Елена Арсеньева

Твой враг во тьме

Жук ел траву,

Жука клевала птица,

Хорек пил мозг

Из птичьей головы,

И страхом искореженные лица

Ночных существ смотрели из травы.

Н. Заболоцкий

Лёля. Июль, 1999

Говорят, люди чувствуют беду заранее. Однако у Лёли не было никаких дурных предчувствий, и беда обрушилась на нее внезапно, как снежная лавина. А еще говорят, если боги хотят погубить человека, они лишают его разума. Что верно, то верно. Вряд ли хоть один из ее поступков за последние полгода можно назвать разумным. Скорей всего она вела себя как истинная сумасшедшая, но подлинное безумие ждало ее впереди. И она ничего, ничего не предчувствовала до самого последнего момента!

Даже когда Мордюков свернул налево, на съезд к Оке, Лёля не встревожилась, а только слегка озадачилась: вроде бы раньше, когда ездили в деревню с родителями, поворачивали направо… А впрочем, она толком не помнила.

Мордюков приткнулся к обочине и затормозил. Впереди стояла черная, огромная, наглая машинища неизвестной марки. Оба ведущих моста были включены, и колеса нелепо торчали, будто у лунохода какого-нибудь, если только у луноходов вообще имеются такие распухшие колеса со сверкающими шипами по бокам.

Мордюков, хитренько улыбаясь, перегнулся через Лёлины коленки и открыл дверцу, промурлыкав:

– Ну, встречай милого дружка!

Усатый, смуглый, абсолютно незнакомый Лёле человек заглянул в кабину и мрачно приказал:

– Выйти всем!

И Лёля увидела направленный на нее пистолет…

Она вообще ничего не чувствовала в это мгновение, и в голове у нее была абсолютная пустота. Все как бы отошло от нее. Осталось только не очень активное, даже туповатое изумление: «Неужели это происходит со мной?» И все, что Лёля потом сделала, она совершила не от большого ума или какой-нибудь изощренной хитрости. Это произошло как бы само собой. Она действовала на уровне подсознания. А источник ее поведения скрывался еще глубже. Просто в то мгновение, когда Мордюков вдруг ошалело заблажил за ее спиной: «Вы чо, мужики? Мы так не договаривались!» – и взгляд усатого вместе со зрачком ствола переместился на него, в это мгновение Лёля…

О нет-нет, не метнулась вперед, выбивая отработанным приемом карате-до оружие из рук незнакомца и расшвыривая направо и налево его команду, обступившую «Ниву» со всех сторон. Из всех «боевых» приемов Лёле была известна только пощечина, да и ту она ни разу в жизни не применяла, хотя последнее время и хотелось… очень хотелось!

Лёля также не вырвала у обалдевшего Мордюкова руль, не ударила по газам и не послала обшарпанную «Ниву» вперед, разметав клочки нападавших по закоулочкам. Отродясь не водила машину и даже ради спасения собственной жизни не отличила бы педаль газа от тормоза!

Нет. Она просто покорилась. Принялась неуклюже выбираться наружу, хватаясь за дверцу и за сиденье, выставляя то одну ногу, то другую, зачем-то поминутно одергивая джинсы на коленях, словно это было задравшееся платье, пытаясь вытащить сумку и снова водворяя ее на прежнее место… Со стороны эти телодвижения выглядели, конечно, сущим идиотством.

В черных глазах усатого мелькнуло презрение. Он протянул руку, намереваясь без церемоний выволочь девушку из машины, но она уже встала дрожащими ногами на твердую землю, машинально снова повернулась к сумке и в этот краткий миг расстегнула на запястье янтарную «фенечку», позволив ей соскользнуть за сиденье.

В крайнем случае, если бы кто-то это заметил, Лёля могла бы сказать, что браслетик расстегнулся нечаянно. Или что «фенечка» вовсе не ее, а так тут и валялась…

Но никто ничего не заметил.

Усатый подал знак, и двое из его команды (Лёля даже не разглядела их лиц, они маячили какими-то расплывчатыми, белесыми пятнами) подхватили ее под руки и поволокли к черному автомобилю.

Они запихали девушку на заднее сиденье и швырнули ей на колени сумку. Потом и сами оказались рядом с ней. Один прижал ее к спинке так, что у Лёли дыхание перехватило от боли, другой вцепился в руку и всадил в предплечье иглу короткого толстого шприца, больше похожего на белый пластиковый пистолет.

Лёля вскрикнула от ужаса и ошеломленно замерла, чувствуя, как немеет рука и оцепенение постепенно расползается по всему телу. Наверное, это длилось доли секунды, но показалось, что долго-долго… Обрамленное неопрятной светлой щетиной лицо склонившегося к ней человека вдруг странно куда-то поплыло. Один глаз незнакомца померк, будто обугленный, другой, наоборот, вдруг вспыхнул зеленым огнем… Но все это происходило уже в беспамятстве, в каком-то другом измерении.

Мордюков. Июль, 1999

Мордюков понятия не имел, откуда взялся этот усатый. Не представлял, откуда тот узнал, кто он и зачем приехал в Нижний. Выследил небось! Дело было в пятницу, где-то около трех. Мордюков стоял себе на Мытном рынке, и вдруг этот «чебурек» подошел и спрашивает, почем малинка. Мордюков поглядел на него и ляпнул:

– А червонец!

Черноусый и бровью не повел. Швырнул на прилавок десятку, сгреб себе полную горсть малинки и ну причмокивать, хвостиками плеваться да стричь Мордюкова прищуренными глазами. А тот ничего, стоит помалкивает, хотя его так и подмывало намекнуть: мол, ладонь у тебя, мужик, что лопата, и входит в нее поболе, чем стакан! Но ничего, смолчал, выдержал характер. И только когда заметил, что из-за глаз этих вострых, да усищ, да рожи разбойничьей покупатели вообще подходить перестали, решился спросить: надолго ли, мол, обосновался?

– А вот смотрю, нельзя ли с тобой сговориться, – был ответ.

– Сговориться? – обрадовался Мордюков. – А что ж! Всегда пожалуйста! Как не сговориться с хорошим человеком? Конечно, как оптовому покупателю я тебе скидку сделаю, но учти: денежки вперед! И ящички вернуть придется: они на заказ сделаны.

– Не тревожься, – хохотнул усатый. – Оставь себе свои ящики вместе с ягодой. А вот и задаток.

Надо сказать, глаз у Мордюкова наметанный. На спор мог сумму в пачке с одного взгляда определить. И он тотчас просек, что ему протянули аккурат полтыщи. Десять не очень новых пятидесяток.

– Это что – за малину?! – спросил, старательно прикидываясь валенком. Разумеется, он сразу смекнул, что «чебуреку» нужна от него совсем не ягода!

Усатый глянул испытующе:

– Ты в самом деле из Доскина?

– А то!

– Знаешь Нечаевых?

– Неужели!

Нечаевы в позапрошлом году купили дом через дорогу от мордюковского и наискосок. Хор-роший домина, подворье, сад – все как надо. Эх, ему бы такой, он бы… Все ведь приходится по нитке собирать. А Нечаевы – они никакие не хозяева, нет. Городские! Скотины не держат, двор пустой стоит. Картошку ни разу не сажали, парник снесли… Нелюди какие-то. В деревню ездят, как на дачу: по выходным. Нет, в этом году ничего не скажешь: безвылазно живут. Вроде как у самого Нечаева сердце прихватило, врачи приказали жить на свежем воздухе и в город не соваться. Сидят теперь тут, с цветочками ковыряются. Хотя «виктория» у них уродилась потрясная и огурцы хорошо пошли. До мордюковских далеко, конечно, да ведь они с женой земле с утра до ночи кланяются, и Жанночка, дочка, помогает. Нечаевскую же Лёльку Мордюков раза два всего на огороде и видел.

Все это он и выложил усатому, подтверждая, что с Нечаевыми в самом деле знаком. При Лёлькином имени тот враз стойку сделал:

– И ее знаешь? Это хорошо… Это очень хорошо, дяденька, потому что о ней речь и пойдет.

– Н-ну? – осторожненько подал Мордюков голос.

– Ну… понимаешь, я Лёлькин жених, – заявил усатый и покосился на Мордюкова, словно хотел проверить, как он к этому отнесется.

А ему-то что? Жених, муж, хахаль – дело ваше, люди добрые, дело молодое! На доброе вам здоровьичко!

– И когда свадьба? – вот и все, что сказал.

«Чебурек» блеснул зубищами… Как у волка зубы у него, точно!

– Да я хоть бы и сейчас! Не отходя от кассы! И сама Лёлька не возражает, даже наоборот. Но вот родители ее…

– Неужели против?

Мордюков слукавил, конечно, изображая удивление. Ежу понятно, что этакого усатого, черноглазого да черномазого Нечаевы и к забору на сто шагов не подпустят, не то что к доченьке своей беленькой в постельку. А что уж в ней такого особенного? Дылда белобрысая! Мордюков – мужик ничем не обиженный, а ей, версте коломенской, по плечо. Идет, бывало, поверх головы прищурится… И чего форс такой гнет? Двадцать пять уже, а все еще в девках сидит. Нет, с его Жанночкой такого не будет, это точно! Она у него махонькая такая, ладненькая да складненькая…

– Ну и чего ты от меня хочешь, не пойму?

– Пошевели мозгами, – хмыкнул черный в усы.

– Записку, что ли, передать? – опять сыграл Мордюков дурачка. – Так ведь у них небось телефон…

– Ладно тебе пинжака из себя строить. Мне твоя помощь в другом нужна. Лёлька тебя знает в лицо?

Мордюков кивнул.

– Отлично. Поедешь к ней домой и скажешь, что тебя ее мамаша послала. Мол, отец заболел, надо помочь. Пусть, мол, на субботу-воскресенье с тобой приедет. Чего конкретно говорить, это мы с тобой потом обмозгуем. Посадишь ее в свою лайбу, а возле поворота на карьер, сразу за Окским…

Он примолк, улыбнулся хищно.

– Ну, и чего будет?

– А ничего особенного. Я вас там ждать буду. Свернешь с шоссейки, остановишься, Лёля пересядет ко мне, а ты двинешь дальше, разбогатев на полкуска. Шиферу там купишь или досок…

Да уж и без советчиков нашел бы Мордюков чего купить! Только по его надобностям любое одеяло коротко будет: на ноги натянешь – макушка замерзнет. Что тут какие-то пятьсот рубликов, по теперешним-то ценам!

– Согласен, – сказал осторожно. – Только… добавить бы надо.

Тот глазом повел:

– И сколько тебе добавить? А главное – за что?

– Дело больно деликатное, – спокойно пояснил Мордюков. – «Похищение» называется! Вот если бы вы с Лёлькой сами в бега ударились – это одно. А при постороннем соучастии… Почем я знаю, может, девка за тебя уже давно раздумала идти и ты ее силком к себе в машину запихнешь? Конечно, стерпится – слюбится, а все-таки надо прибавить… минимум полстолько, а еще лучше – столько же!

У черномазого аж усы дыбом встали.

– Ты, дяденька, случайно не оборзел? Думаешь, один ты из Доскина в город ездишь? Да я вообще за четверть цены охотников найду!

– Найдешь, – покладисто кивнул Мордюков. – Только прикинь: с кем из них Лёлечка твоя согласится вот так вдруг, с печки брякнувшись, в машину сесть? А со мной поедет, потому что мы с Нечаевыми соседи, она и меня знает, и Алю, жену мою, и Жанночку, дочку.

Усатый поглядел на Мордюкова с отвращением. Подумалось: сейчас уберется клиент восвояси, и плакали в общем-то немалые денежки, однако тот вдруг подмигнул и заржал жеребцом:

– Ну ты, дяденька, крепкий мужик! Уважаю! По рукам! Сейчас получишь эти пятьсот, а когда Лёлька в моей тачке окажется – еще столько же. Устраивает?

У Мордюкова, чего врать, в горле пересохло, однако виду он никакого не подал.

– Хрен с тобой, – сказал скучным голосом. – Устраивает.

Да, похоже, Лёлька Нечаева крепко усатого зацепила. Насилу дождался, пока Мордюков остатнюю ягоду распродал, копытом бил от нетерпения. Конечно, Мордюков принцип держать не стал: спустил свою отборную ягодку всего по ничего. Ну что ж, где-то теряешь, но где-то и находишь!

Наконец погрузил Мордюков свои ящички в багажник и поехал к Лёлькиному дому, на Провиантскую, а усатый сидел рядом и все накачивал, что девке говорить да как. Подготовился он, ничего не скажешь. Всякую мелочь предусмотрел. И, главное, велел о нем Лёльке ни полусловом не обмолвиться. Мордюков пообещал, конечно, но сам смекнул кое-что. Похоже, не только родители, но и сама невеста жениха своего не больно жалует. Небось дала от ворот поворот, а ему загорелось – вынь да положь. Они, черномазые, до наших баб охочие, особенно до таких белобрысых, как Лёлька. Увезет куда-нибудь в горы, будет она там третьей или четвертой женой… А сама виновата, не дразни мужика! Сучка не захочет – кобель не вскочит. У Мордюкова Жанночка не такая, нет, он умеет семью в ежовых рукавицах держать, это и Аля, жена его, подтвердит…

Ну, ладно, пока суд да дело, приехал он к Лёльке, взобрался на пятый этаж, в дверь позвонил. Лёлька дома была, слава богу.

Сначала через дверь разговаривала, потом вспомнила Мордюкова – открыла. Но в комнаты не пригласила – продержала в коридоре, поганка. Ростом под потолок вымахала, а вести себя… Его Жанночке только тринадцать, а она уже всему такому обучена, как взрослая!

Лёльку Мордюков давно не видел, а сейчас присмотрелся к ней – и диву дался. Тот, усатый, мужик хоть куда, даром что черный. И что он в ней нашел? Желтая, тощая, под глазами синяки… Может, в положении уже? Запросто! И ей еще повезло, что черный – мужчина порядочный. Вдобавок она была вся зареванная, а как про отца Мордюков сказал басню, вообще в три ручья слезы хлынули. Она даже и спрашивать ничего особенно не стала, Мордюков ее тепленькую взял. Так что зря они с усатым целый «план Барбароссы» сочиняли. Покидала Лёлька в сумку какие-то вещички, переоделась в штаны и маечку – и поехали. Мордюков, конечно, слова не сказал, хотя своей дочке не давал в штанах ходить, задницу всем показывать. Ничего, у того мусульмана Лёлька не больно-то в джинсах побегает! Небось еще и паранджу на морду навесить придется!

Очень Мордюкова это позабавило, он едва ржать не начал, но вовремя спохватился.

Вышли во двор. Мордюков огляделся неприметно, но знакомца своего усатого не обнаружил: он уже смыться успел. Небось вовсю жмет к тому повороту на карьер. Ох, черт, Мордюков ведь совсем забыл спросить, какая у него машина, кто ждать будет. Да ладно, как-нибудь…

– Садись, – говорит.

Лёлька села рядом, сумку в ноги бросила. И за всю дорогу хоть бы слово сказала – сидела мрачная-мрачная!

Ну, Мордюков тоже не лез с разговорами. Больно надо! Он продолжал бы путь в приятном и ровном состоянии духа, когда бы не точило беспокойство: отдаст ли усатый остатние денежки? Или жаба его давить станет? Ох уж эта жаба-жадность, она человека вообще способна насмерть задушить, не то что заставить зажать какие-нибудь несчастные полкуска! Что бы такое придумать, чтоб уж наверняка заставить его раскошелиться? Может, заблокировать изнутри дверцы и крикнуть: не откроюсь, мол, и невесту твою не отдам, покуда не шваркнешь денежки на бочку!

А что? Мыслишка на славу! Ведь тыща за такое дело не предел, совсем не предел!

Мордюков даже хихикнул, представив, как ладненько все может устроиться. Единственное, что могло помешать, это сама Лёлька. А ну как не захочет она взаперти сидеть и смотреть, как дачный сосед ее будущий семейный бюджет в свой карман перекачивает? Еще рожу исцарапает, вон когти какие отрастила, сразу видно, белоручка, не то что Жанночка…

Но когда Мордюков, проехав Окский, увидел слева угольно-черного бегемота неизвестной марки, то подумал: еще неизвестно, кому Лёлечка своими когтищами морду полосовать будет. Что-то не запрыгала она от радости, увидев своего усатого. Вот же деревяшка бесчувственная, а джигит из-за нее…

– Встречай милого дружка, – хмыкнул Мордюков, перегибаясь через ее джинсовые коленки и открывая дверцу. Сама Лёлька сидела как в гостях, тупо озираясь.

Открыл, значит, Мордюков дверцу и ждет, когда с ним расплатятся. И переживает: а вдруг?..

И вдруг…

– Выйти всем! – сказал усатый, и в его руке Мордюков увидел… увидел вовсе даже не деньги, а пистолет.

Тут его что-то ткнуло в левый бок. Повернулся – о господи, царица небесная! Еще один мужик стоит, и с таким же пистолетом!

Мордюкова прошиб холодный пот. Ах же вы, гады, подумал он, ах же сволочи! Это все из-за такой ерундовины, как несчастные полкуска?! Да, друг Вова, заработал ты и на доски, и на шифер, и на самосвал песку из этого самого карьера… Ни хрена этот усатый не доплатит, еще и задаток заберет, а может, и то, что за малину наторговано.

Мордюков просто-таки прирос к сиденью, а Лёлька между тем начала выбираться наружу. Ну, Мордюкову не до нее было: смотрел на ствол, на него направленный, и думал, настоящий он или нет. Что это боевое оружие, и в мыслях не было. На худой конец, газовик или пневматика. А то и вовсе пластмассовый пугач для простофиль. Да… задавила-таки их жаба, как он и думал!

– Выходи, козел, – сказал напарник усатого, и Мордюков зашевелился.

Ну, точно. Сейчас накостыляют по шеям, машину обчистят, а самих поминай как звали. Еще спасибо скажешь, если «Ниву» не угонят. И, главное дело, Мордюков сам, как дурак, свернул на этот пустынный спуск! В двадцати метрах шоссе свистит, рядом два поселка, Окский и Доскино, а поди ж ты!.. Да нет, не настоящее у них оружие, у джигитов этих, не может оно настоящим быть, и хорош же он будет дурак, если все свое нажитое профукает из-за пластмассовой игрушки…

Тут его что-то толкнуло. Откинулся… Рожа какая-то смотрела сверху – бурая, обвислая, бородавчатая. Она повалила Мордюкова и налегла сверху, на грудь, неодолимой тяжестью. Чудилось, будто камень или плита могильная на него давит! И рожа все ближе, ближе… холодная, осклизлая…

«Жаба! – подумал Мордюков. – Рожа-то жабья!»

А больше он ничего не успел подумать.

Лёля. Октябрь, 1998

На исходе октября прошлого года, когда внезапно ударил мороз, Лёля стояла у окна, глядя на остатки желтых, дрожащих на ветру листьев. Вороны возмущенно носились над крышей соседнего дома, гвалтом выражая свой протест против злорадной ухмылки природы. Нет, ну в самом деле: еще вчера стоял великолепный, сияющий, теплый день вернувшегося бабьего лета, а сегодня воцарилась «глухая пора листопада», и сине-золотое сияние осени растаяло пред грозным обликом зимы, как дым…

Вот именно как дым, Лёля воочию видела этот дым. Он клубом поднялся к окну и был в клочья разорван порывами ветра. Тут же они радостно набросились на новую поживу, будто голодные птицы на ломоть хлеба, и до Лёли как-то вдруг дошло, что дым этот отнюдь не метафорический, а очень даже реальный!

Что характерно, именно такой вот белый, тягучий, жуткий дым она видела сегодня во сне. Это был стопроцентный кошмар: Лёля сидела, забившись в уголок, и изо всех щелей на нее наплывали струи дыма, а она никак не могла вспомнить, по какому номеру звонить в пожарную охрану. Наконец вспомнила, долго-долго искала по квартире телефон. А когда нашла, позвонила, и тут ее отматерил полупьяный мужской голос…

Когда Лёля проснулась, была глубокая ночь. На улице царила тишина, безжалостно нарушаемая отборным матом. Судя по отдельным русским словам, говоривший никак не мог понять, каким образом он вместо центра Сормова оказался в районе площади Свободы.

Лёля вскочила с постели, принюхалась. Дымом не пахло! Она прикрыла окно, но долго еще не могла уснуть, вновь переживая кошмар и надеясь, что он не сбудется никогда, никогда! Но, как известно, чтобы страшный сон не сбылся, его надо немедленно кому-нибудь рассказать. Однако утром Лёля проспала, родители уже ушли в университет. Не в фирму же звонить, чтобы рассказать сон, все-таки она на больничном, неудобно как-то! И вот…

Нет, сначала Лёля не испугалась. Просто подумала, что внизу, в палисаднике, жгут опавшую листву. Хотя это сколько же надо листвы собрать, чтобы столб дыма поднялся до пятого этажа? Лёля открыла узкую оконную створку (у них в доме были совершенно идиотские окна без форточек: хочешь впустить каплю свежего воздуха, а врывается целый кубометр!), высунулась – очередной клуб дыма, вырвавшийся из приоткрытого окна на четвертом этаже, шибанул вверх, чуть ли не в лицо. Прямо под ней!

О господи…

Однако Лёля и тут не испугалась – скорее разозлилась. Снова эта семейка с четвертого этажа!

Раньше эта семейка жила на седьмом. Дважды в нечаевской кухне и в кухне шестого этажа пришлось делать ремонт: не до конца закрутить кран, когда воду отключили, а раковина полна грязной посуды, было любимым делом верхних жильцов. Воду, конечно, снова давали, когда никого дома не было…

Потом этими тиранами вдруг овладела высотобоязнь. У них была старенькая бабуля – единственный, по мнению Лёли, луч света в темном царстве этих хамов, – а для нее подняться на седьмой этаж без лифта – неразрешимая проблема. То есть лифт в подъезде вообще-то имелся, но работал он, по общему впечатлению, только по ночам, чтобы не надрываться. А у бабулиной наглой дочери, наглого зятя и двух наглых внуков, жутко топавших по потолку шестого этажа (Нечаевых как-то пригласили послушать их топанье, так мама даже прослезилась от счастья, что живет на пятом!), было единственное человеческое качество, из-за которого Лёля им многое извиняла: любовь к этой самой бабуле, Александре Герасимовне. С другой стороны, как же им ее не любить? Она, как атланты небо, держала на своих руках все домашнее хозяйство. А ведь ей семьдесят семь! Атланты, что и говорить, постарше, но ведь они мужики, вдобавок каменные. А Александра Герасимовна росточком Лёле по пояс, ну, может, самую чуточку повыше, и одежки у нее сорокового размера.

Короче, бабуля взбунтовалась: не могу больше сумки таскать на седьмой этаж! Или ходите по магазинам сами, или…

Ультиматум так перепугал семейство, что оно бросилось по дому, разыскивая идиотов, желающих со второго, третьего, на худой конец с четвертого этажа переместиться на седьмой. Учитывая работу лифта и то, что вода выше пятого течет, только когда кран открыт, а дома никого… Короче, хохотушка-судьба распорядилась так, что они нашли обмен с изрядной доплатой с тем же стояком, но на четвертом этаже. Под Нечаевыми. Мгновенно переехали, мгновенно сделали ремонт. При этом дважды затопленным соседям не дали, конечно, ни копейки на новые обои. Лёлин отец намекнул, что надо в домоуправление пожаловаться или хотя бы самим затопить соседей… «А, гори они все огнем!» – отмахнулась легкомысленная матушка.

И вот они, кажется, и в самом деле загорелись.

Лёля вылетела из квартиры, в одну секунду оказалась на четвертом этаже и вонзила палец в кнопку звонка. Раздалось нежное курлыканье. Такими звуками только уши праведников в раю услаждать, а не тревогу поднимать! Забарабанила в дверь – тишина. Заметалась по площадке, звоня и стуча в три другие двери, – напрасно. Соседи на работе или где-то еще.

Странно, но эта тишина Лёлю несколько успокоила. Все люди как люди: чем-то заняты, делают свое дело, без паники зарабатывают деньги, и лишь она, как нанятая, носится по этажам! Пожав плечами, нарочно неторопливо побрела домой и вошла в кухню с твердым намерением побаловать себя каким-нибудь естественным транквилизатором (сладкое, между прочим, отлично успокаивает!). Колеблясь в выборе между мармеладом «Лимонные дольки в сахаре» и ванильным зефиром, меланхолически глянула в кухонное окно. И вдруг обнаружила, что оно буквально занавешено белесым дымом.

Неведомая сила швырнула Лёлю к холодильнику… Нет, она не собиралась спасаться в нем от пожара. Просто на холодильнике у Нечаевых стоял телефон. Накрутила «01»… Не помня себя, что-то там кричала в трубку…

Потом кинулась по комнатам. Сгребла в сумку свои документы, сережки, колечки, бросилась в спальню родителей. Смела что-то с маминого комода и остановилась, пытаясь вспомнить, где лежат родительские документы, бумаги на квартиру, а также за которой из двух десятков картин, развешанных по стенам, оборудован тайничок с семейной заначкой. Помнится, мама что-то такое говорила, но у Лёли вечно в одно ухо влетает, в другое вылетает. Она всегда утверждала, что столько картин в квартире – это ненормально, у них же не музей! Да и была бы там хоть приличная сумма спрятана, а то смех один. Но все-таки!..

И тут у Лёли голова пошла кругом. А книги? А эти самые картины, столь любимые матушкой, – да она ведь не переживет, если их лишится! И как же компьютер со сканером, носильные вещи, посуда, мебель? А сама квартира?! То есть им, Нечаевым, негде будет жить? У них, правда, был домишко в Доскине, но Лёля не хотела жить в деревне, ее туда и летом-то на выходные палкой не загонишь, а сейчас уже зима на носу!

Лёля стояла посреди комнаты, в буквальном смысле схватившись за голову. Картины, туфли, рубли и доллары, ее новый итальянский костюм, мамина дубленка и отцовский ноутбук, четырехтомник любимого Даля, Пушкин и «Мастер и Маргарита», китайский бабушкин ковер и ванильный зефир – все это кружилось перед глазами каким-то жутким огненным колесом. Кажется, она даже всплакнула, оказавшись перед неразрешимой проблемой: что спасать первым делом. И уже кинулась снова к телефону, чтобы позвонить маме на кафедру и спросить совета, как вдруг неведомая сила заставила бросить трубку, принюхаться – и снова ринуться на четвертый этаж.

Может, судьба надорвала животики от хохота, глядючи на Лёлю, и поэтому у нее в голове забил слабый родничок разума? А может быть, до нее наконец-то дошла простая и очевидная несуразица: дым-то она видит, но дымом почему-то не пахнет!

Короче, Лёля скатилась по лестнице, позвонила в дверь… и та волшебным образом распахнулась после первого же, еще совсем слабенького курлы-курлы.

– Лёлечка! – тоненьким голоском воскликнула стоявшая на пороге Александра Герасимовна, почему-то красная как вареный рак (вернее, креветка, учитывая ее мини-габариты), с прилипшими ко лбу влажными седыми волосенками.

«В одиночку боролась с огнем? Заливала пожар водой из-под крана?» – просвистели в Лёлиной голове остатки прежней паники, хотя она уже всем нутром чувствовала: что-то здесь не так!

– Здравствуй, дорогая! Давно звонишь? А я на кухне закрылась, белье решила прокипятить, а то все руки как-то не доходят, – жизнерадостно пояснила Александра Герасимовна, в подтверждение своих слов потрясая такой специальной деревянной клюшечкой, хорошо известной женщинам: ею мешают в баке белье при кипячении.

Не стоит скрывать: Лёля только невероятным волевым усилием справилась с желанием вырвать у Александры Герасимовны эту деревяшку и стукнуть по башке, облепленной белыми потными прядками. И, вполне возможно, бешенство, овладевшее ею, взяло бы верх над элементарными приличиями, когда б на кухне Александры Герасимовны не раздался грохот.

Обе соседки, молодая и старая, сунулись туда – и вдруг увидели красную лестницу, которая уперлась снаружи в подоконник. Взметнулась длань в брезентовой краге, сжимавшая красный топорик с явным намерением сокрушить стекло…

Герасимовна с визгом метнулась к окну, а Лёля – на лестничную площадку, привлеченная новым грохотом.

Мимо нее, подтягиваясь на перилах и мощно забрасывая тело сразу на середину пролета, пронеслось какое-то существо – как Лёле сперва показалось, нечто среднее между динозавром, инопланетянином и средневековым рыцарем. В одно мгновение существо оказалось на пятом этаже: Лёля услышала его тяжелый топот по своей квартире и взлетела наверх – чтобы столкнуться с ним в дверях лицом к лицу.

– Пожарных вызывали? – рявкнул он из-под какого-то прозрачного щитка (может, это было забрало?). – И где горит?!

На голове у него было что-то медносверкающее. Сверкала также бляха на груди. И вообще все на нем сияло и блестело.

А может, Лёле это почудилось, и только его глаза сверкали синим (точнее, голубоватым) гневным пламенем? Лёля из-за этого сверкания ничего толком и не видела, оно ослепило ее и вышибло остатки соображения. Ростом девушку бог не обидел, формами тоже, но перед этим брезентово-асбестово-латунным божеством она чувствовала себя козявкой, букашкой… Семелой, которой явился Зевс во всем блеске своем и испепелил страдалицу молниями!

– Соседка… – пролепетала Лёля. – Белье ки… ки…

Он лучше ее владел собой – только зубами скрежетнул да светлую бровь круто заломил в ответ на это невразумительное, идиотское «ки-ки».

И тут что-то загрохотало на кухне. Металлический бог обернулся, небрежным движением боевой рукавицы пресек Лёлин порыв в квартиру и с легкостью, неожиданной для его бронированного тела, метнулся вперед.

Через его плечо Лёля увидела в окне разъяренную физиономию: в таком же шлеме, с таким же забралом. Только выражался заоконный гость более словоохотливо, громогласно и, скажем так, витиевато. Благодаря приоткрытой Лёлей створке окна она отчетливо слышала каждое слово.

– Скажи, пожалуйста, Митяй, где находится та глупая женщина легкого поведения, которая зачем-то вызвала нас сюда? – спросил он. – И, кстати, знаешь ли ты, что ее мать тоже не отличалась высокими моральными качествами? Вообще у них это родовое…

Само собой разумеется, что выражал он свои мысли несколько иначе. Подсчитывая количество слов, начинающихся на «е», «б», «с», «х», утомился бы даже карманный калькулятор! Лёля мгновенно вышла – нет, вылетела, как ракета! – из ступора, потому что этих бродячих матюгальников, на которых натыкаешься сейчас на каждом шагу, ненавидела лютой ненавистью, и сунулась было вперед, однако Митяй Боевая Рукавица снова задвинул девушку себе за спину и кротко сказал матюгальнику:

– Отбой.

Еще раз шумно попробовав алфавит на зуб, тот гаркнул в пространство: «Отбой!» – и лестница медленно поползла вниз, унося его с собой.

Гость повернулся. Они уставились друг на друга, и по его непроницаемому лицу вдруг скользнула слабая усмешка. Лёля смотрела, как дрогнули твердые, чуть обветренные губы, как смешно наморщился точеный хищный нос. Четче обозначилась ямочка на выпуклом подбородке. Еще она разглядела светлые длинные ресницы. Ресницы сощурились, затеняя серо-голубые глаза. Сомкнулись на переносице светлые размашистые брови, румянец пробился на худые щеки… Лёля видела все это как-то по отдельности, металась взглядом по его лицу и совершенно не способна была понять, обругает он ее сейчас, как его приятель, или расхохочется.

Ни того ни другого не произошло. Еще раз проблеснула эта мгновенная, почти неуловимая улыбка, а потом он сказал:

– Ладно. Жизнь продолжается. – И, обойдя девушку, загрохотал своим мощным снаряжением по лестнице.

Лёля привалилась к стене. Ноги ощутимо подгибались, ее трясло, и все время хотелось вытереть со лба пот, хотя, может быть, его там и не было.

Конечно, натерпелась она – не дай бог никому, нанервничалась, но не потому, не потому била ее сейчас дрожь и слезы подступали к глазам.

«Жизнь продолжается», – сказал он.

Не совсем так: жизнь наконец-то началась!

Самурай. Лето, 1997

Когда Самураю сказали, что в этом деле ему придется быть вторым, он сначала ушам своим не поверил. И, похоже, не смог скрыть своего… нет, не изумления даже, не обиды… Он просто оторопел. Не ждал такого! Шеф это сразу просек – похоже, именно такую реакцию он и предполагал. Усмехнулся в усы:

– Не надувайся. Знаешь, кто пойдет первым?

Самурай дернул плечом. В этот момент он ничего не хотел знать. Ни имени первого номера, ни «кабана». Он видел за спиной шефа, на столе, аккуратно разложенные зеленовато-серые пачки в банковской упаковке. Это был его аванс. Самурай перевел взгляд к окну. Не лучше ли повернуться и уйти, пока не поздно? В конце концов, пока ты не узнал условий игры, не узнал имени «кабана» и не взял денег, ты еще не в деле, ты еще можешь отказаться. Потом – нет. Даже если посреди подготовки обнаружишь, что дело – провальное, выйти из него будет уже нельзя. Ну, разве что ногами вперед, прихватив пулю в черепок.

Самурай мог уйти. Он мог себе это позволить, зная, что его никто не заподозрит в трусости. Последний раз он боялся лет… да, лет несколько тому назад. Тогда он сделал свое первое дело – и… оставил свидетеля. Не совсем свидетеля, впрочем: тот парень его не видел. Даже не понял, откуда это прилетело сначала в голову его брата, а потом уже в спину ему самому, когда он нагнулся над убитым. Уходя, Самурай не сомневался, что отправил на небеса их обоих. Как выкарабкался парнишка – уму непостижимо! Информация, что он жив, просочилась только через неделю. Милиция не сомневалась, что парень видел киллера и сможет его описать, поэтому ценного свидетеля, во-первых, держали под охраной, а во-вторых, распространили слух о его смерти.

Потом, когда правда вышла наружу, действительно это был острый момент. Шеф-директор устроил «разбор полетов», начальники отделов тоже не смолчали. Вопрос стоял ребром: работать Самураю в фирме или нет. Более того, уже потом, лет через несколько, в приватной беседе шеф сообщил, что вносилось предложение о ликвидации незадачливого сотрудника. Конечно, это предложение даже не поставили на голосование, да и те, кто стоял за увольнение, остались в позорном меньшинстве. Дело в том, что за неделю, прошедшую между ликвидацией профсоюзного лидера «Пролетарских зорь» и этим «разбором полетов», Самурай успел высококлассно поработать с одним воротилой из телевизионной банды.

Сказать по правде, этого трепача он убрал с удовольствием. Мужик был из породы цепных псов перестройки и отличался нетрадиционными пристрастиями. Самурай еще пацаном ходил с дружками бить «голубых» на Соколе, поэтому во время того дела чувствовал себя на высоте. Да и работать пришлось на высоте: на крыше. Задание имело свою специфику: нельзя было допустить, даже заподозрить, заказное убийство, иначе могли пострадать очень немаленькие люди. Одного из тех «немаленьких», у которого и имя, и фамилия были поддельными, потом, через пару лет, пристрелили в собственном подъезде, из-за чего был объявлен чуть ли не национальный траур, но Самурай, к сожалению, не имел к его ликвидации никакого отношения. А в тот раз он сработал красиво и чисто: засел на крыше и дождался, когда телепедик вышел на балкон. Было половина седьмого утра. Тот, как нарочно, постарался для Самурая: взял и перегнулся через перила. Ребята из группы поддержки информировали, что подобные телодвижения «кабан» по утрам проделывает частенько: этажом ниже проживал семнадцатилетний мальчишка, принимавший по утрам на своем балконе солнечные ванны. При этом он, очевидно, думал, что находится на пляже нудистов. Но в то утро ребенок проспал. Накануне вечером его подцепила чемпионка мира по траханью и, воспользовавшись тем, что предки красавчика свалили позагорать на Кипр, всю ночь не давала ему спать. Разумеется, барышня трудилась не корысти ради и не удовольствия для, а токмо во имя того, чтобы никого не оказалось на балкончике, когда «голубенький» отправится полетать. Излишне объяснять, что «чемпионка мира» работала в группе поддержки…

Итак, пышная задница свесилась через перила и не успела еще разочарованно вздохнуть, как сверху к жирной шее была подведена петелька. Дерг!.. И через полсекунды можно было наблюдать иллюстрацию к старинному стихотворению «Между небом и землей жаворонок вьется». Самурай, кстати, в совершенстве умел вязать морские узлы. Когда «голубая птица» полетела вниз, веревочка послушно развязалась. А у того, что в конце концов очутилось на земле, невозможно было углядеть на шее странгуляционную борозду – хотя бы потому, что шеи как таковой не осталось: она прочно вошла в состав тела, поскольку полет завершился в положении вниз головой.

Это было чистое и красивое дело, поэтому понятно, почему белых шаров за Самурая на «разборе полетов» оказалось куда больше, чем черных. Ну а когда стало известно, что братишка того профсоюзника-синеблузника представления не имел, кто и откуда стрелял, от Самурая отцепились последние недоброжелатели. И поскольку белобрысый юнец, чудом оставшийся в живых, не стремился идти по стопам своего бешеного братца, который желал непременно встать на пути паровоза под названием «Приватизация», его тоже решено было оставить в покое. Самурай был только рад: он не любил убивать просто так, ему нужен был конкретный повод… Такие вот чисто психологические выверты бывают иногда даже с профессионалами, и никто этого не стыдится.

Он постарался поскорее забыть чувство неуверенности в себе, ощущение покачнувшейся под ногами земли, которое преследовало его, пока на него катили бочку. Больше он никому не давал повода усомниться в своих силах, поэтому вспоминать те старые переживания не было никакой надобности. А теперь они вдруг вернулись… вернулись в тот момент, когда шеф-директор сказал, что на новое дело Самурай – Самурай! – пойдет всего лишь дублером.

Он все еще размышлял – не повернуться ли, не хлопнуть ли дверью? – как вдруг на стол перед ним упала фотография. Шеф-директор стоял руки в брюки, будто и не он жестом фокусника бросил ее на стол. Самурай тоже не вынул рук из карманов, но на фотку глянул – во второй раз за этот день испытал шок. Так уж случилось, что ему в свое время удалось узнать, кто именно был заказчиком ликвидации того борца за права трудящихся. Информация пришла совершенно случайно, Самурай этого не желал и осведомленностью своей никогда не хвастал. Но сейчас видел перед собой портрет этого самого заказчика. В ту пору он, молодой да ранний, только что пришел к серьезной власти и многое себе позволял! Ему кое-что позволяли тоже, ну а теперь, видно, притомились от его фокусов.

– Не слабо? – весело спросил шеф.

«Не слабо!» – подумал Самурай, но ничего не сказал. Только вспомнил чью-то умную фразу насчет того, что революция пожирает своих героев. Поскольку приватизацию частенько сравнивали с революцией, это выражение вполне могло быть применимо к данной ситуации. Но самое смешное заключалось в том, что, если бы Самурая попросили назвать, сколько людей желает лютой смерти этому господину, он навскидку мог бы назвать цифру порядка миллиона, даже пяти миллионов, даже десяти – и не слишком бы при этом ошибся. И все-таки никто из этих миллионов не являлся заказчиком данного «кабана». Им наверняка был кто-то из первой сотни… а может, и первой десятки, что вернее всего. Да, этаким заказом фирма «Нимб ЛТД» может гордиться. Это был заказ века! «Глядишь, этак мы и до самого дойдем!» – с восторгом подумал Самурай. Судя по затуманенному, мечтательному взгляду, шеф-директор думал о том же самом.

Однако восторг Самурая тотчас померк: определенно не ему придется вести отстрел вышеназванного лица, если его лишили заслуженной чести завалить «отца русской прихватизации»!

И вдруг он понял, что обида его прошла. Сейчас он ощущал заслуженную радость профессионала, которому вскоре предстоит показать во всей красе свое мастерство. Ей-богу, не суть важно, каким он будет в предстоящем деле: первым, вторым или вообще перейдет в группу поддержки. Он знал о себе, что честолюбив, а может быть, даже тщеславен. Хотя работенка его требовала величайшей скромности, но наедине с собой и в узком кругу посвященных Самурай имел чем гордиться. Жаль, что жена не входила в этот самый круг: она вообще ничего не знала о его работе… Это здорово угнетало Самурая. Жену он любил, а уж детей… И болезненно переживал, когда не мог рассказать самому родному человеку о том, что иногда тяготило, грызло душу, пожаловаться на проблемы своего «бизнеса». Но в эту минуту он знал: новое дело вознаградит его за все. Он вдруг ощутил себя среди тех немногих, которых заслуженно называют «творцами истории». Да черт его знает, может, после смерти этого самонадеянного павиана жизнь всей страны перевернется! А поскольку хуже как бы уже и некуда, поворот этот должен оказаться непременно к лучшему. И в сем будет его, Самурая, прямая заслуга!

– Н-ну? – спросил шеф, проницательно щурясь.

– Банзай! – усмехнулся Самурай, раз в год вспоминавший об атрибутике, которой требовал его псевдоним.

– Отлично, – сдержанно сказал шеф, однако улыбался он при этом откровенно радостно. – Попробовал бы ты не согласиться, своими руками убил бы, прямо вот в этом кабинете!

– А труп куда девать? – полюбопытствовал Самурай.

В ответ шеф с усмешкой произнес:

– Разложил бы на молекулы!

И в самом деле: хоть в офисе «Нимб ЛТД» не принято было «мочить», все же технология ликвидации останков – на крайний случай, в жизни всякое бывает! – была отработана до мелочей. А если учесть, что шеф-директор в свое время защищал докторскую по криминалистике, как раз по теме «Уничтожение следов убийства в свете новейших научных достижений», – можно было не сомневаться: обошлось бы без пошлостей вроде закатывания под асфальт или расчлененки.

– А кто же все-таки первый?

– Ну, что за вопрос… – разочарованно протянул шеф-директор. – Если уж второй – супер, то первый должен быть супер-пупер!

– Не понял – это что, комплимент? – глуховатым голосом сказал человек, как раз вошедший в кабинет, и Самурай увидел своего «ведущего».

– Конечно, комплимент! Мне ведь дорога жизнь, сами понимаете! – сверкнул голливудской улыбкой шеф-директор, и Самурай задумался: а успел ли «первый» уловить эту мгновенную заминку, которую допустил шеф? Похоже, ему слегка не по себе…

Да и Самураю тоже, если честно. Ведь перед ним стоял… человек-легенда! С его именем было связано столько громких дел, что в это даже как-то слабо верилось. И тут у Самурая погасли последние вспышки недовольства. Работать в связке с таким человеком – это честь. Все равно как курсанту из летного училища поручкаться с Гагариным, ей-богу! В каждой профессии есть свои корифеи. Рядом с Самураем стоял как раз такой корифей и, что характерно, смотрел на своего более молодого напарника без всякой заносчивости, открыто и дружелюбно.

– Вы знакомы, господа? – спросил шеф-директор, вновь овладевая ситуацией, и двое «творцов истории» подали друг другу руки.

– Македонский.

– Самурай.

– Дети, давайте жить дружно! – усмехнулся шеф-директор, который изо всех сил пытался выглядеть естественно, но почему-то в компании этих двух великих убийц невольно ощущал себя потенциальной жертвой.

Они переглянулись и улыбнулись одинаковыми, мгновенно погасшими улыбками: так снайпер, сидя в засаде, боится выдать свое присутствие даже короткой вспышкой сигареты.

Они и в самом деле были чем-то похожи: оба ниже среднего роста, юношески худощавые, с жесткими, смуглыми лицами. У обоих были очень светлые, какие-то серо-белые глаза с привычным прищуром. Они не просто смотрели – они метали резкие, короткие взгляды… И даже светлые мягкие волосы, зачесанные со лба, лежали одинаково небрежно. Они были похожи, как братья!

О да, они станут друзьями, они станут братьями, а то и ближе… они станут как бы одним существом – до той секунды, пока не прозвучит контрольный выстрел. А потом… Возможно, вместе с последними инструкциями кто-то из них получит приказ о ликвидации напарника. Ну что же – такова жизнь!

Дмитрий. Февраль, 1999

…А теперь эта женщина вечно себя корить будет. Всю жизнь будет мучиться, почему не подняла тревогу чуть раньше… Почему сразу не додумалась обратиться в службу спасения, ну, в милицию, наконец, а не к сыну? Может быть, тогда… А сама небось все те два часа после ухода мужа в гараж, пока не подняла тревогу, ругала себя за глупую мнительность и отдергивала руку, которая так и тянулась к телефону – позвонить, позвать на помощь… Нет, ну в самом деле: что может человек два часа делать в гараже? Туда ходу десять минут, обратно столько же. Открыть-закрыть, спуститься в подвал, набрать картошки – еще полчаса, и то много. Машины в гараже нет, пустой он, только продукты в подвале. Ну что там делать человеку?!

Она вспоминала, что муж всю ночь беспокойно ворочался. Может, сердце прихватило, но решил не тревожить жену? Она вчера подвернула ногу да так ударилась коленкой, что еле до дому дошла, и вечером никак не могла заснуть от боли. Муж пожалел ее, не сказал ничего, а там, в гараже, в подвальной духоте, сердце и взяло…

Наконец она не выдержала и позвонила сыну. Тот сначала отнекивался: да что ты зря шум поднимаешь, отец вот-вот вернется, а мне не до этого – ко мне ребята зашли пивка попить! Потом сдался и вместе с этими самыми ребятами пошел в гараж…

Кто-то тронул Дмитрия за плечо. Андрей, неловко прижимая к боку видеокамеру искалеченной правой рукой, левой протягивал ему термос:

– Передохни, смена.

Неужели он уже сорок минут машет лопатой? А все как будто стоит на том же самом месте. Этот песок со всех сторон так и лезет. Зыбун, настоящий зыбун.

Дмитрий выскочил из ямы, передав лопату Сереге Молодцу, который, зачем-то поплевав на верхонки, сразу заработал как бульдозер, шестьдесят взмахов в минуту. Серега – он такой заводной. Одно слово – молодец.

Вышли на воздух. Низкорослый бледный парень нервно курил в сторонке. Увидев появившихся из гаража спасателей, бросился к ним:

– Нашли? Он?..

– Пока нет. Песок, – отозвался Дмитрий, отхлебывая кофе с молоком.

– Песок… – Парень вроде бы еще больше побледнел, похлопал себя по карманам: – Закурить хотите?

– Мы не курим, спасибо, – мягко отозвался Андрей.

Парень помрачнел, отвернулся. Обиделся, наверное. А ведь его никто не хотел обидеть. В самом деле – спасатели не курят. Не до курева, знаете ли, когда висишь, к примеру, на страховке вниз головой, еле втиснувшись в щель, будто ящерица какая-нибудь, и, обливаясь потом, натужно хрипя через респиратор, пытаешься по миллиметру разрушить бетонную плиту, под которой лежит еще живой человек. Вот именно – еще… Тут надо о нем думать, а не о той затяжке вожделенной, которая бы в тебя жизнь и силы вдохнула. Ни от чего нельзя в такие минуты зависеть, только на себя надежда – и на тех, кто наверху.

А этому парню – Шурка его зовут, кажется? – ему сейчас всякое лыко в строку. Тоже, как и мать, будет этот день вспоминать всю жизнь и гадать: а что было бы, если бы пришел сюда один, вдобавок – трезвый? Если бы не взял с собой двух этих прилипал, которых после вчерашнего-то бодуна с двух кружек пива развезло, как весеннюю грязь.

И ведь, главное, что-то неладное показалось ему сразу, с первого взгляда! Вроде был как-то перекошен пол. И отца почему-то не видно, хотя гараж оказался закрыт изнутри: пришлось сбегать к соседу за монтировкой и ею орудовать. Ему бы подумать, удержать ребят… Но после яркого дневного света в гараже было особенно темно, и эти два паразита – пьяному ведь море по колено! – поперли вперед как танки, горланя:

– Игорь Иваныч! А Игорь Иваныч! Вы тут или вас нету?

И… ухнули куда-то вниз вместе с провалившейся бетонной плитой.

Шурка так и замер на пороге. Через мгновение снизу послышались крики и матюги, и приятели его один за другим выбрались из провала, выскочили из гаража как ошпаренные, потому что пол уходил все глубже и глубже, песок свистел со всех сторон, как выводок змей…

А может быть, за мгновение до того, как два алкаша обрушили своей тяжестью последнюю ненадежную опору, человек там, внизу, был еще жив? И если бы в гараж вошли не бездумные, беспечные придурки, а спасатели-профессионалы, Игоря Ивановича удалось бы вытащить… живого, а не труп? Теперь-то надежды нет, конечно. И хотя возле гаражей терпеливо ждет доктор, готовый в любую минуту… и всякое такое, каждому понятно: надежды нет.

– Ребята, примите тут, – высунулся из гаража Юра Разумихин.

Шурка встрепенулся, вытянулся, гася сигарету в кулаке… но из гаража передавали трехлитровые банки. Докопались, значит, до солений. Нелепо и даже дико выглядели яркие, целенькие, один к одному, огурчики и помидорчики в этих облепленных песком банках.

Заголосила без слов женщина, в окружении соседок сидевшая на досках поодаль. Шурка пошел к ней и замер, прижав кулаки к глазам…

– Подвал, говорят, был метров пять, – сказал Разумихин, аккуратно выстраивая в рядок банки и подставляя к ним новую: на сей раз с консервированными перцами. – Старались, работали.

– Получается, вырыл мужик сам себе могилу, – буркнул Андрей, приникая к видоискателю и зачем-то снимая банки.

– Нет, купил, – отозвался Разумихин. – Гараж они в прошлом году купили – за приличные, между прочим, деньги. Но ведь кто-то рыл же этот подвал, видел же, что там один сплошной песок! Неужели в голову не взошло…

– Да он еще и радовался небось, дурак, что легко копать, – вздохнул Дмитрий.

– Ничего себе дурак! – зло сказал Андрей, опуская камеру. – Ладно, кто копал, может, и дурак, а вот тот, кто позволил на зыбуне гаражный комплекс поставить, тот уже не дурак, а преступник.

– Ты что, родимый? – мрачно обернулся к нему Разумихин. – Кто теперь на это смотрит? Да и раньше-то не больно смотрели. Мещера вся на чем, по-твоему, зиждется, как не на песке? А здесь? Эти карточные домики… – Он обвел рукой бесконечные ряды серых блочных девятиэтажек, из которых, собственно, и состояла Гордеевка. – Вон единственное из всех приличное здание, а остальные…

«Приличное здание» – кирпичная высотка – тянулось к небу, словно толстая красная свеча.

– Доктора сюда! – закричали из гаража.

Парни переглянулись. Так… Нашли, значит, Игоря Ивановича.

Доктор проскочил вперед, они тоже заглянули, но Молодец, стоявший на краю провала и помогавший врачу спуститься, покачал головой.

Все ясно. Все ясно…

Вытащили труп. Игорь Иванович уже закоченел, и его руки, прижатые к плечам, словно он силился удержать валившуюся на него смертельную тяжесть, невозможно было разогнуть.

Вынесли, положили в сторонке. Медленно, слепо, как бы нехотя, шли к нему жена и сын.

Дмитрий отвернулся. Странно – ему всегда почему-то было особенно жаль оставшихся. Мертвым уже все равно, и если правда то, что говорят про загробный мир, может быть, им даже лучше там, чем на земле. Только этого никто не знает… Если бы человек мог какую-нибудь весточку послать о себе, знак дать: мол, мне здесь хорошо, отлично, не плачьте, не жалейте меня! Только ведь люди не по мертвому плачут, не его жалеют – себя, оставшихся без него, родимого…

Дмитрий потащил с головы каску – и замер с поднятой рукой, глядя на «свечу», из красной кирпичной стены которой вдруг словно выстрелило осколками. По вертикали пробежала черная ломаная линия, словно незримая молния прошила дом сверху донизу, оставив на стене обугленный след. Раздался оглушительный взрыв, а потом трещина в одно мгновение сделалась бездной и дом утонул в облаке красной пыли.

Лёля. Июль, 1999

Лёля почувствовала, как кто-то с силой схватил ее за плечи и встряхнул.

– Эй, поосторожнее! – донесся недовольный голос. – Еще очухается! Рановато!

– Не волнуйся, – ответил другой голос. – Доктор гарантировал как минимум три часа отключки, а потом полное послушание.

– Насчет полного послушания я бы не прочь… – протянул первый. – А отключки памяти доктор не гарантировал?

– Ладно, ладно, губы не раскатывай. Девок давно не видел, что ли?

– Беленькая она. Беленькие мне очень даже нравятся!

Почувствовав сквозь беспамятство боль в соске, Лёля вздрогнула, жалобно застонала.

– Ух, горяченькая! – восхищенно воскликнул кто-то. – Люблю таких!

– Убери лапы, сволота! – гаркнуло над самым Лёлиным ухом. – Оглохли, что ли, когда было сказано: груз особой ценности, шкурой своей ответите, если что не так!

– А шкуру ты, что ли, сдирать будешь, Асан? – послышался вкрадчивый голос. – Скажи уж сразу, чтобы мы знали, к чему готовыми быть! Или яйца будешь резать, как вы нашим ребятам в Чечне резали?

– Нашим ребятам? Это кто ж тебе наши? Давно ли вспомнил, что русский? Тот мужик, которого ты сейчас при дороге шпокнул, он тоже чистокровный русак, но тебя это не больно-то остановило! И правильно: киллер, говорят, интернациональная профессия. А что до яиц… Тебе бы их точно отрезать надо, потому что ты не мозгами, а яйцами думаешь. Сколько раз сказано: я абхазец, а не чеченец. Абхазец! Понял? Страна такая есть – Абхазия. Чеченец, чеченец… В морду бы дать за такое оскорбление. Ладно, кончили трепаться, пост рядом. Возьми журнал, Толик, прикрой рожу. Музыку включите. Костя, улыбайся, улыбайся! А ты, девочка, положи головку мне на плечо, вот так…

Лёля ощутила, как ее тормошат, пересаживают, чья-то твердая рука сдавила плечи.

– Дима… – выдохнула она, стараясь устроиться поудобнее.

– Какой я тебе Дима! – обиделся кто-то рядом, но тут же встревоженно ахнул: – Черт! Она приходит в себя!

– Еще укол?

– Шайтан! Доктор предупреждал – не злоупотребляйте уколами, неизвестно, как они на нее подействуют. А придется…

Игла с болью вошла в руку, Лёля было рванулась, но вокруг нее вновь сомкнулась тишина.

Надолго…

Затекшее от неудобной позы тело заявило о себе болью… Лёля попыталась повернуться, и тут же рядом с ней словно включили звук:

– Ну, как все прошло?

– Да нормально, а как должно было пройти? В первый раз, что ли? Машину столкнули с обрыва, такое впечатление, что берег подмыло. Там песок хорошо проседает, через десять минут крыши уже не видно было. Мужика этого затолкали в кабину. Вокруг тишина, покой. Все нормально!

– Быстро вы нас догнали.

– Ага. А вы от нас быстро ехали. Я уж подумал, Асанчик решил нас надуть…

– И зачем мне это нужно? Денег жалко, думаешь? Мои они, что ли, чтобы их жалеть?

– А чьи?

– Тебе-то что? Хозяйские.

– Слушай, твоему хозяину хорошие мальчики не нужны на постоянную работу? В охрану или наоборот?

– Да нет, у нас там такого добра хватает.

– Добра-а… Добра, да? А как уговаривал нас на это дело, так мы тебе кто были? Джигиты? Профессионалы? Чего ж ты сейчас такой сукой себя держишь?

– Ладно. Вы деньги получили? Ну и валите отсюда, быстро.

Голоса отдалились, но были еще слышны.

– Попомнишь нас, морда кавказская. Мало вас наши…

Грохнуло раз, два, три…

Кто-то рядом с Лёлей громко выматерился.

– Просил же его: не надо так говорить. Я этого не люблю.

– Асан… ты зачем это?.. Такого указания не было!

– Откуда ты знаешь, какие указания были? Ты инструкции получал или я?

– Ну, ты.

– Вот и молчи, если так. И давай крути баранку, а то еще принесет кого-нибудь.

– Может, хоть землей забросаем их получше?

– Ничего, пусть сгниют, псы паршивые. Поехали, ну!

Неровная тряска машины снова навеяла тяжелую дрему.

В третий раз Лёля очнулась от холода. Что-то ледяное струилось по лицу, мучительно стекало на шею, заливалось в нос. Она слабо вскрикнула, забила по воздуху руками.

– Эй, потише! – недовольно буркнул кто-то. – Подержите ее, ребята. Надо было взять кровь, пока она еще не очухалась, поспешили вы ее отливать.

– Да ладно. Сейчас успокоим, какие проблемы?

Этот голос Лёля слышала уже не раз, он почему-то ассоциировался у нее с именем Асан. Грубый голос, грубые руки… Вот и сейчас они стиснули ее, прижали к чему-то, на чем она лежала. Туго перехлестнуло руку, в вену медленной болью вошла игла. Лёля слабо застонала.

– Заткнись! – буркнул Асан. – Всю дорогу стонала, уже слышать не могу.

– Ничего, ты свое дело сделал, отдыхай. Хозяин звонил, благодарил тебя.

– Да ты что? Хозяин звонил?!

– Вот так-то. Дело ты сделал великое, ничего не скажешь. Не напутали, надеюсь? Сюрпризов не ждать? Девка та самая?

– Доктор, ты уважаемый человек, не то я бы тебя сейчас…

– Угомонись, дитя гор. Кынжал убэри, слюшай. Всякое в жизни бывает. Кстати! Не стоит спрашивать, но спрошу: надеюсь, ее никто не трогал?

– Доктор!..

– Понял. Я уважаемый человек, а то бы ты… Понял, понял. Ну, до завтра. Ваша работа закончена, дальше мы уж как-нибудь сами. Эй, носилки!

И опять Лёля плавно закачалась на мягкой ритмичной волне.

Самурай. Лето, 1997

На место, в подъезд, где должна пройти ликвидация, их вывезли только раз – все остальное время тренировались в схожих условиях. Впрочем, подъезд был как подъезд, разве что внизу выставлен милицейский пост. Однако, когда приезжали «на экскурсию», ребята из группы поддержки сказали, что в нужное время поста не будет. Так и вышло.

Кстати, в назначенный день едва все не сорвалось. Тогда позвонил шеф (в период подготовки акции ликвидаторы жили отнюдь не в Москве!) и сообщил, что группа поддержки полностью заменена. Дескать, есть подозрение, будто в ней оказался стукач. Македонский крепко занервничал и сказал, что хотел бы сначала познакомиться с новой группой получше. Но шеф сухо ответил, что контракт предусматривает не только кругленькие суммы, но и определенные сроки. Македонскому пришлось заткнуться, хотя нервничать он не перестал.

Самурай тоже почувствовал себя неуютно. Это первый раз на его памяти в самый канун акции меняли группу поддержки! Вообще-то считалось, что в их фирме «кривых стволов» нет. Чего ради предавать? Во-первых, деньги дают хорошие, а во-вторых – это ведь себе дороже! Как говорилось в боевые времена, «всех не перевешаете»: даже после полного разгрома фирмы кто-то да останется, чтобы покарать предателя. Если еще раньше предателя не уберут те люди, которым он продал информацию.

Нет, Самурай не одобрял предателей, однако прекрасно понимал, что человека, даже самого стойкого, все же можно сломать. Особенно когда есть семья. В новейшей отечественной истории масса подобных примеров. Люди, только что блиставшие на политической арене, вдруг пишут заявления об отставке или уходят в такую тень, что и не разглядишь. Ничего удивительного. Большие деньги и большие угрозы очень много способны сделать даже с очень большим человеком! Самурай старался не допускать таких мыслей, однако про себя знал: если бы что-то угрожало его семье, если бы его шантажировали жизнью Аси или пацанов, он бы все сделал, чтобы обезопасить их. Даже постарался бы в последнюю минуту спасти «кабана» или выстрелил бы в спину Македонскому.

Он не видел ничего позорного в своих мыслях, потому что понимал: мысль – это еще не грех. Самурай ведь не родился Самураем и ликвидатором… Кстати, ему не нравилось ни слово «киллер» – похоже на название какого-то механизма: тормоз, стопер, киллер… ни «убийца» – слишком много на него навешано морали и нравственности. «Ликвидатор» – это и звучит внушительно, серьезно, и не оставляет неопределенности. Не оставляет надежды…

Так вот – когда-то Самурай был таким же, как все другие люди, а потому мог со всей ответственностью заявить: этих обычных людей, а их больше семидесяти процентов человечества, иногда посещают такие мысли, что всем им можно было бы вышку дать или пожизненный срок, учитывая нынешнюю моду на отмену смертной казни. Конечно, если бы существовала практика карать за мысли… Каждый человек, особенно поживший, пострадавший, особенно несправедливо обиженный, хоть раз да убил в своих мыслях. Или украл. Или предал. Поимел, наконец, не принадлежащую ему женщину, а то и не одну. Тоже ничего страшного, особенно насчет убийства. В конце концов, что такое война, как не вид заказного убийства? Это если мыслить мировыми категориями, а только ими, считал Самурай, и нужно мыслить, если не хочешь ощущать себя тварью дрожащей или песчинкой какого-нибудь вселенского урагана. Он любил читать Достоевского и хорошую фантастику. Это помогало смотреть на жизнь свысока, парить над ней, потому что, если тащиться по ее наезженной колее, навсегда останешься тем, кому на спину лепят мишень: натуральную или воображаемую. Останешься потенциальным «кабаном»!

Если Самурай о чем-нибудь всерьез и жалел в своей жизни, то лишь о том, что не встретил Асю раньше, чем завязался с «Нимб ЛТД». Работа оставляла мало времени для общения с семьей, а он хотел бы никогда с ней не расставаться. И еще он хотел иметь возможность отдавать Асе все, что заработал. Он хотел приходить домой, как любой нормальный мужик, швырять на стол пачку денег – хорошую зарплату, видеть радость в глазах жены… Ну да, а потом клянчить на кружку пива? Хотя у Аси клянчить бы не пришлось, она была не из тех, кто перекрывает мужику кислород. Но все случилось так, как случилось. И встретились они с Асей уже после того, как обратного хода для Самурая не было, уйти из фирмы он уже не мог. Да и не хотел. Привык к работе, привык, чего греха таить, к деньгам. Сначала к большим. Потом – к очень большим…

В том городке, где жила его семья, люди существовали без зарплаты по полгода, иногда дольше. Как жили? Зачем каждый день раным-рано ходили на работу? Он хотел бы перевезти своих оттуда… не в Москву, конечно, зачем им жить в этом аду, к тому же лучше на всякий случай не приближаться к «месту работы» Самурая, – а в красивый, благополучный, не слишком шумный город. Но его теща, Асина мама, была тяжело больна и категорически отказывалась умереть в любом другом месте, кроме своего дома и своего города. Ася не смела спорить с матерью. Пошла против ее воли только раз в жизни – когда на другой день после знакомства стала женой Самурая, и, хоть и не жалела об этом, но, будучи послушной дочерью, иногда терзалась угрызениями совести. Ася рождена была слушаться – сначала мать, потом и мужа. Она умела любить так, как только и нужно любить: не за что-то, а вопреки. Потому что родителей не выбирают, а суженый – это судьба. О муже она знала только то, что он сам считал нужным ей говорить. Да, работает в Москве, в секретной оборонной фирме. Да, получает неплохо, но тоже считает, что, живя среди нищих, не следует кичиться крепким достатком. Да, бывает дома лишь наездами, ну так и что, некоторые вон выходят за капитанов дальнего плавания или сезонных рабочих, по году своих не видят, и ничего, живут. Такая уж у нее, Аси, судьба. Не самая плохая!

Интересно, думал иногда Самурай, какие бы глаза стали у Аси, если бы она узнала о его банковском счете в роскошном городке Женеве, где побывать ему довелось лишь единожды? Или о тайнике – он, как всякий исконно русский, не обремененный западными новациями человек, верил только баксам, запрятанным в тайник. Если бы Ася увидела это… Какую квартиру можно было бы купить! Какую машину! Вернее, машины, квартиры… да что – какие дома! Как одеться! Ведь Ася редкостная красавица, а в обрамлении всех этих… бижутерий, так сказать, вообще засверкала бы, затмив метелок, на которых вволю насмотрелся в Москве Самурай. Частенько те, кого он убирал, появлялись в обществе умопомрачительно разряженных девчонок или теток, любовниц или жен. И ни одна из этих девок или дамочек, которых потом Самурай видел орущими, визжащими, потерявшими весь свой лоск, иногда забрызганными чужой кровью, – ни одна даже в подметки не годилась его жене. Хотя бы потому, что ни одна даже попытки не делала помочь своему мужу и любовнику, который только что надувался важностью рядом с ней, а потом – шпок! – и валяется, как лопнувший пузырь. Все они норовили оказаться как можно дальше от убитого, отталкивали от себя безжизненное тело… Да что говорить о них, Самурай отлично помнил документальные кадры, облетевшие мир: легендарная красотка, жена заокеанского президента, в панике ползет по длинному багажнику лимузина, на заднем сиденье которого валяется ее только что застреленный муж…

А вот Ася его ни в какой ситуации не бросила бы, Самурай это знал доподлинно. Она одна умела разгонять тьму, которая после каждого дела так и клубилась за его плечами…

Клубилась, чего уж скрывать от себя-то! Нет, Самурай относился к своему делу философски и, по большому счету, любил его, но, когда человек умирает, его душа еще какое-то время тащится за тем, кто выволок ее из тела, это же факт отнюдь не мистический, научно доказано существование каких-то там эманаций, извините за выражение! Никакие убиенные старушки-процентщицы с сестрами Лизаветами не маячили во снах Самурая, он вообще снов не видел – спал себе и спал, а все-таки рядом с Асей и со своей малышней переставал ощущать свой палец всего лишь продолжением спускового крючка.

…Конечно, настроение напарника не могло не отразиться на состоянии Самурая. А может, собственные дурные предчувствия посетили… Все-таки подготовка к акции заняла две недели, и все это время он не мог не то что съездить к своим, но даже позвонить им. И по условиям контракта еще две недели после акции ликвидаторы не должны были носа казать на поверхность жизни: предстояло отсиживаться на такой же конспиративной даче, как та, где их готовили. Пожалуй, только это и отягощало его, но и то немного, самую малость, – слишком был захвачен предстоящим делом. Македонский постепенно тоже расслабился – особенно когда увидел, что новая группа поддержки состоит из неслабеньких профессионалов. Такие спецы сразу видны. Ребята были молчаливы, но деловиты. Маленькая деталь: везли обоих ликвидаторов к Москве на очень большой скорости – километров под двести. Около постов ГАИ скорость не сбавляли, а это факт не просто говорящий – кричащий. Вопиющий. И тогда Самурай снова подумал, что ввязался в очень большую игру. Воистину историческую.

Лёля, февраль, 1999

Так вот, к вопросу о заново начавшейся жизни. С этим неожиданно свалившимся подарком Лёле делать было решительно нечего. И в каких бы розовых мечтах ни блаженствовала она ночью после несостоявшегося пожара, утро поставило ее лицом к лицу с суровой реальностью: у нее нет никакого шанса снова встретить человека, в которого она влюбилась с первого взгляда.

Митрий, вроде так назвал его напарник. Митя? Дима? Дмитрий, что ли? Никогда Лёле особенно не нравилось это имя, а тут вдруг показалось, что лучше и не бывает. Она его на вкус пробовала так и этак, будто незнакомую конфету. Нет – будто какую-нибудь суперэротическую таблетку! Потому что… вот именно, потому что! Такое было ощущение, будто ее молнией ударило – и сожгло ту оболочку, которой Лёля раньше была покрыта. Она как бы вылупилась из прежней Лёльки, сама на себя смотрела с изумлением: о боже, да неужели это я?

Ну что же, на то она и любовь с первого взгляда, чтобы всего человека перевернуть!

Лёле было, конечно, с чем сравнивать. Все-таки и в университете какие-то истории амурные случались, и в книготорговой фирме «Антимиры», где она с утра до вечера нещадно крушила компьютерные клавиши, в полном смысле слова «выбивая» накладные, все время вились вокруг нее мужики. Нет, Лёля не могла сказать, что постоянно сидела с неприступно задранным носом. Но это было совсем другое! Ведь сразу отличишь свет люминесцентной лампы от солнечного, ни на миг не усомнишься, верно? Вот и она не усомнилась. А что толку? Оставалось одно: поедом есть себя за то, что стояла как дура, прижав руки к сердцу, когда он грохотал по лестнице своим снаряжением, уходя из Лёлиной жизни в ту самую неизвестность, из которой возник. Сердце – вот, на месте, никуда не делось, а он…

Нет, ну в самом деле – как быть? Что делать? Звонить в какое-то там их пожарное управление и спрашивать про неведомого Дмитрия? Да у них небось с десяток высоких блондинов с таким именем! Кстати, еще не факт, что он вообще блондин, она ведь его без шлема не видела. И потом, стоило представить, что надо кому-то объяснять, зачем Лёля его ищет… У нас же никто, от вахтера до секретарши и оперативного дежурного, никогда ничего просто так никому не скажет, сразу же начинаются допросы с пристрастием: а кто спрашивает, а почему, а не принадлежите ли вы к числу тайных агентов ЦРУ, а вы представляете, что будет, если каждый начнет спрашивать, где найти этого самого Дмитрия? Так и до третьей мировой недалеко!

Вполне может начаться. Болтун – находка для шпиона… для диверсанта… Это словечко все более властно овладевало Лёлиным сознанием. А не подстроить ли в самом деле какую-нибудь диверсию? Может, что-то и впрямь поджечь? Как бы якобы?

Пожалуй, единственное, что удержало Лёлю от очередной дурости, так это уверенность: не может такого быть, чтобы по ее новому вызову прислали снова именно Дмитрия. Пожарный ведь не участковый врач! И вообще – две бомбы в одну воронку не падают. И даже если какое-то чудо вдруг произойдет и Лёля разыщет Дмитрия, еще не факт, что он с первой же минуты заключит ее в объятия. Может, вообще сделает большие глаза. Или, что самое ужасное, просто не узнает. В конце концов, если бы Лёля произвела на него столь же неизгладимое впечатление, ему, уж наверное, легче было бы ее найти, чем ей его! Для разнообразия мог бы прийти не в латах, а в нормальном костюме или даже в джинсах и футболке, Лёля его все равно сразу бы узнала. Хотя… «зима катит в глаза», какой дурак сейчас в футболках расхаживает?

Словом, настала в Лёлиной жизни полнейшая непруха, и длилась она до того момента, когда ее маме пришла фантазия связать крючком занавески на дачные окошки.

Вообще-то Лёля всегда считала, что с мамой ей повезло. Марина Алексеевна не занудствовала, не совала нос в дела дочери, не считала себя вправе знать о ней все досконально. И, что немаловажно, готова была без трагедий смириться с фактом, что дети становятся взрослыми со всеми вытекающими отсюда последствиями. Конечно, матушка порою тоже бывала не сахар! Особенно по субботам, когда ею вдруг овладевала почти маниакальная страсть к чистоте. Жить в квартире, неделю отлично обходившейся без тщательной уборки (ежеутренние легкие отмашки метелочкой по мебели и торопливая пробежка шваброй по полам и коврам, конечно, не в счет), ей внезапно становилось невыносимо. Встав, по обыкновению, в половине седьмого, она не кидалась тотчас к письменному столу (Лёлины родители работали по договору для крупного столичного издательства над многотомником «Народная энциклопедия», в свободное же время читали лекции по славянской мифологии и народоведению в университете), а начинала шумно и увлеченно заниматься хозяйством. И Лёля, которая всю неделю, убегая на работу к девяти, только и мечтала, как выспится в выходные, понимала, что мечта ее снова не осуществится. О нет, мама не вытаскивала ее из постели, взывая к чистолюбию и сознательности. Но она столько раз за утро приоткрывала дверь в Лёлину комнату, чтобы «тихонечко» взглянуть, не продрала ли свои хорошенькие глазки эта засоня… Столь многократно «нечаянно» роняла что-нибудь в коридоре или на кухне, принимаясь громко бранить себя за неуклюжесть… Она, «забывшись», включала под Лёлиной дверью пылесос и тут же, «спохватившись», выключала его…

В конце концов Лёля понимала, что отсиживаться, вернее отлеживаться, – себе дороже. Она вытаскивала себя из постели, внушала себе мысленно, что родителей не выбирают, бывают и хуже, а выспаться, в конце концов, можно и в воскресенье, – и включалась в утреннюю суету, завидуя отцу, который сбегал от всего этого домашнего разора на базар: больше всего на свете он не выносил шума работающего пылесоса. Словом, в Лёлиной семье вечно кто-то чего-то не выносил, и только ей одной приходилось все терпеть.

Нынешняя суббота началась стандартно, однако, когда невыспавшаяся Лёля в одиннадцать часов вышла из ванной, ее ждал сюрприз.

– Слушай, радость моя, – сказала мама, с силой размазывая «Секунду» по зеркалу в прихожей. – Не желаешь прогуляться?

Лёля заглянула в комнату – отца не было. Неужели он уже отчалил на базар, а мама вспомнила, что нужно купить еще чего-нибудь? Не может быть, чтобы так повезло! Лучше уж пробежаться по магазинам, чем таскаться по квартире с капризным, ворчливым «Бошем», а потом идти во двор, к мусорке, вытряхивать мешок с пылищей.

– Чего покупать? – спросила Лёля, развязывая поясок халата.

– Лёлечка, – с опасной нежностью сказала мама, – покупать ничего не надо, я папе написала вот такенный список. Но… тебе придется съездить в Гордеевку.

Лёля с ужасом запахнула халат:

– К Свете, что ли?! Нет, только не это! Она опять на мне экспериментировать будет. Может, ты сама? А я лучше уберусь.

– Лучше? – прищурилась Марина Алексеевна.

– Лучше, лучше! – с жаром воскликнула Лёля и уже ринулась было в кладовушку, где дремал ненавистный «Бош».

– Не выйдет, – вздохнула мама. – В два часа ко мне Ниночка придет, а если я заеду к Свете, это надолго. Ей же в принципе без разницы, над кем экспериментировать!

Света и Ниночка были мамиными подругами, или приятельницами, как почему-то предпочитают выражаться дамы после сорока. Ниночка была подруга (приятельница) любимая, Света так себе. Скорее нет, чем да, и чем дальше, тем все более нет.

Отпраздновав свои сорок пять, она вдруг ощутила себя не ягодкой опять, а совсем наоборот. Света поняла, что прожила чужую жизнь, отдав ее медицине. На самом деле ей следовало стать художницей и самовыражаться. Света немедленно уволилась из детской поликлиники, где двадцать лет проработала участковым врачом, и ударилась в искусство. Бездетная жена очень богатого человека, она могла себе это позволить! Муж, достигший того возраста, когда седина в голову, а бес в ребро, очень обрадовался тому, что перестал быть единственным объектом внимания супруги. Он всячески поощрял ее увлеченность, накупил Свете немыслимое количество самых дорогих пастелей, красок, кистей, холстов, мольбертов и разнообразного, невероятной красоты, итальянского багета для рам к будущим шедеврам.

Более того! Чтобы окончательно отвлечь Свету от дома (куда сам он теперь приходил лишь ночевать, да и то не всегда), муж подарил ей мастерскую в только что построенном и еще почти не заселенном доме в Гордеевке. Учитывая, что жили они вообще-то в Щербинках, а до Гордеевки оттуда добираться самое малое час, он сделал себе поистине царский подарок. Тем паче что в мастерской пока не было телефона. Света, впрочем, была так счастлива открывшимися перед ней безграничными возможностями для творчества, что даже не собиралась задумываться над макиавеллизмом, который лежал в основе щедрости ее супруга. Она рисовала, рисовала, рисовала… Как-то не поворачивался язык сказать «писала» о ее занятиях. Да и «рисовала» – не самое подходящее слово. Украинский вариант «малевала», пожалуй, лучше всего соответствовал ее творчеству.

Любимым жанром «молодой» художницы были портреты. Но в это понятие Света вкладывала отнюдь не тот смысл, который вкладываем все мы, обыватели, далекие от искусства, примитивные, жалкие личности. Уверенная в том, что у каждого человека существует астральный двойник, Света создавала портреты именно таких двойников. У нее это называлось – «отобразить внутреннюю сущность». Чтобы означенную сущность узреть, она мертвой хваткой вцеплялась в любого человека, имевшего неосторожность заглянуть в ее мастерскую, волокла его в ванную, выключала свет и ставила несчастную жертву перед зеркалом, сунув в руки зажженную свечу и наказав не мигая таращиться в зазеркалье. По глубокому Светиному убеждению, рано или поздно из темных, таинственных глубин непременно выглянет некое потустороннее существо, тот самый двойник. И вместе с подопытным кроликом-натурщиком увидеть его сможет Света, которая все это время нервно дышит за спиной несчастного, покорно уставившегося в зеркало.

У Лёли тоже имелось одно глубокое убеждение. Состояло оно в следующем: если астральные двойники и существуют, то увидеть их сможет лишь тот, кому они принадлежат. Третьего при этой встрече быть не может. А то, что наблюдала в зеркале Света, было отражением самого натурщика. Именно его напряженную, испуганную, отупелую физиономию и ловила Света с терпеливостью рыболова, именно на него набрасывалась с восторгом человека, полгода не получавшего зарплату и вдруг нашедшего на тротуаре бумажник, набитый стодолларовыми купюрами; именно его переносила на полотно с упорством муравья, волокущего в родной муравейник огромную дохлую гусеницу.

Вот эта-то дохлая гусеница и получалась на портретах… Бедняжка Света, подобно многим адептам поп-арта, умудрилась начисто забыть, что хотеть – даже страстно желать! – мало: надо еще уметь рисовать. А те килограммы темно-зеленой, грязно-коричневой и тускло-черной краски, изредка разбавленные брызгами охры и белил, которые она щедро швыряла на полотно, больше напоминали выставку образцов сапожного крема.

А натурщик в это время, с трудом преодолев расходящееся косоглазие, прикипавшее к нему в процессе общения с астральным двойником, тащился на подгибающихся ногах в комнату и терял остатки сознания при виде ужастика, который с невероятной скоростью рождался на полотне…

Ко всему прочему Лёля была убеждена, что тетя Света с годами превратилась в мощнейшего энергетического вампира и в процессе творчества не столько самовыражается, сколько подпитывается чужой энергией. Недаром же ее единственной членораздельной картиной был автопортрет, на котором Света изобразила себя в виде летучей мыши… очевидно, породы desmodus rotundus vampirus, обыкновенный вампир!

И все-таки Марина Алексеевна и Лёля скорее откусили бы себе языки, чем признались Свете, как они относятся к ее «искусству», а с некоторых пор и к ней самой. Света была чем-то незыблемо-постоянным в их жизни. Они с Мариной еще в детский сад ходили в одну группу, потом вместе учились в школе, дружили в институте – всю жизнь дружили. Света лечила Лёльку от всех болезней и любила ее, как родную дочь. Сплелись ветвями и корнями, можно сказать! Ну как оторвешься? К тому же Света и ее причуды – такое чудное блюдо для пиршеств сплетниц, как называли свои редкие встречи Марина Алексеевна и ее любимая подружка Ниночка! Нет, обижать Свету нельзя. Надо терпеть. У нее все-таки масса достоинств, в числе которых – богатейшая подборка книг по разнообразным домашним женским радостям: кулинарии, консервированию, шитью, вязанию, макраме и всякому такому, вплоть до плетения кружев на коклюшках. Не у каждой женщины сыщется дома уникальный и дорогущий альбом всех моделей вязания из «Бурды»! А у Светы он был. Более того – Света готова была дать альбом подружке Мариночке «на сколько угодно», если только Мариночка или Лёлечка заглянут к ней на часок – попозировать.

Подружка Мариночка убиралась и не могла уступить этого ответственного занятия своей рассеянной дочери. Лёлька начнет сметать пыль с книжных полок, потом уткнется в Брокгауза с Ефроном, или в своего обожаемого Дика Фрэнсиса, или вообще в одну из этих кровожадных книжек из серии «Детектив глазами женщины»… Девчонке ведь совершенно все равно, что читать, только бы чем-нибудь набивать вечно голодные мозги! Спохватится часа через три… Разумеется, к Свете должна была идти Лёля, и только она.

– Ма, – с тоской сказала Лёля, – да она ведь надо мной уже раз десять извращалась. И на всех портретах рожи разные! Это сколько же у меня астральных двойников получается?

– Имя им легион, – хихикнула мама. – Иди, иди, моя радость. Думаешь, я не знаю, что тебе лучше одиннадцатого двойника увидеть, чем чистить мой любимый ковер?

Так-то оно, конечно, так…

Смирившись с неизбежностью, Лёля наконец собралась и пошла (протянув немыслимым образом часа два и успев отобедать), но никакого предчувствия не снизошло на нее и в этот раз. Ни обнадеживающего, ни пугающего. И единственное, что заставила ее сделать интуиция, это надеть не юбку, как обычно, а толстые вязаные штаны. С другой стороны, юбку еще надо было гладить, а штаны вот они, стоит только руку протянуть, – так что, может быть, это вовсе не интуиция, а лень сыграла свою положительную роль?..

Дмитрий. Февраль, 1999

Дрогнула под ногами земля. Кто-то дико закричал рядом. Дмитрий обернулся. Кричала жена Игоря Ивановича, глядя, как гараж, ставший могилой ее мужа, медленно схлопывается, будто карточный домик.

Бог ты мой! Да ведь там только что были ребята! Минутой раньше – и…

– Землетрясение! – завопил кто-то.

Люди, оказавшиеся у гаражей, в панике бросились врассыпную. Но земля больше не дрожала, и мутно-красное облако медленно оседало, обнажая уродливые очертания разрушенной «свечи».

– Газ! – выдохнул стоявший рядом с Дмитрием Юра Разумихин и крикнул: – Ребята, ЧС! Доктор, останешься, Андрей с ним, остальные в машину! Дайте связь с базой, с аварийной горгаза!

Дмитрий сорвался с места. Большой красно-белый автобус МЧС уже взревывал мотором, разворачиваясь.

– Газ, конечно, газ! – с ненавистью бормотал Юра, плюхаясь на сиденье рядом с Дмитрием. – Понаделали евроремонтов, руки бы поотрубал этим мастерам!

Да уж… Мало того, что хозяева норовят немыслимым образом изогнуть и спрятать трубы газа и замаскировать вентиляцию, – в квартире появляется газосварочный аппарат с баллонами. А кто с ним работает, какой мастер, – неведомо, как неведомо и то, с похмелья старается человек или на трезвую голову. Эти евроремонты, по мнению Разумихина, с которым от всей души соглашался Дмитрий, были минами замедленного действия, а заложниками неумехи-минера становились все соседи. И хуже всего то, что в наше время газовикам не пройти с профилактическим осмотром по квартирам. Мой дом – моя крепость! Но вот одна из таких крепостей уже сдалась незримому врагу…

Автобус спасателей ткнулся в обочину. Приехали. Слава богу хотя бы за то, что дежурная бригада аварийно-спасательного отряда оказалась рядом! Выскакивая, Дмитрий услышал вдали призрачный стон, который с каждым мгновением становился все громче и громче, перерастая в заливистый вой.

– Пожарные, – кивнул Разумихин. – Молодцы, тоже быстро сработали.

– Молодец у нас один, а они умницы, – бросил Серега, который очень ревниво относился к злоупотреблению своей фамилией. – Да их часть здесь буквально в двух шагах стоит! К тому же не вижу, чтобы что-нибудь горело…

И на какое-то время все замолкли, ошеломленно разглядывая остатки того, что еще совсем недавно Разумихин назвал «единственным приличным зданием».

Ударная волна смела большинство квартир по вертикали, и они осыпались вниз. Перекрытия этажей сложились бесформенной кучей. Кое-где торчали остатки стен, кое-где виднелось содержимое комнат, не до конца разрушенных взрывом, но в основном от дома осталась лишь бесформенная груда битого камня.

Дмитрия больно резанула неуместная мысль: как жалко, убого, бедно выглядят сейчас вещи, которые несколько минут назад украшали быт своих хозяев, а для кого-то вообще были смыслом жизни. Надвое разрезанный осколком бетонной плиты громадный, роскошный черный холодильник; двуспальная кровать, вставшая дыбом; с виду целехонький небольшой моноблок; платье, почему-то очень длинное, может быть вечернее, вольно раскинувшееся на остове стены, словно его нарочно повесили туда для просушки… Неизвестно, каким оно было раньше: въевшаяся кирпичная пыль придала ему жутко-красный оттенок. У ног Дмитрия шелестела страницами чистая, нетронутая книжка: какие-то занавесочки, салфеточки, кружавчики, схемы из точечек и палочек – пособие по вязанию, что ли? И – резким, болезненным толчком в сердце – из-под обломков стены торчит что-то похожее на крюк. Запорошенное кирпичной пылью, изломанное, особенно страшное в своей неестественной неподвижности и непринадлежности к миру живых…

– Рука, там рука! – воскликнул Серега Молодец.

И Разумихин кивнул:

– Вижу. Давай вперед. Ребята, работаем по живым!

Молодец и еще двое с лопатами и гидравлическими резаками двинулись к завалу. Дмитрий подавил желание присоединиться: остался рядом с Разумихиным, внимательно оглядывая развалины.

То, что возвышалось над грудой обломков, трудно было назвать даже частью дома. Сразу было видно, что сохранить не удастся ничего – придется разрушать до конца. Дом погиб… но некоторые перекрытия каким-то чудом остались висеть. Балки, арматура, клубки проводов торчали на разной высоте.

Затрещал зуммер радиотелефона Разумихина.

– Аварийщики сообщают: электричество, газ, вода отключены, можно работать, – сказал он Дмитрию, продолжая слушать. – Что? Гаражи мешают? А начальник ЧС еще не прибыл?.. Ладно, как только он у вас там появится, скажите наше мнение: порезать все эти железяки к той самой матери… Чем-чем?! Бензорезами мы это очень быстро устроим… Жаловаться будут? Да если мы хоть одного из хозяев этих железок живым вытащим, ему вряд ли будет до гаража!.. Ну хорошо, а пожарные могут сюда протянуть шланги с улицы? У нас пока не горит, но мало ли! И «Скорую» давайте, ребята уже начали откапывать… Конечно, вручную, в какую же еще? Ну, до связи!

Разумихин выключил рацию. Его светлые небольшие усы жестко встопорщились. Когда Разумихин злился, он напоминал свирепого камышового кота, только глаза у этого кота были голубые.

– Ты представляешь? – сказал возмущенно. – Гаражи мешают просунуться пожарным и крану. Бульдозеру тоже не пройти. Мы втиснулись – и все. Ну, достали меня сегодня эти гаражи!

– Да я понял, – кивнул Дмитрий, скользя напряженным взглядом по остаткам дома. – Конечно, ты прав, надо резать…

И осекся, сдвигая с лица щиток. Показалось или в самом деле вон там, на уровне пятого этажа, мелькнуло сквозь завесу пыли что-то похожее на человеческую фигуру? Или это крестообразная балка, застрявшая в проеме двери? Да, часть стены удержалась, но с обеих сторон от нее – пропасти, – как там мог зацепиться человек?!

– Точно! – указал вверх Разумихин. – Ну, бывают же чудеса! Дима, погоди. Надо расчистить подступы. А то ухнет все – не опомнишься.

Да, к стене так просто не подойдешь. То есть для Дмитрия, бывшего альпиниста-разрядника, перебраться через завал не составляло большого труда. Но он понял, о чем сейчас думает Разумихин, потому что и сам вспомнил жуткую историю с просевшим гаражом. Вот так же очертя голову те ухари ринулись внутрь – едва не погибнув сами и, возможно, погубив еще живого человека. Никто не знает, какие коварные пустоты скрыты под бесформенными грудами битого камня. Кирпичные осколки, на которые раскалывается кладка, особенно опасны для людей, оказавшихся в завале. Когда падают железобетонные плиты, между ними иногда остается пространство, в котором может уцелеть человек. Здесь таких спасительных мест практически не окажется, но, если эта жуткая груда сдвинется под чьей-то тяжестью или от неосторожного толчка, шансов у оставшихся внизу вообще не будет, даже призрачных!

А ведь человек, распятый там, на стене, точно жив. Только воля к жизни, осознанная или интуитивная, еще удерживает его на этой жердочке…

– Дима, как тебе нравится вот это? – тронул его за плечо Разумихин.

Дмитрий посмотрел по направлению его взгляда и увидел причудливую металлическую конструкцию, торчащую из обломков. Один ее конец упирался в землю недалеко от автобуса спасателей, другой уходил в стену бывшего здания. Все вместе напоминало металлическую восьмерку, скрещенную с такой же семеркой в горячечном сне какого-нибудь абстракциониста-монументалиста. Но еще больше это напоминало причудливый мост, по которому…

– Пройдешь? – осторожно спросил Разумихин.

– А куда деваться? – Дмитрий застегнул под подбородком каску. – Сколько он может там стоять? Надо снимать, пока не сорвался.

– Обвязку не забудь, – велел Разумихин и побежал к автобусу за сумкой с оборудованием.

Выхватил страховочный трос, веревки, защелкал карабинами, закрепляя все это на широких ремнях, крест-накрест охвативших Дмитрия. Помог продеть руки в лямки и навьючить на спину полегчавшую сумку. Хорошо, что отключили газ и не придется волочь респираторные баллоны!

– Штормовую лестницу возьмешь?

Дмитрий еще раз оценивающе взглянул на стену:

– Да нет, и так пройду. Лишняя тяжесть. Еще неизвестно, как себя этот мостик поведет. Очень кстати, что я сегодня не успел позавтракать, правда?

– И пообедать не успеешь, – утешил Разумихин. – Уже четвертый час! Ничего, наверстаем за ужином. Пошел, Дима, с богом!

– Ладно.

Лёля. Февраль, 1999

Зима в том году как дохнула холодом в январе, так и замерла, набрав полную грудь студеных ветров и заморозков. Конечно, они нет-нет да и вырывались из ее надутых щек в виде недолговечных снежочков и порывов ветра, но это проходило почти незамеченным на общем фоне слякотных февральских дней. Умные люди в деревнях поговаривали, что весна непременно расквитается морозами, а это плохо для урожая, однако беспечные горожане, в глубине души убежденные, будто хлеб падает в магазины непосредственно с небес, только радовались затянувшейся оттепели.

В автобусе по случаю субботы было относительно свободно, и никто не мешал Лёле собираться с силами перед встречей с тетей Светой. Конечно, теплилась слабая надежда: вдруг художница будет настолько занята самовыражением, что сунет ей альбом прямо в прихожей и поспешит выпроводить восвояси… увы!

Света открыла сразу; Лёле вообще показалось, будто она караулила долгожданную жертву у самой двери. Она едва дождалась, пока Лёля снимет куртку, сапоги и сунет ноги в расшлепанные, но все равно маловатые ей тапочки.

– Тетечка Светочка, – уныло пробормотала Лёля, влачась в кильватере творческой энергии, – ну что вы там нового увидите, а? Я сегодня до того не выспалась, ужас просто. А вдруг мой двойник тоже сова, как я, и тоже поспать хочет? Может, хоть астралу дадим отдохнуть? Неизвестно вообще, чем это еще чревато, если его невыспавшегося вызывать на контакт!

– Проходи, – не внемля, скомандовала Света. – Стань вот здесь. Держи свечку. Так… сейчас лампу выключу. И не волнуйся за своего двойника: он вполне может спать хоть до вечера. Сегодня я хочу увидеть не его, а твоего астрального антипода!

– Это еще кто? – хлопнула глазами Лёля, невольно подпадая под гипнотическую власть этого голоса, который несчетное число раз в жизни приказывал ей открыть рот, высунуть язык, сказать «А-а-а» и вообще – дышать или не дышать!

– Астральный антипод имеет образ твоего земного врага, – веско изрекла Света. – Твой враг во тьме.

– Мама дорогая! – Лёля от неожиданности капнула горячим воском на руку. – Ой! А вы уверены, что у меня вообще есть враги?

– Дурачок! Враги есть у всех! Не сейчас, так будут. У тебя еще вся жизнь впереди, за это время не только хондроз и морщины наживешь, но и целую гвардию врагов и завистников. А к неприятностям лучше быть готовым заранее, правильно я говорю?

Лёля вздохнула. Когда Света повесит наконец зеркало в комнате или хотя бы в прихожей? Может быть, там общение с астралом не будет таким тесным в буквальном смысле?..

Ей совершенно не улыбалось увидеть в темном зеркале своего потенциального врага и запомнить его навеки, а потом, при встрече с каждым новым человеком, заглядывать в память, как сыщик заглядывает в рукав, где прячет фотку объекта слежки.

– А откуда вы знаете, что сегодня на свиданку явится этот самый враг? Они что, по субботам особенно контактны?

– Да ты посмотри, как свеча зажжена, – снисходительно пробормотала художница. – С комля! Способна понять, что это значит, мамины книжки читаешь?

Лёля завела глаза. Да, свечу, запаленную с комля, ставят, чтобы навести порчу на врага и еще зачем-то – один бог знает, зачем! Ладно, хватит трепаться, пора приступать к контакту. Чем скорее все это начнется, тем скорее кончится. Только вот что особенно интересно: если портреты ее астрального двойника (и как бы якобы друга) напоминали по красоте полуразложившиеся трупы, то каков же из себя окажется облик того самого врага? Пожалуй, при одном взгляде на него не то что поседеешь – облысеешь начисто! Не хотелось бы расстаться с единственным своим бесспорным украшением, подумала Лёля и решила особо не усердствовать перед астралом.

Она и не усердствовала. Водила глазами по классическому маршруту: в угол – на нос – на предмет, считала минуты, с трудом сдерживая нервический смешок: Света взволнованно дышала ей в ухо, а Лёля ужасно боялась щекотки…

И обиженный астрал никого из себя не выпустил! В конце концов даже упертой Свете надоело попусту сопеть, и она констатировала:

– Ничего не видно. Нет контакта! Погаси свечку, а я пойду поставлю чайник.

Она вышла. Лёля довольно подмигнула своему отражению, кем бы оно в данный момент ни являлось, дунула на свечку, отвернулась от зеркала, чтобы крикнуть вслед хозяйке:

– Спасибо, я не хочу чаю, я лучше домой пойду!.. – Но не успела.

Что-то темное качнулось на нее, швырнув назад, но в то же мгновение такая же темная, тупая сила ударила в спину. Какое-то мгновение Лёля чувствовала себя подобно человеку, который оказался между двумя курьерскими поездами. Она оглохла, ослепла, ее трепало со всех сторон, как былинку, душная тьма заливала легкие, она пыталась хоть за что-нибудь ухватиться, и вот наконец это удалось. Вцепилась во что-то с обеих сторон, и вовремя – пол резко подскочил под ногами. Лёлю подбросило вверх, потом опустило на прежнее место, только теперь что-то больно, остро врезалось в мягкую подошву тапочки. Она переступила, пытаясь найти место поудобнее… резко качнулась вперед, назад, крепче вцепилась в то, за что держалась… В это мгновение тьма перед глазами слегка рассеялась, и Лёля увидела, что стоит на краю обрыва. Над обрывом реяло черно-красно-белое облако. Сквозь облако виднелись очертания отвесной скалы, из которой торчали корни деревьев…

Мгновение сознанием Лёли владела жуткая догадка, что астрал, возмущенный их со Светой кощунственными действиями, разверзся и втянул ее в какую-то черную дыру гиперпространства. Но через минуту, когда контуженый мозг вновь начал воспринимать и оценивать реальность, Лёля поняла: она стоит в дверном проеме ванной комнаты, а на том месте, где только что был коридор, и прихожая, и вся Светина квартира, зияет пустота… а скала напротив – не что иное, как полуразвалившаяся стена с торчащими из нее балками и пучками арматуры.

Дмитрий. Февраль, 1999

Все это оказалось даже проще, чем он предполагал. Бредовый «мост» хоть и покачивался, но не сдвинулся ни на сантиметр. Кое-где скользя с разгону, кое-где деликатно подтягивая ступню к ступне, стараясь удерживаться от прыжков, чтобы не напрягать ненадежную конструкцию, Дмитрий добрался до стены и позволил себе первый вздох облегчения. Нет, в самом деле – ему сразу стало легче. Высота, которую надо взять, – это нечто привычное. Промышленный альпинизм и позволил ему так быстро вписаться в АСО. Вдруг вспомнилось, как при первой встрече с Разумихиным тот сказал, что начинал горноспасателем.

– О, коллега! – обрадовался Дмитрий. – Будем знакомы, я на Тянь-Шане работал, а ты где? Памир, Кавказ?

Разумихин усмехнулся в усы и объяснил, что горноспасатель работает не на скалах, а, наоборот, под землей, в горных выработках, то есть шахтах. И спасает не верхолазов-альпинистов, а горняков.

Что-то хрустнуло под ногой. Кирпич обломился. Дмитрий припал к стене, дотянулся до выступающей балки. Глянул вниз. А лихо он рванул! Пожалуй, уже четвертый этаж, никак не меньше. Он всегда говорил, что чем меньше думаешь при подъеме о самом подъеме, тем легче идет дело. Дмитрий считал литературными натяжками подробные описания трещин, выемок и выступов, глядя на которые альпинист выбирает путь. То есть он, конечно, глядит, выбирает, оценивает, только длительный мыслительный процесс тут ни при чем. Дмитрий вообще старался думать совершенно о другом, выпуская на свободу инстинкт и интуицию. Вряд ли ящерица или горная коза размышляют, в какую трещинку вползти, на какой камень опереться, когда изогнуться, а когда прыгнуть. Путь выбирает само тело, которое хочет жить.

И вот сейчас он почти у цели, вроде бы не заметив пути. Впрочем, стена только издали, с земли казалась совершенно гладкой: на самом-то деле тут много чего есть, за что взяться и куда поставить ногу.

Дмитрий вскинул голову. Человек должен быть почти над ним, но увидеть его сейчас мешает выступ перекрытия.

– Эй, наверху! – крикнул негромко. – Слышишь меня?

Мгновение тишины – а потом громкое, отчаянное рыдание и поток бессвязных криков-всхлипываний.

Да там женщина! Это уже хуже. Вдобавок в истерике…

– Тихо! – крикнул он. – А ну, тихо!

Разумеется, не слышит – рыдает самозабвенно. Ну что ж, понять можно: держалась-держалась, надеясь только на себя, онемев от страха, а тут услышала его голос, поняла, что спасение близко, и мгновенно расслабилась.

Плохо. Как бы не сорвалась…

– Перестань реветь, а то уйду сию же минуту! – крикнул, не надеясь, впрочем, что его голос прорвется сквозь стоны и хлюпанья.

Прорвался, надо же! Угроза подействовала. «Входя к женщине, бери с собой плеть!» – вспомнил известную фразу Дмитрий, пытаясь отогнать неприятное ощущение, больше всего похожее на стыд: ей там и так плохо, а он еще кричит и грозит. Наверное, можно было бы как-то иначе успокоить, поговорить, подождать, пока выплачется… Нет, ничему он не научился за свои тридцать лет, потому, наверное, всегда не везло с женщинами.

– Вы где?.. – донесся сверху прерывистый, перепуганный голосок, и Дмитрия передернуло от злости – на себя, между прочим. – Не уходите, не уходите, ради бога!

– Никуда я не уйду, здесь я, здесь! – крикнул, как мог громко. – Продержись еще немножко, милая, сейчас я до тебя доберусь!

Опять рыдание. О черт, неужто злобный старикашка Ницше был все-таки прав насчет плетки? Или на нее так подействовало это обещание: сейчас, мол, доберусь до тебя? Звучит, конечно, двусмысленно…

Жалко оставлять эту балку, надежная она, хорошее было бы место для «станции», но женщина в таком состоянии вряд ли спустится сюда. У нее, наверное, руки-ноги отнялись. Ладно, авось, когда Дмитрий поднимется наверх, там тоже найдется подходящая балочка.

Подняться-то он поднялся без проблем, и балочка отыскалась какая надо. А дальше…

Дмитрий стоял на выступе стены. Проем двери, в котором застыла женщина, был от него метрах в трех. От вполне надежной балки, с которой можно было бы начать спуск на землю, до этого проема тянулось подобие карниза: кое-где сантиметров десять, кое-где и пяти не углядишь. То есть для Дмитрия почти широкая дорога. А вот пройдет ли она – вопрос. Но, может быть, удастся сделать «станцию» рядом с ней?

Дмитрий побалансировал на балке, пытаясь разглядеть козырек, на котором стояла женщина. Вот же гадство: ни крюка, ни узла арматуры – голо. Все сметено могучим ураганом. Как же она не сорвалась?! Похоже, две взрывных волны одновременно толкнулись навстречу друг другу и зажали эту женщину, удержав ее. Ну что ж, повезло… хоть ей повезло!

Дмитрий оседлал балку и сделал «станцию». Закрепил блок и швырнул трос вниз.

Удачно! Разумихин, ловко поймавший конец, дал отмашку и отошел как можно дальше от развалин. Вообще прекрасно, что будут приземляться не на завал, а на твердую землю.

Дмитрий понадежнее закрепил сумку на балке, чтоб не дай бог не сорвалась вниз, а то хорошо ему тут будет! Перегнулся, пытаясь заглянуть в проем. Нет, ее не видно. Стоит, не шелохнется, понимает, что одно неосторожное движение…

– Эй, девушка! – Может, она вообще бабушка, может, в матери ему годится – сейчас это неважно. Хотя голос вроде молодой, в смысле плач. – Погоди плакать, послушай меня. Слушаешь?

– Слушаю, – выдохнулось неразборчиво.

– Скажи, там, рядом с тобой, может поместиться еще один человек или ты сама там еле стоишь?

– А зачем? – пискнула она.

Дмитрий завел глаза.

– Ты что, не понимаешь? Охота рядом с тобой постоять.

Он едва не ляпнул что-то вроде: полюбоваться окрестностями! Идиот, не до юмора сейчас. Разумихин предупреждал – быть особенно осторожным в словах, когда начинаешь контакт со спасаемым. Каждое слово должно вселять силу, надежду, помогать собраться. А он что несет?

– Выручать тебя надо, моя дорогая, а для этого придется к тебе перейти. Ну что, поместимся вдвоем?

– Поместимся, – ответила она после паузы: наверное, осматривалась. Голос подрагивал, но уже не хлюпал. – Не знаю, может, тут все сразу рухнет, конечно…

– Ничего, я не шибко тяжелый, – успокоил Дмитрий, влипая в стену и делая первый осторожный, скользящий шаг по карнизу. Еще шаг… На мгновение показалось, что страховка, которую он закрепил на балке, коротковата, но тут же веревка пошла гладко, и он без помех сделал третий шаг. – Чуть правее стань, если можешь. Я иду.

И тут он едва не сорвался от неожиданности. Почему-то сам собой опустился козырек каски: упал на лицо, как забрало. Конечно, удобная штука эти каски марки «Gillett»: огнеупорная воздухопроницаемая поверхность, отличная защита для лица. Обычно, чтобы опустить его, требовалось некоторое, пусть незначительное, усилие, а сейчас… Поправлять не было времени, да и без надобности – Дмитрий по-прежнему видел все отлично. Еще рывок… уцепился за край сохранившегося дверного косяка, подтянулся – и шагнул на подобие порожка. Утвердился рядом с высокой тонкой фигурой, схватил за плечо:

– Ну, ты тут как?

Он-то думал, эта дурочка кинется ему на шею и зарыдает, а она отпрянула, да так, что едва не свалилась в пропасть, зиявшую сзади…

Самурай. Лето, 1997

Как и обещали, пост в подъезде уже был снят. А немногочисленные жильцы, которые изредка мелькали на площадке, – иные, кстати, в сопровождении охраны, – не обращали никакого внимания на аккуратненького такого, лысоватого мужичка, который, огородив себе стоечками уголок, споро выковыривал раскрошившуюся облицовочную плитку на стене и на ее место ладил новую, старательно соблюдая рисунок.

Плиточником был Самурай. Натаскивал его настоящий мастер своего дела, и он с усмешкой думал, что если когда-нибудь завяжет с «Нимбом», то без куска хлеба уж точно не останется, даже если решит не трогать заработанного за все эти годы.

Македонский пока не вышел на свою площадку. Он должен был заступить на пост прямо перед появлением «кабана». И когда кто-то простучал каблуками за спиной Самурая, фальшиво напевая про шаланды, полные кефали, тот понял: Македонский пошел наверх. А через минуту в кармане тихо пискнула мини-рация, что означало: готовность номер один.

Плитка раскрошилась так удачно, в таком удобном месте (случайности тоже надо уметь устраивать, это и есть настоящий профессионализм!), что Самурай работал лицом к лифту и видел все, что происходило перед ним. Лифт в этом подъезде был особенный: он шел только вверх. Для того чтобы спуститься, существовал другой. Люди здесь жили важные, преисполненные сознания собственной государственной значимости, общаться друг с дружкой без надобности не любили – вот и устроили им два лифта, чтобы свести общение до минимума. Но уже третий день лифт на спуск не работал. Согласно проверке он вообще отключался частенько. Самое смешное, что такие вещи сплошь и рядом случаются даже в элитных домах. Это только тем, кто доживает свой век в панельной «хрущобе», кажется, будто в «домах для начальства» крыша не протекает, трубы не лопаются, лампочки в подъезде не перегорают, а лифт работает как часы. Но ведь и здесь живут люди – свои, родные, русские! Значит, везде и всюду все как всегда.

Так вот: сегодня лифт шел только наверх. А поскольку жил «кабан» на девятом этаже, он отпускал охрану внизу: чтобы ей не приходилось потом спускаться ножками. «Кабан» ведь был одним из столпов демократии, поэтому обращался с этим самым демосом по-товарищески. Конечно, никогда заранее не знаешь, какая моча ударит в голову очередному «кабану». Дурные предчувствия ведь не только у ликвидаторов бывают. И в случае, если «белые воротнички» в бронежилетах (вид у охранников «кабана» был хлипко-интеллигентный, хотя с профессионализмом здесь все обстояло как надо) решат проводить своего подопечного до квартиры, Самураю предстояло мгновенно переквалифицироваться в лифтеры. Дистанционным пультом он должен был застопорить поднявшийся лифт на одну-две минуты – ровно на столько, сколько времени ему понадобится, чтобы на втором лифте, том самом, который как бы ходил только сверху вниз и в данное время якобы не работал, взмыть наверх и в компании с Македонским встретить «кабана» с охранниками. Этот дополнительный вариант при разработке операции назывался «сыграть в четыре руки», потому что оба ликвидатора виртуозно владели техникой стрельбы и правой, и левой, и с обеих рук.

Если бы спросили Самурая, какой вариант работы, основной или дополнительный, он бы предпочел, тот, пожалуй, затруднился бы с ответом. С одной стороны, хорошо, когда обходится без неожиданностей, даже и предусмотренных. И шуму Македонский наедине с «кабаном» наделал бы меньше, а то и вовсе обошлось бы без шума. С другой стороны, Самурай по необъяснимой причине любил все дела, связанные с лифтами. Будь его воля, он вообще стрелял бы только в лифтах. Наверное, потому, что одна из самых блестящих по дерзости ликвидаций была проведена им как раз с крыши лифта, когда он спокойно расстрелял из автомата всех пассажиров. Но его никто не спрашивал, а потому предстояло действовать по инструкции.

Работали первый вариант: охрана в лифт не пошла. Внизу, в холле, поручкалась с боссом-демократом, мгновенно «сфотографировав» лысого плиточника. Ну что, тут не подкопаешься, кафель в самом деле раскрошился. И пошли себе восвояси, бедолаги, даже не подозревая, что уже через две-три минуты останутся не только без босса, но и без работы, а возможно, и без долгих лет жизни. Кстати, Самурай не удивился бы, узнав, что кто-то из этих «белых воротничков» и сдал своего господина, и именно благодаря его ненавязчивым усилиям охрана нынче не захотела ехать на лифте… Самурай вообще редко теперь удивлялся. Ибо в жизни случается только то, что должно было случиться.

Лифт пошел наверх, Самурай остался один в холле. Он положил мастерок и снял перчатки. Расстегнул комбинезон на груди и, сунув руку за пазуху, задействовал пульт, висящий на тонком шнурке под рубашкой. «Неработающий» лифт тоже рванул вверх.

В подъезде царила благостная тишина, и Самурай прекрасно слышал все, что нужно. Вот первый лифт остановился. Вот раскрылись дверцы. Вот закрылись… но за полмгновения до этого пискнула рация. Значит, акция завершилась.

Самурай услышал, как открылись и закрылись дверцы второго лифта, который тотчас пошел вниз. Остановился… однако оказался пустым.

Самурай прищурился… Но тут же со ступенек легко спорхнула стройненькая блондиночка в темных очках, с длинными распущенными волосами и алыми губками, одетая в красную ветровку, джинсы и кроссовки. Не удостоив скромного плиточника и взглядом, она исчезла в дверях.

Тогда плиточник одним махом выскочил из комбинезона, снял с головы «лысину» и сунул все добро в рюкзачок. Из подъезда вышел симпатичный черноволосый парень в темных очках и роскошном спортивном костюме. Потянулся, глядя на солнышко, – и пустился неторопливой трусцой «от инфаркта», не обращая внимания на легонькую ношу, болтавшуюся за плечами. Парень забежал за угол и тут, видимо, подустал: забрался в неприметный серый «Фольксваген», в котором уже сидел ничем не приметный человек в черной ветровке. Правда, у нее была ярко-красная подкладка, а на губах человека при ближайшем рассмотрении можно было увидеть следы алой губной помады. Может быть, он недавно целовался с той блондинкой, которая так гордо прошла мимо Самурая в подъезде?..

Спортсмен сел за руль. Любитель поцелуев запихал его рюкзачок в свою сумку, и «народный вагон» тронулся с места. Стоило ему свернуть за угол, как он растворился в потоке автомобилей.

Дмитрий. Февраль, 1997

Дмитрий едва успел схватить девушку за плечо и рвануть к себе, не то она сорвалась бы вниз. Мелькнула совершенно неуместная в данной ситуации обида: вроде бы отродясь не отшатывались от него девушки, скорее наоборот – гроздьями вешались, так что стряхивать приходилось. Неужели он так поплохел с годами? Посмотрела бы, между прочим, на себя!

Внимательнее вгляделся в грязно-серое лицо, на котором слезы промыли две бледные дорожки. Волосы тоже забиты пылью и мельчайшими осколками кирпича, ветер сбил их в причудливую массу неопределенного цвета. Одежда… Бог ты мой, как же она замерзла, бедняжка! Хоть и теплый нынче декабрь, но простоять столько времени на сквозном ветру, на высоте, не понимая, жива ты вообще или уже нет… И она еще держится, не вопит, не бьется в истерике, еще способна думать, нравится или не нравится ей то лицо, которое она сейчас видит!

И тут Дмитрий понял: а ведь лица-то его она как раз не видит. Перед ней золотисто-желтая, непроницаемая поверхность, в которой, как в выпуклом зеркале из комнаты смеха, отражается ее собственное измученное лицо. Немудрено испугаться…

Чертов козырек! Дмитрий с силой сдвинул его наверх, сделал самую ослепительную улыбку:

– Ну что, так лучше?

Пойми этих женщин! Она снова отшатнулась, а поскольку цеплялась при этом за Дмитрия, они едва не свалились вместе.

– Поосторожнее попрошу, – сердито сказал Дмитрий. – Еще один такой же ваш порыв, и мы оба – фью! – вниз, со скоростью девять и восемь десятых метра в секунду!

– Откуда вы знаете, с какой скоростью мы будем падать? – недоверчиво спросила она.

– Вернее, с ускорением, – поправился Дмитрий. – С нормальным земным ускорением – джи равно девять и восемь десятых метра в секунду. В школе по физике проходили?

– Ах да, – сказала она как-то не очень уверенно. – Я просто… не ожидала.

Чего, интересно? Что он знает про ускорение? Ладно, Дмитрий не стал вдаваться в подробности, не ко времени, да и глупости вообще. Ясно одно: если ее так шатает из стороны в сторону, и речи быть не может, чтобы она смогла пройти по карнизу сама.

– Вас как зовут?

– Лёля…

– Ляля? – не понял Дмитрий.

– Лёля! Не Ляля, не Люля, а Лёля! – вдруг разъярилась она.

Лёля! Дурацкое имя, кукольное какое-то. Ладно, какая разница?

Дмитрий расстегнул страховку и, быстро опоясав девушку, щелкнул карабином: – Давайте уходить отсюда. Вы, наверное, жутко замерзли.

– Да, – кивнула Лёля. – А как уходить? Куда?

– Вон к той балке, видите? Там «станция», оттуда спокойно спустимся вниз.

– На чем? – спросила она глухо. – На фуникулере? Какая еще станция, что вы мне голову морочите?

– «Станция» – это любое место, где можно закрепить систему КСГ-1, то есть систему Кошевника, предназначенную для спасения с высоты, – спокойно пояснил Дмитрий, всматриваясь в темно-серые, почти сплошь залитые зрачком, но все равно как бы незрячие от страха и усталости глаза.

Странно, откуда взялось ощущение, будто он уже где-то видел эту самую Лёлю? Или просто прав Разумихин, говоривший, что человек, которого ты спасаешь, на какое-то время становится для тебя ближе и роднее всех в мире, в нем словно бы смыкается и его, и твоя жизнь, в эти минуты он как бы часть тебя самого? И что же это Разумихин все прав да прав! Вот ведь уверял, будто на людей успокаивающе действует подробное разъяснение всех твоих планов и обстоятельное описание снаряжения, – и в самом деле: зрачки уменьшились, в глазах появилось осмысленное выражение.

– Вон там спасательные тросы и есть такая сидушка, – продолжал Дмитрий, умалчивая о том, что сидушка представляет собой брезентовый треугольник, больше всего напоминающий подгузник какого-то гигантского младенца, и называется «косынка». – Поедете с удобствами. И хоть это мало напоминает фуникулер, но здорово похоже на подвесную канатную дорогу. Например, как в Бакуриани. Вы бывали в Бакуриани? Для горнолыжников рай земной. То есть был рай в прежние времена, а как теперь, не знаю. Вот что, слушайте, Лёля: сейчас мы с вами в три шага перейдем этот карниз, а со «станции» спуститься уже нет проблем. И вы не бойтесь, я вас страховкой обвязал, теперь при всем желании не разобьетесь!

– Да вы что? – крикнула девушка, и глаза ее опять стали безумными. – Я боюсь высоты, я больше всего на свете боюсь высоты, я не смогу, тут и курица не пройдет!

Дмитрий вздохнул. Ну, началось!

– Курица, может, и не пройдет, – кивнул так покладисто, как только мог. – Нет у нее такой жизненной задачи! А у нас есть. Я же прошел – и вы пройдете.

– Я сорвусь, упаду!

– Ну и что? А веревка страховочная? Самое страшное, что с вами произойдет, – повиснете вон под той балкой и будете дожидаться, пока я вас не втяну наверх.

– Ладно, я буду болтаться, а вы? – спросила настырная девица. – С вами что будет, если вы сорветесь?

Это было так смешно, что Дмитрию даже расхотелось снова обижаться:

– Шутите, девушка? Я все-таки альпинист, хоть и бывший.

– Нет, а все-таки? – не унималась она. – Я, если что, буду болтаться под балкой, а вы со скоростью девять и восемь десятых…

– С ускорением, – машинально поправил Дмитрий.

– Да какая разница? – жалко усмехнулась она. – Нет, я так не хочу. Это же ваша страховка, вы ее с себя сняли. Я с места не тронусь, пока вы тоже чем-нибудь не обвяжетесь!

– Теряем время, – сердито сказал Дмитрий. – Вместо того чтобы с вами лясы точить, я должен искать живых людей. Пошли по-быстрому. Я впереди, вы за мной.

Он и моргнуть не успел, а Лёля мгновенно расстегнула карабин, сдернула с себя страховку и подала ему. – Идите. Спускайтесь, ищите. Правда, что я вам тут зубы заговариваю? Идите, идите! Я с вами побыла – и немножко полегче стало. Теперь я как бы не одна останусь. Вы работайте, а за мной пусть пришлют вертолет. Ну что вы на меня смотрите, как на дуру? Я видела в кино, как людей снимали с верхнего этажа какого-то небоскреба на вертолете. Кстати, может, и там, наверху, еще кто-то спасся. Их бы тоже заодно вертолет подобрал. Нет, ну что вы так смотрите?!

Дмитрий смущенно моргнул. Почему не оставляет ощущение, будто он уже видел эти глаза?

– С небоскреба, говорите? – переспросил задумчиво. – Нет, боюсь, тех, кто мог остаться на верхних этажах, тоже придется снимать мне или другим ребятам. Вертолет, конечно, штука хорошая, но не для здесь. Высота не очень большая, так что представляете, какую пылищу он винтом поднимет? До небес! Жди потом, пока снова уляжется. Этак мы весь фронт работ потеряем. Кроме того, не поручусь, что вся эта конструкция не развалится от вибрации. Тогда и вы, и те, кто может быть сверху, погибнете наверняка. Я уж не говорю, что все это рухнет на еще не разобранный завал, и тогда у тех, кого сейчас пытаются откопать, вообще не останется ни единого шанса. Это понятно?

Лёля кивнула.

– Пойдем по карнизу?

Вздрогнула, вскинула беспомощные глаза:

– Только вы привяжитесь тоже. Вместе со мною, тут ведь хватит веревки!

Дмитрий на миг зажмурился. Интересно, замужем она или нет? Если нет еще – вот достанется кому-то счастье, будет непрестанно с мужиком пререкаться, слово за слово цеплять. А ведь корабль должен вести капитан!

– Поясняю, – сказал как мог спокойнее. – Карниз хоть и довольно надежен, а все-таки это не улица Большая Покровская. Я по нему пройду спокойно, однако, если вы оступитесь, мы сорвемся и повиснем оба. Не уверен, что мои восемьдесят кэгэ и ваши… сколько? Семьдесят два, три?

– Шестьдесят семь! – выдохнула она зло. – А рост, если вас это интересует, сто семьдесят три! Объем…

– Не уверен, значит, что мои восемьдесят и ваши шестьдесят семь веревка выдержит, – перебил Дмитрий, хотя с неохотой: во-первых, веревка рассчитана на гораздо больший груз, во-вторых, предмет разговора стал очень интересным. Но хватит тратить время на болтовню! – А если даже и так, кто нас обоих потом спасать будет? Придется отвлекаться кому-то из ребят снизу, а у них и без нас забот хватает. Доступно?

– Доступно, – опустила голову девушка. – Знаете, у меня такое ощущение, что вам жутко противно спасать меня – именно меня! Но сейчас-то вы видите, что я совершенно ни в чем не виновата, не то что в прошлый раз. Я честно не хотела идти к Свете, меня мама заставила… О господи! – Из ее глаз вдруг хлынули слезы: – А где же Света, что с ней?

Дмитрий покрепче сцепил зубы. Юра Разумихин говорил, что спасателю довольно часто приходится становиться психотерапевтом. Но что приходится чувствовать себя санитаром в отделении для буйных, речи не шло… Какой прошлый раз? Почему противно? Она заговаривается, эта Лёля?

Странно, однако, но у Дмитрия почему-то отлегло от сердца, когда он понял: девушка в этот злополучный дом попала случайно, квартира, от которой остался только порог ванной комнаты с осколками кафеля, не ее квартира, и там, под завалами, не погребена ее семья, может быть, муж… Ей и так сегодня досталось, бедняжке, чтобы оплакивать еще какую-то потерю. Хотя эта Света… Ну, кем бы Света ни была, ей Дмитрий уже вряд ли может помочь. А вот этой несчастной плачущей девочке, которая еще и пытается заботиться о ком-то, кроме себя, – может.

Опять обнял ее, не намереваясь отпускать, даже если начнет вырываться.

– Подожди плакать, ладно? – шепнул, утыкаясь в холодные, пахнущие пылью и ветром, сбившиеся пряди. – Потом, когда спустимся, будешь плакать сколько хочешь. Я сам готов тебе слезы утирать хоть всю оставшуюся жизнь. Но сейчас надо идти на «станцию». Ты воспаление легких скоро схватишь, и вообще силы кончатся, а у меня еще работы выше крыши.

Да… непорядки у Димы Майорова сегодня с русским языком. То стращал девушку, что доберется до нее, теперь вот… Чего в этом доме уже нет – так это крыши. Ветром он крыт, вот что!

– А ты на меня уже не сердишься? – прошептала Лёля, прижимаясь так, словно он был вовсе не чужим человеком, а родным братом по меньшей мере. Впрочем, Разумихин предупреждал, что для спасаемого спасатель тоже становится самым близким человеком, в нем воплощается весь мир… на какое-то время, конечно!

– Да ну, глупости, на что сердиться? – сказал Дмитрий, опять переставая хоть что-то понимать. – Со всяким может случиться.

– А ты долго тогда злился? – выдохнула Лёля ему в шею, и Дмитрий почему-то перестал чувствовать себя братом. То есть в общечеловеческом смысле – это пожалуйста, сколько угодно. Но братом конкретно вот этой девушки… Нет уж!

– Сразу перестал, – пробормотал, уже совершенно не соображая, что говорит.

– Ну хорошо. – Она со вздохом отстранилась. – Потом я у тебя еще раз попрошу прощения как следует. Ладно, я согласна идти.

Дмитрий едва не спросил – куда, поймал слово на самом кончике языка. Вот был бы прикол!

Он шел первым, велев Лёле держаться за его пояс. Риск налицо, конечно: вздрогнет, дернется – и запросто сорвет его с карниза. Но… опять же премудрый Разумихин уверял, что спасаемому легче, когда есть тактильный контакт со спасателем. Насчет обратной связи Разумихин умалчивал, однако Дмитрий подумал, что наконец-то он и сам может кое-чему научить своего многоопытного наставника. Обратная связь имела значение, и очень даже немалое!

Был острый момент, когда под Лёлиной ногой вдруг обломился осколок кирпича… К счастью, Дмитрий в это время уже стоял на балке и смог не только сохранить равновесие, но и выдернуть Лёлю с карниза прежде, чем она успела испугаться.

Сразу же велел ей сесть верхом на балку и держаться покрепче. Облегчение – это самое страшное. Рано им еще расслабляться!

– Это сидушка? – спросила Лёля, увидев «косынку», но больше ничего не говорила, только покраснела, когда Дмитрий пропустил один конец «косынки» ей под попу и запеленал, защелкнув на поясе карабин.

Дмитрий сделал отмашку Разумихину, который уже стоял наготове. Тот сразу понял и отошел чуть ли не на всю длину троса, увеличивая угол спуска и делая трассу как можно более пологой. Есть разница – падать отвесно вниз, пусть и по спасательному тросу, или спокойно съезжать по наклонной!

– А ты? – вцепилась вдруг в Дмитрия Лёля, когда он уже почти сказал: «Ну, с богом!» – Ты не спустишься?

Он нерешительно задрал голову, вглядываясь в верхние перекрытия. Вообще-то, наоборот, намеревался подняться… Хотя мало вероятности, чтобы кому-то еще так фантастически повезло, как Лёле. Наверняка людей с верхних этажей смело ударной волной… И Разумихин, словно угадав его намерение, машет снизу: спускайся, мол!

Вот поднес к лицу телефон.

– Слышь, Дима? Все в порядке? – забормотала в ухе «улитка». – Что, трудный случай? Не хотел тебя раньше отвлекать. Спускайся, нет там никого, наверху. Напротив как раз дом строят, крановщик по нашей просьбе проверил. Пусто. Как понял, прием?

– Понял, спускаюсь, – громко сказал Дмитрий, наклоняя голову, хотя ларингофон и так был под подбородком. – У меня порядок. Ловите нас там.

Разумихин опять махнул.

– Вот видишь, команда спускаться, – улыбнулся Дмитрий. – Сейчас тебя отправлю, а потом и…

– Можно как-нибудь вместе? – умоляюще шепнула Лёля. – Чтобы я за тебя держалась. А то у меня вдруг голова закружилась…

Даже под слоем пыли было видно, что ее лицо еще больше побледнело, глаза ввалились. И губы побелели. Для нее всего этого слишком много, чересчур!

– Вместе так вместе, – согласился Дмитрий. – Даже лучше, потому что у меня есть стопер, а у тебя его нет. – Он пощелкал рычагом фиксатора. – Например, тебе станет страшно на скорости, я р-раз! – и остановлюсь. Повисим немножко и дальше поедем.

Она вдруг закрыла глаза. Дмитрий окликнул, но Лёля не отвечала.

Ладно, хватит трепаться. Поехали!

На всякий случай Дмитрий надел на нее свою каску: мало ли что! Голова сразу озябла. А как же должна была замерзнуть она?!

Стопером воспользоваться не пришлось – Лёля не изъявляла желания приостановиться и «повисеть». По сути, можно было обойтись также и без «косынки» – Дмитрий держал девушку на руках. Кажется, она была в обмороке. А может, совершенно обессилела.

Внизу их принял Разумихин, сразу подбежали врач и санитары с носилками: «Скорая» первой прорвалась во двор между грудами аккуратно разрезанного железа. И пожарные, и спасатели вовсю работали бензорезами, кромсая гаражи.

Когда Лёлю положили на носилки, она вдруг открыла глаза.

– Дима, ты где? – позвала, слепо шаря вокруг руками.

Он подошел, изо всех сил пытаясь вспомнить, когда же успел назвать ей свое имя. Точно ведь не называл!

Она приподнялась, цепляясь за его плечи.

– Лежи, лежи!

– Ничего. Ты возьми свою каску, а то простудишься. Я уже ничего. Ты не знаешь, тут можно откуда-нибудь позвонить? Вдруг мама как-нибудь узнает про взрыв – она ведь с ума сойдет. И надо Светиному мужу сообщить, у них же здесь только мастерская, а живут они…

Она вдруг осеклась, уставилась расширенными глазами куда-то за спину Дмитрия. Он обернулся и досадливо качнул головой. Ч-черт, это она увидела, как укладывают в трупный мешок искореженное, изломанное тело женщины в брюках и обрывках того, что раньше было длинным толстым свитером. До чего же неудачно!

Книга с салфеточками и кружавчиками, до сих пор сиротливо валявшаяся на газоне, вдруг под порывом ветра встала дыбом, перевернулась и смешно полетела прочь, весело перебирая страницами…

– Света. Это тетя Света! – пробормотала Лёля – и безжизненно рухнула навзничь.

Разумихин выругался сквозь зубы:

– Долбаки, нельзя ей было это видеть, всех ваших матерей в бога и в душу!

Дмитрий глянул изумленно: слышать такое от своего учителя и друга ему еще не приходилось. И вдруг – словно в лицо его ударили! – понял, почему Лёля знала, как его зовут, вспомнил, где и когда видел ее… И теперь он мог спокойнее смотреть, как носилки ставят внутрь «Скорой», как та выруливает со двора, а на ее место въезжает другая машина.

Ничего. Теперь-то он ее найдет!

Лёля. Июль, 1999

Лёля открыла глаза, но тотчас зажмурилась: голова вдруг пошла кругом, все поплыло. Она даже не разглядела толком, что именно – все. Что-то белое, довольно яркое, и еще вроде бы как множество чужих, светящихся глаз, уставившихся на нее с высоты. Понадобилось некоторое время, чтобы мозг соотнес увиденное со знакомыми понятиями и Лёля сообразила, что это вовсе не глаза, а круглые маленькие лампы, какие обычно вмонтированы в подвесные потолки. Теперь это очень модно, в офисах на потолках на каждом шагу увидишь! Если, конечно, кому-то вдруг взбредет в голову шагать по этим самым потолкам.

Слабая улыбка тронула губы, и стало чуть легче, когда Лёля почувствовала, что улыбается. Пациент, стало быть, скорее жив…

И тотчас это слово – пациент – вызвало в сознании такую бурю болезненных ассоциаций, что Лёля с трудом подавила стон. Ну да, ну да, там был точно такой же потолок, и Лёля все пыталась отвернуться от него, потому что и там лампы казались ей глазами: множеством укоризненных глаз… Странно, да? Лампы смотрели с осуждением, а люди, окружавшие Лёлю там, совершенно равнодушно. Нет, конечно, им было не наплевать на пациентку и ее здоровье, но они просто делали свою работу – ежедневную, рутинную, можно сказать, работу. Вдобавок сюда никого насильно не тянули, всякий приходил (вернее, всякая приходила) своей охотой, самостоятельно принимая решение, а те люди всего лишь приводились в исполнение, помогали, служили ей, можно сказать… И все-таки Лёле стало невыносимо тошно при одной только мысли, что она снова там. Неужели все, что она там испытала, пережила, все слезы, которые выплакала в больничную тощую подушку, ей только привиделись? Там, кстати, никто не утешал плачущих. Считалось, что наркоз, отходя, может давать самую причудливую картину: некоторые рыдали, некоторые, наоборот, смеялись, некоторые взахлеб пересказывали свои видения (похоже, то, что им вкалывали, было сильнейшим галлюциногеном, одна женщина, к примеру, успела в Индии побывать и покататься на слоне), ну а такие, как Лёля… Такие идиотки, как Лёля, должны были усвоить простую истину: снявши голову, по волосам не плачут! И вообще, самая лучшая проблема – та, которой нет. Ребенок матери-одиночки, на которую глубоко плевать отцу этого самого ребенка, это о-го-го какая проблема! Для нее, для ее семьи… Для этого самого отца, который, конечно, не откажется платить алименты, но так круто заломит свою светлую, лоснящуюся бровь, что Лёля мгновенно прочтет его мысль: «А кто мне докажет, что ребенок и в самом деле мой?» – и ей больше всего на свете захочется умереть, прямо сейчас, вот сию же минуту, на его глазах. Может быть, ему хоть на одну минуточку станет ее жаль. Но это, между прочим, далеко не факт!

– Эй, барышня, проснемся, проснемся!

Кто-то легонько пошлепал ее по щекам.

– Хватит спать, так и жизнь проспишь. Пора покушать, лекарство принять.

Лекарство! Значит, она и в самом деле еще там!

Лёля распахнула глаза, резко села, но тут же вновь опрокинулась на подушку. Сказать, что голова винтом пошла, значит, ничего не сказать. Ее словно в центрифугу втянуло, болезненные спазмы стиснули желудок, тело покрылось ледяным потом…

Кто-то сильно схватил Лёлю за плечи, приподнял, наклонил вперед – и в ту же минуту ее буквально вывернуло наизнанку: со жгучими, болезненными спазмами в пустом желудке, с горьким вкусом желчи во рту.

На миг разомкнув мокрые от слез ресницы, Лёля увидела стоящий у нее на коленях таз, и стало чуть легче: все-таки ее не на себя выворачивает.

– Козлы гребаные, – тихо сказал кто-то рядом, по-прежнему придерживая ее за плечи, – сколько же раз вы ее кололи?

– Н-ну… раза три, – задумчиво отозвался хрипловатый голос, показавшийся Лёле знакомым натурально до тошноты: ее вывернуло снова.

– Да, у нее на тебя нормальная, здоровая реакция, Асан, – с едва заметной насмешкой произнес первый голос. – И выработались рефлексы на удивление быстро! Не стану спрашивать, как удалось этого добиться: я уже усвоил, что ты меня очень уважаешь, а потому слова в простоте не скажешь. Но про ее глубинные чувства к тебе надо не забыть, глядишь, другой раз и пригодятся. Теперь скажи, на кой хрен понадобилось ее так часто колоть? Я же дал три дозы на крайний случай, на самый крайний! А ты что, тренировался на ней, как уколы делать?

– Между прочим, она в пути дважды приходила в сознание, – напряженным, ломким от обиды голосом произнес Асан. – Я так понимаю, доктор, это и были крайние случаи, разве нет?

– Ну, может быть, может быть, – примирительно пробормотал доктор, осторожно помогая Лёле лечь.

Она откинулась на спину, судорожно всхлипывая, не в силах расслабить тело, сведенное болезненными конвульсиями. Даже лицо, чудилось, застыло, перекошенное гримасой.

– Ладно, что сделано, то сделано. Плохо только, что она долго будет в норму приходить. Хотелось бы закончить все побыстрее. Хозяин просто вне себя от нетерпения.

– Ну, я что-то не заметил, будто он так уж вне себя, – с тем же оттенком обиды пробормотал Асан. – По-моему, он был очень даже доволен.

– Конечно, доволен, – покладисто согласился доктор, обтирая чем-то душистым, приятно-теплым похолодевшее Лёлино лицо. Она почувствовала, как судорога отпускает мышцы, разглаживаются страдальческие морщины. – Еще бы ему не быть довольным: девушка-то здесь! Он ведь ничего не знает, в каком состоянии вы ее доставили, думает, у нее просто шок, я ему про твое усердие ничего не сказал, заметь себе, дорогой Асан.

– Усердие? Я не понимаю, – пробормотал Асан, – разве усердие может быть плохо? У вас, у русских, все так странно…

– У нас, у русских, говорят: услужливый дурак опаснее врага, – приветливо пояснил доктор. – И еще говорят: оказать медвежью услугу. Так вот: ты со своим усердием оказал Хозяину медвежью услугу, понял? Обычно на восстановление организма после моего укола нужны сутки. После двух уколов – трое суток. А после трех – неделя. Соображаешь, горный баран? К ней нельзя будет подступиться семь дней и ночей! И это после всех усилий, которые мы приложили, чтобы вычислить ее, найти, достать! А ты…

– А я, – запальчиво выкрикнул Асан, – я ее и достал! Ты что, забыл? Именно я ее и достал!

– Да тебе ее на блюдечке с голубой каемочкой поднесли, – с глубочайшим презрением откликнулся доктор. – И все, что от тебя требовалось, это взять блюдечко в зубы и, повиливая хвостиком, принести Хозяину. Он бы тебя погладил по головке и сказал: умница, Асанчик, служи дальше! И Асанчик наш побежал бы служить, опять-таки повиливая хвостиком от счастья и утирая скупую мужскую слезу… Стоять! – гаркнул он вдруг. – Стой где стоишь, руки подними и не дергайся! Забыл, кто ты есть? На место, Асан, на место, вот так, хороший песик! А теперь пошел вон, и если я еще раз только увижу на твоей усатой морде это дивное выраженьице… Никаких мне тут джихадов, понял? Ну, пошел, брысь!

Хлопнула дверь. Загрохотали, удаляясь, тяжелые шаги – и вскоре утихли.

– Бар-раны! Горные бараны! – с ненавистью выдохнул доктор после небольшой паузы. – Пистолет ходячий с курком вместо хрена! Чуть что – сразу мастурбирует! И, зуб даю, как мы клялись в златые школьные года, на дороге в разных местах осталось после этого вояки несколько трупов. А про девчонку, которая его навела на эту барышню, не забыл, интересно? Вот уж кого следовало убирать в первую очередь! Надо бы ему напомнить. Хотя наш чурка скорее перестарается… Кровавый след Асана – какое название для бестселлера, а? Продаю задешево!..

В затуманенной Лёлиной голове что-то проплыло, какое-то неясное воспоминание.

Чей-то отдаленный голос:

– Попомнишь нас, морда кавказская. Мало вас наши… – Потом грохот, похожий на выстрелы, и опять голоса: – Просил же его – не надо так говорить. Я этого не люблю.

– Может, хоть забросаем их получше?

– Ничего, пусть сгниют, псы паршивые…

Да, точно, доктор прав: Асан кого-то убил по дороге, каких-то людей, раньше помогавших ему. Надо сказать доктору… Надо сказать!

Лёля шевельнула горькими от желчи, пересохшими губами, но даже от этого невинного усилия внутри опять заклубилась тошнота, руки и виски стали ледяными.

Нет, лучше лежать и не двигаться, пока не станет легче. Сказать можно и потом, доктор все равно не даст Асану спуску. Доктор заступился за нее, наверное, он хороший человек, во всяком случае, лучше этого Асана!

Лёля услышала, как доктор тяжело, по-стариковски, вздохнул – и вдруг потянул покрывало с ее груди. По прохладе, овеявшей тело, поняла, что на ней нет ничего, вообще никакой одежды. Слабо дрогнув руками, попыталась прикрыться, но не смогла одолеть тяжести, которой вдруг налилось тело.

– Не дергайся, не трону, – буркнул доктор. Голос его теперь звучал устало. – Я еще не настолько спятил. Хотя, надо сказать, голос плоти звучит властно!

Послышалось шуршание, а потом Лёлиной ладони коснулось что-то теплое, но как бы резиновое.

– О-ох… – выдохнул доктор. – Вот же черт… н-ну… До смерти охота перепихнуться с этой куклой! Нельзя, Буян, стоять! В смысле – висеть! Сам не пойму, почему я так возбуждаюсь после стычек с Асаном. Может, я маньяк какой-нибудь? Может, пылаю к нему глубоко скрытой гомосексуальной страстью?

Он взял руку Лёли и попытался сжать ее слабые пальцы вокруг «резинового» предмета. Прерывисто вздохнул, потерпев неудачу.

– Надо попытаться как-нибудь вызвать Асана на драку: может, удастся все-таки кончить в процессе? Вот это, я бы сказал, будет крайнее проявление интернационализма: кончить в тот момент, когда кавказская морда бьет твою русскую морду! Что, между прочим, сейчас и происходит со всей страной: нас бьют по морде, а мы делаем под себя от удовольствия!

Доктор хихикнул, и неприятный предмет исчез из ладони. Опять зашелестела одежда, а потом Лёля почувствовала шершавое прикосновение простыни к телу.

– Ладно, отсыпайся, – проворчал доктор. – Знаю, что ты слышишь каждое слово, так что запомни: все, что сейчас было, – только твой сон. Бред, бредятина. У тебя давно не было мужика, нестерпимо захотелось потрахаться – с кем попало, хоть бы и с незнакомым доктором! – вот и родились такие горячечные видения. А когда откроешь глазки, поймешь, что ничего не было! Кстати, проснешься – первым делом съешь все, что в этих термосах. И выпей хлористый кальций – столовую ложку после еды. – Он побулькал чем-то. – Вот здесь будет стоять бутылочка, и если я увижу, что ты ни к чему не прикоснулась… смотри, как бы твои бредовые видения не стали еще бредовей!

Зашаркали шаги, потом хлопнула дверь.

Лёля лежала не шелохнувшись. Она чувствовала: доктор не ушел, он стоит за дверью, подслушивает. Может быть, даже наблюдает в какой-нибудь «глазок».

Наконец всем своим напряженным существом, обратившимся в слух, Лёля уловила легкий отдаляющийся шелест. Уходит… ушел!

Приподняла с усилием веки, повернула голову. Точно – на двери «глазок». И десяток таких же «глазков» на потолке. Только кажется, будто это лампочки: на самом деле чужие глаза, глаза, глаза!

Кто наблюдает за ней? Зачем она здесь? И где – здесь?

Или и впрямь она еще в больнице, а вокруг – та жуткая галлюцинация, которую Лёля испытывала после укола, когда привиделось, будто ее замуровали в египетской пирамиде? Она слышала, как с отчетливым, крахмальным скрежетом вокруг нее с необычайной быстротой вырастают красные кирпичные стены…

Но ведь красные!.. А здесь все бело. Да где же она?!

Самурай. Лето, 1997

Некоторое время ехали молча. Македонский, насколько успел узнать Самурай, вообще был не говорлив. «А об чем говорить?» – как выразился тот Филя. Самурай думал… а вот подумать ему было «об чем»!

– Расслабься, – бросил вдруг Македонский, словно бы прочитав эти его тайные мысли. – Мне ничего такого насчет тебя сказано не было. Тебе, как я понял, тоже?

– Откуда знаешь?

– Ну, милый! – развел руками Македонский. – Не первый год замужем! Разве не понял, почему я не поехал на лифте, а спустился пешочком?

Самурай кивнул. Понял, конечно… Если бы Самурай получил задание убрать ведущего, лучший момент трудно было бы сыскать. Но, идя по лестнице, Македонский мог видеть все, что происходит в холле, и, если бы партнер изготовился к стрельбе по открывшемуся лифту, уж как-нибудь успел бы его опередить!

– Значит, нас будут кончать при расчете, – сказал номер первый так спокойно, словно вел речь о погоде.

И Самурай постарался ответить в тон:

– А думаешь, будут?

– Да уж конечно. Мы статисты, но статисты опасные. У нашего шеф-директора, еще когда желал нам успеха, это прямо на морде было написано: прощайте, мол, родные, прощайте, друзья!

– Да брось! – не поверил Самурай. – Хочешь сказать, ты с самого начала знал, что мы запланированы? А почему же не дернул, пока было время? С той нашей подготовительной базы вполне можно было сорваться!

– И что? – дернул плечом Македонский. – Все равно нашли бы рано или поздно. Жить под прицелом… Нет, знаешь ли, насмотрелся я на этих, которых мы с тобой валили. Помню, работал одного… Денежек, видать, столь нахапал, что уже из ушей лезут. Купил весь пентхауз в отеле. Автомобиль бронированный, кортеж, пятое-десятое. Охрана! А от смерти не откупился. Подлетели мы на вертолете, изрешетили все его стеклянное гнездышко да еще из гранатомета для надежности шандарахнули. Не нам был чета мужик, а все равно и к нему прилетело. И к нам прилетит.

– Нет, ну как-то же можно… – Самурай не находил слов. – Затеряться, уехать, скрыться!

– Можно, – покладисто кивнул Македонский. – У тебя, я слышал, семья?

Самурай похолодел. Об этом не знал никто. Он понимал, какую берет на себя ответственность, когда скрыл это даже от шеф-директора, который в «Нимб ЛТД» был чем-то вроде отца-настоятеля с правами духовника. И все же скрыл… Нет, выходит, не скроешь!

– Откуда прознал? – спросил глухо, тая надежду, что это вульгарный блеф, что его просто берут на пушку. Теоретически ведь у каждого может оказаться семья!

– Все знают, – усмехнулся Македонский. – Таких дурней мало, чтоб еще целую связку с собой на тот свет тащить, вот все и знают. Они-то волки одинокие, не нам чета.

– Не нам? – переспросил Самурай. – Погоди-ка, ты…

– Да, вроде тебя, – хмыкнул Македонский. – Только у меня дела еще хуже. У меня одна девулька, шестой годок, сирота. То есть будет сирота, как я понимаю, – и очень скоро. Со здоровьем у нее неважно… Я устроил ее у одних людей, которые мне по гроб жизни должны. Да нет, не деньги. Жизнь должны! Поэтому я за дочку спокоен. Был спокоен… А теперь думаю: как бы не добрались до моей девочки, если я вздумаю в бега удариться. Ну а если…

– Если ты им подставишься, они ее не тронут, так, что ли? – недоверчиво глянул на него Самурай.

– Хочется верить, – кивнул Македонский. – Ты, может, подумал, нас намерены убрать, чтобы полную сумму не платить? Конечно, мои сто тысяч и твои семьдесят пять – хорошие деньги, но дело не в них. Там сидят люди не мелочные, для них это тьфу, пыль. И мой аванс пребудет неприкосновенным, и твой, который ты до лучших времен оставил в сейфе у шеф-директора… Если он на них, конечно, не накупит колготок от Кардена своей куколке. – Македонский хихикнул, явно довольный своим остроумием.

Они приближались к объездной дороге. Еще каких-нибудь четверть часа езды – и окажутся на точке рандеву. На точке расчета…

И вдруг Самурай понял, что не верит напарнику. Не верит – и все! Каждое его слово было сущей нелепицей. Ведь они двое – они были лучшими в своем бизнесе. На их примерах, как принято выражаться, училось молодое поколение. И не потому только, что оба стреляли так, чтобы после них не возникало необходимости в контрольном выстреле. Не потому, что о существовании обоих милиция могла только догадываться, но никаких там фотороботов и прочего примитива в виде папочек «Дело ь…» на них не существовало и существовать не могло: они были нелегалы, невидимки, призраки. Расправиться с ними после очередного дела – это то же, что… ну, скажем, грохнуть компьютер об пол, вместо того чтобы просто дать ему команду «Завершение работы». Других таких, как Македонский и Самурай, нет и не будет в обозримом грядущем!

И еще деталь. Про них было доподлинно известно: умеют молчать. Да и что они знают о данном конкретном деле, кроме имени «кабана»… В данной ситуации точнее сказать – бывшего «кабана»? Если следовать логике Македонского, одновременно с ликвидаторами придется убирать еще несколько десятков людей – всех, кто имел отношение к «убийству века». Во всем этом нагромождении сложностей Самурай не видел никакого смысла. И в словах Македонского не было этого смысла. Врет он… только зачем? Ну, может, юмор у него такой? Мало ли – предпочитает человек оттягиваться по-черному, и что? В каком кодексе записано, что нельзя рассказывать страшилки напарнику, с которым вы только что завалили матерого рыжего «кабана»? Или… или, к примеру, Македонский сдвинулся. Крыша взяла и съехала от перенапряжения.

В их бизнесе, кстати, люди довольно часто начинают гнать гусей. Причем разлаживаются самые лучшие, самые чувствительные механизмы. С одним вон парнем из отдела «тихушников» была недавно история… «Тихушниками» назвали ликвидаторов, которые пользовались негромкими средствами: ядами, к примеру. Его «кабан» ходил на массаж в престижнейший салон к одной хорошенькой девочке. Все, что требовалось от парня, это заменить масло, которым делали массаж. Бутылочка была такая же, да содержимое другое. «Кабан» всегда требовал, чтобы ему прежде всего разминали грудь и живот. Через три минуты после начала сеанса последовал жесточайший сердечный приступ, от которого клиент умер практически мгновенно. Массажистка была так потрясена, что даже шума не могла поднять: стояла над трупом и заливала его потоками слез. А парень наблюдал из соседнего кабинета – чтобы при возможной неожиданности самому завершить процесс. И жалко ему девку стало, что ли, ведь следующим трупом ляжет она – когда масло через поры проникнет в ее кровь. Только эта смерть будет медленнее и мучительнее… Необъяснимо, непонятно – однако парень вдруг ворвался в салон, схватил девчонку, поволок в холл, начал кричать, чтобы вызвали срочно «Скорую», да не убитому клиенту – ей, что она сейчас умрет… По слухам, посетители того салона голые из окон прыгали, как при пожаре, когда он там начал своей пушкой размахивать да по местной секьюрити палить, прорываясь к телефону и накручивая 03. И тут вдруг понял, что держит на руках труп. Девчонка, как ей и было предписано, отправилась следом за клиентом. Так что сделал этот придурок? Сунул дуло в рот и застрелился. Ну просто сюжет для дамского детектива, а не работа!

Как только эта история стала достоянием широких народных масс, в «Нимб ЛТД» немедленно «застрелился» психолог отдела «тихушников» – ведь это с его подачи человек с ярко выраженной расположенностью к срыву пошел на дело!

Это, конечно, случай вопиющий, из разряда сенсационных, однако ликвидаторы «пятятся» куда чаще, чем нормальные простые работяги. Так почему с Македонским не могло произойти того же самого на почве высокого напряжения?

А может, все еще проще? Может быть, это просто проверка Самурая? Этакий психологический тест на слом? Но чего ради? И чья инициатива этой проверки – самого Македонского или…

«Фольксваген» неожиданно затормозил и съехал с дороги.

– Приехали? – спросил Самурай, спокойно глядя в слишком светлые, небольшие глаза первого номера.

Тот помолчал.

– Пока нет, – сказал наконец. – Ну, я вижу, ты не внял советам старшего товарища, да? Хорошо, дело твое. Следовало бы, конечно, тебя первым отправить, но уж ладно. Ты вот чего, Колька… ты со мной не иди. Останься в сторонке и погоди минут хотя бы десять. Чем черт не шутит – вдруг я все-таки ошибся! Ну а если нет… – Он хохотнул. – Тогда и сам решишь, что делать: последовать за ведущим или уйти в свободный полет.

И, не дав Самураю слова сказать, Македонский выскочил за машины, помахал рукой – и скрылся в чахлых зарослях сорного осинника.

Самурай был до того ошарашен, что не сразу двинулся с места. Откуда Македонский знает его имя? Оно ведь было известно только шеф-директору! Или правду говорят, будто нет ничего тайного, что не стало бы явным? В конце концов, поступив на работу в «Нимб ЛТД», Самурай ведь не делал всяких там пластических операций. А что волосы покрасил в черный цвет накануне предстоящей акции, так это обычное дело. Вообще-то он русый… Но у них с Македонским вполне мог найтись какой-нибудь общий знакомый, который помнил Самурая по его прошлой жизни – хотя бы по Афгану. Или по челночному бизнесу, к примеру, которым Самурай пытался заниматься, пока его не кинули в Турции – не турки даже, а свои, и он с ними разобрался так методично и талантливо, что ушел чистым, незапятнанным – и с чувством глубокого морального удовлетворения. Вдобавок увезя в простенькой, потертой сумке и свои несчастные пять тысяч баксов, которые у него хотели отнять, и трофей в виде чужих сорока пяти… Да, раньше он не больно-то заботился скрывать свое лицо, имя – он гордился собой! Вот и получил приветик из прошлого, надо полагать. Или все-таки… все-таки что-то есть в словах Македонского?..

Он не верил, не верил, а все-таки не стал догонять первого на машине – вытащил ключ из стояка, закрыл «вагончик» и пошел кружным путем к той полянке, на которой была назначена точка рандеву.

Пожалуй, он дал слишком уж большого кругаля, старательно уверяя себя, что плохо помнит дорогу. На самом деле яд, зароненный в душу напарником, уже начал действовать, как отравленное масло на ту бедную массажисточку. И прошло даже не десять минут, а все двадцать, прежде чем перед Самураем замаячила сквозь подлесок приметная береза с раздвоенным стволом. Перед ней лежала малая полянка. На полянке стоял «БМВ», уже знакомый Самураю: на этом самом «БМВ» их с напарником сегодня утром везли в Москву. Узнал он и того худощавого полуседого мужчину без особых, так сказать, примет, который был их главным инструктором. Кроме него, присутствовал еще один – чем-то схожий с первым, разве что ростом пониже. Его Самурай прежде не видел. Незнакомец стоял нагнувшись и застегивал «молнию» на черном клеенчатом мешке, который лежал на траве. Мешок был длинный – в рост человека. И когда мужчины с усилием подняли мешок, он как бы переломился, обрисовав очертания человеческого тела.

То, что было раньше первым ликвидатором России, а может, и всей Европы, по прозвищу Македонский, затолкали в багажник, захлопнули крышку. Мужчины закурили, поглядывая по сторонам.

Самурай стоял неподвижно. Наверное, ему следовало развернуться – и тем же кружным путем вернуться к автомобилю, однако чутье волка, внезапно оказавшегося в положении овцы, подсказывало, что надо стоять на месте. Вдруг зашуршали шаги, зашелестели ветки – и буквально в десяти метрах от Самурая прошел беловолосый парень, который был шофером этого самого «БМВ». Он нес рюкзачок Самурая и сумку Македонского.

– Второго нет, – сказал негромко. В тишине леска Самурай отчетливо слышал каждое слово. – Но машина была не заперта. И я нашел его вещи.

Седой выпрямился с тревожным выражением лица. Он-то мгновенно понял, что это значит, а вот другие не успели: Самурай выдернул из подмышечных кобур свои «ТТ» и «макаров». Инструктор и незнакомец упали разом, шофер – спустя секунду.

Самурай постоял минуту, всматриваясь в зеленое, легкое шевеление ветвей. Тихо. Никого. Впрочем, сейчас он не думал об опасности.

Прошел через поляну, раздернул «молнию» мешка.

Так и есть. Мертвое, спокойное лицо с погасшими глазами. Стреляли в лоб… и Македонский спокойно принял пулю? Даже не побарахтался перед смертью? Или даже для него выстрел оказался внезапным? Ну, чтобы вот так завалить ликвидатора номер один… для этого самому надо быть не из последних! Похоже, сейчас Самурай невзначай прикончил матерых зверей!

Он обшарил карманы убитых. Документов никаких, разумеется. До оружия он не дотрагивался. Взял только деньги. В общей сложности набралось несколько тысяч рублей да около тысчонки «зелеными». Негусто, но пока хватит.

А теперь надо было решить, что делать с трупами. Можно представить, что начнется, когда после обнаружения убийства «кабана» найдут этих троих! Наверняка их личности будут установлены, а через них, конечно, выйдут на истинных заказчиков ликвидации «героя приватизации». Да и на здоровье, это теперь уже не волнует Самурая.

Возвращаться к «Фольксвагену» смысла не имело. Не стоит недооценивать таких противников. Скорее всего на той машинке уже никуда не уедешь, а вот полетать есть шанс…

Он пошел к «БМВ», но вернулся и еще раз склонился над черным мешком:

– Прощай, Саша. Спасибо тебе.

И задернул «молнию», словно надвинул крышку гроба.

Вообще-то он не знал имени ведущего. Но разве могут Македонского звать иначе, чем Александр?

Лёля. Июль, 1999

Во всяком случае, пока что можно было не очень бояться. Доктор ясно сказал: на восстановление организма после трех уколов нужно семь дней. Судя по всему, людям, похитившим Лёлю, кем бы они ни были, нужен именно восстановленный, то есть живой организм, и по крайней мере еще семь дней ее не будут убивать. А может быть, и потом не будут…

Секундочку. Но зачем ее похитили? В гарем к этому загадочному Хозяину, которого все называют как бы с большой буквы? Ну да, и не сразу в койку ему подложили, а дали время очухаться. Может, он по профессии нотариус и желает, чтобы наложница при совершении полового акта находилась в здравом уме и твердой памяти? А может, просто обожает вести интеллектуальные игры вперемежку с любовными?

Нет, гарем, пожалуй, не проходит, в гарем могут похитить только Иден в «Санта-Барбаре», потому что в нашей счастливой стране уже и похищать никого не надо: столько девок согласятся на это бесплатно и бесхлопотно, что никаких гаремов на них не напасешься!

Кстати, пока что сексуальный интерес к ней проявлял отнюдь не Хозяин… Лёля заставила себя не вспоминать пальцы, больно защемившие сосок, ощущение «резинового» предмета в ладони. Сразу стало тошно, страшно, слезы подступили к глазам…

Не думай о всякой ерунде! О деле думай!

Итак, здесь не гарем. Похищена ради выкупа? Тогда у похитителей клиническая идиотия, если они не способны элементарно просчитывать свою выгоду. Даже если ее родители продадут квартиру, дом в деревне, мамины любимые картины, папин любимый ноутбук и вдобавок все с себя, они вряд ли наскребут больше сорока тысяч долларов. Это не сумма для серьезных людей! А учитывая, что после 17 августа продавцов по стране стало на порядок больше, чем покупателей, и денег у людей вообще нет, сумма скорее всего уменьшится раза в три: продавать-то придется срочно, не торгуясь! Вообще слезы останутся…

Нет, эти несчастные тысячи здесь ни при чем: одна машина, в которую ее заталкивали похитители, дороже стоит. И достаточно открыть глаза, окинуть взглядом убранство этой «палаты», чтобы убедиться: здесь обитают не самые бедные люди. И не без фантазии! Этот пошлый подвесной потолок отнюдь не дешевка синтетическая, и стены обиты не какими-нибудь моющимися панелями, а чем-то до боли напоминающим натуральный шелк цвета топленого молока с золотистой искоркой, затканный нежно-зелеными розочками. Потрясающе красиво! Мебель… Такой мебели даже в салоне «Камея» не увидишь. Великолепное светлое дерево, изысканные кресла, столик на колесиках, комод, платяной шкаф. Обивка кресел нежно-зеленая, а розочки золотистые. В стену вмонтирован телевизионный экран полтора на полтора, не меньше. Одуренная обстановка. Такой богатый Хозяин, старательно убеждала себя Лёля, вряд ли станет гоняться за той жалкой данью, которую смогут уплатить ее несчастные родители – даже если вывернутся наизнанку. Она не вынесет мысли, что станет причиной разорения семьи! Отец и мама всю жизнь трудятся как проклятые над своими книжками. Книжек море, денег – капля. Неблагодарный труд! Конечно, по сравнению с очень и очень многими Нечаевы живут, можно сказать, прилично, но какой ценой это достается? Они света белого не видят, отец вон досиделся за письменным столом до того, что врач силком выгнал его в деревню, на свежий воздух, не велев показываться в городе до заморозков. Мама, когда Лёля начинает ворчать по поводу приобретения очередной картины, отмахивается: «Да брось ты, не заводись, знаешь ведь, что нам с папой по морям-горам-пейзажам разъезжать совершенно некогда, работать надо, договор жмет, а тут посмотришь на картинку-маринку – и будто на морском берегу окажешься!»

Нет-нет, наверное, у похитителей имеются другие планы насчет Лёли, они, уж конечно, работают по-крупному!

Но если так, в чем все-таки причина похищения? Лёлю украли конкуренты того московского издательства, для которого горбатятся родители, чтобы шантажом заставить их прекратить работу над энциклопедией? Чепуха чепуховская!

Мелькнула мысль… Нет, даже и думать не хочется, будто это может быть как-то связано с Дмитрием! Тем более что за Лёлину жизнь у него и обрывка спасательного троса не выторгуешь. И вообще, быть ему чем-то обязанной… Лучше уж в гарем!

Лёля села, опираясь на руки, сцепив зубы и старательно унимая головокружение. Всего лишь от вида термосов, стоящих на столике около кровати, сразу затошнило, но, делая судорожные глотательные движения, она заставила себя открыть одну, другую, третью крышку. Обязательно надо поесть, и совсем не потому, что доктор чем-то там пригрозил, а просто иначе ее так и будет выворачивать желчью до бесконечности. И еда – это силы, а силы нужны: чтобы думать, чтобы действовать. Итак, что у нас на обед (завтрак, ужин)? Куриный бульон, рисовая каша и компот. Диетическое питание? Простенько, но со вкусом… правда, очень вкусно. Прямо-таки волчий аппетит вдруг проснулся, такое ощущение, будто трое суток не ела!

А что, очень может быть, неизвестно ведь, сколько времени ее сюда везли. Спасибо хоть помыли после долгой дороги, хороша же она была, наверное, а теперь волосы мягкие, пушистые, как после дорогого шампуня, вот только непричесанные…

Лёля сцепила зубы, пытаясь не думать, кто ее мыл и что при этом могло происходить с бесчувственным телом. А почему, впрочем, надо думать только о плохом? Вдруг здесь есть женщины для таких услуг? Наверняка: женщин вообще больше, чем мужчин, они есть везде, значит, и здесь.

И все-таки от неприятных картин, возникших в воображении, яблочный компот словно бы прокис. Ну и ладно, хватит, она и так умолотила уйму всякой еды. Тошнота, слава богу, прошла бесследно, и головокружение прекратилось, однако никакого особенного прилива сил Лёля не ощутила. Напротив, тело налилось приятной, расслабляющей тяжестью. Еще бы, столько съесть – наверняка отяжелеешь! И тут она вспомнила, что забыла выпить хлористый кальций. Пить или не пить, вот в чем вопрос? Все-таки полезное лекарство, очищает кровь. А, пожалуй, следует очиститься, неизвестно ведь, что ей там кололи, в машине-то!

Однако стоило представить горький, отвратительно-солоноватый вкус CaCl (недаром его советуют запивать молоком!), как Лёлю перекосило. Ну, ничего, она его столько выпила в детстве, под неусыпным надзором тети Светы (царство ей небесное!), что кровь очистила на много лет вперед. Но чтобы не осложнять и без того сложную здешнюю жизнь, Лёля аккуратно отмерила столовую ложку лекарства и вылила его в термос, где на донышке еще плескался куриный бульон. Надо думать, они здесь моют посуду после еды!

И вдруг Лёля почувствовала, что страшно устала от этих незамысловатых действий. Откинулась на подушку, не в силах и пальцем шевельнуть. Мало сказать, что неудержимо потянуло в сон: тело ее уже спало и не подчинялось слабо бодрствующему рассудку. Но и над ним Лёля была уже не властна. Мысли словно бы отделились от нее, жили своей вялой, но вполне самостоятельной жизнью, и уж теперь-то Лёля ничего не могла с ними поделать. Как ни хотела она вспоминать, а все же пришлось…

Дмитрий. Весна – лето, 1999

Уж, казалось бы, он всякого навидался за те несколько месяцев, когда, уйдя из пожарной охраны, стал работать в спасательном отряде!

Но почему-то никак не мог забыть ту аварию неподалеку от Подновья. Кабина «Газели» была буквально разрублена пополам. Двигатель вылетел на обочину, а правая дверца вывалилась вместе со стойкой и рухнула метрах в пяти от груды искореженного металла. Кабина напоминала смятую консервную банку, а сидящего посредине пассажира зажало так, что без помощи спасателей его шансы на жизнь были равны нулю.

Этим самым пассажиром был мальчик лет шести. Он не кричал, не бился, не звал маму. Да мама и не откликнулась бы: лежала на обочине, и то, что осталось от ее головы, было прикрыто мокрой от крови и беспрерывного дождя курткой. Мальчик об этом не знал и вряд ли понимал, что произошло. Он просто сидел, чуть закинув голову и глядя на спасателей темными, остановившимися глазами, изредка смаргивая дождевые капли. Может быть, его ранило, однако узнать об этом не было возможности: на вопросы мальчик не отвечал, только тяжело, хрипло дышал – так дышат не дети, а старики… Он был весь в крови, но это могла быть и кровь матери. Тяжелый шок, в котором находился мальчик, пугал, конечно, но, с другой стороны, спасателям было чуть легче: слушать крики ребенка, которому невозможно помочь, просто невыносимо…

Гидравлика вся была наготове, и руки чесались делать дело, но не тут-то было! Стоило прикоснуться к металлическим частям полуторки, как начинало нещадно бить током. Коротила поврежденная мачта городского освещения, в которую врезалась «Газель». Похоже, именно от удара током, а не от чего-то другого никак не мог прийти в себя водитель, которого вышвырнуло из машины. Ничего, кроме ушибов и ссадин, на его теле врач не нашел, однако парень оставался без сознания. Ну что ж, беспамятство и для него пока что спасение. Каково ему будет, когда очнется и узнает, что жена погибла, а сын… правда, сын был еще жив.

Связались по рации с аварийными службами, однако Дмитрий уже замучился слушать, как Разумихин пререкается с ними. Там кто-то никак не мог уразуметь, почему, если нужно всего-навсего оттащить одну машину от одной мачты, следует отключать весь район. А ведь там рядом областная больница. Как ее отключить? Вон сколько по телевизору ругались, когда во время недавнего перебоя с энергоснабжением где-то в Сибири погиб человек из-за остановки системы жизнеобеспечения. А в операционной вручную приводили в действие какие-то там аппараты! Нет, диспетчер не может взять на себя такую ответственность. Надо решать в высшей инстанции…

Дмитрий, который как часовой ходил вокруг «Газели», посмотрел на мальчика. В свете фонарей лицо его казалось неестественно бледным. Слабо моргнул, с трудом облизнул мокрые от дождя губы. Дышит все тише, все реже…

Разумихин предлагал выдернуть мачту тягачом, но при более подробном рассмотрении оказалось, что вся эта конструкция могла сдвинуться с места только целиком: мачта – «Газель» – ребенок. И если сейчас он относительно защищен вздыбленными сиденьями, то при малейшем неудачном маневре мачта пробьет ему голову.

Дмитрий задумчиво взглянул на нечто, бывшее раньше подножкой. Плевое дело – заскочить туда, перепрыгнув через нелепо изогнувшийся борт! Он уже перескакивал. Схватился за какую-то железяку, пытаясь удержать равновесие, и тут же получил такой разряд, что кубарем покатился на землю. Шибануло даже сквозь защитную одежду! Если бы хоть не дождь…

– Юра, – подергал за рукав Разумихина, – я ведь в прошлый раз больше от неожиданности сорвался. Теперь знаю, что меня ждет. И если у меня в руках будет какой-нибудь деревянный крюк – сучок, например, подходящий, чтоб не руками цепляться за дверцу, а этим изолятором… Я возьму резиновый коврик и попытаюсь ребенку голову прикрыть, чтобы металл его ни в коем случае не коснулся. Но это просто для страховки. Я смогу, смогу разжать кабину и вытащить мальчишку!

– Если только сначала не угробишь его к чертовой матери, – угрюмо ответил Разумихин. – Я тебе еще скажу все, что думаю про тот первый прыжок! Это чудо, что от толчка мальчика еще сильнее не зажало. Погляди только, как мачта висит. Она же прямо над его головой. Малейшее движение…

Затрещала рация.

– Да, я, – устало ответил Разумихин, но тотчас его голос оживился: – Нам хватит, хватит пяти минут! Давайте, мы готовы! – И громко: – Сейчас отключат электричество на пять минут! Ребята, ну!..

Дмитрий схватил резак и подбежал почти вплотную к «Газели», напряженно всматриваясь в цепочку огней, протянувшуюся по шоссе.

Раз! – огни вдруг погасли, но этого никто не заметил: просто фары автобуса и аварийные фонари засветились еще ярче.

Он шагнул на подножку. Как все просто, оказывается. Давно бы так!

– Привет, – сказал, встречаясь взглядом с мальчиком. – Сейчас мы тебя вытащим отсюда.

Ребенок внимательно смотрел на него блестящими глазами. «Бедняга, да он и не понимает, что я говорю! Ладно, уже чуть-чуть осталось».

Мощные зубья гидравлического резака без усилий раздвинули смятую кабину.

– Достанешь теперь? Или еще подрезать? – спросил Молодец, стоявший наготове с другим резаком.

– Достану!

Дмитрий осторожно взял мальчика за плечи, потянул:

– Вот и все. Хватит тебе мокнуть!

И осекся, когда из глаз ребенка вылилась дождевая вода, в которой радостно играли блики света, и они стали темными, непроглядными… неживыми.

Погибшего мальчишку (Сережа Капитонов, шесть лет) и вспомнил первым делом Дмитрий, когда вертлявенькая медсестричка объяснила ему, как и почему Лёлины анализы оказались в Центре крови.

Лёля. Весна – лето, 1999

Ее трудно обвинять в том, что так старалась упрятать воспоминания на самое донышко сознания. Она же не мазохистка, в конце концов, а эти мысли непрестанно ранили память, как ржавое лезвие. Мало того, что больно, так еще и заражают смертной тоской по тому, что быть могло, да не сбылось! И что, разве только она в этом виновата?!

…Раньше Лёля с самого начала чувствовала, что очередной романчик или «дружба» долго не протянет. Ну в самом деле: не может ничем серьезным кончиться то, что началось с банального приглашения потанцевать или с никчемушной болтовни, пока она выбивала очередному покупателю очередную накладную, или с пошловатого знакомства на вечеринке. Та единственная встреча, которая перевернет ее жизнь, должна быть чем-то из ряда вон!

Ну что же, тут Лёля оказалась права. Встречи с Дмитрием, что первая, что вторая (особенно вторая!), оказались из ряда вон, они перевернули Лёлину жизнь… и тем не менее это оказались «бесплодные усилия любви». Ее, конкретно ее, Лёлиной любви, потому что этот киногерой, супермен и суперлюбовник, этот «спасатель от бога», человек, вернувший ее к жизни и разбивший ее жизнь, ни разу не сказал, что любит ее.

Как-то так получалось, что он в основном молчал, а обрамляла словесными узорами их встречи, поцелуи и объятия она, Лёля. Конечно, настоящий мужчина и должен быть немногословен, но не до такой же степени! При этом Дмитрий вовсе не был дураком, который молчанием ловко маскирует скудоумие. Лёля ощущала, что в нем шел постоянный напряженный мыслительный процесс, имевший, как позднее выяснилось, весьма отдаленное отношение к ней. А она-то поначалу чувствовала себя объектом какого-то психо-физико-химико-ментального обследования. Казалось, Дмитрий взвешивал каждое ее слово на незримых весах, примерял к невидимому эталону. Она это ощущала всем существом и, вместо того чтобы обидеться, радовалась, дуреха, ужасно волновалась и даже мучилась по этому поводу: соответствует или нет, мечтала, конечно, соответствовать… Потом как-то вдруг Лёле показалось, что стандарты Дмитрия здорово напоминают легендарное прокрустово ложе, в которое она никак не умещается, а потому ее ненаглядный всерьез озабочен, как быть: отрубить ли возлюбленной головенку или ножонки поотсечь? Это ее потрясло, обидело… но оказалось просто ничем по сравнению с потрясением и обидой от нового открытия: какое прокрустово ложе, какое обследование, какой эталон? Да ведь большую часть того времени, которое Дмитрий проводит с Лёлей, его сознание занято чем-то совершенно иным! Не имеющим никакого отношения к любви и будущей семейной жизни, на которую она так надеялась и о которой так мечтала!

Да, она хотела быть его женой. Очень хорошей, самой лучшей – чтобы по сравнению с ее стряпней все прочие блюда казались мужу безвкусными, а по сравнению с уютом в ее квартире все остальные дома казались бы трущобами. При этом, конечно, она хотела оставаться не полотером и судомойкой, а очаровательной, нежной любовницей и сердечным другом своего мужа. У него не возникнет и мысли о других женщинах, потому что Лёля заменит ему все и всех. А как ее будут любить дети! Лёля не хотела бы много детей, двух вполне достаточно: мальчика и девочку. Но это будут самые счастливые дети на свете, которые станут вспоминать родительский дом со слезами счастья и умиления. Точно так же дом своей бабушки будут вспоминать и внуки, потому что когда-нибудь Лёля предполагала сделаться лучшей на свете бабушкой.

Дожив до двадцати пяти лет, она уже твердо знала, что больше всего на свете хочет любить свою собственную семью. Конечно, для мамы с папой она свет в окошке, но гораздо чаще этот свет им заменяет электролампочка непрерывной работы. Они живут, чем дольше, тем больше, ради своих книг. А что дочь уже выросла – какие проблемы?

Раньше Лёля часто сетовала, что одна в семье, ей не хватало братьев и сестер. У мамы при этом делалось нежное, смущенное лицо, она виновато кивала каким-то своим воспоминаниям – может быть, тем самым нерожденным Лёлиным братьям и сестрам, – но вдруг глаза ее вспыхивали, брови взлетали:

– Да ты что? Еще детей? Но тогда я не написала бы то… и то… и это! Нет! В жизни всегда происходит только то, что должно произойти!

И, наскоро чмокнув своего взрослого ребенка, мама взлетала с дивана, на котором они только что так уютно, так чудно, так семейно посиживали в обнимку:

– Ну ладно, моя радость, я совсем забыла, что мне еще надо поработать над библиографией!

Так вот, Лёля для себя решила: в ее жизни не будет никаких библиографий. Никакой научной работы, никакой служебной карьеры! Она любит книжки больше всего на свете, но не намерена похоронить себя заживо в библиотечной гробовой тишине или под лавиной графоманских рукописей в каком-нибудь издательстве. Она обожает детей, однако вовсе не намерена разрываться на части ради тридцати короедов, которым вообще плевать с высокой башни как на древнюю и древнейшую, так и на новую и новейшую историю. Конечно, если ее будущий муж окажется человеком состоятельным, Лёля с удовольствием сунет в долгий ящик свою трудовую книжку. Если нет – что ж, она будет необременительно работать в книготорговой фирме и воспитывать двух своих детей. И овцы сыты, и волки целы. Семья как цель жизни и вершина карьеры – чем это плохо?

Да вот, плохо, оказывается… Сначала плохо было то, что никак не появлялась подходящая кандидатура. Лёля хотела впервые лечь в постель с мужчиной только по страстной и смертельной любви, она не желала набираться сексуального опыта в постелях, которые скоро придется забыть. Сейчас столько книжек и даже фильмов на эту тему! Если плоть не ставит вопрос ребром, к чему торопить события?

Лёлина плоть вопросов ребром не ставила: с интересом воспринимала теорию, и если мечтала о практике, то требовала, чтобы на первом же практическом занятии уже присутствовало надетое на безымянный палец тоненькое золотое колечко.

Образ грядущего супруга вполне четко нарисовался к тому времени в Лёлином сознании. То есть без прокрустова ложа и здесь не обошлось… Однако она не была такой уж пуристкой, и если, к примеру, Дмитрий оказался не ярким блондином, как в мечтах, а темно-русым шатеном, то Лёля не собиралась бежать в магазин за «Лондой ь 217»! Она полюбила его таким, каким он был, с этими холодноватыми глазами и крутым изломом светлых бровей, ямочкой на подбородке и с этими темно-русыми волосами. Она сразу приняла его в сердце, с восторгом оценив достоинства и крепко зажмурившись на возможные недостатки. А он… а Дмитрий… Для Дмитрия ее просто не существовало!

Наверное, Лёля сама была виновата. Если заливаешь человека куботоннами любви, он рано или поздно захлебывается и пытается выбраться на сухое местечко, чтобы передохнуть, обсохнуть и дать себе слово впредь быть осторожнее. Таким островком безопасности для Дмитрия была работа. Очень смешно: спасатель пытается спастись от той, кого он спас! И еще смешнее – типичный конфликт совковых «любовных» романов: она тянет его в мещанское бытовое болото, а его чувство долга не позволяет оставаться в стороне от насущных проблем современности. Нет, правда, неужели этих проблем так много?! Неужели и впрямь в этом несчастном Нижнем Новгороде непрестанно что-нибудь горело, взрывалось, тонуло, опрокидывалось, сходило с рельсов, проваливалось под лед, замыкало, отключалось, наезжало, рушилось? Неужели кого-то постоянно уносило на льдине, кто-то блуждал в лесу, падал с балкона, застревал в лифте, баловался со спичками и горючими веществами, управлял автотранспортными средствами в нетрезвом состоянии? Создавалось впечатление, будто город жил только бедами, и единственный, кому эти чужие беды удавалось руками развести, был аварийно-спасательный отряд МЧС, а состоял он, казалось Лёле, из одного человека – Дмитрия Майорова.

Мало того, что у него были дежурства, когда каждое ЧС было его личным делом. Лёле чудилось, он не пропускает ни одной аварии, нарочно уговорив свое начальство, чтобы оно вызывало его при самомалейшей тревоге. Пейджер на ремне его джинсов мог заверещать в любое время дня и ночи, и не было случая, чтобы Дмитрий тут же не прервал всякое дело (вся-ко-е!) и не кинулся к телефону, а то и прямиком к указанному в сообщении месту. Хорошо, что Лёля не подсчитывала свидания, которые были отменены. Эта цифра могла бы попасть в Книгу рекордов Гиннесса! И спасибо еще, если Дмитрий давал себе труд предупреждать об их отмене, – чаще Лёля безнадежно топталась на улице, стуча зубами от холода и злости. Потом, когда родители уехали в деревню, она хотя бы не позорилась на людях, но как дурочка торчала то у окна, то возле «глазка» у себя дома. Как в клетке, как в западне!

Нет, сначала Лёлю это даже умиляло. Она считала своего возлюбленного существом высшего порядка, спасателем от бога! Потом случайно посмотрела знаменитый некогда фильм «Лоуренс Аравийский» – и поразилась сходству главного героя с Дмитрием. Чудовищно тщеславный тип, этакий любитель произвести сногсшибательное впечатление! Ведь Лоуренс все свои невероятные подвиги совершал, чтобы возвыситься над толпой, продемонстрировать, какой он вообще, в натуре, так сказать сверхчеловек. Добро бы еще желал славы, почестей или богатства. Нет, он ловил кайф в непрестанном самоутверждении и самолюбовании. Вот и Дмитрий был таким же.

Из всех телепередач Дмитрий выбирал только выпуски теленовостей, потому что там довольно часто мелькали сообщения о всяческих ЧС. Надо было видеть, как загорались в эти минуты его глаза!

«Кажется, он жалеет, что сидит (лежит) сейчас здесь, со мной, на диване, а не лезет вниз головой в какую-то немыслимую дыру с этим своим «Лукасом»!» – печально думала Лёля, которая к тому времени уже поднаторела немножко в терминологии, говорила коротко – ЧС вместо длинного «чрезвычайная ситуация» – и знала, что «Лукас» – это новая, продвинутая модель гидравлического резака, чуть ли не первейшего орудия спасателей: он кабель в руку толщиной разрежет, будто батон колбасы, покореженную крышу автомобиля вскроет, словно консервную банку, а при необходимости и бетонную плиту поднимет, уподобившись домкрату…

И вот однажды сидели (лежали) они с Дмитрием перед телевизором и смотрели во «Времени» сюжет про космонавта-2, ожидая известия об очередном ЧС. И Лёля сказала:

– Вот несправедливость, а? Ведь он совершил такой же подвиг, как Гагарин. Однако имя того до сих пор гремит, а про этого словно бы забыли уже на другой день после полета.

А Дмитрий буркнул в ответ:

– Помнят всегда первых. Второй может быть и лучше, и храбрее, но… он второй. Хочу быть первым!

И что? Лоуренс Аравийский рассуждал иначе?

Лёля пыталась рассуждать здраво. Конечно, профессия не могла не наложить отпечаток на характер Дмитрия. Беспрестанно видя беспомощных людей, чьи жизни иногда в буквальном смысле находятся в его руках, он волей-неволей проникся сознанием исключительности своего дела. Он начал ощущать себя (ну и еще горстку немногих, таких же, как он) избранным, а труд свой – отмеченным печатью особого благородства… Ну и всякое такое. Но однажды Лёля видела по телевизору короткое интервью с одним из лучших друзей Дмитрия – Юрием Разумихиным. Она смутно помнила этого человека, которого видела во дворе разрушенного Светиного дома. Тогда он был хмурым, озабоченным, а теперь улыбался в камеру и говорил хорошие слова. На вопрос: «Какое главное качество спасателя?» – ответил: «По-моему, доброта».

Лёлина мама, на минутку повернувшись к телевизору от компьютера, умиленно вздохнула: она вообще была необычайно чувствительна к этаким правильным словам. А Лёле стоило немалого труда не фыркнуть возмущенно. Вот оно, значит, как? Доброта, да? Но почему же она у Дмитрия распространяется только на заваленных обломками взрыва, застрявших в искореженном автомобиле, унесенных ветром на льдине… на худой конец, торчащих в проломе на высоте пятого этажа? Что, ей вечно оказываться во всяких передрягах, чтобы Дмитрий был добр к ней, к своей… ну, скажем так, подруге, – а не только к посторонним, попавшим в беду? Похоже, Лёлина беда – внешнее благополучие! Не обзавестись ли ей для разнообразия инвалидной коляской или, по крайности, парой костылей?..

А потом Лёля поняла, что с Дмитрием дела обстоят еще хуже, чем ей казалось. Она тогда в очередной раз прождала его попусту, а через день, когда он появился как ни в чем не бывало, сорвалась и наговорила… всякого такого. Она вообще вдруг стала в последнее время нервозной, злой, напряженной. Весна, что ли, так действовала?

«Весна, весна, пора любви…», она была, бедняга, тут ни при чем, однако Лёля этого пока еще не знала.

Сорвалась она, короче говоря. Дмитрий слушал, слушал, досадливо морщась, когда Лёля ударялась в слезы, а потом вдруг сказал, как бы даже невпопад:

– Легче всего на ЧС. Ты точно знаешь, что надо делать. Весь этот макияж жизни как бы смывается. Слетает всякая шелуха, и остается только истинное. И эта истина сама диктует тебе, как поступать.

Легче всего на ЧС… Как вам это понравится, люди добрые? Дмитрий, получается, ловит кайф от чужих страданий? Итак, правы психологи – в каждом деле существует профессиональная аморальность? Продавцы готовы отравить покупателей, врачи – зарезать пациентов, милиция иногда безжалостней преступников, а спасатели жаждут аварий, потому что в этом катарсисе рождается некая истина?

Конечно, это были только слова, и вывернуть их наизнанку могла только обиженная женщина, которая физически чувствует, как ее счастье утекает меж пальцев. Будто вода, будто песок! И нет никакой возможности его удержать. Или… есть?

Честно говоря, когда Лёля поняла, что беременна, у нее не возникло никаких высоких и светлых мыслей на тему, что вот, мол, и начинают сбываться мечты о двух детях, которые когда-нибудь станут вспоминать родительский дом как счастливейшее место на земле. Она не обрадовалась, не огорчилась, не испугалась. Она только подумала, что теперь-то уж у нее есть средство привязать к себе Дмитрия!

Держи карман шире…

Самурай. Лето, 1997

Самым страшным было то, что сказал Македонский о семье. Оказывается, о ней в «Нимб ЛТД» давно известно! Значит, в любую минуту туда может отправиться группа. Да и группа не понадобится – один человек справится вполне.

И все-таки Самурай считал, что у него есть шанс. Он цеплялся, как за соломинку, опять же за слова Македонского: мол, если он даст себя прикончить, не тронут его дочь. О том, что Самурай прикончить себя не дал, еще никто не знает. Какая-то фора у него есть. В любом случае, даже если прямо сейчас кто-то окажется на поляне и поймет, что произошло, еще понадобится время на принятие решения. А он свое уже принял. Более того – приступил к его исполнению.

Он мчался по Владимирке. Москва с каждой минутой все невозвратнее улетала в прошлое. Ноги его больше здесь не будет. Все, хватит с него больших городов! Вот только заберет своих…

Но, как ни гнал Самурай, все-таки около полутора часов ушло на дорогу. Один раз остановился: заправлял машину и сам поел, а то силы вдруг кончились. Это до него дошло наконец случившееся во всей своей красе. Обнаружил, что он теперь – заяц, гонимый сразу тремя сворами собак: государством, как убивец великого человека, заказчиками, как использованный инструмент, и собственной конторой – как отработанный материал. И вот этой третьей своры он, пожалуй, боялся больше всего…

Ну что же, пока ему везло. Настолько, что даже посты на дороге его не задерживали за превышение скорости. И тут Самурай вспомнил, как они сегодня утром летели в Москву – по другой дороге, но с гораздо большей скоростью. Молодец он все-таки, что рискнул – и присвоил этот «БМВ». Очевидно, прошла установка: не трогать белый «БМВ» с таким-то номером ни при каких обстоятельствах. Пожалуй, через совсем малое время пройдет другая установка, и автомобиль превратится в мишень. Тем более надо спешить. Тем более надо от него избавиться! Сменить на другой.

Вообще-то, в городе, где жила его семья, у Самурая была машина. На радость своим пацанам, он полгода назад купил «волжанку». Подержанную, правда: опять-таки чтобы не светиться, – но на хорошем ходу. Всякий раз, когда появлялся дома, возился с ней, следя, чтобы работала как часы. Ничего, иногда и «Волгу» можно до ума довести, если кое-что в ней подтянуть, кое-что отрегулировать, а кое-что и вообще поменять. Так что на первый случай транспорт есть. Но и его придется сменить. Теперь он предполагал самое худшее: если известно о семье, значит, и о машине известно. И номер ее – тоже не секрет. Вот о чем следовало бы позаботиться, так это о запасном номере. Не позаботился… ладно, что-нибудь придумает. Может быть, вывезя семью из дома, прямо сразу купит другую машину. Нынче это дело плевое, оформляется все мгновенно.

Ну, слава богу, впереди замаячили церковные купола на въезде в городок. Он добрался! Теперь предстояло проехать к вокзалу, а уж там, в слободке…

Время так и жгло уходящими секундами, будто огненными искрами, а все же пришлось принять меры предосторожности: Самурай оставил «БМВ» на привокзальной площади. Правда, все же забрал из багажника оставшуюся от прежних владельцев сумку. Не потому, что предчувствовал, будто ее содержимое может пригодиться. Просто как профессионал не мог допустить, чтобы такие ценности валялись бесхозно и достались первому же воришке, который обнаглеет настолько, что залезет в «ничейный» «БМВ».

Потом Самурай проехал одну остановку на автобусе и двинулся к дому пешком.

Он редко здесь бывал и мало общался с соседями, а потому шел себе и шел, не глядя по сторонам и ни с кем не здороваясь. Главное, по теплому вечернему времени народу в палисадниках и на улице было немало. Плохо. Тем более все они пялились на Самурая, как на негра какого-нибудь, если бы тот вздумал прокатиться по улице на оленьей упряжке. Надо было пройти какую-то сотню метров, а Самурай весь взмок от этих взглядов. Люди подходили к заборам, останавливались, провожали его взглядами, болтающие бабенки умолкали, завидев его… Матери уводили с улицы детей.

Вдруг стало жутко. Самурай замедлил шаги, бросая по сторонам затравленные взгляды.

Что-то случилось. Точно, случилось! Но что?

Вспомнил старый, любимый в юности роман Рея Брэдбери «451° по Фаренгейту». Человек бежит, спасая свою жизнь, по улице маленького городка, и вдруг, повинуясь команде полиции, все жители подходят к окнам, распахивают двери: все сразу, одновременно, – беглец обнаружен…

Что произошло? Он ужаснулся: а если все про него все узнали? Если на нем кровь?.. Но дурь мгновенно прошла: откуда, он ведь не леди Макбет какая-нибудь!

А вдруг?.. И бросился бежать, даже не дав себе труда оформить это жуткое «вдруг» связными мыслями. Толклись в мозгу кошмарные картины: про то, как его опередили, как уже побывали здесь – и все теперь знают, что увидит он, распахнув дверь в небольшой зеленый домик с мезонином, с веселым резным кружевом под крышей и нарядными белыми наличниками. Или, что еще страшнее, дверь уже будет распахнута настежь…

Да нет, этого не может быть, его никто не мог бы опередить, просто не успели бы!

Дверь была заперта, и на миг отлегло от сердца. А еще через миг Самурай увидел, что она не просто заперта: забита крест-накрест досками. И окна были точно так же забиты.

Дом стоял пустой.

Самурая опередила судьба.

Лёля. Май, 1999

Потом Лёле казалось, будто она с самого начала чувствовала, чем это кончится. Но если чувствовала, зачем доводила дело до таких крайностей? Ведь о колечке и всем таком прочем и речи не было, когда Лёля спокойно и радостно, без малейших комплексов, забыв обо всем на свете, кроме любви, предалась с Дмитрием этой самой любви. Новые ощущения оказались ошеломляющими; единственное, о чем можно было жалеть, так это о том, что она не встретилась с Дмитрием раньше. Вот только забыла Лёля, что эта встреча была оплачена чужим горем. Тетя Света погибла при том взрыве, да еще сколько людей! А сколько без крова осталось? А ты думала, ускользнешь от этой черной тени по веревке, надежно пристегнутая карабином, оберегаемая кольцом рук Дмитрия? Руки разжались, карабин отстегнулся, веревка лопнула!

Вершиной всего стал тот дождливый вечер.

Лёля тогда как раз побывала в женской консультации, и сомнений относительно своего положения у нее не осталось. Она только очень удивилась, узнав, что срок уже шесть недель.

Докторша посмотрела на нее чуть ли не с отвращением:

– Вы что, женщина, смеетесь? Не заметили, что у вас такая большая задержка? И как насчет токсикоза первых трех месяцев? Неужели ничего не чувствовали или просто решили, будто что-то не то съели?

– Да у меня вообще цикл неравномерный, – пробормотала Лёля, неуклюже слезая с жуткого холодного кресла. – А токсикоз… это когда тошнит, что ли? Так ведь меня и не тошнило ничуточки. А может, этот вовсе и не бере… не беременность совсем?

Докторша, вскинув брови, переглянулась с пожилой медсестрой, и та невежливо фыркнула. Врач потянула из стопки листок с больничным штампом:

– Сейчас я вам выпишу направление, сдадите до часу дня кровь в пятом кабинете, а завтра с семи до девяти принесете мочу. И в том же кабинете запишетесь на аборт. Не повезло вам, женщина: в нашем роддоме на Варварке ремонт, придется ехать аж в Сормово! А вот не тянули бы так, пришли бы на две недельки пораньше – и успели бы на вакуумный аборт. Его прямо здесь, в консультации, делают, в течение дня. Но это только тем, у кого до четырех недель.

– Погодите, – перебила Лёля, выходя из-за шторки уже одетая. – Мне не надо направления.

– Почему? – удивилась докторша.

– Ну, не знаю, – в свою очередь удивилась Лёля. – А зачем оно мне?

– Так на аборт… – начала было докторша и вдруг нахмурилась: – Вы что, рожать будете?

– Ну да, – засмеялась Лёля. – Я же и говорю: зачем мне направление?

Пожилая медсестра разулыбалась и, вытащив из стола большую, сплошь разграфленную бумажищу, начала переписывать в нее данные из Лёлиной медицинской книжки. «Карта беременности» – успела прочитать Лёля вверху бумажищи и неловко улыбнулась докторше.

Однако та смотрела недоверчиво:

– Что, действительно будете рожать? Но ведь вы, кажется, не замужем?

«А ваше какое дело?» – чуть не выкрикнула Лёля, но только плечами пожала:

– Значит, теперь выйду замуж, только и всего.

– За отца ребенка? – сочла необходимым уточнить докторша.

– Естественно! – прошипела Лёля, негодуя, почему эта тетка с тугими фиолетовыми кудряшками так скептически взирает на нее?

Похоже, даже медсестре стало неловко от холодности к будущей мамаше, и она затараторила, пытаясь смягчить ситуацию:

– А что такого, Розалия Даниловна? Я вон тоже, когда первого своего носила, по молодой дурости не знала, что со мной, пока живот не пророс. И не тошнило меня, ела за двоих. Если не тошнит, это почти наверняка мальчик. Девочки – они капризули, вот и привередничают в животе, а мамаша нос от всего воротит…

«Ой, а я так хотела девочку!» – чуть не брякнула Лёля, а потом подумала, что все эти приметы – чепуха: вон мама рассказывала, что, когда ходила с Лёлей, тоже никакого токсикоза не было.

А докторша так и не сменила гнев на милость, и неприязнь, застывшая в ее карих, навыкате глазах, сильно испортила Лёле настроение.

Нет, с Дмитрием должно все уладиться! Одно дело – небрежничать с подружкой, любовницей, строго говоря, но совсем другое… «Часто мужчины нас любят нестрогими, в жены лишь строгих хотят» – это же золотые, даже платиновые слова! Вот смешно, если ледышка и недотрога Лёля сама от себя оттолкнула Дмитрия как раз тем, что пошла наперекор своим обычным принципам. Но когда понимаешь, что человек твой, ну совсем твой, единственный, для тебя предназначенный, хочется сразу отдать ему всю себя! Что Лёля и сделала, не подумав: а если для Дмитрия слова «отдала всю себя» звучат всего лишь как «дала» или «отдалась»?

Да ладно, теперь все позади, все эти недоразумения, теперь их любовь воплотилась в ребенке, и что бы там ни думал Дмитрий, скоро он спасибо скажет, что его затащили в семейное гнездышко, хотя бы и таким стандартным способом. А вдруг… а вдруг он просто обрадуется сразу?

Лёле представилось, как Дмитрий побледнеет, посмотрит на нее с восторгом… а потом будет сдувать пылинки и носить на руках. Может, и на колени перед ней упадет…

Она поморщилась: все это напоминало сцену из какого-то сериала. Ладно, пусть напоминает. Действительность все поставит на места!

Как ни храбрилась Лёля, ей было невыносимо страшно начать этот судьбоносный разговор. Да и возможности такой особенно не представлялось: Дмитрий дважды не пришел на свидание. Ну, один раз хоть сподобился позвонить, а второй… Лёля ждала его, ждала, потом решила взять судьбу в свои руки и позвонила 30-30-30: в «Радугу-Поиск».

– Примите сообщение для абонента 2929, – сказала, чувствуя, что краснеет.

– Так, слушаю, – ответил равнодушный голос. – Чего замолчали, девушка, будете передавать?

– Дима… – с трудом выдавила Лёля и вдруг протараторила: – Дима, у меня неприятности, жду тебя сегодня в восемь дома, пожалуйста, обязательно приходи, это очень важно, Лёля.

– Ляля? – уточнила оператор «Радуги».

– Лёля! – взорвалась та. – Не Ляля, не Люля, а Лёля! Что, никогда такого имени не слышали?

– Нет, – откровенно призналась девушка и хихикнула. – Сообщение принято.

В трубке послышались гудки.

Лёля, стиснув зубы, с ненавистью посмотрела на свое отражение в китайском лакированном подносе, висевшем около холодильника. Она была в таком взвинченном состоянии, что сейчас все причиняло боль, и если не ранило, то чувствительно царапало. Да, не только эта девица знать не знала имени «Лёля»! Уж сколько раз в жизни она слышала это насмешливое уточнение: «Ляля? Люля?» Да и от Дмитрия тогда, на стене… Ну разве Лёля виновата, что мама в юные годы раз и навсегда пленилась фильмом «Добровольцы», где была такая черноглазая обаяшка Лёлька? Спасибо хоть в метрике записала красивое высокомерное имя «Ольга». Все-таки мама поняла, что Лёля Викторовна звучит по-идиотски. И вот вам результат: Ляля! Люля! Ай лю-ли, люля-кебаб…

Настроение испортилось, но Лёля все-таки заставила себя действовать. Она приготовила романтический ужин с салатом из крабовых палочек и кальмарами под майонезом, накрыла стол в большой комнате, поставила свечи и бутылку вкуснейшей дынной водки. Дмитрий, строго говоря, не пьет, а ей уже, наверное, нельзя, но ведь «Ледяная водка» – это не столько выпивка, сколько удовольствие. Подумаешь, двадцать четыре градуса!

Мысль о том, что ей чего-то «нельзя» из-за ребенка, не только исправила настроение, но и привела Лёлю в состояние тихой радости. Сразу же завертелись в голове всякие такие умилительные картины… а вообразив, как научная мама будет рассказывать внуку (а может, все-таки внучке?) мифы славянского язычества, Лёля просто-таки прослезилась от умиления. Нет, пусть будет сын, пусть опытная медсестра окажется права. Для мужчин почему-то много значит, если у них первым рождается сын. Вот придет Дмитрий к этим своим спасателям, скажет: «Мужики, моя ненаглядная Лёлька сына родила!..»

Подобной чепухой была занята Лёлина голова весь остаток дня, до восьми часов, когда, нарядившись, накрасившись, она оглядела сверкающую чистотой квартиру и глубоко вздохнула: сейчас, сейчас, сейчас он придет!

…Спустя час Лёля, нахмурившись, позвонила на базу АСО оперативному дежурному.

– Только что все уехали, – был ответ. – Вернулись с аварии на шоссе, сгрузили снаряжение и разъехались по домам.

От сердца отлегло. Понятно, почему он опять не позвонил, не предупредил. Вот сейчас, сейчас, сейчас раздастся звонок: или телефонный, или в дверь. Скорее всего Дмитрий появится не заезжая домой – усталый, сонный… на миг мелькнуло острое огорчение, что ему будет, пожалуй, не до романтического ужина, но тотчас Лёля улыбнулась: да у них теперь таких ужинов будет несчетное количество! Хоть всю жизнь ежевечерне возжигай свечи и готовь кальмары под майонезом!

Однако время шло, а в дверь никто не звонил. Лёля сидела на диване, теребя кружево длинной бирюзовой блузы, которую купила сегодня – нарочно, чтобы выглядеть неотразимой, – и, как адвокат перед лицом суровых присяжных, с самого начала настроенных на вынесение смертного приговора, изобретала все новые и новые доводы в пользу своего подзащитного: поехал домой переодеться, но транспорт ходит плохо, дождь, поздно, ни такси, ни «чайника»; Дмитрий начал гладить парадную рубашку, но прожег ее утюгом, а больше нечего надеть; в ванной намылил голову, а в эту минуту отключили воду; он звонил Лёле, но к ее телефону подключились какие-то паразиты, номер был беспрерывно занят, Дмитрий обиделся и решил не приходить…

Присяжные зевнули и сочли, что речь адвоката затянулась. Пора выносить приговор!

Лёля метнулась к телефону и порывисто набрала номер. Черт, почему она так долго колебалась, прежде чем сама решилась ему позвонить? Дмитрий, правда, просил этого не делать – разве только в самом экстренном случае. У него были какие-то сложные отношения с квартирной хозяйкой. Ничего, переживет. Сейчас как раз такой случай!

Гудок… другой, третий… пятый и шестой. Никого нет дома, что ли?

Наконец-то!

– Але? – сонный, недовольный женский голос.

– Ради бога, извините, – забормотала Лёля, вытирая слезы, которые терпели-терпели, да вдруг, в самый неподходящий момент, хлынули ручьем. – Пожалуйста, простите, я понимаю, сейчас ужасно поздно, но не смогли бы вы позвать к телефону Дмитрия? Это очень важно!

– Дмитрия? – переспросила женщина, и Лёля просто-таки физически ощутила, как в ее приглушенном голосе растаяли остатки сонливости: он стал жестким, настороженным. – Ну, вообще-то он уже спит… – На секунду отвернулась от трубки, голос зазвучал еще глуше. – Да, крепко спит. Я могу его разбудить, конечно, если что-то очень срочное. До утра нельзя подождать? Он такой усталый пришел сегодня…

Лёля прикусила губу. Бог ты мой, что за чушь вдруг полезла в голову… Как не стыдно! Но почему, почему эта тетка говорит, понизив голос, словно боится разбудить лежащего рядом человека? И… кто этот человек?

– Хорошо, – выговорила она похолодевшими губами. – Я подожду до утра.

– Ой, подождите! – шепотом вскричала женщина. – А что передать, кто звонил? Кстати, вы не Лёля?

– Лёля, – выдохнула она с внезапно ожившей надеждой. – Да, это я.

– Ах это вы-ы, – насмешливо протянула женщина. – Ну, вот что, Лё-ля: Дмитрий просил передать вам – вам персонально, – чтобы вы этот номер забыли. Понятно? За-бы-ли! И никогда не звоните ему сюда больше, никогда!

Через некоторое время до Лёлиного сознания дошел какой-то истерический писк. Похоже было, что она сжимает в руках живое существо, пытаясь открутить ему голову, а существо отчаянно стонет.

Глянула вниз. Да это в трубке пищат короткие гудки, трубку-то она так и не положила!

Лёля прерывисто вздохнула, нажала на рычаг и, дождавшись нормального гудка, набрала номер. Но не тот, по которому только что звонила.

– «Радуга-Поиск», – раздалось после долгого ожидания.

– Для абонента 2929, – сказала Лёля, с трудом шевеля губами.

– Громче, вас не слышно! – послышалось раздраженное.

Ах громче?!

– Для абонента 2929! – прокричала Лёля и отчеканила: – Забудь мой телефон! Лёля!

И бросила трубку, не дожидаясь, пока телефонистка переспросит, как ее зовут.

Лёля вошла в комнату, бездумно глядя на трепет свечных огонечков. Маслянисто поблескивал майонез на салатах. Включила люстру и задула свечи. Дым показался слишком едким, каким-то химическим. И от салатов, оказывается, исходил острый рыбный запах.

Она судорожно сглотнула. Вдруг вспомнила, как варила кальмаров, какими они сначала были мерзко-скользкими, а потом, покипев три минуты (не больше, не то будут жесткими!), побелели и сделались похожими на обезглавленных белых мышей…

Лёля прижала ладонь к губам, едва удержав отвратительную массу, вдруг взметнувшуюся из желудка. Ринулась в туалет, еле-еле успела. Ее рвало отчаянно, страшно, текло даже из носа, Лёля задыхалась, обливалась слезами. Едва успевала высморкаться, глотнуть воздуху – и снова захлебывалась рвотой.

Через какое-то время, показавшееся нескончаемо длинным, смогла разжать руки, вцепившиеся в унитаз, и побрела в ванную, хватаясь за стены. Из зеркала на нее взглянуло незнакомое, землисто-зеленоватое, отекшее лицо, испещренное красными крапинками порвавшихся кровеносных сосудиков, с опухшими, красными глазами.

О господи!.. Не тот ли это астральный антипод, которого ей так и не удалось разглядеть в Светином зеркале?

Лёля устало отвернулась и начала раздеваться. Бирюзовая блузка была вся в пятнах. Кое-как простирнув ее под краном и забросив на веревку, Лёля вползла в ванну. Одной рукой направляла на себя душ, другой чистила зубы. Но даже «Аквафреш» не мог уничтожить привкус желчи во рту, а тугие горячие струи оказались не в силах вымыть из головы мысли, от которых Лёлю било, будто током.

Наконец она закрутила краны, вытерлась. Но стоило войти в комнату и ощутить теплый рыбный дух, как спазмы вновь стиснули желудок. Сглатывая отвратительную слюну, стараясь не дышать, Лёля ринулась к столу, схватила обе вазы с салатами и опустошила их в унитаз. Вымыла посуду, но запах не исчезал.

Лёля открыла все окна, вынесла ведро с кальмаровыми внутренностями в мусоропровод – и здесь ее настиг новый приступ рвоты.

Лёля не помнила, как вернулась в квартиру, как прошла ночь. Сохранились в голове какие-то обрывки: она тупо убирает со стола, снова и снова склоняется над унитазом, корчится на полу от резей в пустом желудке, перегибается через балконные перила, подставляя лицо под дождь в надежде, что хоть это даст ей облегчение… Да нет, пожалуй, она должна была благодарить свои страдания, потому что они не оставляли сил думать. Все, что она могла теперь сделать с собой и своей жизнью, – это дождаться утра, поехать прямо к восьми, к началу приема, в женскую консультацию и взять у докторши с фиолетовыми волосами направление на аборт. Что характерно, та не сказала ни слова против, а пожилой медсестры не было в кабинете.

Ну и слава богу!

Дмитрий. Май, 1999

Дмитрий вскинулся, ошалело зашарил по бедру. Потом, спохватившись, нашарил джинсы, висевшие рядом с диваном, на стуле. Пейджер зуммерил как-то особенно громко, бесцеремонно взрывая сонную, уютную тишину.

Нет, Степашка Разумихин спокойно сопит на своей раскладушке, и в другой комнате, где спят Юра, его жена и малышка, тоже тихо. Телефон молчит. Значит, не тревога, иначе Юре позвонили бы первому. Но ведь уже за полночь, кого это разбирает в такую пору?

Дмитрий попытался вспомнить, есть ли над диваном бра, но не смог. Ладно, хватит испытывать крепость Степашкиного сна. Он бесшумно поднялся и босиком, в одних трусах прокрался из комнаты, сжимая в одной руке пейджер, а другую выставив, чтобы не врубиться в темноте в какую-нибудь мебель. Ощупью добрался до кухни, включил свет.

Затейливая люминесцентная лампа зажигалась, разноголосо пощелкивая, долго, не меньше минуты. Дмитрий стоял, слепо моргая. В кухне пахло тестом: разумихинская жена Алена грозилась на завтра пирогами… Удивительно уютная женщина, рядом с такой мгновенно отходят, как бы перегорают горести минувшего дня. Дмитрий вспомнил, в каком состоянии он был, когда Юра привез его к себе домой, – и как быстро успокоился, сидя в этой веселенькой, разноцветной, тесноватой кухоньке, так непохожей на хирургическую белизну того «помещения для приема пищи», где иногда что-нибудь скучно варила его квартирная хозяйка. Теперь бывшая, слава богу!

Дмитрий конфузливо улыбнулся. Все-таки оклемался, значит, если случившееся уже кажется ему смешным. Да, наверное, это и было смешно с самого начала: Иосиф Прекрасный, полуживой от усталости и тягостных мыслей (он только что вернулся с той жуткой аварии на шоссе, и его ладони еще помнили мертвую тяжесть детского тела), стоит под душем, как вдруг открывается дверь и на пороге возникает… как бишь ее звали по Библии, ту распутницу? Да никак – просто «жена господина его». Она, стало быть, и возникает, в упор глядя на голого парня. Означенный Иосиф в растерянности захлопал глазами, не догадавшись хотя бы мочалкой срамоту прикрыть, надеясь, что это недоразумение и жеманная Лариса Семеновна вот-вот порскнет вон. Но дама, сверкая очами, распахнула длинный алый халат и открыла взору Дмитрия свое поджарое, смуглое, почти безгрудое тело ухоженной, но уже стареющей женщины, отчего-то все покрытое меленькой порослью, как у дьяволицы… Дмитрий едва не выкрикнул: «Изыди, сатана!» – все еще надеясь, что это ему померещилось. Но Лариса Семеновна шагнула вперед и уже схватилась одной рукой за край ванны, намереваясь забраться туда, а другую протянула к самому… вот-вот, туда и протянула!

Еще мгновение Дмитрий ошалело на нее таращился, а потом началось форменное кино! Он направил струю душа в лицо Ларисе Семеновне, одновременно открыв горячий кран до предела, а когда она с визгом отшатнулась, хватаясь за лицо, по которому хлынули черные потеки раскисшей туши, вылетел из ванной, ужом извернувшись, чтобы ненароком не коснуться одуревшей женщины. Прошмыгнув в свою комнату, натянул прямо на мокрое тело рубашку, вскочил в джинсы, сунул ноги в кроссовки, смел со стульев и стола какие-то пожитки…

Какой он молодец (нет, умница, Молодец, как известно, у нас один!), что загодя собрал вещи, начав подыскивать себе другую квартиру: и ездить далеко, и всегда поесть нечего, и хозяйка до смерти заговаривает ночь-полночь, и плату требует вперед за два месяца, и пользоваться телефоном практически не разрешает…

Какой он дурак, что не поспешил с переездом!

Окинув комнату незрячим взглядом (что-то забыл, конечно, ну и в пень!), Дмитрий просвистел по коридору, ударился в дверь и вылетел на площадку, так и не поняв, то ли дверь была не заперта, то ли он ее вышиб. «Жена господина его» слова вслед не сказала, даже не вышла из ванной. Уж не утопил ли он ее невзначай? Ну и… в пень опять-таки!

Дмитрий загрохотал вниз по лестнице (лифт уж другой месяц не работал) и наконец выскочил из подъезда, совершенно не представляя, куда теперь податься. К Лёле, может быть? Но он еще ни разу не оставался у нее на ночь. А вдруг ее родители, по закону стервозности, за чем-нибудь вернутся из деревни? Не хотелось бы оказаться еще в одной идиотской ситуации, хватит с него на сегодня. Вдобавок Лёля прислала ему на пейджер какое-то истерическое сообщение. Решила опять повыяснять отношения? Ой, нет! Эта… «жена господина его» (вернее, вдова, потому что муж ее умер пять лет назад, а может быть, это легенда) хоть сказать ничего не успела! Объясняться сегодня с Лёлей – нет, увольте. Надо ей позвонить, конечно, – если Дмитрий доберется до работающего автомата. Если он вообще хоть куда-нибудь доберется ночью с автозаводской окраины!

И тут Дмитрий встал как вкопанный, увидев у подъезда ту же самую матово-серую «волжанку» Разумихина, на которой приехал домой час назад. Добрый-предобрый дядя Юра его подвез, они распрощались до следующего дежурства… Разумихин что, вернулся с полдороги, почуяв, что другу нужна помощь? Вот это телепатия!

Телепатия, как тотчас выяснилось, здесь была ни при чем. Забарахлил двигатель, и Разумихин копался с ним битый час, то и дело собираясь позвать Дмитрия на помощь, но не находя сил тащиться без лифта на девятый этаж. Мотор только что затарахтел, когда из подъезда вылетел взъерошенный Майоров с белыми глазами, навьюченный вещами и весь мокрый. «Крыша, что ли, у них там протекает?» – на полном серьезе подумал Разумихин, насквозь вымокший под дождем. Потом, выслушав рассказ, он едва смог выдавить приглашение поехать ночевать к нему: был слишком озабочен тем, чтобы сдержать истерический хохот. У Димки было такое трагическое лицо! День нынче и вправду выдался слишком тяжелый. Ничего, поест у них дома как следует, выспится, отдохнет – и сам поймет, что все это скорее смешно, чем грустно.

…Дмитрий улыбнулся. Разумихин опять оказался прав, хоть тресни!

Он выпил воды, пытаясь вспомнить, зачем, собственно, притащился среди ночи на кухню. Посмеяться, что ли? Ах да! Пейджер! Повернул его окошком вверх – и перед глазами промелькнула строка:

«Забудь мой телефон. Лёля».

Дмитрий мгновение смотрел на экран, потом стер запись и повернулся к окну, уставился на водяных змеек, бесконечными вереницами ползущих по стеклу.

Это что, все из-за того, что он не кинулся, как песик, на ее зов? Все пытается надеть на него шелковенький ошейничек? Ну, забыл он, забыл позвонить и предупредить, что не придет! Вообще обо всем забыл, пока ехал к Разумихину, хотел только есть, спать, не вспоминать обвисшее тело мальчишки и ту гадость, в которую вляпался потом. А Лёля… Ей бы только поставить человека по стойке «смирно»! Ей наплевать, как устает Дмитрий, как болит иной раз душа, – жить не хочется. Имеет значение только то, что происходит с ее нежным, любящим сердцем!

Кого любящим, интересно? Дмитрия? Или все ту же Лёлю?

Он погасил свет и пошел к дивану. Вытянулся, пытаясь подстроить дыхание в лад спокойному сопению Степашки Разумихина. Надо отоспаться, надо отдохнуть. Завтра может быть другая авария, людям потребуется его помощь – людям, а не эгоистичной барышне!

Сцепил зубы.

«Забудь мой телефон!»

Хорошо, забудет.

Уже забыл.

Лёля. Июль, 1999

Лёля открыла глаза и ощутила, что наконец-то очухалась.

Вот именно! Самое подходящее слово. Потому что во время прошлого пробуждения, когда в голову лезла всякая спокойная чепуха про выкуп, куриный бульон и даже подхихикиванья насчет гарема, она, конечно, еще ничего толком не соображала. Теперь ясность мысли наконец вернулась… Интересно, почему? Кончилось действие тех трех уколов? Или оттого, что она не стала пить несомненно целебный хлористый кальций?

Ладно. У задачки, которая перед нею поставлена, условие очень простое. Дано: похищение. Требуется: исчезновение. Или побег.

Лёля осторожно встала с кровати, растопырив руки, чтобы ничего не задеть: вокруг царила темнота.

Надо сориентироваться. Вроде бы дверь справа от кровати… А где теперь кровать? Лёля отошла от нее и сразу потеряла ориентировку.

И тут ее посетила мысль, которая изрядно испортила настроение. Она ведь совершенно голая! Потрогала себя – и убедилась, что мысль верна. Выбираться неизвестно откуда неизвестно куда, еще в таком виде… Не лучше ли вернуться в кровать – та ведь никуда не сбежала, где-то стоит себе, – закутаться простыней и попытаться снова заснуть, положившись на судьбу и на божье милосердие?

«Всяк про себя, один бог про всех, что означает: нас много, а бог один», – всплыли в памяти мамины слова. Правильно! Может быть, господь сейчас занят, ему не до глупенькой грешницы, которая так доверчиво влезла в умело расставленную ловушку. Во всей этой истории хорошо только одно: что предатель Мордюков врал насчет нового папиного приступа. Но если Лёле не удастся как можно скорее вернуться домой, приступ отцу гарантирован, а то и что-нибудь похуже.

Значит, хочешь не хочешь, надо отсюда сваливать. Отыскать кровать и завернуться в простынку Лёля еще успеет. В том случае, если не найдет ничего из одежды… Но вроде бы здесь, у стены, она в прошлый раз видела платяной шкаф…

Изо всех сил тараща глаза и пытаясь убедить себя, что они начинают привыкать к темноте, Лёля двинулась вперед – и едва не всхлипнула от радости, когда коснулась прохладной, гладкой поверхности. Это полированный бок шкафа!

Слава богу! Может быть, творец все-таки разглядел несчастную грешницу в общечеловеческой сутолоке и почувствовал в неизреченной мудрости своей, что она искренне кается во всем, во всем, чего только не содеяла?

Однако мало найти шкаф – его ведь не наденешь на себя. Лёля ощупью нашла дверцу, открыла ее и начала слепо водить руками внутри. Плечики были пусты, зато внизу Лёля нашарила кучку небрежно брошенных вещей. По легкому запаху духов, а главное, по тому ощущению теплоты, которое ее вдруг охватило, узнала свои джинсы и майку. О, какое счастье! И кроссовки здесь. Нет, но какое свинство – побросать все вот так, вперемешку!

А вот белья почему-то найти не удалось, сколько ни шарила. Пришлось все натягивать на голое тело. Ладно, переживет. Спасибо хоть носки оказались засунутыми в кроссовки, потому что во всяком пути главное – ноги, а Лёля не сомневалась, что путь ей предстоит долгий. С кровавыми же мозолями далеко не уйдешь!

Теперь Лёля примерно представляла, где находится дверь, но медлила идти в ту сторону. Раздирала пальцами спутанные волосы и заплетала в две тугих косы. Размышляла.

Дверь наверняка заперта. И что тогда делать? Окон здесь нет.

Мгновенно в памяти вспыхнула картина, как она подстерегает за дверью охранника, который утром придет проверить узницу, метко обрушивает на его голову стул и выскальзывает в коридор…

Только ведь охранник может прийти не один. И вообще – стульев здесь вроде бы нет, только два красивых кресла, тяжелые даже на вид.

И все-таки сначала надо проверить дверь. Предварительно хорошо бы ее вообще найти…

Дверь нашлась довольно просто, но что в том проку? Она действительно была заперта!

Лёля бессильно привалилась к стенке. Ну, что теперь? Потренироваться в поднятии тяжестей? В смысле – кресел? Или пошарить еще в шкафу, потом в комоде – не найдется ли чего-то, чем можно стукнуть грядущего охранника? Интересно, убрали уже передвижной столик с едой? Уж с ним-то Лёля справилась бы…

Надо поискать какое-то оружие, надо. Время пока есть, за дверью полная тишина…

Нет. Уже не тишина!

Сердце вдруг скакнуло, и Лёля ощутила, как тело покрылось ледяным потом.

Шаги! По коридору кто-то шел!

Вернее, крался.

Лёля уловила легкий шелест только потому, что вслушивалась в тишину всем своим существом. Кто-то подбирается к двери, стараясь остаться незамеченным. Зачем? Чтобы освободить пленницу? На миг воображение услужливо нарисовало высоченную фигуру, высветило в кромешной тьме четко очерченный профиль с ямочкой на подбородке; блеснули холодноватые глаза…

О да, конечно! Держи карман шире! Забыть об этом как можно скорее, не засорять себе голову романтической чепухой! Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Хорошо. Но кто идет по коридору? Доктор решил проверить, как здоровье похищенной? Скажите, какая заботливость среди ночи! И зачем бы ему красться, он в этом непонятном месте явно не последнее лицо, вправе расхаживать с гиком и топаньем. Или у него другие планы? Например, опять одолела похоть, вот он и решил под покровом ночи…

Лёля напряглась, влипла в стену. Нет смысла гадать – дверь уже приоткрывается. Однако никакого скрежета ключа в замочной скважине не слышно. Возможно, есть какая-то секретная кнопка…

Лёля перестала дышать. Слабая полоска света легла на пол. Ночной посетитель сделал шаг в комнату и теперь стоял скрытый дверью, очевидно, всматриваясь во мрак.

О идиотка! Надо было свернуть на постели какое-то подобие человеческого тела! Даже при этом тусклом освещении видно, что кровать пуста!

Значит, нельзя допустить, чтобы кто-то успел увидеть это.

Лёля с силой рванула на себя дверь, так что человека, который стоял, придерживаясь за нее, зашвырнуло в комнату. Он свалился на пол с тонким возмущенным писком. Лёля мельком глянула на копошащуюся на полу фигуру – и вылетела в коридор, таща на себя створку. Щелчок! Дверь закрылась!

Лёля полетела по длинному, скупо освещенному коридору.

У нее не было особого выбора – направо бежать или налево, а то и прямо. Дверь ее находилась в тупичке, как раз в конце коридора. По обе стороны изредка мелькали такие же двери сейфового типа с «глазками», но пока что ни одна из них не распахивалась, никто оттуда не выскакивал, не кричал: «Лови, держи!» Что характерно, кругом царила тишина, и там, откуда вырвалась Лёля, тоже было тихо-тихо: ни звука, ни крика. Может быть, это существо, кем бы они ни было, оглушено падением? Лёля с ужасом вспоминала мохнатое туловище, коричневую ушастую голову… Медвежонок, который стоял на задних лапах, упершись передними в дверь? Который смог справиться с секретным замком?

Ее заколотило. Какой-то урод, чудовище! Откуда оно здесь? А может быть, это и есть загадочный Хозяин и Лёлю привезли сюда для его развлечения?

Или… Любимый «Солярис» возник в памяти. Призраки, созданные больной совестью… И то, что явилось сегодня Лёле, могло быть порождением ее совести, не забывшей о том существе, которое она убила… позволила убить, какая разница?

Она чуть не завопила от брезгливости и ужаса и сдержалась только потому, что внезапно оказалась стоящей на лестничной площадке. Ступеньки плавным изгибом уходили вниз, выше была только крыша, в смысле гладкий потолок без намека на чердачный лаз, но на площадке имелось окно, и Лёля, как ни липла мягкая, влажная, ледяная лапа ужаса к спине, все-таки задержалась, чтобы в это окно глянуть.

Оно было довольно высоким, но узким, вдобавок глубоко утопленным в стену, и все, что Лёля смогла разглядеть внизу, был высокий деревянный забор.

Это ее немного успокоило, потому что буйное воображение уже нарисовало каменную стену, усыпанную поверху битым стеклом, или вовсе плетень колючей проволоки, по которой, конечно, еще и ток пропущен. А этот тесовый забор… Не бывает дощатых заборов, в которых не расшаталась бы хоть одна дощечка! А вдали, может быть в километре, а то и меньше, Лёля при свете полной луны увидела аккуратную россыпь низеньких домиков по берегу неширокой речки.

Деревня, поселок, люди! Другие люди! Не доктор, не Асан, не мохнатый урод, который копошится на полу! Надо пробираться в деревню, там-то Лёля найдет приют, защиту, помощь! А эта река…

Не Волга, конечно, слишком узкая. Приток какой-нибудь. Только чего?.. Неизвестно ведь, куда ее завезли. Ладно, даже если придется рассчитывать только на себя на вражеской территории, эта река выведет ее куда-нибудь – может, и к спасению.

Но все это будет еще не скоро. Пока задача – выбраться из дома.

Странно – за спиной по-прежнему тихо.

Лёля торопливо начала спускаться, стараясь идти как можно осторожнее. Но все-таки казалось, кроссовки колотят по ступенькам просто-таки неприлично громко! И если внизу кто-то есть, охрана какая-нибудь…

Лёля замерла, вцепившись в перила и изумленно озирая открывшийся взгляду холл. Даже в лунном свете, проникавшем сквозь высокие французские окна, видно было его разительное отличие от унылого коридора второго этажа. Мягко поблескивала полировка мебели, мерцала обивка, серебрились ковры, сверкали вазы, полные цветов. Пахло сладко, крепко – розами. На стенах во множестве – неразличимые темные квадраты. Да ведь это картины!

Лёле вдруг стало легче на душе, будто привет из дома получила. Когда вернется, больше маме слова поперек не скажет, пусть хоть весь потолок обобьет картинами! Если вернется…

Она ринулась к окну, радуясь, что ковер глушит шаги. Отсюда открывался совсем другой вид. Темная, неразличимая масса деревьев. Лес, так близко подступивший к дому? Нет, пожалуй, парк. Старый-престарый парк, словно в каком-нибудь дворянском гнезде.

Лёля огляделась. Вон дверь. Интересно знать, она тоже открывается только снаружи? Но если поднапрячься, можно вспомнить, что ни Асан, ни доктор, выходя из Лёлиной «темницы», тоже не лязгали засовали и не клацали замками. Может быть, есть какой-нибудь совсем простой способ: например, дверь реагирует на тепло ладони, на движение. Лёля отогнала от себя вопрос, почему в таком случае ее ночной гость до сих пор не выбрался из комнаты. Может быть, и правда оглушен. Или вообще решил там навеки поселиться, нравятся ему, к примеру, темницы, покинутые узниками, извращенец он! Такое страхолюдное существо не может не быть извращенцем.

Кстати, здесь наверняка окажутся другие – если и не извращенцы, то обычные охранники, уж наверное. Окружающая тишина несколько расслабила Лёлю. Пора и об оружии позаботиться.

Она огляделась, сразу отбросив мысль о стульях и вазах. Вроде бы вон там камин? А около камина не может не быть чего-нибудь типа кочерги для углей.

Там оказался целый набор – с совочками, скребками, метелочками. Была и кочерга – вернее, легонькая, субтильная кочережка, – однако Лёле стало поспокойнее, когда сжала ее деревянную рукоятку. Вот теперь – к двери.

Дверь по стилю выбивалась из окружающей роскоши. Здесь должно находиться что-то палисандровое или хотя бы дубовое, филенчатое, а на самом деле – гладкий холодный металл с неизбежным «глазком» и какой-то темной коробочкой, приляпанной там, где у нормальных дверей ручка.

Лёля помахала перед коробочкой, потом приложила к ней ладонь, подергала, пытаясь повернуть… Как же, угрюмо кивнула она себе, это была бы просто клиника – столько удач подряд! Неужели придется крушить окно? Тогда уж точно шума не избежать. Надо сначала проверить – может, окно заперто не столь хитроумно, может, там есть какие-нибудь примитивные, вульгарные шпингалеты? Лёля шагнула к окну – и мороз пробрал по коже, когда уловила за спиной какое-то движение.

Обернулась…

Дверь была открыта, лунный свет пятнал белые колонны крыльца, играл на лужайке перед домом, опалово дробился в бассейне большого, мерно шелестящего фонтана.

Лёля вылетела из холла, как пуля, и дверь мягко, почти неслышно захлопнулась за ее спиной.

Самурай. Лето, 1997

Сыновья Семибратова, погодки Санька и Костик, одному шесть, другому пять, похвастались пацанам с соседней улицы, что в гараже у них стоит папкина машина.

– Врете, – заявил пацан по имени Славик.

Семья Славика купила дом на Земляничной всего месяц назад, поэтому Санька еще не очень хорошо познакомился с наглым новичком, бывшим на два года его старше.

– Врете, у вас ни машины нет, ни папки. Моя мамка говорила, ездил к вашей какой-то хахаль, а теперь отстал. Она семью чужую разбивает, а вас вообще от разных мужиков родила.

Мишка Шерстобитов, сосед Славика, оскорбительно захохотал.

Костик заплакал, хотя не понял и половины. Санька смотрел на обидчика, вытаращив от изумления глаза.

Как это – нету папки? А кто на каждый Санькин и Костин день рождения подарки привозит? Ради кого мама наряжается, и поет, и на крылечко выбегает – ждать? Про кого бабуля непрестанно ворчит:

– Загубила ты, Аська, свою жизнь, в сенях вон крыша течет, а твой-то где? Был бы мужик как мужик, сидел бы дома, а то знай в своей Москве вершки сшибает!

Как это – нету папки?!

– Нету, нету! – с видом превосходства повторил Славик. – Ни папки, ни машины!

Мишка снова захохотал.

И тут Саньку осенило:

– Хочешь, докажу?

– Как?

– Пошли в гараж!

Гараж стоял не рядом с домом, а через улицу, среди десятка других таких же невзрачных железяк. Ключи висели на веранде – Санька знал где. Велев мальчишкам подождать, он прошмыгнул на веранду и снял ключи.

– Санька, ты чего тут? – выглянула мама.

Санька успел сунуть ключи в карман и сказал почти правду:

– Мам, мы со Славкой и Костиком пойдем за гаражи поиграем.

Это было обычное дело – там, за гаражами, свалили горой несколько самосвалов отличного песку. Теперь на этой горе играла вся округа, избороздив песок траншеями и настроив диковинных дворцов.

Мама вздохнула – наверное, вспомнив, какими братцы обычно приходят с горы и сколько времени приходится выбивать песок из их кроссовок. Но вдруг побледнела, зажала рот рукой и, буркнув что-то невнятное, убежала.

Санька решил истолковать ее слова как согласие и пошел за калитку, думая о том, что мама в последнее время что-то все время болеет, а бабуля еще больше ворчит:

– Ну да, еще третьего крикуна тебе не хватало! Вот как однажды бросит тебя твой-то голубь залетный, что с ними делать со всеми будешь? А из роддома тебя опять кто – подружка Галина забирать будет?

Все это было не очень понятно, а потому Санька быстро обо всем забыл.

Когда он вышел на улицу, Мишки рядом с остальными не было.

– Да его обедать позвали, – сказал Славик. – Он и убежал.

Санька понял: Мишке просто стало стыдно, что поддакивал новичку. Уж он-то отлично знал: есть у Семибратовых машина! Как-то раз папка даже катал и Мишку Шерстобитова, и сестренку его Наташку, и других пацанов. А Славика не катал – потому что Славик тогда не жил на Земляничной улице.

Мальчишки добежали до гаражей, нашли дверь с номером 11 и начали возиться с замком. Но не тут-то было! Даже Славик, бывший ростом повыше остальных, не доставал до скважины.

Мимо шел сосед Николай Васильевич, как всегда, заплетая ногами и прижимая покрепче карман, в котором весело плескалась начатая бутылка.

– Вы чего тут делаете, пацаны? – шумнул как бы сердито.

Санька и Костик испуганно схватились за руки, но Славик не растерялся:

– Да вот их бабуля послала из гаража гаечный ключ принести, а мы дверь открыть не можем.

– Га-еч-ный ключ, – с восторгом повторил малыш Костик, который любил всякие незнакомые слова.

– Ну, коли бабушка послала… – Николай Васильевич улыбнулся и после некоторых усилий открыл пацанам дверь.

Заглянул в гаражную темноту, полюбовался очертаниями темно-серой «Волги», бросил было завистливо: «Живут же люди!» – но тут же вспомнил, что с этой радостью надо возиться круглые сутки, на одном бензине разоришься, а если поедешь куда-то в гости, то сиди как дурак, когда все кругом пьют от пуза. Махнул рукой и заспешил дальше, на берег оврага, где его под осинками уже поджидали дружки.

– Ну, видал? – солидно спросил Санька, входя в гараж и по-хозяйски поглаживая гладкий, прохладный бок автомобиля. – А раз машина есть, значит, и папка есть!

– Скажешь, ваша машина? – заносчиво пробормотал недоверчивый Славик. – Тогда давайте залезем туда, если ваша!

Соединенными усилиями открыли дверцу, забрались на переднее сиденье и долго, совершенно забыв о времени, до блаженного изнеможения рулили, давили на все педали и щелкали всеми кнопочками, какие только могли найти. Славик хотел подудеть, но сигнал в полной темноте гаража звучал до того странно, что всем стало жутковато.

– А «дворники»-то сломанные! – закричал вдруг Славик торжествующе. – И вся машина сломанная! Мы рулим, а она не едет. И «дворники» не шевелятся!

Костик захныкал от обиды, но Санька посмотрел на старшего дружка как на дурачка:

– Ты что? Как же она может ехать, если мотор не включен? Его завести надо, только я не знаю, где ключи.

– Ключи за-жи-га-ния, – по слогам, важно сказал Костик.

– Да, – согласился Санька. – Когда ключи в машине что-то зажигают, она делается вся такая тепленькая-тепленькая! Она нагревается, как телевизор, и все в ней начинает работать.

– Нагревается? – задумался Славик. – Так давайте ее нагреем!

В это время дверь в гараж открылась, и мальчишки, не сговариваясь, пригнулись… Сосед Николай Васильевич, возвращавшийся домой, обратил внимание, что ключ в замке так и торчит.

«Вот же пацанва! – сердито подумал он. – Убежали, а дверь запереть? В наше время пооставляй-ка так гаражи! Чего доброго, угонят «волжанку»!»

На всякий случай он заглянул в пахнущую бензином тьму, но никого не увидел. Конечно, убежали.

Николай Васильевич не без усилий запер дверь и побрел домой. Он хотел по пути занести ключ Асе Семибратовой, но для этого пришлось бы пройти мимо собственного крыльца. А на крыльце стояла его, Николая Васильевича, родная жена, которая первым делом спросила, где стиральный порошок. И только тут Николай Васильевич вспомнил, почему ему удалось так запросто сбежать нынче из дому. Его же послали в «Хозяйственный», за порошком! Вот же бес оплел – забыл, забыл начисто!

– А у меня стирка стоит! – кричала жена. – А ты там под забором пьешь!

Не говоря ни слова, Николай Васильевич развернулся и на рысях понесся на соседнюю улицу, к «Хозяйственному». Пришел он аж за пять минут до начала перерыва, но Валюха, продавщица, уже навешивала на дверь замок.

– У тебя часы отстают, – нахально сказала она. – После обеда приходи.

Уперлась – и ни в какую, зараза!

Как ни улещал ее Николай Васильевич, Валюха отмахнулась и начала спускаться с крыльца. И вдруг как рвануло что-то, как грохнуло – Валюха оступилась да и села на ступеньки, схватившись от ужаса за щеки.

Николай Васильевич обернулся – о господи! Над гаражами взмыл черно-красный клуб огня и дыма…

Потом уж, много позже, следователь сказал: мальчишки развели огонь в салоне автомобиля. Зачем? Почему? Где взяли спички? Этого никто не знал. А бак был заправлен, да и бензин, похоже, подтекал где-то. Вспыхнуло мгновенно. Перепуганные мальчишки, пытаясь сбить пламя с одежды, еще успели добежать до дверей гаража, но двери были заперты. Тут и рвануло.

Ася не знала, где дети, когда бежала к гаражам. Услышала, крикнул кто-то: «Гаражи горят!» – ну и кинулась со всех ног, в домашних тапочках, как была. По пути надо было спускаться по лестничке с деревянными, покосившимися ступеньками. Ася запуталась в расшлепанных тапочках, оступилась – и упала с лестницы. И тут же ей стало не до «Волги»: боль пронзила тело. Ася попыталась вскочить, но скорчилась на тротуаре, обхватив руками живот.

Соседка Галина, кинувшаяся на пожар вместе с ней, сгоряча пробежала несколько шагов, потом вернулась.

– Ты что? – спросила испуганно. – Ногу подвернула?

Ася покачала головой, еле переводя дыхание от внезапно подступившей тошноты.

– «Скорую»… – выдавила она, стискивая зубы. – Как бы не было выкидыша…

На исходе был четвертый месяц беременности, и докторша в консультации не больно-то обнадеживала, что удастся выносить ребенка.

– Вы же помните, какой был токсикоз, как рожали в последний раз? – сказала угрюмо. – Или уж ложитесь давайте на сохранение, или… честное слово, вам бы лучше аборт сделать!

Ася тогда только улыбнулась. Она уже не помнила, как тяжело носила и рожала Костика: помнила только, какое это было счастье – увидеть его родившимся. И никакого аборта она делать не собиралась: а вдруг будет девочка? Николай так хотел дочку – и чтоб вылитая Ася. Сама-то Ася твердо знала: дочка должна быть похожа на отца, тогда будет счастливая. Сыновья – на мать, дочка – на отца. Она пока не говорила мужу, что беременна. Решила подождать: если до трех месяцев доходит и не выкинет – тогда скажет. И вот уже почти четыре проходила, можно бы и Николая обрадовать, а тут такое… Хоть бы «Волгу» не тронуло!

– Галя, если меня в больницу заберут, ты посмотри за мамой, за мальчишками, – пробормотала она, чувствуя, как кровь пошла, пошла из нее толчками, – и заплакала от обиды на судьбу. – Галя, а вдруг это девочка? Вдруг я девочку потеряю?

Она не знала, что двоих своих детей уже потеряла, – думала только об этой третьей, нерожденной…

– «Скорую»! – в панике закричала соседка пробегавшим мимо мужикам, которые неслись на пожар сломя голову, не обращая внимания на двух скорчившихся на обочине женщин.

– Вызвали уже! – крикнул один из них, не оборачиваясь.

Потом, вспоминая все это, он скажет: подумал, что женщина перепутала, что она имела в виду «пожарную» – ведь горело как!

– Ася, ты погоди, погоди, – пробормотала Галина и долго еще твердила что-то примолкшей подруге, пока не поняла: та без сознания.

«Скорая» все не ехала. А под Асей натекала и натекала кровь. Кругом собрались женщины, давали разные советы, кто-то пытался остановить мужиков, бегавших туда-сюда… «Скорая» появилась наконец – ее вызвали пожарные, обнаружившие к тому времени трупы детей… Им уже не нужна была помощь. И к Асе она опоздала: пока довезли, пока лежала в коридоре, пока вызвали бригаду реаниматоров, которые воспользовались затишьем в больнице, воскресным днем – и собрались отметить день рождения анестезиолога, пока осматривали беспамятную женщину…

Она умерла от потери крови.

Галина уже вечером дозвонилась в больницу – ей все и сказали. С несколькими соседками она долго стояла перед зеленым домиком, в котором оставалась прикованная к постели Асина мать. Ни у кого не хватило смелости пойти и сказать, что случилось с ее дочкой и внуками. Она еще ничего не знала.

Наконец решились-таки – вошли в дом. И первое, что увидели, – мертвую Марию Гавриловну, в нелепой позе лежавшую у подножия лестнички, которая вела из мезонина. Она уже и закоченела.

Потом – опять же потом! – гадали, как было дело. Наверное, Мария Гавриловна тоже услышала про пожар, а вернее, увидела сверху пылающий гараж. Ее потому и поселяли на лето в мезонине, чтобы могла видеть всю округу из окошка и не скучала. Видна ей была и та лестничка, на которой оступилась Ася. А зрение у матери было отменное – не по годам. Может быть, она поняла, что с дочерью несчастье случилось… А может быть, сорвало с места предчувствие беды: ни дочь, ни внуки не появлялись уже много часов. Решила хоть ползком выбраться на улицу, да скатилась с лестницы и сломала шею.

Надюшка Егорова. Июль, 1999

Когда Надюшка увидела в вестибюле этого парня, у нее просто-таки в зобу дыханье сперло. Худое хмурое лицо, сабельный прищур светлых глаз. Под два метра ростом, темно-синие джинсы обтягивают длинные мускулистые ноги, как перчатка. Он был одет в черную майку под горлышко и легкий пиджак, на темно-русых волосах – каскетка козырьком назад, и белые буквы «Adidas» казались не названием фирмы, а девизом, исполненным какой-то особенной жестокости.

«Киллер, не иначе!» Надюшка чуть не описалась. Но совсем не от страха! В мужчинах Надюшка больше всего уважала внутреннюю силу, а от этого парня силой просто-таки веяло во все стороны – посильнее, чем отличной туалетной водой, запах которой, кстати, был еле уловим. Вот и хорошо, Надюшка терпеть не могла, когда от мужика разило парфюмом. Именно поэтому ей не поглянулся тот черный, который так обхаживал ее на прошлой неделе. Ну очень, ну очень старался выглядеть как человек, а все равно оставался тем же, кем и был: каким-то продавцом мандаринов с Мытного рынка. Или хурмы. Или киви – какая разница, теперь черные продают даже арзамасские помидоры! Конечно, Надюшка сделала все, что он просил, а как же иначе, – сто баксов на дороге не валяются! – но черный, если не полный уж дурак, мог бы понять: она сделала это исключительно за деньги, а вовсе не ради его миндалевидных кавказских глаз. И он понял, точно, именно поэтому мгновенно слинял и даже не повторил приглашения в ночной клуб. Да его с такой рожей и близко к приличному клубу не подпустят, а ошиваться где-нибудь в Сормове, в третьесортном заведении, – нет, это не для Надюшки, она не какая-нибудь там фотомодель! Такие, как этот черный, почему-то уверены, что русские девчата с ними в койку отправятся за апельсин или горсть кураги. Нет, Надюшка с самого начала себя поставила как надо: ответ на твой вопрос стоит сотнягу, но интим не предлагать! А вот этому… киллеру… она сама была не прочь интим предложить. Но стоило поглядеть на его надменно выгнутую бровь, как становилось ясно: на него столько девок вешается, что еще одну он просто не заметит. Этот парень из тех, которые все еще ищут нецелованных! Ну, тут Надюшке уже давно предложить ему было нечего. Хотя… штемпель ведь на ней не поставлен, верно? И ярлык не висит. Поэтому она постаралась задрать нос как можно выше, тоже выгнула брови как можно круче и прошла мимо, неприступно поджимая губы. Жаль, что халатишко у нее и так был выше колен, нельзя его еще подобрать – этак брезгливенько, как бы боясь запачкаться: «Фи! Мужчина!»

Утомительное занятие оказалось – девочку строить: Надюшка всего каких-то десять шагов прошла этаким манером, а взопрела вся. И ушам не поверила, услышав за спиной негромкое:

– Девушка…

Она уже лет десять имела полное право не откликаться на это обращение, но старые привычки умирают трудно: обернулась-таки. Он смотрел без улыбки, но у Надюшки сердце так и запрыгало: вот бы увидеть такого перед собой на коленях, как пишут в дамских романах! А еще лучше – оказаться на коленях у него!

– Девушка, вы не подскажете, к кому обращаться с такой вот повесткой?

Надюшка взяла бумажонку, подойдя для этого как можно ближе. Похоже, он был совсем не против, что хорошенькая медсестричка (на самом-то деле санитарка, но опять-таки клейма на ней нет!) нечаянно прижалась к нему бедром. Ну а на Надюшку это прикосновение произвело столь сильное впечатление, что она даже не сразу разобрала коряво написанную повестку:

«Вторичное извещение. Нижний Новгород, ул. Провиантская, дом… квартира…

Уважаемая Нечаева О.В.! Убедительно просим вас явиться 26 июня в 15 час. в областной Центр крови, каб. ь 43, по поводу вашего анализа. Врач Смиринская».

Надюшке сразу стало скучно. У каждого свои принципы, и у нее – тоже: от женатиков держаться подальше. Черный, к примеру, тоже был женат: в основном именно поэтому и не заинтересовал он Надюшку, а пятая графа и переизбыток парфюма – это так, детали!

– Нечаева О.В. – это супруга ваша? – спросила Надюшка неприступно, не отлепив, впрочем, бедра от ноги красавца-киллера и чувствуя, что в данной ситуации готова слегка поступиться принципами. В самом деле, что такого, даже если и жена? Не стена, подвинется!

– Не совсем, – процедил киллер, тоже не делая попыток прервать контакт. – А при чем тут мое семейное положение?

Отлично, если ни при чем! Надюшка позволила себе легкую улыбочку:

– Извините, я просто так спросила. Но справок посторонним насчет анализов мы не даем.

Киллер скосил на нее ледяной голубой глаз. При этом Надюшка почувствовала, какая горячая у него нога под грубой джинсовой тканью, и ей тоже вдруг стало жарко. «Лед и пламень», – вспомнила она что-то такое… из рекламы какой-то, что ли? Там иногда классные проскакивают выражения!

– Это моя… сестра, – процедил он сквозь зубы. – Так в чем там дело с этим анализом?

Строго говоря, самое время было сказать: «Да вы знаете, бесплатно тут справок тоже никто никому не дает, даже братьям! Спросите лучше у сестры!» Но Надюшка мудро удержала свою отповедь на кончике языка и только скромненько сказала:

– Можно попробовать узнать. Какого числа ее вызывали? О, это дело уже, наверное, в архиве! Вам в самом деле очень нужно? А то придется долго искать. И вообще, у меня работа.

– Я… вас отблагодарю, – выдавил он. – Не сомневайтесь.

Надюшка отклеилась от его бедра только затем, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза. Ее так и подмывало спросить: «А как ты собираешься меня отблагодарить?» Что, шоколадку сунет? Или полсотни? Или все-таки спросит: «Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?»

К сожалению, узнать это она сможет, лишь когда выяснит хоть что-то про Нечаеву О. В. Ни в какой архив идти не понадобится: все данные за июль должны быть в 43-м кабинете, но красавчику про это, конечно, знать необязательно.

– Ох, ну я попробую, – мученически вздохнула Надюшка. – Работы выше головы, но ладно уж…

Он промолчал, хотя мог бы хоть как-то ее поощрить, хотя бы теплым словом. Ох и воображает о себе! Избаловали его бабы, и Надюшка их вполне понимает!

Перед дверью с цифрой 43 она постояла в задумчивости, прикидывая, что придумать на этот раз. Странное совпадение: черному тоже нужны были папки из этого кабинета… Тогда Надюшке пришлось поработать мозгами, чтобы заставить Ирину Игоревну задержаться с обеда! Выход был найден простой, как все гениальное: Надюшка позвонила из пустой приемной в регистратуру и казенным, визгливым голосом, каким обычно говорят телефонистки, сообщила, что Смиринскую вызывает Мадрид. В Мадриде был в командировке муж Ирины Игоревны, и, разумеется, та мухой кинулась на зов! Все, что теперь требовалось от Надюшки, это шуршать около телефона скомканной бумажкой, или подносить трубку в радиоприемнику, или кричать: «Але, Мадрид, куда вы там подевались!» – а потом тем же казенным голосом спрашивать: «Але, Нижний, вы ждете? Плохая связь, подождите, еще набираю». Она ничем не рисковала: во-первых, Смиринская дико ревновала своего мужа к каждой бомжихе, не то что к щвейцаркам или кто там живет, в Мадриде-то, и нипочем не упустила бы шанса поговорить с ним; во-вторых, Мила, секретарша директорская, никогда не приходила с обеда, не опоздав на полчаса, а сам директор уехал в областной департамент. И все-таки Надюшка старалась не зарываться: проморочив Ирине Игоревне голову ровно четверть часа, она посулила в очередной раз вызвать Мадрид – и положила трубку, а сама опрометью ринулась по боковой лестнице на второй этаж и, оглядев пустынный коридор, открыла запертую снаружи дверь кабинета ь 43.

Черный уже закончил все свои дела и стоял наготове. Надюшка мотнула головой: выходи, мол, и он мгновенно исчез – настолько мгновенно, что Надюшка похвалила себя за то, что потребовала гонорар вперед. Она искренне порадовалась его исчезновению: мало, что от него разило, как от падшей женщины, так еще и глаза были такие… нехорошие. Ох и задаст он взбучку своей жене! Чудо, если еще не зарежет. Хотя, с другой стороны, до чего же надо довести женщину, чтобы она пошла сдавать кровь, лишь бы заработать себе денег на карманные расходы? А еще говорят, будто все эти мусульманы содержат своих жен в достатке и вообще не имеют права жениться, пока не обеспечат семье должный уровень жизни? Хотя… всякое бывает, вон ведь те замарашки, которые по всем углам с детишками сидят и на каком-то тарабарском наречии попрошайничают, тоже чьи-то мусульманские жены! Этот черный – еще справедливый человек, он решил сначала все досконально выяснить насчет фокусов своей супруги, а уж потом устроить ей секир-башка. Ну и она тоже порядочная все-таки женщина, другая просто нашла бы себе богатого любовника, а эта кровь сдает. Хотя, может, она такая страхолюдина, что от нее мужчине только кровь и может понадобиться?..

Надюшка стукнула в дверь и чуть приоткрыла ее. Смиринская стояла у стеллажа и рылась в ящике с медицинскими картами.

– Здрасьте, Ирина Игоревна, вы халат еще не сдавали в прачечную? Давайте отнесу.

– Спасибо, Наденька, – рассеянно отозвалась Смиринская. – Мне пока некогда. Я потом сама отнесу.

– Может, вам помочь? Вы что, уборку затеяли? – Надюшка кивнула на кипы конвертов с картами, лежащие на столе.

– О господи, ну почему мы не можем работать как люди, почему у нас нет компьютеров в кабинетах? – со стоном вопросила Смиринская. – Это же с ума сойти можно, ковыряться в этих бумагах! Сунула одну не туда – и все, уже никогда не найдешь.

– Потеряли что-то? – сочувственно ахнула Наденька.

– Да ну, глупость такая, – махнула рукой Смиринская, – куда-то подевались карты доноров с отрицательным резусом. Добро бы еще действующих, а то ведь боткинцев, отказных, эти карты надо бы просто выбросить, чтобы не мешали. Куда, ну куда я их положила? И ведь это уже второй раз. То же самое в прошлом году было: пропали карты – и с концом.

– Так, может, и выбросили? – предположила Надюшка. – Выбросили и забыли. Или, к примеру, Яна это сделала. А вам не сказала.

Яна, медсестра, уволилась полмесяца назад и сейчас была уже в Израиле. Правильно – с нее теперь взятки гладки. Может, она и в самом деле виновата? А еще может быть, что тот черный, когда здесь ковырялся, конверты не туда сунул, хотя Надюшка его тридцать раз попросила: все класть на место!

– Ничего, давайте еще раз все вместе посмотрим, – сказала она сочувственно. – Вы передохните, а я погляжу свежим глазом.

– Господи, Надюша, ты просто ангел божий! – Ирина Игоревна с облегчением плюхнулась на стул. – Погляди в общей картотеке, ладно? Может быть, их туда нечаянно поставили? Кое-какие фамилии я помню: Галактионов, Довженко, Кудряш, Мелькова, Ланина, Нечаева, Курослепов…

– Ну и память у вас! – перебила восхищенная Надюшка. – Зачем вам компьютер, у вас голова как компьютер. А подробности какие-то помните? Вот этот Галактионов – он, к примеру, кто?

– Файл уничтожен, – усмехнулась Ирина Игоревна. – Увы! Резус отрицательный – вот и все, что могу сказать. Из этого списка я помню только Нечаеву.

Надюшка поглядела на Ирину Игоревну прямо-таки с любовью. Это же надо, чтобы так повезло! Если вдобавок окажется, что это та же самая Нечаева О. В…. А впрочем, какая разница?! Киллер все равно не сможет проверить ее слова. Сойдет любая Нечаева!

– А почему? – спросила с интересом. – Почему именно ее запомнили?

– Уж очень она была унылая. И пришла на несколько дней позже, я даже вторичное извещение успела отправить. Кстати, я тогда первый раз задумалась о том, какое впечатление на людей производят наши повестки. Эта девица, к примеру, уже была уверена, что мы нашли у нее лейкемию. Ее только интересовало, как к нам попали эти анализы. Я ей говорю: девушка, вы аборт делали месяц назад? Так и попали…

– Мадрид, Ирина Игоревна! Дверь распахнулась, и в кабинет просунулась запыхавшаяся Мила-секретарша. Глаза у нее были сумасшедшие:

– В приемную из Мадрида звонят! Скорее!

Через мгновение Надюшка осталась одна в кабинете. Она задумчиво поглядела на стеллаж и покачала головой.

Лейкемия… Ни хрена из дома пишут! Пожалуй, эта новость вряд ли вдохновит красавчика с голубыми глазами на установление теплых дружеских отношений с той, которая ему такую весть сообщит. Да и Надюшка тоже не из тех, кто оттягивается, читая людям смертный приговор о них самих или даже их близких. Ну так что – идти с пустыми руками или попытаться поискать другую Нечаеву, более безобидную? Хотя есть же вполне приемлемая версия: девица была немножко беременна и сделала аборт. Не бог весть что, но не лейкемия же! Наверное, про аборт киллеру приятнее будет узнать, он небось тоже напридумывал себе всяких ужасов, вон какой зажатый был! Ничего, Надюшка поможет ему расслабиться…

А хренушки! Облом! При слове «аборт» у него стало такое лицо…

– Н-ну… – выдохнул со свистом. – Ну, поганка!

И, четко, по-военному, сделав налево кругом, вылетел из вестибюля, оставив Надюшку буквально с разинутым ртом.

Вот и делай после этого добро людям, вот и жалей их после этого! Отблагодарю, отблагодарю… даже спасибо не сказал! Исчез! Испарился! Нет, зря все-таки Надюшка не ляпнула ему про лейкемию. Может быть, тогда он брякнулся бы в обморок к ее ногам… если уж не хотел пасть перед ней на колени?

Она стояла, ругательски ругая себя за доброту, когда дверь вдруг открылась. Надюшка вскинула глаза: вернулся?! Вот те на… Федот, да не тот. Это ж ее черномазый знакомец с усищами и бровищами и благоуханием дешевого парфюма!

– Ну, сходим в ночной клуб? – спросил как ни в чем не бывало.

Надюшка не выдержала – рассмеялась. Все-таки не зря говорят, что все блондины хладнокровны, как рыбы. Да здравствуют брюнеты! И ночные клубы. А синеглазые киллеры – но пасаран!

Лёля. Июль, 1999

Лёля оглянулась испуганно, смятенно. Вот чего она не ожидала, так это что на свободу удастся вырваться так просто! Тут и охраны, выходит, нет никакой? Или у них сейчас смена караула, инструктаж, перерыв на обед, профсоюзное собрание, вульгарная попойка? А ей какая разница, чем конкретно заняты сейчас охранники, главное – путь свободен!

Лёля огляделась. Не померещился ли ей тот дощатый забор? Пока она видит только темные очертания парка и дорожку, ведущую к далекой кованой ограде. Вот странно – ограда далеко, ночь все-таки, а видно-то как! Чудится, луна играет на каждом пруте, на каждой детали. Или это какой-то особый металл?

Сжимая каминный трофей, Лёля быстро пошла по дорожке, то и дело оглядываясь. По-прежнему ни души. А какой огромный дом! И архитектура какая-то странная. Трехэтажная центральная часть с просторной террасой, украшенной колоннами, в обе стороны отходят одноэтажные крылья, как бы переходы, которые заканчиваются флигелями, точной копией центральной части, только двухэтажными, но тоже с колоннами. Из одного такого флигеля и вышла Лёля. С ума сойти, ну и домина! Необыкновенно элегантен. Совершенно не похож на убогую, бесфантазийную роскошь новорусских особнячков. И, судя по обстановке холла, Хозяин – человек с немалым вкусом. Или просто додумался нанять хорошего дизайнера.

Интересно, что здесь такое обосновалось? Может быть, зря Лёля среди ночи ударилась в бегство и причина ее заточения все-таки совершенно невинна?

Только вот в чем беда: сколько ни напрягает Лёля умишко, она по-прежнему не в силах постигнуть или хотя бы выдумать эту невинную причину!

Лёля шла все медленнее и наконец остановилась, изумленно глядя на ограду. Господи Иисусе! Это еще что такое?!

Высоченное, затейливо скованное чугунное сооружение, чудилось, все было перевито светящимися, мерцающими нитями. Мертвенные сине-белые искры непрестанно вспыхивали и гасли, как огоньки святого Эльма. На миг у Лёли возникла мысль, что ограда – вообще некий плазменно-голографический призрак, некая фантастика, воплощенная в жизнь несчитанными деньгами, силовое поле, преодолеть которое невозможно… Но тотчас она уныло покачала головой. Да это просто такая система охраны! Мало того, что ограда пронизана токами высокой частоты, она еще опутана сетью ультрафиолетовых или каких-нибудь инфракрасных, бес их разберет, лучей, миновать которые невозможно. Заденешь, померкнет всего один призрачный огонечек – и завоет сирена, сбегутся незримые стражи, всякое такое… Правда, подобные системы теоретически должны быть невидимыми, а тут все сияет и сверкает. Как новогодняя елка.

Лёля подняла голову, принюхалась. Вроде бы витает в воздухе запах озона. Может быть, гроза готовится и атмосфера насыщена электричеством так, что ограда нечаянно засветилась – и в прямом, и в переносном смысле? Впрочем, почему нечаянно? Может быть, устроители этого замечательного забора как раз нарочно сделали его таким зримо опасным, чтобы отбить у возможных злоумышленников охоту даже приблизиться к ограде, не то что перелезть через нее? Тогда понятна становится кажущаяся безмятежность жителей этого «замка» и отсутствие видимой охраны… На такой забор небось и птица нормальная не сядет – испугается!

Лёля сделала еще шаг и споткнулась обо что-то тугое, упругое. В панике опустила глаза – и едва подавила крик. Она ошибалась! Охрана в саду все-таки была! Прямо на дорожке, преграждая ей путь своим приземистым, коротколапым телом, стоял крупный бультерьер. Его крысиная морда была поднята, маленькие уродливые глазки пристально смотрели на Лёлю…

Она обмерла.

Лёля вообще-то не боялась собак, более того – считала такой страх чем-то неприличным. Словно пытая судьбу, она норовила погладить каждую встречную псину, как-то раз даже попыталась вступить в контакт с милицейской овчаркой, с оскаленной морды которой капала слюна. К удивлению стража порядка, овчарка не разорвала наглую девчонку в клочки, только с видимым отвращением отвернулась, мученически прикрыв покрасневшие от злости глаза: «Ой, ну куда ты лезешь, дура, шла бы своей дорогой подобру-поздорову!»

По глубокому Лёлиному убеждению, собака, как и всякий хищник, мгновенно оценивает соотношение сил. Если она чувствует флюиды страха, исходящие от другого пса или человека, это пробуждает агрессивность, она воспринимает объект только с позиции силы, и преодолеть стереотип невозможно. А вот если человек нагло тянется ее погладить, всячески демонстрируя даже не бесстрашие, а пренебрежение к страху, пес сразу понимает, что должен попятиться на свое историко-биологическое место.

Но стоило тогда Лёле, повинуясь ору кинолога, отойти, как овчарка опять мгновенно рассвирепела и принялась проявлять служебное рвение по отношению к трем хулиганам, только что буянившим в скверике, а теперь стоявшим по стойке «смирно».

Однако с мелким собачьим народцем, со всеми этими тойтерьерами и болонками, Лёля никогда не могла найти общего языка. Не исключено, что они просто чувствовали ее глубокое к себе отвращение, – и реагировали соответственно. А вот бультерьеры, надо полагать, чувствовали и ее отвращение, и страх, потому что их-то Лёля боялась до полного безрассудства!

Прошло некоторое время ошеломленного ступора, прежде чем Лёля вспомнила, что сжимает в руках довольно внушительное оружие. Наверное, даже крепкой башке бультерьера не поздоровится от удара каминной кочергой! Но тотчас она поняла, что не сможет вот так, ни с того ни с сего, ударить собаку – пусть и уродливую на редкость, но все-таки не сделавшую ей ничего плохого. Ну стоит, смотрит тупыми свинячьими глазками, но ведь не кусается и даже не рычит. За что ее кочергою-то? А что будет, интересно, если попытаться обойти пса?

Лёля осторожно шагнула на газон – и снова замерла: рядом, словно из-под земли, вырос еще один бультерьер и стал, преградив ей путь. В его появлении было что-то настолько необъяснимо разумное, что Лёля вдруг представила, как при каждой ее попытке приблизиться к забору будут как из-под земли вырастать точно такие же грозные и молчаливые стражи, пока цепочка собак не вытянется вдоль всей ограды.

Так… А может быть, и пробовать не стоит? Может быть, эти отлично натасканные псы стараются ради ее же пользы, как бы предупреждая: туда не ходи, хуже будет…

Ради эксперимента Лёля отступила к дому – и дорогу ей никто не преградил. Три пса (она и не заметила, как и откуда взялся третий!) вперевалочку затрусили следом в некотором отдалении, не делая, впрочем, попыток залаять или помешать ей брести по парку.

Лёля шла, куда несли ноги, то и дело оглядываясь. Бультерьеры вели себя вполне мирно, и все-таки в этом крысоголовом обществе ей было ужасно неуютно. Вот как надоест им мирное сосуществование… Или вдруг откуда ни возьмись появится охранник, поднесет к губам свисток или просто гаркнет: «Фас!» – и…

Стоп! Она скоро завизжит от этих воображаемых ужасов, спровоцировав, согласно собственной теории, собак на прямую и явную угрозу! Лучше отвлечься и подумать о другом. Эти три «хвоста» прочно к ней прицепились, придется как-то соразмерять свои потребности с их порядками.

К забору, значит, нельзя. Ну и ладно – тем более что он явно непреодолим без защитного скафандра. Значит, надо искать другой путь к бегству. Интересно, какой? Прямо сейчас, прямо отсюда начать рыть кочергой подземный ход под ограду? Ну, за месяц она, может быть, и дороется до чего-нибудь…

Глупости. Но что же делать, делать-то что?! Неужели Лёля таким чудесным образом выбралась из дома только для того, чтобы опять туда вернуться, войти в свою комнату (ого! уже в «свою»!), сунуть вещи в шкаф и сладко заснуть в «своей» постели, терпеливо ожидая решения судьбы?

Она бесцельно бродила по парку в той же компании молчаливых охранников. Иногда между деревьями мелькали низкорослые светлые силуэты – другие собаки несли там бессонную ночную службу, но к Лёле не приближались: у нее были свои «кураторы».

Она обошла ближайшее крыло здания и обнаружила-таки дощатый забор, увиденный сверху. При обследовании, впрочем, выяснилось, что это исключение из правил: в нем не было ни одной щели, ни одной плохо пригнанной доски. Правда, кое-где, метра через три по периметру, внизу были выпилены отверстия в полметра высотой и такой же ширины: вполне достаточные, чтобы мог протиснуться отчаявшийся человек! В крайнем случае, землю снизу можно и подрыть…

Однако Лёля смотрела на эти отверстия с подозрением: слишком они удобны, слишком их много. «Здесь что, готовились к массовому побегу заключенных?» – мрачно подумала она, становясь на колени перед одним таким отверстием и пытаясь выглянуть наружу. Собаки тотчас сели рядом, и до Лёли вдруг дошло – это лазы для четвероногих охранников.

Она просунула голову в отверстие и убедилась в том, о чем смутно подозревала: вдали тем же призрачным светом переливалась металлическая ограда, а дощатый забор всего-навсего отгораживал от парка участок строительства – лежат в аккуратных штабелях кирпичи и доски, стоит бетономешалка… То ли дом с той стороны ремонтируют, то ли пристрой какой-то делают. Вопрос: может ли для нее быть в этом какая-нибудь польза?

Лёля, полулежа-полустоя на четвереньках, нелепо изогнувшись, размышляла до тех пор, пока рядом не послышалось тяжелое сопенье и еще один бультерьер не подсунул уродливую морду прямо к ее лицу. Это был «потусторонний» пес, четвертый (или двадцать четвертый, неизвестно же, сколько их вокруг!), и смотрел он на гостью более чем недружелюбно.

Лёля поспешно отдернула голову. Да, ее личная охрана при ней, терпеливо переминается на своих кривых лапках. Лучше не испытывать это терпение, с такими стражами не стоит портить отношения.

Лёля встала, отряхнула колени и пошла прочь от забора. Послышалось недовольное ворчание.

– В чем дело? – зло обернулась она. – Что вам не нравится? Иду, никого не трогаю, через забор не лезу…

И вдруг она поняла – в чем. На траве между собаками что-то темнело, какая-то палка. Э, да она забыла кочергу! И собаки тонко намекают: «Ваша вещь! Заберите, нам чужого не надобно, и тут вам не городской парк, чтобы металлоломом швыряться!»

Лёля изумленно покачала головой. Неужели собаки понимают, что это – имущество дома, который они охраняют?

Она подобрала кочергу, собаки снялись с места и снова неотступно затрусили за ней.

Лёля задумчиво шла по аллее, вдоль шеренги огромных берез. Сколько же лет этой усадьбе, этому парку, интересно знать? Если и в самом деле дом построен еще до революции, то за ним хорошо смотрели в последующие десятилетия. Одно можно сказать определенно: березы, ели, очертания деревушки, виденной из окна, прохлада, даже небольшая серебристая луна – это явно средняя полоса России. Значит, Лёлю не завезли в какие-нибудь Эмираты или на обезумевший Кавказ. Это, безусловно, радует…

Лёля услышала шум воды и увидела, что стоит на берегу неширокой, метра три, речушки, через которую перекинут очаровательный круто изогнутый мостик.

Бог ты мой! Луна, речка, мостик, вдали белеют колонны таинственного «дворянского гнезда»… Это же поэзия! Лёля взошла на мост и оперлась на перила, вдруг почувствовав, несмотря ни на что, промельк восторга от окружающей красоты. Вот если бы еще не фосфоресцировала вдали неприступная ограда, не сидели на берегу эти опасные уродцы!

Речка выбегала откуда-то из зарослей и красиво вливалась в выложенный диким камнем грот. От мостика до него было недалеко, и Лёля при ярком лунном свете вполне могла различить края трубы, забранной решеткой.

Сердце тревожно стукнуло. Интересно, здесь глубоко?.. А ей-то что? Купаться собралась? Да нет, просто интересно знать, далеко ли за ограду выходит речка. Что, так и бежит по трубе целые километры? Нет… в памяти всплыл серебряный разлив пруда сразу за оградой, который она мельком видела в окно, но не обратила внимания. А сейчас вспомнила. Значит, там труба кончается. И что интересно, вода не покрывает трубу, там остается пространство, на глаз вполне достаточное, чтобы кто-нибудь мог проплыть или пройти по тоннелю, свободно дыша воздухом, с удобствами, так сказать…

«Неизвестно, какая здесь глубина, – попыталась урезонить Лёля свои разошедшиеся мечты. – Может быть, сразу с ручками и ножками! А плаваю я как топор».

Еще не очень понимая, что собирается делать, Лёля сошла с мостка, спустилась на отлогий берег и потыкала в дно кочергой. Во всяком случае, у берега мелко, воробью по колено. А вот как дела обстоят в трубе, которая резко сужает русло? Значит, там сильное течение и, возможно, большая глубина?

«Да какая тебе разница? – подумала Лёля. – Труба забрана решеткой, туда все равно не пробраться. А если, к примеру, она засорится, заилится? Ее же должны как-то прочищать. В таком респектабельном хозяйстве, где даже двери сами собой открываются, не могут допустить, чтобы заилился водосток!»

Ну, предположим, в трубу как-то попадают. Единственный путь – через это отверстие, забранное решеткой, которая, конечно, заперта на замок.

Лёля покрепче сжала кочергу… Тут же ей пришло в голову, что вместо замка на решетке тоже может быть какая-то электронная штуковина. Хотя вряд ли – под водой-то?

Лёля вошла в речку и побрела по вязкому дну, опасливо поглядывая на собак. Сейчас как поднимут лай! Как бросятся в воду, кусая беглянку за ноги!

К ее изумлению, собаки смирно сидели на берегу и спокойно следили, как Лёля подбирается все ближе к решетке. Похоже, ночные купания не относились здесь к числу запретных удовольствий, даже для беглецов. Или… или просто хозяева усадьбы заранее знают, что этим путем убежать невозможно?

Лёля постаралась отогнать от себя эти мысли и подергала решетку. Та глухо стукнула о камень – и сердце радостно стукнуло в ответ. Решетка не закреплена наглухо! Где-то здесь есть замок!

Опустила руки в воду и нащупала его. О господи, да нынче особенно счастливая ночь! Амбарный замчище даже на ощупь покрыт ржавчиной. Такое впечатление, что последние десять лет, как минимум, его не касалась рука человека. Ну что, настала пора попробовать крепость кочерги?

Лёле отродясь не приходилось сворачивать замки кочергой. Сначала она никак не могла приноровиться, но… нужда заставит калачи печь! Скоро что-то хрустнуло – вода глушила звуки, но этот звук Лёля уловила всем телом! Правда, оставался еще вопрос, что именно хрустело: изящная модерновая кочережка или старый опытный замок. Она с трепетом вытянула из воды кочергу… цела вроде! Пошарила по решетке, дернула – и та медленно отодвинулась сантиметров на десять. Понятно – ее замыло илом и песком. Лёля встала на четвереньки и принялась расчищать прутья внизу. Сломала ноготь о какой-то камень. Нет, это не камень, а упавший замок. Лёля хотела отбросить его подальше, но вместо этого зачем-то повесила на петлю вывернутой дужкой.

Наконец-то удалось отодвинуть решетку настолько, чтобы протиснуться в трубу. Впрочем, это только так говорится – труба. Там не было ни чугуна, ни бетона. Стены выложены диким камнем, дно – тоже. Причем дно кое-где размыло, ноги ступали по плотному песку, но кое-где еще торчали камни. Лёля где шла, согнувшись в три погибели, где ползла на четвереньках, сбивая колени и пальцы о камни, прощупывая путь впереди своей универсальной кочергой, старательно уверяя себя, что без труда уцепится за выступы на стенах, если дно вдруг резко пойдет вниз. Нет, не шло – только стало совсем уж каменистым и твердым. Несколько метров Лёля тащилась в полной темноте, затем бледные отсветы пали на воду, и вскоре перед ее глазами разлилось целое озеро серебряного света.

Пруд! Конец тоннеля! Она добралась!

Увы, здесь тоже была решетка. Лёля с трепетом протянула к ней руки, пытаясь встать с усталых, избитых колен, – и вдруг нога ее канула вниз, а вслед за тем исчезла опора и под другой ногой.

Вода покрыла ее с головой. Лёля полусидела на корточках, так что глубина вряд ли могла быть такой уж большой, но трезво рассуждать в такой ситуации мог кто угодно, но только не она. Мало того, что Лёля не умела плавать, – она боялась воды, и все те долгие минуты, пока брела и ползла по тоннелю, ее давил страх перед этой водой, которая была здесь везде, везде. От нее так трудно дышать, она может таить в себе самые коварные неожиданности. И в самом деле таила! Едва не захлебнувшись, Лёля вцепилась в проклятую решетку, подтянулась, повисла, как обезьяна, держась руками и ногами, чисто инстинктивно зажав под мышкой кочергу. Мгновение дикой, до истошного крика, нерассуждающей паники… Потом наступило отрезвление, сердце чуть замедлило свой сумасшедший бег: да некуда тут было так уж глубоко проваливаться, ну подумаешь: чуть подмыло дно, ухнула бы Лёля насилу по грудь, если бы вытянула ноги, коснулась дна… Но она все-таки не стала проверять догадку: утвердилась на двух прочно лежащих камнях и начала обследовать решетку.

Не много потребовалось Лёле времени, чтобы понять: судьба устала ей помогать. Либо рабочее время удачи закончилось. Эта решетка оказалась намертво впаяна, вбита, вмонтирована, вкручена в камни. Никаких замков, простых или сложных. Ни малейшего зазора. Просто сваренная из колючих прутьев невозможность, которая намертво отделяла Лёлю от серебристого разлива пруда, от шума рощ по его берегам, от белого лица луны, спокойно смотревшей на узницу…

Потрясение, разочарование были столь сильными, что Лёля даже не могла заплакать. Молча, как полумертвая, она балансировала на камнях, изредка безнадежно встряхивая решетку. Неизвестно, сколько прошло времени, как вдруг до отупелого сознания Лёли стало доходить, что свет луны как бы меркнет. Да ведь ночь идет к утру!

Эта мысль была как удар. Близится утро, бегство не удалось, значит… Значит, надо возвращаться, пока не проснулись обитатели усадьбы. Неизвестно ведь, как здесь карают при попытке к бегству. Скорее всего как во всяких тюрьмах: шаг вправо, шаг влево…

Она бросила последний тоскливый взгляд на прекрасную картину свободы, написанную равнодушным Творцом, и не чуя ног побрела-поползла по тоннелю.

Теперь он казался еще длиннее, дно – еще неудобнее. «У меня все коленки будут в синяках», – подумала Лёля, и слезы навернулись на глаза. Наконец она добралась до первых ворот, протиснулась в щель, придвинула на место решетку и даже замок навесила. Может, еще лет десять, как минимум, его не коснется рука человека, а за это время судьба Лёли так или иначе изменится.

Вот именно: так или иначе!

Она выползла на берег, и из травы тут же бесшумно возникли друзья-бультерьеры. Надо же – никуда не ушли. Похоже, они и не сомневались, что Лёля рано или поздно к ним вернется, поэтому так безропотно и отпустили ее на эту мокрую прогулку.

Мокрую, да… С нее течет ручьями, а перед утром стало еще прохладнее. Выколачивая зубами дробь и почему-то чувствуя стыд под внимательными взглядами собак, Лёля сняла джинсы и футболку, выкрутила до боли в ладонях, как могла натуго, вылила воду из кроссовок, отжала носки и оделась. Вообще, могла додуматься и снять кроссовки, прежде чем отправляться в реку, повесила бы их на шею, что ли. Хотя они все равно намокли бы, когда Лёля ухнула в промоину. Да и ноги вконец искалечила бы, босиком-то…

Было отвратительно в мокром. Вдобавок холод пробирал все сильнее.

Лёля наддала было трусцой, чтобы согреться, но тут же спохватилась: обычно сторожевые собаки натасканы бросаться на бегущих. Лучше не пытать судьбу, хватит на сегодня.

Выколачивая зубами громкую дробь, обхватив себя за плечи, чтобы согреться, Лёля прогулочным шагом двинулась к дому.

На душе у нее… Лёля старалась ни о чем не думать, отупеть, смириться с неизбежным, но это было невозможно, невыносимо.

Сгорбившись, устало шаркая, поднялась на крыльцо, подошла к двери и потянула великолепную золоченую, а может даже и золотую, затейливо изогнутую ручку.

Дверь не шевельнулась. Она тоже была закрыта – как та решетка. Закрыта наглухо!

Лёля как стояла, так и рухнула на ступеньку. Значит, предстоит испытать еще и это… Ее найдут утром, как нищенку, как побирушку, как собачонку, которую бьют, гонят прочь, а она все возвращается к хозяину. Точнее – к Хозяину.

Хотя зря она так о собаках, их как раз не бьют, и собаки ведут себя куда с большим достоинством, чем одна представительница человеческого рода.

Нет, невозможно встретиться со своими тюремщиками, валяясь здесь, на крыльце, этаким выжатым лимоном! Уж лучше уйти в парк. Пусть ее там и поймают. Может, они все тут дураки и поверят, будто Лёля обожает ночные прогулки, а одежда на ней мокрая потому, что нечаянно сорвалась в реку.

Опираясь о пол, Лёля начала тяжело подниматься, распрямлять себя, и тут что-то зашелестело рядом. Едва слышно, не всякий и заметил бы, однако слух у Лёли за эту веселую ночку обострился, как у горной козы. Резко обернулась… Дверь медленно открывалась.

Лёля замерла, недоверчиво глядя в расширяющуюся темную щель. Неужели она снова задела какой-то тайный механизм? И тут Лёля подпрыгнула, потому что дверь вдруг сказала тоненьким голоском:

– Ну заходи же ты быстрее! Скоро обход!

Дмитрий. Июль, 1999

Гоша плакал.

Его большие синие, как сапфиры, глаза были открыты, слезы накапливались в уголках и бежали по смуглым, как бы загорелым щекам.

– А, холера… – сердито пробормотал Дмитрий и растерянно оглянулся на Андрея. – Чего там опять?

– Да так, мелочевка, – сказал тот, не отрываясь от экрана компьютера. – Ты ему руку сломал, а вообще-то порядок. Плачет, да?

– Ну, плачет. А чего молчит?

– О, – спохватился Андрей, – я забыл звук включить. До тебя Молодец так измордовал бедолагу, что Гошенька вообще описался от боли. Комментарий затянулся, я его вырубил, пока до непечатного не дошло.

Он поиграл мышкой, и в комнате зазвучал суховатый, бесцветный голос:

– У Гоши открытый перелом головки лучевой кости в области локтевого сустава правой руки. Состояние Гоши в данный момент: боль, усиливающаяся при движении. Болезненность в области перелома. Возможен отек и кровоподтек. Наблюдается неподвижность в локтевом суставе. Артерия не задета. Болевая активность – 58 процентов. Температура – 36 градусов. Давление – 90 на 60. Продемонстрируйте последовательность дальнейших действий.

– Слабак ты, Гоша, – пробормотал Дмитрий. – Активность-то болевая всего 58 процентов, а ты сразу в слезы!

– Давай, давай, – прикрикнул Андрей. – Он скоро все слезы выплачет, доливать придется, а раствор в дефиците. И давление у него, между прочим, падает, так что не тяни!

– Я должен уложить пострадавшего и устроить поврежденную конечность на его тело, не пытаясь силой согнуть и вытянуть руку в локтевом суставе, – угрюмо произнес Дмитрий, сопровождая комментарий соответствующими действиями. – Помещаю мягкую прокладку между поврежденной конечностью и телом и убеждаюсь, что повязка не вызывает смещения костных обломков. Прибинтовываю поврежденную конечность к груди, вначале – у запястья и бедра, затем – выше и ниже локтевого сустава. Затем перекладываю пострадавшего на носилки, фиксирую – и вперед, наверх. Или вниз – в зависимости от местонахождения пострадавшего. Но это как бы к делу не относится. Да чего ты теперь ревешь-то, я не понимаю? – раздраженно воскликнул он, глядя в залитые слезами Гошины синие глаза.

– Согласно условиям задачи, в распоряжении спасателя находится карманная аптечка номер один, – умирающим голосом сказал Гоша. – Однако спасатель не сделал Гоше противошоковый укол. Далее, была проигнорирована информация об открытом переломе. В распоряжении спасателя находится хирургическая салфетка «Лита-цвет 1», пропитанная коллагеном. Спасателю следовало вскрыть герметичный пакет, развернуть салфетку и наложить на раневую поверхность, зафиксировав бинтом. Болевая активность могла бы снизиться до пятидесяти процентов, а при противошоковой инъекции – до пяти процентов. Кроме того, спасатель забыл о необходимости перед началом фиксации поврежденной конечности проверить пульс у запястья. Если его нет, следует осторожно разгибать локоть, пока не появится пульс, и зафиксировать руку в таком положении. Проверять пульс у запястья необходимо каждые десять минут.

– Ох ты и зануда, – беспомощно сказал Дмитрий. – Да я не возился с тобой десять минут!

Гоша не удостоил его ответом, однако «бахчисарайский фонтан» наконец-то иссяк.

– Трояк, – сочувственно сказал Андрей. – Не больше. Ну, давай попробуем прекардиальный удар, и хватит с тебя на сегодня.

Синие глаза обреченно смотрели в потолок. Резиновый, начиненный электроникой Гоша был выносливей многотерпеливого Иова, а к жизни возвращался быстрее воскрешенного Лазаря. Обычно он лежал на реанимационном столе безжизненным трупом, но после интенсивного искусственного дыхания оживал. В течение семидесяти секунд его зрачки начинали реагировать на свет, на сонной артерии прощупывался пульс, а на экране компьютера, к которому Гоша был подключен всего одним проводом (все датчики находились у него внутри), видны были внутренние органы человека: наполнялись воздухом легкие, начинало биться сердца и так далее. Гоша был ценнейшим экспонатом, изобретенным доктором Бубновым специально для тренировки спасателей МЧС. Реагировал он на ошибки по-всякому: мог заплакать, мог и впрямь описаться, а его скрупулезно-занудные комментарии и впрямь частенько выводили спасателей из себя. Хотя сейчас Дмитрию вообще всякое лыко было в строку!

– Начал! – скомандовал Андрей, и Дмитрий с силой двинул Гошу кулаком в область сердца.

И тут же прикусил с досады губу: надо же было сначала убедиться в отсутствии пульса на сонной артерии! Прекардиальный удар – последнее средство вернуть пострадавшего к жизни в экстремальной ситуации, но им можно убить человека, если пульс прощупывается!

И вот вам результат: синие Гошины глаза остекленели, зрачки сузились.

– Гоша умер, – послышался тихий голос, и экран компьютера погас.

– О господи! – вздохнул Андрей. – Царство небесное, милок. Отдохни малость. А тебе, Димыч, как я погляжу, сегодня лучше не попадаться на узкой дорожке!

Дмитрий, набычась, разматывал повязки с безжизненной Гошиной руки. Подошел Андрей, мягонькой тряпочкой осторожно протер смуглую мордашку манекена.

– По-моему, с этим что-то надо делать, – сказал так, пристально и озабоченно вглядываясь в резиновые черты, что Дмитрий решил, будто Андрей имеет в виду какие-то неполадки с Гошей.

– Ты о чем?

– Как о чем? – Андрей глянул невинно. – У чего – как у пташки крылья? Чего нельзя никак поймать? Вот об этом самом!

– Не лезь, ладно? – глухо сказал Дмитрий, запихивая перевязочные средства в сумку. – Тебя Разумихин нанял, что ли? Он меня сегодня достал уже!

– Мало доставал, как я погляжу, – невозмутимо ответил Андрей. – Присядь-ка, разговор есть.

– Некогда, – буркнул Дмитрий, направляясь к двери. – Через полчаса айкидо, а еще дел вагон.

– Нету у тебя никаких дел, – усмехнулся Андрей. – Садись, говорю!

– Да пошли вы все!.. – Дмитрий рванул дверь и выскочил в коридор.

Ничего не видя от злости, он домчался до дежурки и только здесь замедлил шаги.

– Димыч, иди сюда, новая фишка! – выглянул развеселый Молодец. – Вот слушайте, ребята. В квартире одного знаменитого «голубого» певца раздается телефонный звонок. Он говорит: «Если это Саша или Сергей, то меня нет. А если Толя или Филипп – я подойду». Его любовник берет трубку и потрясенно восклицает: «Боря, это девушка!»

Дежурка загромыхала хохотом здоровых мужиков с нормальной ориентацией. Только Разумихин не улыбался, исподтишка поглядывая на Дмитрия. Похоже, и здесь путь перекрыт. Сейчас возьмется за утренние беседы! Точно, сговорились они с Андреем, не иначе. Из лучших, так сказать, побуждений! Дмитрий никому не позволит лезть в свою жизнь, но перед Андрюхой придется извиниться. Однако если он начнет снова…

Разумихин шагнул к нему, но Дмитрий трусливо выскользнул в коридор, чувствуя себя Колобком, который от бабушки и дедушки, конечно, ушел, а вот насчет всех прочих…

Андрей стоял у окна и не обернулся, когда открылась дверь.

– Андрюха, – угрюмо сказал Дмитрий. – Ты меня извини, конечно, но лучше не надо, ладно? Я сам как-нибудь разберусь.

– Черта с два ты разберешься, – холодно произнес Андрей. – Я же вижу, как ты со своей жизнью который день разбираешься, – зла не хватает смотреть!

– Это моя жизнь, – рыкнул Дмитрий. – Моя, понял?

– Неужели? – резко повернулся к нему Андрей, и его правая рука нелепо мотнулась, как неживая. Да она и была неживая…

– Ну ладно, – буркнул Дмитрий, сразу сдавшись. – Чего ты от меня хочешь?

– Ты и сам знаешь.

– Да звонил я ей, звонил, вот те крест! – Дмитрий беспорядочно помахал рукой вокруг лица. – Плюнул на все и позвонил!

– И что?

– Никто не подходит. Ни днем, ни ночью.

– Телефон, может быть, неисправен. Сходи!

– Уже-е, дяденька! – протянул шутовски. – Был-побывал! Дома нетути. Наверное, к родителям уехала, в деревню.

– Оставь записку, – настаивал Андрей. – В деревню съезди, в конце концов. Ведь невозможно видеть, что с тобой делается!

Дмитрий насупился. Значит, это так заметно? Позорно… Тряпка он, значит, если кто-то видит, как ему плохо. В тот прошлый раз, когда его подкосила женщина, друзья даже и не подозревали сначала, что с ним произошло. Тогда Дмитрий был покрепче, моложе и лучше качеством. Беда в том, что в Лёльку его затянуло, как в водоворот… А ведь какие клятвы себе давал тогда, давно, после первого раза! Какие страшные, роковые клятвы! И держался все-таки долго – годков пять. Ничего не позволял, кроме необременительной постели, о которой мог с легкостью забыть. И самое смешное, что опять попался как бы на том же самом. Только с точностью до наоборот.

– Я тебе, по-моему, ни разу не говорил про свою первую жену? – спросил внезапно – и с трудом удержался от смеха, увидев, какие глаза стали у Андрея. – Ну да, я был женат – не очень долго, всего пять месяцев. Давно… Я тогда еще в Москве жил, у брата. Вернее, в его семье. У них была огромная такая квартира на Смоленской набережной – отец моей невестки был писатель знаменитейший. Брат у меня погиб, но про это я вроде бы рассказывал. После его смерти чувствовал я себя до того скверно, не передать! Все казалось, будто в чем-то виноват, хотя точно знаю, что поделать ничего не мог. Ведь Генриха на моих глазах застрелили, и все удивлялись: ну как же это я убийцу не разглядел? Может, и разглядел бы, да он мне вовремя в спину пальнул. Сейчас я уже как-то так… притерпелся, что не найду его, наверное, никогда… Или это ненормально, по-твоему?

– Как раз это и нормально, – негромко сказал Андрей. – Конечно, мне трудно судить, мне никогда не хотелось кому-то отомстить, но кровью кровь не смоешь, так что…

– Наверное, да, – кивнул Дмитрий. – Хотя если бы я его сейчас вдруг встретил… наверное, все-таки попытался бы смыть эту кровь! А тогда целенаправленно его искал, ходил по улицам и думал: вдруг сердце подскажет, что этот вот человек убил моего брата. Или этот… Страшно переживал! Я в то время учился на физвосе в Лесгафта. И вот познакомился с одной… Она была детским врачом и пришла однажды по вызову к моему племяннику. У мальчишки была свинка, он болел, болел, докторша эта еще не раз приходила… А потом взял да и заболел я сам. Ко мне, конечно, вызвали нормального, взрослого врача, но та девушка все равно продолжала ходить. Говорила, что это она виновата, если я разболелся. Вот так как-то все и… Однажды она пришла, когда дома никого не было, а я уже выздоравливал. Мы сидели, говорили. Я, конечно, от нее млел. Старше была года на три, но я этого не замечал. Она казалась мне потрясающей. До сих пор, когда слышу слово «изысканная», сразу вспоминаю ее. А ко мне, казалось, она относилась, как к любому из своих пациентов-детишек. Ну вот, говорили мы, значит, и вдруг она вздохнула – и уронила голову на спинку кресла, закрыла глаза… И молчит. Я сначала не понял, а потом сообразил, что она в обмороке. Честно, этим она меня просто наповал сразила. Ты можешь представить себе, какие девчонки учатся на физвосе? Свои парни! И там все было просто – в отношениях с ними. Приходи в общагу, приноси бутылку. Не понравился, сделал что-то не так – тебя возьмут на приемчик и на матах выставят в два счета. Нет, я, конечно, не ходил – ребята рассказывали. Ну вот… А тут девушка на моих глазах падает в обморок, ты представляешь?

– Представляю, – сухо сказал Андрей. – Моя жена довольно часто проделывала такие штучки, когда понимала, что иначе от меня ничего не добиться. Я сначала тоже… млел. Потом как-то надоело.

– Слушай, – тоскливо спросил Дмитрий, – а вот если серьезно… Обмороки что – остались в восемнадцатом тире девятнадцатом веке? В наше время их вообще истребили как класс, да?

– В основном, – авторитетно кивнул Андрей. – Ты только представь, сколько тогда всего на себе дамы таскали. Нижние юбки – штук десять, не меньше. Потом платья – на булавках, заметь себе, потому что шить было слишком долго. И чтобы эти булавочки не кололись, надо было оставаться прямой как палка. А ткань была покрыта всякой тяжелой вышивкой из натуральных золотых и серебряных нитей или таким же металлическим кружевом… Носили корсеты, которые сдавливали тело, как «испанский сапожок». На голове парик весом этак в пять кэгэ, да еще с каким-нибудь парусником или корзиной цветов, прикрепленной на макушке. Да честно говорю! В конце восемнадцатого века, во времена Марии-Антуанетты, дамочки даже в каретах сидеть не могли из-за высоты своих причесок, приходилось на коленях стоять, иначе корабли не помещались. А кринолины? Знаешь, что это такое?

Дмитрий молча очертил широчайший круг вокруг бедер.

– Вот именно! И если в наивысшем обществе делали кринолины из китового уса, то для других это было расточительно. Гнули ивовые прутья, а то и обручи металлические вшивали в юбки. Теперь поговорим про обувь. Туфли носили в основном не кожаные, а шелковые. Каблук – сантиметров двенадцать по-нашему, подметка тоненькая, часто даже картонная. А их косметика? Натуральные жиры, натуральная сурьма на бровях, мука на лице – рисовая, но все-таки мука… И вот вообрази такую бедняжку. Даже в туалет толком не сходить! А если жара градусов тридцать? Рыцарю в железных латах было легче, чем этой мученице! Ну как тут не шлепаться в обморок на каждом шагу?! А в наше время – что? Ни бюстгальтера, ни даже трусишек некоторые не носят, наденут какую-нибудь растянутую майку или вообще сетку рыболовную на тело – и чешут в растоптанных кроссовках. Волосы можно наголо остричь, чтоб хлопот поменьше было. Хот-дог на ходу жует, курит, а то и пиво из горла хлобыщет. Да ее и атомной бомбой не прошибешь, а ты говоришь – обморок…

Дмитрий не выдержал – захохотал:

– Ты рассуждаешь как специалист!

– Нет, это моя бывшая супружница была специалистом – по истории костюма. А заодно и по обморокам. Вот и я вершков нахватался. Ну, впрочем, это все детали. Рассказывай дальше.

– Да что особо рассказывать? – Дмитрий снова помрачнел. – Она в обмороке, я на коленках вокруг кресла ползаю. И дернуло меня воскрешать ее, как в сказке «Спящая красавица», – поцелуем. И она, как в сказке, открыла глаза… Дальше поставим многоточие. Разумеется, она была не девица, но я на это не обратил никакого внимания: считал себя удостоенным, осчастливленным и все такое. Мгновенно поволок ее в загс: никто из моей родни и пискнуть не успел, а я уже был женат.

– А что, пищали бы?

– Да уж наверное. Невестка-то постарше была, поопытнее, к тому же москвичка, а они, знаешь, рождаются уже практичными, мудрыми и все понимающими. А матушка ее на меня и вовсе как на родного сына смотрела. Но было уже поздно… У Илоны – жену мою так звали – своего дома не было, она тоже у родственников каких-то жила. Мы сняли квартирешку, я бросил институт, конечно, сразу работать пошел, не мог же сидеть на шее у жены. Скоро узнал, что она забеременела. Малость струхнул, не скрою. Ни жилья, ни денег… Но я вообще против абортов, если не по здоровью, конечно, а Илона сказала, что врачи ей пригрозили: если сделает аборт, детей вообще может больше не быть, да и у самой какие-то там женские неполадки – нельзя, словом, ни в какую. Она с трудом все это переносила. Тошнило ее жутко…

– В обмороки падала… – с невинным видом пробормотал Андрей.

– Вот-вот, – усмехнулся Дмитрий. – Ты все сразу правильно понял. А я был сущий теленок и любил ее, конечно, крепко. Ох и крутился я тогда… Вкалывал день и ночь – устроился в одну авторемонтную мастерскую и заколачивал деньгу. Постепенно стал очень даже неплохо зарабатывать. Как-то поуспокоился: ничего, думаю, выживем. И впервые порадовался, что будет ребеночек. Я его, честно, хотел. И вот однажды прихожу с ночной смены, а дома никого. Ни записки, ничего, но видно, что Илона дома не ночевала. Ну, думаю, все: ей стало где-нибудь плохо, выкидыш или что, увезли по «Скорой». Я – на телефон, обзвонил все, что мог, – нигде ее не нашел, ни в одной больнице. Сижу как дурак, слезы на глазах. А тут как раз в газетах писали про какого-то маньяка, который нападал на беременных женщин… Можно представить, чего я тогда напридумывал. И вот сижу, значит, вожу так растерянно глазами по комнате и вижу, что верхний ящик серванта задвинут не до конца – наперекосяк. А Илона была такая аккуратистка, если что не на месте лежит или там шторка на окне криво задернута – ее прямо трясет. И меня успела вышколить. Я машинально встал и пошел закрывать этот ящик. И увидел, что ее старенькой косметички, где мы деньги держали, нет на месте. И знаешь, что я, дурак, тогда первым делом вообразил? Что в дом ворвались грабители, украли деньги. А ее скрутили, задушили и затолкали куда-нибудь в нишу. Я даже ниши побежал осматривать, ей-богу! Никакого трупа там не было, разумеется, но тут зазвонил телефон. Это была она. И такая раздраженная: «К тебе невозможно пробиться! Все время занято, занято! У тебя жена пропала, а ты с кем-то по телефону болтаешь!» – «Да я, – говорю, – как раз ищу ее, жену свою, по милициям да по «Скорым»…» Она засмеялась, а потом передала трубку мужчине. В общем, не помню дословно, до меня как-то все это плохо тогда доходило, но смысл был в том, что он мне очень благодарен. Оказывается, они с Илоной давно встречались, и ребенок был его, но потом они поссорились, он уехал и не знал, что она беременна. А теперь вернулся, все осознал – и никому не отдаст ни своей жены, ни своего ребенка. И я могу потребовать от него любой компенсации – он так и выразился.

– Это при том, что она все ваши денежки свистнула, как я понял? – уточнил Андрей.

– Да ну, чепуха, – махнул рукой Дмитрий. – На здоровье. В конце концов, я же для нее зарабатывал. Но самое удивительное, что я сразу этому мужику поверил. И как-то высветилось, прояснилось все в наших отношениях. И даже то, что она исподволь намекала: мол, врач не исключает преждевременных родов. И раздражительность ее, и сдержанность по отношению ко мне, и…

– И обмороки, – ехидно вставил Андрей.

– И обмороки, – согласился Дмитрий.

– А дальше что?

– Что же дальше могло быть? Я уехал из Москвы, вернулся в Арзамас к родителям, заочно закончил институт. Там в милиции поработал, они меня в Школу милиции все сватали. Я хоть в Нижний и уехал, но пошел в пожарные, а потом Разумихин сюда меня сосватал…

– А ты – меня, – закончил Андрей. – Все с тобой ясно, Димыч. Экий же ты, брат, скрытный, сколько лет вроде как в друзьях и вообще, а ни словом не обмолвился про такие дела.

– Кому охота старые угли ворошить? – криво улыбнулся Дмитрий. – Я вообще старался не вспоминать. До того обжегся… все эти годы женщин сторонился. Если что и было, так, по мелочам, здрасьте – до свиданья.

– А с Лёлей, значит, не так?

Дмитрий молчал, угрюмо глядя на тихого Гошу, лежащего на своем реанимационном столе.

– Димыч…

– Что? – резко повернулся, сдерживая бешенство. – Гоша умер. Понял ты? Гоша умер! Кончилось все. Говорят, только дураки учатся на своих ошибках, а умные учатся на ошибках других. Но я, значит, дважды дурак, потому что меня даже собственные ошибки ничему не научили. Вот ты говоришь: записку напиши, сходи, позвони… Когда я к ней пошел и снова никого не застал дома, то решил бросить записку в почтовый ящик. А там, смотрю, какая-то бумажонка лежит. Я думаю: а вдруг что-то важное? Вдруг для меня оставлено послание? Вытащил бумажку, прочитал – и чуть не умер на месте: это повестка Лёльке прийти на обследование в Центр крови. Представляешь, что я подумал? Она в больнице небось, думаю, умирает, то да се. Как сумасшедший туда побежал, бегом полдороги чесал, пока не вспомнил, что можно на автобусе или троллейбусе доехать. Ну и узнал…

– Что? – резко спросил Андрей.

– Что? – зло повторил Дмитрий. – Аборт она сделала, вот что. Ясно тебе? Аборт! А мне не сказала ни слова.

Андрей растерянно моргнул.

– И я вообще не знаю, между прочим, от кого, – развязно пожал плечами Дмитрий. – Может, я тут вообще ни при чем.

Андрей тяжело вздохнул:

– Сам не знаешь, чего городишь. Ты же в это не веришь. Ты же точно знаешь, что это был твой ребенок, вот и бесишься. А где она теперь?

– А хрен знает, – беззаботно ответил Дмитрий. – В деревне, наверное. С другой стороны, так оно и лучше. Я бы все равно думал, что меня опять на крючок поймали. И если женщина вообще ни на какие жертвы не готова идти ради любимого человека, если она его понять не хочет, думает только о своем нежном сердце, то на хрен такая жизнь?

– Это ради тебя она, что ли, должна была на жертвы идти? – тихо спросил Андрей, вдруг бледнея так, что уродливый, расплывчатый шрам на его правой щеке побагровел. – А не много ли жертв ты от людей ждешь, божество хреново? Или это у тебя уже в привычку вошло?

И слепо, как бы не видя Дмитрия, как бы сквозь него, вышел из кабинета, громыхнув напоследок дверью так, что с притолоки посыпалась штукатурка.

Кто-кто, а уж Андрей-то Руссков имел полное право ему все это сказать – насчет жертв! Три года назад он спас Дмитрию жизнь, едва не пожертвовав своей собственной. А поскольку Дмитрий тогда валялся без сознания, его согласия на спасение никто не спрашивал.

Оба они тогда работали в пожарной охране. Это был один из первых выездов Дмитрия. Пламя, почуяв поживу, металось по этажам гостиницы. В основном люди уже были кто выведен, кто снят с помощью лестницы, когда прошел сигнал, что видели еще одного человека в окне верхнего этажа. Андрей с Дмитрием пошли туда – и оказались в огненной ловушке. Позже выяснилось, что кто-то из обслуги от большого ума и страха включил вентиляцию, поэтому огонь, доселе полыхавший вполне терпимо, вдруг взревел и распространился практически мгновенно – вместе со сквозняком. Они облазили все комнаты, но человека не нашли.

В гостинице не было балконов. В тот тесный, загроможденный двор не могла въехать машина с лестницей. Двое пожарных, оказавшись отрезанными огнем, могли сейчас рассчитывать только на себя. В коридоре они видели стандартный аварийный пожарный щиток с брезентовым рукавом. Правда, не у кого было спросить, почему по нему не подавалась вода… Андрей обвязал себя пожарным рукавом и встал в проеме, готовясь выбросить из окна тугой брезентовый моток.

– Спускайся, – приказал. – Ничего, ты альпинист, у тебя получится.

Дмитрий покачал головой. Шестой этаж, а шансов у невысокого, хоть и широкоплечего Андрея выдержать его вес на спуске практически нет.

– Не смеши меня, – сказал он. – Давай попробуем вместе.

– И ты меня не смеши, – ответил Андрей, показывая на крепеж шланга: рассчитывать, что эта хлипкая конструкция стерпит вес двух мужиков, хотя бы и по очереди, мог только наивный ребенок. Кому-то все равно предстояло оставаться на месте и держать… но кто будет держать шланг для оставшегося?

– Иди ты первый, – сказал Дмитрий. – Я и по вертикальной стене как-нибудь пройду, если будет хоть за что-то зацепиться, а у тебя такого опыта нет. Спущу тебя – потом сам.

Андрей слегка высунулся и несколько секунд глядел на стену. Изо всех окон рвалось пламя, зацепиться Дмитрию не за что, пройти по этой стене ему не удастся никогда. Интересно, сам-то он это понимает?

– Хорошо, – спокойно сказал Андрей. – Как скажешь. Только обвязывайся покрепче.

Дмитрий затянул вокруг тела неуклюжий узел, подошел к окну – и вдруг что-то обрушилось ему на голову, мгновенно лишив сознания.

Очнулся от острой боли. Открыв глаза, увидел пламя рядом с лицом. Огненные языки жадно тянулись к окну, и какая-то сила то подсовывала Дмитрия прямо к ним, то уносила в сторону. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: он висит, обвязанный за пояс брезентовым рукавом, на высоте примерно второго этажа. Кругом ревело, гудело, слышались крики. Он взглянул вверх и увидел Андрея, который лежал поперек окна. Его тело было опутано пожарным рукавом, комбинезон уже горел…

А крики раздавались внизу – там ребята растягивали спасательное полотнище. Это они кричали:

– Прыгайте! Прыгайте!

Дмитрий глянул на узел и понял, что распутать его на весу не сможет. Сам завязал на совесть, но не рассчитал, что рукав окажется коротковат… Сейчас, конечно, принесут лестницы, но если он, возможно, и дождется, пока кто-то сможет добраться до него и освободить от рукава, то Андрею на жизнь отпущено гораздо меньше времени.

– Прыгай! – закричал что было сил и тут же задохнулся от дыма, которым было черно занавешено все вокруг. – Прыгай!

Сначала он думал, что Андрей просто не видит, что делается внизу, но тот лежал не шевелясь, и Дмитрия вдруг пронзила догадка: а если Андрей уже мертв?

Он подтянулся и повис на рукаве, изо всех сил вглядываясь вверх. Ребра нестерпимо ломило, а какую боль чувствует сейчас Андрей – об этом страшно было думать. Если он еще что-то чувствует, конечно… Если он жив, то, что задумал сделать Дмитрий, может убить его вернее, чем огонь и дым. А если этого не сделать, он там сгорит! – Подальше! – хрипло крикнул стоящим внизу. – Отойдите подальше!

К его изумлению, они услышали и поняли. Отошли, снова натянули полотнище. Дмитрий качнулся к стене и тотчас оттолкнулся от нее, вложив в толчок все силы. Когда уже ударился о туго натянутый брезент, мелькнула жуткая мысль, что как-то слишком легко все прошло, что он, наверное, просто сорвал петлю с Андрея и теперь того не сможет спасти никакое чудо, – но тут же Андрей рухнул рядом, и Дмитрий навалился на него сверху, пытаясь погасить огонь. Однако снова потерял сознание и очнулся только в больнице.

У него было слегка обожжено лицо, легкие, сломаны два ребра, левая рука, и еще как-то умудрился получить сотрясение мозга. Андрею досталось куда больше: год пробыл в больнице, а вышел оттуда инвалидом. За это время от него ушла жена, но ребятам казалось, что Андрей воспринял новость с облегчением: видно, и раньше все у них было не совсем ладно, а теперь-то, когда с трудом срослись шесть ребер, когда правая рука так и осталась недействующей, а ногами он владеет с трудом, и с таким лицом лучше не выходить к людям…

Последующие три года, наблюдая за ним, можно было писать новую «Повесть о настоящем человеке». Теперь о прошлом напоминала только рука да несколько шрамов на лице, особенно заметных, когда Андрей злился.

Сегодня, подумал Дмитрий, Андрей впервые ему напомнил… Он всегда делал вид, будто ничего особенного не происходило, но вот не сдержался все-таки. И сейчас ему стыдно, что напомнил. А Дмитрию так же стыдно – что забыл.

Cамурай. Лето, 1997

Самурай оставил машину в проулке, довольно далеко от того места, куда, собственно, добирался, и вышел, оглядываясь в поисках телефона-автомата. Поднырнул под пластиковый грибок и снял трубку, искоса поглядывая на осанистую «сталинку», стоявшую сбоку.

В этот субботний вечер шеф-директор с равной долей вероятности мог оказаться в четырех местах: в своем служебном кабинете, в своей квартире, на даче или у подруги. Все четыре адреса Самурай знал, и в принципе проверку можно было провести очень просто: позвонить поочередно по всем телефонам. Услышать его голос, положить трубку – и мчаться именно туда. Но это был отнюдь не лучший способ. Ведь шеф прекрасно осведомлен, что Самурай еще жив, что погоня еще не встала на его след! А это значит, что от беглеца можно ждать любого неожиданного хода. Звонок и тишина в трубке только еще больше насторожат шефа, а он, можно поклясться, и так места себе не находит от беспокойства. Зачем же тревожить и без того нервного человека? Нет, Самурай будет действовать иначе. Впереди целая ночь, времени полно.

Он только что побывал в фирме. Все окна были темны, но это еще ничего не значило: в любом из кабинетов мог стоять дым коромыслом и сверкать фейерверки, а с улицы по-прежнему казалось бы, что там царят тишина и темнота. И вот такие волшебные витрины делает не какая-нибудь там Америка или хотя бы Богемия, а Борский стекольный завод на Нижегородчине, подумать только! Все-таки далеко шагнул прогресс!

Он подошел ко входу в фирму совершенно открыто, не таясь. Конечно, это было неосторожно, однако Самурай достаточно хорошо знал, под покровом какой секретности работает родимое предприятие, и не сомневался: уж какой-то там привратник представления не имеет, что сотрудник первого отдела списан за ненадобностью. Ему никто ничего не сообщит хотя бы потому, что означенный сотрудник уже обязан быть трупом, а трупы, как известно, на работу не ходят. Даже ночью, хотя для оживших мертвецов вроде бы самая пора… Поэтому отдавать распоряжение насчет пускать – не пускать смысла не имеет. И вряд ли кто заподозрит, что он решит рискнуть жизнью и появиться среди ночи в фирме! Разумеется, привратник не знает Самурая в лицо, однако на его карточке обозначен допуск «H», что означает High, высшую категорию. Внутрь привратник его не впустит ни при каких обстоятельствах, но как минимум приоткроет окошечко, чтобы ответить на вопрос. Это все, что нужно в данный момент Самураю.

– Слушаю вас, – промолвил охранник, сдвигая непроницаемый щиток с окошечка. Если бы Самурай захотел выстрелить, толку вышло бы мало: окошко забрано бронированным стеклом, а слышимость оставалась хорошей благодаря переговорному устройству.

Самурай и не собирался стрелять. Главное, что теперь он мог видеть не только лицо охранника, но и край пульта. В верхнем ряду все лампочки светились призрачным синеватым светом. Это означало, что сигнализация в кабинете шефа включена – то есть кабинет заперт снаружи, а стало быть, пуст.

В принципе теперь Самурай вполне мог повернуться и уйти, однако это навело бы охранника на подозрения. Еще за телефон схватится, чего доброго, трезвон поднимет. Поэтому Самурай спокойно спросил:

– Конверт для меня не оставляли?

Вопрос был дурацким, конечно, но сейчас Самураю как-то ничего другого в голову не взошло. Оставалось надеяться только на служебную дисциплину. Даже если охранник будет умирать от изумления, он не станет допытываться у сотрудника первого отдела, какой конверт и кто должен ему оставить.

Так и вышло – парень молча покачал головой.

Самурай шагнул назад, в темноту. Вряд ли охранник сочтет его ночное появление чем-то из ряда вон выходящим: ведь в «Нимб ЛТД» не существовало понятия «нормированный рабочий день». Тем более – для первого отдела. Само собой, в дневнике дежурств появится соответствующая запись, которую утром, при смене, прочтет начальник караула. Тогда может начаться немалый шорох… Но тоже только в том случае, если начальник караула посвящен в игры шефа. Даже если и да, это не играло роли, потому что утром Самурай намерен был оказаться уже за пределами Москвы.

Конечно, всякое может быть… Вот ведь не далее как несколько часов назад он давал себе слово никогда не возвращаться в этот город. Но вернулся все-таки. И до сих пор сомневался: а стоило ли? Не лучше ли было остаться на пепелище его жизни и там умереть, подобно псу, который умирает на могиле хозяина?

…Самым страшным было то, что в накрывшем его, будто атомный гриб, несчастье не найти ничьей вины. Даже тот мальчишка, который, судя по сбивчивым рассказам соседей, заставил его детей идти в гараж, погиб вместе с ними! Да хоть бы и выжил – не сводить же счеты с ребенком. Он ведь был не более чем орудием судьбы Николая Семибратова, Самурая, – орудием ополчившейся на него судьбы.

Раньше Самураю нравилось видеть лицо смерти, когда она внимательно заглядывает в глаза обреченным. Теперь ее лицо увидели те, кого он любил больше всего на свете… теперь трудно было не вспомнить прописную истину: каждому, мол, воздастся по делам его. Нет, нет, неправда все это! Что успели натворить его мальчишки, одному пять лет, другому шесть, что им воздалось столь чудовищно? А неродившийся ребенок? А сама Ася, которая в жизни никому не причинила зла?

Или он, Самурай, столь значимая фигура на шахматной доске судьбы, что ради него, ради его наказания, сметаются с поля все прочие фигуры – пешки, с точки зрения обезумевшего игрока? Еще сегодня утром он воспринял бы эту мысль как должное. А теперь просто должен был воспринять ее именно так – ибо ничего иного ему не оставалось. Но все-таки – какова конечная цель? Заставить его осознанно сойти с той самой доски? Раздавить и уничтожить? Дать понять, что слишком много он возомнил о себе, когда присвоил обязанности ангела смерти?

Хорошо, пусть так. Самурай всегда верил в судьбу, именно поэтому ему было легко убивать людей. Он смутно надеялся, что это и есть его предназначение, и старался исполнять свою задачу как можно лучше. Но разве справедливо – чтобы за хорошую работу карать? Ладно, ему не нужно наград судьбы, не нужно поощрений в небесных приказах, – но за что же все случившееся?.. А главное, им-то, Асе, детям, Асиной матери, – за что?!

Почему он не застрелился на крыльце своего заколоченного дома, на глазах соседей? Ведь в тот миг единственное, чего ему хотелось, – перестать жить. И, похоже, никого не удивил бы этот поступок. Похоже, от него чего-то в этом роде и ждали! Ведь с точки зрения этих людей, ведущих простой, незамысловатый и совершенно бессмысленный, по мнению Самурая, образ жизни, именно так он должен был поступить. Если бы он, мужчина, глава семьи, жил вместе со своей семьей, следил бы за детьми, заботился о жене, ничего не случилось бы! Значит, он виноват. И если так уж хотелось отомстить виновному в этом несчастье, значит, он должен был отомстить прежде всего себе. Себе, а не кому-то другому!

Что же сделал он? Зашел в сарай, достал из хитро оборудованного тайника сумку с деньгами – и ушел прочь, даже не заглянув на кладбище, где соседи в складчину уже похоронили всех его близких! Самурай сел на первую же электричку и через час был в ближнем городе – губернском центре. Там, в круглосуточном салоне по продаже иномарок, купил джип. И помчался в Москву.

Если там, на небесах, и впрямь был некто, разыгравший всю эту чудовищную партию с Самураем и считавший, что способен предугадать каждый ход противника, ему оставалось только руками разводить. Самурай поступал неправильно! Вот если бы он, приехав домой, застал своих близких убитыми, чего, вообще говоря, и опасался, вот если бы люди из «Нимб ЛТД» его опередили – тогда ничего другого не оставалось бы, как мстить им. Мчаться в Москву, разыскивать шефа, и все такое.

Но ведь в данной ситуации все это было сущей ерундой! Шеф пока ничем перед Самураем не провинился! Да, отдал приказ о его уничтожении, но ведь не уничтожил еще. И стоит ли так уж злиться на него даже за этот приказ? Особенно если вспомнить мудрые слова о революции, которая пожирает своих героев. Да их пожирает всякое дело! В том числе и столь благородное, как заказное убийство. Ликвидация ликвидатора – это же в порядке вещей. К тому же сейчас Самурай на несколько ходов опережал своих преследователей, у него имелся шанс крепко оторваться от них, может, и вовсе исчезнуть, затеряться во все еще огромной, все еще таинственной России… Какого же черта он возвращался в Москву?

А такого!

Слишком уж верил он в судьбу, слишком заигрался с ней, чтобы вот так, сразу, признать: играл-то сам с собой, оказывается. Нетути ее, судьбы! Никому ничего на роду не написано. Участь человеку готовит вовсе не вышняя сила, не пряхи там какие-то прядут нить его жизни, не смерть взмахом своей косы эту нить перерезает. Всерьез властны над человеком только заказчики и исполнители, в частности – «Нимб ЛТД». А все остальное – пустой, слепой, безумный случай. И дети его погибли – просто так. И Ася, и несчастная Марья Гавриловна… Никакая это не божья кара для зарвавшегося ликвидатора. Обыкновенная бессмыслица. Случайность! И никем заранее не предусмотрено никаких хитромудрых ходов на шахматной доске под названием «жизнь». Пешки и фигуры (вернее, возомнившие себя фигурами, потому что на самом деле и они тоже – пешки) в беспорядке слоняются по доске. А игрок, однажды поставивший их на эту доску, вышел за нужным делом примерно миллион лет назад – и не вернулся.

Если бы Самурай смог это признать, он так и лег бы с пулей в виске на крылечко зеленого домика с мезонином. Но – не смог. Не смог! Его вдруг осенило, кто на самом деле был истинно ведущей фигурой в этой партии, тем ферзем, ради спасения которого судьба затеяла свои жуткие эндшпили и рокировки. Он прозрел мгновенно – очевидно, под влиянием своей страшной потери. И хотя сердце его рвалось на части и обливалось кровью, это озарение помогало держаться. Нет, он, ликвидатор Самурай, всегда считавший себя орудием судьбы, не ошибался. И не перестал быть этим орудием! Но за эту высокую роль надо платить… за все в жизни надо платить. Самурай и заплатил – по самой высокой ставке. Он купил себе у судьбы продление лицензии. И теперь все, что ему оставалось в жизни, – воспользоваться результатами сделки.

Меры предосторожности он принимал чисто интуитивно. Был полностью уверен в удаче, но ради внезапно открывшегося ему ферзя следовало все же подстилать соломку. Именно поэтому он пустил в ход чужой паспорт. Именно поэтому не стал названивать по всем телефонам шефа. Именно поэтому медленно объехал вокруг его дома, надев очки ночного видения (наследство из «БМВ»!), именно поэтому стоял сейчас под грибком телефона-автомата, делая вид, будто куда-то звонит, а сам смотрел, смотрел на подъезд, силясь понять: тот человек, которого Самурай несколько минут назад видел вон там, в самом темном углу, – он кто? Приуставший прохожий, который решил просто так постоять под стеночкой? Ревнивый муж, подстерегающий свою жену, которая вот-вот должна выйти от любовника? Безнадежно влюбленный, явившийся подышать одним воздухом с предметом своей страсти, – пусть даже этот воздух насыщен интенсивными миазмами кошачьих, собачьих и человечьих мимоходных делишек?.. Ряд предположений можно было выстраивать до бесконечности, а закончить хотя бы вот таким: на сегодняшнюю ночь шеф позаботился о дополнительной охране.

Самурай отошел от телефона и канул в ближний проулок, однако не спешил идти к машине: снова надел очки и следил, не произойдет ли около подъезда каких-то телодвижений. Охранником должен быть человек, который его знает, иначе придется считать шефа не столь уж дальновидным тактиком и стратегом. И если Самурая «срисовали», то сейчас надо ждать погони.

Однако стоящий у подъезда даже не пошевелился. Сверхчувствительные наушники не уловили и звука торопливых переговоров. Значит, либо тот, кто там затаился, не имеет отношения к делу, либо он не счел появление Самурая подозрительным, либо… шеф все-таки совершил ошибку. Хорошо бы, конечно.

Он обошел дом с другой стороны и вошел в подъезд, самый дальний от того, где жил шеф. В таких домах обязательно есть чердак с выходами туда из всех подъездов. Двери, конечно, заперты, да какая разница?

Через несколько минут он пробирался по просторному чердаку, пригибаясь под балками и размышляя о том, какие меры для своей безопасности принял бы он сам, окажись шефом «Нимб ЛТД». Ультрафиолетовые щупы над своим подъездом – это как минимум! Однако их Самурай не видел даже в очках. Здесь должно высветиться сплетение синих лучей – сантиметрах в тридцати над полом: чтобы всякие там кошки не задевали, а человек непременно запутался бы. Не совсем доверяя оптике, он достал из той же замечательной сумки – в недавнем прошлом принадлежности «БМВ» – определитель сигнализации и вытянул на всю длину тоненький ус с шишечкой на конце. Тишина и покой! Либо в самом деле сигнализации нет, либо она настолько хитро сработана, что даже самоновейший прибор ее не в силах обнаружить. А это вряд ли. Значит, шеф и тут лопухнулся? Забавно…

Он убрал прибор, еще раз восхитившись тем, как ему повезло. Поразительно! Эти убийцы из «БМВ» словно нарочно приготовили в своем багажнике именно то, что оказалось жизненно необходимо Самураю нынешней ночью. Совпадение? Нет, он предпочел бы назвать иначе: воля судьбы.

Самурай осторожно приблизился к чердачному окну. Оно было открыто настежь. Ну что ж, еще одна удача. Надо проверить прочность подоконника, прежде чем зацепить за него трос. Провел рукой по облупленной, шероховатой поверхности – и обмер, когда его чуткие пальцы вдруг нащупали что-то вроде толстой лески.

Трос. Точно такой же, как лежавший в присвоенной им сумке…

Так вот в чем дело! Вот что означает присутствие не отреагировавшего на появление Самурая «топтуна» у подъезда и, наоборот, отсутствие сигнализации на чердаке. Сигнализация-то была подведена, разумеется, только ее отключили. Кто-то прошел этим же путем непосредственно перед Самураем, и конечной точкой этого пути могло быть только то место, куда стремился и он: квартира шефа.

Ах так… Выходит, глава «Нимб ЛТД» недооценил своего последнего заказчика? Выходит, ему с самого начала было предназначено присоединиться к компании убитых убийц? Начато было, теперь это совершенно ясно, с группы поддержки: недаром же ребят заменили накануне акции. Потом Македонский и теоретически Самурай. Теперь вот шеф… То есть обрубались все концы, и не факт, что в этом доме будет принесена последняя жертва. Пожалуй, круги по воде будут расходиться, пока в живых не останется только основной заказчик и его королевская рать, а вот вся или частично – это уже вопрос его личной предусмотрительности.

И сейчас совершенно ясно, что те же ребята, которые расправились с Македонским и упустили Самурая, должны были покончить также с шефом «Нимб ЛТД». Но споткнулись и были заменены дублерами. Вот объяснение, во-первых, столь идеальной подборки снаряжения, а во-вторых, присутствия этого троса на подоконнике.

Стало быть, в квартире шефа сейчас кто-то есть. Ну что ж, тем больше оснований появиться там новому гостю!

Самурай зафиксировал свой трос и перебрался через подоконник. Конечно, можно было воспользоваться тропкой, которую проторил его предшественник, но здесь все не так просто: если этот человек не снял трос, значит, оставлял себе запасной путь к отступлению, а раз так, вряд ли отстегнул его от пояса. В данной ситуации совсем ни к чему объявлять ему о своем прибытии!

Свою «веревочку» Самурай опускал так, чтобы угодить не прямиком на балкон, а повиснуть рядом. И повис, и покачался так некоторое время, упираясь подошвами кроссовок в стену и прислушиваясь к звукам, доносившимся из квартиры. Она, разумеется, была оборудована всяческими «глушилками», так что «ушастики», имевшиеся у Самурая, оказались бесполезными. Но, кроме «ушастиков», у него имелись еще и обычные уши, а балконная дверь была приоткрыта, чтобы не зажимать трос ночного гостя. Поэтому он смог различить задыхающийся голос шефа, который что-то говорил, говорил, словно пытался спасти себе жизнь. Так, конечно, оно и было.

Самурай слегка ослабил натяжение троса, перешагнул через перила и тихонечко подтолкнул балконную дверь. Она послушно приотворилась, и он заглянул в комнату как раз в ту минуту, когда невысокий человек в черном комбинезоне, стоящий перед забившимся в угол шефом, спокойно сказал: «Ну, хватит болтать!» – и начал поднимать руку.

Его палец еще только лег на курок, а Самурай уже выстрелил. Незнакомца швырнуло вперед; шеф от неожиданности подхватил его и прижал к себе, как родного, но тут же опомнился и оттолкнул труп, а сам зажал рот рукой, чтобы не закричать от ужаса, когда увидел в балконной двери Самурая.

Продолжая держать бывшее начальство на мушке, тот окинул мгновенным взглядом комнату и сразу увидел странный квадратный проем в стене. Похоже было на сейф. Ага, так шефу перед смертью предстояло кое-что отдать!

– Что там? – спросил негромко, кивком показав на сейф.

– Копия картотеки «Нимб ЛТД», – с трудом выдавил шеф.

Самурай оценил ответ. Ведь дурак или слабак начал бы сейчас заламывать руки и благодарить за спасение жизни, пытаясь протянуть время и отвести мстителю глаза. У шефа была также отличная возможность свалить убийство Македонского и попытку расправиться с Самураем на тех, кто пришел сегодня ночью достать его самого. И если он это не сделал, значит, мгновенно прокачал ситуацию, понял ее безнадежность – и не нашел в себе сил пресмыкаться перед палачом. Тем более перед тем, кого сам же и обрекал на смерть! Ну что ж, это было решение сильного человека, каким Самурай всегда считал руководителя фирмы, в которой трудился. Радостно видеть, что не ошибся в хорошем человеке!

– Одна просьба, – торопливо сказал шеф, – когда покончишь со мной, уничтожь картотеку. Она не должна попасть в чужие руки!

Самурай смотрел испытующе. Сейф в рабочем кабинете шефа, на фирме, был снабжен особым устройством. Если при набирании кода происходит хоть одна ошибка, все содержимое моментально обращается в пепел. В число ошибок входила не только перепутанная цифра или пропущенный интервал между поворотами ключа, но и отсутствие теплового излучения, на которое был настроен механизм замка. То есть хитрый сейф был «натаскан» на запах, грубо говоря, одного-единственного человека. Практически невозможно было принудить руководителя «Нимб ЛТД» выдать картотеку фирмы постороннему, разве что под страхом смерти, но шеф был слишком умен, чтобы не понимать: его все равно убьют сразу же, как только распахнется дверца. Он мог открыть сейф чужому только под гипнозом, но до такого простого хода почему-то никто из конкурентов пока не додумался. А шеф, значит, на всякий случай держал копию картотеки дома… Стало быть, об этом стало известно. Хотя такой расклад напрашивался сам собой: ничего не существует в единственном экземпляре. Кроме, может быть, счастья, но его и в сверхсекретном сейфе не сохранишь, теперь Самурай это понял!

– Уничтожить? – повторил он задумчиво. – А что мне за это будет?

Показалось – или в глазах шефа мелькнуло презрение? Однако он тут же справился с собой и сделал едва заметное движение головой, как бы указывая в угол:

– Там чемодан, посмотри.

Хитрый Митрий, однако! Сколько народу полегло, купившись на такие вот невинные предложения хоть на миг отвести взгляд от жертвы!

– Потом посмотрю. Что там?

– Деньги.

– Сколько?

– Много! – Голос шефа дрогнул.

– А точнее?

– Около шести…

– Чего? Тысяч?

Из горла шефа вырвалось нечто похоже на хрипловатый смешок:

– Обижаешь!

– Миллионов, что ли? – недоверчиво сказал Самурай. – Да брось врать. И в чемодане принесли, да? Кто такой щедрый? И куда тебе столько?

– Это за… – Шеф осекся, но Самурай уже знал ответ.

– За того рыжего «кабана», что ли?

Молчание – знак согласия.

Самурай хохотнул. Ого! Вот это ставка больше, чем жизнь! А им с Македонским причитались какие-то несчастные сто семьдесят пять тысяч на двоих, да и то было выдано всего по двадцать пять аванса. Неужели шеф их сдал, чтобы не платить остальное? Нет, не так надо ставить вопрос: неужели сегодня ночью к шефу пришли, чтобы забрать этот чемодан туда же, откуда его доставили?

Ну что же, очень обыкновенно. Люди по сути своей довольно однообразны, и если сосед прирезает в переулке соседа, которому давно должен некую сумму, уже все сроки вышли, а отдавать нечего или просто неохота, – то не стоит думать, будто таких же пошлостей не устраивают на Олимпе заказных убийств. Хотя скорее возврат денежек – лишь одна из составляющих данного момента. Здесь все смешалось: и обрубание хвостов, и охота за картотекой, в которой, как предполагал Самурай, содержались не только исчерпывающие сведения о сотрудниках, их слабостях, пристрастиях, достоинствах и недостатках, близких людях, возможных местах отхода. И его с Македонским дела там были, конечно, и сведения о его погибшей семье…

Самурая вдруг качнуло. Он не был дома месяц. Несчастье произошло три недели назад. Значит, когда две недели назад его «сватали» вторым номером к Македонскому, ни Аси, ни мальчишек, ни Марьи Гавриловны уже не было в живых! И если шеф и впрямь настолько осведомлен о своих сотрудниках, как уверял Македонский, он наверняка знал о случившемся! Знал – и ничего не сказал, потому что тогда сорвалась бы акция и в его кабинете не прижился бы туго набитый чемодан.

У Самурая задрожала рука, до того захотелось вот сейчас, немедленно, изрешетить шефа пулями, но он сдержал себя. Все это уже не имело значения. Его сердце осталось в прошлом, оно зарыто на том маленьком кладбище, где лежат они все… но рассудок еще вполне жив. И Самурай не должен забывать о том человеке, ради которого все это устроено судьбой!

Усилием воли он вернул мысли в прежнее русло. Значит, так. В картотеке содержатся сведения не только о сотрудниках, но и о новых заказах. А также о новых и старых заказчиках… Вот о ком печется шеф даже на пороге смерти. Все-таки правдивы, наверное, слухи, будто раньше он был не просто партийным функционером, а трудился в «конторе глубокого бурения». Старая закалка – «раньше думай о Родине, а потом о себе»!

Он резко мотнул головой.

Пожалуй, молчание несколько затянулась. Пора уж дать поговорить другу «макарушке».

– Ну ладно, – сказал, спокойно глядя в помертвевшие глаза шефа. – На посошок один последний вопрос. Чтобы сэкономить мне время.

– Я не знаю, – чуть слышно пробормотал шеф, – клянусь, я не знаю, кто заказывал…

Самурай взглянул на него чуть ли не с восхищением. Ну надо же! Прав он был насчет закалки. Это ж Зоя Космодемьянская, это ж сущий руководитель «Молодой гвардии» Олег Кошевой, а не главарь киллеров! Одной ногой в могиле стоит, а все выгораживает своего прямого и непосредственного заказчика. Вот она, старая гвардия! Ручная работа, теперь таких людей не делают… гвозди бы делать из этих людей… Но если по правде, имя заказчика Самурая не особенно интересовало. Ему требовалось совсем другое. А потому, поднимая пистолет, он спросил о том, ради чего, собственно, пришел сюда:

– Как настоящая фамилия Македонского?

Лёля. Июль, 1999

Лёле стало жарко. Но тьма внизу колыхнулась, сгустилась в подобие маленькой человеческой фигурки.

Тот жуткий мохнатец, которого Лёля заперла в комнате? Нет, это нормальный человек, только маленький.

Ребенок, что ли?

Мысль сначала показалась дикой: здесь, в этом странном, пугающем месте, – ребенок? Откуда бы ему взяться?

Лёля боязливо ступила на порог, замерла, но маленькая ручка вцепилась в пальцы, потянула:

– Скорее, ну! Если дверь открыта слишком долго, на пульт проходит сигнал тревоги. Ты что, хочешь, чтобы тебя сцапали?

Лёля зашевелилась. Дверь закрылась.

В холле было куда темнее, чем на улице, Лёля напряженно всматривалась в светлое пятнышко маленького лица:

– Ты кто?

– А ты?

– Лёля.

Хихиканье:

– Ляля? Какое смешное имя!

Впервые она радостно рассмеялась в ответ – да ведь и правда смешно!

– Нет, не Ляля. И не Люля. Меня зовут Ольга, но мама с папой называют Лёлей. Я уже привыкла.

– Мама с папой? – В тоненьком голоске зазвучал неподдельный интерес. – Ладно врать! Откуда у тебя мама?

– Привет! – растерялась Лёля. – У всех есть мамы. Откуда, по-твоему, мы все взялись? Нас мамы родили.

– Ну, это понятно, – по-взрослому вздернулись и опустились маленькие плечики. – Это все знают. Но ведь потом мамы уходят в рай, ты разве не знала?

Утихший было озноб возобновился с новой силой.

– Как это? – выдавила Лёля. – Почему это – уходят?

– Не знаю, – опять дрогнули плечики. – Так всегда бывает. Папина мама ушла в рай, и доктора, и Асана, и Любкина, и Юлина, и всех, кого я знаю. Почему же, интересно, твоя мама не ушла?

В этой речи звучало смешение несуразной наивности и недетской серьезности. Лёле стало разом и страшно, и стыдно. Она присела на корточки, пытаясь разглядеть ребенка.

Худенькое личико, темные мягкие растрепанные волосы, стриженные в скобку. Большие глаза, в которых играют блики лунного света. Одет ребенок в футболку, шорты, тапочки.

– Ты кто? – спросила Лёля шепотом. – Ты мальчик или девочка?

Ребенок хихикнул:

– Конечно, девочка. Меня Олеся зовут. А папа зовет просто Леся. Мне семь лет, а тебе?

– Двадцать пять.

– О, да ты почти такая же старая, как все! – разочарованно протянула Олеся. – А ты здесь для меня?

– Как это? – настороженно спросила Лёля, выпрямляясь.

– Ну – как? – удивилась Олеся. – Мне же скучно бывает. И папа иногда мне кого-нибудь привозит. Недавно здесь была Юля. – Девочка вздохнула. – Юля была такая хорошая, она научила меня в куклы играть. Я раньше, до Юли, была такая глупая! – Олеся тоненько рассмеялась. – У меня знаешь сколько кукол! Ого! Сто, сто, правда! – горячо выкрикнула она, хотя Лёля и не думала спорить. – Звери всякие, вот такие, – подняла руку над головой, – и куклы-девочки, куклы-тети. Но я раньше думала, что они просто так должны сидеть. Юля меня научила играть, как будто я мама, а куклы – дочки. Но я не люблю играть в маму, потому что придется уходить в рай, а куклы останутся одни. Лучше играть в гости, в школу…

– Ты ходишь в школу?

– Нет. – Девочка тяжело, печально вздохнула. – Мне нельзя. Да и куда? В деревне школа есть, но доктор боится меня отпускать к детям. Ну и вообще… – Она задумчиво поковыряла тапочкой ковер. – Нет, я не люблю учиться. Хотя с Юлей было интересно, я бы, наверное, согласилась, но Юля ушла в деревню… – Олеся опять вздохнула.

Какая-то Юля учила девочку… Так, может, и она, Лёля, привезена сюда для той же цели? Тогда похитители полные идиоты. Нашли кого похищать! Лёля даже в школе ни дня не работала. Ошибка, что ли? Ошибка, которая скоро разъяснится? Но при чем здесь тогда очищение организма? Или учителей для девочки подбирают с учетом чистоты крови, расовой принадлежности? Ну, с этим у Лёли вроде бы все в порядке – если Олеся русская, конечно. Если же нет… Лёля не выдержит отбора.

Эти мысли мгновенно пролетели в голове. Но главным было другое: неведомая Юля ушла в деревню! Значит, отсюда можно уйти! Значит, отсюда отпускают или выгоняют – очевидно, не справившихся? О господи, да ведь у Лёли вечно все валится из рук, это всем известно, у нее накладные через одну с ошибкой выходили, нет на земле дела, с которым она справилась бы, ее надо выгнать прямо сейчас! В деревню, в глушь, в Саратов… в смысле в Нижний Новгород!

Она с трудом сдержала нетерпеливое восклицание. Вряд ли такие вопросы решает девочка. В конце концов, не она завезла сюда Лёлю. Но вот о чем непременно надо спросить…

– Слушай, Олеся, а как ты попала в мою комнату? У тебя что, ключ есть? И где твоя комната? Как бы посмотреть на твоих кукол? Я тоже люблю играть. Мы можем устроить кукольный бал.

– А что такое ключ? – спросила девочка.

Лёля недоумевающе уставилась на нее. Это шутка? Или ребенок правда не в себе?

– Это то, чем ты открыла мою дверь и эту, – пояснила терпеливо. – Такая металлическая штучка… палочка… – Оказывается, самые простые вещи описывать труднее всего.

– Волшебная палочка? – обрадовалась Олеся. – Да, Юля тоже говорила, что здесь все двери открываются как бы по мгновению волшебной палочки.

– По мановению, – машинально поправила Лёля.

Но девочка нетерпеливо отмахнулась:

– Нет, по мгновению, мне так больше нравится! Юля говорила: по мгновению волшебной палочки, будто в заколдованном дворце! А ты догадалась, что к тебе сегодня приходила заколдованная принцесса? И ты убежала, как Людмила, а потом блуждала в заколдованном саду.

Лёля беспомощно смотрела на странного ребенка:

– Это ты, что ли, была заколдованная?

– Ага, – счастливо кивнула Олеся. – Я влезла в шкуру своего медведя. Он раньше был чем-то набит, как все игрушки, но дядя Илюша его выпотрошил, чтобы я могла наряжаться медвежонком. Я так всегда играла, еще когда у дяди Илюши жила. Однажды папа меня искал, искал, а я в шкуре сидела, меня туда Асан спрятал.

Лёля вспомнила, как собиралась шарахнуть неведомого ночного гостя креслом. Это же надо, сколько страхов она натерпелась от невинной детской шалости! А эта девчонка случайно не родная сестричка вождя краснокожих? Похоже на то…

– Ты испугалась! – радостно блестя глазами, воскликнула шалая девчонка. – Вот здорово!

«Ах ты, садистка малолетняя!»

– Если ты испугалась, значит, доктор тоже испугается. И Толик! И староста из деревни! И Любка! Они испугаются и помрут от страха! Все помрут!

В голосе девочки зазвенели истерические нотки. Она нервно стиснула кулачки, и Лёля безотчетно шагнула вперед и, обняв Олесю, крепко прижала к себе.

– Лучше не надо, – шепнула, со смешанным, незнакомым чувством вдыхая теплый детский запах. – Я струсила, потому что женщина, а мужчины покрепче, их так просто не испугаешь, еще и тебе достанется.

А жаль, мелькнула мысль. И еще: хоть один, хоть маленький, но появился у нее союзник в этом пугающем местечке! Олеся тоже ненавидит доктора – за что, интересно знать?

– Достанется? – Девочка, доверчиво прильнувшая было к Лёле, вырвалась и глянула с надменным, недетским выражением: – Мне?! Да меня и пальцем никто не тронет! Я слышала, как Любка говорила Толику, что с удовольствием придушила бы эту девчонку, меня значит, но что у нее и у всех остальных здесь руки коротки. Мой папа им тогда всем головы поотрывает и на помойку выбросит.

Она вдруг зевнула, как звереныш, – сладко, во весь рот, смешно потянулась.

– Ой, ну ладно, я уже спать хочу. Пока!

И, махнув Лёле, двинулась к двери.

– Погоди, – растерянно окликнула Лёля. – А там, наверху, комната… она открыта?

– Ах да, – девочка устало побрела к лестнице. – Ты же без меня туда не попадешь. Пошли.

– Ты можешь дать мне ключ, – снова взялась за свое Лёля, но тут же вспомнила, что девочке незнакомо это слово.

– Нет, дверь открывается сама. Встанешь перед ней, как лист перед травой, скажешь: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом!» А потом еще: «Сезам, откройся!» Дверь на тебя посмотрит и откроется. Это чтоб войти. А выйти можно, если только двери кто-нибудь откроет снаружи.

У девочки заплетались ноги, голос был совсем сонный. И бормотание тоже напоминало бред полуспящего человека. Так что Лёля не поверила своим глазам, когда Олеся встала перед дверью в конце второго этажа, откинула со лба челку и с серьезным, требовательным выражением уставилась на эту самую дверь.

Она не произнесла ни слова. Прошло секунд десять, показавшихся взволнованной Лёле необычайно длинными, а потом послышался тихий щелчок и дверь приоткрылась.

В комнате, к Лёлиному изумлению, горел свет.

– Ты знаешь, где выключатель? – недоверчиво спросила она.

Но в ответ получила стандартный вопрос:

– А что это такое?

– Когда ты пришла, здесь было темно, – издалека начала Лёля. – А сейчас…

– Ты любишь спать в темноте? – перебила Олеся. – И не боишься? Ну, как хочешь.

Она прижала растопыренную ладонь к стене рядом с дверью, свет погас, а затем снова щелкнул замок.

– Олеся… – почему-то шепотом позвала Лёля, но ответом была тишина. Девочка исчезла, не сказав на прощанье ни слова.

Лёля долго шарила по стене, однако свет так и не зажегся. То ли нажимала не на те места, то ли здесь крылась какая-то хитрость, и освещение, как и дверные замки, подчинялось только определенным людям. А что, вполне возможно. Замок с телекамерой реагирует только на определенные изображения. Конечно, двери открываются лишь перед обитателями замка.

Интересно, кто эта девочка? Чья-то дочь… Определенно не Асана и не доктора, и не какой-то Любки, довольно неприятной особы, судя по всему. Тогда чья? У чьей дочери может быть сто кукол, чьей дочери все дозволено, а дотронутся до нее хоть пальцем – всем головы поотрывают? Ответ может быть только один: Олеся – дочь Хозяина. Итак, Лёля невзначай познакомилась с принцессой… Ну что ж, если ее и впрямь доставили сюда развлекать или учить это странное создание, то задача вряд ли будет сложной или неприятной. Девочка вроде бы довольно милая…

Вот именно – вроде бы! Лёля пока ничего о ней не знает, кроме того, что Олеся наполовину сирота. Должна быть какая-то причина, чтобы гувернанток для милой, одинокой, не по годам разумной девочки подбирали на проезжей дороге. Да любая согласится пожить и поработать в таком роскошном домике! Причем Хозяин явно щедро платит за обучение единственного ребенка. Или нет? Или он жмот американский – в смысле новорусский жмот? И он похищает учительниц, заставляет их вкалывать задарма, а потом выгоняет вон – предположительно в деревню, – не заплатив ни копейки? И что они делают в этой загадочной деревне? Их что, как во времена оны, насильно выдают замуж за крестьян? Или вообще продают в рабство, как похищенных в Чечне? Асан ведь кавказец!

Лёля обхватила руками плечи: ее начал бить озноб. Ну, напридумывала себе страхов, попыталась урезонить себя. Надо, как минимум, снять мокрое, тогда и дрожь уймется.

Она кое-как нашла гардероб, покидала туда одежду, потом методом многократного тыка нашарила кровать и легла, сжавшись в комок, безуспешно пытаясь согреться. Как-то вдруг, внезапно, пугающе, встала перед ней неприукрашенная истина: что впереди – неведомо, но подарков от судьбы ждать не стоит. Она одна, совершенно одна, в этом жутком дворце, и помощи ждать не от кого. Да и позвать-то на помощь некого!

«Мамочка!» – жалобно подумала Лёля. Господи, но что сможет мама? Искать пропавшую дочь с милицией? Да к тому времени, как органы правосудия хотя бы поймут, что человек исчез бесследно, Лёлины косточки небось уже успеют побелеть под ветром! Один человек есть на свете, который мог бы ее найти… если бы захотел. Он бы почувствовал, что Лёле плохо, он бы…

Нет. Прошли те времена!

Лёля где-то читала: рыбы и киты изъясняются между собой ультра– и инфразвуками. Когда-то призывы китов перелетали целые океаны, но теперь им мешают шумы, издаваемые современными подлодками, теплоходами, танкерами… Вот и Дмитрий не услышит ее душевного крика, зова на помощь. И дело тут совсем не в шумах!

И вдруг Лёле такой мелкой, глупой, ничтожной показалась причина их ссоры… Какая-то соломинка сломала спину верблюда, вот уж воистину! И сколько всего рухнуло из-за этой соломинки. Нет, все-таки надо было найти Дмитрия наутро, рассказать о ребенке. Он бы раскаялся, одумался и заставил одуматься Лёлю. Он бы не позволил ей сделать аборт, возможно, сейчас они были бы уже женаты, и она бы не попалась так доверчиво в ловушку, расставленную Мордюковым. Но теперь… Теперь у нее нет никакой надежды на помощь извне. Разве только… разве только проговорится Мордюков.

И, уткнувшись в подушку, Лёля тихо, безнадежно заплакала, молясь, чтобы господь заставил заговорить этого негодяя, который предал ее, продал…

Она не знала, что молит небеса воистину о чуде: чтобы они заставили заговорить мертвеца!

Марина Алексеевна Нечаева. Июль, 1999

– Здравствуйте. Лёля Нечаева здесь живет?

Марина Алексеевна вскинулась от недополотой морковки и, еще не посмотрев, кто там стоит за оградой, бросила взгляд на мужа.

Нет, он спокойно собирает малину, не слышит ничего. И слава богу. Всю эту неделю самым трудным было скрывать свое беспокойство, потом тревогу, а потом и страх от мужа. Но если его и удивляло, что Марина вдруг стала какая-то нервная и непрестанно бегает на почту в соседнюю деревню звонить в город, то вполне поверил объяснению, будто звонит она в Москву по издательским делам. В подробности он не вникал – сам старался держаться сейчас в стороне от самомалейшего волнения. И узнать, что с Лёлей что-то приключилось… Нет, даже представить страшно, чем это может обернуться!

Марина Алексеевна резко махнула высокому мужчине, чья фигура едва виднелась за переплетением вишенных ветвей, усыпанных красной ягодой: идите, мол, туда, туда, в сторону!

К счастью, незнакомец оказался сообразительным: не стал громогласно «чавокать» и послушно двинулся к калитке, которая была по другую сторону дома. Марина Алексеевна, еще раз воровато оглянувшись, отбросила царапочку и порскнула за угол, чуть ли не пригибаясь на ходу, как под обстрелом. Выскочила на асфальтированную дорожку между клумбами и ринулась к калитке.

– Проходите. Только говорите тише, пожалуйста. Давайте вот здесь посидим, за сараем, хорошо?

Высоченный русоволосый парень и бровью своей крутой не повел, словно так и было среди людей принято, чтоб гостя сразу тащили в самый укромный уголок, подальше от посторонних глаз. Послушно зашагал вслед за Мариной Алексеевной. Она затылком чувствовала его пристальный взгляд, машинально поправила расползшийся узел волос, обернулась – и вдруг догадалась, кто это. Всплеснула руками, всматриваясь в неулыбчивое лицо, светлые прищуренные глаза:

– Ой, здравствуйте… Вы Дима?

– Дмитрий, – не то согласился, не то поправил он с холодком в голосе, и Марина Алексеевна вдруг с болезненной ясностью поняла, что ничего от этого неприветливого красавчика не узнает, потому что ему и самому, конечно же, ничего о Лёле не известно, иначе не приехал бы искать ее здесь, в деревне, и какое несчастье, что именно в этого самодовольного молодца так беспросветно влюбилась ее бедная девочка, хоть она и таилась, но видно же было, как мучилась из-за него, а теперь… И главное, как хорошо все у них начиналось! Следовало быть ему благодарной по гроб жизни, что Лёльку спас, но не получается: потому что Дмитрий причинил девочке горе. Жаль все-таки, что Лёля так и не удосужилась привести своего спасителя в дом, представить родителям. Марина Алексеевна пеняла: мол, это не по-людски, – но дочка отмахивалась да отшучивалась. Может, чувствовала, что маме «жених» не понравится? Так и есть – не понравился. Причем с первого взгляда. Самодовольный красавец. И сразу видно, эгоист. А что Лёльку спас – так ведь работа у него такая. Учитель – учит, продавец – продает, спасатель – спасает…

Марина Алексеевна судорожно сглотнула, подавив всхлипывание, медленно начала стягивать запачканные землей перчатки, как бы объясняя, почему не подает руки:

– Да, Дмитрий, здравствуйте. Вы к Лёле? А ее нет. Я, честно говоря, думала… – Она безнадежно махнула рукой, и на синюю футболку неожиданного гостя посыпалась серая земляная пыль.

Он, впрочем, как бы и не заметил этого – столь пристально вглядывался в лицо Марины Алексеевны, словно размышлял: заплачет она прямо сейчас или немного погодя?

– Значит, это вы мне звонили? – спросил негромко.

Марина Алексеевна поджала губы. Она уже не раз проклинала себя за тот звонок в аварийно-спасательный отряд. Дежурный, конечно, сообщил ей, что Дмитрий Майоров в командировке, но прежде дотошно и долго выспрашивал, кто звонит. Марина Алексеевна, и так с трудом сдерживая дрожь в голосе, едва не зарыдала, поняв, что ее приняли за одну из многочисленных девчонок этого плейбоя. Да уж, он не испытывал, конечно, недостатка в подружках, а ведь для Лёли он был единственным!

Был… почему был? И догадка, жуткая, ошеломляющая, внезапно хлестнула Марину Алексеевну по лицу. А вдруг этот мерзавец бросил ее дочь, и она от отчаяния…

Серый туман поплыл перед глазами, и тут же что-то резко встряхнуло Марину Алексеевну.

– Сядьте-ка, – сказал спокойный голос, и она рухнула на прохладную скамейку. – Нельзя в такую жару долго быть на солнцепеке. А мужу вашему – тем более. Хотите, я пойду и посоветую ему перейти в тень?

Она мгновенно овладела собой:

– Ради бога, я сама. Ничего, мы с ним только что вышли. Ничего, спасибо… Да, я звонила вам, хотела узнать, не у вас ли Лёля…

Она осеклась. Черт дернул за язык, зачем сказала, что сама не знает о судьбе дочери! Что он теперь подумает о девочке?

– То есть как это – не у меня ли? – медленно произнес Дмитрий. – Ну, я думал, раз ее нет дома, значит, она в деревне. И когда мне дежурный передал, что звонила какая-то женщина из Доскина, я решил, что это она… То есть я надеялся…

Он умолк, растерянно глядя на Марину Алексеевну, и та вдруг почувствовала, что парень страшно взволнован, изо всех сил пытается скрыть это, да не получается: выдают крутые бугры желваков, то и дело вспухающие на худых щеках.

– Нет, это я звонила, – устало кивнула Марина Алексеевна. – Понимаете, я же целую неделю ничего не знаю о Лёле, даже в город съездила, в милицию, но там ничего не добилась. Я вчера оставила заявление…

Она поперхнулась словами.

Дмитрий сел рядом, взял ее за руку.

– Тихо, тихо. Ничего еще не случилось.

– Да, – кивнула Марина Алексеевна, и слезы закапали на выцветшее ситцевое платье, обтянувшее колени, – мне там так и сказали: еще ничего не случилось, в списках неопознанных… – она проглотила слово, – ее нет. Конечно, я понимаю, она совершенно взрослый человек, имеет право самостоятельно принимать любое решения, но раньше я всегда знала, где она и что с ней…

Марина Алексеевна умолкла, потому что Дмитрий осторожно выпустил ее руку, и она снова ощутила, что от него исходит только холод.

Дмитрий. Июль, 1999

Значит, она имеет право самостоятельно принимать решение, да?

Дмитрий стиснул зубы. Интересно, эта женщина рассуждает вообще или имеет в виду что-то конкретное? В курсе она, к примеру, какое самостоятельное решение приняла ее дочь, – и не только приняла, но и выполнила? А может быть, Лёлина мать даже поддержала это «самостоятельное решение»? «Как это можно – начинать жизнь с таким ярмом на шее, ты и одна-то не смогла мужа найти, а с ребенком вообще никому нужна не будешь, в лучшем случае случайные мужики будут, а то и вообще… Ты же сама понимаешь, что он на тебе не женится, что же, будешь его шантажировать ребенком? Но разве начинают с этого семейную жизнь?!»

И все прочее в этом же роде – что там говорят матери своим провинившимся дочерям в таких случаях?

А кстати, почему они решили, что Дмитрий не женился бы на Лёле, узнав про ребенка? Да в ту же минуту поволок бы ее в загс! Он вообще-то и раньше собирался, но потом… рассобирался, так сказать. Что-то такое появилось в их отношениях, надлом какой-то, Лёля то дулась, отмалчивалась, то начинала плакать и жаловаться, что Дмитрий получил от нее что хотел, а теперь охладел… Господи, ну в самом деле – до чего же пошлая история! Он хотел ее до одури, до изнеможения, он готов был горы свернуть и землю опрокинуть, чтобы она сдалась. Тогда его злило ее упрямство, осторожность, он искренне думал: ну какая разница, когда это произойдет, до или после свадьбы, если и без слов ясно, что они всегда будут вместе, что они созданы друг для друга! И вот наконец это свершилось, и все оказалось в тысячу раз лучше, чем он ожидал, но потом… Конечно, во всем виновата та старая история, она его отравила! Забродили в голове всякие мысли, вроде бы отрезвляющие, а на самом деле ядовитые: если она так легко, так сразу (ну ладно, пусть не легко и не сразу, но все-таки!) легла с тобой в постель, значит, могла лечь и с любым другим, кто оказался бы настойчивее, может быть, дело всего лишь в том, что у нее просто не было настойчивых парней, настоящих мужиков… а может, их и вовсе не было, может, она потому и прикипела так к Дмитрию, что у нее раньше не было никого, никто на нее не обращал внимания, а тут вдруг такое знакомство, ну прямо дамский роман! Глупо, конечно: и то, что Лёля оказалась доступна для него – плохо, и то, что прежде она вела чуть ли монашеский образ жизни, – тоже плохо, да? Дмитрий и смеялся над этой путаницей мыслей, и ругал себя за них, но ничего не мог с собой поделать. Нет, наверное, он все-таки женился бы на Лёле. Сердцем-то чувствовал, что другой такой просто нет, что нашел-таки свою, родную… но ему нужно было время, чтобы все обдумать, разложить в голове по полочкам, смириться с новым поворотом в судьбе. Это он только на ЧС умел принимать мгновенные решения, а в жизни… Юра Разумихин называл его быстросчетчиком, но про себя Дмитрий знал, что он сущий тугодум. Вдобавок Лёля нервировала его своим нетерпением, да и работа, строго говоря, вообще не оставляла времени для спокойных, положительных размышлений и взвешенных решений. Он чуял холодок, наступивший между ними, но ничего не мог исправить. Или не хотел? Считал, что во всем прав, а измениться должна Лёля, и тогда в их отношения вернется прежняя счастливая гармония?

Ну ладно, он был не прав, Андрей его убедил. Но Лёля тоже не должна была так с ним поступать! Она не имела права принять то решение одна! Дмитрий точно знал, когда это случилось. Когда он драпал от «жены господина своего», «быстрей, чем заяц от орла», и не пришел на свидание. Он помнил – он долго будет помнить! – тот сигнал на пейджер… Да как она могла?! Ничего не объяснив, не оставив никакого шанса, из-за пустячной обиды – пойти и убить человека… человечка… Та вертихвостка из Центра крови сказала, мол, шесть недель было. Его ребенку было шесть недель…

От таких мыслей вскипала в сердце черная кровь. Это был и его ребенок тоже! Не сама же Лёля его себе пальцем заделала, не ветром же надуло! Или… ветром? Или она так поспешила с абортом, потому что знала доподлинно: к этой беременности Дмитрий не имеет ни малейшего отношения, а главное, его не удастся убедить в том, что имеет?

У него голова шла кругом от этих догадок, сомнений, предположений. Иногда ненавидел себя, иногда – Лёлю. Чаще, наверное, ее… но и себя – тоже часто, особенно когда понял, что совершенно не верит в эти измышления насчет «ветра», что с радостью узнал бы о ребенке, особенно после того, как тот мальчишка…

Вот в чем было дело! Вот почему он так озлобился, когда съездил в Центр крови и узнал про аборт! Он, Дмитрий, пытался спасти жизнь чужого ребенка, чужого сына – и не смог. А Лёля сама, хладнокровно, убила его собственного ребенка – и ее, между прочим, тоже! Может быть, это даже была дочка…

Он хотел нагрянуть в деревню сразу же после разговора с Андреем, но выпала срочная командировка в Выксу, где взорвался газ, уничтожив двухэтажный дом…

Дмитрий измучился на том ЧС. Там тоже погибли дети: именно к двум часам, когда рвануло, собрались гости, ребятишки с мамами, на маленький юбилей: девять лет исполнилось Оксане Самохваловой. Из десяти гостей погибло трое маленьких, трое взрослых. Среди них были и Оксана с мамой… «Ой, Таня, ты счастливая! – надрывалась одна из чудом выживших гостий, глядя на хозяйку, лежащую рядом с мертвой дочкой. – Ой, ты счастливая, Татьяна!» Там же, под стеной, куда складывали трупы, положили и сынка этой женщины. А она осталась жива… И завидовала мертвой.

И дедок с первого этажа, виновник всего этого кошмара, обрекший людей на горе, слезы, отчаяние и бесприютность, тоже остался жив! Нет, потом-то он умер, все-таки обожгло его сильно, но два дня прожил. Еще бы не обожгло! Он ведь решил поставить чайник и открутил кран на трубе, да вспомнил, что она не подключена к плите. Зять хотел переставить плиту, однако, не найдя подходящего колена, отложил ремонт, строго-настрого заказав деду открывать газ. И запил, сукин сын! Проклиная зятя, дед поставил греть воду на старенькой плитке, забыв закрутить кран на газовой трубе. И плитку он тоже забыл выключить…

Почему-то ни у кого из спасателей не было к нему жалости, к этому старику. Надеялись только, что он перед смертью успел узнать о том, что содеял! Но ничего – если не успел, то ему напомнят там. Сразу, первым же делом, объяснят, почему влекут не в рай для пенсионеров, а в ад. И Лёле когда-нибудь тоже объяснят, мрачно надеялся Дмитрий. А может быть… а может быть, и ему тоже?

Громом небесным ударили вдруг литавры. Дмитрий и Марина Алексеевна, погруженные каждый в свои невеселые думы, испуганно переглянулись, чуть ли не подскочив.

– Ах да, – сказала Марина Алексеевна, слабо проведя рукой по бледному лбу. – У нас же сегодня похороны. Соседа убили… Мне бы надо пойти, неудобно… Ой, подождите, я посмотрю, как там Витя, еще разволнуется…

Она приподнялась, но снова опустилась на лавочку и замерла, уставившись на забор. Через невысокий штакетник было отлично видно, как толпа, собравшаяся там, выстраивается в шеренгу; как ставят между ними четыре табурета, на который воздвигнут гроб, чтобы покойный простился с улицей. И вот, перекрывая фальшивую трель трубы, уже взвился первый возглас плакальщицы.

На мгновение Дмитрий ощутил неприязнь к этой женщине, которая даже перед лицом чьей-то смерти заботится только о своей семье, своем муже. Ну, болен, да мало ли кто чем болен, главное – жив все-таки! Ну, чего же сидит, не бежит к своему Вите, не кудахчет над ним, как небось кудахтала всю жизнь над Лёлей?

Он покосился в ее сторону. Марина Алексеевна крепко вцепилась в края лавочки, бледная, с потемневшими подглазьями, неподвижно смотрела на красный гроб, показавшийся в дверях. И Дмитрий вдруг, словно его в сердце толкнули, понял, о чем она сейчас думает и что чувствует. О Лёле думает! О Лёле, про которую уже другую неделю нет никакого известия. Представляет ее сейчас… где, какой? А разве не об этом думает он сам? И разве не должен был спохватиться, одуматься, придавить свою паршивую гордость на другой же день… нет, в ту же минуту, как на пейджер ему пришло это отчаянное, словно крик о помощи: «Забудь мой телефон!»

Что же он натворил? И как сможет жить, если вдруг…

– Дмитрий, пожалуйста, уйдите, – глухо выговорила Марина Алексеевна, упираясь взглядом в траву под ногами. – Я не могу сейчас с вами разговаривать. Уйдите, ну! – замотала головой, срываясь вдруг на крик, но тотчас поникла: – Извините…

– Ничего, – сказал он глухо, вставая и беспомощно глядя сверху на ее склоненную голову с небрежным узлом пышных волос. Такая же спелая пшеница, как у Лёли, но переплетенная седыми прядями. Небось за последнюю неделю их прибавилось… – Ничего, не надо извиняться. Все правильно.

И пошел со двора. Оглянулся из-за калитки. Марина Алексеевна медленно огибала дом, держась за стенку. Отправилась успокаивать мужа. А ее кто успокоит?

Дмитрий захотел вернуться, но не решился. Смелости не хватило.

Любочка Дьякова. Июль, 1999

Любочка Дьякова работала в усадьбе. Деревенские завидовали ей: барин не нанимал прислугу в деревне. Разве что в парк приходили наемные: стричь газоны, ухаживать за цветами, подрезать деревья и подбирать в траве собачьи говяшки. Самих собак днем никто не видел, и можно было бы напридумывать всякой бесовщины – к примеру, что в усадьбе по ночам гуляет нечистая сила, оставляя после себя вонючие катышки… Но Асан сказал Любочке, а та передала другим, чтоб не боялись: никакой нечистой силы и в помине нет, а есть неусыпные ночные сторожа, еще и почище овчарок, какой-то неизвестной породы, Любочке это слово и не выговорить, да и ни к чему.

Сначала, когда барин, или, как они здесь говорят, Хозяин, только обосновался в усадьбе, находились любопытные – хаживали за барской жизнью подглядывать, хотя бы и через забор. Но не тут-то было. К забору ближе чем на три метра не подойдешь – током шибает. Не сильно, однако задумаешься, стоит ли дальше идти. В деревне гадали, чья была придумка эта светящаяся ограда: этого ли барина или того, прежнего, который купил старую усадьбу несколько лет назад и отделал ее, как игрушечку. Хотя и при коммунистах «Лесное» содержалось в полном порядке: там была какая-то база отдыха для обкомовских, а иной раз и московское начальство наезжало. Как-то так получилось, что и деревня (она тоже звалась Лесная) не бедствовала. Мало где найдешь асфальт на деревенской улице, а в Лесной – пожалуйста. И крыши, к примеру, перекрывали по первому требованию, и доски отпускали, и навоз с центральной усадьбы возили. Теперь-то ничего этого нет, конечно. Колхоза «Наш путь к коммунизму», правления… Даже асфальт на улицах давным-давно потрескался и травой порос. Ну и ладно, зато коровам хорошо, а то идут, бывало, коровы по асфальту, цок-цок копытами, будто бабы беременные на высоких каблуках!

Лесная стоит далеко в стороне от проезжей дороги, и, когда Россия из передовых стала отсталой, жизнь в деревне совсем замерла. Потом-то немножко оживились, когда приехал тот мужик с отвислой задницей и бритой головой – как теперь таких называют, «новый русский», – и все узнали, что он приватизировал обкомовскую усадьбу. Хапнул, значит. Под себя подгреб. Народ, забыв про огороды, скотину и несделанные домашние дела, днями простаивал у забора усадьбы, глядя, как худые смуглые работяги в красных касках, ни бельмеса не понимающие по-русски, трудились не покладая рук, ремонтируя и переделывая что-то в усадьбе. Смотреть, как споро они вкалывали, было почище любого кино. Нет, наши так не умеют! Вот погляди на любой дом, который наши ремонтировали, сразу скажешь: побелено, покрашено… А здесь – вылизано, одно слово! И окна были сразу помыты, не брошены стоять в белых разводах известки, как у нас водится. И строительный мусор те работяги подобрали весь до щепочки, до камушка – пальцами траву прочесывали. Усадьба сразу стала похожа на дорогую игрушечку. Такие дома только в заграничных фильмах показывают. А уж внутри… Такого даже в «Санта-Барбаре» не увидишь, Любочка и представить не могла, как оно там, пока сама не поглядела. Может, у одной только дочки президента такой дом и есть, да и то навряд ли.

Но вот усадьбу отремонтировали, и вскоре прошел слушок, будто толстозадый владелец с бритым затылком внезапно отдал богу душу. В то время слова «мафия», «разборка», «киллер», «замочили за долги» уже прочно вошли в обиход, поэтому никто особо не удивился. Еще и позлорадствовали, как это в обычае на Руси: нам плохо – так пусть всем еще хуже будет! И когда появился в усадьбе «Лесное» новый хозяин со своими людьми, тоже думали, что век ему отмерен недолгий. Но, к счастью, все вышло иначе. К счастью для деревни, а для Любочки – и того счастливее!

Иногда, идя по коридорам барского дома и ловя свое отражение в зеркальных дверях, Любочка воображала себя хозяйкой всего этого великолепия. Хотя хозяйки таких дворцов не таскаются с утра до ночи с пылесосом, метелками для пыли, тряпками и всякими там моющими средствами. Хозяйки таких усадеб наводят блеск не на окна и мебель, а исключительно на свои физиономии, делают массаж и смотрят по видику эротические фильмы. Лично Любочка только этим и занималась бы с утра до вечера. Но фильмы смотрела бы не одна, а вдвоем с Асаном…

При воспоминании о горячем джигите у Любочки сильнее забилось сердце, она резвее заелозила пылесосом по желтому паласу. Вечером Асан обещал заглянуть в гости. Значит, ночью они опять… Точно, придется батеньке снова на рыбалку тащиться либо на сеновале ночевать. Поначалу он дочку бранил на чем свет стоит, даже бивать пытался, но Асан с ним поговорил крутенько – батя и заткнулся. Смирился. Дочь, известное дело, чужое сокровище. А в нынешние времена, когда у всей страны голова с задницей местами поменялась, вообще надо забыть о былых предрассудках. Охота русской девке с черномазым кавказцем в койке кувыркаться – ну и на доброе здоровьичко, у нас нынче демократия. Охота в телевизоре глядеть, как трое мужиков одну бабенку пользуют, а в это время две бабы вместо того, чтобы функцию свою исполнять, друг дружке непотребные места лижут, – и это пожалуйста! Догоним и перегоним Америку по всем показателям!

Словом, Любочка с некоторых пор отцово мнение и в грош не ставила. Имела право! Потому что теперь она кормила семью. Как щедро ни платит Хозяин за работу на пасеке, все же это тьфу по сравнению с Любочкиной зарплатой, получаемой в твердой валюте. Она теперь в своем доме – хозяин! А над ней хозяин – Асан….

И опять при мысли о нем Любочкино тело свело сладкой судорогой. Уже без особого усердия она потыкала пылесосом по углам, выключила его и огляделась. До чего ей не нравился этот палас – просто спасу нет. Даже не желтый, не зеленый, а какой-то… цвета детского поноса. И мебель не деревянная, а белая, пластмассовая, вся в никелированных железках. Ни тюля, ни штор на окнах – одни жалюзи. Неживая комната какая-то, даже страшноватая. А может, так кажется, потому что Любочка побаивается ее обитателя? У доктора глаза точь-в-точь такого цвета, как этот палас. Нет, он видный мужчина, симпатичный, можно сказать, и ведет себя прилично, к Любочке никогда не приставал, слов плохих не говорил. Может, конечно, Асана побаивается. Но у Любочки почему-то было такое впечатление, будто ее храбрец Асан сам немножко побаивается доктора… Выражалось это в сущих мелочах: Асан переводил разговор или вовсе отмалчивался, стоило Любочке начать болтать о докторе. Или, к примеру, он никогда не задерживал больше, чем на ночь, кассеты, которые Любочка брала в кабинете доктора, как бы завлекательны они ни были. Один раз посмотрят порнушку, позабавляются по мировым стандартам – и Любочка наутро поставит кассеты точно на то же место, откуда взяла.

Собственно, это были не кассеты для видика, а такие блестящие диски, которые вставляются в компьютер. Только в компьютере и можно было увидеть изображение. У доктора на столе, конечно, стоял компьютер, однако что проку, не могли ведь Любочка с Асаном в этом кабинете ночевать! А какие там были завлекательные картинки… Любочке особенно нравилось про… Да ей про все нравилось! И вот Асан вспомнил, что у него ведь тоже компьютер есть. Маленький, в кожаном чемоданчике. У всех главных в усадьбе «Лесная» были такие чемоданчики: иногда Хозяин связывался со своими людьми не по телефону, а через Интернет. Любочка толком не знала, что это такое, да и зачем ей? Главное, у Асана имелся маленький ручной компьютерчик, на котором можно было не только приказы от Хозяина принимать или играть в разные смешные игры, но и смотреть диски из коллекции доктора…

Любочка выглянула в коридор. Никого. Надо быстренько обшарить коробки с фильмами, потому что доктор может появиться в любую минуту. Он вечно нагрянет, когда его совсем не ждешь!

И тут что-то ворохнулось на стене. Любочка пригляделась – и ей стало нехорошо.

Паутина! Длинная мохнатая паутинища висела рядом с книжными стеллажами, занимавшими всю стену от пола до потолка. А если бы заметил доктор? Он же такой чистюля, а уж глазастый – с ума сойти. Полез бы, к примеру, за книжкой, увидел паутину… и не видать больше Любочке зелененьких бумажек дважды в месяц, не видать дисков с завлекательными киношками, а может, и Асана не видать. Ну зачем она ему, когда станет какой-нибудь дояркой или на полях будет горбатиться, как прочие девки?

Любочка включила пылесос и с мстительным наслаждением втянула паутинищу в его нутро. Придирчиво уставилась вверх. Вроде бы чисто… Нет, на потолке еще реет что-то серое. Главное, тут угол темноватый, вот Любочка и не замечала ничего. Но до потолка просто так не дотянешься, а за стремянкой на первый этаж идти лень. А, ладно! Любочка сбросила босоножки и взгромоздилась на стул вместе с пылесосом. Все равно не достать: Любочка росточка была маленького. Она вытянулась на лапочках, но покачнулась, ее так и повело в сторону… широкая щетка пылесоса скользнула по полкам и, зацепив краем какую-то книгу, сшибла ее на пол.

А, мать же твою!

Любочка спорхнула со стула, выключила пылесос и подхватила зеленую книгу с золотыми буквами на обложке. «Anatomic»… – только и могла прочитать. Что-то анатомическое, значит. Вот странно: книга такая большая, а совсем легкая. Любочка раскрыла ее – да и ахнула, увидев, что это и не книга вовсе, а как бы коробка. С виду – книга, не отличить, а внутри у нее выемка, в которой лежит компьютерный диск.

Любочка взяла его, повертела, но не нашла ни наклейки, ни надписи. Только буковки CD – сидиром, вот как эта кассета называется, наконец-то Любочка вспомнила. Сиди, значит, дома и смотри порнушку.

Она тихонько засмеялась. Уж если доктор в открытую хранит такие фильмы, от которых даже Асан иногда краснеет, можно себе представить, что обнаружится на этом диске! Небось как мужики с мужиками сношаются. Или про собак… Такого Любочка еще ни разу не видела, хотя, говорят, это теперь очень модно. А может быть… может быть, там кино про самого доктора? Как он забавничает с мужиками или с мальчиками? Асан не раз говорил про доктора: «Этот педик слишком много себе позволяет! Вертит Хозяином, как хочет!»

Ой… у Любочки мороз по коже пошел. А если там что-нибудь и про Хозяина? Тем более интересненько будет посмотреть!

Она сунула футляр с диском в свое ведро, под тряпки и щетки, мухой слетала на первый этаж и притащила стремянку, даже не заметив ее тяжести. Взобравшись на нее, поставила анатомическую коробку на место, а заодно обмахнула паутину на потолке.

Когда выходила из комнаты, вдруг отчего-то холодком пробрало. Подумала: не вернуться ли? Не положить ли сидиром снова в книжку, тем более что стремянка – вот она? Говорят же, меньше знаешь – лучше спишь…

Да ладно! Это же только до завтра! Ну что до завтра может случиться?

Лёля. Июль, 1999

Ночью Лёле не спалось. То есть скорее всего это была ночь, потому что опять кругом царила кромешная тьма. В этой прелестной комнате, на которую ей уже и смотреть было тошно по причине отсутствия нормальных окон, не было ни закатов, ни восходов. Яркий неоновый свет, при котором она проснулась после своих ночных странствий, просто выключился без предупреждения, символизируя наступление ночи, – и все.

Около постели Лёля не обнаружила никакой одежды, даже жалкого больничного халатика. Либо имелось в виду, что она наденет собственные вещички, либо налицо один из классических постулатов киднеппинга: лишение похищенного одежды в целях подавления в нем чувства собственного достоинства. Зато Лёля нашла в комоде свои лифчик и трусики, надела их и мгновенно почувствовала себя лучше. Джинсы, футболку и кроссовки она раскинула на горячей никелированной трубе в ванной (крошечная раковина, унитаз и душ в пластиковой кабинке, которым Лёля тотчас воспользовалась) и, соорудив саронг из простыни, начала нервно ходить по комнате.

К моменту ее пробуждения у кровати уже был сервирован совершенно европейский завтрак: йогурт, творог, два яйца всмятку, поджаренный хлеб, яблоко и чашка чаю. Йогурт и творог свежайшие, яблоки – вроде бы ранний анис – необычайно вкусные.

«Небось у них тут подсобное хозяйство имеется, – угрюмо подумала Лёля. – Или в деревне продукты закупают? Ну, хоть какое-то местным людям подспорье».

На столике больше не было бутылочки с хлористым кальцием. То ли надобность отпала, то ли наблюдатели заметили Лёлины манипуляции с лекарством и решили зря не переводить добро.

Лёля прикрыла остатки завтрака салфеткой и стала смотреть в «окно». Роль его исполнял огромный телевизионный экран, вмонтированный в стену. На экране сменялись пейзажи всех стран мира под тихую, неназойливую музыкальную классику.

Так она и провела «день» до «вечера». Однообразное течение времени было дважды нарушено появлением невысокого, худенького и бледненького парня со скучным лицом, который сменил остатки завтрака на обед, а остатки обеда – на ужин. В первый раз Лёля проигнорировала появление «тюремщика», ибо с минуты на минуту ждала появления какого-нибудь вышестоящего лица, доктора на худой конец, который объяснил бы ей, за каким все-таки чертом ее сюда привезли. Но к «вечеру» одиночество и неизвестность настолько ее доконали, что она встретила тощего «тюремщика» с ужином пулеметной очередью вопросов и требований, выраженных, к сожалению, в истерической форме.

Он, впрочем, ни криков ее, ни всхлипываний, ни настойчивых требований как бы и не слышал: вкатил один столик, выкатил другой – и был таков.

«Ночью» Лёля металась по кровати, то плача, то пытаясь успокоиться, замирая от каждого действительного или мнимого шороха, напряженно ожидая появления Олеси. Но девочка не пришла. Либо что-то ей помешало, либо… Либо общение с узницей показалось странному ребенку скучным. Об этом Лёля старалась не думать: ведь Олеся была ее единственной надеждой. Но, может быть, девочка просто отсыпалась за прошлую ночь?

Лёля решила пока смириться с непреодолимыми обстоятельствами и тоже заснула, хотя и с некоторым трудом.

Следующий день был похож на предыдущий как две капли воды, с той лишь разницей, что в ванной на трубе сохло выстиранное бельишко, а джинсы и футболка вернулись в шкаф. Кроссовки досыхали. Тощий официант-тюремщик Лёлю в упор не видел, картины природы медленно плыли за «окном», и Лёле вдруг показалось, будто ее увозят куда-то далеко-далеко, в неведомые страны, и если она когда-нибудь все-таки выйдет из этого дома, то не найдет за оградой ни пруда, ни деревни, ни изгиба далекой реки: пейзаж волшебным образом изменится, хотя дом, и парк, и ограда останутся на прежнем месте. Но интересно, что в данный момент окажется за оградой парка и куда в таком случае будет бежать речка через ту приснопамятную трубу? Наверное, непосредственно в море-океан, или в озеро какое-нибудь экзотическое, или, может быть, в пески Сахары?

Лёля отвернулась от «окна», где как раз мерцала вышеназванная Сахара. Ее снова пробрала дрожь при одном только воспоминании о речке, о том, как ушло дно из-под ног. Еще слава богу, что успела вцепиться в решетку!

Нет, ну неужели из парка никак нельзя убежать? Если залезть на дерево и раскачаться на ветке, как обезьяна… Но Лёля не обладает нужной прыгучестью и летучестью: деревья не доходят до ограды метров на десять. Очевидно, обитатели замка всерьез опасались проворных приматов.

Лестницу деревянную раздобыть? Может быть, таковая найдется на стройке, или хоть доски-то там наверняка сыщутся. Приставить их в ограде, вползти наверх, потом спрыгнуть с другой стороны… Но как на это посмотрят собаки? Уж наверняка не станут молчать – такой лай подымут, что вся округа сбежится! А может, и не подымут – тихо растерзают Лёлю в клочки и разбредутся по парку. И даже если они каким-то чудом не сбегутся, не залают, не растерзают, вряд ли Лёле, учитывая степень ее спортивности (вернее, полное отсутствие таковой), удастся одолеть ограду, не задев ее хотя бы пальцем. И что тогда? Останется висеть на прутьях обугленным пугалом или сразу рассыплется горсточкой пепла?

Но бегут, бегут же люди из своих темниц! Еще из каких темниц! История знает великое множество побегов. Совсем недавно Лёля даже читала какую-то полублатную книжку про побеги из тюрем. Вот уж воистину – голь на выдумки хитра. Какой-то зек возомнил себя Карлсоном, приспособил для этого дела моторчик от бензопилы и чуть было не улетел за территорию ИТУ. Однако учинил слишком много шума своим пропеллером и был замечен охраной. Другой заключенный изготовил катапульту и попытался при ее помощи перелететь через ограду, но врезался в электрический столб… А классические побеги? Граф Монте-Кристо, к примеру? Вот был человек! Не растерялся, когда ухнул в морскую бездну, распорол мешок, в который был зашит, и вынырнул!

Не растерялся, когда ухнул в бездну… вынырнул…

Лёля села на кровати.

О боже ты мой! А что, если она была рядом со спасением? Та «бездна», в которую провалилась Лёля в водяной трубе, – она почему образовалась? Подмыло и унесло водой камни и песок. То есть под решеткой образовалась промоина, попросту яма, в которую Лёлю и потянуло течением.

Яма под решеткой… Да как же она сразу не сообразила?!

Испугалась до одури, вот и не сообразила. Когда у человека, не умеющего плавать, дно уходит из-под ног, он думает только об одном: как вынырнуть, выбраться на поверхность. Это Лёля и сделала, повиснув на решетке в нерассуждающем страхе. Страх лишил ее способности думать. Она видела в своем воображении некий омут, жуткую бездну, которая втянет ее в себя и поглотит, как Иону чрево библейского кита. А это была всего лишь промоина под решеткой – промоина, в которую, возможно, надо было всего лишь протиснуться, чтобы вынырнуть на другой стороне! В крайнем случае, сначала раскопать ее кочергой, расширить, углубить…

Кочерга так и осталась лежать на берегу, в траве. Ни Лёля, ни, к счастью, собаки о ней не вспомнили. И если добраться туда, она наверняка найдет свое боевое оружие на прежнем месте. Но как туда добраться, вот в чем вопрос?

Она нервно села, тупо уставившись на экран. Пейзажи на какое-то время исчезли: теперь там сменялись морды и мордашки животных и головки насекомых. Это был знаменитый фильм «Анима мунди», Лёля его раньше видела, и опять, как тогда, ей стало не по себе от этих бессмысленно-пристальных взглядов, устремленных прямо в глаза.

Она извертелась на кровати, избегалась по комнате, ожидая, когда наступит «вечер».

«Олеся, Олеся, Олеся! – твердила, как заклинание. – Ты должна прийти, должна, должна!»

Наконец появился «тюремщик» с ужином. Лёля от волнения едва могла есть, хотя яблоки, зелень, помидоры, козий сыр – все было отменной свежести и вкуса. Она попыталась поразмышлять о преимуществах подсобного хозяйства, однако ладони у нее были ледяными, мысли путались от нетерпеливого, почти истерического ожидания.

Впрочем, как Лёля ни ждала наступления ночи, ей показалось, что свет погас внезапно. Она мгновенно оделась и села в кресло, напряженно уставившись в сторону двери. Потом вскочила, на ощупь вернулась к кровати и сложила из одеяла и простыни подобие лежащего тела. На всякий случай.

К сожалению, не было возможности оценить свое творение. Лёля опять уселась в кресло и уставилась туда, где, по ее представлениям, находилась дверь.

«Олеся! Олеся! Ты должна прийти!»

В этой невзрачной, странной девчонке сейчас сосредоточилось все, вся жизнь. А она не нашла. Шло только время – медленно, бесцельно…

«Хорошо, – кивнула в темноте Лёля, пытаясь рассуждать спокойно. – Предположим, Олеся не придет. Ну мало ли? Я ей надоела, она заболела, ее увезли куда-то и зачем-то. В чем трагедия? Я не открою без нее их двери. Так… Но, может быть, я зря паникую, зря тороплю события? Ведь угрозы для моей жизни нет, мне вообще ничего плохого не сделали, только свободы лишили. Однообразие и неизвестность – вот что сводит с ума. Но завтра я могу устроить что-нибудь этакое… вызывающее, потребовать ответа на свои вопросы, пригрозить, что покончу с собой. Я хоть что-то узнаю, что-то пойму, стоит ли так колотиться, как сейчас. Нет, надо расслабиться, успокоиться, а то я к утру рехнусь, если Олеся не придет. А она, конечно же, так и не придет, к этому надо морально приготовиться».

Лёля откинулась на спинку кресла и начала морально готовиться: глубоко вздохнула, закрыла глаза… И неожиданно заснула.

Наверное, она проспала бы так до самого утра, если бы кто-то вдруг не тряхнул ее за плечо и не сказал угрюмо:

– Вот ты где! А я испугался – думал, доктор уже до тебя добрался.

Лёля открыла глаза, рванулась, пытаясь защититься от кошмара. Но чья-то рука крепко придавила ее к креслу, и кошмар не рассеивался, хотя комната была залита светом. Перед Лёлей стоял Асан.

Самурай. Лето, 1997

Самое смешное, что Македонского действительно звали Александром, вдобавок – Филипповичем. А фамилия его была Ядров, и Самурай долго примерялся к ней, прокатывая ее во рту, как зернышко: Ядров, Ядров…

В сейфе шефа он нашел паспорт Македонского и, когда брал на вокзале билет, предъявил именно его. Ведь тем, кто ищет Самурая, нужен Николай Егорович Семибратов, а не Александр Филиппович Ядров. Никому и в голову не взбредет такая наглость – воспользоваться именем убитого. Как бы прикрыться мертвым телом, убегая из-под прицельного огня… А еще одна наглость, которая, как надеялся Самурай, поможет ему уйти незамеченным, это поездка не на машине, а по железной дороге. На автотрассе могут искать некоего Семибратова. А тут на поезде сообщением Москва – Нижний Новгород едет гражданин Ядров, – почему до него кому-то должно быть дело?

Вообще-то хорошая фамилия – Ядров, только Самурай никак не мог взять в толк, откуда тогда взялось это прозвище: Македонский. Вот у него ассоциативная цепочка для клички выстроилась сразу: Семибратов – семь братьев – семь самураев – Самурай. А у Ядрова? Наверное, дело в имени и отчестве.

Он и сам не мог понять, почему так озабоченно размышляет на эту пустяковую тему. Наверное, чтобы не думать о другом… о других, о тех, кого потерял.

Стоило только подпустить к себе эти мысли, как прострелило болью висок. Это было до того мучительно, что Самурай побрел в тамбур и стал там, прижавшись лицом к прохладному, запотевшему стеклу, закрыл глаза, вяло думая, что, если бы сейчас кто-нибудь добрый подошел и действительно прострелил ему висок, он бы не шелохнулся для сопротивления, а может быть, даже и поблагодарил за смерть.

К счастью, боль вскоре утихла и слабость прошла. Он вернулся в купе СВ, которое занимал один, и попросил проводницу принести чаю.

Поезд приходил в Нижний Новгород ранним утром. Самурай вообще привык просыпаться очень рано, а потому и в шесть утра был свеж и бодр, в отличие от других пассажиров и встречающих, которые выглядели невыспавшимися и не замечали ничего вокруг. Он все-таки побродил еще по небольшому вокзалу, постоял под непомерно огромной люстрой, напоминавшей металлический желтый цветок, вернее цветище, – стоивший, наверное, целое состояние, послушал осуждающее бормотание народа на тему бездарной траты денег налогоплательщиков и убедился, что слежки за ним нет. Вот и прекрасно. Тем более что ее не могло и не должно быть. Никто и никогда не узнает, какая злая сила опустошила секретный сейф шеф-директора «Нимб ЛТД» (потому что никому не известно о существовании этого сейфа!). Никто и никогда не узнает, кто осуществит в самом ближайшем будущем целую серию ликвидаций по списку, составленному на очень высоких верхах… С верхов Самурай и начнет. Вот только сделает то, зачем приехал сюда, в этот невыспавшийся город.

Он взял на привокзальной площади такси и велел везти себя в Печоры.

– Далековато будет, – хмыкнул таксист. – Это же где-то на северах!

– В смысле? – озадачился Самурай. – В северной части города, что ли? Нет, вроде бы на самом берегу Волги.

– Если тебе в Печоры, то за Полярный круг, а если в Печеры – за полсотни запросто довезу, – уточнил таксист.

Ишь ты, грамотный какой! Но Самурай живо сбил с него спесь, сообщив, что эти самые Печоры находятся не в таких уж крутых северных широтах, как тому кажется, а всего-навсего в Псковской области. Таксист принял информацию к сведению, но не остался в долгу, поведав, что нижегородские Печеры потому так названы, что какой-то местный князь, чуть ли не основатель города Юрий Всеволодович, побывал в киевских пещерах, где обретались в былые времена святые затворники, и настолько пленился благолепием матери городов русских, что основал у себя в вотчине святой православный монастырь, а всю прилегающую местность назвал Пещерами, а по-старинному – Печерами. И в том, дескать, монастыре некогда скрипел гусиным перышком добродетельный монах Лаврентий, оставивший после себя знаменитую Лаврентьевскую летопись.

Самурай снисходительно слушал словоохотливого таксиста, а сам смотрел на сизую, студеную Волгу, мощно разлившуюся под мостом, и думал, как хорошо было бы прожить жизнь, глядя на такую величавую реку. Казалось, созерцание этих плавных, широких вод должно сглаживать в душе человека все неровности и ухабы, оставленные тяготами жизни! Может, во времена монаха Лаврентия так оно и было…

Но даже и теперь, солнечным утром на закате сумасшедшего столетия, у Самурая было необычайно спокойно и ровно на душе. Однако это ощущение исчезло, как не бывало его, стоило проехать мимо них побитой «Ладе» с большой буквой У на ветровом и заднем стеклах и с «пирамидкой» на крыше. Рекламная «пирамидка» сообщала координаты школы, в которой всякого желающего лоха в два счета обучат вождению автомобиля. А называлась школа – «Нимб»…

– Во придурки, а? – хохотнул таксист. – Назвать так школу автовождения!.. Просто школа ликвидаторов какая-то! Не думают люди головой – седалищем думают. Помню, жена купила торт, поглядели, а внизу, на этикетке, напечатано название кондитерской фирмы – «Стикс». А ведь это река в царстве мертвых, мне зять подсказал, он филолог, знает кучу таких словечек. Не веришь, что ли? Вот провалиться мне на этом месте, если я вру!

Самурай не проявил никаких эмоций, и таксист успокоился, решив, что тонкость юмора не может быть доступна человеку, не соображающему, что и нимб, и Стикс – это знаки смерти, разумеется, совершенно неуместные в качестве названий. А ведь Самурай обмер именно потому, что знал эти слова слишком даже хорошо… Особенно первое.

Душу вновь залило чернотой, и Самурай мгновенно перепланировал все свои благостные планы. Он с преувеличенным вниманием осмотрел довольно-таки обшарпанные стены знаменитого Печерского монастыря, мимо которого как раз промчалось такси, но даже головы не повернул в сторону трех новеньких коттеджей, разбросанных по берегу Волги. Бросил равнодушный взгляд вперед, на горушку, где возвышалась еще одна церковь, и велел везти себя в кремль. Таксист, конечно, только обрадовался новым денежкам, развернулся и помчался обратной дорогой. Самурай искоса поглядел на три коттеджа. Два были поновее, вокруг них пусто, а третий, стоящий на полугорье, выглядит обжитым, и сад вокруг густой, хороший. Видно, что люди здесь давно обосновались. Между отцветшими сиренями мелькнули стойки детских качелей, и Самурай спрятал улыбку.

На душе немного полегчало, но не настолько, чтобы забыть об осторожности. Он честно позволил такси взобраться по крутейшему (и в смысле угла, и в смысле красоты) подъему на центральную площадь города, расплатился и вошел в ворота кремля. Честно побродил по пустым дорожкам, а потом по очередному крутейшему (во всех смыслах) склону спустился на Нижне-Волжскую набережную, по которой, как он успел заметить, бегала в Печеры маршрутка номер 11, и на ней доехал до церкви в деревушке, а оттуда пешком вернулся к коттеджам.

Время только подбиралось к семи, и по случаю раннего воскресного утра вокруг царили пустота и тишина. Никак не нарушая этой тишины, Самурай, неприметно оглядываясь, быстро прошел к коттеджу, который стоял на полугорье. Ни души. Это прекрасно. В сводке, найденной в сейфе шефа, это место описывалось как на редкость тихое и уединенное. Однако там же сообщалось о редкостно злой собаке, которая не пропускает ни одного случайного прохожего, наполняя окрестности жутким лаем и воем. Самурай стоял уже рядом с забором, а окрестности по-прежнему не были ничем таким наполнены. Или у борзого пса нынче тоже выходной?

Самурай еще раз огляделся, сунул руку в подмышечную кобуру и переложил пистолет за пояс, прикрыв его бортом пиджака.

Обогнул дом, присматриваясь к ограде. Нет, он вовсе не желал проникнуть сюда незамеченным, он просто жаждал, чтобы раздался жуткий лай и на крыльце появился заспанный, сердитый хозяин. Однако стоило увидеть полуоткрытую калитку, как Самурай понял, что это вряд ли произойдет.

Он был достаточно опытным человеком, чтобы отвыкнуть от пустых надежд, а все-таки надеялся, еще надеялся, сам не зная на что… И, только увидев россыпь кровавых пятен на плитах аккуратной дорожки, огибающей клумбы, резко выдохнул сквозь зубы, словно выгоняя из себя остатки этих самых надежд.

Пес лежал под кустом жасмина – лохматая кавказская овчарка и впрямь устрашающего вида. Пуля попала ему в горло. Хладнокровен же был убийца: подпустил собаку достаточно близко и снял ее в прыжке, открывшуюся для выстрела. Разумеется, работала бесшумка: как ни уединенно стояли коттеджи, соседи не могли не услышать пальбы. Разве что их всех тоже повыбили…

Под окном, на траве, он увидел загустевшую темно-красную лужицу. Странно… Кровь, конечно. Чья кровь – вот вопрос. Вряд ли собаку застрелили здесь, а потом отволокли к ограде. Значит, кто-то из нападавших был ранен на этом месте? Неужели хозяин дома пытался обороняться? Судя по справке, которую читал Самурай, – вряд ли. Хотя… нужда, говорят, заставит калачи печь и кролика волком сделает!

Самурай взошел на крыльцо, толкнул дверь ногой. Он не таился, не пригибался, не передвигался перебежками. Разумеется, тут его никто не ждет. Ни одна живая душа не знала, что он придет сюда. Единственное, о чем он сейчас жалел, что не может еще раз выстрелить в лоб шефу «Нимба» – не здешнего, нижегородского, а того, московского. Ведь Македонский откупился своей смертью! Мог удариться в бега, а вместо этого подставил горло – сам, покорно! Положил голову на плаху, только чтобы купить жизнь своей дочери! И все-таки сюда были посланы убийцы…

Он вошел в холл и на миг зажмурился, потому что картина, открывшаяся там, могла и слона заставить покачнуться… Но Самурай тотчас овладел собой и заставил себя воспринимать окружающее бесстрастным взглядом профессионала.

Ну, разумеется, имитация ограбления. А хозяева как бы запирались, нипочем не хотели отдавать нажитое. Тогда их привязали к стульям и превратили – еще при жизни – в два окровавленных куска мяса. Похоже, те, кто сюда пришел, располагали временем! Не торопясь выносили технику, вырезали из рам картины, выворачивали шкафы и чемоданы, срывали со стен обои на предмет поиска тайников.

Самурай нахмурился. Чего ради было так уж стараться, потроша дом и теряя время? Или в «Нимб ЛТД» появился новый отдел ликвидаторов-грабителей? Нет, скорее садистов. Что они так старательно выпытывали у несчастных Братчиковых – Ильи Прокопьевича и его жены Тамары Стефановны?

Ответ мог быть только один: местонахождение девочки.

Детскую он нашел быстро: крайняя дверь на площадке второго этажа. Открыть ее удалось с трудом – вход перегораживало мертвое тело. Это был долговязый худощавый кавказец с неприятным усатым лицом. Он весь затек кровью: пуля попала в спину, а вышла на груди. Рядом со скрюченной ладонью лежал «стечкин». Самурай проверил – не хватало двух патронов. Вот и гильзы.

Он всматривался в оскаленное мертвое лицо, мысленно прокачивая незнакомца. Конечно, сотрудники «Нимб ЛТД» не встречались всем коллективом на профсоюзных собраниях или на праздниках в честь Дня советского, пардон, российского киллера (а почему, интересно, до сих пор не занесен в календарь такой всенародный праздник? Это ж теперь одна из самых популярных профессий!), а все же Самурай, заглянувший в картотеку шефа и обладавший прекрасной зрительной памятью, мог с уверенностью сказать, что этой усатой морды он там не видел. Кавказцев было немало (в основном среди боевиков-смертников), но этого – точно нет. Значит, перед ним случайный гость Братчиковых, разделивший участь хозяев. Не повезло парню. Вот так и закаешься в гости-то ходить…

Самурай прикинул: а ведь та кровавая лужа как раз под окном детской. Значит, стрелял усатый – сверху. Возможно, он первый заметил убийц и попытался хоть как-то защитить девочку. Царство ему небесное, земля пухом и вечный покой, если так. Но и сам полег, и ее не спас…

Самурай осмотрелся. Уютная комната была пуста. В беспорядке валялись игрушки – огромные, некоторые чуть не в человеческий рост. Не детская, а игрушечный зоопарк. Вот этот медвежонок – он точно размером с ребенка! Все игрушки и девчоночьи вещички раскиданы как попало. Здесь-то они чего искали? Или девочка сначала пряталась – к примеру, под кроватью?

Он тоже заглянул под кровать. Никого, конечно. Ни живой, ни мертвой. Куда же они дели труп? Или нашли ее где-то в другой комнате и там и застрелили?

Он обошел второй этаж, но больше мертвых не видел, хотя весь дом носил следы беспощадного, разгромного грабежа. На первом этаже – та же картина.

Девочки не было. Неужели утащили с собой? Но зачем?

Выходя из кухни, Самурай поскользнулся и чуть не упал. Из-под каблука выкатилась крошечная зеленая бусинка. Самурай поднял ее – и снова чуть не упал. Либо великолепный страз, либо… либо изумруд.

Он покатал камушек на ладони – и вернулся на кухню. То-то ему показалось странным, что вся посуда выкинута из большого буфета! Присел на корточки, заглянул в нижний отсек – и увидел открытый сейф. Сейф был пуст – рядом лежала только куча каких-то бумаг, выброшенных, очевидно, за ненужностью. Тут же Самурай обнаружил несколько пустых замшевых мешочков со штампами ювелирных фирм. В таких мешочках иногда продают драгоценности…

Он медленно кивнул, удивляясь собственной недогадливости. Ну конечно же! Вот почему пытали хозяев! Им нужна была девочка, однако они прекрасно знали про коллекцию драгоценных камней Братчикова (эта информация была в картотеке) и заодно решили набить карманы блестящими камушками.

Самурай выпрямился, ногой небрежно сдвинул в сторону смятые бумаги – и вдруг в глаза ему бросилась знакомая фамилия.

Схватил кипу, торопливо перелистал… и не поверил своим глазам. Он держал в руках копию свидетельства о браке Александра Филипповича Ядрова (Македонского, стало быть) и Антонины Сергеевны Чеховой. Здесь же лежала копия свидетельства о рождении 17 марта 1992 года их дочери Олеси Александровны Ядровой, а также свидетельство о смерти жены Македонского, последовавшей 18 марта того же 1992 года.

Что за нелепость? Почему не уничтожены такие важные документы? Или убийцам настолько задурили глаза драгоценные стекляшки?

Самурай продолжал перебирать бумаги. Здесь были даже копии свидетельств о рождении самого Македонского и его жены, их дипломов. Александр-то Македонский оказался по профессии учителем истории, вот чудеса. А его жена – учителем русского языка и литературы. Судя по всему, они познакомились во время учебы в местном пединституте, который окончили в один год. На всех копиях стояла печать какого-то московского нотариуса по фамилии Габуния. Это было что-то вроде архива Македонского – с фотографиями его самого, жены, каких-то незнакомых людей. На фотографиях часто мелькали лица Братчиковых, бывших, очевидно, по жизни близкими друзьями Ядровых, потому им и было доверено воспитание Олеси. Кое-какие из снимков он видел в картотеке шефа и не совершил, собственно говоря, никаких открытий, кроме одного: когда в пластиковой папке нашел документы на право владения землей и домом в Чувашии, возле какой-то деревни Лесной. Судя по описаниям и прилагаемым фотографиям, это был лакомый кусочек: гектар земли, трехэтажный домина и все такое. Дом был оформлен на имя Македонского на основании дарственной от Братчикова. Судя по стоимости имения, признательность Ильи Прокопьевича старому другу была поистине безграничной! Очевидно, Македонский говорил правду: Братчиков был ему обязан жизнью, а за такое любой цены мало.

А это что такое? Схема минирования дома?! Фантастика! Строить себе жилье, готовое в любую минуту взлететь на воздух? Такое мог сделать либо сумасшедший, либо очень предусмотрительный человек. Именно таким и был Македонский. Наверное, он хотел уйти из «Нимба» и поселиться с дочерью в этом чудном заповедном уголке под названием усадьба «Лесное», жить спокойно и счастливо, пока не придет необходимость привести в действие взрывное устройство… Не то дико, не то диковинно все это.

Самурай нахмурился, еще раз проглядывая бумаги. Все-таки странно, что ничего не тронуто, не уничтожено. Документы переворошили – очевидно, в поисках зеленых бумажек, но толком не просматривали и оставили в покое… А может быть, в этом все и дело? Может быть, зря Самурай так мечтал о второй дырке во лбу шеф-директора? Может быть, «Нимб ЛТД» в самом деле не имеет никакого отношения к зверскому убийству Братчиковых, здесь побывали вульгарные грабители, которых интересовали только деньги и камушки?

Но что они сделали с девочкой? Где она?

Надо искать. Надо методично обшарить каждый уголок в доме, но найти Олесю. Ведь Самурай приехал сюда ради нее. Это его долг Македонскому, это оправдание…

Он вздрогнул. Стон? Зов? Какой-то шорох наверху?

– Олеся! – окликнул он, забыв об осторожности, но тут же выдернул из-за пояса пистолет и крадучись двинулся наверх.

Стон повторился, и Самурай нахмурился: это был слабый мужской голос.

Оказывается, тот кавказец, который своим телом прикрывал вход в детскую, был еще жив! И даже соображение к нему вернулось: во всяком случае, завидев Самурая, он слабо зашарил по полу, ища пистолет.

Самурай показал ему свой:

– Не дергайся. Говорить можешь? Где девочка?

Раненый блеснул на него лютым взглядом и прикрыл глаза, как бы вновь провалившись в беспамятство, однако ресницы подрагивали, выдавая притворство.

Самурай, недолго думая, упер ему в висок дуло и произнес самым зверским голосом, какой только смог изобразить:

– Считаю до трех. Где девчонка? Ну? Раз…

И без того бледное лицо раненого обесцветилось так, словно смерть уже выпила из него все краски. Запекшиеся губы разомкнулись, однако ничего, кроме «аллах акбар» и прочей невнятицы, Самурай не расслышал. Итак, гость Братчиковых предпочел вручить душу великому аллаху, но ничего не выдать. Или он не знал, где Олеся?

Что-то подсказывало Самураю: знал! И еще что-то подсказывало: она жива! Не может ведь быть, чтобы она погибла, когда ради нее… Ради нее он сам остался жив!

Значит, надо было заставить кавказца говорить. Самурай стиснул челюсти, вспомнив два изуродованных тела, привязанных к стульям внизу, в холле. Он тоже так умел, но сейчас этот способ не годился.

Спустился на кухню, нашел водки, аптечку, опять двинулся наверх. И на миг у него дыханье сперло в груди, когда кавказца не оказалось на прежнем месте! Нет, далеко он не убежал, он вообще не мог бежать: он полз. Вполз в детскую и тут, среди мохнатых зверей, снова лишился сознания.

Самурай задумчиво посмотрел, как он лежит, вцепившись в того большого медвежонка, на которого он обратил внимание в первый раз, и вдруг, повинуясь тому же негромкому голосу, который уже вторые сутки звучал у него в голове и подсказывал, что и как делать, отбросил руки кавказца и поднял игрушку.

Сердце так и подскочило: слишком она была тяжелой для игрушки! И тотчас он заметил «молнию», проходящую через все тело зверя до самой макушки. Дернул ее…

И нашел Олесю.

Дмитрий. Июль, 1999

Ему хотелось уехать из деревни как можно скорее, но пока не получалось: собравшаяся на похороны толпа запрудила улицу, неловко было проталкиваться с равнодушным, посторонним видом. С Дмитрием что-то вдруг сделалось: чудилось, все смотрят с осуждением, не просто презирая – клеймя позором. Почему-то казалось, каждый знает, кто он, зачем приезжал сюда, почему спешит прочь… Глупости, конечно. И все же Дмитрий, чтобы не привлекать к себе внимания, не сделал попытки выбраться из толпы, а двигался вместе с ней, невольно прислушивался к разговорам.

Постепенно он понял, что отнюдь не все вокруг подавлены горем. И если жену погибшего еле-еле вели под руки, а дочка то и дело заходилась истерическим, беспомощным плачем, то две бабенки, бредущие с прилично-плаксивыми лицами слева от Дмитрия, непрестанно чесали языками, и по их репликам выходило, что покойный Мордюков чуть ли не по заслугам получил за свою непомерную жадность.

– Небось мало ему было, что на рынке за малину взял, – бормотала уголком рта смуглянка в белом платке с крупными черными горошинами: вроде бы и траур, вроде бы и нет. – Еще и попутчиков подвез, будто не знает, какой нынче народ пошел. Никому нельзя верить!

– Милиция, говорят, узнала, что всю свою малину он оптом продал какому-то кавказцу, – вторила, поджимая губы, сдобная молодка в синенькой веселенькой косыночке, наброшенной, видно, впопыхах, не к случаю. – Небось решил, что продешевил, ну и взял попутного, а тот и…

– Серова, Климкова, что за разговоры! – шепотом прикрикнула на них сухощавая немолодая женщина с седым тугим кукишем на затылке, в сером пиджаке, наброшенном поверх серого платья и увешанном орденскими колодками. – Постыдились бы! О мертвых либо хорошо, либо ничего!

– Да мы ничего, мы ничего, Серафима Николаевна, – тоненькими голосами забормотали женщины, вмиг превращаясь из недобрых сплетниц в виноватых девчонок. – Мы больше не будем!

Седая старуха, в которой только слепой не признал бы сельскую учительницу, погрозила им пальцем и пошла вперед. Перед ней все расступались. А Серова и Климкова, переглянувшись, скромно прыснули в ладошки, потом покосились на Дмитрия и, видимо, решив, что чужого можно не стесняться, снова взялись за свое.

– Между прочим, он и с рынка с кавказцем уехал, это Анискин Танюхе своей сказал, а она мне, – почти не разжимая губ, процедил платочек в горошек. – Даже как бы словесный портрет составили, но никто на Мытном его не опознал, того черного.

– Да они все, черные, друг за дружку стоят, как те Кавказские горы, – так же конспиративно прошипела синяя косыночка. – Как у себя дома, так глотки друг дружке резать, а как у нас, так все заодно против наших. А что еще Танюха Анискина говорила?

Платочек вдруг умолк, пихнул соседку в бок и сделал плаксивое выражение лица. Мимо протиснулся кряжистый большерукий мужик лет сорока в светло-синей рубашке, липнущей к широкой спине темными пятнами. На плечах рубашка была украшена капитанскими погонами. Под мышкой мужчина небрежно держал милицейскую фуражку, сильно вытирал красное, распаренное лицо большим носовым платком и не обратил внимания на досужую болтовню бабенок.

«Ну да, – сообразил Дмитрий. – Анискин. «Деревенский детектив». Местный участковый, понятно».

Лысоватая макушка участкового скрылась впереди, и головы болтушек вновь прильнули друг к другу.

– Бабы с Мытного показания дали: мол, тот, кавказской национальности, с покойником рядились о цене полчаса, не меньше. Вроде бы как на тыще сошлись, – сообщил осведомленный платочек, на что синяя косыночка чуть ли не присвистнула недоверчиво.

– Ну, хватила! Ты ври, да знай меру! Алька Мордюкова мне сама говорила, что Вовка всего с тремя ящичками в тот день на базар и поехал. Вроде как «гигант розовый московский» повез. Ну и ломил же он за свою раннюю, могу себе представить! Но не на тыщу, это всяко.

– Ну, не знаю, – в сомнении поджал губки платочек. – Танюха Анискина так говорила: за тыщу сторговались!

«А может, и правда его фамилия Анискин? – прикинул Дмитрий. – Бывают же совпадения. Вот, к примеру, есть такой знаменитый фехтовальщик по фамилии Кровопусков. Почему бы деревенскому участковому не быть Анискиным?»

Бабенки вдруг отшатнулись друг от дружки и чинно выпрямились. Так, Серафима Николаевна опять наводит порядок!

Шествие между тем замедлилось, а вскоре и вовсе приостановилось. Доскино – село небольшое, даже маленькое, можно сказать, и до крайней улицы дошли быстро. Здесь начинался заросший бережок, а за обмелевшей речкой, в роще, уже виднелись крашенные серебрянкой кресты и могилки простенького кладбища. По обычаю, гроб поставили у околицы – чтобы покойник простился с родным селом.

Дмитрий подумал, что пора бы ему и уходить. Здесь удобно свернуть в боковую улицу, чтобы не возвращаться опять мимо Нечаевых.

Осторожно, за спинами собравшихся, он начал выбираться из толпы, как вдруг мрачное молчание было нарушено.

– Ой, папочка, родненький! – отчаянно взвыла голенастая девчонка в просторной черной кофте, явно с чужого плеча, и черной кружевной шали, тоже чужой, слишком взрослой, нелепой для ее свежего, румяного личика. – Папулечка, любименький, ненаглядненький!

Она бросилась к закрытому гробу, вцепилась в крышку, затрясла, ничего не соображая, ничего не видя в истерическом припадке. Посыпались в стороны цветы.

– Ой! О-е-ей!.. – высоко, однообразно заголосила молодая еще женщина, тоже вся в черном, с такими же, как у девочки, рыжеватыми мягкими волосами. – Ой, Володенька! Ой, Вовочка!

Девочка вдруг перестала биться и тяжело навалилась на гроб. Серафима Николаевна, на миг, как и все, оторопевшая, проворно протиснулась вперед и начала поднимать ее.

– Кузнецов, Липко, Савельев, а ну, возьмите Жанночку, – громко приказала она. – Обморок у нее. Несите ко мне, нечего ей на кладбище делать, хватит, наплакалась! Маша Черепок, ты здесь? Маша! Сделай ей укол, чтоб заснула!

Она властно махнула рукой, и трое мужчин, среди которых был и участковый, понесли обеспамятевшую девочку к окраинному дому, с крыльца которого им приглашающе махала совсем уж старая старушка, как две капли воды похожая на Серафиму Николаевну, только лет через двадцать. Вслед за мужчинами бежала полная русоволосая женщина в криво застегнутом белом халате, с маленьким медицинским саквояжиком в руках.

«Значит, он все-таки не Анискин», – рассеянно подумал Дмитрий, провожая взглядом участкового, который семенил рядом с мужиками, тащившими Жанночку, и озабоченно пытался считать пульс на тонком девичьем запястье. Черный рукав кофты упал до локтя, и желтый узенький браслетик вдруг неуместно ярко засверкал, наполнившись солнечными лучами.

Дмитрий споткнулся. Потом вдруг побежал, не чуя ног, ничего не соображая, видя только перепляс солнечных лучей в круглых янтарных шариках, соединенных между собой тоненькими золотыми скобками.

Этот браслет… Этот браслет!

Этот браслет он сам подарил Лёле – еще зимой, привез из Калининграда, куда они с Разумихиным ездили на соревнования «Лучший по профессии». Их повезли на экскурсию в Янтарный, где еще сохранился гигантский карьер, из которого янтарь раньше чуть ли не экскаватором выгребали. В Янтарном, в какой-то лавочке, Разумихин накупил своей Алене столько янтаря, что продавщица, этакая пряничная блондиночка Гретхен, стала поглядывать на него с нежностью.

– Жена у меня такая золотоглазая, – сказал тогда честный Разумихин. – Нет, серьезно, глаза у нее такие же золотистые, как этот ваш янтарь. Вот товарищ не даст соврать – правда, Дима?

На взгляд Дмитрия, глаза у Алены Разумихиной были самые обыкновенные, светло-карие, однако спорить с влюбленными мужьями – нема дурных! Поэтому он солидарно кивнул:

– В точности такие!

Блондиночка мгновенно переключилась на него:

– А что же вы, молодой человек, ничего не покупаете? Разве у вас нет жены… или хотя бы девушки?

В голосе ее зазвучала надежда, и Разумихин хитро прищурился.

Дмитрию такие вот девчачьи подначки по жизни осточертели до смерти. Если он чего не любил, так зазывных залпов глазками. Надо купить что-нибудь, чтоб прекратилась артподготовка. Нет, в самом деле – почему бы не взять для Лёли чего-то янтарного?

Начал рассматривать безделушки. К янтарю он был совершенно равнодушен – вообще не любил ничего желтого. Вот говорят, бывает зеленый янтарь, но здесь одна сплошная желтуха. А вдруг Лёля обожает янтарь? «Ай-тари-тари-тари, куплю Маше янтари, – вспомнилась вдруг детская считалочка, и он повеселел. – Почему Маше? Лёле! Куплю Лёле янтари». Только чего выбрать этой самой Лёле? Тут глаза разбегаются! Кстати, о глазах. У Лёли глаза серые, значит, желтые серьги ей вряд ли пойдут. Ожерелья все какие-то громоздкие, шея согнется эти глыбы камня таскать! О! Браслетик!

– Вот это покажите, – велел он, и девушка сняла с витрины тоненькую низку бусинок, скрепленных фигурными золотыми скобками.

– Да ну, Дим, несолидно! – забухтел Разумихин. – У меня племяшка, которая в шестом классе, точь-в-точь такие из бисера плетет. «Фенечки» называются.

– Фенечки! – возмущенно фыркнула Гретхен. – Ничего себе! К вашему сведению, эта фенечка знаете сколько стоит?

Она назвала цену, и Разумихин почесал в затылке: незамысловатый браслетик перетянул весь гарнитур, купленный для Алены.

– Это же сущий разор! – в ужасе сказал Разумихин. – Он что – из самой Янтарной комнаты? Чудом сохранившаяся реликвия?

– Уникальная вещь, – снисходительно пояснила Гретхен. – Опытный образец, новая перспективная модель. Производство начнется только в третьем квартале, так что другого такого нет. И вы что, не видите, сколько тут золота?

Разумихин покосился на Дмитрия, а тот уже неторопливо отсчитывал деньги, улыбаясь про себя.

Браслет ему с первого взгляда очень понравился, и Лёля тоже его оценит, нет сомнений. Но главное не в этом. Подарочек получится со смыслом!

Смысл же состоял в том, что у Лёли, по ее же собственному признанию, было двое любимых мужчин: Дима и американский актер Харрисон Форд. Ну этот, с жуликоватой ухмылкой и шрамом на подбородке. Его Лёля именовала исключительно Фордиком, мечтала завести собачку, в точности такую, какую Фордик купил в фильме «Что касается Генри», и назвать ее, понятно, тоже Фордиком. Насколько было известно Дмитрию, вопрос с собачкой пока оставался открытым, даже не из-за того, что Лёля не знала, что там за порода такая лопоухая. Главным образом дело уперлось в Марину Алексеевну, которая категорически отказалась выгуливать потенциального Фордика в полседьмого утра, когда у нее самое продуктивное рабочее время за компьютером, а Лёлю и ее папеньку, известное дело, только башенный кран в такую пору поднимет, и то вряд ли. Заставлять же собачку терпеть хотя бы до девяти Марина Алексеевна не могла: «Ага, сама-то разве не знаешь, что такое терпеть, когда хочется пикать? С ума сойти можно! Хорошая собака скорее лопнет, чем под себя сходит. Нет, я не смогу ее мучить. И тебе не дам. Потом, на том свете, попадешь в собачий ад, будут тебя собачки выгуливать, когда им удобно, а ты знай терпи…»

Так вопрос с собачкой по имени Фордик и завис. Но это не ослабило Лёлиных чувств к самому Фордику. Она истово скупала кассеты со всеми его фильмами, и если какая-то забава могла оторвать ее от книжек, то лишь очередной Фордик. Все его фильмы она считала гениальными, кроме одного – под названием «Неистовый». Причем вина тут была не Фордика, а сценариста и режиссера, считавших зрителей полными идиотами. В фильме у Фордика похитили жену. Тот ищет супругу и вдруг, натурально посреди улицы, натыкается на ее золотой браслетик.

А именно на этом самом месте, по словам случайного очевидца, насильно затолкали в такой-то автомобиль такую-то даму…

– Это ужасная сюжетная натяжка! – возмущалась Лёля. – Чтоб у нее расстегнулся браслет в ту же минуту – как говорится, в нужное время и в нужном месте! И чтобы его никто чуть ли сутки не подбирал! В центре, можно сказать, Парижа!

– Что никто не подобрал в центре Парижа – это, конечно, натяжка, – согласился Дмитрий. – Хотя в жизни всякое бывает: может, браслетик был такой поганенький, что до него и дотронуться противно. А насчет того, что в нужное время в нужном месте… Мы же не знаем – а вдруг дамочка нарочно свой браслетик расстегнула, чтобы остался какой-то след!

– Да-а? – в сомнении вздернула брови Лёля. – Нарочно? А знаешь, в этом что-то есть. Вообще это хорошая идея: потенциальным жертвам похищения носить браслетики. Чуть тебя кто-то хвать, ты сразу – щелк, браслетик – бряк… Знак подан! Эх, жаль, нету у меня браслетика… хотя, с другой стороны, и объект для похищения из меня тоже так себе, никудышненький.

– Насчет никудышненького объекта – позвольте с вами не согласиться, – сказал тогда Дмитрий, нажатием кнопочки на пульте изгнав Фордика из комнаты и опрокидывая Лёлю на подушки. – А что до браслетика – будет тебе браслетик!

Сказал – и забыл, и не вспоминал до той минуты, пока не увидел эту хорошенькую штучку в Янтарном.

Но как, как могло случиться, что этот браслет, уникальный, опытный, единственный экземпляр, очутился на руке у дочери убитого человека? Нет, это совпадение. Может быть, та барышня Гретхен соврала в целях повышения покупательского спроса и браслетиков таких на территории бывшего Союза – завались? Конечно, именно так и есть, иначе какая может быть связь между убитым, браслетом на руке его дочери и пропавшей Лёлей?

Никакой нет связи. Кроме одного пункта: у Лёлиных родителей дом в той же деревне, где жил убитый Владимир Мордюков.

Все-таки совпадение, на которое не стоит обращать внимание? Конечно! Натяжка еще похлеще, чем в том фильме с Фордиком? Разумеется!

Дмитрий кивнул и быстро шагнул к крыльцу, на которое уже вышли трое мужчин, только что занесших в дом потерявшую сознание Жанночку. Среди них был и местный Анискин.

«Савельев, Кузнецов или Липко?» Кто из них?

– Товарищ капитан, – негромко окликнул Дмитрий. – Разрешите на два слова?

Мужики с неудовольствием уставились на него.

– А нельзя ли погодить, товарищ? – по-старинному сказал Анискин. – Тут такое дело… Соседа хороним, как-никак, однокашника.

Дмитрий молчал, неуступчиво глядя в зеленовато-прозрачные, будто крыжовник, глаза участкового.

– Ну ладно, Кузя, давай по-быстрому, – недовольно буркнул один из мужиков. – А то без тебя Мордаху закопают – куда это дело годится?

«Кузя – значит, он Кузнецов, – догадался Дмитрий. – А Мордаха – это убитый Мордюков. Они тут что, все в одной школе учились? Да конечно, как же иначе, в деревне-то!»

– Ну, слушаю, – вздохнул капитан Кузнецов, спускаясь с крыльца. – Что там у вас, товарищ? Надеюсь, дело важное, потому что…

– Речь идет об убийстве, – негромко сказал Дмитрий.

Любочка Дьякова. Июль, 1999

До завтра и в самом деле ничего не произошло – зря Любочка так уж колотилась. Когда Асан пришел – как всегда, в девять вечера, – она с торжеством предъявила диск, а сама начала накрывать ужин. Асан тем временем включил свой маленький компьютерчик, в сотый раз напомнив Любочке, что он называется ноутбук.

«Ноутбук, ноутбук, ноутбук», – зубрила она про себя, как таблицу умножения, но больше думала о том, разрешит ли ей Асан глядеть, как мужики с мужиками это самое делают.

За спиной вдруг забухало – тяжело, роково. Любочка оглянулась. Косматый – волосы даже из ушей торчали, ей-богу! – молодой мужик с огромными, дико вытаращенными черными глазами, качественно выкликал на мотив старой, всенародно любимой песенки «Мамми блю»:

«Ом мани! Ом мани пад ме хум, о падме хум!»

Глуховато, задушевно вторил хор полуголых девчат:

«Ом мани, мани, мани…»

И снова взревывал белотелый, с жирком, певец:

«Ом мани! Ом мани пад ме хум, о пад ме хум!»

– Зайка, что ли? – пригляделась Любочка. – Он самый. Это по-каковски же он шпарит? Опять по-еврейски, что ли? А, по-английски: мани-мани… Деньжат ему, что ли, баба его не дает, что он тоже про мани-мани блажит?

И вдруг музыка стихла, всероссийского попугая словно корова языком слизнула с экрана, а вместо него побежали по тусклому фону ровные строчки букв и цифр.

– Камасутра, что ли? – склонилась Любочка к экрану. – Тьфу ты!

Ни Камасутрой, которая, как известно, любезна бабам с утра, ни другой какой официально разрешенной порнушкой и не пахло. Слова на экране чередовались понятные и непонятные: анализ, кровь, количество, эритроциты, тромбоциты, лейкоциты, хреноциты какие-то… вакцина… бес разберет!

Любочка разочарованно махнула рукой, смиряясь, что с сидиромом вышла осечка.

– Да ну, чепуха какая-то. Выключай, картошечка перестоит.

– Погоди, дорогая, погоди, Любочка…

Асан так и вперился в экран. Неужели понимает что-то в этой неразберихе букв и цифр?

Любочка на всякий случай еще раз поглядела.

«13.07. Количество обычное. Состояние О. – N. Температура – N».

Потом опять про эти лейкоциты-бормоциты в длинный столбик, а после каждого слова – цифры, цифры… Ну вот, наконец-то написано по-человечески:

«17.07. Хозяин приезжает 20-го. Успокоить невесту».

– Ой, Асанчик, смотри, что тут написано! – радостно вскрикнула Любочка, но Асан как бы и не слышал: нажимая своим смуглым, с обломанным ногтем пальцем на кругленькую желтую кнопочку, неуклюже подвел стрелку на экране к выпавшим откуда ни возьмись словам: «Сохранить как…» Потом появлялись еще какие-то надписи, а Асан знай давил и давил на кнопочку.

«Как он все понимает? – восхитилась Любочка. – Может, и мне тоже компьютеру выучиться? Мы хоть и деревенские, да, чай, не глупее этих абхазов!»

– Все, – сказал наконец Асан с облегчением. – Закопировал! Теперь вся эта информация у меня есть. Может, ничего особенного, но тогда зачем бы доктору диск в тайнике прятать? Ладно, Хозяин приедет – разберется.

Он включил ноутбук. Сели за стол, однако Асан ел нехотя и все больше молчал.

Что же он там такое вычитал, что осталось Любочке непонятным? Ее так и распирало – до того хотелось спросить. Она сдерживалась изо всех сил: знала, как не любит Асан болтать попусту про Хозяина, которому служил, будто верный пес, за которого любому глотку готов был перервать, а при надобности – и голову свою сложить. Конечно, платил Хозяин по-царски, но тут еще что-то было, не только деньги…

Наконец она не выдержала – спросила осторожненько:

– Асан, Асанчик! Я что-то не поняла… Никак Хозяин жениться надумал?

Тот дико блеснул оком:

– С чего ты взяла?

– Ну как же? – всплеснула руками Любочка. – Там же русским языком было написано: «Успокоить невесту». Хозяин приезжает завтра, надо его невесте сказать, чтоб не волновалась.

Асан резко отодвинул тарелку:

– У Хозяина нет никакой невесты. Я бы знал. Ну ладно, пошли лучше спать.

«Лучше», однако, не получилось. Любочка ластилась и так, и этак, но Асан, хоть и делал исправно свое постельное дело (его горячая восточная кровь не могла не вскипеть рядом с беленьким, пышненьким Любочкиным телом), мыслями был далеко от нее. Полюбились торопливо, скучно, будто муж с женой, которые не знают, как избыть срок надоевшего супружества. Любочка вскоре уснула, а Асан лежал на спине, курил, и огонечек сигареты тлел в темноте. Любочка спала тревожно, сколько раз за ночь вскидывалась, и такое было впечатление, что огонечек так и не гас. К утру в комнате было – хоть топор вешай.

Любочка проснулась с больной головой, но Асан не дал ни минуточки лишней покемарить.

– Вставай, – сказал, опять присасываясь к сигарете. – Прямо сейчас беги в усадьбу – и немедленно в докторов кабинет, положи сидиром туда, где он лежал. Первым делом, поняла?

Любочка жалостливо поглядела на него. Он что, испугался доктора? Но почему? Ведь всегда говорил, доктор ни с чего слишком много власти забрал. И теперь испугался его?

Спорить, однако, Любочка не стала. Отчего-то ей сделалось ужасно не по себе. Кое-как прибравшись, побежала со двора.

Батенька выглянул с сеновала – хмурый, невыспавшийся:

– Твой черножопый там, что ли?

– Ну, – буркнула Любочка, неприязненно зыркнув на родителя.

– Не нукай, не запрягла! – неожиданно взъярился тот. – Уж пускай он лучше на тебе женится, чем просто так кувыркаться! Доиграешься, что ворота дегтем вымажут, тогда что делать будешь? Пойдешь в Завитую топиться?

Любочка уперла руки в боки и захохотала. Чтоб кто-то даже не ворота мазал – улыбнулся бы ей криво… Кто посмеет задираться с Асаном? Небось таких дураков, как Грачев, в Лесной не водится, чтоб на Кавказ лезть! Это ж самоубийство!

Хохоча, она пошла со двора, пытаясь скрыть от самой себя, что на душе кошки скребут. Асан никогда не заводил речи про женитьбу. Может, где-нибудь в горах, в ауле, у него жена и семеро деток по лавкам сидят? И если, к примеру сказать, Асан вдруг уедет, то Любочке тоскливо придется… Никто к ней не присватается, разве только за деньги. Но и то сказать: на Лесной свет клином не сошелся. И вообще, почему должен уезжать Асан? Это она не выспалась, вот и лезет в голову всякая дурь, да еще и батенька своим языком дорогу перемел…

Вот и усадьба. Любочка постояла перед воротами, дожидаясь, пока камера ее опознает и калитка откроется. Потом пошла в главное здание, зыркая по сторонам. Было тихо, едва семь часов, и Олеська, поганка, и доктор, конечно, еще спали. Любочка всегда приходила на работу вот так рано, всегда заставала такое же безлюдье, но сегодня оно показалось каким-то зловещим.

Переоделась в своей каморке под лестницей главного здания, взяла ведро, пылесос. Потом, спохватившись, как вчера маялась на стуле, не доставая до полок, схватила стремянку и поволокла на второй этаж, стараясь ступать потише и, главное, не грохать этой железной дурой. Слава богу, по пути никто не встретился.

Любочка из осторожности сначала стукнула в дверь кабинета и только потом встала перед «глазком».

– Да скорей открывайся, скорей! – пробормотала нетерпеливо.

В кабинете было тихо, пусто. Наверное, доктор со вчерашнего дня сюда не заглядывал. И, уж конечно, не лазил под потолок.

Любочка воздвигла стремянку, вскарабкалась на самый верх, достала из кармана диск и вложила в «книгу» точно так же, как он там лежал вчера: картинкой вниз. И уже поставила одну ногу ступенькой ниже, с облегчением начав спускаться, как вдруг услышала характерный щелчок, означающий, что дверь открывается.

Любочку обдало жаром, и она вцепилась в стремянку, чтобы не свалиться на голову вошедшему… доктору, конечно. Принесла нелегкая!

– О ранняя пташка! – воскликнул тот приветливо, как бы ничуть не удивившись. А чему удивляться, правда что? Господа спят, уборщица убирается… – Высоко же ты взлетела!

– Доброе утро, Петр Петрович, – с трудом выдавила Любочка. – Извините, думала, вы еще спите…

– А я и сплю, – со смешком отозвался доктор, глядя вверх. – Сплю и вижу чудный сон про Любочкины хорошенькие ножки, которые мне повезло зреть во всей красе.

Он приблизился вплотную к стремянке и своими длинными пальцами принялся оглаживать Любочкины щиколотки.

Она зажмурилась. Доктор стоял так, что мог видеть снизу под халатиком ее всю, от тапочек до голубых прозрачных трусиков, а может, и выше – до самого лифчика. В другое время Любочка не постеснялась бы – за такие вольности огрела бы ногой по коротко остриженной седоватой голове, да еще пригрозила бы, что пожалуется Асану, но сегодня терпела, стиснув зубы и крепко зажмурясь.

– Да у тебя просто потрясающие ножки! – проворковал доктор. – Меньше моей ладони. Тридцать пятый размер, да? А то и тридцать четвертый? Сейчас у женщин таких лапок уже не осталось, сейчас у всех лапищи, как у гренадеров, а у тебя – как у той Золушки… Тебе бы башмачки хрустальные носить. У тебя есть хрустальные башмачки? И что ты там делаешь наверху, Золушка? – промурлыкал он, не меняя тональности, так что Любочка не сразу поняла вопрос.

– Как что? – отозвалась дрожащим голоском. – Пыль вытираю.

– Чем? – сладко пропел доктор. – Неужели подолом? А ну, покажи как!

О-о… Только сейчас Любочка вспомнила, что ведро со щетками и тряпками так и осталось в каморке под лестницей. Очень уж несподручно тащить стремянку, когда руки еще чем-то заняты. Вот же черт глазастый, а? Сразу заметил!

– Ой, – хихикнула натужно, как бы спохватившись, – а ведь метелочку я забыла! Вот же глупая дура: на лестницу залезла, а работу работать нечем! Сейчас сбегаю, принесу ведерко. Вы уж извините, Петр Петрович…

Она пошевелила ножкой, намереваясь высвободиться и сойти, но доктор держал крепко.

– Погоди-ка, Золушка, – сказал тем же сладким голоском. – Раз уж ты там, наверху, достань одну книжечку, чтобы мне самому не лезть, а то я высоты боюсь. – Он смущенно хихикнул.

– Какую книжечку? – враз осипшим голосом спросила Любочка, бегая взглядом по полкам, но среди десятков корешков видя только один: зеленый, с золотыми буквами «Anаtomic»… и что-то там еще.

– Вон ту, большую, зелененькую такую, – подсказал доктор. – Прямо напротив твоего лица. «Анатомическая энциклопедия» – да вот же, вот!

Любочка с трудом подняла чужую руку, потянула из ряда книгу.

«Господи… Господи… Нет, он не видел, как я ее брала, он вошел потом! Господи, только бы не упасть!»

Рука у Любочки дрожала, но все-таки она смогла вытащить книгу и протянуть ее вниз, доктору.

– Оп-ля!

Он взял том, открыл. Присвистнул удивленно:

– За-бав-но… Дело в том, Любочка, что это не совсем книга, а как бы тайничок. Но вот чудеса: когда я вчера вечером сюда заглянул, тут было пусто. А сейчас лежит сидиромчик… чик-чик… Интересно, как он сюда попал?

Задумчиво бормоча, доктор сделал было шаг от стремянки, но воскликнул:

– Ах да!

Поглядел на Любочку, которая стояла ни жива ни мертва.

– Слушай, моя прелесть, тебе не надоело там торчать, на верхотуре? Того и гляди головка закружится – упадешь. Давай я тебе помогу спуститься.

И с силой рванул стремянку.

Лёля. Июль, 1999

Мелькнувшая было надежда, что Асан пройдет сначала к кровати, оставив дверь приоткрытой, и Лёля успеет выскользнуть, тут же растаяла, как снег под солнцем.

– Куда собралась? – угрюмо спросил Асан. – На прогулку, что ли?

Он коснулся стены ладонью – вспыхнул свет. Лёля закрыла лицо руками и поглядывала сквозь растопыренные пальцы. Единственное, что сейчас удерживало от дурного, панического вопля, был последний проблеск логики: ну не стал бы Асан тратить силы, время, убивать других людей, чтобы сейчас вдруг прийти – и прикончить ее! А зачем тогда пришел? Может быть, чтобы…

Она выставила вперед руки, изо рта вырвалось сипло, жалко:

– Не подходи! Не трогай меня!

Асан глянул изумленно:

– Ты чего? А, это… Не бойся, не трону. Нужна ты мне!

Никогда Лёля не предполагала, что слова о собственной никчемности так ее порадуют!

– Что тебе нужно? – выдавила более членораздельно.

– Иди на постель, – хмуро приказал Асан. – Да не бойся! – прикрикнул раздраженно. – Сказал же – не трону! Сесть хочу. Иди на кровать, ну?

Лёля кое-как выбралась из кресла и на дрожащих ногах добралась до кровати, изумляясь про себя этой непонятной деликатности бандита. Или это уловка? Чтобы удобнее было наброситься?..

Она забилась в уголок, выставив колени, локти, исподлобья следя, как Асан носком тяжелого ботинка потянул к себе кресло и сел, сняв с плеча небольшую плоскую сумку и поставив ее на пол, между креслом и стеной. Он сидел так, чтобы видеть и Лёлю, и дверь. Сунул руку за пазуху и положил на колени черный, тускло блеснувший пистолет.

У Лёли пересохло в горле.

– У тебя доктор был сегодня? – хмуро спросил Асан.

Слабо качнула головой.

– Языком говори, когда спрашивают, чего башкой трясешь? – внезапно озлился бандит.

– Не был, нет…

– Так одна и сидишь?

– Одна, да, одна…

– И что, тебе еще никто ничего не говорил? – насторожился Асан.

– О чем? – испуганно прошелестела Лёля.

– Зачем ты здесь. И про Олесю.

– Нет, нет… А кто такая Олеся?

Откуда-то взялись силы и соображение задать этот вопрос, ну надо же! Неужели и впрямь можно ко всему привыкнуть – и находиться под дулом пистолета тоже?

– Олеся – дочка Хозяина, – спокойно произнес Асан, и в голосе его Лёле послышалось нечто похожее на теплоту. – Маленькая еще, ей только семь лет. Она больна. Лейкемия у нее.

Лейкемия?!

Лёля отпрянула, вжалась в стенку. Мимолетно вспомнила, сколько перемучилась за те четыре дня, которые прошли между получением повестки из Центра крови и разговором с той докторшей, Смиринской, – эту фамилию Лёля, наверное, никогда не забудет! Все-таки это жестоко – так писать в серенькой, отпечатанной на плохой газетной бумаге повестке:

«Уважаемая Нечаева О. В.! Убедительно просим вас явиться 26 июня сего года в 15 час. в областной Центр крови, кабинет ь 43, по поводу вашего анализа. Врач Смиринская».

Ну у кого не пойдет мороз по коже от такой повесточки? Кто не подумает самого дурного?

Лёля тогда натурально простилась с жизнью. Сразу решила: белокровие. Лейкемия, значит… Вот и все. Отпела, стрекоза. Теперь попляшешь!

А главное, страх свой приходилось переживать в одиночестве. Не скажешь ведь о таком маме! И не только потому, что не хочется ее волновать: еще успеет, наволнуется, когда анализ подтвердится. Но ведь придется объяснять, как Лёлины данные попали в Центр крови. А путь был только один: из женской консультации, где она сдавала кровь перед абортом. Конечно, мама человек наивный и доверчивый, иногда до смешного, но не настолько, чтобы поверить в некий профилактический осмотр. Еще при советской власти это худо-бедно практиковалось, а теперь мы все предоставлены сами себе. Хочешь – живи здоровым; хочешь – болей; хочешь – помирай. Твои проблемы! То есть мама, конечно, ни в какие такие безотносительные анализы не поверит. Прекрасно понимает, как далеко зашли их отношения с Дмитрием… А если Лёля сделала аборт, значит, они, эти отношения, как зашли – так и обратно вышли. Вот от чего она просто с ума сойдет. Нет, маме говорить ничего нельзя, ей и с отцом забот хватает. Только одному человеку Лёля могла бы открыться, но именно к нему не обратилась бы ни за что. Ни за что! Можно представить, с каким скучающим выражением он процедит: «Ну, что там у тебя? Ах, не телефонный разговор? Нет, извини, у меня нет времени по свиданиям ходить: надо ехать на ЧС, я ведь спасатель!»

А главное, все это Лёлино беспокойство вполне может кончиться ничем. Ее анализы, к примеру, с чьими-то перепутали… Нет, правда, – наверняка это именно так. Уж если бы она была больна, то и чувствовала бы себя соответственно, а то ведь ничего не болит, кроме сердца, но кровь тут явно ни при чем.

Лёля так изволновалась, что почти убедила себя в ошибке. И решила: если она здорова, так здорова. А больна… лейкемия все равно практически неизлечима. Полазила по Интернету – безумных денег стоит пересадка костного мозга, у них таких средств нет, тогда зачем узнавать день и час своей смерти? Нет, не пойдет она ни в какой Центр крови!

И не пошла. 26 июня не пошла, и 27-го, а 28-го и 29-го были выходные. То есть Лёля сама продлила свои мучения аж на четыре дня, идиотка! И это были те еще денечки… В ночь на понедельник она проснулась от жутких звуков – так стучит земля, ударяясь обо что-то твердое. О крышку ее гроба!

Утром, прямо к восьми утра, побежала на троллейбус, доехала до серого куба, который торчал посреди чиста поля поодаль от областной больницы, переоделась в гардеробной в тапочки с завязками, нашла кабинет ь 43…

– О, Нечаева! – приветливо кивнула хорошенькая, изящная, как куколка, докторша. – Что ж вы вовремя не идете? Мы вам уже вторую повестку отправили.

– В командировке была, – чужим голосом отовралась Лёля.

– А, ну хорошо. Значит, ситуация такая. – Доктор нашла на стеллаже Лёлину карточку. – У вас очень хорошая кровь. Редкая. Группа IV, резус отрицательный. Не дай бог, конечно, вам в неприятности попасть: для вас донора может не отыскаться, но зато вы могли бы очень многие жизни спасти. Вы уникальный донор сами по себе, а вдобавок ваша беременность вызвала к жизни образование особых антител, которые обеспечивают распад и уничтожение переизбытка белых кровяных телец. Понимаете? Вот посмотрите. – Она протянула Лёле листок. – Смотрите: эти буквы «а/т» означают, что ваша кровь может оказаться целебной для больных лейкемией. Скажите, вы не согласились бы стать донором?

Лёля тупо смотрела то на листок, испещренный цифрами, то на хорошенькую докторшу, одним махом, играючи разрубившую гордиев узел, которым стянуло ее ожидание неминучей смерти. Все еще не верилось… К тому же докторша говорила так легко, не сыпала научными терминами, не запутывала в формулах. Как-то несерьезно все это звучало.

– То есть у меня нет лейкемии? – решилась уточнить Лёля.

– С чего вы взяли? – опешила Смиринская.

– Ну, я думала… – Она кивнула на мятый-перемятый комок, в который за эти дни успела превратиться повестка. – Здесь так написано…

– Там ни слова нет про лейкемию! – обиделась докторша. – Почему все обязательно подозревают самое плохое?!

– А как к вам мои анализы попали? – робко спросила Лёля.

Смиринская лукаво улыбнулась:

– Девушка, вы аборт месяц назад делали? Вот так и попали. Все анализы с какой-либо особенностью проходят через нас – именно на предмет поиска потенциальных доноров.

– Доноров… это значит, от меня будут кому-то кровь переливать, да? – шепнула Лёля, мгновенно вообразив, как лежит на больничном столе, а из вены у нее тянется трубочка, а на другой стол кладут раненого Дмитрия, что-то там с ним случилось, на очередном ЧС, и вот ее кровь его спасает… Хотя нет, ЧС и лейкемия – это совершенно разные вещи. К тому же у Дмитрия первая группа.

– Что, представили, как от вас кровь кому-то по трубочке переливают? – проницательно усмехнулась докторша. – Да нет, едва ли, прямое переливание сейчас практически не производится, только при самых экстренных случаях. Скажем, при гемолитической болезни новорожденных, когда возникает конфликт матери и плода по резус-фактору или группе крови. Или в экстремальных ситуациях, когда налицо большая кровопотеря, а в больнице нет запасов. Это, повторяю, большая редкость: ведь кровь сворачивается через десять-пятнадцать минут, приходится вводить антикоагулянты. Хлопотно, топорно! Обычно мы делаем конкретное вливание эритроцитов, плазмы…

– Погодите-ка, – вдруг перебила ее Лёля. – Вы что хотите сказать? Что раньше у меня была простая, нормальная кровь, а после того, как я… ну, это… она стала особенная, лечебная?

– После того, как вы, ну, это? – усмехнулась Смиринская. – Выходит, так! Вот я вам расскажу… Что обычно происходит при резус-конфликте беременных? У матери резус отрицательный, у ребенка – положительный. Его эритроциты вызывают в ее организме образование антител, которые, в свою очередь, попадая через плаценту в кровь ребенка, губят его. Выкидыш или патология при родах неминуемы.

«А у меня? – чуть не воскликнула Лёля. – У меня выкидыш был бы неминуем? У моего ребенка получился резус отрицательный или положительный?»

Она не решилась спросить, а Смиринская продолжала:

– Нечто подобное произошло с вами, только смысл оказался положительным. Беременность вызвала иммунизацию вашей крови. Сперма вашего мужа несла в себе антигены, которые вызвали к жизни массу новых антител. Плод нес антигены матери и отца, так что его антитела породили новые антитела в вашем организме… Вы что-нибудь поняли?

– Нет, – честно сказала Лёля. – Да это и неважно. А скажите, теперь, когда я уже не беременна, из меня эти антитела никуда не делись?

– Бывает такое, и довольно часто, – кивнула Смиринская. – Все-таки месяц прошел. Наверняка мы узнаем только при новом анализе. Главное – ваше принципиальное согласие.

– Да, пожалуйста, – передернула плечами Лёля. – Только ничего, что у меня болезнь Боткина в детстве была?

– То есть как? – Смиринская нахмурилась. – У меня нет таких данных. Это точно? Совершенно точно?

Лёле стало стыдно, словно ее уличили в предательстве и обмане.

– Нет, правда была. Мама говорила, я очень тяжело болела года в три. И у меня до сих пор хронический холецистит, иногда печенку так прихватит… Вы можете в консультации проверить, я там предупреждала.

– Ну, если болезнь Боткина… – Смиринская пожала плечами, на глазах теряя к Лёле интерес. – Тогда вопрос снят, конечно.

Значит, тогда вопрос был снят. А теперь что – снова поставлен? Уж не имеет ли Асан в виду, что… да нет, не может быть! Это глупость, не лечат лейкемию переливанием крови, для этого делают пересадку костного мозга! А такую операцию где попало не сделаешь, тут нужно серьезное оборудование, целый штат врачей. Вот чепуха полезла в голову: будто ее похитили из-за тех несчастных антител или антигенов. – Лёля так и не поняла толком, – которые образовались у нее в крови и сделали ее ценной, донорской, спасительной.

Бред, и еще раз двадцать бред. Тем более, если Лёля больна болезнью Боткина, ее данные доктор Смиринская наверняка уже уничтожила. А если нет? И если… если кому-то о составе Лёлиной крови стало известно? Нет, в самом деле: четвертая группа, резус отрицательный, антитела эти самые – звучит заманчиво! Как ни суди, единственное, чем способна Ольга Викторовна Нечаева привлечь к себе столь пристальное внимание, чтоб ее пришлось похищать и держать под замком, это не родительские деньги (отсутствуют деньги-то), не красота неземная (с этим тоже вопрос спорный), не какие-то там особо ценные качества ума (его вовсе нет, ума, ясно же!), – а именно кровь. И если все же допустить такой фантастический поворот сюжета…

– Ты знаешь, зачем я здесь? – спросила она Асана.

Тот прижмурился:

– А разве доктор тебе еще ничего не говорил?

– Да нет, – пожала плечами Лёля. – Я его и не видела ни разу.

Асан кивнул, вдруг мрачнея:

– Ну, может, увидишь. Я сюда потому и пришел.

– А что, больше вам негде стрелку назначать? – начала было задираться Лёля, как вдруг ее пронзило страшной догадкой: а вдруг Асан с доктором надумали сделать с ней ночью что-то страшное? Возьмут и правда кровь выкачают? Здесь, наверху, лаборатория, наверняка можно сделать сыворотки, вливая их потом Олесе по мере надобности. Да, это вполне вероятно… Дико только одно: почему Хозяин, человек, на первый взгляд понятно, отнюдь не бедный, доверил лечение своей смертельно больной дочери одному какому-то доктору, а не целому штату светил от медицины? Пусть, мол, будет что будет? Но если он идет на похищение ради ее спасения… Вряд ли инициатива такой прямой уголовщины исходила от доктора. Определенно, все его действия санкционированы Хозяином, стоит хотя бы вспомнить тот разговор доктора с Асаном, который сквозь сон слышала Лёля. Надо также отбросить глупые домыслы насчет того, что доктор и есть Хозяин. Нет, он только исполнитель чужих решений – может быть, безумных… Сам-то понимает, конечно, что лейкемию частные лекари не лечат! Но что, если Хозяин и не затрудняет себя такими глупостями, как поиск верных и правдивых ответов? Что, если он просто рехнулся – естественным путем, к примеру, от модной нынче болезни Альцгеймера, или головкой стукнулся в авиаперелете, или просто от больших денег крыша поехала? Свихнулся, возомнил себя знатоком, нанял такого же чокнутого лекаришку, который забрал в его доме власть и тоже возомнил себя… Но это как, до какой же степени надо спятить, чтобы проводить этакие вот опасные опыты над собственной дочерью? И кем же надо быть, чтобы издеваться над ребенком в угоду богатому безумцу? Еще неизвестно, кто из них двоих хуже, Хозяин или доктор… Вот уж воистину доктор Менгеле!

– Нет, не знаю такого, – послышался голос, и Лёля так и подскочила. Похоже, забывшись, она заговорила вслух.

– Не знаешь? – спросила с издевкой. – Доктора Менгеле не знаешь? Да ты что? Это же знаменитый фашист, который ставил опыты над людьми в концлагерях – в медицинских целях. Вроде твоего дружка.

– Доктор, что ли, дружок мне? – хмыкнул Асан. – Да я бы этого дружка своими руками на части разорвал и раскидал на все четыре стороны. Если аллах будет милостив и обратит ко мне слух Хозяина, то, возможно, так завтра и произойдет.

– А зачем же до завтра ждать? – спросила Лёля, ощутив внезапный приступ кровожадности. – Почему не сегодня?

– Я – пес Хозяина, – просто ответил Асан. – Мне его слово нужно, его приказ. Все, что я сегодня могу, – это сберечь тебя от доктора. На большее нужен приказ.

Лёля уставилась на него во все глаза. Она впервые видела человека, который называл бы себя псом. Усмешка вспыхнула в ее глазах, но была тотчас благоразумно притушена. Да, правда: Восток – дело тонкое. Говорят, у короля Иордании была кавказская гвардия, которая отличалась просто-таки нечеловеческой преданностью. Похоже, Асан действительно предан Хозяину. Ну что ж, похвально… Нет, до чего все-таки субъективная вещь, человеческие симпатии и антипатии! Асан был для нее одним из самых ненавистных людей, но раз он явился сюда ее защитить, Лёля готова найти в нем и ряд положительных качеств. Вернее, рядочек. Или хотя бы одно.

– А что, – спросила зло, презирая себя за готовность снова наступать на грабли, – вы с доктором похвалы хозяйские не поделили? Он тоже из песьей породы?

– Доктор – паршивая собака, – пояснил Асан, не дав себе труда разозлиться на дерзкую пленницу. – Предатель. Я его всегда ненавидел, сердце мне говорило, что это шакал, коварная змея. Так и вышло. Думает: он самый умный, самый хитрый. А я прочитал его диск! «Хозяин приезжает 20-го. Успокоить невесту». Понимаешь, что это значит?

– Конечно, – пожала плечами Лёля. – Что тут понимать? Хозяин приезжает 20-го. Завтра то есть. Надо сообщить об этом его невесте, чтобы не волновалась.

«А интересно, знает Олеся, что у нее запланирована мачеха?» – мелькнула мысль и тут же исчезла, вспугнутая невеселым хохотком Асана:

– Вот и Любочка так же подумала. За Любочку я еще с него спрошу… когда Хозяин приедет. А пока буду тебя стеречь. Потому что невеста – это ты.

«Потому что невеста – это ты…»

Лёля, как оглушенная, замотала головой. Невеста – это она?! Значит, все-таки вариант гарема?

– Да вы что? – выдавила непослушными губами. – Кто вам дал право… у меня жених есть! Я вашего Хозяина в глаза не видела, я…

Собственный лепет показался таким невразумительно жалким, что она умолкла еще прежде, чем Асан зло шикнул. И еще это слово «успокоить»… Получается, Асан и доктор соперничают за право первыми передать невесте утешительную весть о приезде ее жениха? Да ну, чепуха.

– Ты – невеста моя, – терпеливо начал объяснять Асан, но тут же нахмурился, увидев, как исказилось ужасом лицо Лёли: – Только вякни – сам тебя успокою! Это доктор так придумал, чтобы уговорить того мордоворота деревенского помочь мне: сказать ему, что ты – моя невеста.

«Как точно, прямо в яблочко: ведь фамилия «мордоворота деревенского» – Мордюков», – подумала Лёля, но тут же забыла об этом. «Я сам тебя успокою», – пригрозил Асан. Ну конечно, как же она сразу не догадалась! Успокоить – значит убить. Успокоить невесту – убить ее, Лёлю!

Но за что?!

А разве нужна причина? Она может быть такой же идиотской, как антитела (или все же антигены?) в ее крови. Бессмысленно искать логику в поступках бандитов. Это похоже на камнепад в горах: знай уворачивайся, не пытайся угадать, где упадет следующая глыба – прямо тебе на макушку или чуть левее!

Ей вдруг стало холодно и как-то безразлично. Потянула на себя одеяло, пытаясь согреться.

– А почему вдруг доктор решил меня успокоить? – спросила, чуть шевеля губами. – Что, кровь прокисла? Или ты перестарался-таки с уколами? Или ему в голову вдарила новая методика лечения лейкемии? Методом вдыхания аромата голубых орхидей в черную клеточку? Результат будет тот же, что от переливания, уверяю тебя.

Асан растерянно моргнул. Вообще у него вдруг сделалось странное лицо, задумчивое. Он словно бы прислушивался к чему-то, всматривался… всматривался в себя, потому что глаза его вдруг сделались тусклыми, незрячими. Лицо побледнело. Он медленно поднял руки, взялся за голову, сделал неуверенный шаг… и вдруг тяжело рухнул вперед, на кровать.

Лёля взвизгнула, едва успев отпрянуть, вжаться в стену, не то Асан навалился бы прямо на нее. Выкрикнула что-то возмущенное, нечленораздельное – и крик застыл в горле, когда она увидела, что широкая сгорбленная спина Асана заплывает кровью.

Подняла испуганные глаза.

В дверях, небрежно опершись одной рукой о косяк, стоял человек среднего роста. Другая рука его была опущена и сжимала пистолет.

Дмитрий. Июль, 1999

Из всех возможных поступков в этот вечер он совершил, пожалуй, самый нелепый: приехал на Провиантскую, к Лёлиному дому, и уселся на кособокой лавке, стоявшей возле четвертого подъезда.

Было около восьми – время ужина. Наверное, поэтому лавочка пустовала, а двор притих. Из окна первого этажа слышно было, как суровый мужской голос уговаривает какого-то Ваську пожалеть материнский труд и съесть кашу, а Васька канючит, что хочет жареной картошки или блинов.

Дмитрий вспомнил стопки блинов, которые возвышались на столах, расставленных прямо на деревенской улице, их сливочный, масленый вкус – и его замутило. Может, оно и обрядно – закусывать первую поминальную рюмку блином, однако в такую жару тяжеловато. После водки заломило виски, да так, что говорил с трудом. По счастью, Кузнецов понял, что с ним происходит, и, наливая по следующей, как бы не замечал, что сосед по столу только пригубливает, но не пьет. Дмитрий так и не понял, всерьез ли воспринял участковый из Доскина слова взвинченного парня, который свалился как снег на голову в самое неподходящее время и начал требовать немедленного расследования убийства, поскольку браслет…

– Да что ты заладил про эту браслетку? – сказал наконец Кузнецов раздраженно. – Ну, я ее Жанночке отдал, я сам, своими руками. Нашел за передним сиденьем в Вовкиной «Ниве» и отдал. Чего смотришь? – огрызнулся вдруг. – Ну, попала бы вещичка в следственные материалы – черта с два вернули бы, знаю я нашу братию. Я ж чего подумал? Я подумал, браслетку Вовка дочечке купил. Он души в ней не чаял, наряжал как игрушку, всякие цацки волок, все девчонки завидовали. Ну я и решил, это тоже ей…

Кузнецов стеной стал на пути Дмитрия, когда тот хотел поговорить с Жанночкой.

– Да ты что, не человек, что ли? – рыкнул чуть ли не с изумлением. – У девчонки такая рана в душе, а ты ради какой-то безделушки мотать ее вопросами намерен?

Когда Дмитрий приблизительно в тридцатый раз, севшим уже голосом, повторил свои доводы: мол, он сам подарил браслет исчезнувшей Лёле Нечаевой и, возможно, это единственный след к ней, – Кузнецов сказал:

– Ладно! Почти убедил! Сейчас выпьем за Мордаху, на помин души, и пойдем поговорим с этими Нечаевыми. Если браслет дочкин, как ты говоришь, значит, они его не могли не видеть. Опознают – так и быть, звякну в отделение.

Дмитрий беспомощно уставился на него:

– Да вы что? Я же вам рассказывал, почему Нечаевы чуть ли не с апреля живут в деревне! Лёлин отец тяжело болен, понятно, что от него скрывают исчезновение дочери. А с матерью я сегодня уже говорил, она вообще еле держится: и за Лёлю боится, и за мужа. Видите, она даже на поминки не пришла, чтобы его не оставлять. Кстати, совсем не факт, что Лёля показывала им мой подарок. Могла постесняться, да мало ли что… И почему вам недостаточно моего слова?

– Да почем я знаю, – может, ты сам девку из ревности пристукнул, а теперь пришел виноватого искать, – сказал тут Кузнецов, наливая по новой, и Дмитрий кивнул, только теперь уразумев, что поминки – не лучшее место для расследования. Он просто забыл обо всем от волнения, а сейчас проклинал себя за то, что не ринулся сразу в город, в милицию, или хотя бы в райцентр, что связался с этим здоровяком, у которого было такое же понятие о логике, как у ветра. – Не пьешь, так ешь, – сердито велел Кузнецов, придвигая к Дмитрию полную доверху тарелку борща, который как раз сейчас начали подавать гостям. И подал пример, навернув на вилку целую стопку порезанных углом блинов и захлебывая сладковатое тесто крепко наперченным, жирным, огненно-горячим варевом.

Дмитрий не встал и не ушел только потому, что их с Кузнецовым посадили почти вплотную к хозяевам, и он без помех мог смотреть на Жанночку, которая сидела, не притрагиваясь к еде, опершись лбом на руки. Манжета ее черной блузки по-прежнему была расстегнута и чуть завернулась, так что янтарные кругляшки были хорошо видны. И чем дольше смотрел на браслет Дмитрий, тем большей преисполнялся уверенности: тот самый! Лёлин!

– Вообще-то какая-то женщина с Вовкой в машине была, это установлено, – громко сарбая с ложки, чтобы не обжечься горячим, пробормотал он.

Дмитрий, не веря ушам, медленно повернулся к соседу, но Кузнецов не взглянул на него, пока не выхлебал тарелку до дна.

– Ну чего ты меня глазами жрешь? – буркнул неприветливо. – Пошли покурим.

За калиткой уже дымили с десяток мужиков. Разговор скакал от несомненных достоинств покойного к кандидатуре покупателя его «Нивы», которую отдадут же когда-нибудь из милиции! При появлении Кузнецова сторонники отрицательного мнения благоразумно заткнулись.

Кузнецов отстранил протянутые к нему пачки и неторопливо двинулся в гору, к главной улице.

– Была, говорю, какая-то не то девка, не то баба в его машине, – повторил он, сосредоточенно глядя под ноги. – В белой кофточке, а может, и футболке. У твоей-то имелась белая футболка?

– Разумеется. И не одна, – настороженно ответил Дмитрий. И вдруг до него дошло, что могут означать слова участкового. Остановился, повернулся…

– Тихо, – сказал, прищурясь, Кузнецов. – Спокойно. Говорил же тебе: поешь, а то вон совсем зеленый стал. В обморок не грянешься? С виду здоровый, как лось, а на самом деле кто тебя разберет… Знаю я, что ты подумал. Ты подумал, что там же, под обрывом, где Мордаху нашли, еще на кого-то наткнулись? Ну так вот – не наткнулись, хотя искали очень тщательно. Километра на два ниже по течению дно обшарили – вот как искали! И это наводит на очень интересные размышления.

Дмитрий понемногу начал снова дышать.

– В принципе известно довольно точно, когда застрелили Вовку, – продолжал Кузнецов. – Экспертиза показывает, смерть наступила от огнестрельного ранения – дырка во лбу имеется – между шестнадцатью и семнадцатью часами 20 июля, то есть в воде он три дня пролежал. Однако ровно в шестнадцать тридцать пять 20-го числа он живой, здоровый и без этой самой дырки во лбу проезжал мимо поселка Окский на своей «Ниве», имея на переднем сиденье особу женского пола со светлыми волосами и в белой блузке либо футболке. Видела их одна бабенка из того же Окского. Она ждала автобус на Богородск, а тот аккурат в шестнадцать тридцать проходит. Увидела она Вовку, узнала его, а на девку подумала, что подвез по пути какую-нибудь свою, деревенскую, но узнать ее не узнала и про Мордюкова тотчас же забыла начисто, поскольку автобус подошел до того набитый, что главное для нее было – туда ввинтиться, а не глазами по сторонам водить. А если бы повела, то заметила бы, что Вовка не налево свернул, в Доскино, а направо – вниз, под обрыв, к карьеру. Вряд ли, знаешь, он понесся вниз сломя голову, прямиком в реку. Вряд ли сам пулю себе в лоб пустил. Возможно, ему помогла это сделать женщина в белой майке. Та самая, которая уронила в его «Ниве» свой браслет.

– Это Лёлин браслет, – устало вымолвил Дмитрий. – То есть ты хочешь сказать, что она и пристрелила Мордюкова? Тебе самому от такой ерунды не смешно?

– Смешно, – покладисто кивнул Кузнецов. – Если эта дамочка такая ушлая, что с одного выстрела здоровенного Мордюкова смогла завалить, а потом бережок под «Нивой» обрушить, то уж как-нибудь не разбрасывалась бы браслетами, верно? Ума хватило бы машину осмотреть. К тому же щель за сиденьем – не то место, куда браслет может упасть случайно. Его туда надо было засунуть нарочно. И это просто чудо, что он не уплыл, когда машину залило. Старалась барышня, когда прятала. Очевидно, надеялась, что когда-нибудь найдут.

Они миновали магазин и приблизились к остановке. На противоположной стороне уже стоял облезлый «ЛАЗ» с красной цифрой 18 на лобовом стекле. Кабина была пуста: шофер по традиции отдыхал в салоне, точил лясы с кондукторшей.

Только тут до Дмитрия дошло, что прогулочным шагом Кузнецов привел его к необходимости немедленно покинуть село.

– Еще пять минут, – успокаивающе кивнул тот. – Времени поговорить – вагон. Значит, так. Если с Мордюковым была, как ты настаиваешь, Лёля Нечаева, то из этого следует – что? Первое: она застрелила Вовку и сбежала. Мы оба согласны, что это чушь. Вовку застрелили какие-то люди, которые убили и ее. Где труп? Зачем понадобилось вытаскивать ее из машины и топить отдельно? Предположим, ее изнасиловали и бросили потом, когда «Ниву» уже затопили. Но мы обыскали все, что могли, карьер перекопали, как кроты… Да ты куда?

Дмитрий не знал. Он не видел, куда пошел, вдруг ослепнув, оглохнув, онемев… Натолкнулся на что-то и не сразу сообразил: это Кузнецов, преградивший дорогу.

– Ну ладно, – пробурчал тот, взяв его за плечи и сильно потряхивая. – Ну, это… зря я ляпнул. Я же теоретически, понимаешь? Ну возьми себя в руки, мужик!

Дмитрий кивнул. В глазах что-то забрезжило – пока еще черно-белое, лишь отдаленно напоминающее старый «ЛАЗ», сложенное из трех бетонных плит нелепое строение – остановку, широкоплечего мужика в пропотевшей голубой рубашке, с кобурой на поясе.

– Ну, ты как? – озабоченно бубнил Кузнецов. – Ну ладно, ладно… Я к чему все это говорил? К тому, что ее нигде не нашли, а значит, имеет право на существование третий вариант: эти сволочи, которые убили Вовку, увезли с собой твою девчонку. То есть она жива! Ты понял? Она жива, и ее надо искать! Какого же черта он там застрял?

Это относилось к автобусу, который и не думал трогаться с места. Водитель сидел за рулем и широко зевал, меланхолически глядя на двух мужиков, желающих сесть в его жалкую колымагу и заплатить жалкую сумму за проезд. А может, и вовсе не заплатить – у мента, к примеру, проезд бесплатный.

Кузнецов положил руку на кобуру и расстегнул ее.

В ту же минуту номер 18-й, чадя и отравляя тихую вечернюю свежесть, заложил крутой вираж и подрулил к остановке. Гостеприимно распахнулись дверцы.

– Давай садись, – сказал Кузнецов, доставая из кобуры блокнот, ручку и торопливо черкая что-то на выдранном листочке. – Вот мой телефон – домашний. Рабочего фактически нет, но можно вот по этому попробовать. Код у нас, как в Богородске, 270. Позвони мне завтра. Понял? Сейчас мне правда надо идти, а завтра вечером позвони. – И снисходительно махнул водителю: – Трогай!

Один раз Дмитрий оглянулся – Анискин-Кузнецов стоял посреди дороги, руки в боки, и напряженно смотрел ему вслед.

Завтра позвони! А что услышит Дмитрий завтра? И как теперь ему дожить до этого завтра, если перед глазами стоит одна картина: изуродованное девичье тело, засыпанное песком?..

– Добрый вечер, молодой человек.

Дмитрий вздрогнул, вскинул голову.

Рядом с ним на лавочке сидела крошечная старушка с белыми кудрями, распушившимися над морщинистым голубоглазым личиком.

– Добрый вечер… Александра Герасимовна. – Да, кажется, Лёлину соседку зовут именно так.

– Дмитрий, если не ошибаюсь? – Ее несколько церемонная речь и облик находились в забавном контрасте с девчоночьи-доверчивой улыбкой. – Давненько вас не было видно. Уезжали куда-то?

Он угрюмо кивнул. Если сейчас придется отвечать на досужие вопросы старой сплетницы… Но просто так вскочить и ринуться прочь было нельзя. Не только из вежливости! Эта старушка была неким связующим звеном между ним и Лёлей. Ведь именно благодаря ей они встретились. Сколько раз со смехом и всерьез обсуждали эту историю с «дымом», называя Герасимовну своим ангелом-хранителем! Правда, Дмитрий и старушка так и не были официально представлены друг другу. Но если он знал Александру Герасимовну, получается, и та знала его? В окошко видела, что ли? Или на этой лавочке сиживала среди других бабок, когда он не раз и не два, буркнув общее «здрас-с…», прошмыгивал в подъезд?

– Лёля, по-моему, тоже еще не вернулась, – сказала Александра Герасимовна с явным сожалением. – Удивляюсь – целую неделю выдержать в деревне! Никогда бы не подумала, что ее на это хватит. Я, знаете ли, не разделяю современных дачных пристрастий. – Она тонко усмехнулась. – Моя семья, к счастью, тоже. Однако вечерами бывает скучновато: все мои приятельницы где-то там пашут и сеют… Хотя сейчас, впрочем, они скорее занимаются прополкой и сбором первых урожаев. Но все равно – поболтать решительно не с кем.

Дмитрий кивнул, начиная сползать со скамейки. Если она сейчас заговорит о Лёле…

– Вы, видимо, не знаете, как здоровье Виктора? – спросила старушка, словно не замечая его попыток к бегству. С некоторым трудом сообразил, что имеется в виду Лёлин отец. – Ну разумеется, вы даже не знали, что она в деревне, иначе не пришли бы сюда.

Похоже, старушке не больно-то нужен собеседник, она вполне обходится собственными рассуждениями!

– Полагаю, вы все же поедете к Лёле в Доскино, так вот – большая просьба: попросите их позвонить или заглянуть ко мне, когда кто-то наведается в город. Мариночка, говорят, приезжала, но меня, к сожалению, не оказалось дома. А у меня для нее приятная весть: в «Комсомолке» была очень симпатичная статья про их «Народную энциклопедию». В «Комсомолке»! – Александра Герасимовна с уважением покачала своими белыми кудряшками. – Причем статья вышла как раз в тот день, когда Лёля уехала в деревню. Я ей, помнится, махала, махала – хотела передать газету, но она не поняла. Просто махнула мне в ответ и села в машину.

Мгновение Дмитрий тупо смотрел на разрисованный разноцветными мелками асфальт у себя под ногами, потом с трудом заставил себя разомкнуть губы.

– В какую машину? – выговорил так тихо, словно боялся спугнуть внезапную догадку.

– В белую «Ниву». Я уже тогда начала беспокоиться: ведь если за ней нарочно прислали машину из деревни, значит, что-то случилось с отцом. Все-таки Марина зря мне хотя бы записочку не оставила, когда приезжала: знала ведь, как я буду беспокоиться!

– А почему вы решили, что Лёля уехала в деревню? – осторожно продолжал Дмитрий.

– Не знаю, – легкомысленно пожала плечами бабулька. – Ах да! Она была в джинсах, белой маечке («Белой маечке!») и кроссовках. Пару раз я видела ее одетой именно так, с унылым лицом, – и всегда оказывалось, что ее «вывозят пахать на даче», как она печально сообщала. Вот и на сей раз лицо было достаточно унылое и одежда соответствующая. А главное, в этой машине присутствовало что-то непроходимо деревенское. – В голосе Александры Герасимовны зазвенела снисходительная насмешка. – Эти комья грязи, намертво присохшие к колесам, эта общая обшарпанность, этот багажник на крыше… Я не очень хорошо понимаю в номерах, но готова спорить: номер тоже какой-нибудь деревенский, если существуют различия. Кстати, он был залеплен грязью. Я тогда еще, помнится, посмеялась про себя: как в детективном романе. В детективных романах номера преступных машин всегда залеплены грязью, вы заметили?

«Спросить Кузнецова про багажник, – мелькнула мысль у Дмитрия. – Землю, конечно, с колес и с номера повымыло, пока машина была в реке, но про багажник надо спросить! И я не буду ждать до завтра – еще сегодня позвоню!»

Он снова сделал попытку вскочить – и снова остался на месте.

– Впрочем, деревенской «Ниве» это еще простительно, – продолжала беззаботно чирикать Герасимовна. – Но мастодонт, который последовал за «Нивой», – вот от его владельца я такой нечистоплотности не ожидала!

Дмитрий медленно повернулся к ней.

– Что?

«Это ничего не значит. Здесь и сейчас-то стоит десятка полтора самых разных машин. Мало ли кто мог…»

– Что – что? – уточнила Александра Герасимовна.

– Я хочу сказать… почему вы решили, что этот – мастодонт поехал за «Нивой»? И что значит – мастодонт?

– Мастодонт – это нечто громоздкое, несуразное, – любезно пояснила старушка.

Дмитрий скрипнул зубами. Ему захотелось схватить Герасимовну и тряхнуть, чтобы с ее языка посыпались, как горох, те слова, которые ему нужны, а не всякая интеллигентская болтовня. Однако этот «белый одуванчик» заслуживал самого оранжерейного обращения.

– Я знаю, что такое мастодонт, – выговорил как можно спокойнее. – Почему вы назвали автомобиль мастодонтом?

– Это же элементарно, Ватсон, – усмехнулась его собеседница. – Автомобиль был несуразен и громоздок. Хотя нет, дело не только в этом! Я же не назову мастодонтом вон тот «Лендкруизер»… – Она умолкла, как бы прислушиваясь к шелесту своих ассоциаций. – Ах да! Все дело было в его колесах – они как-то нелепо, голо торчали из-под крыльев, терпеть не могу такой фасон машин, а главное – в названии.

– Вы запомнили его марку?

Старушка нахмурилась:

– Погодите-ка… нет, опять забыла! Название совершенно дурацкое, нелепое просто до крайности…

– «Мицубиси»? «Тойота»? «Паджеро»? «Патрол»? Джип «Чероки»? «Гранд-Шевроле»? – навскидку выпалил Дмитрий и был удостоен снисходительного взгляда.

– Ну что вы! Это вполне благозвучные названия, хотя мои внуки иногда поют о том вон джипе «Чероки», – махнула она рукой в конец двора, – «реве тай стогне джип широкий». Нет, именно дурацкое название… почему я так сказала?..

Да, похоже, чем больше живешь, тем больше задаешь себе загадок! Наверное, самым интересным объектом исследования для этой мисс Марпл с улицы Провиантской были ее собственные ассоциативные связи.

– Дурацкое название… дура… дурость… дурында… – бормотала Александра Герасимовна себе под нос – и вдруг радостно всплеснула руками: – Дурында! Ну конечно! Автомобиль назывался «Дюранго!»

– Никогда не слышал о таком, – пожал плечами Дмитрий.

– Я тоже, – кивнула Александра Герасимовна. – И тем не менее именно в эту черную дурынду с черными непрозрачными стеклами и сел человек кавказской национальности, вышедший из белой деревенской «Нивы», в которую потом села Лёля. – Не понял, – осторожно сказал Дмитрий.

Александра Герасимовна повела бровью. Это была оценка его сообразительности, но устного комментария, к счастью, не последовало.

– Значит, так, – терпеливо начала она. – Сначала во двор въехала «Нива». За ней последовала дурында – будем называть ее так, а то я опять забыла точное слово.

«Дюранго», – твердил про себя Дмитрий. – «Дюранго», «Дюранго»…

– Из «Нивы» вышли двое: плотный широколицый человек, такого же деревенского, вернее, сельского вида, как и его машина, – и кавказец. Совершенно не присматривалась к ним, так что бесполезно спрашивать о приметах! – выставила она ладонь, предупреждая порыв Дмитрия. – Я бы вообще забыла о них сразу, если бы потом в компании этого мордатого не появилась Лёля. Но по порядку. Поселянин вошел в подъезд, а кавказец сел в дурынду. Я, помнится, еще удивилась: зачем он ехал в непрезентабельной «Ниве», если в его распоряжении имелась иномарка? У меня была недолгая пауза в работе, поэтому я вышла во двор. И уже собралась пойти домой и заняться делом, как вдруг появилась Лёля вместе с мордатым. Я сразу схватила «Комсомолку», которая лежала рядом на скамейке, и замахала ею. Но Лёля, повторяю, не поняла моих знаков, махнула мне в ответ и села в «Ниву». Я хотела крикнуть, но, знаете, терпеть не могу, когда люди орут на весь двор. Причем обмениваются иной раз самыми идиотскими сведениями, совершенно наплевав, что их слышит весь дом. Это так неделикатно и так… по-плебейски! – Она поджала губы. – К тому же Лёля уже была в машине, «Нива» поехала вниз, а за нею через минуту – черная дурында.

Она умолкла, неодобрительно уставясь на двух долговязых, тощих, очень схожих между собою парней, которые вышли из подъезда и, не здороваясь, торопливо проследовали мимо, смерив сидящих откровенно любопытными взглядами.

Александра Герасимовна неодобрительно покачала головой:

– Вот, один из таких крикливых плебеев. Виталя Кабаков с первого этажа, а того, что с ним, я не знаю. И ни «здравствуйте» никогда не скажут, ни «до свиданья». Зато с дружком своим из соседнего подъезда Виталя перекликается так, что весь дом слышит. И музыку врубает на полную катушку. Удивительно, что делает с людьми жизнь, правда? Я этого Виталю помню еще в ползунках, он всегда был такой хороший ребеночек, но потом вдруг как-то… съехал. А теперь, – выпалила она, не переводя духа, – объясните, для чего вы столь скрупулезно выспросили у меня эти сведения?

Дмитрий, который за все время разговора задал один или два вопроса, растерянно моргнул, совершенно не представляя, что ответить. Правду – что Лёля исчезла и всякие сведения о ней теперь нужны как воздух? Но стоит ли так огорчать бесценного «одуванчика»?..

Ему на помощь пришло Провидение в лице плотной женщины с коротко стриженными волосами, которая свесилась с балкона четвертого этажа и крикнула на весь двор:

– Мама, зеркало треснуло!

Скамейка рядом с Дмитрием мгновенно опустела, и только эхо далекого «До свиданья! Спокойной ночи!» реяло в воздухе.

Он посидел минут пять, не меньше, прежде чем сообразил, что эти слова – про зеркало – следовало бы писать в кавычках, ибо они были названием английского фильма по роману Агаты Кристи. Про мисс Марпл, между прочим.

Самурай. Лето, 1997

Медвежонок оказался полым внутри. В эту шкуру свободно поместилась худенькая, невысокая девочка. Сквозь смешно приоткрытую пасть игрушечного зверя она могла дышать, но то ли воздуху не хватало, то ли страху чрезмерно натерпелась – была без сознания.

Самурай осторожно высвободил ее из шкуры, взял на руки и пошел вниз. На кухне согрел чаю и начал по капелькам вливать в вялые губы девочки сладкую жидкость, старательно вытирая ей подбородок полотенцем, потому что поначалу все выливалось у нее изо рта. Он толком не знал, что делать, понимал только, что девочку надо согреть. И терпеливо зачерпывал ложечкой из чашки, иногда забирая в горсть маленькие пальчики и сильно дыша на них. И вот они дрогнули в его ладонях, а потом Олеся глотнула раз, другой… Самураю казалось, что сердце забухало у него в голове.

В глазах потемнело, однако он продолжал поить ее; наконец Олеся шевельнулась у него на коленях, устраиваясь поудобнее, а потом прошептала:

– Папочка… Ты приехал?

Сначала он не поверил своим ушам: показалось, это грохот крови шутит с ним шутки. Однако Олеся, уткнувшись ему в грудь, бормотала:

– Я так и знала, что ты скоро приедешь. И дядя Илюша говорил… Я даже думала, что это ты приехал ночью, но Асан сказал, что это какие-то злые дядьки пришли, а не ты. Он меня спрятал в моего медведя, там было так душно! Я хотела вылезти, а он меня ка-ак стукнул! Он плохой, Асан. Ты его побей. Так ведь не играют, правда? Он большой, а я маленькая, нельзя бить маленьких!

Вслед за ослепляющей вспышкой бешенства, во время которой Самурай был готов не то что убить – живьем сжечь неведомого Асана, настало некоторое просветление, и он сообразил, что имеется в виду. Наверное, Асан – это тот раненый кавказец наверху. Он пытался спрятать Олесю от страшных ночных гостей, а чтобы она не брыкалась, не выдала себя убийцам, вырубил ее. И пытался защищать, пока сам не рухнул от пули. Достойный парень! Надо бы позаботиться и о нем.

Однако пока он не находил в себе сил шевельнуться, разжать пальцы, сплетенные с пальцами Олеси, отстранить от своего плеча взлохмаченную, тепло пахнущую головку, прервать ее сонное бормотание:

– Папочка мой… Я тебя так ждала! И ты приехал. А мамочка когда приедет?

– Мамочка в раю, – выдохнул он хрипло. – Пока мы поживем без нее.

– В раю? А это что такое? – Олеся отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, и он с трудом сдержал стон, когда увидел ее большие зеленоватые глаза.

Асины глаза! Точно такими же глазами смотрела бы на него та девочка… дочка, которая родилась бы… которая никогда не родится.

Нет, все не так. Он отогнал мысли и воспоминания, от которых мог прямо сейчас умереть, и снова прижал к себе Олесю. Она все-таки родилась, та девочка! Вот она – с ним.

– Рай – это такое место, – выдавил, с трудом продираясь сквозь хрипы в горле. – Там солнышко и красота. Там твоя мамочка, и Санька с Костиком, там баба Маша… И дядя Илюша с тетей Томой.

– Они уехали? – испугалась Олеся. – А как же я? Где я буду теперь жить?

– Со мной, – сказал Самурай, прижимаясь губами к теплому, влажному виску. – Со мной.

– А где, здесь? Может быть, мы тоже поедем в рай?

– Когда-нибудь поедем. Но сначала мы немного поживем в большом-большом доме в лесу…

Он дождался, пока Олеся уснула, и понес ее наверх, стараясь держать так, чтобы она не увидела убитых Братчиковых, даже если вдруг откроет глаза. Уложил на кровать в детской и нагнулся над Асаном, который лежал без сознания. Конечно, этот самоотверженный парень давно нуждался в помощи, но не мог же Самурай оставить дочку одну!

Самурай?.. Нет, чем скорее он забудет это имя, тем лучше. В конце концов, не так уж трудно себе представить, что там, на полянке, рядом с Московской кольцевой дорогой, затолкали в черный пластиковый мешок именно Самурая. А Македонский остался жив и отомстил за своего товарища. Это Македонский побывал в маленьком городке, чтобы навестить семью Самурая, но не смог: все погибли. Это Македонский убил предателя – шефа «Нимб ЛТД», это Македонский забрал его картотеку, чтобы рано или поздно добраться до тех, кто там значится. Все они будут уничтожены, потому что революция должна-таки пожрать всех своих героев. Македонский приготовит ей лакомые блюда, а когда это кровожадное чудовище наконец насытится, в страну вернутся разум и покой. Жаль только, что Самурай… нет, Македонский, потому что Самурай погиб! – жаль только, что Македонский понял это так поздно. Иначе он нипочем не убил бы того профсоюзного идеалиста много лет назад, а сразу прикончил бы его заказчика, рыжего «кабана»… Хотя это Самурай убивал, так что и говорить не о чем.

А Самурая больше нет.

Македонский (Ядров Александр Филиппович) осторожно промыл рану кавказца и забинтовал ее. Асан потерял много крови, и по-хорошему ему нужен был врач. Хорошо, что пуля прошла навылет, но рану надо прочистить зондом, да и мало ли чего надо!

Македонский хмыкнул. Набрать сначала 03 и вызвать врача к человеку с проникающим огнестрельным ранением, а потом – 02: по поводу зверского убийства хозяев этого дома. Показания будет давать первый киллер страны. Сюжет для небольшого детектива, а?

Асан снова открыл глаза, но взгляд его был смутен, невидящ. Подобно тому, как он поил чаем Олесю, Македонский напоил Асана спиртом с чайной ложечки, и смугло-бледные щеки кавказца самую малость порозовели. Может быть, он все-таки выживет? Если да, всей жизни Македонского будет мало, чтобы отблагодарить его за спасение Олеси. Если нет…

Он вскинул голову, прислушиваясь, а в следующий миг бесшумно прянул на лестничную площадку. Но опоздал – успел увидеть только мелькнувшую тень. А потом хлопнула входная дверь.

О, черт!

Македонский метнулся обратно в детскую, распахнул окно и выпрыгнул в сад, буквально в метре от человека, который панически летел к забору. Достал в прыжке, сбил с ног, заломил руки за спину, приткнул к седоватому виску пистолет:

– Тихо! Молчать!

По загорелой щеке ползла капля – то ли пот, то ли слеза.

Македонский чуть нагнулся и увидел вытаращенный глаз, сплошь залитый чернотой зрачка. Человек, похоже, обезумел от страха. Сосед, что ли, к Братчикову надумал заглянуть с утра пораньше? Или один из ночных гостей забыл что-то и решил вернуться? Да нет, для этого нужно быть последним кретином – этот же человек не похож на идиота, разве что со страху одурел.

– Кто такой? Что здесь делаешь?

Сначала раздалось невнятное бульканье, потом из глаза потекла слеза, а изо рта – невнятные слова:

– Не убивайте! Я ничего не видел! Никому ничего… – Он поперхнулся и всхлипнул.

Нет, конечно, это случайная птичка залетела в дом смерти – на свою беду. Старая истина о любопытной Варваре сейчас получит новое подтверждение.

Македонский уже шевельнул пальцем на курке, как вдруг у лежащего под ним человека снова прорезался голос:

– Не убивайте! Я доктор!

Палец замер.

Македонский чуть не рассмеялся. Вот так номер! Получается, аллах и в самом деле акбар?!

Встал, заставил подняться лежавшего:

– Пошли в дом.

Едва тот вошел в холл и поглядел на Братчиковых, как у него подогнулись ноги, но Македонский не стал нежничать – пинками погнал наверх, в детскую.

Сначала доктор спотыкался на каждой ступеньке, потом пошел ровнее. У Македонского создалось впечатление, будто в этом доме доктор уже бывал: детскую он нашел сразу и, равнодушно перескочив через тело Асана, кинулся к кровати:

– Олеся!

– Не ори, разбудишь! – гаркнул Македонский. – Откуда ты ее знаешь?

– Да ведь я ее лечил, – пожал плечами доктор, осторожно берясь смуглыми длинными пальцами за тоненькое запястье Олеси и профессионально, без всяких там часов, считая пульс.

Лечил? Да, Македонский говорил своему напарнику Самураю: «Со здоровьем у нее неважно».

– От чего же ты ее лечил?

Доктор покосился на него:

– А вам что?

Этот тип довольно быстро взял себя в руки, отметил Македонский. Помогла собраться привычная обстановка, конечно: врач у постели больного.

– Ты меня не спрашивай, ты отвечай, – поднял он пистолет.

Доктор чуть сощурил глаза, которые оказались вовсе не черными, а желтоватыми. Вот еще показатель того, что он справился со страхом: зрачки сузились, стали нормальными.

– Извините, конечно, но вам знакомо такое понятие «врачебная тайна»? – спросил мягко. – Я не могу говорить о болезни Олеси с посторонним человеком.

– Я не посторонний, – отрезал Македонский. – Я ее отец.

Доктор отпрянул. Лицо его исказилось отвращением:

– Отец?! О боже мой… Но за что же вы тогда Братчиковых?.. Илья на вас только не молился! Он все делал для Олеси, он ее на краю смерти удерживал! Как вы могли с ним так…

Он осекся, бледнея от собственной смелости.

– Ты что, решил, будто это я их?.. – Македонский, не договорив, ткнул пистолетом вниз. – Не мели ерунду. Я приехал утром и застал все это. Думаю, вульгарный грабеж. Кто-то навел местных отморозков на этот дом… кстати, не ты ли?

Доктор равнодушно ухмыльнулся:

– А зачем мне это? Убивать курицу, несущую золотые яйца, – нет, я не дурак.

– Золотые яйца, говоришь? – поиграл пистолетиком Македонский. – И в каком эквиваленте, рублевом?

– О покойниках ничего или только хорошее. Покойный Илья был щедрым человеком – благодаря вам, как я понимаю. Ничего не знаю и знать не хочу, но десять тысяч баксов в месяц меня вполне устраивали.

– Хорошая зарплата, – спокойно кивнул Македонский.

– Хорошая. Только я этих денег практически не видел, брал себе жалкую тысчонку наликом, а остальное Братчиков по моей просьбе переводил на некий счет.

– Что, пенсию себе обеспечивал? – поддел Македонский, которому доставляло удовольствие общение с этим желтоглазым парнем. Что значит доктор, а? До того привык смотреть в глаза чужой смерти, что и со своей готов позабавиться.

– Надеюсь, до пенсии я не доживу, – спокойно сказал доктор. – То есть даже не наверное, а факт, кажется… – Он чуть пригнулся и заглянул в черный глаз «макарова». – А тот счет – международного фонда «Врачи мира против лейкемии». Собственно, я его основал, чтобы спонсировать лечение детей из неимущих семей. Здоровье нынче диких денег стоит, не у всех же есть богатый папенька, как у Олеси.

И тут до Македонского дошло!

– Ты что, хочешь сказать, что она…

– Удивляюсь, неужели Илья вам не сообщил? – пожал плечами доктор. – Он же должен был как-то оправдываться перед вами за те дикие суммы, которые расходовал на девочку. Или нет? Конечно, вы ему полностью доверяли, но все же… – Он снова пожал плечами. – Кучу денег он вбухал просто так, ни за что ни про что. Все эти пересадки костного мозга, облучения, которые ему рекомендовали, – это полный бред. Мучение и без того едва живого организма. Слава богу, я его вовремя остановил, не то он загубил бы вашу дочку еще год назад.

Приступ мгновенной ненависти к убитому Братчикову едва не лишил Македонского рассудка.

– А теперь что? – вымолвил с трудом, прорываясь сквозь зубовный скрежет.

– А теперь я лечу Олесю, – серьезно сказал доктор. – Понимаете, я в этом деле – лучший. И не щурьтесь на меня своим бешеным белым глазом, можете поверить на слово. Илья поверил – и правильно сделал, умный был человек. Мы познакомились в прошлом году в клинике в Москве. Что произошло, собственно? Здесь у Олеси обнаружили лейкемию, потом сказали: диагноз ошибочный, все в порядке. Звери, ей-богу, а не люди! Ничего себе – ошибочка! Но Братчиков уже заволновался и решил поехать в Москву, в Институт крови. Там диагноз подтвердился, причем ему сказали, что дело безнадежное. И тут мы встретились…

– То есть ты гений – я правильно понял? – спросил Македонский.

Доктор с прежним спокойствием кивнул.

– И что, бросил Москву ради того, чтобы ухаживать за моей дочерью?

Желтые глаза вильнули.

Ну конечно! Македонский так и знал.

– Ладно, колись, лепило, – усмехнулся он. – Ошибка в диагнозе, да? Разжалован в рядовые?

Доктор высокомерно дернул уголком рта:

– Да, я убил человека. Но это произошло случайно и не имело никакого отношения к медицине. Какой-то придурок напал на меня в темном проулке, я врезал ему по горлу, вот и… Превышение необходимой обороны. У меня был хороший адвокат: добился подписки о невыезде, ну а я…

– А ты подписку нарушил, так я понимаю? – кивнул Македонский. – Ну что же, не тот казак, что не попался, а тот, что вывернулся. Молодец. А почему так близко от Москвы сидишь?

– Под свечой всего темнее, – пояснил доктор. – Да и современная техника изменения внешности далеко пошла, а техника изготовления хороших документов – еще дальше. У меня тут тетушка живет, собственно, она мне мать заменила в свое время, так даже она меня не сразу узнала, когда я нагрянул. И еще… Понимаете, я ведь врач. Я не могу не лечить людей, к тому же, если знаю, что могу кого-то спасти от смерти, я лучше сам на риск пойду.

– Вдобавок, если этот риск не худо оплачен, – подсказал Македонский.

Доктор глянул с вызовом:

– А если даже и так?

– Ну, хорошо. – Македонский наконец опустил пистолет. – Но скажи, если ты такой гений, почему не вылечил мою девочку до сих пор?

Доктор вздохнул:

– Тут есть свои проблемы. У Олеси четвертая группа крови, самая редкая, да еще резус-фактор отрицательный. А моя методика лечения – это двойное заменное переливание крови. Иногда – тройное. С небольшими интервалами, во время которых проводится курс побочных мер. Не стану объяснять – долго и неинтересно, важен только результат. Я его гарантирую, но только в том случае, если мне будет обеспечен материал для работы.

– И какой это материал? – спросил Македонский, хотя ответ уже знал заранее. Не могло быть другого ответа, кроме этого.

– Кровь здорового человека с четвертой группой и отрицательным резусом. У детей возраста и комплекции Олеси в теле около двух литров крови. Вот и прикиньте, что будет с донором после того, как мы выкачаем из него всю кровушку для двойного, а лучше – тройного заменного переливания. Предвижу ваш вопрос, – вскинул он ладонь, – и сразу отвечаю отрицательно: к сожалению, забор крови должен быть сделан одномоментно. Донор обречен.

Македонский спокойно кивнул. С чего доктор взялся его успокаивать? Олеся больна, да, но есть шанс ее вылечить. Значит, вылечат – даже если придется выстроить доноров в очередь.

– Братчиков знал об этом?

– Знал, – кивнул доктор. – Но… он говорил, что вы не согласитесь на такие меры.

Македонский улыбнулся. И наконец-то увидел, что в глазах доктора снова плеснулся страх…

– Кстати, предупреждаю, – сказал доктор торопливо, – у меня вторая группа и резус положительный. Это вариант для Олеси смертельный, прошу учесть!

– Да брось! – сказал Македонский почти нежно. – Что я, сумасшедший? Я теперь с тебя пылинки буду сдувать. Все, лепило. Теперь ты работаешь на меня, понял? Для начала увезешь отсюда меня и мою дочь, а также… – Он оглянулся. – Вот этого парня. Олеся и этот, как его там, поживут у тебя, а мне надо на несколько дней в Чувашию смотаться. Потом все туда уедем. Кстати, кто он, черный-то, не знаешь?

– Илья на днях обмолвился: вроде бы абхазец, который на исторической родине кого-то шпокнул, грузина небось какого-нибудь, и теперь спасается в России. У него брат в Москве, вроде бы нотариус, у Ильи с ним деловые связи…

«Нотариус в Москве. Габуния – фамилия абхазская. Теперь понятно, у кого все оригиналы бумаг Македонского… в смысле моих бумаг».

– Ну, этот нотариус и попросил на время приютить Асана, к которому протянулась рука мести, – продолжал доктор. – Кстати, не думаете ли вы, что это за ним сюда пришли вершители возмездия, что Илья из-за него погиб?

– Нет, вряд ли, – сказал Македонский после некоторого раздумья. – Иначе его не оставили бы живым. А в него выстрелили только раз, не добили и взялись за Братчиковых. Им нужны были деньги, больше ничего.

– Логично, – согласился доктор. – А что, черный вам очень нужен? Мне бы не хотелось, если честно, я вообще стараюсь держаться подальше от этих безумных детей гор…

– Твои хлопоты будут оплачены, – махнул рукой Македонский. – Хорошо оплачены. Асана я бросить теперь не могу: он спас Олесю.

– Святое дело! – пробормотал доктор. – Кстати, а насчет хорошо оплачены – это в вашем понимании сколько?

– Тридцать тысяч в месяц тебя устроят? – спросил Македонский.

– Долларов, что ли? – недоверчиво спросил доктор, но Македонский счел вопрос неуместным.

– Буду вручать тебе или переводить на любой счет – сам решишь. А если все пойдет как я планирую, жить будешь на всем готовом. Место, конечно, уединенное, однако это пойдет на пользу твоим исследованиям.

– Да мне, собственно, нужна какая-то малость, – скромно сказал доктор, и его желтые глаза блеснули. – Главное – фонд «Врачи мира против лейкемии». А что касается Олеси… насчет донора… вы действительно согласны?

И снова Македонский не стал тратить времени, отвечая на вопрос, который уже подразумевал однозначный ответ.

Лёля. Июль, 1999

Лёля зажала рот ладонью, уставилась на незнакомца. Она видела его коротко остриженные, ершистые седоватые волосы, которые смотрелись очень эффектно при еще молодом загорелом лице; несколько рыхлые, но приятные черты; улыбающиеся желто-зеленые глаза; коричневую рубашку, синие джинсы – она видела все это, но, если бы через мгновение кто-то попросил ее описать этого человека, Лёля вряд ли смогла бы что-то вспомнить. Может быть, только этот улыбчивый взгляд – и, по контрасту, руку, сжимавшую пистолет.

Лёля перевела растерянный взгляд на Асана и вдруг поняла, что он мертв, что рядом с ней лежит труп!

Рванулась, пытаясь спрыгнуть с кровати… на самом же деле слабо заерзала, но и это невинное движение было остановлено: незнакомец предостерегающе вскинул руку с пистолетом:

– Сидите спокойно, невеста.

Только один человек мог назвать ее так… но еще прежде, чем эта мысль оформилась в голове, Лёля узнала голос и брезгливо вытерла о простыню ладонь, в которой появилось ощущение теплого, как бы резинового…

Она сделала это безотчетно, инстинктивно, однако по сузившимся глазам доктора поняла: он смекнул, что означает это движение.

– Э, невеста, ты не спала тогда! – усмехнулся краем рта. – А зачем же молчала? Зачем не шевелила пальчиками? Застеснялась, что ли?

Он не опускал пистолета. Значит, напрасна мгновенная надежда, что доктор пришел спасти ее от обезумевшего Асана. Все-таки тот был прав: доктор задумал какую-то пакость. Неужели он захочет снова… Тошнота подступила к горлу от одного только предположения, да еще сладковатый запах крови наконец-то достиг Лёлиного обоняния. Она громко глотнула, пытаясь сдержать спазм.

Доктор брезгливо поморщился:

– Ну, хватит! Спокойной ночи!

Выбросил руку, прицеливаясь… дуло глянуло Лёле в глаза… но вдруг доктор, словно спохватившись, сунул пистолет за пояс. Нагнулся к Асану, ощупал труп. И Лёля поняла, что он ищет. Пистолет! Доктору нужен пистолет Асана, чтобы убить ее! Тогда получится, будто чеченец сам прикончил «невесту» – ну мало ли почему, они ведь там все без тормозов, в горах-то! А доктор ворвался в нужную минуту и, хотя не смог помешать расправе над несчастной девушкой, пристрелил кавказского злодея.

Эта догадка блеснула мгновенно. Лёля попыталась ударить доктора ногой, но тот оставил поиски, навалился на девушку, сдавил горло:

– Так хочешь? Так? Пуля добрее!

Она билась, рвалась, взвизгнула…

Внезапно стало легче дышать. Доктор вскочил, отпрянул к двери. Лёля, кашляя, всхлипывая, приподнялась и увидела, что он обеспокоенно выглянул в коридор.

Лёля следила за ним остановившимися глазами, не в силах шевельнуться. Как сквозь вату, ее слуха достиг легкий, торопливый топот, потом возмущенный возглас:

– Что вы тут делаете? А ну, пустите-ка меня!

Доктор смертельно-весело улыбнулся, посторонился – и в комнату прошмыгнула Олеся.

– Лёля! Привет! – крикнула она радостно – и застыла, глядя на окровавленную спину Асана.

– Лё-ля? При-вет? – раздельно повторил доктор, не скрывая своего изумления. – Это еще что такое?!

Однако Лёле было не до его вытянувшейся физиономии, не до опасных ноток в голосе. Да, Олеся невольно выдала, что они уже знакомы… ну и плевать! Вообще все отодвинулось на задний план: и труп, и пистолет – его рубчатая рукоятка бесцеремонно торчала из-за пояса доктора. Сейчас для нее существовало только маленькое личико, сведенное судорогой страха, окаменело приоткрытый рот, пытавшийся исторгнуть крик, но вместо этого из него вырывалось слабое, прерывистое сипенье.

Лёля оттолкнула тело Асана, даже не почувствовав его тяжести, спрыгнула с кровати и успела схватить Олесю в объятия за секунду до того, как она забилась в страшном припадке.

Девочку выгнуло так, что Лёля испугалась, что не сможет ее удержать. Поскорее опустилась на пол, изо всех сил прижимая к себе Олесю. Девочка вцепилась в ее майку, мгновенно промочив насквозь слезами, тянула, выкручивала ткань с недетской силой, била ногами в пол так, что комната, чудилось Лёле, ходуном ходила. И все, что она могла, – это пытаться не уронить бьющееся тельце, шепотом прорываться сквозь истерический визг, своим дыханием греть похолодевшее личико и маленькие ледяные руки.

Олесе следовало хотя бы дать воды, умыть, но Лёле было сейчас не до этого, а просить помощи у доктора – нет, страшно!

Он так и стоял в дверях, глядя на бьющуюся Олесю холодноватым, спокойным взглядом, в котором можно было уловить даже некоторую скуку. Может быть, такие припадки уже бывали на его памяти и он знал, что надо просто-напросто ждать, пока все пройдет само. А может быть, ему было глубоко плевать, разобьет ли себе девочка голову об пол, или задохнется, или сойдет с ума… Да ладно, пусть лучше стоит как столб, пусть лучше не вмешивается!

Изредка поглядывая на доктора, Лёля ловила на его лице выражение сомнения, – а может, это ей только казалось? Только чудилось, будто рука его тянется к поясу?

Но вот, словно что-то решив для себя, доктор подошел к кровати, брезгливо сторонясь Олеси, небрежно схватил Асана за ноги и с некоторым усилием поволок к двери. Голова убитого с грохотом ударилась об пол, но доктор не обратил на это внимания: выбрался за дверь, оставив ее открытой, и скоро Лёля услышала, как голова Асана колотится по ступенькам.

И тут Лёля осознала, что услышала этот звук потому, что Олеся больше не кричит. Да и судороги ослабели. Неизвестно, что было причиной, – тихий, настойчивый шепот Лёли, ее тепло, ее поцелуи, или то, что из комнаты исчез доктор, забрав с собой труп, или просто время прошло, – но припадок иссяк.

Лёля торопливо расстегнула Олесину ковбоечку, джинсы, сняла с шеи и сунула в нагрудный карманчик какой-то странный плоский медальон. Девочке сразу станет легче дышать.

Та лежала на руках у Лёли – бледная, едва дыша, слабо поводя полуоткрытыми глазами, не в силах шевельнуть запекшимися губами.

«Лейкемия!» – вспомнилось Лёле, и она крепко зажмурилась, чтобы не дать пролиться мгновенно навернувшимся слезам. Лейкемия… Но почему этот сучий потрох, так называемый доктор, держит здесь смертельно больного ребенка? Или ее отец до такой степени туп, что полностью доверился какому-то шарлатану? А может быть… может быть, болезнь дошла до последней стадии и Олесе остались считанные дни?

Она посмотрела в маленькое лицо, подула девочке в лоб, прогоняя морщины последних судорог. Осторожно сняла со щек прилипшие влажные прядки.

Интересно, на кого похожа Олеся? На свою умершую маму? Или на отца, которому до нее, похоже, нет никакого дела? А кому было? Может быть, и никому. Разве что Асану. Вот странно! Этот убийца, этот волк с глазами-лезвиями, для которого жизнь человеческая стоит меньше, чем плевок, погиб, защищая дочь Хозяина. Да-да, по сути, это именно так, ведь если Асан верил в бредовую возможность вылечить Олесю кровью «невесты», то, защищая эту самую «невесту», он пытался спасти девочку. Один только Асан… А теперь нет и его. Теперь Олеся осталась вообще без защитника – пусть даже такого угрюмого и зловещего, каким был абхазец.

И вдруг Лёля ощутила такую боль в сердце, что невольно охнула. Боль эта была любовью, ни разу не испытанной ею прежде. Любовью матери к своему ребенку.

Она прислонила голову Олеси к своему плечу, прильнула щекой к теплым русым волосикам – да так и сидела, иногда судорожно вздыхая, пытаясь подавить рыдания, совершенно раздавленная свалившейся на нее истиной: она сама лишила себя счастья.

Никогда, ни разу за весь месяц, прошедший после аборта, она не вспомнила о своем ребенке! Она думала о себе – измученной, исстрадавшейся, брошенной, окровавленной. Она думала о Дмитрии – предателе, конечно, и подлеце. Она думала о своих разбившихся вдребезги мечтах, о той большой, счастливой семье (мальчик и девочка, любящий муж), которая, как знать, будет ли у нее теперь. И ни разу, ни разу не задумалась о том, что сама же и убила одного из этих своих детей. Мальчика. Или девочку… Там, в больнице, она ни о чем таком не спрашивала, а ей никто не сказал, разумеется. Может, это и правда была девочка. Такая же, как Олеся…

И тут до Лёли дошло наконец, почему ее судьба совершила такой жуткий поворот, почему она оказалась обречена на ужасные и необъяснимые страдания. Из-за того убитого ребенка!

Нет, правда: громы небесные тут ни при чем, все дело в элементарной логике. Если бы Лёля не сделала аборт, ее анализ не попал бы в Центр крови. Только оттуда непонятным образом могла просочиться информация к ее похитителям. И вот судьба плетет цепочку: аборт – убийство – расплата.

Обессиленная этой неумолимой, роковой логикой, Лёля дала наконец волю слезам. Но, кажется, еще горше, чем о своей загубленной жизни, она горевала о невозможности помочь Олесе.

Даже если дойти в своей любви до края жертвенности, дать обескровить себя и тихо умереть с сознанием, что продлеваешь жизнь этому ребенку и как бы искупаешь вину перед тем, это не спасет Олесю. Пусть доктор предъявит тысячу дипломов и степеней, пусть покажет фантастическое оборудование – Лёля все равно не поверит ему. И не только потому, что лейкемию не лечат переливанием крови. Просто этот человек не способен никого вернуть к жизни. Он может только убить!

Тело затекло до боли. Лёля осторожно распрямила ноги. Кажется, Олеся уснула?

Конечно, ее бы в постель уложить. Но стоило взглянуть на залитые кровью простыни…

Лёля мгновение раздумывала, потом кое-как встала и с девочкой на руках прошла в ванную. Обтерла бледное лицо краем влажного полотенца, смочила губы. Олеся сразу задышала ровнее, закрыла глаза. Уснула?

Лёля мельком глянула на себя в зеркало, как она стоит с ребенком на руках, и прикусила губу.

Сейчас нельзя плакать. Стоит начать – и не остановишься. Лучше уж думать о том, какой у нее самой жуткий, помятый вид, в какой колтун сбились волосы. Она ведь их который день за неимением расчески расчесывает только пальцами. Наверное, узницам такая роскошь не полагалась. А может, ее тюремщики просто не догадывались, что нужна человеку расческа, а сама Лёля все забывала попросить…

Эта насквозь бытовая мысль помогла справиться с собой. Что и требовалось доказать. Быт – могила женщины, он же – ее спасение. О господи, да он же и счастье, вдобавок! С каким наслаждением Лёля нырнула бы сейчас в пучины этого самого быта! Она бы вдоль и поперек испылесосила каждый уголок в квартире, намыла до иллюзии отсутствия все оконные стекла, она бы сдувала пылинки с маминых пресловутых картин, она с утра до вечера стояла бы на кухне, готовя и накрывая завтраки, обеды и ужины, а посуду не сваливала бы в мойку, а тоже мыла, мыла, мыла… Только бы снова оказаться дома. Только бы услышать, как отец ворчит на какого-то там зубра отечественного славяноведения, написавшего о древних языческих богах шершавым языком плаката, только бы увидеть маму, которая, то и дело ошибаясь, нервно бьет по клавишам компьютера, а под столом, положив лопоухую голову на ее тапочку, спит собака Фордик неизвестной породы, а в уголке дивана притулилась с книжкой худенькая русоволосая девочка…

Не слишком ли далеко завели ее мечты?

Лёля сердито открыла глаза и вышла из ванной. Прихватила с кровати одеяло и шагнула в коридор. Что-то подсказывало ей: доктор появится не сразу. А может быть, не появится вообще. Какими бы ни были его тайные замыслы, дочь Хозяина и ее истерика – серьезные препятствия на пути к их исполнению… Значит, надо воспользоваться моментом – вот именно, моментом! Другого такого случая сбежать может не представиться. Но почему так тоскливо на душе?.. Нет, если все-таки бежать, то сейчас: нельзя слишком долго эксплуатировать удачу. Не может же Лёля бесконечно прятаться за худенькой Олесиной спиной. Если доктор задался целью уничтожить донора, то уничтожит. Двадцатого приезжает Хозяин. «Невесту» надо было непременно убрать до его возвращения. Значит, до этого «невеста» должна убраться сама.

Лёля положила уснувшую Олесю на диван в холле, укрыла, подторкала одеяло со всех сторон и, легонько коснувшись губами ее прохладного лба, пошла к двери.

И простояла напротив нее довольно долгое время, прежде чем поняла, что дверь и не собирается открываться.

Все ясно! Разумеется, в замке существует более серьезная система запоров, чем казалось Лёле. Так и должно быть. Дважды чудес не бывает! Доктор, выходя отсюда, вспомнил, что дверь наверху осталась открыта, решил подстраховаться и уж нижнюю-то дверь запер со всем возможным тщанием.

Лёля устало закрыла глаза.

Все. Ну, вот и все.

Она вернулась к дивану. Олеся заворочалась, откинула одеяло, но не проснулась. Что-то торчало из кармана ковбойки, какой-то шелковый шнурок. Лёля потянула за него. Ах да, тот странный медальон. И что-то еще, какая-то бумажка.

Это был детский рисунок в идиллических тонах. Пышные голубые облака, на которых сидели розовые человечки, намалеванные в стиле «точка-точка-запятая». Над каждым подпись неровными буквами: мамочка, Саня, Костик, Олеся. В стороне, на общем облаке, сидели еще две куклы, названные Юля и Лёля. А над всем этим – большие розовые буквы: РАЙ.

Лёля машинально свернула рисунок и спрятала в карман джинсов. Провела рукой по глазам.

Казалось бы, каждая минута ее жизни в последнее время была наполнена страхом, но так страшно, как сейчас, ей не было еще никогда…

Выходит, Олеся знает о своей болезни? Она не сомневается, что скоро умрет и присоединится к мамочке и этим неизвестным Сане и Костику. И там же окажутся неведомая Юля в компании с Лёлей… Со странной, необъяснимой, жестокой легкостью девочка воспринимает смерть! Такое впечатление, что та идет с ребенком рядом уже давно. Почему же она так испугалась, увидав мертвого Асана? Не потому ли, что это был первый настоящий мертвый? О других она просто знала, этого – увидела. И впервые поняла, что смерть не очень-то похожа на розовые и голубые облака…

Однако для Лёли этот рисунок стал очень своевременным предупреждением: нельзя сдаваться! Надо искать выход отсюда.

Утопающий и за соломинку хватается. Не отдавая себе отчета, что, собственно, делает, повинуясь мгновенному проблеску догадки, Лёля взяла плоский медальончик, на одном ребре которого была серебристая полоска, и, вернувшись к двери, чиркнула ею между косяком и черной коробочкой замка, как если бы у нее в руках вдруг оказалась столь модная нынче карточка доступа.

Послышался тихий щелчок, и дверь открылась.

Дмитрий. Июль, 1999

Первое, что увидел Дмитрий, войдя в маленький вестибюль Центра крови, была эта фотография. Она висела сбоку от входа, но все-таки сразу обращала на себя внимание. В углу ее перечеркивала черная лента с пышным бантом, а под фотографией стоял накрытый черным столик с огромным букетом цветов.

– Ой, какая молоденькая, бедняжка, да симпатичненькая! – вздохнул кто-то за спиной Дмитрия, и тот невольно кивнул, глядя в улыбающееся лицо, смотревшее с портрета.

Да, она и в жизни-то была хорошенькая, а на портрете смотрелась просто красавицей – без этой своей ненатуральной улыбки и смешных кокетливых гримасок. Дмитрий сразу узнал вертлявенькую медсестру, которая строила из себя недотрогу и одновременно отчаянно кокетничала с ним. Это она рассказала ему про Лёлин аборт – Надежда Васильевна Егорова, судя по надписи, неполных двадцати пяти лет. Это ее, Надежду Васильевну Егорову, намеревался отыскать сегодня Дмитрий, чтобы снова задать вопрос: как так получилось, что Лёлины анализы все же оказались в областном Центре крови? А теперь вот…

Сомнения заронила Алена Разумихина. Дмитрий до сих пор оставался в квартире друга, потому что Алена с детьми практически все лето жила у матери в Толоконцеве, лишь изредка наведываясь в город. Она считала, что присутствие педантичного, любящего порядок Дмитрия благотворно влияет и на мужа, и на обстановку в квартире, куда хозяйка в кои-то веки может зайти после долгого отсутствия вполне спокойно, не испытывая неодолимого желания сразу хвататься за тряпки и швабры, попутно устраивая супругу разнос. Алена приехала с деревенскими гостинцами «мужикам» как раз вчера вечером, когда Дмитрий, Разумихин и привлеченный для мозговой атаки Андрей сидели на кухне и обсуждали сложившуюся ситуацию.

Дмитрий только что пытался дозвониться до Кузнецова и выяснить насчет багажника у «Нивы» Мордюкова, а также внешности убитого. Гроб был закрыт, но, насколько Дмитрий мог вспомнить портрет, вроде бы покойный и впрямь был плотным, широколицым. Именно такого человека описывала бесценная Герасимовна! Но участковый не зря так настаивал, чтобы Дмитрий позвонил именно завтра. Он, очевидно, прекрасно знал, чем закончится сегодняшний вечер. В самом деле, невозможно уйти трезвым с деревенских поминок, да и зачем? Короче, Кузнецов оттянулся на полную катушку, и на все просьбы разбудить его для срочного, жизненно важного разговора Дмитрий получал один ответ от какой-то женщины, должно быть, жены участкового, бывшей тоже под немалым хмельком:

– Да у него сейчас хоть табельное оружие отнимай – и то сопротивляться не будет!

Впрочем, и без разговора с Кузнецовым просматривалась очевидная связь событий. Болтушки в похоронной процессии упоминали о каком-то кавказце, будто бы купившем у Мордюкова всю малину оптом и уехавшем с Мытного рынка вместе с ним. Шла речь и о словесном портрете. Вот бы сравнить тот портрет с воспоминаниями Герасимовны! Однако она уверяла, будто не запомнила кавказца. Но можно было бы повыяснять, не видели ли возле Мытного рынка черную «дурынду». И вообще, что надо делать первым делом – это искать через ГИБДД черный «Дюранго». Вряд ли таких автомобилей окажется в Нижнем в избытке.

– Слушай, – сказал Разумихин, – что, на том пьянчуге из Доскина свет клином сошелся? По-моему, нужно элементарно в милицию заявлять. Пропал, мол, человек, так, мол, и так, располагаю такой-то и такой-то информацией…

Дмитрий отвел глаза. Наверное, Юра прав. Но разговор с Кузнецовым произвел на него слишком уж сильное впечатление. Стоило вспомнить его «смелые» предположения насчет Лёлиной участи – и снова судороги скручивали сердце.

– Ее мама уже подала заявление, – сказал он неохотно. – Как я понял, там не пришли в восторг: мало ли, куда могла податься взрослая, самостоятельная девица. Собственно, Мордюков – если именно его видела соседка – мог куда-то в другое место подвезти Лёлю. Кавказец… ну, тут вообще одни сплошные домыслы. А браслет – и того проще: меня обмануло внешнее сходство.

Все, что он говорил, было правильно и логично, однако себе можно было не врать: совсем по другой причине не хотел идти в милицию. Его там первым делом спросят: а вы кто такой, кем приходитесь исчезнувшей гражданке Нечаевой? И что? Сразу признаваться, что я, Д. В. Майоров, виновник всех ее бед и несчастий, или врать: жених, мол, будущий супруг, имею все законные основания… Самое смешное, что правдивыми будут оба ответа.

– Ребята, можно сказать? – подала голос Алена, которая все это время тихо и ненавязчиво крошила салатик в углу кухни, рядом с мойкой, так что ее присутствие было забыто даже родным мужем. Идеальная женщина! – По-моему, ты не там ищешь, Дима, – сказала, дождавшись одобрительного кивка Разумихина. – И все доводы, которые тебе предъявили бы в милиции, совершенно правильные. Мне, например, этот ее поход в Центр крови кажется самой серьезной зацепкой. Понимаешь, – она чуть заметно усмехнулась, – тысячи женщин делают аборты. И могу сказать со всей ответственностью: отнюдь не все затем посещают Центр крови! Ты, наверное, решил, что это такая обязаловка после аборта? Совсем нет, уверяю тебя. Туда вызывают, только если в анализе обнаружена какая-то патология по крови. У одной моей знакомой именно так нашли лимфолейкоз – у Кати Сергеевой, ты ее знаешь, – оглянулась и посмотрела на мужа.

Разумихин кивнул.

– Но я говорил с медсестрой, – пробормотал Дмитрий. – Я просил узнать у того врача, к которому вызывали Лёлю… она вернулась и сказала про аборт.

– Ну да, – кивнула Алена, – а у тебя сразу стали белые глаза, и ты помчался прочь, не помня себя от злости! Естественно.

Разумихин, который хотел что-то сказать, явно подавился словом. Андрей закашлялся.

– Да нет, серьезно, – сказала Алена, глядя на Дмитрия с тем же обычным, сестринским выражением, к которому он уже привык, однако сейчас что-то изменилось. И вдруг он понял: теперь это была старшая сестра. Старшая! И не больно довольная младшим братишкой. – Ты всерьез считаешь, что в любви всегда один целует, а другой подставляет щеку? И как бы право снисходительно подставлять – или не подставлять! – предоставлено только тебе? Не много же ты узнаешь в жизни радости, если останешься при этом убеждении!

У Дмитрия загорелось лицо. С чего он взял, что Алена к нему хорошо относится? Да она его терпеть, похоже, не может! Пожалуй, зажился он у Разумихиных, пора сваливать…

– Только попробуй обидеться, – безжалостно сказала Алена, глядя на него в упор своими карими глазами, которые вдруг и впрямь зажглись странноватым золотистым блеском. А он-то не верил Разумихину! – Только попробуй сейчас сорваться с места и, собрав манатки, с белыми от ярости глазами… По-моему, лимит твоих обид на женщин уже исчерпан. А как ты думаешь? Ведь если девочка и впрямь лежит сейчас в больнице с диагнозом рак крови, а помощи ни у кого не просит, это о чем говорит?

– Алена, да ты что? – обрел дар речи Разумихин, не менее Дмитрия потрясенный внезапным преображением «идеальной женщины». – Она ведь и родителям ни словом не обмолвилась, чего ты на Димку так наезжаешь?

– Насколько мне известно, у нее опасно болен отец? – сухо спросила Алена, брякая на стол изрядную миску салата и швыряя всем троим тарелки. – Вот вам и ответ, почему не призналась родителям. Единственному человеку она могла сказать об этом – тебе, Дима. И если не сказала… Короче, хочешь совет? Поезжай с утра пораньше в этот Центр крови и поговори с врачом, который вызывал Лёлю. Фамилию помнишь? Вот и хорошо. И постарайся не встречаться с той дурочкой-медсестричкой.

Однако встретиться все же пришлось…

Оглядываясь на траурную фотографию, он тихонько спросил у гардеробщицы, где найти 43-й кабинет, а потом поднялся на лифте на пятый этаж. Переждал очередь из двух мрачных молодых людей, каждый из которых, впрочем, появлялся из кабинета значительно повеселевшим, и когда раздалось: «Следующий!» – вошел, с порога протянув врачу смятую, чудом сохранившуюся в кармане джинсов Лёлину повестку.

В глазах красивенькой докторши, на кармане которой была пришпилена визитка с фотографией и надписью «Смиринская Ирина Игоревна», вспыхнули смешинки:

– Это вы, что ли, Нечаева О. В.? Но в прошлый раз вы выглядели совершенно иначе!

– Вы ее помните? – насторожился Дмитрий.

– Да, а в чем дело?

– Мне нужно знать, зачем ее вызывали на прием.

Она поджала губы.

Ох, как эти бабы любят цену себе набивать – просто сил нет смотреть!

– А вы, собственно, кто? Посторонним никаких справок.

Дмитрий опустил глаза:

– Брат.

– Серьезно? Родной?

– Нет…

– Тогда извините. Мы тут откровенничаем только с самыми близкими людьми. Спросите лучше у самой Нечаевой. Удивляюсь, вообще-то, почему она вам сама не рассказала. Обычно женщины любят рассказывать всем друзьям, родственникам и знакомым о своих волшебных превращениях.

Он вытаращил глаза:

– Не понял… Вы про аборт, что ли? Чего тут волшебного?

Смиринская вздохнула:

– А, ну ясно. Вы не брат. Совсем наоборот, правда?

Он молча кивнул. И тут же раскаялся в своей честности:

– Тогда у вас нет шансов. Поговорите с Нечаевой. Судя по тому, что она избавилась от ребенка… Впрочем, извините, это не мое дело.

Бог ты мой! Неужели и правду говорят, будто все женщины – сестры?! Вроде бы ненавидят, ненавидят друг друга, но стоит кому-то из них ополчиться против злого зверя по кличке Мужчина, как остальные мигом смыкают с ней ряды! Или дело в аборте, который Лёля сделала, обидевшись на Дмитрия? Почему, интересно, все обвиняют в этом только его? Да не существует женщины, которая не испытала бы сего «удовольствия»! И они бы на стенки полезли, заимей мы вдруг законы католической Италии. И в то же время воспринимают это как величайшую трагедию. Женская логика!

– О господи! – вздохнула вдруг Смиринская. – Да вы садитесь, садитесь. Зря так переживаете. Я понимаю: первый ребенок и все такое. Но ваша… жена совершенно правильно поступила, что сделала аборт. У них с плодом был выраженный резус-конфликт. Наверняка роды были бы с патологией, если бы она вообще доносила до срока. У нее же резус-фактор отрицательный, вы знали об этом?

Дмитрий покачал головой.

– Ну, разумеется! – развела руками Смиринская. – Никто же о таких мелочах не думает, вы все уверены, что физиологическая совместимость – это на уровне чувств и удовольствия. А это на уровне крови, между прочим. Кстати, можете успокоиться. У вашей… жены (опять эта едва уловимая заминка! Ну, ехидная же тетка!) нет никакой лейкемии. Она тоже примчалась – вот с такими глазами, но я с большим удовольствием ее успокоила, сообщив, что она с ее показателями идеальный донор. Однако эта болезнь Боткина в детстве… И про болезнь Боткина вы наверняка не знали, да?

– А вот представьте себе, знал! – с нелепой гордостью изрек Дмитрий. – Она мне рассказывала. А донор – это в каком смысле? У нее что, антитела нашли в крови?

Тоненькие брови взлетели на высокий красивый лоб, и несколько мгновений Смиринская смотрела на него, натурально вытаращив глаза.

– Шах королю, – сказала наконец. – И мат. Откуда такая эрудиция? Может, ко мне коллегу занесло под маской, как теперь принято говорить, лоха?

– Нет, – невольно улыбнулся Дмитрий. – Мои медицинские познания исчерпываются умением оказывать первую помощь пострадавшему, да и то… – Он вспомнил Гошу и невольно поморщился. – Просто эти антитела нашли в свое время у моей невестки. Она ужасно гордилась, помнится. Я тогда еще молод был и глуп до крайности, слушал все эти разговоры вполуха, а сейчас вспомнил.

– Что вы говорите? – заинтересовалась докторша. – И их появление тоже было обусловлено беременностью? Это у вас семейное, значит? А вы не помните, после родов процесс образования антител продолжался? А если нет, вызвала ли их к жизни вторая беременность?

– Я не в курсе, извините, – рассеянно ответил Дмитрий. – И вообще, брат погиб, у него остался только один сын…

Слава богу, значит, Лёля хотя бы здорова. Где бы она ни была, она здорова – если только жива!

Физически ощутил, как гнет к земле это «если».

– Извините, я пойду, спасибо вам…

За спиной открылась дверь:

– Ирина Игоревна, вы идете? Там уже начинают.

– Да, Мила, я сейчас, – отозвалась Смиринская, и дверь закрылась. – Мне тоже пора. У нас тут печальное событие – похороны. Умерла сотрудница, совсем молодая еще…

– Да, я видел фото внизу, – сказал Дмитрий, поднимаясь. – Удивительно – я встречал эту девушку четыре дня назад, она совершенно не производила впечатление больной.

– Она и не болела. – Смиринская глянула на него с новым, странным выражением. – Ее… убили. Как раз четыре дня назад. А вы, если не секрет, ее в какое время видели?

– Вот примерно в это же самое. Утром. Я, если честно, уже второй раз прихожу – насчет Лёлиных анализов. Тогда встретил в вестибюле эту Надю Егорову, поговорил с ней – она и пообещала разузнать, что и как. Однако про донорство ни слова не сказала. Только про аборт. Я от нее, собственно, об этом и узнал.

– Странно, – задумчиво проговорила Смиринская, вновь опускаясь на стул. – Это странно. В самом деле, припоминаю – Надюшка заглянула сюда, и разговор действительно зашел о Нечаевой. Я еще тогда удивилась, что пропали некоторые карты, в том числе вашей жены. – На сей раз пауза почему-то отсутствовала. – И она как-то так повернула беседу… вроде как проверяя мою профессиональную память… что я сама ей все рассказала. Нет, про антитела вроде бы речи не шло, – бормотала Смиринская задумчиво, – про страхи Нечаевой насчет возможной болезни, про аборт – да, но про антитела я не говорила. Ну, понятно, она вас просто расстраивать не захотела, вот и промолчала про лейкемию.

– Пожалуй, да, – кивнул Дмитрий, вспоминая, что в конце разговора та хорошенькая девушка смотрела на него совсем иначе, чем в начале, вроде бы и впрямь сочувственно.

– В принципе Надюшка была совсем неплохая девочка, царство ей небесное. – Смиринская изящно и как-то очень естественно перекрестилась. – Немножечко растяпа, как они все, молодые, но в допустимых пределах. Я даже просила, чтобы мне ее дали в помощь на приемы. Представляете, моя бывшая помощница умудрилась куда-то заховать с десяток карт потенциальных доноров. В том числе – Нечаевой О. В. Но теперь с нее уже ничего не спросишь: ее семья эмигрировала в Израиль. Что характерно, такое у меня в прошлом году уже происходило. Ну, тогда хоть сразу выяснилось, что виновата медсестра. Была у нас такая Юля Королева. – Смиринская усмехнулась. – Ну история же с ней вышла – вы не поверите!

Похоже, подумал Дмитрий, Ирина Игоревна уже забыла о похоронах «неплохой девочки». Напомнить? Неудобно. Все-таки она ему была очень полезной. Надо ее дослушать – хотя бы из вежливости. А Надю-то Егорову убили, значит… Как это Алена угадала: не все медсестра ему рассказала! Из лучших побуждений, но – не все. И ее убили – за что? Почему? Странное совпадение – Лёля пропала через некоторое время после посещения Центра крови. Надя Егорова, которая тоже работала в Центре крови, – погибла.

– …То есть Юлины анализы тоже попали к нам совершенно случайно, обычным путем, из женской консультации, – достиг его слуха оживленный говорок Смиринской, и Дмитрий встряхнулся, изображая всецелое внимание. – Все так и ахнули, потому что про аборт никто не знал – Юля предъявила больничный по поводу ОРЗ. Ну и ладно, ее, собственно, дело, взрослая девица. А что не замужем и сделала аборт – так кто на это теперь смотрит? И у Юли тоже обнаружили эти антитела. Разумеется, мы предложили ей донорство, никто и не сомневался в ее согласии, а она вдруг отказалась, да в такую позу встала! Нет, вы только вообразите: каждый день работать с донорами, убеждать их в необходимости и благородстве этого дела, а как до самой дошло – так и в кусты. Мы тут все просто рухнули. Но этим дело не кончилось: Юля просто украла свою карту, чтобы тема донорства не возникала. И еще имела наглость уверять, будто она тут ни при чем, карта якобы пропала сама по себе. Происки врагов!

За окном ударили литавры.

Смиринская вскочила, побледнев, и Дмитрий тоже почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

– Ой, простите! – Она вылетела из кабинета. – Всего доброго, извините! – Побеждала к лифту и успела вскочить в него в последнюю секунду перед тем, как закрылись двери.

– Ну вот, – проворчала дородная женщина, сидевшая на стуле под дверью. – Упорхнула! А прием как же?

– У них похороны, – объяснил Дмитрий. – Сотрудница погибла.

– Да я не глухая, – кивнула женщина: сквозь раскрытое окно доносилась тягостная мелодия похоронного марша. – Только зачем время людям назначать, если знаешь, что в это время похороны будут? Помчалась, все бросила, даже кабинет не заперла – входи не хочу!

– Да кому тут что нужно? – хмыкнул парень с бородкой, сидевший с другой стороны двери. – Подумаешь, тайны!

– Мало ли что? – округлила глаза женщина. – А если у кого-то СПИД? Это же врачебная тайна! А кто-нибудь узнает и будет того человека шантажировать! Да и вообще!

Дмитрий оглянулся на приоткрытую дверь 43-го кабинета и, прижав ее плотнее к косяку, приставил свободный стул. А потом пошел к лестнице, сопровождаемый подхихикиванием бородача.

Спускался он медленно, пытаясь привести в порядок сумятицу мыслей, родившихся после разговора со Смиринской. Вышел на крыльцо, вгляделся в толпу, собравшуюся возле скромного катафалка.

«Вторые похороны, – подумал угрюмо. – Вторые похороны подряд!»

Огляделся, пытаясь разыскать Смиринскую, но не смог и обернулся к гардеробщице, которая стояла на крыльце, придерживая дверь и одним глазом кося в вестибюль: не крадет ли кто из посетителей, воспользовавшись моментом, казенные тапочки с завязками?

– Скажите, пожалуйста, как бы мне Юлю Королеву повидать?

Она выпустила из рук дверь, которая с грохотом ударилась о косяк, и уставилась на Дмитрия почти со страхом:

– Юлю Королеву? Это медсестру, что ли? Да ты что, милый? С неба упал? Она уж полгода как… – И быстро осенила себя крестным знамением. – Говорили, под лед на Оке провалилась – и следа не нашли!

Итак, это были третьи похороны.

Марина Алексеевна Нечаева. Июль, 1999

Марина Алексеевна вышла на крыльцо и чуть не выронила тазик с мыльной водой, который держала в руках.

На крылечке сидел какой-то неопрятный мужичонка и меланхолически кидал в рот смородину, набирая пригоршню за пригоршней из забытого Мариной Алексеевной желтенького пластикового ведерка.

Похоже, он уже давненько наслаждался тут жизнью: набранное ведерко было с верхом, а сейчас опустело пальца на три.

– Живот не заболит? – сухо осведомилась Марина Алексеевна, выплескивая грязную воду на клумбу у крылечка, да так, чтобы просвистело над головой незнакомца. – А то немытые ягоды есть – чревато, знаете ли.

Незваный гость в панике вскочил и теперь смотрел на хозяйку вытаращенными глазами, держась за сердце и хватая воздух открытым ртом.

– Ох, женщина… – выдавил наконец. – Как ты меня напугала!

– Да ладно, все-таки мы ядом кураре смородину не опрыскиваем, не переживайте так, – холодно успокоила она. – Подумаешь, немножко синильной кислоты… Итак, чему обязана? Надо думать, вы не только подкрепиться сюда пришли?

Он был худ, долговяз – верста коломенская – и невероятно грязен. Создавалось впечатление, что, идя сюда, он по меньшей мере дважды ложился передохнуть, выбирая для этого самые большие придорожные лужи. Явный бичара или, как теперь говорят, бомж.

Испуг его прошел. Теперь он поглядывал на Марину Алексеевну сверху вниз испытующе, словно хотел что-то сказать, да не решался.

– Н-ну? – спросила она. – Долго еще будете тут стоять? Мы не подаем, выпивки не держим, не курим, и работы для вас у меня нет. Что еще?

– Тоска, – пробормотал он. – Не курите? И выпивки нет? Да как же вы тут живете?

Она бы запросто столкнула его с крыльца, да противно было дотрагиваться до заскорузлой рубахи.

– Каждому свое. Ну, мне что, мужа позвать? – спросила устало. – Он вас в два счета пинками отсюда выставит. Лучше сами давайте топайте.

Он покачал головой и вдруг улыбнулся этак хитренько:

– Мужа не зови. Ты же ему про дочку еще не сказала? Ну и не зови!

Марина Алексеевна покачнулась, роняя таз. Бичара оказался настолько проворен, что успел подхватить его прежде, чем тот загрохотал по ступенькам.

– Тихо! – сказал укоризненно. – Зачем пугать человека?

– Вы кто? Вы кто? – быстро заговорила она, воровато оглядываясь на дверь. В самом деле – только бы не появился Виктор! – Что вы знаете про Лёлю? Где она? У вас?

Он хмыкнул:

– Ага, она у меня, и я так вот к тебе пришел – знакомиться. Глупости! Не знаю, где твоя девка, так что не верещи. Я тут человек сторонний, меня послали тебе записку передать.

– Записку? – Марина Алексеевна протянула руки. – От Лёли? Давайте!

– Да погоди. – Бичара досадливо прижмурился. – Записка от людей, которые знают, где она. А я не знаю! Меня попросили передать – я и передаю. Просили сказать – я и говорю. Поняла?

– Ну да, ну да, – бормотала она, ловя молящим взглядом каждое его движение. – Понимаю! Давайте же записку!

– Да ты глухая? – спросил бичара с искренним огорчением. – Говорю же – попросили передать. А я ведь не почтальон. Не курьер штатный… Теперь понимаешь?

Марина Алексеевна прижала ладони к лицу, пытаясь справиться с рыданиями.

– Понимаю, – выдавила с трудом. – Я должна заплатить, да? Скажите, сколько?

Он демонстративно протер глаза:

– Ну, ты меня поражаешь! Чего жмешься? Для дочки единственной жалко?!

– Погодите! – Она метнулась в комнату, опасливо косясь на лестницу, ведущую на второй этаж. Тихо. Только бы муж не проснулся! Объяснения с ним она не выдержит – сорвется. А сейчас Лёля может надеяться только на нее.

Схватила кошелек, вывернула, выскочила на крыльцо, держа в протянутых ладонях все вместе – скомканные бумажки, мелочь.

– Вот. Все, что есть.

Он постоял, поджимая губы и разглядывая деньги с явным неудовольствием. Потом со вздохом кивнул:

– Ладно, давай. – И, с удивительным проворством сгребя все ухватистой ладонью, сунул в карман.

Но что-то все же осталось в руке Марины Алексеевны.

– Вот, вы забыли, – воскликнула было она – и осеклась, увидев, что это не купюры, а сложенный вдвое листок бумаги в клеточку, словно бы вырванный из ученической тетрадки.

Развернула, но не могла прочесть ни слова: в глазах потемнело. Качнулась, хватаясь за перила, опустила голову, удерживая себя на пороге обморока. Наконец в глазах прояснилось. Жадно вгляделась в листок. Аккуратным, каллиграфическим почерком, какой можно увидеть только в прописях, там было написано синим «шариком»:

«Сегодня, в 16 часов, остановка «Щербинки» в город, около перехода. Привет от Лёли».

– Ради бога! – выкрикнула она. – Кто вам это дал? Скажите, я вам все отдам, скажите, кто…

На крыльце было пусто. Грязный гость исчез, а вместе с ним исчезло и ведерко со смородиной.

Марина Алексеевна бессильно опустилась на ступеньку. Посмотрела на небо.

– Господи, спасибо тебе. Господи, помилуй… Помоги, господи!

Она просила помочь дочери. Она просила помочь себе – продержаться те три часа, которые оставались до шестнадцати.

Похоже, тот, кто назначал Марине Алексеевне встречу, неплохо знал расписание автобусов, отходящих от Доскина. Она успела бы как раз вовремя, если бы уехала в пятнадцать двадцать, но сидеть дома не было сил. Оставив спящему мужу записку, что пошла на почту позвонить, убежала из дому уже в полтретьего. В Щербинки приехала за сорок минут до встречи и встала на самом видном месте, привалившись к барьеру подземного перехода.

В записке ничего не было сказано насчет того человека, с которым ей предстояло увидеться, но, наверное, они сами ее найдут. Они… Не было никаких сомнений, кто позвал ее на встречу: люди, похитившие Лёлю. Чего же они хотят за жизнь дочери? А чего всегда требуют похитители? Денег, конечно.

О боже, но что продавать? Это будет зависеть от суммы. Она отдаст все, все… но тогда случившееся не сохранить в тайне от Виктора. Как он перенесет это? Перенесет ли? Не случится ли так, что, выкупая жизнь дочери, она погубит мужа?

«Вот если бы сейчас умереть…» – мелькнула трусливая мысль, но тут же Марина Алексеевна заставила себя отстраниться от барьера и сделать несколько шагов в сторону: рядом с ней пристроился почитать «Ленсмену» парень в милицейской форме, и она боялась, что это неожиданное соседство спугнет похитителей.

Было уже три. Три десять… Три пятнадцать… Марина Алексеевна закрыла лицо руками. Они не придут, не придут. А вдруг, увидев тут милиционера, похитители поедут в деревню, чтобы изложить свои условия Виктору? У нее так билось сердце, что казалось – вот-вот не выдержит, собьется с ритма, замрет. Что делать? Попросить милиционера уйти? Самой перейти в другое место? А вдруг ее потеряют? Сказано же было – у подземного перехода, на этой стороне…

Она уткнулась лицом в ладони, повторяя про себя два слова, которые твердила последнее время беспрестанно, как молитву: «Господи… Лёля… Господи… Лёля…»

Кто-то тронул ее за плечо. Марина Алексеевна вскинулась и почему-то первым делом взглянула туда, где только что стоял милиционер с газетой. Его не было! Тогда решилась оглянуться – и увидела человека среднего роста в джинсах и мятой футболке вызывающего желтого цвета. Его спутанные седые волосы странно контрастировали с густой черной щетиной, покрывающей щеки.

– Я от Лёли, – хмуро сказал он, шныряя вокруг цепким взглядом небольших темных глаз. И резко вытянул руку, останавливая ее стремительное движение: – Спокойно. Она жива и здорова. Дальнейшее будет зависеть от вас. Поезжайте сейчас в город и загляните в почтовый ящик своей квартиры.

И, не успела Марина Алексеевна слова молвить, он кинулся через дорогу наперерез потоку автомобилей, прорываясь к остановке пригородных автобусов. Махнув водителю, чтобы подождал, подрезал уже готовый отправиться в Богородск 216-й, а потом желтая футболка мелькнула в окне, когда ее обладатель пробирался сквозь толчею пассажиров.

Автобус тронулся, и тут с ошеломленной Марины Алексеевны точно путы свалились. Она метнулась тем же путем, через дорогу, к такси с зеленым огоньком, которое одиноко стояло на противоположной стороне улицы, в то время как остальные машины явно демонстрировали свое желание ехать в город и только в город.

Этот человек был одним из похитителей. Он нарочно отправил ее в обратном направлении, чтобы без помех скрыться. А сам едет туда, где сейчас находится Лёля! Нужно его выследить!

Повезло – удалось проскочить в паузу между двумя потоками машин.

– Свободны? – крикнула она таксисту, но тот пожал плечами, глядя не на Марину Алексеевну, а на кого-то, стоящего позади нее.

Она обернулась и увидела того самого молодого милиционера, который совсем недавно читал «Ленинскую смену» рядом с подземным переходом.

Это было как подарок судьбы!

– Скорее! – Она умоляюще протянула руки. – Поедемте со мной! Мою дочь похитили, один из них только что уехал богородским автобусом. На такси мы их догоним!

– Пройдемте в нашу машину, – не моргнув глазом, словно ему каждый день предлагалось преследовать похитителей, сказал милиционер.

– Ой, спасибо, спасибо вам… – Она еле сдерживала слезы.

Машина ГИБДД стояла в «кармане», под прикрытием «пазика», с шофером которого разбирался маленький белобрысый инспектор. Читая мораль провинившемуся, он то и дело тыкал его в плечо полосатым жезлом, и тот, поминутно собираясь что-то выкрикнуть в свое оправдание, немедленно умолкал.

– Садитесь, – сказал милиционер с газетой и открыл перед Мариной Алексеевной заднюю дверцу. Сам устроился впереди, но не за рулем. Водителем был, очевидно, тот, другой, с жезлом, а он, судя по всему, не скоро собирался заканчивать с «пазиком».

– Ой, скорее! – в панике воскликнула Марина Алексеевна. – Если тот, седой, сойдет на следующей остановке, мы его потеряем!

Милиционер вздохнул:

– Женщина, вам что, жить надоело?

– Да при чем тут я? – воскликнула Марина Алексеевна. – Дочь уже больше недели как пропала, и вот появился хоть какой-то след! Ради бога, зовите вашего товарища, поедем, умоляю вас!

Милиционер вздохнул:

– Может, хватит, а? Ведь переход в двадцати метрах от вас, вон, видите? Перешли бы как человек – и не надо было бы сейчас мне эту китайскую лапшу на уши навешивать.

Марина Алексеевна оцепенела на миг, а потом схватилась за ручку и попыталась открыть дверь. Однако ручка не поворачивалась.

– Другая, – скучным голосом сообщил милиционер. – Этой окно открывают. Только не стоит осложнять ситуацию, все равно мы вас догоним. Документы есть с собой? Протокол будем оформлять.

– Вы что? – выкрикнула она, теряя над собой контроль, и слезы хлынули из глаз. – Там моя дочь… Выпустите, я вас умоляю!

– Что за крик? – весело спросил маленький инспектор, который как раз в эту минуту открыл дверцу и сел за руль. – Переход в неположенном месте? Будем оформлять, женщина, дорогая! Вчера как раз на этом месте человек погиб, тоже на автобус бежал, вроде вас, так что теперь с этим строго!

– У меня дочь… – попыталась выдавить Марина Алексеевна.

Но инспектор перебил:

– У меня тоже. Тем более надо быть осторожнее при переходе, чтоб детей не сиротить! Нету документов? Так, давайте по-быстрому: имя, фамилия, адрес. Проверим через наши каналы.

Она молчала, все еще не веря случившемуся.

– Что, решили побороться? – усмехнулся первый милиционер. – Ну и зря. Сами же говорили, надо преследовать похитителя дочери, торопили меня, а теперь время тянете.

Маленький инспектор взялся рукой за подбородок, словно пытался вернуть на место отвисшую челюсть.

– Какого еще похитителя? – выдавил ошеломленно.

– А-а!.. – устало отмахнулся первый, и инспектор понимающе кивнул.

– Ну, ясно. Кто-то нарушает, потому что на самолет опаздывает, у кого-то теща загибается или банк рушится. А вам, значит, похитителей надо ловить? Н-ну, люди!.. – Он сердито хохотнул.

– Еще раз говорю. – Первый милиционер для наглядности хлопнул по спинке сиденья своей газетой. – Чем скорее с вами разберемся, тем скорее пойдете по своим делам. Ну – имя, фамилия, адрес?

Марина Алексеевна глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя. О господи… Сволочи, сволочи проклятые! Но в одном прав этот гад с газетой: время уходит. Нельзя тратить на них время! Лёля… Лёля по-прежнему может надеяться только на нее. Седой сбежал, но с этим придется смириться. И скорее, скорее ехать домой, где в почтовом ящике…

Она прижала ладонью бешено скачущее сердце.

– Нечаева Марина Алексеевна, – выдавила, не узнавая своего голоса: мертвым он был, еле слышным. – Адрес: улица Провиантская, 20, квартира 127.

Инспектор взял рацию и повторил данные, попросив какого-то Кирюху проверить их поскорее.

Воцарилось молчание. Марина Алексеевна тупо смотрела на людей, бегущих через дорогу к остановке, абсолютно игнорируя переход, который располагался в двадцати метрах. Некоторые шарахались, завидев машину ГИБДД, некоторые ее просто не замечали.

А эти, в форме, сидевшие рядом с Мариной Алексеевной, очевидно, жили по принципу: за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь, и совершенно игнорировали прочих нарушителей.

Рация затрещала. Марина Алексеевна не разобрала ни слова, но маленький инспектор сдвинул фуражку на затылок:

– Нету такой? Точно? Нечаева… Провиантская… Слышь, Серый, нету, говорят, такой женщины по такому адресу.

Милиционер с газетой вздохнул и укоризненно обернулся к Марине Алексеевне:

– Вы что, не могли получше придумать? Зачем голову морочите?

– Не может быть, – пробормотала она, чувствуя, что бледнеет. – Это какая-то ошибка! Я на самом деле живу на Провиантской, дом 20, квартира 127. – И забормотала, потеряв голову от ужаса, что ее сейчас заберут в милицию, задержат на трое суток, по закону имеют право, и неизвестно, что произойдет за это время с ее семьей. – Я преподаю в университете, муж тоже, он болен, это ошибка, попросите еще раз проверить!

Зажала рот рукой, чтобы не закричать истерически.

– Да ладно, Серый, – сказал примирительно инспектор, поглядывая то на нее, то на своего напарника. – В самом деле, всякое бывает. Не расслышал Кирюха или не понял чего-то там. Или компьютер заело… Может, обойдемся без протокола? – Добрый ты у нас, – проворчал молодой милиционер и глянул исподлобья на Марину Алексеевну. – Так и быть, ограничимся штрафом. Сто рублей давайте – и идите. Деня, выпиши женщине квитанцию.

Марина Алексеевна сунула руку в боковой кармашек сумки, и на миг ее обдало жаром: подумала, что денег нет, что все отдала за ту записку. Нет, вот сотня. Последняя. На автобус до дому и обратно в деревню не остается ни копейки, но это ерунда, дома деньги есть, в серванте, в вазочке.

– Возьмите. Не надо никакой квитанции.

Маленький Деня небрежно сунул обратно в «бардачок» мятую книжечку квитанций, ручку – и совершенно иначе, бережно, уложил в нагрудный карман сотенную бумажку.

Милиционер с газетой, не взглянув на Марину Алексеевну, открыл ее дверцу и мотнул головой: топай, мол, тетка!

Она выбралась, еле держась на ногах. Остановилась, устало отводя со лба растрепавшиеся волосы, вдруг утратив всякое соображение: куда идти, в какую сторону ехать… Собственный адрес теперь казался чем-то нереальным. Увидела троллейбус, подруливавший к остановке на противоположной стороне дороги. Ее троллейбус, как раз до площади Свободы…

– На переход, женщина! – гаркнул кто-то за спиной. – На переход идите, а то снова штрафанем!

И «Волга» ГИБДД, из которой только что вышла Марина Алексеевна, вдруг рванулась вперед и исчезла в непроглядной дали проспекта Гагарина, бросив на произвол судьбы всех многочисленных нарушителей правил перехода улицы.

Лёля. Июль, 1999

Лес по обеим сторонам дороги глухо шумел. Вокруг царила кромешная тьма, и ночное небо над деревьями казалось почти светлым. Впрочем, кое-какой свет источали звезды. Луны сегодня не видно, скрывалась где-то за тучами. В воздухе опять веяло озоном, но туч для близкой грозы было маловато, да и не похожи они на грозовые.

Лёля бежала вперед, то и дело взглядывая на небо, хотя смотреть, конечно, следовало бы под ноги. Да что толку, все равно ничего не видно. И это не какая-то там ухабистая проселочная дорога, а отличный асфальт, без малейшей выбоинки. Ну да, чтобы лётали без помех такие хищные автоптицы, как та, которая ее сюда доставила…

В голову лезла всякая чушь, и Лёля покорно отдавалась этому пустомыслию. Сейчас годилось все, что угодно, лишь бы заглушить воспоминания о пробежке через сад в компании настороженных собак, о поисках кочерги, о пути по трубе, о неловких, лихорадочных попытках расширить яму под решеткой, а главное…

Она еще до сих пор не вполне верила, что выбралась, не осталась лежать там, в подводной ямке, скорчившись в позе спящего человека – спящего вечным сном. Когда майка на спине зацепилась за прутья… когда Лёля вдруг уперлась головой в несдвигаемый камень… когда кочерга внезапно выскользнула из рук и канула невесть куда… Сколько раз Лёля успела проститься с жизнью за ту минуту, пока протискивалась под решеткой?

Смешно: это никак не могло длиться больше минуты, иначе у Лёли просто не хватило бы дыхания. А казалось-то…

Нет-нет, не вспоминать, не думать о решетке, о безбрежном, чудилось, разливе пруда, который вдруг возник кругом, о вязком, илистом дне, которое при каждом шаге к берегу все понижалось и понижалось, об острых камышовых листьях, которые исполосовали Лёлины руки… Она цеплялась за камыши, пытаясь удержаться, а топь тянула в глубину…

Нет. Не думать! Это уже было, это осталось позади. Надо идти вперед.

Лёля так измучилась, что даже не нашла сил подумать об осторожности и добираться к деревне через лес. Она всю жизнь прожила в городе, страх перед плотной, шевелящейся лесной тьмой жил в ней с детства, со сказок про Василисушку, которую послала злая мачеха к Бабе Яге, и мимо нее вдруг проскакал черный всадник-ночь…

Лёля старалась держаться самой середины дороги, не приближаясь к темным закраинам, откуда тянулись костлявые руки-ветви, однако то ли страхов на сегодня было испытано уже слишком много, то ли она к ним просто привыкла, но мысли постепенно становились все более связными.

Впереди деревня. Что делать? Зайти? Стороной обойти? Так и бежать трусцой по дороге? Но куда? А если следующее человеческое жилье покажется километров через сто? Далеко ли уйдет Лёля – измученная, голодная, дрожащая, а главное – совершенно не знающая, куда идти?

Скоро в «замке» ее хватятся. Будет погоня. Ее просто подберут где-нибудь на обочине!

Значит, придется зайти в деревню – передохнуть, а может, поискать помощи.

Да вошла ведь уже, чего там… А теперь?

Лёля задумчиво оперлась на штакетник ближайшего палисадника, как вдруг, гремя цепью, к ней метнулось что-то огромное, мохнатое, рычащее…

Да пес ли это? Похоже, медведь на цепи! Нет, вроде лает. Люто, яростно, нерассуждающе!

Лёля мгновение смотрела на собаку, потом устало побрела по улице, сопровождаемая разноголосым, но равно свирепым лаем, катившимся за ней, опережавшим ее, доносившимся со всех сторон.

Лёля пустилась бежать. Даже страшные бультерьеры в парке отнеслись к ней более человечно! А уж та милицейская собака, с которой некогда связалась Лёля, казалась просто лапочкой по сравнению с этими рычащими исчадиями тьмы. И ни в одном окне не мелькнул огонек, никто не вышел на крыльцо. Небось этим псам дозволено не только отпугивать, но и загрызать до смерти непрошеного гостя…

Лёля зажала уши – шум становился невыносимым! – и шмыгнула в проулок. Здесь асфальтом отродясь не пахло, ноги разъезжались в глубоких колеях. Она мгновенно обессилела, опустилась на траву, привалившись к ограде.

Сейчас пойдет дальше. Только чуть-чуть посидеть… О господи, как же она устала! Вот если бы заснуть, хотя бы прямо здесь…

Нельзя, надо идти!

Вдруг до Лёли дошло, что никто не кидается на нее из-за этого забора, никто не заходится свирепым лаем.

Пригляделась. Домишко в сравнении с окружающими соседями казался махоньким и жалким. Чуть в стороне высится темная глыба, а вот сеновал такой же солидный, как и в прочих дворах. Вокруг шумят листвой какие-то деревья, пахнет малиной.

Лёля привстала, держась за забор, но под ее рукой штакетины заходили ходуном. После небольших усилий удалось расширить щель и протиснуться в нее.

Вокруг по-прежнему тихо, лай еще грохочет на главной улице, но уже стихает: всякое усердие имеет предел. И Лёлины силы тоже.

Она пошла прямо по грядкам, уже не таясь. Может, поискать чего-нибудь съедобное? Нет, сначала поспать, хотя бы просто полежать.

Что-то призрачно реяло впереди. Да это белье на веревке сушится – мужская рубаха и женская юбка. Лёля без раздумий сдернула их, зажала под мышкой и нашарила вход на сеновал. Дверь тихо, приглашающе скрипнула, отворяясь.

Лёля вошла, и теплый, спокойный запах сена навалился на нее, как огромное одеяло.

Хотелось лечь тут же, на утоптанной земле, усыпанной сенной трухой, но она тотчас наткнулась на лестницу, прислоненную к навесу. Кое-как вскарабкалась – и упала в душистый ворох. Сон поплыл, поплыл, но Лёля еще заставила себя снять мокрое и натянуть украденную одежонку. Помнится, она еще успела удивиться ветхости этого тряпья, потом начала нагребать на себя сено, пытаясь согреться, – и вдруг уснула, как умерла.

Дмитрий. Июль, 1999

– Слушай, ты от меня больно много хочешь, – рассердился Кузнецов. – Я ведь не компьютер-справочник. Насчет багажника сказать могу – был на Вовкиной машине багажник, факт. А про все остальное…

– Насчет «Дюранго» не выяснил? – спросил Дмитрий.

– Да нету такой марки. Я у знакомых ребят из ГИБДД спросил – нету, говорят.

– Я так и знал, что бабка что-нибудь напутала! – разочарованно вздохнул Дмитрий.

– А может, и не напутала, – сказал Кузнецов. – Я неправильно выразился: машины такой марки существуют, но ни в Нижнем, ни в области не зарегистрировано ни одного «Дюранго». Не водятся они здесь, понял?

– Значит, иногородняя? – с надеждой спросил Дмитрий. – Слушай, а как найти доступ к какому-нибудь компьютеру, где вообще информация по всем машинам собрана?

– Да ты сдурел! – усмехнулся Кузнецов. – Это же в Москве, в управлении небось только и есть такие сведения. И потом, представляешь, сколько таких «Дюранго» по стране? В Сибири, на Урале, во Владивостоке каком-нибудь…

– Ну, вряд ли из Нижнего Лёлю повезли на машине во Владивосток, – возразил Дмитрий. – У нас же тут сколько областей рядом: Владимирская, Вятская, Чувашия, Мари-Эл, Пенза…

– Во-во, – согласился Кузнецов. – И Московская недалеко. И Ленинградская, если на то пошло. А Татария? Тебе, милок, с твоими-то запросами, надо целый отдел к работе подключать! Иди в милицию, пусть ищут, это их работа, понял?

– А ты кто, не милиционер разве?

– Он самый, – покладисто согласился Кузнецов. – Но всего-навсего деревенский участковый, а не начальник следственного отдела, у которого в распоряжении десяток псов-детективов.

– Ты знаешь, как тебя в деревне кличут? – помолчав, спросил Дмитрий.

– А то! Конечно, знаю. Анискин. А если кого возьму за зебры, так попросту – Фантомас.

– Анискин – то есть деревенский детектив, верно? – невинно уточнил Дмитрий, и Кузнецов хмыкнул, явно польщенный.

– Вон ты как повернул! Хитрый Митрий!

– Да ведь я и есть Митрий.

– Вот уж точно! – Кузнецов еще помолчал, шумно дыша в трубку. Потом сказал: – Спору нет, козлы они там, в городе. Время идет, девчонка не появляется, а дело не двигается. Слух дошел, звонила им Марина Алексеевна, а ей опять говорят: человек взрослый, может, она свои личные дела улаживает. Вообще оборзели. Конечно, зарплату им опять задержали, но это же не повод… Ладно. Есть у меня один знакомец в городе. С норовом парень – бывает, и на кривой козе к нему не подъедешь, но уж как-нибудь… есть тут один приводной ремень. Говори, чего хочешь знать.

– Во-первых, сравнить словесные портреты того черного, с которым, по слухам, уехал с рынка Мордюков, и того, кого видела Герасимовна. Если к ней придет человек в форме и попросит поднапрячь память и если она будет знать, что это делается ради Лёли, – что-нибудь да вспомнит! Дальше. Попытайся узнать, не было ли в недавнем прошлом каких-то уголовных дел, связанных с кровью.

– Были! – охотно сказал Кузнецов. – И в давнем прошлом, и в недавнем. Вчера, например. Штук пятнадцать, если по области брать. И сегодня уже небось немало произошло. Да ты что, родимый? У нас каждое второе дело кровью написано!

– Да я не про то! – нетерпеливо вскричал Дмитрий. – Рассказывал же тебе – все это каким-то боком смыкается с Центром крови.

– Новое дело врачей? – смекнул Кузнецов. – Есть, поспрашаю. Чего еще?

– Ну и выход на «Дюранго» надо искать.

– А шнурки тебе не погладить? – буркнул Кузнецов. – Навязался ты на мою шею… Перезвони через полчаса. Отбой.

Через полчаса его телефон был занят. И через тридцать пять минут – тоже. И через сорок… Потом перестала набираться восьмерка. Пять минут, не меньше, Дмитрий слушал только равнодушные щелчки.

– Зубы в порошок сотрешь, – сказал Андрей, ходивший взад-вперед по кабинету.

– А ты каблуки стопчешь, – кивнул ему Разумихин, все это время аккуратно сгибавший и разгибавший алюминиевую ложечку. При этих словах ложечка разломилась пополам.

– Что и требовалось доказать, – усмехнулся Андрей, и в эту минуту Дмитрий нетерпеливо махнул: тихо, мол!

Восьмерка наконец сработала.

– Ты куда пропал?! – сердито прикрикнул Кузнецов. – Давай бери ноги в руки и жми на Провиантскую. Мой парень сейчас туда отправился – с твоей бабулькой побеседовать на предмет словесного портрета.

– Как ты… как же… – бестолково залепетал Дмитрий. – Так быстро?..

– Я же говорю – приводной ремень есть, – хмыкнул Кузнецов. – Он сеструху моей жены обхаживает. Манюня у них в управлении на связи работает. Веселая вдова, ох, шалава! Но глаз не оторвать. По ней половина кадрового состава убивается. Я обещал посодействовать знакомству. Мой человек будет через час ждать тебя на углу Горького и Провиантской. Узнаешь – молодой такой, высокий. В форме, разумеется: лейтенант. Серега Сажин его зовут. Теперь по делу врачей. У нас с этим тишь да гладь, никаких кровавых разборок. Единственное что – год назад долетело эхо из Москвы. Там работала шайка аферистов: втирались в доверие к богатым людям и выкачивали из них денежки очень интересным образом. Четко работали: выясняли уровень платежеспособности, и, если он был на высоте, ставили человеку в поликлинике смертельный диагноз – лейкоз. Работала целая банда, все у них было схвачено: в лабораториях, в онкологии – везде, словом. А потом, когда здоровый человек чувствовал себя так, будто ему на голову упал кирпич, подсовывали молодого, подающего надежды врача, которому злые дяди в департаменте и министерстве ходу не дают, хотя он разработал новые, прогрессивные методики. Заокеанские дельцы простирают к нему свои загребущие лапы, но он нипочем не хочет покидать Родину и желает спасать жизни только русским людям. «Новым русским»… Ничего, хорошо огребли ребятушки. Накрыли их, впрочем, довольно быстро, всех повязали, и только этот великий целитель пропал. Зиборов Петр Петрович его зовут. У него родня в Нижнем, Зиборовы, поэтому одно время ждали его тут. Но не появился. Может, сквозь пальцы прошел, а вернее, кто-то из лохов, которых он обирал, рассерчал и закатал этого Зиборова под асфальт. Такое мое мнение. Про «Дюранго» пока тишина, хотя кое-кто обещал повыяснять. Вот пока и все. Ну, беги, а то мой парень осерчает. Он дерганый немножко, но ты в голову не бери. Чуть зауросит – пароль «Манюня»!

И Кузнецов положил трубку, прежде чем Дмитрий успел хоть что-то ему сказать.

– …Вон они, наверное, – махнул рукой Андрей между сидевшими впереди Разумихиным и Дмитрием.

– Это же гаишники, – проворчал Юра, на самой малой скорости проезжая мимо. – А у меня, между прочим, кардан стучит. Самому к черту в зубы лезть – нетушки, спасибочки.

– И все же альтернативы нет, – хихикнул Андрей. – Придется идти на контакт.

Альтернативы и в самом деле не было. «Волга» ГИББД была единственной приметой милиции, которую удалось обнаружить на углу Провиантской и Горького. Вдобавок около нее прохаживался высокий лейтенант – наверняка тот самый, о котором говорил Кузнецов.

– Юр, ты меня высади здесь, и все. А сам правда не суйся. И вообще мне не нужен почетный эскорт, вы лучше вон там, на Трудовой, подождите, – сказал Дмитрий.

– Если что – кричи, – напутствовал Андрей, но он уже захлопнул за собой дверцу. Серая «Волга» Разумихина торопливо отползла с опасного места.

Высокий милиционер явственно нервничал, и лицо его не стало приветливее, когда Дмитрий сказал, что он от Кузнецова.

– Борзеет Васька, – буркнул сердито, и Дмитрию потребовалось некоторое время сообразить, что Васька – это Кузнецов.

Вот это да – кажется, уже целый век знакомы с Анискиным из Доскина, а как зовут, до сих пор не знал!

– Ладно, пошли, потолкуем с твоей бабулькой.

Держался этот Серега Сажин до того неприветливо, что Дмитрия так и подмывало напомнить про пароль, однако решил приберечь это средство на самый крайний случай.

– Улица Провиантская, что ли? – спросил Сажин. – Ну и название!

Вошли в подъезд, поднялись на четвертый этаж. Серега откровенно позевывал.

– Слушай, – сказал Дмитрий, – тебе Кузнецов объяснил, в чем дело? От тебя сейчас очень многое будет зависеть, ты понимаешь?

– Плавали, знаем, – буркнул Серега, втыкая палец в кнопку звонка и не убирая его до тех пор, пока дверь не распахнулась и на них, чуть ли не рыча, надвинулась плотная седоватая женщина – та самая, которую Дмитрий уже видел на балконе.

Впрочем, при виде человека в форме воинственное выражение вмиг слиняло с ее лица.

– В чем дело? – спросила настороженно.

– Гражданка Мазурова? – Серега напористо шагнул вперед. – Райотдел милиции, инспектор Сажин. Документы предъявите. Разговор к вам есть.

Она попятилась.

– Я не… я не Мазурова. То есть была Мазурова давно, а теперь Басова.

– Как это – Басова? Какая еще Басова? – В голосе Сереги прорезались грозно рокочущие басы. – Гражданка Мазурова Александра Герасимовна – это вы или кто?

– Ой! – Она даже руками замахала, пытаясь сдержать натиск сил правопорядка. – Это моя мама. Только ее сейчас дома нет, она к соседке пошла – выше этажом. Квартира прямо над нами.

– Н-да? – Серега недоверчиво навис над ней, потом, словно нехотя, сделал шаг назад. – Н-ну, проверим. И смотрите, если что…

Медленно, с достоинством повернувшись, двинулся по лестнице.

Услышав, что сзади закрыли дверь, обернулся к Дмитрию:

– Ну, как?

Тот поглядел в его торжествующее лицо… но все-таки сдержался, ответил почти спокойно:

– Людей пугать обязательно?

– Главное в нашей работе – первое впечатление, – фыркнул Серега. – А не нравлюсь – найди другого. Имей в виду, мне твои подначки уже вот где. – Он чиркнул себя ладонью по горлу. – Если б не Васькина просьба – только бы ты меня и видел! Понял?

Дмитрий промолчал, подумав, что, если это будет зависеть от него, Сереге долго придется ждать знакомства с «веселой вдовой» Манюней!

Они поднялись на пятый этаж и остановились в темноватом тамбуре перед дверью той квартиры, о которой говорила Басова. Серега опять вдавил палец в звонок, и только тут до Дмитрия дошло, что это Лёлина квартира! Если Герасимовна здесь, значит, приехала из деревни Марина Алексеевна. А может быть… может быть, вернулась Лёля?

Он едва сдержался, чтобы не громыхнуть кулаками в дверь. В следующую минуту она распахнулась, и на пороге показалась Марина Алексеевна – бледная, с растрепавшейся прической и красными, заплаканными глазами.

Взглянула на Серегу – и схватилась за горло:

– Вы-ы?! Что, адрес проверять пришли? Или вам сотни мало? Еще штраф нужен?

Серега отпрянул, наступил Дмитрию на ногу.

– Да нет, вы это… – пробормотал бестолково. – Вы… мы…

И вдруг припустил со всех ног вниз по лестнице.

Дмитрий ошалело поглядел ему вслед, потом повернулся – и его даже шатнуло, когда увидел, с какой ненавистью смотрит на него Марина Алексеевна.

– Вы что, еще и в милиции работаете? – спросила клекочущим полушепотом. – То сюда как пожарник приехали, то спасатель МЧС, то с этим гаишником, вымогателем… Ишь, многостаночник выискался! Или будешь врать, что пришел про Лёлю узнавать? Да нужна она тебе, как… Только имей в виду – ты ей тоже не нужен! И вообще, забудь сюда дорогу, понял?

И шарахнула дверью перед его лицом.

Дмитрий с минуту, не меньше, стоял на площадке – такое было ощущение, что немало досталось по голове. Потом, стараясь ни о чем не думать, спустился вниз и через дворы дошел до Трудовой, где ждала разумихинская «Волга».

– Чего так быстро? – удивился Юра, сворачивая газету с кроссвордом.

Андрей, дремавший на заднем сиденье, приподнял козырек красной каскетки:

– Раскололи бабулю?

– Ребята, вы поезжайте, – сказал Дмитрий, с удивлением ощущая, что губы плохо слушаются. – Я тут пока задержусь.

Разумихин внимательно посмотрел на него, кивнул и снова развернул газету.

– Давай. Мы подождем.

Андрей молча прикрыл лицо каскеткой.

Он нашел удобную лавочку в зарослях бузины и устроился там, глядя на четвертый подъезд.

Рассчитал правильно – не более чем через полчаса на крыльце появилась Марина Алексеевна и со всех ног побежала со двора.

Дмитрий глянул на часы: через десять минут от площади Свободы отойдет последний автобус на Доскино. Запросто успеет.

Только Марина Алексеевна исчезла из виду, он вылез из своей бузины и пересел на лавку у подъезда. «Десять минут жду, потом пойду», – решил про себя.

Ждать, впрочем, почти не пришлось – дверь подъезда приоткрылась, и оттуда показались знакомые седые кудряшки.

– Ну, и что все это значит? – недружелюбно спросила Александра Герасимовна. – Откуда ты этого сукина сына приволок?

Дмитрий начал было объяснять – откуда, но Герасимовна прервала:

– Пойдем-ка отойдем. Больно уж тут слышимость хорошая со всех сторон. Во-он туда пошли, там тихо.

«Там» оказалось среди знакомой бузины. Дмитрий начал все сначала. Александра Герасимовна глянула беспомощно:

– Фантастика. Это же надо! Знаешь, кто таков этот твой мент? Буквально два часа назад он с дружком, изображая гаишников, в Щербинках, на конечной, мало что оштрафовал Марину на последнюю сотню, так еще и помешал ей выследить Лёлиного похитителя!

– Что? – тихо проговорил Дмитрий.

– Да, вот именно то, что ты слышал. Поэтому можно понять, почему Марина на тебя накинулась. Ей бы сейчас элениуму выпить и поспать, а пришлось ехать в Доскино, там Виктор, конечно, ее уже потерял. Ты уж извини – попал, что называется, под горячую руку!

– Со мной все нормально, – сказал Дмитрий. – С Лёлей как, объясните толком!

– А у тебя с милицией что – тесные дружеские отношения? – осторожно поинтересовалась Александра Герасимовна.

– Да я только одного мента и знаю – Кузнецова из Доскина. Отличный мужик, этот Серега ему так, шапочно знаком. Случайно все вышло, понимаете, случайно!

– Ну да, – кивнула Герасимовна. – Я тебе расскажу, а ты пойдешь к своему Кузнецову из Доскина… Хотя, впрочем, это самое было бы разумное: сообщить обо всем в милицию. Но Марина и слышать не хочет, у нее истерика началась, стоило мне посоветовать. Вот расскажу тебе сейчас, а ты…

– Мне что, землю есть? – зло спросил Дмитрий, поддевая носком фонтанчик песка. – Не пойду ни в какую милицию, хватит, научен уже! А вы разве не понимаете: Лёля пропала! Пропала, ее надо серьезно искать, и как бы Марина Алексеевна меня ни ненавидела, ей без помощи не обойтись! Какие там еще похитители, в чем дело?!

– Темная какая-то история, – задумчиво пожала Герасимовна худенькими плечиками. – Не пойму, правда это или розыгрыш. Короче говоря, сегодня в Доскине возник некий бомж и принес Марине записочку – якобы от людей, похитивших Лёлю. Была назначена встреча на конечной, в Щербинках. Там появился еще какой-то седой и велел Марине ехать немедля домой, смотреть в почтовом ящике очередную инструкцию. А сам он побежал на автобус, идущий в Богородск. Марина попыталась проследить за ним, но этот твой приятель… в смысле тот лейтенант, с которым ты сейчас приходил, – торопливо поправилась она, заметив, как дернулся Дмитрий, – ее задержал. Она вообще сейчас думает, что все это было нарочно подстроено, а ты…

Старушка осеклась, но Дмитрий все понял.

– А я с ними в одной команде, – договорил он. – Так, что ли?

– Вроде того. Это глупости, конечно, ты бы не притащился в таком случае с этим горе-гаишником, не засветился бы перед Мариной. Она и сама понимает, что это чепуха, только очень уж потрясена. Все-таки пятнадцать тысяч долларов в два дня собрать – это задача не простая!

– Пятнадцать тысяч долларов?! – повернулся к ней Дмитрий. – Откуда взялась эта сумма?

– В почтовом ящике и правда было письмо. Я его сама видела, Марина показывала. Листок, отпечатанный на компьютере, – подробный перечень условий. На добывание денег дается всего два дня. Что-то у них с Виктором есть, конечно, но тысяч двенадцать остается добавить. Еще много! Завтра утром она приедет, начнет обзванивать знакомых, в ломбард вещи понесет. И под залог в банке, говорят, взять можно. Только там недвижимость нужна, но Марина готова дом в Доскине заложить, в крайнем случае – квартиру.

– Да она что? – Дмитрий вскочил. – Ее же надуют! Отберут деньги – и поминай как звали! Обязательно надо обратиться в милицию, в конце концов, и там тоже нормальные люди есть!

– Боюсь, сейчас Марине этого не докажешь, – уныло сказала Александра Герасимовна.

– И все равно, – не унимался Дмитрий. – Разве можно решаться на такое без подстраховки? Вообще это может быть подставка, розыгрыш?

– Н-ну уж! – вскинула голову старушка. – Кто же мог узнать о Лёлином исчезновении? А главное… Я, например, склонна им поверить.

– Почему?

– Некоторые детали выглядят очень достоверно. Например, они пишут в подтверждение своих слов, что Лёля была одета в джинсы, футболку и кроссовки, а увезли ее на черном автомобиле марки «Дюранго». Ну как, убеждает?

Дмитрий снова опустился на лавочку.

– Я одно знаю: Марина Алексеевна не должна участвовать в этом одна.

– А это первое и непременное условие, – тихо сказала Александра Герасимовна. – Если рядом с ней увидят хоть одного человека, никто не подойдет. Похитители уберутся восвояси. Ну и всякие разные вещи в таком случае грозятся сделать.

– С Лёлей?

Она кивнула.

– О господи… – Дмитрий сжал ладонями голову. – Может быть, если бы я не появился сегодня с этим проклятым Серегой… Может быть, она поверила бы мне, рассказала бы, мы бы что-нибудь придумали… А сейчас ведь ни за что не скажет, ни за что!

– Марина-то? – пробормотала Герасимовна. – Это точно! Марина тебе не скажет. Но ничего. Я тебе скажу.

Лёля. Июль, 1999

Ай люли-люли-люли,

Прилетели голуби.

Прилетели, прилетели,

Крылышками пошумели…

Лёля проснулась мгновенно, как от толчка. Сразу вспомнилось все, что было с ней. Напряглось тело, готовое вскочить, бежать, может быть, драться… Но ей удалось удержать себя на месте, не открывать глаза, а так и лежать неподвижно, вслушиваясь в мальчишеский хрипловатый голос, который неровно пел где-то рядом:

Солнце в красных сапогах,

В позолоченных серьгах,

Как по синю небу ходит

И луну под землю сводит…

Может быть, тот, кто поет, не видит Лёлю? Ведь ночью она зарылась в сено с головой, надежно замаскировалась. Если бы увидел, уж точно поднял бы шум.

Лёля чуть раздвинула ресницы, но ничего не увидела, кроме дрожащих сухих травинок. И вдруг что-то задышало совсем близко, обдав теплом лицо. Лёля испуганно открыла глаза – и испустила вопль, увидев прямо перед собой маленькую мохнатую мордочку с влажным носом и косящими глазами. Вскинулась – и снова закричала от резкой боли, рванувшей спину.

Что-то шумно порскнуло прочь, словно вихрь по сеновалу прошел. Лёля села, суматошно озираясь, но ничего не увидела, кроме сена. Неужели померещилось? Но вот эта боль в спине отнюдь не померещилась. Кожу будто железными когтями драли…

А ведь и правда – железными. Там, в трубе, Лёля зацепилась за острые концы прутьев. Вгорячах не заметила боли, а спина небось была изрядно поцарапана. Рубаха прилипла, вот и…

Что-то зашуршало, Лёля сжалась в комок, но тут же отвела руки от лица и во все глаза уставилась на странное явление. Прыгая по щелястым доскам, к ней приближался козленок – совсем махонький, тонконогий, серенький. Подскочил, с прежним невинным любопытством заглянул в глаза, ткнулся мягкими губами в ладонь.

Лёля перевела дыхание и невольно улыбнулась. Прикосновение было таким теплым и трогательным!

– Ах ты, миленький, – шепнула, осторожно, одним пальцем поглаживая нежную курчавую голову козленка, на которой еще не было и намека на рожки. – Ах ты, серенький… жил-был у бабушки серенький козлик, да? Это про тебя песенка? А где же твоя бабушка?

– Бабуля еще спит, – ответил чей-то голос, и Лёля с новым воплем отпрянула от козленка, закрыв лицо руками. Она совсем забыла, что на сеновале был кто-то еще. Не козленок же пел!

– Тише! – испуганно шепнул голос. – Ты чего так кричишь?

Лёля глянула сквозь растопыренные пальцы и увидела, что козленка теперь держит на руках юноша, нет, мальчик… вернее, как раньше говорили, отрок: лет тринадцати-четырнадцати – худой до прозрачности, бледный, с большими ярко-синими глазами. Волосы у него были, конечно, льняные, стриженные в скобку, и только линялая футболка, некогда черная, а теперь тускло-серая, с бледным пятном неразличимой эмблемы, подтверждала, что перед ней не какой-нибудь иконописный отрок Варфоломей, а реальное существо.

Для своих лет он был довольно высок, оттого казался нескладным. Пальцы с обломанными ногтями поражали длиной и гибкостью. Они зарылись в серую шерстку козленка, поглаживая его, и тот блаженно, тоненько мекал.

– Спину больно, да? – шепотом спросил отрок.

Лёля так удивилась, что даже забыла про страх:

– А ты откуда знаешь?

Он глянул недоуменно:

– Да как же? Слышу, вижу. Что ж тут особенного знать? Повернись-ка.

Лёля еще раз смерила его взглядом и осторожно повернулась, продолжая недоверчиво коситься через плечо. Впрочем, даже это причиняло боль. Вдобавок козленок, которого отрок спустил с колен, забежал перед Лёлей и снова уставился на нее бессмысленно хитроватыми глазенками.

Ладони сильно налегли на спину Лёли. Она вздрогнула, но не отодвинулась.

– Как по лесу, как по болоту, как по мари три старухи шли, три сеструхи-болюхи, – забормотал срывающийся голос. – Поди ты, первая сеструха-болюха, в лес-болото, поди, вторая, в топь-бурелом, а третья сгинь за леса, за моря, золой сгори, прахом рассыпься, забудь о рабе божьей Ольге во веки веков, аминь. Он убрал руки, но Лёля не шелохнулась. Она не знала, чему больше изумляться: тому, что не чувствует никакой боли, или что этому мальчику известно ее имя. Или ей послышалось?

– Ты что, знаешь, как меня зовут? – решилась повернуться.

– Нет, – глянул отрок изумленно. – Не знаю. А как тебя зовут?

Значит, послышалось. Лёля вздохнула с некоторым облегчением. Хватит, хватит с нее медицинских загадок. Доктор-шарлатан, да еще и деревенский экстрасенс – это уже перебор!

Тут она заметила, что и мальчик, и козленок с равным любопытством ее разглядывают, причем козленок уже примерялся пожевать оборванный подол юбки.

– Слушай, ты извини, я тут что-то надела, – смущенно пробормотала Лёля. – Мои вещи все мокрые были, я так замерзла…

Отрок задумчиво свел брови, и Лёля вдруг поняла его невысказанный вопрос: откуда же ты бежала среди ночи мокрая и почему не постучала в дом?

– Я нечаянно… упала в реку, – сказала она. – А была уже ночь, и я постеснялась кого-то беспокоить.

Мальчик кивнул, отводя глаза, и Лёля поняла, что он не поверил ни одному ее слову. Да и на здоровье!

– Слушай, это мы где? – спросила затаив дыхание.

Как ляпнет он сейчас… что-нибудь про Сибирь или про Дальний Восток! Что же с того, что ели да березы вокруг? Они кругом растут, а Россия велика.

– Деревня Лесная, – сказал мальчик.

– Ну! И где это? До города далеко?

– Верст… не знаю сколько, – последовал ответ. – Далеко, я в городе и не был ни разу.

Лёля беспомощно уставилась на странного ребенка: то есть как это – ни разу не был в городе?!

– Да оставь ты мальца в покое, – послышался снизу надтреснутый старушечий голос, и Лёля увидела, как задрожала лестница, приставленная к краю сеновала: по ней кто-то лез. – Про себя сначала скажи: чья будешь и откуда?

Сначала показался черный в меленькую горошинку платочек, потом – седая прядка, выбившаяся на лоб, а затем и лицо, до такой степени опутанное морщинами, что Лёле в первую минуту почудилось, будто женщина набросила на лицо сетку. Нет, она просто была очень стара, и жизнь безжалостно прошлась по ее лицу своим резцом.

Руки ее были и вовсе страшны: большие, раздавленные работой, с плоскими мужскими ногтями на узловатых пальцах. Набухшие вены казались темными веревками, обвившими эти натруженные руки.

– Чего вытаращилась? – спросила старуха – не сердито, впрочем, а со смешком. – Не бойся, не Баба Яга. Баба Дуня меня зовут, а ты кто?

– Лёля…

– Ага, – кивнула бабка. – Ну, Лёля так Лёля. А это внучок мой – Леша, Алексей – человек божий, покрыт рогожей. Ты, Лёля, из каких же будешь? Варначка беглая? С бабьей каторги утекла?

Лёля мгновение смотрела в бесцветные спокойные глаза, удивляясь не столько замшелому словечку и дикому вопросу, сколько этому бабкиному спокойствию. Казалось, старуху ничто не могло удивить!

И тут же вспыхнула догадка. Стоп-стоп-стоп… бабья каторга – это, надо думать, женская ИТК? Вроде бы где-то в области есть колония, чуть ли не на границе Нижегородчины с Чувашией… И если в деревню может вот так, запросто, забрести беглая варначка, значит, деревня от колонии не столь далеко. И, выходит, Лёля все-таки не в дебрях уссурийской тайги, не в каком-нибудь там Забайкалье, куда бежал бродяга с Сахалина сибирской дальней стороной, а не столь уж далеко от дома! Ну да, каких-нибудь верст триста, сущая чепуха. Это если она ничего не перепутала. Мало ли таких колоний в России? Так что не стоит пока отказываться от варианта «Дерсу Узала-2».

– Какой-нибудь город есть поблизости? – спросила, нервно стиснув пальцы и с мольбой вглядываясь в выцветшие глаза.

– Верст, надо, шестьдесят до Курмыша, – задумчиво сказала старуха – и невольно усмехнулась, когда Лёля испустила вздох глубочайшего облегчения.

До Курмыша… Курмыш – это же Нижегородская губерния! Шестьдесят верст – семечки по сравнению с тем, чего ожидала Лёля. От Курмыша идут автобусы на Воротынец, а от Воротынца до родимого города на автобусе часа три, ну, может, чуть больше!

Слава богу, слава богу! Лёля уже не чувствует себя песчинкой, затерявшейся в межзвездном пространстве и летящей невесть в каком направлении. Дом далеко, конечно, но теперь хотя бы приблизительно понятно, где он.

– Одна с-под стражи ушла? – полюбопытствовала баба Дуня.

– Одна, – рассеянно отозвалась Лёля, но тут же спохватилась: – Ой, да вы неправильно поняли! Все не так! Я никакая не эта, как ее… не варначка, не из колонии. Я ночью убежала во-он из того дома, знаете, такая барская усадьба, на горушке стоит? Пожалуйста, помогите, мне домой нужно верну…

Лёля осеклась. Коричневое от солнца, дубленное ветром лицо старухи вдруг резко побледнело.

– Из усадьбы беглая? – прошипела она. – А ну, пошла! Пошла отсюда вон!

И, вцепившись своей корявой ручищей в Лёлину щиколотку, дернула с такой силой, что девушка едва не грянулась с высоты на землю.

Ее успел поймать мальчик: схватил за плечи, дернул, но старуха была сильнее. Он упал, не выпуская Лёлю. Козленок пронзительно замекал, Леша жалобно закричал что-то невнятное – и вдруг тиски, сжимавшие Лёлину ногу, разжались.

Старуха с тревогой смотрела на внука и зримо попыталась смягчить свои искаженные злобой черты.

– Лешенька, Лешенька, – проскрипела она как могла ласково. Впечатление было такое, словно старая скрипучая дверь решила подражать кошачьему мурлыканью. – Ну чего ты, ну чего? Мыслимо ли дело вязаться с барскими? Ноздрюк спозаранок по дворам рыщет, аки волчище, а я и в голову не взяла, чего он заколготился ни свет ни заря. Проведают, что скрыли беглую, со свету сживут, разве не знаешь? И так едва дышать дают… а будет что?

Леша не отвечал, вцепившись в Лёлино плечо, зажмурясь, тоненько воя. Козленок верещал ему в лад.

Лёля, ничего не понимая, с ужасом водила глазами от старухи к внуку и обратно.

Баба Дуня вдруг согнулась, уткнулась лбом в щелястые доски и умолкла.

Леша не унимался – скулил, будто побитый щенок.

Баба Дуня подняла голову и глянула на Лёлю – пусть еще недобро, но уже без прежней ожесточенности.

– Ладно, – выдохнула покорно. – Слышь, Лёха, ладно тебе выть! Не гоню я ее, утихни!

Мальчик умолк. Немедленно притих и козленочек.

– Пошли в избу, – сурово велела старуха. – Чего тут, на насесте, как птицы небесные?

– А можно, я лучше тут? – робко заикнулась Лёля. – Как-нибудь пересижу до ночи, а потом вы мне покажете, куда идти, в какую сторону…

– В избу пошли! – угрюмо повторила баба Дуня. – В любую минуту Ноздрюка дурным ветром нанести может, моргнуть не успеешь, а он уж тут. А в избе окошки во все стороны, небось не подкрадется. Пошли – и не перечь.

Лёля покосилась на мальчика. Алексей, человек божий, улыбнулся, беря на руки козленка и на коленках подвигаясь к лестнице. Лёля, с трудом переводя дыхание, выгребла из сена свои так и не просохшие одежки, смотала их в тючок и, тоже на коленках, заелозила вслед за Лешей. Козленок глядел поверх его худого плеча и слабенько взмекивал, словно бормотал: «Н-не н-надо… Н-не ходи-и…»

Но делать было нечего.

Дмитрий. Июль, 1999

– Внимание, она вышла, – послышалось в трубке, и Дмитрий кивнул Разумихину: – Началось!

Он завел мотор, чтобы уехать сразу, как только Марина Алексеевна покажется. Скорее всего она отправится, как обычно, на остановку 18-го, но жители Доскина частенько переходили сюда, на трассу, чтобы уехать 216-м из Богородска или любым другим попутным автобусом. Поэтому следовало учесть оба варианта.

– Вам отбой, – опять раздался голос Андрея. – Идет обычным путем. Автобус уже здесь. – И еще через несколько минут: – Она села в автобус. Поехали!

«Волга» взяла с места, но, проехав метров сто, остановилась. Дмитрий перескочил на заднее сиденье и скорчился. Главное было, чтобы Марина Алексеевна его не увидела. Конечно, она и вообразить не может, что ему известна вся интрига, но… такие вот непредвиденные случайности и губят все дело. Два дня назад Дмитрий самолично мог в этом убедиться на улице Провиантской!

Он услышал шум проехавшего мимо автобуса, после чего Разумихин сказал:

– Вылезай, кортеж проследовал.

Дмитрий перебрался на переднее сиденье и увидел впереди хвост «ЛАЗа» и трюхавший в некотором отдалении от него «Москвич-407», настолько пыльный, облупленный и побитый, что в его неспособности обогнать даже детскую коляску, а не то что автобус, не возникало никаких сомнений. Вдобавок на крыше «москвичка» возвышалось нечто громоздкое, окутанное брезентом, и этот груз, конечно, тоже замедлял скорость. Ну а серой «Волге» ничто не мешало обогнать «ЛАЗ» и резво упылить куда-то по дороге… не очень далеко, правда, а лишь до первых же придорожных железных «комков». Здесь «Волга» постояла, причем Разумихин в целях маскировки даже купил бутылку «Святого источника». Пропустили автобус и «Москвич», снова их обогнали, но вскоре подвернули к заправке… И так все пятнадцать километров до Щербинок.

Возможно, все эти телодвижения были лишними и несли на себе печать некоторой суетливости, но Дмитрий не исключал варианта, что похитители, вернее, тот из них, кто придет за деньгами, окажутся именно в автобусе. В этой предвечерней толчее, когда тесный 18-й набивается под завязку, до того, что руки-ноги у людей путаются, не то что тележки, сумки, корзины и букеты, можно под шумок провернуть любое темное дело, от карманной кражи до убийства. Тем более – передачи небольшого пакета с деньгами. А потом, посулив Марине Алексеевне, что дочь будет ждать ее дома или, к примеру, у памятника Горькому через час или еще где-нибудь, – выбраться на первой же остановке… и поминай как звали. Существовала, правда, опасность, что Марина Алексеевна, вопреки требованиям, все же окажется в автобусе не одна, и тогда похитителю уж точно не уйти. Даже если его не возьмут при передаче денег, он прицепит к себе грандиозный хвост, от которого совсем не просто будет отвязаться. Нет, вряд ли они полезут за деньгами в автобус. Скорее всего все произойдет именно на том пустыре, о котором говорила Александра Герасимовна. Однако для страховки от неожиданностей в автобусе находился Андрей. И в случае, если бы все же кто-то вышел на контакт с Мариной Алексеевной, ему следовало сунуть руку в карман и нажать на кнопку автодозвона сотового телефона. Дмитрий в «Волге» принял бы сигнал, и уж тогда пришлось бы действовать по запасному варианту. И все же он почти не сомневался: в автобусе ничего не произойдет.

Точно так же он не верил, что произойдет честный обмен: деньги – Лёля. Хотя… всякое может быть. Появление дочери самым надежным образом отвлечет Марину Алексеевну (и тех, кто может оказаться при ней в качестве группы поддержки) от похитителей, и они смогут спокойно скрыться. И Дмитрий отчаянно возмечтал, чтобы все произошло именно так, чтобы это оказался вульгарный киднеппинг с целью получения прибыли, чтобы все его домыслы насчет Центра крови так и остались домыслами… Он очень хотел поверить в это, но не мог. Лёлины родители не были теми людьми, за счет которых можно крупно нажиться, вот в чем штука. Уж если похищать, то дочь какого-нибудь «нового русского», которых совсем не мало в Нижнем, чтоб слупить с него нетрудовых, криминальных денежек на полную катушку. А так серьезно обставлять дело ради пятнадцати тысяч долларов… Сама по себе сумма на фоне нашей российской действительности, конечно, очень неплохая, однако похищение человека элементарно не укладывается в эту смету. В деле должно быть минимум четыре участника: кто-то ведь Лелю стережет, кто-то у них на связи, кто-то действует… Это значит, что каждому достанется не столь уж большая сумма, отнюдь не покрывающая степени грозящей опасности. Рисковать угодить в тюрьму за три тысячи баксов? Нет, цель не оправдывает средства. Хотя, с другой стороны, Лёля, может быть, давно уже мертва и нет надобности ее стеречь…

Он даже головой мотнул, чтобы отогнать мысли, от которых цепенело тело и замирало сердце. Не время! Впереди Щербинки.

Возле Ольгина разумихинская «Волга» уже надежно оторвалась от автобуса и оказалась в Щербинках раньше его. А вот и «москвичок» прителепал. Серега Молодец глянул на них так холодно, словно в жизни раньше не видал, и пристроился рядышком к обочине.

Появился 18-й. Марина Алексеевна вышла и сразу побежала к троллейбусу, успев вскочить в него прежде, чем захлопнулась дверь. Вышел Андрей, нахлобучил свою красную каскетку (что означало: ничего не произошло) и направился к «Москвичу». Сел в него – и тот неспешно затрюхал вслед за троллейбусом, всем своим видом демонстрируя, что и его не в силах догнать, а тем паче – перегнать. «Волга» же пошла вперед.

Они проехали пустырь напротив сельхозинститута и мост над развязкой, однако не остановились, а свернули в первый же боковой проезд и обосновались там. Разумихин открыл крышку мотора и углубился в его недра, а Дмитрий достал бинокль и навел его на точку. Он видел, что «москвичок» устроился возле спуска на Карповский съезд. Вышел Андрей и начал ощупывать груз, закрепленный на багажнике. Выглядел он совершенно невинно, и Дмитрий от души надеялся, что так подумает любой, кто глянет на «Москвич» со стороны. Да и на «Волгу». Если их детективные игрища были кем-то распознаны… Его вдруг словно кипятком обдало при мысли, что за автобусом могли следить не только они, но и похитители. И те уж точно обратили внимание на тихоходный «Москвич» и не в меру суетливую «Волгу», которые теперь обосновались вблизи места, где должна состояться передача денег…

Спокойно, не дергайся. Пока ехали до Щербинок, Дмитрий внимательно следил за дорогой, но не видел ни одной подозрительной машины. Ни одной, которая мелькнула бы дважды. Хотя, конечно, похитители могли следить из нескольких машина… Нет. Он качнул головой.

Нет! Сумма по-прежнему опровергает наличие слишком многих сил. Потому что частное уменьшается с увеличением делителя!

Дринькнул сотовый.

– Тики-так, – послышался в трубке голос Молодца. – Объект видите?

Да, Дмитрий видел Марину Алексеевну, которая стала на мостике, растерянно оглядывая каждую проносившуюся мимо машину. Согласно уговору, она положила деньги в пластиковый пакет, который сейчас свободно болтало ветром. Молодец (он тоже, как, впрочем, и все остальные, не верил, что произойдет честный обмен) вчера готов был биться об заклад, что пакет у Лёлиной матери просто-напросто вырвут ушлые ребята, высунувшись из машины, а скорее перевесившись с мотоцикла, как модно грабить прохожих в Италии. Да, может быть, с мотоцикла… И все-таки она стоит метрах в полутора от края дороги, любой, кто захочет выхватить пакет, должен будет остановиться хоть на минуту, а любой, кто здесь остановится…

– Такси вызывали? – спросил Молодец, но Дмитрий уже и сам увидел желтую машину, которая приостановилась рядом с Мариной Алексеевной. Может, измучившись от безделья, таксист предлагал подвезти женщину? Нет, он что-то спрашивает. Марина Алексеевна покачала головой, потом начала что-то объяснять, показывая вперед, на проспект Гагарина. Таксист, который спрашивает у случайного прохожего, куда ехать?.. Достаточно редкая картина!

– Внимание! – крикнул вдруг Молодец, и Разумихин, с грохотом захлопнув капот, влетел на свое место и включил зажигание. Дмитрий вел биноклем за высоким человеком в серой ветровке, темных очках и шляпе, нахлобученной на самые уши. С воплем: «Такси! Подождите, такси!» – он несся напрямик через пустырь, отчаянно размахивая руками.

Его усилия были оценены: водитель гостеприимно распахнул дверцу. Дмитрий опустил бинокль. Лица все равно не разглядеть, хотя что-то знакомое просматривается в этой долговязой фигуре… Или кажется?

– Взято! – завопил Молодец.

Да. Они все видели, как бегущий вырвал у Марины Алексеевны пакет, вскочил в такси – и желтый автомобиль с места взял полный ход.

Что и требовалось доказать.

Марина Алексеевна беспомощно протянула руки вслед такси, но больше Дмитрий на нее не смотрел.

Такси мотнулось вправо, на съезд, но тут же развернулось на развязке и через мгновение появилось наверху, на дороге, ведущей в арзамасском направлении.

– Спокойно, я их вижу, – сообщил Молодец. – Не дергайтесь пока. Опять поворачивают… На проспект! Ату их!

Значит, целью всех этих метаний похитителей было выявить слежку. И вот желтое пятно понеслось по проспекту Гагарина!

Разумихин вывернул туда же. Мимо, как стрела, пронесся «Москвич», крыша которого уже опустела, но видно было, что Андрей торопливо сматывает какую-то большую белую тряпку. Шарик лопнул – вот как это называется.

– Ведем, как договорились? – послышался голос Молодца, и Дмитрий, не тратя времени на слова, махнул ему, когда «Волга» пошла на обгон.

Они вплотную приблизились к такси – достаточно, чтобы заметить победительный хлопок ладонями, которым обменялись водитель и пассажир. Вообще было видно, что эти двое необычайно довольны собой: оживленно переговаривались, то и дело поворачиваясь друг к другу, хохотали…

– Лохи, – сквозь зубы выговорил Разумихин. – Типичные лохи! Смотри, они настолько ошалели от радости, что теперь даже слежку не просекают! А номер ты все же запиши.

Дмитрий не глядя черкнул черным фломастером в приготовленном блокноте.

Они уже проскочили Мызу. Здесь «Москвич» обошел «Волгу», а потом и такси. Наверное, со стороны такая прыть у заслуженного старикашки могла показаться странной: ведь все три автомобиля по пустому проспекту шли не меньше чем на восьмидесяти!

– Гаишников на нас нет, – проворчал Разумихин. – Или есть?!

Издалека донеслось завывание сирены.

«Неужели Марина Алексеевна все-таки сообщила в милицию?!» – мелькнуло в голове у Дмитрия, но тут же он сообразил, что вой сирены не догоняет их, а несется навстречу. Водители редких машин торопливо жались к обочине. То же сделал и «Москвич». Желтое такси слегка сбавило скорость, но убраться с дороги не успело. Со стороны города на взгорок вылетела милицейская «Волга», и вдруг из громкоговорителя донесся приказ:

– Водитель такси, примите к обочине! Водитель такси, примите к обочине!

Желтая машина суетливо сунулась вправо, сделала попытку перевалить через высокий бордюр, но села на него днищем. Из глушителя вылетело облачко дыма. В ту же минуту распахнулись обе дверцы, и водитель вместе с пассажиром, который прижимал к груди пакет, ринулись прочь от такси, норовя обогнуть здание кинотеатра «Электрон» и скрыться за гаражами.

На миг растерявшийся Разумихин едва успел вильнуть к обочине, чтобы пропустить машину сопровождения, вслед за которой важно ехал кортеж роскошных автобусов. Похоже, какие-то гости города направлялись в аэропорт.

Однако сейчас было не до них. Дмитрий рванул свою дверцу и вывалился на обочину. Он еще успел услышать, как Разумихин что-то кричит ему, а может, по сотовому ребятам, но не разобрал ни слова, забыв обо всем, кроме двух спин, мелькающих впереди.

Они даже не додумались броситься врассыпную, хотя, впрочем, все равно – на каждого беглеца приходилось по два ловца, так что шансов уйти у тех не было. Дмитрий прекрасно понимал, в какое изумление поверг своих товарищей, сломав разработанную схему преследования, но на объяснения не осталось времени. Сейчас главное было, что он оказался прав, к сожалению. К сожалению потому, что эти двое не приведут его к Лёле: они, увы, не имеют отношения к ее исчезновению. Все раньше или позже выяснилось бы… хорошо, что раньше, хорошо, что у этих молодых мерзавцев так быстро сдали нервы!

Мысли беспорядочно прыгали в голове.

Высокий, в серой ветровке, обернулся, и Дмитрий чуть не расхохотался при виде его густых черных усов. Беглец на миг сбился с ноги, увидев летящего за ним парня в джинсе, а не в милицейской форме. Мысль об ошибке, похоже, мелькнула в его голове, но выражение лица Дмитрия не оставляло места для инотолкований, поэтому он снова наддал ходу. Шофер наконец вильнул в проулок, однако Дмитрий не обратил на его маневр никакого внимания, а донесшийся вскоре вопль свидетельствовал, что он поступил правильно: «похитителя» повязали ребята. Наверное, этот вопль долетел и до беглеца и заставил его споткнуться. Он опять оглянулся – и вдруг, резко отшвырнув пакет, метнулся в сторону, во дворы. Дмитрий усмехнулся: он еще и не разбежался-то как следует, но сейчас самое время сделать это. Беглец не сомневается, что теперь-то уж оторвется, если бросил деньги. А не все такие жлобы, как ты, придурок!

Серая спина приближалась. Дмитрий выбросил вперед кулак и достал парня как раз в тот миг, когда он готовился вильнуть снова. Длинный пробежал несколько шагов на полусогнутых, путаясь в собственных ногах, и тут Дмитрий прыгнул ему на спину. Обрушил всей тяжестью плашмя, мгновенно схватил за руки и вывернул их, едва не оглохнув от пронзительного, заячьего визга, которым пойманный выразил свою боль.

– Заткнись! – выдохнул Дмитрий и улыбнулся, услышав, как рядом загудела земля: подоспела подмога.

– Ты как? – пропыхтел Разумихин, падая рядом на колени.

– Нормально. Второго взяли?

– Вон, ведут.

Дмитрий привстал, опираясь коленом на спину длинного и не выпуская его заломленных рук. Тот взвыл от нового приступа боли.

Молодец приближался легким прыгучим шагом, гоня перед собой довольно высокого парня в спортивных «адидасовских» штанах и футболке, имевшей на груди грязное расплывшееся пятно, словно Молодец от души потер его о землю, прежде чем вздернул на ноги. Да и физиономия, заросшая густой черной щетиной, была извазюкана. Чуть позади неуклюже, боком, бежал Андрей, одной рукой прижимая к себе пакет и крича:

– Господа, это не вы сумочку обронили?

Лежавший на земле длинный дернулся: похоже, с трудом подавил в себе желание выкрикнуть, что да, это он потерял, но вовремя одумался.

– Версия такая, – сказал Молодец, который, похоже, ничуть не запыхался, в то время как его подопечный жадно глотал воздух ртом. – Пассажир вдруг вывалился из машины и бросился бежать, не оплатив проезд. Водила бросился вдогонку, чтобы получить свои кровные. Этого длинного знать не знает и видеть никогда не видел.

– Не хило! – усмехнулся подошедший Андрей. – Быстро сообразил парень! Пожалуй, он и есть мозговой центр всего этого дела.

Пленник опять дернулся.

– Лежи! – Дмитрий посильнее вдавил коленку между его лопатками. – Хочешь сказать, что тоже умный, да? Знаю, знаю, без тебя тут не обошлось.

– Да ты что, мужик? – глухо проворчал тот, не поворачивая головы, поскольку возможности такой у него не было. – Я тут ни ухом ни рылом… Нас просто наняли, понимаешь? Просто попросили!

– Кто?

– Да я его не знаю. Договорились встретиться на почтамте, он меня сам должен был найти.

– Хочешь сказать, этот кто-то попросил первого встречного привезти ему пятнадцать штук? Да он полный идиот, что доверился именно тебе! Я же видел, как ты с чужими деньгами обращаешься. И хватит вилять, – покруче вывернул ему руки Дмитрий. – Эти сказки ты в милиции рассказывать будешь, а ради меня не трудись. Понимаю, ты не мог предвидеть, что я тебя узнаю, но все же не стоит всех вокруг дураками считать, а себя одного – умным.

– Откуда ты меня можешь знать? – забился лежащий. – Кончай врать!

– А я и не вру, дорогой Виталя Кабаков с первого этажа дома 127 по улице Провиантской, – недобро усмехнулся Дмитрий. – Я тебя сразу узнал, да и приятеля твоего тоже. – Он обернулся к таксисту: – Что, решил не бриться, как барбудо? А паричок седенький где брал? Это ведь ты голову Марине Алексеевне в Щербинках морочил, верно? Удивляюсь, что она тебя не узнала, когда ты сейчас к ней подруливал. Хотя немудрено…

О седых волосах теперь и помину не было: таксист был стрижен под нуль, как новобранец.

– Следили, с-суки… – сплюнул он и вдруг сильно пнул под ребро своего приятеля. – Я же говорил, что она кому-то обязательно проболтается, эта баба!

– Эй, эй, лежачего не бьют! – прикрикнул Молодец, оттаскивая своего подопечного в сторону.

– А может, он считает, что это предрассудок, – серьезно сказал Разумихин. – Я, кстати, тоже так думаю. А потому предлагаю помочь ему лечь…

Таксист затравленно огляделся:

– Что, взяли, да? Взяли? Ментовня проклятая!

– Спасибо за комплимент, – сказал Дмитрий. – Увы, незаслуженный. Кстати, Марина Алексеевна никому ни о чем не проболталась, просто тут имела место быть некоторая сообразительность. Внешность у твоего дружка уж очень выразительная. Ему бы, идя на дело, от особых примет избавиться: где еще такого долговязого найдешь?

– Ну, уродился человек высокий, он же не виноват, – сочувственно сказал Андрей. – Что ж ему, голову самому себе отсечь?

– А какой прок в такой голове? – удивился Дмитрий. – Мозгов все равно нет. У этой головы главное украшение – уши.

– Категорически не согласен! – возразил Андрей. – Усы у него тоже замечательные.

– Усы приклеенные, – уточнил Дмитрий. – Поскольку три дня назад их и в помине не было. А уши – родные. Этими ушами он и услышал, как мы с Александрой Герасимовной говорили про Лёлино исчезновение…

– Ни слова вы про это не говорили! – прорычал в землю долговязый, и Дмитрий кивнул:

– Правильно. Мы говорили только о том, что Лёля уехала в деревенской «Ниве», за которой последовал кавказец в «Дюранго». Это ты и услышал. Однако этих сведений явно маловато, чтобы раскинуть такую сеть, какую раскинули вы. Вашего посланца Марина Алексеевна могла запросто обсмеять, сказав, что Лёля, к примеру, в Анталии отдыхает, – но вы угодили в «десятку». Учитывая, что не было, не было в том нашем разговоре никакой особо ценной информации, как вы могли пойти на такой риск? Ведь, чтобы настолько скрупулезно обставить передачу денег, вы должны были быть абсолютно уверенными в Лёлином необъяснимом исчезновении! А это возможно только при двух обстоятельствах.

Он помолчал, давая Кабакову шанс оба эти обстоятельства осознать.

– Мы к этому делу никакого отношения не имеем, – пробормотал тот, с усилием поворачивая голову. – Да пусти ты меня! Руки выворотил, больно!

– Лежи, лежи, – прикрикнул Дмитрий. – Подумаешь, руки у него заболели. Руки-то тебе вообще зачем? Денежки считать уже не придется…

Таксист при этих словах громко, обреченно вздохнул.

– Ну? – Дмитрий без жалости вздернул кисти рук Кабакова еще выше. – Ты уверяешь, будто не вы похитили Лёлю. А кто? Вы только курьеры, опять врать начнете?

– Мы вообще никто, – в один голос сказали таксист и Кабаков.

Андрей с Молодцом невольно прыснули.

– Давайте по очереди, – несколько растерявшись, предложил Разумихин.

И Кабаков крикнул:

– Погоди, Шурик, я сам скажу, а то этот… мне совсем руки сломает. Мы видели их, понял? Видели их! Отпусти, гад!

В голосе его звенели слезы, однако Дмитрий и не думал ослаблять хватку:

– Где? Кого?

– На пароме! В прошлую пятницу! У меня тетка живет недалеко от Курмыша, но это на другой стороне, уже в Чувашии. Деревня Камышанка, одно слово, что деревня – десяток дворов. Мы там были с Шуркой… скажи, Шурка, были?

– Были, факт, – торопливо подтвердил таксист.

– Неделю отдыхали. Там же места офигенные, тайга, что в Сибири, голубика, грибы… Потом собрались домой. Тетка с нами доехала до пристани, у них там магазин, прямо на берегу. Стоим, ждем, пока паром подойдет, пока машины с него съедут. Там их было-то всего две-три. Вдруг Шурка говорит: «Смотри, какая тачка!» Я вижу – черный зверь такой несется, класс! Тетку спрашиваю – так, хохмы ради: «Неужели в Камышанке на таких забойных машинешках по грибы ездят?» Она хохочет: «Ну да, по нашим улицам и на тракторе не проедешь. Это не наш, – говорит, – это из Лесной, там чего только нет, даже вертолет». А еще, помню, удивился: Лесная – это вообще дичь и глушь, километров сколько-то в лес, туда даже дороги толковой нет, как, думаю, этот «Дюранго» проедет? Ну вот. Тачка съехала на берег и приостановилась. Шофер выскочил и побежал в магазинчик, а дверь открытую оставил. И когда мы проезжали мимо, я успел увидеть: сидит какой-то черномазый, а рядом с ним, голову ему на плечо положив, вроде Лёлька Нечаева из нашего подъезда. Я сначала думал: почудилось, а потом услышал, как ты у Герасимовны про «Дюранго» выспрашиваешь, и догадался…

– О чем ты догадался, гадина? – Дмитрий еще круче заломил ему руки, и изо рта Кабакова вырвалось одно сплошное рыдание:

– Пусти! Я подумал, она сбежала с хахалем, а тебе не сказала, и матери тоже, и вы все думаете, будто с ней что-то случилось! Мы сначала решили просто так, наудачу схохмить, а тут клюнуло, да еще как! Ну, мы… да пусти руки! Пусти-и-и!!! – завизжал он.

– Эй, эй… – предостерегающе сказал Разумихин, и Дмитрий опомнился.

Чуть ослабил хватку, но не из проснувшейся жалости: вдруг силы кончились. А что, если она и в самом деле просто-напросто сбежала с другим? Нет, Лёля не поступила бы так с матерью! С ним – да, сколько угодно, потому что они вроде бы расстались к тому времени. Но исчезнуть, не обмолвившись Марине Алексеевне, – исключено.

– Не валяй дурака, – негромко сказал Андрей, и Дмитрий, вскинув голову, встретил его колючий взгляд. Удивительно: Андрей всегда видел его насквозь! Вот и сейчас понял, какая чушь вдруг полезла в голову. Дмитрий со стыдом отвел глаза.

– А как она выглядела, та девушка в машине? – спросил Андрей.

– Ну я же говорю, точно как Лёлька Нечаева. Волосы белые, распущенные, маечка тоже белая такая…

– Что она делала?

– Ну, сказал же… – с нотками неудовольствия проворчал Кабаков, похоже, приняв мягкость голоса Андрея за некоторую слабину. Просто поразительно, до чего быстро некоторые наглецы умеют адаптироваться к обстоятельствам! Впрочем, это прошло довольно быстро: стоило Дмитрию чуть повести руками, как голос Виталика зазвучал совершенно по-иному: – Она ничего не делала, просто сидела в машине. Голову положила на плечо черномазому, глаза были закрыты. Вроде бы как спала. Точно! Я еще удивился – спит, хотя у них музыка на всю катушку орала, если б я так включал, мне б соседи стены насквозь пробили.

– Спала… – многозначительно повторил Андрей.

В разговор вступил Разумихин:

– Что такое Лесная и почему там есть иномарки и вертолет?

– Не знаю, – торопливо сказал Виталик. – Гадом буду, не знаю! Деревушка какая-то, я в ней ни разу не был. Слышал, будто там раньше база отдыха была, что ли, или турбаза. Не знаю, честное слово!

– Ничего, – сказал Андрей, успокаивающе кивая Дмитрию. – На этих дебилах свет клином не сошелся. Как, ты сказал, называется деревня, в которой твоя тетка живет? Камышанка? Напротив Курмыша? Ну что ж, там мы все и узнаем.

Лёля. Июль, 1999

– Пей, пей, – сказала баба Дуня, одобрительно кивая на стопочку. – Это же не водка, это божьи слезки. Что, думаешь, я сама пьяница и тебя спаиваю? Да нет уж, кто гонит, тот не пьет, а кто пьет – не гонит.

Лёля улыбнулась, лениво хрумкая огурцом. Вот уже полдня она только и делала, что ела. Этот хмельной запах, неуловимо витавший в воздухе, мало того, что опьянял, – навевал аппетит. Вот Лёля и жевала, и дремала поочередно, а иногда делала то и другое одновременно. Какие-то вещи и впрямь могли бы ей только пригрезиться, она даже и вообразить не могла, чтобы такое случалось наяву! Вот, например, смазывание головы сливочным маслом перед тем, как причесать волосы… С другой стороны, этот колтун иначе не разодрать, как пояснила баба Дуня. Даже образовавшийся «бутерброд» она расчесывала деревянным гребнем не меньше часу! Волосы у Лёли были тонкие, пышные, вьющиеся, а за те несколько суток, когда у нее не было расчески, она окончательно утратила над ними власть. Иногда даже посещали страхи: не придется ли стричься чуть не наголо? Конечно, главное – вернуться домой, ради этого не только с «девичьей красой» расстанешься, но как задумаешься, жалко это великолепие – предмет зависти всех Лёлиных подруг! Поэтому она покорно снесла и смазывание, и расчесывание. Кстати, больно почти не было. Уж не отсюда ли взялось выражение «как по маслу»?.. Потом Лёлина голова (вместе с телом) была намыта в корыте – сначала взбитым яйцом, затем сполоснута загадочным щелоком, который оказался всего-навсего прокипяченной золой. Вообще, все это утро прошло в этнографических открытиях: мыться не в ванне, не в тазу даже, а в деревянном корыте, воду греть не на печке, а в ней, и не в кастрюлях, а в чугунах… Впрочем, как поняла вскоре Лёля, происходило все это не потому, что баба Дуня задумала устроить у себя дома этакий музей народного быта, а из-за крайней бедности.

Бабушка с внучком, похоже, еле-еле сводили концы с концами, а жили только произрастаниями собственного огорода и тем, что давала коровенка. Хотя у бабы Дуни имелся побочный заработок, и вроде бы не из плохих. Она была самогонщицей.

При этом слове в Лёлиной голове вдруг словно бы компьютерный «мастер подсказок» сработал: выскочила справка из Даля. «Самогон, – вспомнила она, – добыча зверя погоней охотника на ногах и лыжах». Вот так-то! На ногах и лыжах, но не собаками и не верхом! Одним из самых известных в истории самогонщиков был, между прочим, Пушкин.

Демонстрировать эрудицию Лёля, однако, не стала. Вряд ли баба Дуня поверит ей и Далю. Для нее куда более родным и привычным было объяснение из словаря Ожегова: «Самогон – алкогольный напиток кустарного приготовления из хлеба».

Баба Дуня была потомственной самогонщицей: гнала ее мать, гнала бабка, корни винокурения уходили во времена незапамятные. На тайные денежки ее семья обжилась и жила исправно, однако вскоре одна за другой пошли неприятности. Начались они с того, что дочка уехала в город – учиться на врача. Училась она на родительские денежки, конечно. Почему-то городская жизнь оказалась необычайно дорогой! У бабы Дуни это вызывало смутные подозрения, и не напрасно: однажды дочка появилась вся зареванная, держа на руках младенчика, прижитого незаконно, и сообщила, что отец его жениться обещал, а потом раздумал: ты-де бесприданница! Это слово было бабе Дуне вполне понятно. Сама, выходит, виновата, мало работала, коль не заработала дочке на приданое, соответствующее городским требованиям!

Поголосив над обоими сиротинушками и при этом порадовавшись, что старик помер и не видит, каково солоно пришлось единственной и любимой доченьке, баба Дуня оставила внука у себя, а дочку опять отпустила в город – устраивать свою судьбу. На это требовалось еще больше средств, чем прежде: городской жених разборчив, к нему особый подход нужен! Итак, снова деньги косяком шли из дому, а тем временем хозяйство ветшало. Дело в том, что баба Дуня свято блюла чистоту ремесла и никогда не позволяла себе идти на постыдные ухищрения, подобно своим конкурентам. Те не гнушались сокращать срок выдержки браги, подогревая ее, чтобы бродила шибче, или дополнительно заправляя томатной пастой – в тех же целях. У умных людей сырье в таких условиях доходило не за неделю, как положено, а за четыре дня. Ну а если покажется, будто крепость не та, можно варево чем-то сдобрить. В Лесной особенно полюбился в этом качестве куриный помет. Нет слов, подванивает зелье, так ведь самогон – не духи! А зело заборист напиток выходит…

Но баба Дуня никогда не прибегала к таким зазорным средствам. С того и не было у нее настоящего, скорого, спорого заработка. К ней шли только истинные знатоки, любители, а деньги, и большие деньги, получали конкуренты.

Но все равно – это была жизнь. А потом жизнь кончилась: дочка умерла. Оказывается, прибили ее многочисленные женихи – не поделили красавицу… Перед этим «женихи» нагнали самогонки из трех банок столярного клея и приняли на грудь это дьявольское зелье, запив стеклоочистителем. Через несколько суток в подвале, где проходило «сватовство», нашли три трупа. Дочка бабы Дуни умерла от побоев. «Женихи» перетравились.

Правда о жизни дочки бабу Дуню совсем подкосила. А еще больше – догадка, куда улетучивались ее трудовые денежки. Изба стоит непокрытая, хозяйство наперекосяк пошло, а непутевая дочка тем временем… Или пить было больше нечего?! Уж пила бы самогонку, слезки божьи!

Но эта смерть была не последней в череде бед, постигших бабу Дуню. Жизнь легче не становилась. Деньги обесценивались, и суровое городское слово «конкуренция» все теснее входило в обиход деревни. Дочка первейшей бабы-Дуниной конкурентки вышла за участкового. Некоторое время назад этот самый Максим Коваленко бил клинья к бабы-Дуниной Иринке, но та сочла его неровней и умотала в город. А теперь вон как все повернулось.

Максим Коваленко старой обиды не позабыл и всячески ущемлял бабу Дуню, стараясь ради своей тещи. Постепенно их хозяйство стало самым крепким в Лесной. Как на дрожжах вырос каменный особняк, появился новый «Москвич», а потом и «Газель». Смешнее всего было то, что в Лесной самогонные аппараты издавна называли «максимами» за внешнее сходство со знаменитым старинным пулеметом. У того ствол – и у этого. Тот водой охлаждается – и этот. Ох и строчила Максимова теща из своего «максима»… только не пулями, а первачом!

А во дворе бабы Дуни прошло обличительное, принародное изъятие и разбитие старенького аппарата. Якобы запрещенный бизнес, налогов-то баба Дуня не платит! Можно подумать, теща Коваленки занималась другим бизнесом. Можно подумать, она платила налоги! И не у нее ли в новом доме был запущен просто-таки ликеро-водочный завод. В кладовке булькает брага на подходе. В спальне по веревочке в трехлитровую бутыль сбегает самогон. В сенях Коваленкина жена разливала зелье по бутылкам и укупоривала их. Единственное, в чем делал Максим Коваленко уступку приличию, это в продаже. Продавали зелье не из избы, а из баньки, стоящей на задах огорода. Протянул деньги через плетень – и пей, хоть захлебнись!

Бабе же Дуне теперь оставалось полагаться только на пенсию, да еще на милость божью. Убогий – это ведь значит у бога под приглядкой находящийся. Все, чего просила теперь баба Дуня у господа, это милости для внучка. Но не в добрый час родился Лешенька. «Отстает в развитии», – сообщила докторша, еще когда в центральной усадьбе была больничка. «Дурковатый, порченый», – поставила диагноз деревня. «Не от мира сего, – предпочитала говорить баба Дуня и добавляла при этом: – Человек божий!»

Леша ходил в школу – как все. Удивительнее всего, что в тетрадках у него не было ни одной двойки. Ничего не уча, даже как бы не слушая на уроках (глядел в окошко или вообще в никуда, улыбаясь чему-то незримому, а может, кому-то), он умудрялся писать без ошибок, а когда стоял у доски, чудилось, будто ему кто-то в ухо нашептывает правильный ответ. Круглым отличником или хотя бы хорошистом Леша не стал только потому, что неудобно же ставить пятерки деревенскому дурачку!

Когда Леша окончил шестой, школу закрыли. Теперь всех перевели в райцентр – в интернат. Но баба Дуня внука туда не отпустила: хватит того, что город у нее дочку отнял! Леша, однако, и сам к учебе не рвался. Пока что он хотел быть только пастухом, как Иоанн Креститель, ну а когда кто-нибудь вдруг спрашивал: «Ну а кем ты, Лешенька, станешь, когда вырастешь?» – отвечал не чинясь: «Святым. А может, и знахарем».

Баба Дуня про себя знала, что и здоровьем своим несокрушимым, и молодой стойкостью обязана только внуку. Стоило ему положить руку на больное место, как боль уходила. Людей-то Леша сторонился, одна только бабуля и знала о его силе, но всякая скотина к нему льнула, а приметливые хозяева и сами зазывали иной раз «убогонького» к себе на двор: «хотя бы постоять» возле заболевшей Буренки или Пеструшки. Кто давал за это какую-нибудь малость, кто – не давал… Да и ладно, баба Дуня была благодарна за любой прибыток.

С тех пор как Лесную усадьбу купил новый барин и все деревенские определились на работу в барские теплицы и на поля, пьянство стало считаться в Лесной первейшим из смертных грехов. Участковый Коваленко был зван к барину для долгой беседы, после чего самолично прибил кувалдой своего тезку – и больше «максима» никто у тещи не видел. В основном потому, что старуха вскоре померла с горя. Ну а баба Дуня, вот уже который год тайком эксплуатировавшая аппарат под названием «кастрюля», подумала, что теперь-то у нее не осталось конкурентов и пора бы возродиться к жизни ее «бизнесу»… Но с одной кастрюли свои потребности обеспечить можно, а чужие – вряд ли. Конечно, никто не мешал бабке приспособить несколько кастрюль, чтобы увеличить выдачу продукта, однако она тайком договорилась с надежным человеком: новый «максим» встанет в подвале, чтобы ударить по тихому, забитому существованию Лесной очередями бутылок с чимерком!

Эх, опять не вышло. Что и говорить – ополчилась на бабу Дуню судьба, окрысилась!..

Лёля слушала буквально с открытым ртом. То есть сухой закон невозможно установить ни в целой стране, ни в одной отдельно взятой деревне? Даже и пытаться не стоит? Всегда найдется вот такая баба Дуня, которая захочет подложить мину искушения под благие намерения, а русского человека хлебом не корми – дай только искуситься!

По-хорошему, баба Дуня заслуживала всяческого порицания. Нет, ну в самом деле: разоренная демократической возней деревушка только-только начала выправляться. Этот барин (он же, очевидно, Хозяин) поставил крестьянский труд на промышленную основу и развернул настоящую фабрику земледелия. Произрастания отправляются аж в самый Нижний Новгород под знаком «экологически чистый продукт». А в Лесной все обеспечены работой и заработком. Барин оставляет время и на приусадебных участках трудиться, берет, правда, с каждого двора продуктами, но в меру, для своего стола…

– Оброк, что ли? – усмехнулась Лёля. – А на работы в усадьбу тоже ходят, как на барщину?

Баба Дуня блеснула глазами:

– Вот-вот. У нас в Лесной крепостное право – сущая крепость! Выезжать из деревни нипочем нельзя – только с господского дозволения. Мол, куда едешь, зачем? Надобно в лес пойти – докладывай опять же старосте, куда и надолго ль собираешься: по грибы с ягодой, по рыбу или укосы новые поискать. Обо всем доложись! Старикам еще полегче немного, а вот те молодые, которые на барских работах заняты, к тем вообще всякие строгости. Отлучиться в райцентр не моги даже за покупками. Хотя раз в неделю сюда машины приходят: с одеждой-обувью, сладостями всякими, хозтоварами…

– Ну что же, – примирительно сказала Лёля. – Таков железный закон капитализма. Кто платит деньги, тот и устанавливает свой новый порядок. Наверное, ваши односельчане довольны оплатой – вот и подчиняются охотно.

– Довольны! – буркнула отставная самогонщица. – Еще бы не быть довольными. После того разора, которого мы нахлебались, когда колхоз по швам пополз, – как не быть! Но… но они ведь все без мозгов! Им лишь бы денежки в чулок прятать – а там хоть трава не расти. Ведь это же все по-до-зри-тель-но!

– То есть? – не без раздражения вскинула брови Лёля. – Подозрительно, что за крестьянский труд хорошо платят? Или что кто-то взялся наконец на земле хозяйствовать?

Вся штука в том, что бабе Дуне просто не нашлось места у той кормушки – вот она и злобствует завистливо, вот и норовит разложить общее благополучие!

– Все подозрительно! – Баба Дуня стукнула по столу кулаком с нестарушечьей силой. Стопки запрыгали, роняя «божьи слезки». – Вот, скажем, ты – хозяйка. Вырастила ты, к примеру, морковку и повезла ее в город продавать. Какую цену на базаре объявишь?

– Ну, наверное, поспрашиваю у других, почем они продают, – пожала плечами Лёля.

– Правильно сделаешь, – согласилась бабка. – Только ведь разница есть: цена за ту морковку, что из пригорода привезли, – или за твою, вот отсюда, из этих мест. Ты вон как потратилась: сперва добиралась на перекладных до Василя, потом на пароме ехала – а там билет тоже не бесплатный, потом за билет в автобусе до Нижнего платила. И за обратный проезд платить придется, нет? И если ты будешь по общей цене свою морковку отдавать, то не к выгоде своей, а к разору.

– Ну, я тогда примерно прикину свои расходы и соответственно повышу цену, какие сложности? – усмехнулась Лёля, снова принимаясь за огурец с медом. Сущая несуразица, конечно, если бы кто-то сказал ей раньше, что можно получать удовольствие от такого нелепого сочетания продуктов, она бы только перекосилась брезгливо, а стоило попробовать – и за уши не оттянешь! Не то арбуз, не то дыня, только вкуснее. Правы были предки-русичи, которые эти самые огурцы только и знали, что с медом хрумкали. Совершенно потрясающая вещь!

Баба Дуня смотрела на нее с улыбкой: ешь, мол, ешь! Однако чем-то это напоминало гостеприимную улыбочку Бабы Яги, которая вот-вот пропоет: «Покатаюся-поваляюся, Ивашкина мясца поевши!» В чем же подвох?.. И тотчас Лёля разглядела в улыбке немалую толику злоехидства. А, ну да. Понятно!

– Нельзя повышать цену, – сказала она, облизывая медовую ложку. – Тогда у меня никто ничего не купит. Разве что моя морковка будет какая-то особенная.

– Да какая бы ни была, – хмыкнула бабуля. – Всяко нельзя ее на вес золота продавать. Не возьмут. А отдашь по сходной цене – сама в проигрыше останешься.

Лёля задумчиво смотрела на старуху. Трудно было ожидать от растрепанной, скукоженной бабки-ёшки такой строгой экономической логики. Хотя почему, собственно? Все, кто живет плодами трудов своих, нутром понимают теорию прибавочной стоимости. Только горожане не знают настоящей цены деньгам, а уж деревенские-то… Семена, работа с землей, навоз, поливка, сбор урожая, хранение, та же самая дорога на базар – и множество всяких других составляющих цены. А если применяется наемный труд, то и его оплата прибавляется…

Понятно, что имеет в виду баба Дуня. Товар, который производится в усадьбе, поистине золотой. Выходит, овчинка выделки не стоит? Чтобы стоила, эта «сельхозфабрика» должна быть очень мощной, выдавать просто-таки горы продукции. Тогда затраты уменьшатся, а доход увеличится. У Лёли были сходные примеры из городской жизни, из той области, которую она более-менее знала: книгоиздания. Почему, к примеру, так вздорожали книги? Не только из-за того, что растет доллар, а значит, дорожают бумага и типографские работы. Уменьшилась «покупательная способность населения», этакая шагреневая кожа, которая и определяет уровень развития рынка. Уменьшилась она – стало быть, книг стали брать меньше. Чтобы не было неликвидов, издатели уменьшают тиражи. А ведь издавать книжку большим тиражом выгоднее, чем маленьким. Дешевле выходит: типографские расходы гораздо ниже. Конечно, нужно больше бумаги и картона (если книга в переплете), но сообразно со стоимостью полиграфработ все равно выгодно. Понижается себестоимость – повышается прибыль. Крошечный тираж – огромные затраты в типографии и минимальные прибыли. А Хозяин в своей усадьбе, похоже, «печатает» элитарные «издания»: ручная работа для тугих кошельков. Лесная – слишком маленькая деревня, чтобы обеспечить «большой тираж». Проще говоря, народу в ней маловато, чтобы дать огромный, низкий по себестоимости выход продукции. Вот разве что…

– А как насчет окрестных деревень? Может быть, Хозяин… барин то есть, и их жителей обеспечил работой? – спросила Лёля, к своему изумлению замечая, что невольно заинтересовалась этой политэкономией.

Баба Дуня лукаво прищурилась:

– А ты, девуля, не так уж глупа, как мне с первого взгляду подумалось. Даром что городская – умеешь мозгой шевелить! Нет, это только для-ради Лесной барин наш так старается. А почему? По какой причине? Сможешь угадать?

«Значит, я произвожу впечатление записной идиотки? – начала было надуваться Лёля, но тут же забыла о своих обидах: слишком уж интересную загадку задала баба Дуня. – А и правда – почему? Для-ради, так сказать, чего? Коммунизм в одной отдельно взятой деревне? Всякое, конечно, бывает… К примеру, у этого Хозяина денег просто-таки куры не клюют. Он, скажем, разбогател на нефти или, под шумок всероссийского грабежа, еще какой-нибудь жирный кусок отъел. И вот, во искупление грехов, выбрал такой странный вид благотворительности: платить крестьянам за доблестный труд, который его явно разоряет. Ну, хорошо, предположим, разорить его трудно. Предположим, что он из олигархов. Странное сочетание – этакое богатство и этакая тупость! Денег считать не умеет, дочкину жизнь доверил какому-то неучу, шарлатану…»

При мысли об Олесе кольнуло сердце. Сейчас она уже, конечно, проснулась. Помнит ли, что случилось ночью? Снова плачет или успокоилась? А если плачет – кто ее утешит? Кто приголубит? Она ведь совсем еще маленькая девочка, таким особенно нужна ласка. А приласкать-то некому… От доктора ждать заботы и участия? Да скорее на Марсе будут яблони цвести! Нет, ну что за отец такой: лишил девочку всех радостей детства! И ведь он любит ее, это же ясно, если ради ее спасения готов обрекать людей на смерть. Сумасшедший какой-то. Ну зачем, зачем он держит Олесю в этом «замке»? Зачем платит людям за работу, которая заведомо не принесет ему выгоды? Или…

Стоп! А ведь всем этим странностям и несуразностям есть довольно простое объяснение. Хозяин держит здесь Олесю, чтобы сберечь от какой-то опасности. Хотя она и так в опасности, от чего еще беречь?.. Ну, ладно – лейкемия еще неведомо когда до нее доберется, а вот пуля наемного убийцы, к примеру… Известна ведь масса случаев, когда при переделе собственности расправлялись не только с богатыми людьми, но и с их семьями. Возможно, мать Олеси и те мальчики… как же их звали, рисунок где-то в кармане джинсов, размок весь, наверное! – не своей смертью умерли, а как раз и были убиты. И вот теперь Хозяин спрятал единственную дочь так, чтобы никто не мог ее найти. А молчание тех людей, которые могут о ней прослышать, а значит, невзначай выдать, он просто-напросто покупает таким вот своеобразным способом. Вроде бы платит за труд, а на самом деле – за молчание…

– Баба Дуня, – медленно проговорила Лёля, и старуха, все это время не сводившая с нее глаз, встрепенулась. – Вот вы говорили – автолавки сюда приезжают. Но, значит, это какие-то посторонние люди или тоже нанятые вашим барином?

– Им, голубчиком! – почти пропела бабка. – Им, отцом-милостивцем!

– А если кто-то из ваших захочет съездить к родне, к знакомым – в другую деревню, в город? Или к кому-то гости вдруг заявятся?

– Сколь я знаю, к нам сюда «вдруг» не больно-то заявишься, – сказала баба Дуня. – Вроде бы на повороте с шоссейки кордон стоит. А если задумал ехать куда-то или гостя ждешь – доложи об том Ноздрюку, старосте. Он сбегает в усадьбу и донесет Асанке. Тот самолично к человеку наведается, поговорит с ним, что да как. И, глядишь, надобность ехать куда-то отпадет, словно ее и не было! И гостям отпишут: так, мол, и так, не ко времени ваш приезд, извиняйте, если что не так!

– Нет, погодите, это уж чересчур, – усмехнулась Лёля. – А врачи? А купить что-то большое – телевизор, например?

– В усадьбе доктор есть, – сказала баба Дуня. – Если что-то срочное – его всегда можно позвать, никому не отказывает. Добрый человек. И лекарства даст. А телевизор – скажи, дай деньги – Асанкины ухари привезут, какой надо, в избу принесут!

Асанкины ухари. Асанка… Лёля было решила, что ей померещилось это имя, но, похоже, нет.

– Асан? – повторила задумчиво. – Это который же? Кавказец?

– Ну да, черный такой, что зверь лесной, – неприязненно кивнула бабка. – У барина он первый человек – вроде управляющего.

– Был, – мрачно сказала Лёля. – Убили его.

Тут же она прикусила язык, кляня себя за болтливость, но слово, как известно, не воробей. Баба Дуня всплеснула руками:

– Как это – убили?! Асанку?!

Лёля отвела глаза:

– Убили – и все.

Она не собиралась вдаваться в подробности, но баба Дуня вдруг подхватилась, перегнулась через стол и близко-близко заглянула в Лёлины глаза (а почудилось – в самую душу!) своими выцветшими, уставшими, все на свете повидавшими:

– Так-таки? А кто же приложил варнака инородного?

Лёля отпрянула, но тотчас слабо улыбнулась. Не было ничего оскорбительного или невероятного в предположении, которое так и сквозило в глазах бабы Дуни. Когда человек бежит из усадьбы сломя голову, шарахается собственной тени и просит помощи у кого попало – не значит ли это, что он там тако-ого наворотил!..

– Я его не убивала, если вы это имеете в виду, – сказала Лёля максимально убедительно. – Но видела, кто этот сделал. Потому и спасаюсь, чтобы тот человек и меня заодно не прихлопнул.

Эта версия только что пришла ей в голову. А ведь очень похоже на правду! Доктор расправился с Асаном, а теперь опасается гнева Хозяина. Решил спрятать концы в воду, уничтожить единственного свидетеля… а свидетель смылся.

Хорошая версия. Только вот в чем штука: замысел «успокоить невесту» стал известен Асану прежде, чем он появился у Лёли. И погиб-то Асан лишь потому, что стал доктору поперек дороги. «Невеста» так и так была обречена.

– Да ты не бойся, я тебя не выдам, – посулила баба Дуня, неверно истолковав выражение тоскливой безнадежности, вдруг отуманившее Лёлино лицо. – По Асану пуля давно плакала, вот и укатали урку крутые горки. А ты, часом, не видала: их вместе с Любкой шлепнули ай порознь?

С Любкой?.. Про какую-то Любку с неприязнью вспоминала Олеся. И Асан тоже что-то такое говорил: дескать, он припомнит доктору Любочку. Лёля, к сожалению, пропустила его слова мимо ушей, слишком напугана была. Доктор… Любочка… Вот оно что!

– Я ничего не знаю про это, – сказала осторожно. – Асана застрелили, а она… с ней что случилось?

– Да будто бы с лестницы грохнулась, – хладнокровно сообщила старуха. – Полезла-де на стремянку пыль обметать, да и навернулась, сердешная. – Баба Дуня обмахнулась небрежным крестом. – Нынче же и похороны.

– А вы туда не идете? – робко удивилась Лёля, знавшая по обычаю своего Доскина, что в случае деревенских похорон дома остаются разве что грудные младенцы (да и тех берут с собой!) и совсем обезножевшие старики. Баба же Дуня была еще весьма резва на ногу!

– Ничего, и без меня зароют, – равнодушно отмахнулась бабуля. – Любка еще та была прошмандовка! С Асаном, душегубцем, нехристем, валандалась, всякую стыдобу позабыв, а к своим такой сучьей мордой оборачивалась… Когда Коваленко тещиного «максима» изувечил, я и думаю: а чтоб теперь мне голову втихаря не поднять? Пошла к мастеру. А мастер у нас – знатный, первейший – Любкин отец, Павлуха. Душа-человек, дочка над ним так уж изгилялась – сердца не было смотреть! Ну, сошлись мы с Павлухой в цене и в сроках, так она, Любка, начатое заделье увидала и донесла, зараза, своему хахалю. Павлуха, спасибо ему, меня не выдал, хоть ему досталось изрядненько. Сказывали, Асанка его на тумаках по двору гонял, выпытывая, кому да зачем змеевик гнет. Павлуха отоврался, дескать, сам решил счастья попытать, – на том все и кончилось. И денежки мои пропали, что в задаток снесла, и рукомесло его. Ничего, ужо разойдутся поминальщики, так мы с Лешенькой навестим сироту, снесем бутылочку первача, чтоб утешился да забылся. Хоть она и стервь была, Любка, а все ж родная дочка…

Баба Дуня утерла морщинистые веки краешком платочка, пригорюнилась. Вспомнила свою Иринку. Та ведь тоже ей родная дочка была, хоть и…

– Погодите, – недоверчиво подала голос Лёля, – вы что, хотите сказать, что на поминках не пьют? Совсем?! Да ладно-ка!

– Вот те и ладно-ка, – вздохнула баба Дуня. – Нет, конечно, совсем уж до басурманства лютого мы не дошли, по стопарику малому дадут опрокинуть на помин души новопреставленной рабы божьей Любови, да это ж не питье! Вечером, по избам, люди душу отведут, все-таки кастрюля у каждого есть в обиходе, а бражку хоть из печной сажи заведи – все одно забродит. Но тихо будут пить, как не у себя.

Трезвость – оно, конечно, хорошо, подумала Лёля. Да только смешно все это! Смешно и нелепо!

– А вы не знаете, почему такие строгости? – спросила не без раздражения. – Ну ладно, Асан – мусульманин, у них там с этим свои шариатские проблемы. А остальные? Хозяин, случаем, законы шариата не блюдет? Или так уж боится за трудовую дисциплину? В смысле пьяный или с похмелья – плохой работник?

– Пьяный – он ведь посмелее трезвого будет, – невесело усмехнулась баба Дуня. – Что у трезвого на уме – у пьяного на языке. Пусть и заяц во хмелю, а все ж хоть на минуточку храбрецом побывает. Вот этого барские и побаиваются. Осмелеют да и зачешут языками-то. Осмелеют – и без спросу из деревни поедут. Я так мыслю: боится наш барин чего-то или кого-то – пуще смерти боится! Хотя если все так, как ты говоришь, если Асанку и впрямь шлепнули – может, облегчение народу какое выйдет?

И вдруг испуганно замекал козленок.

Баба Дуня и Лёля враз обернулись. Леша как забрался с ногами на большой сундук, покрытый домотканой дорожкой, так и просидел там почти недвижно, держа на руках своего серенького приятеля. То ли прислушивались оба к разговору, то ли подремывали на пару, но сидели они так тихо, что и Лёля, и баба Дуня порой забывали об их существовании. И вот теперь козленок тревожно заверещал, а Леша приподнялся, уставился на дверь огромными испуганными глазами.

Шаги на крыльце? Или со страху чудится?..

Дмитрий. Июль, 1999

– Хозяйка! – позвал Андрей, опираясь на калитку и вглядываясь в окна, едва различимые за разросшимися белыми сиренями. Сирень уже отошла, теперь роскошные кусты были покрыты рыжими, отцветшими, жухлыми кистями, и только на самых верхних ветках еще светились тугие маленькие соцветия. – Эй, есть кто дома?

– Она, наверное, в огороде, – предположил Дмитрий. – Погоди, я в проулочек сверну, посмотрю.

Однако поход в проулочек не дал никакого толку: ухоженный огород был пуст. Увидев, что приятель возвращается с унылым видом, Андрей снова завопил:

– Эй, хозяйка!.. Елизавета Михайловна-а!

– Чего блажишь? – пробормотал кто-то рядом, и, оглянувшись, друзья увидели невысокого мужичка, которого, по скудости сложения, вполне можно было принять за мальчонку, когда б не обрюзгшее от перманентного бодуна, изборожденное тяжелыми морщинами лицо застарелого пьяницы. Он стоял чуть покачиваясь и крепко держался за ограду, поводя головой с плеча на плечо и мученически заводя порою глаза. – Мужики… Закурить найдется? – прошептал, нищенским жестом протягивая руку, и Дмитрий, отказывая страдальцу, чуть ли не впервые в жизни испытал сожаление, что не курит.

– Хреново… – вздохнул мужик и понурил голову, еще крепче вцепившись в забор.

– Не знаешь, где хозяйка? – спросил Андрей. – Зовем, зовем, а ее не видать.

– Лизка-то? – уточнил абориген, воздевая очи горе. – Лизка, она… она в церкву с другими бабами уехала. В Курмыш. Там храм божий, ну и подались…

– С чего бы? – удивился Андрей. – Панихида или крестины?

– К вечерней службе. Нынче праздник престольный, – пояснил мужик, сделав попытку сдвинуться с места, но не смог. – Престольный, значит, праздник… Вот и я… отмечал.

– По-моему, ты его еще вчера отмечал, – хмыкнул Андрей. Он, похоже, не испытывал ни малейшего отвращения к падшему собрату, а искренне наслаждался общением с ним. В отличие, между прочим, от Дмитрия, который разглядывал собеседника как некую неприятную загадку природы. – И позавчера ты отмечал. А может, и позапозавчера.

Мужик безнадежно махнул рукой, что, пожалуй, означало: твоя правда.

– Жизнь такой… – выдохнул он. – Поправиться бы, а? Может, возьмете третьим?

– Да ты что? – изумленно воскликнул Андрей. – Неужели эта формулировка еще сохранилась? Сколь живучи традиции! Нет, третьим мы тебя не возьмем, но поправиться ты вполне сможешь. Только скажи, как доехать до Лесной?

– Тьфу! – махнул на него мужик и собрал грязные пальцы в щепоть, как бы намереваясь перекреститься. Он даже потащил было руку ко лбу, но внезапно забыл об этом и замер на полудвижении, недоуменно оглядывая свои пальцы. Потом сложил кукиш, оглядел придирчиво и его – и уронил руку, будто ненужную. – А чего тебе там? А Лизка зачем? С собой взять? Не надо, она вредная и тощая. У нас и покраше найдутся. – И указал на двух крепких девах, которые, навешав на себя гроздьями набитые продуктами сумки, топали по середине улицы, споро вытаскивая босые загорелые ноги из разъезженной грязищи. Лужа воистину была достойна Миргорода, вот только свинья там не лежала. Впрочем, может, она просто отлучилась по надобности?

– Ударные девахи, – согласился Андрей, заинтересованным взглядом провожая бело-розовое мельканье высоко оголенных коленей. – Только сейчас нам некогда. Может, на обратном пути и займемся. Так как до Лесной добраться?

– Без трактора никак, – покачал головой мужичок, и это неосторожное движение оказалось почти непосильным для его тщедушной комплекции: его повело вправо, потом влево, и даже забор не помог, разве что смягчил падение.

– «Упал, сердце больше не билось», – вздохнул Андрей и полез в кабину «Атамана».

Появился он оттуда с бутылкой «Волжского» пивка, встал над «живым трупом» и равнодушно произнес:

– Тот, кто скажет, где дорога на Лесную, получит приз.

Страдалец поднял голову, а потом и тело. Уцепился за забор, умирающим голосом пробормотал:

– Не проедете, говорю же!

– Наши проблемы. – Андрей сколупнул пробку о забор и поднес горлышко ко рту. – Никто больше не хочет? Ну, тогда я глотну!

Абориген восстал, без преувеличения сказать, как… ну, взметнулся, стало быть, лихо и вырвал бутылку. Распахнул иссохшую пасть, исторг хрипло:

– Прямо по шоссейке поезжайте километров двадцать. Потом грунтовая пойдет, но там еще ничего, проехать можно. Скоро увидите обугленную рощу – поверните вправо. Ну а тут уж проедете или нет – как божья воля будет. – И залил сказанное содержимым пол-литровой бутылки.

Воскрешение из мертвых наблюдалось мгновенное. Аккуратно сунув опустевшую, до последней капли высосанную посудину в карман курточки, мужичок уже вполне человеческим голосом промолвил:

– Все равно не доберетесь. – И вдруг, обернувшись к «Атаману», молитвенно сложил ручонки: – Хотя на такой красотище, может, и проплывете…

«Атаман» воспринял комплимент спокойно – привык и не такое слышать, пока стоял во дворе базы АСО или вояжировал в испытательных поездках. Это была одна из первых, экспериментальных моделей «ГАЗа» – по скоромному отзыву руководства, долженствующая составить конкуренцию многим зарубежным маркам, участвующим в авто-сафари, к примеру джипу. Разумихин, который первым обкатывал модельку, отозвался сдержанно: «Лучшей в России нет». Конечно, эта дизельная модель была приспособлена для нужд АСО: оранжевая, как апельсин, с брезентовым тентом, воздушным фильтром, выведенным чуть не на крышу, обоими ведущими мостами, суперпрочными протекторами, снабженная «полным джентльменским набором» для оперативной группы. Согласно инструкции список выглядел так: «Сумка десантная; противогаз с коробками на различные АХОВ; сапоги резиновые; фонарь; запасной комплект одежды спасателя; комплект средств индивидуальной медицинской защиты; комплект защитный; сухой паек; спальный мешок» – и прочая, и прочая, и прочая, как писали в старину в царских манифестах. «Прочую и прочую» экипировку добавил в багажник Разумихин – с каменным лицом, так и не пересилив обиды на судьбу. Дмитрий знал, как хотел бы Разумихин поехать с ним, но пришлось остаться. «Самоволки» заместителя начальника отряда никто бы не понял, учитывая, сколько он и так насамовольничал за последние сутки. К тому же если и существовал человек, который сумел бы уладить все игрища в гангстеров и сыщиков, которым предавались Дмитрий и компания, – то этим человеком был Разумихин. Слава богу, он больше не требовал обратиться в милицию. Очевидно, понял: Дмитрий просто не желал рисковать связаться еще с одним Серегой Сажиным. А «деревенский детектив» Кузнецов имел маловато влияния в городе. С одной стороны, Дмитрий не верил, что удастся сразу раскрутить медлительный маховик правового реагирования на неконкретное преступление: необъяснимое исчезновение человека. Конечно, со стороны Кабакова и его дружка Шурки имело место натуральное вымогательство, а это преследовалось по закону. Однако и действия тех, кто пресек это вымогательство, тоже вряд ли укладывались в схему законности. Скорее всего их зашибет тем же обухом, а оказаться в качестве задержанного за мелкое или крупное хулиганство… Дмитрий ничего не имел против ответственности – только времени на нее сейчас не было. Поэтому решили оставить дипломата из дипломатов Разумихина – и Молодца в качестве поддержки – в городе, прикрывать тылы. Дмитрий также робко надеялся, что Юра сумеет доказать Марине Алексеевне: нападение на Виталю Кабакова с дружком не принесет вреда Лёле. Он прекрасно понимал, что его-то появление вызовет у Лёлиной матери совершенно однозначные чувства. Заглядывая вперед, почти с ужасом гадал: удастся ли преодолеть стойкую, почти болезненную неприязнь Марины Алексеевны? Да – только если привезет ей Лёлю, живую и невредимую. Так что шанс обрести расположение будущей тещи все же оставался…

Официальная версия была такова: «Атаман» отправился на очередную обкатку.

Когда Дмитрий уже садился за руль, пришел Андрей. Кинул рюкзачок к остальному багажу и сел впереди, неуклюже уложив на колени безжизненную правую руку и с вызовом уставившись на парней.

Серега Молодец дернулся было что-то сказать, но наткнулся на взгляд Андрея и отвернулся. Дмитрий тоже поймал этот взгляд, и, хотя Андрей молчал, все стало ясно без слов. Лицо у Разумихина было злое… бессильно-злое. Он тоже не мог заставить себя выговорить оскорбительное, уничтожающее: «Не место инвалиду там, куда едет Дмитрий. Еще неизвестно, чем обернется эта поездка, ему может понадобиться помощь, а не обуза!» Все трое понимали: Андрею больше невмоготу оставаться на запасных путях, жить половинной жизнью, таиться в тылу, когда привык быть на линии огня. И если его терпение выбрало именно этот момент, чтобы лопнуть, ну что ж, значит, для Дмитрия настало время платить по своим долгам.

Они выехали молча и молчали, наверное, полдороги, не глядя друг на друга, чувствуя странную тяжесть, навалившуюся на плечи. И только в Воротынце, когда, намерив сто восемьдесят километров, остановились перекусить и размять ноги, Андрей вдруг сказал:

– Спасибо тебе. – И совсем тихо добавил: – Спасибо, что понял: неохота в постели помирать.

– Ерунда, – прокашлявшись, ответил Дмитрий – Пробьемся как-нибудь!

Тяжесть исчезла.

– Это что же за марка? – Оживший абориген ходил вокруг «Атамана» чуть ли не в припляс, щупал его жадными руками, пинал шины, приседал, норовя вообще лечь плашмя, лишь бы заглянуть под днище. – А почему оранжевая? «МЧС», – прочел он, отделяя букву от буквы. – Это что за такая хренова чушь? А, мужики? Уж не с радиацией ли связано?

– С ней, родимой, – вкрадчиво отозвался Андрей.

Мужик отшатнулся:

– Правда, что ли? А пиво… пиво тоже было радиоака… радиокативное?

Дмитрий, боясь испортить забаву неуместным смешком, полез за руль.

– А это, – ответил Андрей мрачно, – ты узнаешь через три дня. Вскрытие покажет. Но, говорят, водка это дело нейтрализует. Так что лечись!

И прыгнул на свое место, не слушая жалобного вопля:

– Да где ж я денег на бутылку возьму? Вы сгубили, вы и лечите!

– Сурово ты с ним, – усмехнулся Дмитрий, когда деревня Камышанка и ее обитатель остались далеко позади. – Безжалостно, сказал бы я!

– А, надоело это мурло, – отмахнулся Андрей. – Ну и чмо… Слушай, ты заметил: ветшает народишко! Раньше в такой вот глухомани можно было найти чистейший русский тип…

– Да тут же Чувашия, где ты русский тип возьмешь? – перебил Дмитрий.

– Какая разница – Россия, Чувашия? Думаешь, среди чувашей нет здоровяков и красавцев? А полукровки, так те вообще – глаз не отведешь.

– Ну, может, это чмо – печальное исключение, – попытался утешить Дмитрий.

Но Андрей качнул головой:

– Да нет, я уже сколько раз замечал: деревня хиреет. Пьют, собаки, много, не столько вкалывают с утра до вечера, сколько пьют. Причем как пьют? Сколько будет налито – столько и будет выжрано. Меры не знает никто, абсолютно никто. В городе еще как-то не так люто хлобыщут, а за деревенским столом даже как-то неприлично говорить: все, мол, больше мне не наливайте. И ты думаешь, дело только во внешности? Мозги вянут! У них же одна извилина на всех собутыльников, и та укороченная!

– А барышни тут приглядные, даже очень, – возразил Дмитрий.

– Могущество российское женщиной прирастать будет, – согласился Андрей. И поморщился, вслушиваясь в жуткий голос однофамилицы знаменитого русского пророка и авантюриста начала века, вдруг взревевшей из приемника. – Только не этой женщиной. Я выключу, ладно? Или поискать что-нибудь другое?

– Ну поищи, – согласился Дмитрий.

Андрей шарил по эфиру, но тот, как назло, был весь заполонен сверхтяжелым роком. Иногда, правда, проскакивали бойкие мелодии, однако текст шел сплошь на незнакомом языке, напоминающем птичье щебетанье. И вдруг прорезался мужской голос:

– …оранжевый! Оранжевый, говорят. Керя, ты ухи протри: желтый такой, ну желто-горячий автомобиль ихий! Понял?

Рука Андрея дрогнула, нечаянно сбив настройку. Друзья переглянулись.

– Это не про нас? – прищурился Андрей и начал медленно шарить настройкой по эфиру.

Голос мельтешил, пропадал, путался с утробным завыванием певицы, потом вдруг снова прорезался совершенно отчетливо:

– Двое мужиков. Во, здоровущий один, а другой хиляк, вы его на мизинец возьмете.

Послышался неразборчивый скрежет, означавший, видимо, вопрос, на который тут же последовал ответ:

– Да ни хрена не говорили! Вообще ни слова! Узнали дорогу – и поминай как звали. Хотя нет, хиляк обмолвился: дескать, из-за радива… словом, радикативный контроль. Только что я, контроля такого не видел?

– Мама родная, – тихо сказал Андрей. – Ушам не верю…

– Да, похоже, насчет извилины – это ты крепко лопухнулся, – наконец обрел дар речи не менее ошеломленный Дмитрий. – И не так уж он, надо полагать, пьян был, этот деревенский Штирлиц! Уж не тетка ли Лизавета у него за радистку Кэт? Или автономно работает? И кому же на нас стучит это чмо? А главное – зачем?

– За-га-доч-но… – пробормотал Андрей. – Ну ничего. Скоро увидим. Вон, горелая роща впереди – значит, выходим на финишную прямую к разгадке.

Лёля. Июль, 1999

Баба Дуня сообразила мгновенно: толкнула Лёлю в угол, за выцветшую ситцевую занавеску, где стояли железная кровать под неуклюжим лоскутным одеялом и маленький сундучок.

– Сиди тут! – выдохнула баба Дуня и отпрянула, а в следующую минуту скрипнула, открываясь, дверь, кто-то тяжело ступил на порожек – и раздался голос, такой тяжелый, как бы негнущийся, что, чудилось, ложка в нем застрянет, будто в переваренной каше!

– Здорово, хозяева. Чего отсиживаетесь от общего горя?

– Здоровья и тебе, господин староста, – откликнулась баба Дуня, и Лёле почудилось, будто ее голосочек дрожит.

Господин староста, ну надо же! Развели тут какие-то китайские церемонии. Правда что – уж не провалилась ли Лёля ненароком в какую-нибудь темпоральную дыру: то ли в пору крепостного права рухнула, то ли чуть поближе – во времена оккупации угодила? Господин староста… Как же его называла баба Дуня? А, Ноздрюк!

– Чего, говорю, отсиживаешься? – гулко, будто в бочку, повторил Ноздрюк. – Не слыхали, что ли, про похороны? Для такого дела всех от работ освободили, чтоб по-людски простились с покойницей, а вы тут…

– А я не каторжная, чтоб меня освобождать, – попыталась дерзить баба Дуня. – Стара уж по людским сборищам таскаться. Да там и без меня, я чай, охотников убиенную страдалицу помянуть…

Лёля едва не ахнула. И Ноздрюк, конечно, сразу прицепился к невзначай уроненному словечку.

– То есть как это – убиенную? – Голос его построжал. – Откуда такое? Почему это – убиенную?

– Ну а что, скажешь про нее – в бозе почила, да? – огрызнулась баба Дуня. – Не в своей же постели померла. С лестницы убилась – значит, убиенная!

Ловко вывернулась старушечка, ничего не скажешь. Ужом вышла!

Лёле удалось перевести дух. Тут она заметила, что занавеска не вполне смыкается со стенкой, и осторожно приникла к щелке.

Первое, что увидела, – это стол, уставленный остатками еды. Посредине возвышалась бутылка с «божьими слезками», заткнутая свернутым обрывком газеты. Тут же стояли две стопочки. Лёле был виден сидевший на сундуке Алексей. Прижав к себе козленка, он поверх кудрявой серой головки испуганно смотрел на стол.

О господи, да что же баба Дуня не скрыла следы их пиршества?! Не успела, наверное. Уж больно неожиданно нагрянул Ноздрюк.

Но, может быть, он уже и уйдет? Не заметит предательских стопок?

Зря надеялась.

– Да ты, гляжу, все же поминаешь соседку? – прогудел староста, но голос его звучал чуточку звонче, оживленный насмешкою. – Все как у людей: закуска, выпивка. Неужто в одиночестве спиваешься, а, бабуль? Хотя нет – две стопки, вижу. А собутыльника своего куда подевала? Небось за занавесочку спрятала?

У Лёли подкосились ноги. Ее бросило в жар, потом в холод. Пол уже гудит под тяжелыми шагами… Ноздрюк идет к ней. Попалась!

И вдруг Леша сорвался со своего сундука и метнулся к столу. Плюхнулся на табурет, схватил Лёлину почти полную рюмку, неумело, причмокивая, осушил ее до дна. Брякнул уже пустую о стол, нашарил огурец, остывшую картофелину, начал медленно жевать, закрыв глаза. Похоже было, самогонка сразила его с полуглотка.

Ноздрюк минуту стоял разиня рот. Потом хохотнул:

– Мать честная! Да ты, Лёха, никак и впрямь человеком становишься? Ну надо же, я думал, так себе, тварь насекомая, ползает да пищит, ждет, кто б его к ногтю прижал, а гляньте-ка: глушит первача, что твой мужик! Молодец! Ай, молодец, дурак!

Лёля увидела большую веснушчатую руку, которая легла мальчику на голову, грубо взъерошила волосы. Алексей рухнул лицом в стол.

Баба Дуня зажала рот рукой, но с места не двинулась.

– Гляди, старая карга, – пророкотал Ноздрюк, усмехаясь, – и внучок кончит, как мамка его. Ладно, на первый раз смолчу, не стану в усадьбе докладывать про твои фокусы самогоночные. Но гляди у меня!

Лёля увидела внушительный, рыжий от веснушек кулак, который покачивался над беловолосой Лешиной головой. Потом кулак разжался – и толстые пальцы сомкнулись вокруг бутылочного горлышка. Бутылка исчезла со стола. Несколько тяжелых шагов, скрип и хлопок двери. Топот по крыльцу.

Ноздрюк ушел.

Лёля так и села, где стояла, только чудом угодив не на пол, а на сундучок. Устало понурилась, опустила влажное от пота лицо в ледяные ладони, только теперь осознав, как измотало ее случившееся, словно бы выпив все силы.

О господи, да когда же это кончится?! Нет, надо уходить отсюда – и побыстрее. Еще одной такой встряски она просто не вынесет.

С усилием подняла голову. Баба Дуня стояла, привалившись к стене, тоже спрятав лицо в ладони, не замечая, что мертвецки спящий Леша постепенно съезжает с табурета и вот-вот упадет.

Лёля метнулась вперед и успела ухватить его за плечи.

Подошел козленок, взялся мягкими губами за край футболки, потянул. Лёля обратила внимание, что край этот влажен и изрядно помят: верно, жевали его частенько.

Баба Дуня отвела ладони от лица, распрямилась и некоторое время тупо обводила избу тяжелым, незрячим взглядом.

– Ой, мамыньки… – выдохнула, как простонала. – Ровно в очи смерти поглядела… Вот уже правда: гость на двор – и беда на двор!

– Помогите-ка, – сухо сказала Лёля. – Я одна его не удержу.

Баба Дуня неровной, пьяной походкой приблизилась к ней; нагнулась, взяла внучонка за ноги. Вдвоем они кое-как перетащили худое, безвольно-тяжелое тело на кровать. Леша дышал тихо-тихо, под глазами залегли темные круги.

Лёля отвернулась. Ей стало стыдно за мгновенный порыв неприязни, почти ненависти, который она вдруг ощутила к бабе Дуне. «Гость на двор – и беда на двор», – подумаешь! Нет, ну в самом деле: чего уж так пугаться? Опасность грозила беглянке, а старухе – что? Небось не расстреляли бы, даже не выпороли бы принародно! Все-таки не крепостное, в самом-то деле, право, не оккупация фашистская! Хотя… не Лёле судить тех, кто дал ей приют. Не зря же так стремительно бросился к столу Леша. Даже он своим слабеньким умишком почуял угрозу – и ринулся выручать по мере сил своих и опасную гостью, и бабулю, да и себя самого. Значит, есть что-то, чего Лёля просто не понимает. Значит, есть причины им всем так уж бояться Ноздрюка!

И тут она вдруг поняла, что никаких этих причин знать не хочет. Не желает! Нет у нее на это силушек! Да, да, она вечно будет благодарна бабе Дуне и ее внучку, но, кажется, самый лучший способ выразить им свою благодарность – это избавить хозяев от своего присутствия. И чем скорей, тем лучше.

Баба Дуня пыталась поудобнее уложить беловолосую Лешину голову на подушке, но руки у нее тряслись. Лёля ударом кулака резко взбила подушку сбоку, и голова мальчика перестала скатываться.

– Где моя одежда? – спросила тихо.

Баба Дуня, с трудом передвигая ноги, прошла в сени и вернулась, неся вещи. «Ой, кошмар! – вспыхнуло в Лёлиной голове. – Они же сушились в сенях! Ноздрюк мог видеть… Ну, наверное, не увидел, а то обязательно вернулся бы. Значит, мне опять повезло. Надолго ли, интересно знать?»

Лёля начала переодеваться, с тоской ощущая прикосновение к телу еще влажной одежды. А кроссовки, разумеется, мокрые. Как и вчера. Да ладно, и пусть. Неизвестно ведь, сколько еще раз придется ей форсировать водные преграды. Возможно, и просыхать не стоит.

От этой «светлой надежды» на душе сделалось вовсе препогано. Ох, снять бы, снять с себя это мокрое, забиться в какой-нибудь теплый, темный уголок, укутаться в одеяло, в шубу – да хоть во что-нибудь, только бы сухое, пахнущее не скитаниями и страхом, а домом, теплом, покоем…

Слезы навернулись на глаза, Лёля отчаянно оглянулась, но баба Дуня на нее не смотрела: увязывала в тряпицу два толстых ломтя хлеба, смазанных медом, да несколько огурчиков…

«Это она мне собирает, – поняла Лёля. – На дорожку».

Вот так небось испокон веков собирали русские крестьянки нехитрую снедь беглым варнакам – боясь, но и жалеючи.

Лёля сердито размазала слезы по лицу. Да, жаль ее бабе Дуне. Жаль… но себя и внука еще жальче. Что ж, так и быть должно, не на кого тут обижаться.

– Спасибо вам за все, – сказала Лёля тихо. – Извините, я вам столько неприятностей…

Баба Дуня сильно махнула морщинистой ладонью.

– Иди уж! Иди, Христа ради! – выдохнула чуть слышно. – Лихом только не поминай, слышишь? Сама я на свете зажилась, мне что, а вот он…

Она понурилась, но Лёля все поняла. Вернуться бы, поцеловать спящего мальчика, ну хоть по голове погладить… но не решилась.

– Прощайте, – вымолвила, удивившись, как и откуда вспорхнуло на язык это непривычное слово, которое одно-единственное и подходило сейчас к случаю

– И ты прости, – эхом отозвалась баба Дуня. – Ступай с богом… Да смотри же, задами иди, на улицу носа не показывай! Держись лесом, а как излучины завидишь, тут можешь на дорогу выходить. Но не раньше, не то на кордон напорешься!

На пороге оглянулась. Старуха крестила ее вслед, а козленок украдкой жевал край занавески и смотрел на Лёлю прозрачными, бессмысленными глазами.

Дмитрий. Июль, 1999

В жизни своей не приходилось Дмитрию видеть дорогу, которая меньше напоминала бы прямую! Вдобавок на ней и в самом деле даже трактору пришлось бы не по себе. «Атаман», правда, держался, пер напролом довольно бодро, однако интересно, как здесь пробирался франтоватый «Дюранго»? Может быть, пассажиры несли его на руках до самой деревни?

– Вот же грязища, а? – выдавил Андрей. – А ведь по меньшей мере неделю не было никакого дождя. Может, тут какие-то подземные источники бьют?

– Или каждый день поливают из пожарных шлангов, чтобы грязь подновить, – согласился Дмитрий и едва не подавился словом, когда «Атаман» ухнул в глубокую промоину.

Так они мучились около километра, и вдруг грязь отвердела, а вслед за тем автомобиль выбрался на отличный асфальт. Проехали, немало изумляясь, еще сотни две метров – и увидели, что путь раздваивается. Одна его часть шла вперед, в том направлении, куда ехали Дмитрий и Андрей, а другая вроде бы возвращалась к шоссе.

– Ну, понятно, – кивнул Андрей. – Мы ехали черным ходом, как нежелательные гости. А тут блатная дорожка, строго для своих. Он что, этот Штирлиц местный, надеялся, что мы в грязи завязнем или просто испугаемся и свернем?

– Скорее время тянул, чтобы дать подготовиться к встрече. – Дмитрий махнул вперед. – Смотри, нас уже ждут.

Дорога была перегорожена шлагбаумом. Дальнозоркий Дмитрий разглядел щит с надписью: «Внимание! Зона лесных пожаров. Проезд без специального разрешения запрещен!» Запрещение подкреплялось наличием трех мужиков в камуфле и фуражках, похожих на пограничные, только с перекрещенными веточками на околышах.

– Партия зеленых? – усмехнулся Андрей. – Что за фокусы? Да они при оружии!

И в самом деле – за спиной плотного, очень широкоплечего мужчины висел короткоствольный автомат. У других оружия на первый взгляд не просматривалось, но рожи у них были нагловато-угрожающие, какие обычно бывают у людей, которые уверены в поддержке верных, испытанных в бою товарищей: либо Макарова, либо Стечкина, либо уж Токарева.

Плотный с автоматом, в котором сразу чувствовался начальник, властно махнул гаишным жезлом. По непонятной прихоти ассоциаций, вспыхнуло воспоминание об одном переходе через улицу в районе Щербинок, и Дмитрий подобрался. Впрочем, он постарался не показать своей настороженности и искренне надеялся, что его лицо отражает только законное удивление путешественника, чья страсть натолкнулась вдруг на неожиданное препятствие.

– В чем дело? – спросил Андрей с самым простецким видом. – Неужели и здесь горит?

– Горит, да еще как. Синим пламенем, – миролюбиво согласился мужик с жезлом. – Сейчас еще ничего, ветер в другую сторону, а то здесь вообще в двух шагах ничего не было видно.

– Что вы говорите! – с преувеличенным ужасом пробормотал Андрей, широко открытыми глазами уставившись на стража дороги. Тот врал, конечно, беспардонно: легкий ветерок задувал как раз с севера, то есть от якобы горящего леса. Но, судя по мрачноватому сверканию узких глаз, охранник был бы не прочь ввязаться в спор о метеорологии. Да и у двух других, с ленцой подступивших поближе, кровь явно застоялась в жилах, а мускулы жаждали разминки.

«Интересно, если рванем вперед, они будут стрелять или нет?» – подумал Дмитрий, но тут старший группы так алчно глянул на него, что стало ясно: оружие троицы тоже требует незамедлительной пристрелки.

– А вы сами кто такие? МЧС – это что за хрен? – спросил один из охранников, имевший на своей загорелой физиономии кривой, плоский нос боксера-неудачника.

– Министерство по чрезвычайным ситуациям, – не замедлил с ответом Андрей. – Кстати, можем помочь с вашими проблемами, если что: мы с напарником оба бывшие пожарные. Не лесные, правда, но кое-каким премудростям обучены.

– Не, у нас тут своя специфика, – неприязненно отозвался старшой. – Вас-то сюда за каким лешим занесло?

– Да вы понимаете, ребята, – все так же невинно тараща глаза, начал Андрей, напрочь игнорируя общую неприветливость встречающих, – мы сами – из Нижнего Новгорода. Отряд там у нас стоит. А начальство – в Москве. Ну, сами знаете: когда начальство приезжает с проверками, его надо встречать бережно, нежно, любовно. Нас ведь и сам министр наездами своими жалует. Конечно, у нас и сауна есть, и все такое, но это – город. Климат не тот! Давно хотели заиметь базу отдыха где-нибудь в хорошеньком местечке, чтоб можно было и самим оттянуться по полной программе в лесной тишине, и начальство чтоб местных достопримечательностей поимело. И вот получили наводку: мол, у вас в Лесной бывшая обкомовская база отдыха мохом порастает. Нам бы на нее посмотреть. Места здесь идеально подходят, мы, когда у Курмыша переправлялись, изахались с напарником: горки, леса, разлив… Швейцария!

– Есть такое дело, – отозвался старшой, похоже, обезоруженный детской доверчивостью Андрея. – Только проезд все равно закрыт. Да, и чтоб вы знали: тот дом уже занят. Его загреб себе какой-то «новый русский». И приватизировал на полную катушку.

– Да вы что? – искренне огорчился Андрей. – Ну надо же… А нам вроде бы точно сказали… Ну, нет так нет. Кстати, ребята, вы местные?

– Ну да, – отозвался старшой. – Все из Камышанки. А что такое?

– Мепле пурнощ? – проговорил вдруг Андрей, окинув охранников выжидательным взглядом. И тут же рассмеялся: – Да я все про то же. Знаете здешние места? Может быть, есть где-то пионерлагерь заброшенный или еще что-то в этом роде? Мы бы посмотрели, может, нам там базу сделать?

– Так на самом же берегу пионерлагерь «Дружба», – наконец подал голос третий охранник, бесцветный блондин с толстыми губами. – Пристань так и называется «Пионерлагерь «Дружба».

– Качака эсе! – сказал Андрей и опять оглядел всю троицу, словно ждал чего-то.

Те недоумевающе переглянулись:

– Чего?

– Ничего, это я так, – отмахнулся Андрей. – Пионерлагерь «Дружба» – это, конечно, классно, да ведь он действующий.

– Так оно.

– Значит, нам не подходит. Спасибо за совет. Ну, тогда привет, ребятишки, мы поехали.

– Слышь-ка… – хмуро поднял руку старшой. – А вы, часом, не дозиметрический контроль? Машина оранжевая, то-се…

– Свят, свят, свят! – отмахнулся Андрей обеими руками. – А хороший вопросик, правда, Дима? Невольно рождается встречный: вы от какого пожара лес бережете? Не от того ли самого, рентгеновского? Ого, ребята…

– Да ну, ты накаркаешь… – начал было «боксер», но старшой только глянул – и тот примолк.

– Сам понимай, коли ты такой умный, – загадочно промолвил начальник охраны, и по лицу его было видно, как он жалеет, что такая простейшая страшилка не пришла в голову ему самому. И то правда: байка про лесной пожар рассчитана на полных идиотов, поскольку огня без дыма не бывает, как и наоборот, впрочем. А вот наличие радиации не проверишь, втянув носом воздух… Да и втягивать особо не захочется. – Все, ребята, сваливайте отсюда.

– Сваливаем, – покладисто согласился Андрей. – Поворачивай, Димыч. Счастливой службы, мужики!

Его не удостоили ответом. Дмитрий покосился на Андрея, но тоже смолчал, покорно развернулся и погнал «Атамана» в обратном направлении.

– А он ничего, этот старшой, быстро воспользовался ситуацией, – сказал Андрей. – Следующим гостям он расскажет, что где-то здесь с самолета уронили контейнер с цезием, это по меньшей мере. Кстати, ребятки-то наемники.

– В каком смысле? – Дмитрий заглушил мотор, обернулся: да, кордона уже не видно. Пора подумать об объезде.

– Ну, не местные. Слышал, я с ними по-чувашски говорил? Сначала спросил, как жизнь. Не ответили. Ладно, предположим, это военная тайна. Тогда я назвал того губастого дурня козлом. И опять нулевая реакция. А это о чем говорит?

– По-моему, только о том, что они не знают чувашского языка. Вроде бы с виду мужики вполне русские. Я вон тоже не знаю, и что? А ты, кстати, откуда такой полиглот?

– Я в Чебоксарах лет пять прожил: отец служил там. Давно дело было, теперь забылось многое, конечно, но кое-что помню. Штука в том, что здесь по-чувашски более-менее все русские знают, потому что живут очень смешанно. Нет деревень чисто русских или чисто чувашских. И чтоб нормальные люди не обиделись, когда их козлами называют?.. Наемники, говорю же тебе, а это наводит на определенные размышления. Похоже, тот «новый русский», который якобы приватизировал усадьбу, очень заботится о своей безопасности! И о секретности всех своих делишек. Ну ладно, доставай карту, будем объезд искать.

– Не повезло бедолаге, – выговорил Андрей примерно через сорок минут, но в очередной раз прикусил язык и умолк.

«Атаман», впрочем, даже не подозревал о том, что его жалеют. И хоть можно было поручиться: подобной «испытательной поездки» ему прежде не устраивали, – он исправно давил колесами берег. Объезд шел по берегу речки. Судя по карте, она звалась Завитая и оправдывала свое название как могла. Во всяком случае, пару раз оказывалось, что путь ведет не на север, а на юго-запад или юго-восток. Впрочем, петля тут же смыкалась, и оторопь у путешественников проходила. Похоже, в половодье Завитая высоко подмывала обрывистые берега, но сейчас смирилась, отступила, сузила русло до того, что по правой стороне пролегла довольно широкая черно-серая полоса ила, смешанного с песком и до того нашпигованного древесными останками, что по плотности эту самопроизвольную гать можно было сравнить с бетоном, напичканным арматурой. Иногда, правда, случались промоины, однако и тут «Атаман» выходил из неприятностей с честью. Когда берег крутоярами подступал к самой воде, приходилось форсировать речку. «Атаман» нагло пер «вброд», и, хоть раз ухнул в ямину, ворочая задними колесами в пустоте, до плавания дело не дошло: зацепился за дно, как провалившийся под лед конь цепляется копытами за края полыньи, – и продолжал путь.

– Молодец рассказывал, он нарочно в воздухан лил воду: ничего, чихает мотор, но не глохнет. Классная машинка, – восхищенно сказал Андрей. – Если так дело пойдет, мы до самой Лесной по воде дойдем, аки по суху.

Через четверть часа, однако, стало ясно, что повторить известный евангельский подвиг вряд ли удастся.

Речка сузилась до трехметровой ширины между двумя взгорками, похожими друг на друга, как близнецы-братья. Глубина здесь была – воробью по колено, «Атаман» проскочил бы, презрительно посвистывая знаменитым «воздуханом», однако впереди открылся завал.

Древесные стволы были переплетены самым причудливым образом. Такие завалы иногда случаются на горных реках, по которым сплавляют лес: когда плоты сплавщиков налетают на невидимые топляки, а потом начинают громоздиться друг на друга, топя людей, ломая связки бревен, корежа самые мощные стволы. Но вряд ли кому-то могло взбрести в голову сплавлять лес по Завитой!

– Бобры, что ли, постарались? – изумился Андрей.

– Бобры, – согласился Дмитрий. – Ростом метр семьдесят тире метр восемьдесят, вес от семидесяти до девяноста кэгэ, плюс тракторишко какой-нибудь, плюс электропила «Дружба» да трос металлический…

– Ну ладно-ка… – недоверчиво протянул Андрей, но тотчас присвистнул изумленно, разглядев на берегу аккуратные пеньки. На останки поваленных бурей или рухнувших от старости лесных великанов это тоже мало походило. Вдобавок вповалку лежал подлесок, по которому беспощадно прошел трактор. – Вон и просека – нам проехать, – махнул рукой Андрей. – Наверняка до самой деревни ведет.

– Вряд ли, – качнул головой Дмитрий, всматриваясь в проплешину-поляну. – То есть просека, может быть, и ведет, но нам по ней не проехать. Ноги у «Атамана» отличные, спору нет, но рук пока не придумано.

Да, взобраться на завал могла бы только обезьяна. Человек, впрочем, тоже… А скорее всего эта незамысловатая баррикада была рассчитана на туристов-лодочников, рыбаков, которые вздумали бы пройти к верховьям Завитой. Наткнувшись на преграду, они неминуемо оказались бы перед выбором: бросить лодку и продолжать путь пешком либо вовсе не продолжать этот путь. Можно спорить: девять из десяти повернули бы обратно. Забавно. Что же за нелюдимы проживают в этой Лесной, почему так стерегут свой покой?

Дмитрий не замечал, что его пальцы конвульсивно сжимаются и разжимаются на рулевом колесе. Все время пути, который требовал максимальной сосредоточенности, он гнал от себя мысли, которые так и норовили подступить, взять в плен: мысли о Лёле. Что все эти странности могут означать для нее, чем они для нее обернутся? До этого самым жутким было предположение: увезли на какую-нибудь «базу отдыха», то бишь – публичный дом для мелкой уголовной братии. О такой «базе» он читал в газете с полгода назад, и теперь эта самая статья вспоминалась беспрестанно. Неизвестно, сколько времени длились бы там забавы, но один из «отдыхающих», который был в розыске, как-то раз привел за собой «хвост». Нагрянула милиция, и вот что выяснилось – ко всеобщему изумлению: девушки добровольно соглашались поехать на «базу» подработать! Им даже платили за «услуги» – какую-то ерунду, конечно, однако они были сыты, веселы и вполне довольны судьбой, эти девчонки из провинциальных городишек, приезжавшие в Москву за столичной жизнью, убедившиеся, что она им не по зубам, но не желавшие возвращаться домой и, уж конечно, предпочитавшие ублажать «братков», чем валяться с кем попало на вокзалах за бутылку пива и пакет чипсов.

Конечно, всякие грязноватые подозрения порою еще вспыхивали, но их гасила мощная, темная тревога, с каждым часом, с каждой минутой все более властно завладевавшая сознанием Дмитрия. Дело здесь не в вульгарных «развлекухах» «новых русских» отморозков. Но в чем? Кому ненароком перешла дорогу Лёля, за что ее понадобилось изолировать? Предположим, ей невзначай стала известная какая-то опасная тайна. Но почему понадобилась именно изоляция, когда можно было заставить замолчать свидетельницу иначе? Или все-таки правдивы те бредовые предположения, которые родились после посещения Центра крови? И что тогда найдет он, когда окажется в Лесной? Пристанище нового вампира, местного Дракулы, который продлевает свою жизнь, питаясь кровью молоденьких девиц?

Очень хотелось презрительно усмехнуться. Да и никакой другой реакции эта мысль не заслуживала! А вот… не усмехалось как-то. Более того – в голову лезли предположения одно страшнее другого, и все они касались судьбы единственного человека на свете, единственной женщины…

Может быть, если бы он оказался здесь один, не сдержался бы, дал волю своему горю, сдался бы подступившему отчаянию. Но Андрей и так слишком часто кидал на него сочувственные, понимающие взгляды. Да и, если честно, времени нет на причитания. Успеет еще попереживать потом, когда найдет Лёлю. Если найдет…

– Ну что? Дальше начинается пеший туризм? – спросил Андрей таким бодрым тоном, словно ему и в голову не могло взбрести, с чего это вдруг примолк, пригорюнился его друг.

– Видимо, да. – Дмитрий, старательно пряча глаза, обернулся назад, выволакивая сумки со снаряжением.

– Ты что, хочешь сказать, что мы все это потащим на горбу? – Андрей с комическим ужасом схватился за голову. – Да ты никак и впрямь готов брать приступом крепости!

– Все не все… – Дмитрий сноровисто распределял вещи по двум рюкзакам. – Лучше перебдеть, чем недобдеть. Своя ноша не тянет.

– Скажи еще – все мое ношу с собой, – проворчал Андрей. – А базуку зачем переть?! Ты собираешься устраивать показательные выступления отряда МЧС?

Базукой назывался переносной огнетушитель, который, подобно «Атаману», пока еще проходил полевые испытания. Сфера его действия была просто фантастична. Базука могла метать различные огнетушительные составы, ставить светотеплозащитные завесы, создавать среды, предотвращающие объемные взрывы пыли, газа, паров, локализовать радиоактивную и токсичную пыль. Она представляла собой висящий на ремне, на манер охотничьего ружья, ствол переменного калибра, состоящий из метровой основной и короткой казенной части, в которую вставлялся стандартный вышибной патрон двенадцатого калибра с пороховым зарядом. Ударно-спусковой механизм работал по типу упрощенного винтовочного затвора или револьвера. На перезарядку требовалось не больше двадцати секунд. Устройство наводилось на очаг пожара, и производился выстрел. Пятнадцати-двадцатипроцентный раствор воды с пенообразующим веществом за полторы секунды превращался в высокоскоростной (а точнее – летящий со скоростью пятьдесят метров в секунду) поток, который накрывал горящий очаг…

Нет, если честно, Дмитрий не верил, что там, куда они с Андреем идут, им придется тушить пожары. Устраивать их – это вероятнее. Но базука в его восприятии с самого начала, с первой, так сказать, встречи была прежде всего мощным оружием поражения. Ведь у них нет никакого другого оружия, кроме его охотничьего ножа и газового пистолета Андрея. А эмчээсовская базука при надобности могла остановить вооруженного противника не слабее, чем настоящая ручная пушечка. Поэтому он молча навьючил зачехленный снаряд на левое плечо, а на правое вздел лямки рюкзака с непременным комплектом КГС-1 и ручным «Лукасом», оставив Андрею сумку с аптечкой и сухим пайком.

– Ну? Вперед?

И полез на крутояр, цепляясь за оголенные корни берез, нависших над речкой.

Километров через пять необременительного пути по едва заметной лесной тропе, только дважды перегороженной буреломом, в котором на сей раз не удалось обнаружить ничего подозрительного, они подошли к небольшому холму. Обойти его не составляло никакого труда, однако Дмитрий начал взбираться наверх.

– Умный в гору не пойдет, – ворчал, пыхтя за его спиной, Андрей. – Умный гору обойдет!

Больше комментариев не последовало. Разумеется, Андрей и сам прекрасно понимал, почему Дмитрием вдруг овладела неодолимая страсть к скалолазанию. Пора было осмотреться: ведь все это время они шли практически вслепую, руководствуясь скорее инстинктом, чем приблизительными справками по карте, оказавшейся слишком мелкомасштабной. Лесная на ней вообще не была обозначена, но где-то же она располагалась!

Они взошли на взгорок, однако лес впереди стоял слишком высокий, и разглядеть ничего не удалось. Тогда Дмитрий забрался на березу – без помощи, между прочим, комплекта для промышленного скалолазания! – и смог наконец убедиться, что Лесная не призрак. А ведь, если честно, возникали и такие мысли. Однако вон она, деревушка дворов в тридцать, раскинувшаяся на самом берегу Завитой, здесь совсем узкой, обмелевшей. Очевидно, ниже по течению ее питали лесные ключи или подземные источники, а здесь она была невзрачной и смирной: воробью по колено.

«Эти «бобры», которые завал громоздили, могли бы и о деревне побеспокоиться, – с презрением подумал Дмитрий. – Соединили бы приятное с полезным, запрудили бы речку до дна. Плотинка здесь совсем не помешала бы. А то продлится бездождие еще на полмесяца – и высохнет речка».

Но тотчас все «хозяйственные» мысли вылетели у него из головы, потому что он увидел усадьбу.

Она стояла на малом возвышении и отделялась от деревни скорее рощей, чем полоской настоящего леса, однако казалась нечаянно попавшей сюда из другого мира. Великолепное строение, великолепный парк. Парк был пуст, в окнах Дмитрий, разумеется, тоже не смог никого разглядеть, хотя прижимал к глазам окуляры бинокля с отчаянной надеждой. А чего он, собственно, ожидал: что Лёля будет бродить по парку или сидеть у окна, вглядываясь в туманные дали в ожидании спасения? Да и не были они туманными, солнце катилось по ясному небу, неудержимо приближаясь к западу… Следовало спешить.

– Ограда там… этакая, – сообщил он Андрею, спустившись. – Сам не знаю, почему она мне так не нравится. Зато хорошо, что на каждом шагу часовых не понатыкано. Впечатление полного безлюдья! А на полянке за домом я видел вертолет.

– Значит, не такое уж там безлюдье: кто-то же на этом вертолете прилетел. Ну, двинули?

Холм резко шел под уклон, подлесок становился все гуще, и они только потому не ввалились в болотце, лежащее у подножия горушки, что какая-то черная птица вдруг взвилась из-под самых ног и с оглушительным гомоном ринулась прочь.

– Черная утка, что ли? – хмыкнул Дмитрий, завидев полоску камышей.

– Утки крякают, как минимум, а эта не то орала, не то каркала. Ворона? Галка? На болоте? Водоплавающая ворона? – охотно начал балагурить заметно притомившийся от сосредоточенного молчания Андрей – и вдруг осекся, указав взмахом руки на что-то видневшееся впереди.

Дмитрий, впрочем, уже и сам увидел это и теперь осторожно двигался вдоль кромки болотца, вглядываясь в непонятный предмет, торчащий между кочками. Больше всего это напоминало человеческую фигуру, которую засосало до пояса. Она была покрыта сухой коркой грязи, и далеко не сразу стало ясно, что это точно человек: женщина.

– О господи… – пробормотал Андрей. – Быть того не может! Да как же она…

Дмитрий потрясенно всматривался. В первую минуту кровь так и прихлынула к глазам, затуманила разум. Сам себе не признаваясь, он искал в этой фигуре черты сходства с Лёлей и боялся найти их. Нет, не она. Это крошечная женщина, худенькая, как ребенок. Точнее, старуха: ветер треплет над ее головой несколько седых прядей. Вся голова залеплена грязью, а эти жиденькие прядки реют – так жутко!.. Но что за странная поза? Предположим, старухе засосало ноги, она не могла сдвинуться с места и постепенно умерла, но чем объяснить, что ее тело не поникло в воду, а торчит, будто древесный ствол? И Андрей прав: как же она туда попала? Зачем полезла в болото, которое проще обойти по берегу? Даже и сослепу, даже ночью забредя туда, сразу вернешься на сушу. Возможно, конечно, ее что-то напугало на берегу: напугало до такой степени, что она ринулась куда глаза глядят, а когда опомнилась, было уже поздно: прочно засела в болоте.

Но что могло до такой степени лишить ее рассудка и осторожности? – Дима… – Голос Андрея звучал сдавленно.

Дмитрий обернулся – и замер.

Такое он раньше видел только в кино: низкорослый кабан, покрытый рыже-бурой шерстью, стоял, прижавшись задом к выворотню и угрожающе наклонив уродливую курносую морду. Судя по клыкам, это был секач. Шерсть на загривке топорщилась, он рыл землю копытами и то и дело издавал короткий хриплый визг.

«Неужели нападет на человека? – мелькнуло в голове Дмитрия. – Всякое бывает!..»

Рука скользнула к поясу, на котором висел нож. Пистолет был у Андрея, но он не сможет стрелять искалеченной рукой, а другая занята сумкой.

– Пошел вон, дурак! – изумленно пробормотал Андрей, и звук его голоса странным образом разъярил озлобленного зверя еще пуще. Кабан ниже наклонил голову, испустил очередной угрожающий визг, и вдруг послышался лай, треск ветвей, а вслед за тем на полянку вылетели две лайки: серо-белая и рыжая. Они наскакивали на кабана с двух сторон, а тот яростно огрызался, делая выпады то к одной, то к другой собаке, угрожающе щелкая клыками.

Дмитрий резко выставил руку и тут же ощутил в ладони рубчатую тяжесть пистолета. Молодец, Андрей, догадался! Вскинул газовик, уже нажал было на спуск, но пожалел собак.

И тут внезапно грянул выстрел. Кабан метнулся в сторону. Рыжий пес резво отскочил, а другой, вцепившись в зверя намертво, вместе с ним скрылся в чаще. После мгновенного замешательства вторая лайка кинулась за ним, и тут же раздался оглушительный лай.

Дмитрий, уже вышедший из мгновенного ступора и уразумевший, что вовсе не его газовик, самопроизвольно выстрелив, разворотил кабану бок, вломился в чащу. Сделав несколько шагов, он увидел рыжего пса, который истово трепал бок уже мертвого зверя. Серо-белая лайка лежала метрах в пяти, пытаясь встать, но не могла.

Дмитрий наклонился над псом. Тот скалился недоверчиво, но был слишком слаб, чтобы цапнуть неосторожно протянутую руку. Из раны на шее бежала кровь. Все же достал секач!

– Вот это да, – растерянно пробормотал Дмитрий. – Что же делать?

– Давай зашьем рану, – предложил подошедший Андрей, вынимая из кармана походный патрончик с иголкой и шпулечкой ниток. – Ты будешь держать, а я зашью.

– Погодите, господа хорошие, – раздался позади густой, как бы неповоротливый голос. – Дайте собачку гляну.

Оба обернулись настороженно.

Большой рыжий мужик с лицом, сплошь заросшим бородищей, в надвинутой на лоб кепке, в «энцефалитке», старых армейских галифе и коротких кирзовых сапогах держал в руках двуствольную «тулку». Не то чтобы он целился в незнакомцев, однако и ружье не спешил опустить.

Не убрал он ружья и опустившись на колени рядом с собакой, причем та радостно лизнула широкую веснушчатую руку. Охотник осмотрел рану, потом провел ладонью по жесткой шерсти и присвистнул:

– Шея-то заживет, а вот рана в паху куда опаснее.

– Я могу попробовать зашить, – повторил Андрей. – Я умею. У меня была собака, и однажды…

– Да что проку, – перебил мужик, поднимаясь с колен, и, не успели Дмитрий с Андреем глазом моргнуть, сунул дуло в ухо лежащему псу и нажал на курок. Пояснил, глядя в окаменелые, потрясенные лица: – Жалко собаку. Лучше так, чем мучиться. Всегда дура сучка была, на рожон перла. Добегалась! Вон, Рябый зря не взгавкнет, попусту не тяпнет, стар, да удал! – Он ласково потрепал рыжую лайку за уши.

Дмитрий и Андрей переглянулись.

«Ладно. В конце концов, это его собаки, ему лучше знать, как с ними поступать. Может быть, и правда там была такая рана, что пристрелить милосерднее…»

Судя по заострившемуся лицу Андрея, он так не думал, но тоже молчал.

Охотник тем временем вытащил нож, как бы примеряясь разделывать секача, но снова подхватил с земли отложенное было ружье, выпрямился:

– А вы кто такие, страннички?

– Да так, туристы, – неохотно буркнул Дмитрий, борясь с желанием ответить простым крепким матом. – Думали до Лесной добраться, но напоролись на завал, машину оставили. Идем вот.

– Это на какой же завал? – удивился охотник. – Я тут один завал только и знаю, поперек реки, незадолго до горки, но какая машина до него дойти может? Бросьте-ка мне заливать.

– Вездеход, например, дойдет, – сухо проговорил Дмитрий, кляня себя за то, что не поддался первому побуждению. – А ты что, здешний мент, что с вопросами пристаешь?

– Мент не мент… – загадочно пробормотал рыжий. – А право имею. Я здешний староста.

– Староста? – усмехнулся Дмитрий ветхозаветному словцу. – Это по-прежнему будет что – председатель колхоза? Или секретарь парторганизации? Староста! Ну, погляди, староста, какие непорядки в твоем хозяйстве! – И он порывисто зашагал обратно к болотцу.

Никак, ну никак не мог староста, даже в самом буйном охотничьем азарте, не заметить торчащей среди топкой грязи мертвой фигуры! Но выходило, что не заметил, в такой столбняк он впал при виде ее.

– Мать честная… – пробормотал ошеломленно. – Да кто ж это? Неужели баба Дуня? Ах, старая ты дура, ну куда ж тебя занесло?

– Знаешь ее? – спросил Дмитрий.

– А кто ж ее не знает! – все с тем же обалделым выражением пробормотал староста. – Самогонщица, пьянчужка – сущая бомжиха, если по-вашему, по-городскому сказать. Дочка у нее в городе в подвале каком-то от бормотухи померла, теперь вот… допилась, старая! Царство небесное, конечно, – пробормотал, как бы спохватившись. – Неужели по пьяному делу вперлась в болотину да и померла?

– Протрите глаза, господин староста, – неприязненно посоветовал Андрей. – Ее туда уже мертвую засунули. Тело окоченелое, поэтому и торчит над водой.

Староста задумчиво оглянулся и вдруг вскинул ружье.

– А ну, документы ваши предъявите, – недобро прищурился, поводя стволом от одного к другому. – Туристы, значит? Видели мы таких туристов! Пошли в деревню!

– Чего это вдруг тебя разобрало? – поинтересовался Дмитрий, не трогаясь с места. – Хочешь поиграть в сыщиков и разбойников? Ты погляди на свою бабу Дуню: она уже закоченела, солнце грязь высушило. Мы что, по-твоему, привал тут разбили, чтобы на дело своих рук полюбоваться? Мы же сами только что с холма вон того сошли и уперлись в болото.

– Ну, это вы так говорите, – с охотничьим азартом в глазах пробормотал староста. – А кто знает, может, вы уже ночь здесь ночевали и день дневали. Пошли, говорю!

Крестьянская, мужицкая сметка так и посверкивала в каждом взгляде, в каждом движении этого рыжего. Не мог, не мог он быть так прост, чтобы принять их за идиотов! Вся эта суета была хорошо рассчитанной издевкой. На что же он рассчитывал, интересно знать? Что незнакомцы покорно, как телята, побредут в деревню под ружьем? Или что ввяжутся в открытую свару? Вон конопатые пальцы так и пляшут на курках. У мужика явно чешутся руки их спустить. Одно неосторожное движение… Кто мешает старосте шлепнуть «туристов» так же преспокойно, как он только что пристрелил отличную собаку? А здесь трупы спрятать – нет проблем. Завалил валежником – и спите, милые, на шкурах росомаховых… То-то желтый глаз огнем горит на тяжелый рюкзак Дмитрия. В крестьянском хозяйстве, дело известное, все сгодится!.. Кстати, еще не факт, что капитуляция избавит их от жакана в спину. Может, для старосты еще и лучше, если они побредут в деревню. Через несколько шагов он и почешет пальчики!

– Ну ладно, – сказал Дмитрий, – пошли в деревню, раз ты такой упертый. Не драться же с тобой. Нас там, кстати, уже ждут, заодно и проводишь.

На заросшем буйной рыжей растительностью лице выразилось мгновенное усилие мысли. Староста быстро соображал, правду ли говорит «турист», а если да, то чем это может быть чревато…

Впрочем, больше чем мгновение Дмитрию и не требовалось. Со стоном: «Ох, нога!» – начал заваливаться в сторону, сбивая старосте прицел. Одной рукой схватившись за его плечо, другой вонзил «орлиный клюв» между ключиц – и через мгновение осторожно опустил обмякшее тело в траву.

Долго радоваться победе, впрочем, не было времени: ударил-то вполсилы, так, лишь бы дух перехватило у рыжего. Приподнял, прислонил к ближней осине. Тот все еще хватал ртом воздух, в закатившихся глазах копились слезы. Самое время закрепить успех. Андрей уже открыл свой рюкзак, подал маленькую бухточку веревки. Дмитрий сноровисто примотал старосту к дереву. Ноги у того подгибались, конечно, ну что же, тем лучше – в полуприседе недолго вытерпит, волком взвоет!

Отчего-то ему хотелось причинить этому человеку боль. Точно такое же оглушительное желание чужого страдания владело им, когда выламывал руки Виталику Кабакову. Теперь чуть ли не каждый незнакомый человек, встреченный на этом многотрудном пути к Лёле, отчего-то казался врагом, способным причинить или уже причинившим ей зло. Он действовал не раздумывая, не рассуждая – инстинкт кричал, предупреждал: цель близка, не сбейся с пути, сейчас все средства хороши!

Дмитрий вязал узлы молча, сосредоточенно, но от глаз постепенно отступала злая темнота, бесцветное пятно превращалось в сумрачное лицо Андрея, твердившего:

– Спокойно. Спокойнее!

– Ничего, – сквозь зубы процедил Дмитрий. – Я бы ему мешок полиэтиленовый сейчас на голову надел, если бы не был спокоен. А что? Знаешь, как развязывает языки? – И бесцеремонно двинул под ребро застонавшего старосту: – Эй, ты! Не приходилось мешок на голове носить? Интересно, как тебе покажется?

Если даже Андрей, видящий его насквозь, поверил, что он способен учинить рыжему самую жестокую пытку, то уж староста непременно должен был в это уверовать. И уверовал, похоже: уже пришел в себя, открыл помутневшие глаза, а краски жизни никак не хотели возвращаться в обесцвеченное страхом лицо.

– Мужики… – прошептал наконец побелевшими губами. – Вы чего? Это… простите, коли что не так сказано. Мы люди простые, темные. Что это вы… как с печки упали? За что? Отпустите, ради Христа.

– Хорошо, – почти миролюбиво сказал Дмитрий, открывая рюкзак Андрея и вытаскивая оттуда большой, плотный полиэтиленовый мешок, в который был завернут батон. – Отпустим. – С этими словами он подкрутил края пакета, обошел рыжего, как бы примеряясь, с какой стороны сподручнее будет насунуть пакет. – На два вопроса ответишь – и отпустим.

– Да я ж… да мы ж… – как бы не владея собой, пробормотал староста, истово водя глазами то за руками Дмитрия, сжимающими края пакета, то прилипая к его глазам. – Все, что пожелаете… Святой истинный…

– Вопрос первый. Кому принадлежит черный «Дюранго»? Где находится его хозяин? Вопрос второй: примерно неделю назад в этом автомобиле была привезена девушка. Высокая, волосы очень светлые, глаза серые, одета в голубые джинсы, белую футболку и кроссовки. Зовут Лёля, Ольга Нечаева. Где она сейчас?

Рыжий ел глазами своего мучителя, и просто-таки видно было, как крутятся колесики в его напряженном мозгу. Раз спрашивают – значит, доподлинно не знают. Раз не знают – можно и приврать… Вся эта посконная хитрость запросто читалась на мохнатой физиономии.

Однако быстро он собрался! Заблажил было:

– Какая машина? Какой марки? Да я ничего такого и знать не знал, мы деревенские…

Услышав про деревенских, Дмитрий с чистой совестью вздернул на него пакет и сосчитал до пятидесяти. На всякого мудреца довольно простоты, к тому же его сегодня уже притомили эти деревенские мудрецы-хитрецы.

Староста, позеленев, со всхлипом хватая ртом воздух, жмурил глаза, пытаясь остановить слезы животного ужаса, вдруг хлынувшие по щекам.

– Знаю, вспомнил. Черная машина, стекла черные? Ну, это Асана машина. Есть тут у нас черный такой. Асан, кавказец. Хотя нет, почему есть? Был. Умер вчера.

– Умер? А девушка? – подался вперед Дмитрий.

Староста смотрел боязливо, как бы раздумывая: сказать, не сказать?

– Не знаю… была тут одна, только вроде как не с Асаном, а с доктором. Она еще в мае померла. Юля звали.

– Юля? Юля Королева?

Неизвестно, почему вдруг выскочило из памяти это имя. Но староста только беспомощно передернул накрепко примотанными к осине плечами:

– Да кто ж ее знает, чья она была, та Юля? Пожила в усадьбе, а потом померла.

– Нет. Другая девушка! Светловолосая, в белой футболке! – нервно повторил Дмитрий и был потрясен спокойствием, с каким на него уставились желтые слезящиеся глаза.

– Ну я же говорю. В точности такая и была та Юля. Правильно – Асан ее и привез в своем черном… этом… забыл, как называется. Схоронили девку, вот те крест!

Перекреститься он, конечно, не мог, но всем своим видом выражал горячее желание сделать это, чтобы подтвердить свою искренность. Желтые глаза смотрели так истово, так правдиво, что Дмитрий на миг растерялся. И в ту же минуту увидел оторопь на лице Андрея, ужас, исказивший черты старосты. Обернулся – и его аж качнуло в сторону при виде одетого в какую-то рванину, худого до прозрачности мальчишки, который стоял, прильнув к березовому стволу. Лицо его по цвету почти не отличалось от белой коры. Первое впечатление было такое, словно из дерева изошел дух бестелесный, чтобы поглядеть за людьми! Только очень уж грязен он был, этот дух.

Тоненькими, как веточки, руками мальчик прижимал к себе серого козленка, который испуганно косил на людей.

– Бабушка… – пробормотал мальчик. – Вы не видели мою бабушку? Ее староста в болоте затопил…

И, плавно скользнув спиной по стволу, скорчился в траве. Козленок выскочил из его бессильно разжавшихся пальцев и забегал вокруг, мелко перебирая ножками и жалобно мекая.

Лёля. Июль, 1999

Лёля увидела его, едва выскользнула сквозь знакомый пролом в сером штакетнике. Невысокий мужичок стоял спиной к ней, расставив ноги и держа руки впереди, в столь недвусмысленной позе, что Лёля брезгливо фыркнула: ну, деревня! Посреди улицы нужду справлять!

И тут же она поняла, как ей повезло. Не призадумайся прохожий над своими делишками, Лёля вылетела бы со двора бабы Дуни прямиком на него, и тогда еще неизвестно, что было бы. Может, он заорал бы: «Караул!» – кто его знает.

На цыпочках, не чуя ног, она прошмыгнула за спиной поглощенного своими заботами мужика и метнулась в ближайший проулок.

Где-то невдалеке раздавались голоса, мычали коровы, блеяли овцы, хлопал кнут. Пастух гнал в деревню стадо. Поминки поминками, а хозяйки спешили встретить свою животину.

Солнце клонилось к закату, тянуло за собой сизый, с золотистым отливом, шлейф ленивых туч. Воздух был напоен влагой, но, похоже, гроза не соберется и нынче ночью.

«И слава богу, – подумала Лёля. – Сколько я могу пройти за ночь? Сколько вообще километров в час проходит человек? Пять? Ладно, предположим. Если в час – пять кэмэ, а до Курмыша – шестьдесят, это значит двенадцать часов топать без передышки. Пусть и восемьдесят. Даже исходя из самого худшего, за сутки как-никак добреду!»

От сердца отлегло, но тотчас Лёля напомнила себе, что, прежде чем добраться до Курмыша, предстоит еще выбраться из деревни.

Огороды, мимо которых она бежала, были пусты. Над летними кухоньками курились дымки. Никто не липнул к заборам, не провожал беглянку изумленными взглядами, не поднимал тревогу.

«Может, обойдется?» – с надеждой подумала Лёля, и тут ее словно толкнуло что-то. Обернулась – и увидела того самого мужичка, которого застала за нужным делом. Во всяком случае, она узнала эту застиранную клетчатую рубаху. И обладатель ее теперь поспешал за Лёлей!

Она споткнулась, ускорила шаги, но тотчас опять споткнулась. «Да мало ли, куда и зачем он идет, – попыталась успокоить себя, – в конце концов, должен же тут встретиться хоть один прохожий».

Этот оказался весьма общительным прохожим: заметив, что обнаружен, он замахал руками и что-то нечленораздельно завопил.

Лёля почти побежала, но посвист и покрик не отставали. К тому же из бокового проулка вывернулся еще один прохожий, за ним и третий… Почему они выбрали для прогулок эти разъезженные колеи, – совершенно непонятно.

«А вдруг спросят, кто я и что здесь делаю? Что сказать? Ищу, мол… Юлю ищу! Олеся же говорила, что Юля живет в деревне. Вот я и пошла – передать ей привет от дочки Хозяина».

Между тем обходными маневрами Лёля подобралась почти к самой околице. До края деревни оставался всего один огород, отделенный от соседнего участка совсем узеньким, в полшага шириной, проулочком. Лёля шагнула туда и приостановилась. У нее был выбор: либо ломиться через два забора и широченные, старательно окученные картофельные грядки, либо пройти по тому проулочку. Все бы ничего, но его надежно перегораживал своим кряжистым телом какой-то поселянин. Он опирался локтями о забор, что-то внимательно разглядывая во дворе, и, похоже, не собирался трогаться с места.

Лёля нерешительно оглянулась. Те трое ощутимо приблизились. Вряд ли они одобрительно посмотрят на то, как незнакомая девица вдруг чесанет через чужую картошку. Еще, чего доброго, хозяев на помощь покличут. Нет, лучше идти вперед.

«Попрошу его посторониться – не укусит же! – успокаивала она себя. – К тому же он так увлечен, что вполне может меня не заметить».

Она вступила в проулок довольно бойко, но постепенно замедлила шаги. Селянин явно не видел ее, и Лёля уже оказалась рядом. Набираясь храбрости попросить его чуть сдвинуть оттопыренную корму, она невольно заглянула за забор – и споткнулась в очередной раз.

Открывшееся ей зрелище было способно сбить с ноги и полк солдат.

Лёля увидела крепкого рыжеволосого человека в поблекших от старости тренировочных штанах и белой майке, открывающей мощные веснушчатые плечи. Сидя на корточках, он поливал из бутылки (содержимое ее по виду было неотличимо от воды, однако почему-то всякому становилось сразу ясно, что это не вода) кусок хлеба, разминал его в ладони и кормил этим месивом большого петуха. Петух был молодой, огненно-рыжий, красоты необычайной. Его пышный хвост был украшен круто, наподобие серпа, выгнутым изумрудно-зеленым пером. Это был не петух, а произведение искусства!

Он охотно склевал с ладони рыжего здоровяка весь хлеб до крошечки и недовольно заквохтал, как бы прося добавки. И вдруг его качнуло… Неуклюже расцепив спутавшиеся шпоры, красавец все же выровнялся. Вскинул голову, вздыбил гребень. Одно крыло его напряженно опустилось, и, загребая пыль, он начал бочком наскакивать на незримого противника. Из горла вырвался грозный кукарек, внезапно сменившийся протяжным криком. Петух натурально дал петуха, и тут всего его повело, повело в сторонку, он засеменил, запутался-таки в шпорах – рухнул набок, беззвучно разевая клюв и заводя подернутые пленочкой глаза.

– Ишь ты, еще поет! – рокочуще усмехнулся человек в майке. – Я же говорил, Петька, что наклюкаешься. А ты все гоношился: завязал, мол, завязал!

Мужик, навалившийся на забор, закис от смеха, переступил… Лёля рванулась в образовавшуюся брешь, но не тут-то было: кто-то сильно обхватил ее за талию и дернул так, что она упала бы навзничь, не прижми ее в эту минуту к своей груди один из прохожих.

Он был тщедушен и мал ростом – макушка едва достигала Лёле до плеча, – поэтому она без труда высвободилась из его объятий, да еще и оттолкнула изо всех сил, с омерзением взглянула в бесцветное, как бы стертое лицо в обрамлении жидких пегих волосиков. Но тут же второй «прохожий» вцепился ей в руку, заламывая за спину:

– Ишь, какая боевая! Чья такая? Не знаешь, Геннастый?

Геннастый, только что с восторгом созерцавший процесс спаивания петуха, точно такими же квадратными глазами уставился на Лёлю и вдруг пошел, пошел к ней, пошевеливая растопыренными пальцами и явно намереваясь познакомиться с девушкой на ощупь.

– Гляди! Ты гляди! Чья такая соска?

– О! – удивился тот, что держал Лёлю. – Не твоя? А я думал, твоя… Ну, раз не твоя и не наша, значит, ничья. А раз ничья, значит, общая. Вдуем ей, Геннастый? Ты как?

– Я – за, – кивнул Геннастый, поднимая руку, как на собрании. – Давайте, валите ее. – И начал споро расстегивать штаны.

– Эй! – возмущенно взвизгнул пегий. – Я за ней первый двинул, я ее первый и начну. А вы, пацаны, знай очередь занимай, кто крайний да кто последний.

Тут в онемевшей от ужаса Лёле наконец-то прорезался голос.

– Вы что? – сипло выкрикнула она, изо всех сил отбиваясь от рук, неумолимо гнущих ее к земле. – Пустите, кому говорю! Да пустите же!

Двое сжимали ее руки и втискивали голову в землю, больно выдирая волосы, третий расталкивал бьющиеся ноги, а Геннастый, расстегнув ширинку, уже мостился сверху. А она все никак не могла поверить, никак… И вдруг, совершенно потерявшись от страха, истошно завопила, срывая голос:

– Ди-ма-а! Мамочка! Спасите!

В ту же минуту тяжесть, навалившаяся ей на грудь, волшебным образом слетела, Лёля хрипло втянула воздух – и увидала над собой рыжее толстощекое лицо с небольшими ярко-зелеными глазами:

– Чего орешь? Чего тут разлеглась?

Незнакомец в майке, тот самый, что забавлялся с петухом, схватил Лёлю за руку и резко вздернул:

– Ну, говори! Чего в грязи разлеглась, как свинья с поросятами?

– Они… они меня… – задыхаясь, хлюпала слезами и словами Лёля. – Они меня… хотели…

– Чего хотели-то, не пойму? – прогудел ее спаситель. – Вы чего, хлопчики, девку обидели?

Он грозно повел взором – и Лёля увидела своих обидчиков, скоромно подпиравших забор, словно школьники стенку перед кабинетом директора. Нечего и говорить, что штаны у всех уже были приведены в приличное состояние, и только пегий суетливо дергал заевшую «молнию», примирительно бормоча:

– Да мы чего? Да мы ничего, господин староста. Шли себе, никого не трогали, глядь – посреди дороги девка валяется. Ну, мы давай ее подымать, чтоб не простыла часом, а она возьми да заори. Невесть чего, знать, подумала!

У Лёли снова подкосились ноги – однако отнюдь не из-за этого дурацкого вранья.

Господин староста! Значит, этот ражий мужик – тот самый Ноздрюк, которого так боялась баба Дуня? Лёля вспомнила пудовый кулак, сдернувший со стола бутыль с первачом (не им ли был совращен злосчастный Петька?), вспомнила толстый, как бы негнущийся голос…

Да как же можно было не узнать старосту сразу? И как так произошло, что, убегая от него, она угодила прямиком к нему в лапы?

Лёля попятилась, кося через плечо. Нет, бесполезно и мечтать о бегстве. Не прорваться. Одна надежда – Ноздрюк не сообразит, кто она… Одна надежда, что он круглый дурак, да?

– А ты не бойся, девушка, – пробормотал староста с опасной ласковостью. – У нас ребята хорошие. И уважительные. Дружка моего сильно уважают, верно, ребята?

Что-то свистнуло, словно взрезало воздух, и Лёля увидела, что Ноздрюк держит в руках кнут.

– Да мы и вас уважаем, господин староста, – проронил Геннастый, не отводя взгляда от тонкого хвоста, скачущего в пыли, словно живой. Движения кисти Ноздрюка даже не было заметно, а ременная змейка резвилась, извивалась, подпрыгивала и приплясывала, словно и впрямь дрессированная змейка по звуку дудочки-вагуды индийского факира. – А уж дружка вашего – само собой. Кто не помнит, как вы этой плеточкой бычка бабки Дуни надвое разделали?

– Ну да, – спокойно кивнул староста. – А при надобности и человека со всего плеча разделаю. Желаете, поспорим?

– Да мы верим, верим, господин староста, – загалдели мужики.

Лёля смотрела на своего спасителя с благодарностью, смешанной со страхом. Больно укололо упоминание о бабе Дуне… Она надеялась, что мужики теперь разбредутся кто куда, однако никто не двигался с места. Может быть, ждали на то дозволения старосты?

Ну а тот не спешил давать такое разрешение – поглядывал на Лёлю с откровенной насмешкой.

– Откуда же ты взялась такая, а? Вроде не наша – не наша, верно, мужики?

– Не наша, не наша, своих мы всех знаем, – вразнобой отозвались те.

– Часом не из усадьбы? – осведомился староста с нотками вкрадчивости в деревянном голосе, и Лёля судорожно сглотнула.

Что ответить? Мысли крутились в голове с невероятной быстротой. Судя по рассказу бабы Дуни, попасть сюда постороннему человеку почти невероятно. Заблудилась в лесу, намучилась – и нечаянно забрела в деревню? Но Лёля ведь шла как раз к лесу, с явным намерением снова вернуться к месту своих скитаний. Этот номер не пройдет… И вдруг вспыхнула догадка: ведь Ноздрюк, когда нагрянул к бабе Дуне, слова не сказал о беглянке из усадьбы! Он гневался из-за отсутствия на Любочкиных похоронах, а если и пытался искать возможного бабкиного собутыльника, то из того же дисциплинарного радения. Может, староста и знать не знает о том, что из усадьбы кто-то убежал! А если так, значит, Лёлю там никто и не ищет!

Она оторопела от этой догадки, от внезапно затлевшей надежды и тотчас стала оживлять, раздувать тусклую искорку.

Ну конечно, ну конечно же! Может быть, доктор только рад был, что она сбежала. Возможно, это вообще была инициатива не в меру преданного Хозяину «пса Асана»: привезти в имение живую «станцию переливания крови». А доктор не может не знать, что это чепуха. И теперь он только рад, что пленница исчезла, что не придется брать греха на душу. В конце концов, он не зря оставил настежь дверь «камеры»…

Мимо Лёлиной жалко трепыхающейся надежды как-то незаметно пролетели вполне логичные опровержения: доктор-то не запер дверь лишь потому, что там была Олеся. И вообще, хотел бы Лёлиного бегства – так и наружную дверь не замкнул бы дополнительно, и сигнализацию обесточил, и собак бы отозвал, и о воротах позаботился… Но сейчас логика не имела значения. К тому же доктор был далеко, а староста – вот он, и надо было отвираться именно от него.

– Да, – выдавила Лёля. – Я из замка. В смысле из усадьбы. Я тут… кое-кого ищу.

– А что же на поминках не были? – удивился староста.

Дались ему эти поминки! Просто пунктик какой-то – обеспечить стопроцентную явку населения, как на выборы! Можно подумать, кто-то из усадьбы обязан был идти на Любочкины похороны!

Лёля постаралась усмехнуться со всем возможным пренебрежением, вообще решив не обременять себя вежливостью, а держаться нагло. Тут очень кстати вспомнилась фразочка из классики: «Люди холопского звания – сущие псы иногда. Чем тяжелей наказание, тем им милей господа».

– Были, как не быть, – смирно кивнул староста. – Петр Петрович были самолично.

Лёля едва не брякнула: «А это еще кто?» Додумалась, к счастью, смолчать – и тут же получила ответ, словно пулю в лоб:

– Господин доктор хороший человек, с сочувствием к горю. Любочка-то несчастная в его кабинете с лестницы упала, он ее и нашел.

«Он ее и убил!» – будто крикнул кто-то Лёле в ухо.

Ай да доктор… ай да Петр Петрович… Неужели правду говорят, будто убийцу тянет к своей жертве? Или это патологическая страсть всякого творца – любоваться на дело рук своих… даже если это – смерть?

Ну ладно, Асан погиб из-за того, что попытался помешать доктору. А Любочка в чем ему дорогу перешла? Судя по отзывам, обыкновенное травоядное…

Ох, да какое Лёле дело до всего этого? Она же твердо решила для себя: знать ничего не знаю – и не хочу знать! Главное, что доктор в деревне все же был, но широкомасштабных поисков беглянки не объявил. То есть ей еще может повезти…

– Ищете, значит, кого-то? – повторил староста, и Лёля спохватилась, что ее задумчивость подзатянулась. – Может, сгожусь помочь?

– Да, – кивнула Лёля. – Некоторое время назад в усадьбе работала девушка – Юля ее зовут. Теперь она в деревне где-то. Меня к ней послала Олеся – знаете, конечно, о ком речь! – просила кое-что передать.

Лёля похлопала себя по заднему карману джинсов, однако там что-то ничего не шуршало. При этом она отлично помнила, что спрятала рисунок именно туда. Потеряла, что ли? Да ладно, не станут же ее обыскивать, требуя верительных грамот! А уж Юля ей как-нибудь поверит и без рисунка.

– Может, вас проводить, барышня? – столь же вкрадчиво предложил староста. – Идти далеко: на тот конец, а потом за речку. Там она и поселилась.

– Да ничего, спасибо, я уж как-нибудь сама, – затараторила Лёля. – Вы мне покажите дорогу – я найду.

– Никак невозможно, барышня, – с огорчением покачал своей большой рыжей головой староста. – Невозможно мне вас одну отпустить. Сами видите, какой у нас тут развеселый народишко. Уж лучше я вас провожу. Так оно надежней будет.

И зашагал к концу проулочка, наматывая на руку волочившийся по земле конец кнута.

Лёле стало немного полегче оттого, что Ноздрюк не повел ее по улице, а пошел задами. Вдруг бы там встретился кто-нибудь, знающий о ее бегстве? Или доктор, к примеру, еще не ушел из деревни… Лучше так, огородами, огородами.

И опять словно толкнуло что-то в спину. Лёля оглянулась. Ого! Те трое тащатся следом! Не угомонились еще, смотри-ка. Разве наябедничать на них Ноздрюку? Да ладно, он же небось доведет ее до самого Юлиного дома; эти, сексуально озабоченные, увидят, что ловить им тут нечего, и отвяжутся.

И вдруг сжалось сердце: а вдруг она сама, по своей воле, в западню тащится? Неведомо – вдруг эта Юля какая-нибудь доверенная персона или просто подружка доктора? Вдруг он вообще сейчас у нее в гостях? Тогда что, выходит, Лёля сама себе яму вырыла?

Ой, ну что же делать? Кинуться наутек – в два счета догонят, не Ноздрюк, так Геннастый со товарищи…

Деревня кончилась. Маленькая она. Лёля вспомнила – когда смотрела из окна замка, дворов тридцать, не больше, тянулось по этому бережку. А Ноздрюк сказал, Юля на другом живет. Но вроде бы не было домов на другом берегу…

Они спустились по склону, и Лёля увидела впереди горбатенький мосток, точь-в-точь такой, как был перекинут через полудохлую речушку в Доскине, а за ним, в зарослях… точь-в-точь как в Доскине…

Кладбище! Там кладбище!

За рекой, сказал староста… Ну конечно! Ведь исстари в русских деревнях старались хоронить своих покойничков за речкой: вода – самая надежная преграда на пути упырей и оживших мертвецов.

Юля поселилась за речкой… Юля поселилась на кладбище!

Она резко стала.

– Куда ведете! – крикнула хрипло. – Я дальше не пойду!

В точности как Гамлет Призраку, ей-богу. Только вряд ли Гамлету было страшнее, чем ей. Ведь там был призрак родного отца, а тут… оборотень, сущий оборотень!

Ноздрюк неспешно обернулся, и Лёлю поразила его широченная, от уха до уха, улыбка.

– Чего ж так? Раздумала Юлю наведывать? – спросил с идиотским простодушием. – А ведь сама хотела. Правда, ребя?

– А то, – загомонили «ребя», подходя вплотную. – Конечно! Мы сами слышали: к Юльке, мол. Точно, сама хотела!

– Так что, – рассудительно развел руками Ноздрюк, и кнут, скользнув с его локтя, свился на земле кольцами, как змея, – ежели мы тебя тут придавим, а то и кнутиком распополамим, это все выйдет по твоей доброй воле и согласию.

Лёля отшатнулась к перилам.

«Да нет, не может быть, они пугают…» – медленно проплыло в голове. А потом так же медленно, равнодушно колыхнулась догадка: а может быть, и не пугают. Совершенно непонятно, что они задумали. Лёля – игрушка в их руках. Ведь ясно же, они все забавлялись с нею с самого начала: трое вели ее прямиком от двора бабы Дуни, ловко перекрывая обходные пути и прямиком подгоняя к Ноздрюку, который спокойно поджидал беглянку, только делая вид, будто мается дурью с петухом… А если это так, если все здесь разыграно как по нотам, выходит, Ноздрюк прекрасно знает, кто она и откуда?

Лёля вскинула измученные глаза, и староста осклабился, отвечая на невысказанный вопрос:

– Да ты не бойся, не тронем. Господин доктор наказали, чтоб тебя непременно в целкости – ха-ха! – доставили. В целкости и сохранности. Одного не пойму: ну, ты чужая, не знаешь, что у нас почем, а эта-то, ведьма старая, неужто вовсе одурела с годами? Да ведь ясно, где беглую искать: только у нее! Из крепких людей никто бродягу к себе в избу не пустит, а если бы и пустил, то сразу бы ко мне приперся с докладом. Через кордон ты тоже не проходила, а значит, не миновала еще деревни. Не в речку же кинулась! А уж когда я вот эти штаны в сенцах Дунькиных увидал, сразу понял: прилетела птичка в сети! – Он выхватил из кармана какой-то листок, издевательски помахал, и Лёля только головой качнула. Полинявшие от воды розовые облака, голубенькие фигурки, расплывшиеся буквы: мамочка… Юля… Лёля… А над всем этим старательно выведено: РАЙ.

Неужели Олеся знала, что случилось с Юлей и что ожидает новую подружку?.. Да какая теперь разница! А рисунок староста, конечно, вытащил из ее джинсов в сенях… Но теперь неважно и это.

– Ну, будет стоять, комары зажрали! – Староста звонко шлепнул по могучему плечу, а потом поскреб ногтями укушенное место. – Пошли, нагулялась. А вы, мужички, нас проводите до самой усадьбы, не то мало ли… Девка длинноногая, проворная, шмыгнет в сторону – и поминай как звали!

– Проводим, конечно, господин староста, как не проводить? – солидно отозвался Геннастый.

Лёля оттолкнулась от перил мостка и побрела в гору так медленно, словно за нею волочились прудовые кандалы.

– Давай шевелись, – больно ткнул ее в спину кнутовищем Ноздрюк. – Не заставляй барина ждать!

И тут Лёля вспомнила, что сегодня же 20-е. Хозяин приехал…

Дмитрий. Июль, 1999

– Вот здесь она спала. У нее была спина раненая, но я пошептал – и все прошло, – сказал мальчик, доверчиво подняв глаза на Дмитрия, и тому показалось, будто они мерцают в темноте лунным, опаловым светом.

Впрочем, это ощущение тотчас прошло. Все прошло – осталось только одно непомерное, почти физическое ощущение счастья: Лёля жива, он ее нашел, след ее не затянуло пылью, Виталя Кабаков (дай бог ему здоровья, отморозку!) не ошибся, ничего не перепутал! Осталось совсем немножко потерпеть – и они снова будут вместе, теперь уж навсегда…

Но тут же блаженная минута истекла: странный мальчик Леша опять начал плакать.

Андрей со вздохом обнял его за плечи и притянул к себе:

– Ну, тише, тише. Не бойся, мы тебя не оставим.

– Он бабушку убил, – завел Леша все ту же страшную песенку, которую он тянул всю дорогу, пока, оставив старосту привязанным к дереву, они шли опушкой леса, потом пробирались задами – аки тати нощные, словно входили в мирно дремлющее селение с недобрыми намерениями.

Что и говорить, намерения были если и не злые, то и не очень добрые. Совсем ни к чему было, чтобы вот сейчас, на исходе пути, их повязали селяне и препроводили в узилище, выслуживаясь перед своим барином. Каков поп, так сказать, таков и приход.

Дмитрий не больно-то доверчиво воспринял бы слова голодного, оборванного мальчишки, который был явно не в себе и мог, конечно, бог весть каких ужастей нагородить, но одно не подлежало сомнению: тот дикий страх, который отразился на лице старосты при виде мальчика с козленком.

Он влип в осину спиною и прошептал:

– Свят, свят!…

Он перекрестился бы, да руки ему Дмитрий связал даже покрепче, чем вязал «станцию». Тогда староста завел глаза и взвыл неразборчивым, жалким голоском, как бы моля о пощаде… Такое состояние человек может испытывать, если вдруг увидел, к примеру, ожившего мертвеца. Это доказывало: Леша рассказывал правду о своих злоключениях. Хотя рассказ звучал, как бы это помягче выразиться, несколько фантастично… Староста преследовал его, тоже хотел прикончить, когда понял, что перепуганный мальчик видел расправу над своей несчастной бабушкой. Леша петлял по лесу до тех пор, пока вовсе не обессилел и не сунулся под какой-то огромный выворотень. Собаки старосты гнали мальчишку по пятам, словно дикого зверя, и принялись азартно наскакивать на его укрытие. Леша, дрожа от страха, протискивался все глубже и глубже в нору, как вдруг мимо него с угрюмым ворчанием пролезла какая-то темная, пахнущая зверем фигура и со страшным рычанием набросилась на собак. Судя по отчаянному визгу, те неслись, не помня себя от страха, до самой деревни. Леша слышал беспорядочные выстрелы: староста небось пытался отбиться, ему удалось убежать. За время боя к Леше подкатились два мохнатых клубочка и принялись всячески с ним забавляться. Хозяин берлоги – правильнее, впрочем, будет сказать: хозяйка! – хозяйка, стало быть, берлоги вернулась невредимой, но злой и принялась обнюхивать незваного гостя с угрожающим ворчанием. Но малышня захныкала, заскулила – и мамаша оставила детей в покое. Вскоре она ушла по каким-то своим медвежьим делам, а когда уснули маленькие мохнатики, выбрался на свет божий и Леша. Его изрядно поцарапали «детские» коготки, но большого урону не причинили. Староста-то, конечно, был уверен, что «дурня» задрала рассерженная медведица, – то-то так перепугался, увидев его живым и здоровым!

Хотя насчет здоровья… Похоже, мальчишка и раньше не отличался особой четкостью суждений, а теперь, после таких потрясений… Он твердил только одно: «Домой хочу… Боюсь… Домой хочу… Боюсь…» – и добиться чего-то иного от него было поначалу просто невозможно. Дмитрий сразу пытался выспрашивать про Лёлю, да это было все равно что обсуждать с Лешей кризис 17 августа. Он не знал ничего, кроме своего страха и горя по бабушке. Однако чем ближе они подходили к деревне и чем дальше, соответственно, отдалялись от старосты, тем спокойнее чувствовал себя мальчик и тем более связно выражал свои мысли. Андрей соорудил ему из сухого пайка огромный бутерброд, и, когда мальчик все-таки справился с ним – добрая половина перепала козленку, у которого оказался поистине волчий аппетит! – силы окончательно вернулись к нему. И рассудок тоже: настолько, что он начал проявлять осторожность, как бы неожиданные пришельцы не попали в деревне в беду. Именно поэтому шли таясь и, опять же таясь, сидели теперь на сеновале, а не в опустелой избе, стоявшей нараспашку, с незапертой дверью.

Сначала мальчик не мог сказать ничего вразумительного о том, почему убили его бабку. В представлении Дмитрия возник образ какой-то деревенской ведьмы, вдобавок – самогонщицы, чем-то настолько прогневившей всесильного старосту, что тот в компании с подручными расправился с ней самым бесчеловечным образом. Ее сунули головой в болото и держали так, пока не захлебнулась. Тут староста бросился в погоню за Лешей, труп тем временем окоченел, а потом его воткнули в середину болотца, будто некую жуткую вешку. Кошмар, не подберешь другого слова, в голове такое не укладывается! Но что такого ужасного сделала старуха, чем заслужила свою лютую смерть, – этого Дмитрий не мог себе представить.

Наконец, окончательно придя в себя и ощутив себя в полной безопасности под защитой незнакомцев, Леша заговорил вполне связно, – и начались диковинные открытия.

Оказалось, день или два назад – мальчик не мог сказать точно, страх многое спутал в его больной голове – к ним на двор среди ночи прибежала беглянка из усадьбы. Когда Леша нашел ее утром на сеновале, он поначалу решил, будто это ночница-русалка спряталась от палящих солнечных лучей, чтобы не растаять и дождаться спасительной тьмы. К тому же она была одета в Лешину рубаху и юбку бабы Дуни, словно своих вещей не имела. Конечно, ведь русалки танцуют под березами без одежды, а потому иногда крадут у людей их платье, чтобы ничем не отличаться от них. У девушки были белые, как льняная пряжа, волосы, длинные, мягкие, как березовая кора, только все спутанные, словно девушка танцевала в обнимку с ветром. Это лишь у водяниц волосы зеленые, а у лесных плясуний они белые! И только когда Леша почувствовал, что у спящей незнакомки ранена спина, он понял: это живая девушка, а не русалка. Спину он ей залечил, и девушка по имени Лёля чуть не весь день провела в их избе, пока вдруг не нагрянул Ноздрюк.

– А это еще кто? – брезгливо спросил Андрей. – Еще одна сволочь из компании вашего старосты?

– Да он сам староста и есть, – пробормотал Леша, дико мерцая в темноте своими огромными глазищами.

– Я так и думал, что он врет, – угрюмо пробормотал Андрей, вспомнив, какую кучу нелепиц нагородил рыжий.

Дмитрий только кивнул – и сунул в сено, в дальний угол, свой тяжелый рюкзак. Повесил на плечо ружье, отнятое у старосты, – боевой трофей, рассовал по карманам патроны.

– Далеко собрался? – насторожился Андрей.

– Ты что, не слышал? Это же Ноздрюк Лёлю поймал, когда она ушла от бабы Дуни. Если кто и знает, где она сейчас, то он один. Пойду поболтаю с ним по-свойски. Надо думать, пребывание связанным в ночной темноте в лесу располагает человека к откровенности. А если нет…

– Димыч, ты… – заикнулся было Андрей.

Но Дмитрий только усмехнулся:

– Успокойся, мешок полиэтиленовый я так в лесу и бросил, а другого искать недосуг. Но есть немало способов заставить человека заговорить.

Он хотел задать Ноздрюку только один вопрос. И не о Лёле. Ну что мог сделать с Лёлей староста, кроме как вернуть ее в усадьбу? Наверняка она сейчас там. Но как пробраться в это самое «там»? Вот о чем предстояло рассказать Ноздрюку. Поведать, извините за выражение… Выложить! Расколоться! Развязать свой поганый язык. И он его развяжет, Дмитрий в этом не сомневался.

«Скорей бы все это кончилось, – подумал он вдруг с оттенком растерянности, а может быть, и страха. – Я… с ума я сошел, что ли? Неужели это нормально: идти напролом, никого и ничего не жалея? По-моему, я даже получаю от этого удовольствие. От жестокости – удовольствие? Нет, не так. Она вдруг стала естественной, необходимой чертой моего характера. Или просто правилом игры? Скорее бы уж доиграть… вернее, выиграть».

Он прекрасно помнил дорогу. Сначала задами до поворота на большую дорогу, потом сразу прямо в лес и по твердой, набитой тропке до поляны. Оттуда налево, и совсем скоро в просвете деревьев мелькнет высоченная осина, возвышающаяся над всеми своими соседями. И еще примета – выворотень посреди тропы. И слышен будет запах гниловатой болотной воды, шелест камышей, все еще отпевающих, оплакивающих бабу Дуню…

Да, ночь у этого рыжего подлеца старосты должна получиться впечатляющая. У Дмитрия и у самого щемило сердце и волосы шевелились на голове, стоило представить, как жутко будет выглядеть под луной окоченелый труп старухи посреди болотца. Ее надо было вытащить, похоронить, конечно, но не в лесу же тайком зарывать! Уж она-то за все свои страдания заслужила покоиться на мирном кладбище и быть отпетой настоящим священником, по обряду. Но чтобы сделать это открыто и обрядно, надо было сначала разобраться с местными деревенскими нравами. Разобраться с усадьбой. Спасти Лёлю. «Работаем по живым», – вспомнил он команду Разумихина и слабо улыбнулся в темноту. Но тут же с досадой покачал головой: все вроде бы предусмотрели, все взяли с собой, кроме главного – рации! То есть в «Атамане»-то она была, но не идти же среди ночи к машине, теряя драгоценное время. Разве что к утру обернешься… Нет, это неразумно. Сейчас Дмитрий дорого бы дал, чтобы иметь возможность обменять восхитительную базуку на самую простую рацию. Связаться с Разумихиным, вызвать подкрепление… Образ красно-белого эмчээсовского автобуса, несущегося по лесам и болотам, сминая на своем пути все препятствия, промелькнул в воображении, и Дмитрий невольно улыбнулся.

Ну, вот он и на месте.

Поляна, приметный выворотень посреди тропы. Осина меленько шелестит листочками, хотя вокруг тишина и полное безветрие. Воздух напряжен, как перед грозой. Зловещий силуэт вырисовывается посреди сверкающей лунной водяной глади. Дмитрий торопливо отвел глаза, чувствуя, как ледяная струйка змеится меж лопаток. Страшно, да… И тут же он забыл о страхе, на миг вообще обо всем забыл от изумления: под осиной никого. Староста исчез.

Дмитрий не мог поверить в случившееся. Решил, будто ошибся, перепутал деревья. Проклиная себя за то, что забыл в сумке очки ночного видения, исходил все вокруг вдоль и поперек, чуть ли не ощупывая древесные стволы, однако факт оставался фактом: Ноздрюк точно сквозь землю провалился. А ведь не мог он высвободиться, не мог!

Не развяжешь булинь на поясе, когда руки надежно стянуты за спиной. И ртом не дотянуться: Ноздрюк едва головой мог шевелить, где уж там цирковые трюки проделывать. Звал на помощь, вытолкнув кляп? Шел мимо добрый самаритянин, услышал крики, спас старосту… В том-то и дело, что не дано было Ноздрюку возможности избавиться от кляпа. Не дано!

Может быть, тот добрый самаритянин – осиновый кол ему в спину! – случайно наткнулся на пленника? Или… не случайно? Предположим, Ноздрюк с самого начала был в лесу не один. Спутник его, а вернее, случайный свидетель оказался труслив либо разумен: держался в стороне, в драку не ввязывался, наблюдал со стороны за расправой над старостой (может быть, даже словил при этом немалый кайф!); выждал, пока грозные пришельцы отбыли восвояси, – и освободил пленника, выторговав себе за это какую-то мзду. Дмитрий вернулся к осине и принялся шарить в траве. Так и есть! Вот веревка – вернее, то, что от нее осталось. Разрезано ножом.

Эх же чертова сила! Ну кто знал, что надо обследовать весь лес на предмет выявления пособников старосты!

Дмитрий резко выпрямился, настороженно вглядываясь в темноту. Нет, глупости: не будут они сидеть здесь, в кустах, зажав в зубах кинжалы, ожидая, придет кто-нибудь проведать пленника или нет. Скорее всего…

Дмитрий ринулся бегом. Скорее всего они пошли в деревню. Надо спешить: Ноздрюк без труда догадается, где нашли приют его противники. Разумеется, в доме бабы Дуни, у Леши. Надо спешить!

И все-таки он опоздал.

Тихо было и темно по-прежнему, да еще и тучи затянули небо, только изредка выпуская в мохнатые прогалины бледную, словно испуганную луну. Улицы деревенские затаились нагромождениями неприятельских редутов. Почему-то даже собаки не лаяли, что было совсем уж странно. Словно бы сидели в засаде, выжидая, когда враг подойдет поближе. Врагом был он, Дмитрий. Это из-за него в раннее, вообще-то, еще время – едва после полуночи – погасли все огни; из-за него воцарилась напряженная тишина вокруг, и только лес за околицей грозно, мрачно пошумливал. Даже луна оказалась предательницей: либо уж светила бы тысячесвечовым фонарем, показывая дорогу, либо сидела себе за тучами, – а то высовывалась в самый неподходящий момент, выставляя напоказ фигуру крадущегося чужака. Неладно, неладно было что-то в этой такой обыкновенной на вид деревне, и впервые Дмитрий поверил, что в бессвязных словах Леши была, наверное, какая-то правда: не один Ноздрюк расправлялся с его бабулей, против нее ополчились все односельчане, потому что не хотели рисковать и навлечь на себя гнев неведомого Хозяина.

Бог ты мой, как же ненавидел Дмитрий этого человека! Точно так же он ненавидел когда-то убийцу Генриха. Во рту сохло и сердце билось в горле, стоило представить… нет, лучше не надо. «За все он мне ответит!» – мрачно подумал Дмитрий, и это «за все» включало теперь не только его и Лёлины страдания, не только отчаяние Марины Алексеевны и даже случайную смерть Мордюкова, но, словно всего этого было мало, еще и покрытую коркой сухого ила фигуру, застывшую посреди болотца, и бормотание смертельно испуганного мальчика, и недобрую тишину растворившейся в ночи деревни…

Вот и двор бабы Дуни. Словно бы повинуясь чьей-то неслышной подсказке, Дмитрий свернул в проулок и шел вдоль забора до тех пор, пока не заметил пролом в штакетнике. Пробрался в огород и неслышно двинулся к сеновалу, напряженно всматриваясь в темноту. Луна, тварь, выбрала именно этот миг, чтобы выглянуть и ткнуть в него своим светящимся, указующим перстом. Дмитрий замер, чувствуя себя мишенью, открытой всем выстрелам. Сорвал с плеча ружье… Все было тихо. Луна, словно испугавшись, скрылась.

Вот и сеновал. Тишина. Голосов не слышно. То ли Андрей с мальчиком затаились, не зная, кто приближается к ним, то ли просто задремали. А может быть…

Он ждал, всем своим существом ждал чего-то подобного, только поэтому почувствовал движение за спиной, таким легким, неощутимым оно было, – движение охотника, близко подошедшего к добыче.

Даже не оборачиваясь, Дмитрий нырнул в сторону, уходя из-под удара, уже взрезавшего воздух, и в следующий миг остро отточенная лопата вонзилась в землю, хотя, по всем расчетам, должна была распахать его от плеча до пояса, это как минимум. Удар был страшен, и человек, вложивший в него всю свою силу, всю ярость, косо пролетел мимо Дмитрия на полусогнутых, пытаясь удержаться на ногах и не упасть. Он был ловок и, пожалуй, ухитрился бы устоять, если б «тулка», перехваченная за стволы, не обрушилась ему на затылок.

Глухо ухнув, человек свалился на колени, а потом простерся на земле. Одного взгляда хватило Дмитрию, чтобы понять: это не Ноздрюк. Мелок ростом, хлипок. На его голову лучше не смотреть…

Догадка, что он только что размозжил голову человеку, может быть, убил, вспыхнула в сознании, но не задержалась надолго: слишком уж хищно поблескивала даже в темноте лопата, выворотившая изрядный ломоть земли. Этот незнакомец, даром что ростом не вышел, действовал настолько сноровисто, что это поневоле наводило на мысль о долгой практике. И если Дмитрий прикончил его случайно, из чистейшей самозащиты, то нападающий знал, чего хотел, тут не могло быть никаких милосердных иллюзий.

Дмитрий устремился к сеновалу. Жутко оставлять мертвого за спиной, однако оглядываться времени не было. Да, это не Ноздрюк, однако яснее ясного, что староста где-то здесь.

Дверь сеновала была приоткрыта. Дмитрий постоял, прислушиваясь, но не уловил чужого, затаившегося, напряженного дыхания. Вроде бы его никто не стережет здесь. А где же староста?

Выставив вперед ружье, осторожно вступил в дурманно благоухающую сухой травой тьму. Над головой шуршало, шуршало сено. Кто-то ходил по щелястым доскам, подсвечивая себе фонарем.

Дмитрий сразу узнал этот холодноватый люминесцентный свет. «Люкс», фонарь Андрея. Ну, слава богу, это он. Значит, Дмитрий появился как раз вовремя, перехватил нападавших. Вернее, нападавшего, потому что еще неизвестно, где же все-таки Ноздрюк.

Поднял голову, чтобы тихонько позвать Андрея, и в эту минуту что-то теплое капнуло ему на лоб, сползло по щеке. И еще раз, и еще… Дмитрий отпрянул, брезгливо вытирая лицо, – и задохнулся, услышав настороженный окрик Ноздрюка:

– Ты, Генка? Это ты?

Дмитрий шатнулся к стене, сообразив, что сейчас произойдет, и опять опередил смерть лишь на долю секунды. Громом ударил выстрел, и дробь мелкими фонтанчиками взрыла землю на том месте, где он только что стоял. Вскинул «тулку», шарахнул в потолок не глядя, не целясь. С этим выстрелом слился второй, показавшийся оглушительным, как пушечный залп. Сквозь щели в стенке сарая ударило беловатым светом – и снова воцарилась темнота, однако резкие, короткие выстрелы следовали теперь один за одним. Дмитрий, вжимаясь в стену, перезарядил ружье, снова выстрелил вверх, опять перезарядил, бросился в другой угол, где была проломлена стена, – и вдруг, по влажной прохладе, ударившей ему в лицо, понял, что ведет перестрелку с громом.

Мгновение он смотрел на белесую полосу ливня, валом валившую по двору. Сознание прояснилось. В него стреляли только раз – после его залпа в «перестрелку» вступил гром. Значит…

Взлетел по приставной лестнице наверх, упал, перекатился, наткнувшись в темноте на что-то теплое, громоздкое, залег. Тишина. Таясь за этим неподвижным предметом, ощупал его. Человеческое тело, голова… ладонь накрыла закинутое кверху лицо, наткнулась на массу волос.

Борода! Борода старосты!

Холодея, шарил по доскам. Вот фонарь. Зажег его – и отпрянул, встретив взгляд немигающих глаз Ноздрюка.

Староста был мертв, убит. Дмитрий не стал осматривать раны, ставшие смертельными. В него стреляли, он стрелял, он опять убил, хотя хотели убить его, ладно, так уж сошлось, не надо искать себе оправданий – не перед кем оправдываться!

Посветил себе на ладонь – она в крови, но это была не кровь Ноздрюка.

Тяжело поднялся с колен и побрел по сеновалу, отчаянно желая выключить фонарь, уйти отсюда, не видеть… Он уже знал, что предстоит увидеть.

Сначала наткнулся на свой разворошенный рюкзак: похоже, именно в нем рылся Ноздрюк, когда вдруг почуял чужого и в панике открыл огонь. Ну а потом…

Андрей лежал лицом вниз, и Дмитрий нашел рану, только когда перевернул тело. Горло было перерезано разбойничьим, беспощадным взмахом от уха до уха. Вот почему так щедро струилась кровь… Мелькнула вдруг мысль, что Андрей и мертвый смог предупредить об опасности, снова спас ему жизнь, как тогда, в горящей гостинице, – и Дмитрий зажал двумя руками рот, глуша отчаянный, безнадежный вой, так и рвавшийся из глубины нутра, из глубины души.

Лёля. Июль, 1999

Лёля открыла глаза и с трудом подняла голову со спинки кресла. Потерла замлевшую шею и снова прилегла, тупо уставившись в темноту. Нет, она так и не уснула – просто наплыла вдруг дрема на оцепенелое сознание. Хотя спать хотелось. По-хорошему лечь бы в постель и заснуть, хоть немного набраться сил перед тем неведомым, что ждет ее завтра. Но страшно было даже приблизиться к кровати, на которой убили Асана. Наверняка там убрали все окровавленное, доктор уж позаботился бы не оставить следов! А вдруг не убрали? Вдруг доктору на эти следы глубоко плевать?

Нет, в самом деле – кого ему бояться? Хозяина? Да тот небось и не ходит в сторону «тюрьмы», и не вмешивается в медицинско-шарлатанские делишки Петра Петровича.

Лёля, пока Ноздрюк и прочие конвоировали ее в усадьбу, попыталась немножко собраться с мыслями, начала выстраивать целую речь, обличающую доктора. Она намеревалась выпалить Хозяину, что в наше время нужно быть уж совершенно невежественным придурком, чтобы верить в те примитивы, которые подсовывает ему этот так называемый доктор. Да ты хоть в Интернет загляни, бестолочь, посмотри, что выдаст на слово «лейкемия» какая-нибудь «Alta Vista», или «Excite», или хоть «Русская машина поиска»! Много чего узнаешь для себя нового и интересного! К примеру, о новом открытии японцев: ультразвук, дескать, успешно убивает раковые клетки при лейкемии, активизирует фоточувствительность лекарств. И врачи как раз работают над тем, чтобы взять кровь больного лейкемией, пролечить ее и вернуть в организм без раковых клеток… Или можно узнать, что существует вакцина против лейкемии, полученная путем генной инженерии. Правда, это только против лейкемии кошек, но все-таки! Такие вот разрозненные сведения здорово пробуждают инициативу. Есть, есть средства спасти одного человека, не убивая при этом других! Сначала Юлю, теперь вот ее… Она ничуть не сомневалась: Юля была ее предшественницей по несчастью, она умерла во время какого-то придурочного и преступного докторова эксперимента. Олеся, наверное, что-то чувствовала, не зря же «поселила» свою бывшую подружку в розовый рай! И если Лёля не подсуетится, на том розовом облачке найдется местечко и для нее.

Однако ни слова никому Лёля не сказала. Хотя бы просто потому, что сказать было некому. Хозяин не удостоил ее своим присутствием, доктор тоже носа не высунул. К воротам подошли два типа: один уже знакомый «официант-тюремщик», другой какой-то белобрысый, тоже показавшийся знакомым. Поднапрягши память, она сообразила, где видела его. Это один из людей Асана, участвовавший в ее похищении! Он заталкивал Лёлю в машину похитителей, он вроде бы и делал ей укол. Почему-то с ним ассоциировалось имя Толик.

Ни Толик, ни «официант» не были расположены выслушивать Лёлины медицинские откровения. Сухо кивнув Ноздрюку и компании, которые просто-таки на цирлах выплясывали от рабского усердия, они взяли беглянку под белы рученьки и повлекли ее в «замок» – под замок. Ни слова не было произнесено в ответ на все ее причитания и призывы. Втолкнули в темную комнату – и все. Она не удержалась на ногах и упала, ударившись подбородком обо что-то твердое. Это была ручка кресла. В кресло она и заползла и вот сидела уже который час, чувствуя, как ноет челюсть, ощущая железистый привкус крови во рту (наверняка рассадила губу) и тупо размышляя о том, что было, что будет… а чего уже не будет никогда.

Самым ужасным казалось то, что ее выдали. Выдали, предали, продали! Если бы настигли в погоне, если бы схватили охранники – это было бы как-то… закономерно, логично, что ли. Но просто люди – русские! – выдают беглянку, не преступницу, а несчастную, замотанную до крайности девку, – явно криминальным элементам, явно темным личностям, – это было просто непостижимо уму. И стоит вспомнить раболепие, с каким дожидались Ноздрюк, Геннастый и прочие хоть словечка поощрения охранников, выпрашивали его, как подачку! Лёля на миг испытала даже нечто вроде мстительного торжества при виде пренебрежения, с каким обитатели замка отнеслись к этим предателям. Да ведь их здесь ни во что не ставили, а они-то как старались! Почему? По какой такой причине? За те твердые денежки, которые платит им Хозяин? За гарантированное благополучие? За уверенность в завтрашнем дне?

Ну что ж, это не так уж мало в наш безумный век, в нашей обезумевшей стране… Если на одну чашу положить эту самую обеспеченность, уверенность, благополучие, а на другую жизнь какой-то неизвестной побродяжки, какая чаша перевесит? Уж точно не Лёлина…

А странно все-таки: вся благополучная деревня во главе со своим мутно-рыжим, как Чубайсер, старостой ополчилась против несчастной беглянки, и только одна бывшая самогонщица, затаившая зло на своих более удачливых односельчан, попыталась ей помочь – как бы из принципа, из чувства протеста. Печальная, печальная получается картина, а что самое печальное, так это то, что чем дальше, тем больше убеждалась Лёля: нет у нее особого зла к Ноздрюку и его команде предателей.

…Мама не зря называла ее философкой: Лёлю хлебом не корми, только дай подвести теоретическую базу под какую-нибудь пакость – и найти ей оправдание. «Девчонке надо было учиться на психолога! – ворчал, бывало, папенька. – Это ты, Маринка, ее сгубила своей историоманией. И кто она теперь? Никто! А был бы замечательный психоаналитик. Это же престижнейшая профессия!»

Папа от своей непомерной отцовской любви преувеличивал, конечно. Никакого психоаналитика из Лёли не вышло бы: ее собственная личная драма это совершенно четко проиллюстрировала. Если она себя до сих пор успокоить не способна, то где уж других-то лечить! «Врачу, исцелися сам!» С другой стороны, искать соринку в чужом глазу куда легче, чем найти бревно в своем, это общеизвестно. Но сегодняшняя ситуация и в самом деле предельна проста…

Эта деревня – «глухое озеро» – как бы отражение в капле дождя или росы (что больше нравится политикам и поэтам) всей страны. Глупости, все глупости, коммунистические разглагольствования о роли народных масс, которые стихийно вызывают к жизни героев. Их выкликают на подвиг обстоятельства! А сам народ без героев – просто почва. Земля под парами. Годами может ждать, пока упадет в нее живое зерно, прорастет, зацепится корнями – и рассыплется в свой черед множеством новых зерен. Но чем дольше земля ждет, тем более заплетается корнями сорняков, тем крепче зарастает всяческим бурьяном и чертополохом. Ведь это истина, что благородные, культурные растения нуждаются в уходе, а всякое сорное дерьмо растет-процветает в любое время в любом месте, и чем хуже условия, тем лучше для него. А тут еще всякие ветры-суховеи, засухи, дожди, морозы, наводнения – да мало ли какие эрозии почвы? И скудеет она, и тощает, и привыкает к убожеству существования, и даже начинает находить в нем определенное удовольствие… А зачем, спрашивается, напрягаться, питать какое-то изнеженное произрастание? Не проще ли кормить-поить неприхотливые, крепенькие такие сорняки? Какая, по большому счету, земле разница, что на ней расти будет?!

Вот и растит она все, что ни попадя… Вопрос: ее ли в этом винить или то зернышко, которое никак, ну никак в нее не падает? Вопрос без ответа.

Помнится, когда Лёля читала «Молодую гвардию» Фадеева, ее прямо до мозга костей поразила одна сцена. Молодежь призывают на биржу труда. Все знают, что это означает, – угон в Германию. Валя, подруга Ульяны Громовой, будущей молодогвардейской героини, туда безропотно идет и безропотно же соглашается ехать в фашистскую неволю, хотя Уля предлагает помощь, предлагает бежать… Валя отказывается, и дело тут не в страхе. Решение людям диктует власть. Сейчас власть – немцы, значит, надо выполнять их волю.

Так и в Лесной: Хозяин-барин, его свита, доктор – это конкретная, сильная, правомочная власть, значит, надо исполнять ее волю. В том-то все и дело: в силе, конкретности, могуществе! Не какой-то там абстрактный президент в какой-то там неведомой Москве (а может, его там и нет вовсе, может, это только манекен на экране телевизора или вовсе, выражаясь по-нынешнему, глюк?!), которому и дела нет до деревни Лесной и ее обитателей, он и названия-то такого в жизни не слышал! Это наш барин, мы под его крылышком живем, накормлены-напоены его заботами, – так ради чего, ради каких выдуманных другими, нереальными людьми принципов мы должны жертвовать своей жизнью? До нас никому нет дела! И нам – ни до кого нет. Каждый, братцы, за себя, один бог за всех, да и того, говорят, и нету вовсе, один вселенский разум, а он, может, железяка, машинка электронная – вот и все дела!

Лёля опустила голову на руки. Ну что, психоаналитик? Здорово ты запутала то, что попыталась распутать, да? Главное, до чего же легче стало на душе! И если завтра этот чокнутый вампир по имени Петр Петрович заявится пить-качать твою кровушку, ты подставишь ему яремную вену (выражаясь фигурально, ему-то понадобится всего-навсего вульгарная локтевая!) с чувством глубокой социальной справедливости происходящего?

Да нет, вряд ли… А придется, делать-то нечего!

Делать нечего… Лёля бессильно уронила руки с подлокотников и тихо вскрикнула от боли, сильно стукнувшись костяшками пальцев правой обо что-то твердое. Пошарила. Коробка какая-то, что ли? Нет, похоже на чемоданчик. Чемоданчик из какой-то ткани, но внутри – твердое. Что бы это могло быть? Откуда взялось? Не было у нее в комнате никаких чемоданчиков! Или принесли, пока она бродяжничала? А зачем? Мину подложили под строптивицу? Что-то больно расточительно ее собираются наказывать… А может, доктор принес сюда загодя свой медицинский инструментарий, с помощью которого намерен качать из Лёли кровушку?..

И не успела она похолодеть от этой догадки, как память вдруг выбросила картинку: Асан, приказав Лёле пересесть на постель, носком ботинка придвигает к себе кресло и плюхается в него, снимая с плеч какую-то небольшую черную сумку и ставя ее между креслом и стеной.

Да ведь это же сумка Асана! Как же ее никто не заметил! Значит, Лёля была права в своих подозрениях: в комнате не убирали, вполне возможно, на кровати до сих пор лежат заскорузлые от крови простыни.

Ее замутило от картины, услужливо вспыхнувшей в воображении, но Лёля постаралась взять себя в руки. Что за сюрприз приготовила ей судьба? Может быть, в чемоданчике Асана она найдет нечто дарующее свободу? Оружие?

Она подняла чемоданчик, положила на колени, нашарила «молнию», расстегнула, и, как только руки легли на плоскую прохладную коробочку, лежавшую внутри, Лёля поняла, что это такое. Никакая не коробочка и не ящичек. Это компьютер! Ноутбук! Точно такой же был у ее отца, и, слава богу, Лёля достаточно наигралась с этой дорогой игрушкой, чтобы узнать ее даже в кромешной темноте.

Руки вдруг так задрожали, что Лёля едва не уронила ноутбук. Надавила на плоскую кнопку, подняла крышку. Сбоку есть еще одна кнопочка… Вмиг зажглись два зелененьких огонечка на панели, и раздалось тихое журчание, означающее, что компьютер включился и начал готовиться к работе. У Лёли дрогнуло сердце, словно она услышала дружеский, сочувственный шепот. Засветился экран, вспыхнула эмблема IBM, потом надпись: «Программа была завершена некорректно. Нажмите Enter». Интересно бы знать, кто и почему некорректно завершил программу? Асан? Неужели это его ноутбук? Или стащил у кого-то?

Послышалось рычание – звук тамтамов. Лёля вздрогнула. Ах да, это начинают появляться ярлыки на экране. А фон – саванна, пума рыжая сидит, и она рычит. Тьма вокруг рассеялась от этого призрачного полусвета. Лёля едва не расцеловала зверюгу: она была такая рыжая, такая… компьютерная! Господи, как же она по всему этому соскучилась… «Давненько не брал я в руки пистолета!» – как сказал бы классик. А хорошенькая заставка – «Саванна». У них дома «Детектив» с серым домом, в котором то и дело раскрывается и скрипит дверь, с бегающей туда-сюда жуткой зеленоглазой кошкой, с летучими мышами. А Асану, значит, были по вкусу дикие звери. Ну что тут скажешь – дитя гор. А в горах, интересно, пумы водятся? А еще интереснее, зачем Асану вообще ноутбук? Драться им? В смысле бить противника по голове? Или виртуально драться? Так… что здесь есть, на экране? Ну, разумеется: неисчислимое количество ярлыков от игрушек-развлекалочек: Doom, Quake, Blood, Duke Nukem, Heretik, Sin, Shogo, Unreal, Half life… Самое новьё! В памяти вдруг мгновенно всплыла картинка: лето, склад родимой фирмы «Антимиры», покупателей ни одного человека, товаровед Андреевна бродит между забитых книгами полок, без нужды меняя местами «Шарм» и «Соблазны», «РБ» из «Эксмо» и «РБ» из «АСТ», и ворчит: «Ну что это такое? То на складе пусто, будто Мамай прошел, то торчат, торчат книжки… Да сколько ж можно на ваших дачах работать, кулачье вы этакое?!» Коммерческий директор Олег, меланхолически гоняя по экрану страдальцев из «Quake», бормочет: «Ну что вы хотите, лето, никто книжков не читает. Летом надо на открытки переключаться, на танцы. А туалетная бумага? Есть вечные ценности! Давайте туалетную бумагу продавать!» А Лёля сидит, мается от безделья, читает очередного Дика Фрэнсиса и угрюмо думает: «Вот так и жизнь пройдет… А не сыграть ли и мне?» Ой, как захотелось вдруг оказаться в душном, пыльном складе, увидеть их всех: Андреевну и Олега, и Сашку с Серегой, и Розочку Николаевну, и новенького Андрюху – всех, всех!..

Она зажмурилась, не пуская слезы к глазам, постаралась сосредоточиться на ноутбуке. Ноутбук, ноутбук, в Африке растет бамбук… Значит, ноутбук для Асана – то же, что затрепанная колода карт. Может, у него и тамагоччи есть? Нет, серьезно, неужели здесь только игры? Вот – классический Microsoft, Internet, Оutlook Express… Что? Оutlook Express?!

Она зажмурилась, потом открыла глаза и лихорадочно дернула мышку к ярлычку. Экран засветился ярче. «Создать сообщение… Ответить всем… Доставить почту…»

О господи! Связь! У нее есть связь с миром! Оutlook Express – компьютерная связь! У них дома тоже есть такая. Сейчас, сейчас Лёля вспомнит свой электронный адрес… И на работе есть электронная почта. Может быть, вспомнится и тот адрес. Тогда Лёля бросит в океан Интернета не одну бутылку, а сразу две, какую-то из них непременно подберут, узнают, где она, что с ней, может быть, даже успеют подать помощь!

Она повела мышку в надпись «Создать сообщение» – и вдруг замерла, ощущая во рту горький привкус разочарования.

Эх-хо-хо… Рановато обрадовалась, дурочка. Бутылка разбилась в руках! Жаль, что заодно с ноутбуком Асан не забыл здесь модем и телефончик. Без них Оutlook Express молчалив и бессилен, увы.

Лёля закрыла Оutlook и просто так посидела, тупо глядя на пуму. Она ненастоящая. Картинка, призрак. И надежды на помощь – такой же призрак. Повела было мышку к «Пуску», чтобы выключить компьютер – корректно на сей раз, хотя, в общем-то, хотелось просто грохнуть его об пол! – но нахмурилась задумчиво. Да неужели Асан только развлекался с этим дорогущим созданием рук человеческих? И неужели он был настолько увлечен игрищами, что таскал ноутбук с собой только из-за них? Может, найдется хоть один документ, открывающий некий секрет? Правда, этот секрет Лёля, судя по всему, унесет с собой в могилу, но все-таки, из спортивного хотя бы интереса…

Она поочередно открыла «Мои документы», диски «С» и «D», но все они были непорочно чисты, кроме системных файлов на «С» и какого-то небольшого файла на «D», буквой «Д» же и зашифрованного – только не латинской, а русской.

«Ну, поглядим», – сказала себе Лёля и велела файлу открыться.

Сначала зарябило в глазах от какофонии разноцветных полос, перемежающихся звуками. Лёля едва не закрыла файл: наверное, Асан переписывал какую-то музыку, а не получилось. И вдруг суматоха на экране прекратилась, по нему поплыли столбцы слов и цифр – на первый взгляд едва ли не еще менее понятных, чем чередование цветных полосок и нечленораздельных воплей.

И вдруг Лёля буквально вытаращила глаза. Да это же перечень анализов крови! Тут-то уж она никак не могла ошибиться, слава богу, были основания запомнить некоторые из подобных словечек чуть ли не как «Отче наш»! Лейкоциты, тромбоциты, эритроциты, гемоглобин… И цифры, цифры! Анализы перемежались записями дневникового характера, как-то:

«18 декабря. Приезжал Хозяин. Такое впечатление, у него что-то не ладится. Уехал на следующий же день. Подтвердил перевод денег».

«25 декабря. Попытался поговорить с Олесей. Бесполезно. Огрызается, как волчонок. Тем лучше…»

«1 января. Новый год… Хозяин настаивает на очередном консилиуме. Опять, значит, театры устраивать. Какая мутата все это! Ладно, работай, друг мой, работай! Да здравствует 1793/LG – «Врачи мира против лейкемии»!»

«17 января. Завтра… Ничего, все у нас получится, как уверяют демократы по ящику. Вернее, уверяли. Кстати, симптоматично: у тех, кто уверял, как раз все и обломилось. А у нас – получится, получится!»

«19 января. Я же говорил!» И дальше цифры, цифры…

«1 февраля. Безобразно все-таки рушится дисциплина в отсутствие Хозяина! Надежда только на Ноздрюка, но сей индивидуум внушает мне глубочайшее отвращение! Такое чувство, что при случае, несмотря на свою услужливость, а то и благодаря ей, он с радостью нарезал бы ремней из моей спины… Я из его, впрочем, тоже!»

Лёля хмыкнула не без удовольствия. Значит, у них тут не такая уж благость и идиллия, как могло показаться с первого взгляда. Конечно, Ноздрюк ненавидел Асана: тут дело прежде всего в национальных противоречиях…

Секундочку! Да неужели она читает дневник Асана? Выходит, он тоже врач, а не просто абрек с большой дороги, каким всегда считала его Лёля? Ну, тогда странно, что он делал свои заметки по-русски. И вообще, не слишком ли много врачей для одного, пусть и нехилого, замка?..

Она рассеянно стукнула по Ctrl+End, оказавшись сразу в конце записей, – и вдруг замерла, наткнувшись на строчку:

«18 июля. Хозяин приезжает 20-го. Успокоить невесту».

И все. Больше ни слова не было.

Дмитрий. Июль, 1999

Одно теперь Дмитрий знал наверняка: в спину ему никто не выстрелит. Хотя бы об этом можно было не заботиться. Он шел, горбясь под тяжестью двух рюкзаков, и старался думать о другом. Например, о том, куда пропал мальчик. Убежал, конечно, что тут особенно гадать-то? Но Дмитрий снова и снова заставлял себя возвращаться мыслями к этому странному созданию с огромными печальными глазами, в которых, чудилось, отразились все невзгоды, которые он не только испытал, но и еще испытает в жизни. Дмитрий обшарил весь сеновал, но больше не обнаружил никого… ни живого, ни мертвого. Изба была пуста. Однако неподалеку от мужика, который напал на него с лопатой, Дмитрий нашел свежевырытую яму. Ясно: убийцы собирались зарыть Андрея. Им, похоже, и в голову не приходило, что Дмитрий может вернуться так быстро, что он сориентируется в лесу и не заблудится. А вот вернулся же!

И снова мгла заволакивала глаз. Сухо становилось в горле, стоило представить эту кровавую щель на шее Андрея. Каким образом они его подловили, как взяли врасплох? Андрей и с одной рукой стоил двух таких крепышей, как рыжий, а уж если вспомнить его неповоротливого хиляка-пособника… Разве что Андрей задремал, разве что они предательски напали на спящего. Или, к примеру, схватили мальчишку – и Андрей уже ничего не мог сделать. Он ведь был спасатель по сути своей натуры, он родился кого-нибудь спасать – вот и предпочел погибнуть, чем оставить другого человека в беде. Мальчишка убежал, а Андрей… И вдруг до стона, до щемящей боли, до того, что пришлось остановиться и прижать сердце ладонью, вспомнилось вдруг лицо Андрея и как он говорит, прямо глядя в глаза Дмитрию: «Не хочется, знаешь ли, в постели помирать!»

Он что же, выходит, почувствовал, как где-то вдали, а может, в несказанных высях незримый трубач вскинул к губам золотую самосветную трубу и пропел отбой бывшему пожарному, бывшему спасателю Андрею Русскову? И понял, что пуля на него уже изготовлена, и клинок навострен, и пика наточена, и стрела оперена, – и все равно радостно пришпорил коня своей судьбы и понесся навстречу смерти – потому что это была смерть воина и он встретил ее в бою?..

И снова надо было внушать себе: «Не думай. Не думай».

Наверное, по сравнению с этим потрясением его уже ничто сейчас не могло взять, поэтому он довольно долго пялился из кустов на светящуюся в темноте ограду, прежде чем сообразил, что это такое, и понял: через это сооружение так просто не перебраться.

Дмитрий стоял под березой, надев очки ночного видения, и задумчиво смотрел вперед. Дождь перестал, едва начавшись, опять парило, опять висели над землей тяжелые тучи, и, возможно, поэтому так неспокойно вели себя собаки, сновавшие по двору. Дмитрий был довольно далеко для того, чтобы их могло встревожить его присутствие. Ну а уж если окажется рядом… Да, с собаками возникнут непредвиденные сложности. И не только в них дело. Сама ограда…

Понадобилось бы меньше минуты, чтобы «Лукасом» прогрызть в ней хоть калитку, хоть триумфальную арку. Но тогда его появление перестало бы быть тайной. И еще вопрос, остался бы он жив: наверное, это ведь не просто бенгальские безвредные огни бегают по прутьям!

Дмитрий взобрался на дерево и оглядел в бинокль все пространство парка. Сколько хватал глаз, переливалась бело-голубыми огнями тонкая линия – ограда. Тот, кто придумал эту систему защиты, знал свое дело. И все-таки был выход из замка, которым однажды воспользовалась Лёля. А если был выход – значит, имелся и вход.

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и вспомнить, что говорил мальчик. Да, это были скорее обрывочные восклицания, но и из них Дмитрий мог почерпнуть кое-что. Итак… у нее болела спина. У нее была рана на спине, и Леша излечил ее своими нашептываниями, можно верить в его знахарские способности. Можно не верить, но – факт: у Лёли была поранена спина. Оцарапалась о прутья, пролезая под оградой? Нет, вряд ли: в таком случае она не только до деревни не дошла бы, но так и осталась бы лежать, где ее задело, пораженная током. Что-то еще было, что-то… Ах да! Мальчик принял было ее за русалку, но потом понял, что ошибся. Потому что Лёля была одета в его рубашку и старую юбку бабушки Дуни. Вряд ли она бежала из усадьбы голая. Тогда зачем бы ей понадобилось переодеваться? Не для того ли, чтобы согреться в сухой одежде, потому что собственная была мокрая?

Мокрая одежда… Дождя не было самое малое недели две, не считая того мгновенного ливня, который пролился с небес сегодня. Значит, она не могла промокнуть под дождем. Где же? Ответ очевиден: вон в том пруду, который разлился за оградой, вплотную подступив к ней. Да, но есть маленькая деталь: чтобы окунуться в тот пруд, надо, как минимум, оказаться за воротами!

Секундочку… Дмитрий напряг зрение и разглядел серебристое колыхание, пересекающее парк. Да ведь это речушка! Узенькая речушка, которая, неведомо где беря начало, течет по парку, украшая его своими извивами. А потом, сначала разлившись небольшим прудом, где-то вливается в Завитую. Кажется или в самом деле ограда как бы парит над водой? Кажется. Она не парит, а поднимается на небольшую насыпь, сквозь которую, очевидно, проведена труба, водосток, черт знает что, и по этому-то загадочному пути и вышла из усадьбы Лёля.

А раз так…

Он сложил груз на берегу, в укромном месте, разделся и, взяв с собою только фонарик, повешенный на шею на ремешке, тихо, без плеска вошел в воду. Плыл, лишь изредка выставляя лицо на поверхность, чтобы глотнуть воздуху: как большой бесшумный зверь морской. И даже не очень удивился, когда протянутая рука вдруг стиснула железные прутья.

Решетка. Вход в тоннель. Вход в парк…

Направив луч фонарика в трубу, увидел, что вода заполняет ее не полностью. Ну правильно, а он-то ломал голову, как могла Лёля, практически не умея плавать, проделать такой путь под водой. Вот так и проделала! А вот как смогла справиться с намертво припаянными прутьями – это, видно, останется загадкой, на которую только она сама сможет дать ответ. Разве что поднырнула… но, чтобы представить себе Лёлю в роли ныряльщицы, нужно обладать непомерно богатым воображением…

Ужасно не хотелось отрываться от этой решетки, но пришлось заставить себя вернуться на берег. Он достал маленький, пятьдесят на пятьдесят, резиновый плотик и надул его. Выбрал из двух сумок самое, на его взгляд, необходимое, по минимуму занимаемого места, но по максимуму приносимого эффекта, упаковал в рюкзак, водрузил на плот. Сверху примотал свою одежду: врываться в усадьбу в образе полуголого Ихтиандра не хотелось, надо и о приличиях подумать! Повертел в руках базуку и с сожалением отложил ее: слишком тяжелое удовольствие. Пожарами здесь пока не пахнет, а вот роль оружия, бьющего на поражение, с успехом сыграет простая советская «тулка». Вернее, российская.

Дмитрий вошел в воду, потом поплыл, осторожно толкая нагруженный плотик. Вот и решетка грота. Он достал «Лукас» и вдруг усмехнулся мимолетному воспоминанию: Лёля, увидев кабель, перекушенный этим гениальным резаком, испуганно бормочет: «Похоже, будто крокодил откусил полбатона колбасы!»

С решеткой Дмитрий не церемонился: обрезал ее по всему периметру и утопил в сторонке. Здесь было мелко: он стоял на дне, вода едва доходила до груди. Но сделал неосторожный шаг – и провалился чуть не с макушкой. Дно, впрочем, сразу пошло вверх. Однако версия о том, что Лёля поднырнула под решеткой, приобрела весомое подтверждение. Он двинулся вперед, изредка довольно чувствительно ушибая босые ноги о камни и думая о том, сколько открытий сделал за последние дни. Какими новыми гранями засверкал перед ним образ девушки, которую он, Дмитрий, казалось бы, видел насквозь, относительно которой сделал уже совершенно определенные выводы. Итак, он ошибался. И не только в Лёле. Прежде всего, между прочим, в себе.

И впервые как током ударила внезапная мысль: а что будет с ними дальше, с ним и Лёлей? Как бы подразумевается, что спасенная девица покорно рухнет в объятия рыцаря-спасителя… в данном контексте точнее будет сказать – спасателя. А если Лёля не будет испытывать к нему ничего, кроме благодарности за это спасение? Если жизни их, перехлестнувшись лишь на краткий миг, снова разлетятся в разные стороны под нелегкими ветрами взаимных обид, нелепых недоразумений, никчемушной, полудетской гордости?

«Ой, да ты раньше спаси ее, а потом переживать будешь», – чудилось, произнес в голове Дмитрия знакомый насмешливый голос, и он невольно улыбнулся в темноте. Андрей, Андрей…

Странно: Андрей не вспоминался мертвым. Он появился, как живой, он улыбался, как живой, и Дмитрию стало легче. От сердца отлегло.

Впереди показалась новая решетка. Дмитрий изготовился было опять поработать «Лукасом», однако решетка подалась, отворилась. А вот и замок, заботливо зацепленный дужкой за прутья. Ну что же, меньше хлопот.

А что ждет нас впереди?

Он поостерегся распахивать решетку жестом завоевателя – и правильно сделал, как выяснилось: по берегу мелькнула серая тень, другая… Собаки забеспокоились. Это не здорово. Ну, посмотрим.

Осторожно, почти незаметно приотворил решетку. Так же осторожно вытолкнул плот из туннеля. Высунулся сам. Тишина. Одна собака подошла, без любопытства поглядела – и пошла своей дорогой. Выходит, никому из обителей усадьбы и в голову не приходило, что каменистый тоннель может стать тайным ходом? Собак не натаскивали охранять выход из него и реагировать на плывущие предметы? Нет, конечно, но если бы Дмитрий сейчас внаглую полез на берег… Не стоит пытать судьбу. Лучше он останется плывущим предметом.

Дно довольно скоро понизилось настолько, что и впрямь пришлось плыть. Прячась за плотиком и уповая, что сторонний наблюдатель, буде такой окажется, примет их с плотиком за коряжину, неведомым путем возникшую на реке, Дмитрий медленно двигался вперед, применяясь к местности.

Он то и дело нырял, когда собаки – это были бультерьеры – оказывались особенно близко к берегу, поэтому не сразу заметил, что пошел дождь. Луна исчезла, кругом царила глухая тьма. Это было только на руку Дмитрию. И если собаки ничуть не боялись дождя, то люди носу не высовывали на улицу. Дмитрий видел освещенные окна на первом этаже правого крыла здания, да и в главном корпусе светились окошки второго этажа. Где-то там была Лёля… Дмитрий спокойно улыбнулся в темноту: чем ближе он подбирался к цели, тем меньше нервничал. Однако с этим новым спокойствием уживалось затаенное нетерпение: так уверенный в своей силе зверь без суеты готовится к прыжку и стремительно обрушивается на врага.

Речка обогнула флигель и повернула во дворик, со всех сторон огороженный дощатым забором. По воде его, конечно, пустить не додумались, не то Дмитрию пришлось бы притопить весь свой груз. Ничего, обошлось.

Заборчик имел настолько мирный, незамысловатый вид, настолько не соответствовал всему этому парку, ограде, виду здания, что Дмитрий в первую минуту несколько растерялся. Но тут же увидел аккуратные связки досок, штабеля кирпича – и все стало ясно: здание ремонтируется или достраивается.

Обежав «стройучасток», речка норовила забрать влево, в обширный парк. Дмитрий замедлил ход и осмотрелся, благо дно снова понизилось настолько, что он смог стоять.

Дальше ему плыть нет никакого резона. Выбираться из воды нужно здесь, иначе придется долго возвращаться в компании собак, а они вряд ли расположены к мирному сосуществованию с посторонними. Недостроенная часть дворца подходит к воде довольно близко, и, окажись вон тот балкончик чуть ближе к речке, можно было бы забросить «кошку» и взобраться по веревке. Но веревка провиснет над берегом, собаки поднимут шум и успеют вцепиться в него прежде, чем он взберется достаточно высоко. Был бы напарник, который обеспечивал бы натяжение веревки…

Ладно. Оставим это.

В небе потихоньку зарокотало. Даже громыхнуло раза два, но довольно сдержанно, похоже на отдаленные выстрелы. А вот интересно, если Дмитрий выстрелит в особо настырных псов из газового пистолета, звуки смогут сойти за удары грома? Ничего больше не остается, как надеяться на это. А также на то, что никто не отправится с обходом. Почему бы сейчас не выйти какому-нибудь псарю и не созвать псов? Ведь сейчас именно та погода, в какую, по пословице, хороший хозяин собаку из дому не выгонит. А тут вон их сколько шляется по берегу!

Дмитрий осмотрелся и не поверил глазам: собак не было видно. Нет, точно: их нет. Исчезли, словно по мановению волшебной палочки! Возможно, хозяева все же смилостивились над ними и созвали в укрытие? Странно, однако, что Дмитрий не слышал сигнала. Или просто собаки решили сами о себе позаботиться?

Он осторожно выбрался на сушу (хотя это понятие под секущими струями воды, все интенсивнее низвергающейся с неба, казалось весьма относительным), взвалил на спину груз и неторопливо двинулся к стройке, каждую минуту ожидая либо выстрела, либо истошного лая, а потом и прямой атаки. Но все обошлось, и Дмитрий вступил на подобие крылечка, пребывая как бы в некоей растерянности от простоты и легкости свершившегося. Ну что ж, всегда, во всякой обороне есть свое слабое место, и нет на свете неприступных крепостей, подумал себе в утешение, подозрительно оглядываясь, словно ожидая подвоха от этого мокрого, дождливого безлюдья. На самом-то деле, конечно, суть в том, что сейчас душа просила не этих крадущихся шагов, а стремительного бега, яростных ударов, выстрелов… Ему хотелось сокрушить здесь все, не оставив камня на камне («Эх, базуку бы в руку!»), а вместо этого приходилось красться и деликатничать.

Тело немного обсохло, и Дмитрий развязал багаж, оделся. Повесил на плечо сумку, взял ружье и пошел осматривать свою стартовую площадку.

Похоже было, здесь предполагали строить бассейн. На высоте второго этажа, очевидно, собирались устроить нечто вроде галереи, и вот тут Дмитрий и обнаружил не очень маленькую железную дверь в стене. За стеной темнело основное здание, но сколько он ни прижимался ухом к двери, не мог уловить ни единого звука. Скорее всего там какой-нибудь коридор или служебные помещения, в которых в такую пору никого нет: уже за полночь, вряд ли наткнешься на кого-то, разве что у человека бессонница. Ну что ж, значит, этому человеку сильно не повезет в жизни…

Дмитрий опять задействовал гениальный резак и буквально через минуту осторожно прислонил к стене срезанную с петель железную дверь. За ней обнаружилась еще одна, и тоже железная. Ее постигла та же участь, и наконец перед Дмитрием открылся коридор, слабо подсвеченный ночниками.

По полу тянулась дорожка, которая приглушала шаги. Пройдя несколько шагов, Дмитрий вернулся и осторожно поставил на место срезанную дверь, замаскировав таким образом проем. Вовсе ни к чему, чтобы его присутствие сразу бросилось в глаза первому же полуночнику!

И тотчас он увидел этого полуночника. Дверь, мимо которой он проходил, начала открываться. Это произошло настолько неожиданно, что Дмитрий всего-то и успел отпрянуть и прижаться к стене. Однако появившийся оттуда человек был, очевидно, вполне уверен в своей безопасности. Не оглянувшись, он торопливо пошел по коридору и скрылся за узкой дверью на противоположной стороне. Дмитрий успел увидеть, что человек этот – среднего роста, плотный, довольно крепкий, с седеющей, коротко стриженной головой.

Можно последовать за ним и взять «языка». Наверное, это было бы самое разумное, однако Дмитрия как магнитом тянуло заглянуть в комнату, откуда только что вышел незнакомец. Он сам не мог понять, что столь властно движет им, когда осторожно приоткрыл дверь и заглянул в слабо освещенный кабинет. Это, конечно, был рабочий кабинет: книжные полки, огромный стол, компьютер, стеллаж с дисками, вся мебель неудобная и безликая – одно слово, офисная. В дальнем конце распахнута дверь. Дмитрий опять высунулся в коридор – пусто. И решил рискнуть: в два шага проскочил кабинет и осторожно заглянул в ярко освещенную комнату.

И замер в дверях, забыв обо всем, забыв, что там могут оказаться другие люди, охранники, в конце концов, что он обнаруживает себя, подставляет под выстрел.

Он видел сейчас только Лёлю – Лёлю, которая лежала на столе, застеленном белой простыней, и лицо ее по цвету почти не отличалось от этой простыни. Она была одета в какую-то коротенькую рубашонку, а из вены на руке тянулась резиновая трубочка, подсоединенная к колбе. И яркий, кровавый цвет жидкости, наполнявшей колбу, был единственным живым пятном в этой мертвенно-белой комнате.

Лёля. Июль, 1999

– Ой, мамочка… – шепнула Лёля, с ужасом уставившись на экран. Эти последние слова слишком много говорили ей, чтобы можно было не обратить на них внимания.

«Хозяин приезжает 20-го. Успокоить невесту…» Да ведь это дневник доктора!

Так вот почему погиб Асан… А Лёля-то ломала голову, почему доктор решился на убийство «главного пса», почему рисковал вызвать неудовольствие, а то и гнев Хозяина! Он каким-то образом узнал, что Асан добрался до этого дневничка. Каким? Этого, конечно, никогда не узнать, можно только предполагать. Например, здесь не обошлось без Любочки. По словам бабы Дуни, она ведь была подружкой Асана. Она работала в усадьбе, случайно наткнулась на записи – например, на дискете или на сидироме, где доктор хранил копии. А может, это был и оригинал. Догадываясь или зная наверняка о скрытой вражде своего любовника и доктора, принесла добычу Асану. Что вообще тот понял в нагромождении медицинских терминов – неизвестно, но главное, с точки зрения Лёли, понял совершенно точно. И пришел ее защитить. Не из жалости – а просто как вещь, добытую им, Асаном, для Хозяина. И заплатил за это жизнью. Доктор понял, что Асан подобрался к его тайне…

Кстати, а Любочка? Асан подозревал, почему она погибла! Значит, доктор смекнул, кто за ним шпионил, и наказал бедолажку. О нет, его вовсе не тянуло поглазеть на труп, как со злой иронией думала Лёля. Он пришел на похороны потому, что надеялся что-то найти в доме Любочки! Например, этот ноутбук. Скажем, у него были основания опасаться, что Асан скопировал дневник – что и произошло на самом деле, – и оставил ноутбук у Любочки, ну, для сохранности. Обшарив здесь комнату кавказца, доктор ничего не нашел и отправился в деревню: добренький такой дяденька Петр Петрович! Он искал ноутбук, чтобы обезопасить себя наверняка. И ничего не нашел.

Лёля нервически хихикнула. А счастье было так близко, так возможно! Если бы доктор и его подопечные не были такими неряхами, такими лентяями, если бы они дали себе труд убраться в этой «тюремной камере», то дорогой Петр Петрович уже завладел бы желаемым. Но кто же мог предполагать, что Асан придет охранять «невесту», крепко прижав к груди ноутбук?

Так… Но почему доктор столь истерически разыскивал компьютер? Не только же из-за этой последней надписи, которую, строго говоря, можно истолковать как угодно, двойное дно в которой мог разглядеть только Асан, ненавидевший доктора и имевший какие-то основания не доверять ему?..

Значит, что-то еще есть в дневнике. То, что Лёля проглядела.

Она вернулась к началу файла – и снова замутило от этих кровавых словечек. Ну ладно, возьми себя в руки!

Записи начаты 18 декабря. Наверное, в руки Асана попала лишь часть дневника доктора.

Итак: «18 декабря. О. – температура N, давление N.

Гемоглобин – 125,0 г/л.

Эритроциты – 4,0х1012/л.

Цветовой показатель – 0,92.

Тромбоциты – 180,0х109/л.

Лейкоциты – 6х109/л.

Палочкоядерные – 1,5> – 64> – 0,20х109/л.

Моноциты – 6> – 19> – 2,1х1012/л.

РОЭ – 3 мм/час».

О. – конечно, Олеся. N – понятное дело, норма. Кстати, буква N в записях доктора встречалась довольно часто. Иногда он даже не писал цифровые показатели лейкоцитов и всего прочего, а против каждого слова ставил N, N… Значит, анализы у Олеси были хорошие. Ого! А это что такое? Рядом с записью от 19 февраля про консилиум совсем другая картина:

«Гемоглобин – 92.

Эритроциты – 2,1.

Цветовой показатель – 0,66.

Тромбоциты – 140.

Лейкоциты – 17.

Палочкоядерные – 3> – 20> – 1.

Моноциты – 12> – 76> – 2,1л.

РОЭ – 45».

Цифры резко изменились. Лейкоциты, лимфоциты, РОЭ и все такое прочее скакнули вверх. Судя по обрывкам, запавшим в голову Лёли на военной кафедре в универе, и тому, что говорила Смиринская, эти цифры весьма далеки от нормы. И буквы N здесь не наблюдается. Что же произошло вдруг с Олесей? Почему именно 19 февраля? Консилиум так на нее повлиял, что ли? Испугалась скопления чужих людей? Да разве от элементарной нервозности может так клинически измениться состав крови? А кстати, интересно – врачи на консилиум собирались в усадьбу или девочку куда-то вывозили? Нет, все-таки это странно – такое внезапное отклонение от нормы. Это же картина тяжелого заболевания. Ну да, правильно – Олеся ведь больна, чему удивляться? Но тогда как же может быть…

– Ну и ну, – сказала вдруг Лёля, тупо глядя на экран. – Вот это да!

Все не так! Олеся больна – значит, анализ с ненормально увеличенным количеством лейкоцитов и всего прочего для нее как раз типичная картина. Это и есть для нее N. А ненормально – обычные цифры, схожие, например, с анализами какой-то неведомой О.В.Н., которые видит сейчас на экране Лёля. Запись июньская, но почему-то рядом с загадочными инициалами стоит еще число – 25 мая:

«Гемоглобин – 130,0.

Эритроциты – 3,2 л.

Цветовой показатель – 0,9.

Тромбоциты – 250,0 л.

Лейкоциты – 6.

Палочкоядерные – 1> – 67> – 3 л.

Моноциты – 6> – 21> – 2,1 л.

РОЭ – 10.

Присутствие а/т».

«Присутствие а/т»? Но ведь а/т – это антитела. Те самые знаменитые антитела, из-за которых…

Лёля еще раз вгляделась в цифры, и они вдруг показались ей ужасно знакомыми. Ну еще бы! Эти данные в точности совпадают с ее собственным анализом крови. У нее всегда была отличная память на цифры, и, когда Смиринская разъясняла, что там произошло с ее организмом, какими замечательными способностями он внезапно начал обладать, Лёля без труда запомнила свои РОЭ, тромбоциты, моноциты и всю прочую петрушку. И это магическое сочетание букв – а/т…

И вдруг она поняла, почему рядом с июньской датой появилось 25 мая. Как раз 25 мая она сдавала анализы в консультации! Это она О.В.Н. – Ольга Викторовна Нечаева. Это ее анализы!

Как-то нехорошо вдруг стало. Захотелось стереть эти цифры, словно это могло что-то изменить в ее жизни. Словно, исчезни они из памяти компьютера, и Лёля сможет исчезнуть из замка, вернуться домой… Да нет, это ведь всего только копия. А оригинал у доктора. И наверняка тут есть еще ее анализы.

Пробежала курсором по строкам. Ну точно – вот она, О.В.Н. 15 июля… да ведь это через день после того, как Лёля отправилась в путешествие с предателем Мордюковым! Значит, и правда – ее завезли куда-то не так уж далеко от Нижнего, если путь занял не более суток. Да что с того теперь-то? А вдруг?.. А вдруг все-таки судьба улыбнется? Третья попытка – самая удачная, бог троицу любит! Только знать бы, как ее предпринять, эту третью попытку!

Мысли лихорадочно метались, а Лёля машинально проглядывала перечень своих моноцитов, тромбоцитов и всего прочего. Новый анализ ничем не отличался от прежнего, только строчки про антитела в нем почему-то не было. И в анализе, сделанном, судя по дате, на другой день, и на третий. Значит, она провалялась без памяти три дня. Ну правильно: она нашла три следа от уколов на предплечье. И точки на безымянном пальце левой руки – их тоже было три. Три раза подряд у нее брали кровь, вот записи. Странно: ни одного упоминания об антителах. Только вот странная реплика: «Чертова кукла!» Интересно, чем же это так разозлила доктора лежавшая без памяти О.В.Н.?

Да нет, не может быть…

Догадка, осенившая ее, была столь невероятна и вместе с тем абсолютно проста, что Лёля даже за голову схватилась, словно боясь, что мысль исчезнет так же внезапно, как появилась.

А не потому ли нет записи про антитела, что их самих тоже… нет?

Мгновенно вспомнилось, как спросила угрюмо: «Теперь, когда я уже не беременна, эти антитела из меня никуда не делись?» И осторожный ответ Смиринской: «Бывает такое, и довольно часто. Но наверняка мы узнаем только при новом анализе».

В Центре крови этот анализ так и не сделали. Зато его провел доктор – и убедился, что вышла осечка: «чертова кукла» О.В.Н. порастеряла все свои антитела… поиздержалась в дороге!

Так какого же, спрашивается, дьявола ее продолжают здесь держать, а не выгоняют с позором, как несостоявшегося донора?! Ведь в ее крови теперь вообще нет никакой пользы для Олеси, даже гипотетической!

Не выгонят ее, поняла вдруг Лёля. Не выгонят и не выпустят. Она слишком много узнала про замок, про деревню. Ничего не узнала, если честно… Но здешним сумасшедшим небось и муха, пролетевшая над усадьбой, кажется шпионкой, что ж говорить о человеке? И ждет теперь Лёлю… что? А не соседство ли с бедняжкой Юлей? Не оказалась ли и та в сходной ситуации: похищена как донор, но утратила свои «целебные свойства» с естественным течением времени – и была списана за ненадобностью? А может быть, не утратила. Может быть, ее успели обескровить, а потом просто зарыли на деревенском кладбище… спасибо еще, не в канаву какую-нибудь свалили!

Лёля изо всех сил прижала руки к лицу. Но зачем, зачем все это, жертвы такие зачем, трупы? Ведь… И тут ей стало холодно от новой догадки, которая оказалась покруче предыдущих открытий. Ведь не нужны Олесе никакие доноры! Не нужно ради нее никого убивать! Все показания ее анализов свойственны совершенно здоровому человеку! И только однажды, когда проводился консилиум, доктор зафиксировал патологические данные.

Просто подтасовка фактов? Или принял меры – впрыснул девочке какую-то временно действующую гадость? Зачем? Чтобы ввести в заблуждение других врачей? Чтобы они подтвердили целесообразность действий доктора, ценность его заботы об Олесе? Не в этом ли все дело, не в ценности ли его усилий, в смысле – их стоимости? Что за счет такой хитрый, о котором упомянул доктор в своем дневнике? Не ради этого ли счета все и…

Она резко вздрогнула: показалось, рядом звучно взвели курок пистолета. Но нет – это всего лишь отворилась дверь, и на пороге выросла знакомая фигура.

Доктор скользнул ладонью по стене – вспыхнул свет. Лёля зажмурилась, а когда открыла глаза, доктор стоял уже совсем рядом, с холодноватым любопытством разглядывая лежащий на ее коленях ноутбук. Лёля наклонилась, пытаясь прикрыть компьютер, но было уже поздно.

– Ну вот, – сказал миролюбиво. – А я его искал. Вот он где!

Лёля метнулась было пальцами по клавиатуре, пытаясь закрыть файл, но доктор проворно перехватил ее руки и легким движением колена сбил ноутбук на пол. А потом наклонился. Поднял его – и снова швырнул с размаху. Крышка отвалилась. Экран погас.

Лёля вскрикнула, но глаза доктора, обращенные к ней, были совершенно спокойны.

«Да он сумасшедший! – мелькнула мысль. – Он не просто шарлатан, обманщик и вымогатель – он псих!»

И, с внезапным проворством взлетев с кресла, она неожиданно для самой себя метнулась за его спину, в оставшуюся открытой дверь. И тут же рухнула ничком от страшного удара между лопаток. Даже дыхание зашлось от боли. И все-таки билась, рвалась что было сил, выворачивалась из-под руки, зажимающей ей рот, кричала, срывая голос, в тщетной надежде, что хоть кто-то услышит, услышит ее:

– Олеся не больна! У нее нет никакой лейкемии! Это все неправда!

Доктор навалился ей на спину, прижал голову так, что Лёля поняла: еще один рывок – и ее шейные позвонки хрустнут. Может быть, он даже хочет этого, этот сумасшедший?!

И тут же его дыхание защекотало волосы около уха.

– Конечно, у нее нет лейкемии, – шепнул доктор. – Ну и что?

Рука, словно лаская, скользнула по шее, длинные пальцы нажали с двух сторон пониже ушей. Лёля почувствовала, как больно пульсирует кровь в пережатых артериях… Перед глазами завертелось огненное колесо, которое вдруг погасло вместе с ее сознанием.

Дмитрий. Июль, 1999

Первый порыв был – броситься к ней, схватить, убедиться, что жива… Но Дмитрий заставил себя отпрянуть, вжаться в стену: напряженный слух уловил торопливые шаги вдалеке. Очевидно, возвращался хозяин комнаты. Точно, он. Дмитрий отшатнулся, замер за дверью.

Вошел тот же, седоватый, – и замер на пороге, как бы принюхиваясь. Дмитрий мог бы поклясться, что он почуял присутствие постороннего, – да только не было времени для клятв. Сгреб незнакомца левой рукой за горло, уткнул в спину стволы «тулки»:

– Тихо. Тихо! Не дергайся!

Тот дисциплинированно замер.

– Что здесь происходит? – проговорил Дмитрий, сторожа стволами каждое движение седого.

– По-моему, происходит элементарный бандитский наезд. Поэтому спешу расколоться: личного сейфа с миллионами у меня нет. Потому как профессия моя неприбыльная: я – тутошний лепило.

Голос его был абсолютно спокоен и даже насмешлив. Это озадачивало.

– Кто-кто? Лепило?

– Именно так, – отозвался пленник с прежней дурашливой интонацией.

– Лепило? Доктор, что ли? Срок мотал, должно быть, что ли? По какой статье? – невольно озадачился Дмитрий.

– Бог миловал, – передернулся доктор с пылкой брезгливостью. Что напрочь озадачивало, так это его полнейшее спокойствие. Можно было подумать, на него каждый день набрасывались среди ночи незнакомцы и втыкали в спину ружейные стволы. Или он был до такой степени философом, что постоянно ждал от жизни подобных каверз? – Я просто подумал: может быть, вы пришли за Македонским, значит, человек его круга. Если так, лучше сразу договоримся о терминах: я – не он. Я всего лишь врач его дочери.

– Это она, что ли? – криво усмехнулся Дмитрий, подталкивая доктора к столу, на котором лежала Лёля, и жадно впиваясь взглядом в ее лицо: она дышала, ресницы чуть вздрагивали. Жива!

Впрочем, он и так знал, что она жива. Сердце знало!

Вроде бы навидался сегодня, испытал достаточно, чтобы ничему больше не удивляться, однако даже вздрогнул, когда доктор спокойно ответил:

– Совершенно верно.

Ей-богу, ну до того он безмятежно произнес эти лживые слова, что Дмитрий на миг даже заколебался: а что, если и в самом деле у Лёли обнаружился какой-то папаша-миллионер, а Нечаев всего лишь второй муж Марины Алексеевны? Впрочем, дурь тотчас сошла. Он хищно ухмыльнулся, покрепче пережимая горло доктору:

– Рассказывай! Люблю твои рассказы! Что ж ты, лепило, творишь с моей женой?

Вот когда его проняло! Все тело на миг обмякло, Дмитрию даже показалось было, что доктор сейчас в бесчувствие впадет от изумления, – но нет, удержался все же на ногах, зато голос был совсем дохлым:

– Жена? Ваша жена?

– А что, – не удержался от издевки Дмитрий (черт его знает, что в нем было, в этом докторе, что так и хотелось втыкать ему раскаленные иголки под ногти, хотя бы в моральном смысле!), – у тебя на нее какие-то виды?

– Да нет, – передернул плечами доктор, и голос его обрел прежнее спокойствие, – в семейной жизни всякое случается. У вас, наверное, были какие-то серьезные проблемы, если вы не знаете, что ваша жена была очень серьезно больна и обратилась ко мне за помощью?

И опять на Дмитрия нашло секундное помрачение. Ну до чего честно врал этот тип!..

– Больна?.. – протянул как бы задумчиво. – А у тебя здесь, очевидно, частный загородный санаторий? И чем же моя жена больна, хотелось бы узнать?

– Может быть, вы меня все-таки отпустите? – спросил доктор. – Дело-то нешуточное, я вам скажу, а вы меня от расстройства р-раз! – и придавите невзначай одной левой. А разговор требуется серьезный, глаза в глаза.

– Это в том смысле, что страшную новость следует встретить лицом к лицу, как и подобает мужчине? – уточнил Дмитрий и, сильным толчком отшвырнув от себя доктора, взбросил ружье, целясь ему в грудь. – Ну, покажи пример самообладания.

И тот снова оказался на высоте.

– О, теперь я вам верю! – кивнул устало. – От Ольги Викторовны я слышал о вас, о ваших проблемах. Вы уж простите, но я прекрасно понимаю, почему она не захотела признаться вам, что больна лейкемией. У вашей жены белокровие, и вы появились как раз в тот момент, когда я начал вливание эритроцитной массы, чтобы…

От Ольги Викторовны, значит, он слышал о каких-то там проблемах? Чтобы Лёля назвала себя Ольгой Викторовной… Чтобы стала с посторонним откровенничать?

Дмитрий взвел курки. Доктор осекся, озабоченно впившись взглядом в его пальцы.

– Ты и в самом деле лепило, – покачал головой Дмитрий. – Лепишь, так сказать, горбатого. А как насчет антител?

– Каких?

– Золотых. Кончай морочить голову и приведи ее в чувство.

– О господи! – Доктор, словно бы мгновенно обессилев, облокотился на стол. – А я-то голову ломаю, откуда такая агрессивность. Ты был в Центре крови, там показали ошибочный анализ. Все понятно… Ну что ж, их можно понять: если молодая женщина сама держит своего мужа в отдалении от себя, то кто возьмет на себя ответственность сообщить ему дату ее смерти?

Дмитрий не хотел верить. Он знал, что верить нельзя, что это ложь, – и все-таки сжалось сердце от приступа внезапной боли. И страха. Этот человек был страшен – при том, что, начнись драка, Дмитрий одолел бы его и правда что одной левой. Ужас внушало его тихое коварство, убедительность каждого слова. Это был воистину доктор – человек, который держит в руках жизнь и смерть пациента, способен исцелить и его душу, а не только телесные недуги. Исцелить одним словом – и им же уничтожить человека.

– Ну, поскольку я здесь, все недомолвки должны прекратиться, – рассудительно промолвил Дмитрий. Спасу нет – пальцы чесались на курках. Хотя бы поверх головы пальнуть, чтобы у этого лощеного хлыща сопли из ушей потекли! – Я хотел бы услышать от моей жены о ее болезни. Лейкемия – дело серьезное, сами понимаете. Требуется обсудить в узком семейном кругу.

Похоже, до доктора начало доходить, что не он один здесь ваньку валяет. Как-то поднасупился, поугрюмел.

– Знаете, – сказал с явной неохотой, – может, вы передохнете, посидите пока? Я закончу вливание лекарства…

– Вливание?! – внезапно потерял терпение Дмитрий. – Да чего ты мне голову морочишь, ты же из нее кровь выкачиваешь!

Колба была почти полна. Не отводя стволов от доктора, Дмитрий нагнулся к Лёлиным рукам. Все вены исколоты. Значит, это уже не первая порция крови…

Да неужели истинна та первая, бредовая догадка, посетившая его в Центре крови, когда он узнал про неожиданный диагноз, про исчезнувшую карту с анализами, про смерть Наденьки Егоровой и загадочное исчезновение Юли? Неужели все так просто – так сложно – так отвратительно – так преступно?

Он повел стволами вверх – и руки доктора послушно вскинулись. Мысль об ударнике палаческого труда – полиэтиленовом пакете – мелькнула у Дмитрия, но он отогнал ее отнюдь не из прорезавшейся вдруг гуманности. Интуиция подсказывала, что этот седой господинчик опасен, что именно в нем корень всех бед. Он с удовольствием переломал бы ему все кости, но использовать пакет… нет, не подходит. Лёля может очнуться и, если увидит, что он делает с доктором, может испугаться. «А может и обрадоваться!» – вкрадчиво хихикнул кто-то в мозгу.

– У меня патронов полные карманы, – спокойно предупредил Дмитрий. – Ну что? Будем стрелять на поражение? По классической схеме разбойных триллеров: сперва левую руку, потом правую, потом ноги. Можно начать и с ног. Или предпочитаешь что-нибудь другое в том же районе?

Доктор досадливо поморщился:

– Вы хоть отдаете себе отчет в том, что на выстрелы сбегутся люди? Охрана?

– Вернее, на твои крики? Во всяком случае, спасибо, что предупредил! Хорошо, я не буду решетить жаканом. Попробуем не столь громкое оружие?

Он достал газовый пистолет Андрея. «Беретта» как «беретта», можно поручиться, что доктор на расстоянии не сможет определить, что пистолет не настоящий.

– Стреляет бесшумно. – И это опровергнуть можно только эмпирическим путем! – К тому же это ведь наверняка блеф – насчет охраны? Во всех окнах, за исключением этого, царила полная тьма. Ничего не скажу: в соседнем флигеле окошки светились, но от тебя-то, пока сбежится подмога, не останется ничего, кроме орущего рта.

На лице доктора отразилось такое откровенное разочарование, что Дмитрий не мог не усмехнуться.

– Ну хорошо, – сказал доктор, подчеркнуто медленно подходя к Лёле и вытаскивая иглу из вены. Взял комок ватки, смочил в спирту, приложил к сгибу руки и осторожно уложил эту безвольную руку Лёле на грудь. Распечатал пакет со шприцем, опустил иглу в ампулу…

Дмитрий шагнул вперед:

– Убери шприц, коновал.

– Да я же только один укол… чтобы быстрее очнулась, – пробормотал доктор.

– Ничего. Старый добрый нашатырь имеется?

– Да вы ретроград, – проворчал доктор, беря с приставного столика бутылочку коричневого стекла, осторожно отворачивая притертую пробку и поднося к горлышку новый комок ваты. – Какая гадость… какая гадость этот ваш нашатырный спирт!

Лицо его выражало непритворное отвращение, когда он шагнул к Лёле, неся впереди, в вытянутых пальцах, ватку. И следующая реплика Дмитрия была вызвана не внезапным проблеском интуиции, а исключительно вредностью. Можно сказать, доктор сам ее спровоцировал:

– А ну, понюхай-ка.

– Да вы садист, сударь, – пробормотал доктор, и не думая повиноваться.

– Я сказал! – прикрикнул Дмитрий, вдруг ощутив что-то неладное в этих гадливо окаменелых мышцах… И в следующий миг доктор неловко размахнулся, бросил в него склянку, а сам метнулся в сторону, под прикрытие большого стола, уставленного колбами, штативами с пробирками, какими-то бутылками и прочей «медициной».

Дмитрий успел выставить ружье, и бутылка, ударившись о ствол, разбилась, усеяв комнату осколками и забрызгав все вокруг темной жидкостью, чей сладковатый запах никак не напоминал резкую аммиачную вонь нашатыря.

Судя по тому, что доктор не прикрыл лица, опасности особой не было. Хотя, пожалуй, не было ее только на расстоянии, а при глубоком вдохе…

Дмитрий прицелился – и доктор вдруг закричал тонким заячьим криком, припадая лицом к столу:

– Не надо! Вы сами не понимаете, что делаете! Если убьете меня, не выйдете живым отсюда!

Дмитрий выстрелил.

Доктор отпрянул от стола, заваливаясь на спину, прижал руки к лицу, но тут же с визгом отдернул их: выстрелом разметало осколки стекла по столу, и они не могли не вонзиться в его лицо. А в остальном он был вполне цел. И, даже будучи вне себя от страха, не прекратил попыток переиграть своего врага.

– Идиот! Идиот! Вы уничтожили лекарства! Теперь мне нечем привести ее в сознание! Не смейте палить, здесь идет научный эксперимент!

– Не тронь мои чертежи? – глумливо осведомился Дмитрий. – А ну, в сторону! Лицом к стене, руки за голову!

Доктор отшатнулся, но, даже повернувшись, продолжал из-за плеча пялиться на Дмитрия, сторожа взглядом каждое его движение.

Тот рванул на себя ящичек стола, потом другой, третий, небрежно вороша стволом «беретты» упаковки со шприцами, ампулы, коробочки и прочее содержимое, набросанное в самом причудливом беспорядке. Ага, вот. Ну, слава богу… Строго говоря, готовый к работе шприц с кардиопоном имелся в аптечке, но аптечка в сумке, а ее одной рукой не откроешь. Положить же хоть на минуту оружие, находясь рядом с этим, мягко выражаясь, щитомордником… Дмитрий разбил ампулу, высосал содержимое шприцем, шагнул к Лёле и, почти не глядя, вонзил иглу в левое предплечье.

«Болевая активность пятьдесят пять процентов, – как сказал бы сейчас дорогой и любимый Гоша. – Снижение болевой активности. Сорок процентов… тридцать… нулевая отметка! Дыхание восстанавливается, пульс нормализуется, артериальное давление повышается. Гоша приходит в себя».

В данном случае следовало сказать – Лёля…

Она открыла глаза и тотчас зажмурилась, то ли не справившись с головокружением, то ли испугавшись того, что увидела: согнувшийся человек с окровавленным лицом, напротив стоит другой, вскинув двустволку… После кардиопона, знал Дмитрий, восстанавливаются мгновенно все жизненные функции – сколь надолго, это зависит от состояния организма, Лёля продержится час, а потом понадобится другой укол или активный отдых, но насчет этого пока ничего в волнах не видно, – и только память отстает от прочего. От одной до пяти минут человек не может контролировать себя и оценивать окружающее, поэтому со слезами Лёлиного восторга придется подождать.

– Так что там насчет научного эксперимента? – спросил он, с истинным удовольствием находя следы лютого страха в лице доктора. – И заодно насчет лейкемии…

– Лейкемией больна не она, – мрачно пробормотал доктор. – Это все делается ради ребенка, ради девочки. Вы должны знать, что ваша жена сама согласилась на эксперимент. Она добровольно решила стать донором, чтобы спасти этого ребенка.

– Это неправда…

Голос ее был похож на шелест сухой травы, но Дмитрий услышал. Не отводя глаз от доктора, протянул в сторону руку – и его словно током ударило, когда ледяные влажные пальцы слабо сжали его ладонь. Он стиснул их, согревая, и это прикосновение все сказало ему яснее всяких слов. Только что он боялся обернуться, взглянуть на нее, – теперь не боялся. Лёля смотрела недоверчиво, но, когда глаза их встретились, вдруг залилась слезами.

Дмитрий молчал, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что в глазах темнело. «Пульс сто восемьдесят, давление повышается», – брякнул бы Гоша и посоветовал ввести успокоительное.

– Ты за мной пришел? – прошептала Лёля, и он кивнул, с трудом отводя глаза. – Я тебя звала…

– Да, я знаю, – хрипло выдохнул Дмитрий. – Встать можешь?

– Вроде да.

– Поднимайся. Надо уходить отсюда. Не то этот болтун еще чего-нибудь придумает. Я тут уже наслушался и про твою лейкемию, и про болезнь девочки какой-то…

– Олеся не больна! – горячо воскликнула Лёля. – Я видела ее анализы, все это глупости. Но смешнее всего, что в моей крови тоже нет антител, все это какие-то декорации для Хозяина. По-моему, этот Петр Петрович просто выкачивает из него деньги, как из меня пытался выкачать кровь.

Петр Петрович? Доктор по имени Петр, лейкемия… Богатый человек, которого уверили в болезни дочери… Все сходится! Догадка вспыхнула так внезапно, что Дмитрий даже не успел осознать ее, прежде чем выпалил:

– Зиберов? Так вот ты куда пропал, Зиберов! По тебе вся нижегородская милиция плачет, а ты вон где сидишь!

И вздрогнул, словно от удара в спину, услышав за спиной негромкий голос:

– Брось ружье. Второй раз не предупреждаю.

Он поймал полный ужаса взгляд Лёли – и повиновался: осторожно наклонился, опустил «тулку» на пол.

– Ногой оттолкни, – послышалась команда.

Дмитрий опять повиновался.

– Руки за голову. Повернись.

Повернулся, бросив Лёле ободряющий взгляд. У нее дрожали губы, но попыталась все-таки улыбнуться, а потом, как и он, уставилась на человека, стоящего в дверях.

Странно… Точно знал, что никогда не видел этого человека, а ощущение было такое, что встретил давнего знакомого. О нет, не такого знакомого, к которому можно кинуться с распростертыми объятиями и воплем: «Сколько лет, сколько зим!» Скорее, наткнувшись на него в толпе, невольно попятишься, повинуясь непонятному, необъяснимому холодку между лопаток…

Он был невысок, по-юношески тонок, но крепость зрелого мужчины ощущалась в нешироких вроде бы плечах, строгой осанке. Небольшая голова с мягкими русыми волосами, откинутыми с высокого умного лба. Загорелая, словно бы продубленная ветрами кожа, обтянувшая скулы. Сухой тонкий рот, глубоко посаженные глаза: слишком светлые, почти белые, пугающие. Лицо умного, осторожного, недоброго человека. Даже не поймешь – притягивает оно или отталкивает. Но сейчас Дмитрий только мимолетным взглядом оценил внезапно возникшего незнакомца – не мог оторвать глаз от его правой руки, сжимавшей пистолет.

Это был всего-навсего «макаров», однако незнакомец казался вооруженным до зубов. Никогда прежде Дмитрию не приходилось видеть, чтобы пистолет держали так – будто это продолжение руки, ее необходимая часть вроде кисти. Хотя нет… кажется, он видел уже однажды нечто подобное!

Воспоминание, впрочем, мелькнуло – и растворилось под пристальным взглядом, который устремил на него незнакомец. Удивление, потом ошеломление, потом снова непоколебимое спокойствие человека, абсолютно уверенного в себе, в своих силах.

– Ну? Кто вы и что здесь делаете? – спросил вошедший, и в это мгновение Лёля вскрикнула. Взгляд незнакомца скользнул в сторону. Дмитрий обернулся и успел заметить, как Зиберов выхватил что-то из ящика стола и резко вытянул руку, в которой сжимал нечто вроде электрического фонарика.

Что-то сверкнуло мертвенным синеватым светом, потом Дмитрий увидел – а может быть, ему лишь почудилось, что видит, – две длинные светящиеся нити, которые, змеясь, вылетели из «фонарика» и, подобно иглам, с болью вонзились в его тело. Он попытался схватить, вырвать их, но не смог поднять руку. В следующее мгновение Дмитрий задохнулся от короткого спазма, перехватившего горло. Тело вдруг перестало повиноваться, мышцы сделались какими-то жидкими. Ноги подогнулись. Он еще успел услышать крик Лёли, успел ощутить тупую боль, когда грянулся навзничь об пол. И больше ничего не чувствовал.

Лёля. Июль, 1999

В ту же минуту доктор метнулся к стене, вжался в нее – и, чудилось, продавил своим телом. Через миг, впрочем, стало ясно, что это просто-напросто распахнулась узкая дверца, сквозь которую он и выскочил из комнаты.

Однако Лёля даже не заметила его исчезновения.

Мгновение она неподвижно смотрела на упавшего Дмитрия, потом с криком бросилась к нему, однако была перехвачена за руку и отброшена в сторону. Сильно ударилась спиной о стол, но даже не заметила боли и снова кинулась вперед с криком:

– Дима!

На сей раз ее никто не задерживал. Она рухнула на колени, затормошила неподвижное тело, быстро целовала побледневшее лицо, закрытые глаза, бормоча что-то бессвязное. Сердце, чудилось, вырывалось из груди вместе с хриплыми рыданиями. Наконец, убедившись в своем бессилии воскресить Дмитрия, согнулась на полу, замерла…

– Да ничего страшного не случилось, – послышался сверху спокойный голос. – Подумаешь, получил тысяч пять вольт от электрошокера. Полежит минут пятнадцать – и снова будет как новенький. Перестань причитать и объясни мне, что все это значит. Как он сюда попал?

Лёля не слышала, не понимала. Тогда железная рука сгребла рубашку на ее спине, вздернула, заставила подняться.

Лёля слепо, незряче уставилась в прищуренные глаза, хотела что-то сказать, но не могла. Незнакомец начал поднимать пистолет, и Лёля с силой, порожденной отчаянием, ударила его по руке. Пистолет дрогнул, но только на миг.

– Ты же понимаешь, – сказал незнакомец спокойно, – что мне ничего не стоит пристрелить вас обоих. Начну с него – ты этого хочешь? Тем более что это давным-давно следовало бы сделать.

Давным-давно?.. Что это значит? Нет, не было времени разгадывать его угрозы. Лёля оглянулась – и отпрянула к столу, усеянному битым стеклом. Схватила осколок, уткнула в горло.

– Ну, стреляй, – выдавила, чувствуя, как при каждом слове больно врезается в кожу острый край. – Из кого вы тогда будете высасывать кровь?

На лице незнакомца мелькнуло беспомощно-яростное выражение. Он отвел глаза, сунул оружие за пояс брюк.

– Я ничего не хотел об этом знать, – пробормотал, глядя в сторону. – Да и ты тоже не должна была знать. Все дело в этом. Это ошибка, прокол.

Лёля смотрела широко открытыми глазами. Он что, как бы извиняется? Забавно… не за то, что ее намеревались убить, а за то, что она проникла в планы убийц!

– Не хотел знать? – переспросила она. – То есть тебе вообще на все наплевать? И на Олесю в первую очередь?

Она говорила ему «ты» – незнакомому человеку, который был лет на десять, если не больше, старше ее. Ситуация прежде невообразимая! Хотя почему – незнакомому? Она с первого мгновения догадалась, что перед ней Хозяин – сам Хозяин, собственной персоной. И Лёля не могла заставить себя сказать ему «вы». Для него даже и «ты» было слишком много, слишком высоко!

Холодные глаза опять вонзились в нее:

– Откуда ты знаешь об Олесе? Кто тебе рассказал? Неужели Петр? Зачем, не понимаю… Да убери ты это стекло! Видишь же, что я не собираюсь стрелять!

Лёля опустила руку, но не выпустила осколок.

– Про Олесю мне рассказал Асан, – злорадно соврала она, не имея ни малейшего желания докладывать о своих встречах с девочкой.

– Асан? – Лицо Хозяина еще больше помрачнело. – Почему?..

Он осекся, но Лёля без труда продолжила недосказанное:

– Почему он разоткровенничался с лабораторным материалом, предназначенным для уничтожения? С материалом, который он к тому же сам добывал? Да потому, что прочитал дневник доктора! И понял, что тебя дурят, как могут!

Ничего, это воистину ложь во спасение. А душе Асана в их мусульманском раю только на пользу пойдет, если с его помощью Лёля сможет погубить доктора. Или хоть какой-то вред ему принесет! Опять-таки это может быть расценено как месть за смерть Асана.

– Где этот дневник? – спросил Хозяин без особого, впрочем, интереса, с ноткой недоверия.

– Был записан в ноутбуке Асана. Он дал мне прочесть файл, но доктор уничтожил ноутбук. А что случилось с Асаном, ты и сам, конечно, знаешь.

Похоже, он был не так туп, если смог ощутить, каким ядом были напоены ее последние слова.

– Я слышал очень интересную историю, – сказал Хозяин, пытливо вглядываясь в Лёлю. – Будто он пришел тебя убить, а Петр застал его на месте преступления и пристрелил.

– Правда только то, что его убил доктор, – кивнула Лёля, резко оглянувшись на Дмитрия: показалось, будто он шевельнулся. Нет, по-прежнему неподвижен.

Она осторожно сделала шаг к нему, Хозяин дернулся, но не двинулся с места. Подошла к Дмитрию, наклонилась, приложила пальцы к запястью. Пульс еще слаб, но становится вроде бы ровнее…

– Я же тебе сказал – он скоро очнется, – нетерпеливо проговорил Хозяин. – Ладно, оставим в покое Асана и его смерть. Я все равно узнаю правду.

– И это очень легко сделать, – кивнула Лёля. – Достаточно поговорить с Олесей.

– С Олесей? – Он нахмурился. – А она каким образом в это замешана?

Придется все-таки сказать о том, что они с Олесей виделись. Иначе Хозяин не поверит ни одному ее слову.

– Она пришла ко мне, – неохотно пробормотала Лёля. – Пришла буквально через минуту после того, как доктор застрелил Асана. Если бы не Олеся, он убил бы и меня. Потом у нее началась жуткая истерика, доктор ушел, а я…

– Ушел? – повторил Хозяин, нахмурившись. – Как он мог ее оставить? Он должен был…

Как ни ненавидела Лёля этого человека, ей на какой-то миг стало его жаль. Да он, похоже, полный идиот, если уверен, что к такой твари, как доктор, может быть применимо слово «должен»!

– Он должен был утащить труп, – сказала она ехидно. – Кстати, очень может быть, в той комнате, где меня держали, до сих пор не убрано, и тогда ты сможешь полюбоваться на залитую кровью кровать. Кстати, а про то, что доктор прикончил и Любочку, ты хоть знаешь?

Он молчал – только неподвижно смотрел на нее своими опасно прищуренными глазами. Впрочем, Лёле было совершенно все равно, какие чувства отражаются на его лице. Она вдруг ощутила в полной мере блаженство абсолютного бесстрашия. Это было даже слаще свободы… нет, это тоже была свобода. Они с Дмитрием все равно обречены, однако ей на пороге смерти было даровано исполнение двух заветных желаний: во-первых, узнала, что Дмитрий любит ее – любит настолько, что самоотверженно явился в самое логово дракона ради ее спасения, – а во-вторых, она может отомстить за них обоих. Пусть даже этот человек с мертвенным лицом не поверит сейчас ни единому ее слову – все равно зерно сомнения будет посеяно в его душе. А впрочем, почему не поверит?..

– Да ты что, не понимаешь, что доктор подтвердил мою правду своим бегством? – усмехнулась Лёля. – С чего бы он иначе сделал ноги? Прекрасно знал, что я тебе все выложу!

– По-моему, его лишила рассудка встреча с этим человеком, – кивнул Хозяин в сторону Дмитрия. – Значит, до Петра все-таки добрались? Я, конечно, слышал про его нелады с законом, но это было давно, два года назад…

– Я ничего не знаю об этом, – честно сказала Лёля. – Дмитрий пришел сюда из-за меня, это мой муж. Я так понимаю, он искал меня, а про доктора узнал случайно, потому что сам был растерян, услышав его имя. Но то, что доктор – аферист и преступник, слепому понятно. Если бы ты прочитал файл «Д» в ноутбуке Асана, ты бы и сам все понял.

– Ну и что я понял бы?

– Всего-навсего то, что Олеся не больна ни лейкемией, ни чем другим. Доктор подтасовывал результаты анализов перед консилиумами. А может быть, давал взятки своим коллегам. Уж, наверное, подбирал себе тварей под пару, которые за приличную сумму у нее даже гемолитическую болезнь новорожденных признали бы!

В глазах Хозяина мелькнуло растерянное выражение, и Лёля зло усмехнулась: с этого Зиберова хватило бы и такое вранье выдать! А этот… Хозяин… слова для него не подобрать, ей-богу! – скушал бы все с прежним аппетитом.

– Вы ведь ему платили немалые деньги? – торопилась она отвести душу и зло ущипнула себя за руку, заметив, что нечаянно перешла на «вы».

Он усмехнулся – похоже, тоже заметил промашку:

– Ты удивишься, узнав, насколько мало – наличными, я имею в виду. Ведь Петр живет здесь, ни в чем не нуждаясь. А все остальное – и верно, сумма немалая, – уходит в фонд…

– «Врачи мира против лейкемии»? – перебила Лёля. – Счет номер 1793/LG?

Она и сама не ожидала, что запомнила это. Но стоило, ей-богу, чтобы увидеть изумление в глазах Хозяина:

– Но как ты могла… каким образом?..

– Все из того же файла «Д», – кивнула она, снова нашаривая пульс на руке Дмитрия и с радостью убеждаясь, что сердце бьется нормально. – Это был не файл – кладезь полезной информации. Например, заодно я узнала о том, что в моей крови уже нет никаких антител.

– Почему? – спросил он с детской растерянностью.

– Потому что перпендикуляр! – огрызнулась Лёля. – Нету! Кончились! Такое бывает: антитела возникают в крови во время беременности и прекращают свое существование после ее прерывания. Ну, по вашему лицу я вижу, что вы об этом и понятия не имели. И с радостью проглотили бы любую сказочку, которую измыслил бы для вас доктор: насчет того, почему кровь нельзя использовать. Например, что она прокисла – погода ведь жаркая, да? А холодильники, представьте себе, вдруг перестали работать… Труп Асана вы по той же причине не видели, можно спорить. Дескать, жара, то да се… Любочку тоже похоронили на другой день после смерти. Ну, ладно, она из деревни, можно понять, но как же с похоронами вашего «верного пса» не подождали до вашего возвращения?

Вот! Вот когда она его достала! До этого момента Хозяин слушал ее через ухо, можно поручиться, просто как предсмертный бред сумасшедшей, но слова про верного пса Асана в него просто-таки вонзились! И Лёля поспешила закрепить достигнутый результат:

– А раз моя кровь не годится, значит, понадобилось бы искать нового донора, так? Но кто мог бы сделать это, кроме Асана? Однако, несмотря на это, доктор хладнокровно стреляет в Асана. Что это может значить? Только то, что он уже давно задумал свалить отсюда. И встреча с Димой только ускорила события! Кстати, проверить хотя бы часть моих слов довольно просто. Элементарный анализ, элементарнейший, моей крови – и крови Олеси! – все поставит на свои места! Разумеется, проведенный без участия этого афериста. Хотя, думаю, его участие нам уже не грозит. Ваш Петр Петрович смазал небось пятки до самого парома! Уверяю вас, что если пойдете в гараж, то недосчитаетесь одной из ваших машин.

Хозяин высокомерно улыбнулся – и тут за окном послышался шум мотора.

– Вот видите? – возбужденно выкрикнула Лёля, слова которой внезапно получили такое веское подтверждение, но она тут же озабоченно нахмурилась.

Что-то странное было в этом шуме. Какой-то он слишком громкий и почему-то раздается сверху, как если бы доктор взлетел на краденой машине и сейчас кружил над усадьбой.

Побледнев, Хозяин бросился к селектору на стене, ткнул какую-то кнопку.

– Охрана! – раздался встревоженный голос.

– Кто взял вертолет? – крикнул Хозяин.

– Мы не… мы не видели. – Голос в трубке задрожал. – Толик вышел проверить, он сейчас вернется.

– А где пилот?

– Он был в машине… – Голос стал едва слышен. – Он сказал, что должен что-то исправить к утру, потому что вы собирались лететь. Он сказал…

Хозяин отключил связь и теперь стоял, покачиваясь с каблука на носок и опустив голову.

– Ничего, – сказал наконец, взглянув на Лёлю и слегка улыбаясь.

У нее мороз по коже прошел от этой улыбки: именно так, по ее представлениям, улыбается ласковый ангел смерти.

– Насколько я понял, далеко он не улетит, ну а если… – И снова эта улыбка, больше похожая на оскал черепа. – Наивный, – пробормотал Хозяин с мягким укором, – да неужели он еще не понял, что от меня не уйти?

У Лёли стало медленно холодеть, падать сердце. К горлу подступила тошнота. Она прижалась к Дмитрию – и вдруг увидела, что его ресницы дрогнули. Глаза на миг открылись, послав ей острый, живой взгляд, – и снова зажмурились. Пальцы откинутой руки слабо шевельнулись – и она мгновенно поняла это движение: Дмитрий пытается дотянуться до ружья! Но оно слишком далеко от него, а вот если Лёля постарается… Но как сделать это незаметно? О, запищал селектор! Охрана готова к докладу? Хозяин повернулся к столу.

Лёля слегка подвинулась, напряженно глядя на него… еще чуть-чуть, и пальцы коснутся приклада… И она вдруг застыла, услышав голос доктора, разнесшийся на всю комнату.

– Македонский! – насмешливо выкрикнул он, пытаясь перекричать шум двигателя. – Ты уже в курсе всех моих прегрешений или, по своему обыкновению, не дал никому и слова сказать, сразу начал палить?

По лицу Хозяина прошла судорога, но голос его звучал спокойно:

– Да, она мне кое-что рассказала.

– Могу себе представить! – хохотнул Зиберов. – Кстати, имей в виду: я заранее подписываюсь под каждым словом. Все правда: я дурачил тебя с самого первого момента нашей незабываемой встречи. Девчонка совершенно здорова: так же, как и два года назад, впрочем. Сам понимаешь, невозможно было оторваться от источника, бьющего такими суммами. Да, чтобы ты знал: я – единственный, кто имеет доступ к небезызвестному счету. Помнишь, какие гонорары ты мне платил? На такие денежки я буду жить как принц!

Хозяин поморщился, и Лёля вдруг поняла почему. Во всей этой речи было что-то невыносимо пошлое! Не просто омерзительное, но убогое и бездушное: как если бы уличный разбойник, только что перерезавший горло прохожему, стоял над еще вздрагивающим телом, торопливо пересчитывая содержимое его кошелька.

«Зиберов сошел с ума», – подумала она растерянно, вспомнив ласковую угрозу Хозяина и всей кожей, всем нутром ощутив, что это отнюдь не пустые слова.

И вдруг из селектора донесся хохот.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь! – захлебываясь, выкрикнул доктор. – О том, что мы еще встретимся? Подтверждаю! Встретимся! И скорее, чем ты думаешь! Надеюсь, ты догонишь меня секунд через тридцать-сорок, не больше. До встречи в небесах!

Селектор умолк.

«Что за чепуха?» – растерянно подумала Лёля – и сжалась в комок, пораженная выражением лица Хозяина, на котором отпечатался такой ужас, которого ей еще никогда не приходилось видеть в чертах человеческих.

– Олеся! – выкрикнул он и ринулся прочь из комнаты.

В ту же минуту Дмитрий вскочил и, подхватив с пола ружье и свою сумку, поймал Лёлю за руку, потащил за собой:

– Бежим!

Они вылетели в коридор и, к Лёлиному изумлению, устремились в тупик, перекрытый железной дверью. Лёля не успела слова сказать, а Дмитрий одним движением своротил дверь с места – и они оказались стоящими над бездной котлована. Лёля вскрикнула, теряя равновесие, но Дмитрий удержал ее и буквально стащил по узенькой лестничке, выложенной вдоль стены, подобно горной тропе над обрывом. Она смутно поняла, что оказалась в той самой недостроенной части дома, куда ее в свое время не подпустили собаки.

И тут что-то громыхнуло за спиной! Лёля споткнулась, но Дмитрий бежал огромными прыжками, таща ее за собой. Оглянулся – крикнул что-то яростное – и с силой толкнул Лёлю на землю. Упал сверху, прижал так, что она едва не задохнулась, – и в это мгновение земля встала дыбом. Небо взорвалось над головой.

Дмитрий. Июль, 1999

Что-то влажное коснулось щеки, и Дмитрий медленно открыл глаза. Серая пелена заволокла все вокруг, но вот она медленно отлипла от его лица, зрение чуть прояснилось, и Дмитрий увидел морду бультерьера. Пес стоял близко-близко и смотрел в лицо человеку со странным, как бы встревоженным выражением. Крошечные глазки его беспокойно бегали, но, поймав взгляд Дмитрия, бультерьер моментально попятился и улегся на землю, прямо в жидкую грязь. Вытянул передние лапы, умостил на них голову и притих, изредка косясь на человека с выражением успокоенным и почти домашним. Только вот дома-то как раз и не было. По ночному небу неслись клочковатые облака, иногда выпуская в прорывы луну, сырой ветер, гудел в вершинах деревьев, да слышалось шипение огня, угасавшего под косыми струями дождя.

Дмитрий на миг зажмурился, не поверив своим глазам, но, когда открыл их, ничего вокруг не изменилось. Разве только обнаружил поблизости не одного бультерьера, а по меньшей мере пятерых: точно так же смирно лежащих рядом с человеком и довольно спокойно взиравших на развалины, по которым кое-где плясало пламя и сочились серые струи дыма.

Дмитрий потряс головой, пытаясь собраться с мыслями, осознать случившееся.

О господи, Лёля! Вскочил, не чувствуя боли в избитом теле, испуганно огляделся. Вот она! Бросился вперед, где на земле скорчилась фигурка в больничной рубашонке. Подхватил, затормошил, вглядываясь в запрокинутое, безжизненное лицо, не в силах поверить, что нашел ее и спас лишь затем, чтобы снова потерять.

Она открыла невидящие глаза, чуть шевельнула губами. Ну, хоть жива, слава Иисусу! Тоненькая голубая жилка слабенько трепыхалась у горла. Похоже, действие укола кончилось. Да и сам Дмитрий ощущал себя так, будто его качественно провернули через мясорубку. Память еще не повиновалась, он почти не мог вспомнить, что произошло после того, как доктор коварно ударил его электрошокером. Помнил только смутное жужжание голосов, потом помертвелое от страха и гнева лицо Лёли, свое медленное возвращение к жизни – и осознание того, что на всю жизнь им отпущено каких-то тридцать секунд, не больше и не меньше. На эти тридцать секунд он обрел прежние силы, а теперь вновь утратил их.

Не выпуская Лёлю из объятий, легонько касаясь губами ее виска, Дмитрий огляделся в поисках сумки, где была ампула-шприц в аптечке. Лёля вздрагивала, зябко ежилась, жалась к Дмитрию все теснее, и он только сейчас заметил, что она фактически совсем раздета. Кроме насквозь мокрой, грязной рубашонки, первоначальный цвет которой можно было бы назвать лишь с натяжкой, на ней ничего не было. Дмитрий стащил с плеч жилетку и надел было на девушку. Потом спохватился, содрал с себя футболку, начал снимать с Лёли мокрую рубашку, под которой было только тело, которого он не видел так давно.

У него задрожали руки. Потянулся было к ней с футболкой, но Лёля вдруг открыла глаза… в них было столько света, столько жизни! Дмитрий тихо вскрикнул от судороги, напрягшей вдруг все тело, а потом ощутил ее дрожащие руки на своих бедрах. Опрокинулся на спину, притягивая ее к себе, рванул «молнию» джинсов, высвободил ждущую, истомившуюся плоть, – и Лёля прильнула к нему, приняла в себя, вскрикнув от счастья – и на миг оцепенев, словно не веря тому, что происходит. Дмитрий держал ее за бедра, и она колыхалась, гнулась, бессильно запрокидывалась в его руках, мгновенно, чуть ли не с первого толчка, достигнув блаженства, но сдерживая себя ради него. И вот его движения стали резче, чаще, он раскинул руки, и Лёля поникла на его тело, забилась на нем, уткнувшись в губы влажным, тяжело дышащим ртом, пронзая плечи напряженными пальцами, пока снова не обессилела и не поникла головой ему на плечо.

Он лежал, раскинувшись, чувствуя, как медленно остывает грязь под разгоряченным телом, и думал, что не было у них еще ложа торжественней и блаженнее, чем это. Они чудом избежали смерти, они спасали друг друга, а теперь вознаградили друг друга за любовь и верность, сковав своими безрассудными, неудержимыми объятиями такие цепи, разомкнуть которые даже при желании было бы невозможно. Да и не хотелось их размыкать.

Дмитрий нашарил футболку, свой жилет, кое-как натянул на Лёлю. Она смотрела на него огромными, сумасшедшими глазами, подчинялась покорно, как кукла. Потом начала сползать с его тела, с трудом справляясь с разъезжающимися ногами и нелепо болтающимися руками. Футболка едва доходила ей до середины бедер. Лёля встала на колени, пытаясь ее одернуть, – и вдруг засмеялась мелким, бессильным смехом:

– Как же я пойду? Мне нужно еще что-то надеть. Дай мне твои джинсы.

– Тогда футболку верни, – пробормотал Дмитрий, с трудом справляясь точно с таким же дурацким хохотом. – Не могу же я ходить в одних трусах. Лучше я их тебе отдам, они вполне сойдут за шорты.

Так же, лежа, он начал сдирать штаны и трусы. Лёля вдруг вся упала на его тело, мелко, беспорядочно целуя, и Дмитрий снова притянул ее к себе, но тут же спохватился, нашел силы сдержаться. Медленно возвращалась память, рассеивался дым над пожарищем, собаки жались все ближе и ближе: новые выползали из ночи, окружали людей живым кольцом. Словно искали помощи. Лёля торопливо вскочила в его ситцевые цветастые трусы, в самом деле похожие на шорты, но у обоих уже пропала охота смеяться. Зрелище того, что их окружало, заставляло сжиматься сердце. Наверное, так будут выглядеть последние из выживших после атомной войны или какой-нибудь вселенской катастрофы: горстка ничего не понимающих животных и двое людей, которым волей-неволей придется уподобиться богам, чтобы вновь возродить и заселить опустевшую планету.

– Ноев ковчег, – пробормотал Дмитрий, поднимаясь на ноги и подавая руку Лёле.

– Да, – заглянула она в его глаза, освещенные отблесками близкого пожарища. – Я тоже подумала… Какой у них потерянный вид, правда? Теперь, когда нечего больше охранять, они как бы утратили смысл жизни…

Охранять собакам и впрямь было теперь нечего. Взрыв разворотил центральное здание до фундамента, почему-то пощадив лишь широкую лестницу; досталось и боковым крыльям усадьбы. Там, где Дмитрий, плывя по реке, видел освещенные окна первого этажа, теперь лежали руины, над которыми поднимался дым. «Базуку бы сюда», – мелькнула мысль. Нет, базука осталась в камышах. Да и она мало чем помогла бы здесь. Взрыв оказался так страшен и внезапен, что едва ли мог быть списан на случайность. Скорее всего Зиберов загодя спланировал и побег, и уничтожение усадьбы. А может быть, он все это выдумал не сам, а только воспользовался плодами чужой выдумки, чужих трудов – Асана, например… Оставалось только гадать, зачем мог Асан готовить прекрасное здание к уничтожению. Возможно, он тут вообще ни при чем и это дело еще чьих-то рук. Теперь спросить не у кого: усадьба была пуста, безжизненна. Несколько чудом оставшихся в живых собак – и двое людей, страдания которых, наверное, наконец-то утомили богов, и они решили заступиться за эту пару, дав ей возможность хотя бы выжить в катастрофе – а для чего, предстояло еще понять…

– Боже, боже мой, – бормотала Лёля, потерянно озираясь и как бы не веря глазам. – О боже мой… Да как же такое могло… А мы-то… Мы-то что же…

Дмитрий понял, что ее начали терзать запоздалые раскаяния совести. Ну да, конечно: это практически все равно что заниматься любовью на кладбище. Их может извинить, впрочем, то, что оба в эти минуты не осознавали ужаса свершившегося, да и вообще не соображали, где находятся. Они просто отдали дань вернувшейся к ним жизни, они воскурили фимиам на ее вечном алтаре – как могли, единственными доступными средствами. Время каяться и ужасаться пришло позднее.

– Неужели все погибли? – твердила Лёля, бредя вдоль развалин. Дмитрий, взвалив на плечо сумку, шел следом. Некоторые собаки вереницей нерешительно потянулись за ними. Другие же, пригревшись в отблесках огня и поуспокоившись, уже спали.

– Неужели все, все? Никого не осталось? А Олеся? – вдруг вскрикнула Лёля, оборачиваясь, и Дмитрий увидел, как пламя заиграло в ее непролитых слезах. – Олеся! Олеся!

– Не надо, не рви сердце… – начал было Дмитрий – и осекся, увидев, как она отвернулась, опустила голову. Стояла рядом, но была далеко – не только от него, но и от себя прежней, он остро почувствовал это. Не так уж много времени пробыли они вдали друг от друга, но сейчас Дмитрий с удивительной ясностью понял, что понадобится нечто большее, чем сумасшедшие объятия, чтобы снова привыкнуть друг к другу, а главное – не захотеть больше расставаться. Слишком много пережила без него эта женщина, которую он в запальчивости, тоске, в припадке гордости не раз называл своей женой, слишком много она перестрадала, чтобы молчаливо подчиниться мужскому эго и скромно потащиться в кильватере жизни человека, пусть даже безусловно любимого. Словно совершая некое открытие, Дмитрий понял, что невозможно, оказывается, просто схватить Лёлю на руки и унести прочь отсюда. Есть даже в горе и страданиях нечто, чего она никогда не забудет и не захочет забыть. Он знал это по себе, по старым воспоминаниям, которые причиняли боль, но с которыми он не согласился бы расстаться ни за какие блага беспамятства, – теперь предстояло узнать, что, оказывается, не только собственная жизнь сложна, непонятна и порою способна пугать причудами подсознательного. Что значила для нее эта Олеся, из-за которой таким горем исказилось Лёлино опущенное в ладони лицо? Мгновенная ревность сжала сердце, но тут же Дмитрий спокойно подумал, что мог бы сейчас принять в свою душу очень многое. Он обрел в себе странную, доселе незнаемую способность понимать и прощать и твердо знал: если бы было за что прощать – простил бы, вот сейчас и навсегда – простил! Ну а Олеся… что ж странного, если Лёля так привязалась к ребенку? Может быть, для нее это…

Он резко обернулся. Послышалось или в самом деле сквозь треск пламени и шум деревьев внезапно донесся слабый зов?

Лёля вскинула голову:

– Плачет кто-то? Или мне чудится?

Дмитрия так и ударило на миг: почему Лёля смотрит на него так испуганно, словно уверена, что он сейчас грубо отмахнется, скажет: да ну, ерунда или что-то в этом роде? Захотелось обнять ее, но он только отвел с ее лба перепутанные мокрые пряди:

– Может быть, это Олеся? Пойдем скорее.

Они побежали вокруг развалин. Собственно, бежать мог только Дмитрий – он был обут, а Лёля ковыляла босиком, ежеминутно охая, когда на пути попадались обломки, осколки, а ведь ими было усеяно все вокруг. Дмитрий пытался помогать ей, взять на руки, но она сердито махнула: беги, мол, ищи ее! – и он побежал.

Ветер донес новый тоненький вскрик, но трудно было понять, откуда кричат: сверху или снизу. Снизу – это означало из-под завала, и, когда эта мысль ударила Дмитрия, он впервые ощутил, какой пронизывающий дует здесь ветер.

Пожар уже утихал. Горело в основном правое крыло, а развалины центральной части здания курились скорее пылью, а не дымом. И все-таки там что-то, несомненно, горело, потому что было достаточно светло, чтобы Дмитрий смог различить какое-то трепыхание на высоте второго этажа. Казалось, кто-то мечется по самому краю обвалившейся лестничной площадки, как бы примеряясь, можно ли прыгнуть вниз.

– Олеся! – крикнул он, и тень замерла. – Олеся!

– Олеся! – позвала, срывая голос, и Лёля, и этот крик едва не стал для девочки роковым: она рванулась вперед и только чудом не сорвалась вниз.

– Стой, где стоишь! – приказал Дмитрий, взбираясь на завал.

Возможно, следовало вернуться за снаряжением, но он решил сначала осмотреться. Обогнул вертикально застрявшую балку – и даже замер от удивления. Так вот почему светло: почти во всех комнатах второго этажа горит электричество! Очевидно, здесь было аварийное обеспечение, и оно при взрыве не просто осталось в целости, но и дополнительно сработало, а может, заклинило что-то, потому что свет горел везде, где раньше, как помнил Дмитрий, царила темнота.

На миг мелькнула мысль, что все это очень напоминает декорации какого-то спектакля: множество освещенных комнат с мебелью, картинами на стенах, пока безлюдных, но вот-вот там появятся актеры. Вот только декорации ставились кое-как, страшно небрежно. Картины висят криво, сорваны портьеры, в окнах нет стекол, а мебель кое-где обрушена и буквально встала на дыбы. Ох, сколько раз ему приходилось видеть такую жуткую «сцену», где внезапно начинала разыгрываться человеческая трагедия, поставленная режиссером по имени Несчастный случай! Но здесь все произошло по злой воле человека, и Дмитрий на миг растерялся от ненависти к нему. Да, да, конечно, перед ним лежало в развалинах место, где Лёле причинили столько страданий, усадьба с красивым названием, ставшая для Дмитрия символом логова врага, и все-таки дико было, что разрушено это логово не извне, а изнутри, одним из тех, кто жил здесь, кормился с руки Хозяина, подобострастно лизал эту руку, а теперь равнодушно исчез, оставив за собой только огонь, дым, нагромождение обломков, трупы под завалами… Но один человек все же определенно был жив.

Теперь Дмитрий видел ее более или менее отчетливо: маленькая фигурка в пижаме, волосы всклокочены ветром, на лице маска пыли, очерченная темными следами слез.

– Олеся, – позвал он, стараясь больше не кричать, чтобы не напугать ее еще сильнее. Довольно и того страха, с которым она, замерев на краю пропасти, смотрела на незнакомого человека, внезапно появившегося среди жутких обломков. – Олеся, не бойся. Меня зовут Дмитрий, я муж Лёли. Ты помнишь Лёлю?

– Олеся! – послышался голос снизу. – Это я! Не бойся, мы сейчас тебя снимем!

Даже издалека, даже сквозь пыль было видно, каким счастьем вспыхнули глаза девочки.

– Лёлечка! – Она протянула руку и вся напряглась, как бы намереваясь прямо сейчас броситься вниз. – Забери меня! Я хочу к тебе! Я боюсь!

– Не бойся. – Голос Лёли звучал странно прерывисто, и Дмитрий, даже не оглядываясь, понял, что она плачет. – Я приду за тобой, я сейчас…

Он покачал головой.

– Не ходи, – сказал как мог ласково, чтобы не напугать прежде всего девочку. – Ты же босиком. Ну как полезешь по развалинам? Ноги поранишь, потом мне придется вас обеих на спине тащить. Олеся, я сам тебя сниму, поняла? Только сначала обуйся.

– Я обута, – ответила она, к счастью, довольно спокойно, и высоко подняла ногу, показывая ему комнатные шлепанцы, такие же красные, как ее пижама.

– Это не обувь, – рассудительно возразил Дмитрий. – Я вижу, там есть шкаф? Подойди к нему и оденься потеплее. Как если бы ты собралась гулять, а ночь прохладная и может пойти дождь. Найди кеды, кроссовки или туфли покрепче. Поняла?

Она сделала было движение отбежать к шкафу, но снова вернулась и замерла на краю обломившегося пола, вглядываясь в Дмитрия.

– Не бойся, – сказал он и сам удивился нежности, от которой задрожало вдруг сердце. Оставалось надеяться, что эта дрожь не передалась голосу. – Я стою здесь и жду тебя.

Олеся еще секунду помедлила, а потом повиновалась. Пока она со страшной скоростью напяливала на себя какие-то одежки, Дмитрий осмотрел пролом и понял, что сможет взобраться по выступу стены. Девочку он снимет, ей даже прыгать не придется. Конечно, спускаться с ней на руках будет трудновато, хорошо бы вернуться за снаряжением, но бог с ним, справится и так, а то Олеся, увидев, что он уходит, потеряет голову от страха. Он помнил такие случаи: спасатели медлят, пытаясь обеспечить безопасность пострадавшего, а тот, почуяв близкое избавление, буквально сходит с ума от нетерпения, теряет осторожность и может погубить сам себя от нетерпения. Ничего, вот этот слом стены кажется вполне надежным. Ничего.

Так, успокаивая сам себя, он взбирался по выступам стены, и, когда одетая Олеся снова подошла к пролому, Дмитрий был почти рядом с ней.

– Привет, – сказал он. – А вот и я. Иди сюда. А это что такое?

В руках девочки был маленький разноцветный рюкзачок и еще серая кофта какая-то, что ли.

– Это папин свитер, я в нем люблю играть, он теперь мой. – Она подняла серый комок. – Он большой, Лёле будет как раз. А тут мои документы, в рюкзачке. Папа мне всегда говорил, что, если что-то случится, документы должны быть со мной. Если убегать придется или еще что-то. Как тогда, когда к тете Томе с дядей Илюшей пришли разбойники.

Дмитрий от изумления замер на опасном выступе. Какие еще разбойники? Она что, заговаривается от страха? Или нет? Ну, если ее отец и в самом деле крепко вбил девочке в голову заботу о каких-то там документах, он, похоже, еще тот волк, битый-перебитый! Необходимое уточнение – был. Пожалуй, не стоит ненавидеть Зиберова так уж сильно: он избавил их с Лёлей от серьезного врага. Вот только заодно избавил от отца и Олесю… Ну, ладно, сейчас не до рассуждений о добре и зле как двух сторонах одной медали!

– Ну хорошо, – сказал он терпеливо. – Теперь иди сюда и послушай меня.

– Ой, подожди! – Олеся вдруг метнулась в глубину комнаты и схватила что-то огромное, коричневое. Это был плюшевый медведь примерно с нее ростом – нет, не плюшевый, а из чего их там сейчас делают, таких зверей, и не медведь, а как бы его шкура. Дмитрий только головой качнул. Правда что – театр. Театр абсурда, а не ребенок!

– Ну, я готова, – сообщила Олеся, снова подходя к краю комнаты. Похоже, она вполне освоилась с ситуацией. – Давай, снимай меня. А не уронишь?

– Я – спасатель, – с законной гордостью заявил Дмитрий. – Знаешь, что это значит? У меня такая работа – людей спасать. Между прочим, мы с Лёлей познакомились на ЧС – я хочу сказать, в таком же обвалившемся доме. Я ее снимал аж с пятого этажа. Это было очень высоко, гораздо выше, чем здесь, но она ничуть не боялась и делала все то, что я ей говорил.

– Я тоже буду слушаться, – серьезно пообещала Олеся.

– Ну а раз так, давай мне для начала все твое имущество, а то у меня рук не хватит нести все сразу. И тебя, и твоего медведя.

– И документы, – настойчиво сказал девочка.

– Ну, и документы, как же без них…

Все окончилось благополучно. Олеся была идеальным объектом спасения: не пикнув, забралась Дмитрию на спину, обхватив его руками и ногами, вцепилась накрепко и сидела тихо-тихо, только изредка прерывисто вздыхая. Страшно ей было, конечно, но ничем она своего страха не показывала, кроме вздохов, и Дмитрий снова задумался над тем, что за жизнь была у этой девочки, которая кажется то младше своих лет, то много-много старше.

О том, как ее жизнь сложится теперь, чуть позже, когда передал Олесю на руки Лёле и увидел, как они припали друг к другу – похоже было, два существа слились в одно. Так же было у них с Лёлей в любви, и опять уколола ревность, но это был совсем легонький укол, потому что Дмитрий уже понял, сколь многолика бывает любовь.

В ласковых объятиях Олеся мгновенно успокоилась и ожила, как оживает цветок под солнцем. Конечно, ее приспособляемость была удивительна: и Дмитрия, и Лёлю, и даже эти развалины она теперь воспринимала как некую вполне естественную часть своей жизни – привычную, обыденную часть!

– Красивый был дом, – проговорила она с философским спокойствием, оглядывая разгром и запустение. – Хотя я никогда его не любила. Мне было та-ак скучно! Я бы хотела, чтобы у меня был совсем маленький домик, даже меньше, чем у тети Кати с дядей Степой. Нет, как это называется? Квартира, вот что. Маленькая квартира в большом доме. И чтобы вокруг было много людей, чтобы, если придут разбойники и ты закричишь от страха, кто-нибудь прибежал и спросил: «Что случилось?»

Дмитрий спрятал улыбку. Пожалуй, ребенок переоценивал современные нравы. Но маленькая квартира в большом доме – это у нее будет определенно. Ну а что касается помощи – она заимела своего персонального спасателя-профессионала, который, надо полагать, сумеет защитить свою семью от какого угодно ЧС! Но как странно… как странно, что девочка совсем не вспоминает отца, не беспокоится о том, что с ним, жив ли он. Это шок, может быть? Или она настолько редко видела его, что не привыкла любить? Или вообще не знает, что он сейчас здесь, в усадьбе? Любопытные отношения…

Он покосился на Лёлю и увидел, что та с трудом сдерживает слезы. Так, опять наступает предел ее сил. Надо уходить отсюда, да поскорее. Надо забрать то снаряжение, которое он оставил на берегу пруда, а потом обойти деревню и выйти лесом к «Атаману». Андрей… за Андреем он вернется. Или один, или с подкреплением, но только не с этой беспомощной командой, которая едва держится на ногах. Сначала – спасти женщин и детей, потом отдать последний долг павшим. Жаль, что второй раз уходит от него шанс отдать этот «последний долг» живым! Сначала исчез, будто растворился, убийца Генриха. Теперь этот… доктор, с позволения сказать…

– А собакам будет скучно, – сказала Олеся, помогая Лёле натягивать большой толстый свитер (жилетка вернулась к хозяину, и, хоть надеть ее пришлось на голое тело, это было лучше, чем ничего) и рассеянно озираясь. – Они ведь умеют только охранять, а теперь охранять нечего… Ой, смотрите, они там что-то нашли!

Дмитрий оглянулся и увидел, что собаки (он за это время настолько привык к нам, что даже перестал замечать) сбегаются со всего двора к одному месту, словно повинуясь неслышному зову. Это было так же необъяснимо, как их исчезновение из парка вечером, когда они вдруг как бы растворились в пелене дождя. Что же привлекает их сейчас вон в том завале?

Ответ мог быть только один. Там – человек. Собаки, наверное, учуяли его.

– Погодите здесь, – сказал он Лёле. – Я должен посмотреть, что там такое. Возможно, кого-то завалило, но он еще жив.

Лёля отстранила прижавшуюся к ней девочку, и Дмитрий поразился, увидев, как вдруг побледнело, заострилось ее лицо.

– Ты что? – спросила тихо. – Собираешься тут кого-то спасать? Из них? Да ты знаешь… да ты разве не понимаешь? Они меня сюда… – Голос ее задрожал, ей не хватало дыхания договаривать слова. – Я тут каждый день ждала, что меня убьют…

Олеся испуганно взглянула на нее снизу, и Лёля заставила себя замолчать.

– Тебя привезли сюда ради нее, – спокойно сказал Дмитрий. – Это ты понимаешь, надеюсь? И все, что с тобой делали и хотели сделать, – делали ради нее. Почему бы тебе не возненавидеть заодно и ее?

Лёля оглянулась на Олесю, потом на Дмитрия, и лицо ее стало беспомощным и жалким.

– Вот видишь, – сказал Дмитрий. – Ты не можешь ничего с собой поделать. Точно так же не могу и я. Я спасатель, ты понимаешь? Я должен, я обязан проверить, нет ли кого живого. Я иначе не могу, не могу! И даже если это будет сам Хозяин…

Через четверть часа он подумал мрачно: «Не заняться ли мне зарабатыванием денег пророчествами?»

Самурай. Июль, 1999

Так вот где должно все закончиться…

Самурай открыл запорошенные пылью глаза и тупо удивился, поняв, что не ослеп. Очнувшись некоторое время назад, он чувствовал себя так, будто придавлен тяжеленной бетонной плитой, которая размозжила тело, уничтожила все его возможности и силы, оставив живым только мозг. Потом вернулся слух. Самурай услышал странные звуки, доносившиеся как бы сверху, гулко, будто он лежал на дне колодца. Там, наверху, над этим колодцем, лаяли собаки, завывал ветер, стучал по чему-то твердому дождь; иногда Самурай ощущал редкие капли, долетавшие до лица. Еще там что-то трещало, наверное, огонь, потому что пахло дымом. Потом тяжесть отошла от груди, и он смог вздохнуть. Воздух состоял из колючей песчаной пыли, и Самурай жестоко расчихался. Как ни странно, в голове слегка прояснилось, и он ни с того ни с сего вспомнил старинный обычай нюхать табак. Веке в восемнадцатом это было совершенно светское пристрастие: сунуть нос в табакерку и прочихаться как следует. Возможно даже, это был род массовой наркомании. Во всяком случае, предки знали, зачем чихали на всех и вся: это якобы здорово прочищало мозги. Сейчас Самурай смог убедиться: истинно так, хоть нюхал не табак… Вслед за чиханьем он понял, что способен пошевелить левой рукой, даже поднять ее и утереть лицо. Голову также можно было повернуть, и ноги шевелились с каждой минутой свободнее, вот только видно ничего не было, да вдобавок что-то немилосердно давило на правую руку, иногда наполняя ее дергающей, пульсирующей болью. Разглядеть, что на нее давит, Самурай не мог: глаза не видели, достать левой рукой тоже не мог: мучительной казалась любая попытка повернуться. И вот теперь зрение вроде бы вернулось. Правда, это мало что дало: вверху лежала тьма. Он долго вглядывался, пытался проморгаться, тер левой рукой глаза, но толку было мало. И вот наконец что-то заклубилось наверху, и он разглядел косой клок ночного неба, словно бы чем-то серым отрезанный… нет, перекрытый. И понадобилось еще какое-то время, чтобы осознать: он лежат под бетонной плитой, как под козырьком крыши, а другая такая же плита, а может, балка, а может, балка с плитой и несколько плит раздавили его правую руку.

Вот странно: первым делом он подумал, что теперь не сможет стрелять, а значит, не доведет до конца свое последнее дело. Оно с самого начала не задалось, тот человек, которого искал Самурай, видимо, успел сложить два и два, получил элементарное четыре и сообразил, что люди ни с того ни с сего, просто так, не падают на улице, не околевают в собственной постели, не тонут в бассейнах… особенно если потом у каждого обнаруживается во лбу или в затылке кругленькая аккуратненькая дырочка. Он также смог уловить некоторую систему в этих убийствах. Может, любил играть в шахматы и просчитал ходы противника с небольшим опережением. Словом, Самурай не смог его найти, а когда попытался надоить кое-какую информацию, нарвался на встречный удар и едва унес ноги. Не сказать, что он был так уж смертельно огорчен: за это время, пока вел свою маленькую необъявленную войну, худо-бедно научился ждать и терпеть. Этот фигурант был не из тех, кто способен сойти с политической арены. Вернее, его с этой самой арены не отпустят: или убьют свои же, или заставят довести партию до конца. Значит, он рано или поздно где-нибудь высветится снова. Тут Самурай и появится… Надо только подождать. Поэтому он не стал суетиться и отступил перед превосходящими силами противника. Переждем, куда спешить? Впереди вся жизнь! Он спокойно убрался из Москвы, однако в Нижнем, на заправке у въезда в город, ему что-то почудилось. Помстилось, как говорили в старину. То ли парнишка, бегая со шлангом, чересчур уж любопытно косился на молчаливого, невыспавшегося клиента. То ли слишком долго шла за ним попутная «Нива» – даром что побитая, видавшая виды, неслась что твой «мерс»… Потом она канула неведомо куда так же внезапно, как и появилась, но этого было достаточно, чтобы Самурай почуял недоброе. С другой стороны, он прекрасно знал, что в последнее время стал не в меру подозрителен, словно старая дева, которой на каждом углу видятся насильники, желающие отнять у нее драгоценную честь. С третьей стороны, береженого бог бережет, поэтому он берегся, как мог. Он даже с Олесей погодил встречаться, предполагая самое худшее: вдруг придется срываться с места неожиданно. Она всегда так болезненно переживала его отъезды… Смешно сказать: от дурных предчувствий бессонница началась! И когда, стоя у окна в своей спальне, Самурай увидел темный предмет, внезапно возникший из грота и медленно поплывший против течения, в глубину парка, невольно вздохнул с облегчением. Хуже нет, чем играть против невидимого противника: уж кто-кто, а Самурай знал это доподлинно, поскольку всю жизнь сам был этим самым невидимым противником, – а теперь, когда карты вот-вот лягут на стол… Он смотрел из окна на «диверсанта» и мысленно качал головой: ну и охрана, мать их всех, был бы жив Асан, такого не могло бы произойти! Мысли об Асане и его загадочной смерти мгновенно погрузили Самурая в состояние такой мрачной задумчивости, что он едва подавил горячее желание выйти на балкон и послать пловцу одну-единственную пулю, которая раз и навсегда пресекла бы его дальнейшее продвижение. Но нет, ему нужен этот водоплавающий шпиён, Самурай был даже по большому счету признателен ему за то, что он открыл единственное слабое звено в обороне усадьбы. Потом Самурай увидел, что к берегу собираются собаки, и еще раз добрым словом помянул Асана. Конечно, любопытно было бы посмотреть, как мощные бультерьерские челюсти рвут в клочки ночного гостя, однако самое разумное будет встретить парня и поговорить с ним по душам. Надо же узнать, где Самурай засветился и кто прислал к нему убийцу. Опять-таки приятно будет побеседовать с коллегой, а то он не общался с собратьями по ремеслу после смерти Македонского, лишь в газетах читал о каких-то бездарных акциях, на примере которых даже поучиться было нечему. Инсценировки, жалкие инсценировки. Свои бьют своих. Похоже, пока Самурай работал по списку шефа, экономико-политическая война из разряда нормальной потасовки между противниками перешла в разряд драчки бывших друзей. Теперь, как в том кино «Горец», выжить предстояло сильнейшему. Интересно, насколько крепок окажется ночной визитер, долго ли придется выбивать из него, кто же этот сильнейший, заказавший Самурая? Впрочем, киллер может этого и не знать, но побеседовать определенно стоит. Поэтому Самурай поднес к губам бесшумный свисток и отозвал собак от берега. Может быть, это и покажется диверсанту странным, но он не сможет подавить в себе искушения воспользоваться удобным случаем. Так и получилось.

Входил в дом неизвестный там, где пошел бы и сам Самурай: через незаконченный пристрой. Инструмент у него был отменный: Самурай едва успел спрятаться за поворотом коридора, а гость уже снес с петель обе двери, причем практически бесшумно. И тут начались сбои. Сначала в коридоре появился Петр, потом незнакомец исчез, а когда Самурай понял, что тот в лаборатории, начались довольно интересные игры. Ей-богу, Самурай на какое-то мгновение даже обиделся, поняв, что парень явился сюда вовсе не ради него! А уж когда узнал его, все происходящее показалось сущей нелепостью. Этот человек, единственный из всех живущих на свете, за которым Самурай молчаливо, тайно признавал законное право убить его, явился к нему в дом, преодолев немыслимые препятствия, – но вовсе не за ним! И это было не последним потрясающим открытием ночи…

Самурай глядел в темноту и прислушивался к своим ощущениям. Случившееся казалось таким далеким! Полуодетая растрепанная девица с ее разоблачениями, предательство Петра – все было теперь нереальным. Самурай вяло удивился, а потом вдруг понял, что это означает. Он умирал, вот в чем дело! Значит, рука не просто привалена плитой – она вдобавок ко всему еще и размозжена, из него уходит кровь, а вместе с нею – жизнь. Вот почему так холодно – наверное, он уже потерял немало крови, пока лежал без сознания. Наверное, если пролежит так еще, вообще может умереть… Как ни странно, это тоже было сейчас неважно… И вдруг возникла мысль, от которой сердце забилось быстрее: Самурай вспомнил, что ринулся спасать Олесю, но, конечно, не успел добежать до ее комнаты. Что же с ней? Осталась ли она жива? Если, предположим, та сумасшедшая девка говорила правду и Олеся не больна, было бы нестерпимо узнать, что она погибла при взрыве! Как же так: Самурай приложил столько сил, пытаясь спасти ее от выдуманной смерти, а когда пришла реальная опасность, не смог отвратить ее от девочки. И тут же он вспомнил, что, очень может быть, никогда не узнает, жива ли она. Да как же так? Это ведь несправедливо! Да что там, будто жизнь когда-то обращалась с ним по справедливости! Он вспомнил Асю и своих мальчишек и снова зажмурился. А если Олеся жива, но ей просто некому подать помощь? Выбраться бы отсюда – пусть бы и умереть потом. Он бы заставил охранников шевелиться, искать ее, вытащить из-под развалин! Но сначала надо выбраться самому. Почему не слышно человеческих голосов, неужели наверху одни собаки? Собаки… собаки… Его последняя надежда! Он нашарил на шее свисток и поднес его к губам. Дунул. Звук неуловим для человеческого уха, но собак дрессировали подчиняться этому сигналу. Если хоть кто-то из людей остался жив, они должны обратить внимание на странное поведение псов. Может быть, придут из деревни посмотреть, что произошло в усадьбе. Хотя на этот счет Самурай особенно не обольщался: вряд ли его кто-то полезет спасать. Его ведь не знает никто из деревенских, и, даже если он предъявит бумажку с печатью, мол, я и есть тот самый ваш благодетель-угнетатель, вряд ли кто поверит. А и поверит, так с тем большим удовольствием стукнет по черепушке обухом. Убийцы, убийцы… кругом убийцы! Может быть, стоит помолиться как раз о том, чтобы на собак никто не обратил внимания? Лучше умереть от потери крови, чем от руки какого-нибудь палача-мародера. Еще тогда, над телом Македонского, он дал себе клятву, что его не убьют. Если бы не страх за Олесю…

Наверху что-то зашумело. Шаги, что ли? Кто-то пробирается по битому камню – вот почему такой скрежет и грохот.

– Есть тут кто живой? Да пошли вы! Ну, пошли, кому сказано! Брысь!

Это собакам. Голос мужской, вроде бы незнакомый. Впрочем, это гулкое эхо искажает звуки. Нет, все-таки не охранник. Неужели сбежались деревенские? Так быстро? Не лучше ли промолчать? Хотя да – Олеся! Надо спасти Олесю!

– Я здесь, – попытался выговорить Самурай и сморщился от сухой боли в глотке. Наглотался пылищи, чудится, гортань наждаком натерта. Прокашлялся. – Я здесь!

– Слышу! – обрадованно крикнули наверху.

Что за черт? Да неужели кто-то способен радоваться, узнав, что чужой человек остался жив? Бред какой-то. Или верные, преданные охранники обрадовались, что Хозяин в целости. Нет, не совсем.

– Ты ранен? – раздался вопрос. – Попытайся сориентироваться и опиши мне, как лежишь, что вокруг тебя. Двигаться можешь?

– А то, – прохрипел Самурай. – Правая рука зажата, а так все в норме.

– Закрой-ка глаза, отвернись в сторону, – поступил приказ. – Включу фонарь, как бы тебе не ослепнуть.

Самурай вскинул брови изумленно, однако поступил как велено. Фонарь был, очевидно, очень мощный, потому что свет его проник даже сквозь накрепко зажмуренные веки. Показалось, что человек сверху освещает его как-то очень долго. И вдруг, словно этот назойливый свет что-то высветил в мозгу, Самурай понял, кто там разглядывает его сверху. Ночной гость! Брат… как бишь его фамилия, того профсоюзного крикуна? Майоров, точно – Генрих Майоров. А это – Дмитрий, так его девчонка называла. Ишь ты, спасся, Дмитрий Майоров! А девчонка его? Судя по бодрому голосу, наверное, тоже. Ну, можно продолжать отдыхать в тишине своей могилки. Сейчас Дмитрий выключит свет и тихо уйдет, оставив заваленного человека готовиться к встрече со смертью. Хотя нет! Он же не знает Самурая, не помнит его! Возможно, и удастся еще побарахтаться на этом свете. А вот смешно будет, если своим спасением он будет обязан именно тому, от кого долгие годы подспудно, сам себе не признаваясь, ждал пули в спину? Хотя нет, тут нужен подъемный кран, чтобы поднять плиты. Ладно, лишь бы Олесю спасти.

Свет стал спокойнее, Самурай открыл глаза – и едва удержался от панического крика, поняв, что рядом кто-то есть. Может быть, Смерть уже пришла за ним? Да это же парень! Уже спустился сюда, с ума сошел, что ли? Что это он делает? Осматривает руку, ага, понятно. Ну, сейчас пожмет плечами и отправится восвояси… А рисковый мальчишка! Весь в братца, тот тоже лез на рожон, вот и словил пулю. И этот доиграется. Ка-ак ухнет на них сейчас нагромождение плит!..

– Слушай, шел бы ты, а? – тихо проговорил Самурай. – Неужели непонятно, что одному тут ничего не сделать? Ладно уж, я уж как-нибудь сам… А ты бы лучше походил вокруг развалин, вдруг услышишь детский голос. Моя дочь…

– Она жива, – спокойно сказал парень, водя вокруг лучом фонаря. – Сейчас с ней Лёля, ну, жена моя.

Самурай закрыл глаза. Облегчение, навалившееся на него, было потяжелее бетонной плиты!

«Господи, – подумал вяло, – господи, забери меня прямо сейчас, дай умереть счастливым!»

Нет, конечно, он просил слишком многого. А может, молитва его показалась господу неискренней – ну тут уж не было вины Самурая, просто на пылкость сил не осталось.

А ведь бог прав, ты погляди-ка! Рано еще помирать!

– Да потише ты, а то как ухнет здесь все! – велел парню, который так и сяк примерялся заглянуть под плиту, навалившуюся на Самурая, ну просто ужом извивался в темной щели.

– Что, неохота-таки помирать? – поддел тот – беззлобно, впрочем. – А как других людей… это ты запросто…

На миг Самурая бросило в жар, но тотчас он понял, что парень имеет в виду свою жену.

Можно было бы рассказать про теорию Петра, про свою кретинскую доверчивость…

– Вот что, парень, – проговорил как мог твердо. – Иди отсюда. Ну ясно же, что со мной кончено. Иди, возьми Олесю, только не бросайте ее, ладно? Ее отец… в смысле я, – человек богатый. Очень богатый!

– А, ну понятно, – усмехнулся Дмитрий. – Сейчас будешь рассказывать, где у тебя клад зарыт? Дело хорошее, колись, только не дергайся, не мешай работать.

Самурай повернул голову и увидел, что парень обосновался тут серьезно. Откуда-то взялась довольно объемистая сумка, из которой он достает что-то вроде зубастого домкрата.

– Ты что, сдурел? – спросил не то испуганно, не то растерянно.

– А почему? – озадачился тот. – Это что, ненормально – пытаться спасти человеку жизнь? Хотя Лёля здорово на меня разозлилась, когда я сюда полез. Может, и надо было тебя тут оставить, но… социальное положение не позволяет! Я, видишь ли, спасатель-профессионал. И вообще: девочке всяко будет лучше с родным папой. Твоя фамилия правда Македонский?

Раздалось негромкое жужжание, и Самурай понял, что заработал неведомый аппарат. Правда, действия его пока никак не ощущалось.

– Да нет, – усмехнулся он. – Фамилия моя… – Черт, чуть не брякнул, забывшись: Семибратов! – Ядров. Александр Ядров.

– А почему тебя доктор Македонским называл?

– Да так, глупости. А что?

Парень не ответил. Его «домкрат» трещал все громче, и в свете фонаря Самурай видел, как напряглась спина Дмитрия. Вот он резко выдохнул и, негромко выругавшись, выпрямился. Оглянулся с растерянным видом, отер пот со лба…

– Что, не ладится? – тихо спросил Самурай, чувствуя, как падает сердце. Глупо было надеяться, и все же он надеялся!

Дмитрий качнул головой.

– Портативный домкрат слабоват для такого груза. Был бы стационарный… Понимаешь, там, наверху, такое нагромождение как раз над тем местом, где ты лежишь… Вообще чудо, как этот подвальчик образовался. По идее, тебя должно было в лепешку размазать, ан нет, – сидим, беседуем.

Тут беседа на время закончилась.

Самурай лежал молча. Наверное, это будет справедливо, если тайну богатств Македонского и своих он доверит этому парню. Хороший, похоже, парень. Все-таки пытался спасти… Конечно, знай он, кто тут валяется перед ним, вряд ли бы стал так стараться. Шваркнул бы по башке – и дело с концом. А то наступил бы каблуком на хрип – и смотрел с наслаждением, как убийца его брата подыхает, будто раздавленная змея. Хотя тут выпрямиться во весь рост невозможно, вряд ли наступишь…

Мысли начали путаться. Этак можно потерять сознание и не успеть сказать самое главное!

– Ладно, – выдавил Самурай. – Хватит время тратить. Послушай, что скажу. Никакой я не Ядров и не Македонский. Фамилия моя Семибратов, Николай Егорович. Все, что у меня есть, принадлежит Олесе. Ее фамилия как раз Ядрова. Ее отец был моим… ну, словом, работали мы вместе, в одной фирме. В Москве, на улице Маршала Бирюзова, 38-а, квартира 40, живет один мужик по фамилии Габуния, нотариус, он знает, не все, конечно, но в каком банке, где завещание и все такое… Скажешь: «Тенгиз, привет от Самурая». Это я – Самурай…

– Погоди, – перебил Дмитрий нерешительно. – Погоди, успеешь. Спасать тебя надо, а ты о какой-то ерунде. Послушай-ка… – Он замялся, потом снова заговорил, доставая что-то из сумки. Вроде бы это была аптечка. – Я говорил, что работаю в аварийно-спасательном отряде, в МЧС? У меня есть товарищ – собственно, учитель мой, Юрка Разумихин, так он рассказывал одну жуткую историю. Он тогда работал в Казахстане, горноспасателем. В одной шахте произошел обвал, спасатели спустились вниз, кого живого вытащили, кого мертвого… Работали несколько суток и добрались до одного мужика, казаха. Он был жив, его всего отрыли, бери да вытаскивай, вот только руку ему глыбой придавило, да так, что ну никак! Думали ребята, думали. Единственное средство его спасти – ампутировать руку. Казах без сознания. А наверху собрался весь его аул, откуда-то из степи на конях шли два дня. Словом, хурал! Как в таких случаях бывает. Известили парни эту родню: так, мол, и так, единственное средство спасти вашего брата-свата – ампутация… а те на дыбы встали, что люди, что кони: не дадим, мол, человека калечить! Да он же погибнет, им говорят! А и пускай погибнет. Небесные тенгри его в рай для батыров отведут – и порют всякую такую мистику. Ну, ребята перемигнулись: мол, тенгри тенгрями, а мужика мы все же спасем, хоть и против вашего согласия. На беду, какой-то аксакал оказался весьма глазастым. Увидел это дело, смекнул, что к чему, пошептал своим, и казахи в один голос говорят: если, мол, самовольно батыру руку отрежете, никто из завала живым не выйдет. Идите, ройте, копайте, что хотите делайте, но знайте: мужик без руки – вы без голов. Спустились парни в завал. Стали думать, что делать. Помирать вообще-то неохота, но как человека погибать бросишь? И решили: спасем его, а там поглядим. Подобрались к нему – а он уже на небесах…

Самурай лежал, глядя на фонарь, и свет его почему-то не обжигал глаза, как если бы они стали уже мертвыми, незрячими.

– Ну и к чему ты мне это рассказываешь? – спросил тихо – и в следующую минуту Дмитрий навалился на него, прикрывая от крошева камней, вдруг хлынувших сверху. Завал стронулся!

– Дима! Дима-а! – донесся сверху истошный женский крик, а затем громкий плач.

Дмитрий медленно разогнулся.

– Жив? – И крикнул, подняв голову: – Ничего! Сейчас вылезем, успокойтесь! – И снова навалился на Самурая, закрывая руками голову – сверху опять посыпалась каменная пыль, хотя нет, пылью ее назвать было трудно…

Самурай покосился на камень, упавший рядом с его головой, оттолкнул от себя парня, попытался вздохнуть. Показалось, или темная щель ночного неба, видимая между двух косо ставших плит, стала уже?

– Уходи отсюда, – шепнул непослушными, как бы зацементировавшимися губами. – Еще один такой обвал – и никто не выберется. Там же Олеся…

– Ничего, она с Лёлей, – беззаботно сказал Дмитрий. – Ты понял, к чему я тебе ту историю рассказал? Времени у нас в самом деле нет, а это единственное средство тебя отсюда вытащить.

– Пилить будешь? – усмехнулся Самурай. – Или как? Брось чушь городить, пошел вон!

– Не такая уж чушь, – упрямо сказал парень. – Я тебе спирту дам, чтобы снять первый шок, перетяну плечо вот здесь, чтобы кровь остановить. Этот резак шпалу перекусить может, не то что кость.

– Ну, ты садист, оказывается, – шепнул Самурай. – Или это юмор такой черный? Пошел отсюда на хрен, понял? Расчленитель несчастный!

– И как ты это себе представляешь? – холодно спросил Дмитрий. – Вылезу и буду там стоять, ждать, пока ты сдохнешь? Нет, извини, меня такому не учили!

Самурай зажмурился. Ох, как жгло глаза – от пыли, наверное. А сердце-то как жгло… Главное, правая рука – уж лучше бы левая, не так жалко. Нет – главное, что этот парень… Может быть, окажись здесь кто-то другой, он и согласился бы… даже такой ценой. А позволить этому Майорову спасти себя… его братишка на небесах небось криком от злости кричит, а этот придурок молодой ничего не слышит, ничего не понимает. Спасатель хренов!

– Последний раз говорю – уходи, – проскрипел он.

– Собственно, я могу обойтись и без твоего согласия, – пробормотал Дмитрий.

Не слышит он его, что ли? Ничего, сейчас услышит!

Самурай вздохнул как мог глубже, закашлялся…

– Ты брат Генриха Майорова?

Дмитрий насторожился, замер:

– Ты его знал?

– Помнишь 12 июня 92-го года?

– Что?..

Ага, проняло тебя, да? Ну а дальше еще пуще проймет!

– Помнишь, вижу. А подземный переход на Новом Арбате – помнишь?

– Откуда ты?.. – выдохнул Дмитрий и осекся.

– Оттуда. В том переходе был я. В брата твоего – я стрелял. И тебе в спину – тоже я. Адресок не забудь. И про Олесю… А теперь – пошел вон!

Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как Дмитрий плюнет ему в лицо, разразится проклятиями, ударит… Тот зашевелился, выходя наконец из ступора. Сейчас уйдет. «Ну, все-таки я его достал!» – подумал с мрачным удовлетворением Самурай.

И задохнулся от режущего удара по горлу.

Дмитрий. Июль, 1999

Когда Дмитрий выбрался наконец из завала, он удивился, как светло стало вокруг. Сначала показалось: солнце осыпает все вокруг красными, кровавыми лучами, но через несколько мгновений понял: это в глазах у него пляшут кровавые пятна, а на небе занялся серый, дождливый, неприглядный рассвет. Лёля и Олеся, увидев его, сначала ринулись вперед, но Дмитрий успел махнуть им рукой, и они послушно замерли у подножия завала. Он смертельно боялся, что под их неосторожными прыжками вся эта гора каменного мусора стронется, осядет. Странно – когда лез в завал, это нагромождение казалось довольно прочным… И тут же понял, почему начались подвижки: по развалинам лазили люди! В основном это были мужчины, но кое-где мелькали и женские фигуры. Как же они попали сюда? Ах да, разлетевшимися обломками крыши повредило сигнализацию, даже проломило пролет ограды. Вот они и ринулись. Да, сцена ожила. Люди истово карабкались по разрушенным этажам, выгребали из того, что раньше было комнатами, вещи, швыряли вниз, ловили, подбирали, вязали узлы…

Что за чертовщина? Откуда? И вдруг Дмитрий догадался: да ведь это из деревни набежали посмотреть, что случилось в усадьбе! И мгновенно приспособились к изменившейся реальности: гребут все, что плохо лежит. Кто смел – тот и съел. Несут в обеих руках. Телег, правда, еще не видно, но можно не сомневаться: скоро пригонят и телеги!

Дмитрия затрясло в припадке брезгливости: сколько он видел развалин, но не встречал такого беспардонного мародерства. Третья мировая, апокалипсис сегодня!

Вяло усмехнулся. Надо же, еще способен на чувства, а ведь только что казалось, будто ни на что не осталось сил. Думал, пережил самое сильное эмоциональное потрясение в своей жизни! Там, в подвале. Ладно, не стоит сейчас вспоминать о том, что было в подвале. Было и осталось… И осуждать этих людей тоже не стоит. Вон, собаки не лают на них, не охраняют до последнего дыхания хозяйское добро: применились к изменившимся обстоятельствам. Глупо их судить за это. Так же и люди… Да и он сам, если на то пошло, разве он не применился к обстоятельствам? Раньше казалось: встреться ему этот человек, узнает сразу, хоть и не видел его ни разу. Но не узнал… Раньше был уверен: попадись убийца Генриха ему в руки, окажись на расстоянии удара, выстрела, броска ножа – не уйдет живым. И вот вам результат… Не зря говорил Андрей: кровью кровь не смоешь. Истина, увы. Хотя, если честно, крови было пролито немало! Дмитрий вздрогнул, снова переживая это мгновение, когда увидел, что слишком слабо затянул жгут… Ничего, обошлось. Конечно, повязка при дневном свете выглядит жутко. По-хорошему, надо бы перевязать плечо снова, но как бы в крестьянушках не пробудились классовые инстинкты…

Он побрел на подгибающихся ногах вниз, сгибаясь под тяжестью ноши.

Олеся и Лёля стояли обнявшись – обе бледные, обе не верили своим глазам. Вдруг Олеся рванулась вперед – но, не пробежав и двух шагов, ничком рухнула на землю. Лёля испуганно вскрикнула, застыла, беспомощно прижав руки к горлу…

– Ничего, – проскрипел Дмитрий. – Это она его увидела.

– У нее шок, – дрожащими губами выдавила Лёля.

– Хорошо, – кивнул Дмитрий. – Шок – это хорошо.

Вряд ли он сейчас соображал, что говорит. Хотя, впрочем, почему? Шок милосерден, набрасывает плотное покрывало беспамятства и закрывает от человека жуть, в которой ему предстоит жить.

Лёля приподняла девочку, прижала ее голову к груди, неотрывно глядя на окровавленное тело, который Дмитрий осторожно опускал на землю.

– Ты тоже весь в крови…

– Ничего. Это его…

Она зажала рот рукой, ничего не спросила – только смотрела, слабо смаргивая слезы. Дмитрий был благодарен за это молчание.

Постепенно удалось восстановить дыхание, справиться с голосом:

– Надо уходить отсюда.

– Да, – поспешно закивала Лёля, с ужасом оглядываясь. – Эти люди… Они с ума, что ли, сошли? Как по кладбищу… Но как мы их понесем, двоих?

– И еще снаряжение, – кивнул Дмитрий не без уныния. – И еще я кое-что оставил у пруда – тоже надо забрать.

Она взглянула с испугом – и вдруг лицо ее еще больше побледнело, глаза стали огромными.

– Эй вы, чего нашли? – послышался сзади оживленный голос, и плотная баба с нечесанными со сна волосами, в платье, кое-как напяленном прямо на ночную рубашку, подобралась к ним, с цирковой ловкостью балансируя на грудах битого кирпича.

При виде окровавленного человека ее плоское, смуглое лицо с маленькими черными глазами разочарованно увяло:

– Ну, большое добро! Это кто же такой?

Дмитрий покосился на Лёлю, но та молчала.

– Не знаем, – осторожно ответил он. – Мы тут были в гостях у доктора, еще ни с кем не успели познакомиться. Видим – раненый человек, ну, вытащили.

– Безрукий, – с брезгливым и в то же время жадным любопытством пробормотала женщина, вытягивая шею и раздувая ноздри. – Ишь ты… Кто тут из них был безрукий, не припомню что-то… – И вдруг заорала во всю мочь: – Эй, Мишка! Мишка, слышь? Кто был среди барских без руки? Не помнишь?

Из-за вставшей торчком бетонной плиты выглянула кудлатая голова (волосы на ней, запорошенные кирпичной пылью, были дикого красного цвета) и выразилась в том смысле, что все бабы – дуры, а Нюрка – из них наипервейшая, поскольку тратит время на болтовню, когда народ все уж растащил.

Нюрка весело ответила забористой бранью и вдруг глянула хитровато, подозрительно:

– А что ж вас доктор с собой не взял, коли вы такие с ним были друзья? Сам улетел, а вас бросил?

Дмитрий только и мог, что пожал плечами. И в самом деле – как ответить? Не взял вот… Но откуда она, интересно, знает?..

– Ну, вам повезло, – сообщила баба, – сейчас бы тоже валялись вон там, на полянке.

– Что? – недоверчиво пробормотал Дмитрий. – Вертолет упал?

– Упал, упал! – радостно закивала общительная баба. – За прудом, в прогалине. Мужики хотели подойти, да побоялись. Ой, ну я пошла, а то и правда что все растащат.

И, весело махнув на прощание, она кинулась в развалины.

Лёля взглянула на Дмитрия полными слез глазами и покачала головой:

– Не верится, правда?

– Может, он еще жив? – хмуро пробормотал тот.

– А что, и его спасать будешь?

– Не отказался бы, – хмыкнул Дмитрий. – Чтобы кости своими же руками переломать! Ладно, пошли. Так и так мимо вертолета не пройдем.

Олеся открыла глаза, потянулась к окровавленному телу, лежащему неподалеку. Лёля обняла ее, что-то шептала на ухо, гладила растрепанные волосы, мелко целовала в висок, и постепенно девочка притихла, перестала рваться и теперь только взглядывала на раненого, протяжно всхлипывая.

С помощью Лёли Дмитрий взвалил Семибратова на плечи; она навьючила на себя сумку, взяла Олесю за руку. Кое-как пошли.

Ноша была не тяжела, и все-таки Дмитрий брел еле-еле. Мутило от запаха крови, которая продолжала сочиться. Он подумал, что этот человек может умереть от потери крови прежде, чем они дойдут до «Атамана» и окажут толковую помощь, но не ощутил при этой мысли ни надежды на справедливость судьбы, ни обиды: мол, столько сил пропадет впустую. Если несешь тяжелый груз, лучше не думать о нем. Идти, идти, идти, считая шаги, намечая себе мысленно этапы…

Первый привал они устроили через полкилометра, у пруда. Дмитрий уложил Семибратова на землю поудобнее, посчитал пульс. Да… случалось нащупывать пульс и лучшей наполненности. Вот тут Гоша отвел бы душу, комментируя! Ладно, как-нибудь.

Олеся подобралась к отцу, испуганно заглядывала ему в лицо. Потом быстро клюнула губами в щеку и вернулась к Лёле, забралась ей на колени, сжалась в комок. Да, девочка еще мала, не умеет любить сама, нужно, чтобы ее кто-то любил, согревал…

Дмитрий осмотрелся: если верить черноглазой бабе, за осинами и лежит та прогалина, куда упал вертолет доктора. Почему же он упал? Напоролся на молнию или впрямь было что-то с мотором? Доктор же небось так спешил удрать, что не слушал механика! Поспешишь – людей насмешишь. Да уж! Сходить посмотреть?.. Только сначала надо немного прийти в себя. Нет, а правда – что он будет делать, если доктор и в самом деле жив? Хотя вряд ли. Дмитрий не раз и не два видел, что остается после падения вертолетов… Кстати, можно туда вообще не идти и предоставить все естественному ходу событий. Это самое разумное, пожалуй.

Он отыскал в камышах свои вещи, открыл пакеты с едой, разделил хлеб и сухую колбасу. Лёля с ужасом уставилась на базуку:

– Неужели мне и это придется нести?! Она для чего? Это ручная пушка? Она в самом деле способна выстрелить? Могу себе представить! – В голосе ее звучало презрение.

– Давай я понесу! – вызвалась Олеся. Забыв про еду, она с восхищением водила пальцами по красному сверкающему дулу и норовила нажать на курок.

– Хотите, я?.. – донесся голос – тихий, как шелест травы, но все обернулись так резко, будто рядом ударил гром.

Олеся вскрикнула, Лёля испуганно махнула рукой, а Дмитрий шумно выдохнул сквозь зубы, силясь сдержать невольную дрожь, пробежавшую по плечам.

Да, Леша мог напугать кого угодно – этим своим бледным, заострившимся лицом и провалившимися глазами, рваниной, в которую превратилась его одежонка. Похоже было, что он продирался сквозь непроходимые заросли и все ветви этого леса пытались его удержать. Мальчик еле стоял на ногах. Даже козленок, которого он прижимал к груди, казался смертельно усталым и не взмекивал по своему обыкновению.

– Ой, Лешенька… – прошептала Лёля. – Откуда же ты взялся?

Мальчик не обратил на нее внимания – смотрел на Дмитрия и беспамятного Семибратова, лежащего на траве.

– Так и помрет без отпевания… – проговорил вдруг, но не своим, тонким, ломким, а чужим, лишенным живых красок голосом.

– Типун тебе на язык, – огрызнулся Дмитрий. – Он жив, может быть, еще и очухается! Ты лучше скажи, куда пропал. Я уж думал, тебя на том сеновале вместе с Андреем…

– На сеновале? – пробормотал Леша, и видно было, что он с трудом соображает, о чем идет речь. – Не помню… я от старосты убежал. Он за мной гнался, а я убежал. Ты меня старосте не отдавай, не то он меня, как бабку, в болоте затопит!

– Что?.. – выдохнула было Лёля, но только зажмурилась, подавившись дальнейшими словами.

Олеся между тем выпрямилась и как зачарованная пошла к Леше, бормоча:

– Ой, он кто? Это братец Иванушка? Твой козленочек заколдованный? Можно я его поглажу?

Дмитрий и Лёля молча смотрели, как мальчик передал Олесе козленка, как они стоят, быстро, тихо перешептываясь. Все трое по очереди откусывали от бутерброда и яблока, которые держала Олеся.

Лёля уткнулась в плечо Дмитрия, и слезы согрели его холодную кожу.

С усилием поднял руку и погладил по спутанным волосам:

– Ну, чего ты? Потерпи еще немножко! Все живы, дети вон… Ну, не плачь, пожалуйста!

– Ой, я не могу, не могу! – шептала Лёля задыхаясь. – Это просто… я не могу! Как же все это?.. Или мы правда произошли от каких-то зверей? А если людей создали боги, почему мы такие жестокие, страшные? Или в той программе, которая заложена в нас, благодаря которой мы должны быть добры и великодушны, произошел сбой? Глюк проскочил?

Дмитрий кивнул:

– Может, и так. А ты не думаешь, что они там… наверху… наоборот, все именно такие, что там как раз норма – изощренная жестокость, а милосердие – это и есть глюк в программе?.. Ладно, давай собираться. Неспокойно тут. Скорее бы дойти до машины, там отдохнем.

Теперь ношу распределили так: Олеся взяла козленка, Лёля – одну из сумок и базуку, а малость оживший Леша навьючил на себя рюкзак. Дмитрий боялся, что мальчишка рухнет от этой тяжести, однако у того на лице появилось непривычное упрямое выражение и даже щеки зарозовели. Похоже было, и впрямь дойдет и донесет! Ну а сам Дмитрий, разумеется, опять взвалил на спину Семибратова.

Они шли по руслу реки, старательно обходя деревню.

«Глюк в программе, – твердил про себя Дмитрий. – Глюк в программе… грамме… гамме…» И снова: «Глюк в программе…»

Он не отдавал себе отчета в мыслях, просто ритм этих слов точно совпадал с ритмом ходьбы и, как ни странно, помогал не сбиваться с шага. Впрочем, эта хитрость известна пешеходам и бегунам небось еще с доисторических времен. Только поэтому и были придуманы боевые барабаны и строевые песни. А также пионерские речевки:

Кто шагает дружно в ряд?

Это наш большой отряд!

Ногу выше поднимай,

Песню дружно запевай!

Может, и правда запеть, а то ноги совсем перестали подниматься? Тело Семибратова с каждым шагом наливается все большей тяжестью. Странно – он ведь небольшого роста, не такая уж ноша… И вдруг Дмитрий понял, что означает эта особенная тяжесть, навалившаяся на плечи.

Когда он перестал слышать слабое дыхание Семибратова? Неужели…

Да нет, не может быть! Он не мог умереть. Он должен жить! Дмитрий вернет его к жизни, даже если придется всего измолотить прекардиальными ударами! Он должен жить, чтобы понять…

Остановился, дрожащими руками начал снимать ношу с плеч – и вдруг что-то резко, сильно толкнуло его в спину и сбило с ног.

Лёля. Июль, 1999

Лёля сначала не поняла, что произошло, услышала только странный треск позади. Обернулась – Дмитрий лежал на траве, а сверху на него навалилось тело Семибратова. В первую минуту подумала, что он споткнулся, упал, а теперь не может подняться. Скинула с плеча сумку, упала на колени – и замерла, увидев рваную дырочку на спине Семибратова, в которой слабо пузырилось кровавое месиво. Дмитрий не шевелился… И ясно, ясно стало все, ясно до рези в глазах, до звона в ушах. Она слабо крикнула – и подавилась криком, услышав ненавистный, такой знакомый голос:

– Встань! Подними руки!

Как во сне, выпрямилась. Ох, если бы проснуться! Или хоть умереть, лишь бы не видеть этой фигуры в почернелой одежде, кое-где висящей лохмотьями! Лёля медленно потянула руку ко лбу, пытаясь перекреститься: крестное знамение отгоняет призраков и оживших мертвецов.

– Кому сказал! Руки вверх!

– Дядя Петя! – взвизгнула рядом Олеся, и тогда Лёля поверила своим глазам.

Да, это был он, доктор Зиберов, – стоял шагах в десяти от них, цепляясь за ствол толстенной осины, едва удерживаясь на подгибающихся ногах, бледный, страшный, окровавленный. Он и правда походил на ожившего мертвеца, потому что вряд ли кто мог выжить после аварии вертолета. Он и не выжил – ожил. Восстал из мертвых! И снова пошел пить людскую кровь…

– Олеся, иди сюда! – слабо позвал он, но девочка отпрянула, прижалась к Лёле:

– Нет! Не хочу к нему! Я его боюсь!

– Иди сюда, говорю!

В это мгновение Леша сорвался с места, ринулся вперед, заплетаясь длинными худыми ногами:

– Не надо! Не убивай девочку!

И упал вниз лицом, поскользнувшись на росистой траве, придавленный тяжестью рюкзака.

– Не путайся под ногами, дебил, – брезгливо буркнул доктор, вскидывая пистолет.

– Леша, Леша!

Олеся побежала к мальчику, упала рядом, замахала руками:

– Не трогай Лешу!

Козленок отбежал, крича жалобным, тонким криком.

Доктор сделал несколько шагов вперед, волоча ногу.

– Заткнитесь, щенки! – взвизгнул он. – Перестреляю всех! Эй ты! Достань из сумки аптечку! Быстро!

Лёля поняла, что это относится к ней.

– Пожалуйста, – пробормотала, еле шевеля губами, – пусть дети уйдут. Потом я сделаю все, что ты хочешь!

– Условия?.. – Он задохнулся, качнувшись, схватился левой рукой за бок. – Быстро, ну! Потом Олеся пойдет со мной, а пикнешь – пристрелю, как этих!

Лёля растерянно огляделась, пытаясь вспомнить, где была аптечка, в сумке или в рюкзаке. Рюкзак у Леши… нет, вроде в сумке. Она опустилась на колени, тщетно пытаясь справиться с «молнией» дрожащими пальцами. Тяжесть базуки гнула ее в сторону.

– Да брось ты свою подзорную трубу! – раздраженно прикрикнул доктор. – Шевелись давай!

«Молния» наконец-то раздвинулась, и Лёля почти сразу нащупала зеленый чемоданчик с красным крестом на крышке.

Начала тяжело подниматься – и замерла, опершись рукой о траву. Показалось или… Нет, не показалось! Дмитрий повернул голову, шевельнулся, пытаясь сбросить тяжесть мертвого тела…

Лёля рванулась было к нему, но тут же спохватилась, испуганно выпрямилась.

Поздно! Доктор заметил и ее порыв, и движение Дмитрия!

– Ах, черт! – выкрикнул изумленно. – Неужели жив?

И косо побрел вперед, вытягивая руку с пистолетом.

– Нет! – крикнула Лёля, бросаясь вперед. Базука больно ударила ее по бедру…

Базука! В следующее мгновение Лёля повернула базуку к доктору, который был уже в трех шагах, и что было сил рванула спусковой крючок.

Отдача была такова, что ее отшвырнуло назад. Лёля грохнулась навзничь, лишившись дыхания. Она не видела, как поток пены со скоростью пятьдесят метров в секунду вырвался из дула базуки, ударился в грудь доктора и увлек его за собой.

В следующий миг сознание вернулось. Лёля вскочила, позабыв о боли, позабыв обо всем на свете, ничего не видя вокруг. Со стоном оттащила мертвенно-тяжелого Семибратова, перевернула Дмитрия. Пуля прошила правое плечо. Легкое, слава богу, не затронуто. Теперь и она смогла наконец кое-как дышать. Чемоданчик с красным крестом открылся словно бы сам. Бинты, какие-то салфетки… Спирт! Кровь удалось остановить быстро, рана оказалась довольно чистой, только со спины в ней видны были клочья от пробитого пулей жилета. Лёля сдернула с Дмитрия жилет, начала прочищать рану – и вдруг обмерла, вспомнив, что произошло только что.

С ужасом подняла глаза, боясь, что опять наткнется на черный, беспощадный глаз дула, – и закричала, увидев, что все вокруг залито кровью.

Кровавая пена стелилась по траве, клоками свисала с деревьев и кустов. Олеся и Леша с трудом поднимались на ноги, отряхивая с себя кровавые брызги. Козленок бродил вокруг, тряся головой. Движения их были замедленны, и все вокруг было медлительным, нереальным…

Лёля поднялась, сделала несколько шагов, не веря своим глазам.

И сразу увидела доктора. Он стоял, прислонившись к дереву, голова торчала из кровавого сугроба, вытаращенные глаза неподвижно смотрели на Лёлю. Она вскрикнула, замахнулась… Доктор не шевельнулся. Шевельнуться ему не давал острый сук, пронзивший грудь.

Лёля стояла и смотрела на него. Кровь сочилась тонкой струйкой, и сугроб пены таял от ее тепла, издавая чуть слышное шипение.

Лёля зажмурилась, а когда открыла глаза, ей показалось, будто она попала в другой мир. Наверное, она сильно ударилась при падении, поэтому в глазах маячила кровавая мгла. Теперь это прошло, и она увидела, что пена вовсе не красная, а белая! Все вокруг было покрыто белоснежной, живой, шевелящейся массой, из которой поднимались вершины деревьев. Чудилось, с леса сползала некая странная оболочка, подобно тому, как сухой кокон сползает с бабочки, открывая, освобождая ее многоцветье и красоту. Листья и трава казались необычайно зелеными, первозданно-чистыми. И тишина пасмурного, серого утра вдруг сменилась разноголосицей птичьих трелей. Луч солнца глянул с небес, словно божье око открылось…

Воистину, это было похоже на первый день творения – на тот его миг, когда люди еще не успели узнать, какими им предстоит родиться на свет.

Content

Елена Арсеньева
Твой враг во тьме

Лёля. Июль, 1999

Мордюков. Июль, 1999

Лёля. Октябрь, 1998

Самурай. Лето, 1997

Дмитрий. Февраль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Самурай. Лето, 1997

Лёля, февраль, 1999

Дмитрий. Февраль, 1999

Лёля. Февраль, 1999

Дмитрий. Февраль, 1999

Самурай. Лето, 1997

Дмитрий. Февраль, 1997

Лёля. Июль, 1999

Самурай. Лето, 1997

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Весна – лето, 1999

Лёля. Весна – лето, 1999

Самурай. Лето, 1997

Лёля. Май, 1999

Дмитрий. Май, 1999

Лёля. Июль, 1999

Самурай. Лето, 1997

Надюшка Егорова. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Cамурай. Лето, 1997

Лёля. Июль, 1999

Марина Алексеевна Нечаева. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Любочка Дьякова. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Самурай. Лето, 1997

Дмитрий. Июль, 1999

Любочка Дьякова. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Самурай. Лето, 1997

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Марина Алексеевна Нечаева. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Самурай. Июль, 1999

Дмитрий. Июль, 1999

Лёля. Июль, 1999