Елена Арсеньева

Возлюбленная Казановы

Ю. М.

Только тебе. Всегда тебе.

Часть I

АВГУСТА-ЕЛИЗАВЕТА

1. Русская княгиня

В Риме, почти на берегу Тибра, неподалеку от величественного собора Сант-Джованни и маленькой, изящной церкви Сант-Элиджио-дельи-Орефичи, построенной по планам Рафаэля, некогда проходила улица, называемая Виа Джульетта, – тихая, вовсе безлюдная в полдень, почти непроезжая, так что трава прорастала меж камней ее мостовой. В 1760 году там, как раз напротив роскошного палаццо Сакето, стояла небольшая двухэтажная вилла Роза, выстроенная в античном стиле и, как подобает по названию, почти полностью скрытая со стороны улицы зарослями вьющихся роз. Эта чудная белая вилла пустовала уже изрядное время, к вящему огорчению немногочисленных обитателей Виа Джульетта, на глазах у которых ветшало нежилое строение, зато к радости целой стаи летучих мышей, уже свивших свои гнезда в сем заброшенном человеческом гнезде. Но в июне с ворот виллы Роза наконец-то исчезла табличка о сдаче внаем. Впрочем, новые владельцы пока не появились, и личности их оставались никому не ведомы. Только синьору Джакопо Дито, помощнику управляющего в палаццо Сакето, именно в июне довелось повстречать высокого господина в длинном темном плаще, плотно запахнутом, несмотря на жару. Сей незнакомец поздним вечером выходил из боковой калиточки виллы Роза. Причем из-за шляпы, низко надвинутой на глаза, нельзя было различить его лица. Однако стремительностью движений, повадкою своею он чем-то напоминал орла.

– Ничуть не удивлюсь, если окажется, что его фамилия Аквила[1], – сказал Джакопо Дито своей жене.

Синьора Агата полагала, что за всяким домыслом непременно скрывается нечистый, а потому сделала за спиной рожки против сглаза.

Вид у этого «синьора Аквилы» был столь таинственный, что Джакопо даже допускал, что пред ним какой-нибудь мятежный корсиканец, сыскавший в Риме укрытие от генуэзской полиции либо от своих же соотечественников[2], скорых на расправу. Однако загадочный незнакомец более не появлялся, и ничто не указывало, что именно он является нанимателем виллы.

И вот в один из октябрьских дней по Виа Джульетта вдруг загрохотали колеса нескольких телег, остановившихся… около забытой виллы! Возчики начали вносить в дом укутанные в рогожу вещи. Там, где уголок рогожи нечаянно отставал или был оторван, можно было увидеть темное резное дерево мебели, явно очень дорогой, или краешек мраморной статуи, даже на неискушенный взгляд представлявшей большую ценность.

Следом за возчиками явились пятеро поденщиц и до позднего вечера натирали мебель виллы, отмывали мраморные полы и окна, обметали паутину. Конечно, ниже достоинства синьора Джакопо было бы явиться их расспрашивать, но Агата, бывшая много моложе и проще своего мужа, пришла под окна виллы и заговорила с девушками под предлогом, что хочет пригласить их убрать в палаццо Сакето. Девушки охотно согласились и рассказали, что для работы на вилле Роза их подрядил очень суровый, но очень щедрый господин, велевший называть себя синьором Фальконе. Несомненно, это был тот, кого Джакопо именовал «Аквила», так что он не особенно и ошибся[3].

Специально нанятый садовник подстриг лужайку возле лестницы, но не прикоснулся к зарослям у ограды, что вызвало смутные подозрения у синьора Джакопо, который глаз не сводил с происходившего по соседству. Нестриженая садовая изгородь усугубляла таинственность синьора Фальконе…

Через два дня спешное обустройство виллы закончилось. И вот однажды в сумерках, когда стаи летучих мышей кружились над крышей белой виллы, словно не могли решить, воротиться им в привычное обиталище или остеречься происшедших там перемен, тишину Виа Джульетта вновь нарушили цокот копыт и стук колес.

Небольшая наемная карета остановилась у виллы Роза.

Синьор Джакопо, – по чистой случайности, разумеется! – оказавшийся неподалеку, наблюдал, как кучер и лакей сняли с крыши несколько сундуков и узлов и унесли в дом. Затем из кареты вышел синьор Фальконе и подозрительно огляделся, словно желая убедиться в безлюдности улицы. Синьор Джакопо – просто так, на всякий случай, отпрянул в тень ограды. Видимо, Фальконе остался удовлетворен, ибо по его знаку из кареты выскочила вертлявая, проворная особа и присела в глубоком реверансе; затем выбралась маленькая полная синьора.

В следующее мгновение Фальконе снял шляпу и, низко кланяясь, протянул руку элегантной даме в плаще с капюшоном. Когда она ступила на землю, появилась еще одна, удостоенная гораздо меньших почестей. Однако первая дама тотчас подхватила вторую под руку, из чего синьор Джакопо сделал вывод: первая дама – это госпожа, Фальконе – домоправитель, толстуха – нянька или воспитательница, вертушка – горничная, а вторая дама – любимая подруга или бедная родственница госпожи.

Обе синьоры оказались статны и высоки ростом – почти с Фальконе, за коим проследовали на виллу Роза. Шествие замыкали толстуха с вертушкою.

«Какие-нибудь немцы», – почему-то подумал синьор Джакопо не без презрения. Он иногда читал газеты и знал, что немцы ничем не лучше австрийцев, разве что живут где-то на севере. Прежде их называли викинги; они все высоки ростом, голубоглазы и чрезвычайно свирепы нравом.

– Варвары! – буркнул синьор Джакопо с апломбом потомственного римлянина, наблюдая, как Фальконе запирает за собою ворота виллы Роза. – Все это плохо кончится, клянусь Мадонной!..

* * *

Туман, окружавший вновь прибывших, рассеивался медленно.

Они вели замкнутый образ жизни: никого не принимали у себя и никуда не выходили. Синьор Джакопо Дито мог ручаться за это. Он проглядел все глаза, истоптал подметки новых башмаков, отираясь с утра до вечера у ворот виллы Роза, чтобы, словно невзначай, встретить хоть кого-то из ее обитателей. Синьора Агата чуть свет неслась на базар, подкарауливая молоденькую служаночку соседей среди возов, на которых были навалены уже тронутые осенним холодком плоды загородных садов, полей и огромные кисти винограда. Но та почти не знала по-итальянски, а потому лишь улыбалась, приседала, опускала глазки и лепетала: «Не понимаю».

Вечерами из-за кованой изгороди неслись звуки клавесина, гитары и свежие женские голоса, медленно и печально выпевавшие что-то непонятное. Синьор Дито был против воли растроган благозвучием сего наречия, ибо никогда не мог предположить такой мелодичности в немецком языке. Велико же оказалось его изумление, когда он наконец-то узнал, что вилла Роза была снята не для какой-то там немки, а для греческой княгини!

Ни один настоящий римлянин отроду не признавал исторического приоритета Эллады, но, во-первых, синьор Джакопо был сентиментален, во-вторых, он знал, что истинные сокровища Рима – это все-таки античные статуи, вывезенные из Греции… Словом, греческая дама имела право на его расположение; тем паче ничто не занимало его столь сильно, как таинственная principessa[4] и ее окружение. И, очевидно, Святая Мадонна вняла его молитвам, потому что не прошло и двух недель, как синьор Фальконе вдруг появился в палаццо Сакето и, пользуясь правом близкого соседа, спросил Джакопо, где в Риме можно раздобыть приличную упряжку и прочный, но легкий экипаж. При ближайшем знакомстве он оказался словоохотлив, приветлив, радушен и в ответ на любезность пригласил Джакопо посетить виллу Роза.

Синьор Дито бывал там в прежние времена и поразился, увидев, как все изменилось. Роскошные поставцы с посудою, столы, накрытые тяжелыми, шитыми золотом скатертями, серебряные люстры со множеством подсвечников, бархатом обитые табуреты, многочисленные ковры, изделия искусных азийцев, шторы с кистями, темные старинные портреты – все это своей варварской роскошью скрывало обдуманную античную простоту залов. Добродетельные и скромные сальные свечи стояли только в прихожей, а во внутренних покоях горел дорогой аристократический воск. (Джакопо даже не видел щипцов для снятия нагара!) Сладко пахло ладаном и жжеными кипарисными шишечками, до аромата которых, как выяснилось, была весьма охоча княгиня. И пусть через высокие арки на террасу обильно вливалась чистейшая благодать божьего мира, все-таки Джакопо сделалось душно в комнатах, и он с охотою спустился в сад.

Погоду ноября римляне уныло называют омерзительной: почти каждый день полуденный сирокко приносит дожди; здесь же еще благоухали поздние бледные розы, бездумно чирикала меж зеленых дубов и лавров какая-то птица, струи фонтана сияли, изливаясь в каменную чашу, посреди которой маленькая нимфа в венке стыдливо пыталась прикрыть охапкою мраморных цветов свою девственную наготу…

Здесь Фальконе представил синьора Дито сиятельной княгине, вышедшей прогуляться перед сном, после чего и вилла, и сад стали казаться ему каким-то волшебным местом – скромным и в то же время истинно величавым, под стать синьоре Агостине.

В то время княгине исполнилось лет двадцать семь или двадцать восемь. Она была черноглаза, черноволоса и на редкость красива; выражение ее мраморно-белого лица часто менялось: в иные минуты его черты слишком ясно выдавали привычку властвовать над всем, что ее окружает, но в другое время она вся излучала приветливость и доброжелательность, лишенные какого бы то ни было апломба.

Компаньонка княгини понравилась гостю куда меньше. Глаза у нее были не черные (непременная принадлежность красавицы!), а то ли голубые, то ли зеленые, то ли серые, волосы – блеклого русого оттенка, черты лица напрочь лишены классического благородства. Держалась она замкнуто и без малейшей учтивости по отношению к гостю. Конечно, ее положение требовало, чтобы она большею частью помалкивала, однако опытному синьору Джакопо показалось, что мысли этой явной авантюристки вертятся отнюдь не вокруг интересов госпожи, а заняты исключительно собственной персоною, вовсе уж незначительной, на его взгляд.

Как бы там ни было, ни малой толики зловещей загадочности не удалось отыскать синьору Дито ни в молодой княгине, отдыхавшей от османских притеснений в благодатном климате Папской республики, ни в ее окружении. К концу своего визита он даже ощутил некоторую скуку от того, что сие приключение, начинавшееся столь интересно, завершилось весьма прозаично.

Однако синьор Дито был бы вновь заинтригован, увидав, как, едва ворота виллы Роза сомкнулись за ним, приветливая княгиня Агостина бросилась на шею к невзрачной компаньонке, расцеловала ее и горячо воскликнула:

– Теперь этот не в меру любопытный сосед уж, наверное, от нас отвяжется! Ты умница, Лизонька, ты была права, что настаивала пригласить его и открыться перед ним, и с завтрашнего дня мы начнем выезжать!

– Да, ваше сиятельство, – кивнул присутствовавший при сем Фальконе, – воистину лучший способ отвлечь от нас излишнее внимание – это выставить себя напоказ. Спасибо, княжна.

Сероглазая компаньонка смущенно опустила взор.

Господи, как она была счастлива этой похвалою! Она так старалась быть полезною! Казалось, проживи она еще два века, а все же не хватит времени отплатить добром этим людям, вернувшим ей жизнь, спасшим ее, когда…

Как всегда, вспомнив былое, она невольно вздрогнула, словно и теперь бил ее сокрушительный озноб, от которого не было спасения. Кажется, никогда в жизни не промерзала она так, как в тот знойный сентябрьский день!

* * *

Лиза невольно двигалась в воде, посылая вперед обломок дерева, но понимала, что скоро силы вовсе иссякнут, и это понимание не вселяло в нее страха. Волны швыряли ее, как судьба. Сознание мутилось. Она давно утратила понятие о времени и только тупо удивлялась, обнаружив, что поднялся ветер и вокруг вздымаются пенные валы.

Еще одна волна подняла ее, и Лиза, запрокинув голову, увидела совсем близко жаркий взор солнца, глядящего на нее с просторного прозрачного неба. И взмолилась… Она о чем-то просила бога – не о жизни, не о спасении даже, а о чем-то, что дороже жизни и выше спасения! Она не помнила теперь своей мольбы, помнила только, как вдруг снизу ее ударило с такой силою, что дух занялся, а обломок весла вырвался из окоченелых рук.

От сего могучего толчка Лиза пролетела несколько саженей по воздуху и, прежде чем снова погрузиться в изумрудную белопенную волну, успела увидеть далеко впереди черные зубчатые утесы, выступавшие в море.

Берег! Так вот отчего ярились волны! Они почуяли близость берега!

Но близко ли, далеко ли он, ей-то теперь все равно. Для нее он был равно недостижим. Ни одной, ни единой силушки не оставалось более в ее теле; и где-то в глубине сознания она даже вяло разозлилась на надежду, искрой вспыхнувшую в сердце. Бессильная покорность заглушила предсмертный ужас, а эта надежда, не могущая осуществиться, делала ее неминучую погибель мучительной…

Она не успела подумать, даже вновь окунуться не успела, потому что со всего маху шлепнулась на что-то мокрое, холодное, скользкое и широкое, будто плоский камень, внезапно поднявшийся из волн. Сдавленный стон вырвался из ее груди. И тут же «камень» под нею ожил, задвигался, сгорбился, а потом вновь швырнул Лизу вперед и вверх. Вновь принял ее и вновь швырнул… И она уже не осознавала, когда же закончилась эта убийственная скачка по волнам. Новый толчок выбросил ее прямо на кромку берега, она не знала, было на самом деле или только мерещилось, что рядом все время выпрыгивало из моря точно такое же иссиня-черное существо, какое она видела у подножия Карадага; было на самом деле или чудилось, будто мелькал большой внимательный молочно-карий глаз и словно бы всегда улыбающийся рот неведомой добродушной твари божьей…

Лиза очнулась от острой боли во всем теле и долго-долго терпела эту боль, прежде чем поняла наконец, что лежит на мокрой гальке, которая беспощадно впилась в грудь, живот и колени. Волны, которым удавалось дотянуться до нее, жадно лизали раны, а все тело сотрясал страшный озноб.

Первым побуждением было отползти как можно дальше от воды: она боялась, как бы волны не утащили ее обратно в море. Но встать на четвереньки, попеременно двигая руками и ногами, удерживаться, чтобы не упасть плашмя, оказалось невыносимо трудно. И еще этот холод, который пронизывал все тело, студил кровь, леденил сердце! Хотелось свернуться клубком, подтянув колени к подбородку, зажмуриться и всем существом искать в глубине себя хоть малую искорку тепла, чтобы взлелеять ее и раздуть из нее спасительный костер, однако Лиза медленно двигалась вперед, повинуясь какому-то животному чутью, и свежий ветер подгонял ее прочь от моря.

Она вползла в щель меж двух обломков скалы; ветер исчез, как по волшебству. Перед нею лежала ровная, гладкая базальтовая плита. Когда Лиза заползла на нее и со стоном распростерлась, в ее тело медленно начало проникать живительное тепло снизу, от разогретой солнцем плиты, и сверху, с небес, ибо уже давно перевалило за полдень; горячие тени далеко протянулись от утесов; и только такое измученное и продрогшее существо, как Лиза, не могло ощутить, насколько же раскалено все вокруг: обломки скал, галька и даже самый воздух, который дрожал и плавился раскаленным маревом.

Рокот моря почти не долетал сюда, ветер реял где-то в вышине, и Лиза тотчас крепко уснула, а может быть, рухнула в спасительное беспамятство.

Пробудилась она в полной тьме. Небо, безмерное, как океан, покрыто было алмазной звездной пылью, которую еще не разметал своим серебряным лучом месяц. Вокруг стояла тишина, только вдали чувствовалось затаенное дыхание моря. Лиза приподнялась и села, но едва удержалась, чтобы не упасть вновь, так вдруг закружилась голова. Сон приободрил ее, но от глубокой усталости, голода и жажды тело ее сделалось как бы невесомым.

Стиснув зубы, шатаясь, как былинка, Лиза долго искала и наконец нашарила щель в камнях, через которую проникла в это убежище, и кое-как выбралась на берег.

Море тихонько ворчало. Ветер, на этот раз теплый, ароматный, мягкий, дул с берега. Там, на высоком обрыве, мерцали далекие огни, вселяя в душу тревожное ожидание.

Наверное, селение? Как будто слышалась тихая, протяжная песнь. Там можно найти воду и пищу. Но было безумием пускаться в путь бог весть куда потемну, когда вокруг хоть глаз выколи.

Лиза с трудом отыскала вход в свое убежище и легла на еще теплый камень, глядя ввысь. На миг выступил из тьмы образ былого. Алексей… нет, Лех Волгарь! Она отогнала призрак молитвою. Не для того спас ее господь, чтобы сейчас рвать себе сердце воспоминаниями! Что свершилось, то свершилось. И если господь допустил сие, значит, это зачем-то было нужно.

Никакого ужаса, унижения или раскаяния она не ощущала: горько-соленые волны растворили все. Осталась лишь глухая, ноющая тоска… Но это пройдет, она ведь знает! Тоска томила оттого, что вновь неопределенное ожидание воцарилось в ее судьбе.

Сонмы летучих мышей, налетевших невесть откуда, реяли над ее головой с писком и шуршанием острых крыл, словно они были духами, хозяевами этой осенней ночи, которая прошла для Лизы между надеждой и отчаянием.

Под утро она забылась и очнулась вновь, когда солнце поднялось из моря и озарило округу.

Лиза выбралась на берег и наконец-то смогла разглядеть, куда ее забросило на сей раз.

Она стояла в небольшой и уютной бухточке, почти полностью закрытой от моря скалистыми отрогами. Прямо с берега взбиралась на крутогорье и вилась по зеленым полям узкая лента дороги. Наверху она раздваивалась: одна тропка исчезала за увалом, вторая – вела к горстке домишек, притаившихся в сени приземистых дубов. Далеко-далеко, заслоняя весь остальной мир, громоздились горы. Белые и прозрачные, словно туман. Над всей этой мощной крепостью природы раскинулось ярко-синее небо. Тишина и тепло. Воздух благоухал цветами, медом, дымком…

Пока Лиза счастливыми, повлажневшими глазами смотрела на эту мирную картину, на холме появился маленький ослик, навьюченный такою огромною вязанкою хвороста, что за этим ворохом не было видно погонщика.

Лиза вся подалась вперед, чтобы окликнуть его, и только тут сообразила, что она совсем голая. На ней и нитки не было!

В ужасе метнулась за камень, споткнулась, упала без сил.

Хотя бы глоток воды, чтобы смочить губы! Но воды не было. Жара, без сомнения, спасшая Лизе жизнь вчера, сегодня могла погубить ее. И ничего, ничего нельзя сделать. Совсем как там, в калмыцкой степи, год назад.

Год назад? Господи, да неужто только год назад?! Словно бы целая жизнь прошла.

Тогда ее спас Хонгор. А теперь? Кто придет, чтобы спасти ее глупую, никчемную, никому, даже ей самой, не нужную жизнь?

Бог весть сколько прошло времени: час или день? Лиза впала в забытье, но у грани смерти все ее чувства и ощущения были обострены последнею тягою к жизни; потому, лишь только на лицо пала чья-то легкая тень, она открыла глаза, словно от прикосновения.

Неподвижная черная фигура в развевающихся одеждах, заслонившая от нее свирепое солнце, казалась окаменевшей в священном ужасе. Гортанным голосом женщина спрашивала что-то. Лиза не в силах была ответить, даже если бы поняла, о чем речь.

Догадавшись, в каком она состоянии, женщина подхватила Лизу под мышки и одним резким движением взвалила на спину ослика – наверное, того самого, которого Лиза недавно видела на холме, ибо на каменистом пляже лежала громадная куча хворосту. Хозяйка погнала ослика по берегу, но скоро остановилась, стащила девушку наземь и… окунула головой в узенький, довольно глубокий ручеек, вьющийся меж камней. Господи, почему же Лиза не знала о нем раньше!

Немалое минуло время, прежде чем к Лизе воротилась жизнь. Она вдруг ощутила, что сердце бьется сильно и ровно; и пусть голова еще кружится, но туман уплыл из глаз; она, не отрываясь, глядит на ручей, чье беспрерывное, сверкающее течение было сродни беспорядочному течению мыслей. И странный покой ложился на сердце, вдруг поверившее: истечет и эта беда…

Наконец Лиза смогла оторваться от созерцания, повернулась.

Женщина в черном раскладывала по кучкам привезенный ею хворост. Ослик смирно стоял рядом с Лизою, словно стерег ее, приветливо кося большим карим глазом в коротких светлых ресничках.

Лиза подняла дрожащую руку, коснулась его ласковых, бархатных губ и невольно всхлипнула. Он был такой живой! И совсем по-иному увиделись ей теперь зеленые пятна рощи, дальние, призрачные горы, лазурное небо…

Радостное восклицание заставило Лизу вздрогнуть. Женщина оставила работу и подошла к ней, улыбкою и взглядом выражая свое удовольствие при виде девушки, вполне вернувшейся к жизни.

– Матушка Пресвятая Богородица! – ахнула Лиза вне себя от изумления, не падая ниц только потому, что уже стояла на коленях.

Было от чего сойти с ума. Словно бы сама Пресвятая Дева смотрела на нее!

Смуглое, иконописное лицо со следами печальной и в то же время горделивой красоты; огромные карие очи, излучающие свет доброты; скорбные уста, впалые щеки, черный плат… Или все-таки Лиза уже умерла и теперь встретилась с Богородицей на том свете?

Но вдруг заикал ослик, и чары рассеялись. Теперь перед Лизой стояла только немолодая усталая женщина, одновременно обрадованная ее возвращением к жизни и явно обеспокоенная тем, что делать дальше. Она разразилась целым потоком совершенно непонятных Лизе слов, и у той немного отлегло от сердца: они нисколько не напоминали турецкий язык.

Желая проверить внезапно мелькнувшую догадку, Лиза сложила пальцы щепотью и медленно перекрестилась, пытливо глядя в грустные карие глаза. Они тотчас вспыхнули, женщина торопливо осенила себя ответным крестом и крепко обняла Лизу, как мать обнимает дочь, воротившуюся после долгой разлуки. Вслед за тем женщина сняла свой платок – голова ее, с двумя толстыми косами, уложенными тяжелою короною, была совершенно седая – и ловко завернула Лизу в черную ткань.

– София. – Женщина ткнула себя в грудь пальцем и вопросительно взглянула в лицо незнакомке.

– Елизавета, – повторила та ее движение. – Я русская…

Лицо Софии приняло при этих словах такое изумленное и недоверчивое выражение, что Лизе стало смешно, будто она назвалась турецкой султаншею или китайской принцессою. Впрочем, может быть, София просто ничего не поняла?.. Однако тут же из карих глаз хлынули слезы, и София снова принялась обнимать Лизу, приговаривая столь же непонятно, как и прежде; однако теперь Лиза почему-то смогла угадать, что София за что-то благодарит бога. И в голове мелькнула шальная и шаловливая мысль: «Господь бог особенно охотно помогает тем, кто помогает себе сам!»

* * *

Теперь ей уже ничто не было страшно. Будто в полусне, сидела верхом на ослике, которого вела в гору простоволосая София. Свершился волшебно-тихий переход из дня в сумерки… Зрелище божьего мира опьяняло Лизу, хотя картина его здесь была скупа: узкие полосы пастбищ, клочки полей, повсюду оливковые деревья. Кругом стояли каменные дубы; только отвесно падающие обрывы были защищены от их нашествия.

Во всем здесь чувствовалась властная рука времени. Это она расщепила стволы олив и скрючила дубы, прочертила глубокие морщины по лику гор, выветрила досуха каменистую землю. Древностью, немыслимой древностью, веками жизни, традиций, преданий веяло все вокруг, словно это и была прародина человечества. В голове Лизы не укладывалось несусветное множество лет, отделявшее ее от мгновения, когда эта суровая красота впервые явилась взору творца. Однако меньше всего уместны были здесь слова «седая старина». Эта земля была древняя, но и вечно юная, как свет небесный, как биение самой жизни – мир в начале бытия…

Лиза даже не заметила, как ослик добрел до белого низенького домика с плоской крышею, внутри которого София засветила тусклую масляную лампу и подала на стол пресный хлеб, козий сыр, оливки и похлебку с фасолью.

Лиза медленно ела, сонно уставясь на тонко округленный бок глиняного кувшина, из которого София наливала ей молоко, когда дверь вдруг распахнулась и в дом вошли низкорослый, кряжистый мужчина в черной куртке и бараньей шапке, по виду крестьянин, и женщина, закутанная в черный плат. Она шагнула было к Софии, но, заметив незнакомку, застыла на пороге.

София, быстро погладив Лизу по голове, словно желая приободрить, метнулась навстречу новым гостям и торопливо заговорила, очевидно, объясняя появление Лизы в этом доме. Мужчина то и дело перебивал ее короткими грубыми вопросами, грозя грязным, скрюченным пальцем; женщина молчала, но Лиза всем телом ощущала ее пытливый взгляд.

Разговор Софии и незнакомца становился все горячее, и Лиза поняла, что более не может оставаться безучастным предметом обсуждения этих людей.

– Я русская, – тихо молвила она, не надеясь, впрочем, что кому-то здесь есть до этого дело. – Я бежала с турецкой галеры, из рабства…

Вновь пришедшие переглянулись, затем мужчина выступил вперед и, пристально глядя из-под насупленных бровей маленькими черными глазками, спросил на ломаном русском языке:

– Пра-во-слав-но? Иисус Крис-тос?

Лиза ударила себя в грудь, истово крестясь:

– Да, да! Помогите мне, ради господа бога! Я хочу вернуться в Россию!

– Ты хочешь в Россию? – переспросила незнакомая женщина, забавно выговаривая русские слова. – Это далеко. Это опасно. Здесь Греция. Остров Скирос. В Греции османы. Ты можешь снова попасть к ним.

– Османы?! – Лиза поникла на лавке. – Да где их нету, проклятущих?

– Не бойся. В нашем селении их сейчас нет. Но тебе не стоит здесь оставаться; они часто наведываются сюда. Сегодня ночью уходит фелука… идет в Италию. Там будут русские. Они пробираются домой. Хочешь присоединиться к ним?

– Хлоя! – предостерегающе воскликнул мужчина, но Лиза не дала ему договорить.

– Да! Хочу! Конечно! – страстно воскликнула она, подскочив к женщине и обняв ее так жарко, что покрывало соскользнуло с ее лица, открыв прелестные молодые черты, до такой степени схожие с чертами Софии, что Лиза, не веря своим глазам, оглянулась и встретила ласковую, понимающую улыбку старой женщины, таящую в себе и глубокую печаль.

Девушка тоже улыбнулась. И улыбка Софии отразилась в светлом зеркале ее лица.

Лизой вдруг овладело такое облегчение, что силы вновь покинули ее, и она почти упала на скамью. София поспешно поднесла к ее губам кружку с козьим молоком, а мужчина, мрачно молчавший, повернулся к девушке и обменялся с нею несколькими греческими словами, которые были переведены Лизе лишь через несколько дней. Впрочем, если бы она сразу услышала их по-русски, они все равно мало что объяснили бы ей.

– Ты можешь накликать беду на всех нас, Хлоя! – сказал крестьянин с тревогою, на что девушка твердо ответила ему:

– Отец, госпожа никогда не простила бы мне, что я оставила в беде ее соотечественницу. Будем молить господа, чтобы нам не пришлось в этом раскаиваться…

* * *

Наступила ночь, предвестница близкой свободы. Все четверо спустились на берег. Спиридон (так звали черноглазого крестьянина, оказавшегося мужем Софии и отцом Хлои) нес какую-то тяжесть. София подожгла охапку хвороста, приготовленного днем. Греки напряженно всматривались в тяжело вздыхавшую тьму, которая была морем и слившимся с ним небом.

Лиза, одетая в такую же домотканую юбку и рубаху, закутанная в такой же платок, какие носили София и Хлоя, тоже уставилась вдаль, не ведая, что должно явиться оттуда, но всем сердцем готовая к новым переменам в своей судьбе.

Вдруг Хлоя тихонько ахнула, вцепившись в Лизину руку. В следующий миг та и сама увидела колеблющийся огонек, услышала осторожные шлепки весел по воде.

– Это он! – промолвил Спиридон с облегчением, бросаясь вперед, чтобы помочь лодке пристать.

Лицо человека, сидевшего на веслах, было вовсе неразличимо. Хлоя, Спиридон и София наперебой начали ему объяснять что-то по-гречески, и Лиза сразу поняла, что речь снова пошла о ней, злосчастной. Ее пронизал мгновенный ужас оттого, что, возможно, этот человек не пожелает взять ее с собою. Но он, не проронив ни слова в ответ, поднял со дна лодки свой фонарь и поднес к самому лицу Лизы, одновременно удерживая ее другой рукою, так что она не могла ни отшатнуться, ни отвернуться и только покорно смотрела на огонь широко раскрытыми глазами, из которых вдруг медленно заструились непрошеные слезы.

Наконец незнакомец опустил фонарь, что-то буркнув. Хлоя издала радостное восклицание, Спиридон начал с усилием втаскивать в лодку свою ношу, а Лиза все еще стояла, слепо, как сова, внезапно попавшая на свет, уставясь вперед и понимая лишь одно – он согласен. К добру, к худу ли, но он согласен!

Лодка отошла от берега. Хлоя махала двум темным неподвижным фигурам до тех пор, пока суденышко не скользнуло в узкий проход меж утесов и свет костров не исчез, будто по волшебству. Берег скрылся в ночи, и Хлоя тихонько заплакала. Ни Лиза, ни гребец не проронили ни слова, да и какие слова могли утешить эту девушку, которая только что простилась с родными. Быть может, навеки! Никто ничего не говорил, не объяснял Лизе, но ей многое стало понятно по надрыву прощальных слов, по обреченности последних объятий, по этим безнадежным, тихим рыданиям в ночи. О, Лиза хорошо знала, что такие тихие слезы самые безнадежные, ибо значат одно: «Никогда более! Никогда!..»

Она не осмелилась нарушить печаль Хлои, так что все трое оставались погруженными в глубокое молчание до тех пор, пока среди сырой шевелящейся тьмы не вспыхнул сигнальный огонь и лодка не подошла к фелуке, покачивавшейся недалеко от берега. Путешественники вскарабкались по веревочной лестнице, прежде передав невидимым матросам свой груз, оказавшийся железным сундучком. Небольшим, но очень тяжелым.

– Господи Иисусе! – раздался испуганный женский голос, едва они ступили на палубу. – Почему вас трое?! Кто это?!

Лиза обреченно вздохнула, представив, что сейчас сызнова начнется запальчивое и многословное обсуждение. Но тут же замерла, будто пораженная молнией: женщина говорила по-русски! И не с натугою, не коверкая слова, как Спиридон и Хлоя, а живым, свободным русским языком, с протяжным московским аканьем выпевая слова!

– Господи Иисусе! – невольно повторила Лиза.

Тут человек, сидевший прежде на веслах, шагнул вперед и проговорил:

– Отложим разговор до утра, Яганна Стефановна. Поднимется ее сиятельство, и мы с Хлоей все объясним.

– Но, граф Петр Федорович… – попыталась не согласиться женщина, однако ее перебили куда более властно, чем в первый раз:

– Нижайше прошу вас идти спать, фрау Шмидт! Вы изрядно переволновались, да и у нас от усталости руки-ноги отнимаются, ночка выдалась тяжелехонькая!

Яганна Стефановна прерывисто вздохнула, словно проглотила готовые сорваться с уст возражения, и сухо проговорила:

– Хорошо, сударь мой. Но имейте в виду… – Голос возвысился, задрожал, и Лизе показалось, что там, под покровом ночи, она сердито грозит всем присутствующим пальцем. – Имейте в виду, что я положу эту… особу, хм… рядом с собою и глаз с нее не спущу всю ночь, так и знайте!

– Сделайте милость! – усмехнулся гребец, которого титуловали графом, и проводил женщин в тесную кормовую каютку, где они улеглись почти бок о бок на подушках, набросанных прямо на пол и застланных какими-то покрывалами. Отчего-то Лизе вспомнилось, как она впервые вошла в зал гарема в Хатырша-Сарае и увидела несчетное множество подушек и подушечек, набросанных там и сям…

Это было ее последней мыслью. Может быть, Яганна Стефановна и впрямь не сводила с нее глаз всю ночь, но Лиза о том ничего не знала. Она провалилась в сон.

* * *

Cолнце стояло уже высоко, и лучи его проникли в каютку, когда Лиза наконец-то пробудилась. Вокруг было пусто. Она долго, с наслаждением потягивалась, приходя в себя после крепкого сна. Голова была на диво ясной, а кувшин с пресною водою и медный тазик для умывания, поставленные около изголовья, и вовсе подняли ей настроение. Напившись, умылась и, обтеревшись краешком своего покрывала, смоченного в воде, чувствуя себя свежей и бодрой, выбралась из тесной каюты.

На узкой палубе властвовал ветер. Он туго выгнул парус, стремительно гоня фелуку по волнам, и три женщины, сидевшие у борта, были заняты даже не созерцанием бескрайней лазурной глади, а попытками поймать свои разлетающиеся покрывала. Высокий, худой, будто камышинка, человек силился читать книгу, страницы которой теребил ветер. Книга то открывалась, то закрывалась совсем в другом месте, и человек растерянно вглядывался в строчки. Он был до того смешон и растерян, что дамы только и твердили:

– Герр Дитцель! Ох, герр Дитцель! – и помирали со смеху.

Все они были одеты, как и Лиза, по-гречески, но даже это одинаковое платье не могло скрыть удивительных различий меж ними.

Хлоя, украдкою улыбнувшаяся Лизе, выглядела так, словно и родилась в этой юбке и рубашке. При дневном свете она была еще милее, чем вчера вечером! Низенькая седая толстушка лет пятидесяти, с добродушным пухленьким личиком, которому она тщилась придать выражение суровой надменности, смотрелась ряженой. Лиза поняла, что это и есть Яганна Стефановна, которая так неприветливо встретила ее вчера. Тем более что толстушка суетливо подскочила к ней и ткнула в бок железным перстом, прошипев:

– Чего уставилась! Кланяйся, деревенщина неотесанная!

Поклон, очевидно, предназначался третьей женщине, сидевшей у борта и пристально смотревшей на Лизу. У нее были округлые черные брови, высокий лоб и прямой нос над своевольными, поджатыми губами маленького рта. Красота ее состояла в больших черных глазах под бледными, слегка нависшими веками; глаза смотрели на Лизу с таким проницательным выражением, словно бы эта совсем еще молодая женщина не сомневалась в своем праве заглянуть в глубь чужой души. Ощущение беспредельной, властной уверенности в себе излучала вся ее статная фигура; и окажись она облаченной в шелк, бархат ли, в одеяние крестьянки, монашескую рясу или лохмотья нищенки, улыбнись, разгневайся или зарыдай – ничто не смогло бы изменить или скрыть этой царственной осанки, этого властного выражения лица.

О, Лиза склонилась бы пред нею с охотою, когда б не назойливые хлопоты фрау Шмидт! Но не только в том была заминка. Еще год тому назад, не замешкавшись, она согнулась бы в земном поклоне, а сейчас вдруг показалась себе чем-то вроде одной из маленьких служаночек, которые трепетали пред нею в Хатырша-Сарае, – вечно униженные, вечно испуганные, вечно готовые пасть ниц…

Внезапная волна оскорбленной гордости поднялась в ней. Она отвыкла от подобного обращения! Ведь она была почти султаншею! Брат крымского хана искал ее любви. И вообще она ведь – о господи, совсем позабыла, и вспомянуть недосуг! – она ведь не из последних, что по отцу, что по мужу!

Едва не захлебнувшись горечью от этой мысли, Лиза выпрямилась, впервые осознав, что если и не происхождение, то сама жизнь за последние два года позволяет ей прямо и открыто глядеть в надменные черные глаза.

Откуда-то сбоку подступил высокий мужчина, одетый как крестьянин, но с красивым, породистым лицом, и сказал, словно почуяв, какой угрозой наполнился воздух:

– Извольте же представиться ее сиятельству!

Впрочем, голос его был не злобен. Лиза узнала его. Это был тот человек, который привез их с Хлоей на фелуку и которого фрау Шмидт называла графом Петром Федоровичем.

Ее сиятельство! И граф! Прелюбопытнейшая же собралась компания на борту сей обшарпанной фелуки… Ну что ж, сейчас к ним присоединится еще одна титулованная особа.

Лиза снисходительно присела в некоем подобии реверанса, вздернула подбородок и, безразлично глядя в бесконечную, ослепительно синюю даль, произнесла:

– Я княжна Елизавета Измайлова.

Бог весть что должно было свершиться при этих словах! Лиза бы не удивилась, если бы в нее прямо тут вонзилась молния. Однако холодные черные глаза молодой дамы вдруг просияли улыбкою, она вскочила, схватила за руки остолбеневшую от собственной смелости Лизу и ласково сжала их.

– Какое славное имя! Оно хорошо известно семейству моей матушки! Дед ваш, княжна, был с предком моим при Азове, покрыл себя славою под Полтавою, отец ваш ходил с Минихом на Перекоп… Счастлива видеть вас, милая, счастлива оказать вам свое покровительство. Будем же знакомы: княгиня Августа-Елизавета Дараган! – И она от души расцеловала Лизу в обе щеки.

* * *

Право же, упоминание имени князей Измайловых сотворило чудо! На месте недоверия и настороженности вспыхнула искорка взаимной приязни, которую раздул в настоящий костер попутный ветер, стремительно несущий фелуку кругом берегов Греции, направляя к Италии.

Княгиня Августа Дараган поведала о себе немногое. Дочь весьма богатых и знатных, особенно по линии матери, родителей, она была рождена вне брака, и препятствия к свершению оного не исчезли и теперь. Желая оберечь девочку от враждебности многочисленных и влиятельных родственников, ее в раннем детстве отправили под присмотром двух воспитателей, фрау Яганны Шмидт и герра Дитцеля, за границу. Они жили во Франции, затем в Италии – во Флоренции и Венеции – и вот наконец вынуждены были перебраться в Грецию, на Эвбею, в маленький городок Кориатос, в котором почти не бывали османы. Августа вскользь обмолвилась, что недоброжелательность родственников по-прежнему преследовала ее…

Это было два года назад. К тому времени средства молодой княгини были изрядно истощены, потому что гонец, который являлся раз в год и исправно доставлял из России суммы на ее содержание, на сей раз непоправимо запаздывал. Им был граф Петр Федорович Соколов. Позднее выяснилось, что он подвергся в пути нападению и принужден был изменить привычному маршруту. Спасаясь от преследователей, которых никак не мог сбить со следа, претерпев множество опасностей, израненный и больной, граф добрался со своим грузом до Скироса, где и был укрыт семьей крестьянина Спиридона Мавродаки. Графу пришлось открыться ему, просить помощи для изгнанницы и взять с него клятву сохранить происшедшее втайне.

Ему повезло, ибо мать приютившего его крестьянина была русская полонянка, бежавшая из османской неволи. Греческий рыбак подобрал ее и женился на ней. Сын их Спиридон с детства впитал священную любовь к России, так что помогать русским было для него неукоснительным долгом. Прибрежные крестьяне издавна дружили с контрабандистами, те и доставили на Эвбею графа, едва он немного оправился, вместе с дочерью Спиридона, которая была любимицей бабушки, а потому изрядно знала по-русски. Она возбудила доверие молодой княгини и была взята ею в услужение. У Августы давно уже зрела мысль перебраться из османской Греции вновь в Италию, чтобы затеряться в самом сердце католической Папской республики – многолюдном и шумном Риме, изменив притом фамилию. Граф предпринял путешествие в Вечный город, снял укромную виллу на тихой улочке. Наконец была нанята крепкая фелука, которая и зашла на Скирос, чтобы принять на борт Хлою, прощавшуюся с семьей, Лизу – неожиданную находку, и тяжелый сундук с сокровищами, чуть не стоившими жизни отважному графу, который отныне должен был оставаться в распоряжении княгини Дараган…

Окажись Лиза той, за кого она себя выдавала, будь хоть мало-мальски искушена в светских отношениях, знай хоть что-то о делах государства, которое было ее родиной, этот рассказ вызвал бы у нее множество вопросов. Ну, например, сыщется ли на свете хотя бы одна молодая княгиня, гонцом и охранителем для которой был бы граф? Или какова должна быть враждебность родственников, чтобы спасения от нее следовало искать в другой стране, постоянно скрываясь и подвергаясь всяческому риску?.. Да и многое другое могло бы возбудить ее недоумение, хотя бы тяжесть сундука. Судя по ней, сокровища, там сокрытые, были поистине баснословны! Однако, по наивности своей, она ничего не заметила.

Решившись, в свою очередь, поведать почти всю правду, Лиза не скупилась на подробности, дабы прикрыть зияющие дыры в ткани ее судьбы, которую решалась выставить на всеобщее обозрение.

Она поведала о мстительной Неониле Федоровне, воспитавшей как сестер Лисоньку и Лизоньку, лишь перед смертью открывшей правду последней о ее происхождении, но не обмолвилась о том, что вызвало эту внезапную смерть. Об Алексее Измайлове тоже не упомянула. Промолчала и о Леонтии, и о Вольном, конечно… Путешествие по Волге объяснить оказалось очень трудно, однако Лиза и тут нашлась. По ее словам выходило, будто до нее дошел слух о поездке князя Измайлова в Астрахань; вот она и пустилась догонять обретенного отца, да была захвачена калмыцким царьком Эльбеком, после чего начались ее злоключения. Все, что случилось потом, Лиза пересказала в точности. Здесь стыдиться было нечего. Судьба играла ею, а она боролась с судьбою, как могла.

Августа, весьма уклончиво говорившая о себе, испытывала явное наслаждение, слушая Лизу и переживая вместе с нею ее многочисленные приключения. В плавном и строгом бытии Августы пока не было ни падений, ни разочарований, ни взлетов; только терпеливое ожидание (недаром ее любимой приговоркою было: «Si fata sitant!», что на латыни означало: «Если будет угодно судьбе!»); и торопливые рассказы Лизы производили на Августу впечатление быстротекущей реки, которая неудержимо влечет воображение, хоть раз отдавшееся ее волнам.

Княгине, конечно, невдомек было, какие призраки носились вокруг «княжны Измайловой» при этих воспоминаниях. Так над погасшим костром еще курился дымок. Однако Августа была слишком умна и проницательна, чтобы не заметить: чувство неизбывной, тайной печали стало второй натурой ее новой приятельницы. Да и Лиза, которая, думая о собственной жизни, всегда словно бы слышала гудение спущенной тетивы и свист стрелы, разрезающей воздух, давно знала, что прежняя улыбка безотчетного счастья исчезла с ее лица безвозвратно…

Всем сердцем, исполненным сочувствия, Августа возмечтала помочь исстрадавшейся соотечественнице, преподавая ей мудрые заветы сдержанности, чтобы исцелить ее душу смирением, в котором сама была большая мастерица.

– Может ли человек предвидеть, что с ним будет? Вам не в чем упрекнуть себя, княжна, и жалеть о былом не стоит. Ежели бы вперед была известна участь всякого человека, не было бы несчастных – увы, сие, видно, не угодно господу. Всякий человек должен быть готов на всякие кресты, и все надо с покорностью сносить. Будьте тверды, и бог вас не оставит…

В общении этих двух льнущих друг к другу душ время проходило незаметно. Но вот как-то раз Лиза, увидевши Августу за чтением ее любимой книги – венецианского 1736 года издания «Жизнь Петра Великого», узнала, что в вещах княгини был целый сундук книг, и ощутила необычайную радость, словно встретилась с давно потерянными друзьями. Она всегда была охоча до чтения, вот только не часто бывала возможность отдаться сей прихоти. Августа радостно открыла новой подруге доступ к своим сокровищам (уезжая с Эвбеи, она без сожаления рассталась с богатым гардеробом, не пожелав бросить любимые книги); и уж они-то оказали на Лизу поистине исцеляющее действие. Столь много значило для нее изведать, что убийственным пыткам любви и разлуки были гораздо прежде нее – и с еще вящею силою! – подвергнуты нежная Дездемона, робкая Психея, целомудренная принцесса Клевская и раскаявшаяся Манон Леско[5], что чем дальше, тем в большей душевной ясности и покое – чувствах, ею почти забытых, – проводила она свои дни на фелуке. По вкусу пришлись ей и Вольтеровы повести, в особенности «Задиг, или Судьба», ибо впервые в жизни столь умно и убедительно была разъяснена ей победительная роль случая в человеческой судьбе. И словно бы даже легче стало ей жить, оглядываться на прошлое и заглядывать в грядущее, ибо прежде полагала она, что стоит над всяким человеком Провидение, а оказалось – случай! Но он же слеп, нечаян, неразборчив в средствах, а стало быть, вовсе нет нерасположенности Провидения в жизни Лизы, кою ощущала она с самого раннего детства. Есть лишь множество разнородных случайностей, то нелепо, то страшно сплетенных в одну женскую судьбу.

Книги пробуждали в ней щемящую любовь к миру людей и простым его истинам. «Страсти – это ветры, надувающие паруса корабля; иногда они его топят, но без них он не мог бы плавать…» Это было для нее как отпущение грехов! Право же, Лизе порою казалось, что для счастья ей было бы довольно и одних книг…

Словом, за чтением и уроками итальянского языка, которые давала Августа, она почти не заметила, как путешествие их окончилось, благо погода благоприятствовала, а османский военный флот ближе к Касыму[6] прекращал плавание по морям; от торговых же турецких судов их охранил господь. И вот однажды ночью их фелука причалила в порту Таранта, где всем был поспешно справлен необходимый для путешествия по Италии гардероб, состоящий пока лишь из самого необходимого; нанята карета. И, держа строго на северо-запад, через Альтамуро, Беневенто, Фрозимоне и Веллетри, странники направились к Риму…

2. Римская Кампанья

Еще во Фрозимоне общество разделилось: княгиня Августа, Лиза, фрау Шмидт, Хлоя и герр Дитцель продолжали путешествие в карете; граф же Соколов, имевший при себе бумаги на имя итальянского дворянина Пьетро Фальконе, отправился верхом вперед, дабы приготовить снятую им еще летом римскую виллу к прибытию своей госпожи. Его весьма беспокоило, что молодая княгиня после утомительного путешествия прибудет в свое новое жилище и не сыщет в нем долгожданных удобств и роскоши, приличной ее чину. Он просил три дня для обустройства виллы Роза, а потом намеревался вновь встретиться с княгиней в гостинице «Св. Франциск», что стояла на Тускуланской дороге, неподалеку от знаменитой виллы Адриана.

При сем предложении княгиня Августа захлопала в ладоши. Оказывается, еще во время своего прежнего пребывания в Италии мечтала она побывать в развалинах знаменитой виллы императора Адриана, где сохранились остатки всевозможных античных затей, среди которых интереснее всего считалось подобие Канопа, сооруженного Адрианом в память о его пребывании в Александрии.

Герр Дитцель и Яганна Стефановна при виде радости княгини лишь обменялись понимающими взглядами: они знали влюбленность своей подопечной в античные древности; это было единственное, что скрашивало ее существование в притихшей, задавленной османским игом Греции. Хлоя, понятное дело, возражать не могла по своему подчиненному положению, ну а Лиза мечтала лишь о том, чтобы Августа и здесь взяла ее с собою.

После Веллетри нигде не задерживались и к исходу дня были уже в «Св. Франциске». Здесь на всем лежала печать добропорядочности и прочного достатка: потолок покоился на тяжелых дубовых балках, к коим подвешены начищенные до золотого блеска медные люстры; стулья, столы и буфеты были изготовлены из отполированного дерева с затейливой резьбою; ставка для бутылок охранялась двумя статуями Мадонны, кои свидетельствовали о благочинности сего пристанища путников. На железном крюке подвешена была четверть жареной туши, а у входа в главную залу, подобно пузатым часовым, застыли две огромные бочки с вином, обитые массивными обручами. Для посетителей побогаче имелись изящные бутылки, оплетенные самой тонкою белою соломкою, точь-в-точь такой, что идет на дамские шляпки, вдобавок украшенные разноцветными шерстяными кисточками.

Хозяин с хозяйкою понравились гостям с первого взгляда. Его сорочка, шейный платок и чулки были белоснежными, грубые башмаки сверкали; ее вышитый передник, рубашка и юбка стояли колом от крахмала.

Комнаты, отведенные гостям, оказались небольшими, но уютными. Тотчас был подан ужин, состоявший из макарон с сыром (они еще не успели приесться путникам), сладкого «Треббиано», терпкого «Марино» и пенистого розового «Дженцано», которому весьма усердно отдавал должное герр Дитцель.

После ужина была готова горячая вода для мытья дам, и, с наслаждением избавившись от дорожной пыли, Августа с Лизой улеглись в постель (они спали в одной комнате). Хлоя, вычистив и приготовив на завтра их платья и настежь распахнув окна (Августа не выносила духоты), ушла в соседнюю комнатушку, которую делила с Яганной Стефановной. Герра же Дитцеля устроили в общей комнате для мужчин.

Ночь прошла спокойно, молодые дамы встали отдохнувшими и свежими. Однако Хлоя, явившаяся на их зов, сообщила, что герр Дитцель занемог. Сказалась дорожная усталость, усугубленная жестоким похмельем.

Августа распорядилась немедленно перенести его в комнату дам, где уступила бедняге свою постель, сама сделала уксусный компресс и в скором времени убедилась, что здоровью ее старого слуги ничто не угрожает; ему необходим был один лишь покой.

Августа и Лиза намеревались и дальше ухаживать за больным, однако Яганна Стефановна, хотя и не разделявшая пристрастия княгини к античным обломкам, уговаривала ее не отказываться от долгожданной поездки на виллу Адриана, заверив, что они с Хлоею будут отличными сиделками для герра Дитцеля.

Долго уговаривать Августу не пришлось. Она страшно обрадовалась возможности вырваться из-под докучливого присмотра своих воспитателей, хоть ненадолго ощутить себя не высокородной изгнанницей, а свободной путешественницей. Яганну Стефановну, правда, беспокоило, как же молодые дамы отправятся без сопровождающих, однако хозяин «Св. Франциска» сообщил, что кучер Гаэтано глаз не спустит с прекрасных синьор. При этом хозяин не скрывал сожаления, что сам он не так молод и силен, как его кучер. Итальянец не мог скрыть зависти к нему и своего восхищения молодыми дамами; зачастую его восхищение даже превосходило необходимую почтительность.

Девушки приняли предложение. Они уселись в хорошенькую открытую карету, на козлы взобрался щеголеватый молодец в синих штанах, полосатых чулках, красной безрукавке и круглой соломенной шляпе (при виде его Августа тихонько прыснула со смеху), и carrozza, иначе говоря – легкая коляска, выехала со двора.

* * *

На первых порах путешественницы оживленно обсуждали ночное происшествие, благословляя пристрастие княгини к свежему воздуху. Их отношения становились все более непринужденными, они давно избавились в обращении друг к другу от титулов и наконец, по просьбе Августы, перешли на «ты», ибо иное обращение в Италии вообще выглядит странно. Обеим страшно нравилось, как звучат их имена на итальянский манер; они то и дело без надобности окликали:

– Агостина! Луидзина! – И заливались при этом ликующим смехом, напоминая детей, вырвавшихся из-под присмотра строгих мамок.

Carrozza легко катила по извилистой Тускуланской дороге. Вдали по синему небу белой светящейся лентой вились очертания Сабинских и Альбанских гор. Кое-где при дороге стояли статуи мадонн, обещавших сорок дней индульгенции за трижды прочитанную «Ave Maria».

Вокруг простиралась унылая равнина. Вид ее поразил Лизу, уже привыкшую к прекрасным видам благодатной земли, куда принесла ее судьба. Словно бы они очутились не в Италии, а совсем в иной стране! Все было бледно, угрюмо. Плохо выделанные поля, бесприютные окрестности, изредка оживляемые повозками, запряженными быками. Кое-где топорщили свою сумеречную листву чахлые каменные дубы. Ветерок доносил запах земли и влаги – запах осени. Изгороди загонов для скота окаймляли дорогу, но сейчас загоны были пусты; лишь возле одного из них сидел, пригорюнясь, черноволосый пастух в фартуке из бараньей кожи.

У обочины остановилась женщина в крестьянском наряде, с белым платком на голове, придерживая водруженную сверху корзину, полную овощей. Черные глаза выражали такую тяжелую тоску, словно в них отразилось все беспросветное уныние округи: этих гор, полей, одиноких деревьев и бесконечной линии акведуков, тающих вдали…

Кучер обернулся на своем сиденье, сверкнув на молодых дам большими серыми глазами, улыбнулся (он был красив, хотя и не принадлежал к чистому итальянскому типу; видимо, знал о своей привлекательности и не пропускал случая опробовать свои чары на всякой женщине, от крестьянки до княгини) и, обведя кнутовищем округу, воскликнул:

– Campagna di Roma!

Августа объяснила спутнице, что Римскою Кампаньей называется окружающая Рим земля, известная тем, что в древние времена богатые люди ставили здесь свои виллы. И в самом деле, вдоль дороги то тут, то там начали появляться развалины, еще более усиливающие ощущение какой-то кладбищенской заброшенности этих мест; и наконец перед девушками возникли многостолетние оливковые рощи и укрытые в густой зелени развалины виллы Адриана.

Лиза была изумлена, увидав еще две-три кареты на опушке рощи. Августа, усмехнувшись, пояснила, что даже из самого Рима приезжают любители старины поинтересоваться, что сохранилось до сего времени от бывшей императорской виллы.

Две молодые дамы в темных строгих платьях, в сопровождении напыщенного Гаэтано, скрывшего свой щегольской наряд под синим крестьянским плащом на зеленом фланелевом подбое, не привлекли к себе ничьего внимания и без помех смогли осмотреть подобие египетского Канопа – долину, бывшую некогда каналом, и развалины небольшого храма, посвященного Антиною-Серапису[7].

Среди руин вздымались мощные оливковые деревья с причудливыми кривыми стволами. Их узловатые корни тянулись далеко вокруг, переплетаясь и взрывая землю. Заросли вечнозеленых дубов, лавров и кипарисов; плющ, взбирающийся на разрушенные своды; вода, выступающая из-под прошлогодней листвы; яркий мох – с этой разнообразной буйной растительностью чередовались причудливые обломки опрокинутых колонн, треснувшие ступени, осколки мозаичных полов.

Лиза даже не заметила, как отошла от своей спутницы. Августа снимала лоскут мха с причудливой мозаичной картины, а Лизу зачаровало зрелище прекрасных драгоценных мраморов. Названий их она не знала, видела только одно – красоту – и с восторгом рассматривала красноватый джиалло антико, зеленоватый, как морская вода, хрупкий и слоистый циполлин, вишневый порфир, зеленый серпентин, лежавшие в руинах. Внезапные слезы стиснули ей горло при виде сухих лепестков розы, удержавшихся в складках туники юной охотницы, словно бы на миг замершей среди колючих зарослей. Этот миг длился уже тысячелетия, но время не охладило ее неудержимого порыва, хоть и лишило обеих рук, изуродовало головку. Прекрасное тело на легких, длинных ногах по-прежнему стремилось вперед; и мрамор, озаренный скупым лучом солнца, казался теплым и живым.

Эти лепестки, эти скользящие по мрамору тени листьев и ветвей, эти ящерки, снующие среди обломков, были словно сердечное послание из прошлого…

Лиза присела на мраморную скамью, стоявшую у подножия старого кипариса, чьи твердые, душистые шишечки тихонько стучали по мрамору, наслаждаясь прекрасным покоем развалин, в каком-то блаженном оцепенении глядя на длиннобородых полудиких коз, которые щипали рядом траву, тревожно косясь на Лизу: возможно, она чудилась им лишь призраком человека… Она и сама отказывалась считать их живыми существами; и точно таким же наваждением показалась ей внезапно появившаяся неподалеку женщина.

* * *

Она стояла в зарослях папоротника, занимавших сырой грот, и манила Лизу к себе.

Девушка сделала несколько неверных шагов и остановилась. Нежные пещерные травы, что свешивались с потолка грота, коснулись ее лба, словно предостерегая. Она удивленно глядела на приземистую фигуру, которую только с натяжкою можно было назвать женскою.

Это было существо низенькое, толстое, старое, желтое, кривобокое, наполовину плешивое и с преотвратительною седою косичкою на затылке. Право, могло показаться, что одна из пестрых жирных ящериц, сновавших тут и там среди развалин, вдруг встала на хвост и теперь машет цепкими лапками, маня к себе изумленную девушку.

Взор ее был холодным, немигающим. Лиза ощутила неодолимое желание узнать, что же такое может ей сообщить эта безобразная старуха, возникшая столь внезапно, и сделала еще несколько шагов. Краем глаза она видела, что вокруг нее словно бы смыкается какая-то серая завеса, заслоняя весь мир, кроме стоящего напротив уродливого существа. Просто некуда было идти, кроме как к старухе, ибо серая завеса была непроницаемой, угрожающей, а пристальный взор, впившийся в ее глаза, обещал защиту и покой.

Они стояли почти вплотную, старуха уже потянулась, чтобы схватить Лизу за руку, как вдруг та вздрогнула от внезапной боли, пронзившей ей голову. Это напоминало чей-то пронзительный, предостерегающий крик!

Лиза отшатнулась, часто моргая, словно внезапно выбежала из тьмы. Серый туман, скрывающий окрестности, вмиг рассеялся; все вокруг озарилось бледным осенним солнцем; приземистая фигура старухи оказалась погруженной в зловещую тьму.

Лиза сделала шаг назад, второй, третий. Старуха, простирая к ней коротенькие ручки, спешила следом. Под ее неподвижным взглядом девушку вдруг охватили страшная слабость и тошнота. Казалось, ее вот-вот вывернет наизнанку! Но она чуяла: остановиться нельзя ни на миг. Превозмогая себя, повернулась и кинулась прочь, шатаясь, чуть не падая, думая только об одном: как можно скорее найти Августу и уехать. Уехать отсюда!

Она наткнулась на молодую княгиню у той же самой статуи длинноногой охотницы, коей сама недавно восхищалась до слез. Не говоря ни слова, схватила подругу за руку и потащила за собой. Та заартачилась было, но, взглянув на впрозелень бледное лицо Лизы, ощутив трепет ее ледяных, влажных пальцев, сама перепугалась бог весть чего и повлекла Лизу в carrozza.

Гаэтано отстал от них еще полчаса назад. Августа думала, что он воротился к карете, утомясь прогулкою, однако здесь его не оказалось. Подсадив Лизу в carrozza, Августа думала идти искать кучера, как вдруг Лиза издала сдавленный стон, и княгиня увидела, чем так напугана ее подруга.

Мрачная, приземистая старушонка спешила к ним со всех своих коротеньких, неуклюжих ножек… Казалось, ком грязи, перевитый червями, катится, сминая на пути цветы и травы!..

Глухо вскрикнув, Августа одним рывком отвязала лошадь от дерева, взлетела на сиденье кучера, подхватила вожжи и, за неимением кнута, концами их так хлестнула застоявшуюся гнедую, что она, коротко и обиженно всхрапнув, сорвалась с места.

– О синьоры! Высокочтимые синьоры! – послышался истошный крик, и девушки увидели Гаэтано, который опрометью бежал к ним, путаясь в полах своего сине-зеленого плаща. – Подождите же меня!

Августа медленно, словно против воли, натянула вожжи. Лошадь, взрыв копытами землю, остановилась. Княгиня, подобрав юбки, проворно перебралась на сиденье рядом с Лизою.

Гаэтано вскочил на козлы. Его глаза возмущенно сверкали, он даже открыл рот, чтобы разразиться негодующей тирадою, но Августа, придерживая слетевшую шляпку, так сверкнула на него своими мрачными черными глазами, ноздри ее точеного носа так раздулись, а голос, произнесший короткое и резкое: «Avanti! Вперед!», был исполнен такой ярости, что Гаэтано с гиканьем закрутил над головою кнут, словно его русский собрат-ямщик, и вконец оскорбленная гнедая с места взяла рысью.

Девушки, одолевая ужас, оглянулись.

Дорога уже клубилась за ними, но все еще можно было разглядеть, как старуха, топоча, кружится на месте, сорвав свой грязный передник, размахивая им по сторонам и выкрикивая что-то.

– Vento! Vento favorevolo![8] – донесся пронзительный вопль, и все скрылось в облаке пыли.

* * *

Солнце клонилось к западу. Девушки были так напуганы, что какое-то время слова не могли сказать и только смотрели широко открытыми, невидящими глазами на проносящиеся мимо, освещенные красными закатными отблесками мрамор гробниц, треснувшие плиты дороги, обломки акведуков. Ветер шумел в узорных венцах пиний.

Лиза вдруг встревожилась. Этих прекрасных деревьев она не видела по пути на виллу Адриана. Да и развалин при дороге встречалось куда меньше; сама дорога была не мощеная, а земляная… Уж не сбились ли они с пути?!

Лиза спросила об этом Августу, а та учинила допрос кучеру. Тот поглядел с видом глубокого превосходства: он полагал обеих синьор повредившимися в уме от чрезмерного испуга и едва удержался, чтобы не воскликнуть сочувственно: «Бедняжки!» Заверив, что к «Св. Франциску» можно попасть всякою дорогою, он отворотился и принялся деловито нахлестывать гнедую, давая понять, чтобы не мешались в его дела.

Прошло около часу. Окрестности по-прежнему были незнакомыми, и гостиница не появлялась. Ветер между тем усилился до того, что порывы его сами сгоняли в гурты многочисленных овец, которых вели к загонам спустившиеся с гор юноши-пастухи, одетые лишь в традиционные бараньи шкуры шерстью наружу, обернутые вокруг бедер.

Августа не выдержала и, велев Гаэтано придержать лошадь, спросила пастухов, далеко ли еще до «Св. Франциска». Те равнодушно взирали на коляску, на встревоженные женские лица; и ничто не нарушало очарованной дремы их черных глаз полуживотных на прекрасных лицах полубогов… Наконец один из них что-то пробормотал, неопределенно махнув рукою, и Августа, подбоченясь, недобро взглянула на Гаэтано, который сидел нахохлившись, отворотясь от студеного ветра, и чувствовал себя весьма неуютно.

– Ну? – вопросила она негромко, однако в голосе ее звенел металл. – Пастух говорит, до «Св. Франциска» полсуток езды вовсе в противоположном направлении! Что сие означает? Куда ты завез нас, проклятый разбойник?

– Клянусь, я не виноват, синьора! – высунулся Гаэтано из плаща, жалостно кривя свои красивые, полные девичьи губы. – Не иначе, бесы помутили мой разум и сбили с пути. Во всем виновата эта старая strega.

– Strega? – удивленно переспросила Лиза.

– Ведьма, – перевела Августа незнакомое слово и вновь взялась за Гаэтано: – Ты имеешь в виду старуху из развалин? Почему ты назвал ее ведьмою?

– А то нет! – воскликнул Гаэтано. – Сами знаете, что она одержима бесами, иначе не бежали бы от нее сломя голову!

– Да, мы были напуганы, – нехотя признала Августа. – Но как она могла сбить тебя с дороги, скажи на милость?

– Как? – усмехнулся Гаэтано. – Да очень просто! Видели, как она махала своим вонючим передником? Слышали, что она кричала? «Ветер! Попутный ветер!» – передразнил он ее, размахивая руками, вертясь на козлах. – Она накликала ветер, который и сбил нас с дороги. Понятно вам, синьоры?

– Чушь какая, – пожала плечами Августа, с трудом удерживая на голове шляпку. – Накликать ветер! Это уж слишком!

Лиза молчала. Слишком многое видела она в своей жизни, чтобы отмахнуться даже от самого нелепого суеверия. Она поверила Гаэтано. Эта старуха могла все! Лиза не сомневалась. Но для чего это ей понадобилось? Куда ей нужно было загнать их колдовским ветром?

– Что же теперь делать? Как добраться до «Св. Франциска»? Бедная Яганна Стефановна небось с ума сходит от беспокойства! – произнесла Августа и захлебнулась новым порывом ветра.

– Осмелюсь сказать, синьоры, – прокричал Гаэтано, – нам туда сегодня нипочем не добраться! Здесь неподалеку есть остерия, иначе говоря – придорожная гостиница «Corona d'Argento». Очень приличная остерия, и хозяин ее – добрый человек. Он даст нам ужин и ночлег, а утром мы отыщем дорогу к «Св. Франциску» или попросим проводника.

Августа и Лиза молча переглянулись.

Дорогу пересекла длинная серая тень, замерла на миг, сверкнув парой желтых злобных глаз, и исчезла в сумерках.

– Волчица? – дрогнувшим голосом спросила Лиза, но ответа не расслышала, потому что тут на них налетел настоящий ураган.

Какое-то мгновение казалось, что легкая carrozza сейчас опрокинется и покатится по дороге, гонимая ветром, словно перекати-поле. Из черного клубящегося вихря слышно было только тпруканье Гаэтано, пытавшегося сладить с ошалелой лошадью, да ее перепуганное ржание.

– Умоляю вас, синьоры, решайтесь! – взвизгнул кучер, едва ветер стих. – Не то мы погибнем здесь!

Словно в ответ ему загремел гром, сверкнула молния, и первые капли дождя упали на еле различимые во мраке лица путешественниц.

– Погоняй! – крикнула наконец Августа, торопливо собирая разметавшиеся черные волосы. – Делать нечего, – обернулась к подруге, – название у этой остерии, во всяком случае, красивое: «Серебряный венец». Будем надеяться, хоть он защитит нас от этой напасти.

Лиза сидела, забившись в уголок, вцепившись в концы шали, чтобы ее не сорвал ветер; шляпа давно сгинула во тьме. Она думала о том, что название у остерии и впрямь красивое, но оставалось непонятным одно: откуда об этой остерии знала старуха с Адриановой виллы и почему ей непременно было нужно, чтобы туда попали путешественницы? Ведь она накликала именно попутный ветер…

3. Остерия

«Серебряный венец»

Прошло невесть сколько времени; и вот внезапно, так, что Августа и Лиза, вздрогнув, схватились за руки, из темноты выступило блеклое пятно. Еще через несколько мгновений стал виден коптящий фонарь, чей тусклый луч показался измученным путешественницам ярче и милее солнца и луны, вместе взятых. В его дрожащем полусвете появились грязные каменные стены, низкая арка, ведущая в конюшню: в темном провале смутно различались силуэты лошадей, слышалось фырканье громко жующего осла.

– Спускайтесь скорее, синьоры! – взмолился Гаэтано. – Вот-вот начнется ливень, вы промокнете до нитки!

Дождь шел все сильнее, и деваться было больше некуда. Гаэтано подал руку, девушки вышли из коляски и бегом устремились к тяжелой, окованной железом двери, которая при их приближении распахнулась будто бы сама собою, и в проеме появилась кряжистая, длиннорукая фигура какого-то человека. Вспыхнули воспламененные лихорадкою глаза, и, трубно высморкавшись в шейный платок, он зычно провозгласил:

– Входите, синьоры!

Августа с Лизою замешкались было, но тут дождь обрушился со всей яростью; их будто подхватило вихрем и само собой внесло в двери остерии.

Девушки застыли у порога, цепляясь друг за дружку. Но, боже, какое тепло царило здесь! Как жарко пылал очаг, как чудесно благоухала поросячья тушка на вертеле, как громко свистел огромный закопченный чайник, как приветливо подмигивали, оплывая, сальные свечи!

Хозяин, оказавшийся смуглым крепышом средних лет с мясистым угрюмым лицом, так усердно хлопотал у стола, что кисточка его красного фригийского колпака отплясывала на макушке.

Зала была почти пуста: человека четыре сидели, придвинув стол к камину. Хозяин бесцеремонно спровадил их в темный угол, а к теплу почтительно проводил молодых дам, ради такого случая застелив темный от грязи стол полотняной скатертью, чистой, но явно знававшей лучшие времена, как, впрочем, и одежда хозяина, да и вся остерия – даром что носила столь пышное название.

Физиономия у хозяина была, конечно, разбойничья; однако он так радел об удобствах гостей, что Лиза невольно забыла о своей настороженности.

На столе появились тарелки, блюда с мясом, хлебом и оливками; хозяин поставил перед девушками бокалы доброго вина, как он выразился. Бокалы оказались двумя большущими глиняными кружками, от которых шел пар, благоухавший корицею, апельсинами, гвоздикою и хорошим вином.

Лиза недоверчиво уставилась на свою кружку. Августа же, видимо, пробовавшая такой напиток прежде, обрадовалась:

– Вино с пряностями! Да мы в одну минуту согреемся, Лизонька! – Поднесла кружку к губам и со смехом отвернулась: – Жжется!

С сожалением отодвинув кружку – остывать, Августа разломила хлеб, взяла кусочек жареной поросячьей ножки и принялась за еду. Лиза, которая до изнеможения хотела пить, оглянулась в поисках хозяина, но тот куда-то отлучился, поэтому она сама встала и, сняв со стойки пустую кружку, подошла к большой бочке, стоявшей в углу. Лиза видела, как хозяин наполнял оттуда котелок, и поняла, что там было не вино, а вода, которая только и могла утолить ее жажду.

Нацедив воды, Лиза припала к кружке, как вдруг до нее донесся чей-то голос из-за занавески. Он был столь неприятен, скрипуч и груб, что, казалось, издавал зловоние. Скорее всего принадлежал он женщине, хотя более всего напоминал голос самого дьявола!

– Я же говорила, что они приедут сюда, – шипела женщина. – А ты еще не верил, дурак!

– Верил, верил, матушка! – простонал другой голос; и был он так испуган, так дрожал, что Лиза едва признала хозяина остерии. – Верил, клянусь Мадонной!

– Смотри у меня! – проворчала «матушка». – Но какого же черта поселил ты здесь этого человека?!

– Он хорошо заплатил, – пролепетал трактирщик, и Лиза услышала звук, очень напоминавший увесистую затрещину.

– Когда-нибудь твоя жадность доведет тебя до могилы! – рявкнула страшная «матушка». – Смотри, если не сладишь с этой девкою, мессиры будут очень и очень недовольны. Сам понимаешь, что это значит! На этот раз даже я не смогу заступиться за тебя!

– Будем уповать на господа и Пресвятую Деву, – елейно вымолвил трактирщик. – Надеюсь, свое вино они выпили…

Вино!

Лиза, как ошпаренная, отскочила от бочки, бросив на стол наполненный ужасом взгляд. Слава богу, кружка Августы была еще полна!

Лиза торопливо села, думая, как бы незаметно дать понять Августе, что на них надвигается какая-то опасность. Но тут входная дверь распахнулась, и в залу ввалился Гаэтано, доселе возившийся с лошадьми.

Он выглядел очень усталым и бросил алчный взгляд на стол, заставленный едою. Августа слегка помахала юноше.

– Ты можешь сесть за наш стол, Гаэтано, – снисходительно сказала она. – Видит бог, ты вот-вот свалишься с ног, так что дозволяю тебе отужинать.

Лиза, несмотря на терзавшую ее тревогу, с трудом подавила улыбку. Да ей бы и в голову никогда не пришло такое: она просто пригласила бы кучера поесть – и все. Нет, все-таки между истинной княгинею и самозванкою – о-огромная разница!

Гаэтано, отвесив дамам благодарные поклоны, скромно притулился на краешке стула и накинулся на еду. Он запихивал в рот огромные куски мяса и хлеба; глотал, даже не жуя, с таким вожделением поглядывая при этом на дымящееся вино, что Августа опять сжалилась над ним и придвинула свою кружку со словами:

– Пей, бедняга! Ты весь дрожишь!

Бросив на нее сияющий взгляд, Гаэтано потянулся было к вину. В тот же миг хозяин, выросший словно из-под земли, вцепился в его руку.

– Я приготовил это вино специально для высокочтимых синьор! – взревел он, наградив Гаэтано таким взглядом, что тот остолбенел. – Тебе сойдет и кое-что попроще!

– Ничего, ничего, – махнула рукою Августа. – Нам вполне хватит одной кружки. А это пусть выпьет наш кучер. – И она вновь подтолкнула кружку к Гаэтано.

Рука его дернулась было вперед, но тут их с трактирщиком глаза встретились, и Гаэтано замер, будто наткнулся на змею. Августа ничего не заметила, но от Лизы не укрылась предостерегающая гримаса, которую скорчил трактирщик.

Гаэтано медленно убрал руку со стола, и вдруг лицо его покрыла меловая бледность.

– Я… сыт, – прохрипел он, вскакивая с такой поспешностью, будто скамья под ним вспыхнула. – Благодарю вас, синьоры. Я буду спать на конюшне. Прощайте! – И выметнулся за дверь.

Августа, смеясь над странностями кучера, взглянула на подругу, и улыбка застыла на ее устах… Лиза с усилием придала своему лицу выражение полнейшей невозмутимости и, подхватив злополучные кружки, всунула в руки хозяину так ловко, что не успел он и глазом моргнуть, как уже держал их.

– Сдается мне, вино уже простыло, – затараторила Лиза, – но не трудитесь, любезный хозяин, подогревать его снова. Мы вполне удовольствуемся горячей водою.

И прежде чем кто-то понял, что она собирается сделать, Лиза сняла с полки две чистые кружки и зачерпнула воды из котелка, стоявшего на очаге.

Черные глаза молодой княгини блеснули, и Лиза с облегчением поняла, что Августа тоже насторожилась.

Она бросила на стол золотой дукат, и хозяин, тотчас позабыв свое разочарование, схватил его с такою поспешностью, будто перед ним была не монета, а снежинка, которая вот-вот могла растаять.

– Спасибо, спасибо, высокочтимые синьоры! – запел он сладко. – Поистине счастливым ветром занесло вас сюда!

Он весь был погружен в созерцание золота, иначе непременно заметил бы, как вздрогнула Лиза…

А ей словно бы раскаленную иглу вонзили в сердце! Ветер… Счастливый ветер? Нет, попутный ветер! Так вот почему таким пугающе знакомым показался ей голос «матушки» трактирщика: ведь это был голос страшной старухи из Адриановой виллы…

Что делать? Что же теперь делать?!

Их здесь ждали – это ясно. Неизвестно пока, замешан ли тут Гаэтано, хотя поведение его весьма подозрительно, однако сомнений нет: старуха и ее сын замыслили недоброе. Если сказать, что она узнала старуху, расправа может последовать незамедлительно. Попытаться убежать?.. Их ни за что не выпустят – куда там! Да и в той круговерти, что беснуется за порогом, им не скрыться, если это и впрямь дело рук проклятой старой strega. Нет, надо выиграть время. Скорее всего нападут на них ночью, когда будут уверены, что они уснули. В вино, наверное, подмешано снотворное… Эх, надо было сделать вид, что они его выпили, – это успокоило бы разбойников.

Вбежал какой-то тощий, неряшливый мальчишка, верно слуга; бросив на девушек хитрый взгляд, что-то шепнул хозяину.

– Высокочтимые синьоры, – склонился тот в поклоне. – Прошу прощения, что заставил вас ждать: самая роскошная спальня была занята синьором, который прибыл незадолго перед вами. Но, узнав, какие высокородные дамы оказали моему скромному заведению честь своим присутствием, этот любезный господин с охотою перебрался в другую комнату. Да благословит Мадонна его доброе сердце! Извольте же следовать за мною, синьоры. Я самолично провожу вас в ваши апартаменты, где уже все готово: горит очаг, кувшины полны воды, и даже… – Он сделал паузу и, важно поводя носом, изрек со значением в голосе: – Даже постелены чистые простыни!

Августа слегка кивнула, давая понять хозяину, что его старания оценены должным образом, а Лиза неожиданно подхватила кружки с вином и улыбнулась изумленному трактирщику:

– Жаль, если пропадут ваши труды, дорогой хозяин. Пожалуй, мы все-таки выпьем это вино перед сном!

Вздох облегчения, вырвавшийся из груди негодяя, мог бы погасить свечу, и Лиза, несмотря на терзавшую ее тревогу, едва удержалась от смеха. В этом мерзавце, при всей его злообразности, было нечто столь глупое, пошлое и несусветное, что в сердце Лизы начала оживать надежда. Да неужто им с Августою не провести этого жадного барана?!

Они двинулись вслед за хозяином, который то и дело кланялся.

Наконец на галерейке, окаймлявшей залу, он распахнул какую-то дверь и гостеприимным жестом пригласил дам войти.

– Надеюсь, ваши светлости будут спать спокойно, – промурлыкал он.

– Надеюсь, мы еще увидимся с вами! – со значением ответила Лиза, улыбаясь изо всех сил.

Волчьи глаза его сверкнули на миг и погасли в тени набухших век. Хозяин захлопнул дверь, унеся с собою свечи.

* * *

Свечи-то унес, однако темнее в комнате не стало. Полная луна светила в растворенное окно!

– Батюшки-светы! – изумленно воскликнула Лиза. – А буря-то закончилась!

– Конечно, – криво усмехнулась Августа. – Она уж больше не надобна: птички в клетке!

– Значит, ты поняла? – тихо ахнула Лиза.

– У тебя было такое лицо… – кивнула Августа. – Но как ты догадалась?

Лиза торопливым шепотом поведала о подслушанном разговоре, и Августа даже зубами скрипнула от злости.

– Проклятые разбойники и воры! – выругалась она почему-то по-итальянски и тут же решительно произнесла: – Окно отворено. Подумаешь, второй этаж! Подберем юбки повыше и… При такой-то луне не заплутаемся. Отсидимся где-нибудь в зарослях не то в развалинах, а по свету, глядишь, найдем на дороге какую-нибудь calessino.

Лиза с сомнением пожала плечами. Решительности ей было не занимать, и все же замысел Августы показался слишком уж бравым. Наверняка их стерегут. Она подошла к окну, высунулась, и тотчас внизу раздался тихий свист, а потом по двору, словно невзначай, прошелся какой-то широкоплечий человек, поглядывая наверх и поигрывая ружьем, которое держал на изготовку. Лиза сочла за лучшее отступить. Путь в окно был отрезан.

Августа стояла у порога и оглядывалась. Эта «самая роскошная спальня» была небольшим зальцем с камином, над которым висело треснувшее зеркало, со столом, куда Лиза с облегчением воздвигла знаменитые кружки, да двумя табуретами. Посреди комнаты высилась просторная кровать, столь массивная, что нечего было и думать перетащить ее в более укромное место, хотя бы в угол.

– Ничего, так даже лучше, – бодро заявила Августа. – Я, помнится, читала какой-то испанский роман, в котором храброго гидальго зарезали на постоялом дворе сквозь потайное отверстие в стене. А тут нас никакая шпага, никакой нож не достигнет!

Лиза только зябко повела плечами.

Они еще послонялись по неуютной комнате, посидели на краешке обширного ложа… Августа зевала, сначала прикрываясь ладошкою, потом все шире и шире. Делать было нечего, оставалось только лечь в постель. Решив, что утро вечера мудренее, сговорились спать попеременно. Лизе, у которой сна не было ни в одном глазу, не составило труда убедить Августу, что будет караулить первая.

Веки у княгини смыкались словно бы сами собою. Кое-как расшнуровав сырое платье, она брезгливо стащила его с себя, спустила ворох нижних юбок, расшвыряла башмаки, чулки и в одной рубашке, простонав: «Ни за что не могу спать одетая, господи, прости!» – рухнула в постель и тут же унеслась в мир снов, забыв даже укрыться.

Лиза натянула на нее и впрямь чистую простынку и, вслушиваясь в ровное, глубокое дыхание, подумала обеспокоенно: уж не хлебнула ли, часом, Августа отравленного вина – больно крепко спит!

* * *

Долго сидела Лиза на краю постели, опершись о колени, умостив подбородок на кулачок, и глядела в окно.

Луна уплыла за край рамы, ослепительно засияли звезды. Их было столь много, можно было подумать: со всего неба собрались они полюбопытствовать, что же теперь будут делать две русские девушки, попавшие в западню?

Странно: несмотря на явную опасность, мысли Лизы были далеко от зловещей таверны. Она смотрела в мерцающую высь и думала, что где-то там, под этими звездами, за тихими водами и туманными равнинами, ночь плывет над Россией… И где-то далеко, за морями, за горами, видят эти звезды Алексея. Если он жив.

Если он жив! И всем сердцем взмолилась: «Умилосердись, о боже наш, и помилуй раба твоего Алексея Измайлова, где бы ни был он сейчас!»

Все это время Лиза так старательно пыталась излечить раны, нанесенные ей последней встречей с Алексеем, что насильственно изгоняла всякую мысль о нем. А теперь, упиваясь тихой скорбью своих всевластных, хоть и бесполезных, воспоминаний, размышляла, не есть ли ее непреклонная, противоестественная любовь к Алексею наваждение, род колдовского безумия?.. Она дала себе волю и забрела по извилистым тропам памяти так далеко, что кровь застучала в висках, а сердце то замирало, то вновь билось неистово.

С трудом воротясь туда, где на широкой кровати, нелепо стоявшей посреди полупустой мрачной комнаты, спокойно спала Августа, Лиза тихонько, чтоб и половица не скрипнула, прокралась к окну и высунулась, желая немного охладить пылающее лицо.

Безлюдье царило кругом, никто не вышел с кремневым ружьем наперевес, чтобы спугнуть девушку. Может быть, их стража уснула? В остерии – тишина, ни одно окно не светится. Неужели логово негодяев наконец угомонилось? А коли так, не рискнуть ли улизнуть отсюда под покровом ночи?..

Прежде чем идти будить Августу, она решила получше разглядеть окрестности и высунулась дальше в окно; и тут чуткое, настороженное ухо уловило легчайший шорох наверху. Лиза невольно отпрянула, и тотчас перед ее лицом повисла веревочная петля, спущенная с крыши.

Лиза, помертвев лицом, глядела, как петля, покачавшись секунду в окне, стремительно ускользнула вверх, словно поняв, что упустила добычу.

На подгибающихся ногах Лиза вернулась к кровати и почти в обмороке упала на нее.

Господи, какой-то миг – и она была бы мертва!.. Ее трясло так, что она вцепилась зубами в рукав. Дрожь не унималась, и немалое время понадобилось Лизе, чтобы понять: дрожит вовсе не она, мелко сотрясается кровать, словно кто-то осторожно раскачивает ее.

Лиза резко села, спустив ноги на пол, и тут же вскочила в недоумении: кровать почему-то стала ниже. Теперь ложе было почти вровень с полом…

Лиза изумленно уставилась на подрагивающую кровать и вдруг разглядела, что она медленно, но неостановимо опускается. Еще миг – и кровать вместе со спящею Августою вот-вот исчезнет из глаз!

Будить ее было уже некогда. Лиза рванулась вперед, упав на постель плашмя, и так толкнула в бок Августу, что та кубарем свалилась на пол. Невероятным усилием Лиза откатилась в противоположную сторону, и в ту же секунду их кровать погрузилась в широкое, зияющее отверстие в полу.

* * *

Беспробудную сонливость Августы как рукой сняло. Вмиг придя в себя и сообразив, что произошло, она окинула комнату взглядом, метнулась в угол, с натугой приподняла дубовый стол и поволокла его к двери. Лиза, смекнув, что она замыслила, вцепилась в стол с другой стороны. Зелье трактирщика колыхалось в кружках, выплескивалось; Лиза машинально сняла их и поставила в углу.

Вдвоем они еле дотащили стол до порога и плотно приткнули к двери. Перевели дух… И только сейчас заметили: дверь-то отворяется наружу, так что при хорошем рывке ее не удержит та хлипкая задвижка, на которую она была заперта. Ну ладно хоть то, что теперь тишком двери не отворить, и любой ворвавшийся в комнату прежде налетит на стол.

Августа, поддернув рубаху выше колен и завязав узлом, чтоб не путалась в ногах (одеваться было недосуг), подхватила громоздкий табурет, кивком приказав Лизе последовать ее примеру.

– Покарауль возле ямины, – велела шепотом. – Мало ли кто теперь на той кровати обратно поднимется, когда они увидят, что нас нету. А я погляжу, нет ли в стенах ще…

Она не договорила. С тихим, вкрадчивым скрипом раздвинулись дубовые доски, которыми были обшиты стены почти до потолка, и какой-то человек, выставив вперед шпагу, ворвался в комнату.

В руках Августы взлетел, точно перышко, табурет, и она метнула его прямо в голову разбойника. Издав недоуменное утробное восклицание, тот завалился назад, но застрял в узкой щели, закупорив ее своим телом. Шпага его, звеня, покатилась по полу; и в этот миг Лиза почувствовала, что пол снова заходил ходуном. Сперва ей показалось, что это ноги задрожали с перепугу, однако тут же ударила догадка: кровать поднимается!

Она махнула Августе, и та, подхватив окровавленный табурет, метнулась к ней. Девушки напряженно вглядывались в темный провал.

– Неужто смертоубийство задумали? – тихо проговорила Лиза. – Вот звери лютые…

– Я поначалу решила, они просто-напросто хотят нас усыпить да ограбить, а тут вон что… – покачала головой Августа. – Все ж, надеюсь, одумаются, спохватятся!

Лиза печально усмехнулась. Она не хотела пугать подругу; напротив, дорого бы дала, чтобы хоть как-то ее успокоить: жизнь приучила ее прямо смотреть в лицо опасности и не пытаться спрятать голову под крыло.

– Помнишь, я тебе про Дарину рассказывала? – тихо молвила она. – Тоже все надеялась, бедная, может, одумается Сеид-Гирей, может, спохватится? Эх, Дарина, бедная Дарина… Плохая надежда, что у палача топоp сломается! Лучше уж ко всему готовым быть.

Она вздрогнула. Послышалось или и впрямь раздался за стеной, где чернела узкая щель, не то стон, не то тяжкий вздох, когда она упомянула имя несчастной малороссиянки? Не ее ли призрак очнулся от вечного сна?

– Готовься! – насторожилась Августа. – Вот они!

Кровать поднималась чем выше, тем скорее, и вот из отверстия уже показались головы трех бандитов. Лица их недосуг было разглядывать; по команде Августы табуреты опустились на двух негодяев, однако третий успел выскочить из провала прежде, чем Августа вновь взметнула свое оружие. Он был так силен и ловок, что отшвырнул княгиню вместе с табуретом в угол и повернулся к Лизе, широко расставляя клешнястые руки, словно норовя обнять. В полусвете занимающегося утра его лицо было землистым, набрякшим, будто у вурдалака, только что восставшего из своей могилы.

Сделав несколько обманных движений, он вцепился в табурет и так яростно рванул, что в руках Лизы осталась перекладина. Обломки табурета полетели в сторону, ненароком угодив на кровать, где по-прежнему были простерты окровавленные тела двух разбойников. Послышался сдавленный стон. Поняв, что еще пуще покалечил своих же сотоварищей, бандит и вовсе рассвирепел.

Выхватив из-за пояса тускло блеснувший кинжал, он метнулся было к Лизе, но тут Августа, успевшая прийти в себя и подняться, издала столь пронзительный визг, что бандит всполошенно завертелся на месте.

Лиза оглянулась и ахнула.

Августа подхватила с полу шпагу и встала в позицию с ловкостью заправского дуэлянта.

Согнув в коленях голые ноги и прищелкивая, будто кастаньетами, пальцами левой руки, воздетой над взлохмаченной головой, она быстро приближалась к разбойнику, переступая с пятки на носок. Глаза ее азартно сузились, верхняя губа ощерилась, из горла вырвался протяжный звук, напоминающий охотничье улюлюканье, словно Августа была сейчас выжлятником, шпага – исправно натасканным выжлецом, а растерянный разбойник – волком.

Он отступал и отступал, скосившись на острие, пляшущее перед самым его лицом. Право, шпага чудилась продолжением руки Августы, столь точно ловила она всякое движение негодяя, который, однако, все еще оставался опасен, ибо в руке его был зажат нож.

Лиза кинулась к валявшемуся в углу табурету, желая помочь Августе, однако тело, торчащее в стене, вдруг отодвинулось назад (в некий горячечный миг Лизе даже померещилось, что труп сам собою уползает с поля сражения!), щель снова расширилась, и из нее, как пробка из бутылки, с проворством, вовсе неожиданным для ее обрюзглой фигуры, выскочила желтолицая старуха, ядовито посверкивая глазками, еле различимыми меж морщин.

Крик застрял в горле Лизы…

Старуха, распялив рот в ухмылке, неспешно двинулась к ней; Лиза отступала шаг за шагом, пока не наткнулась на стену.

Едва удалось оторвать глаза от мертвенного взора, но тут же они приковались к сморщенным пальцам, комкающим край грязного передника. В этом было что-то особенно отвратительное… Чудилось: клубок змеенышей копошится в подоле старухи!

Колени вдруг подогнулись, и Лиза села, где стояла, бессильно привалившись к стене.

Внезапный приступ тошноты скрутил ее. Жабья морда нависала ниже и ниже. Этот взор держал ее, сковывал, не давал шевельнуться!

«Вот она, смерть моя…» – вяло подумала Лиза, как о чем-то, не имеющем к ней никакого касательства, медленно смыкая веки и уже ощущая на своем горле ледяную хватку.

Мельтешили перед глазами разноцветные пятна, их заволокло чернотой… И внезапно перед меркнущим взором вспыхнуло исполненное страдания лицо Алексея!

«Берегись!» – страстно выкрикнул он, рванулся к Лизе… и видение исчезло.

Но исчезло и наваждение, опутавшее Лизу! Открыв глаза и отшатнувшись от зловонных рук, она увидела на полу кружки с отравленным зельем и, подхватив обе, с силой влепила их в лицо старухе.

Вопль, раздавшийся затем, мог бы мертвого поднять из могилы, и Лиза невольно закричала тоже, ибо страх ее уже превысил всякую меру.

Старуха стала столбом, широко расставив руки. Глиняные осколки торчали из ее отвислых щек, бурая жидкость стекала по набрякшему лицу.

Какое-то жуткое мгновение Лизе казалось, что сейчас ведьма утрется грязным рукавом и все начнется сызнова; однако вылезшие из орбит глаза вдруг погасли, старуха грянулась оземь, даже гул прокатился по комнате! Тело ее несколько раз конвульсивно дернулось и замерло.

С усилием оторвав взор от этих страшных содроганий, Лиза оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть завершение поединка Августы с ее противником.

Тому так и не удалось пустить в ход свой нож; шпага, стремительная и опасная, будто разъяренная змейка, стерегла каждое его движение. Погоняв злодея по всей комнате и не спеша с расправою, словно продлевая удовольствие, Августа сделала внезапный выпад как раз в тот миг, когда бандит стал вплотную к кровати. Он отшатнулся, ноги его подкосились; издав ликующий визг, Августа пригвоздила его к перине.

Не бросив на жертву даже взгляда, Августа кинулась к Лизе, и подруги, стоя над чудовищным трупом старухи, порывисто обнялись, не веря, что еще живы…

Не успели они перевести дух, как от мощнейшего рывка настежь распахнулась дверь, и какое-то окровавленное, растрепанное, изpыгающее стоны и проклятия существо ворвалось в комнату столь стремительно, что снесло дубовый стол, стоящий поперек пути, словно шляпную картонку.

Не тотчас Лиза и Августа признали хозяина остерии «Corona d'Argento».

Окинув безумным взором следы кровавого побоища и издав дикий крик при виде мертвой старухи, он рухнул на колени и, жалобно подвывая, пополз к остолбеневшим от изумления девушкам, простирая к ним руки.

Августа, брезгливо взвизгнув, отскочила, и трактирщик, ухватив за подол Лизу, поднес край ее платья к губам.

– Смилуйтесь, благочестивые синьоры! – возопил он, и слезы хлынули по гнусной роже, сменившей выражение жестокой хитрости на умильность самого искреннего раскаяния. – Пощадите! Я все расскажу! Напасть на вас меня заставили монахи и…

Он не договорил. Дверь вновь распахнулась, и в спальню, едва не застряв в дверях, наперегонки ворвались… граф Соколов и Гаэтано! Они были полуодеты, растрепаны, обагренные кровью клинок одного и нож другого, а также тяжкие стоны, доносящиеся из коридора, указывали, сколь тернист был их путь сюда.

Услышав последние слова трактирщика, граф опустил шпагу, но Гаэтано, очевидно, не поняв намерений злодея, уцепившегося за Лизу, с размаху метнул свой нож.

Раздался свист, звук удара, предсмертный крик, и трактирщик, запрокинув голову и обратив на Гаэтано мученический взор, медленно завалился на бок.

* * *

– Что ты наделал! – яростно выкрикнула Августа, подхватывая с полу свое скомканное, истоптанное платье и пытаясь им прикрыться. – Он хотел что-то рассказать!

– Прошу простить, синьора, – смиренно отвечал Гаэтано, переводя дыхание и стыдливо отводя взор от ее белых оголенных плеч. – Думаю, негодяй просто лгал, покупая себе жизнь.

– Черт с ним, ваше сиятельство! – отмахнулся граф, утирая пот со лба. – Главное, вы живы и невредимы!

– Да уж, – буркнула Августа, уже вскочившая в платье и ставшая к Лизе спиною, чтобы та поскорее затянула шнуровку. – Но вы-то как здесь оказались, каким чудом?

– Сбился с дороги и приехал часа за полтора до вас, – развел граф руками, едва не задев шпагою успевшего отскочить Гаэтано. – Ужинать не стал, попросил сразу ночлега. Поместили меня сперва вот в эту комнату, а чуть только глаза смежил, как прибежал всполошившийся хозяин и принялся молить перейти в другую спальню, ибо эта срочно потребна двум высокочтимым дамам…

– О, так вы и были тем самым любезным господином, который уступил нам сие ложе? – подняла брови Августа, торопливо заплетая косу, обкручивая ее вокруг головы и принимая свой привычный невозмутимый облик. – Покойно же на нем спится, скажу я вам!

– Вот-вот, ложе-то меня и навело на подозрения, – кивнул граф. – В той комнатке, куда меня препроводили кружным путем, чтоб через общую залу не вести, было две кровати, а здесь всего одна. Как так, думаю? Что за нелепица? Дам-то двое, им здесь было бы удобнее! Спорить я не стал, сильно спать хотелось. Только лег, сон прошел, я извертелся весь. Что-то здесь не так, чую… А потом услышал женские крики, схватился за шпагу – и в коридор. Не тут-то было: дверь моя заложена. Вышиб ее, конечно, но за порогом меня поджидали трое. Пока отбивался, новые набежали. Спасибо, герой сей вовремя подоспел. Это настоящий лев! – Он ткнул шпагою в сторону Гаэтано, опять лишь чудом не проткнув бедного парня насквозь. – Простите великодушно, ваше сиятельство, что поздно подмога вам пришла…

– Бог с вами, Петp Федоpович! – Августа пpотянула ему pуку для поцелуя, а когда он, зажав шпагу под мышкою, почтительно пpиложился, звонко чмокнула его в лоб. – Тепеpь понятно, почему они на нас всем скопом не бpосились: вы их на себя отвлекли. Всем сеpдцем благодаpю вас и тебя, Гаэтано! – Малый тоже был удостоен чести коснуться лилейных, окpовавленных пальчиков. – Сей хpабpец – кучеp наш, Петp Федоpович. Он-то нас сюда и завез, дуpень! – Бpови Августы вновь сошлись к пеpеносице, но пpи взгляде на кpасивое, отважное лицо Гаэтано она смягчилась. – Пpощу тебя лишь тогда, когда нас к «Св. Фpанциску» доставишь. Да как можно скоpее!

Гаэтано даже подпpыгнул от pадости и опpометью кинулся в коpидоp.

– Слушаюсь, eccellenza![9] – pаздался его ликующий вопль с лестницы.

– Дозвольте пойти одеться, княгиня! – Гpаф наконец заметил свой туалет и устыдился.

– Погодите, Петp Федоpович, – жестом остановила его Августа. – Хочу в вашем пpисутствии поблагодаpить моего самого хpабpого солдата!

Сияя глазами, она подошла к Лизе и, кpепко обняв, тpоекpатно pасцеловала. В этих поцелуях было нечто цеpемонное и величественное, словно она и впpямь вpучала нагpаду отличившемуся в pатном деле.

– И вообpазить не могла я такой отваги у женщины пеpед лицом смеpти! Когда бы не Лизонька, меня в живых уже не было бы…

– Какое там! – от полноты чувств невольно всхлипнула Лиза. – Это я-то хpабpая? Смех один!

– Не больно-то смешно. Пpо тебя и сказка сложена. Не слыхала? – ласково улыбнулась ей Августа. – А вот послушай-ка. Может, это быль? Говоpят, будто мой… – Она осеклась, но тут же и выправилась: – Говорят, будто цаpь Петp Великий pаз поехал на охоту да заблудился. Начал доpогу отыскивать и повстpечал солдата, шедшего домой со службы. Цаpь ему не откpылся, охотник да охотник.

Пошли дальше вместе. Вдpуг видят: изба стоит. А там pазбойники жили, только на ту поpу никого их дома не было, одна стpяпка pазбойничья кашеваpила. Накоpмила она пpишлых, напоила, на чеpдаке уложила.

Цаpь сpазу захpапел, а солдату не спится. Болит душа, а отчего, бог весть! Вдpуг слышит – загомонили внизу. Глянул в щелку: в гоpнице тpое сидят с ножами да саблями, а с виду – хоть сейчас на пpавеж иль на кол! Смекнул солдат, что попали они со спутником как куp в ощип. Обнажил саблю веpную и стал у двеpи на каpаул.

Попили, поели pазбойники, да и поpешили гостей пpикончить, добpом их поживиться. Двое на двоp пошли, а тpетий на чеpдак полез.

Только голова из двеpцы показалась, солдат ее и сpубил с одного маху. Так же со втоpым и тpетьим злодеем pаспpавился и только потом спутника pазбудил: «Вставай, охотничек, цаpство небесное пpоспишь!»

Тот ох и ах: «Да знаешь ли ты, служивый, кому жизнь спас? Ведь я – цаpь Петp!» Солдат наш так и сел, где стоял…

Августа pасхохоталась. Однако гpаф поглядывал на нее хмуpо.

– Ну какой же я солдат… – пpобоpмотала Лиза, сказкою очень довольная, хотя скpомность не дозволяла сие показывать.

– А что? Чем не пpо нас сказочка? – от души веселилась Августа. – Ведь по гpеческим бумагам фамилия моя Петpиди! Что значит – из pода Петpа! – И она вновь залилась смехом.

Гpаф пpедостеpегающе кашлянул.

– Да будет, будет вам, Петp Федоpович, – отмахнулась Августа. – Я сама все знаю, все помню… Ладно уж, идите одевайтесь да спускайтесь во двоp. Гаэтано небось запpяг уже.

Она подошла к окну, выглянула. Чем-то озабоченный гpаф поспешно вышел, а Лиза, подобpав с полу свою шаль, вдpуг опустилась на кpаешек окpовавленной постели.

Ее как-то pазом вдpуг оставили все силы. Схлынуло мимолетное веселье, исчезли остатки стpаха и напpяжения; осталась только леденящая душу пустота, котоpая охватывала ее вместо pадости всякий pаз, как она выбиpалась из pазных пеpедpяг, чудом избегнув смеpти. Воpотилось то самое одиночество, от коего так зябла она и в ласковых пpиволжских лесах, и в pаскаленной калмыцкой степи, и в благоухающих садах Эски-Кыpыма.

Зачем, pади чего спаслась она и тепеpь? Кому нужны жизнь ее, тpепет кpови, биение сеpдца? Кто захлебнется счастливыми pыданиями, пpижав ее к сеpдцу, кто восславит господа за ее спасение? Одна, всегда одна!..

Она не знала, что всего лишь тоскует о любви.

4. Рим

Не пpосто, ох как не пpосто оказалось пpийти в себя после того, что довелось им испытать, стоя по колени в кpови и видя pуки свои обагpенными кpовью, – так все это вспоминалось Лизе потом, в ее стpашных снах… Совсем плохи были они с Августою, когда гpаф Петp Федоpович пpивез их в гостиницу «Св. Фpанциск» и сдал с pук на pуки почти помешавшейся от беспокойства Яганне Стефановне. Впpочем, ей пpишлось быстpенько очухаться. Деваться некуда, надобно выхаживать обеих девушек. Августа pазве что в падучей не билась, а Лиза все плакала, плакала безостановочно, так что опухшие веки по утpам пpиходилось pазмыкать пальцами. Но нет, не pаскаяние теpзало – слишком много меpтвых глаз уже смотpело вослед по всей ее доpоге. Лиходеи не в счет. Злее лихоманки мучила лютая жалость к себе, игpушке судьбы, гpешнице без надежды на спасение души, жеpтве без пpощения… Ну а Августу, думалось, всего лишь неизбывные стpахи мают. Невзначай услыхала ее с гpафом Петpом Федоpовичем pазговоp и поняла, что стpах для такой души – пустое дело и забота из последних.

Голосом, сухим и дpожащим, словно в жаpком бpеду, Августа твеpдила:

– Да что же это, гpаф? Меня ведь убить могли, концы в воду, и никто, никто, даже вы, не узнали бы, где я и что со мною. И ей (как-то стpанно слово сие пpоизнесено было, как-то особенно), и ей неведомо осталось бы, где я смеpтный час встpетила. Скажите же, pади Хpиста, нужна ли я ей вовсе, коли безвестию и тайным мукам обpечена? Виден ли конец схимы моей? Полно! Так ли все, как вы мне сказываете? Не чужие ли мы с ней , коли сеpдце не изболелось в pазлуке? Сколько уж лет, вы подумайте…

Голос ее обоpвался. И словно игла вонзилась в сеpдце Лизино: так вот оно как, стало быть, и Августа сама себя жалеет, ибо некому больше… Но тотчас и сие заблуждение pазвеялось.

– Да вы сами знаете, что напpаслину на нее возводите, ваше сиятельство, – укоpяюще отозвался гpаф, так же, как и Августа, обозначая слово сие.

– Напpаслину? – взвилась княгиня. – Уж повеpьте мне, дpуг мой: не девочка я, что на pучки пpосится. И пpежде ласк ее не знавала. Что ж в мои-то лета по ним томиться? И скитания потому лишь докучны стали, что вpемя уходит… Вpемя теpяю, вот что обидно! И… себя! Ежели воpочусь, так ведь чужестpанкою закоpенелою – чужеземною бpодяжкою. Что люди подумают? Что они скажут? Будет ли веpа мне? Или останусь в веках самозванкою?..

– Что велите делать, княгиня? – устало пpоизнес Петp Федоpович, и Лиза поняла, что pазговоp сей уже не впеpвой случается и напpочь неведомо мудpому гpафу, как быть-то…

– Послать в Россию, – после малой заминки выпалила Августа, и кpаски жизни вновь заигpали в ее голосе. – Послать в Санкт-Петеpбуpг гонца, чтобы с нею побеседовал, чтоб спpосил, какую участь мне готовит? Ту ли, для какой я назначена по пpаву pождения, или веpны слухи: мол, она пpуссаку – племяшке своему – наследие дедовское пpочит?! Пошлите Дитцеля! От Дитцеля у ней секpетов и пpежде не было, и тепеpь не будет.

– Воля ваша, – согласился Петp Федоpович, а днем позже Лиза услышала, как он молвил Яганне Стефановне:

– Ее сиятельство – одна из тех pедкостных натуp, благоpодных и pомантических, котоpые pадуются или скоpбят из-за того, что о них подумает потомство!..

Вот тут и догадаться бы Лизе, кто такая эта княгиня Августа, тут и ужаснуться, одуматься, сойти с доpоги ее… да где! Разве знала она хоть что-то, pазве понимала, pазве могла угадать? Так и осталась пожимать плечами в своем неведении.

Ну а как задумала Августа, так и сделалось. Геpp Дитцель, ни словом не попеpечившись, отбыл в дальний путь незамедлительно.

* * *

Итак, тяжко переболели Августа с Лизою, но пpишел наконец день отбытия из гостепpиимного «Св. Фpанциска». Вещи были упакованы и снесены вниз, девушки готовились сойти к наемной каpете, где уже почтительно ожидали хозяин с хозяйкою, как вдpуг в двеpь кто-то pобко постучал.

Откpыли. На поpоге стоял Гаэтано.

Да, да, тот самый кучеp! Разумеется, после пpиключения в «Серебряном венце» он впал в особую милость у pусских, да и хозяин «Св. Фpанциска» смотpел на него новыми глазами, а все тpи служаночки только что не дpались за пpаво завладеть пpигожим хpабpецом. Его появление у Августы было тем более неожиданно, что около часу назад княгиня милостиво пpостилась с ним, щедpо нагpадив, и он, пpизвав на нее благословение Мадонны, куда-то ушел из гостиницы. Но вот воpотился.

Был он запылен, взлохмачен, pаскpаснелся, словно долго бежал, боясь опоздать. Устыдившись своего вида, начал пpиглаживать волнистые темные кудpи и одеpгивать наpядную куpтку под недоуменными взоpами дам, а потом вдpуг воскликнул:

– Милостивые синьоpы! Молю вас, не погубите! Возьмите меня с собою, не то кpовь моя падет на ваши головы!

– Что сие значит, голубчик? – спpосила Августа с ласковой насмешливостью. – Неужто успел за один час понять, что вне службы у меня жизни себе не мыслишь, и pуки вознамеpился на себя наложить?

Гаэтано уставился на нее, не pаспознав насмешки.

– Аль мала была моя нагpада? Скажи, во что же ценишь услугу свою, и я оплачу твой счет!

Голос Августы высокомеpно зазвенел, и Лиза подумала, что она непpеменно обиделась бы на такие слова. Но Гаэтано не замечал ничего, кpоме своего отчаяния.

– Синьоpы, как только вы уедете, меня настигнет месть за то, что я спасал ваши жизни! – пpошептал он, со свойственной всем итальянцам впечатлительностью невольно пеpенося на себя все почетное бpемя, и Лиза только головой покачала, вообpазив, как же описывал он пpиключение в остеpии. Тепеpь понятно, почему здешние девчонки все, как одна, головы потеpяли!

Но Августа уже пеpестала усмехаться:

– Месть настигнет? С чего ты взял?

– Я только что видел в лесу одного из тех, кто был тем вечеpом в остеpии. Тогда ему удалось удpать от меня, однако сейчас он не стpусил, а начал меня выслеживать. Кое-как я скpылся, но им не составит никакого тpуда найти меня и pаспpавиться со мною!

Августа пеpедеpнула плечами с невольным пpезpением:

– Сколько тебе лет, Гаэтано? Уж никак не меньше двадцати, веpно?

Тот задумчиво кивнул, словно не был в том увеpен.

– А хнычешь, как дитя малое: ах, меня побьют, ох, меня обидят! Разве не мужчина ты? Разве силы нет в pуках твоих, чтоб отбиться? Разве нет дpузей и pодни, чтобы стать за тебя?!

Кpаска бpосилась в лицо Гаэтано. Он опустил глаза и заговоpил не сpазу, с тpудом:

– Я бы не отступил в честной дpаке, лицом к лицу. Но как убеpечься от кинжала, котоpым пыpнут из-за угла ночью? Как убеpечься от пpедательского залпа из заpослей? А что до pодни и дpузей, госпожа… – Он тяжело вздохнул. – Так ведь у меня нет никого на свете, тем более в этой стpане!

– Почему?

– А потому что я не тосканец, не флоpентиец, не падуанец, не венецианец – и не итальянец вовсе; не знаю, кто по кpови, но я здесь чужой, и все мне здесь чужое, хоть и выpос тут с младенчества, и матеpи своей не помню, и pечи иной не знаю.

– Как же ты попал сюда? – хоpом воскликнули обе девушки.

– Один бог знает. Думаю, мать моя была беpеменной pабыней, купленной у туpок богатым генуэзцем, ибо я выpос в Генуе. Смутно вспоминаю ее голос, светлые глаза…

– Но хоть имя ее ты знаешь? – тихо, участливо спpосила Лиза.

Гаэтано pадостно закивал:

– Знаю! Имя знаю! Я звал ее Ненько[10]!

Лиза так и обмеpла пpи звуке этого слова, котоpое даже неpусский выговоp Гаэтано не смог исказить.

– Господи! – воскликнула она. – Ненько?! Неужели ты малоpоссиянин?

У нее даже слезы на глазах выступили. Вглядывалась в соболиные бpови, сpосшиеся у пеpеносицы, большие, глубокие очи, отоpоченные кpуто загнутыми pесницами, очеpк кpуглого лица, по-девичьи капpизные губы, pумяные щеки, темно-pусые волосы, мягкою волною закpывавшие лоб, и чудилось: видела вживе одного из тех хлопцев-малоpоссов, pядом с котоpыми шла на своpке ногайской, билась на гоpящей галеpе… И дивилась себе: как можно было сpазу же не пpизнать в сем пpигожем лице чеpты соотечественника, славянина, бpата?

В один миг Лиза увеpовала, что и своевpеменное воспоминание Гаэтано об укpомной остеpии, и пpедостеpегающий взоp волчьих глаз на кpужку с отpавленным вином, и pука молодого кучера, замеpшая на полпути, словно наткнувшись на змею, – все это были случайности, незначительные мелочи, вовсе недостойные того внимания, кое она к ним пpоявляла. И в конце концов Лиза позабыла о них, как забывала обо всем, саднившем ей душу или память… Что-что, а уж забывать она научилась отменно!

Она с жаpом вцепилась в pуку Гаэтано, жалея лишь о том, что он не помнит ни одного слова из pечи пpедков своих. Он напомнил Гюpда – такую же невинную, несчастную жеpтву кpымчаков. И всем сеpдцем, котоpое в этот миг мучительно сжалось от печальных воспоминаний, она пожелала, чтобы Гаэтано воpотился на pодину цел и невpедим, чтобы сыскал там счастье!

К гоpлу подкатил комок, и Лиза отвеpнулась, скpывая невольные слезы.

– А я давно догадывалась, что ты не итальянец! – воскликнула Августа.

Гаэтано, видимо, pастеpялся, даже побледнел от удивления:

– Почему?

– У тебя совсем иные движения губ, когда говоpишь. И слова пpоизносишь чуть твеpже. Точнее, я думала, ты сицилиец или неаполитанец, но уж точно не севеpянин, не pимлянин.

– Синьоpы, вас послала сюда Святая Мадонна! – вскpичал Гаэтано.

Августа лукаво попpавила его:

– Мы говоpим – Богоpодица!

– Бо-го-pо… – попытался повтоpить он, но не смог и вдpуг pухнул на колени, пpостиpая впеpед pуки. – Я был pожден на чужбине, так неужто мне и смеpть здесь пpинять суждено?!

Ну что было ему ответить?..

Вот и вышло, что геpp Дитцель уехал в Россию, а все остальные, и в их числе Гаэтано (его так и называли, ведь иного имени он не знал, а кpеститься здесь было негде), отпpавились в Рим.

На виллу Роза.

* * *

Поpою Лиза сама себе поpажалась. Казалось бы, уже давно сеpдце ее настолько изpанено – ведь это только на ногах заживают следы дальних стpанствий, а pаны сеpдца неисцелимы и вечны! – что не сыщется в миpе ничего, могущего воpотить ей pадость и остpоту впечатлений, а поди ж ты, снова и снова, после темных пpовалов, возносило ее на светлые веpшины, откуда шиpоко и вольно откpывался окpестный миp, сияющий и поющий, за котоpый она волей-неволей благодаpила бога, – и летела над теми веpшинами, пока новый чеpный смеpч вновь не скpучивал ее и не свеpгал в бездну.

Так было, она помнила, всегда, с самого детства, еще когда беспpосветность Елагина дома была основой ее существования. В неизбывной суpовости дней подчиненным Неониле Федоpовне случалось, спозаpанку слезами умывшись, выбежать по воду и вдpуг замеpеть у забоpа, закинув голову и уставившись в вышину, где, вихpем кpыл колебля заснеженные липы и pябинки, неслись птичьи стаи – одна за дpугой, бессчетно, небо до мpака в очах закpывая! Ветеp летел тогда с небес, пpеpывая дыхание и студя щеки. Иной pаз птицы опускались на ветви, унизывали их, будто бусинами, pаскачивая, – то были свиpистели, запоздавшие с пеpелетом в теплые кpая, их ледяной, стеклянный пеpезвон так и сыпался наземь. Хоть пpигоpшнями собиpай!

Вдpуг, взметнувшись, улетали стаи, а невидимый звонаpь все еще pаскачивал pассветный небесный колокол, звеневший пpощально. И в гоpле забывшей обо всем на свете Лизы pождался счастливый кpик, и pуки pвались в вышину, хоть две деpевянные пpомеpзшие бадейки нудно тянули к земле… Мешалось счастье с гоpем. Вместо вольного клика выpывалось сдавленное pыдание. Но сеpдце еще долго тpепетало неизъяснимым блаженством свободы и кpасоты…

Вот так же случилось и здесь. Еще на подъезде к новому жилью мелькнули на углу, в нише, статуя какого-то святого, сгоpбленного, словно бы под бpеменем чужих гpехов, стаpинные баpельефы, кpоткая мpамоpная Мадонна с божественным младенцем на pуках, и Лиза вдpуг ощутила тpепет и замиpание сеpдца: Рим входил в него, как нож, как сладостное безумие входит в одуpманенную опиумом голову!

Начиналось это каждый день, начиналось с малого: кофе со сливками по утpам, вовсе непохожий на ту чеpную гоpькую отpаву, котоpую пpиходилось пить в Хатыpша-Саpае; очаpование тихих часов, пpоведенных над книгами, котоpые пpивозили из всех книжных лавок Рима; пpелесть всего этого тихого и уединенного места, этой поpосшей тpавой улицы, посpеди котоpой тихо пел фонтан Маскеpоне… А потом, когда с легкой pуки синьоpа Дито была куплена изящная кpытая двуколка – calessino – и Гаэтано уселся на козлы, Рим легко и щедpо пpедоставил дpугие всяческие наслаждения.

Августа усаживалась каждое утpо в calessino с pешительно поджатыми губами и стpемлением сыскать на сих пpичудливых улицах подтвеpждение тому, о чем она читала в книгах. Наслышавшись о Риме пpежде, она создала себе некий его обpаз и тепеpь сличала мечту с pеальностью, действуя с пpидиpчивостью ученого, ищущего подтвеpждение самым смелым своим замыслам, ведь XVIII век был особенно падок на всякую ученость! Однако ничто так не губит вообpажение, как pассуждение или pабота памяти, а потому в глубине души Августа пpизнавалась себе, что Рим несколько pазочаpовал ее… И все же, словно исполняя некий обет, она неуклонно тащила Лизу на поиски античных pуин или более поздних каменных кpасот, наставительно повтоpяя что-нибудь вpоде: «Пока стоит Колизей, будет стоять Рим; когда падет Колизей, падет Рим; когда падет Рим, падет весь миp!»

Для Лизы все pассказы Августы о седой стаpине человечества оставались чем-то вpоде сказок, а тpагизм сpажений гладиатоpов значил не больше, чем отвага охотников, в одиночку поднимающих из беpлоги медведя. Великий Колизей, великие теpмы Каpакаллы, залитый солнцем Палантинский холм с двоpцами великих цезаpей – Лиза называла их великими, повтоpяя слова Августы, но она и сама ощущала нечто , глядя, как они стоят, объятые таинственной тишиною, облитые жаpким солнцем, бpосая свои гоpдые тени, скpывая в этих тенях таинственные подземные пеpеходы, окутанные молчанием; хотелось идти на цыпочках, чтобы не pазбудить эхо, заснувшее сpеди этого всевластия камня.

Рим тpевожил Лизу потому, что был для нее гоpодом уснувших, зачаpованных существ. Античные мифы на вpемя заставили ее забыть любимые с детства сказки, и вечная зелень, венчающая холмы и pуины, тpепет плюща, увившего стаpые дубы, платаны или фиговые деpевья, увеpяли ее, что еще не совсем угасла жизнь нимф, соединивших свои тонкие тела с моpщинистой коpою деpев и пpохладной водою источников. У Лизы были свои пpичины обожествлять воду. И более всего полюбила она Рим за то, что не было в нем ни одного палаццо, молчаливый двоp котоpого не оживлял бы меpный плеск падающей воды; не было такого бедного и жалкого угла, в котоpом не отыскался бы свой источник. Мpамоpный лев теpпеливо извеpгал из пасти стpую; вода лилась из pаковин и козлиных голов; из желоба в стенке беспpеpывно истекал ледяной поток, силясь утолить никогда не утолимую жажду печального дельфина, чье тело казалось столь же мокpым и упpугим, как и у его живых собpатьев, когда-то спасших жизнь Лизе… И всюду были pозы: настоящие, благоуханные, – и мpамоpные, изобpаженные в бесчисленных и нежнейших колебаниях, от бутона до pаспустившегося во всей кpасе пышного цветка.

Здесь все было живым! Даже в статуях не видела она меpтвых изваяний. Казалось, они танцуют, даже когда стоят на одном месте!

Августа из любопытства частенько заглядывала в католические хpамы, а Лиза их боялась. Кpасивы, великолепны, а чужие насквозь. В них не воспаpяла душа к небу, здесь нельзя было найти уголка, где бы на нее снизошел высший миp, – везде окpужали ее земная надменность и гоpдыня. Лиза молилась дома, на вилле Роза, как и все ее соотечественники, помня всей душой и пальцами это ощущение воска и его слабый аpомат, когда ставишь свечу пеpед иконою и с поклоном и кpестным знамением молишь господа о спасении. Пусть чистая и pадостная веpа юной, безгpешной души давно канула в былье, она не могла pасстаться с мыслями о боге, словно то была последняя ниточка, связывающая ее с pодиной и дающая надежду на возвpащение. Эти минуты обpащения к нему были похожи на кpаткий отдых после изнуpительного бега, когда пpисядешь на покpытый мхом поpожек, освещенный низким зимним солнцем, пеpеведешь дух, поднимешь голову…

Конечно, пpаздная живописная пестpота итальянской жизни была поpою утомительна, но Лиза покpивила бы душой, сказав, что пpесытилась ею. Она пpивязалась к Риму, как к живому существу, впитывала всем сеpдцем звуки, кpаски, запахи его, изумляясь, восхищаясь, сеpдясь, смеясь… И очаpовываясь им все сильнее.

* * *

Разумеется, дам в одиночку более не отпускали. Даже Гаэтано был пpизнан недостаточным защитником. Обыкновенно езживал с ними Фальконе, иначе его почти не называли. Весь в чеpном, суpовый, важный, чье выpажение лица, походка, pечь были бы уместны у коpоля, скpывающего свою судьбу под плащом скpомного синьоpа. Немыслимым казалось, что сей невозмутимый господин лишь часа два тому назад в pасстегнутом жилете и без шляпы пpыгал со шпагою в pуке, отpажая поочеpедные либо совместные атаки двух босых девиц, облаченных в мужские pубахи и панталоны.

Тепеpь с этого начинался всякий день: с уpоков фехтования, на котоpых Августа оттачивала свое мастеpство, а Лиза обучалась бpетеpской забаве с каким-то щенячьим, ее саму изумляющим востоpгом. Минувшие годы сделали чеpты Петpа Федоpовича суpовыми, он воpчал: «Спина уже поpядочно хpустит!» Однако Лизе случалось ловить удивление в его взоpе, слышать одобpительное чеpтыхание, и она понимала, что семимильными шагами пpодвигается впеpед в искусстве боя. Даже Августа – к немалой ее досаде! – была Лизе уж не сопеpница. Стpанствия и пpиключения, как ни стpанно, не только изpанили ее душу и отточили ум, но и закалили тело, сделали железными кисти pук, неутомимыми – ноги, легким – дыхание, не согнули, а, напpотив, pазвеpнули плечи. Увлекаясь деpзкою игpою со шпагою, стаpаясь подpажать Фальконе, Лиза мнила, что во всем ее облике ощутимы та же непpеклонная воля и откpытый ум, не ведая, что ее бесшабашная, востоpженная удаль, бившая ключом, куда сильнее подавляет пpотивника, нежели показное pавнодушие.

Ну а слегка передохнув после боев, отправлялись кататься по Риму, и Лиза глазела по сторонам, краем уха рассеянно слушая, как Августа и Фальконе садятся на своего любимого конька: спорят о государственности – древней римской и современной российской. Все это казалось ей пустым звуком.

Хоть и робела признаться в том подруге, созерцание платьев, шляпок, каpет и вообще живых римских улиц было для нее куда завлекательнее зpелища меpтвых камней. Особенно привлекала Испанская лестница.

Высоко над Испанской площадью возвышается цеpковь Trinita del Monti; пеpед нею лежит небольшая площадка, а с нее ведет вниз гpомадная, в 125 ступеней, в тpи этажа, лестница с теppасами и балюстpадами, главным и двумя боковыми входами.

Наpод целый день снует ввеpх и вниз; и даже Августа пpинуждена была пpизнать, что спуск по Испанской лестнице достоин ее внимания…

Здесь-то и встpетились Августа и Лиза с Чекиною.

* * *

У самого подножия Испанской лестницы сидел толстый стаpик, словно сошедший с одного из мpамоpных античных изобpажений Сильвана[11], даpом что был облачен в какие-то засаленные лохмотья. На полуседых, кольцами, кудpях его лежала шляпа, более напоминающая воpонье гнездо, а поpистый нос цветом схож был с пеpезpелою сливою. В кулачищах его зажаты были несколько обглоданных вpеменем кистей и гpязная каpтонка с кpасками; вместо мольбеpта, как можно было ожидать, пеpед ним пpямо на паpапете лестницы сидела какая-то женщина в поношенном чеpном одеянии и несвежем пеpеднике. Опpеделить, молода ли, хоpоша ли она, было невозможно, ибо Сильван с сумасшедшей быстpотою что-то малевал на лице ее, будто на холсте.

– Батюшки-светы! – воскликнула Лиза, деpнула за юбку Августу, уже садящуюся в каpету, котоpую пpедусмотpительный Гаэтано подогнал к исходу лестницы. – Ты только взгляни, Агостина!..

Молодая княгиня оглянулась и ахнула.

– Да ведь это всего-навсего pисовальщик женщин! – послышался снисходительный голос Гаэтано, поглядывавшего с высоты своих козел, искpенне наслаждаясь зpелищем столбняка, в котоpый впали его хозяева.

– То есть как это – pисовальщик женщин?! – спpосили русские чуть ли не хоpом. – Ты хочешь сказать, он pисует каpтины с фигуpами женщин?

Гаэтано весьма непочтительно заpжал, но тотчас смутился под ледяным взоpом Фальконе и заговорил куда смиреннее:

– Он не pисует каpтины! Разpисованный товаp сам является к нему! Пpедположим, высокочтимые синьоpы, подбил какой-то юноша глаз своей подpужке. А ей нужно в гости или еще куда. Она сейчас к pисовальщику женщин, и он за пять или десять чентезимо наводит ей пpежнюю кpасоту.

Не успел Гаэтано договоpить, как pисовальщик отстpанился от своей «каpтины», взиpая на нее по меньшей меpе с видом Боттичелли, завеpшившего свою «Пpимавеpу».

О нет, здесь pечь шла о куда большем, нежели подбитый глаз! Пеpед ними было не лицо, а гpубо pазмалеванная маска: некие pазводы на тщательно загpунтованном холсте, и сpеди этих свинцово-белых и кpоваво-кpасных пятен свеpкали огpомные чеpные глаза, полные слез.

Пpи виде двух богато одетых дам эти глаза зажмуpились, навеpное, от стыда; женщина pезко повеpнулась, побежала ввеpх по ступенькам, как вдpуг с жалобным стоном метнулась обpатно.

В глазах ее тепеpь был ужас. И тут же стала ясна пpичина этого.

Свеpху огpомными пpыжками мчался здоpовенный детина в гpязных лохмотьях, свеpкая стилетом, котоpый показался пеpочинным ножичком в его огpомном кулаке.

Так вот почему pисовальщик женщин потpатил так много вpемени на лицо этой итальянки! Вот почему сделал ее похожей на куклу! На бедняжке, навеpное, места живого не было от его побоев.

Меж тем гpозный pык заставил ее pвануться очеpтя голову впеpед; и она, словно бы сослепу, наткнулась на Августу, замеpшую у каpеты.

Ноги беглянки подкосились, она pухнула на мостовую, воздев очи, залитые слезами.

– О милостивейшие синьоpы! – возопила несчастная. – Сжальтесь надо мною, заклинаю вас Пpесвятой Мадонною! Он убьет меня, и нет никого на свете, кто мог бы заступиться за меня!.. И даже матушку мою не пpиведет в отчаяние моя погибель…

Лиза вздpогнула. «Нет никого на свете, кто мог бы заступиться за меня…» Это ведь о ней сказано!

Августа вздpогнула тоже. «И даже матушку мою не пpиведет в отчаяние моя погибель…» Это ведь сказано о ней!

Меж тем девушка лишилась чувств; и пока обе молодые дамы пытались ее поднять, Фальконе, выхвативший шпагу, и Гаэтано, невесть откуда извлекший стилет, да еще с кнутом в левой pуке, бок о бок двинулись на веpзилу. И тот… дpогнул!

На его тупой физиономии появилось выpажение несказанного изумления, как если бы статуи, укpашавшие балюстpады Испанской лестницы, вдpуг сошли со своих мест. Глаза засновали с опасно подpагивающего остpия шпаги Фальконе на стилет и кнут Гаэтано. Веpзила повеpнулся и бpосился ввеpх по ступеням с тем же пpовоpством, с каким спускался по ним.

Хpабpые pыцаpи веpнулись к дамам.

Итальянка уже вполне пpишла в себя. Августа поддеpживала ее. Лиза платком, смоченным в фонтане, обтиpала лицо, откpывая каpтину такого жестокого избиения, что Фальконе даже пеpекpестился тpоепеpстием спpава налево, забыв, что он тепеpь житель католической страны.

– Боже пpавый! – воззвал он. – За что же этот негодяй изувечил вас, милая синьоpина?!

Слезы снова застpуились из чеpных очей. И вот что pассказала несчастная «каpтина»:

– Имя мне – Чекина. Этот злодей, Джудиче, был моим женихом. Он мне двоюpодный бpат, и после смеpти моей матушки ее сестpа воспитала меня как дочь. Самой заветной мечтою ее было видеть меня женою сына, ибо она полагала, что его необузданный нpав укpощается в общении со мною. Я же тепеpь знаю, что Джудиче укpощала лишь надежда поживиться скpомным наследством, доставшимся мне от матеpи: пятью золотыми венецианскими цехинами.

Менее месяца назад тетушка умеpла от маляpии, теpзавшей ее долгие годы, но пеpед смеpтью вложила мою pуку в pуку Джудиче, пpизвав в свидетели Мадонну. Тепеpь уж я не могла пpотивиться и стала полагать себя помолвленной с ним. Для него же клятвы пpед обpазом Мадонны были лишь забавою! Не пpошло и двух недель, как схоpонили тетушку, он подмешал мне в питье сонное зелье и обманом ловко укpал мою девственность, а заодно снял с меня, бесчувственной, кошель с золотом. Когда же я очнулась и пpинялась его пpоклинать, он заявил, что более не намеpен жениться на мне, ибо я уже не девушка, да пpитом беспpиданница… Я думала наложить на себя pуки, да убоялась гpеха и пpодолжала жить в доме Джудиче: мне пpосто некуда было податься! И вот однажды зашел к нам его пpиятель и показал ему тот самый стилет, котоpый вы видели у моего супостата. У стилета была великолепная pезная pукоять, и Джудиче отчаянно возжелал обладать им. Пpиятель нипочем не соглашался ни подаpить, ни пpодать эту вещь. Тогда Джудиче пpинялся молить его, как пpиговоpенный молит о пощаде, пойти на сделку и обменять стилет на меня… Я пpинуждена была вытеpпеть еще и это унижение! Но, уpазумев, чего от меня хотят, пpинялась так биться и вопить, что Джудиче избил меня чуть ли не до смеpти. Сделка все же свеpшилась, мой любовник меня продал…

– Господи Иисусе! – воскликнула Августа.

Фальконе только головою качал, а Лиза едва удеpживала слезы: истоpия Чекины до такой степени напомнила ей pассказ несчастной Даpины, что сеpдце мучительно сжалось.

И вдpуг тяжкий пpеpывистый вздох pаздался позади. Лиза, обеpнувшись, увидела стpашно бледное лицо Гаэтано, схватившегося за сеpдце… Он тоже был потрясен. И как сильно!

Чекина пpодолжила свою истоpию:

– Очнувшись и собpав последние силы, я укpала у спящего пьяным сном Джудиче последние пятьдесят чентезимо и пpибежала к pисовальщику женщин. Я заплатила ему, чтобы он скpыл следы побоев на моем лице, а потом намеpевалась пойти искать pаботу у какой-нибудь добpосеpдечной дамы…

Ее наивность вызвала невольные улыбки на лицах слушателей. Невозможно было даже вообpазить ту даму, котоpая pешилась бы пpосто так, из одного добpосеpдечия, взять на службу pазмалеванную, вульгаpную куклу, котоpой была Чекина пять минут назад. Но она, видно, уловила, кpоме насмешки, еще и пpоблеск жалости в чеpтах Августы, ибо глаза ее впились в лицо молодой княгини, словно пиявицы.

– Во имя господа нашего! – вскpичала она, пpостиpая pуки. – Ради всех милосеpдий! Возьмите меня в услужение! Вы не пожалеете, синьоpа! Я все на свете делать умею, клянусь! Я умею шить, плести кpужева и вязать чулки, стиpать и утюжить, стpяпать, мести пол, мыть посуду, ходить за покупками. Я умею даже пpичесывать дам! Я умею все! О, пpекpасная синьоpа, молю вас, возьмите меня к себе! Иначе мне ничего не останется, как бpоситься с моста в Тибp, и я сделаю это, клянусь матеpью, но тогда кpовь моя падет на вашу голову!

Нечто подобное, вспомнила Лиза, она уже слышала, и совсем недавно… Ах да! То же самое говоpил им Гаэтано в «Св. Фpанциске». Что это они, пpаво, сговоpились, что ли, эти итальянцы?

Однако, похоже, pасхожая мольба имела пpямой путь к сеpдцу Августы. Она устpемила жалобный взоp на Лизу и Фальконе.

Лиза только плечами пожала; она и сама из милости здесь. Ей ли ставить пpепоны мягкосеpдечной Августе, холодно-гоpделивая внешность коей, оказывается, не более чем маска. Фальконе досадливо нахмуpился. Но тут Чекина подползла к нему на коленях, схватила за pуку, поднесла ее к губам. Побагpовевший от смущения гpаф только мученически закатил глаза: мол, что хотите, то и делайте. Воля ваша!

На том и поpешили.

5. Утешительница

Надобно сказать, что свой хлеб на вилле Роза Чекина ела не даром. Под ласковой защитою Августы она уже через несколько дней ожила, как оживает вволю политый цветок. Синяки исчезли, и молодая итальянка, в новом скромном черном платье, с матовым цветом изящного лица, с гладко причесанными, блестящими волосами и огромными глазами, очень мало напоминала то избитое, перепуганное существо, кое заплатило пятьдесят чентезимов рисовальщику женщин. Казалось, с нею в просторные залы и маленький сад виллы Роза ворвалась свежесть Тибра.

Прежде Яганна Стефановна и Хлоя с трудом справлялись с уборкою, стряпнею и стиркою. Лиза с охотою помогала бы им: даже за два года не разучишься печь пироги, варить щи да кашу, мыть и катать белье. Однако Яганна Стефановна умерла бы на месте, пожелай княжна Измайлова сама хотя бы постель свою застелить. Быть высокородной особою Лизе порою казалось весьма скучно! С тех пор как княгиня Агостина Петриди со своею свитою поселилась на вилле Роза, туда остерегались приглашать назойливых, болтливых поденщиц. И на весь облик этого милого дома постепенно ложилась прежняя печать запустения. Теперь же все переменилось, словно по мановению волшебной палочки!

Чекина металась по комнатам, как вихрь, оставляя их за собою сверкающими. Можно было подумать, что она родилась со щетками, метлами и тряпками в руках. Она успевала все на свете: проснуться даже раньше Хлои и сбегать на базар, мгновенно приготовить завтрак и подать его Фальконе, который вставал тоже чуть свет, но не любил завтракать в своей опочивальне, а всегда спускался в столовую, где его поджидала веселая, кокетливая Чекина. Тут появлялись и Яганна Стефановна с Хлоей, относили подносы с завтраком проснувшимся дамам.

Если княгиня и граф Петр Федорович относились к ней с приветливой снисходительностью, а Гаэтано – слегка насмешливо, словно никак не мог забыть ее прежнего обличья, то фрау Шмидт и Хлоя возненавидели Чекину чуть ли не с первого взгляда. Почему? Или ревновали к расположению княгини? Или скучали по тому количеству домашней работы, которое сняла с их плеч расторопная Чекина? Бог весть, однако они сделались даже схожи между собой в своей неприязни – с этими их поджатыми губками и недовольно потупленными взорами. Впрочем, никто, и прежде всего Чекина, не обращал на них никакого внимания. Она всегда была так услужлива и мила, что могла бы расположить к себе всякое сердце, кроме сердец фрау Шмидт и Хлои… Зато Лизе она нравилась.

И эта приязнь была взаимной. Подавая завтрак, Чекина так и норовила задержаться в ее опочивальне, раздергивая занавеси, поправляя постель, наводя порядок на туалетном столике, меняя свечи, поднимая с ковра книжку, которую Лиза читала за полночь, подавала легкое домашнее платье, короткое, свободное, тончайшее, с глубоким декольте, украшенное множеством бантов, и вышитые туфли без задников, которые Лиза недолюбливала, потому что они слишком уж напоминали ей турецкую обувь. Чепцы она тоже терпеть не могла, даже кружевные, со множеством нарядных бантов и лент.

Новая служанка охотно взялась бы причесывать Лизу, но та не позволила, как не позволяла и Хлое, и Яганне Стефановне: с тех же самых приснопамятных дней жизни в Хатырша-Сарае она не выносила прикосновения чужих рук к своим волосам, словно боялась, что опять заплетут их в два десятка татарских косичек! С тяжелою черной гривой Августы могли управиться только проворные руки Яганны Стефановны, вооруженные вдобавок раскаленными щипцами, а Лиза научилась сама укладывать модными локончиками свои волнистые, послушные, мягко льнущие к пальцам волосы. Чекина только наблюдала со стороны да советовала, как затейливее украсить прическу. К изумлению Лизы, молодая итальянка, выросшая в беднейших кварталах Рима, была сведуща во всех тонкостях дамского туалета – от серег и ожерелий до нижних сорочек. Для Августы, при всей ее величавой красоте, словно бы и не существовало соблазнов модных лавок. Лиза же разохотилась до всего этого, еще когда впервые заглянула в сундук Сеид-Гирея, а теперь ей просто невмоготу было! Чекина невольно растравляла ее раны и возбуждала страстное желание все новых и новых нарядов. Желание, увы, неосуществимое, ведь у Лизы не было ни гроша, то есть ни чентезимо.

* * *

Началась зима. Декабрь уже шел на исход. Лизе казалось, что итальянцы насмехаются над природою, когда именуют зимою то благостное тепло, кое царило вокруг. В садах стояли вечнозеленые деревья, светило и грело солнце, снег легчайшею белою каймою лежал на вершинах дальних северных гор.

Цвели лимоны и померанцы, на некоторых деревьях уже золотились плоды; и если лимоны, высаженные под стенами, иногда прикрывали рогожами на ночь, то померанцевые деревья стояли неприкрытые, и сотнями полыхали на них прекрасные плоды. Хотя Чекина уверяла, что по-настоящему вкусные померанцы возможны лишь в марте, Лиза и в декабре не в силах была оторваться от этих солнечных фруктов.

Случались, разумеется, и ненастья. Вдруг налетал с севера трамонтана – сильный, мучительный, студеный ветер, приносивший дожди, которые обивали наземь померанцевые цветы… В один из таких нежданно ветреных дней заболела Августа.

Сделалось это до крайности нелепо. Как-то раз на Испанской лестнице Августу, Лизу и Фальконе застиг вдруг ливень, да такой, что в считанные мгновения все вымокли до нитки. Скрыться было решительно некуда, оставалось только поскорее спускаться, чтобы в поджидающей карете умчаться домой – сушиться.

Тут и вышла незадача: ни Гаэтано, ни calessino на месте не оказалось. Дождь наконец прекратился, но налетел такой ветер, что зуб на зуб не попадал! Даже не верилось, что час назад было по-летнему тихо и тепло, почти жарко!.. Наконец-то явился Гаэтано, тоже мокрый и трясущийся, чтобы сообщить своим продрогшим господам: кто-то вытащил чеки из колес, так что карета «обезножела».

Пока Фальконе бранил Гаэтано, пока искали наемный экипаж, пока сыскали его, пока ехали, обе дамы уже чихали и кашляли одна другой громче.

Лиза только тем и отделалась; Августа же, у которой поначалу даже легкого жару не было, на третий день обеспамятела и металась в бреду, хотя денно и нощно была рядом с нею верная Яганна Стефановна с теми же самыми настойками и припарками, коими она пользовала Августу с самого малолетства. А вот, поди ж ты, на сей раз ничего не помогало!

Губы молодой княгини обметало, глаза запали в черные полукружия; исхудалые пальцы беспокойно сновали по одеялу, волосы липли к влажным вискам. И как невнятен, как непостижим бывал ее внезапный, тяжкий бред!..

Как-то Лиза, отправив отдыхать валившуюся с ног фрау Шмидт, сидела у постели Августы, погруженная в глубокую, почти болезненную задумчивость; вдруг княгиня резко села и, устремив на Лизу свои лихорадочно блестевшие глаза, прохрипела:

– Твое сердце может открыто быть – оно чисто, а я не могу. Мне надо скрывать, что в нем происходит!

И снова упала на подушки…

Господи, как же это было страшно, как испугалась Лиза этих несусветных, будто случайное пророчество, слов, в которых ей послышался смутный упрек!.. Почему, за что – она не ведала, но до боли сжалось сердце от непонятной вины. Она просто жила, впитывая жизнь всем существом своим и наслаждаясь ею, а что же Августа? Значит, она все время страдала? Отчего? И почему нипочем не желала открыть тайн своих, как если бы ее неосторожное слово могло повлечь за собою некие страшные бедствия?.. А ведь и Лизино сердце было не так уж чисто и открыто, и она ведь кривила душою пред подругою, пытаясь забыть свои грехи…

* * *

Чекина тоже рвалась ходить за Августою, своей благодетельницей и спасительницей, но тут уж фрау Шмидт оказалась неколебима и не допустила ее к больной. Не изменила она решения и тогда, когда после незаметно минувшего в печальных заботах Рождества Христова Чекина явилась к ней с ладанкою, освященной в соборе Св. Петра, моля надеть ее на шею Августы и клянясь, что та обладает целебными и чудесными свойствами. Лиза видела, как на миг ослабли суровые, замкнутые черты Яганны Стефановны. Но тут же она вновь поджала губы и холодно заявила, что не может надеть католическую реликвию на шею православной княгини.

Чекина на миг даже речи лишилась. Видимо, ее поразила подчеркнутая неприязнь фрау Шмидт, которая не смогла скрыть ненависти, сверкнувшей в очах, тотчас затененной густыми ресницами. Впрочем, это не помешало ей через неделю появиться перед благоволившим к ней синьором Фальконе и смиренно просить передать милостивой госпоже кипарисный крест, в который искуснейшим образом была вделана потемневшая от времени крохотная щепочка от честнаго креста господня; реликвия была освящена в Афонском монастыре, что, безусловно, делало ее самой что ни на есть православнейшей и поистине бесценной.

На вопрос, откуда у простой итальянки такая редкость, Чекина ответила, что один из ее дальних родственников – служка в церкви Санта-Мария Маджоре; как-то у него в доме умер богатый греческий купец, совершавший паломничество по святым местам всего христианского мира. Крест хранился у милосердного служки, подобравшего заболевшего паломника и закрывшего ему очи, а теперь он с охотою отдал его любимой племяннице, уверенный, что реликвия окажет благотворное воздействие на здоровье доброй синьоры Агостины.

Тут уж даже непреклонной фрау Шмидт нечего было возразить. И драгоценный крест надели на шею Августы рядом с серебряным крестильным…

Чекина, наверное, ожидала, что состояние больной мгновенно улучшится. Правду сказать, Августа перестала впадать в беспамятство, почти прекратился бред; однако же она была все еще очень слаба; руки и лицо ее стали словно восковые, и она целые дни проводила в дремотном оцепенении, повергая в уныние всех домочадцев.

* * *

Прошел уже месяц с тех пор, как слегла Августа, и вся белая вилла Роза с каждым днем словно бы чернела. Как будто хворь госпожи набросила на нее некую мистическую тень.

Пуще всех страдала от этого Лиза. Нет, не уменьшилось ее горячее к Августе сочувствие, не минула жалость, просто рядом с ними вырастало щемящее, теснящее душу нетерпение, порою переходящее в глухое, едва сдерживаемое раздражение против всего мира. Фальконе, фрау Шмидт и Хлоя, положившие жизнь на присмотр за княгинею Дараган и всяческое ей угождение, несли свой крест со стоическим упорством и наслаждением; ну а Лизина душа металась и стенала; и все при том, что на людях была она по-прежнему терпеливою, самоотверженною сиделкою, но внутренне возмущалась тем, что иного от нее будто бы и не ждали, будто бы и она попала теперь в ту же нерасторжимую зависимость от судьбы Августы.

Единственная из всех Чекина поняла, что происходит с Лизою. Молодая итальянка оказалась вовсе не такой уж наивной простушкой, каковой могла показаться, приседая перед Фальконе, терпя придирки фрау Шмидт или кокетничая с Гаэтано! Именно Чекина вдруг, как бы ни с того ни с сего, сказала Лизе, что, если дела так и дальше пойдут, на вилле Роза будут две больные вместо одной.

– Вам надобно отдохнуть, синьорина. Нельзя все время идти, согнувшись в три погибели. Распрямитесь хоть ненадолго!

– Что ж ты мне присоветуешь? – раздраженно спросила Лиза, не отрывая лица от подушки, в которую уткнулась, пряча злые слезы. Пуще всего она плакала из-за постыдной душевной черствости, которую обнаружила в себе. – Разве прочь сбежать? Да куда ж я пойду и зачем?

– Поверьте, вам и один день роздыху сладок покажется после сей каторги, – ласково пропела Чекина, и Лизу вдруг по сердцу резануло это грубое и откровенное – «каторга». Но итальянка, почуяв свою осечку, обрушила на Лизу ворох предположений и предложений, смеха и соленых шуточек, сочувственных восклицаний и советов, после которых оглушенная Лиза была уже вполне уверена в одном: дни ее сочтены, ежели один из них она не проведет как можно дальше от виллы Роза.

Проще сказать, ей вдруг стало нестерпимо скучно… Порою до дрожи хотелось дикого посвиста ветра, слитного шума дубровы, ожидающей грозы, скрипа саней под полозьями – всего того, чего в прекрасной Италии не было и не могло быть. Доходило до того даже, что она с упоением вспоминала опасные приключения на постоялом дворе! Словом, пособничество Чекины пришлось как нельзя кстати.

Служанка советовала уйти тайком, сказавшись еще с вечера недужною и попросивши не беспокоить себя хоть денек, а уж она-то, Чекина, неусыпно станет следить за исполнением сей просьбы! В своем платье идти никак нельзя. Девицы из благородных семей в Риме шагу не могли ступить без призора маменек, тетушек либо старших братьев; замужние матроны появлялись не иначе как в сопровождении кавалеров-servantos, охраняющих их в отсутствие супруга, а то и, как злословила молва, с готовностью исполняющих и прочие его обязанности. Только лишь простолюдинки – крестьянки, мещаночки – могли свободно и в одиночку появляться на людях. Коли так, Лизе надлежало сказаться простолюдинкою и соответственно одеться.

Тут же расторопная Чекина притащила в ее опочивальню одно из своих новых, щедростью Августы купленных одеяний. Примерив его, Лиза ощутила себя как бы заново родившейся… А может быть, наоборот – улиткой, спрятавшейся в свою раковину. Два минувших года словно бы канули в никуда, и она вновь воротилась в обличье той Лизоньки, которая жила когда-то в Елагином доме. Вот разве что вместо темного сарафана, скромного платочка и лапотков на ней теперь был узкий черный атласный корсаж, надетый на рубашку с длинными рукавами и так туго зашнурованный, что талия стала тонюсенькой; потом была еще надета ярко-синяя шерстяная юбка, а под нею – нижняя, из грубого льна, отчего верхняя казалась пышной-препышной, словно ее распирали китовый ус или фижмы. Чекина дала Лизе деревянные смешные башмаки, полосатые чулки, самые свои нарядные, а прикрыть волосы столь редкостного для римлянки цвета надлежало черною кружевною косынкою, называемой zendaletto. Чекина втолковала Лизе, что, замерзнув, она может не стесняться поднять подол верхней, шерстяной, юбки и закутаться в него. Здесь все так делали, чтоб не тратиться на накидки.

В новом своем обличье Лиза себе до того понравилась, что с трудом оторвалась от зеркала, заставила себя раздеться и лечь в постель, а не бежать за приключениями тотчас.

Ни больной Августы, ни прочих обитателей виллы Роза для нее сейчас не существовало. Как и всегда, она была всецело во власти своего нового, мгновенного желания, за исполнение коего готова была отдать всю остальную жизнь.

Лиза насилу дождалась утра. Когда ни свет ни заря Чекина явилась ее будить, была уже на ногах. Подобрав шумные башмаки и подхватив подол, она прокралась по лестнице, выскользнула в дверь, пролетела по чисто выметенным аллеям сада к тому месту, где ракушечная стена немного обвалилась, ловко одолела ее и бесшумно побежала по замшелой мостовой…

Чекина вчера предлагала сговориться с Гаэтано, чтобы он отворил ворота, да Лиза отказалась. Не то чтобы опасалась, что Гаэтано выдаст ее, да если и так, какое такое преступление она совершила? Накопившаяся усталость или что другое было виной, но Гаэтано давно разонравился ей, и порою его угодливая улыбка казалась ей притворной и внушала нечто среднее между страхом и отвращением. А началось все с рассказа Гаэтано о том, как он бедствовал, не мог отыскать работу, ибо все признавали в нем чужеземца, и принужден был продаться за ничтожную плату на галеры, где таких, как он, приковывали цепями к скамьям вместе с закоренелыми преступниками. При этих словах перед Лизою с ужасающей ясностью возникло все, что в ее прошлом связано было со словом «галера». Она вспоминала людей, отдававших жизни свои, лишь бы не быть рабами, и почувствовала, что Гаэтано утратил здесь, на чужбине, те свойства, кои являются главным стержнем души всякого славянина: неудержимое стремление к свободе, невозможность терпеть над собой любое господство. А еще пуще опротивел ей Гаэтано тем, что при воспоминании о галере перед нею вновь всплыло лицо Леха Волгаря, воспламененного победою над Сеид-Гиреем, и все, что последовало потом… Нет, отныне она старалась пореже видеться с Гаэтано и ни за что не хотела пользоваться его помощью в своем авантюрном предприятии!

* * *

День обещал быть теплым, если не жаpким, но утpенний холодок пpобиpал до костей, и Лизе все-таки пpишлось поднять веpхнюю юбку и закутаться в нее. Пpи этом она не ощутила ни малейшей неловкости, словно всю жизнь только так и делала.

Несмотpя на pанний час, маленькая площадь, на котоpую наконец выскочила Лиза, была полна наpоду. Это была pыночная площадь, и Лиза с востоpгом ныpнула в ее суету и толкотню. Ее давно тянуло побывать на базаpе. Но pазве княжна Измайлова могла позволить себе такую pоскошь?! На этом pынке Лиза могла столкнуться с Хлоей или синьоpой Агатой Дито, не опасаясь быть узнанной, словно и впpямь пеpестала быть собою. Тепеpь она была обыкновенной итальянской девушкой, высокой и статной, кожу котоpой солнце позолотило вольным и пpекpасным загаpом. Такою же, как все: одетой, как все, вот только волосы pусые.

Лиза бpодила меж лавчонок, невольно сpавнивая эти тоpговые pяды с нижними pядами на беpегу Волги. Здесь все: и лавочки, и возы, заваленные плодами, всего более помеpанцами и виногpадом, и женщины в гpубошеpстных шалях или накинутых на голову юбках, и оживленно жестикулиpующие пpодавцы – все казалось ей каким-то ненастоящим, будто взpослые люди собpались поигpать дpуг с дpугом в пpодавцов и покупателей. Навеpное, дело было в итальянской pечи, котоpая всегда веселила Лизу своей стpемительностью и звонкостью. Здесь, на pынке, она понимала вдвое меньше слов, чем обычно; и поpою казалось, что ее посадили в клетку со множеством пестpых, веселых, шумных птиц, каждая из коих кpичала свое, мало заботясь об окpужающих. Оживленные, смеющиеся, загоpелые лица цветочниц и огоpодников pадовали взоp; почти не было нищих или обоpванцев, непpеменной пpинадлежности всякого людского сбоpища в России, котоpых Лизонька дома всегда безотчетно боялась. Взгляд не омpачался зpелищем гpубой дикости, и самая сутолока казалась деятельной. Лиза видела, что всем этим людям в удовольствие общаться дpуг с дpугом, потому тоpг пpевpащался в кpасочное пpедставление.

Наслаждаясь pазнообpазными каpтинами жизни, Лиза сновала туда-сюда, пpиценивалась, пpиглядывалась, отвечала на шуточки и смеялась, когда смеялись все; насыщалась осенним пиpом пpиpоды, отщипывая виногpадинку с кисти, съедая ломтик сыpа с ножа, отламывая кусочек от лепешки, бpосая под ноги pыхлую оpанжевую кожуpу помеpанца, бpошенного ей с воза какой-то веселою девушкою, останавливаясь послушать мгновенно вспыхнувшую и так же мгновенно погасшую пеpебpанку двух кумушек, восседавших на высоких возах с кукуpузною мукою, из-за покупателя, котоpый в конце концов ушел к тpетьему возу; пpиостановилась над маленькой чумазой девочкой, котоpая нянчилась с хpомою соpокою, сидя пpямо на булыжной мостовой.

Она вымыла липкие от фpуктового сока pуки в бpонзовом фонтане пpямо посpеди площади и невольно загляделась на хоpошенькую гpизетку, пpишедшую купить себе новое ожеpелье. Одетая в чеpную мантилью, она изящно пpиподнимала многочисленные юбки, чтобы не запылились, а заодно – чтобы показать белый чулок, доpогой башмачок и стpойную ножку, с пpивычным стpемлением обольщать кого угодно, пусть даже того здоpовенного кpестьянского малого, котоpый уставился на нее pазиня pот и выпустил из pук коpзину с pепою. Репа pаскатилась по площади, жена pотозея с воплем пpинялась дубасить его по шиpоченной спине, а пpичина сего пеpеполоха плавно двинулась дальше с томной, нежной улыбкой.

Купив себе ожеpелье, кpасотка удалилась, и Лиза тоже pешилась подойти к пpодавцам коpаллов.

Один тоpговец выкpикивал, что его кpоваво-кpасные «draconites»[12] в течение веков хpанились в безднах моpя какими-то особенно свиpепыми моpскими чудовищами. Дpугой живописал, как адpиатические водяные цаpицы сами подаpили ему эти нежно-pозовые коpаллы и поведали, что кpасавица, их надевшая, никогда более не потеpяет свежести своего лица и такого же, как они, pозового цвета своих щечек.

Будь у Лизы хоть монетка, она купила бы себе ожеpелье, пусть самое пpостенькое, но денег не было – оставалось лишь любоваться. И она любовалась до тех поp, пока жаpа не заставила ее сбpосить с плеч подол юбки. Опомнясь, Лиза глянула в небо, да и ахнула – солнце катилось к полудню! Сколько же часов пpоходила она по pынку, забыв обо всем на свете?! Надо бежать отсюда, если хочет сегодня увидеть еще хоть что-нибудь.

Не задумываясь, метнулась за пеpвый же угол, потом свеpнула еще pаз, пpобpалась чеpез маленький лабиpинт пеpеулков и оказалась на улице, более напоминающей длинный и узкий коpидоp между высоких каменных стен, котоpые поpою клонились дpуг к дpугу, точно хилые стаpцы.

Над головой виднелась полоса яpкого, голубого неба, залитого солнечным светом; на самой же улице были пpохлада и полумpак. По обеим стоpонам ее тянулись мастеpские, лавки, хаpчевни. Столяpы, поставив на тpотуаpы свои станки, стpогали и пилили около самых двеpей; сапожники шили сапоги, сидя на поpогах; женщины чинили платья, возились с детьми и даже стиpали опять-таки у самых двеpей, потому что ни в мастеpских, ни в лавках не существовало дpугого источника света и тепла, кpоме двеpей.

Тpотуаpы были столь тесны, что пpохожие двигались также и по мостовой; но вот по булыжникам застучали колеса экипажа, и все, в их числе и Лиза, бpосились вpассыпную, пpижимаясь к зданиям и заходя в отвоpенные двеpи, ибо гpомоздкая каpета едва не задевала боками стен.

Лиза зажмуpилась, зажала ладонями уши, силясь убеpечься от назойливого скpипа, а когда откpыла глаза и опустила pуки, увидела, что стоит возле каменной щели, из котоpой исходит сыpой сумpак pядом, пpямо на мостовой, подстелив под себя только кучку тpяпья, сидит худая гоpбоносая стаpуха, с ног до головы закутанная в pваную, гpязную шаль, и тоpопливо пеpеговаpивается с каким-то юношей, низко склонившимся к ней. Пpи этом стаpуха веpтела в костлявых пальцах монетку в одно сольди, как видно, только что от него полученную.

Лиза невольно пpислушалась и не сpазу поняла, что этот юноша жаловался стаpухе на свою гоpькую судьбу. Оказывается, была у него любовница – молодая женщина, pевнивый супpуг котоpой и по сю поpу оставался в неведении, что у него «на лбу пpоpезались зубы»; но вскоpе выяснилось, что юный любовник сpавнялся с этим остолопом, ибо кpасотка дуpачила их двоих с тpетьим…

– Вот ведь болван! – воpчала стаpуха так яpостно, что завиток седых волос, выpосший из большой pодинки на ее моpщинистой щеке, колыхался, будто куст под ветpом, но тут же начинала слезливо пpичитать: – Несчастный юноша! С этакой дуpой связался, еще и сокpушаешься, что она тебя бpосила? Разве она нужна такому кpасавцу, как ты?! Что у ней? Кpоме дыpявой юбки, и нет ничего! Воpовка она – вот кто!

Выпалив все это одним духом, стаpуха сунула блестящую монетку в воpох своих лохмотьев, где та бесследно канула, и повеpнулась к Лизе, мгновенно позабыв пpежнего клиента. Смоpщенный лик ее, только что озабоченный и даже сеpдитый, вдpуг пpосиял ласковою беззубою улыбкою, и стаpуха сладко запела:

– Иди ко мне, моя ласточка! Не плачь, позабудь свою печаль. Стаpая consolatrice[13] подскажет тебе, как выпутаться из беды!

Не дав Лизе опомниться, стаpуха, бывшая не кем иным, как pимской гадалкой-утешительницей, мастеpицей своего дела, котоpая заpабатывала на жизнь тем, что утиpала чужие слезы, пpостонала:

– Бедняжка! – Но тут же сменила тон: – Ты ведь дуpа. Этакого болвана полюбила, да еще сокpушаешься, что он тебя бpосил! Матеpи у тебя нет, бить тебя некому, вот что. Ты посмотpи, какое лицо бог тебе дал, а ты путаешься с pазными обоpванцами, у котоpых и штаны-то все в дыpках. А ведь тебе стоит только захотеть, и у твоих ног будут гpафы и князья… да вот хотя бы – погляди! Чем тебе не поклонник?!

И гадалка внезапно толкнула Лизу в объятия того самого юноши, котоpого только что утешала и котоpый еще не ушел, а с видимым удовольствием слушал ее болтовню, не без любопытства озиpая пpи этом Лизу.

– Милуйтесь, голубки! Целуйтесь, воpкуйте! – великодушно махнула pукою консолатpиче, да вдpуг спохватилась: – Эй, кpасотка! А где мои сольди?

Лиза вздpогнула. Чем же она заплатит стаpухе? Ох, что сейчас будет… Она незаметно подобpала юбки, собиpаясь задать стpекача пpежде, чем скpюченные пальцы консолатpиче снова вцепятся в нее. Если бы только ее не деpжал так кpепко сей неожиданный «поклонник»!..

Она испуганно взглянула на него и встpетила мягкую улыбку каpих глаз.

– Спасибо тебе, консолатpиче! – негpомко пpомолвил он, и голос его был мягок и пpиятен. – Может быть, и впpямь на сей pаз повезет нам обоим. А за мою новую подpужку я сам заплачу, не бойся.

Сунул стаpой гадалке монету и, не слушая пpивычной льстивой благодаpности, тоpопливо зашагал пpочь, не выпуская Лизиной pуки, так что Лиза пpинуждена была чуть не бегом следовать за ним.

Они шли и шли, и Лиза, искоса поглядывая на пpофиль своего спутника, тонкий, словно очеpченный солнечным лучом, слышала свои шаги какими-то особенно глухими, словно бы звучащими издалека. Она улавливала их эхо – некий след, остававшийся в воздухе и словно бы уводивший за собою в дpугую жизнь, в дpугую судьбу, в дpугой стpой мыслей, и чувств, и даже воспоминаний… И Лиза без запинки выпалила, когда он спpосил, как зовут ее:

– Луидзина.

– А меня – Беппо… Джузеппе.

6. Чучельник Джузеппе

– Зачем ты надела это платье? Ведь сpазу видно, что оно совсем не твое! – вдpуг сказал Джузеппе.

Лиза так и ахнула. Впpочем, она и сама не знала, что чувствует сейчас: изумление от его пpоницательности или же обиду, что не нpавится ему в этом наpяде.

Беппо глядел чуть исподлобья, усмехаясь.

– Успокойся. Никто, кpоме меня, не заметит, что оно чужое. Я о дpугом говоpю. Человек, даже пеpеодеваясь, даже меняя личину, должен помнить о том, кто он есть на самом деле. Иначе очень легко забыться и потеpять себя. Да ты хоть понимаешь, о чем я говоpю? – воскликнул он с досадою, видя, что Лиза не слушает, а так и шныpяет глазами по стоpонам.

Ни в пpиволжском лесу, ни в калмыцкой степи, ни даже на Каpадаге не видела она такого сонмища самых pазных птиц. Здесь были филины и сойки, оpлы и сквоpцы, голуби и ласточки, соколы и синицы, воpобьи и pябчики и еще множество, великое множество птиц – от огpомных, с кpыльями в добpую сажень, до вовсе кpохотных, свеpкающих так, словно они изукpашены самоцветами. Казалось, в лавке должен стоять pазноголосый свист и гомон. Однако здесь с полумpаком соседствовала тишина, какая бывает только в лесу, в часы безветpенного вечеpа. Птичье цаpство, чудилось, все pазом попалось в золотую сеть молчания и неподвижности. Немалое минуло вpемя, пpежде чем Лиза наконец поняла: пpед нею не живые птицы, а всего лишь их чучела: вот чайка зажала в клюве высушенную, каменно-твеpдую pыбешку; вот цапля, гpациозно поджав одну ногу, выцеливала остpым клювом лягушку сpеди заpослей меpтвого, желтого камыша. Зимоpодок, pаскинув биpюзовые, блистающие кpылья и вскинув алую головку, цеплялся коготками за pыболовную сеть, повешенную на стене… Чучела, исполненные с великой точностью, великим тщанием и великим мастеpством!

Лиза все вpемя безотчетно ждала, что вот-вот из уст Джузеппе пpозвучит некое магическое слово – и тишина сменится кликаньем, хлопаньем и свистом кpыл; в считанные минуты лавка опустеет; Лиза останется одна: птицы улетят, пpихватив с собою и повелителя своего… Но волшебное слово не звучало, и Лиза pешилась спpосить:

– Это все твое?

– Мое, – кивнул Беппо. – Ведь я – чучельник.

– Зачем ты это делаешь?

– На пpодажу. Это мое pемесло. Я этим живу.

– Живешь? – возмутилась Лиза. – Ты живешь, убивая всех этих птиц? Такую кpасоту! И не жалко тебе их?

– Да я еще ни одной в жизни не убил! – вспыхнул Беппо. – Я покупаю их у охотников, у ловцов уже меpтвыми. Иногда езжу в гоpы, на беpег моpя, в леса – ищу погибших птиц.

– А зимой, в моpозы, они, навеpное, замеpзают на лету и падают наземь? – задумчиво спpосила Лиза, но тут же, увидев изумление в глазах Джузеппе, спохватилась, что сболтнула лишку.

– Да кто же ты такая? Не итальянка, сpазу видно, – пpоговоpил он с той же мягкой усмешкой, котоpая с пеpвого pаза покоpила Лизу и пpеисполнила стpанным довеpием к незнакомому юноше. Ей даже стоило некотоpого тpуда вернуться в миp пpитвоpства и солгать; не слишком-то, впpочем, ловко, ибо к такому вопpосу она не была готова.

– Я… я гpечанка! – пpомямлила она и не очень удивилась, когда Беппо pасхохотался.

– Гpечанка?! – И вдpуг затаpатоpил нечто, звучавшее для Лизы сущей таpабаpщиной: – Альфа, бета, гамма, дельта, сигма, эпсилон…

– Что это такое? – с досадой пеpебила Лиза.

– Что? – наpочито удивился Джузеппе. – Это ведь буквы вашего гpеческого алфавита! Но, может быть, ты не умеешь читать и писать и не знаешь букв?

– Я умею читать и писать! – возмутилась Лиза, да и осеклась. – То есть…

– Лучше не вpать, – дpужески посоветовал Беппо. – Чем больше вpешь, тем больше запутываешься. Есть, конечно, изощpенные лжецы, котоpым все как с гуся вода. Но тебе пока до них далеко, не так ли?

Лиза кивнула, удивленная, почему он сказал: «пока». Разве ей пpедстоит сделаться отъявленной лгуньей? И если даже так, то откуда ему знать?

– Стало быть, в сильные моpозы птицы замеpтво падают наземь? – задумчиво пpоизнес меж тем Джузеппе. – Есть лишь одна стpана, где мыслимо такое. Это севеpная стpана – Россия, так ведь?

– Ты бывал в России?! – вскpичала Лиза, от востоpга забыв об остоpожности.

– Пока нет, – отвечал Беппо, вновь подчеpкнув это «пока». – Но непpеменно буду. Я окажусь там… – Он напpяженно сощуpился и наконец пpоговоpил задумчиво: – Я окажусь в Санкт-Петеpбуpге в 1779 или 1780 году. Да, пожалуй, именно так. Наш лживый и комедиантский век не оценит меня, но ты запомни мои слова. – И, не дав Лизе издать нового изумленного возгласа, пpоизнес тоpжественно: – Так, значит, ты pусская! О, эта нация еще натвоpит великих дел! Буду счастлив повидаться с тобою в Санкт-Петеpбуpге, милая Луидзина!

– Ох, хватит болтать! – отмахнулась Лиза, поняв наконец, что ее попpосту дуpачат, а она и уши pазвесила. – Эта лавка пpинадлежит тебе или твоему отцу? – спpосила она, потому что он был слишком молод, не более восемнадцати, чтобы иметь свое собственное дело.

– Не моя, но и не отца моего. Он вообще живет в Палеpмо. Это человек почтенный: тоpговец сукном и шелком. К тому же набожный католик. Он и меня отдал было в семинаpию Св. Роха, да я убежал.

– А что же отец?

– Отец снаpядил за мною погоню.

– И поймали? – ахнула Лиза.

– Поймали! – кивнул Беппо. – По собственной моей глупости. Воистину, если вы хотите, чтобы все вас пpитесняли, будьте спpаведливы и человечны! Меня пpедал человек, котоpому я помогал… Да я о том и не жалею. На сей pаз заточили меня в монастыpь Св. Бенедетто, что близ Каpтаджионе. Я всегда имел склонность к естественной истоpии, к ботанике и поступил на выучку к монастыpскому аптекаpю. Был он человеком малосведущим, но кое-чему я от него все-таки научился, а пуще всего – из книг, кои он считал вpедными и деpжал в сундуке под замком. Днем я pастиpал для него тpавы и взбалтывал взвеси, а ночью читал Папюса, Ностpадамуса, Кеплеpуса, Гевелиуса и тому подобных.

– Ну а потом? – не могла сдеpжать любопытства Лиза.

– А потом я убежал-таки от отцов-бенедиктинцев – так сказать, из лап льва – и воpотился в Палеpмо, да беда: поссоpился там с синьоpом Маpано, золотых дел мастеpом, и вот тепеpь живу в Риме. Я снимаю эту лавчонку у одного добpого человека. Видишь ли, pемесло чучельника не пpиносит большого дохода, за аптекаpское pемесло платят куда лучше. Особенно за жемчужные белила.

Увидев, как загоpелись Лизины глаза, понимающе кивнул:

– Вот-вот! Даже самые богатые синьоpы охотно отсчитывают золотые цехины за чудесные жемчужины, пpидающие свежесть и белизну их личикам. – И, pазвязав небольшой баpхатный мешочек, он высыпал пеpед Лизою на стол десятка два небольших и не очень pовных жемчужин, весьма уступающих тем, котоpые ей пpиходилось носить в Хатыpша-Саpае.

– Дpевние гpеки, кстати, твои бывшие pодственники, – Джузеппе лукаво покосился на Лизу, – называли его маpгаpитос, что означает – добытый в моpе. Вижу, он тебе не очень по нpаву. Конечно, самый кpасивый идет на сеpьги и ожеpелья, а что поплоше – на медицинские ухищpения.

– Только на белила? – деловито спpосила Лиза. – Или еще для чего?

– Мелкотеpтый жемчуг – чудесное лекаpство: он унимает биение сеpдечное, убыстpяет ток кpови. У аптекаpей сие снадобье называется «monus cristi».

«Ах, сюда бы Леонтия и Багpама! – мелькнуло в голове. – Уж они-то здесь натешились бы!»

– Постой, постой! – Джузеппе взял тусклую жемчужину и пpинялся ее внимательно pазглядывать. – Плохо дело… Надо убpать ее, чтобы не заpазила остальных. – И, увидев Лизино недоумение, пояснил: – Жемчуги, как и люди, подвеpжены болезням. Как только сеpдце жемчуга, из котоpого исходит его кpасота и ему одному свойственный отлив, начинает болеть, он делается тусклым, теpяет пpозpачность и блеск. Впpочем, говоpят, что жемчуг можно вылечить, если непоpочная девица сто один pаз искупается с ним в моpе. Не хочешь ли попpобовать? Для такого случая я готов свозить тебя хоть в Геную, хоть в Неаполь, где есть море.

– Я не непоpочная девица, – сеpдито пеpебила Лиза, – и не пpиставай ко мне со всякой еpундой! Лучше еще pасскажи пpо самоцветы.

– И пpавда, как ты можешь быть непоpочною, если тебя бpосил любовник, – кивнул Беппо.

Лиза мгновенно ощетинилась:

– С чего ты взял?

– А консолатpиче о чем говоpила? – невинно спpосил Беппо.

Он убpал жемчуг, поставил на стол большую бpонзовую шкатулку, откpыл… и Лиза невольно ахнула: шкатулка была полна самоцветами.

– Как они пpекpасны! – заслоняясь ладонью от ослепляющего сияния, пpошептала Лиза.

Джузеппе кивнул:

– Это веpно. Они пpекpасны… Взгляни на эту жиpазоль, – повеpтел в пальцах молочно-белый камень с ясным отливом и игpою всевозможных pадужных огней, напоминающих кусочек pанневечеpней луны. – Иначе его называют опал. Вот эта камея выpезана на pозовом саpдониксе. А как тебе нpавится сей гиацинт, иначе лигуpий? Говоpят, этот камень тоже моpской, как жемчуг. Только pодится он не в pаковине, а в моpской змее и способен всему меpтвому возвpащать жизнь. Есть легенда, что когда лигуpий был взят на коpабль, где между запасов пpовизии находились соленые птицы, то эти птицы все ожили и pазлетелись от его чудодейственного влияния!

Джузеппе глядел на Лизу, ожидая, что она недовеpчиво усмехнется, но та возбужденно всплеснула pуками:

– Я тоже кое-что слыхала пpо лигуpий! Он будто бы таится во лбу морского чудовища – ехидны, которая до пояса имеет образ прекрасной девы, а от пояса – змееногого зверя. Так вот эта полузмея-полуженщина и имеет лигурий посреди лба вместо глаза. Купаясь, она оставляет его на берегу; тому, кто сможет его украсть, он откроет все подземные сокровища. Да вот горе, – по-детски вздохнула Лиза, – ехидна настигнет всякого похитителя, как бы скоро он ни бежал!..

– Великолепно! – воскликнул Беппо. – Я никогда не слыхал такого, хотя думал, что знаю о камнях все на свете.

– Расскажи теперь, что исцеляет сей смарагд? – попросила Лиза, вынимая из шкатулки тонко ограненный темно-зеленый изумруд.

– Изумруд, повешенный у изголовья больного, изгоняет дурные сны и рассеивает тоску. Арабы, а среди них немало великих лекарей, верят, что ежели перед змеею подержать изумруд, то из глаз польется вода, и змея ослепнет.

Лиза слушала и не могла перевести дыхание!

– Для укрепления зрения хорошенько растирают изумруд на порфире и, смешав его с шафраном, прикладывают к глазам. Изумруд – сильнейшее из всех противоядий. Если человеку, принявшему яд, дать два карата изумруда, то он, с божьей помощью, спасется: яд выйдет вместе с испариной. Говорят, что характер изумруда холоден и сух…

– Ну прямо как у человека! – не переставала удивляться Лиза.

Джузеппе снова кивнул:

– Верно. Поэтому у каждого человека есть свой камень.

– И у меня?! И у меня свой? Какой же?

– Сначала ответь, каков твой Зодиак?

– Не знаю, – смутилась Лиза.

– Погоди-ка. Сейчас я узнаю о тебе все. – Он подошел к Лизе сзади и быстрым движением обхватил ладонями ее голову, так что большие пальцы сомкнулись на затылке, а мизинцы прикоснулись к вискам и принялись мерно, ласково их поглаживать.

Что было потом?..

Из шкатулки струили свое сияние самоцветы. Джузеппе вращал меж трех свечей серебряный круг с тонко начертанными на нем таинственными знаками созвездий и под непрерывный бег зверей Зодиака бормотал:

– Меркурий… Дева… Прозерпина… Дракон… Холодная целомудренность и неистовая пылкость, прямота и лживость, слабость и бесстрашие… – И вдруг резко обернулся к Лизе: – Египетский Зодиак гласит, что камень сентября – аметист! – И, быстро перебрав пальцами в шкатулке, подал Лизе скромный серебряный перстень с небольшим, очень прозрачным камнем; пока Лиза созерцала его бледно-лиловые переливы, рассказывал: – Персы называют его джамаст. Он помощник воинам, охотникам и странникам, удаляет мысли недобрые, душу смягчает… Посмотри на него внимательней, Луидзина! Видишь, из его сердцевины расходятся лучи? Это редкостный аметист! Немцы называют такие камни madelamethyst, а французы – fleches d'Amor, то есть со стрелами Амура. Мало кто знает, что стрелы сии – всего лишь игольчатые кристаллы бурого железняка; однако сведущие люди говорят, будто он дарует счастье в любви. Я хочу, чтобы ты была счастлива в любви, Луидзина! Возьми его, прошу тебя. Только смотри не потеряй. Первое, что я спрошу, когда мы встретимся вновь, это о моем подарке!

– Мы… увидимся еще раз? Но откуда ты знаешь? Кто ты – чучельник или волшебник?! – воскликнула Лиза.

– А я и сам не знаю, – не сразу ответил Беппо. – От ремесленника до артиста расстояние неизмеримое, как между ночью и днем; но между ночью и днем мы видим бледный отсвет зари, и, как бы ни бледна была та заря, – это уже день!

В этих словах Лиза мало что поняла. Куда более волновало ее другое!

– И я буду счастлива в любви? – смущенно вертя перстень на среднем пальце, ибо на безымянном прочно прижилось старенькое, стертое измайловское колечко, и, чувствуя, как пылают щеки, пробормотала она: – Но когда?!

– Сегодня! – выпалил Беппо, глядя ей прямо в глаза. – Сейчас!

– Как это?! – отшатнулась Лиза, невольно стиснув на груди кружевные концы своей zendaletto, но Джузеппе успокаивающе кивнул:

– Да не бойся меня! Экая ты! Вижу, твое сердце болит по кому-то. И это вовсе не я. Но ты, наверное, хочешь узнать, где он и что с ним? Хочешь? Или нет?

«Нет!» – хотела шепнуть Лиза, но вместо этого громко выкрикнула:

– Да! Да! Хочу!

– Тс-с! – Джузеппе укоризненно поднял палец, тут же понимающе улыбнулся. – Иди за мной, и ты его увидишь.

* * *

Не прошло и минуты, как Лизе захотелось взять свои слова обратно. Она до смерти боялась воротиться в страну своих молитв и потаенных желаний! Чем это закончится, что принесет, кроме новых страданий? Они с Алексеем сделали все, что могли, чтобы лишить друг друга покоя и счастья. Хотя он-то не ведал, что творил… Лиза чувствовала: она бы простила всякое злоумышление! У таких страстных душ, как она, самые большие недостатки, даже преступления, даже величайшие пороки не только не убивают любви, но еще больше усиливают ее…

Она внезапно очнулась под пристальным взором Беппо и с опаскою огляделась: что, если ее потаенные мысли вдруг обрели свободу и плоть, что, если это их торопливые, беспокойные движения колеблют тяжелые занавеси, мерцают по углам просторной сумрачной залы, куда ввел ее Джузеппе? Но нет, это лишь зеркала слабо мерцали по углам; это лишь сквозняк колебал пламя свечей в бронзовом шандале…

Джузеппе усадил Лизу перед одним из зеркал, подал ей небольшой хрустальный флакон:

– Выпей все до капли. И ничего не бойся, слышишь?

Она кивнула. Не родился еще на свет человек, которому она призналась бы, что чего-то боится. Теперь она не отступилась бы, даже если бы изо всех углов полезли на нее демоны, отвратительные и гнусные существа с телом козы или червя, с ушами летучих мышей, пастью и когтями кошки… И едва Джузеппе скрылся за дверью, она одним духом проглотила сильно отдающее мятою, чуть горьковатое снадобье и уставилась в зеркало, ожидая бог весть каких жутких шуток таинственных сил.

Ничего не произошло. По-прежнему перемигивались в зеркале огоньки свечей, а само оно было уж до того помутневшее и потрескавшееся, словно вся амальгама с него давно осыпалась; непонятно, каким чудом оно еще может отражать эту сумрачную залу, этот шандал, эти оплывающие свечи, дробить и множить отражения, выстраивать из них необозримый коридор… И тут словно бы чьи-то стылые пальцы коснулись затылка Лизы, когда она сообразила, что ее-то отражения в зеркале нет!..

Прошло невероятно долгое, томительное мгновение леденящего ужаса; и вот из мрака прямо на Лизу выплыло незабываемое лицо Алексея.

Нет, то был не княжич Измайлов – румяный, беззаботный, и не Лех Волгарь – яростный, напряженный – это был еще один, неведомый прежде образ Алексея. Смуглое, перечеркнутое тонким шрамом лицо; голубой лед в прищуренных глазах; твердые, обветренные губы. Полуседые-полурусые волосы его были перехвачены на лбу кожаным узким ремешком, черный кожушок накинут на белую домотканую рубаху. Чуть поодаль Лиза с изумлением рассмотрела Миленко Шукало. Молодой серб раскуривал трубочку, задумчиво поглядывая на зубчатые вершины гор, подступавшие со всех сторон… Алексей смотрел вдаль. Но через мгновение лицо Алексея, отраженное в зеркале, покрылось рябью, расплылось, а вместо него Лиза вдруг увидела… себя!

Лиза даже застонала от досады. Ну почему, ну почему ей открылось так мало?! Почему таким кратковременным было действие таинственного напитка? Не потому ли, что она мало выпила?

Лиза перевернула флакон, но из него не вылилось ни капли. Она в отчаянии огляделась и увидела в темном, застекленном шкафу еще один хрустальный сосуд, точь-в-точь такой, какой Джузеппе подал ей. Она радостно схватила его, вырвала пробку и одним глотком осушила.

Напиток был совсем другой, Лиза поняла тотчас. Ни следа мяты, ни следа горечи, похож на глоток ароматного дыма. Тем не менее она вцепилась в подлокотники кресла и снова уставилась в зыбкую стеклянную муть, но так ничего и не дождалась. Зелье не подействовало.

Колыхнулись занавеси, вошел Джузеппе. Сочувственно поглядел на смятенное Лизино лицо, кивнул успокаивающе; глаза его скользнули по столу, где валялись два пустых флакона.

Джузеппе вдруг так побледнел, что у Лизы захолонуло сердце: что, если она из любопытства да глупости проглотила какой-нибудь страшный яд?! И, словно нарочно усугубляя ее тревогу, Беппо чуть слышно пробормотал:

– Да, нельзя играть безнаказанно с демонами и феями. Из мира духов нельзя уйти так легко, как хотелось бы.

Лиза уж вовсе обмерла, но тут Джузеппе поднял на нее взор; и у нее отлегло от сердца: в его глазах появилась прежняя бархатная усмешка и как бы уважительное удивление.

– Зачем ты выпила это, Луидзина?

– Мое видение минуло так быстро, я хотела продлить его… А что это было за зелье?

Джузеппе чуть отвернулся, пытаясь скрыть улыбку.

– Ничего страшного, Луидзина, уверяю тебя. Некоторые дамы верят, что этот напиток дарует неувядающую молодость и красоту. Так или нет, однако зелье сие вовсе безвредно. Может статься, ты даже не заметишь его воздействия. А ежели все-таки заметишь, мы поговорим с тобою об этом позднее.

– Когда же? – надулась Лиза.

– Потом, когда увидимся в Санкт-Петербурге.

– Ты опять за свое?!

– Ну да, в Санкт-Петербурге, в 1779 или 1780 году. Тебе будет тридцать девять или сорок лет, и только тогда ты сумеешь по достоинству оценить последствия своей нынешней неосторожности. А теперь собирайся, Луидзина. Уже давно за полдень, и мне хочется еще погулять с тобою сегодня.

– Погулять? Но тебе как будто не нравилось мое платье? – Лиза мстительно передернула плечами, не трогаясь с места, а Беппо вынул из шкафа что-то шелестящее, шумящее, шелково-душистое.

– Это тебе. Одевайся поскорее, да пойдем. – Насмешливо добавил, выходя: – Если не сможешь сама затянуть корсет, кликни меня. Я охотно помогу.

* * *

Боже, о боже, какое это было платье! Голубое, сверкающее, с роскошным декольте и жемчужно-серыми кружевами на плечах, и атласными лентами, и вставками из тусклого серо-голубого шелка! Еще Лиза надела такие же шелковые туфельки, украшенные кружевными бантами, распустила волосы; и, когда глаза Беппо вдруг затуманились от восхищения, она почувствовала себя совершенно счастливой.

Не было в тот день в Риме девушки веселее, чем Лиза, когда они с Джузеппе вышли из зеленовато-сумеречного, будто дно морское, садика на маленькую площадь, где уже готовил свое представление бродячий кукольный театр.

Зрители: крестьяне, расторговавшиеся на ближнем базаре, Кампо ди Фьоре, лавочники, веселые девицы с малолетними кавалерами – никто не обратил ни малейшего внимания на эту пару, хотя тонкий, как мальчик, Беппо, в коричневом сюртуке, штанах с пуговицами под коленями, в белых чулках и башмаках с тяжелыми пряжками, и нарядная, как венецианская кукла, кудрявая, с огромными изумленными глазами Лиза сразу бросались в глаза. Они примостились на краешке грубой скамейки, нетерпеливо ожидая, когда же раздвинется потертый линялый занавес и начнется действие. Тишина прерывалась изредка смехом детей да возгласами продавца лакомств: «Caramelle, caramelleone!»

Это ожидание оказалось куда милее того, что за ним последовало. Едва над ширмою появилась, подпрыгивая на негнущихся ногах, деревянная кукла-марионетка, самый популярный у римского народа персонаж – Кассандрино, кокетливый, щеголеватый старичок, любитель приволокнуться за хорошенькими женщинами, который обрушил на зрителей ворох монологов, сцен отчаяния, угроз, упреков, дурачеств, выходок, как Лизе сделалось страшно. Конвульсии марионетки вселили в нее почти детский ужас. Увидев ее умоляющие, печальные глаза, Беппо поднялся и подал ей руку.

В узком переулке им встретилась молоденькая монашка. Она подняла от четок худенькое личико, окруженное белоснежным плоеным чепцом. По тихости ее взгляда казалось, что она еще ни дня не жила на свете. Но зато и не страдала! Лиза на миг ощутила себя неловко под этим прозрачным взором. Близился таинственный час «Ave Maria»[14], и ей захотелось вновь воротиться в зеленый, благоуханный садик с качелями, уйти от укоризненного перезвона колоколов и запаха горячего воска, который будет струиться на улицу из распахнутых настежь храмовых дверей, но она продолжала следовать за Беппо.

Они миновали еще один каменный коридор меж высоченных стен и через две минуты очутились на берегу Тибра. Перешли каменный мост, вышли в поле, огляделись…

Позади еще виднелся купол Св. Петра, левее – громада замка Св. Ангела. Где-то звонили два колокола. Вокруг простирались поля и сады. По широкой дороге двигались украшенные бубенцами и колокольчиками повозки, нагруженные маленькими продолговатыми бочонками с излюбленными винами Кастелли Романи.

Но легкий и солнечный воздух Италии опьянил Лизу сильнее всякого вина! Как море с высокого берега, перед нею открывалась вся вольная равнина Кампаньи с прямыми лентами дорог, развалинами гробниц, бегущими арками акведуков, темными пятнами рощ и лучезарным небом, в котором сияла, точно берилл из шкатулки Джузеппе, гора Соракте.

Сейчас Кампанья ничуть не пугала Лизу, но все же где-то там оставалась остерия «Серебряный венец». Неожиданно для себя самой Лиза рассказала Беппо о своих приключениях в Campagna di Roma, а потом, слово за слово, о вилле Роза, о Гаэтано и Чекине, о внезапной и так затянувшейся болезни Августы…

– Ты должна быть осторожнее, Луидзина, – встревожился Джузеппе. – Обещай мне это, хорошо? Где бы я отныне ни был, буду думать о тебе. Рядом с тобою всегда какая-то опасность, я вижу это… Возможно, она предназначается для кого-то другого, но ты тоже близко к ней… И вот еще что: непременно сними все с шеи своей подруги. Все – даже ее крестильный крест. Поняла? И вместо лекарств давай ей пить много красного кислого вина.

– Зачем? – удивилась Лиза, но Беппо не отвечал, задумчиво уставясь вдаль, где медленно меркло небо. И Лиза тоже притихла, прижавшись к нему.

Все вокруг как-то странно настораживало душу; чувство непонятного ожидания овладело ею. Она невольно вслушивалась, вглядывалась в предвечернюю тишь. Все обретало таинственный смысл: крик неизвестной птицы; круги, оставляемые водяной змеей на неподвижной поверхности Тибра; лошади, которые паслись у опушки и умными глазами взирали на застывшую в неподвижности пару, а потом вдруг беззвучно унеслись в глубь рощи… Лиза бы не очень удивилась, если бы некое сказочное или древнее, как мир, существо вышло и снова скрылось в темнеющей чаще пиний. Чудилось: помедли они здесь еще мгновение, и рискуют встретить знамение своей судьбы…

Джузеппе неспешно повернулся к Лизе и вгляделся в ее серые глаза.

– Тем ты и трогательна, что в облике твоем отсутствует сила, пусть даже она – единственный стержень твоей натуры, – тихо молвил он, а потом коснулся ее губ.

Они были почти одного роста, и в этот миг смятения и радости Лиза вновь подумала, что он младше ее года на два, на три, но столько нежной заботливости было в его небольших, сильных ладонях, мягко стиснувших ее плечи, что из-под закрытых век выступила слезинка непрошеного, внезапного счастья.

Губы его ласково, едва касаясь, блуждали по ее лицу; и Лиза тихонько вздохнула, нетерпеливо переступив, чтобы оказаться к нему как можно ближе, как вдруг Джузеппе вскинул голову:

– Ого! Бежим скорее! Сейчас ка-ак ливанет!.. – Он схватил ее за руку, увлек за собою, и, прежде чем Лиза успела опомниться, они уже стремглав бежали по мосту, спеша добраться до городских строений.

Но не успели. Туча, невесть откуда явившаяся средь чистого, прозрачного неба, оказалась слишком нетерпеливой, и, когда первые капли упали на пыльную дорогу, город был еще далеко.

Джузеппе приостановился, вгляделся в завесу дождя, надвигающуюся на них, и лицо его вдруг озарилось улыбкою.

– Спасены! – воскликнул он, и Лиза увидела на обочине высокую крестьянскую телегу, запряженную парой волов со спиленными рогами, сонно жующих жвачку.

Джузеппе сорвал сюртук и закинул его под телегу, потом подтолкнул туда же Лизу.

– Скорее! – озорно блеснул глазами. – Больше нам негде спрятаться!

И Лиза, изумленно взглянув на него, покорно полезла под телегу.

Она улеглась на бок, и в тот же миг проворный Беппо очутился рядом. Глаза их встретились; и обоих разом вдруг охватил неудержимый, тихий смех, от которого они никак не могли избавиться; лежали, крепко прижавшись друг к другу, и мелко тряслись от хохота.

Дождь колотил сверху все громче и громче, а здесь было сухо и тихо. Чтобы не намокли пышные юбки, Лиза вынуждена была прильнуть к Джузеппе так близко, что легкая дрожь его тела невольно передавалась и ей, как если бы они были две струны, которые заставляла трепетать одна и та же всевластная рука. И Лиза вдруг ощутила измученную душу свою такою же вибрирующей струною; надо было только умело тронуть ее, чтобы заставить издавать чудесные, чарующие звуки. Да, она всю жизнь стремилась за пылающим факелом своей любви, но сейчас он казался ей не более чем блуждающим огоньком, который манит на болоте в самую топь. В одно мгновение она постигла, чего так долго жаждало ее сердце, само того не сознавая. Она мучительно тосковала о нежности и закрыла глаза, когда губы Джузеппе вновь прильнули к ее губам, а рука начала медленно приподнимать юбки.

Мягкое прикосновение его твердой ладони к обнаженному бедру заставило ее ахнуть и рвануться к нему. Легким движением он опрокинул ее на спину; губы его, уже не отрывающиеся от ее губ, вдруг сделались огненно-горячими и нетерпеливыми. Лиза слышала только дыхание Джузеппе и грохот его сердца, как вдруг…

Как вдруг раздался какой-то скрип и скрежет, потом громкий окрик, мычание… Лиза, распахнув испуганные глаза, увидела, что деревянное днище повозки, бывшее крышею для их мимолетного рая, сдвинулось, а потом и вовсе исчезло.

Беппо откатился в сторону, Лиза приподнялась.

Дождь кончился, будто его и не было. Вдали колыхалась в удаляющейся повозке согбенная спина поселянина, так и не заметившего ровно ничего.

Лиза сидела, согнув голые ноги, чуть прикрытая смятыми юбками и оборками; Беппо стоял на коленях, пытаясь устранить беспорядок в своей одежде. Оказалось, они совсем чуть-чуть не добежали до полуразвалившейся каменной ограды. Странно, что не заметили ее. Или не хотели заметить? Под стеною дремало стадо, и, приподняв великолепную рогатую голову, равнодушно смотрел на незадачливых любовников величавый вожак древнего козлиного рода…

Ну уж этого Лиза не могла вынести! Она со стоном рухнула навзничь и захохотала так, что сизая сойка с недовольным воплем спорхнула с лозы и скрылась в вечереющем небе. Джузеппе смеялся тоже, и не скоро еще они успокоились.

На том все и кончилось.

* * *

Когда возвращались в Рим, сумерки тихо спускались на дорогу. День ушел и растворился в померкшем небе, в серебре садов, подернутых дымкою недавнего дождя, в мокрых камнях старинных стен.

Мгновенно пролившийся дождь вызвал к жизни все ароматы древней латинской земли, все голоса населявших ее живых существ, и даже маленький мраморный фонтан словно бы вдруг ожил в сумерках. Изумительно цвели и благоухали его розово-мраморные сплетения веток, листьев, плодов, крошечных живых существ вокруг каких-то сказочных созданий: козлоногих, веселых селенов, обнимающихся с хмельными красавицами, увитыми виноградом, и словно благословлявших мимолетную страсть Джузеппе и Лизы, которая, не осуществившись, обошлась без надрыва и как-то незаметно обратилась чудесно-легкою дружбою, оставив по себе лишь воспоминание, краткое и острое, как аромат только что сорванного цветка. Минуты, пережитые ими, были из тех, которых никогда не заглушит буйное громыхание жизни.

И вдруг…

– Стой! Стой, проклятущий Калиостро! – раздался вопль, и тяжелый топот забухал по булыжной мостовой.

Джузеппе вздрогнул, приостановился, но промедлил лишь миг, а потом, резко дернув Лизу за руку, втащил ее в какую-то подворотню, столь тесную, что они едва могли выпрямиться во весь рост.

Лиза хотела спросить, почему Беппо так взволновался. Какое отношение имеет к нему сей неведомый Калиостро? Но он быстро прижал к губам палец.

– Это Марано, – едва слышно шепнул Джузеппе. – Золотых дел мастер. Помнишь, я тебе рассказывал? Он был так глуп, что поверил, когда я посулил ему найти в окрестностях Палермо богатый клад, и передал мне две сотни римских скуди, ибо, как известно, золото притягивает к себе золото. Меня порою называют Калиостро и верят всему, что я ни обещаю легковерным. Я предполагал, что Марано рано или поздно настигнет меня. Но ожидал, что это произойдет скорее поздно. Однако…

– Я ничего не понимаю. Что ты хочешь делать?

– Когда тебя ждет тюрьма, пытка и казнь, гораздо пагубнее дожидаться их, чем попытаться избежать. В первом случае эти бедствия тебя наверняка настигнут, во втором – исход может быть разным, – прошептал Беппо в самое ухо Лизы с тою же таинственностью, которая уже не раз озадачивала ее нынче. На мгновение Джузеппе прижался к ее губам своими прохладными губами, и Лиза почувствовала, что он улыбается.

– Не забывай меня! Addio! – крикнул он, выскакивая из подворотни и очертя голову бросаясь наутек. Тяжелые шаги неуклюже загрохотали следом, и запыхавшийся голос прокричал:

– Стой! Да будет навеки проклят день, когда я встретился с этим отродьем Бальзамо! Стой! Держи его, держи!..

Лиза выждала несколько минут, прежде чем выйти из подворотни. Совсем рядом виднелись изящные очертания церкви Сант-Элиджио-дельи-Орефичи. Значит, она была неподалеку от дома.

Она не думала, как будет объяснять свое отсутствие синьору Фальконе, а Чекине – пропажу ее платья. Она не думала даже о Джузеппе. Она просто благодарила бога за то, что в ее жизни случился этот день.

«Addio» – это значит «прощай»…

7. Ночные тайны

Было уже вовсе темно, когда Лиза добралась до дому. Осторожно ведя ладонью по изгороди, нашарила наконец пролом среди плит ракушечника и, подоткнув юбки повыше, пробралась в сад, думая только о том, как бы не разорвать, не попортить платье. Наверное, придется теперь отдать его Чекине, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Это будет хорошее возмещение. Ей было ничуть не жаль подарка Беппо: память об этом дне, о глазах странного юноши, о его голосе, таком же мягком, бархатном, таинственном, как эти глаза, Лиза знала, останется с нею навсегда.

Вступая в новую полосу жизни, она с готовностью отрешалась от всяких мелочей, знаков былого вроде лент, украшений, платков, одежды, к чему так пристрастны, как правило, женщины. Нет, она без сожалений отдаст платье Чекине да еще попросит молодую служанку как-нибудь надеть его, чтобы увидеть себя со стороны и представить, как выглядела в этот невероятный, чудесный, сумасшедший день…

Лиза на миг приостановилась. Как ни забылась, как ни разгорячилась она, однако ворваться сейчас в чинные, тихие, печальные залы виллы Роза – вот такой, еще пылающей после своей авантюры! – было для нее невозможно. Поэтому, отыскав уже привыкшими к темноте глазами дорожку, ведущую к черному ходу, Лиза поспешила туда, как вдруг женский голос, раздавшийся совсем рядом, заставил ее замереть.

– Ты пожалеешь об этом… – прошипела женщина, и Лиза даже не сразу узнала в этом свистящем, угрожающем шепоте всегда веселый и ласковый голос Чекины. – Клянусь Мадонной! Ты вспомнишь мои слова, да поздно будет!

Лиза замерла, обливаясь холодным потом. Однако почему Чекина говорит так грозно и, главное, кому это она угрожает?

– Подумать только! – воскликнула меж тем Чекина, не дождавшись ответа; теперь голос ее дрожал, как голос обиженного ребенка. – И ведь именно я просила о твоем прощении! Именно я клялась и божилась, что ты искупишь свою слабость! Нет, не слабость, а большой грех! – произнесла она с особенною силою. – И вот теперь, когда следует только решиться, ты сидишь сложа руки и твердишь, что надо подождать!

– Но ведь старик еще не воротился, – наконец ответил ей мужской голос.

Лиза чуть не вскрикнула: да ведь это Гаэтано! Под покровом ночи он встречается с Чекиною! Но зачем, когда они и так днем видятся за делом и без дела? Не присутствует ли Лиза при выяснении отношений меж двух влюбленных?..

– Быть может, – продолжал Гаэтано, как бы оправдываясь, – вести, им привезенные, будут таковы, что нам и тревожиться ни о чем не придется и все это окажется лишь пустою тратою времени?

– Мало вероятности, – огрызнулась Чекина.

Но Гаэтано перебил ее:

– А по-моему, как раз этого и следует ожидать! Ей уже нашли замену, и вовсе не похоже, чтобы кто-то, кроме нее, продолжал лелеять какие-то надежды. Я думаю…

Но уж этого Чекина выдержать не могла:

– Ты думаешь?! С ума сойти! Твое дело не думать, а исполнять, что велено! С какими бы вестями ни прибыл старик, будет лучше, если она умрет.

– Тогда ты просто дура! – Теперь уж и Гаэтано взъярился. – Какой прок от мертвого тела? Подчинить ее нашей воле – вот что нужно.

– Если кто здесь глуп, то именно ты, – ядовито промолвила Чекина. – Ты живешь рядом с нею столько уж времени и до сих пор не уразумел, что никто и никогда не отыщет средства ее подчинить, покорить, поколебать! Да ведь для нее не существует никого и ничего в мире, кроме нее самой и той цели, к которой она стремится! Она безумна, как и всякий человек, который обуреваем неутолимой страстью, ибо сия страсть губительна!..

Внезапно под Лизиной ногою хрустнул сучок, но она не тронулась с места.

Однако дело уже было сделано. Легкий, торопливо удаляющийся шум сказал ей, что Чекина и Гаэтано обратились в бегство, даже не узнав, что их спугнуло. Лиза еще успела услышать, как служанка что-то пробормотала повелительным тоном; различила только слова aqua tofana, но не поняла, что это значит, – какая-то вода. Гаэтано не ответил, и они с Чекиной исчезли, как незримые духи ночи.

* * *

Лиза по-прежнему стояла недвижима, едва переводя дыхание от страха. Из всего подслушанного разговора ее наиболее поразила фраза Чекины о том, что всякая неутолимая страсть губительна. Лиза усмотрела здесь связь со своей пагубной любовью к Алексею… А впрочем, голова ее была настолько забита воспоминаниями о встрече с Джузеппе, сердце настолько полно сим мимолетным, но сладостным приключением, что мысли ее никак не могли двигаться в ином направлении, кроме как предполагая всюду и везде любовную интригу.

И сердитый тон Чекины, и ее упреки были понятны Лизе: молодая итальянка столько бед претерпела по вине Джудиче, что отныне могла довериться не всякому мужчине. Очевидно, Гаэтано что-то наобещал ей, но не сдержал слова. Потому, наверное, Чекина и намеревалась прибегнуть к чьей-то помощи, кажется, родственников, чтобы заставить Гаэтано исполнить обещание. Неприятно Лизе было только, что проворная, хорошенькая Чекина выбрала Гаэтано, всегда глубоко замкнутого, ускользающего, как бы ненастоящего. И она опасалась, что Чекину и в этой новой любви постигнет разочарование.

Лиза также поняла из разговора, что влюбленная пара зависит от приезда какого-то старика и от известия, кое он должен привезти. Ей показалось, что речь идет о деньгах, о наследстве, но последних слов Чекины Лиза хорошенько не разобрала; ясно было лишь, что смерти той особы, от коей все это должно исходить, Чекина и Гаэтано ждут с большим нетерпением. Тут Лиза всей душой готова была им посочувствовать. Отчего-то неведомая особа представлялась вроде непреклонной и деспотичной Неонилы Федоровны, а значит, не могла вызывать у Лизы приязни. Впрочем, история сия пробудила у нее совсем незначительный интерес, ибо она внезапно вспомнила совет Джузеппе, как облегчить состояние Августы, и загорелась желанием исполнить это как можно скорее.

Выждав еще немного времени, чтобы не столкнуться с Чекиной на черной лестнице, Лиза проскользнула в дом и первым делом поднялась к себе. С большой неохотою сняла она голубое платье, льнувшее к ней, точно вторая кожа, и, торопливо умывшись в тазу, уже стоявшем на табурете, облачилась в свою домашнюю блузу. Голубые шелковые туфельки оказались перепачканными мокрой землею, но Лиза не стала переобуваться: нелюбимые туфли без задников громко стучали бы по ступенькам, а для ее замысла необходима была тишина.

Перевесившись с лестницы, она долго ловила самомалейший шорох в доме; однако кругом было темно и тихо, только за дверью Фальконе чуть подрагивал огонечек ночника да на кухне Яганна Стефановна и Хлоя, еле слышно переговариваясь, убирали посуду. Путь был свободен.

Бесшумно прокравшись в столовую, Лиза отыскала ощупью fiasci с красным вином (она помнила, откуда их доставал Фальконе) и одну из них прижала к себе; потом так же невесомо, почти не касаясь пола, воротилась на второй этаж и тихонько потянула ручку двери, ведущей в спальню Августы… как вдруг что-то сильно ударило ее по лбу!

Лиза прихлопнула рот ладонью, заглушив едва не вырвавшийся вопль, и только чудом, у самого пола, поймала выскользнувшую из рук бутыль. Осторожно отставив ее в сторонку, торопливо ощупала то неведомое оружие, которое огрело ее по лбу, и с изумлением узнала… метлу. Обычную метлу с длинной ручкою!

Лиза даже позабыла о шишке, набухавшей на лбу. Теряясь в догадках, что и кого могло заставить воздвигнуть здесь эту метлу, она подняла бутыль, потянула дверь опять… и получила новый удар другой метлою, пришедшийся на сей раз в плечо!

Только сейчас она вспомнила случайный разговор с Хлоей. Молоденькая гречанка, сокрушаясь о хвори Августы, сетовала, что не может убедить суровую лютеранку фрау Шмидт ограждать двери больной крестами, дабы преградить путь нечистой силе, ибо верила, что болезнь Августы – дело ее рук. Похоже, Хлоя настояла на своем. Ей, конечно, обидно станет не сыскать поутру на месте охранительного знака, а потому Лиза положила себе зарок непременно восстановить метелки на их прежнем месте, когда будет возвращаться. Затем, ощупав дверь, чтобы уберечь себя от новых неожиданностей, Лиза тихонько отворила ее и вошла в опочивальню больной.

* * *

Темно и тихо было в комнате. На столике мерцала свеча, но постель тонула во мраке. Балконная дверь была приоткрыта, однако в комнате царил тяжелый, застойный дух, который свойствен всем покоям, где лежат давно и тяжело хворающие. Прежде Лиза его как-то не замечала, а нынче, надышавшись свежим запахом полей, как никогда ясно ощутила, что смерть, коя все стирает во прах, уже стоит у самого изголовья Августы. И ей с такою яркостью вспомнились картины их первой встречи на жалкой фелуке посреди Эгейского моря; бегство с Адриановой виллы; бешеное сражение в остерии «Серебряный венец» и Августа в подоткнутой рубахе со шпагою в руках; ее лицо, просветленное созерцанием величавых римских руин, что впервые ужалила в самое сердце пробудившаяся совесть: за то, что мало отдавала ей своего внимания, что дерзала сердиться на нее за свою усталость; за то, наконец, что глотнула сегодня пьянящего, вольного счастья, никогда не знаемого бедняжкою Августою, не ведавшей в своем строгом, суровом бытии блаженства любви, опьянения ласкою, трогательных воспоминаний… По счастью, жизнь, исполненная страданий, отучила Лизу слишком долго предаваться сердечным угрызениям. Так и сейчас – она мгновенно вспомнила совет Джузеппе, которого нипочем не получила бы, не сбеги нынче из дому!

Лиза шагнула к окну, решительно распахнула все створки и некоторое время постояла, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Усилившийся к ночи ветер трепал, сгибал стройные струи фонтанов, всколыхнул огонек свечи у постели Августы…

Лиза торопливо вернулась к ней, вслушалась в тяжкое, неровное дыхание; потом, чуть приподняв горячую голову подруги, сняла с ее шеи крестильный крестик и кипарисный крест с драгоценной реликвией – подарок Чекины. И так велика была ее вера в слова Беппо, что ей почудилось – хотя этого, конечно, не могло быть! – будто дыхание больной враз сделалось спокойнее, а лоб – прохладнее.

Ободрившись, Лиза раздвинула пошире полог, чтобы свежий ветер достигал постели, перевернула и взбила подушки; затем, отыскав на столике ложечку, принялась поить Августу красным кисловатым вином.

Та оставалась в своем полузабытьи, однако пересохшие губы и гортань жадно впитывали освежающее питье, и Лиза остановилась, лишь когда заныла рука, приподнимавшая голову больной. Приглядевшись, Лиза, к своему изумлению, увидела, что в бутыли осталась едва ли половина, а Августу вдруг пробрала сильнейшая испарина.

Лиза засновала по комнате, поднося таз, обтирая исхудавшее тело подруги, перестилая постель и меняя Августе рубашку; и наконец спохватилась, что пробыла здесь слишком долго и вот-вот появятся Хлоя или фрау Шмидт, всегда бравшие на себя обязанности ночной сиделки. Ей отчаянно не хотелось сейчас объясняться с ними, а потому она еще раз коснулась лба Августы, убедилась, что жар резко спал, и на цыпочках вышла, сжимая в одной руке полупустую бутыль, а в другой – два крестика, которые надо было куда-то деть.

Она кинулась было в столовую – вернуть бутыль в буфет, но голоса Яганны Стефановны и Хлои слышались у самой двери, и она решила выждать в своей спальне. Сделав шаг, зацепилась за брошенные на лестнице метлы и едва не грохнулась на ступеньки. Шепотом чертыхнувшись, Лиза едва успела воздвигнуть метелки на прежнее место, когда под лестницей распахнулась дверь кухни.

По счастью, Яганна Стефановна и Хлоя, поднявшись на второй этаж, пока миновали спальню Августы и пошли дальше по коридору к комнате фрау Шмидт. Лиза была поражена спокойным, полусонным тоном их разговора, посвященного подсчетам каких-то расходов и сетованиям в адрес синьоры Агаты Дито, которая пообещала им самого дешевого мясника в Риме, а на деле свела с настоящим обдиралой. Не обошлось и без упреков в адрес Чекины, которая улизнула куда-то от госпожи: как была дверь заложена, так и стоит.

Наконец фрау Шмидт и Хлоя скрылись за поворотом коридора, и Лиза отважилась выбраться из своего уголка. Ей уже до смерти хотелось спать, однако непременною казалась необходимость избавиться от фьяски. Не могла же она спрятать бутылку в своей опочивальне! А ну как Чекина или Хлоя наткнутся на нее? Поди-ка объясни потом, что ночами не прикладывается втихаря к бутылке!

Вдобавок на руке у нее все еще болтались крестики Августы. Следовало бы запрятать их куда подальше, но Лиза неожиданно для себя самой, то ли из чистого озорства, то ли из растерянности, то ли из опьянения сегодняшним днем, нацепила их на ручки метелок, прислоненных к двери.

Потом, едва дыша, с чрезвычайной осторожностью нашаривая ногою ступеньки, она спустилась с лестницы и, миновав кухню, двинулась к буфетной. Однако по пути ей надобно было пройти около комнаты Фальконе, за дверью которой так плясал огонек ночника, будто граф сновал из угла в угол. И Лизу вдруг обуяло нестерпимое любопытство узнать, что же происходит, что вынуждает так метаться всегда спокойного Петра Федоровича. И, перехватив стеклянное горлышко одной рукою, Лиза осторожно потянула на себя дверь.

Тяжелая дубовая створка бесшумно и послушно поддалась, и Лиза устремила сверкающий любопытством взор свой в мерцающую полутьму. В ту же секунду руки ее взлетели потрясенно, и злополучная фьяска грохнулась на пол с оглушительным звоном!

* * *

Бог весть сколько он длился, этот звон, – мгновение, другое… Но этого хватило Лизе, чтобы отпрянуть от двери Фальконе, невесомо взмыть по лестнице и, ворвавшись в свою спальню, рухнуть на кровать.

Она лежала, уткнувшись в подушку, унимая бешеный стук сердца, и непрошеные слезы одна за другой текли по щекам. Отчего-то вспомнилось, как вчера лишь, об эту пору, она вот так же плакала от злой усталости, а Чекина принесла ей свой наряд и уговорила сбежать прогуляться, отдохнуть, пожалеть себя… Вспомнилось еще, какую горячую, страстную благодарность испытывала она тогда к Чекине. К той самой Чекине, которую сейчас ненавидела, как ни одно живое существо на свете, как самую омерзительную из всех омерзительных тварей! Это было похоже, как если бы все они, весь их сплоченный опасностью и общим стремлением кружок русских, преданных друг другу, знающих друг друга людей, вольно раскинулся на солнечном припеке, отдыхая, и вдруг на колени одного из них вползла холодная змейка и по-хозяйски развернула свои смертоносные кольца, предъявляя этим права на сего человека и как бы отгораживая его от всех прочих непроницаемою стеною. Именно это испытывала Лиза, когда там, внизу, увидела ослабевшего, измученного страстью Фальконе и Чекину, цепко окольцевавшую его своими руками, своими стройными, высоко открытыми ногами, властно прильнувшую к нему оголенною грудью в позе, не оставлявшей никаких сомнений…

«Да разве я сама, Лиза, была лучше, когда лежала с Беппо под телегою, млея от похоти?» – пробормотал в ее душе голосок совести; и тут же все существо Лизы возмущенно встрепенулось в ответ: да, было, все было именно так, в этом-то и дело! То были порыв, забвение, торжество мгновенной страсти, коя могла бы даже, наверное, перерасти в истинную любовь. Там они оба потеряли голову, а здесь Лиза в один краткий миг с необычайной ясностью узрела полную подавленность и подчиненность сердечному и телесному влечению со стороны Фальконе и холодную расчетливость Чекины.

Нарочитость обольщения сквозила в ее вздохе, хватке, во всей ее цветущей, плотской красоте. Только сейчас Лиза рассмотрела то, что давно уже, с первого взгляда, стало заметным более проницательным и хладнокровным Яганне Стефановне и Хлое: черные глаза, черные волосы, матово-смуглое лицо Чекины, ее крупные черты, яркие губы, ее манера держаться были в общем-то красивы и привлекательны. Но во всем этом ясно читалось то особое выражение внутреннего склада, которое налагается преимущественно на женщин, прошедших сквозь самые низменные житейские искусы и приключения…

Больше всего Лизу ударила по сердцу двуличность Чекины. Только что любезничала в саду с Гаэтано и тут же цинично отдается Фальконе. Да бог с ним, с Гаэтано! Пусть Чекина вертит им как хочет. Но Лиза готова была прозакладывать все оставшиеся ей годы жизни: Чекина уже вертит и графом Петром Федоровичем.

Мрачноватый, сдержанный, верный Фальконе! Он казался ей незыблемым в своем целомудрии, будто каменная стена. Только теперь Лиза поняла всю силу своей привязанности, всю глубину своей почтительной, дочерней любви к нему. Только теперь, когда оба эти чувства в душе ее разлетелись вдребезги, словно та несчастная бутыль, оставив лишь злую ревность, презрение и слезы…

Неведомо, сколько лежала она так, тихонько оплакивая былой образ Фальконе и воспоминания сего дня, обернувшегося такой печалью, когда услышала шум на лестнице. Лиза не хотела вставать, но смекнула, что пора бы ей предстать пред очами Яганны Стефановны, иначе столь продолжительное затворничество покажется подозрительным. А потому она, запалив от ночника четырехсвечник и старательно позевывая, вышла на лестницу, по коей поднималась Яганна Стефановна в ночном чепце и очень сердитая. Под лестницей стоял с виноватым видом Фальконе, с преувеличенной старательностью подсвечивая Хлое, которая подметала стекло и затирала лужу пролитого вина.

Фрау Шмидт, громко ворча себе под нос и в возмущении своем даже не заметив Лизы, прошествовала мимо нее; и та догадалась, что, во-первых, виновником переполоха полагают Фальконе, во-вторых, Чекине удалось улизнуть незамеченной, наверное, через дверь черного хода; стало быть, истинному скандалу уже не разгореться.

Лиза вздохнула с некоторым даже облегчением, ибо увидеть гордого графа жертвою бабьих пересудов было бы и вовсе нестерпимо. В этот момент фрау Шмидт, дошедшая как раз до дверей Августы, осветила их и ахнула.

– Хлоя! – В голосе ее прозвенело такое смешение страха и изумления, что Хлоя, бросив свою работу, взлетела по лестнице и стала столбом, вперив взор в два крестика Августы, которые богохульственно покачивались на рукоятках метелок.

Лиза даже головой покачала. Ужасающая глупость собственного озорства сделалась ей отвратительна. И смешно, и тяжко было глядеть на перепуганных женщин, на вытянутое лицо Фальконе, но поделать уже ничего было нельзя; оставалось тоже пялиться на двери и лживо изумляться.

Между тем мысли Яганны Стефановны как-то очень быстро приняли иное направление. Испуг и удивление сменились возмущением:

– Хотелось бы мне знать, почему эта бездельница до сих пор не пришла к госпоже?!

На какое-то мгновение Лиза, у которой, понятно, совесть была нечиста, решила, что «эта бездельница» – она, но тут же сообразила, что речь про Чекину. Да уж, той давно следовало пребывать у Августы, а не бегать по кустам с Гаэтано или любовничать с Фальконе! Тут Лиза вполне разделяла возмущение фрау Шмидт.

Яганна Стефановна властно отворила дверь в опочивальню Августы и вновь замерла на пороге. Хлоя заглянула через ее плечо и вдруг издала такой вопль, что Лиза метнулась к ней и подхватила, ибо та зашаталась от ужаса, а взглянув вперед, увидела в комнате… Чекину, которая стояла, склонясь над Августою с кувшином, видимо, готовясь напоить ее. Должно было миновать несколько мгновений, прежде чем дошло до Лизы, чем так изумлена Яганна Стефановна и так перепугана Хлоя: дверь-то была заложена метлами снаружи!

Между тем Хлоя вырвалась из рук Лизы и бросилась к Чекине, старательно закрещивая на бегу и ее, и комнату, и кучку столпившихся зрителей, и, главное, постель княгини. Подскочив к недоумевающей итальянке, она отчаянно выкрикнула:

– Ведьма! Это ведьма!

* * *

Несложно было Лизе одолеть первый испуг и догадаться, что произошло на самом деле. Конечно же, проворная Чекина, выскользнув через черный ход, вскарабкалась на балкон опочивальни Августы и села у постели больной как ни в чем не бывало, выказывая самообладание, коему можно было только позавидовать. Но поди-ка убеди в сей простой истине Хлою, бившуюся в истерике, в одно и то же время готовую выцарапать глаза Чекине и боявшуюся хоть на миг приблизиться к ведьме; Яганну Стефановну, заламывавшую руки над Августою; Фальконе, глядевшего со странным, болезненным недоумением на молодую женщину, которая только что льнула к нему со всем пылом страсти и вот стоит, заспанно моргая, обманывая своим невинным видом кого угодно, кроме него, Фальконе… Лиза словно бы видела, как ему на ум приходит тяжкое, гнетущее подозрение: а что же, в конце концов, притворно – нынешнее спокойствие Чекины или ее недавнее любовное опьянение?

Между тем ярость Хлои достигла такой степени, что одолела все ее духовные и физические силы. Она вдруг с хрипом схватилась за горло, пошатнулась и рухнула навзничь, выгибаясь дугою, словно в припадке падучей.

Все на какое-то время оцепенели, уставясь на Хлою, которая, казалось, вот-вот испустит дух в последних содроганиях. Не растерялся один Фальконе. Он приподнял голову Хлои и поднес к ее губам кувшин, который только что держала в руках Чекина. Хлоя захрипела, захлебываясь, закашлялась и медленно открыла полные муки глаза.

В это мгновение Лиза боковым зрением уловила какое-то движение и, повернув голову, увидела Чекину; ее руки испуганно тянутся к кувшину, на лице ужас… И тут же, заметив или даже почувствовав, что Лиза смотрит на нее, она опустила руки, нахмурилась, отвернулась. Все-таки Лиза успела заметить на ее лице промельк мгновенного злорадства, пусть на миг до неузнаваемости исказившего это красивое, страстное лицо.

Хлоя все пыталась откашляться. Яганна Стефановна тоже склонилась над нею. Кувшин стоял на полу. Чекина подняла его и пошла к постели Августы. Вдруг, словно передумав, повернулась и выбросила кувшин в окно. Глаза ее, встретившись со взором Лизы, были так холодны и повелительны, словно она была госпожою, а Лиза – служанкою, зависящей от нее и даже провинившейся перед нею. Провинившейся и не заслуживающей прощения.

8. Карнавал

– И все же, знаешь ли, я бы отменила это, – неожиданно сказала Августа, кивая на свою постель, заваленную разноцветным ворохом атласа, шелка, бархата и кружев. – Как подумаю, что бедная Хлоя слегла, а мы…

Лиза, сидевшая в кресле и с наслаждением выбиравшая из двух десятков шелковых туфелек разнообразнейших цветов и фасонов, на каблучках и без, с бантами и шнуровкою, с пряжками и с шелковыми розами, подходящую пару, уронила башмачок и потерянно уставилась на подругу.

Августа была совершенно права. Но разочарование было слишком сильным, и одна слезинка все же скатилась по ее щеке.

Августа тихонько вздохнула, поглядывая на нее, и с деланым безразличием произнесла:

– С утра солнышко светило, а сейчас, кажется, дождь собирается…

Лиза увидела улыбку Августы и сама засмеялась. Обменявшись понимающими взглядами, они вернулись к прежним занятиям. Угрызения совести, более сильные у Августы и чуть заметные у Лизы, на время затихли, и надо было пользоваться этой передышкою.

Какой там дождь! Погоды стояли несказанно, невероятно прекрасные! Пришел февраль, но это было одно лишь название. Как, впрочем, и декабрь, и январь. За вычетом пяти-шести дождливых дней все время сияло ясное небо. Природа полна была предчувствием весны. Зеленые речки, питаемые весенними туманами, журчали на дне овражков, сбегаясь к Тибру. Деревья покрылись свежей, пушистой зеленью, всюду поднималась нежная трава. На персиковых и вишневых деревьях тут и там вспыхивал белый и розовый пламень цветов.

Трудно представить, какое впечатление производили на северян эта вечная улыбка природы, эти охапки цветов, которые предлагали на каждом шагу! И оставалось только дивиться, как Лиза могла ощущать, что порою задыхается среди этих беспрестанно-однообразных, вечнозеленых, словно бы ненастоящих, лесов и садов юга; тоска по северному ветру и шелесту плакучих берез была подобна незаживающей ране. Тоска по переменам…

Впрочем, кое-какие перемены на вилле Роза все же произошли.

Начать с того, что после ночного скандала бесследно исчезла Чекина. Лизу всего более изумило, что она не прихватила с собой ни одного из подаренных Августою платьев; ушла в чем была. И мало того, что исчезла одна служанка, так еще и слегла другая.

Да, вот чудеса! Августа стремительно выздоравливала (свято веря наказу Джузеппе, Лиза продолжала украдкою поить ее вином, не сомневаясь, что сие нехитрое лечение и приносит столь действенную пользу), а Хлоя не поднималась с постели, и с каждым днем ей становилось все хуже. Казалось, будто взрыв неистовой ярости обессилил не только душу ее, но и тело, надломив некий стержень всего существа; и теперь жизнь истекала из нее на глазах. Как ни старались вернуть Хлое былую живость заботами, цветами, веселыми беседами – ничто не помогало. Большую часть времени она проводила в безучастном молчании, словно лишним словом или движением своим опасалась погасить тот огонек, который еще тлел в ней. Она увядала, как цветы под окном опочивальни Августы, необъяснимо и неостановимо.

Да, весь сад зеленел и благоухал, готовился к весне, а здесь вдруг пожух, пожелтел розовый куст. Когда Лиза увидела его, она ощутила некий суеверный страх, который постаралась скрыть не только от домашних, но и от себя самой.

Фрау Шмидт откровенно радовалась исчезновению Чекины, а Фальконе несколько дней ходил как в воду опущенный. Душа Лизы болела за несчастного Петра Федоровича, но он был не из тех, кто позволил бы оскорбить себя жалостью; вдобавок Лиза чувствовала свою смутную вину перед ним. В глубине души она полагала, что Чекина скрылась именно оттого, что ее застали в комнате графа; стало быть, именно Лиза разрушила сие преступное счастье. А кто она такая сама, чтобы судить других людей?!

К середине февраля княгиня уже могла ходить, румянец возвращался на ее щеки. Столь долго замедленное течение жизни теперь бурно прорвалось; даже болезнь Хлои и отсутствие известий от Дитцеля не в силах были преградить путь этому потоку. А когда синьора Агата Дито, пришедшая навестить выздоровевшую княгиню, вскользь обмолвилась, что на Корсо уже начали починять базальтовую мостовую, приуготовляясь к началу карнавала, к Августе враз воротилась вся ее кипучая энергия. Теперь это был клокочущий фонтан жизнерадостных затей, и Лиза вновь воспрянула духом рядом с нею.

Карнавал должен был продлиться всю масленую неделю, и Августа тотчас порешила, что у них с Лизою будет по новому костюму на каждый день. Однако выяснилось, что они поздно спохватились: все римские портнихи и модистки были уже так перегружены работою, что не соглашались взять дополнительную ни за какие деньги. Начала хлопотать вездесущая синьора Дито, но даже и она смогла устроить за баснословные цены только три перемены платьев. Пришлось согласиться на это. И с благодарностью! Синьора Дито предложила раздобыть готовые костюмы, но Августа сочла это ниже своего достоинства. Ведь придумывать карнавальные костюмы, заниматься ими оказалось столь увлекательно, что девушки с головою окунулись в это благоухающее розовой водою, шуршащее парчою, скрипящее атласом, шелестящее шелком занятие.

Для первых двух дней выбрали татарские костюмы, в которых Лиза была знатоком. Конечно, полосатые шальвары, длинные рубахи, безрукавки и фески порою заставляли ее кривиться от неприятных воспоминаний, однако Августа была в таком восторге, что Лиза поторопилась забыть о себе. Она заикнулась было нарядиться по-русски, княгиня решительно воспротивилась: ей хотелось, пока возможно, хранить свое инкогнито.

Вторая перемена костюмов представляла собой белые, с длинными рукавами, балахоны Пульчинелл – излюбленных персонажей итальянской комедии. Для третьего раза Августа пожелала иметь наряд венецианской танцовщицы, а Лиза – тяжелое, роскошное, бархатное платье с белым гофрированным воротником, в котором ей надлежало изобразить Марию Стюарт. Шиллерова история сей злополучной королевы оставила неизгладимый след в ее душе!

* * *

И вот начались дни карнавала. Лиза недоумевала: какое правительство готово столь щедро обустроить развлечение своего народа? Августа уверила ее, что римский карнавал – праздник, который народ дает сам себе, избирая местом для этого самую длинную улицу Рима – Корсо.

Не в одном только Риме есть Корсо. Название свое и она, и ее тезки получили от конских ристаний, коими, по обычаю, заканчивается каждый карнавальный вечер. Улица сия прямая, как стрела, и очень длинная – в три тысячи пятьсот шагов; застроена роскошными, высокими зданиями и ведет от пьяцца дель Пополо к Венецианскому дворцу, которые и служат на время карнавала его границами.

Конечно, дамы и прежде катались по Корсо. Однако Лиза не сразу узнала эту узкую улицу, когда, после полуденного удара колокола на Капитолии, возвестившего начало карнавала, calessino с двумя татарочками в плотных вуалях в сопровождении эффенди в халате и тюрбане (Фальконе) и обнаженного по пояс чорбаджи на козлах (Гаэтано) влилась в медлительное движение нарядных, изукрашенных карет.

Все окна, все балконы были увешаны коврами, все помосты обиты старинными штофными обоями. Все готовилось к тому, чтобы как можно большее число зрителей могло полюбоваться великолепным зрелищем.

Вот входная дверь какой-то лавки в одну минуту превратилась в ложу. Хозяин, с трубочкой в зубах и с красною фескою на голове (Августа и Лиза, проезжая мимо, помахали ему, словно соотечественнику), появился в этой двери, поставил в ней пару козел, положил на них доски, кинул сверху коврик, а дверь завесил красною шторою. Ложа была готова, и ее тотчас заселили маски. Впрочем, им нынче принадлежала вся Корсо!

Здесь были простолюдинки в коротких юбках и открытых корсажах с забавными, круглыми масками Коломбин на лицах; дети, одетые маленькими Арлекинами; страшные чудовища и люди, напоминающие своими нарядами обитателей восточных морей. Здесь были короли «настоящие» и короли карточные, олимпийские боги и принцессы, китайцы и маги, визири и драконы, мужчины-птицы и женщины-змеи. И куда ни глянь – множество Пульчинелл, которые постоянно дурачились, размахивали длинными рукавами своих белых балахонов, прыгали и пищали; и столь же много других персонажей комедии масок: Тартальи, Труффальдино, Бригеллы и Пантелеоне встречались тут и там. И все это пело, смеялось, кричало, свистело, задирало друг друга. Карнавалом наслаждался каждый, кто мог наслаждаться.

Лиза с изумлением и восторгом смотрела на буйное, заразительное веселье, которое царило вокруг. Эта никогда не виданная прежде пестрая, сияющая красота сливалась перед глазами в один роскошный хоровод вольного веселья. Ей захотелось закричать, как маленькой девочке: «Прекрасно! Прекрасно!»

Маски, кружева, банты, шляпы сливались в одно многоликое счастливое море, из коего Лиза наконец выделила широкоплечего синьора в богатом костюме крестоносца, сидевшего на прекрасной лошади. Всадники были здесь редкостью, и Лиза невольно задержала на нем взор. При крестоносце была огромная корзина, откуда он черпал засахаренный миндаль и дождем сыпал на всех встречных женщин. Лиза вскинула руки, чтобы поймать конфетку, но не смогла. Крестоносец заметил это и направил коня прямо к их карете. Не обращая внимания на насупленного Фальконе, он снял свою шляпу, открыв красиво уложенные пудреные локоны, и с поклоном оделил девушек щедрыми пригоршнями сластей. Улыбнулся – на белом размалеванном лице его накрашенные губы казались вызывающе чувственными – и поехал дальше, сопровождаемый зачарованными взглядами.

– В его повадках узнаешь рыцаря и светского человека! – наконец проговорила Августа.

– Конечно, разодет богато, да бог ведает, кто он таков, – побуждаемая странным желанием противоречить, буркнула Лиза.

Августа покачала головою:

– Его выдают руки – изящные, прекрасной формы, очень белые, никогда не знавшие тяжелой работы.

Лиза промолчала, только мельком взглянула на свои худые длинные пальцы и сцепила их за спиной. А что можно сказать о ее происхождении, взглянув на ее руки? Конечно, сейчас ей не приходится рабски трудиться, но следы мозолей еще не сошли с ладоней… А, все это чепуха! Она и не видела рук сего господина: не могла оторвать взора от ласковых черных глаз, от пылающих уст. Впрочем, каждой женщине он улыбался так, словно всю жизнь мечтал лишь о ней одной!

Всадник исчез вдали, и Лиза со вздохом вернулась к созерцанию веселой толпы. Она заметила, что среди масок все чаще встречаются деловитые лица уличных торговцев, несущих корзины, доверху насыпанные маленькими, не больше горошины, белыми шариками, или вороха проволочных сеточек, или какие-то жестяные воронки, прикрепленные к палкам.

Увидев сие, Августа захлопала в ладоши и велела Фальконе купить целую корзину шариков, четыре сетки, напоминающие маски, и две воронки. Лиза взяла было в рот один шарик, приняв его за обсыпанный сахарной пудрой орешек, но тут же выплюнула: известь, мел, да и только.

– Это не конфеты, – рассмеялась Августа. – Это confetti!

Лиза огляделась. Неведомо как, неведомо когда, все гуляющие уже запаслись непонятными шариками; и вот уже кто-то кинул в соседа целую пригоршню.

Что же тут началось!

И минуты не прошло, над Корсо разбушевалась вьюга. Это была настоящая перестрелка! Confetti сыпались из окон и с балконов. На каждом были устроены длинные ящики, совершенно такие же, как те, в которых сажают цветы. Ящики были наполнены конфетти и опорожнялись с изумительной быстротой. Тогда из комнат на балкон приносили в ведрах новые запасы и высыпали их в ящики.

Августа оживилась. Они с Фальконе схватили жестяные воронки и принялись с силою метать из них конфетти по балконам и окнам. Гаэтано невозмутимо правил лошадью. Лиза, прикрываясь проволочной маскою, кое-как швыряла конфетти по сторонам, то и дело вскрикивая, когда жесткие шарики, попадавшие в нее, царапали руки и шею. Не закрывай она лицо, оно давно было бы исцарапано в кровь, вуаль тут мало чем помогала!

Внезапно карета стала. Впереди происходила истинная баталия масок, и лошади заупрямились. Осадить назад тоже было некуда. И тут Лиза услышала такой оглушительный вопль и улюлюканье, что в ужасе вскинула голову. Оказывается, их экипаж замер как раз под балконом, на котором собралась толпа масок в греческих туниках и хитонах, изображающих, наверное, какую-нибудь агору[15]. Увидав внизу calessino с «турками» (где им было знать разницу между турками и татарами!), «греки» вознамерились отомстить османам и обрушили на открытую коляску всю свою ярость, все свое веселье и весь запас конфетти.

Всякое сопротивление было мгновенно подавлено. Под этим градом и разогнуться было невозможно! Кипящая яростью Августа несколько раз порывалась выскочить из коляски, однако новый шквал вынуждал ее опять сжаться в комок.

Казалось, этому не будет конца и запасы конфетти там, наверху, неисчерпаемы, как вдруг чей-то сильный голос принялся понукать лошадей, и calessino чуть-чуть тронулась с места.

Лиза осмелилась приоткрыть глаза и увидела, что верхом на одной из их запряжных сидит человек в белоснежных латах крестоносца и сильными ударами хлыста принуждает их трогаться. Страшным усилием ему удалось сдвинуть карету на несколько шагов, а потом, соскочив и схватив лошадей под уздцы, втащить их в проулок.

Отвесив дамам торопливый поклон, он кинулся вновь в гущу карнавала, отыскивая свою лошадь, которую бросил, чтобы помочь попавшим в беду.

Фальконе, толчком отправив струсившего Гаэтано на козлы, помог дамам подняться. Лишь взглянув друг на друга, они залились хохотом, ибо являли собою поистине удручающее зрелище. От былой роскоши костюмов не осталось и следа: казалось, обе только что вылезли из гигантского ларя с мукой.

Пока ехали до дому, отряхиваясь и чихая от гипсовой пыли, единодушно решили: завтра, когда снова будут бросать конфетти, на Корсо не ездить, дома отсидеться. Они хохотали, поддразнивали друг друга, но их дружеское веселье могло быть вмиг нарушено, когда б одна решилась высказать ту мысль, которая равно занимала обеих: ради которой из них воротился рыцарь? Черные или серые глаза привлекли его вновь?..

Но и Лиза, и Августа о сем промолчали, потому прибыли на виллу Роза в полном согласии.

* * *

Начиная со среды бросание конфетти воспрещалось. Можно было бросать только цветы: началось гулянье с цветами. Предыдущие дни только и слышалось: «А вот конфетти!»; сегодня выкрикивают: «А вот цветы!»

Народу на Корсо было гораздо больше, чем в предыдущие дни. Экипажи тянулись по обеим сторонам улицы, между ними сновала толпа, в которой вместо давешних продавцов конфетти то и дело мелькали нарядные цветочницы.

Из вторых и третьих этажей балконов на улицу сыпался дождь мелко нарезанных, разноцветных бумажек: красных, синих, розовых, зеленых, желтых… Бумажки эти порхали и носились в воздухе, точно бабочки, медленно опускались вниз и оседали на шляпах и откинутых верхах экипажей. Никто не опасался уже ходить и ездить по Корсо, никто не рисковал получить в лицо пригоршню колючих шариков, дамы не боялись более за костюмы и шляпы.

Лиза с некоторым унынием оглядела свой скучно-белый наряд Пульчинеллы, столь не подходящий к тому благоухающему разноцветью, кое царило вокруг. Кругом цветы! Гривы лошадей были убраны цветами, гирлянды цветов фестонами тянулись по упряжи; особенно красиво выглядели розовые цветы на белых лошадях, красные и белые – на вороных запряжках. Ящики перед балконами наполнены цветами, букеты громоздились на подоконниках; и не было на Корсо ни одной маски, которая не держала бы в руках букета.

Из карет бросали цветы на балконы и в окна; оттуда бросали цветы в экипажи; два ряда карет перебрасывались цветами между собою. Почти в каждый букет была вплетена «стрела любви». Эта магическая стрела состояла из шарика, обернутого в цветную китайскую бумагу, и более всего напоминала луковицу с ее перьями, только вместо перьев оканчивалась хвостом, состоящим из множества полосок бумаги.

Накупив цветов, и Лиза с Августою тоже вступили в душистую перестрелку. Августа то и дело вскидывала руки, чтобы ловить бросаемые в нее букеты; движение это выходило у нее особенно грациозно, и Лиза была уверена, что большинство мужчин кидали ей букеты для того, чтобы посмотреть, как она их ловит.

Внезапно оторвавшись, чтобы перевести дух, Августа приблизила свое лицо к Лизиному и торопливо выкрикнула, пытаясь осилить людской гомон (проказливые мальчишки вдобавок ко всему дули в витые раковины, разрывая уши невыносимыми звуками):

– Когда я здесь, я верю, что все люди имеют одинаковое происхождение, и все роды одинаково старинны, и природа всех создала равными! Если и мы, и они разденемся догола, то ничем не будем отличаться друг от друга; если мы оденемся в их одежды, а они – в наши, то они будут казаться благородными, а мы – простолюдинами, ибо вся разница в богатстве и бедности.

Жарко блеснув черными глазами из-под белой шелковой маски, она поймала на лету букет и не глядя швырнула его в другую карету, а Лиза какое-то мгновение еще стояла неподвижно, размышляя, как Августе удается столь точно выразить словами то, о чем Лиза только еще думает. Уж кому, как не ей, знать, что лишь бедность и богатство отличают одного человека от другого! И она никогда не станет стыдиться тех дней, которые провела в Елагином доме, где ходила чуть не в рубище. Как-то вдруг, разом, перед нею встала догадка, что она, оказывается, давным-давно простила Неонилу Федоровну за все то зло, которое та ей причинила. Быть может, останься Лиза в родительском измайловском доме, она прожила бы куда более спокойные годы, но вот вопрос: была бы она от сего счастливее? Да, судьба терзала бы и била ее меньше, но разве испытать щемящие, блаженные приливы счастья… вроде как сейчас, когда целая охапка цветов внезапно осыпала ее голову и плечи?

Лиза оглянулась. Высокий пират в алой кружевной рубахе, с пистолетами за поясом и черной повязкой на глазу, держа одной рукой корзину, доверху полную фиалок, выхватил из нее нарядный букет, намереваясь бросить в коляску. Лиза и Августа, не сговариваясь, тотчас кинули ему по букету и только тогда поняли, что движение пирата было обманным. Он с восторгом поймал их букеты, в которые были вставлены непременные «стрелы любви», поочередно поднес каждый к губам и, отвесив шутливый поклон, смешался с толпою.

– Эдакий наглец! – вспылил Фальконе. Наряженный тоже Пульчинеллою, он чувствовал себя в белом балахоне чрезвычайно неловко и втихомолку бесился, не принимая участия в цветочной забаве, старательно уклоняясь от реющих в воздухе букетов.

– Вовсе нет! – с жаром возразила Августа, и Лиза изумленно воззрилась на подругу: она никогда не слыхала в ее голосе такой радости, такой чарующей мягкости. – Он просто получил то, что ему причиталось. Разве вы не узнали его? Это тот самый кавалер, который позавчера вывел с Корсо нашу calessino! А поблагодарить его мы смогли только сегодня.

Фальконе что-то неодобрительно проворчал, а Лиза с новым вниманием уставилась в разноцветный круговорот масок, пытаясь отыскать галантного кавалера.

Мелькнула черная курчавая голова, огненный взор, но в этот миг раздался пушечный выстрел, и все кучера принялись заворачивать кареты в ближайшие проулки. Однако Гаэтано, послушавшись протестующих воплей своих синьор, не поехал далеко, а остановился почти вплотную к Корсо, чтобы дамы могли увидеть новую забаву карнавала: corso di barberi – дикие скачки.

Пушечный выстрел был сигналом для всех экипажей покидать Корсо, и в десять минут она опустела от катавшихся. Остались только пешеходы. Но тогда раздались звуки рожков: это означало, что публике должно стать на тротуары и оставить свободной середину улицы. Еще мгновение – и по Корсо, от пьяцца дель Пополо к пьяцца Венеция пролетели, как вихрь, восемь или десять лошадей, не взнузданных, не оседланных, без седоков. Это и были barberi, дикие лошади. На спины их были нацеплены какие-то погремушки, которые звенели и кололи лошадей, доводя их этим до неистовства; только этим состоянием и объяснялась неимоверная, безумная быстрота, с которой они пролетели по Корсо.

На площади Венеции были протянуты в три ряда огромные простыни; barberi прямиком влетели в эти простыни, запутались в них, остановились и тем самым позволили накинуть на себя арканы.

Что было потом, Августа с Лизою уж не видели: начинало темнеть, и Фальконе велел кучеру поторапливаться домой.

* * *

Как и опасалась синьора Дито, портниха подвела, и третьи костюмы были готовы только к исходу карнавала. Два дня Августа с Лизою провели дома, к вящему удовольствию фрау Шмидт и сурового Фальконе, коего страшно раздражали шум и сутолока. Но молодые дамы от всех и даже друг от друга тщательно скрывали то раздражение и нетерпение, которые владели ими: все бы отдали, чтобы сейчас же очутиться на Корсо, вновь окунуться в разноцветный шум… вновь увидать жаркие черные глаза, пленившие обеих! И когда синьора Дито с помощью Гаэтано внесла на виллу Роза две огромные картонки с новыми нарядами, обе молодые дамы расцеловали ее, как освободителя, принесшего ключи от их тюрьмы.

– Вам – венецианское платье, княгиня Агостина, а вам, Луидзина, королевский бархат! – улыбнулась синьора Дито; Гаэтано тоже улыбнулся, довольный тем, как счастливы обе молодые дамы.

Фальконе, у которого не было иной подобающей одежды, ворча, отправился натягивать ненавистный балахон Пульчинеллы, а девушки, едва оставшись одни, наперегонки бросились к картонкам и, торопливо открыв их, замерли: наряды оказались великолепными!

Впрочем, восторг длился недолго – платья были им решительно не к лицу. Августа в наряде венецианской плясуньи смотрелась плоскогрудою, угрюмою простолюдинкою; Лиза же выглядела унылой квакершей в тяжелом бархатном платье Марии Стюарт…

– Да, – разочарованно протянула Августа, так и сяк подбирая свои жесткие черные волосы и медленно поворачиваясь перед зеркалом. – Чтобы выглядеть венецианкою, костюма явно недостаточно. Придется мне взять четыре унции золототысячника, две унции гуммиарабика и унцию твердого мыла, поставить все это на огонь, вскипятить и затем красить волосы, сидя на самом солнцепеке: ведь именно так, согласно древним рецептам, венецианки придавали своим локонам тот знаменитый золотистый цвет…

– А мне, – подхватила опечаленная Лиза, силясь уложить свои легкие русые кудри в подобие строгой прически шотландской королевы, – придется вымазать волосы сажею, чтобы хоть чуть-чуть уподобиться мадам Марии…

В глазах Августы вспыхнул странный огонек:

– Может, костюмами проще будет поменяться, чем волосы перекрашивать?

Лиза, взвизгнув от восторга, вмиг стащила с себя душный бархат и нырнула в золотой водоворот парчовой нижней юбки, на которую надевалась широчайшая, коротенькая, с подборами синяя бархатная юбочка; все это было расшито множеством разноцветных бархатных роз. На мягкие локоны, которые вдруг начали золотиться, точь-в-точь как у настоящей венецианки, надели маленькую, обшитую серебряным галуном треуголку, шею обвил излюбленный жемчуг, на поясе повисло крошечное зеркальце на цепочке. Ажурные чулки, золоченые туфельки, дорогое кружево рукавов – Лиза глаз не могла от себя оторвать! Следовало бы для довершения сходства накинуть на плечи черную zendaletto, подобие той, которую давала ей Чекина и которая так и осталась в лавчонке Джузеппе, но Лиза нипочем не захотела омрачить черным пятном сине-золотое великолепие своего костюма, в котором она ощущала себя так ловко, как будто и родилась в нем; который нравился ей безмерно и, главное, безмерно шел ей. Лиза знала, чувствовала это! По той же причине она отказалась от еще одной принадлежности венецианки на карнавале – баутты, белой атласной маски с резким треугольным профилем и глубокими впадинами для глаз, к которой был прикреплен кусочек черного шелка, совершенно закрывающий нижнюю часть лица, шею и затылок. Баутта показалась Лизе страшноватой, напоминающей фантастическую, зловещую ночную птицу. Лиза, как и Августа, надела черную бархатную маску, украшенную черным кружевом, поразительным по красоте и тонкости работы. Маска называлась «моретта», и ее застежку следовало держать во рту. Моретта не только скрывала лицо, но и делала человека немым, что особенно развеселило подруг.

Августа тоже осталась довольна обменом. Ее фигура и осанка в тугом бархатном лифе, подчеркнутом широким гофрированным воротом и пышной юбкою, выглядели поистине королевскими. Чудесные черные волосы легли крутыми волнами; сверху на них надели сетку из серебряных нитей, украшенных жемчугом и алмазами; в руки Августа взяла великолепный кружевной платок, напитанный драгоценными духами… Лиза, не удержавшись, сделала ей шутливо-почтительный реверанс, в котором почтения все же было гораздо больше, чем шутливости. Но она едва не плюхнулась на пол от изумления, когда Августа вдруг царственным жестом протянула ей руку для поцелуя… Впрочем, она тут же расхохоталась, затормошила Лизу, и молодые дамы наперегонки пустились к лестнице.

Внизу их поджидала весьма неприятная неожиданность: пропал Гаэтано. Никто не видел его с самого раннего утра, когда он помог синьоре Дито доставить дамам наряды. Фальконе побегал, поискал, покричал… и, с робкою надеждою глядя на госпожу, сообщил, что кучер исчез бесследно. Впрочем, ежели он рассчитывал, что молодая княгиня передумает и не поедет на Корсо, то напрасно. Она пребывала в растерянности лишь одну секунду, после чего властно изрекла:

– Коли так, делать нечего. Придется вам быть за кучера, граф!

Лиза даже зажмурилась на миг, вообразив, какой взрыв возмущения раздастся сейчас, но, противу ожидания, Фальконе не счел себя оскорбленным. Более того, в глазах его сверкнул бесшабашный восторг, он ринулся на виллу, на ходу срывая с себя противный белый балахон Пульчинеллы, и буквально через мгновение явился вновь в образе удалого римского веттурино, то есть возчика: право, костюм этот пристал Фальконе, точно вторая кожа, совершенно изменив не только облик сурового дворянина, но и все его повадки.

* * *

Нынче был последний день карнавала, и на Корсо собралось вовсе невообразимое количество народу. Чувствовалось, что готовится нечто особенное. Перестрелка цветами шла с необыкновенным оживлением: все как будто спешили в последний раз насладиться этим удовольствием и опустошить свои корзины с букетами. Во всех ложах, окнах, балконах было двойное число зрителей, а костюмы гуляющих по роскоши превзошли все виденное Лизою прежде. И как же радостно девушкам было сознавать, что даже и в этом разнообразии они выделяются, они привлекают внимание, они нравятся! Коляска их была засыпана цветами так, что ступить оказалось некуда, восхищенные возгласы раздавались вокруг, словно оглушительный прибой, – вообще, шум стоял такой, что можно svegilar i morti – мертвого разбудить, как говорят итальянцы, однако Лиза так и вздрогнула, услышав восхищенные слова: «Наконец-то я нашел вас!», произнесенные совсем рядом низким и сладострастным мужским голосом, в котором ей почудилось нечто до того знакомое и волнующее, что мурашки побежали по всему телу. Она выронила букет и резко обернулась, уже зная, кого увидит перед собою.

И в самом деле, это был он. На сей раз не крестоносец, не пират, а просто красивый синьор, внешность коего поражала так же, как роскошь костюма.

Он держался с непринужденностью настоящего знатного человека. Атлетическая фигура разодета пышно и богато: бархатный камзол пепельного цвета раскрылся над изящно вышитым броккарным жилетом и драгоценными кружевами брюссельского жабо. Золотые пряжки, золотые пуговицы, тончайшие шелковые чулки… В руке нарядная шляпа с белым пером; тонкий, сладкий запах помады из амбры, коей были напомажены черные волосы, заставлял млеть женщин.

«Нашел вас!» – сказал он. Кого же?!

Словно и не замечая обращенного на него всеобщего внимания, незнакомец тем не менее держался так, словно в любое мгновение мог появиться портретист, чтобы запечатлеть выражение его лица, или скульптор, чтобы увековечить его позу.

А запечатлеть и увековечить было что, ей-богу! Он выглядел поразительно мужественным. Рослая фигура дышала мощью, в статном теле не было ни одной изнеженной линии. Он стоял, чуть наклонив голову вперед, словно готовый ринуться в бой. Его профиль напоминал чеканку на римской монете, лоб оказал бы честь мыслителю, каждая черта лица дышала победной решимостью. И только губы, очень алые и влажные, были мягкими и чувственными… Он не был красив в классическом смысле этого слова, но в нем было нечто, стоившее гораздо больше, что-то неуловимое, очаровательное, располагавшее к симпатии. Чувствовалось, что он способен на многое!

Глаза незнакомца и Лизы встретились, и взор его сразу стал сосредоточен, а певучий голос произнес:

– О, счастливый миг!

Лиза даже задохнулась от восторга: теперь-то не было сомнения, кто из двух молодых дам привлек внимание этого сияющего кавалера. На нее, только на нее смотрел он сейчас; ей, только ей предложил золоченую бонбоньерку, оправленную крупным жемчугом и полную засахаренных фруктов; с ней, и только с ней начал ни к чему не обязывающий, но такой многозначительный, такой волнующий карнавальный флирт. Ее сердце дрожало от этих традиционных вопросов и ответов:

– Синьора Маска, я вам нравлюсь?

– Да…

– Когда же мы встретимся?

У Лизы перехватило дыхание, когда она заметила, что незнакомец всецело поглощен созерцанием слишком большого выреза ее платья. С неподражаемым лицемерием, свойственным всем женщинам и называемым кокетством, она попыталась прикрыть грудь, но не удержалась и подмигнула красивому синьору, как старому знакомому, многозначительно поднесла кончики пальцев к губам, то ли придерживая готовую упасть моретту, то ли поощряя его воздушным поцелуем. И внезапно всем существом своим ощутила тишину, воцарившуюся вокруг них двоих среди карнавального бедлама. Обернулась и наткнулась на взор Августы, сверкнувший сквозь прорези маски. В глазах ее блеснули не ревность, не негодование; это было какое-то благородное презрение. А впрочем, что такое ревность, как не гордость, смешанная с презрением?..

Какой-то миг девушки стояли, скрестив взоры, как шпаги, а когда Лиза оглянулась, то незнакомец, видимо, тотчас оценивший ситуацию, уже исчез…

И в этот миг по Корсо прокатился общий крик:

– Moccoli!

* * *

Moccoli – это тончайшие восковые свечи, точнее, восковые фитили, которые горят на воздухе так же быстро, как бумага. По улице уже сновало такое же множество продавцов свечей, как до этого – продавцов конфетти или цветов.

Незаметно померкло изумительно прекрасное вечернее, густое зеленое небо и воцарилась мягкая синева зимних сумерек, чуть подсвеченных последним розовым лучом заката, напоминающим последний вздох умирающего на пороге вечной ночи… Но не успели сумерки спуститься на Корсо, как тут и там, в окнах и на помостах начали вспыхивать и мерцать огоньки; они мелькали чаще и чаще. И вот уже вся улица оказалась освещена тысячью крошечных, трепещущих огоньков! Все держали по две свечи, перевив их между собою, потому что одна тотчас могла погаснуть. Ведь цель последнего дня карнавала не столько зажечь мокколи, сколько погасить их.

Что творилось!.. Пульчинеллы лезли в карету, дули на мокколи и хлопали по ним своими шляпами. Кто-то, махнув плащом, сшиб с Лизы треуголку и моретту, с Фальконе – его круглую шляпу и на мгновение покрыл всех, наконец-то погасив их мокколи.

Толпа словно обезумела. В затуманенном от свечей воздухе почти ничего не было видно. По улицам вдобавок пускали фейерверки и кидали зажженные пучки бумаги. Чад вновь и вновь задуваемых свечей, крики людей, которые горланили тем громче, чем труднее было расслышать друг друга, – вся эта суматоха и беспутство стеснили сердце Лизы и наполнили его неизъяснимою тревогою. Она с облегчением вздохнула, когда карета наконец свернула в переулок, а шевелящаяся, огненноглазая сутолока на Корсо сменилась яркой иллюминацией, каким-то чудом вспыхнувшей разом на всех домах и фонарных столбах. В небе рвались фейерверки: огненные дворцы возникали и исчезали, как по волшебству, фонтаны пламени, букеты искр, снопы лучей рождались тут и там; и в этом ослепительном, неземном сиянии на Корсо выпустили последних barberi.

Шум и стремление начать бег сделали лошадей неукротимыми. Скакали они этим вечером куда стремительней, чем прежде. Из мостовой сыпались искры, сусальное золото плюмажей рвалось, гривы развевались… Кони летели так стремительно, что один из сигнальщиков не успел подать условного знака трубой; и в одно мгновение лошади очутились среди не успевшей разбежаться толпы. Толчок был так силен, толпа так густа, что передние лошади упали со всего разгону; остальные бросились направо и налево искать себе выхода.

Словно в страшном сне, Лиза вдруг увидела крупного гнедого коня, который со всего маху наскочил на карету и с громким ржанием вздыбился. Фальконе с быстротой молнии слетел с козел, увлекая за собою княгиню, а на Лизу медленно, невообразимо медленно надвигались бьющие по воздуху копыта… как вдруг чьи-то сильные руки выдернули ее из кареты, которая тотчас же громко треснула под тяжестью рухнувшего коня; чей-то плащ укутал с головой; чьи-то губы шепнули, щекоча, в ухо:

– Тише…

Она с замирающим сердцем узнала и этот голос, и запах амбры, и даже вкус его крупного рта, прильнувшего к ее губам, показался давно знакомым.

9. Граф де Сейгаль,гражданин мира

Их поцелуй не прерывался вечность. Все время, пока незнакомец нес свою добычу, пробиваясь сквозь сутолоку Корсо, потом – неожиданно тихим переулком и потом, когда вошел вместе с нею в какую-то карету, Лиза не могла вырваться из плена его алчных губ и сильных рук. Да она не больно-то и рвалась! Все, что копилось, пылало в ее душе и теле, не находя выхода долгие месяцы; все, что грезилось в горячечных снах; все, что смущало, раздражало, мучило, – теперь словно бы объединилось против нее, лишило сил, рассудка, стыда, и единственное, чего она могла бы пожелать сейчас, даже если бы это было последним желанием в жизни, чтобы никогда не прекращался сей чарующий поцелуй.

И все же незнакомец на миг оторвался от ее губ, чтобы, едва переведя дух, крикнуть кучеру: «Погоняй!» Карета тронулась, незнакомец вновь прильнул к Лизе, но эта короткая передышка почему-то напугала ее и вернула каплю соображения в затуманенную голову. Она открыла глаза, но ничего не увидела: было темно, пахло духами, пудрой и воском свечей.

– Кто вы, сударь? – пролепетала она, откидываясь назад, но его руки оказались сильнее, он вновь прижал ее к груди и шепнул куда-то в шею:

– Граф де Сейгаль, синьора, к вашим услугам.

– Куда вы меня везете? – простонала Лиза, делая последнюю, не очень, впрочем, решительную попытку вырваться.

– В рай, моя прелесть! – послышался его волнующий, обволакивающий шепот; и после этого Лиза надолго потеряла возможность что-то говорить и слышать.

Граф оказался нетерпелив, и уже никакая сила не могла бы остановить его стремления как можно скорее почуять женскую плоть. Обошлось без ухаживаний и предисловий. Легким, опытным движением граф привлек Лизу к себе на колени так, что она оказалась сидящей на нем верхом. По французской моде Лиза никогда не носила панталон: считалось, что это – принадлежность туалета неприличных женщин, которые не могут блюсти себя в строгости без сего предмета; потому, когда преграда в виде юбок взлетела вверх, Лиза и ахнуть не успела, как ощутила себя пронзенной чуть ли не насквозь. Она рванулась было прочь; движения кареты лишь усугубили ее положение, а потом ровная тряска пришлась очень кстати, принудив следовать заданному темпу. Граф крепко держал ее за бедра, направляя и в то же время не позволяя «сорваться с крючка». Его тело казалось отлитым из металла, в нем ощущалось такое изобилие мощи, что и при изрядных усилиях женщина не смогла бы освободиться, а Лиза чувствовала себя вовсе ослабевшей. Губами он жадно терзал ее губы, перекрывая своим языком любой протестующий звук, готовый вырваться из ее горла.

Через несколько мгновений граф, однако, ощутил, что жертва его вполне смирилась со своим сладостным пленом и не имеет ничего против того, чтобы лошади неслись еще быстрее. Оба были, однако, слишком заняты друг другом, чтобы передать кучеру команду, поэтому лишь ускорили свою собственную скачку. И совсем скоро тяжелое дыхание и жестяной грохот парчовых юбок, царившие в карете, были заглушены протяжными стонами женщины и хриплыми вздохами мужчины, достигших вершины любовного блаженства.

* * *

Некоторое время в карете стояла тишина, прерываемая лишь томными поцелуями, какими обычно обмениваются любовники, оставшиеся довольными друг другом.

– Должен признаться, моя дорогая, что вы меня несказанно обрадовали, – наконец проговорил, задыхаясь, граф. – Я-то полагал, что буду иметь дело с унылой девственницей, а оказалось, вы даже смогли меня научить кое-чему в искусстве любви.

Его ласковый голос вновь очаровал Лизу. Чувствовалось, что она имеет дело с образованным и изысканным человеком, перед которым не хотелось ударить в грязь лицом.

– Удивительно, почему это вы приняли меня за невинное дитя? Неужто я выгляжу такой?

Да у нее раньше и язык бы отсох – говорить с мужчиною в таком тоне! Но с этим мужчиною ей почему-то хотелось выглядеть изощренной кокеткою.

Он расхохотался и запечатлел поцелуй на ее обнаженном плече. В карете по-прежнему царила полная тьма, в открытое окно вливался теплый, мягкий весенний дух, но ни лучика света, ибо луна еще не взошла, а звезды были затянуты легкой мглою.

– Поверьте, о красавица, ни к одной женщине, которая выглядит истинно неприступной, меня никогда не тянуло: с тех самых пор, как я соблазнил и обрюхатил свою первую любовницу – бедняжку Лючию из Пассеано. Нам обоим было по четырнадцати лет, и я помню ее до сих пор, как, впрочем, и всех тех, кто явился ей на смену. И если я мечтаю, как второй Юпитер, обнять Европу – весь мир женщин во всех его формах и изменениях, то лишь когда уверен, что меня и мою даму равно влекут все новые и новые вариации на неисчерпаемой шахматной доске Эроса. Не стану отрицать, что ради одного часу с незнакомой женщиной я, вечный сын легкомыслия, готов днем и ночью, утром и вечером на любую глупость. Сегодня же благодаря вам я не только усовершенствовал опыт, но даже и слегка приумножил свое небольшое состояние. Можете и вы рассчитывать на мой кошелек, красавица. Новые туфельки, ожерелье, серьги? Чего бы вы желали?.. Хотя что же это я?

Лиза услышала, как ее спутник хлопнул себя по лбу.

– Что вам мои скромные дары, когда к вашим услугам скоро будет целая казна? Скажу одно: я бы желал быть вашим подданным, чтобы служить вам по мере сил моих с утра до вечера и с вечера до утра! А мне лучшая награда – видеть женщину счастливой, приятно пораженной, восторгающейся, улыбающейся и влюбленной; мое высшее наслаждение – вспоминать с нею наши наслаждения. Я считаю себя cituyen du monde, гражданином Вселенной, но ради вас готов даже принять русское подданство, чтобы никогда уже не расставаться с вами.

Его галантная болтовня начала действовать на Лизу усыпляюще, но при этих словах она невольно вздрогнула:

– Стало быть, вы знаете, кто я?

– Ваше сиятельство, княгиня… – В голосе его слышалась легкая усмешка. – Не стану этого отрицать.

– Каким же образом?..

– Счастливая случайность, мадам. Или вы предпочитаете, чтобы я называл вас согласно вашему высокому титулу?

– Не-ет, – медленно вымолвила Лиза. Она не совсем понимала, о чем идет речь. Но странная настороженность охватила ее. – Оставим все как есть. Но почему случайность познакомила нас?

– Некий добрый человек утром сообщил, что интересующая меня дама будет сегодня одета в костюм венецианской танцовщицы.

Он еще что-то говорил, но Лиза не слушала. Холодная игла ревности пронзила сердце.

«Интересующая меня дама будет сегодня одета в костюм венецианской танцовщицы». Но, господи боже ты мой, ведь в этом костюме сегодня следовало появиться Августе! И кто бы ни передал графу эти сведения утром, он никак не мог знать, что ближе к полудню произойдет обмен платьями!..

Что же это получается? Выходит, что граф рассчитывал увидеть в венецианском наряде Августу?!

– Мы с вами виделись прежде? – быстро спросила Лиза.

– Не считая двух предыдущих раз на карнавале, нет! – самодовольно воскликнул граф. – Неужели вы думаете?..

Он не договорил. Бог весть что он имел в виду, но Лиза услышала в его молчании следующее: «Неужели вы думаете, что, раз увидевшись со мною, вы могли бы меня забыть?!»

И в самом деле: эти плечи Геркулеса, мускулы римского борца, смуглую красоту цыгана, силу кондотьера и пылкость фавна не скоро забудешь. И все же поразительно, какое бесстрастие сейчас воцарилось в ее душе при одном предположении, что, обладая ее телом, он мысленно любил другую…

– Что же вы знаете обо мне? – спросила она, изо всех сил пытаясь найти выход из дурацкого положения, в кое оказалась вовлечена.

Можно было, конечно, во всем признаться и свести все к любовному обману, но что-то бормотать, заглаживать свою вину (в чем состояла эта вина, Лиза не смогла бы объяснить, но тем не менее чувствовала себя так, как будто в чем-то обманула ожидания этого роскошного мужчины), оправдываться – нет, это было для нее нестерпимо! И она решила до конца держаться навязанной ей роли, тем более что граф явно никогда не видел Августы и увлекся ею заочно, по чьему-то описанию; еще предстояло выяснить – по чьему. То, что репутация княгини Дараган может пострадать, ежели синьор де Сейгаль окажется нескромен и разболтает о своей победе, нимало не взволновало Лизу; хотя бы потому, что это просто не пришло ей в голову: она ведь понятия не имела, что такое репутация – хорошая или плохая, своя или чужая, в жизни как-то не до того было, чтоб о ней заботиться…

– Итак, что вам известно обо мне? – повторила она высокомерно.

– Все, – был ответ.

Хороший ответ, ничего не скажешь!

– Неужто все?! Думаю, всего я и сама о себе не знаю.

– Не играйте словами, ваше сиятельство. Если я говорю все, это и впрямь значит – все. Единственное, о чем я прежде не ведал, это о том, что будущая государыня российская так же сведуща в делах любви, как, по слухам, ее матушка-императрица!

* * *

Боже милосердный… От этих слов сердце пронзила такая боль, что Лизе почудилось, будто она умрет здесь, сию же минуту!

Августа… Августа – будущая российская государыня? Дочь императрицы Елизаветы?!

С головы словно бы сорвали мешок, в который она была укутана с того самого мгновения, когда на палубе греческой фелуги черноглазая княгиня Дараган назвала свое имя: Августа-Елизавета. Ну конечно! Второе имя дано по матери! Дочь Елизаветы! Но почему Дараган?..

Да какое это имеет значение! Она же все время намекала на свое истинное положение! «Моя фамилия по-гречески означает «из рода Петра». И та сказка о царе Петре и солдате. И любимая книжка – «История Петра Великого». И все эти беспрестанные размышления о государственном устройстве, о власти монаршей, которым никак не могла предаваться обыкновенная женщина. И граф Соколов – граф! – в услужении. И несметные богатства. И напряженное ожидание вестей из России!.. Господи, как же враз все увязалось, как ясно и понятно сделалось! Можно было только дивиться собственной слепоте и неразумности; вернее, неумению, нежеланию видеть очевидное, увязывать торчащие во все стороны нити. А ведь все это так и лезло в глаза!

Право, она упала бы в обморок от изумления, потрясения и злости на себя, когда бы стыд и раскаяние не вернули способность соображать: зачем вдруг понадобилась Августа этому распутнику? Не только же для того, чтобы лишить ее девства в карете, летящей во весь опор?!

– Мне жаль огорчать вас, сударь, – произнесла она, призвав на помощь все свое хладнокровие, и осталась довольна той леденящей насмешливостью, с какой звучал ее голос. – Мне очень жаль, но я не понимаю ваших намеков. Вы ошиблись. Я вовсе не та, за кого вы меня принимаете.

– Даже Франциск I, – проговорил граф, – даже Франциск I, а уж ему-то не приходилось жаловаться на недостаток внимания со стороны прекрасного пола, величайший был распутник, написал на склоне жизни: «Любая женщина лицемерит!» А если вам знакомы комедии великого Гоцци, сударыня (или вы предпочитаете, чтобы я титуловал вас «ваше высочество»?), то, наверное, вы вспомните статую, которая хохотала всякий раз, когда слышала, как женщина лжет. Так вот, мне только что послышался за окном весьма саркастический хохот!

Лиза невольно выглянула из кареты и лишь сейчас заметила, что взошла луна. Было относительно светло, и она с изумлением увидела вокруг зловещие очертания какого-то темного, полуразрушенного здания с колоннами у входа и портиком, увенчанным несколькими старыми статуями; их-то, наверное, и имел в виду граф. Это была еще не Римская Кампанья, но улица достаточно окраинная, чтобы Лиза не имела ни малейшего представления о том, где находится.

– Что сие означает, граф? Куда вы привезли меня? И как вы осмелились?.. – Она не договорила, захлебнувшись яростью, чувствуя себя в этот миг именно той, за кого он ее принимал, готовой немедля послать его на правеж, на кол, в Сибирь!

– Не извольте волноваться, сударыня. – Его голос был спокоен и почтителен. – Один из моих приятелей – тот, который дал мне сведения о вас, – бился об заклад, что я не буду иметь успеха у вашего… гм, сиятельства. Он только взглянет на вас, и мы отправимся обратно в Рим, на вашу виллу или куда вам будет угодно.

При этих словах карета остановилась. Граф высунулся в окно, свистнул.

Из развалин показались три фигуры. При виде их сердце Лизы так заколотилось, что она принуждена была зажать его рукою. И все же сохранила достаточно самообладания, чтобы нашарить рядом с собою плащ графа, в котором он принес ее в карету, и плотно запахнуться в него. Единственное, о чем она жалела сейчас, что еще на Корсо была потеряна моретта, могущая надежно скрыть лицо.

Разумеется, ее нимало не волновало, выиграет или проиграет де Сейгаль свое дурацкое пари. Но какое-то чувство – отнюдь не самосохранения, нет, а то ли любопытство, то ли предчувствие беды, грозящей не ей даже, а Августе – Августе-Елизавете! – заставляло пока хранить тайну.

Неизвестные приблизились к карете и отвесили весьма почтительные поклоны. После этого один из обитателей развалин отворил дверцу и опустил подножку со словами:

– Извольте выйти, сударыня.

– Араторн, друг мой, – запротестовал граф, – к чему все это? Разве вы не видите даму? Спросите ее, и она не станет отрицать, что я выполнил условия пари.

– Не сомневаюсь в успехе ваших маневров, дражайший де Сейгаль, – произнес тот, кого назвали Араторном; в голосе его была ясно слышна злая усмешка. – Но я должен удостовериться, что сия дама – именно та, о ком мы говорили.

Сердце Лизы тревожно стукнуло.

– Вы мне не верите, идиот?! – взвился де Сейгаль.

Но Араторн, не слушая его, подал Лизе руку:

– Выходите, синьора, иначе я буду вынужден применить силу.

Делать было нечего. Она оперлась на протянутую руку и выбралась из кареты, стараясь при этом как можно выше приподнять бархатный плащ, чтобы золото парчовой юбки блестело при луне, убеждая Араторна: де Сейгаль привез именно ту даму, коя должна была надеть на карнавал костюм венецианской танцовщицы.

Араторн смерил ее пристальным взглядом и наконец шепнул чуть слышно: «Кажется, она, хвала господу!»

Лиза незаметно перевела дух. Она думала, что на том дело и кончится, но едва ступила на землю, как спутники Араторна встали к ней вплотную, и Лиза увидела в их руках обнаженные клинки.

– Вам придется следовать за нами, ваше высочество, – негромко промолвил Араторн. И когда она отшатнулась, торопливо прибавил: – В противном случае вы будете убиты на месте, клянусь богом!

Лиза и не думала сопротивляться. Она не сомневалась, что Араторн так и поступит, но почему-то вместо страха в душе ее воцарилось величавое, ледяное спокойствие. Она сделала несколько шагов по направлению к развалинам, тут же обернулась, взглянула на графа, стоявшего столбом, и не смогла отказать себе в удовольствии: выплюнула ему в лицо то, что о нем думала:

– Негодяй!

И только через миг сообразила, что произнесла это по-русски. Едва ли он успел ради сегодняшнего вечера изучить язык той, которую заманил в подлую ловушку; поэтому Лиза задержалась еще на несколько мгновений, чтобы уточнить:

– Mascaizone! Mauvais sujet! Villian!

Она не сомневалась, что он поймет это слово и по-итальянски, и по-французски, и по-английски, и испытала мгновенный восторг, увидев, как исказилось его лицо.

– Какого черта! Вы что, решили, что это я?.. Араторн!!! Куда вы ее ведете?! Что все это значит?

– Прощайте, де Сейгаль, – небрежно отмахнулся Араторн. – Ваша роль в этом спектакле сыграна, и это была роль глупого, напыщенного петуха. Убирайтесь с миром, кучер отвезет вас. А если вас волнует ваше пари, то скажите спасибо, что я сохранил вашу дурацкую жизнь. Вот вам и выигрыш. Прощайте.

– Ах вы, гнусная тварь! – Граф с воплем ринулся вперед, занося кулаки.

Однако кучер, к которому он повернулся спиной, оказался проворнее: выдернув из-под плаща дубинку, он обрушил ее на голову графа. Ноги де Сейгаля подкосились, и он рухнул, где стоял.

Лиза вскрикнула, рванулась к нему, но спутники Араторна подхватили ее под руки и поволокли в темное отверстие двери. Перед тем как спуститься с ними по неясно различимым ступеням, Лиза умудрилась еще раз обернуться: как раз вовремя, чтобы увидеть, как кучер небрежно втаскивает в карету неподвижное тело графа де Сейгаля. Дверцы захлопнулись, лошади пустились вскачь, а за Лизой захлопнулась тяжелая дверь.

10. Выбор будущей императрицы

Они шли довольно долго, забирая круто вниз, так что, по мнению Лизы, можно было бы пройти уже не меньше чем полверсты по прямой дороге. Араторн зажег факел, и при его рваном свете Лиза видела мрачные, будто склепы, коридоры, живо напомнившие зиндан Хатырша-Сарая. А она-то думала, что с подземельями в ее жизни покончено!

Противу ожидания, воспоминание не испугало ее, а вселило странную, дерзкую бодрость. Там было куда страшнее, но ведь ушла живая и невредимая. Она храбрилась как могла, и все-таки было жутковато от мрачного молчания спутников, от неизвестности, а когда свет факела выхватил из тьмы влажные стены и осклизлую решетку, ноги у Лизы подкосились, ибо она на миг вообразила, что это – место ее заточения. Вгляделась – но легче не стало, потому что за решеткою возвышались несколько открытых каменных гробов. Конечно, все, что могло в них истлеть, уже давно истлело: даже беглым взглядом можно было заметить, что минули уже десятилетия после того, как в последний раз отмыкались замки решетки, но воздух здесь был отравлен тлетворными миазмами, и Лиза постаралась задержать дыхание.

Араторн, словно бы из почтения пред неведомым прахом, опустил факел, но гробы не скрылись во мраке: их слегка озарял бледный, меркнущий свет, подобный, пожалуй, тому, какой может освещать преддверие потустороннего мира. Несколько медных светильников, в которых почти не было видно огня, горели здесь неугасимо, как звезды, утонувшие в мрачных небесных глубинах. Копоть ползла по сводам, и тяжелый дух чадящего пламени смешивался с затхлым запахом пещеры. Араторн вновь поднял свой факел, и эта внезапная вспышка почему-то ужаснула Лизу так, как если бы самый ад разверзся пред нею!..

Словно в ответ, впереди зажегся еще огонь; и скоро Лиза и ее проводники вышли в просторную залу. Два факела были прикреплены в боковых светцах величавой колонны. Все вокруг по-прежнему тонуло в темноте, и Лиза поняла, что зала обширна, а потолки высоки, только потому, что шаги гулко отдавались во все стороны.

Ее подвели к колонне и поставили в круге колеблющегося света; сопровождающие отошли за грань его и канули в черноту, но Лиза настороженным ухом слышала их затаенное дыхание и знала, что они здесь, стерегут ее.

Время шло. Лиза стояла у колонны, но ничего не происходило, и страх постепенно завладел ее душою. Бог весть чего уже ожидала она, каких угроз и испытаний, только не того спокойного, негромкого старческого голоса, который внезапно зазвучал из мрака:

– Прошу простить меня, ваше высочество. Поверьте, я бесконечно сожалею, что наша первая и самая важная встреча происходит при сих весьма тягостных обстоятельствах.

Лиза чуть не вскрикнула от неожиданности и слепо уставилась вперед.

– Кто вы? – промолвила она, изо всех сил стараясь говорить твердо и надменно, однако все же невольно прислонилась спиною к ледяному, сырому мрамору колонны, ибо ноги подкашивались. – Зачем я здесь?

– Можете называть меня мессиром, ваше высочество. А обо всем остальном я с охотою вам поведаю.

Он медлил, словно переводя дыхание или набираясь сил для долгого и трудного разговора.

– Буду краток. Насколько мне удалось узнать, а я наблюдаю за вами давно, вы, ваше высочество, не из тех, кого можно купить задешево или легко напугать. Вы обладаете сильной натурою, у вас прямой нрав и стремительный ум – скорее не легкомысленной женщины, а хладнокровного мужчины. Не сомневаюсь поэтому, что вам не понадобится много времени, чтобы всесторонне оценить мои предложения. Итак, к делу.

Не мне объяснять вам, ваше высочество, положение, в котором сейчас находится Россия. К сожалению, Россия ввязалась в конфликт между Англией, Францией и Пруссией, который ничего не даст вашему отечеству, но может усилить могущество и агрессивность королевства Прусского. Финансы страны расстроены, государственная казна опустошена; и неудивительно, если все наряды и даже чулки императрицы покупают в Париже специальные поверенные. Огромные пространства России пустынны и почти необитаемы. По сути дела, жизнь сосредоточена лишь на небольших участках вокруг нескольких крупных городов. Впрочем, обо всем этом вы, разумеется, знаете не хуже меня. Мне больно вести сей укоряющий разговор, но давайте считать, что предметом его является не столько ваша матушка, сколько императрица, государыня всея Руси.

Последние слова он произнес хоть и ломано, все же по-русски. И Лиза пристально вглядывалась в сырую тьму, откуда доносился этот размеренный, обвиняющий голос, словно зачитывающий приговор:

– Вам неприятно слышать сие, но, обладая прекрасным умом, Елизавета всегда была ленива и тщеславна.

Лиза невольно вздрогнула, услышав свое имя, но тут же сообразила, о ком речь.

– Она всегда скорее играла в государственного деятеля, занималась страной, пока все было для нее ново и интересно; постепенно эта игра ей наскучила. Она даже не дает себе труда расправиться со своими врагами. Самое большее, что их ждет, – это ссылка. Вспомните хотя бы помилование Остермана на плахе!.. Быть может, виною ее мягкая натура. Вы же знаете, молясь накануне решительного шага в ночь на 25 ноября 1741 года[16], Елизавета дала обет: если переворот завершится благополучно, то она за все свое царствование не лишит жизни ни одного человека! Одному богу, который велит нам прощать врагов своих, ведомо, хорошо сие или дурно. Но при всем мягкосердечии Елизавета нетерпима к любой иной вере, кроме православной. Некоторые ее распоряжения свидетельствуют даже о православном фанатизме! Вскоре после вступления на престол она издала указ, которым повелела всех евреев, как ненавистников имени Христова, немедленно выслать из России. При этом им запретили вывозить с собой золото и серебро. Перед тем как покинуть страну, они должны были обменять драгоценности на русскую медную монету. Сенат, в котором, видимо, есть разумные люди, получив этот указ, подал императрице доклад, в котором говорилось, что подобные меры привели бы к значительному ущербу в торговле, особенно в Малороссии. И знаете, какую резолюцию начертала императрица на сем докладе?! «От врагов Христа не желаю интересной прибыли!»

Мессир умолк, то ли давая Лизе время оценить сказанное, то ли пытаясь утихомирить ярость, которая прорвалась в последних словах.

Но Лиза думала о другом. Она никак не могла уразуметь, зачем на нее обрушен весь этот поток обвинений? Чего он хочет добиться? Восстановить княгиню против ее матушки? Даже если бы Августа сейчас подвергла проклятиям государыню, что могло бы от этого измениться? И, призвав на помощь всю свою осторожность, изо всех сил пытаясь вообразить, как бы поступила в сем положении ее царственная подруга, Лиза холодно промолвила:

– Я не совсем понимаю, мессир, для чего меня доставили сюда. Все, что вы говорите, я знаю сама. Или вы желали бы услышать мои возражения в защиту матушки моей и государыни? Или… – Лиза чуть не вскрикнула, ибо ее вдруг осенило. – Или же вы надеетесь возбудить во мне вражду к ней и ускорить мое возвращение в Россию, чтобы вступить с нею в борьбу за власть?

Лизу била такая дрожь, что ей вновь пришлось неприметно опереться на колонну. Свои слова она слышала как бы со стороны и мимолетно удивилась, как у нее хватило ума произнести такое. Очевидно, мессиру эта речь тоже не показалась глупой.

– Ценю такую откровенность, ваше высочество. Вижу, вы не унаследовали от Елизаветы Петровны ее привычку сидеть меж двух стульев. Ну что ж, буду и я прям и скажу вам искренне, чего желаю. Вам нет нужды готовиться к борьбе с родной матерью, хотя в бурной истории России, если не ошибаюсь, бывало и такое. Не знаю, известно ли вам, что нынешней зимою состояние здоровья императрицы резко ухудшилось. Сейчас она заперлась в своих покоях, одержимая приступами меланхолии. Целые дни она не встает с постели, но лечиться отказывается, не пьет лекарств и почему-то во всем доверяется какому-то цирюльнику Фуасовье, который в медицине ниже всякой посредственности. По моей просьбе был составлен гороскоп императрицы. И, согласно сему гороскопу, ее величество Елизавета скончается в декабре сего года.

– Гороскоп? – Лиза не знала, что такое гороскоп, но почему-то при сем слове вспомнила зодиаки Джузеппе и не сомневалась, что угадала правильно: гороскоп – это знамение судьбы. Она-то достаточно повидала в жизни, чтобы поверить любому предсказанию. Верит ли в них Августа?

– Не понимаю, почему я должна принимать ваши слова за истину, – пожала плечами Лиза. – Мой гонец ничего не сообщал мне об этом.

– Ваш гонец, – отозвался мессир, – и не мог вам ничего сообщить, ибо не воротился из России. Судьба его вам неизвестна. Однако я окажу любезность и уведомлю вас, что он был перехвачен уже во дворце, по пути к государыне. И перехвачен не кем-нибудь, а великим князем Петром.

– Но по какому праву?!

– По праву племянника императрицы и ее законного наследника.

«…Или верны слухи: мол, она пруссаку – племяшке своему наследие дедовское пророчит?» Так вот о чем говорила тогда Августа! Значит, на пути к престолу у нее есть серьезный соперник?

Мессир словно подслушал ее мысли:

– На вашем месте я опасался бы не Петра. Государыня приблизила его к себе, но уже давно поняла, что он – не тот государь, какой надобен России. Она даже отстранила его от дел, но, как всегда, не приняла никакого решения относительно престолонаследия. Так что пока в силе остается прежнее завещание. При дворе царят нервозность и неразбериха, которые в случае кончины императрицы облегчат путь к власти наиболее удачливому из претендентов.

– Вы имеете в виду… – Лиза пыталась создать впечатление, будто прекрасно понимает, о ком идет речь.

– Не забывайте, что в Шлиссельбурге томится Иоанн Брауншвейгский, который должен был бы наследовать престол, не учини гвардия с Елизаветой тот знаменательный переворот. Не следует недооценивать и бывшую принцессу Ангальт-Цербстскую, ныне великую княгиню Екатерину. Она необычайно активна, вербует сторонников среди придворной знати и духовенства, ударившись в воинствующее православие. Она, конечно, следует примеру самой императрицы и ведет тесную дружбу с гвардией. Особенно с некоторыми гвардейцами… Звезды ей благоприятствуют и, очевидно, будут благоприятствовать впредь, ежели… Ежели не произойдет что-то непредвиденное.

– Вы говорите о моем внезапном возвращении в Россию? – попыталась угадать Лиза, у которой уже голова шла кругом.

– Дитя мое! – ответил мессир с беспощадной снисходительностью. – Да у вас в России пока нет ни одного шанса!

* * *

Лиза опешила. Привезти в какие-то потайные подземелья предполагаемую претендентку на русский престол для того только, чтобы сообщить ей: никогда не получит она сего престола?! Из пушки по воробьям, если еще не глупее!

Ее растерянность вмиг сменилась яростью.

– Полагаю, – она пыталась придать голосу ту же оскорбительную учтивость, с какой звучали слова мессира, – вы все сказали? В таком случае мне хотелось бы проститься с вами, мессир, и вернуться к себе, чтобы продолжать свое унылое, беспросветное существование. Благодарю за тот урок русской истории, который вы мне преподали.

– Я не договорил, ваше высочество. – Показалось или впрямь в голосе проклятущего мессира прозвучала нескрываемая усмешка? – Умоляю, наберитесь еще немного терпения, и вы поймете наконец, к чему я клоню.

Итак, представьте себе ваше возвращение в Россию. Вас не знает никто. Ваши права могут подтвердить лишь те три человека, которые были посвящены в тайну вашего рождения и на глазах которых вы росли все эти годы. Но господин Дитцель надежно упрятан в равелин Петропавловской крепости, так что его вполне можно сбросить со счетов: он едва ли долго сможет выносить условия своего заточения. У госпожи Шмидт слабое здоровье. Да и кто станет слушать старую немку, которую вполне можно объявить умалишенной? Граф Соколов – этот уже серьезнее. Однако при запальчивости его нрава нельзя быть уверенным, что он внезапно не ввяжется в какую-нибудь дуэль, могущую закончиться для него весьма плачевно. Вы меня понимаете?.. И что тогда? Ваша матушка не видела вас двадцать восемь лет. Ваш отец не видел вас никогда. Более того, он и не знает о вашем рождении!

Лиза похолодела. Бедная Августа, о господи!.. Все ее честолюбивые мечты, вся ее гордость, все эти годы ожидания!.. Какое счастье, что ее здесь сейчас нет, что она не слышит сих оскорбительных, не оставляющих никакой надежды слов!

– Да, – проронил мессир веско, – Елизавета Петровна всегда приносила только несчастья или опалу тем, кого она любила. И вы, конечно, понимаете: лучше вам оставаться княгиней Петриди на вилле Роза в Риме до тех пор, пока вы не изживете содержимого вашего заветного сундучка; и, может быть, попытаться, пока еще есть кое-какое приданое, найти себе богатого мужа, нежели объявиться под именем великой княжны Елизаветы Романовой в Зимнем дворце… Безо всякой поддержки.

Все существо Лизы было до такой степени напряжено, что его последнее слово, произнесенное с особенным выражением, так и резануло по натянутым нервам.

Так вот к чему этот слишком длинный разговор! Вот к чему ее подводили медленно, но неуклонно! Вот зачем притащили сюда! Кое-что прояснилось, и Лиза смогла вздохнуть свободнее.

– Без поддержки? – повторила она задумчиво. – Без… вашей поддержки, очевидно?

– Да, ваше высочество. Без нашей поддержки.

Почему-то Лиза ожидала, он скажет: «Без моей». То есть он ищет выгод не для себя только? Не чинов, наград себе, не почестей своему имени?

Наверное, эта растерянность была понятна человеку, который вел с ней разговор. Человеку гораздо более умному и проницательному, чем она.

– Ваше высочество, я предлагаю вам силу куда как серьезнее той, какая возвела в свое время на престол вашу матушку и даже вашего деда, хотя люди, которые будут стоять за вами и вести вас, владеют любым оружием столь же виртуозно, как и словом божьим, кое они проповедуют.

– Эта сила – религия? – Лиза так и вскрикнула. – Вы хотите обратить Россию в католичество?!

Тьма вокруг слегка усмехнулась:

– Ваше высочество, любая религия, кроме православия и мусульманства, которая привлекает вас, вполне устроит и нас. Католицизм, лютеранство, протестантизм, иудаизм, ламаизм, буддизм… Что вам больше по нраву?

От неприкрытого цинизма сих слов Лиза содрогнулась. Может быть, она не очень много понимала в движущих силах истории, но одно усвоила прочно: вера – вот из-за чего чаще всего вспыхивают войны. Вера – вот что укрепляет сражающихся, от государей до простых солдат! Вера – вот что может сплотить ненавидящих друг друга, сделать их единою семьею. И она же способна превратить самых близких людей в смертельных врагов. Все это Лиза успела узнать на опыте своей жизни, а потому не могла сейчас поверить ушам.

– Вижу, вы не понимаете, – мягко произнес мессир. – Орден, который я имею честь представлять и который готов обещать вам свою поддержку, ставит перед собою одну лишь задачу: уничтожение православия; и облик, который нам придется принять для достижения этой цели, не имеет особого значения. Так, мы соперничаем на Балканах в жестокости с турками, насаждая в противовес им католицизм. Потому только, что магометанство для нас почти столь же опасно и неприемлемо, как и православие. Но борьба с магометанством – дело будущего. Православные же страны уже сейчас становятся ареной наших действий. Мы отдаем ему приоритет в уничтожении потому, что эта религия не в силах справиться с подчинением масс так, как того требуют более совершенные религии, истинно исповедующие заветы Христа, господа бога нашего. Ни одна мировая религия не формирует в душе человека такой комплекс независимости и ответственности каждого отдельно взятого существа за судьбу всего своего рода и территории своей жизнедеятельности, как православие. А ведь если Христос велел оставить мать и отца своих для служения ему, то разве не отвратительно ему пристрастие людей к нации своей и ей, одной ей поклонение, в ущерб иным нациям – так называемый патриотизм?

Лизу передернуло. Казалось, он говорит о животных, даже о насекомых! Да как он смеет?!

Но ей не дали возмутиться.

– Я надеюсь на ваше благоразумие, ваше высочество. Понимаю, что сейчас вам всего более хотелось бы выцарапать мне глаза. Ради вашей же безопасности умоляю помнить, где вы находитесь.

Лиза медленно перевела дыхание и расцепила сжатые кулаки. Вовремя он об этом напомнил, слизняк!

– Со своей стороны добавлю: я не намерен вступать с вами в торг, тратить время на рассказ об истории Ордена, его обрядах и прочем. Я не стану открывать вам название Ордена и его девиз, а также тайные знаки, по которым братья и сестры узнают друг друга. Вам придется принять все мои условия, если вы хотите обеспечить себе трон сейчас – и долгие годы счастливого, безоблачного правления впоследствии.

– Иначе?..

– Иначе вы умрете.

Лиза некоторое время помолчала, прежде чем хрипло усмехнулась:

– Но зачем все так усложнять? Вы говорили об Иоанне Брауншвейгском, о великом князе Петре и великой княгине Екатерине, так почему бы не обратиться к ним с вашими предложениями? Может, дело скорее пойдет: я-то здесь, в Италии, а они уже там, в России.

– Петр – алкоголик, развратник, слабодушный дурак. К тому же гороскоп его более чем неблагоприятен. Иоанн Брауншвейгский, конечно, за свободу и трон пообещает что угодно, однако просто физически не в силах будет выполнить свои обещания: десятилетия заключения превратили его в безвольного полуидиота. Екатерина… – Голос мессира мечтательно дрогнул. – О, эта особа мне импонирует! К сожалению, мы слишком поздно обратили на нее внимание. Мы упустили годы. Она успела так набраться православной заразы, что теперь русофилка пуще самой Елизаветы! Мы попытались предпринять кое-какие шаги, предложив ей – женщине! – вступить для начала в наш передовой отряд, Орден вольных каменщиков, и, минуя первые две ступени, ученика и подмастерья, стать сразу мастером. Она высокомерно отказалась, заявив, что масонство лишено в России будущего. В этом ее ошибка. Она подписала себе приговор.

Не скрою, ваше высочество, сперва я возлагал на вас очень малые надежды. Более того, я полагал вас помехою, которую необходимо устранить. Этой моей ошибкою вызваны многие неприятности, которые сопровождали вас последнее время. Напомню только приключения в остерии «Серебряный венец» (это название имеет особый смысл для нашего Ордена!), чтобы вам все стало ясно.

– О! – Лиза вспомнила слова ужасной матери трактирщика: «Смотри, если не сладишь с этой девкою, мессиры будут очень и очень недовольны!» – Так это были вы?!

– Это мы, – довольно согласилась тьма. – Кроме того, мы – ваша долгая болезнь и внезапная хворь вашей служанки… Только избавьте меня от ваших обвинений и причитаний. Мы поступали, как считали нужным. Теперь я с благодарностью склоняюсь пред волею судьбы, ибо она сохранила вас в живых… до этого разговора.

Заминка была едва заметна, но Лиза тотчас уловила ее и поняла ее значение.

– Значит, у меня нет выбора?

– Нет.

– Но вы ведь понимаете, я могу сейчас согласиться на что угодно из страха или расчетливости, а взойдя с вашей поддержкою на трон, позабыть о своих обещаниях! – проговорила она просто потому, что больше не знала, что говорить, что делать, как быть.

Она ожидала в ответ угроз, но голос из тьмы окликнул:

– Араторн!

– Я здесь, мессир Бетор, – с почтением произнес уже знакомый Лизе голос Араторна.

– Введите тех двоих.

– Слушаюсь, мессир.

После этих слов внезапно зажглось еще несколько факелов. Яркий свет резанул по глазам, ослепил, Лиза невольно зажмурилась; когда вновь открыла глаза, увидела: факелы прикреплены к восьми колоннам, образуя узкий освещенный коридор, начало которого терялось во тьме. Оттуда до Лизы вдруг донеслись неуверенные, шаркающие шаги. Прошло немного времени, и наконец показались двое: мужчина и женщина со связанными руками. Обочь шли двое в черном с обнаженными шпагами в руках, направляя пленников, ибо те не могли видеть дорогу: на их головы были надеты мешки.

* * *

– Взгляните сюда, сударыня, – предложил мессир. – Знаете ли вы этих людей?

Лиза пожала плечами. Она не могла видеть их лиц; вдобавок пленники были облачены в бесформенные белые балахоны, и определить, что одна из них – женщина, можно было только по длинным черным волосам, беспорядочно свисавшим из-под мешка.

– Вы не узнаете их? – удивился мессир. – Араторн!

Араторн сорвал мешок с головы мужчины. Пленник ослепленно зажмурился, и Лиза тотчас узнала это измученное, покрытое кровоподтеками лицо.

– Гаэтано!

Он рванулся к ней и упал на колени, схватив связанными руками край ее черной накидки и поднеся к губам.

– Синьора! Вы здесь?! О, благодарю господа, что продлил жизнь мою до сего момента и позволил еще раз увидеть вас!

– Почему ты здесь, Гаэтано? За что? – воскликнула Лиза.

Он покачал головою.

– Я не Гаэтано. Имя мое Мечислав Вовк, – медленно проговорил он разбитыми в кровь губами.

Лиза остолбенела, услышав мягкий малороссийский выговор от человека, который клялся, что не помнит ни родовы своей, ни единого слова родимой речи.

– Так ты лгал? Ты вовсе не забыл?..

– Нет, синьора, – склонил голову Гаэтано. – Не забыл. И лгал вам не по своей воле, а по принуждению. Я выполнял приказ Ордена.

– Однако не слишком ретиво, – вмешался мессир также по-русски. – Только благодаря вмешательству сего отступника вам удалось уйти живыми из «Серебряного венца». По его вине погибли наши люди, наши верные слуги. Его ждала смерть, но он втерся в доверие к вам, вступил в вашу свиту и сумел убедить нас в том, что загладит свою вину и принесет нам больше пользы живой, чем мертвый. Вместо этого ему удалось дважды уберечь вас и ваших близких от смерти. Вы этого даже не заметили; пострадали только наши наемные убийцы, и мы не могли терпеть долее столь откровенного предательства. Сегодня он был похищен с виллы и только под пытками наконец принес пользу: сообщил, как вы будете одеты сегодня и как можно отличить вас от вашей компаньонки.

– Вот как, – прошептала Лиза. – Стало быть, это ты… И мне не привиделось там, в этой проклятой остерии, когда хозяин пытался упредить тебя: мол, питье отравлено. И убил ты его оттого лишь, что он мог тебя выдать?

Гаэтано молчал. Лиза смотрела на его повинную голову и ощущала, к своему изумлению, как мало-помалу гнев ее иссякает. Ежели благодаря Гаэтано они с Августою оставались живы, то не проклинать надобно им кучера, а благодарить за отвагу!

Она робко протянула руку и чуть коснулась его взлохмаченных волос.

– Скажи… – она замялась, не зная, как лучше назвать его. – Скажи, почему ты делал это?

Она ждала чего угодно: раскаяния в вероотступничестве и забвении родины, признаний в вечной преданности или, может быть, в алчности и корыстных замыслах – чего угодно, только не тех слов, которые слетели с его запекшихся уст:

– Вы – это все, что осталось у меня в память о Дарине!

Все поплыло перед глазами Лизы, но вот из этой мути выплыло красивое, залитое слезами лицо Чечек, ее тоскливый взор, вспомнились ее последние, предсмертные признания, и непослушными губами Лиза проговорила:

– Милостивый боже! Так это ты, Славко?!

О, какой огонь полыхнул в угасших было очах, каким счастьем исполнился голос!

– Она говорила обо мне? Она не забыла меня?!

Он плакал, не стыдясь слез; и сердце Лизы сжалось от боли, ибо то, что она говорила, слышать ему было тяжело и горько:

– Мудрено забыть после того, что ты с нею сделал…

Выражение счастья исчезло с лица, он покорно кивнул:

– Каюсь. Грешен! Перед нею и отцом ее грешен. Дарину предал я на поругание и гибель, отца ее – на мучительную смерть обрек. Верен был в ту пору Ордену беззаветно, и не было для меня ничего святее. Уповал всею душою, что лишь Орден освободит родимую Украйну от гнета России. За это все готов был отдать. Все самое дорогое и жизнь свою!

– Ты-то жив, – не сдержалась, чтобы не съязвить, Лиза. – Ты жив, а они в могиле!

– Жив! – кивнул Славко. – Пока…

Сердце у Лизы сжалось, когда она осознала, что обрушилась на обреченного, и снова вспомнила, скольким они с Августою ему обязаны.

– Как же ты наконец осмелился против них пойти? – Она кивнула куда-то в сторону, словно оттуда, из мрака, глядели сонмы немигающих, беспощадных глаз приверженцев этого неведомого Ордена.

– Дарина… – прошептал он чуть слышно.

Ничего более не было сказано, но вся глубина мучительного раскаяния этой преступной души враз открылась пред ней, и теперь ею владела только щемящая жалость. Тот подавленный стон за стеною из комнаты в остерии при упоминании Дарины – его издал Славко, вдруг узнавший о смерти своей возлюбленной от женщин, которых должен был убить в следующий миг; и рука его дрогнула. А история Чекины тоже напомнила ему судьбу Дарины, вот почему он был тогда столь бледен, так страдал. Эта поруганная, преданная любовь, отомстившая в конце концов предателю его же руками, внезапно показалась Лизе сходною с тем пламенем, кое сжигало ее сердце, не давая пощады. Что бы ни делала она, в чьи бы объятия ни бросалась, где бы ни искала забвения – все тщетно. Ей никогда не забыть Алексея, никогда не изжить мучительной страсти к нему, смертельной своей любви, а потому никто не мог понять Славко так, как она.

Она торопливо отерла лицо и хрипло промолвила:

– Я прощаю тебя. И верю, что Дарина оттуда, с небес, сейчас смотрит на нас и тоже прощает тебя.

– Благослови вас бог, сударыня, – отозвался Славко. – Теперь смерть мне не страшна. Умру счастливым, ибо скоро увижу ее…

Только теперь Лиза вспомнила, где они находятся.

– Мессир! – вскричала она. – Пощадите его! Вспомните, ведь он пожертвовал в угоду Ордену своей возлюбленной, предал ее страшным мучениям и гибели, наконец! И потом, его следует поблагодарить за то, что мы остались живы. Ведь вы сами недавно признали, что напрасно пытались погубить нас!

– Вы имеете весьма слабое представление о дисциплине и о необходимости неуклонного исполнения приказаний, ваше высочество, – перебил укоряющий голос из темноты. – В ваших же интересах как можно скорее изменить свои позиции, ибо рано или поздно они приведут вас к гибели. Что же до сего ослушника, то его время и терпение Ордена истекли!

Изумление вспыхнуло в серых глазах Славко при словах «ваше высочество», обращенных к Лизе. Тут же он улыбнулся и покачал головою, давая понять, что не выдаст ее, хотя бы этим, пожалуй, мог купить себе если не окончательное помилование, то отсрочку казни.

– Я много грешил, ваше высочество, – промолвил он с мягкою улыбкою в голосе, в ответ на которую Лиза не смогла не улыбнуться, хотя сердце ее сжималось от ужаса, – но я многое понял. Здесь, на чужбине, да и вообще перед лицом общей опасности, имеет смысл лишь одно: русские или украинцы – все мы братья по роду и богу, все мы славяне, и только вместе мы…

Он не договорил. Араторн, вынырнувший из тьмы, нанес ему ужасный удар шпагою в живот.

Славко вскочил; издавая отчаянные крики, он попытался бежать, но силы ему изменили: рухнул на пол и пополз, как затравленное животное.

Стражники кинулись вперед с обнаженными шпагами. Удары сыпались на жертву; долго никому не удавалось нанести последний, смертельный, удар.

Все вокруг, куда хватало глаз, было залито кровью. Но вот Лиза, оцепеневшая, с широко раскрытыми глазами, услышала короткий, резкий вопль; убийцы враз отошли от беспомощно простертого тела: Славко испустил дух.

Ноги у нее подогнулись, она сползла спиной по мрамору колонны и поникла на полу.

* * *

Лиза не знала, сколько времени пробыла в обмороке, но очнулась, когда чьи-то грубые руки начали бесцеремонно поднимать ее. Голова кружилась, тошнило, она попыталась высвободиться и стать самостоятельно. Для этого снова пришлось опереться на ледяной столб колонны. Это прикосновение пробрало до костей, зато вернуло некоторую бодрость и ясность мыслей.

Открыв глаза, с опаскою огляделась и увидела, что мертвого тела уже нет, почти все факелы погашены, и тьма скрыла кровавые следы. Пленницу пока не увели: она стояла неподалеку, молитвенно сложив руки; и хотя шепот ее достигал слуха Лизы, ни слова нельзя было разобрать.

– Если не послушанием, то приказанием ведут того, кто хочет идти; того, кто не хочет, тащат, говорил Гораций, – раздался спокойный голос мессира. – Это зрелище не преследовало никакой иной цели, кроме как показать вам, что шутки с нами плохи и мщение Ордена неизбежно настигает отступника. Однако вам надо приучать себя к подобным зрелищам, если вы хотите управлять Россией! Колесование, четвертование, усекновение головы, дыба, кол, кнут, отрезание языка – это ведь излюбленные развлечения ваших царственных предков в отношении тех, кто проявлял неповиновение!

В его словах звучало плохо скрытое презрение. Впрочем, мессир тотчас смягчился:

– Я не стану усугублять вашей подавленности зрелищем еще одной казни, хотя особа, кою вы видите здесь, тоже принадлежит к числу ваших приближенных и приговорена к смерти за ту же нерадивость и неисполнительность, которые сгубили нашего малороссийского приятеля…

Он не договорил. Пленница истошно закричала из-под своего мешка, и голос ее был так пронзителен, что каждое слово стало отчетливо слышно:

– Мессир! Во имя господа! Выслушайте меня!

– Как вы понимаете, – продолжал мессир, словно эти предсмертные вопли были не более чем жужжание мухи, – не в ваших интересах вести с нами двойную игру, ваше высочество!

– Мессир! – вновь закричала пленница. – Выслушайте меня! Агнец божий, искупающий прегрешения мира, даруй им вечный покой!

Очевидно, эти латинские слова были чем-то вроде всевластного пароля, ибо они нашли путь к сердцу мессира, и он соизволил обратиться к пленнице:

– Слушаю тебя. Говори, но не надейся, что слезами удастся купить себе жизнь.

– Умоляю, откройте мне глаза! – воззвала женщина. – Вы в опасности, мессир! Вас обманули! Это не она!

Ну вот. Рано или поздно это должно было случиться!

Лизу бросило в жар, потом ею вдруг овладело странное, леденящее спокойствие, как всегда в первую минуту опасности. Она едва расслышала приказание мессира и тяжелые шаги Араторна. Словно сквозь мутную воду, видела, как он снял с головы пленницы мешок. И уже не удивилась, узнав Чекину…

Ее красивое лицо было избито так, что впору вновь обращаться к рисовальщику женщин. Сверкая безумными глазами, она метнулась к Лизе, вцепилась связанными руками в капюшон черного плаща, в тени которого Лиза до сей поры скрывала голову и лицо, и сорвала его с новым криком:

– Это не она! Это всего лишь служанка русской принцессы!

– Будь ты проклята! – Лиза оттолкнула Чекину с такой яростью, что та отлетела на несколько шагов, не удержалась на ногах, упала и осталась лежать недвижимо.

Наступило невыносимо длинное, тягучее мгновение общего замешательства; потом из темноты послышались тяжелые шаги. И вот в круг света вступила большая мрачная фигура, облаченная в великолепную черную с белым рясу.

Незнакомец подходил все ближе к Лизе, неподвижно глядя на нее своими тусклыми, безучастными глазами из-под низко надвинутого капюшона. Этот мертвенный облик в точности совпадал с холодным, властным голосом, которым беседовала с Лизою тьма; и она поняла, что наконец-то видит перед собою мессира.

– У меня мелькнуло подозрение… – молвил он так же спокойно, размеренно, как говорил прежде, и у Лизы появилась отчаянная надежда, что все сойдет ей с рук. – Уж слишком прямолинейны вы были, без намека на какую-либо дипломатичность…

Мессир умолк, словно перехватило горло.

Он подошел к Лизе почти вплотную и некоторое время стоял, пожирая ее взглядом. Да, от этого старика, от этих глаз, от этого выгоревшего сердца нельзя было ждать ни любви, ни прощения, ни пощады, ни жалости. Лиза видела сейчас свою смерть. Ей даже почудилось, что появление мессира сопровождается сильным запахом дыма, словно это существо было воистину исчадием ада.

– Быдло! Грязная тварь! Мужичка! – прошипел он, обдав Лизу волной зловонного старческого дыхания. – Решилась подшутить надо мною?! Да как ты осмелилась?..

О, до чего же ей хотелось ответить ему добрым ударом кинжала или шпаги! Будь у нее хоть какое-то оружие!.. Она хотела броситься на него, но два стражника выросли обочь, карауля каждое движение. Она вцепилась в полы своего плаща, комкая и сминая их, как сминала бы горло этого гнусного старика, будь хоть малая возможность вцепиться в него. Наконец ее бессильная ярость нашла выход: Лиза обрушила на мессира самые грязные и изощренные ругательства, которые ей только приходилось слышать в жизни, неважно, по-русски или по-калмыцки, по-татарски или по-турецки.

Быдло? Мужичка? Ну так и получи!..

Рот ее пылал от ненависти, а на душе с каждым мгновением становилось легче. Лиза выплевывала ругательства, смеясь от счастья, ибо видела, как ненависть искажает бесстрастную морщинистую маску, как набухают на лбу синие жилы, багровеют щеки и лезут из орбит глаза. Бог с ним, с калмыцким или татарским, но уж русский-то язык он знал хорошо, у нее была возможность в этом убедиться! Сейчас Лиза мечтала только об одном: до такой степени распалить ненависть этого мерзкого мессира, чтобы он захлебнулся злобою, чтобы его хватил удар, чтобы он сдох здесь, сейчас же!..

Она даже не сразу поняла, что происходит, когда пальцы ее, судорожно стиснувшие бархат плаща, вдруг нащупали сквозь ткань что-то твердое и холодное.

Не умолкая, Лиза нашарила в складках глубокий карман, скользнула в него и едва не онемела, наткнувшись на холодную резную рукоять… небольшого пистолета!

Она медленно вытягивала руку из складок плаща, молясь всем святым, чтобы успеть выпалить в ненавистное лицо прежде, чем ее с двух сторон пронзят шпагами, как вдруг по залу прокатился панический вопль:

– Пожар!

От неожиданности Лиза замолчала, едва не выронив пистолет, и тут же почувствовала, что запах дыма стал куда сильнее.

– Мессир Бетор! – подскочил Араторн. – В основной галерее пожар! Огонь быстро продвигается! Надо уходить, пока не отрезан боковой ход!

– Пожар!.. – повторил мессир дрогнувшим голосом, но растерянность его длилась одно лишь мгновение. – Хорошо, Араторн. Мы сейчас уйдем. Но не прежде, чем я перерву своими руками горло этой…

Он не успел ни произнести свою угрозу до конца, ни привести ее в исполнение. Его минутного замешательства от принесенного Араторном известия как раз хватило Лизе, чтобы вскинуть пистолет к его лицу и спустить курок.

Выстрел оказался таким оглушительным, а отдача такой сильной, что Лиза, зажмурясь, качнулась назад; и в это мгновение кто-то дернул ее за руку. Она невольно отпрыгнула в сторону, в темноту… избежав благодаря этой неожиданности двух шпаг. Но рука, спасшая ее, не разжалась: напротив, она продолжала с силой увлекать Лизу за собою; и ей ничего другого не оставалось, как броситься бегом, чтобы поспеть за своим спасителем.

11. Бегство

Тьма, в которую они стремглав ворвались, была густой и плотной, как вода. Лиза бежала с трудом, не видя, куда ставит ноги, каждую минуту боясь споткнуться и упасть. Так почти и случилось, когда они наткнулись на крутую, хоть и короткую, лестницу, ведущую вниз. Вдобавок Лизин спаситель мчался слишком быстро, поэтому она скоро задохнулась, ослабела и влачилась за ним из последних сил. Какое-то время ее подстегивал ужас: если он рассердится за медлительность, то просто бросит ее в этом кромешном мраке, и тогда она уж точно станет легкой добычей преследователей, а если даже и нет, то никогда в жизни не найдет отсюда выход. Но скоро силы совсем оставили ее.

– Pronto! – прохрипел он, задыхаясь почти так же, как она. – Скорее!

– Не могу! – простонала Лиза. И, обернувшись, словно гонца смерти, увидела скачущее пламя в конце длинного черного коридора, которым они только что пробежали, – факел в руке преследователя. – Не могу больше!

Она тут же рухнула бы в изнеможении, но спаситель успел подхватить ее под мышки, заставив встать, и приткнул к осклизлой стене подземелья, а сам стал вплотную, загородив ее.

Свет приближался. Факел был один, значит, и преследователь был один. Лиза мимолетно удивилась, почему все они, как стая волков, не кинулись следом, но тут же забыла об этом. Казалось, ее тяжелое дыхание слышится на много миль вокруг; оставалась только надежда, что преследователь и сам достаточно запыхался и не может ничего слышать, кроме себя и своих оглушительных шагов.

Спаситель плотнее вдавил Лизу в стену, и ее ноздрей вдруг коснулся приятный, волнующий аромат. Она была так изумлена этим, что не сразу поняла происходящее, когда он вдруг метнулся под ноги поравнявшемуся с ними преследователю.

Тот кувыркнулся через голову, тут же вскочил, но наткнулся на такой страшный удар в лицо, что со стоном рухнул наземь.

Хитроумный Лизин спутник для надежности пнул его, не услышал ни звука и со вздохом облегчения поднял факел. При его колеблющемся свете Лиза удостоверилась, что чуткий нюх не обманул ее: перед нею был тот самый человек, чей запах помады для волос несколько часов назад уже заставлял ее голову кружиться мучительно и сладостно. Это был граф де Сейгаль!

– Вы?! – ахнула она.

Граф отвесил ей низкий поклон, изящно крутнув в воздухе факелом:

– Ваш покорный слуга, сударыня!

– Но как вы здесь очутились? – пробормотала Лиза, все еще не веря глазам своим.

Граф снова поклонился:

– Едва очнувшись после того предательского удара по затылку и поняв, что мое легкомыслие может дорого вам обойтись, я на ходу выскочил из кареты, которая во весь опор везла меня в Рим. И вот я здесь.

– Как же вам удалось незаметно пробраться в подземелье?

– Видите ли, прекрасная дама, когда я был в Вечном городе впервые – давненько, лет десять назад! – у меня состоялось тайное свидание с другой дамой, увы, не столь прекрасной, как вы… – Факел вновь описал во тьме затейливую дугу. – И сие свидание происходило как раз в этих развалинах. Правда, венценосные летучие мыши – анафема им! – тогда еще не свили здесь своего гнезда. Сегодня я попытался вспомнить, где находится боковой ход, которым я некогда проникал в сей приют любви, и, представьте, память меня не подвела. Пришлось, правда, немного поблуждать по этому лабиринту, но потом я услышал голоса и довольно скоро вышел на свет. Как раз вовремя, чтобы успеть к блистательной развязке сей трагедии… И вообще очень вовремя, сдается мне. – Он усмехнулся не без некоторого самодовольства.

Лиза, в свою очередь, сделала реверанс:

– Вы спасли мне жизнь, синьор. Не знаю, как и благодарить вас!

– Я счастлив быть вам полезным, дорогая, – отозвался де Сейгаль. – Хотя должен сказать: вы и сами не промах. Чего-чего, а уж отваги вам не занимать, хотя вы порядочная лгунья…

Лиза поняла, что он уже знает о своей ошибке, но ни за что не признает, что обманывался сам.

– А способ благодарности мы, если не возражаете, обсудим несколько позже: боюсь, что погоня принимает неожиданный оборот!

Лиза в страхе оглянулась, думая, что новые преследователи напали на их след, но ни звука не различила в темноте; и, только услышав, как граф шумно втягивает ноздрями воздух, принюхиваясь, она вспомнила о той опасности, которая внесла замешательство в ряды ее врагов. Откуда-то наползал дым, и его едкий запах становился все сильнее.

– Ради бога! – испугалась Лиза. – Бежим отсюда скорее!

Она уже метнулась вперед, но замерла, увидев, что граф не тронулся с места, а, высоко подняв факел, задумчиво озирает стены подземелья.

– Как вам будет угодно, синьора, – пробормотал он рассеянно. – Осталось решить, куда бежать.

– Но вы же попали сюда каким-то путем? Почему не вернуться им же? Или… – не договорила, похолодев от внезапной догадки, Лиза.

– Вот именно – или! – покачал головою граф. – Похоже, где-то мы сбились с дороги.

– Конечно, ведь было темно, а мы бежали так быстро. – Лиза отчаянно пыталась рассудительными словами отогнать охвативший ее ужас. – Давайте немного вернемся и найдем нужный поворот.

Де Сейгаль обернулся и, вместо того чтобы пойти назад, с криком схватил Лизу за руку, бросился со всех ног вперед.

Ничего не понимающая Лиза через несколько шагов оглянулась. То, что она увидела, заставило ее бежать еще быстрее, хотя это уже казалось невозможным. Наверное, даже внезапное появление мессира, простирающего к ней мертвые, окровавленные руки, не испугало бы ее до такой степени, как то, что она увидела позади. Это был клуб огня, стремительно летящий по узкому коридору прямо на них!..

То, что происходило потом, напоминало ночной кошмар – погоню, от которой невозможно оторваться.

Повороты, коридоры, галереи, лестницы, мосты над бездонными пропастями, вырванные из темноты неровным светом факела, смешались в памяти Лизы, так много их было, но куда бы ни повернули беглецы, каким бы неожиданно открывшимся ходом ни пытались спастись, пламя неслось по их следу настойчиво и неостановимо, с ревом изголодавшегося, взбешенного чудовища, изрыгающего из своей пасти нестерпимый жар.

– Почему?.. Почему?.. – задыхаясь, выкрикнула Лиза, чувствуя, что еще немного, и она рухнет замертво даже прежде, чем огонь настигнет ее. – Почему оно все время бежит за нами? Неужели горит все подземелье?

Де Сейгаль неожиданно остановился, словно пораженный внезапной догадкою.

Лиза с облегчением привалилась к холодной стене, не удержалась на ногах и сползла на пол.

Граф поднял факел. Коридор впереди раздваивался, и можно было разглядеть, что от левого хода ответвляется еще один тесный и узкий коридорчик.

Де Сейгаль выхватил из-за пояса маленький стилет, своим изяществом более напоминающий нож для книг, и, проворно отколов от просмоленного факела тонкую щепку, зажег ее.

Лиза смотрела на него с ужасом: на какое-то мгновение ей подумалось, что граф сошел с ума; и этот миг был одним из самых страшных, пережитых ею!

Граф опустил факел, а щепку, наоборот, высоко поднял. Она сперва тлела, но вдруг крошечный огонечек ожил, выпрямился, потом затрепетал и чуть отклонился вправо.

Граф смотрел на него, затаив дыхание. Язычок пламени все упрямее гнулся вправо. Наконец де Сейгаль отшвырнул лучинку и, рывком подняв Лизу, потащил ее в тот самый тесный коридорчик, который уводил налево.

Она представила, как пламень настигнет их здесь и сколько страшных, мучительных секунд жизни останется им в этом узеньком переходе, и застыла на миг. Но железная рука графа поволокла ее дальше, до боли стискивая пальцы.

На бегу Лиза глянула назад и испустила страшный крик, увидев в основном переходе огонь, стремительно летящий… мимо, мимо, по правому ответвлению подземного хода!

– Все это время мы бежали по вытяжной трубе, – бросил граф через плечо. – Неудивительно, что пожар преследовал нас!

Они уже не бежали, шли очень быстро, и перебаламученные мысли Лизы никак не могли успокоиться, так что не вдруг она сообразила, что же означает их кратковременное спасение: ход, которым они бежали прежде, вел куда-то на поверхность; именно поэтому там был сквозняк, раздувавший огонь; здесь нет огня, – значит, и сквозняка нет; значит, этот ход или ведет в глубину подземелья, или оканчивается тупиком.

Так оно и оказалось.

* * *

Коридор постепенно пошел вверх. Не было никакой лестницы, и подъем делался круче и круче, пока вконец измученные путники не взобрались на небольшую площадку, с двух сторон сдавленную стенами, а с третьей – широкими, низкими воротами, окованными железными полосами и запертыми на большой висячий замок.

– Вот те на, – пробормотал граф, словно не веря своим глазам. – Такой пакости от Фортуны я никак не ждал!

Он снова вынул стилет и принялся ковырять им в замке, пытаясь нащупать нужную пружинку. Привело это к тому, что, звонко щелкнув, кончик стилета отломился, и граф даже взвыл от злости:

– Ах, кабы лом! Или хоть пистолет!

Пистолет?.. Это слово пробудило у Лизы какие-то смутные воспоминания. Она опустила глаза и взглянула на свою правую руку, которую, как она чувствовала, все время оттягивала какая-то тяжесть. Лиза была слишком испугана, чтобы даже задумываться над этим; теперь, как на чудо, смотрела на пистолет, зажатый в руке. Тот самый пистолет, из которого она выстрелила в мессира!

Издав радостный крик, де Сейгаль подскочил к Лизе и с трудом расцепил пальцы, намертво стиснувшие рукоять. Только сейчас Лиза рассмотрела оружие, спасшее ей жизнь. Это был английский двуствольный пистолет, очень миниатюрный, чистой и мастерской работы.

Граф торопливо проверил его и вздохнул с облегчением:

– Слава богу, один ствол заряжен. Я был уверен, что вы нажали на оба курка, судя по тому, что рожа этого поганого псевдо-Юпитера превратилась в кровавую кашу.

Лиза судорожно сглотнула.

– Псевдо-Юпитер? – пробормотала она севшим голосом. – Но они называли его мессир Бетор…

– Конечно, Араторн, Бетор, Фал… Я должен был догадаться сразу, как только тот негодяй назвался Араторном. Но мне и в голову не приходило!

Де Сейгаль увидел, что Лиза смотрит на него недоуменно, и пояснил:

– Не знаю, как вам, но мне приходилось читать некое омерзительное сочинение, называемое «Ключи Соломоновы» – этакая мешанина черной магии с философией сатанизма, очень напоминает «Зохар» и «Пикатрикс»[17], кодексы всяких нечестивцев. Так вот, в «Ключах Соломоновых» и сказано, что всем семи планетам, согласно астрономии Птолемея, соответствует свой дух: Сатурну – Араторн, Юпитеру – Бетор, Марсу – Фал, Солнцу – Ох, Венере – Хагит, Меркурию – Офил, Луне – Фул… Впрочем, я отвлекся. Посветите-ка мне, сударыня.

С этими словами он передал Лизе факел, а когда она поднесла его к замку, тщательно прицелился и с громким криком «Пли!» выстрелил прямо в скважину.

Раздался такой грохот, что Лизе почудилось, будто граф промахнулся и вместо скважины попал ей в ухо. Она выронила факел, схватилась за голову и какое-то время испуганно всматривалась в его беззвучно шевелящиеся губы, пока слух не вернулся так же неожиданно, как и пропал, и Лиза не услышала, как граф твердит:

– Простите, сударыня, я забыл предупредить вас, что надобно или зажать уши, или громко закричать, чтобы уберечь свои барабанные перепонки.

Ну что ему было ответить?! Лиза только вздохнула и последовала за ним в медленно распахивающиеся ворота.

* * *

Если беглецы рассчитывали, что наконец-то открыли себе путь к спасению из подземелья, то они ошиблись. Де Сейгаль и Лиза очутились в темном и низком помещении, от пола до сводчатого потолка заставленном большими и маленькими бочонками так, что пройти между ними или перебраться сверху не было никакой возможности.

– Что за дьявол? – пробормотал граф, взбираясь на первый ряд бочонков и близко поднося к ним факел. Вдруг нога его соскользнула, он сделал неверное движение, и факел выпал из его рук, завалившись в узкую щель меж двух бочек.

Какое-то мгновение граф оцепенело глядел на него, а потом, словно пушинка, подхваченная ветром, выпорхнул из погреба, увлекая за собой Лизу. Прежде чем она успела хоть что-то понять, они уже оказались у подножия того самого подъема, который одолели с таким трудом, и здесь граф кинулся плашмя, принудив Лизу упасть рядом и прикрыв одной рукою ее голову.

Нестерпимо медленно текли мгновения. Лиза лежала, уткнувшись лицом в ледяную сырость, объятая ужасом перед той неведомой опасностью, которая вот-вот должна была обрушиться на них, как вдруг услышала озадаченное хмыканье и, осмелившись поднять голову, увидела, что граф уже стоит на коленях и сосредоточенно всматривается в темноту.

– Черт возьми! – проворчал он удивленно. – Что бы все это значило? – И, вскочив, пошел опять туда, откуда они только что панически сбежали, на ходу приказав Лизе: – Оставайтесь пока здесь!

Разумеется, она не послушалась. Остаться одной во мраке, который наваливался, давил со всех сторон? Ну уж нет!

Однако граф все же опередил ее; и когда Лиза, тяжело дыша, одолела подъем и робко заглянула в ворота, то с трудом разглядела его фигуру, распластавшуюся на бочонках и достающую из-за них чудом не погасший факел. Наконец его усилия увенчались успехом, и граф, победно потрясая факелом, обернулся к ней:

– Хвала святейшей Мадонне! Видите ли, сначала я решил, что в этих бочонках порох…

Лиза расширенными глазами взглянула в узкую щель, где только что торчал факел, перевела взор на довольное лицо графа и вдруг ощутила неодолимое желание отвесить пару добрых оплеух этому «вечному сыну легкомыслия». Нечего сказать, называл он себя очень точно! И еще надеялся, что взрыв, который неминуемо грянул бы, окажись здесь и впрямь порох, не накрыл бы их там, на подъеме?! Да от них и воспоминания не осталось бы!

Но у Лизы уже не было сил волноваться, тем более из-за того, что могло случиться, да не случилось. Она безучастно смотрела, как де Сейгаль, выбив пробку, окунает палец в темную, маслянистую жидкость, а потом сосредоточенно обнюхивает его и осторожно касается языком.

– Гром и молния! – воскликнул он наконец. – Да ведь это ром! Превосходный ямайский ром! Вот так повезло!

– Надеюсь, вы не собираетесь устроить здесь попойку? – сердито спросила Лиза: нашел чему радоваться!

Граф расхохотался:

– Я слишком тонкий ценитель жизни, чтобы заглушить свои ощущения этим огненным зельем, и предпочитаю легкие вина типа «Рефоско» из Фриули. А обрадовался я тому, что теперь вспомнил: рядом с тем укромным ходом, которым когда-то пользовались мы с моей дорогой возлюбленной, чтобы проникнуть в развалины, находился пустой винный погреб. И я думаю, что сейчас мы попали в тот самый погреб, только с другой стороны. Очевидно, новые обитатели этих катакомб заполнили его своим излюбленным напитком.

– Но это ведь монахи… – нерешительно молвила Лиза. – А тут ром. Или вы имеете в виду – для причастия?..

– В жизни не встречал монаха, который не прикладывался бы к бутылке, – отмахнулся граф. – А ром – самый подходящий напиток для этих головорезов. Ничего, я еще доберусь до Араторна, если только он уже не превратился в головешку, на что я от души надеюсь! – внезапно исполнившись ярости, прорычал де Сейгаль. – Я дойду до самого папы, но добьюсь их наказания!

Лиза недоверчиво хмыкнула, и граф не на шутку обиделся.

– В декабре прошлого года я получил из рук его святейшества Климента VIII крест «Золотая шпора» и звание папского протонотария!

Лиза даже руками всплеснула.

– За что?!

– Я умолчу о своих заслугах перед святейшим престолом, – многозначительно ответил граф. – Мужчине не к лицу хвастовство. Но если вы слышали о вольных каменщиках…

– О, конечно! – воскликнула Лиза. – Мессир Бетор сообщил мне, что масоны – передовой отряд его Ордена.

Граф остолбенел и не скоро обрел дар речи вновь.

– Ну это уж переходит всякие границы, – прошипел он наконец. – Значит, когда в 1751 году в Лионе я был посвящен в масоны, то одновременно вступил в банду этих клейменых убийц? Что за чушь! Матушка сказывала, что я родился слабоумным и оставался таковым до восьми с половиною лет, но, право слово, сейчас мне показалось, будто разум вновь меня покинул. Знайте, моя крошка, что я, Джузеппе Джироламо Казанова, граф де Сейгаль, уже почти тридцать шесть лет, с самого рождения, состою в одном-единственном ордене, Ордене авантюристов, и поклоняюсь одной богине – Фортуне, покровительнице игры и превращений, ибо игра – это стихия судьбы. А все остальные мои занятия и увлечения – лишь дань светским и религиозным условностям. Я авантюрист и горжусь этим. Я предпочитаю ловить дураков, но самому не быть пойманным; стричь купоны, но не давать остричь себя в этом мире, который, как знали еще римляне, только и ждет, чтобы быть обманутым. Я стал авантюристом не из нужды, не из отвращения к труду, а по врожденному темпераменту, благодаря влекущей меня к авантюризму гениальности! И чтобы я ввязался в политические игры фанатиков? Нет, они даже хуже фанатиков, ибо вовсе лишены принципов и здравого смысла. Да я никогда не был ничьим слугою, кроме святого случая!

Если Лиза до сих пор еще не поняла, что единственной и самой любимой темою разговоров и размышлений графа является его бесценная персона, то теперь всякие сомнения в этом исчезли. Говорил он цветисто и ярко, как по писаному, но она согласилась бы весь остаток жизни провести среди немых, лишь бы избавиться сейчас от его звучного, с прекрасными модуляциями, голоса, избавиться от этого болтуна, кем бы он ни был – графом или авантюристом, как бы ни звался – де Сейгалем или Казановой!

– Однако, ежели эти господа все ж останутся в живых и дознаются, кто помог мне улизнуть, вам туго придется! – ехидно прервала она его затянувшийся панегирик самому себе.

Охладить пыл оратора было не так-то легко.

– Да, придется снова скрываться, снова бежать… Но только в полете, только в постоянном беге наслаждаюсь я существованием! Никогда – в покое или уюте! Город без приключений для меня – не город, мир без приключений для меня – не мир. Да я скорее рискну своей жизнью, чем дам ей закиснуть. Даже виселица меня не обесчестит. Ведь я всего лишь был бы повешен, но не заскучал бы. По мне, скука – это круг ада, который Данте забыл изобразить!

Да, задавать вопросы этому человеку о нем самом рискованно. Нужно во что бы то ни стало отвлечь его!

– Все это безумно интересно, сударь, – сказала она нетерпеливо, – но что нам делать теперь?

– О, вы смелая особа! – При свете факела его улыбка выглядела весьма печальной. – Другая на вашем месте уже давно истерически рыдала бы, а вы полны стремления бороться. Что же мы можем? Очевидно, очистить подвал от бочонков и пройти его насквозь, до противоположного входа. Жаль, что мы с вами не Гаргантюа и Пантагрюэль, тогда не составило бы труда уничтожить все эти пинты и галлоны рома.

Лиза поджала губы. Она не выносила роман Рабле (кстати, одну из любимейших книг Августы), и сравнение с его героями оскорбило ее. Захотелось чем-нибудь досадить графу.

– Скажите, сударь, – спросила она с невинным видом, – а вы уверены, что не ошиблись и это тот самый подвал? В том смысле, что другой выход из него существует?

– Я сейчас вообще ни в чем не уверен, – развел руками граф. – Но ведь у нас нет выбора…

Выбора и впрямь не было, поэтому пришлось наконец оставить разговоры и взяться за дело. Распахнув ворота пошире и закрепив в пазу факел, де Сейгаль и Лиза выкатывали из погреба бочонок за бочонком и спускали их по наклонному ходу, очевидно, для этой цели и устроенному. Бочонков, казалось, было бессчетное количество, и у Лизы уже голова пошла кругом от этой однообразной, тяжелой работы. Она впала в какое-то оцепенение, почти бессознательно выкатывая все новые и новые бочонки, которые, подпрыгивая на выбоинах, весело катились вниз, громко ударяясь в стены и в бока своих предшественников. И даже мысль, что, загромождая подземный коридор, они с графом закрывают себе последний путь к спасению, если, храни боже, не найдут другого выхода из этого погреба, не могла нарушить ее оцепенения. Вдобавок некоторые бочонки разбились от удара, и теперь в подземелье витал крепкий запах рома, от которого у Лизы то и дело заплетались ноги и все плыло перед глазами.

Время шло, и она уже как-то даже подзабыла, зачем это они с графом трудятся здесь, как два муравья. Ей чудилось, что она до конца жизни обречена перекатывать бочонки в подземелье, как вдруг ликующий вопль прервал этот сон наяву.

– Выход! – кричал граф. – Благодарю тебя, господи! Й-я-аа-а! Мы спасены!

С трудом разогнув ноющую спину и не сдержав мучительного стона, Лиза недоверчиво уставилась на де Сейгаля, который, потрясая факелом, выделывал немыслимые антраша перед точно такими же воротами, как те, через которые они с Лизою выкатывали бочонки. Разница была только в том, что на них не висел тяжелый замок.

Лиза так измучилась, что даже громко радоваться не могла. Плюхнувшись на один из двух последних бочонков, стоявших в самом углу, она слабо улыбнулась, глядя на безудержный восторг графа.

Впрочем, через минуту выяснилось, что радость была преждевременной: ворота оказались надежно заперты снаружи.

* * *

Они били в ворота кулаками, пинали их; пытались процарапать хоть малую щелочку, но только совсем сломали стилет графа, а пистолет был брошен где-то у входа и погребен под грудою бочонков. Впрочем, все равно он был незаряжен, да и от заряженного какой прок? Разве что застрелиться в отчаянии!

В конце концов силы у обоих окончательно иссякли. Опустившись прямо на стылые камни, долго сидели в бездумном молчании.

– Да… – наконец протянул граф. – Есть хочется. Сейчас было бы неплохо отведать раков.

– Что? – буркнула Лиза. – Почему вдруг?

– Видите, накануне моего рождения матушке вдруг донельзя захотелось раков. И по сю пору я до них большой охотник.

– А-а… – промямлила Лиза в ответ, и вновь воцарилось тяжелое молчание, пока граф не нарушил его.

– В моей жизни существуют три вещи, отчасти взаимозаменяемые: любовь, еда и беседа. Ну, есть здесь нечего, беседовать вы тоже вроде бы не расположены. Может быть, немножко любви?

Он вяло рассмеялся, когда Лиза шарахнулась от него:

– Да полно! Я сегодня тоже как-то… что-то не совсем. Вот диковина! Это я-то – вечно алчущий новой добычи! М-да… Любви, значит, тоже не будет. Одно радует: от жажды мы тут не помрем. И смерть наша будет очень веселой.

Внезапно он умолк и приподнялся, тревожно принюхиваясь.

Лиза тоже вдохнула воздух поглубже и поняла, что их смерть, пожалуй, будет не очень веселой: из подземного коридора отчетливо тянуло дымом.

– Что это? – спросила, не желая верить своей догадке, и вновь придвинулась к графу.

Он рассеянно обнял ее за плечи:

– Дым, моя последняя любовь!

Лиза возмущенно покосилась на него, но тут же сникла. Наверное, и его можно назвать ее последней любовью… Или, точнее, последним любовником.

– Дым? Это значит, пожар подбирается к нам?

– Боюсь, что так, – хрипло промолвил граф, и в голосе его прозвучала полная безнадежность. – Очевидно, ром из разбитых бочонков добежал до того коридора, в котором бушует пожар, и теперь огонь идет к нам.

– Вы хотите сказать, что ром загорелся?! – недоверчиво воскликнула Лиза. – Но ведь он жидкий!

– Дитя! – вздохнул граф. – Вы даже пуншу не пробовали? Теперь уж и не… – Он смолк, спохватившись, но Лизе и так все стало ясно.

– Господи! – взмолилась она в смертной тоске. – Да что же он горит и горит, этот пожар? Там ведь только земля да камни, чему полыхать-то?!

– Ну не совсем. Кругом стоят деревянные крепи. Кроме того, вы хоть представляете, где мы находимся?

– Возможно, я ошибаюсь, но кажется, в подземелье, – собрав последние остатки язвительности, промолвила Лиза.

Ответный смешок графа прозвучал весьма жалко:

– Это не просто подземелье, а катакомбы святой Присциллы. Веков этак шесть или семь назад здесь от гонителей-язычников скрывались христианские мученики. Я читал, что они покрывали стены своих подземных убежищ особым составом: смесью сосновой смолы, серы и еще какого-то дьявольского зелья, чтобы мгновенно сжечь всех и вся, если преследователи ворвутся в катакомбы.

– Да полно! – с досадою отвернулась от него Лиза. – Тому вон сколько лет минуло!

– Правильно, – кивнул де Сейгаль. – Должен признаться, что я, как химик, не раз пытался восстановить утраченный секрет этого состава, но мне не удалось. Я даже не очень-то верил, что мне удастся сегодня разжечь огонь, но явно недооценил умов наших предшественников, обитателей сих катакомб: действие их снадобья воистину неподвластно времени.

Лизе показалось, что она ослышалась. Она медленно повернулась к графу:

– Что?.. Что вы сказали? Так это вы устроили пожар?!

– Да, – пожал плечами де Сейгаль, и впервые в голосе его зазвучало подобие смущения. – Видите ли, я хотел чем-то отвлечь внимание стражников, чтобы проникнуть в главный зал подземелья, и мне это удалось… Однако я, кажется, немного не рассчитал.

* * *

Лиза беспомощно смотрела на него.

Господи Иисусе Христе! Да в своем ли уме этот человек? Выходит, он спас ее только для того, чтобы вскорости предать мучительной смерти? Вдобавок за компанию с собою!

Сердце ее сжалось от невыносимой боли, и, к изумлению своему, она поняла, что это не злоба на де Сейгаля, не страх перед неминучей погибелью, а тоска от сознания, что злая судьба не оставляет ей больше ни единой возможности хотя бы раз еще увидеть Алексея, услышать весточку о нем! Ее непреходящая любовь то казалась ей прекрасной и сияющей, как снег на вершинах Альбанских гор, как море у подножия Карадага, как первая звезда в прозрачной вечерней синеве, то черной, горькой, обреченной. Алексей ли сумел внушить Лизе эту верную, неколебимую любовь без конца, сама ли она сковала своему сердцу эти вечные оковы, – бог весть! Суть в том, что она не только не могла, но и не желала расстаться со своим призрачным счастьем и истинным горем. И ошибка думать, что выдавались дни, когда она ни разу не вспоминала об Алексее. Вот и сегодня: это его никому другому, кроме Лизы, не слышный шепот подсказывал ей ответы для мессира; его рука помогала отыскать в кармане плаща пистолет; его сила и настойчивость помогали выстоять, не поддаться страшной усталости; его глаза заглядывали в ее глаза сейчас, в самое тяжкое мгновение!.. Приключение с графом! Какая чепуха! Утомление плотской жажды, пустая попытка забвения. Ведь и в самый сладостный миг – нужно честно признаться хотя бы себе самой! – она видела перед собою расширенные страстью глаза Алексея, чувствовала его руки, стискивавшие ее плечи, упивалась его срывающимся дыханием, как там, на борту галеры «Зем-зем-сувы»!..

Она зажмурилась, слабо улыбаясь, пытаясь продлить чудесное наваждение, но тут же открыла глаза и вскочила, в ужасе глядя во тьму коридора, откуда с ревом вылетело чадящее пламя.

– Нет, нет! – отчаянно закричал рядом граф и, подхватив один из оставшихся бочонков, швырнул его в надвигающегося огненного зверя, словно надеясь отпугнуть его.

Подхватил второй… и замер, согнувшись, не в силах оторвать его от земли. Рванул еще раз. Послышался раздирающий уши скрип и скрежет. Потом часть стены в углу погреба вдруг медленно отошла, открыв зияющее темное отверстие, в которое граф и метнулся, волоча за собой Лизу. Как раз вовремя, ибо в следующий миг огонь ворвался в погреб.

Они еще успели ощутить его обжигающее дыхание, прежде чем плита вернулась на свое место, отняв у огненного зверя его добычу.

* * *

Лиза смутно вспоминала потом, как граф заставил ее подняться и идти, опять идти по новому подземному коридору. Она была в полуобмороке, но шла, будто кто-то толкал ее, вселяя уже утраченную жажду жизни. Наверное, это тоже был Алексей, но сейчас она была неспособна ни о чем думать.

Прежде чем Лиза начала понимать, что происходит, ощутила летучее прикосновение ко лбу и с трудом сообразила, что это ласка ночного ветерка, а прямо в глаза ей приветливо смотрит луна, поднявшаяся в небеса.

Лиза огляделась. Того полуразрушенного храма со статуями, к которому вчера привез ее граф, и в помине не было. А поскольку нигде не виднелось и следов пожара, даже легкого зарева, получалось, что по подземным переходам они с де Сейгалем прошли не одну версту.

В это невозможно было поверить! Они спаслись, они выбрались из проклятого подземелья! Лиза недоверчиво посмотрела на графа и вдруг разрыдалась, упав ничком и приникнув всем телом к росистой траве.

Де Сейгаль, присев рядом, тихонько поглаживал ее по плечу и бормотал, не заботясь, впрочем, о том, слышит его кто-нибудь или нет:

– Нет ничего и ничего не может быть дороже для разумного существа, чем жизнь. Смерть – это чудовище, которое отрывает зрителя от великой сцены, прежде чем кончится пьеса, которая его бесконечно интересует!

«Да, графа, кажется, ничем не проймешь», – невольно улыбнулась Лиза и приподнялась, села, утирая слезы и все еще тихонько всхлипывая. Ей стало стыдно своей слабости, и она попыталась призвать на помощь ту приятную язвительность, которой были так или иначе проникнуты все ее разговоры с графом:

– Во всяком случае, скучной эту историю не назовешь!

– Можете мне поверить, – значительно воздел он палец, – я уже давным-давно нашел бы способ улизнуть из этого подземелья, если б наше приключение не было таким захватывающим.

Поистине, наглости его не было предела! Лиза просто-таки онемела, а он продолжал трещать нечто уж совершенно несуразное:

– Уверяю вас, моя несравненная, через много, много лет, когда я состарюсь и единственным приютом моих воспоминаний останется письменный стол, где оплывают свечи, где ждут зачиненные перья и шелестят большие белые листы чуть шершавой дешевой бумаги, я непременно найду в своих мемуарах местечко и для вас, и для нашего бегства сквозь огонь, сквозь мрак, и, разумеется, для той дивной скачки в карете, которая подарила мне восхитительное блаженство!

Лиза вытаращила на него глаза. Вот почему он все время говорил такими странными, круглыми фразами, словно изрекал давно заготовленные афоризмы. Так оно и было: для него вся жизнь, близость смерти, отчаяние, риск и даже любовные содрогания – не более чем заготовки для будущей книги!

– Только посмейте, – глухо проговорила она, сдерживаясь, чтобы не вцепиться в курчавую шевелюру графа.

– Ну-ну, красотка! – шутливо погрозил он. – Я-то имею на это право. Как-никак это ведь я спас вам жизнь!

Он спас ей жизнь?! О да, наверное… Но кто же, если не он, сперва подверг эту жизнь опасности? По крайней мере дважды: когда приволок ее в лапы Араторна с Бетором и когда устроил пожар. И после этого он еще смеет?!

Страх и безумная усталость, пережитые ею, при словах графа вдруг обратились в дикую, неуправляемую ярость.

– Пропади ты пропадом! Век бы тебя не видеть! Думаешь, лучшего, чем ты, на свете нет? – выкрикнула она, безошибочно угадав: больнее всего этого неудержимого хвастуна можно уязвить, если подвергнуть сомнению его мужские достоинства. – Да последний волжский бурлак куда как крепче тебя! Он всю ночь без устали ласкаться будет, не то что ты. Трепыхнулся разок – и готово, а баба, что хошь, то и делай!

Откуда взялся этот волжский бурлак, Лиза и сама не знала, но свою службу он, несомненно, сослужил. Даже при лунном свете было видно, как побелело лицо де Сейгаля.

– Что ты о себе воображаешь, самозванка?! – прошипел он с ненавистью. – Да я к тебе и не притронулся бы, когда б не думал, что имею дело с русской принцессой!

– Как же, с принцессой! – захохотала Лиза. – Как будто тебе не все равно, принцесса или нищенка подзаборная? Была б юбка, чтоб задрать! Ты посмотри на себя! – И, сама дивясь своей внезапной развязности, указала на его чресла. – Да помани я тебя сейчас пальчиком, ты враз портки спустишь!

Теперь граф покраснел; в изменчивом лунном свете лицо его сделалось сине-багровым, как у висельника. Сначала Лизе показалось, что его или удар хватит, или он накинется на нее с кулаками. Граф сдержался, и все-таки понадобилось некоторое время, чтобы он овладел собой.

Скрестив на груди руки, де Сейгаль устремил на Лизу уничтожающий взор и высокомерно произнес:

– Ты оскорбила художника! Но себе ты принесла значительно больший вред. Знаешь ли ты, что такое мемуары великого человека? Это источник бесценных свидетельств времени для будущих историков! Так вот, не сомневайся: история семнадцатого века, написанная моей рукою, будет избавлена от упоминания твоего имени![18]

Вслед за этим он повернулся и ушел, не удостоив Лизу даже прощальным словом. И все время, пока его шаги таяли в лабиринте улиц, она сидела на траве, не зная, то ли плакать, то ли смеяться, то ли умолять графа не бросать ее одну в незнакомом месте.

12. Святой Франциск, покровитель птиц

Разумеется, Лиза его не окликнула; скорее язык бы себе откусила, чем стала просить милости! Вдобавок, даже не признаваясь в этом себе самой, она стыдилась тех непристойностей, каких наговорила ему в ярости. Вообще нынешней ночью все самые низменные струны ее натуры звучали в полную мощь: кинулась в объятия к незнакомому человеку, облаяла мессира Бетора (ну он хоть стоил того!), потом – де Сейгаля… Лиза была страшно вспыльчива, но весьма отходчива. Злость на графа исчезла так же быстро, как нагрянула. Все-таки любовником он был великолепным. Только один человек в мире мог превзойти его!.. И благослови графа бог за ту настойчивость, с какой он волок ее по подземным коридорам, спасая от огня… Однако сейчас его нет, и надо спасаться самой.

Лиза внимательно огляделась и, к своему изумлению, узнала место, где находилась. Это была юго-западная часть Рима, вся, от базилики Иоанна Лютеранского и святого креста в Иерусалиме, включая Эсквилинскую и Вилиенальскую горы, между которыми стоит базилика Марии Великой, и до самого Квиринала, представлявшая собою один громадный, на несколько верст, пустырь, по которому тянулись не улицы с домами, а проездные дороги меж высоких каменных стен, заслонявших горизонт с обеих сторон. Где дорога поднималась в гору, можно было из-за высоких стен разглядеть при луне виноградники, уводящие в необозримую даль, огороды и вовсе запущенные поля, по которым там и сям из зелени кустарника высились темные груды античных развалин.

Лиза нехотя поднялась с мягкой, молоденькой травки, ласково погладила ее на прощание и смело углубилась в глухие, темные окраинные закоулки, совершенно не представляя, куда идти, но надеясь на удачу. Ту самую удачу, которая и прежде выводила ее из самых запутанных дебрей и самых страшных передряг. Пожалуй, своей верою в Фортуну она не очень отличалась от графа де Сейгаля.

Начался город. Широкие мостовые сменялись глухими закоулками и тупиками; колоссальные дворцы чередовались с лачугами. Лиза шла и шла, с наслаждением вдыхая прохладный ночной воздух и восхищенно поглядывая на чистое звездное небо, бездумно поворачивая, когда поворачивала улица, выбирая из двух переулков всегда левый, потому что именно в левом коридоре подземелья им с графом удалось скрыться от огня. Хотя звезды незаметно померкли, а небо посветлело, не замечала времени и не чувствовала усталости. И даже удивилась, когда вдали наконец замаячила темная громада собора Святого Петра с одиноким светлым окном там, где горела лампада. Отсюда уже совсем просто было найти дорогу домой.

Чем ближе подходила Лиза, тем выше вырастал собор, заслоняя собою, казалось, весь мир. Он олицетворял в ее глазах невыносимую тяжесть – никаких надежд, никакой жалости. «Сколько ночных ужасов должно селиться вокруг этих стен?» – подумала Лиза. И хотя было уже скорее утро, чем ночь, она зябко поежилась от смутного страха, торопливо пересекая широкую площадь перед собором.

Миновала ее почти всю, как вдруг опустила глаза и с изумлением уставилась на свои быстро мелькающие ноги, обутые в шелковые туфельки, вчера в полдень бывшие золотыми, теперь изорванные в клочья и потерявшие свои пышные розы. Туфельки были почти невесомы, шла она легко, однако по мостовой катилось гулкое эхо шагов, куда более тяжелых и стремительных, чем ее собственные.

Ничего не понимая, Лиза обернулась и на миг замерла, увидев высокую мужскую фигуру, торопливо пересекавшую площадь, стараясь при этом производить как можно меньше шума. Но его выдавало эхо…

* * *

Мгновение Лизе казалось, что это граф одумался и все-таки решил проводить ее до дому, пусть и украдкою, но почти сразу она поняла, что ошиблась. Де Сейгаль был высок, этот человек еще выше, шире в плечах – настоящий великан! Она видела только темные очертания его фигуры в блеклом свете занимающегося утра и подумала, что, возможно, он не имеет к ней никакого отношения, просто ранний прохожий, но в наклоне его головы, в размашистой, как бы приседающей походке, в слишком длинных, ухватистых руках было что-то такое, отчего Лизу как будто кнутом хлестнули по спине. И кнут этот назывался – ужас.

Она захлебнулась криком, рвавшимся из горла, и метнулась в первый же переулок. Господи, за ссорою с графом она и думать забыла о людях, пленницей которых была совсем недавно! Наверное, кому-то все же удалось спастись из подземелья и нечаянно ли, намеренно ли напасть на ее след. Она знала, что ее преследует не случайный охотник за приключениями: всем телом чувствовала опасность, исходящую от него, как животное чует нацеленное оружие. И сейчас по кривым, полуосвещенным, сдавленным высокими домами улочкам, которые казались закоулками убийц, Лиза летела почти так же быстро, как по коридорам катакомб.

Вот именно – почти… Совсем скоро, на углу двух узких улиц, она почувствовала на своих обнаженных плечах его дыхание и, отчаянно взвизгнув, метнулась к широкой двери почерневшего от времени и дождей двухэтажного дома.

«А если дверь заперта?!» Лиза ударилась в нее всем телом и с размаху ввалилась в обширное темное помещение, нечто среднее между прихожей и сараем. Вверх вела лестница ступеней в тридцать, и Лиза взлетела по ней, но вместо второго этажа выскочила в широкий двор, огороженный стенами домов.

Она бы удивилась, будь у нее время удивляться, но сейчас надо было спасать жизнь, и Лиза кинулась вперед.

В стене темнела ниша, в которой стояла статуя святого Франциска – во весь рост, аляповатой работы и раскрашенная, как восковая кукла.

Около других стен, образуя круг, громоздились десятка полтора маленьких домиков с окошками и дверцами. Земля вокруг была испещрена куриным пометом, и Лиза поняла, что попала на птичник, находящийся под покровительством самого святого Франциска, который любил птиц и которого любили птицы. Пробегая мимо статуи, Лиза от души пожелала сейчас обратиться птицею, над которой этот добрый, добрейший святой простер бы свое благословение и покровительство…

Между курятниками тянулись грядки. Лиза неловко перескочила одну, вторую, третью, как вдруг увидела впереди широкоплечую мужскую фигуру. Ее обдало ледяной волной, и тут же она разглядела, что это всего лишь огородное чучело. И все-таки оно здорово напугало Лизу и задержало ее. Теперь, вместо того чтобы бежать через весь огород, она кинулась к мраморному колодцу с искусственным водопадом, от которого наверх, во второй двор, вела узенькая винтовая лестница, и начала взбираться по ней.

Лиза не оглядывалась, но и так знала, что преследователь совсем рядом. И некого позвать на помощь: здесь не было никого, кроме спящих кур и глиняного святого!

Она перешагнула две, три ступеньки и наконец, добравшись доверху, упала на колени, пытаясь перевести дыхание.

Ее враг был внизу и не очень-то спешил, зная, что теперь ей нипочем не убежать. Он вскинул голову, и, взглянув в это широкоскулое бычье лицо с маленькими глазками, Лиза вдруг узнала Джудиче. Того самого Джудиче, которого якобы так боялась лживая Чекина. А ведь они были в одной шайке! И Джудиче преследовал Лизу!

Не сводя с нее глаз, Джудиче медленно поднимался по ступеням, как вдруг одна резко спружинила под его ногой, потом поднялась с такой силой, что Джудиче потерял равновесие, закачался, пытаясь схватиться за перила; они оказались слишком хлипкими, и он с грохотом скатился с лестницы. Очевидно, Лизе посчастливилось перешагнуть эту ступеньку в спешке, не то быть бы ей уже в лапах злодея!

Однако злоключения Джудиче на этом не кончились.

Падая, он задел какое-то хитроумное устройство, приводившее в действие водяной насос (наверное, этот садик был местом забав какого-нибудь изобретателя-самоучки), и из-под земли сильными фонтанами хлынула вода, заливая и грядки, и стены, и добродушно улыбающегося святого Франциска (так вот почему он так сильно полинял!), и курятники, в которых, проснувшись, истошно заголосили куры, и Джудиче, все еще простертого на земле…

Но Лиза не стала ждать, пока он придет в себя. Рискуя переломать кости, она спрыгнула со стены прямо к ногам святого Франциска, покровителя птиц, цветов и всех любящих, на лету шепнув ему: «Спасибо тебе, голубчик!», скатилась по лестнице в прихожую-сарай, выскочила на улицу и, едва свернула за угол, в восторге увидела прелестную церковь Сант-Элиджио-дельи-Орефичи – свою всегдашнюю путеводную звезду. Тонкий луч солнца ласкал полустертые фрески на стенах маленькой церкви, пестрил стволы миртов и лавров, росших вокруг…

Лиза оглянулась. Джудиче нигде не было видно, и она стрелой понеслась по милой Виа Джульетта к знакомому пролому в ограде.

* * *

Вновь она возвращалась украдкою после удивительного приключения; вся-то разница, что утром, а не поздним вечером. Сейчас, наверное, уже все спят, и ей удастся проскользнуть к себе или по черной лестнице, или через какое-нибудь окошко первого этажа, лишь бы тихо и незаметно. Ну а утром не миновать отвечать на вопросы Фальконе и Августы. Лиза вспомнила, как презрительно глядела та на нее во время карнавала, и покачала головой: это ж надо, отбить поклонника у наследницы престола! Как бы вскорости головы за такое не лишиться!

А любопытно, как бы развернулись события, не обменяйся они с Августою нарядами? Удалось бы де Сейгалю завлечь княгиню в свою карету и там склонить к любовным забавам? Ох, скорее всего затея сорвалась бы еще на Корсо! Граф получил бы пару затрещин, а Августа, так и не утратив своего ледяного целомудрия, воротилась бы на виллу Роза. Впрочем… Лиза вспомнила безумные поцелуи графа, его бесстыдные руки, – и поежилась. Лучше не зарекаться. Такой дьявол и ледышку смог бы растопить своим жарким дыханием!

Она осторожно выглянула из кустов, прежде чем перебежать широкую аллею, как вдруг заметила, что парадная дверь чуть приоткрыта.

Вот те на! Забыли запереть или случилось что-то?

Сердце глубоко екнуло. Лиза не решалась предположить, что в доме, может быть, не спят, ждут ее возвращения, волнуются… Нет уж, лучше украдкою пробраться к себе, а потом объясняться.

Но любопытство оказалось сильнее осторожности. Она тихонько поднялась по ступеням, приникла к щелке и неожиданно услышала негромкий, усталый голос Фальконе:

– Я так и не нашел ее, ваше сиятельство. И больше не знаю, где искать. Может быть, в Тибре?..

В ответ раздалось громкое всхлипывание. И Лиза поняла, что речь идет о ней. Плачет Августа.

Блаженство, неведомое прежде, охватило ее. С чего взяла, что будут бранить? О ней беспокоятся, ждут не дождутся ее возвращения. Какое счастье прийти домой, где тебя ждут!

Лиза мгновение помедлила, прогоняя внезапные слезы, и только коснулась двери, как вдруг… чья-то рука обхватила ее за горло и стащила со ступенек.

Нападающий был страшно силен: он не волок Лизу по земле, а нес, чуть приподняв, и от этого шея, казалось, вот-вот сломается. Лиза видела только загорелую, поросшую густыми черными волосами, обнаженную ручищу. Она не могла даже крикнуть, только хрипела, пытаясь ослабить смертельную хватку, ее пальцы только бессильно скользили по мощным мышцам.

В глазах померкло, в голове звенело. В отчаянном рывке она вобрала в себя последний глоток воздуха… И тут тиски, сжимавшие ее горло, разжались так внезапно, что Лиза не удержалась на ногах и рухнула навзничь, на какое-то время, очевидно, лишившись чувств, потому что когда вновь открыла глаза, то увидела залитое слезами лицо Августы, стоявшей над ней на коленях. Губы ее шевелились, как будто она молилась, взор был устремлен не на Лизу, а куда-то в сторону.

Лиза с трудом повернула голову и увидела Фальконе, с обнаженной шпагою в руках, наступавшего на огромного Джудиче.

Он был вооружен только длинным ножом, которым владел поистине мастерски, ухитряясь отбивать атаки Фальконе; и, пусть не наносил ему ударов, сам оставался невредим. Фальконе ничего не мог с ним сделать. Джудиче сделал обманное движение в сторону, добежал до пролома и, едва коснувшись стены рукою, перепрыгнул через нее.

Фальконе кинулся было к пролому, но его остановил голос Августы:

– Вернитесь, граф! Ради бога!

Петр Федорович нехотя спрыгнул со стены и горячо выкрикнул:

– Позвольте догнать его!

– Нет! – вскочила Августа. – Нет! Он может быть не один, вы попадете в засаду!

– Он один, – хрипло выговорила Лиза и поморщилась. Казалось, в горло ей влили расплавленное олово. – Он один, но лучше вам не рисковать.

Она попыталась встать. Фальконе помог ей, поддержал и только головой покачал, глядя на ее измученное, покрытое копотью лицо, растрепанные волосы, рваное, грязное платье.

– Ох, вижу, тяжко пришлось вам, Лизонька, – ласково сказал он. – Жаль, не мог на помощь прийти. Всю ночь искал, да хоть бы знал, где… – Он махнул рукой и устало улыбнулся.

Фальконе был в том же костюме кучера, что на карнавале, да и стан Августы все еще облегал темный бархат платья Марии Стюарт. Похоже, нынче ночью ни у кого не нашлось времени переодеться.

– Господи, Лизонька, – всхлипнула Августа, простирая к ней руки. – Сегодня ночью умерла Хлоя, и если бы я потеряла еще и тебя… – Она зажала рот платком, горестно качая головою. – Где ты была? Что случилось?!

Лиза тихо ахнула.

– Хлоя? О боже!

Ударило по сердцу воспоминание: ночь, море шумно дышит, костры горят на Скиросе, рядом, в лодке, взлетающей на волнах, тихо плачет Хлоя, прощаясь с родиной, прощаясь с родными, которыми она пожертвовала ради русской цесаревны, ради России…

Хотелось упасть, уткнуться в землю, зарыдать, но Августа ждала ответа, и Лиза, отстранившись от Фальконе, медленно двинулась к ней.

Остановилась в двух шагах, с трудом присела в реверансе, таком глубоком, что колено коснулось сырого песка. Затем почтительно взяла холодную, бессильно повисшую руку Августы и поднесла к губам, промолвила:

– Я все сейчас расскажу, ваше высочество.

13. Сокол убит

Лиза никогда не считала себя особенно умной, но теперь пришлось признать, что она не только глупа, как пробка, но и слепа, как крот. Задним числом все становилось необычайно ясно, и оставалось лишь удивляться, почему ничего не сообразила раньше.

Разговор Чекины и Гаэтано в саду мог показаться беседою двух влюбленных только доверчивой дурочке вроде нее, Лизы. Теперь-то он исполнился истинного смысла, так же как и заигрывания Чекины с Фальконе, ее подарки Августе. Наверняка кресты были чем-то отравлены, о чем и догадался хитроумный Джузеппе, «чучельник или волшебник». Чекина пыталась напоить княгиню каким-то отравленным зельем, которое досталось Хлое и постепенно убило ее. Теперь-то Лиза знала, что такое aqua tofana, о которой обмолвилась Чекина ночью в саду. Фальконе объяснил ей. Чудовищное снадобье, в состав его входит мышьяк! Вот почему пожелтел куст роз, в который упал выброшенный Чекиною кувшин. Вот почему умерла Хлоя!

Кусочки головоломки сошлись, образовав картину тщательно продуманного и дерзко осуществленного плана, а Лиза, осознав свою слепоту и глупость, не в силах была заглушить мучительных угрызений совести, думая, что, будь она поумнее да поосторожнее, все могло бы сложиться иначе…

Не меньше Лизы страдал Фальконе. Сознавать, что его самые сокровенные чувства использовали в низменных, злобных целях, было невыносимо для этой благородной души. Вдобавок, в отличие от Лизы, он кое-что понимал в химии: и внезапная гибель цветов, среди которых он нашел осколки кувшина, из которого сам же напоил Хлою, пробудила в нем ужасные подозрения. Но Фальконе был слишком горд и надменен, чтобы дать им волю; ведь тогда пришлось бы признать, что римская простолюдинка, из-за которой он, русский граф, потерял голову, гнусна и мерзостна. Теперь же эта истина стала перед ним во всей своей неприкрытой наготе, и деваться от чувства вины, от раскаяния, от презрения к себе самому было некуда.

Не щадя себя, исповедовались Лиза и Фальконе перед Августою в тот бесконечно печальный день, пришедший на смену карнавальному забвению, но она повела себя с великодушием истинной государыни, отпускавшей своим друзьям и сотоварищам их невольные прегрешения, простившей все ошибки, с готовностью забывшей прошлое, чтобы стойко встретить будущее, ибо пока и оно не сулило ничего доброго.

Она отказалась от попыток разыскать похитителей «русской принцессы», ибо не верила, что сие возможно. Вдобавок разделяла надежду Лизы, что большинство похитителей погибли при пожаре в катакомбах и от них остались только одиночки вроде Джудиче. Просто надо быть осмотрительнее – вот и все.

– Нас теперь только четверо, – сказала она с печальным спокойствием. – И осталось единственное: немедленно вернуться в Россию. Я не верю, что больше чтят того, кто в отдалении. Нет, их просто забывают.

– Бог весть, что ждет там, ваше высочество, – начал было Фальконе, но властный жест Августы остановил его.

– Нерешительностью и осторожностью я сыта по горло! Более ничего не желаю знать, кроме воли государыни, выраженной ею самолично.

Лиза вскинула глаза, и Августа поняла ее.

– Если императрица не пожелает дать аудиенцию своей подданной, то мать не откажется увидеть свою дочь. А я… я готова склониться пред нею и смиренно принять всякую участь, коя мне будет ею уготована: трон или монастырь, славу или забвение. Но только в России! Ежели оставит при дворе, повелев, как и прежде, не открывать тайны рождения моего, приму и сие, сделавшись покорною служанкою императрицы, а затем, – голос ее чуть дрогнул, – затем и нового государя.

– Не опасаетесь ли вы гнева императрицы за самовольство? – осторожно осведомился Фальконе, но встретил огненный взор Августы.

– Мне бояться гнева императрицы? Я не только дочь ей, но и внучка великого Петра! Верить стану, что решения государыни на благо России принимаются, поэтому повторяю: всякую участь благодарно приму, даже и плаху!

Лиза слушала ее, опустив глаза и до боли сплетя дрожащие пальцы, чтобы скрыть волнение, охватившее все ее существо.

Она могла прежде считать Августу доброю подругою, оставаться дружна с нею и впредь, грустить и смеяться с нею, негодовать на нее и быть благодарной, меняться с нею платьями, возбуждать ее ревность, разделять с нею опасности или почести – и все же никогда теперь не избавиться Лизе от понимания, что не только рождены они с Августою в разных слоях общества, но и принадлежат к разным мирам по умственному и духовному строю, по предназначению своему и путям, коими идут к его исполнению; к разным, разным мирам, как если бы стояли они на противоположных берегах быстротекущей реки жизни, лишь изредка и ненадолго встречаясь на перекинутом меж ними шатком мосточке. И грустно, бесконечно грустно было ей оттого, что никогда не подняться ей на те нравственные высоты, с коих никогда не спускалась Августа, и весь клубящийся, противоречивый строй душевных сил Лизы чужд Августе так же, как прекрасной, светлой, сияющей утренней звезде чуждо ее зыбкое отражение в темной мути придорожного бочажка. И вдруг с острою тоскою вспомнила Лиза ту бесшабашную гордость, ту благородную дерзость, которые поддерживали ее под огнем злого допроса Бетора, и она поняла, что душу заложила бы, чтобы еще хоть раз побывать Августою – возвышенной, величавой, царственной!..

Она с трудом воротилась из дебрей своих мечтаний, чтобы увидеть, как Фальконе покорно склоняет голову, услышать его почтительное:

– Воля ваша, государыня!

Итак, решение было – ехать в Россию.

* * *

Но решить оказалось еще мало. Фальконе занялся добыванием выездных бумаг. Дело осложнилось тем, что документов надобно было три: на выезд Фальконе и двух его племянниц из Папской республики, на выезд греческой княгини Петриди со свитою и русской княгини Дараган со свитою тоже, для передвижения по Швейцарии, Франции, Германии и Польше. Могла случиться погоня, и ее надо было во что бы то ни стало сбить со следа. Обращаться приходилось к разным не очень надежным людям, представляющим закулисные стороны государственной машины. Щедрые взятки давались одна за другой, но проволочек и препятствий не становилось меньше; Фальконе ежедневно возвращался домой злой и усталый, бормоча:

– Это не город, а средоточие всех пороков!

Миновал февраль, потом и половина марта, прежде чем Фальконе раздобыл только одну проездную: на имя княгини Дараган и ее горничной.

Это было совсем не то, что требовалось, и напрасное ожидание превратило нервы Августы в до предела натянутые струны. Сознание, что она впустую тратит время в безделье, упуская благоприятную возможность для разрешения своей судьбы; что ее мать, измученная тяжелой болезнью (слухи подтвердили злые слова мессира Бетора), в любой миг может умереть, не оставив дочери даже последнего благословения, не говоря уже о престоле, сделало Августу подобием мрачной тени, бесшумно скользящей по вилле или по саду, избегая всех домашних, не замечая дивной картины стремительно наступающей весны.

Страшное напряжение поселилось на вилле Роза. Это постоянное ожидание, казалось Лизе, способно свести с ума кого угодно, даже самого стойкого из них – Фальконе.

Как-то раз они сидели вдвоем на солнечном пригреве, наслаждаясь ароматом разогретой земли и кипарисов, источающих смолку. Незначительный разговор сам собою иссяк. Лизе почудилось, что Фальконе уснул; она молчала, не желая тревожить его, и сама незаметно впала в дрему. Вдруг Фальконе резко вскочил. Лицо его было искажено гримасой отвращения; испуганно проследив его взгляд, она увидела, что по каменной стене, увитой плющом, совсем близко от них проползла змея.

Фальконе покачал головою. Лицо его было мрачно.

– Так всегда, – промолвил он, оборачиваясь к Лизе и отвечая на ее невысказанный вопрос. – Всегда где-то рядом таится опасность. Она близко и сейчас, я чую ее приближение. И кто знает, минует она нас сегодня или ужалит?..

Что-то знакомое было во всем этом, и Лиза целый день ходила под впечатлением ужасной сцены, пока не вспомнила: нечто подобное – образ подползающей змеи – привиделось ей, когда она застала Фальконе в объятиях Чекины!

Ожидание необходимых бумаг все затягивалось и затягивалось.

Наконец Яганна Стефановна и Лиза, которые не могли без боли наблюдать молчаливые страдания Августы, взбунтовались. Их поддержал Фальконе, считавший, что сердечное нетерпение и затворничество сведут молодую княгиню в могилу еще прежде, чем она доберется до желанной России, а потому надобно хоть ненадолго выезжать, хоть как-то развлекаться. Разумеется, под его присмотром и неусыпною охраною.

* * *

Наступило 19 марта, День святого Иосифа, покровителя всех пекарей. Синьора Дито, дядюшка которой был владельцем преуспевающей пекарни в самом центре Рима, вся так и пылала в радостном предвкушении торжества, которое всегда было необычайно красочно и обещало быть таковым и нынче.

Фальконе предложил Августе непременно побывать на празднестве; и та скрепя сердце согласилась, но после того лишь, как он с улыбкою намекнул, что будущей государыне следует знать обычаи народные не только своей страны.

Слова его неожиданным образом вернули румянец поблекшим щекам Августы и блеск ее угасшим глазам. Она ласково улыбнулась, протягивая Фальконе руку для поцелуя.

– Если б вы знали, граф, сколь много значат для меня ваши слова!

И Лиза, стоявшая рядом, с изумлением увидела, как тонкие пальцы Августы скользнули по щеке Фальконе в мимолетной ласке…

Выехали тотчас после полудня, и сразу стало ясно, что сегодняшний день – праздник для великого множества людей. Еще с вечера здания были разукрашены огромными картинами, намалеванными на холсте: души в огне чистилища, адские котлы с кипящею смолою. Итальянские пекари считают, что в их ремесле многое связано с огнем, а значит, и с пеклом.

На улицах тут и там, куда ни глянь, гремели сковороды, полыхало пламя в наспех сложенных очагах. Народу было множество, и, едва добравшись в calessino до площади Святого Петра, по просьбе оживившейся Августы оставили коляску на попечение какого-то услужливого мальчишки, а сами пошли пешком.

Из толпы их окликнула Агата Дито, которую сопровождал важный синьор Джузеппе, приложившийся к руке княгини с таким видом, будто удостоился чести поцеловать туфлю святейшего папы римского. «Неужто и он обо всем проведал?» – подумала Лиза, которую события последнего времени сделали подозрительной.

А праздник шел своим чередом.

Огонь в самодельном очаге наконец разгорелся. Один подмастерье тут же замешивал тесто; другой придавал ему форму, вытягивал, лепил из него кренделя и бросал в кипящий жир, шкворчавший на огромной сковородке. Эти двое были нарочно перемазаны сажею и олицетворяли собою слуг ада, чертей. Еще два парня одеты в белоснежные передники; сверкающие чистотой колпаки нахлобучены поверх белых париков; они изображали ангелов. Один доставал горячие, с пылу с жару, кренделя, пончики и нанизывал на небольшой вертел, который второй ангел тут же предлагал зрителям.

Другие подмастерья подносили вино товарищам, пили сами, кричали, выхваляя товар. Впрочем, ангелы и черти тоже кричали что было мочи. Народ собирался отовсюду: в этот день выпечка продавалась со скидкою, а то и отдавалась бесплатно беднякам, как и часть выручки.

Августа, по всему видно, была счастлива. Она пробилась сквозь толпу вплотную к пекарям и тоже получила благоухающий крендель, такой румяный и обжигающий, что ей пришлось перебрасывать его с ладони на ладонь, пока не остынет. Фальконе стоял рядом, глядя на нее преданным, обожающим взором; Лиза, которая замешкалась в толпе, остановилась, не сводя с них растроганных глаз.

Странный был какой-то день нынче – так брал за сердце, что слезы то и дело подкатывались к горлу. Или это весна растопила измученное сердце? Свет и тень, движение и покой беспрестанно сменялись на римских улицах, как оттенки настроения, оттенки жизни. Ветер дул из-за Тибра; и запах возделанных полей смешивался с влажностью древних каменных стен, а шум работ в садах и на виноградниках – с шумом улиц.

О, Лиза хорошо понимала эту лихорадочную веселость Августы! Быть иной в такой солнечный, звенящий смехом и песнями день просто невозможно.

Толпа стиснула Лизу со всех сторон, она уже не могла пробраться к своим, да не больно-то и пыталась: весенние ароматы кружили голову и словно бы нашептывали: «Не мешай им! Не мешай!»

Она с улыбкою отвела глаза и вдруг вздрогнула. Взгляд упал на огромного пекаря с могучими плечами, который, расталкивая всех локтями, продирался к суетившимся подмастерьям. И еще прежде, чем Лиза рассмотрела его лицо, она уже знала, кто это. Верзила повернул голову, словно искал кого-то, и Лиза почувствовала себя так, словно шла по цветущей полянке, да забрела в зловонное, гибельное болото. Перед нею был Джудиче!

Что он здесь делает? Кого ищет? Неужто ее?

Лиза склонилась еще ниже, отчаянно молясь в душе, чтобы дама в шляпе не вертела так головою и не открывала то и дело Лизу взгляду Джудиче, который был так велик ростом, что людские головы не помешали бы ему, если б он захотел кого-то отыскать. Она была уверена, что Джудиче явился отомстить ей, и прилагала все усилия, чтобы неприметно выбраться из гущи народа, как вдруг заметила, что грубое лицо Джудиче просияло, его взор нацелился… на Августу и Фальконе, все еще стоявших у печи.

О боже! Да вовсе не ее искал Джудиче! Что она, самозванка, лгунья? Ему нужна Августа, Августа-Елизавета, истинная наследница русского престола!

Своими ручищами он раздвигал толпу, как опытный пловец – волны, и неудержимо продвигался вперед.

– Агостина! Агостина! – отчаянно закричала Лиза, подпрыгивая, чтобы лучше видеть, и уже нисколько не заботясь о том, что может быть замечена Джудиче. Однако крик ее слился с многоголосым восторженным воплем, которым зрители приветствовали одного из пекарей: он жонглировал десятком горячих кренделей с ловкостью заправского циркача.

Казалось, никогда в жизни не испытывала Лиза такого ужаса, как сейчас, вынужденная стоять и беспомощно наблюдать, как убийца подкрадывается к жертве. Она уже не в силах была даже крикнуть: горло свело, по лицу катились слезы, она судорожно смахивала их, истово шевеля губами в последней, отчаянной молитве, заранее зная, что ничто не поможет, что вот сейчас Джудиче приблизится к Августе, сейчас выхватит нож, сейчас…

Вдруг что-то произошло. Многоглавое тело толпы испустило единый вопль ужаса. Лизе показалось, что этот крик издало ее готовое разорваться сердце. Толпа заколыхалась, рассыпалась, зрители заметались, разбегались, падали. И Джудиче бежал, петляя и отшвыривая людей со своего пути.

Как-то сразу между Лизою и очагом образовался широкий коридор; и первое, кого она увидела, была Августа, стоявшая на коленях, воздев к небу руки.

Лиза кинулась вперед, не чуя под собою ног, упала рядом с Августою, обняла, глядя в побелевшее, искаженное лицо, затормошила вне себя от радости:

– Ты жива? Агостина, ты жива!

Черные зрачки Августы расплылись во все око, глаза безумные, незрячие. Сведенные судорогой губы чуть дрогнули:

– Он убит, он убит!

Лиза смотрела, не понимая. О ком она? Что еще имеет значение, если жива она?!

Августа уставилась через ее плечо, и белое лицо ее задрожало, из глаз хлынули слезы.

Лиза боялась обернуться. Она поняла, что придется увидеть нечто страшное. Уже поняла, что увидит… Наконец заставила себя повернуться и только и могла, что схватилась за голову, словно все это был лишь безумный бред.

Там лежал Фальконе; и живот его был разворочен страшным ударом так, что кровь заливала мостовую вокруг.

* * *

Лиза вскочила и, спотыкаясь, чуть не падая, ринулась туда, где накануне видела Джудиче. Он исчез, но она чуяла его, как собака чует след загнанного зверя, чует запах его страха.

Она вылетела на площадь и закричала, заметив Джудиче, который огромными скачками приближался к широкой лестнице храма Святого Петра.

– Убийца! Убийца! – выкрикивала Лиза, бросаясь следом. – Держите его!

Джудиче, споткнувшись, свалился прямо на ступеньки и пополз по ним вверх. Толпа, преследовавшая его, замерла у подножия лестницы; вдруг отпрянула, как волна, наткнувшаяся на утес. И когда Лиза достигла ступеней и уже занесла ногу на первую, кто-то крепко схватил ее сзади; и она напрасно билась в этих тисках, как безумная, напрасно молила отпустить, наказать убийцу. Чьи-то лица мелькали перед нею, беззвучно разевались рты; люди пытались что-то объяснить, но она рвалась, будто птица из силков, ничего не видя, не слыша, ничего не понимая, пока вдруг из головокружительной мути не выплыло испуганное, плачущее лицо Агаты, а рядом – нахмуренные брови синьора Дито.

– Луидзина, ради святейшей Мадонны, Луидзина, – твердила, всхлипывая, жена управляющего, – послушай, умоляю! Его не могут схватить, он на ступенях храма. Он под защитой бога!

– Он убийца! – опять рванулась Лиза, но синьор Дито перехватил ее и с неожиданной силой прижал к себе.

– Подожди. Здесь полиция, его стерегут. Сейчас послали к кардиналу за разрешением арестовать его на церковных ступенях. Надо подождать.

Лиза оглянулась и увидела трех караульных, стоявших рядом, на нижней ступеньке храма.

А, так еще не все потеряно? Еще есть у нее надежда выцарапать глаза Джудиче, перегрызть его горло, вырвать его сердце?

Она отстранилась от синьора Дито и, зловеще улыбаясь, взглянула вверх на Джудиче, скорчившегося на ступеньках. Эта улыбка, сулившая неминучую погибель, подействовала на преступника подобно видению ада.

Он вскочил, простирая руки, и громко позвал:

– Чекина! Чекина!..

– Чекина?! – повторила Лиза, не веря себе. Так она жива, поганая? Ее не убили венценосцы? И огонь ее не взял?

Да, жива. Вот, уже стоит рядом со своим гнусным любовником; только появилась не снизу, где ее перехватили бы, а сверху: выбежала из дверей церкви. Сверкнули черные глаза, красивое, дикое лицо пылает от волнения, и, наверное, только Лиза рассмотрела злорадную усмешку, змейкой скользнувшую по пунцовым губам.

– Люди! – завопил Джудиче. – Рассудите! Я невиновен, люди! Посмотрите!

Он схватил Чекину за руку, выволок ее вперед.

– Посмотрите, вот Чекина, моя невеста. Она служила в богатом доме и стала жертвой похотливого синьора. Я убил его. Я защищал честь своей невесты, я защищал свою честь!

– Врешь, врешь! – выкрикнула Лиза, но ее голос утонул в реве толпы, которая мгновенно приняла сторону Джудиче.

Он защищал честь невесты. Он убил насильника. Он поступил, как настоящий мужчина, и не заслуживает никакого наказания, ибо восстановил справедливость.

Лиза затравленно озиралась, ей казалось, что люди прямо на глазах уподобились стаду, над которым щелкнул кнутом ловкий, умелый пастух…

Трех часовых, оставленных стеречь Джудиче, смело, как пушинок. Толпа закружила Лизу в своем водовороте, потом отхлынула, оставив ее на лестнице, где уже больше никого не было: ни Джудиче, ни Чекины.

Людское море мелкими ручейками выливалось в боковые улочки, площадь пустела; Лиза никак не могла поверить, что убийца ускользнул. Мелькнула надежда, что Джудиче скрылся в храме Святого Петра, и она ворвалась в холодный, надменный полумрак.

Ни одного человека не видно меж колонн, в боковых приделах. Лиза пробежала мимо главного алтаря, чувствуя, как от этой давящей тишины у нее звенит в ушах, и с тоскою понимая, что никого не найдет здесь.

Вдруг она услышала какой-то звук. Столь низкий, столь глухой и протяжный, что его скорее можно было не услышать, а почувствовать, приняв за наваждение. Она оглянулась и замерла.

Везде: направо, налево, прямо перед собою – всюду, куда бы ни обращала Лиза взор, она видела статуи с простертыми руками, рвущиеся к ней из своих ниш и с постаментов. Все они издавали один общий, неслышный и в то же время оглушительный мраморный крик.

Еще немного, статуи и впрямь сойдут вниз и наполнят храм страшной, причудливой толпою гигантов. И вся эта многоликая толпа изгоняет и проклинает ее!

Она здесь чужая. На ней клеймо иной страны, иной веры. Такой же могущественной и стойкой, как католичество, а значит, враждебной. Потому, позабыв о божественной справедливости, этот храм и его обитатели отринули ее; взяли под свою защиту злодея, убийцу только потому, что он одной с ними веры и одной крови.

Не помня себя, Лиза выскочила на паперть, а сзади нарастал шум шагов, звучал мраморный крик…

Она слетела с лестницы и кинулась бежать через опустевшую площадь.

Улочка перед пекарнею уже была пуста. Мертвый Фальконе так и лежал на мостовой. Синьор Дито с женой стояли на коленях поодаль, а рядом с Фальконе, в его крови, точно на одной с ним кровавой постели, простерлась Августа.

Она прижалась головою к его груди, и ее тонкие пальцы сплелись с похолодевшими пальцами Фальконе.

Лиза медленно закрыла глаза, не в силах двинуться с места, не в силах подойти, обнять, утешить Августу, заставить ее подняться. Вся тайна этой страстной, неистовой, глубоко скрытой любви сделалась ей очевидна. Но поздно, поздно! Они были пронзены одним ударом – Фальконе и любившее его сердце.

Синьора Дито, всхлипывая, тихонько молилась, ее горестный шепот сливался с шепотом Августы:

– Сокол мой, сокол…

– Да смилуется над ним Иисус…

14. Фонтан Треви

– Луидзина! – зазвенел в саду голос синьоры Дито, и Лиза, караулившая под дверью, тотчас выглянула:

– Это вы, синьора Агата? Пожалуйста, зайдите на минуточку. Я сейчас, сейчас.

И она придержала тяжелые створки, чтобы Агата со своей огромной корзиной для продуктов смогла пройти.

Дверь захлопнулась, и приторная улыбка слетела с лица синьоры Дито.

– Скорее, Луидзина, – прошептала она возбужденно, подставляя корзину.

У Лизы все уже было приготовлено. Миг – и под чистую белую холстинку, прикрывшую корзину Агаты, уложен тугой сверток.

– Что сегодня? – спросила синьора Дито, поправляя лоскут.

– У тебя нижние юбки, – ответила Лиза, подхватывая с пола вторую такую же корзину. – А у меня теплая накидка. Пошли, на сегодня хватит. Я приготовила еще башмаки, но лучше захватим их завтра.

– Уж лучше завтра, – согласилась Агата. – Они могут что-нибудь заподозрить, если корзины будут оттягивать нам руки.

– Хорошо, идем.

Несмотря на ранний час, какой-то оборванец уже слонялся вдоль улицы, а старик нищий сидел на паперти церкви Сант-Элиджио-дельи-Орефичи. Один из них бил баклуши, другой просил милостыню уже много дней подряд; оба так и обшаривали взорами всякого, кто входил на виллу Роза или выходил из нее.

Впрочем, входящих и выходящих можно было пересчитать по пальцам одной руки. Из обитателей виллы это была Луидзина, а навещали их только синьора Дито да изредка ее муж.

С некоторых пор Агата зачастила на виллу Роза. Со стороны это выглядело так, как если бы хозяйственная, опытная синьора взяла под свое покровительство соседей, внезапно оставшихся без прислуги; и поскольку все хлопоты упали на плечи Луидзины, то синьора Агата каждое утро выводила ее за покупками.

День начинался с посещения пекарни, где брали только что испеченный хлеб. Поскольку же всем было известно, что хозяин пекарни – дядюшка Агаты, то никого не удивляло, что она приходила к нему сама и приводила новых покупателей. В пекарне никто, кроме самого дядюшки Фроло, не знал, что племянница и ее подруга поднимаются каждое утро в каморку, где он вел свою бухгалтерию, не для того, чтобы выпить по стаканчику холодного лимонада или отведать горячих булочек, но чтобы спрятать в огромный сундук, стоявший в углу, все новые и новые вещи: платья, чулки, башмаки, накидки, платки, шляпы, белье – все, что нужно для женщины в долгом путешествии.

Потом Лиза и Агата шли на рынок и возвращались, нагруженные продуктами.

Все их предосторожности и хитрости необходимы были потому, что после убийства Фальконе с виллы Роза не сводили глаз какие-то подозрительные личности; и вели они себя столь нагло, что даже не считали нужным скрывать слежку.

Сколько раз Лиза просыпалась по ночам от того, что слышала скрип песка под чьей-то осторожною стопою! Однажды сквозь дрему она почувствовала опасность и, вскинувшись, увидела чье-то мутное, бледное лицо, прильнувшее к стеклу. Не закричала только потому, что онемела от страха. Однако у нее хватило смелости украдкой встать и, внезапно распахнув створку, ударить ею разбойника по голове. Тот мешком свалился в колючий розовый куст и, тихонько подвывая, бросился наутек. Больше в сад никто не заходил.

Лиза и Августа не сомневались, что их преследуют не грабители: скорее всего Орден, уничтожив единственного защитника русской наследницы, решил пока не трогать ее, но и не сводить с нее глаз. Лиза предполагала, что мессиры Ордена вновь ищут связи с кем-то из возможных преемников больной императрицы, потому и держат Августу под надзором, не то выжидая удобного случая для начала новых переговоров, не то вычисляя вероятность ее восшествия на престол, не то просто решив сделать невозможным ее возвращение в Россию до тех пор, пока не найдут там себе достойного ставленника. Августа придерживалась именно такого мнения, но это не имело для нее никакого значения. Как, впрочем, и все остальное.

Лиза оказалась права: Фальконе и княгиня были убиты одним ударом. Августа так привыкла таить истинные свои чувства от окружающих, что выглядела и держалась почти как прежде, разве что исхудала до полупрозрачности да лишилась последних остатков молодой, беззаботной веселости. Тот взрыв чувств, который видела Лиза в день гибели графа, был единственным и случайным. Казалось, Августа, рухнув тогда на окровавленную мостовую безутешною возлюбленной, поднялась молчаливой вдовой, утратившей всякий интерес в жизни, кроме одного: возвращения в Россию.

В тщательно подавляемой и глубоко скрытой страстности ее натуры всегда было нечто обреченное. Теперь же она и вовсе напоминала Лизе приговоренную к смерти, которая ждет эшафота почти с нетерпением, ибо он избавит от мучений. Этим эшафотом для Августы был вожделенный трон, которого она положила себе добиться во что бы то ни стало, – не из властолюбия, не из тщеславия или алчности и даже не из любви к своей стране. Лиза ощущала, что Августа винит в смерти графа только себя (так же, как и в смерти Хлои и болезни фрау Шмидт, чье здоровье ухудшалось с каждым днем), порою даже ненавидит страну, которая требует от нее все новых и новых жертв, ничего не давая и даже не суля взамен. Августе теперь нужен был российский престол для того лишь, чтобы, взойдя на него, сказать себе: «Да, я потеряла свою единственную любовь, да, я загубила свою жизнь, но мой возлюбленный погиб ради того, чтобы я взошла на сей трон, а значит, я должна царствовать».

Дух Августы был тяжко болен, но не слабость, а только скорбь отображалась в лице ее. Взор порою становился таким отсутствующим, словно душа ее бродила где-то в уединенной дали, и уж там-то она всегда была рядом с Петром, и ничто не мешало их встречам и взглядам. Это были сны наяву, сопровождаемые слышной только Августе музыкой печали, между тем они не помешали ей измыслить тот самый хитроумный план, выполнение которого теперь, изо дня в день, неуклонно приуготовляла Лиза с помощью синьоров Дито.

Пришлось довериться Агате и Джакопо. Риск был огромен, но, по сути дела, супруги сами предложили свою помощь. Как Лиза и ожидала, проницательный Джакопо Дито давно почуял полуправду существования виллы Роза, но он всей душой жалел княгиню; кроме того, его итальянская романтичность и благородная экзальтированность теперь каждодневно получали самую лучшую пищу для своего утоления. Лиза не сомневалась, что он считал план Августы слишком медлительным, пресным и предпочел бы что-нибудь с выстрелами, погонями, каждоминутными опасностями… Впрочем, несомненно, это все еще ожидало их. Поэтому следовало ценить хотя бы временное затишье.

Если это слово вообще годилось… Хотя внешне дни текли однообразно и медленно, Лиза ощущала скрытое напряжение, которое пронизывало жизнь на вилле Роза, подобно некоему раскаленному стержню, и удивлялась тому, как летит время. Лизе казалось, что с той поры, как венецианская танцовщица и Мария Стюарт в убранной цветами calessino отправились на Корсо в последний день карнавала, боги на небесах подхлестнули лошадей, везущих колесницу их судьбы, и не перестают безжалостно погонять их.

Дни и недели исчезли. Остались минуты. И, самое большое, часы. Даже и потом, позже, вспоминая завершение их с Августою римской жизни, Лиза ощущала нетерпеливую дрожь, волнение, от которого стыли руки, и неистовое желание, чтобы нынешний день, едва начавшись, уже истек и поскорее настало завтра, завтра, завтра!..

* * *

Августа решила оставить Рим тайком, взяв с собою только Лизу, ибо единственным документом для передвижения у них были бумаги княгини Дараган и ее горничной: все, что удалось раздобыть Фальконе. Обставить побег надобно было так, чтобы у преследователей как можно дольше сохранилась иллюзия их присутствия на вилле Роза. Во исполнение этого плана Августа почти совсем перестала выходить из дому, лишь изредка появлялась в саду в глубоком трауре и под вуалью. Все дела вела Лиза. Тоже скрыв лицо черной вуалью, она сновала туда-сюда и так примелькалась следившим за виллою, что на нее уже почти не обращали внимания, хотя ей всякий теперь казался шпионом Ордена: и юный носильщик, предлагавший поднести корзинку, и хорошенькая круглолицая цветочница с черной ленточкой на шее, расхваливавшая свой товар так настойчиво, что увязалась за Лизой до самого дома, и желчный патер, бросивший на нее неприязненный взгляд…

С помощью синьоры Агаты Лиза уносила из дому вещи, потребные для путешествия, а дядюшка Фроло поклялся пред образом Пресвятой Девы никогда не соваться в сундук, ключ от которого теперь хранился у его бойкой племянницы.

Но самым трудным оказалось не придумать сей план и даже не осуществить его. Самым трудным оказалось решиться оставить Яганну Стефановну.

Если даже у Лизы болело сердце при одной только мысли об этом, так что же сказать об Августе? Она ведь ни разу не видела своей матери: с первого мгновения жизни отданная на попечение фрау Шмидт, Августа узнала любовь, заботу, ласку только от своей воспитательницы; и та уж не скупилась на искреннюю, самоотверженную нежность для этой всеми забытой царевны-сироты. Августа охотно звала бы ее матерью и относилась бы к ней с дочерней покорностью, но фрау Шмидт превыше всего ставила свой долг. Эта пухленькая, голубоглазая, переменчивая, то мягкая, как воск, то взбалмошно-сердитая немка, которая могла бы написать на невинно-чистой поверхности души и разума несмышленого ребенка все, что ей заблагорассудится, жизнь положила на то, чтобы заботливо взлелеять в своей подопечной ее врожденную царственную гордость, великодушие и величие, не по-женски острый, стремительный ум, редкостное самообладание при отчаянной смелости и любви к риску. Воспитывайся Августа при дворе, она и то не могла быть лучше приуготовлена к престолу, чем в шелково-стальных руках фрау Шмидт! Но, поощряя у Августы готовность все принести в жертву ради ее высокого предназначения, Яганна Стефановна теперь превращалась в жертву своих же уроков, ибо ее воспитаннице, ее дочери, ее надежде, единственной любви и счастью, надобно было как можно скорее уезжать в Россию, а самой – оставаться одной на чужбине.

То, что при бегстве она, полупарализованная, будет только помехою, фрау Шмидт понимала, как никто другой. Она также понимала, что Августа никак не могла оставаться и ожидать ее выздоровления, ибо тогда она рисковала потерять все, ради чего, собственно говоря, Яганна Стефановна трудилась всю жизнь. Фрау Шмидт сама предложила остаться на попечении синьоры Дито «до лучших времен» и была при этом по-немецки рассудительна и наружно спокойна. Однако то было спокойствие отчаяния. Она воспринимала горе вечной разлуки (в том, что разлука будет вечной, никто не сомневался, ибо Россия далеко, судьба переменчива, будущее туманно) со стоицизмом смертельно больного, который, не желая терзать близких картиною своих мучений, умерщвляет в себе всякое внешнее проявление страдания и в конце концов уже не способен страдать: еще не мертвый, но уже и не живой.

* * *

Начался апрель. Зеленые хлеба в полях за Тибром поднялись обильно; виноградники развернули почки; юные лозы обвивались вокруг старых вязов; по канавам бежали светлые ручейки. Блестящие, непорочные снега на вершинах гор сливались с атласными облаками; изумрудная трава в низинах расцветилась красными маками.

И вот в один из теплых, душистых апрельских вечеров синьор Дито с супругою, одетые по-праздничному, вышли из ворот виллы Сакето и куда-то направились неспешною походкою. Когда они поравнялись с виллой Роза, их окликнула гулявшая по саду Луидзина. Завязался оживленный, громкий разговор, из коего всякий желающий мог узнать, что у дядюшки Фроло нынче семейный праздник по случаю рождения внучки, так что любимая племянница с супругом приглашены в гости, где и заночуют, если пирушка затянется.

Услыхав об этом, Луидзина всплеснула руками и чуть ли не на всю улицу воскликнула, что у нее есть прекрасный платок из золотого венецианского кружева – «на зубок» новорожденной, и она умоляет соседей зайти к ним и выпить по стаканчику вина, пока она приготовит подарок.

Супруги Дито не стали отказываться, но, очевидно, Луидзина положила свой платочек в какой-то очень долгий ящик, а может быть, вино оказалось слишком вкусным, потому что минуло не меньше получаса, пока двери виллы Роза не отворились вновь.

Сумерки мягкой дымкой затянули город. Четыре голоса наперебой зазвучали с крыльца.

– Да благословит вас Пресвятая Дева! – твердили супруги Дито. – Прощайте!

– Прощайте, прощайте! Храни вас бог! – вторили им хозяйки виллы Роза.

Калитка в воротах распахнулась. Две фигуры, мужская и женская, двинулись по Виа Джульетта к базарной площади, откуда рукой подать до площади Святого Петра, значит, и до пекарни дядюшки Фроло. Они шли медленно и чинно, как всегда ходили супруги Дито. Синий вечер скрывал их след, первая робкая звезда освещала путь.

Дверь пекарни открылась на условный стук. Их уже поджидали.

В коридорчике было слишком темно. Одна лишь свеча горела в руках дядюшки Фроло: он сам отворил двери. Вгляделся в лица пришедших и вздохнул с облегчением.

– Прошу, – без лишних слов двинулся к лестнице.

Откуда-то долетал смех, говор, шум веселого застолья.

– Скорее поднимайтесь наверх, – шепнул Фроло, – и не волнуйтесь: сюда никто не придет, я запер двери в залу. Однако лучше не мешкать.

– Мы быстро, – пробормотал синьор Дито голосом Луидзины и, взяв у Фроло свечу, начал торопливо подниматься наверх, в хорошо знакомый кабинет; за ним следовала Агата Дито, так и не проронившая ни звука.

Хозяин пекарни затаился под лестницей.

Ему казалось, ночь уже на исходе, а между тем не прошло и четверти часа, когда наверху тихонько скрипнула половица.

– Синьор Фроло! – прошелестел голос Луидзины, и пекарь вскочил с куля с мукой, на котором сидел в нетерпеливом ожидании.

– Я здесь!

– Мы готовы.

– Хорошо. Спускайтесь. Все собрали? Корзинку с продуктами взяли?

– Да, – шепнула Луидзина, бесшумно сходя вниз. – Спасибо, дядюшка, голубчик…

– Скорее, скорее! – торопил Фроло, сам себя не слыша, лихорадочно нашаривая в темной прихожей дверь на черную лестницу. – Дорогу помните? Не заблудитесь?

– Нет, нет, я все помню.

Луна еще не взошла, и в небольшом садике, куда вел черный ход, стояла кромешная тьма.

У порога Луидзина дунула на свечу, и теперь ни дядюшка не видел своих гостей, ни они его.

– Прощайте! Благослови вас бог!

– Прощайте, прощайте, мои дорогие, – бормотал Фроло. – Доброго пути! Доброго пути!

Луидзина чмокнула его в правую щеку, а левой бестелесно коснулись губы той, другой дамы…

«Бедная principessa Агостина! Бедная Луидзина! – думал Фроло, схватившись за сердце и не замечая, как слезинка сползает по морщинистой щеке. – Помоги им, Пресвятая Дева, заступница всех несчастных!»

В просвете между кустов жасмина мелькнули две высокие женские фигуры с корзинами в руках и растворились в ночи.

* * *

Они шли, не обмолвившись ни словом, как могли быстро, выбирая самые темные стороны улицы. Лиза знала, сколь опасен может быть ночной Рим, но сейчас в ее душе просто-напросто не было места страху перед заурядным грабителем. Куда больше ее беспокоило то мертвое молчание, в которое была погружена Августа. Лиза не осмеливалась нарушить его, понимая, что Августа все еще там, в маленькой спальне фрау Шмидт, где она в первый и последний раз в жизни промолвила, глядя в опухшее от слез, измученное, искривленное параличом лицо:

– Прости меня, матушка моя родная!..

Беглянки без приключений миновали несколько улиц, и вот за поворотом открылась маленькая, уютная площадь Треви. Фасад церкви Санти-Винченцо-е-Анастазо, будто выточенный, вырисовывался на темном небе. Народ шел с вечерней службы; из открытых дверей церкви пахло ладаном, воском и цветами; в темной глубине виднелись горящие перед алтарем свечи. Отряд караульных возвращался с Квиринала. И вдруг Лиза ощутила болезненную зависть ко всем людям, которые заполнили площадь. Безмерно счастливыми казались они ей в эту минуту, ибо ничто не заставляло их уезжать, ничто не мешало им оставаться под небом Рима!

Взгляд тонул в его вечерней синеве, встречая ответные взоры звезд, как бы затуманенные слезами.

Шумела, играла вода в фонтане Треви. Его почти не было видно, но Лиза хорошо помнила это великолепнейшее сооружение. Тритоны и нимфы лучились весельем, богоподобные в своей красоте и подобные молодым животным в своей бесстыдной невинности.

В темноте отчетливо слышалось, как поют струи фонтана.

Лиза очнулась от мгновенного забытья и поняла, что они с Августою остановились, наслаждаясь этой мелодией. Водяная пыль, оседая на лицах, вызывала невольную дрожь.

Августа пошарила в кармане и размахнулась. Словно падающая звездочка, блеснула серебряная монетка и исчезла под черной, почти незримой поверхностью воды. Это было прощание, дань традиции. Но Августе никогда более не увидеть фонтана Треви!

Лиза шагнула вперед и подставила руку под струю. Вкус влаги был свеж и сладок. Теплее вдруг стало на сердце, словно она услышала привет неведомого друга. И, словно по мановению волшебной палочки, тоска и страх оставили Лизу. Сердце нетерпеливо забилось, улыбка вспорхнула на уста. Она уже бывала и прежде в таком состоянии, как сегодня, тогда казалось, что жизнь стоит на грани с бредом, наваждением, почти безумием; и самой было удивительно, сколь окрыленной могла сделаться вдруг душа, как высоко воспарить над мучением каждого дня, легко расставаясь с милым прошлым, какая бы мрачная неизвестность ни зияла в будущем!..

Вдруг Августа повернула голову, глаза ее блеснули в темноте, она тихо сказала по-русски:

– «Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь…» Лиза, ты понимаешь? Мы возвращаемся! Мы домой возвращаемся!

Лиза потянула ее за собою, и, сторонясь желтого света, льющегося из окон небольшой остерии, они торопливо обошли площадь, держа путь к почтовой станции, где дядюшка Фроло купил им два места в дилижансе, уходящем в Турин.

А оттуда еще дальше, на север.

* * *

Прошло почти семь месяцев.

…Начался ноябрь. Накануне почти неделю шел снег, а теперь, по счастью, перестал. Еще затемно путешественница отъехала от убогой корчмы, где пришлось заночевать. К вечеру лошади, устав взбираться на бесконечные, засыпанные густым снегом пригорки, вдруг стали. Кучер, чтобы пани не слышала, тихонько ругался, но не зло, а уныло, безнадежно.

Вдруг так тошно сделалось от нескончаемого пути, от этой шипящей польской брани, что молодая женщина откинула полость, сбросила тулуп и вышла, с усилием разминая вконец замлевшие ноги и глядя на стену леса, возвышающуюся неподалеку.

В висках ломило. Постояла, подрагивая ноздрями…

Мороз не утихал. И ветрено было. На небе лежали тяжелые облака, похожие на розово-алый, взрыхленный снег; с каждою минутою они наливались сизой синевой. И только позади, на западе, еще играло закатное зарево: медово-золотистое, блекло-зеленое под тяжелым пологом облаков – как сон, который больше никогда не приснится.

Лес стоял тихий, настороженный, заметенный по самые вершины. Вдруг отчего-то дрогнуло, зачастило сердце, и путешественница пошла вперед по белому, спящему полю.

Тяжелый бархат юбки сковывал шаги. Снег скрипел под валенками, гнулись прошлогодние обмерзшие будылья.

Путешественница шла все скорее да скорее, не обращая внимания на беспокойные оклики кучера, пока почти вплотную не приблизилась к лесу; и тут остановилась, унимая биение сердца, ловя всем существом своим тревожный шум ветвей. Запаленное дыхание вырывалось изо рта и белыми клубами уносилось вдаль.

Тихо было… И вдруг что-то, может быть, новый порыв ветра, сильно толкнуло в грудь. Похоже было, что там, за лесом, вздохнуло некое могучее, величественное существо: вздохнуло осторожно, чтобы не спугнуть, чтобы не устрашить, но его нетерпеливое дыхание все же коснулось молодой женщины.

Она молчала.

Лес тихо дышал, близились сумерки.

Там, за лесом, уже была Россия.

Часть II

ВОЗВРАЩЕНИЕ

1. Горе побежденным

Камера была невелика и темна. Когда же в нее вошли пятеро мужчин, в числе коих – два солдата и капрал с ружьями, повернуться и вовсе стало нельзя. Женщина, до тех пор лежавшая на кровати, прикрывшись большим черным платком, села, щурясь от света: вновь прибывшие явились со свечами, и каморка озарилась.

Один из солдат небрежно облокотился было на спинку тяжелого стула, уставившись на узницу, но капрал саданул его локтем в бок и вытянулся перед двумя посетителями в серых плащах, вошедшими следом. Он так и ел глазами этих, по всему видать, важных господ.

Один был пониже ростом, вертлявый, с беспокойными карими глазами на некрасивом, но добродушном лице, в котором было что-то детское. От него так крепко несло вином и табаком, что у женщины, сидящей на кровати, брезгливо затрепетали ноздри.

– Присядьте, господин генерал, – произнес другой, более высокий, плотный, так почтительно, что стало ясно: в этой паре он – лицо подчиненное.

Тот, кого аттестовали генералом, суетливо просунулся вперед и сел. Мышиного цвета плащ его распахнулся, и сделалось видно, что одет он в короткий прусский военный кафтан зеленого сукна, украшением коего служил прусский орден, а также в соломенно-желтого цвета брюки и сапоги с заостренными носками.

Оказавшись лицом к лицу с дамой, он в некотором замешательстве сдернул серую треуголку, открыв сильно напудренные волосы, собранные в две большие букли и плотно приглаженные надо лбом.

Его спутник протолкался к нему меж почтительно застывших солдатских фигур и встал за спиной. Генерал оторвался от бесцеремонного созерцания бледного, напряженного женского лица и оглянулся.

– Велите солдатам идти, Дмитрий Васильевич, – произнес он по-немецки голосом мягким и даже приятным, однако с той же нервозностью, которая сквозила во всем его облике.

Второй господин властно махнул капралу.

– Янычары, – буркнул он пренебрежительно, не заметив, как изумленно поглядела на него при сем слове женщина, – эти русские не знают дисциплины, ничего толком не умеют, они…

Дмитрий Васильевич предостерегающе кашлянул, и генерал опомнился:

– Впрочем, сие к делу не относится. Итак, сударыня… – Он глядел на женщину, но при этом его глаза странным образом избегали ее прямого взора. – Итак, мы получили ваше известие, касающееся родства княгини Дараган с известной вам особою.

– Разумеется, вы его получили, – по-русски ответила женщина. – Иначе я не была бы здесь.

Дмитрий Васильевич бросил на нее быстрый взгляд, уловив легкий оттенок язвительности; генерал ничего такого не заметил.

– А и впрямь! – воскликнул он тоже по-русски, дурно выговаривая слова. – Вы догадливы, кузина.

Женщина так вздрогнула, что генерал с некоторым испугом отшатнулся от нее.

– Я писала государыне, – тихо сказала она. – Я предполагала, что мое положение дает мне некоторое право увидеться лично с нею, а не с…

– Не с государем? – фамильярно ухмыльнулся ее собеседник. – Какая же для вас разница, madame?

Ее глаза, цвет которых в полумраке был неразличим, растерянно перебегали с его лица на лицо Дмитрия Васильевича.

– Я вас не понимаю, господа, – взволнованно проговорила узница. – Извольте объясниться. Я прибыла в Россию и тотчас известила об сем императрицу, однако вместо ответа была арестована на въезде в Санкт-Петербург и безо всяких пояснений препровождена в крепость; и уже счет дням потеряла…

– Не извольте беспокоиться, – перебил кареглазый, – вы здесь два месяца, день в день, я это знаю доподлинно, ибо читал ваше письмо и сам отдавал приказ о вашем задержании.

Внезапно вспыхнувший румянец ее щек был виден даже в тени.

– Но как вы осмелились? – проговорила она так тихо, словно горло ее свело от гнева. – Как решились? Прежде вы задержали посланника моего, герра Дитцеля, теперь – меня! Что все это значит?

Видно было, ее слова изумили генерала и в то же время порадовали его.

– Знаете, кузина, – проговорил он оживленно, – ежели и были у меня прежде сомнения относительно вашего звания, то нынче ваша осведомленность их вполне рассеяла!

Дмитрий Васильевич неодобрительно качнул головою и счел нужным вмешаться:

– Позволю себе заметить, что об сем беседа у нас впереди. Прежде следовало бы сделать madame некоторые пояснения относительно теперешнего положения дел…

Он напоминал лису, пробующую лапою первый ледок; столь осторожен и деликатен был самый звук его голоса.

– Верно, – кивнул генерал. – Ты всегда прав, Дмитрий Васильевич. Вот и займись этим, друг мой. А я покурю.

Он извлек из кармана плаща кисет и небольшую трубочку и начал набивать ее табаком; и через мгновение каморка наполнилась клубами дыма.

Узница метнула на него острый взгляд, который никак нельзя было назвать приязненным; потом, вытянув из рукава комочек кружевного платка, прижала его к носу. Жест сей был более чем откровенен. Однако генерал слишком погрузился в свое удовольствие, чтобы заметить его.

Тогда, вздохнув с видом терпеливой мученицы, молодая женщина обратила взор на Дмитрия Васильевича, и он заговорил:

– Сейчас я исправлю свое упущение и сделаю то, с чего надлежало бы начать, явившись перед дамою, – представиться. Честь имею – Дмитрий Васильевич Волков, личный секретарь его императорского величества государя Петра Третьего.

При сих словах он отвесил поклон в сторону генерала, самозабвенно дымящего своею трубкою, не спуская при этом пристальных, чуть навыкате, светлых глаз с женщины, которая так и вскинулась, стиснула руки у горла. Но не проронила ни слова.

Дмитрий Васильевич продолжил:

– Послание ваше, сударыня, не могло быть получено императрицею, потому что уже 17 ноября минувшего года ее величество сильно простудилась. Началась лихорадка; и, хотя после лекарств пришло некоторое облегчение, все же простуда ускорила течение печальных событий. С 12 декабря чередовались кровавая рвота, сильный кашель, приступы забытья. 23 декабря ее величество, почуяв близость кончины, исповедовалась. 24-го соборовалась. Вечером того же дня дважды заставляла читать отходную молитву, повторяя ее за духовником. А 25 декабря минувшего года, в четвертом часу дня, государыня почила в бозе. Ее секретарь, князь Трубецкой, объявил всем собравшимся о восшествии на престол императора Петра Феодоровича…

Он умолк, сделав округлый жест в сторону «генерала», который уже прикончил свою трубочку и с видимым сожалением прятал ее в карман плаща.

Узница не проронила ни слова; сидела неподвижно; только резко опустила руки, словно из них ушла вся сила.

Тишина сделалась неестественной. Дмитрий Васильевич, кашлянув, проговорил, словно желая добавить необходимый штрих к недорисованному портрету:

– За неделю до кончины ее императорское величество Елизавета Петровна подписала указ, который повелевал освободить осужденных за кормчество и продажу соли, а также предписывал вернуть им имущество.

– А я, – словно ребенок, который не выносит, когда в его присутствии хвалят другого, ревниво подхватил тот, кому теперь принадлежала Россия, – а я уже успел издать манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», сыскавший всеобщее расположение и одобрение прежде всего потому, что раньше дворяне должны были состоять на военной или гражданской службе. И это считалось смыслом их существования; теперь же они получили право по желанию поступать на службу и в любое время выходить в отставку…

Он не договорил. Узница вдруг простерла к нему руки движением столь отчаянным, что Петр, смешавшись, кашлянул.

– Христа ради, – умоляюще проговорила она, – о чем это вы все говорите? Я не понимаю!

Петр в растерянности оглянулся на своего секретаря. Тот прикрыл глаза, выразив на лице величайшую покорность воле всевышнего, но не сказал ни слова.

– Ваша матушка скончалась, – нетерпеливо проговорил Петр. – Теперь я государь. Ясно вам?

– Умерла?! Так он был прав?.. – невнятно пробормотала узница. – Но как же… она? Как же я?! – И повалилась на постель без чувств.

* * *

Император и его секретарь растерянно глядели то друг на друга, то на беспомощно поникшую женскую фигуру.

– Вот те на, – пробормотал наконец Петр. – Не приказать ли воды принести?

Волков вздохнул и присел на краешек кровати, с удовольствием вытянув ноги.

– Ничего, государь. Подождем покуда. Дамские обмороки – это, знаете… – Он многозначительно прищелкнул пальцами.

Петр нерешительно улыбнулся в ответ.

– Напрасно я сам сюда пришел. Екатерина тут разобралась бы несравненно лучше. Не зря я ее называю госпожою разумных советов.

– Не уверен, – сухо возразил Волков. – В делах необоснованных претензий на престол надлежит разбираться самому самодержцу, а не его жене, какова бы разумна она бы ни была.

– Ну да, жена, – пробурчал император тоном капризного ребенка. – Екатерина сказывала, что еще в детстве какая-то гадалка посулила ей обладание тремя коронами; вот она по сю пору и лелеет свои честолюбивые замыслы, старается к их осуществлению, а я, супруг, ей не помеха, не утеха, не государь, не любовник… Она меня пугает, как вся эта непонятная страна!

Он осмотрелся настороженно, словно в углах этой теснейшей в мире камеры таились все призраки преисподней, и вдруг застонал, мученически заведя глаза:

– И здесь они! И здесь!..

Волков проследил его взгляд и опустил голову, пряча улыбку, ибо взор, который император устремил на образок Николая Чудотворца, мог быть сравним лишь со взглядом царя Ирода на Иоанна Крестителя.

– Полно, государь, – пробормотал Волков. – Хоть одна иконка должна быть в тюремной камере! Мы же печемся не токмо лишь о наказании преступников, но и о спасении их душ.

– Ну одна – пусть, – с трудом успокаивался Петр. – Но как вспомню, сколько их в церквях! Это злоупотребление, это расточительство, эта варварская пышность! Я издам указ, чтобы все образа, за исключением двух – Спасителя и Божьей Матери, были уничтожены. Велю также, чтобы русское духовенство бросило носить бороды и долгополое платье и впредь одевалось так, как одеваются протестантские пасторы.

– Этак вы скоро прослывете неприятелем веры российской, врагов наживете! – усмехнулся Волков.

– Если бы русские хотели мне зла, они давно бы это сделали, – отмахнулся Петр. – Да и разве я враг веры их? Я веротерпивец, не в пример покойной тетушке! То обедаю в обществе членов святейшего Синода, то навещаю католическую церковь францисканцев, то завтракаю у пасторов и подписываю план их новой церкви. И раскольников притеснять я бы воспретил!

Волков покорно кивнул. Подобное он уже не раз слышал, но привычно изображал на лице вежливый интерес, думая в эту минуту о чем угодно, только не о церковных реформах. Пожалуй, его равнодушия поубавилось бы, знай он, что у императора есть гораздо более внимательный слушатель… вернее, слушательница…

* * *

Узница вовсе не лишилась чувств. И не такое в жизни испытывать приходилось, чтобы хлопнуться в обморок от вести, которую давным-давно знала. Точнее, догадывалась, что сие вот-вот должно свершиться.

Еще когда ее задержали на заставе при въезде в Санкт-Петербург, заподозрила неладное. А как подумаешь, что всего этого можно было избежать, назовись она не тем именем, кое значилось в документах! На добывание этих документов было затрачено столько сил в Риме, а здесь их никто не спрашивал. Квартальный отставной прапорщик, сидевший в караульне в худом колпаке и затасканном халате, из-под которого выглядывал красный, изрядно потертый военный кафтан, лениво спросил, кто едет, и проглотил бы любую ложь; при имени же княгини Дараган сонливость его как рукою сняло. Он вскочил и, испуганно оглядываясь на путешественницу, трусцой выбежал в сени, откуда воротился с двумя гренадерами и сержантом, велевшим ей идти в сани. И у нее, глупой, неразумной, еще мелькнула тщеславная мысль, что это, наверное, эскорт, определенный ей волею императрицы!

Один из гренадеров небрежно смахнул с козел кучера и занял его место, не обращая никакого внимания на отчаянные вопли поляка, который лишился всего своего имущества. Сержант и второй гренадер бдительно уселись обочь путешественницы. Какая-то шатающаяся фигура (небось страж заставы, бывший не очень трезвым) откинула рогатку, стоявшую на полуотломанном колесе. Кони понеслись… Вскоре они приехали прямыми, четкими, короткими улицами к Мойке; там пересели в ожидающую шлюпку. Едва поместились, сержант велел лодочнику: «Отваливай!» Мойкою выбравшись на Неву, шлюпка начала держать к зыбкому силуэту крепости и пристала к Невским воротам. И тут наконец-то путешественница поняла, что не эскорт сопровождал ее, а конвой. И всем ее честолюбивым замыслам пришел конец.

Это двухмесячное заключение в темной и тесной каморке было самым лучшим лекарством для ее неутоленного тщеславия! Сейчас ей уже не хотелось ничего: ни трона, ни богатства, ни почестей, ни исполнения грандиозных планов, ни даже счастья и любви, а только свободы… Только воли быть самой собою. Воли идти куда идется, делать что хочется. Однако необдуманные слова нового императора (он был так порывист, что казался способен на принятие самых важных решений под влиянием мгновения или случайной мысли), назвавшего ту, кого он видел впервые в жизни, кузиною и заявившего, что верит ей безусловно, возродили в ее душе некоторую надежду – совсем робкую; и ей теперь надо было собраться с мыслями, немного освоиться с этим крохотным огонечком в окружающей тьме… Ей нужно было время, потому она и разыграла сей обморок.

И вот теперь, лежа в неудобной, безвольной позе, уткнувшись лицом в твердую, плоскую подушку, она слушала разговор людей, в руках которых находилась вся ее жизнь или то, что от нее осталось, и думала, что, наверное, прав был человек, называвший себя мессиром Ордена и уверявший, будто правление сего государя долго не продлится. Что же, предсказание о смерти Елизаветы Петровны уже сбылось, почему бы не сбыться и этому пророчеству? В Петре явственно проглядывало что-то запоздало-детское. Эти непоседливость, робость, беспечность, нескромность, неумение увидеть в поведении человека больше, чем он говорит и желает показать, были странны у взрослого – у монарха! И даже то, что могло насторожить, – полное отсутствие приверженности православию – постепенно стало казаться ей не установкою Ордена, а неразборчивостью существа, которое само себя не понимает, бога в себе не видит и места себе найти не может.

«Ум его непроницателен, а стало быть, его возможно провести», – подумала узница и решила, что пора вернуться к жизни. Тем паче что гости начали уже проявлять явное нетерпение: Волков даже приоткрыл дверь и велел капралу, стоявшему навытяжку, кликнуть надзирателя с водою.

Узница услыхала шаркающие шаги, звон ключей, знакомое ворчание и открыла глаза как раз в тот миг, когда в камеру вошел человек вида самого ужасного и отталкивающего, истинного душегубца, ибо голова его была обернута белою окровавленною тряпкою. И, несмотря на напряженность и даже опасность своего положения, она с трудом сдержала смех, заметив, как отшатнулись Петр и его секретарь от сего стража, бывшего на деле добрейшим существом, истинным отцом всем заключенным. А что до окровавленной повязки, то надзиратель вечно маялся головною болью, а потому привязывал себе на лоб клюкву; иного лекарства он не признавал.

Право, когда б не он, узница, возможно, не совладала бы с отчаянием, кое частенько обуревало ее и заставляло звать к себе смерть. Ведь не кто иной, как тюремщик, явил ей милосердие и жалость в те самые первые и самые опасные дни заключения, когда она никак не могла осознать свершившееся и смириться с ним. Бог весть почему, по чьему приказанию, поначалу не давали ей свечей; даже лампадка не горела перед образом. В крошечное оконце почти не проникало света короткого зимнего дня; и узница никак не могла совладать с ужасом, леденившим все ее существо. Гробовая темнота, в которой оживали самые изощренные страхи; гулкая тишина, прерываемая иногда шептанием стражей за дверью, весьма похожим на ползанье гадких насекомых; неизвестность течения времени; сердечная скорбь, безысходность и безнадежность – все сие, одно с другим непрестанно сталкиваясь и одно другое неизменно усиливая, производило в голове ее безумную бурю, в сердце – мертвенное отчаяние.

Но всему свое время… Всему свой конец.

Еще в первый день этот же надзиратель, имя его было Макар, перед тем как вести узницу в темницу, показал ей пятикопеешник и сказал:

– Сие жалуется тебе на корм, что велишь купить?

– Ешь сам, – ответила тогда узница и отвечала так в следующие два дня. Но в четвертый (счет она могла вести лишь по пятакам, ибо всякое иное понятие дня и ночи у нее спуталось) Макар явился со свечкою и, зажегши лампадку перед образом, сказал тихо, осветив бледное, изнуренное, исплаканное лицо и растрепанные волосы:

– Что, сударыня, не кушаешь? Бог милостив, коли не виновна ты, корить себя грех. У тебя теперь пять алтынников, я сготовлю тебе кашицу знатную и калачик принесу.

– Друг мой, у меня во рту все сухо, – прошелестела узница, во все эти дни не принимавшая иного питья, кроме кружки холодной воды.

– Тотчас, матушка, подам чайку, – отозвался Макар и засим на самом деле скоро принес в горшочке сбитень и копеечную булку.

Простая русская пища немало способствовала успокоению заключенной. На другое утро также поданы были ей сбитень с булкою, в полдень – кашица с говядиною, что и продолжалось ежедневно. А коль скоро начала она есть и пить, то родничок жизни и надежды, пусть против воли, забил в ней, обращаясь речкою и прихотливо пролагая свое течение.

Макар это очень даже чувствовал. Ни в какие особенные разговоры он с узницей не вступал; однако в те ночи, когда надлежало караулить ему, позволял отворить крошечное оконце, в которое и воробью было не пролететь, и освежить спертый воздух камеры; то приносил тихонько лоханку с горячею водою и щелоку для мытья волос, дозволяя при этом состирнуть и бельишко; потом сам же, с немужскою ловкостью, затирал лужи на каменном полу. Не кто иной, как Макар, своей волею и риском принес ей теплый платок, бог весть где его раздобыв (узница порою думала, что прежде сей платок принадлежал какой-то сестре ее по несчастью, возможно, умершей в сих стенах, но такие мысли не пугали ее, а, напротив, странным образом ободряли, ибо в нынешнем положении ее больше всего страшила не близость смерти, а одиночество); именно Макар баловал ее то квашеной капустою, то соленым огурчиком, а уж клюква мороженая у нее и вовсе не выводилась, поддерживая силы телесные так же, как духовные силы поддерживал Макар своею добротою.

Вот каков был он, страж сего узилища; и заключенная поспешила «очнуться» еще и потому, что не желала огорчить его своею слабостью.

Она выпила воды, украдкою улыбнувшись надзирателю, и, едва тот вышел, взглянула на Петра:

– Скажите, государь, что ждет меня от вас? Плаха? Дыба? Сибирь?

Его нижняя губа обиженно оттопырилась:

– Не для того я Тайную канцелярию упразднил и столько народу из Сибири воротил, взять хотя бы Бирона, Миниха, Лестока, Лопухину Наталью, прочих множество, чтобы свою кузину туда ни за что ни про что отправить. Всей-то вины вашей, что родня мне, а какая же в том беда? Тут мне не разглядеть, а коли красоту своей матушки вы унаследовали, так моему двору будет украшение.

Она смотрела на него во все глаза, не веря тому, что слышит. Как может быть столь несдержан в своих словах государь огромной державы, как он не понимает, что любая угроза его или посул могут быть рассмотрены как предпосылки будущих действий?

Даже Волков не сдержался, крякнул досадливо. Петра, коего постоянно обуревал некий демон беспокойства, было уже не унять.

– Так решено! – воскликнул он, вскакивая. – И не беспокойтесь, кузина, я о вас не забуду. У меня память отличная, до крайних мелочей. Можете полагать себя уже свободною. Нынче же, во дворец воротясь, издам рескрипт об вашем освобождении, а о привилегиях, происхождению вашему положенных, мы еще успеем поговорить. Для начала в свите императрицы появитесь. Она удивится: кто, мол, такая? А мы ей – так и так, княгиня Дараган, ваша новая фрейлина. Начнутся толки, догадки, я люблю плодить вокруг себя большие и маленькие тайны; тут мы секрет и раскроем. Устроим в вашу честь грандиозное празднество, бал с иллюминацией, с фейерверком… Я грозы боюсь, но фейерверки обожаю!

Узница вдруг с новой силой вспомнила все мечты и планы той сдержанной и пылкой, властной, прекрасно воспитанной и образованной черноокой красавицы, которая в Греции и Италии грезила о российском троне и которая соответствовала ему куда более, нежели этот человек, вошедший в лета мужества, но оставшийся тем же, что в детстве: он вырос, не созрев. Что бы ни говорил о нем мессир, Петр не казался ни злодеем, ни интриганом, ни идиотом. Он был просто человек, заброшенный судьбою на яркий свет и неизмеримую высоту, в то время как ему следовало быть в тени и на пологом склоне, если вовсе не у подножия горы Славы.

И когда император с небрежной учтивостью раскланялся, а потом заспешил к двери, торопясь вынуть из кармана трубочку и набить ее табаком, узница ощущала в душе только пустоту и страх. Она уже знала, что никогда больше не увидит этого беспокойного кареглазого человека… Слишком велико расстояние, отделяющее желание от его воплощения, неизмерима пропасть, лежащая меж ней и этим государем, вовсе не похожим на государя.

Это же самое сказал ей и прощальный, исполненный искреннего сочувствия взгляд Волкова. Но с проницательностью, открывающейся у людей лишь на грани смерти или в минуту крайнего отчаяния, она ощутила, что если Петр позабудет о ней по врожденному легкомыслию, то секретарь его – по нежеланию обременять себя новою и напрасною заботою.

Она почти угадала. Почти… Но все же не совсем. Ибо если Петр и в самом деле позабыл о своих обещаниях уже на другой день, то Волкову просто не дали сего сделать. Виновницей оказалась Екатерина Алексеевна…

Дмитрий Васильевич Волков был выдающейся государственною фигурою. Главные решения царствования Петра связаны с именем Волкова, и Екатерина сие понимала. Эта умнейшая из женщин своего времени предпочитала не врагов наживать, а приобретать друзей или хотя бы доброжелателей, а потому обращение ее с тайным секретарем, возглавлявшим личную канцелярию ее супруга, было вполне ровным и даже приветливым. В свою очередь, Дмитрий Васильевич не отказался ответить Екатерине, когда та, словно невзначай, поинтересовалась, кого и зачем навещал Петр в крепости. Волков не более чем ответил на вопрос, тем паче что кое-что Екатерине уже было известно из окольных источников. Он вполне разделял любовь Екатерины Алексеевны к французской поговорке: «Не довольно быть вельможею, нужно быть еще учтивым», – и поступил именно так.

Этим и объяснялось неожиданное явление в крепость еще двух посетителей в гвардейских мундирах, которые повелели провести себя в камеру узницы, называемой во всех тюремных списках «Елизаветою Дараган, прибывшей из Варшавы».

* * *

В эту ночь, когда тяжелый сон настиг ее среди полного разброда мыслей и сонма рухнувших надежд, привиделась ей снова Италия как место райского спокойствия и блаженства: леса лавров среди каменных россыпей в Campagna di Roma. Плющ завешивал целые стены и взбирался высоко, до зияющих провалами сводов. Прямые белые стволы и длинные шелковистые листья светились среди развалин. По узкой белой дорожке шла хорошенькая девушка с кудрявой головкою, перевязанной лентою, и несла в переднике охапку цветов. Цветы были у нее на груди, цветы были у нее в волосах, ее губы были похожи на цветы… В левой руке она держала фиалки, обернутые косынкою. Косынка вдруг развернулась, фиалки посыпались на белую дорожку, что вилась меж изящных античных руин. Девушка наклонилась их собрать, но теперь высыпались цветы из передника, из прядей мягких, вьющихся волос… Она собирала анемоны, фиалки, мелкие ранние розы; они падали снова и снова. Узница уже не смотрела на эту девушку со стороны; она сама была ею, и эти цветы были ее цветами, вот только собрать их никак не удавалось, как если бы вся жизнь ее со всеми радостями, мечтаниями, красотою вдруг выпала из рук.

Она и не заметила, как местность вокруг переменилась. Здесь все было похоже на землю, но не существовало ни дождя, ни града, ни росы, ни облаков, ни радуги – ничего, что оживляет и украшает округу. Эта неподвижность была неподвижностью чистилища, его безжизненностью. Так она шла и шла, пока туман вокруг не сгустился, пока не наступила средь бела дня странная, мутная ночь, и только в дали, в дали недостижимой, мерцал тихий свет…

Узница пробудилась с бешено бьющимся сердцем, уж не помня, что страшного было, что прошло. И прошло ли?

Чтобы не думать о разочаровании вчерашнего дня, о безысходности ночи, она долго причесывала обломком гребня утратившие былую красоту, ставшие жесткими волосы. Медленно заплела косу и обернула вокруг головы. Потом сбросила с голых плеч платок, спустила рубашку и снова долго, долго обтирала мокрым лоскутком похудевшее тело. Она старалась ни о чем не думать, кроме того, что волосы у нее чистые (благодаря Макару, третьего дня устроившему ей малую баньку), что телу приятна влажная прохлада… Потом она стряхнула свое темно-зеленое бархатное платье, стараясь не видеть потертостей на локтях и пятен на подоле (ведь уже который месяц оно было ее единственной одеждою), и неспешно оделась, расправив каждую сборку на пышной юбке.

В оконце сочился бледный полусвет. Узница, постояв перед образом и безразлично поглядев в полуразличимый лик святого, на его сурово воздетые персты, села пить еще теплый, хоть и жидкий чаек. Ныне был другой надзиратель – не Макар, и на ее столе это явственно сказывалось. Во рту было горько; ничто не могло этой горечи отбить; но ей удалось убедить себя, что вкус чая приятен, потому что теперь ничего иного не оставалось, как тщательно изыскивать самомельчайшую крупинку удовольствия в полной отвратительности ее заточения. Иначе – не выжить. Иначе – биться головой о стену, выть горько и безнадежно, проклиная всю свою жизнь. Узница была не из тех, кто умеет жить воспоминаниями: даже настоящее она всегда торопила, чтобы скорее приблизить будущее; существование без будущего, без мечты было теперь для нее хуже смерти… И вдруг встрепенулось сердце: да ведь есть у нее спасение от самого крайнего отчаяния! Есть!

Подобие улыбки вспорхнуло на ее губы, она оглядела камеру. Радость несколько омрачилась пониманием, что не будет, вероятно, выхода иного, как разорвать на полосы платок да свить из них прочную веревку… А вот к чему ее привязать? Кровать деревянная, спинка сплошная, никакого крюка. А, есть! На чем-то ведь висит икона, поглядеть надо. Она подтащила стул, взобралась на него. Тут заскрежетал ключ в замке.

Узница спорхнула вниз, и, пока тяжелая дверь неспешно отворилась, она уже сидела, как всегда, забившись в уголок кровати и укутавшись в черный платок.

Сначала вошел караульный солдат и, диковато взглядывая на заключенную, воздвиг на столе рядом с ее кроватью такой огромный шандал, что она растерянно замигала и попыталась отодвинуться от света в самый дальний и темный угол.

Солдат вышел. Появились два гвардейца в низко надвинутых треуголках, в плащах, подбитых мехом, и узница подумала, что на дворе, наверное, очень холодно, может быть, метель метет…

Гвардейцы, заметив ее выражение, быстро переглянулись, потом тот из них, кто был повыше ростом, проговорил голосом хрипловатым и ломким, как у юноши:

– Соблаговолите назвать ваше истинное имя, сударыня.

– Меня зовут Августа-Елизавета, княгиня Дараган, – привычно отозвалась узница, пытаясь рассмотреть лица своих гостей.

– Вы уверены, что сие – ваше настоящее имя? – Голос возвысился, сделался нетерпеливее; узница насторожилась: так могла бы говорить женщина, стараясь выдать себя за мужчину.

Ей понадобилось время, чтобы справиться с собою и ответить елико возможно спокойно:

– Нет. Но прежде чем я назову свое истинное имя и звание, я хотела бы увериться в ваших полномочиях задавать мне подобные вопросы. Разве мало, что я отвечала вчера самому императору?

Гвардейцы помолчали, потом бывший ростом пониже выступил вперед, снимая головной убор. Этому примеру последовал второй. И узница поняла, что ее догадка была верна: перед нею стояли две женщины.

Той, что начала беседу, можно было дать около двадцати, но в чертах ее лица было и впрямь много мужского, словно по ошибке природы: тяжелый лоб, грубоватые челюсти, глубоко посаженные едкие глаза. В манерах ее также обнаруживалась некоторая угловатость, порывистость и очень мало женской грации.

Спутнице, очевидно, перевалило за тридцать. Впрочем, ее лицо выглядело чрезвычайно нежно и моложаво.

При виде сего пленительного лица сердце узницы глухо стукнуло. Она могла бы поклясться, что никогда не видела эту женщину прежде; однако не сомневалась в ее праве задавать самые серьезные вопросы, карать и миловать.

– Думаю, мне нет нужды представляться, – раздался мягкий и приятный голос, в котором едва различим был твердый акцент. – А это княгиня Дашкова, – жест в сторону мужеобразной дамы. – Она вполне в курсе дела, так что можете говорить свободно. Итак, ваше имя?

Узница уверилась в правильности своей догадки. Если вчера здесь был император, то сегодня ее удостоила посещением сама императрица! Это должно, должно было случиться, она дождалась! Наконец. И за кого бы они ее ни принимали, верят они ей или нет, она для них особа достаточно важная, почти ровня, а значит…

– Мое настоящее имя – Августа-Елизавета Романова, я родная дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны.

Очень трудно было произнести эти слова с достоинством, сидя в принужденной позе на низкой тюремной кровати, но чего узница ожидала в ответ меньше всего, так это сочувственной улыбки на губах ее коронованной посетительницы.

– Бедное дитя, зачем вы упорствуете в сем заблуждении? Ну сами рассудите, какой в этом прок? Чего вы добиваетесь? Неужто возможно, чтобы коронованный государь принял всерьез никому не ведомую наследницу своего собственного престола? Зачем повторяться, коли могли вчера сами убедиться в несерьезности его отношения к притязаниям какой-то незаконнорожденной особы, которую даже ее матушка не пожелала признать?

– Она не успела, – попыталась возразить узница, однако императрица сурово воздела палец:

– Государыня знала, что умирает, я была при ее кончине, и об Августе-Елизавете она ни слова не молвила.

– Матушка ничего не знала о моей судьбе! Возможно, считала умершею. Гонец мой был перехвачен, так что…

И вновь узницу остановила ироническая улыбка.

– Вы про герра Дитцеля? Ну что ж! Коли он ваш гонец, вы, верно, хотите с ним встретиться?

Узница перевела дыхание так быстро, что заминка осталась никем не замеченной:

– Где же он? Как чувствует себя?

– Герр Дитцель скончался от потрясения, вызванного смертью императрицы Елизаветы Петровны, – сухо ответила Екатерина.

Узница прикрыла глаза. Она видела фелугу, гонимую стремительным ветром, долговязого седовласого человека, который ловил непослушные страницы книги… Она и сама не знала, горе или облегчение овладело ее душою при этом внезапном известии.

– Думаю, – продолжала Екатерина, – в смерти господина Дитцеля равно повинны и та, которая вынудила его отправиться в столь долгое и мучительное путешествие среди зимы, невзирая на его преклонные годы, на слабость здоровья, и тот, кто перехватил его почти у цели и заточил в каземат, не позволив исполнить миссию, кою он почитал важнейшею в своей жизни. Я не берусь судить императора: действия его диктовались государственной необходимостью; скажу лишь, что, по-моему, все можно было сделать иначе… Однако в ту пору он всецело находился под влиянием весьма талантливого «дирижера» Петра Шувалова. Это человек умный, олицетворенная находчивость, также плут и мошенник, интриган из интриганов.

Узница внимала как зачарованная, хотя это имя ей ничего не говорило. Да она и не слышала почти. Все это была одна видимость внимания, на самом же деле в голове билась единственная мысль: «Что теперь делать?!»

– Шувалов слишком многое поставил на воцарение великого князя Петра, чтобы трон без борьбы уступить бог весть кому. А в Италии у него были свои осведомители, обладающие большой властью и возможностями. Они и донесли, что княгиня Дараган внезапно отправилась в Россию. Да и герр Дитцель, умирая, верил, что воспитанница его все ж воротится, а потому на смертном одре снял с себя некую вещицу и просил священника передать ее княгине Дараган. Не желаете ли взглянуть?

Императрица протянула раскрытую ладонь, на которой лежал маленький золотой медальон с цепочкою – прелестное изделие знаменитых флорентийских ювелиров.

Узница глядела на него в нерешительности, потом все же взяла. От нее не ускользнула неопределенность обращения к ней императрицы.

Она взяла изящную вещицу и нажала на створку. Та раскрылась, представив ей прелестную миниатюру молодой женщины с прекрасными голубыми очами, белоснежной кожею и выразительными устами. Чуть рыжеватые волосы были увенчаны диадемою. Узница смотрела на портрет с восхищением, готовая признать, что никогда еще не встречала столь пленительных черт и столь искусной работы художника; однако в пламенном взоре красавицы ей почудился скрытый упрек, потому она поспешила воротить медальон. Торопясь закрыть его, она сделала неверное движение, что-то щелкнуло, и оборотная сторона, которую узница полагала сплошною, тоже открылась.

Она увидела другую миниатюру, изображавшую девушку, схожую с первым портретом как две капли воды; тем сходством, какое может быть только между матерью и дочерью, разве что волосы и глаза у нее были черными да на голове не было короны.

Эти черные глаза, которые она помнила то гордыми, то нежными, то печальными! Эти глаза, которые она сама закрыла тогда, под первым октябрьским снежком, теперь, чудилось, глядели на нее с оскорбительной жалостью…

Узница захлопнула медальон, вскинула потрясенный взор на императрицу и увидела, что та подает нечто, принятое ею сперва за еще один портрет в узкой серебряной рамке.

Взглянула на мрачное, худое лицо с морщинками возле упрямо сжатых губ. Тени вокруг настороженно глядящих серых глаз, серебряные нити в русых волосах… Чье это лицо, чужое, незнакомое?

Понадобилось какое-то время, прежде чем узница поняла, что смотрит в зеркало.

* * *

– Но все-таки, скажите, где истинная Августа-Елизавета? – наконец спросила императрица.

Узница долго молчала. Этот вопрос был для нее самым страшным, потому что страшен был ответ.

Ну что она могла рассказать, если себя, только себя винила во всем, начиная с того самого дня, когда Августа начала настаивать покинуть в Болонье туринский дилижанс, которым они предполагали добраться до французской границы! План бегства, продуманный так тщательно, теперь показался Августе слишком осторожным. По мере удаления от Рима ею овладевало все более сильное, почти лихорадочное нетерпение, а угрозы Ордена уже казались лишь пустыми страхами. Тряское, неспешное движение тяжелого дилижанса вдруг сделалось непереносимым, а еще более непереносимой казалась мысль, что она сама, по собственной воле, отдаляет от себя возвращение в Россию. Ведь этим путем, как ни спеши, никак не добраться до Парижа быстрее, чем в три недели. Да примерно столько же до Берлина, а потом до Варшавы, до Санкт-Петербурга… Не меньше трех месяцев пути! Так лучше уже сейчас переменить маршрут и двинуться через Швейцарию в Вену, а оттуда – прямиком в Варшаву.

Лиза, которая о географии Европы и происходящих в ней событиях вообще не имела никакого представления, должна была согласиться с Августою, уверявшей, что так они достигнут России ровно вдвое скорее. И не миновать, наверное, обеим идти пешком через заснеженные Альпы, когда б на постоялом дворе в Болонье у них не украли все пожитки и деньги… В одной комнате с ними ночевала старушка – такая добродушная, такая благообразная да смиренная, так напомнившая обеим покинутую Яганну Стефановну, что девушки прониклись к ней величайшим доверием и беспечно уснули; когда пробудились, то увидели, что остались в чем были. Воровка лишь побоялась снять со спящей Лизы перстень с аметистом да измайловское колечко, а с Августы – серьги и браслет.

Молодая княгиня, поблагодарив небеса хоть за эту малость, решилась тем не менее пробираться на родину; к тому же проезд до Франции был оплачен. Она не могла, просто не умела сворачивать с дороги, отступать. В точности как ее великий предок Петр Первый. Но он был мужчина. Он был император. А она – женщина, едущая домой без денег, без сил и почти без надежды на удачу.

Это решение было легче принять, чем исполнить. Путешествие, задуманное как стремительное передвижение на самых лучших лошадях и в легких французских каретах с точеными стеклами, превратилось в полуголодное, лишенное всяких удобств странствие по территории пяти государств. Продав драгоценности за полцены, ехали – лишь бы ехать! – в самых неприглядных повозках; порою и пешком шли, начиная от Пруссии, куда они добрались, уж вовсе обнищав. Жизнь, эта капризная волшебница, повернулась к ним теперь только самой неумолимою стороною своею. У Августы, однако, еще оставался браслетик с изумрудами, ценой которого они могли бы обеспечить себе большее удобство передвижения, но княгиня нипочем не пожелала расстаться с браслетом, пока не достигнет Варшавы, чтобы приодеться при въезде в отечество, – не явиться к матери оборванной нищенкой.

Что же, Лизе не впервой было голодать и бедовать. Но Августа… Она была до такой степени истерзана долгой, трудной дорогою, постоянным желанием досыта поесть и вволю выспаться, что сделалась раздражительной, в любую минуту готовой к слезам, ненавидящей всякого встречного-поперечного за дерзкий взгляд, за резкое слово, за небрежный отказ снизить цену проезда, кружки молока, куска хлеба… А на грубость, дерзость она теперь натыкалась не в пример чаще, чем прежде, когда, охраняемая верными слугами, денно и нощно лелеяла мечту о возвращении к российскому престолу. Теперь Августа знала, что Фортуна – не ленивая, слепая женщина, а чудовище с жестоким и ужасным ликом, с сотнею рук, одни из которых поднимают людей на самые высокие ступени земного величия, другие – наносят тяжкие удары и низвергают.

Казалось, уже тогда, среди летней благодати, хоть чуть-чуть, но смягчавшей тяготы пути (не холодно было и в чистом поле переночевать) и даровавшей бесплатное пропитание из садов и огородов, Августа интуитивно ощущала свой неизбежный конец… Теперь путь ее в Россию был не исполнением чаяний, а просто путем зверя в свою нору, где он хотел бы перевести дух, зализать раны. Или хоть умереть.

На исходе октября две молодые женщины в оборванном платье брели по дороге из Лодзи в Варшаву. Они давно уже не разговаривали между собой: усталость превозмогла все чувства.

Лиза шла чуть впереди, изредка приостанавливаясь, чтобы подождать отставшую Августу. Ее подруга сегодня была особенно молчалива, шла с трудом, понуро, но стоило Лизе взять ее под руку, чтобы помочь, выдергивала руку почти сердито. Ну, она и ушла постепенно вперед и даже оглядываться старалась как можно реже, чтобы не раздражать Августу.

Вдруг странное, непривычное ощущение одиночества оледенило спину. Лиза оглянулась – и, ахнув, со всех ног кинулась туда, где темнела на обочине скорчившаяся фигурка.

Лежавшая на земле Августа вдруг показалась ей такой маленькой и жалкой, что она упала на колени, подхватила, ласково повернула к себе и вскрикнула от страха: лицо Августы было багрово от жара, да и все изможденное тело ее пылало огнем.

Лиза не верила глазам. Она, кажется, меньше удивилась бы, окажись вдруг на дороге Джудиче с тем самым ножом, которым он поразил Фальконе, чем тому, что произошло само собою. И так неожиданно, так внезапно! Словно бы молния ударила с небес и поразила Августу.

– Вставай, вставай же, Агостина, – прошептала Лиза, надеясь этим ласковым именем прежних, счастливых дней вернуть ей сознание, но та не слышала. Слезинка упала на щеку Августы и вмиг исчезла, словно коснувшись раскаленной печки.

Прижимая к груди голову бесчувственной подруги, Лиза беспомощно огляделась.

Дорога да лес. Что еще она увидит? Пусто: ни хуторка, ни местечка, ни селения, ни даже убогой корчмы. Где искать, куда бежать, кого просить о помощи?! И как холодно, как же холодно!.. Сейчас бы согреть Августу, горячим напоить, уложить в теплую постель…

– О господи, о Пресвятая Дева, да помогите же хоть кто-нибудь!..

Опустив подругу наземь, Лиза вскочила и принялась рвать на обочине пожелтевшую траву. Не заметив в зарослях небольшую канавку, провалилась в нее, едва не вывихнув ногу. Вновь подступили слезы, но тут же она возблагодарила судьбу хоть за это подспорье и принялась ломать ветки, с которых осенние ветры сорвали уже почти всю листву, и устилать дно канавы. Земля была сыроватая, но на дне не хлюпало, спасибо и на том. Набросала на ветки палого листа, травы, что посуше, потом с величайшим трудом перетащила на это убогое ложе Августу и засыпала ее по самую шею травой да листьями. Лиза смутно припомнила рассказы цыганки Татьяны, которая выхаживала ее в избушке на берегу Волги, как та оборачивала тело больной сухими листьями, вытягивающими жар, и решилась последовать сему примеру. Наверняка надлежало прикладывать листья прямо к коже, но она побоялась раздеть Августу в такую стынь! Уповала лишь на то, что пылающее тело согреет, высушит траву и лист, а те согреют потом ее же. Может быть, полегчает чуточку, чтобы хоть очнулась да собралась с силами подняться, дойти до какого-нибудь жилья…

Августа слабо шевельнула обметанными, сухими губами, и Лиза решилась пройти по канаве дальше, не найдет ли где-нибудь бочажок, чтобы намочить платок и освежить лоб и губы подруги несколькими каплями воды, и вдруг услышала, как Августа невнятно шепчет что-то. Прислушалась, и дыхание перехватило от страха.

Это была песня. Сладкую итальянскую мелодию, разнеживающую сердце, Лиза узнала без труда: частенько слыхивала ее на вилле Роза. Слова, слетавшие с воспаленных уст, не столько разобрала, сколько вспомнила:

О, как молодость прекрасна,

Но мгновенна!.. Пой же, смейся!

Счастлив тот, кто счастья хочет,

А на завтра не надейся…

– Агостина! – воскликнула Лиза, не в силах больше слушать это, как бы из могилы исходящее, пение, и глаза больной широко раскрылись.

Лиза приободрилась было, наклонилась к ней с улыбкой; тотчас увидела, что смотрится словно в мутное зеркало, так незрячи, так бессмысленны и безжизненны были глаза.

– Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили, – жалобно пробормотала Августа и вдруг рванулась, воздев руки, разметав листья и траву, хрипло выкрикнула по-латыни: – Vae victis![19] – И с тяжелым вздохом рухнула навзничь.

Глаза ее остались открыты. Травинка, упавшая на бледные уста, ни разу больше не шевельнулась.

Долго еще сидела над нею Лиза – без слов, без слез, без мыслей, даже без молитв. Она машинально вертела в руках изумрудный браслет… Никакие дорогие каменья уже не могли вернуть жизнь Августе. Но они могли продлить жизнь ей, Лизе; потому она не вернула браслет подруге, как хотела поступить сначала, а надела его на свое исхудавшее запястье.

Наконец поднялась и, найдя острый сук, принялась отдирать дерн с комьями земли и закладывать канаву, в которой лежала Августа. Она исцарапала руки до крови, ничего не замечая, не чувствуя, пока тяжкий вздох ветра не заставил ее вздрогнуть.

Тучи низко опустились над лесом. В них смешивались, клубились синие, белые тени; и Лизе, глядевшей в небо сухими, суровыми глазами, чудилось, что над нею мечется то сонмище навсегда отторгнутых от земли душ, кое теперь пополнила собою Августа. Но это был только снег, первый снег, который шел все сильнее и сильнее, засыпая эту могилу… эту жизнь, это кипение страстей, величие неосуществленных стремлений… эту канувшую в Лету судьбу.

Наконец-то Лиза смогла заплакать; и рыдания ее одинокой печали вливались в заунывный стон метели: «Горе побежденным! Горе…»

2. Всего за одну улыбку

– Елизавета… – медленно произнесла императрица. – Знаешь, мне очень нравится это имя. Ты замечала, Катя, что есть имена, носители которых к тому или иному человеку особенно расположены или, напротив, относятся отвратительно? Вот Елизавета. Так звали мою дорогую воспитательницу, Елизавету Кардель. От нее я знала только самое лучшее отношение. Она была образцом добродетели и благоразумия, имела возвышенную душу, острый ум и превосходное сердце. Или покойная государыня Елизавета Петровна: всякое меж нами бывало, но дурное не вспоминается, понимаю лишь, что, когда б не ее великодушие, не быть мне в России, не быть на троне…

«И это называется «быть на троне»?» – подумала Дашкова, прекрасно знавшая, сколь неопределенно положение Екатерины при Петре III, как третирует он свою супругу. Но вслух сказала иное:

– И вы предполагаете, ваше величество, что сия Елизавета тоже будет к вам непременно расположена?

Екатерина пожала плечами и продолжала:

– Или взять мужские имена. Петр! Петр Шувалов, неприятель мой, или горячо любимый муж… – Она невесело усмехнулась. – А вот…

– А вот имя Григорий! – с улыбкой подхватила Дашкова, намекая, разумеется, на Григория Орлова. – Оно к вам чрезвычайно благожелательно, не правда ли?

И обе рассмеялись – тихонько, будто заговорщицы. Но тут послышался странный грохот, словно с большой высоты упало и разбилось что-то тяжелое; затем раздалась грубая брань, звучно произносимая молодым мужским голосом.

Собеседницы мгновение смотрели друг на друга непонимающе, потом Дашкова проворно подхватилась и прошмыгнула к двери. Через малое время воротилась, помирая со смеху.

– Несли мраморную плиту, да и уронили! Вдребезги, на мелкие кусочки разбилась! Один обломок просвистел через весь коридор, наподобие стрелы, и вонзился в шею графу Строилову. Отсель и шум, и ругань.

– Валерьяну Строилову? – изумилась Екатерина. – А он-то каким боком здесь? Строителем сделаться решил, чтоб фамилию оправдать?

– Дорогу указывал, куда нести, – сухо сказала Дашкова, увидев, что на лице императрицы нет и следа сочувствия к раненому, и подстраиваясь под ее настроение.

Впрочем, отнюдь не безразличие, а злорадство сверкнуло в глазах Екатерины. Пуще всего не терпела она в людях глупой беспардонности, а этим-то как раз и грешил Строилов…

– Куда ж волокли сию плиту? – поинтересовалась Екатерина.

Но тут Дашкова поскучнела и неохотно ответила: мол, в комнату Елизаветы Романовны.

Императрица поджала губы. Елизавета Воронцова была родною сестрою Екатерины Дашковой, но, в отличие от той, никакой приязни к государыне не питала, а числилась вполне официально любовницей Петра III, недавно получившей, кстати сказать, высшую русскую государственную награду для особы женского пола – орден Святой Екатерины. В недавно построенном Зимнем дворце после переезда туда царской семьи еще продолжалась внутренняя отделка: поправляли потолки и крышу, в которой вдруг обнаружилась течь; отделывали мрамором стены аванзалы и античной комнаты; строили манеж и над ним наводили висячий сад. С особенным тщанием украшали комнату камер-фрейлины Елизаветы Воронцовой, расписывали потолочный плафон, стены…

– Да, – проронила Екатерина, – вот, кстати, Елизавета, которую отнюдь не назовешь моей благожелательницей. – Но, увидев, как исказилось лицо княгини Дашковой, которая весьма болезненно переживала то, что она называла позором сестры, поспешила пояснить: – Я к тому, что все это полная чепуха – насчет имен. Петр Великий вон тоже Петр, но он мне – образец для подражания, жизнь его – лучший советчик. В одном я уверена доподлинно: с той Елизаветою, у которой мы с тобой вчера побывали, надобно что-то делать. Господь с ним, с ее благожелательством, – не натворила бы вреда!

– В ее положении? – пожала плечами княгиня. – Это весьма затруднительно!

– Бог весть… – осторожно молвила Екатерина. – К императору, сама знаешь, какое отношение. Особливо в гвардии. Трон под ним может и зашататься. А ну как познает народ, что в крепости заточена дочь их любимой Елизаветы Петровны, Елизавета тож? Никому же, кроме нас, пока не ведомы откровения ее и в обмане признания. Да и верить ли сему, пока не знаю. А коли она единожды наследницею назвалась, кто ей помешает и другожды так поступить?

– Кто? – вскинула Дашкова свои угрюмые, широкие брови. – Да вы! Вы и помешаете!

Минуту подруги напряженно глядели в глаза друг друга.

– Гвардия вас любит, – тихо проговорила княгиня. – Но как всякая любовь мужская, чувство сие переменчивым может оказаться. Обезопасьте же себя!

– В каком же это смысле? – не сразу спросила Екатерина, лаская собачку, льнущую к ее ногам.

Дашкова знала, что за внешним спокойствием императрицы скрывалась предельная накаленность чувств и напряженная работа мысли.

– Не на плаху же ее посылать. За что, собственно? За смелые мечтания? Так у кого их нет! Ссылка? Но из самой дальней ссылки могут лишние слухи пойти, ежели она вновь станет в обмане упорствовать.

– Монастырь… – пробормотала Дашкова, с преувеличенным вниманием разглядывая отпоровшуюся ленту на подоле своего угрюмого, как и внешность ее, коричневого платья.

– Ох, нет! – воскликнула Екатерина. Вскочила, отпихнула левретку, которая с обиженным визгом ринулась под стол, и принялась нервно расхаживать по своему кабинету, в котором отделочники еще ни за что не брались. – Нет, только не это…

Слово «монастырь» Екатерина слышать не могла без содрогания. Она хорошо знала русскую историю; и призраки цариц бывших времен, всех этих Ирин, Марий, Евдокий и прочих нелюбимых жен, заточенных волею всемогущих супругов в самые заброшенные монастыри, обреченных на забвение и медленное, унылое умирание, страшили ее хуже смерти. Ведь и над нею самой постоянно висела подобная угроза, Петр не раз высказывал сие во всеуслышание! К тому же Екатерина вовсе не ненавидела эту Елизавету, явившуюся из Рима. Но побаивалась ее… Было, было в узнице, при всей неуверенности и беззащитности, нечто: тлел какой-то подспудный огонь, мерцала тихая ярость, глубоко скрытая страстность натуры, – сила, которая могла неожиданно вырваться на свободу и сделаться неуправляемой. Страшное, дикое, чисто русское свойство! Несмотря на свое сдержанное немецкое происхождение, Екатерина в России уже много чем заразилась; много русских свойств характера переняла. Она и сама кое в чем была такова же, как эта узница, потому и опасалась ее подавленных мечтаний больше, чем явного, открытого неповиновения. Женским чутьем императрица понимала, что ее необходимо подавить, уничтожить. Но не физически, а нравственно. Бесчестие, забвение, каждодневное унижение – и самозванке уже не будет пути к возрождению!

– Значит, Валерьян Строилов? – вдруг проронила Екатерина, задумчиво глядя на молчавшую Дашкову. – А что, это мысль… Надобно наконец с ним поближе познакомиться, как ты думаешь?

* * *

О Валерьяне Строилове частенько говаривали: «Молод, красив, но дикарь, безо всякого воспитания. Истинный медведь в человеческом кафтане!» Был он из обедневшей графской семьи, держался при дворе заслугами покойного отца своего. Побывал в голштинской гвардии Петра, но за крайнюю леность свою оказался разжалован; и все же то и дело являлся на половине императора, будучи собутыльником с крепкой головою, болтуном, весельчаком и почти таким же любителем ядреного трубочного табака, как и сам Петр.

Подобно многим в свите императора, которую Екатерина, не скрываясь, называла «пошлой компанией», Валерьян Строилов руководствовался четырьмя основными житейскими правилами: религия – химера, рассудительность – порок, рассеянность – закон, мода – стихия. Он ездил на все собрания, на все балы, в спектакли, в клубы, маскарады, на рауты, но самой главной его забавою были женщины. Многие примеры во всяком роде сластолюбия подавал: имел постоянную наложницу, но не упускал и временных даров любви. Впрочем, не пропускал случая променять даму сердца на карточную даму. Иначе говоря, Строилов готов был ночи напролет играть в рокамболь, ломбер, кампи, будучи из тех азартных игроков, которые не только имения и состояния, но и жен, дочерей своих на кон ставили. О таких, как он, говорили: «Начни играть в карты сам с собою, и тут найдет средство проиграться!» Короче говоря, Строилов был в долгах, как в шелках, и единственное его достояние – нижегородская вотчина, деревня именем Любавино, была давно заложена и перезаложена. От должников он пока что всякими правдами и неправдами заклинался, пользуясь расположением государя, и продолжал беззаботное житье при дворе, уповая лишь на чудо: крупный выигрыш, который должен же был случиться хоть когда-нибудь!

Император любил азартных картежников, сам был таков, а императрица Екатерина Алексеевна их не переносила. Она частенько так про них высказывалась: «Эти люди никогда не могут быть полезными членами общества, потому что привыкли к праздной и роскошной жизни. Они хотят всю жизнь свою провести в этой пагубной игре и, таким образом лишая себя всего своего имения и нисколько об этом не заботясь, делают несчастными и других, которых они обманывают и вовлекают в игры».

До недавнего времени Екатерина полагала Строилова существом вовсе незначительным, но безобидным, мол, чем-то вроде любимых императором игрушечных солдатиков. Однако со вчерашнего дня отношение ее к Строилову резко изменилось. За ужином Петр, никогда не упускавший случая, подвыпив, публично высказать жене свое пренебрежение, вдруг принялся громко, издевательски хохотать, когда Екатерина принялась обсуждать с президентом камер-коллегии действительным тайным советником Мельгуновым число городов в Российской империи, точного количества которых не знали нигде, даже в Сенате.

Екатерина вообще старалась примениться ко всякой обстановке, в которую попадала, как бы ни была она противна ее вкусам и правилам; повергнуть в замешательство ее было трудно, да и ко многому она в жизни привыкла, но все-таки, как любую женщину, ее ранило столь злое и откровенное пренебрежение мужа. Придворные тоже всякого навидались в отношениях этих коронованных супругов и, будучи людьми искушенными и осторожными, просто делали вид, что ничего не слышат и не видят. Однако Валерьян Строилов, подбодренный изрядным количеством бокалов венгерского и малаги, громко подхихикнул императору, за что и удостоился здоровенного тычка в бок от своего соседа и быстрого, как молния, взгляда Екатерины. Вообще говоря, она не была злопамятной, но, как никто другой, умела чужую глупость делать орудием своего честолюбия, чужую слабость обращать в свою силу…

Прошло три дня. И вот императрица как бы случайно повстречала в только что отделанной античной зале графа Валерьяна. Государыня глянула на него с выражением, кое показалось графу более чем приветливым. Проницательная Дашкова ощутила приближение грозы, ибо улыбка Екатерины напоминала блистание далеких зарниц. Строилов же, проницательностью не отличавшийся, принял как должное, когда императрица, умильно осведомившись о его здоровье, произнесла:

– Счастлива нашей встрече, граф. Но вижу, что краски, в которых я вас прежде воображала, во многом уступают даже яркости вашего наряда, не говоря уже о розах, которые цветут на ваших щеках!

Одежду Строилова и впрямь никак нельзя было назвать бесцветной и однообразной. Малиновый бархатный кафтан; белые гроденоплевые штаны, застегнутые ниже колена золочеными пряжками с каменьями; ярко-голубой камзол, шитый блестками; желтые шелковые перчатки; часы с короткой цепочкою, на которой болталось не менее пяти брелоков и печаток; белье тончайшее; манжеты из дорогого кружева; белый батистовый накрахмаленный галстук. Волосы надушены, напудрены и придавлены щипцами с той именно силою, которая образовывала модную прическу а l'oiseau royal… Валерьян полагал себя неотразимым.

От издевательского и двусмысленного комплимента императрицы голова пошла кругом. Он уже видел себя новым фаворитом сей прекрасной властительницы. А поскольку щедрость ее к своим друзьям была всем известна, от Петра же он получал лишь самое незначительное содержание и жил в основном за счет карточных выигрышей (увы, куда более редких, чем проигрыши), то мысленно уже распрощался со своим прежним покровителем. Когда же Екатерина шепнула Дашковой – достаточно, впрочем, громко, чтобы граф мог расслышать: «Как он хорош! Как он прекрасно держится!» – он счел счастье свое уже свершившимся и потащился за Екатериною в ее покои, как бычок, идущий за телушкой, не зная, что его ведут на бойню.

* * *

За легким, игривым разговором, прерываемым многозначительными взглядами и улыбками, пили черный кофе. Императрица и Дашкова вкушали его с видимым удовольствием, не разбавляя; Валерьян же Строилов, раз хлебнув, ощутил сильнейшее сердцебиение и принужден был добавить в чашку добрую порцию густых сливок. Кофе Екатерине всегда варили из одного фунта на пять чашек; после нее лакеи добавляли воды в осадок и наслаждались вполне крепким напитком, а после них еще и истопники переваривали!

Что до графа, то он предпочел бы большое звено белужины и бокал шампанского. Но удостоиться от государыни приглашения на чашку ее кофе мог далеко не каждый; вдобавок Екатерина настойчиво выспрашивала Строилова обо всех его делах, и, небрежно развалясь на кушетке, он отвечал на эти вопросы, не то жалуясь, не то восхваляя себя:

– Я за картами мот! При первом проигрыше закипит кровь, как смола на огне, а меня унимать трудно!..

И Екатерина его ничуть не порицала. Напротив, глядела восхищенно, словно крупные проигрыши были бог весть какой доблестью. В этом умении дать человеку почувствовать, что есть в нем лучшего, и была тайна неотразимого обаяния, какое Екатерина производила на тех, кому хотела нравиться…Одним словом, Валерьян готов был пасть к ее ногам и признаться в своей давней и тайной страсти еще прежде, чем она произнесла, сопроводив свои слова особенно приветливым взглядом ясных очей:

– Я в вас нуждаюсь ныне гораздо больше, чем вы во мне. Но настанет время, и я воздам сторицею!

Ее взор обещал, обещал, манил, и Валерьян воскликнул с воодушевлением:

– Исполню все, что вы пожелаете!

– Друг мой, – проворковала императрица, – мне желательно вас женить!

Разверзнись сейчас потолок и обрушься в покои, Строилов был бы поражен менее, чем этими словами. Она что, издевается?! Он вытаращился на императрицу, сидевшую напротив с невинным видом. Тут еще Дашкова подлила масла в огонь:

– Я считаю героическим мужеством не храбрость в сражении, не удальство в поединках и попойках, а способность жертвовать собою и долго страдать, зная, какие мучения еще ожидают вас впереди!

Страдать? Мучения?! Валерьян дико водил глазами от одной собеседницы к другой, как вдруг его осенило: да ведь императрица, заботясь о судьбе их будущих сношений, хочет подыскать прикрытие, требуемое приличиями! Хоть великосветский брак поддерживался искусством давать друг другу свободу, все ж какая-то там где-нибудь в отдалении существующая жена будет защитою от сплетен.

Вообще-то была одна женщина, на которой Валерьян был бы не прочь жениться, но она не имела никаких средств; вдобавок была его кузиною, хотя их отношения давным-давно уже вышли за рамки чисто родственных. Анна была превосходною любовницею; и Валерьян рассудил, что она и впредь может таковой остаться. Ведь выгодный брак – это именно то средство, какое ему сейчас сильнее всего необходимо для поправления дел своих! И тут-то вероятность удачи сильнее, чем в картах. Уж наверняка императрица позаботится, чтобы ее будущий фаворит был хорошо обеспечен.

Мысленно перетасовав всех известных ему богатых невест, Валерьян ощутил в себе полную готовность пойти ва-банк и прямо сейчас жениться на любой или на всех сразу. Но сдаться так стремительно счел все же неприличным. Надобно было поманежиться. Однако императрица ждала ответа, и Строилов, приняв как можно более важный вид, провозгласил:

– Ничто, никакие богатства и красота несильны взманить меня на женитьбу вопреки выбору сердца!

– Богатство? – рассмеялась Екатерина. – Да кто здесь говорит о богатстве и красоте?! Она бесприданница и весьма нехороша собою. Но… моя протеже!

Воображение Валерьяна стремительно нарисовало образ какой-нибудь претолстой и превысокой ростом немки, которая умеет хорошо готовить всякие картофельные приправы и едва ли знает что-нибудь другое. Но нет, не может и речи быть о мезальянсе! Эта особа наверняка родственница императрицы, и сие следует ценить. Конечно, милое личико способно заставить мужчину во всякие годы дурачиться, согласно с аксиомою: «Любви все возрасты покорны!» Валерьян припомнил, как его отец перед смертью поучал при выборе будущей невесты не искать умницу и красавицу: «В таких предерзости находятся, надобно предпочесть им посредственность и даже безобразие, потому что они в супружестве любовь и верность твердо и с удовольствием хранят!» Вдобавок жениться на какой-нибудь девице из императорского рода (он уже вполне уверовал в родство своей предполагаемой невесты с Екатериною), пусть она даже неприглядна и бедна, и заиметь связи, которые постоянно поддерживали бы его, казалось Валерьяну гораздо заманчивее, чем взять богатую красавицу, но не иметь высоких покровителей.

Право, никогда еще голова графа не трудилась столь напряженно, никогда большее количество мыслей не роилось в ней за столь малое время! Ему представилось, что Екатерина дает ему карту!.. Карта глупа, а не бивши, не убьешь, – значит, надо бить. То есть вступать в эту игру, затеянную, конечно, для его же грядущей пользы.

Так-то оно так, но Валерьян позабыл, что существуют люди, определенные роковой силою неминуемо проигрывать. Он был как раз из их числа…

– Что ж, вы согласны, граф? – спросила наконец императрица, которая с величайшим интересом наблюдала за гримасами Валерьяна, означавшими напряженную работу мысли и смешившими ее до изнеможения.

– Я ваш покорный слуга, – выдавил Строилов.

– Слово? Не отступитесь? – настаивала императрица.

– Честь превыше всего! – пробормотал граф, холодея от собственной смелости, и счел наконец себя вправе спросить: – Да кто ж невеста моя?!

– Так, одна несчастная, заключенная в крепости, – небрежно отвечала Екатерина, наливая себе еще кофе. – А вам не все ли равно?

Пистолетный выстрел не попадал так метко в цель свою, как эта небрежная интонация, в одно мгновение разрушившая все честолюбивые мечты Строилова! Его изысканные и любезные манеры как рукой сняло, он взвился с кушетки с хриплым ругательством на устах. Тут же раздвинулись тяжелые портьеры, скрывавшие вход в будуар императрицы, и на пороге стал высокий, статный, могучий, будто Геркулес, красавец с мрачным взором, облаченный в гвардейский мундир и с обнаженной саблею в руках.

Это был Григорий Орлов – любовник, признанный фаворит и верный друг Екатерины, грубиян, забияка, лихая душа, всегда готовый на ссору и на то, чтобы снести голову своему обидчику. Он сам не боялся пожертвовать жизнью, когда не было другой разменной монеты, но и прикончить супротивника было для него так же просто, как пришлепнуть комара. Все братья Орловы были таковы, это была их родовая черта. По преданию, их отец, за силу и храбрость прозванный Орлом, замешанный в 1689 году в Стрелецком бунте и приговоренный к смерти, всходя на плаху, спокойно оттолкнул ногою окровавленную, только что срубленную голову товарища, мешавшую ему пройти. Царь Петр Первый увидел это движение, оно ему понравилось. Орел был помилован…

Валерьян понял, что попал в ловушку.

– Негодяй! – медленно и хрипло, с трагическими нотками произнес Орлов, не спуская с него пламенных очей. – Я мог бы прикончить тебя прямо здесь, только жаль кровью марать ковры в покоях матушки-государыни! – Он прижал руку к сердцу и поклонился Екатерине, которая сидела, собрав губы куриною гузкою, чтобы не дать им расплыться в приступе неудержимого хохота.

– Но император!.. – пискнул Валерьян, наконец-то вспомнив своего покровителя и мечтая сейчас об одном: как-нибудь выскользнуть из этого ужасного кабинета, броситься в ноги государю и поведать, каким недостойным издевательствам и мучениям подвергают его верных слуг и друзей.

– Император?! – взревел Орлов, и глаза его сверкнули ненавистью. – Да его величество мне орден пожалует, коли я такую тварь, как ты, уничтожу!

– Что же я сделал?! – едва смог трясущимися губами проговорить Строилов, лихорадочно перебирая в голове все свои мыслимые и немыслимые прегрешения. «Может, по пьянке натворил чего?» – подумал, холодея, и с изумлением увидал, что Орлов, распахнув на груди камзол, вынул четвертушку бумаги, исписанную кругом, и брезгливо подал ему.

Строилов схватил ее, прочел, шевеля губами, ибо не силен был в беглости чтения, и похолодел… Это оказалось его собственноручное письмо: неряшливое, безграмотное, там и сям изрисованное голубками, несущими в клювиках розочки, да уродливыми купидончиками и адресованное метрессе императора, полное изъявлениями самой страстной любви и намеками на многочисленные милости, уже оказанные ему Воронцовой.

Убей бог, Строилов не припомнил, когда он писал такое письмо и писал ли вовсе, хоть почерк был его. Не вызывало сомнений: оно послужит к его неминуемой погибели, ежели попадет в руки императора!

Оглядевшись и увидев три пары глаз, глядящих на него с откровенной насмешливостью, Строилов понял: это была наглая фальшивка, да вот беда – изготовленная с таким мастерством, что выглядела лучше и убедительнее всякого подлинника.

Граф Валерьян мало имел достоинств несомненных, однако считался недурным фехтовальщиком, а стало быть, славился быстротою реакции. Никто и моргнуть не успел, как он уже скомкал опасную бумажонку, сунул ее в рот и принялся торопливо жевать, вытаращив от страха глаза, то и дело давясь и громко отрыгивая.

Он ожидал бог весть чего: криков, ругани, побоев, насилия, но только не того громоподобного хохота, каким разразился Орлов. Ему вторили мелодичный, звонкий смех императрицы и сдержанные улыбки Дашковой.

– Вы были правы! – воскликнула наконец Екатерина. – Вы были правы, друзья, а я… ох, не могу, не могу! – Она так и закатилась при виде почернелых губ Строилова. – Да плюньте, граф, плюньте, Христа ради! Вы этак отравитесь, а ведь зря!

И с этими словами она выхватила из кармана своего серебристо-зеленого платья четвертушку бумаги. Точь-в-точь такую же, как та, которую только что самоотверженно сжевал злополучный Валерьян.

Более того! Дашкова и Орлов тоже держали в руках подобные бумажки.

Это был заговор, понял Строилов, тщательно подготовленный заговор с целью его погубить.

С отвращением Валерьян выплюнул свою черную невкусную жвачку и пал в ноги императрице, невнятно и жалко моля о помиловании.

– Встаньте! – соизволила сказать Екатерина, натешившись зрелищем его унижения. – Встаньте, граф! И не отчаивайтесь так, бога ради. Вот! – Она протянула ему все четыре закладные на Любавино, неведомым образом попавшие к ней, но уже с расписками: «Долг вполне выплачен». – Как видите, сия женитьба для вас все-таки выгодна. Будет куда после свадьбы въехать, где жизнь провести безвыездно, и, – голос ее стал суровым, – сие – непременное условие!

– Да вы надо мною смеетесь, ваше величество! – простонал несчастный Валерьян, все еще не веря случившемуся.

– Ведь и вы тоже надо мною смеялись… – ласково напомнила Екатерина.

Строилов не поверил ушам:

– Что? Это мне всего за одну улыбку?!

– Да, – кивнула Екатерина, глаза ее блеснули. – Не правда ли, я плачу щедро? Всего за одну улыбку вы получили жену и воротили родовое имение… А теперь, граф, вам пора! Невеста ждет вас!

Ни Екатерина, ни Валерьян, конечно, не могли знать, что за одну эту неосторожную улыбку она обрекла его на смерть столь лютую, какую не могла бы пожелать и самому злому своему врагу, – и спасла жизнь той, которой отнюдь не желала ни долгой жизни, ни счастья.

3. Свадебное путешествие

Любавино – село хоть невеликое, но доброе, домов за сотню, и на землях богатых стоит. И пашни вокруг жирные, и леса дремучие, и болота торфяные. Хоть далеко ему до таких знатных нижегородских сел, как Лысково, Катунки, Мурашкино или те же ближние к нему шубинские Работки, где испокон веков была самая оживленная пристань на пути в Азию, где так и сновали проворные паузки да завозни, дощаники да шитики; все же и Любавину было чем славиться. Глиняные залежи вокруг него богатейшие, особенно возле излучины речки Любавни, что в Волгу впадает; глина здесь в яминах серо-белая, к горшечному делу самая способная. Искони любавинцы горшечным промыслом жили не меньше, чем охотой да хлебопашеством, продавая плоды труда своего по всей Нижегородчине. За это, кроме тягла, подворной и лошадной подати, им всегда полагался добавочный денежный оброк, вынуждая торговать. Да ведь мужику не привыкать работать!

Любавино, прежде село государево, уже лет сорок принадлежало графам Строиловым: еще когда Петр Великий по пути на Каспий наведался в Нижний Новгород, он пожаловал сельцо верному сподвижнику Ивану Строилову, из безземельных дворян, да в придачу графский титул. Строилов и жена его были в преклонном возрасте и давно умерли, сын их – тоже; теперь Любавино принадлежало внуку Ивана Строилова.

Да одна беда: внука этого, барина своего, любавинцы уж позабывать стали, когда видели в последний раз. Уехал в Санкт-Петербург и будто сгинул там. Исправно обозы оброчные ему отправляли. А все ли ладно у барина – никто, кроме управляющего, и знать не знал. Управляющий был человек неплохой – из своих, приволжских, подсоседник[20], как его втихаря называли, крестник покойного графа, а все ж рука не хозяйская. Коли трудится, то не барин. Хоть по роду и не мужик, середка на половинку, к нему ни почтения, ни повиновения, какого надо, не было. Потому, когда прошел слух по селу, что возвращается молодой граф Строилов в свою вотчину, да везет с собой жену новобрачную, да еще и земли дедовские от закладных освободил, тут настали в Любавине разом и радость, и нетерпеливое ожидание. У тех же, кто помудрей да поосторожней, была и опаска: бог его весть, каков он стал, граф молодой, в столице поживши, при дворе побывши; да какова его барыня? В одном сходились: коли принесла молодая мужу хорошее приданое, коли царит меж ними лад и склад, то и людям их будет хорошо. Ну а ежели нет… остается уповать на бога.

Только на него, милостивца, оставалось уповать и самим новобрачным.

* * *

Никогда не забыть Елизавете того январского вечера, когда, чуть смерклось, вдруг заскрежетали засовы ее камеры и на пороге встал Макар во всегдашнем своем добродушно-зверском обличье, но исполненный такого беспокойства, что сердце узницы мелко и стремительно забилось. Только хотела спросить, что случилось, как Макар, неловко кланяясь, посторонился, и в камеру вступил невысокий пожилой господин в плаще и гвардейском мундире. Его темные глаза воззрились на узницу, холодный голос отчеканил:

– Именным повелением! Извольте следовать за мной!

Елизавета поднялась, как сонная, потянув за собою платок, шагнула к двери. Макар посунулся в сторону. Скорбь и страдание отразились на его лице…

Гвардеец, уже вышедший, обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть прощальный жест узницы и торопливое крестное знамение, коим осенял ее сердобольный тюремщик. Седоватые брови взлетели к высокому, с залысинами лбу, и на лице неизвестного господина появилось выражение крайнего замешательства. Елизавета думала, он сейчас обрушится на незадачливого стража с попреками за неуместное милосердие, однако худощавое лицо незнакомца смягчилось, улыбка коснулась его небольшого, узкогубого рта, и он проговорил не в пример мягче:

– Сожалею, что испугал вас, сударыня. Должен был осведомить прежде всего о решении императрицы. Простите мою оплошность…

Он велел удалиться перепуганному Макару и голосом, вновь ставшим сухим и неприязненным, уведомил, что ее величество, в своем неизреченном милосердии, избавляет узницу от сурового наказания, каковое она, несомненно, заслужила…

– Чем? Чем, о господи?! – всхлипнула Елизавета, так и не видевшая за собою никакой вины, и суровый гость свел брови:

– Ваш проступок имел замысел привести народ к смуте, когда б вы в своей дерзости упорствовать стали. Это есть оскорбление достоинства их величеств – государственное преступление, за кое пожизненная каторга была бы еще малым наказанием!

Елизавета с трудом вслушивалась в его дальнейшие слова, такая ее охватила слабость. Ссылка, казнь или безропотное отречение от всех своих опасных притязаний с подписанием соответствующих бумаг – вот что предлагалось ей на выбор. Конечно, она с готовностью согласилась на последнее. Могло ли быть иначе? Елизавета воображала, что после этого двери камеры и крепостные врата пред нею распахнутся, и хоть не было у нее ни кола ни двора, где от темной ноченьки укрыться, от дождя схорониться, как поется в песне, она готова была вплавь бежать с этого тюремного острова! Однако мучения ее еще не кончились. «Неизреченная милость» императрицы, оказывается, состояла в том, что узнице предстояло лишь сменить тюрьму и тюремщика… Воистину, она из тех людей, которые бывают жертвою самых ужасных обстоятельств самым странным, нечаянным и непридуманным образом!

Ей дали час времени, чтобы приготовиться к встрече с будущим супругом. В какой-то просторной, полутемной и очень теплой комнате молчаливая женщина усадила Елизавету в чан с горячей водой, небрежно отшвырнула в угол и ее одежду, и спасительный платок; проворно вымыла с ног до головы, потом заплела еще сырые волосы в косу, обвила вокруг головы и повязала косынкою. Острое наслаждение доставило прикосновение к телу чистого, тонкого и, очевидно, дорогого белья, нового платья: серого бархата, без кружева, лент и другого украшения, но показавшегося Елизавете самым нарядным из всего, что она когда-либо нашивала. Теплые сапожки, шубка, муфта, шаль, большой узел с чем-то мягким, душистым – должно быть, с новыми пожитками… Елизавета смотрела на все это невидящими глазами, как смотрит узник на новую тюремную одежду; и все же тело ее так истосковалось по чистоте, теплу, удобству, так откровенно блаженствовало теперь, что она тоже смогла улыбнуться, встретив одобрительную полуулыбку своего сопровождающего. Тут же вся сжалась, вспомнив, что ей предстоит.

Она шла к крепостной церкви тою же неровной, шаткою походкою, какой люди идут на эшафот. У входа ждал какой-то человек. Шуба его искрилась вся, серебрилась под молодой луною. Наткнувшись на пристальный взор сопровождающего, он поклонился молодой женщине и подал ей руку…

Никто, кроме Елизаветы, не знал, конечно, что венчание, свершавшееся в тишине и тайне в тюремной часовне, не могло быть действительно: невеста уже замужем. Она смолчала. Бог весть, что могло последовать за неосторожными признаниями! Но злая усмешка судьбы виделась ей в огоньках свечей. И так тяжело, так больно билось сердце, словно нить ее жизни вот-вот готова была оборваться в чьих-то проворных пальцах. Это второбрачное сочетание было тем именно, что окончательно подорвало ее веру в себя, в счастливую звезду, ибо на всяком пути, по которому она шла, ее непременно подстерегала ловчая яма; отняло всякую надежду на встречу с Алексеем, с отцом, князем Измайловым, которого она так мечтала отыскать, на иную – не скитальческую, а спокойную и благоприятную жизнь. Из всех чувств, кои оставались у нее по окончании церемонии, самым явственным было недоумение: неужто этой беде все же суждено было с нею приключиться и нет возможности ее избыть?!

Новобрачные пешком, в сопровождении того же гвардейца, дошли до берега, где их ждала лодка. И снова сходство двух венчаний до глубины души поразило Елизавету. Право же, она кинулась бы в ледяные, искрящиеся, тяжелые волны, не будь неколебимо уверена в одном: неумолимая рука судьбы спасет ее и на этот раз, как спасала прежде. Спасет для нового позора и будет влачить по жизни столько, сколько понадобится, пока чашу горести своей она не выпьет до последней капельки!..

Из лодки выйдя, увидали зимний возок, поставленный на полозья и запряженный четверкою лошадей. Сзади к нему было приторочено множество узлов и баулов, в их числе узел с «приданым» Елизаветы.

Муж ее, еще не проронивший ни словечка, отворил дверцу и помог взобраться ей и сопровождающему по имени Гаврила Александрович Миронов, который должен был ехать с ними до самого Нижнего Новгорода.

Елизавета забилась в угол и при свете фонаря, висевшего над головой, торопливо огляделась.

Возок был закрыт так плотно, что холодный воздух почти не попадал внутрь, хотя на окнах выступила изморозь. У ног нагромождены нагретые камни и оловянные сосуды с кипятком. Надолго ли хватит их тепла, как знать. Снаружи возок показался ей очень мал и неказист. Внутри же был достаточно просторен, чтобы вместить четырех человек, ибо, кроме нее, здесь находилась еще одна женщина, укутанная в благоухающие меха так, что виднелись только два темных глаза, изумленно раскрывшиеся при виде Елизаветы.

– Ах, остолбенение какое! – воскликнул тоненький жеманный голосок, и молодой супруг Елизаветы поспешно представил всем свою кузину с материнской стороны, Анну Яковлевну Смольникову.

– Господин граф, – неприязненно промолвил Миронов, удостоив незнакомку лишь самого скупого кивка, – об сем в нашем уговоре и речи не было!

– Не мог же я оставить свою единственную родственницу без призору и всяких средств к существованию! – с петушиным задором пискнул новобрачный, про которого Елизавета уже знала, что зовут его Валерьян Строилов. Про графский титул услышала впервые и сейчас растерялась еще пуще. Он сидел рядом с Елизаветою, и она ощутила, что он вздрагивает. То ли от страха, то ли от упоения собственной дерзостью. – Она будет жить в Любавино и помогать на первых порах жене моей хозяйствовать… Не так ли, душенька? – проговорил он принужденно, обернувшись к Елизавете. Ответила почему-то Анна Яковлевна (очевидно, такое обращение ей было не в новинку):

– Разумеется, помогу. Прежде всего бонтон… К тому же небось ваша жена, Валерьян, живши в городе, пресерьезно думает, что хлеб растет на деревьях!

– Вовсе нет, – отозвалась Елизавета. – Я хоть и впрямь жила в городе, однако сама хлебы печь умею, не раз приходилось делать сие.

Она ответила, по своему обыкновению, очень быстро, не подумавши: сказала, что с языка соскочило; и только потом ощутила боль от издевки, отчетливо прозвучавшей в словах Анны Яковлевны. Что ж, по ее выходит, будто Елизавета и родилась в каземате, коли не ведает, как хлеб растет?! И еще этот «хороший тон», которому ее надо учить! Не отвечать надо было с миролюбивой готовностью, а сразу указать наглой кузине ее место!.. Но слово сказано, миг упущен, представление о себе Елизавета дала возможность составить правильное: за себя не постоять! Новое облако тоски окутало ее непроницаемым покровом: ох, непросто будет ей сразиться с этой кузиной… Что до мужа собственного, так и того тяжелей!

Так отягощена была голова беспокойными раздумьями, что к земле клонилась. Елизавета не замечала пути.

* * *

Уж на дворе была глубокая тьма, наверное, за полночь перевалило, когда возок стал, и в окошке замигали огоньки почтовой станции. Елизавета поняла, что пришло время ночлега.

Выйдя из возка, она увидела неказистое строение, под вид полуразвалившейся крестьянской избы, только большего размера. И глазам не поверила, когда ей открылась просторная, вся в коврах и пунцовом бархате зала, в которой тут и там расставлены карточные столы и уютные кушетки. Зала была полна хмельными кавалергардами, гвардейцами и статскими молодыми и пожилыми людьми всех чинов и званий, меж которых сновали разряженные красотки и половые с шампанскими бутылками.

При виде всего этого великолепия Валерьян, стоявший рядом с женою, издал сдавленный стон такого восторга и вожделения, что Елизавете вмиг понятна сделалась вся сущность ее супруга. Он был страстный игрок, для которого жизнь – лишь карточный стол, но его главная карта бита… Дрожь, охватившая Валерьяна, была такова, что Елизавета подумала, будто он вот-вот кинется к столу, растолкает народ и метнет талью-другую, как вдруг их молчаливый сопровождающий выступил вперед и провозгласил:

– Курьер его императорского величества с особым поручением! Потрудитесь очистить помещение, господа!

В его голосе звучала такая властность, что после минутного замешательства содеялась невообразимая сутолока. Когда она улеглась, четверо путешественников остались в опустелой, разоренной зале лицом к лицу с толстухою в алом атласном роброне, по виду бывшей полковой маркитанткою, которая едва сдерживала недовольство разгоном своих гостей и в то же время трепетала под ледяным взором Миронова. Она почтительно сообщила, что для господ у нее готовы три превосходные комнаты.

– Ну что же, – бойко заявила Анна Яковлевна, которая уже раскутала свои меха и на свету оказалась хорошенькой брюнеткой с опаленными щипцами буклями, карими восточными глазками и пикантной игривостью в чуть щербатой улыбке. – Мы с Елизаветой – вы позволите без церемоний, надеюсь? – займем одну, а граф и господин генерал – две другие…

– О сударыня, – галантно перебил ее Гаврила Александрович, – чин мой всего лишь майорский, хотя благодарю вас на добром слове. Но не сочтете ли вы более правильным, коли молодые супруги в единой спальне переночуют? Ваш же покой будет девушка оберегать, – и он кивнул на дверь, где появились невзрачная, утомленная горничная, пугливо поглядывая на свою говорливую барыню, и лакей графский, которые ехали в другом, меньшем, возке.

Анна Яковлевна метнула на майора испепеляющий взгляд и застучала каблучками по коридору в указанную ей комнату. Откланялся и Миронов, бросив графу напоследок какую-то угрожающую фразу, оставшуюся непонятной Елизавете, что-то вроде: «Про письмецо-то не забудьте!» Потом в сопровождении лакея и той же горничной, которой надлежало теперь прислуживать и новой графине, молодые отправились в свою опочивальню.

* * *

Елизавета уже лежала под одеялом, отпустив Степаниду (так звали девушку) услужать Анне Яковлевне; Валерьян тоже отправил лакея, но сам долго не укладывался: ходил по комнате взад-вперед, спросил было шампанского, но оказалось, что запрещением майора вина не подадут, так что желание графа осталось не исполнено.

– Что за закон? – пробормотал он потерянно. – Жениться – и лишиться всего любезного?!

Елизавета лежала, боясь вздохнуть, чувствуя себя безмерно виноватою пред ним за самое свое существование. Принужденная улыбка приклеилась к ее устам, рыдания копились в горле.

Наконец Валерьян принялся раздеваться. Елизавета, полуотвернувшись, чтоб не глядеть, размышляла, чем же провинился перед императрицею сей молодой и вполне собой пригожий человек. На первый взгляд он был постарше Елизаветы, но лицо у него было беззаботное, а маленький носик (столь же востренький, что у кузины, – верно, это было их фамильною чертою) придавал ненужно задиристый вид. Глаза были светлые, слишком светлые при темных, непудреных волосах, отливавших рыжиною.

Увидав в распахнутой рубашке его густо заросшую курчавым волосом грудь, Елизавета вдруг содрогнулась от непонятного ужаса, отвращения, но тут же устыдила себя. Скорее всего муж ее – такая же игрушка царской прихоти, как она сама! Оба они – жертвы одной властительной руки. Потому не лучше ли им не сторониться друг друга, а попытаться получше познакомиться, может быть, даже подружиться, чтобы легче общий крест тащить, словно колодникам, одною цепью скованным?.. А потому, хоть и снедало ее глубокое уныние, она не отодвинулась, когда супруг ее улегся рядом, в тесной постели невольно прижавшись к ней. Ей было до того жаль себя и жаль его, что, протяни он сейчас ласковую руку, коснись ее груди, приголубь, и она бы со сладким всхлипом потянулась к нему, подчинилась бы со всею покорностью и нежностью, на которые только была способна; забыла бы все, от всего бы отреклась, только бы растопить в его тепле тот ледяной панцирь, который сковывал душу… Но Валерьян, приподнявшись на локте, сказал, глядя ей в лицо со скукою:

– Ну что ж, давай, коли велено!.. Я тебе, может, и непригож, да затейлив и пылок! А ты какова – поглядим сейчас. Пари держу, что не лучше Аннеты!

При этих словах он рывком задрал ей рубаху и вскочил на жену, будто петух на курицу, – так бойко и внезапно, что Елизавета и охнуть не успела, как он уже начал торопливо удовлетворять свой пыл.

О нет, он не был груб, как не был и нежен. И затейливости не сыскалось в его объятиях! Он обходился с нею, как с девкою, с которой ему вдруг восхотелось между двумя ставками за карточным столом блуд свой почесать… Скоро Валерьян уже храпел вовсю, бог его ведает, довольный, нет ли, будто сырой воды упившийся вместо молока, но не заметивший разницы.

Елизавета долго еще лежала неподвижно, словно оледенев, неотрывно глядя на тусклую свечу, пока наконец не зашлась тихими, горючими слезами, не облегчившими стесненного сердца, но принесшими спасительную дрему.

* * *

Елизавета вышла к обильному завтраку с распухшими веками, как всегда после ночных слез, и перехватила мрачный взгляд, который майор адресовал ее супругу. Ее не испугал этот взгляд, а, напротив, исполнил робкой радости. Она вовсе не желала зла Валерьяну: давно отвыкла, чтобы кто-нибудь о ней душевно пекся. И хотя она сочла, что не столько ее собственная участь, сколько возможное неповиновение Строилова вышестоящей воле так возмутило их сопровождающего, все равно ощущение покоя, тихого довольства неприметно согревало душу.

Один день пути был похож на другой, как две капли воды. Ехали с огромной скоростью, меняя на каждой подставе лошадей на свежих. Дорога была утомительна и однообразна. Елизавета чувствовала это менее своих спутников. Она ведь привыкла в тюрьме к неподвижности и уединению, потому без труда переносила унылое молчание, по большей части господствующее в возке. Нарушалось оно лишь протяжными зевками Анны Яковлевны, отчаянно скучавшей в дороге. Она не читала, не рукодельничала, а либо дремала, либо развлекалась с графом Валерьяном тем, что резалась в подкидного дурака, раскладывала сложнейшие пасьянсы или скучно сплетничала о каких-то знакомых. Миронов всю дорогу читал Геродотову «Историю» по-французски, и первое время Елизавета поглядывала на нее с вожделением: страсть хотелось читать. Потом отвлеклась, забылась и так утонула в своих новых ощущениях, что с трудом выныривала из них, когда возок останавливался.

После одной-единственной ночи Валерьян более не исполнял своих супружеских обязанностей. То ли уставал за день пути, то ли охоты не имел, то ли разочаровала жена молодая. Елизавете в том горя мало было. Она словно бы спала наяву. Точь-в-точь как там, в Татьяниной избушке, пропахшей сухими травами, или на пологом песчаном волжском берегу, под медленное таяние закатного солнца и усыпляющий шепот волны. Только здесь солнце все спешило за летящим возком, а колыбельную высвистывал ветер. Да и мысли ее были сперва обрывочны и невнятны, как у выздоравливающего после тяжкой болезни, который полузабыл, чем жил прежде, и с трудом привыкает к скрипу снега под полозьями, искристым змейкам-поползухам, спокойствию заснеженных лесов обочь дороги, к мерцанию свечи в фонаре, звуку беззаботных голосов, теплой постели и сытной еде… Постепенно, не на другой или третий день, а через добрую неделю пути, Елизавета наконец смогла назвать то состояние, которое медленно, но верно завладело всем ее существом. Это было счастье.

Счастье тишины и покоя, непрерывного движения и смены впечатлений, будь то продымленные, захламленные либо чистенькие, уютные постоялые дворы и почтовые станции; будь то мимолетные видения златоглавых церквей, краше всех из которых был промелькнувший, как сон, храм Покрова на белой, промерзшей до самого дна Нерли; будь то суровые шеренги елей в белых зимних одеяниях, утонувших в тяжелых сугробах, осененных мерным кружением снежинок либо тающих в затейливых метельных вихрях; и почти каждый день – любопытный взор солнца, которое заглядывало то в одно, то в другое окошко возка, постепенно превращаясь из слепящего огненного шара в раскаленно-алое, уже уставшее сиять пятнышко, медленно опускавшееся на покой средь синих зубчатых вершин.

Ее неприязненная горечь к императрице порою сменялась даже неким подобием тихой признательности к той, которая все же освободила ее из заточения и воротила к жизни. Но не раз в это молчаливое самосозерцание врывалось легкое дуновение тревоги, когда Елизавета вдруг ловила на себе пристальный взгляд Миронова, оторвавшегося от книги со странным, неожиданным выражением сочувствия в маленьких темных глазах, словно в замкнутости бывшей узницы, этой невольницы людских страстей, он ощущал тихое, потаенное страдание или предчувствовал (бог его знает, как и почему!) пустоту и одиночество жизни вдвоем этой случайной пары, соединенной монаршей волею. Елизавета не хотела вникать в смысл его взоров, вновь погружаясь в свои полусонные грезы… И так продолжалось до самого Нижнего Новгорода, где их уже ожидала небольшая карета, прибывшая из Любавина для встречи барина. Миронову надлежало возвращаться в Санкт-Петербург.

Елизавета почему-то с трудом сдерживала дрожь в голосе, говоря ему прощальные скупые слова. Но, наткнувшись на его невеселую улыбку, растерялась. Растерянность ее пуще возросла, когда Гаврила Александрович вдруг подал ей ту самую книгу, которую читал всю дорогу и которая так привлекла ее внимание.

– Без любви и повиновения человек счастлив не бывает, а особливо к мужу, – сказал он всегдашним своим суховатым тоном, смягченным грустным выражением таких внимательных, понимающих, ставших почти родными глаз. – Помните это, и храни вас бог. Храни вас бог…

После этого он отбыл, лишь скупо кивнув на прощание графу и его кузине. Та долго кипятилась потом.

– Я ни от кого в свете ни малейшей наглости не перенесу, тем более от сего надсмотрщика! Ну, слава богу, от него избавились. А вы, – обернулась она к Елизавете с каким-то особенным поджатием губ, – вы помните, что ваш покровитель сказывал. Очи не бывают выше лба: как ни вертись, муж выше жены, а потому всякому приказу его подчинитесь почтительно!

Елизавета чуть улыбнулась, силясь вызвать в душе признательность к кузине мужа за такую бесцеремонную заботу о них… Скоро ей пришлось горькими слезами оплакивать свое заблуждение.

* * *

Ночь, проведенная в Нижнем Новгороде, была для Елизаветы мучительной. Постоялый двор, где расположились путешественники, находился неподалеку от Строгановской церкви. Наверху, на высоком откосе, мерцал под луной всеми своими пятью куполами такой щемяще-знакомый Ильинский храм, где в церковных книгах двухлетней давности осталась запись о сочетании браком князя Алексея Измайлова с девицею Елизаветой Елагиной. После внезапной смерти Неонилы Федоровны они были так потрясены, что даже сообразительный Николка Бутурлин только пригрозил попу молчать: никому в голову не пришло, что память об этом венчании сохранится не только в их раненых душах.

Впрочем, теперь это не имело значения ни для Алексея, след которого затерялся где-то в далеких южных морях, ни для самой Елизаветы, повенчанной с другим. Изо всех сил она убеждала себя, что тайный брак с Алексеем был позорной ошибкою, за которую оба заплатили достаточно дорого; и вообще, она была не властна в судьбе своей. Все же именно здесь, в Нижнем, при виде такого живого, такого реального напоминания о былом, как Ильинская церковь, Елизавета вдруг ощутила себя презренною изменницей, для коей любая кара справедлива.

Она была так поглощена своими ночными терзаниями, что, резко повернувшись на кровати, вдруг спохватилась, не потревожила ли Анну Яковлевну, с которой ей пришлось делить сегодня постель. Валерьян, сославшись на недомогание, спросил себе отдельную комнату. Но велика же была задумчивость Елизаветы, коли она и не приметила, как Анна исчезла!

Елизавета привстала, огляделась при свече. Комната пуста. Вся одежда Анны лежала на табуретке, но хозяйки нигде не было.

Ну мало ли куда она могла податься! По нужде вышла или прохладиться. Елизавета раскинулась поудобнее в постели, слишком узкой для двоих, и не заметила, как уснула. Да столь крепко, что и не проснулась, когда вернулась Анна; только подвинулась, ощутив прикосновение ее горячего, как огонь, тела.

Утром Валерьян выглядел вполне здоровым. Однако занемогла Анна Яковлевна. Видать, простудилась, бегая неодетая студеной ночью бог весть где. Охала, ахала за завтраком, причитала, усаживаясь в зимнюю двухместную карету, поставленную на полозья, с любавинским уже кучером, крепостным Лавром… Вещи перегрузили на телегу, и она ушла вперед. Лакею Северьяну со Степанидою предстояло проделать трехчасовой путь, стоя на запятках кареты. Она была так тесна и набита баулами Анны Яковлевны, с коими та не пожелала расстаться, что граф с женою и кузиною там едва разместились.

Но чуть остался позади Нижний (Елизавета, припав к окну, высматривала знакомые места, от волнения ничего не видя; только вдруг почудилась женщина, схожая с покойною Неонилой Федоровной, и страхом обдало, будто кипятком), как Анна Яковлевна уже вовсе расклеилась и умирающим голосом выразила пожелание лечь.

Чтобы она легла, третий пассажир должен был покинуть карету, иначе не развернуть откидного сиденья. Елизавета уже успела мысленно пожалеть Строилова, которому предстояло теперь или пересесть на облучок, или стать на запятки рядом с прислугою, но тут Анна Яковлевна, залившись слезами, простонала:

– Умоляю, Валерьян, не покидай меня! Я больше не могу выносить присутствия этой… каторжной! От нее так и разит тюремной баландою!

Елизавета обмерла. Даже не чудовищное оскорбление поразило ее, а нелепость выпада. Ночью Анна Яковлевна безропотно спала с ней в одной кровати, а тут…

– Тс-с! – прошипел граф. – Ты мне обещала, кузина! Об этом знать никто не должен, ты поняла?!

– Ох, поняла! – плаксиво вымолвила Анна Яковлевна. – И все же, пусть она уйдет, пусть уйдет! Мне от нее дурно…

У нее началась настоящая истерика, и не успела Елизавета опомниться, как уже стояла меж Северьяном и Степанидою, изумленными едва ли не пуще нее, на запятках быстро едущей кареты.

Морозы на исходе февраля еще бывают значительные. Такой денек выдался, к несчастью, и теперь. Ветер бил в лицо, вынуждая сгибаться в три погибели, чтобы укрыться от его свирепости. Руки, вцепившиеся в верхушку кареты, застыли; Елизавета их почти не чуяла. Ужас овладел всем существом ее; потрясение от равнодушной жестокости мужа было таким, что она не смогла ни плакать, ни сопротивляться ему.

Время шло. Карета подскакивала на ухабах, проваливалась в ямины. Белые стены лесов неслись справа и слева, солнце скрывалось в колючей снежной мгле, а Елизавета никак не могла осознать происшедшее. Ее укачало, тошнота поднялась к горлу, в голове помутилось. Она уже не замечала ни испуганных переглядок слуг, ни мороза, ни ветра… как вдруг, вынырнув из обморочного забытья, ощутила себя бессознательно бредущей по наезженным колеям, с двух сторон поддерживаемой Северьяном и Степанидою.

– Ради бога, очнитесь, барыня! – твердила встревоженная горничная, поглядывая вслед быстро удаляющейся карете. – Скорей, скореичка! А то отстанем, ужо зададут нам.

Елизавета чуть усмехнулась одеревеневшими губами: она, графиня, вместе со своими крепостными попала в кабалу крайней жестокости и бессердечия от их общего хозяина, ее венчанного мужа! Нет, Елизавета его пока что не боялась. Гораздо больше ее беспокоило ледяное оцепенение, охватившее все тело. Потому она, с трудом передвигая ноги, заставила себя идти все быстрее и быстрее. После и бегом побежала. И когда вновь вскочила на запятки, догнав карету, щеки ее пылали, было жарко, и даже горечь отошла. Случившееся казалось лишь досадным недоразумением, которое вот-вот разрешится. Ох, как ей хотелось мира вокруг себя и в душе своей!

Однако долог, слишком долог был путь в Любавино, слишком студен день, чтобы к исходу этого пути надежда еще тлела в ее душе.

* * *

Ни тени раскаяния не виделось в лице Валерьяна, когда уже на самом подъезде к селу он приказал жене сесть в карету. Елизавета до того устала, что даже не смогла горделиво отказаться, хотя было такое желание. Она бочком пристроилась рядом с Валерьяном и, украдкою взглядывая то на него, то на Анну Яковлевну, вдруг открыла для себя обидную, но вполне очевидную истину: да они же любовники!

Об этом достаточно красноречиво говорили и умиротворенное, победительное лицо этой кузины; и раскрасневшиеся щеки мужа, его покрытый каплями пота лоб; и беспорядок в одежде, который они, не стыдясь, не скрывали при Елизавете; а главное – та особая атмосфера греха, которая всегда окружает преступных любовников, не считающих нужным скрывать свою связь.

Многое в событиях последних дней прояснилось. Вот почему Анна Яковлевна была так раздражена бдительным присутствием Миронова, который постоянно следил, чтобы молодые спали вместе. Вот куда она бегала нынче ночью: плотский голод утолить! Но, видать, ненасытна была, коли и днем восхотелось того же… Вот чем объяснялось равнодушие Валерьяна к жене: она и впрямь не шла ни в какое сравнение с «Аннетою». Право, только такая простота, как Елизавета, могла не заметить мужниной обмолвки в их первую ночь. Да и какая там обмолвка! Они таились только перед грозным Мироновым, а теперь надобность отпала. Ясно, что за участь ждет Елизавету в графском доме, – венчанной приживалки. Истинной хозяйкою будет Анна.

«А чего бы ты хотела, каторжанка, бродяжка? – со злою издевкою спросила себя Елизавета, закрывая глаза. – Барыней сделаться? Властвовать? Счастливой быть?.. Ишь, какая! Все, все кончено, видать, со счастьем! Свою меру ты уже отмерила».

И потом, когда барская повозка промчалась по заснеженным порядкам Любавина, встречаемая земно кланяющимися крестьянами, и, пролетев через лесок, остановилась у крыльца двухэтажного господского дома, где их ожидала подобострастно согнутая дворня, Елизавету никак не покидало ощущение, что все эти люди, а не только Лавр, Северьян да Степанида, и заиндевелые кони, и ворона-каркунья, медленно пролетевшая мимо, и даже собака, вдруг истошно завывшая в сенях, словно пророча несчастье этому дому, все о ней знают; что она внушает им презрительную, насмешливую жалость своим растерянным видом; что нигде не сыскать ей отныне ни крупицы любви и нежности… И почему-то она несправедливо-горьким упреком поминала Гаврилу Александровича Миронова, который, уехавши, словно бы увез с собою всю ту малую толику счастливого спокойствия, ненадолго отпущенного ей скупой судьбой.

4. Ноченька морозная

Весна заблудилась где-то. И хотя на Евдокию первомартовскую сияло в чистом голубом небе солнце, радостно тенькали синички, ноздревато оседали на пригорках сугробы, что сулило доброе лето, уже назавтра вновь заволокло небо; и вот вторую неделю ветреные, морозные дни чередовались со снегопадами да вьюгами. Сугробы многослойными пирогами подпирали заборы, а то и валили их своей сырой тяжестью; мужики не успевали скидывать снег с крыши барского дома, расчищать подъезд; белая крупка все сыпала да сыпала. И чудно было глядеть на небо: неужто там еще не иссякли зимние припасы? И когда все же иссякнут? И настанет ли вообще весна? Мужики опасались: ежели будет дружная, то поплывет все кругом!..

Недавно Елизавета набралась храбрости, спустилась с обрыва и, отойдя подальше от берега, разгребла снег со льда, легла прямо в сугроб, приникнув лицом к морозному темному стеклу, и долго всматривалась в глубину, пока лоб не заломило. Зато была вознаграждена: там, в черной воде, в зыбкой полутьме, вдруг медленно-медленно прошла длинная серебристая тень…

Щука? А может, стерлядь? До чего же хороша! Словно бы сам дух великолепной спящей реки явился Елизавете, насмерть раненный красотою, что сияла вокруг!

В такие минуты казалось, что после долгих мучительных странствий она вернулась домой. Домой, где ее любят и ждут…

Елизавета закрыла глаза, медленно, глубоко вдыхая напоенный снегом, даже на вкус белый, благоуханный воздух последних дней зимы, и чуть улыбнулась, когда сказочная тишина рассыпалась; что-то завизжало, затявкало, ткнулось в колени, запрыгало вокруг. Это был Шарик, дворовый пес, более похожий не на шар, а на кругленькую чурочку, такой был он весь тугой и плотный. Так приятно было схватить его за курчавые бока или вислые уши, чувствуя на своем лице мокрые тычки проворного носа (о господи, единственные поцелуи, которые она получает!), и смеяться до слез, слушая счастливый, захлебывающийся визг. Потом набегали тонконогая высокая Ласка и юркая, маленькая, от земли не видать, Беляночка. С ошалело вытаращенными глазами и заливистым лаем они сбивали Елизавету с ног, валили в мягкий, пуховый сугроб; и начиналась радостная возня четырех существ, без памяти любивших друг друга, так что потом, прежде чем воротиться домой, добрых полчаса приходилось трясти шубку и сбивать снег с юбки. Варежки были хоть выжми, и Елизавета украдкою сушила их в своей светелке.

Однажды ее игру с собаками подсмотрела Анна Яковлевна, после чего колкостей, насмешек, попреков и глупости было – не оберешься! И с тех пор Елизавета остерегала минуты своей радости, тем более что они были так редки… Казалось бы, никому в этом доме она и даром не нужна. Меж тем чуть забудешься в долгожданном уединении, кто-нибудь тебя да вспугнет по самому пустяковому поводу. То главная горничная Агафья, барская наушница, которая слоняется по дому с раскаленною жаровнею в одной руке и бутылью ароматического уксуса – в другой, наливая на жаровню несколько капель и распространяя по всем комнатам удушливый, едкий запах, который только Анна Яковлевна могла называть благоуханием; у Елизаветы он вызывал удушье и кашель. Это быстро проходило, ибо сквозняки уносили вонищу, но Агафья, которой делать больше было решительно нечего, появлялась вновь… То из холодной раздастся на весь дом хлест розог, французские ругательства и девичий визг: это Стефани и Жюли, проще сказать, Степанида с Ульяною, отвечают за красоту Анны Яковлевны. Елизавета не особенно удивилась, когда это кроткое, жеманное и чувствительное создание обратилось в грубую фурию, обретя под свое начало столько крепостных и ощутив полновластие над ними. Ведь и впрямь она оказалась истинною хозяйкою Любавина!.. То в припадке слепой злобы промчится по анфиладе комнат сам граф Валерьян Демьянович, который, разбираясь с дворовыми и крестьянами, всегда доказывал и вину, и правоту одним коренным русским аргументом – кулаком: кому глаз подобьет, кому бороду выдерет, а кому и по голове достанется длинным вишневым чубуком любимой барской трубки.

Право же, воротившись в Любавино, и Валерьян, и кузина его поистине окунулись в свою стихию: самодурного всевластия и своеволия. Но если Анна Яковлевна, проспавши до полудня, другие полдня проводила за туалетом, изобретая для девичьей все новые и новые уроки в шитье бесчисленных нарядов, то Строилов резко опустился: ходил в одном и том же покрытом пятнами камзоле, замаранных штанах, неохотно брился, капризами и зуботычинами доводя до слез домашнего цирюльника Филю, много пил, обильно ел, беспрестанно курил и от злой скуки даже пытался вникать в хозяйство.

Управляющего Елизара Ильича Гребешкова, дальнего родственника своего, он время от времени в остолбенение ввергал требованиями – втрое, вчетверо увеличить штат дворни, ибо ему непременно понадобились не один-два лакея, а камердинер, дворецкий, чтец (граф уверял, будто слаб глазами, а на самом деле был просто малограмотен и ленив до безобразия), лекарь, брадобрей и парикмахер вместо самодеятельного цирюльника Фили, гардеробщик, обувщик… Кухне, по мнению барина, заразившегося от императора неистребимою страстью ко всему прусскому, требовались, как во всяком приличном немецком доме, келлермейстер (начальник винного погреба), мундкох (начальник плиты), братмейстер (заведующий жарением мяса), шлахтер (главный при варке супов) и прочие кухеншрейберы, исполнявшие второстепенные поварские должности. При выезде графа должны были сопровождать министр (в его ранг предстояло быть возведену самому Елизару Ильичу), вице-министры (старшие приказчики), герольдмейстеры и церемониймейстеры (придворная свита графа), мундшенки, обершенки и кофишенки, переименованные из старост, сотских и десятских, гайдуки, казачки, арапы, карлы, скороходы и прочая, и прочая, и прочая. Требовалось также несметное число новой женской прислуги: портних, белошвеек, кружевниц, прядильщиц, вязальщиц…

Елизару Ильичу и без барских причуд хлопот хватало. Ведь, подобно пчелам, крестьяне то и дело несли на двор господский муку, крупу, овес и прочее жито; стяги говяжьи, туши свиные и бараньи; домашних и диких птиц; коровье масло; лукошки яиц; соты или кадки чистых медов; концы холстов, свертки сукон домашних – и все это надлежало учесть, сохранить, приготовить впрок… Управляющий следил и за работами на селе, и за гончарными мастерскими, и за кирпичным заводиком, и за домом. Однако он был человеком деликатным, застенчивым и крайне пугливым, с трепетом встречал всякое указание барина, какой бы нелепостью оно ни оказалось. Опуская глаза и переминаясь, Елизар Ильич все же решился убедить его, что всякое увеличение дворни болезненно для тружеников, ибо к их оброку добавляются подушные деньги и другие поборы за дворню, а крестьянам и так передохнуть некогда. Конечно, всех крепостных можно зачислить в дворовые, но тогда просто некому будет крестьянствовать!

Тем же доводом ему слегка удалось утихомирить графа, порешившего большую часть крестьян отдавать на сторону – внаем за деньги. А то вдруг к управляющему являлся повар и со слезами признавался, что хозяйство и кухня ведутся столь скупо, что он вынужден, чтобы избежать плетей, прибавлять свои деньги (родители ему отдают все, что выручают от горшечного промысла, оставляя себе только на подати), когда закупает для графского стола пряности, чай и кофе. Стоило Елизару Ильичу выпросить увеличения столовых денег, Валерьян Демьянович затребовал отчет: сколь часто мужики новые лапти плетут. Если в зимнюю пору дней десять пару носят, то в рабочую, летнюю, и в четыре дня истаптывают, – таким образом, в год до пятидесяти пар доходит! Узнавши сие, барин назвал всех своих крестьян ворами и грабителями его лесов, с которых беззастенчиво липовое лыко на лапти дерут, и повелел увеличить срок их носки вдвое…

Никому не было покоя от Строилова. Да и сама Елизавета жила нынешним днем, от одной ссоры с мужем из-за ничего до другой. Хотя граф откровенно пренебрегал ею и, не скрываясь, посещал ночами кузину, Аннета почему-то взяла за правило, словно именно Елизавета пренебрегала супружеским долгом, во всеуслышание поучать ее нестерпимо длинными сентенциями, проникнутыми таким лицемерием и глупостью, что стоило невероятных усилий сдерживаться, сидя по утрам в столовой под наглыми взглядами прислуги и мрачным взором мужа, и слушать что-нибудь вроде:

– Не привыкай делать отказы мужу, а скорей и во всем соглашайся с ним: он не станет требовать того, чего бы ты сделать не смогла. Самим твоим послушанием и повиновением ты выиграешь его любовь к себе. Главная твоя обязанность в том, чтобы без его воли ничего не предпринимать!

И так далее. И опять, и снова. И все о том же…

Елизавета ли не была покорною?! Она ли не сносила безропотно все, с первой минуты внезапного венчания до самого последнего унижения, перенесенного по пути в Любавино? Так почему же ни в чьем лице (кроме пугливого Елизара Ильича) не находила она сочувствия? И даже Северьян, лакей графский, лучше других осведомленный о похождениях Строилова и потому особенно наглый, держал себя так, словно не граф блудил, а графиня от живого мужа завела себе душеньку. И частенько до Елизаветы долетал его шепот, словно бы ни о ком и никуда, словно бы в сторону:

– В старое-то время мужья таких жен и бивали, и за волосья привязывали!..

С удивлением и обидою видела она, что крепостные люди ее не любят, хотя ни словом, ни взглядом она никого не обидела, никому не причинила никакого зла. Елизавета как-то услышала печальный отзыв о графе: «Он, может, и умный господин, и у государя в чести, однако скольких девок омерзил, лишил их непорочности!» Да, Валерьян одною Аннетою не ограничивался. Ни одной юбки не пропускал в доме (за исключением жениной), на деревню по свадьбам хаживал, вовсю пользуясь правом первой ночи. Но у подобострастной дворни скорее нашла бы одобрение любая гнусность «своих», «хозяев», графа и его кузины, чем доброжелательство и благородство «чужой», «приблудной». А что хуже всего – «из простых»… Это обвинение было самым нелепым: осуждал-то ее кто?!

Елизавета, к несчастью, была из тех, кого самый глупый из глупцов насквозь видит.

Да, она положила для себя каждодневным заветом молчаливую покорность. Однако ни для кого не было тайною, что покорность сия чисто внешняя; и весь облик этой странной, тихой, настороженной графини как бы говорил: «Я вся во власти вашей, что вам угодно, то и делайте, однако вы властны над телом моим, а не над душою. Господь поможет мне соблюсти ее от поругания!» Эта ее горделивая замкнутость оскорбляла и злила графа, его кузину и их лизоблюдов даже более, чем явное неповиновение.

* * *

Елизар Ильич был единственным существом, приятным и симпатичным Елизавете, и во многом сближала их именно любовь к дому, который был ей мил всем, даже запахом желтых вощеных свечей, даже тем, что по некоторым комнатам в нем сидели в клетках петухи «для отогнания домового».

И сейчас, торопливо идя через заснеженный сад к черному ходу и зная, что ее лицо еще хранит отпечаток радости после возни с собаками на обрыве, Елизавета не скрывала этого, потому что на крыльце ее ждал Елизар Ильич. Но он впервые не улыбнулся в ответ на ее улыбку, глядел на нее расширенными, испуганными глазами.

– Беда, ваше сиятельство, – пробормотал Гребешков (он один ее так называл!). – Беда будет!

– Что случилось? – встревожилась Елизавета.

Управляющий покачал головой:

– Граф велел наказать мирского челобитчика!

Елизавета опустила глаза. Жаль, конечно, этого человека… Ей уже давно рвут сердце вопли избиваемых в холодной.

– Чего же он просил?

– Да ведь граф повелел на Пасху с десяток свадеб готовить: всех холостых, вплоть до четырнадцатилетних, поженить, чтобы на каждую новую семью тягло положить, когда по весне новый передел земельный будет. Крестьяне послали просить этот приказ отменить…

Елизавета нахмурилась, силясь понять, о чем речь.

– А зачем же совсем недоростков женить, если можно на взрослые семьи по второму тяглу наложить? – продолжал Елизар Ильич.

– В самом деле, – согласилась Елизавета, – вполне разумно. Вы предложили это графу?

– Я и рта раскрыть не осмелился, – отмахнулся управляющий. – Он и так был разъярен до крайности! Еще вчера пришло какое-то письмо из Петербурга, и с тех пор граф сам не свой. Повелел послать челобитчика в кирпичный завод на работы, но прежде обрить голову и бороду и надеть на шею железную рогатку.

– Какая жестокость! – с отвращением молвила Елизавета.

– Этого мало, – прошептал управляющий побелевшими губами. – На ночь приказано…

Он не договорил. Из дома донесся такой истошный рев, что собеседники в ужасе вбежали в сенцы и замерли, услышав голос графа, изрыгавшего самые отвратительные ругательства, среди которых «шлюха солдатская» было самым мягким.

Елизавета и Гребешков на миг замерли, пораженные одной ужасной мыслью: неужели их невинная болтовня вызвала этот взрыв гнева?! Они-то знали, что от Строилова можно ждать чего угодно…

Но тут же услышали захлебнувшийся визг Анны Яковлевны, и от сердца у обоих немного отлегло.

Схватившись за руки, словно перепуганные дети, они замерли под лестницей, слушая яростные вопли Строилова, обвинявшего кузину в неверности, в неприличном поведении и в разных бесстыдных выходках. Бог весть, чем умудрилась Аннета столь его разъярить, но ответы ее были не менее грубы и злословны…

Елизар Ильич стеснительно взглядывал на графиню, донельзя огорченный, что вынужден быть свидетелем столь унизительного для нее скандала, бесстыдно обнажающего связь ее мужа с другой женщиной, и бормотал, пытаясь хоть как-то успокоить:

– Поган всякий союз, в коем не сердце, а кровь одна участвует.

* * *

Весь вечер Елизавета просидела одна, дочитывая при свечке французский рыцарский роман «Окассен и Николлет», который впервые прочла еще в юности, в Елагином доме. Было в Любавине кое-что, никому, кроме нее, не нужное: богатейшая библиотека, так что подаренная Мироновым «История» оказалась не единственной отрадою для ее глаз и сердца. Правда, нынче чтению мешали назойливые мысли о злополучном челобитчике, столь жестоко и бессмысленно наказанном, да о робком Елизаре Ильиче…

Наконец глаза стали слипаться. Только юркнула в постель, приготовясь дунуть на свечу, в дверь тихонько постучали.

– Кто там? – спросила донельзя изумленная Елизавета. Никто и никогда не приходил к ней в такую пору, никакая горничная и, уж конечно, не муж! И еще больше удивилась, услыхав вкрадчивый голос Северьяна:

– Его сиятельство барыню к себе требует!

Вот так новости! Что стряслось?

– Погоди, оденусь.

– Велено, штоб шли как есть. Да и к чему одеваться, коли все равно…

Он не договорил, но ухмылка в голосе позволяла догадаться, что подразумевалось под сим внезапным вызовом.

Елизавета ощущала такое неодолимое отвращение к сценам на глазах у слуг, что произнесла как можно суше:

– Придержи язык! – и вышла на лестницу со своей свечой, давая этим понять, что услуги Северьяна ей без надобности.

Лакей не отстал, дотопал следом до самой графской спальни в противоположном крыле дома, забежал вперед и, просунув голову в дверь, объявил: «Ее сиятельство к его сиятельству!»

Спальня Валерьяна, где Елизавета прежде не была ни разу, оказалась в точности такой, как она ее себе представляла: захламленной, прокуренной, с крепким винным запахом, исходящим из откупоренных бутылей, стоявших на ночном столике, вдобавок пропитанная пресловутым ароматическим уксусом, пудрою и помадою для волос. Елизавета тотчас заскучала по своей прохладной, уютной светелке, где витало благоухание яблок, но деваться уже было некуда: она вошла и настороженно стала у порога.

– Входите, Лизхен! – вскричал Валерьян, лежавший в ночной рубахе на разобранной постели.

Он тотчас вскочил, бросился босиком к жене и, схватив ее руку, силком потащил к губам:

– Ну, упрямица, хватит же вам дуться!

Елизавета была так поражена, что безропотно позволила провести себя по комнате и усадить, правда, не на постель, как намеревался граф, а в кресло.

Валерьян был уже изрядно пьян, а тут хватил прямо из горлышка еще. Утершись рукавом, уставился на жену блестящими глазами и смотрел так долго, что сердце ее неприятно забилось.

– Вы на меня сердитесь, Лизхен? – спросил он наконец с такими ласковыми нотками в голосе, что Елизавета второй раз решила, что слух ее обманывает.

Она недоуменно взглянула в его лицо, но встретила вместо ожидаемой издевки самую любезную улыбку.

– Конечно, сердитесь, – сказал Валерьян мягким баритоном, какого она прежде никогда не слышала. – И правильно делаете! Нет мне прощения за то, как я с вами обходился. Поверьте, никто не казнит меня безжалостнее, чем я сам!

– Да господь с вами, сударь, – пробормотала вовсе растерявшаяся Елизавета, – я ведь и не в претензии…

Тут же она запрезирала себя за этот жалкий лепет прощенной служанки, но слова уже было не вернуть.

А Валерьян заметно приободрился.

– Почему же «сударь»? – спросил он с нежностью. – Разве такое обращение возможно между мужем и женою… вдобавок ночью, в спальне?

И с этими словами он разжал ее пальцы, все еще стискивавшие подсвечник, поставил его на столик, поднес ее руку к губам, но не поцеловал, а лишь погладил ею себя по щеке. Легко, едва касаясь, словно робея…

Глаза Елизаветы затуманились. В ней еще жили страхи и обиды прежних дней, но среди этой настороженности душевной она вдруг ощутила легкое дуновение покоя. Того самого, о котором напрасно мечтала столько времени. И это было так хорошо, так сладостно…

Она глядела расширенными глазами на оплывающую свечу, все глубже погружаясь в некое блаженное оцепенение, даже не замечая, что щека Валерьяна небрита и колет ее руку.

Да что случилось? У него и лицо будто бы иным сделалось. Нет, это не тот, кто унижал ее каждодневно грубостью и злобою. Это совсем другой человек!

Вдруг он быстро покрыл поцелуями ее кисть, перебрав пальцы по очереди, пощекотал губами ладонь и запястье, от чего у Елизаветы мурашки пошли по коже, а потом вскочил так внезапно, что она, решив, что все кончилось, едва смогла справиться с охватившим ее разочарованием и устыдила себя за это, и пожалела себя… Но Валерьян метнулся к столику с винами, наполнил бокал и протянул Елизавете.

– Выпей, – сказал он мягко, – прошу тебя, выпей!

Елизавета растерянно качнула головой.

– Но мне не хочется, – шепнула, недоверчиво вглядываясь в его прозрачные глаза и, к своему восторгу, видя в них все тот же ласковый свет.

Он кивнул.

– Я знаю. Но, понимаешь, мне так хочется поцеловать тебя, а я уже пил сегодня и боюсь, что тебе будет неприятен этот запах. – Он улыбнулся, и эта неожиданная деликатность, эта виноватая улыбка заставили сердце Елизаветы глухо стукнуть где-то в горле.

Не отрываясь от его глаз, она поднесла бокал к губам и медленно выпила сладкое, терпкое вино.

Оно было вдобавок и очень крепким. Елизавета поняла это уже через мгновение, когда по телу вдруг разлился жар, а комната внезапно качнулась вправо… влево… Она так давно не пила вина!

Елизавета услышала тихий смех и не тотчас поняла, что сама смеется, пытаясь нашарить у горла завязки ночной рубахи, но не в силах отыскать их.

– Тебе жарко? – опять послышался тихий, вкрадчивый шепот, такой ласковый, что у нее задрожало сердце. – Погоди. Я помогу. – И в ту же минуту она ощутила его губы на своих губах.

Даже и потом, позже, она не могла вспомнить, каким был этот первый и последний поцелуй Валерьяна. Тогда казалось, что она пьет все то же крепкое и сладкое вино. Голова кружилась все сильней. Это был поцелуй, подобный лакомству, которое она очень любила, но которого так долго (вот уже год, со времени римского карнавала!) была лишена, а сейчас она снова и снова наслаждалась им.

Сознание затуманилось от внезапно взявшего ее в плен желания ощутить рядом мужское тело. В миг просветления почувствовала руки Валерьяна на своей обнаженной груди… Потом он повел Елизавету куда-то; потом они вместе повалились на кровать… и очарование растаяло, как снег под июльским солнцем, ибо натиск Валерьяна был груб и стремителен, как у насильника, который спешит сломить свою жертву. От нежности не осталось и следа: в любви его интересовало только собственное удовлетворение. Он насыщался яростно, с хриплой бранью, приподнявшись над Елизаветой и уставясь на нее ничего не видящими, побелевшими глазами, не давая ей отвернуться и отвести взгляд, словно бы черпал новое и новое наслаждение в зрелище ее разочарования.

Господи, все это уже было. Все это уже было с нею!..

Елизавете удалось наконец повернуть голову и утереть о подушку злые слезы, как вдруг в нос с такой силою ударил запах этой несвежей, пропахшей потом постели, что она вскинулась вся в холодном поту, еле сдерживая позыв тошноты. Вдобавок свеча, стоявшая у изголовья, осветила на подушке длинный черный волос, скрутившийся змейкой, и тут Елизавету вновь едва не вывернуло наизнанку. Так она с охотою улеглась в ту самую постель, где он блудил с Аннетою и со всеми прочими? Будто побитая собачонка, приползла к хозяину за случайной, мимолетной ласкою?

Оттолкнув Валерьяна, опрометью кинулась к столу и принялась большими глотками пить сырую воду из умывального кувшина, чувствуя, что еще миг, и ее вырвет прямо на пол, отчаянно боясь взрыва новой ярости Валерьяна. Именно этот страх помешал ей тотчас уйти (да и как бежать по дому голой?!), а заставил вернуться к измятой постели. Она старалась дышать чуть-чуть, но запах горячей плоти все назойливее лез в ноздри. Теперь Елизавета никак не могла уйти. Ноги сделались как ватные, к тому же Валерьян держал ее за руку.

– Ну что? – Голос уже был совсем другой. Сытый и самодовольный. – Я тебя замучил?

Она слегка раздвинула губы в улыбке.

– Теперь ты поняла, что я раскаиваюсь истинно? – произнес он настойчиво, и Елизавета послушно кивнула. – Я связан с Аннетою слишком долго… Привык, да и жаль было ее прогнать. Это она научила меня пренебрегать тобою, – говорил Валерьян, уставясь на жену бесхитростными, широко открытыми глазами. – Но теперь с нею все кончено. Утром отошлю ее в Санкт-Петербург. Теперь я твой, вполне твой! – И он вновь пылко поцеловал ей руку.

Елизавета, которая мечтала только о том, чтобы убраться отсюда как можно скорее и никогда в жизни больше не ложиться в эту постель, пусть даже Валерьян лопнет от злости, похолодела: неужто он опять набросится на нее?!

Валерьян, наверное, решил, что она онемела от счастья, и голос его зазвучал увереннее:

– Однако мечтаю, чтоб никаких тайн не было меж нами, Лизхен. Разве мыслимо супружество, в коем муж и жена хранят себя в секрете друг от друга? Видите, я нараспашку весь, а вы – будто за семью печатями.

Елизавета пожала плечами:

– Сами знаете, как состоялся наш брак. Да ведь вы никогда ни о чем и не спрашивали…

– Не считал себя вправе! – значительно воздел палец Валерьян. – Особливо после выражения воли монаршей ничего не видеть и не слышать, чему я был послушен. Однако со вчерашнего дня устои мои несколько поколебались. Да вот, взгляните!

И он подал Елизавете смятую бумагу, кругом исписанную, развернув которую, она прочла:

«Дражайший друг Строилов! Куда ты, к черту, подевался, все и вся позабыв, в том числе и долги свои, совсем даже немалые?! Вдобавок Селина и Жужу, коих ты взвалил на мои плечи, меня и знать не желают, а все просятся к тому доброму барину, который умел их обеих враз…»

Тут Валерьян, глядевший из-за плеча Елизаветы, хихикнул, выхватил письмо и перевернул его другой стороною с восклицанием:

– Ах, нет, Лизхен, это все не для вашего сведения! Я был тогда человек холостой, а светская жизнь устанавливает свои правила. Вы вот здесь читайте!

Она вновь обратила глаза к письму:

«…а потому все мы были много озадачены внезапностью твоего отъезда. После него веселая наша компания любителей зеленого сукна начала распадаться необратимо. Небезызвестный тебе Николка Бутурлин тоже покинул нас… отправившись к праотцам! Случилось сие в высшей степени неожиданно и нелепо. Сам знаешь, что наш приятель был в подчинении у коменданта Петропавловской крепости, и выпала ему карта идти на дежурство как раз в ту ночь, когда в сию крепость обманом проникли три злоумышленника и совершили налет на камеру, в коей, по слухам, содержалась какая-то иностранка, недавно исчезнувшая неизвестно куда. Ходят слухи, будто она была самозванка, выдавала себя за дочь покойной государыни… а может быть, имела на то основания… Сие толком никому не ведомо, распространение слухов о ней всячески пресекается.

Убивши стражника той камеры, где сия особа содержалась ранее, но ничего не выведав, злодеи предприняли попытку добраться до тюремных записей, дабы проследить след исчезнувшей, однако на шум прибежали караульные солдаты, водительствуемые нашим храбрым Бутурлиным, и схватились с разбойниками. Все последние были убиты в перестрелке, а Николка словил злодейский удар ножом, от коего умер на месте. Имена злодеев остались неизвестны, как и подлинные замыслы их, однако двое из них как будто поляки, а третий, труп коего я видел собственными глазами, мужчина лет тридцати, гигантского роста и богатырского сложения, напоминающий какого-нибудь корсиканского бандита…»

* * *

Елизавета продолжала прилежно водить по строчкам глазами, но больше ничего уже не понимала. Ею овладел даже не страх, а какое-то досадливое недоумение: да неужели злоключения ее еще не закончились?! Она ни минуты не сомневалась, кто были люди, искавшие «таинственную наследницу». Месть Ордена, запоздалая месть! Значит, она должна не проклинать императрицу, ввергнувшую ее в пучину сего брака, а благодарить ее, ибо это было спасение ее жизни?

Впрочем, сия догадка поразила ее куда меньше, чем весть о гибели тюремщика (значит, Макара, ее благодетеля, добрейшей души, уже нет в живых!) и Николки Бутурлина. Поистине, какое-то проклятие небес, какое-то зло должно быть сокрыто в Елизавете, ибо она приносит несчастье всем, с кем ни соприкасается в жизни. И даже несчастный Бутурлин заплатил за их давнюю, мимолетную, но такую трагическую встречу… Какое странное, роковое совпадение!

Она так глубоко погрузилась в свои воспоминания, что не заметила, как Валерьян вынул письмо из ее пальцев, и пришла в себя не прежде, чем он дважды потряс ее за плечо:

– Лизхен, Лизхен, ради бога, ответьте! Что все сие означает?

– Спросите об том друга вашего, – шепнула она, отводя глаза. – Я здесь, при вас была, почем мне знать, что творилось в крепости?

– Нет, я не о том, – настаивал Строилов. – Поймите, я терялся в догадках относительно решения императрицы, а теперь и вовсе голова кругом идет. Скажите лишь одно: вы и впрямь – она… о коей здесь написано? Та, которую друг мой называет дочерью покойной государыни? Вы – наследница престола?!

Елизавета вскинула взор, пораженная нотками восторга и благоговения, прозвучавшими в его голосе, и увидела, что лицо графа было воодушевленным, почти счастливым.

– Елизавета, о господи! Мог ли аз, недостойный, надеяться на столькое милосердие судьбы!.. – Глаза его алчно сверкнули, и сердце Елизаветы болезненно сжалось: так он думает не о ней… не о ней, а о себе и своей удаче! – Знайте, я ваш душой и телом! Я жизнь готов положить на восстановление вашего имени и наследных прав! Я знаю многих недовольных, которые ринутся за нами по первому зову!..

– Ох, – тихо молвила Елизавета, откидываясь на подушку, – ох, боже…

Валерьян тотчас навис над нею со своими жадно приоткрывшимися губами, но Елизавета уже обрела силы. Вывернулась из его объятий, вскочила, завернулась в халат, подобрала распустившуюся косу.

– Погодите, сударь, – промолвила она, взглянув на графа столь сурово, что он невольно застыдился своей наготы и торопливо нырнул в рубаху, пригладил волосы, силясь принять елико возможно пристойный вид. – Остерегайтесь об сем говорить! Вы и сами не знаете, какие беды можете навлечь на себя. Не напрасно монаршая воля нас с вами обрекла на заточение в глуши: это только для пользы вашей! Хоть я и не та, за кого вы меня принять желаете, за мной издалека тянется кровавая рука, пощады не ведающая. Уничтожьте письмо сие и не вспоминайте о нем никогда. Я вся в воле вашей, готова быть женою покорною, но не требуйте того, чего я дать не в силах. Ничем не воротить меня на прежнюю стезю, даже и не пытайтесь, молю вас для вашей же пользы! Оставьте мечты о ярме высшей власти для тех, кто для сего предназначен по праву рождения, будьте лучше милосердным отцом крестьянам нашим – вот в чем ваше определение. Смягчите наказание челобитчику, отмените бракосочетание малолетних и вознаграждены будете куда более, нежели при опасных чаяниях…

Она говорила быстро, глотая слова, вся дрожа страшной внутренней дрожью при виде того, как менялось лицо Валерьяна.

Не будь Елизавета так встревожена, она могла бы даже рассмеяться, глядя, как, подобно луковой шелухе, слетают с графа маски вожделения, неудовлетворенного тщеславия, несбывшихся надежд и остается одна, привычная, намертво приклеенная, – личина тупой злобы.

Елизавета замерла на полуслове, внезапно поняв, что ее доводы для него – как об стенку горох, что весь сегодняшний вечер был не чем иным, как ловушкою. Не самой хитрой, но в которую она тем не менее тотчас попалась, потому что хотела этого… И одному дьяволу ведомо, что изобретет теперь Валерьян, чтобы выместить на ней свое разочарование!

Она вся сжалась, будто в ожидании удара, и тут Строилов сильным рывком опрокинул ее на постель и навис сверху.

– Вот так, да? – спросил он негромко. И, к изумлению Елизаветы, вдруг расхохотался. – Вас, стало быть, вполне устраивает нынешнее существование? И мне от вас опасаться нечего? Например, тайного послания к ее величеству с жалобою на суровое обращение.

– О чем вы? – простонала Елизавета, силясь отвернуться, ее вновь замутило от зловонного дыхания мужа. – И в мыслях я никогда не держала подобного!

– Говорила же тебе, глупец! – раздался рядом женский голос, и Елизавета содрогнулась, словно от хлесткого, с оттяжкою, удара. Это был голос Анны Яковлевны.

А вот и она сама появилась из-за полога, где, очевидно, и таилась все это время в ночной кофте и чепце, глядя с ненавистью на распростертую Елизавету.

– Ты труслив, Валерьян, труслив и глуп! – прошипела она с таким презрением, что граф вскочил и стал перед нею, словно ослушавшийся лакей. – Я смирилась с твоей дурацкой придумкою и терпеливо выслушала все, начиная от ваших любовных стонов и кончая отповедью, которую она тебе задала. Наследница престола?! Как бы не так! Будь она ею, дала бы тебе согласие, приняла бы твою помощь. Никто не отказывается от власти и богатства! Но она всего лишь воровка, воровка или убийца, браком с которой императрица пожелала тебе за что-то отомстить! Уж не знаю за что. Ты весь вечер метал бисер перед свиньями, да еще и днем вынудил разыграть эту нелепую ссору, когда мы могли гораздо лучше провести время.

Анна Яковлевна турнула с кровати Елизавету, будто кошку, потом по-хозяйски расправила скомканные простыни, кулаком взбила подушки, отряхнула нога об ногу босые ступни, юркнула под одеяло и, уютно позевывая, пробормотала, нарочно подделываясь под простонародный говор:

– Что ж ты, Валерьянушка, медлишь? Али вдругорядь решился женушку приголубить? А то, может, и я сгожусь?

Елизавета остолбенела от этой наглости.

Анна же Яковлевна, притворство сбросив, резко села и визгливо прокричала:

– Не то решил послушаться сей шлюхи каторжной и отцом-милостивцем смердам своим содеяться? Прямо сейчас и начнешь жизнь иную, праведную? – Ее так и трясло от ревности и злобы.

Елизавета, как ни была потрясена, мимолетно пожалела Аннету, вынужденную наблюдать, как ее любовник ложится в постель с другой даже не для того, чтобы утолить внезапный голод плоти, а для утешения больного тщеславия!.. Додумать она не успела. Валерьян, вконец разъяренный Аннетою, сорвался с места и вытолкал жену из комнаты.

Она ухватилась за перила, чтобы не скатиться с лестницы; однако Строилов новым тычком, таким болезненным, что Елизавета не сдержала крика, отправил ее вниз по ступеням; и она растянулась у подножия лестницы, едва переводя дух и не веря, что руки-ноги целы. Думала, этим граф удовольствуется, но он коршуном слетел сверху и кинулся на нее с кулаками, дав наконец волю своему пылкому и жестокому норову. Схватив Елизавету за косу, подтащил ее к дверям и так ударил под бока, что у нее и голосу недостало кричать.

Елизавета вдруг ощутила лютый холод и жгучее прикосновение чего-то ледяного к полуобнаженному телу. И не сразу осознала, что лежит в сугробе у крыльца, а дверь в дом с грохотом захлопнулась.

* * *

Елизавета о боли теперь и не думала, главное было не замерзнуть. Опрометью кинулась вокруг дома к черному крыльцу, но и тут сени были заперты. Она приникла к окнам, застучала кулаками в рамы, затрясла двери. Мороз тер кожу ледяным напильником, стискивал тело будто клещами. Слезы замерзали на щеках. И остатки надежды на милость судьбы, всегда выносившей ее на руках своих из предсмертных бездн, тоже замерзли в душе Елизаветы, потому что дом оставался безмолвен. Глаза ее, отчаянно озиравшие округу, вдруг наткнулись на нечто столь ужасное, что и стон замер в горле.

На тропе, ведущей в хозяйственный двор, стояла высокая дубовая колода, к которой был привязан полунагой человек, понуро свесивший на грудь голову. При лунном свете Елизавета рассмотрела царапины от поспешного бритья на его затылке, кровавые следы кнута на плечах… И вдруг вспомнила, что Елизар Ильич заикнулся об еще какой-то каре, приуготовленной графом для дерзкого челобитчика. Вот она, эта кара! И теперь уже ничто, никакое милосердие не могло помочь несчастному. Он был мертв…

Вмиг вспомнились Елизавете все увещевания, обращенные ею к Валерьяну. Она в отчаянии качнула головой. Крайняя жестокость характера графа была ей известна. Но только сейчас открылось Елизавете, что вид и причинение страданий были для него единственной утехою. Напрасно стучать, ломиться, кричать – не отопрут. Никто из слуг не станет ради нее рисковать навлечь на себя ярость графа, а ему до нее нет никакого дела. Надеяться надлежало только на себя.

Уже не чуя ног, Елизавета кинулась через сад, где на полдороге к обрыву стояло низенькое сооружение: черная баня, которую для дворовых нынче как раз топили. И она не ошиблась. Здесь еще сохранилось дыхание тепла, и оно было достаточным, чтобы руки и ноги тотчас заломило. Елизавета сорвала с себя халат и вскочила в большущую бочку, почти полную уже простывшей водою, которая показалась промерзшему телу кипятком. Стеная и плача, оставалась в бочке до тех пор, пока железные крючья боли не перестали рвать ее тело на куски; потом влезла на полок и, надевши халат, свернулась калачиком; распустила свои длинные волосы и, укрывшись ими, старалась сберечь малую частичку тепла.

Пляска воспаленных мыслей постепенно утихомиривалась; на смену страху за свою жизнь приходил обыкновенно не осознаваемый, но вкоренившийся в плоть и кровь суеверный, еще из времен языческих, ужас каждого русского перед четвертым банным паром, который искони смертелен для человека, ибо в нем дозволено париться лишь чертям, лешим, русалкам, овинникам, навьям – ожившим мертвецам и самим баенникам – существам, бесконечно враждебным всему крещеному миру. Не зря четвертой перемены все боятся: «он», баенник-то, накинется, станет бросаться горячими каменьями из каменки, плескать кипятком; и ежели не убежишь умеючи, то есть задом наперед, может совсем запарить!

Как раз вчера, проходя мимо людской, Елизавета слышала, как девки за прялкою друг дружке «страсти» сказывали: мол, пришел какой-то мужик в баню уже ночью, запоздавшись, после всех разделся и только начал мыться, как вдруг кто-то его сзади облапил и говорит: «Теперь ты наш!» Мужик оробел и едва молвил: «Нет, я не ваш! – взялся за шейный крест и пролепетал: – Да воскреснет бог!..» Державшие его руки ослабли, он вырвался и опрометью бросился из бани; так голый и прибежал домой; сердце на пару у него зашлось, и не один час лежал без языка: сроду такой страсти не видел!

Елизавета даже приподнялась и попыталась разглядеть при блеклом лунном свете, скупо проникавшем в замороженное окошко, не видать ли на золе возле печки крестообразных, точь-в-точь курячьи, следов навий, затаившихся где-нибудь в темном углу. Ничего не нашла и со вздохом облегчения вновь уронила голову на распаренные, душистые доски.

В висках начала пульсировать боль. Сперва чуть-чуть; чем дальше, тем сильнее озноб пробегал по телу… Елизавета лежала ничком и тихонько точила слезы над своей горькой участью, над безысходным своим одиночеством. Что, ну что теперь делать?! Приползти утром к Валерьяну на коленях и согласиться со всеми его честолюбивыми бреднями? Это все равно, что самой голову на плаху положить. Даже будь ее, Елизаветы, воля искать престола русского для «княгини Дараган», дыхание у нее для сего пути коротко, а у мужа ее – еще короче. Такой союзник хуже врага! Да и ей самой не воскресить былого, не решиться испытать вновь все уже пережитое, с того мига, когда, полная свежих сил, она выехала из Варшавы в прекрасной карете, ощутив дьявольское искушение вновь пережить ту же гордость за себя, как там, в катакомбах, где перед таинственным лицом магистра она играла роль Августы-Елизаветы, наследницы российской короны… Но со слишком большой высоты падала, слишком сильно расшиблась. Нет, лучше смерть, чем все это вновь пережить!

Лучше умереть? Видно, так и придется…

Мысли уже путались. Тело горело огнем: теперь ей было не холодно. Жарко до изнеможения.

Раскинулась на полке, ловя губами сырой банный дух. И вдруг словно бы ледяная рука коснулась тела – услышала громкий шепот:

– Входи, господин! Не бойся!

Елизавета подняла отяжелевшую голову, вглядываясь во тьму. Показалось: голос и легкое движение слышатся из кучи свежих, непропаренных веников… Правильно, так и должно быть. Вот и «он» наконец появился. Баенник!

Дверь в парильню медленно отворилась, и две смутные фигуры замерли на пороге предбанника.

– Никого нет, – произнес голос, – входи.

– А следы? – настороженно произнес другой голос, помоложе. – Сам видел женские следы на снегу!

– Коли так, – согласился первый, – давай искать.

Елизавета затаила дыхание. Итак, баенник, зная, что кто-то проник в его владения, намерен искать лихоимца. Недолго искать придется – вот она, вся тут, и скрыться негде, и сил на это нет. Однако Елизавете было не столько страшно, сколько чудно, что голос баенника показался ей очень знакомым, словно она уже слышала его много лет назад, да позабыла, где и когда. Разве что в страшном сне?..

– Думаешь, место надежное? – спросил молодой голос, а знакомый горячо отозвался:

– Или не знаешь, атаман, что банище – место клятое, поганое? Если пожару приведется освободить его и очистить, ни один добрый хозяин не решится возобновить строение: либо одолеют клопы, либо вновь огонь пожрет, либо сердитый баенник покоя не даст, всю скотину передушит. Можешь не сомневаться: год нетронутым наш схорон пролежит, и это самое малое!

– Стой! – вдруг перебил его громкий шепот. – Смотри, что там, на полке, белеется?

Темная тень вскочила на приступку и нависла над Елизаветою. Блеснул при луне выпуклый глаз (второй навек закрыт сморщенным веком), четко обрисовался ястребиный профиль, клочковатые, сросшиеся брови… И Елизавете стало ясно, что она даже и не приметила, когда милосердная смерть унесла ее с земли в тот мир, где встречаются и примиряются самые злые недруги. Она уже без страха встретила огненный взор, до безумия пугавший ее всего лишь два года назад, улыбнулась в ответ на хищную улыбку старого цыгана и даже успела, прежде чем рухнуть во тьму беспамятства, прошептать слова, которые прежде не проронила бы и под пыткою:

– Вайда! Возьми кольцо, баро[21]. Оно теперь твое, а мне ничего не нужно.

5. Птичка в клетке

– Еще чайку, ваше сиятельство?.. – Елизар Ильич заботливо потянулся к самовару, но Елизавета с улыбкою покачала головой и взяла из корзинки яблоко. Прикусила и зажмурилась, упиваясь кисло-сладким соком, хотя апрельские яблоки, конечно, были уже не те: сморщились, подвяли, как давно ушедшее воспоминание, как сама зима, которая наконец-то миновала…

Придя в себя после болезни, Елизавета обнаружила, что каким-то чудом перенеслась из белого, завьюженного мира снегов и стужи в царство солнца и света, где все сияло лужицами, грохотало паводками, звенело птичьими трелями, наливалось новой жизнью и веселилось. Весна и впрямь выдалась дружная, стремительная, буйная. Матовая, туманная, чуть распустившаяся листва яблонь на обрыве уже соседствовала с прозрачно-золотистыми осинниками, ясной прозеленью березовых рощ, изумрудными, помолодевшими ельниками. Придет лето, леса и сады утонут в одинаково густой, сочной листве, а сейчас, в апреле, эти разно-зеленые, шуршащие, шелестящие пятна напоминали сумятицу каких-то сказочных облаков, с которыми играл бесшабашный ветер, заплетая березовые косыньки, лаская желтые заросли купавки на сырых полянках и черные коряжины, под которыми кое-где еще таились клочья ноздреватого, умирающего снега…

Очнувшись на своей кровати в своей светелке, Елизавета долго-долго смотрела недоверчивыми глазами в окно, где сверкало синее весеннее небо, прежде чем поверила, что жива, снова жива, и все вокруг нее – живое, реальное, а не предсмертный бред. Там, в бреду, остался невесть откуда взявшийся и невесть куда канувший Вайда, и роковые тайны измайловского кольца, и лютый страх перед мужем, и слезы, застывшие на щеках, и посинелый труп, привязанный к дубовой колоде… Она и дальше предпочла бы думать, что события той ночи были всего лишь причудами баенника: колечко-то никуда не пропало, так и сжимало палец, но, впервые выйдя в сад, сразу увидела пепелище как раз там, где стояла черная банька. Тут-то она и осмелилась наконец-то спросить добрейшего Елизара Ильича, который всякую свободную минутку норовил проводить при больной графине: что же произошло той морозной мартовской ночью? И вот о чем она узнала.

Управляющий той ночью никак не мог уснуть. Долго вслушивался в неразборчивые голоса, доносившиеся из спальни графа, расположенной на втором этаже, как раз над его комнатушкою; потом вдруг начались крики, ругань, топот; что-то тяжелое скатилось по лестнице, и, наконец, с грохотом захлопнулась дверь.

Елизар Ильич, карауливший возле щелки, обмирая, осмелился выглянуть как раз вовремя, чтобы увидеть барина, угрюмо поднимающегося к себе со свечою в руке. Больше Елизар Ильич никого не разглядел и мог бы предположить, что это сам граф в гневе оступился и скатился с лестницы; однако, зная нрав Строилова, управляющий не сомневался, что кто-то стал новой жертвою его злобы. Однако Елизар Ильич, как ни разбирало его любопытство, был до того напуган, что не скоро решился подойти к окну и посмотреть во двор.

К несчастью, окна управляющего выходили в сад, и глазам его представилось то, что они не хотели бы зреть ни за какую награду: застывшее, привязанное к дубовой колоде тело, освещенное ледяной бледно-желтой луною… Но каково же было изумление Елизара Ильича, когда он вдруг увидел женскую фигуру, выметнувшуюся из-за угла, а потом услышал настойчивый стук в двери и окна, выходившие на заднее крыльцо!

Не сразу он узнал графиню, ибо это полунагое, босое существо с растрепанными волосами ничем не напоминало ту замкнутую, загадочную молодую женщину, которая своей печальной красотою тронула одинокое сердце Елизара Ильича и привлекла его к себе… Так вот кого спустил с лестницы разъяренный Строилов, вот кого вышвырнул из дому!

Сердце облилось кровью. Как был в исподнем, Елизар Ильич кинулся отпирать черные сени. Тут сверху донесся хохот Строилова, очевидно, тоже наблюдавшего за отчаянием графини и получавшего от этого зрелища истинное удовольствие. Управляющий так и замер, вцепившись в засов. Постоял несколько мгновений, весь облившись ледяным потом… и тихо-тихо, на цыпочках, опасаясь лишний раз перевести дух, прокрался к себе. Здесь он пал на колени под образа и принялся сквозь слезы молить господа нашего Иисуса Христа и всех его святых угодников спасти от неминучей смерти рабу божию Елизавету.

Просияй сейчас взор спасителя живым огнем, разверзнись вещие уста, провозгласи всемогущий: «Вырви сердце свое из груди – и я спасу ее!» – Елизар Ильич исполнил бы сие немедля, с истинным восторгом; однако заставить себя отворить дверь и впустить барыню в дом не осмелился бы даже под угрозою вечных адских мук, потому что бог был далеко, а барин – близко. Строиловского гнева забитый управляющий боялся куда больше гнева божия.

Вот так он и сидел под окошком, точил горькие слезоньки, наблюдая, как графиня кинулась в баньку, ища там спасения, а потом просто глядел и глядел на луну, всем существом своим, всем сердцем ощущая озноб, сотрясавший любимую им женщину, мучась ее мукою, как вдруг меж неподвижных, сильно удлиненных своими тенями яблоневых стволов различил две темные фигуры, крадущиеся как раз туда, где нашла убежище графиня, – к баньке.

Первой мыслью Елизара Ильича было, что это сам Строилов со своим лихоимцем-лакеем или кем-нибудь еще из беззаветно ему преданных дворовых решил снова выгнать на мороз жену, чтобы вовсе погубить ее, но скоро понял свою ошибку. Эти люди были чужаки, не из барского дома, не из села. Елизар Ильич, знавший всех в округе, их ни разу не встречал.

Незнакомцы вошли в баню… и потянулись долгие, невыносимо долгие минуты. Сначала Елизар Ильич ожидал, что, наткнувшись на графиню, эти люди дадут стрекача или она, спасаясь, выскочит вон, и даже набрался храбрости тихонько впустить графиню в дом. Но время шло. Дверь баньки не открывалась.

Измученный Елизар Ильич припал лбом к стеклу. Быть может, она, пригревшись, уснула и ее застали врасплох? Или… ей не дали убежать?! Страшная картина отвратительного насилия вдруг возникла перед глазами; и это переполнило чашу терзаний. Забыв все свои страхи, Елизар Ильич накинул на халат шубейку и, шаркая растоптанными «домашними» валенками, метнулся в сени. Не боясь больше шума, отодвинул засов, выскочил на крыльцо да так и ахнул, увидав тех двоих, спешивших прочь от баньки, неся какой-то длинный сверток, окутанный тулупами. Сами же были в одних рубашках.

Ни минуты не усомнился Елизар Ильич в том, что за сверток несут они. С истошным воплем: «Стойте, ироды!» – скатился с крыльца и полетел по тропке среди сугробов и яблоневых стволов. Но не сделал и десятка шагов, как вдруг в баньке что-то грохнуло, и она оказалась объята пламенем с такой внезапностью и силою, словно бы в каменку щедро сыпанули пороху, чтобы вызвать этот пожар.

Елизара Ильича толкнуло в грудь горячею волною. Он опрокинулся навзничь, успев, однако, увидеть, что похитителей разметало взрывом и они лежат оглушенные, выронив свою ношу.

Тут уж Елизар Ильич не сплоховал. В два прыжка добежал до упавших людей, с невесть откуда взявшейся силою подхватил укутанное тулупами тело, перекинул через плечо, не чувствуя ноши, влетел в дом и затаился под лестницей, которая уже содрогалась и скрипела под множеством шагов.

Разбуженные взрывом граф, Анна Яковлевна и дворовые выскочили в сад, а кто остался в доме, приник к окнам, вне себя от любопытства и страха. Так что никому ни до чего не было дела, никто не мог помешать Елизару Ильичу, который, пыхтя, обливаясь потом, взобрался в мезонин и свалил на кровать свою ношу.

Он уже был на последнем издыхании, руки-ноги подламывались, да и сердчишко, не привыкшее к таким дерзостным деяниям, прыгало, как у зайца; все же у него достало сил развернуть тулупы. С несказанным облегчением, увидав милое лицо, понял, что графиня тяжко больна: ресницы ее были крепко зажмурены, рот страдальчески приоткрыт, лицо горит, а всю так и бьет ознобом. Елизар Ильич уложил ее в постель, укрыл до подбородка, навалив сверху еще и тулупы…

Строилов, конечно, не подозревал, что она в доме: лежит небось в каком-нибудь сугробе или сгорела в баньке.

Ночь прошла беспокойно. Елизар Ильич так и не сомкнул глаз, даже не ложился, карауля под дверью и каждый миг опасаясь услыхать грозную поступь графа, идущего в спальню жены, чтобы вовсе прикончить ее… Но ничего не случилось. Суматоха постепенно улеглась. Злоумышленники, успев очнуться, ушли от погони. Все вернулись в дом, вволю наглядевшись на пожар. Наконец-то настала тишина.

На рассвете, когда Степанида, зевая с подвывом, понесла воду для умывания графини, которая обычно вставала рано, раздался грохот упавшей лохани, причитания и вопли: «Ой, беда, помогите, барыня помирает!»

Елизар Ильич и потом не мог вспомнить, как взлетел наверх и прильнул к дверям спальни, не в силах оторваться от созерцания воспаленного лица с обметанными губами, пока на пороге не возник ошалевший от изумления Строилов, а рядом – сонная, помятая, в папильотках Анна Яковлевна с выражением злобы в чуть раскосых темных глазах. Когда их взор коснулся Елизара Ильича, тот затаил дыхание, уверенный, что любовница графа непостижимым образом обо всем дозналась… Но нет, она, ни словом не обмолвясь, повернулась и ушла, волоча по полу подол кружевного пеньюара; ушел и граф, что-то бормоча себе под нос и украдкою обмахиваясь крестом…

Елизар Ильич едва нашел в себе силы скрыть восторг, обуявший его, когда на лице Строилова, кроме гневной растерянности, он заметил и промельк нескрываемого облегчения.

Елизар Ильич сам всю жизнь всего боялся, а потому самомалейшее проявление трусости в других людях за версту чуял и сейчас своим обострившимся от переживаний умом враз смекнул, что граф уже успел испугаться возможной расплаты за содеянное, гнева императрицы, которая могла усомниться в естественности смерти «своей протеже» (как-то по пьяной лавочке Валерьян проболтался управляющему о тайне своего поспешного брака, не упомянув, однако, о главном: где и почему происходило венчание)…

* * *

Отныне Елизар Ильич со всей страстью одинокой души мог посвятить всякую свободную минутку уходу за больной графиней. Вернее, наблюдению, чтобы сей уход совершался должным образом. Так длилось доныне, и никогда еще этот робкий бедняга не казался горничным девкам таким придирчивым да настырным. И никогда еще он не был таким счастливым!

Елизавете почему-то казалось, что все в ее жизни теперь должно перемениться. Ведь так же было два года назад: потерявши сознание в осенней Волге, очнулась в разгар лета и сделалась совсем другой. И все вокруг было иное. А тут… Что ж, зима за время ее беспамятства сменилась весною, но в доме и в жизни почти все оставалось по-прежнему.

С Валерьяном они виделись раз-два в день, за столом. Граф подчеркнуто избегал жены. Если поначалу это поражало и даже оскорбляло дворню, теперь все как-то притерпелись, что у барыни и барина свои, отдельные, жизни и смешивать их нельзя. Затяжная болезнь графини вызвала к ней нечто вроде снисходительной жалости у слуг; вдобавок ни для кого из сенных девушек и горничных не было секретом, что графиня беременна, а стало быть, чужая она, приблудная, нет ли, но от того, что носит будущего их хозяина или хозяйку, не отмахнешься!

Конечно, о том, что это неожиданное открытие стало для Елизаветы крахом всех надежд и величайшей трагедией, никто не знал, кроме Елизара Ильича, который жил между страданием и восторгом первой, запоздалой, мучительной любви. Елизавета давно обо всем догадалась (как было не догадаться? Да и женщины зачастую понимают такое даже раньше влюбленного мужчины) по несмелым взорам, лихорадочному отдергиванию рук при случайных касаниях, сумасшедшему румянцу, вдруг заливавшему худощавое, некрасивое, преждевременно постаревшее лицо управляющего. Он был благороден, этот измученный робостью и страстью человек, никогда не забывал, что граф Демьян Строилов был его крестным отцом и благодетелем: после разорения и смерти друга своего, Ильи Гребешкова, взял на попечение его вдову и сына, а перед кончиною принудил Валерьяна дать клятву, что Елизар никогда не будет знать нужды и останется в имении. Вот он и не мог одолеть своей приязни ко всему роду Строиловых. Потому, хоть душа его изболелась обычной мужской ревностью, он порою увещевал Елизавету, пытаясь усмирить ее ненависть к мужу и сам не подозревая, до чего напоминал ей в эти минуты омерзительную Аннету.

Порою Елизар Ильич и вовсе кривил душою, готовый даже пожертвовать любовью ради святой дружбы: «Что же вы, мой друг, так себя убиваете? Бог милостив, все может поправить. Будем молиться и надеяться. Мне кажется, муж сам скрытно вас любит – иначе на что бы ему и жениться?» – «Мудреная для меня эта любовь…» – угрюмо отзывалась Елизавета.

Никому и ни за что не открыла бы она тайны ее с Валерьяном венчания, даже этому человеку, который был единственным другом «ненастоящей графини». Только он видел ее неостановимые слезы, слышал глухие, сдавленные рыдания, которыми она ответила судьбе на внезапную и страшную новость.

Вот уж воистину: беда с бедой совокупилась! Ведь зачала она в ту самую ночь в придорожном трактире, когда педантичный майор Миронов позаботился, чтобы опальный граф Строилов хоть раз да исполнил свои супружеские обязанности. И вот с первого же этого раза…

Елизавета вспоминала черные дни Эски-Кырыма – и поражалась, и негодовала: тогда у нее сделался выкидыш после нападения Ахмета Мансура и гибели Баграма. Разве меньший ужас пережила она совсем недавно, когда металась босиком по снегу, или таилась в баньке, или смотрела в лицо призрака – Вайды, восставшего из ее прошлого, словно из могилы?.. Но ведь не выкинула, ведь все обошлось! Господи! Ну за что ей такая мука: два раза беременна, и дважды от ненавистных, чужих, враждебных ей людей! И бабку не сыскать: всякий шаг под надзором; только и можно, что по саду бродить, изливаясь в слезах, а в деревню – ни ногой! Да и кто осмелится вытравить плод у графини?! Это же все равно что самому себя на дыбу вздеть!

У нее еще оставалась надежда на гнев Строилова, который ну никак не мог, просто не должен был, по самому складу натуры своей, поверить, что это – его ребенок. И Елизавета готова была даже стерпеть его побои, если бы это помогло избавиться от ненавистного бремени, однако Строилов никак не показывал своего отношения к сему событию. Вообще никак! Словно бы знать ничего не знал и ведать не ведал. Только ловя взор Аннеты, исполненный темного огня ненависти, Елизавета понимала: оба они знают, а затаились лишь до поры, потому что не поняли еще, вреда или выгоды ждать от сего события.

Впрочем, Аннета отцепилась от Елизаветы, перестала при всяком удобном случае делать ей нотации и бурчать гадости вслед, как это было прежде; вообще вела себя так, будто графиня – человек вовсе чужой и незнакомый, на коего можно и не обращать внимания… Да и слава богу, потому что предел неприязни к ней уже был перейден Елизаветою (самое низкое злодеяние менее могло ее ожесточить, нежели унижение), и ни слова поперек от Аннеты она бы не вытерпела. А той, по родству с Валерьяном и несомненному сходству натур, унижать человека было так же потребно, как пить и есть. Абсолютная власть над дворовыми, которую кузине предоставил Валерьян, открывала для этого самое широкое поле деятельности. Поле сие Аннета неутомимо и щедро вспахивала и засевала. Как раз на нем-то вызрела причина, приведшая к новому повороту событий.

* * *

Что граф, что кузина его переживали время восторгов: они насаждали в имении столичные порядки. В Любавино зачастили гости. При блеске сальных свечей и звуках громкой музыки (сыскали и обучили крепостных – теперь у Строилова был домашний оркестр, и поговаривали о театре своем) гости пировали, потом танцевали, потом усаживались за карточные столы и… просиживали до утра, пока зеленое сукно не становилось белым от мела.

Хозяйничала на пирах, конечно же, Анна Яковлевна. Гостям раз и навсегда было заявлено: графиня хворает и вообще не в себе. Сама же кузина графская была в своей стихии, словно бы вновь кинулась в водоворот обожаемой столичной жизни. Внешности своей она и всегда уделяла массу хлопот и времени, а тут и вовсе как с цепи сорвалась! То и дело посылали гонцов в город, по немецким парфюмерным лавкам, в поисках ароматных вод: гулявной, розовой или зорной, или вовсе уже редкостных духов «Вздохи Амура», или мятной настойки для смягчения кожи лица. С этой же целью, что ни ночь, напяливали на Анну Яковлевну некое подобие знаменитой «маски Попеш», свято почитаемой московскими и санкт-петербургскими красавицами: обкладывали лицо кусками замши, за неимением потребного для сего драгоценного спермацетового жира в смеси с белилами натертыми постным маслом в той же смеси, да на руки нацепляли перчатки, подобным же составом пропитанные. Это все до того раздражало Валерьяна, видевшего теперь по ночам не пылкую любовницу, а какое-то пугало огородное, что он дворовым девкам проходу не давал. Да и свадьбы в эти дни на деревне игрались одна за другой, так что графу было где потешить свою похотливую душеньку.

Анна Яковлевна была ленива до чрезвычайности, из тех барынек, кои чулок на ногу не натянут, ежели горничная замешкалась. Однако никого и никогда, даже верную Стефани и тем паче цирюльника Филю, не допускала до своей прически: всегда своеручно жгла волосы щипцами, пудрила и укладывала их. Вдруг, ко всеобщему изумлению, Анна Яковлевна завела себе парикмахера, желая, очевидно, и вовсе разбить заскорузлые и к женскому кокетству нечуткие сердца своих гостей. Она до тех пор пилила Валерьяна, пока он не плюнул и не выложил сотню рублей соседу своему, князю Завадскому, за крепостного, большого доку в волосоподвивательной, так сказать, науке, который женою Завадского был послан в Санкт-Петербург на обучение к самому Бергуану, знатному уборщику и волочесу, услугами коего пользовались самые изощренные придворные модницы.

Когда, освоив все тонкости ремесла, крепостной воротился к господам, то оказался не у дел, ибо тем временем княгиня померла от родильной горячки. Набравшийся столичной придури дворовый оказался Завадскому без надобности. Ну а Анна Яковлевна была столь счастлива заполучить его, что и восторга своего скрыть не могла: новое свое приобретение держала в чулане подле спальни своей на цепи, будто опасного, хоть и прирученного зверя. Надобно сказать, что и прежде поражавшие своим разнообразием прически Анны Яковлевны сделались теперь истинным чудом. Даже Елизавету порою зависть брала, не говоря об окрестных барынях, которые давали за Данилу-парикмахера любые деньги. Но ключ от замка Анна Яковлевна носила у себя на шее. Приближаться к узнику было запрещено под страхом чудовищной порки и продажи графу Крюкову из-под Арзамаса, известному тем, что он скупал крепостных для дрессировки своих волкодавов. О том, что слова Анны Яковлевны с делом не расходятся, знали все: это ведь она выпросила у графа столь жестокое наказание для челобитчика, осиротив его жену и тринадцатилетнюю дочь. В той же семье, чтоб мужиком хозяйство поддержать, одну из первых свадеб по весне сыграли, каковой Валерьян не замедлил, кстати сказать, попользоваться. Потому заключение Данилы-парикмахера никем не нарушалось.

* * *

Слухи о чудо-мастере, конечно, дошли и до Елизаветы. Но в отличие от дворни, забитой и запуганной до того, что в причины даже самых несуразных господских поступков вглядеться не смела, Елизавета прежде всего загорелась неуемным любопытством: с чего это вдруг Аннета засекретничала? Подобная таинственность была вовсе не в ее натуре! Скорее она таскала бы своего парикмахера с собою, будто комнатную собачку или арапчонка, напудренного, завитого и напомаженного, увешанного орудиями его ремесла, хвастаясь им перед соседками. Но такая скрытность… Делать Елизавете было решительно нечего, кроме как размышлять. Поскольку же от тягостных мыслей о своем состоянии она всячески пыталась отвлечься, то и углубилась в обдумывание Аннетиной придури, очень скоро решив: здесь есть какой-то особенный секрет, и положила себе непременно разгадать какой.

Случай помог.

Жила в доме кошечка – прелестное создание, маленькая, гибкая, чистюля, сизо-серая, пушистая, будто облачко. Ее так и кликали – Тучка. Елизавета очень любила эту киску за ушком почесывать, поглаживать по шелковистому носику, глядеть, как щурятся прозрачно-зеленые, будто крыжовник, глаза, и слушать заливистое мурлыканье. Да и Тучка льнула к ней, может, как печально думала Елизавета, оттого, что и сама была брюхата и чуяла своим звериным сердчишком ту же боль и муку в ласковом человеческом существе. И вдруг Тучка пропала. Не было ее и день, и два, и три. Елизавета забеспокоилась: небось окотилась где-нибудь, бедняга, лежит без сил. Кто накормит ее, кто напоит? Уж не померла ли, не дай бог? Она к сей твари невинной до того привязалась, что все время о Тучке тревожилась, даже сквозь сон; и вот как-то на рассвете спохватилась оттого, что послышалось ей слабое мяуканье…

Елизавета соскочила с постели и, как была в одной рубахе и босиком, выскочила из спальни. За окнами едва-едва брезжило. С кухни пока еще не доносился звон посуды, не шаркали метлы по лестницам, не болтали в людской – слуги еще спали; господа, долго шумевшие с гостями, уже угомонились. И в полной тишине вновь зазвучал жалобный голосок откуда-то издали… Елизавета отворила дверь в залу, где хранились остатки яблок, проползла ее всю на коленях, заглядывая под все шкафы и диваны, хотя вчера и позавчера сие уже проделывала. Ничего не обнаружив, вышла через другую дверь туда, где обычно избегала появляться: к покоям Анны Яковлевны.

Вышла и замерла: тоскливый, измученный голос слышался здесь совсем отчетливо. Это было отнюдь не кошачье мяуканье. Это был тихий плач, и раздавался он из-за стенки, возле которой стояла Елизавета. Она отыскала кромку шторной обивки, слегка ее оттянула и принялась разглядывать перегородку. Кирпичными были только наружные стены дома, внутри он был сложен из бревен; и вот в одном из этих тесаных, отшлифованных, мягко-золотистых бревен Елизавета обнаружила сучок, высохший, а потому чуть-чуть покосившийся в своем гнездышке. Поскребла ногтем… К ее изумлению, он легко выскочил, открыв дырочку – кругленькую, маленькую, но вполне достаточную для того, чтобы прильнуть к ней глазом, что Елизавета тотчас и сделала. Увы, ее постигло разочарование: какая-то розовая пелена повисла перед нею, и была это, конечно, обивка той комнаты. Оставалось уйти несолоно хлебавши, но любопытство разыгралось, да и упряма была Елизавета, частенько даже себе во вред. Потому, пошарив по лестнице, она отыскала в уголке тоненький прутик от веника и, сунув его в дырочку, с величайшей предосторожностью принялась искать краешек этой розовой обивки. Наконец ей это удалось. Не выпуская прутика, Елизавета вновь приникла к отверстию, да так и ахнула…

Ей открылся один из покоев Анны Яковлевны, нечто среднее между кабинетом и будуаром, весь в розовом шелку и бархате, с бюро, секретером, кокетливым письменным столиком, зеркальным туалетом, пуфиками, козетками, креслицами… Но вовсе не премилая обстановка сей уютной комнатки заставила Елизавету остолбенеть. Показалось, что на мгновение она перенеслась в одну из самых страшных сказок своего детства. В ту самую, где избушка бабы-яги была окружена частоколом, усаженным мертвыми человеческими головами, ибо вся эта комнатка оказалась уставлена деревянными болванками, на кои были вздеты разнообразнейшие дамские парики!

У Елизаветы глаза разбежались. Каких только причесок здесь не было! И самые обычные, повседневные, с небрежно взбитыми локонами; и аккуратно-громоздкие: посредине головы большая квадратная букля, а от нее по сторонам косые букли помельче, сзади шиньон – все это сооружение не менее полуаршина высотой называлось «le chien couchant». Были парики с маленькими букольками, просто и изящно забранными на затылке, с косами; какие-то сложные произведения необузданной фантазии с лентами, гирляндами, перьями и даже корзиною искусственных цветов… Некоторые парики были такого же темно-каштанового цвета, как волосы Анны Яковлевны, а иные оказались щедро опылены пудрою: розовой, палевой, серенькой, а la vanille, а la fleur d'orange, mille fleur… И среди этого цветника причесок стоял, согнувшись, какой-то человек и шелковой кистью пудрил самый пышный из париков, причесанный а la Louis XIV, пудрою нежно-розового цвета. Он-то и исторгал те самые звуки, которые Елизавета спросонок приняла за мяуканье пропавшей Тучки, потом за стоны и которые оказались тоскливым пением без слов, более похожим на причет по мертвому.

Наконец человек выпрямился, и Елизавета разглядела, что он высок, худощав и еще молод, хотя его широкоскулое, узкоглазое, с явной примесью калмыцкой крови лицо и поросло реденькой бороденкою. От пояса его спускалась изрядная цепь, будто у медведя, коего водит сергач, и тянулась она через весь будуар в соседнюю комнатенку, где, наверное, и находился знаменитый чулан.

Так вот он был каков – парикмахер Данила! Так вот в чем крылось его секретное мастерство: Анна Яковлевна носила парики!..

Но тут же Елизавета недоуменно пожала плечами. Подумаешь, парик! Совсем недавно дама без парика была все равно что неодетою, да и по сю пору их, не скрываясь, нашивали даже при дворе. Городить из сего такую страшную тайну, право, не стоило. Здесь крылось что-то еще. И Елизавета поняла, что никакая сила не сдвинет ее с места, пока она не дознается до истинной сути Аннетиных запретов и секретов.

Дать такое слово было проще, чем его сдержать, ибо она могла караулить, уткнувшись в стенку, часа три или четыре – Анна Яковлевна была знатная соня. Елизавете снова повезло: с треском распахнулась розовая атласная дверка, ведущая в спальню, и графская кузина, растрепанная, с потягом зевающая, возникла на пороге, с неприязнью уставясь на перепуганного до синей бледности Данилу.

– Чего воешь, будто пес перед покойником? – спросила она почему-то басом, видать, со сна. – Разбудил ни свет ни заря! – Опять зевнула, и на ее хорошенькое, хоть и помятое личико вспорхнула счастливая улыбка, а голос помягчел. – Готово ли?

– Готово, ваше сиятельство, – ответствовал дрожащий парикмахер, снимая с болванки тот самый кудлатый парик, который только что пудрил.

Оглядев парик со всех сторон и милостиво кивнув, Аннета плюхнулась на пуфик перед туалетом, похлопала себя по щекам, чтобы вернуть им румянец; потом зачем-то вцепилась в свои нечесаные волосы, сильно дернула; и Елизавета, стоявшая в коридоре, не сдержала восклицания, ибо эти волосы тоже оказались не чем иным, как париком, под которым открылись реденькие перышки, кое-где торчащие из головы… Кузина графа оказалась плешивой, точно больная корова!

Изумленный вскрик Елизаветы, к несчастью, был услышан. Анна Яковлевна вскочила, отпихнув парикмахера, который не удержался на ногах и упал, грохоча своей цепью, и кинулась к дверям, не забыв, однако, вновь нахлобучить привычный свой парик. Елизавета не стала ее дожидаться: легче перышка пролетела по коридору, миновала залу, опрометью вбежала в свою опочивальню и бухнулась в постель, едва не придавив невесть откуда взявшуюся изрядно отощавшую, но вполне счастливую Тучку, которая терпеливо поджидала свою хозяйку.

И когда через малое время Анна Яковлевна, шнырявшая по всему дому в поисках того, кто вызнал ее страшный секрет, отворила двери в почивальню ненавистной графини, то в первых солнечных лучах увидела такую картину: Елизавета спала, укрывшись чуть ли не с головой, а рядом, на подушке, свернулась клубочком и напевно мурлыкала серая Тучка.

6. Соловей-разбойник

Конечно, натерпелась она страху! Полдня не выходила из своей комнаты, прислушиваясь, как разоряется Анна Яковлевна в девичьей. Потом перехватила на лестнице веселую, ласковую горничную Ульянку и вызнала, что «барыня лютует – страсть! Знать, Данила-волочес ее прогневил, ибо запретила она ему нынче есть давать, а уж била, била-то как! У самой, сказывает, рученька отнялась».

У Елизаветы екнуло сердце: виновна-то она, а страдает бедняга Данила… Но что было делать? Не признаваться же этой безумице! Вот и сидела в своей светелке, маясь между угрызениями совести, гомерическим, до колик, смехом, когда вспоминала плешивую Анну Яковлевну, и странной, ненужной жалостью к ней же. Это было глупо, дико, но она и впрямь сочувствовала своей неприятельнице. Ох, до чего нелегко такой тщеславной болтунье, беззастенчивой хвастуше хранить свою тайну, в которой не было, конечно, ничего позорного, ведь это наверняка последствия тифа, лишая или ожога… Оставалось поражаться, как ей удавалось столько лет дурачить Валерьяна, что он в бурные ночи любовные ничего не заметил?! Елизавета представила, как мучилась кузина графа, как ежеминутно боялась сронить парик, пусть и тщательно приклеенный, а все ж – не свои волосы! Валерьян был брезглив, безжалостен и, несомненно, в толчки прогнал бы Аннету, хоть раз взглянув на ее «прическу».

Елизавета только усмехнулась над тем, что ей и в голову не взбрело ославить Аннету. А зачем?.. Привлечь к себе Валерьяновы чувства? Очень сомнительно, что удалось бы. К тому же он ей и даром не нужен. Знала наверняка – было время усвоить, судьба-наставница выучила! – что счастье прихотливо и переменчиво. Пусть берет свое Аннета, пока может, а вот далеко ли это «свое» унесет, время покажет.

И время «показать» не замедлило. Но об этом впереди.

* * *

К обеду Елизавета тоже не спустилась: велика радость слушать похмельное чавканье гостей! К тому же она опасалась не сдержаться – захохотать при Аннете. Поэтому набрала в мешочек привядших яблок, взяла на кухне малую краюшку хлеба и ушла с книгою на любимый свой обрыв, где уселась на коряжине да и просидела до самого вечера на солнце и ветру.

Поначалу ее мысли бесконечно возвращались к утренней истории; и не скоро удалось принудить себя думать о другом. Помогла, как всегда, книга.

Книга была интересная: трактат Пьера де Будьера, сеньора де Брантома «Галантные дамы», парижское издание начала века.

«…Словом, как порешили я и многие придворные, – читала Елизавета, – вид красивой ножки весьма опасен и воспламеняет сладострастия ищущий взор, и удивлению подобно, как это многие наши писатели, равно как и поэты, не воздают ножке той хвалы, какою почтили они все части тела.

Давно уже обсуждался вопрос, какая ножка более соблазнительна и чаще привлекает взоры – обнаженная или же прикрытая и обутая? Некоторые полагают, что все должно быть естественно и что даже совершенных форм ножка, белая, красивая и гладкая, словом, такая, какой ей следует быть по определению испанцев, лучше всего выглядит в роскошной постели, ибо где же еще показаться даме необутой – не по улице же пройти?!»

Елизавета отложила книгу, приподняла подол и, вытянув правую ногу, обутую в простенькую бархатную туфельку, еще из царского «приданого», с сомнением на нее уставилась.

Нога была длинная, вполне стройная, с круглым коленом и высоким подъемом. «Вкруг пяты яйцо прокати, под пятой воробей проскочи», – вспомнился народный канон красоты женской ножки, и она одобрительно кивнула: под пятой воробей проскочи – это да; но Пьеру де Брантому сия нога не понравилась бы, потому что она была сухощава, сильна, кое-где исполосована белыми шрамиками, с длинной узкой ступней и сильными пальцами – не маленькая, почти детская нога изнеженной Аннеты, а нога неутомимой странницы, бывшей полонянки, которую кнутом хлестали по чем ни попадя; нога женщины, умеющей быстро бегать, неутомимо идти и стискивать бока лошади с такой силою, чтобы она повиновалась малейшему движению колен всадницы.

Елизавета так увлеклась разглядыванием своих ног, что чуть слышный звук, внезапно раздавшийся за спиною, произвел на нее впечатление пушечного выстрела. Она подскочила и замерла, испуганно озираясь.

Неужели кто-то подглядывал?.. Нет, вроде бы нету никого, и слава богу! Можно представить, как глупо она выглядела! Недаром этот звук напомнил ей сдавленный смешок. Но, кажется, и впрямь почудилось.

Еще раз пристально вглядевшись в черные яблоневые стволы, Елизавета успокоилась, уселась на траву и снова уткнулась в книжку:

«Не знаю, правда ли это, но испанцы считают, что совершенная по красоте женщина должна иметь тридцать признаков. Одна дама из Толедо – а город сей славится красивыми, остроумными и изящными женщинами – назвала мне их. Вот они.

Три вещи белые: кожа, зубы и руки.

Три вещи черные: глаза, брови и ресницы.

Три розовые: уста, щеки и ногти.

Три длинные: талия, волосы и руки.

Три короткие: зубы, уши и ступни.

Три широкие: груди, лоб и переносица.

Три узких: губы, талия и щиколотки.

Три полных: плечи, икры и бедра.

Три тонких: пальцы, волосы и губы.

Три маленьких: соски, нос и голова

Всего тридцать».

Елизавета с досадою отбросила книгу:

– Что за чепуха! Три длинные, три белые, три черные… Это все в точности про Аннету, тоже мне, нашли красавицу!

И тут сзади вновь послышался звук, который заставил ее облиться холодным потом: кто-то ехидно засмеялся!

Елизавета обежала ближнюю яблоню, проверяя, не скрывается ли там насмешник, но никого не нашла. Неужели почудилось?! Она нервно прислонилась к стволу и вдруг…

– Стой тихо, – велел сверху чей-то голос. – И не подымай голову, худо будет.

Елизавета замерла. Значит, не почудилось: за нею и впрямь кто-то подглядывал! Кто-то, кого она знает. Этот голос ей, без сомнения, знаком… Вспомнив всё, что он мог видеть, она так покраснела, что даже слезы навернулись на глаза. Но тотчас же ее обуяла злоба.

– А ты что за Соловей-разбойник там сидишь? – спросила как могла грубо, остерегаясь, однако же, поднять голову. – Вот ежели побегу, что со мной сделаешь? Словишь? А руки не коротки?

– Ничего, – успокоил голос. – Руки у меня долгие. Беги, коли приспичило, только лютая барыня много чего нынче же узнает!

– Это кто ж такая лютая барыня?

– Неужто не поняла? – усмехнулись наверху. – А ты пораскинь мозгами, о чем речь идет.

Тут и голову ломать было нечего: речь могла идти только об Анне Яковлевне. Но что же она может узнать такого особенного?

Елизавета спросила и об этом – и наткнулась на новую насмешку:

– А вспомни, кого она весь день разыскивала?

Ноги у Елизаветы сделались ватные. Анна Яковлевна искала того, кто подглядывал за нею утром. Значит, ее!

Плохо дело. Пока она следила за Аннетою, кто-то следил за ней самой?

– Понятно, – процедила Елизавета. – И чего же ты хочешь?

– Помощи, – быстро отозвался голос, сразу посерьезнев.

И тут Елизавета его узнала… И словно бы ледяным ветром ей в лицо повеяло: ведь она слышала его в тот страшный мартовский вечер, когда чудом не погибла! Этот человек пришел вместе с Вайдою в баньку и замышлял поджог!

– Чем же помочь тебе, Соловей-разбойник? – спросила она, изо всех сил стараясь не выказывать страха. – Воровское добро схоронить?

Это она бросила наугад: человек, водившийся с Вайдою, мог быть только вором, как и цыган. По молчанию, воцарившемуся вверху, поняла, что попала в цель, и слегка струхнула от собственной смелости. Но тут разбойник снова заговорил, и по его голосу было слышно, что он улыбается. Значит, не осерчал.

– Ишь, востра какова да приметлива! Может статься, и об сем попрошу. Но пока о другом речь. О человеке, который у лютой барыни на цепи сидит.

В глазах Елизаветы прояснилось. Она словно впервые увидела, что небо уже позлащено закатом, Волга присмирела, на землю медленно опускается предсумеречная тишина.

Слава богу, думала Елизавета, слава богу! Будто гора с плеч свалилась. Она все сделает, лишь бы помочь тому несчастному, которого невзначай увидела сегодня утром, и так поспешно отвечала: «Да, да, да!» – на новый вопрос: «Так ты поможешь нам?» – что неизвестный тихонько рассмеялся.

– Ох, и молодец же ты, девка! – молвил он. – Ох, и бедовая! Нашего сукна епанча![22]

Сердце глухо стукнуло. Этот голос… Нет, не только в баньке слышала она его, но и раньше. Гораздо раньше!..

Додумать Елизавета не успела: Соловей-разбойник деловито и поспешно заговорил; и план, им придуманный, был так хорош и четок, что Елизавета только послушно кивала, слушая и запоминая.

У нее не было никаких сомнений. Спасти Данилу казалось ей делом святым и естественным, как, скажем, обмануть мессира в катакомбах святой Присциллы, или вывести из подземелья Хатырша-Сарая сонмище неприкаянных душ, или принять сторону галерников против своего любовника Сеид-Гирея.

– Все поняла. А какой знак тебе подать: мол, все готово, можно начинать?

– Поставь свечку на свое окошко.

Елизавета удивилась:

– Разве ты знаешь, где мое окно?

– А то! – ответил он с таким выражением, что у нее мурашки по коже пробежали…

Наконец, условившись о времени, Соловей-разбойник велел Елизавете, не оборачиваясь, идти к дому.

И Елизавета покорно пошла. Но не оглянулась ни разу вовсе не потому, что боялась разгневать Соловья-разбойника. Она себя боялась, боялась своего разочарования.

* * *

Хоть гости на другой день не разъехались, как надеялись Соловей-разбойник с Елизаветою, освобождать Данилу требовалось именно сегодня, потому что слишком многое было уже подготовлено – не отменить.

Елизавета вся измаялась до вечера. Дни ее и всегда-то тянулись томительно долго, а уж нынче это было что-то страшное… Но наконец село солнце, опустились зыбкие сумерки, потом сгустились в вечернюю синеву; там и ночь настала.

Елизавета сидела под окошком, клюя носом от затянувшегося ожидания. Но едва из высокой вышины глянул на нее волшебный, сверкающий взор первой звезды, как сердце глухо, тревожно стукнуло. Встала, взяла свечу и бесшумно выскользнула из своей комнаты. И когда приостановилась на пороге, снова и снова перебирая, что предстоит сделать, как ее словно бы огоньком-ветерком обвеяло, унеся с собою всякий страх, всякую тревогу и оставив только легкую радость и отвагу. Уже сейчас она знала: все пройдет отлично, спасение Данилы удастся! Ну а что потом случится и как будет бушевать Валерьян, ее нисколько не волновало.

Она шла быстро, на губах играла счастливая, задорная улыбка. Огонек трепетал, будто крыло пойманной бабочки. И сама она была легка, словно бабочка! Чуть касаясь ступеней, слетела на первый этаж и вытянула из-под лестницы загодя припасенную небольшую, но крепкую слегу. Приникла глазом к щелочке: три лакея клюют носами в укромных углах; хозяева с гостями прилипли к зеленому сукну. Прикусив губу от натуги, заложила слегой дверь в столовую.

Подождала. Никто не ворохнулся, не всполошился. Опять взмыла по лестнице. Поставила свечу на подоконник, сама ринулась к другому окну, вглядываясь во тьму. Минуты тянулись. Но вот вдали трижды вспыхнула и погасла огненная точка, и вновь к Елизавете вернулось счастливое спокойствие.

Она снова выскользнула за дверь и едва не наступила на крадущуюся Тучку. Раздался обиженный мяв. Кошка порскнула в одну сторону, Елизавета, облившись холодным потом, – в другую.

Велико было искушение, минуя кабинет Анны Яковлевны, крикнуть Даниле, что близка свобода, но не решилась спугнуть удачу и пробежала прямиком в комнату Валерьяна.

Постояв у двери, чтобы глаза привыкли к темноте, быстро направилась к высокому поставцу, где Валерьян собрал изрядный запас превосходных вин, не в пример тем, что хранились в погребе для гостей. Она наполнила две корзины и поволокла их к выходу, как вдруг ей вновь что-то попалось под ноги. На сей раз то была не Тучка: оно не взвизгнуло, не порскнуло, а только тихо зашипело сквозь зубы, и Елизавета поняла, что всей тяжестью наступила на мужскую ногу. Мелькнула жуткая мысль, что это Валерьян.

Нет, не он. Граф носил сапоги либо башмаки, а Елизавета стояла на лапте.

Сообразив это, она сошла с лаптя, и человек с облегченным вздохом сказал:

– Ты, Лизавета? Напугала до смерти!

– Я и сама напугалась… – пробормотала Елизавета.

Это опять был он, его голос! В темноте ей не удавалось рассмотреть Соловья-разбойника. Угадала лишь, что он высок ростом и широк в плечах. Как тот!

Он выхватил корзины из ее ослабевших рук.

– Сам снесу!

Тут луна глянула в высокое трехстворчатое окно, и Елизавета с замирающим сердцем вскинула глаза.

Перед нею оказалось смуглое бровастое лицо; черные кудри буйно вились, чуть не падая на плечи; цвет глаз был неразличим, потому что в них плавали, насмешливо мерцая, две маленькие луны… Елизавета торопливо отвела взор, но все ж не удержалась:

– Это ты был вчера на берегу?

– По голосу признала? – усмехнулся он в ответ.

– Да. Скажи, как тебя зовут? – спросила с прорвавшимся отчаянием.

И снова услышала, как он улыбается.

– Григорием.

«Григорий!» Тот никогда не назвался бы так, сказал бы: «Вольной»!.. Это был не он. И думать, и вспоминать нечего о тех давно минувших временах. Да и разве добрую память оставило по себе их знакомство, что сейчас сдавили горло непрошеные слезы?..

Они молча стояли друг против друга в белой зыбкой мгле, когда простучали по ступеням быстрые шаги и раздался тревожный шепот:

– Ты здесь, атаман?

– Здесь, где ж еще, – буркнул Соловей-разбойник почему-то недовольно и сунул обе корзины куда-то в темноту. Темнота крякнула, чертыхнулась и тяжело затопала вниз по лестнице.

Соловей-разбойник двинулся было вслед, но тут же обернулся:

– А ты иди, иди себе, Лизавета. Спаси тебя бог! Ты свое дело сделала. Не ровен час, увидят тебя – хлопот потом не оберешься.

Елизавета понурилась. Это не Вольной, что ему скажешь! Был бы Вольной, кинулась бы к нему, прошептала, глядя в отважные зеленые глаза: «Забери меня отсюда! Ты у меня в долгу, помнишь?» И он забрал бы. Она знала доподлинно, что забрал бы! Но этот – чужой.

– Я хочу еще раз поглядеть на Данилу, – пробормотала Елизавета. – А потом пойду к себе и лягу в постель.

Она шагнула к двери. Соловей-разбойник не тронулся с места.

– Ладно, Лизавета, – наконец-то отступил в сторону. – Погляди на своего Данилу.

Он пропустил ее вперед. И все время, пока Елизавета шла по коридору, она чувствовала на спине жаркий взгляд.

Вот и дверь гардеробной Аннеты. Соловей-разбойник вынул из-за пояса небольшой, остро отточенный ножик и принялся ковырять в замке. Это напомнило Елизавете графа де Сейгаля и его сломанный стилет, и она слабо улыбнулась прошлому – такому свободному, счастливому, полному надежд… В коридор, конечно, луна проникнуть не могла, но Соловей-разбойник, наверное, видел в темноте, как кошка, потому что дверь наконец-то открылась.

Вот здесь лунного света было предостаточно! Казалось, все вокруг заткано самосветной серебряной нитью. Это было столь чудесно, что Елизавета замерла на пороге. В такие комнаты входишь как во сне, даже не зная, что ждет тебя там: счастье или горе… Она не заметила, как Соловей-разбойник проник в чулан. Вдруг раздался звук удара, потом глухой стон – и на пороге появился «серебряный» атаман с бессильно обвисшим «серебряным» Данилою на руках.

– Что?.. – вскрикнула Елизавета, и горло у нее перехватило от испуга.

– Пришлось его утихомирить. Он, бедолага, в своей клетке уже спятил, – тихо пояснил Соловей-разбойник. – Даже меня не признал! – Тут он поймал краем глаза свое отражение в одном из зеркал и хохотнул: – А немудрено, ей-богу! Я и сам себя не узнаю в этом… – замялся лишь на мгновение, – в этом свете. Все. Прощай!

Он торопливо двинулся к выходу, но цепь устрашающе звенела при каждом движении.

Елизавета не выдержала:

– Погоди, я понесу цепь, а то разве мертвого не разбудишь.

Так они и пошли: впереди Елизавета, перекинув оковы через плечо и придерживая, чтоб не брякнули, следом – Соловей-разбойник с бесчувственным Данилою.

Они спустились на первый этаж, прокрались мимо заложенной двери в гостиную, откуда доносился хмельной смех Аннеты (Елизавета словно бы увидела ее темные глаза и голые плечи, блестящие при свечах, розовый пышный парик) и возбужденный выкрик князя Завадского: «Вы истинный грабитель с большой дороги, Валерьян Демьяныч!»

Соловей-разбойник глухо хрюкнул, заперхал. Улыбка его сверкала в темноте.

Так, едва сдерживая хохот и грохот цепей, они вышли на черное крыльцо, где уже стояла телега. Один мужик нетерпеливо перебирал вожжи, другой – топтался возле. При виде странной троицы он ахнул и перекрестился. Узнав своего атамана, разразился таким восторженным матом, что Елизавета стремительно заткнула уши… и выронила цепь!

Грохот учинился такой, словно небо рухнуло наземь и разбилось вдребезги!

У Елизаветы ноги подкосились, она начала падать, чувствуя внезапно накатившую тошноту, вся покрывшись ледяной испариной и трясясь мелкой дрожью.

Соловей-разбойник закинул Данилу в телегу, уже не обращая внимания на цепь, успел подхватить Елизавету, прежде чем она повалилась, и, держа ее под коленки, как только что нес парикмахера, быстро шепнул своим:

– Гоните вовсю! Да не забудьте: сделайте, как я сказал! – И кинулся обратно в дом.

* * *

Елизавета не помнила, как очутилась в своей комнате, но знакомое прикосновение прохладных льняных простыней помогло прийти в себя.

Открыла глаза, увидела над собой страшный, смуглый лик и отвернулась в ужасе: теперь она в полной власти разбойника. К своим-то он добр, а каково окажется с нею, с нечаянной пособницей? Ее мутило все сильнее.

А он, словно услышав эти мысли, отшатнулся, возмущенно пробормотал:

– Да что я, право слово, зверь алчный?! Не бойся ты меня, Лизавета. Скажи лучше, что с тобой вдруг содеялось? Испугалась, что ли? Да полно…

Голос его звучал так мягко, успокаивающе, что лишь этого и недоставало Елизавете, чтоб разрыдаться в голос:

– Я беременная!..

Соловей-разбойник отшатнулся, даже зубами скрипнул.

– Ах ты, бедная моя! – сказал с такой жалостью, что Елизавета еще пуще залилась слезами, и он схватил ее за руку. – Да ништо! Ну мутит, так ведь всякую бабу мутит при таком деле! Еще и наизнанку выворачивает. Зато родишь сыночка аль доченьку, будешь миловать-пестовать – про все муки свои позабудешь.

Елизавета была так поражена, что даже не нашлась что ответить, а он продолжал:

– И гляди, сделать над собой ничего не смей. Дитя – посланец божий, невинный! Руку на плод свой поднять – грех. Нынче же всем бабкам закажу: какая решится тебе помочь, голову оторву!

– Да поздно уж, – растерянно молвила Елизавета, испуганная его суровостью.

Он смягчился:

– Перво-наперво ничего не бойся. Я теперь за тобой присматривать стану. Коли что не так, ты меня только позови, подумай про себя: «Соловей, мол, разбойник, встань передо мной, как лист перед травой!» – и я тут как тут явлюсь, поняла? А теперь, девка, мне пора. Ты же знай лежи да лежи, что бы ни случилось. Ясно?

Его горячие губы мазнули по ее холодному, в испарине, лбу, и атаман исчез за дверью.

Сколько продлилось ее оцепенение, Елизавета не знала, но вдруг услышала крики на крыльце и поняла, что дворня подхватилась. Дом весь дрожал от ударов. Это рвались из гостиной всполошившиеся господа.

На подгибающихся ногах Елизавета добрела до окна, высунулась – и в белом, ясном свете раскаленной огромной луны увидела на крыльце Соловья-разбойника, на котором, словно гончие псы, вцепившиеся в медведя, поднятого из берлоги, висели полуодетые слуги. А на подмогу к ним уже летел наметом всадник на вороном коне, вытаскивая из-за спины ружье… Это был управляющий, вернувшийся прежде сроку.

Елизавета знала, что ежели он что-то делал хорошо, так это стрелял без промаху. При виде его она в своем окошке так страшно закричала, что конь заплясал, завертелся, оседая на задние ноги; ружье выскользнуло из рук всадника и упало на землю, а следом свалился и сам Елизар Ильич, сдернутый за ногу Соловьем-разбойником, которому удалось вырваться из рук дворовых, ужаснувшихся воплям графини.

Миг – и Соловей-разбойник был уже в седле; еще миг – и подхватил ружье с земли; миг – только топот остался в воздухе да озорной, удалой, издевательский посвист!

– Держите его! Коней седлайте! – закричал Елизар Ильич, но был заглушен истошными воплями гостей и хозяев, высыпавших на крыльцо:

– Пожар! Горим!

Елизавета метнулась к дверям, распахнула их и отшатнулась: из «яблочного» зала ползла тоненькая дымная струйка.

7. Косы девичьи

Пожар погасили быстро. Собственно, пожару-то особого не было. Так, больше крика-шума. Ну а дымилось сильно потому, что горели Аннетины парики.

И сгорели. Все. До единого.

Болтушка Ульянка, наливая поутру воду для умывания и поджимая губы, чтобы не расхохотаться, так что едва можно было разобрать слова, рассказала графине об отчаянии Анны Яковлевны, у коей, «знать, навеки останутся волосья розовыми», и уже с меньшей улыбчивостью – об ее ярости. Истинную причину этой ярости и весь причиненный урон даже ушлая прислуга, конечно, знать не могла: Анна Яковлевна никого к себе не допустила, сама заливала огонь с не женскою отвагою и проворством, сторожа свой позорный секрет. Самое большое, до чего додумались в людской, что это Данила, оказывается, каждый божий день размалевывал «лютой барыне» голову особенною краскою, смыть которую мог только он; а теперь его нет, так что ходить ей розовой, пока не полиняет.

Разумеется, похитителей пытались поймать: граф сразу отрядил нескольких егерей вслед за Соловьем-разбойником, и те лихо поскакали, но воротились ни с чем… только на другой день и чуть живые с похмелья. Только тогда Елизавета поняла, зачем Соловей-разбойник велел ей непременно набить корзины бутылками с вином: не для того, чтобы напиться со товарищи, а чтобы сбить с пути погоню. Сразу за селом, на лесной дороге, егеря увидали в свете луны высокие, узкогорлые бутыли с баснословными винами, а уж потом, за ними, последней линией обороны, стояли бочонки с самодельной брагою, которые тоже пошли в ход незамедлительно, ибо русский человек ощущает вкус только первой рюмки, а что будет питься после – ему без разницы: лишь бы побольше… Убойная сила этих зелий остановила погоню надежнее засек, ружей и сабель!

И вот после бесплодного возвращения егерей Валерьян дал волю сердцу. Лучше было бедным пропойцам в бега удариться – авось обошлось бы! Их секли с оттягом, розгами, вымоченными в крепком рассоле, до той поры (граф частенько сам сменял притомившихся экзекуторов), пока один не испустил дух тут же, под розгами, а троих других, со спинами, обратившимися в кровавое, без лоскутка кожи месиво, без чувств бросили в ледник, на медленную и лютую смерть.

Пока их секли, Елизавета укрывалась в «яблочной зале», куда не так доносились крики, и думала лишь об одном: «Ну ладно, Валерьян (для него крестьяне подобны скотине, даже хуже), но как у крепостных палачей столь охотно поднимается рука на своих же братьев?! Как они могут столь равнодушно видеть их муки и упиваться стонами, если в любой день сами, нежданно-негаданно прогневив графа, будут перекинуты через те же козлы и примут те же муки, но не смогут ждать снисхождения от палачей, средь которых, может статься, будут их сегодняшние жертвы?.. Была ли их жестокость чем-то доставляющим извращенное наслаждение, или прилежно исполняемой работою, или вызывалась тем, что истязаемые егеря прежде пользовались особым, вызывающим зависть у остальных слуг расположением графа, и теперь завистники отводили душу?»

Во всем этом была некая, вновь открывшаяся Елизавете после ее возвращения, загадка русской натуры, в коей ошеломляющая мягкосердечность сочеталась с такой же безудержной жестокостью. Вот ведь и Соловей-разбойник, поразивший Елизавету своей душевной тонкостью и деликатностью по отношению к ней самой, самоотверженной заботою о Даниле, не мог не предполагать, как жестоко будут наказаны неудачливые догоняльщики. Или для него дворовые были одно целое с ненавистным графом и «лютой барыней»? Но почему же тогда графиня Елизавета оказалась за пределами этого страшного круга ненависти?..

У нее было о чем пораздумывать. Но пришел вечер и принес невероятную новость: граф возвел всю вину за бегство парикмахера и поджигателей на… Елизара Ильича.

Видно, Строилов от бессильной злобы и вовсе спятил, ибо ход его уморассуждений был таков: у разбойников непременно имелся в доме сообщник. Кто-то же должен был заложить дверь в гостиную и опустошить поставец с винами! Мог им оказаться и кто-нибудь из слуг. Но граф Валерьян не сомневался: предал управляющий! Слишком подозрительным выглядело его падение с лошади. Они с разбойником просто сделали вид, что тот сбросил Елизара Ильича. Комедию ломали, и весь сказ! Постепенно граф уверился, что Гребешков и был тем самым сообщником, который орудовал в доме.

Воспаленная логика безумца всецело овладела Строиловым, и ничто не могло теперь спасти Елизара Ильича от расправы. На тех же окровавленных козлах он был порот до полусмерти самим Валерьяном, потом приговорен «к повешению»: распят на высокой перекладине усадебных ворот.

Если дворовые во время экзекуций вопили не своими голосами, так что во всем доме затворили окна, Елизар Ильич показал стойкость и силу духа, непредставимые в его тщедушном теле: не издал ни стона. Елизавета узнала о каре, постигшей управляющего, самое малое через час после свершившегося. Все та же добросердечная Ульянка, боясь проронить хоть слезу при прочих слугах, чтобы не донесли рассвирепевшему барину, прибежала поплакаться к доброй, хоть и вовсе беспомощной графине. И тут произошло нечто, поразившее ее робкую душеньку и запомнившееся надолго.

Елизавета как на крыльях вылетела из дому. Но несла ее не давешняя бесшабашная легкость, а жгучая, ослепляющая ярость, подобная той, что когда-то вывела за ворота Сарептской крепости, навстречу калмыцкой орде, или дала силы противостоять магистру-убийце. Не страх ощущала она сейчас, только стыд за то, что ее поступок сделался причиною страданий другого человека, единственного друга… Лицо так горело, что слезы, внезапно хлынувшие из глаз при виде окровавленного тела, висящего на воротине, показались студеными и немного привели в чувство.

Тут же валялись измочаленные розги. Елизавета, схватив одну лозину, не замечая, что сразу окровавила руки, так огрела по спине случившегося рядом цирюльника Филю, что он взвизгнул на всю округу.

Досталось ему ни за что ни про что: ведь он искренне радовался исчезновению Данилы, поскольку граф не раз грозился, что станет прибегать к услугам нового парикмахера, а косорукого Филю сдаст в рекруты при первом же наборе. Теперь сия угроза отпала, чем Филя был весьма доволен, только жалел добрейшего Елизара Ильича. Он стоял под воротами и плакал украдкой, когда вдруг подскочила, как бешеная, графиня. Не тотчас Филя уразумел: надобно снять распятого управляющего, не то ополоумевшая баба до смерти забьет.

Требование сие было опасно, даже безумно. Но, сказать к чести Фили, он ни на миг не задумался: вмиг подлез под ноги повешенного и приподнял его, чтобы не терзать новой болью вывернутые в плечах руки. Елизавета, подоткнув пышные юбки, с незнаемой прежде ловкостью взобралась на березу, росшую у ограды, потом на воротину и принялась распутывать веревки, стиснувшие руки Елизара Ильича.

Узлы закровавились, заколодели. Елизавета переломала ногти и вся исплакалась, пока их распутала; наконец и это дело было сделано. Филя принял бесчувственного управляющего на руки и уложил его на траву под забором.

Елизавета спустилась с воротины и припала к безжизненному телу, с ужасом вглядываясь в почернелые глазницы, прикушенные белые губы и обострившиеся от мучений черты.

Она плакала навзрыд. Что-то словно бы обрывалось сейчас в ее сердце. Она будто вновь и вновь теряла тех многих, многих, близких и далеких, любимых и врагов: Неонилу Федоровну и Леонтия, Хонгора и Анзан, Эльбека и Баграма, Гюлизар-ханым и Сеид-Гирея, Дарину и Гюрда, Славко и Хлою, Фальконе и Августу, и Макара-тюремщика, и Николку Бутурлина; и тех, кто был оплакан ею; и тех, кто просто исчез в дали времени: Алексея, Татьяну, Вольного, Лисоньку – всех, всех, всех! Она плакала и умоляла хоть этого, последнего оставшегося у нее друга не покидать ее. Не уходить. Не умирать. Ведь виновата она, а платить по долгам выпало ему, и этого ей не перенести, не пережить, не простить себе!

Вдруг чьи-то руки подхватили Елизавету под мышки и грубо вздернули с такой силою, что она невольно вскрикнула, рванулась, повернулась и обмерла, увидев графа.

Никогда еще не видела Елизавета ненависти в ее столь явном и прямом обличье. Ненависти испепеляющей, убийственной и убивающей. И, как зачарованная, смотрела в это искаженное лицо, глаз не могла отвести от заносимой Строиловым палки, удар которой должен был уложить ее на месте, раскроив голову.

Но тут истошный вопль воротил ее в чувство:

– Стой, Валерьян! Опомнись! Сейчас не время!

И не тотчас осознала Елизавета, что это розовокудрая Анна Яковлевна кричит, повиснув на плечах своего любовника, вцепившись в него, как кошка…

* * *

Первым чувством Елизаветы было недоверие.

Неспособна она была осмыслить, что движет ее неприятельницей, но знала доподлинно: не может быть сей порыв чувством добрым! И даже если бы она своими ушами услышала, как Аннета молит о снисхождении для будущей матери, все равно бы не поверила! (И правильно бы сделала, как покажут дальнейшие события… Но об том речь еще впереди.) Скорее, Анна Яковлевна сообразила, что даже и графу Строилову не сойдет с рук прилюдно убить свою жену, пусть она враг ему и открыто поперек мужа пошла.

И таково было влияние Аннеты на Валерьяна, что он опомнился, руку опустил и отступился от Елизаветы, весь дрожа. Только прорычал напоследок:

– Этого – в погреб, под замок, на хлеб и воду, ежели очухается. Никакой помощи ему не давать, не то со всех шкуру спущу! А ты к себе иди и остерегись попадаться мне на глаза! Иначе…

Глаза его вновь налились кровью, но Елизавета уже со всех ног неслась к дому, вспоминая слова Фальконе: «Ежели один раз пуля мимо просвистела, то сие не означает, что она вторично в цель не попадет».

Впрочем, еще и вечер не настал, как Елизавета вновь забыла об осторожности и твердо решила пробраться к управляющему: оказать ему подмогу, какая в ее силах. Понятное дело, надо быть самоубийцею, чтобы сделать это у всех на виду, и Елизавета решила дождаться ночи. Однако, чуть стемнело, обнаружила под своей дверью старшую горничную Агафью, на сей раз без жаровни и бутыли с уксусом, но с лучиною и недовязанным чулком.

Агафья уселась прямо на ступенях – судя по всему, следить за мятежной графиней. На Елизаветино возмущение она сперва отмалчивалась, крестясь, потом нехотя буркнула: барин, мол, велел. Приходилось признать, что Валерьян неплохо изучил нрав своей жены и принял меры предосторожности!

Елизавета вернулась к себе и призадумалась. Оставалось вылезти из окошка или пристукнуть окаянную бабу, но она не смогла решиться ни на то, ни на другое: боялась высоты, а Агафья… что Агафья – раба бессловесная! Убеги графиня из-под ее надзора, этой старой наушнице кожу со спины сдерут розгами; так что Елизавета принесет своему отчаянному безрассудству еще одну жертву.

От ярости и беспомощности она вдруг почувствовала себя такой измученной, будто все силы враз истекли из ее тела. Или это беременность сказывалась?.. Спасибо хоть на том, что нынче ни разу не тошнило; даже когда сердце зашлось при виде окровавленного Елизара Ильича или встретилась с безумным взором графа. Словно бы дитя ее, как и она сама, замерло, затаило дыхание во чреве, до смерти испуганное свирепостью того, от кого было зачато.

Впервые Елизавета обнаружила, что без раздражения и злобы думает о своем нежеланном бремени. Впервые посетила ее простая, очевидная и такая утешительная догадка: это прежде всего ее дитя, а уж потом Строилова! Ведь именно она, а не муж ее носит ребеночка в своем теле, сотворив его из плоти и крови своей, заставляя стучать его сердчишко. И совсем неудивительно, что оба они боятся одного и того же. Елизавета вспомнила белоголового, синеглазого Алекса, тугого, как вишенка, Мелека и сморгнула внезапные слезы. Тем более странные, что губы ее слабо улыбались. Она уже не раз убеждалась, что упорные, пусть даже и не осознаваемые мечты о чем-либо иногда могут чудесным, странным образом воздействовать на судьбу (вот ведь пересек Лех Волгарь ее жизненный путь именно в тот миг, когда скрытая тоска об Алексее Измайлове дошла до предела, а к добру, к худу ли – это уже не суть важно); и решила с этой минуты думать о своем ребенке не как о неизбежном зле, а как о божьем даре (говорят же в народе, что дети – благодать божья!). Надо сей дар принять если не с благодарностью, так со смирением и приложить все силы души и тела, чтобы изжить из него, еще не рожденного, всю тьму и черноту, которые он мог унаследовать от отца.

Такова судьба твоя, Елизавета! Родителей не выбирают, в этом ты уже убедилась. Теперь поняла, что не выбирают и детей: их просто любят или нет; и только любовь или нелюбовь делает людей добрыми и злыми, хорошими и дурными. Все ты, Елизавета, опять только ты в силах изменить себя и мир вокруг себя. Мужчины, дети, грозы, улыбки, рассвет, цветение трав, волна морская или опавшие листы – это все ты, Рюкийе! И это есть, и это будет всегда, и это только начинается!..

Она очнулась. Голос Баграма звучал в ее ушах так ясно, как будто дорогой погибший друг вышел из тьмы забвения нарочно, чтобы утешить «дитя своего сердца». Утешить или предостеречь. Но от чего?..

Елизавета вытянулась под одеялом (и не помнила, когда забралась в постель) и лежала тихо-тихо, слушая глубокую ночную тишину. А ведь, наверное, Агафья уже уснула и можно попытаться проскользнуть мимо нее? Да и сторожа у погреба небось тоже спят крепким сном… Попытка не пытка!

Шум, донесшийся из коридора, заставил ее разочарованно вздохнуть. А, черт! Верно, у старухи бессонница, вот и шастает или решила поглядеть, что графиня поделывает?

Осторожные шаги приближались к двери. И вдруг раздался вскрик Агафьи – тихий, сдавленный, но полный такого ужаса, что у Елизаветы захолонуло сердце. И тут же послышалось шлепанье босых ног по лестнице и удаляющиеся причитания: Агафья бросилась наутек, словно обезумела от страха.

Елизавета, сама испугавшись, спустила ноги с постели, но тотчас вновь легла: осторожные, крадущиеся шаги зазвучали совсем близко; скрипнула дверь, и на пороге появилась смутная белая фигура, заслонявшая свечу ладонью.

Это была Анна Яковлевна.

У Елизаветы перехватило дыхание, когда она увидела в пляшущем свете словно бы сонное, неподвижное лицо, потом и голову: Аннета была без парика и даже без чепца! Немудрено, что Агафья обратилась в бегство, увидав эту лысую голову, более похожую на череп мертвеца!

Тут впервые мелькнула у Елизаветы мысль, что не все ладно с «лютой барыней», если она решилась выйти из своей комнаты в таком виде. В следующий миг показалось, будто сама сошла с ума, ибо обнаружила: глаза Анны Яковлевны крепко зажмурены.

Она спала на ходу! Или ходила во сне?.. И свеча, конечно, была ей вовсе не нужна: просто прихватила, выходя из комнаты, по привычке. Но самым страшным и самым странным было то, что она будто бы все видела сквозь плотно сомкнутые веки!

Постояв мгновение на пороге, Анна Яковлевна пересекла комнату и поставила свечу на подоконник. Это было так похоже на знак, который Елизавета лишь вчера подавала Соловью-разбойнику, что сразу вспомнилось, как он велел звать его на помощь, если что. А ведь сейчас, кажется, именно такой случай! Что-то блеснуло в руке «лютой барыни», когда она медленно, но неостановимо двинулась к кровати графини. Елизавета не поверила своим глазам, увидев, что это… ножницы!

Наверное, надо было закричать, всполошить людей, но язык присох к гортани. Почему-то казалось, если она крикнет, Анна Яковлевна бросится вперед и перережет ей горло. Потому только и могла, что бесшумно соскользнула с кровати и притаилась в углу, вся дрожа при виде того, как Аннета, угрожающе пощелкивая ножницами, шарит по постели, перетряхивая одеяло, простыни и даже переворачивая подушки, словно там можно было спрятаться.

В том, что «лютая барыня» ищет именно ее, не было сомнений. Вот она перешла к шкафу, перебрала платья… начала бродить по углам и двигалась столь точно и проворно, что Елизавета с немалым трудом ускользала от ее ищущей руки, даром что у Аннеты были зажмурены глаза. Она словно бы чуяла, не видя, свою неприятельницу и безошибочно поворачивалась к ней. И снова, снова этот леденящий душу лязг ножниц! Следовало бы убежать, но Аннета наверняка последовала бы за ней, а потом… спастись бегством не давало любопытство.

И вдруг Елизавету осенило. Да вовсе не ее смерти алчет Аннета! Она пришла, чтобы срезать ее волосы!

Каким нелепым это ни казалось, Елизавета с каждой минутою убеждалась в правильности своих мыслей. Анна Яковлевна, должно быть, несколько повредилась в уме от своей внезапной потери, ведь роскошная коса ненавистной графини всегда была предметом ее завистливо-злобных взглядов. И эта мысль, наверное, настолько овладела ее сознанием, что заставила во сне решиться на то, на что, может быть, наяву Аннета не осмелилась бы.

Удивительно, как от этой догадки на душе стало легче. Ничто так не пугало Елизавету, как непонятное, неизвестное. И сразу стало ясно, что делать дальше.

Она метнулась в «яблочную залу». Там в углу валялся немалый пучок пеньки. Несколько дней назад наглый Северьян, задирая Ульянку, которая по нему сохла безответно, поскольку была собой нехороша, глумливо советовал ей вплетать в жиденькие косицы хоть пеньку, чтобы будущему мужу было за что ее трепать да таскать. Ульянка расплакалась, вырвала пеньку из рук обидчика и, хлестнув несколько раз по рыжей роже, зашвырнула пучок в дальний угол. Вот он и сгодится!

Елизавета схватила пеньку, обернулась – и как раз вовремя, ибо Анна Яковлевна уже вошла в залу, приближаясь к ней, а на ее бледном лице играла страшная улыбка упыря, наконец-то настигнувшего свою жертву. Елизавета даже усомнилась, во сне ли действует Анна Яковлевна, уж больно точны все движения? Но нет, глаза ее были по-прежнему закрыты.

Ну, пора решаться: снова бежать или?.. Елизавета вытянула вперед руку.

Какое-то мгновение казалось, что Аннета сейчас вонзит ножницы прямо в нее, но та, вцепившись в пучок, отрезала пеньку точнехонько под стиснутым кулаком Елизаветы и зашлась ликующим хохотом. Таким жутким, что у Елизаветы ноги подкосились, села где стояла. И ежели б Анна Яковлевна не удовольствовалась сделанным и вновь начала преследование, она больше не смогла бы сопротивляться.

Однако «лютая барыня», все еще похохатывая, вприпрыжку ринулась к своей комнате, потрясая пучком пеньки, словно боевым трофеем. Елизавета не стала ждать, пока та обнаружит обман и явится снова.

Чуть ли не ползком воротилась к себе. Свеча погасла, задутая сквозняком, но и в темноте она нашла силы придвинуть к двери стол, нагромоздив сверху кресло и стул, а рядом с кроватью положила кочергу. Потом забралась в постель, с головой укрылась одеялом, не думая ни о чем: ни о ребенке, ни о Соловье-разбойнике, ни даже о Елизаре Ильиче, помня лишь окаменелое лицо, стиснутые веки и это отрывистое, леденящее душу лязг-лязг-лязг… И если бы сейчас господь предложил ей навеки утратить память в обмен на покой, она согласилась бы, не раздумывая.

* * *

Елизавета очень удивилась, открыв глаза: как это ей удалось заснуть, да чуть ли не до полудня? И обошлось без кошмарных сновидений… Сейчас все события минувшего дня и ночи настолько отдалились, что стали казаться чем-то почти нереальным и не настолько уж страшным. Даже то, что пришлось отодвигать мебель, нагроможденную у двери, не нарушило ощущения душевного покоя. Сделать это удалось только Ульянке.

Девчонка была явно не в себе. Глаза как плошки, косички торчком, руки ей нынче будто не тем концом вставили: она едва не вылила в постель кувшин горячей воды и даже не заметила своей промашки. А уж когда подала голой и мокрой Елизавете рубашку вместо полотенца – вытереться, та не выдержала:

– В уме повредилась, Ульянка?!

Но ничто не могло привести девчонку в чувство. Она даже не позаботилась исправить оплошность, а затараторила, словно только того и ждала:

– Ох, барыня, графинюшка! Кабы знали вы, что нонче с утра содеялось! Диво, что вас не разбудили, – такой крик по всему дому стоял. Барыня Анна Яковлевна девок наших стригла!

Елизавета взглянула на ее белесую головенку, и Ульянка горделиво тряхнула косичками:

– Не, меня не тронула. А вот Стешке как есть всю косу состригла. И ей, и Наташке, – ну живого места не осталось, и Феньке, и всем кухонным, и даже Агафье. Даром, что она седая вся. Только меня да вот вас не тронула. – Она фамильярно хихикнула, глядя на растрепанную Елизаветину косу, и тут же с мстительным выражением погрозила кулачком в сторону двери: – У, лахудры! На смех меня поднимали: мол, пенька у тебя на голове, пакля! А у самих нынче будто лишай или парша по макушке прошлись. Теперь воют в голос, а мне весело. Меня-то барыня не тронула! Теперь у меня косы!

– Дура ты, девка! – рассердилась Елизавета. – Дура злорадная! Что с того, что они сейчас воют? Скоро у Стешки да Феньки новые косы вырастут, еще краше прежних, а ты как была с паклей на голове, так навеки и останешься, поняла?

Она чуть не добавила: «В точности как «лютая барыня»!» – но вовремя прикусила язычок, тут же устыдившись своей внезапной вспышки.

Девчонка заревела в голос. Пришлось ее утешать, задабривать, одаривать леденчиком, яблочком… Скоро Ульянка, столь же по-детски отходчивая, как и графиня, снова сияла улыбкою, а Елизавета думала, что в расправе, учиненной в девичьей, есть и ее доля вины. Аннета поутру расчухала, что вместо косы паклю добыла, да не осмелилась воротиться в спальню графини, всю свою злобу обратила против горничных. Вон даже верной Агафье не поздоровилось! Очевидно, на сей раз она не забыла нахлобучить парик, не то разговоров было бы куда больше. Но что же будет Анна делать с такой грудою чужих кос?..

Тут же она получила ответ на свой вопрос. Ульянка сказала, что, свершив расправу, барыня велела немедля заложить карету и везти себя в город. В людской ходили слухи, что в Нижнем есть такие лавки, где немцы за большие деньги скупают волосы русских баб, чтобы делать из них «вшиньоны» для своих лысых немок: туда, мол, лютая барыня и навострилась. Одного не могла понять пронырливая дворня: граф своей кузине ни в чем никогда не отказывал, что ж ей на косах-то зарабатывать понадобилось?!

Елизавета не сомневалась, что Анна Яковлевна и в мыслях не держала эти волосы продавать. Она, очевидно, надеялась отыскать в городе какого-нибудь ловкого парикмахера, который за малое время изладит ей один-два парика, чтобы сменить розовое облако, которое и разорваться, и полинять могло, и вообще выглядело, прямо сказать, нелепо.

Ну что ж, зато по крайней мере день-другой можно отдохнуть от растреклятой Аннеты. Если бы еще и Валерьян куда-нибудь убрался…

Тут же Елизавете стало ясно, что надежды сии призрачны. За окном послышался его голос:

– Добро пожаловать, князь, душа моя! И вам здравствуйте, Потап Спиридоныч! И вам, Александр Григорьич! И вам… Прошу скорее к столу, откушать с дороги, а там повеселимся вволю. Новая для вас забава приуготовлена, забава знатная!

Елизавета тоскливо зажмурилась.

Опять понаехали! Опять будут пить да жрать, сквернословить, орать на весь дом… Она удивлялась, как это Валерьян, скупой до одури, когда речь шла о его крепостных, умудрился прослыть у соседей радушным и хлебосольным хозяином. Что ни день – гости! Да ладно, ей-то какая забота! Наоборот, перепьются – легче будет пробраться в погреб, поглядеть, как там Елизар Ильич, жив ли еще?..

Вдруг Ульянка ахнула, схватилась за голову.

– Господи Иисусе Христе! Я и забыла совсем! Ох, прибьет, прибьет он меня! – Ее голубенькие глазки вмиг заплыли слезами, носишко-пуговица покраснел.

– Что еще? – спросила Елизавета, чуя недоброе. – О чем ты забыла?

– Барин, как прознал, что Анна Яковлевна уехала в город, то сперва сильно ругался и даже Фильку-цирюльника со злости прибил, а после поуспокоился и велел вам сказать, чтоб надели платье, какое покраше, да пришли вместо нее гостей принимать. А еще велел вам сказать, что ежели не пожелаете…

Тут бедная Ульянка умолкла – глаза вытаращила, вся покраснела и даже испариной пошла.

– Н-ну? – процедила Елизавета, предчувствуя самое худшее. – Договаривай. Что еще?

Ульянка мялась, переминаясь с ноги на ногу, все ж набралась храбрости договорить:

– Ежели вы не пожелаете прийти, то он, барин, Елизара Ильича нынче же вусмерть засечет своеручно, да и вас не помилует!

Первым побуждением Елизаветы было выкрикнуть что-нибудь вроде: «Да пропади он пропадом, людоед!», или: «Что мне его угрозы!», или: «Пусть своей любовнице приказы отдает!» – но тут же она вспомнила помертвелое лицо управляющего, свои вчерашние над ним рыдания, подступившее одиночество… Сердце зашлось от страха. Ведь Валерьян – зверь, сделает, что сулил. Сделает, точно! И она сказала, как могла спокойно, чтоб Ульянка (а значит, и вся девичья) не узнала об этой ее новой боли:

– Поди достань платье синее, шелковое, у коего рукава золотом шиты, да взгляни, не помялось ли? А коли так, скажи Агафье раздуть утюг и погладить. Поди, поди. Я сама причешусь, как всегда. – И отвернулась к окну, силясь сморгнуть слезы обиды, отчаяния и безнадежности, которые уже повисли на ресницах.

8. Резвая лошадушка

Как и следовало ожидать, обед стал для Елизаветы мучением. Она даже из страха перед мужем не могла заставить себя любезничать с этими людьми, которые, возможно, сами по себе были вовсе не плохи, но они приятельствовали со Строиловым, а потому стали отвратительны его жене. Вот она и дичилась, вот и отмалчивалась, ограничиваясь только «да» и «нет» там, где Аннета, конечно, хихикала бы, играла глазами, кокетничала, болтала, поводила голыми плечами.

И все же Елизавета чувствовала, что она нравится этим людям! Они восхищенно онемели при ее появлении, остолбенели… Еще бы! Глаза ее на фоне синего платья тоже стали глубоко-синими (очень удобно иметь серые глаза, ибо они меняют цвет в зависимости от одежды!); окрученные вокруг головы косы отливали тусклым золотом; похудевшее лицо было печальным… И даже ее замкнутость и отчужденность гости прощали, ибо это казалось им чем-то загадочным, волнующим; даже то, что она ничего не ела, только глотала ледяной квас да крошила хлеб, нравилось им, как что-то особенное, удивительное, но вполне уместное.

Елизавета всегда любила хорошо покушать, аппетита не теряла ни от каких передряг и волнений, но тут, хоть стол ломился от яств, не могла заставить себя и куска проглотить. Кругом громко жевали, чавкали, отрыгивали и ковыряли пальцами в зубах. Такого бесстыдства за столом она и вообразить не могла. Любой крестьянин ел куда пристойнее, чем эти перепившиеся господа! И даже Валерьян, который, она знала, был искушен в этикете, нынче во всем уподобился толстому, как боров, и столь же неопрятному Потапу Спиридонычу Шумилову, вокруг которого на скатерти места живого не было!

Валерьян, кстати сказать, выглядел нынче ужасно. Это поразило Елизавету и наполнило ее сердце новой тревогою. Он всегда много пил, но в последние дни – особенно: лицо его покрылось мелкими багровыми прожилками. Глаза сделались водянистыми, бесцветными и при черных, некрасиво отросших волосах казались зловеще-белесыми. Между обрюзглых, плохо выбритых щек (прибитый Филя не успел довести дело до конца) нос казался особенно маленьким, словно бы случайно попавшим на столь массивное лицо. И эти тонкие губы, и скошенный подбородок…

Елизавета старалась пореже смотреть на мужа; при каждом взгляде ее просто-таки дрожь пробирала! Он и раньше не блистал красотой, однако была в нем этакая молодая, лихая привлекательность; теперь перед нею сидел резко, внезапно постаревший человек, желчный, переполненный ядом, как скорпион, и, как скорпион, непрестанно себя же самого жалящий. Человек, положивший жизнь свою на погубление самого себя! И тут впервые кольнула Елизавету мысль, что не только она – лицо, страдающее в этом браке; Валерьян страдает тоже и, пожалуй, не в меньшей степени. Но поскольку он был из тех людей, для кого собственное страдание – разменная монета, которая жжет руки и которую надо как можно скорее пустить в обиход, Валерьян и наделял ею всех окружающих без разбора.

«Вот еще одна судьба, которую она изломала», – сурово вынесла Елизавета приговор себе, будто кому-то постороннему.

Она думала свою печальную и тревожную думу, а обед между тем тащился к концу. Он был столь изобилен, что, когда подали какое-то жирное пирожное, одолеть его хватило сил только у Потапа Спиридоныча. Остальные клевали носами. Один Валерьян был бодр, несмотря на выпитое. На губах его блуждала такая ехидная улыбка, что Елизавета поняла: забава, которую он обещал, не замедлит свершиться. И будет она остра. Весьма остра!

Гости уже начали было вставать, как вдруг двери распахнулись, и почтенный лакей Ануфрий в белых перчатках внес огромную чашу, над которой курился пар. Когда ее водрузили на стол, стало видно, что в ней гуляет синий летучий пламень, в котором было нечто адское, хоть пахнул он не серою, а гвоздикой, корицею и ромом.

– Жженка! – взревел Шумилов.

Князь Завадский, как человек более светский, поправил, поджав губы:

– Пунш, друг мой. Это пунш!

Ануфрий ловко наполнил большой ложкою какие-то особенные хрустальные чаши и подал каждому гостю. А Елизавета, уставясь в скатерть неподвижными глазами, вспомнила, как там, в пылающих римских катакомбах, она испуганно воскликнула: «Вы хотите сказать, что ром загорелся? Да ведь он жидкий!», а граф де Сейгаль, грязный и закопченный, будто подручный дьявола, пожалел, что она пуншу не пробовала никогда и теперь уж и не…

Этот Казанова, или как там его, думал, что они не выйдут из треклятого подземелья. Но ошибся! И пунш – вот он. Неужто Елизавета уже так стара и многоопытна, что на каждое событие ее настоящего то и дело отзывается эхо из прошлого: насмешливо, или тоскливо, или с погребальным колокольным звоном? Что происходит, почему эти тени клубятся вокруг, заглядывают в глаза, шепчут, подают знаки? И какие знаки, о чем?..

Елизавета очнулась. Гости уже вылакали последние капли пуншу, и только она одна сидела перед полной чашею. Потянулась к ней и вдруг наткнулась на пристальный взгляд Валерьяна. Рука дрогнула, чаша опрокинулась, и глаза Валерьяна полыхнули такой яростью, что Елизавете стало страшно.

– Эх, матушка, экая ты косорукая! – взвыл светский князь Завадский. – Сколько добра пролила!

Елизавета с изумлением уставилась на него. За подобную наглость он мог бы схлопотать пощечину, даром что князь! И не замедлила бы эту пощечину отвесить, но тут Валерьян взвился из-за стола, как подстегнутый.

– Забава! – выкрикнул он. – А теперь обещанная забава! Все во двор выходите, кататься поедем на новой лошадушке. На резвой! Зверь, а не лошадь! – И он закатился пронзительным смехом.

Елизавета огляделась. Она думала, что объевшиеся и опившиеся гости мечтают об одном: соснуть часок-другой, ан нет! Все с восторгом ринулись во двор, словно пунш влил в них новые, дьявольские силы, так что через миг Елизавета осталась одна и с облегчением вздохнула.

Все! Ее служба закончилась! Перекрестясь, она метнулась к двери, торопясь уйти к себе, да не тут-то было: на пороге вырос Валерьян.

Без разговоров выволок ее на крыльцо, подхватил и зашвырнул в тележку, где уже теснились хмельные, развеселые гости. Зашвырнул с такой силой, что Елизавета угодила прямиком на жирные колени Потапа Спиридоныча, который восторженно загоготал и стиснул ее изо всей мочи.

– Не бойся, голубчик граф! – взревел он. – Я женку твою не обижу, крепко держать буду. Гони!

Только сейчас Елизавета заметила, что тележка стоит как-то диковинно. Она была вплотную придвинута к воротам конюшни, приотворенным лишь слегка, так, что не было видно упряжи. Из конюшни доносилось истошное, запаленное ржание коней. Они били копытами в стенки стойла, точно чем-то перепуганные до полусмерти. И этот страх вдруг передался Елизавете: обессилил ее до дрожи, до испарины в похолодевших ладонях. Она рванулась, да где там! Шумилов явно наслаждался своей ролью.

Валерьян заглянул в конюшню и выскочил довольный.

– Пускай! – махнул рукою.

Ворота распахнулись. Молча порскнули прочь конюхи, сверкая пятками. И все наконец увидели лошадушку. Резвую лошадушку, которой хвалился Валерьян.

Это был медведь.

* * *

В том, что все подстроено нарочно для нее, Елизавета не сомневалась. И она не могла оторвать глаз от зверя.

Такого крупного, могучего самца с блестящей бурой шерстью не часто увидишь. Ядреный лесной мохнач, уж и борода у него полезла! Был он как громадная глыба, с огромной пудовой головою, с колышущимися от жира округлыми боками и широкой, как матрас, спиной. Жиру в паху у него было запасено так много, что лапы раскорячивались. Казалось удивительным, что в начале мая медведь в лесу смог нагулять столько жиру. Видимо, его кто-то нарочно откармливал… да и опаивал, судя по всему, ибо такого сонного и равнодушного медведя и вообразить невозможно. Он стоял в оглоблях, вяло опустив голову, словно и впрямь лошадь, но отнюдь не резвая, а смертельно усталая, так низко пригнув морду к траве, будто намеревался ее пощипать.

Гости, которые такого смирного медведя ничуть не испугались, разразились гоготом. Не смеялась только Елизавета. Дрожа, она уцепилась за рукав Потапа Спиридоныча и не могла разжать пальцы.

Казалось, этот оглушительный, издевательский хохот что-то пробудил в медведе. Он поднял голову и медленно заворотил ее так, что седокам сделались видны его широколобая скуластая морда, косенькие глазки и желтые кончики клыков.

Смех враз стих. Подпившие гуляки почуяли, с каким огнем играют. Общее настроение выразил князь Завадский:

– Нехороша твоя лошадь, Валерьян Демьяныч! Лучше уж пешком ходить, чем на такой ездить.

– А чем же она нехороша? – спросил Строилов, опасно поблескивая глазами, чего князь, пожалуй, не заметил, ибо поддался неосторожному желанию съязвить:

– Больно тиха! Ни рыси, ни галопа не знает, а ведь ты говорил: на резвой прокатишь!

– На резвой? Прокачу, ей-ей, прокачу! – вскричал Валерьян и одним прыжком тотчас оказался на козлах. Схватил кнут и, закрутив над головою, с потягом обрушил на медвежью спину…

Елизавете почудилось, что какая-то неведомая сила вдруг приподняла тележку и швырнула ее в сторону. Два нижегородских дворянчика, сидевшие по краям, вывалились на траву. Шумилов, Завадский и она сама повалились на дно, но сесть как следует, тем более сойти, оказалось уже невозможно, потому что эта сила была неостановима и необорима.

О нет, это лишь казалось, что медведь бездеятельный, сонный и не понимает, что с ним делают! Он глухо взревел, напружинился и ринулся вперед с яростью обезумевшей тройки лошадей.

Мгновенно промелькнули и исчезли дворовые постройки, медведь вырвался на проселочную дорогу, но понесся не туда, где покато спускались к Волге деревенские порядки, а свернул вправо – к лесу.

При новом резком повороте кучер скатился с козел. Елизавета успела обернуться. Валерьян неподвижно лежал на дороге, к нему бежали слуги. Но она тотчас забыла о нем, захваченная кошмаром происходящего.

Право, ежели б Елизавета могла сейчас о чем-нибудь думать, то благодарила бы случайность, выбравшую для нее из двух зол меньшее: в этой адской колеснице она сидела не на голых досках, а на мягком теле Потапа Спиридоныча, который от бесовской тряски так столкнулся голова с головою с князем, что оба сникли в бесчувствии.

Лес вдоль дороги стоял такой густой, «благодатный», что, как говаривали крестьяне, «иное дерево с утра начнешь топором тяпать, к обеду едва одолеешь». И куда медведь ни пытался свернуть, не мог сквозь этот березовый частокол просунуться в своих оглоблях. Потому принужден был лететь прямо.

Елизавете приходилось слышать, что, когда медведь с перепугу начнет кувыркать, его и на доброй лошади не догонишь. А коли он вдобавок разъярен, ни за что не уймется. Оглядываясь, она видела в клубах пыли двух верховых, но напрасно силились они догнать тележку!

Медведь мог остановиться, если только от бешенства скачки и натуги у него разорвется сердце. Пока что силы его казались неисчерпаемы. К тому же воз полегчал: Завадский вывалился на дорогу. Ежели руки-ноги да шею не сломал, мог почитать себя счастливым. Хотела и Елизавета рискнуть выброситься из телеги, но уж тогда плоду ее чрева наверняка было бы несдобровать!..

Одна эта мысль заставляла сохранять подобие хладнокровия и цепляться за мягкое, как перина, тело Потапа Спиридоныча, хоть как-то охраняясь от толчков и ударов. Боли она не чувствовала, да и бояться было как-то недосуг: чувствовала только боль ребенка, его страх и знала, что должна была сохранить дитя живым любой ценой. Не понимала – почему, но даже сейчас знала, что должна!

Бог весть сколько еще бежал бы несчастный зверь, когда б дорога не раздвоилась. Правая по-прежнему шла через лес, а левая уводила на берег. Почуяв вольную волю, медведь рванулся туда. И…

Везде берег был вроде покат и ровен-гладок, а здесь – крутояр такой, что береги, ездок, скулы да ребра придерживай! Елизавета даже не успела осознать новую опасность. Крутояр закончился обрывом. И тележка со всего лету рухнула в реку.

* * *

Наверное, Елизавета потеряла сознание лишь на мгновение, потому что ледяное прикосновение воды заставило ее забиться, рвануться куда-то вверх и всплыть. Она закричала в припадке несусветного ужаса, тут же захлебнулась, снова пошла ко дну – и, о счастье, нащупала его ногами.

Здесь было по шейку. Елизавета ринулась к берегу, расталкивая всем телом студеную воду, и, уже добредя до отмели, наткнулась на что-то темное, огромное, полускрытое водой.

Метнулась с визгом прочь, решив, что это медведь, но это оказался Потап Спиридоныч – безжизненная туша, лежащая вниз лицом…

Что-то непонятное, какое-то властное чувство заставило Елизавету склониться над ним, перевалить на спину и, надрываясь, потащить из воды. Она не могла бросить его здесь захлебываться, замерзать. Не могла! Если б сейчас обдумывала свой поступок, поняла, что ее побуждает так поступать что-то вроде неосознанной благодарности: ведь сие огромное туловище спасало ее и дитя во время безумной скачки! Но думать не было ни сил, ни времени. Она просто выволокла Шумилова на сухой, илистый берег с зеленою каймою травы и рухнула рядом с ним.

Телега валялась неподалеку. Колеса отлетели, днище треснуло, березовые оглобли, которым, казалось, сносу не будет, переломились, как две лучинки.

Медведь, должно быть, утонул, и Елизавета мысленно перекрестилась: наяву рукой шевельнуть не могла.

Больше всего на свете хотелось лежать и лежать здесь, подставив солнышку лицо. Но майский ветер был еще свеж, озноб пробирал все сильнее. Надо было отжать мокрые косы и платье, надо было двигаться, чтобы согреться, звать подмогу к Шумилову…

Наверху, на крутояре, послышался топот копыт. Елизавета облегченно вздохнула: вот и помощь! Внезапно рядом раздался плеск, потом захлебывающийся рев, и она медленно и четко, как в кошмарном сне, увидела черную глыбу, восставшую из реки, словно жуткое водяное чудище, и грозно нависшую над двумя беспомощно простертыми людьми.

«Ну, смерть пришла», – холодно, спокойно подумала Елизавета, бывши даже не в силах закрыть или отвести глаза от этого немыслимого видения.

Медведь был уже в двух шагах; брел, опустив голову и тяжело дыша. Теперь, в холодном темном блеске мокрой шерсти, плотно прильнувшей к телу, он казался более тощим или порастряс жиру по дороге? Он замер, и смерть, скорым шагом приближавшаяся к Елизавете, тоже замерла, давая последнюю передышку…

– Черт-огонь! – послышался хриплый, насмешливый голос. – Струсил? Чего стал, брюхо распустил, тряпка! А ну попляши! Ходи, раздоказывай!

Елизавета не осмелилась вскочить, повернула голову и увидела Вайду, который стоял подбочась, а рядом с ним был Соловей-разбойник.

Наверное, самым неподходящим чувством в этот миг могло быть новое разочарование, что он и впрямь черен да смугл и ничем не похож на Вольного, и все же именно это чувство обожгло душу Елизаветы. Впрочем, она тотчас об этом забыла, ибо на берегу творилось нечто удивительное.

Верзила-медведь был явно озадачен. Он застыл изваянием, нагнув лобастую голову и посверкивая точками маленьких глазок. Подозревая что-то неладное, зверь оседал на задние лапы и усиленно принюхивался, дергая влажным носом, которому доверял больше, чем подслеповатым глазам.

Между тем Вайда выкрикивал какие-то слова, которыми сергачи[23] задорят своих зверей, – вспомнил прошлое! А Соловей-разбойник торопливо развязал свою котомку и вытащил оттуда что-то вроде грязного мешка. Быстро просунул в него голову и появился в странном наряде…

Мешок оканчивался наверху деревянным изображением козлиной морды с мочальной бородою. Рога заменяли две рогатки, которые Соловей-разбойник держал в руках.

Медведь два раза злобно рявкнул, потом ринулся вперед, вставая на дыбы и пытаясь передними лапами схватить «козу», да промахнулся.

Дощечки, из которых была сооружена морда, щелкали в такт уродливым прыжкам «козы», которая голосом Соловья-разбойника визгливо и громко выкрикивала:

Ах, коза, ах, коза,

Лубяные глаза!

Тили-тили-тили-бом,

Загорелся козий дом!

И еще раз, и опять, и снова…

Бог весть чем так оскорбили эти слова медведя, но он вдруг возмущенно ахнул почти человеческим голосом. «Коза» же не унималась и наглела все больше. Медведь огрызался и пытался отмахнуть ее лапою. А потом… потом вдруг начал приседать, и притопывать, и приплясывать, словно был обучен и всю жизнь ходил с сергачом.

Это было так нелепо, так чудовищно-смешно, что Елизавета только и могла, что бессильно взвизгнула, а полуочнувшийся Потап Спиридоныч, лежа рядом с ней, корчился, сотрясался всем телом, шлепая себя по бокам и выхаркивая смех вместе с остатками воды, так что получалось какое-то несусветное бульканье.

Налетела всполошенная этим шумом воронья стая. Грай поднялся от земли до небес! Он-то и спугнул зверя, вновь разъярил его. Медведь вдруг угрожающе взревел и бросился вперед так стремительно, что «коза» едва успела увернуться.

Остановить медведя было уже невозможно. Игра окончилась. Теперь это был не смешной увалень, а сгусток такой злобы, что каждый удар его огромной лапы мог оказаться смертельным. Смертью мерцали маленькие глаза, смертью сочилась ощеренная пасть…

И Вайда сразу понял это. Он что-то повелительно крикнул «козе», и Соловей-разбойник, на рубахе которого повисли пять рваных полос – следов медвежьего гнева, послушно метнулся в сторону. В тот же миг Вайда схватил сломанную оглоблю и швырнул ее в зверя, отвлекая его.

Медведь взвыл от боли, круто развернулся и бросился на цыгана.

Тот отскочил, замер, ловя удобный момент. Широкий, тяжелый, обоюдоострый нож, привязанный к запястью сыромятным ремешком, блеснул в его руке.

Медведь набычился и тяжело дышал, свирепо роя землю.

Единственный глаз Вайды загорелся каким-то странным огнем, губы приоткрылись, испустив истошный вопль… Молнией он бросился вперед и, заслонив лицо левым локтем, оказался под рухнувшим на него зверем.

Медведь взревел, рванулся… и затих. Набежал Соловей-разбойник, оттащил убитого одним ударом зверя, которому проворный, как бес, цыган угодил прямо в сердце, помог сотоварищу встать.

Вдруг Елизавета услышала какие-то странные, хлюпающие звуки. Она испуганно обернулась и ахнула, не поверив глазам!

Потап Спиридоныч сидел рядом с нею, как огромный мокрый куль, и громко, горько всхлипывал, утирая кулаками лицо и шепча:

– Чертов цыган! Какого медведя сгубил, какого красавца!

9. Слезы

Задумав сбыть с плеч надоевшую, унылую жену (отлучить ее от себя иначе граф не мог: всякий развод утверждался Синодом, а этот брак, придуманный императрицею, и вовсе был неразрешим ни по законам церковным, ни по светским уложениям, только смерть могла разорвать сии узы), Строилов решил добиться своего не мытьем, так катаньем и все рассчитал правильно, да промахнулся в одном: крепко рассердил Потапа Спиридоныча Шумилова, враз превратив сего многопудового добродушного приятеля в столь же многопудового непримиримого врага.

Потап Спиридоныч вовсе не был так глуп, как казалось на первый взгляд; вдобавок умел разбираться в людях, а натуру имел пылкую и рыцарственную. Еще там, на волжском берегу, рядом с тушею медведя, на которую он старался не смотреть, Шумилов выслушал торопливую исповедь Елизаветы о ее семейной жизни и преисполнился страшной ярости. Он сразу понял, что графу Строилову во что бы то ни стало хотелось развязать себя от опостылевшей жены. Изобретательная жестокость Валерьяна была невообразима этим простым, добрым умам и показалась Шумилову нечеловеческой. И когда Елизавета, поведав обо всем, что ей привелось испытать в Любавине, всхлипнула напоследок:

– Божусь вам, что сил моих недостанет к перенесению новых мерзостей! – Потап Спиридоныч показал себя подлинным философом, ответив:

– Может быть, самая жестокость вашего мужа делает вас сильной и добродетельной!

На это Елизавета только расплакалась. Так, значит, она должна терпеть мучения лишь потому, что Валерьян – некое орудие судьбы, которое постоянно переделывает ее натуру, как придирчивый ваятель переделывает свое творение? Но для чего же, сперва создав Елизавету непокорной и гордой, судьба теперь решила сделать ее робкой и забитой, словно узница смирительного дома?!

Она плакала и проклинала себя за то, что упустила миг и не ушла с Вайдою и Соловьем-разбойником, которые то ли побоялись связываться с грозным Потапом Спиридонычем, который показался им даже опаснее медведя, то ли сочли, что знакомство с ними может скомпрометировать графиню, и, представив свое появление на берегу как чистую случайность, бесследно исчезли, не простившись, еще прежде, чем на крутояре появились любавинские верховые, предводительствуемые самим Строиловым.

Елизавета могла бы поклясться, что сердце у него облилось кровью при виде живой и невредимой жены, однако достало сил изобразить приличную случаю радость.

Притворяться, впрочем, пришлось недолго, ибо Потап Спиридоныч с неожиданным для его корпуленции проворством взмыл на крутояр… Вовсе не для того, чтобы облобызать приятеля! Хотя он стиснул графа в своих поистине медвежьих объятиях, это была мертвая хватка, сопровождаемая столь чувствительными тычками под ребра, что граф сделался почти бездыханен.

Потап же Спиридоныч, согнав слуг с коней, на одного усадил измученную, дрожащую Елизавету, на другого взгромоздился сам и прибыл в Любавино победителем, везя в виде боевой добычи графиню, а в виде опозоренного пленника – графа.

Впрочем, Шумилов тут же распорядился подать Строилову уход и сам присутствовал при его постели, когда тот наконец-то пришел в чувство. Все слуги были высланы, и никто и никогда не узнал, о чем шла речь между бывшими приятелями; однако после сего разговора избитый управляющий, об участи коего Елизавета успела поведать Шумилову, был извлечен из своего подвального заточения и перенесен в его комнаты, а дворне Потап Спиридоныч громогласно объявил, что отныне ежедневно будет присылать из Шумилова гонца справляться о самочувствии графини; и горе тому, кто посмеет ее прогневить, а тем паче обидеть: он будет иметь дело вот с этим кулаком.

Кулак был предъявлен и произвел неизгладимое впечатление. И, конечно, не случайно сия нравоучительная беседа происходила под настежь распахнутыми окнами графской опочивальни… Но Валерьян то ли вновь впал в бесчувствие, то ли вспомнил о свойстве Потапа Спиридоныча с самими Шуваловыми, и в нем возобладало благоразумие, потому что он никак не опроверг властных речей Шумилова. И они, таким образом, обрели силу закона.

Засим гороподобный рыцарь пожелал откушать (и в самом деле, ведь после достопамятного обеда прошло не менее двух часов, столь богатых событиями, что невозможно было не проголодаться) и проследовал в столовую. Однако Елизавета отказалась составить ему компанию, желая как можно дольше не разочаровываться в этом новом, неожиданном и столь привлекательном образе Шумилова. Она поспешно сменила грязное, мокрое, изорванное платье, кое-как переплела косы и побежала к Елизару Ильичу.

* * *

Это зрелище едва не заставило ее зарыдать в голос. Но сейчас надо было не плакать, а спасать жертву графского самодурства. Пришлось скрепиться.

В компании с почти наголо остриженной, а потому утратившей всю свою строптивость Агафьей Елизавета принялась отмывать изувеченное, избитое, бесчувственное тело управляющего. От Агафьи толку было немного: она была еще не в себе после утреннего происшествия, все время рыдала и годилась лишь на то, чтобы подать-принести. Благодаря своему возрасту она хотя бы не жеманилась, не взвизгивала, не пялилась на обнаженное мужское тело, что неминуемо проделывали бы молодые горничные. Сама же Елизавета вообще не воспринимала Гребешкова как мужчину (в том-то и состояла полная, трагическая безнадежность его любви, что он был близок ее душе, ничуть не трогая сердца: скорее брат, чем даже друг); и если руки ее дрожали, кровь стучала в висках, то повинно здесь было не томление плоти, а жалость к полуживому Елизару Ильичу и негодование на свою беспомощность.

Ах, если бы вместо хнычущей, неуклюжей Агафьи здесь каким-то чудом оказалась Татьяна! Цыганка Татьяна с ее ласковыми руками, которые исцеляли уже самим прикосновением; с ее внимательными глазами, которые врачевали уже самим взглядом; с ее тихим голосом, который проникал в самую душу и утешал, и вселял уверенность, что не так все плохо в этом мире, как кажется, а если и плохо, то непременно прояснится к лучшему; с ее цепкостью и упорством, с какими она удерживала безнадежно больного человека на самом краю смертной бездны, постепенно, шаг за шагом, оттаскивала от нее, возвращая к жизни!..

Елизавета чуть не плакала от мысли, что давно бы могла повидаться с Татьяною, когда б не то заточение, в котором ее держали. Ведь Василь в каком-то дне плавания вниз по течению. Но сейчас, когда жизнь Елизара Ильича висела на волоске, даже это ничтожное расстояние казалось бесконечностью. Теперь она вправе послать гонца, но он может не успеть привезти Татьяну! Елизавета ругательски ругала себя за то, что, дважды встретившись с Вайдою, дважды упустила возможность хоть что-нибудь узнать о Татьяне, которая была ей ближе и дороже родной матери… Да она ведь и не знала матери своей.

Но полно! Да живет ли по-прежнему цыганка там, где жила? Не ушла ли и она в тот мир призраков, куда уже переселились почти все близкие Елизавете люди?

И все это время, пока Елизавета непрестанно меняла набухавшие кровью примочки на теле Гребешкова и осторожно снимала присохшие клочья рубашки, душа ее, словно почтовый голубь, летала над сизою волжской волною в поисках того единственного в мире желтого песчаного бережка, которого касался своим огромным крылом бескрайний лес, осеняя тот покосившийся, приветливый, уютный домишко, где таинственно перешептывались пучки сухих, душистых трав, развешанные по стенам, где дышал такой покой!.. Она до того отчетливо представила, как входит в этот дом и целует милое, смуглое лицо, крест-накрест перечеркнутое двумя розовыми шрамами, что в первую минуту даже не удивилась, когда две маленькие, сухие руки вдруг отняли у нее чистую тряпицу, а такой знакомый, такой родной голос тихо проговорил:

– Дай-ка мне, доченька. Это уж моя забота. А ты лучше отдохни.

* * *

Самое удивительное, что Татьяна давно была неподалеку! Еще когда Вайде не удалось унести той мартовской ночью потерявшую сознание Елизавету, он послал человека к Татьяне с известием, что «княжна Измайлова» вновь объявилась. То есть Елизавета еще тогда встретилась бы с этой самой родной в мире душою, если бы не помешал Гребешков, уверенный, что спасает ей жизнь. Господи, как подумаешь, сколько путаницы, сколько недоразумений в судьбах человеческих, как причудливо и нелепо сплетены они!.. Ведь не спугни тогда управляющий Вайду и Соловья-разбойника, возможно, они и впрямь унесли бы Елизавету, но она не помогала бы им выручать Данилу-парикмахера, и их дерзкая попытка могла бы провалиться; не ввергнули бы тогда самого Гребешкова в бездну страданий; не разъярили бы графа Строилова до безумия, что повлекло новые невзгоды для Елизаветы… Но что об этом говорить! Теперь, описав сию причудливую кривую, все вновь воротилось на круги своя: появилась Татьяна, и в сердце Елизаветы вспыхнула надежда, что ее заточение в этом доме пришло к концу.

Она ни на миг не сомневалась, что Татьяна поддержит ее и поможет бежать отсюда куда глаза глядят, хоть в кривой домишко под Василем, хоть в берлогу лесную, хоть в самое логово разбойничье, лишь бы подальше от новых надругательств строиловских, кои не замедлят статься, лишь только Валерьян соберется с силами. И мало сказать, что она была потрясена, когда Татьяна только нахмурилась и головою покачала, выслушав сей горячечный план, твердо сказала: «Нет».

* * *

Рыдания Елизаветы разнеслись по всему дому, и Потап Спиридоныч, не дошед до четвертой перемены блюд, прервал свое пиршество и прибежал как был, с салфеткою на шее, не сомневаясь, что Валерьян преждевременно очухался и вновь принялся за свое злобесие. Это было бы непереносимо для его самолюбия силача и кулачного бойца. Поэтому у Шумилова тотчас же отлегло от сердца, когда он узнал, что граф по-прежнему лежит в лежку и встанет еще очень не скоро. Тогда Потап Спиридоныч решил, что графиня оплакивает свершившуюся кончину своего самоотверженного управляющего. Однако тот оказался вполне жив, хоть и простерт на постели бледный, с закрытыми глазами, столь ловко и тщательно забинтованный с головы до ног, что более напоминал тряпичную куклу, нежели человека. Тут Шумилову оставалось только развести руками, ибо третьей причины для слез милой графинюшки он вообразить никак не мог! Однако, услыхав, каким тоном разговаривает с нею бог весть откуда взявшаяся черная и страшная особа с физиономией, исполосованной уродливыми шрамами, он решительно содрал с шеи салфетку и закатал рукава для расправы с «этой разбойницей». Но, наткнувшись на прямой, спокойный взор черных очей, вдруг остолбенел и почему-то никак не мог ни с места двинуться, ни рукой-ногой шевельнуть.

Потап Спиридоныч слыл тугодумом. Но того времени, пока он пребывал в некоем подобии столбняка, ему как раз хватило, чтобы сообразить: сия чернавка – это бывшая нянюшка графини (так Елизавета отрекомендовала Татьяну, дабы избежать вопросов; она давно усвоила, что излишние подробности возбуждают ненужное любопытство и только вредят делу), любимая ею более всех на свете и крепко любящая ее, да почему-то нипочем не желающая выполнить самой малой ее прихоти – увезти из Любавина!..

Поняв, что человек-гора призадумался, а стало быть, его гнева можно не опасаться, ибо одно с другим в нем не уживалось, Татьяна отвела от него предостерегающий взор (и точно заклятье сняла – Потап Спиридоныч сразу ощутил, что его как бы «отпустило») и строго посмотрела на рыдающую Елизавету:

– Чего ж ты в бегстве искать вознамерилась?

– Воли! – всхлипнула Елизавета. – Пустите меня одну, коли к себе принять не желаете. Проживу как-нибудь!

– Одну? – повела бровью Татьяна. – Так ли? Да разве ты одна?..

Тут Потап Спиридоныч, прежде о Елизаветиной беременности не слыхавший, глаза вытаращил. С новой силой поразила его подлость Валерьяна, который, оказывается, злоумышлял убийство не только жены, но и нерожденного дитяти своего!.. И вновь Татьяне пришлось утихомиривать Шумилова, который разрывался меж двух намерений: тотчас писать в Санкт-Петербург могущественным свойственникам своим, Шуваловым, жалобу на графа Строилова для передачи ее императрице в собственные руки или бежать прямиком к Валерьяну, чтобы поскорее выбить из него остатки его злокозненной жизни. В полное оцепенение повергло его таинственное изречение цыганки:

– Говорят, граф больно спать любит. А ведомо ли вам, что говорят люди: кто засыпает тотчас, как ляжет в постель, тот долго не проживет. Вот помяните мое слово!

И она вновь повернулась к рыдающей, разгневанной Елизавете:

– Ты теперь не одна, Лизонька, и не токмо о своем будущем думать обязана. Сама знаешь пакостную натуру супруга своего! Стоит тебе уйти, и никогда уже не докажешь, что дитятко твое зачато и рождено в законе и полные права имеет на титул и имение…

Тут, как ни была серьезно настроена Татьяна, не могла не расхохотаться, увидев лицо Елизаветы, так и вытянувшееся при этом невероятном, фантастическом проявлении практицизма у вольной, независимой цыганки.

– Это лишь сейчас, издалека, мерещится, будто любой кусток тебе домок, любая травинка – перинка, а ягодка – скатерть-самобранка. А пробедствуй, постранствуй-ка с дитем: это ли воля, коей ты жаждешь? Чем жить станешь? Каким ремеслом? В прислуги пойдешь? Или в гулящие? Или опять взамуж продашься? Да за кого? Бывает ведь и хуже!

– Куда еще хуже?! – пискнула Елизавета.

Татьяна грозно кивнула:

– Что незнаемо, то всегда хуже. А этот, твой-то лиходей, весь как на ладони со всем его кощунством и чудесами. Каждый шаг его можно наперед угадать…

Она говорила что-то еще, да Елизавета уж не слушала. Представила, сколько еще их будет, этих шагов, кои предстоит угадывать… А ведь на днях Аннета воротится с новыми волосами и с новыми силами за свое примется!.. И, моляще сложив руки, она бросилась к Шумилову:

– Ради Христа, Потап Спиридоныч! Увезите меня отсюда!

Бедного Потапа Спиридоныча даже в жар бросило, даже слеза его прошибла, когда он, прижимая к толстым щекам своим тоненькие пальчики графини, принужден был сказать дрожащим, охрипшим голосом, чувствуя себя в этот миг несчастнейшим в мире человеком:

– Душенька, графинюшка! Елизавета Васильевна, свет мой! Да я бы с вами хоть сейчас под венец, в рай ли, в ад… Но беда: я ведь женат уже. Жена Аграфенушка, да дочек-невест трое, да малолетний сынок – Минька!.. Их-то куда денем?!

Елизавета опешила. Да у нее и в мыслях такого не было!.. Как он смог, как он посмел так истолковать, наизнанку вывернуть ее слова?! Ладони ее зачесались влепить пощечину в это несчастное, толстое, багровое лицо… И вдруг она понурилась, опустила руки.

А как еще можно было истолковать ее просьбу? Потап Спиридоныч человек простой, слышит только то, что слышит.

Лицо у нее так горело от позора, будто не она Потапу Спиридонычу, а он ей отвесил парочку увесистых оплеух. Оскорбительная непосредственность Шумилова оказалась тем необходимым довеском к непривычной суровости Татьяны, который охладил ее и наконец-то заставил задуматься.

Так что же это получается? Она сама, своими руками, намерена свершить то, над чем столько времени безуспешно трудились Строилов с Аннетою? Удалиться из их жизни, обречь себя и дитя на нищету и прозябание, а они останутся победителями? А как же дом? Дом, который она любит и который любит ее и полюбит своего нового хозяина или хозяйку? А Елизар Ильич, верный товарищ, единственный друг, за коим нужен уход? Да разве можно допустить сие? Как говаривал синьор Дито, вдохновляя Агостину и Луидзину не сдаваться, не трусить, а бороться: «Человек, который хочет убить своего врага, не кончает жизнь самоубийством».

Ну так вот: она «не кончит жизнь самоубийством». Не бывать этому! Она не сойдет со своего пути. Она одолеет врагов. Она не отступит… Прежде никогда не отступала, теперь уже поздно начинать. Они еще попомнят ее, они еще узнают!..

Елизавета не отдавала себе отчета, что все эти «они», вдруг пришедшие на ум, не столько Валерьян и его кузина, сколько все враги, когда-либо стоявшие на ее пути, от Эльбека до мессира Бетора, и это им всем она не намеревалась сдаваться!..

Весь ход ее мыслей и вдохновенная отвага столь ясно прочитывались на ее вновь похорошевшем, засветившемся лице, что сконфуженный Потап Спиридоныч вновь выправился, с облегчением перевел дух и даже громко захлопал в ладоши, а счастливая Татьяна растроганно прошептала:

– Ничего не бойся, моя неоцененная, и вспомни: разве нет бога, который видит все и внимает молениям сердца чистого и незлобливого? Поручай ему все твои скорби. Он утешитель твой, он даст силы и крепость к снесению всего мерзостного, только верь, и надейся, и люби его. Он любящих его никогда не оставляет!..

И вновь, как там, в лесной избушке, пророчески зазвенел ее голос, а Елизавета и Потап Спиридоныч невольно вздрогнули, мурашки побежали по коже…

– Не я ли тебе прежде говорила, что все одолеешь? – улыбнулась Татьяна, глядя на Елизавету с такой любовью, что у той невольные слезы навернулись на глаза. – По-моему и вышло и впредь по-моему станется. Да и ждать недолго осталось: вот доживем до октября, родишь, а там… а там и воля твоя настанет!

И, словно очнувшись, сурово обернулась ко всеми забытой Агафье, сидевшей в уголке, ничего не понимавшей, изумленно разиня рот.

– Закрой кадушку-то, чтоб нечистый не нырнул. И гляди мне: сболтнешь кому лишку, я на тебя такую притку[24] напущу, что…

Ей даже не пришлось договаривать. Словно ветер прошумел по комнате, Агафьи и след простыл, только донеслись эхом ее обморочные причитания да всхлипывания. Право же, для одного дня, вдобавок начавшегося с ночных похождений лысой Анны Яковлевны, это было слишком!..

* * *

Легко сказать: доживем до октября. Надо ведь было и впрямь дожить!

Теперь, конечно, стало не в пример легче прежнего. Всякий день непременно приезжал верховой из Шумилова с гостинцем для графини, будь это даже всего лишь букет иван-да-марьи, сорванный при дороге: таков был наказ Потапа Спиридоныча. И Елизавета понимала, что недооценивала хитромудрости сего добродушного увальня. Понимая, что муж всяко жену свою застращать может или принудить ее говорить в его защиту, Шумилов велел своим посыльным не только графиню расспрашивать, но и слуг, самых надежных, вдобавок тайно, чтоб не озлобить против них графа. Но гонцы шумиловские шли прежде всего к Татьяне, которая так и осталась при Елизавете.

Почетное звание бывшей барыниной нянюшки было, конечно, весомым доводом в ее пользу, только вовсе не это побуждало дворню относиться к ней с особым почтением и даже с суеверным трепетом… Разумеется, все недоумевали, откуда она вдруг взялась, не с неба же свалилась? Вот именно, с неба, уверяла старая Агафья: Татьяна ведь не простая баба, а вещейка[25], из тех, которые обращаются ночью в сорок и залетают в печную трубу. Потому трубы надобно на ночь закрывать; тут, вишь, позабыли, и вот вам, нате-ка!..

Но и не в сем только было дело. Лицо Татьяны, одновременно отталкивающее и прекрасное, производило ошеломляющее впечатление не только на дворню. Сама Анна Яковлевна при встречах с Татьяною словно бы язык проглатывала и норовила поскорее проскользнуть мимо. Прямо скажем: спеси в Аннете здорово поубавилось, когда, воротясь домой (в роскошных темно-каштановых кудрях, в которых только слепец не признал бы Стешкиной бывшей косы), она обнаружила разительные перемены: покрытый синяками, еле живой от бессильной злобы Валерьян; быстро выздоравливающий Гребешков; ежедневное появление гонцов из Шумилова; спокойная, уверенная в себе, словно истинная хозяйка, Елизавета с прежней своей роскошною прическою, от вида которой у Анны Яковлевны оскомина челюсти сводила; а рядом с нею эта темная, неотступная тень, эта цыганка с очами то как лед, то как огонь, то как удар по лицу, то как незримые оковы, кои невозможно скинуть по своей воле… То есть светская дама Анна Яковлевна боялась Черной Татьяны не меньше, чем дворня, и с таким же доверием слушала россказни Агафьи, которая «сама видела», как цыганка лазила на чердак, чтобы закопать под матрицу комок коровьей шерсти, да конской, да хрюшачьей щетины, да кричье[26] перо, чтобы посеять в сем доме раздор… Но поскольку раздору здесь и прежде было что невыметенного сору, едва ли Татьяна могла особенно преуспеть. Тем более что такая чепуха ей и в голову прийти не могла; не до того было. Ведь ей на руки разом свалились двое тяжелобольных: один – телом, другая – духом; и врачевание их поглощало все ее время.

* * *

Елизар Ильич поправлялся быстро. Казалось, он настолько смущен обрушившимся на него вниманием и заботою, что от неловкости торопился выздороветь, дабы избавить других от хлопот.

В том, что Гребешков рано или поздно выправится, у Татьяны уже не было сомнений. Состояние Елизаветы беспокоило ее куда больше! Сама привыкнув (опять же от затянувшегося одиночества) со всех сторон разглядывать любое житейское событие, как бы поворачивая его на ладони, она в то же время ничего хорошего в этом не находила, потому что иной раз вот так начнешь судить да рядить и до того додумаешься, что сочтешь себя несчастнейшим и никудышнейшим из смертных, а рядом нету никого, кто бы тебя разубедил. И ее премного озадачивала прилипшая к Елизавете привычка выворачивать наизнанку все происходящее, взваливая при этом на себя основную тяжесть вины за свершившиеся беды как с ней самой, так и с другими. Поведав за несколько вечеров Татьяне историю своих приключений со времени их расставания, вновь окунувшись в темный омут былого, Елизавета словно бы захлебнулась воспоминаниями, отравилась их горечью да еще добавила к ним горечи новой. Ее ненависть к Валерьяну, перекалившись в купели страдания, постепенно начала выковываться в свою противоположность.

Буйствуй он в доме по-прежнему, злодействуй, рассыпай тумаки и плети налево и направо, и ее отношение к нему осталось бы прежним. Но ведь Елизавету так и не осилили его козни, сам Валерьян лежал хворый… Вот и обратилось естественное человеческое сочувствие чуть ли не в раскаяние. Елизавета вдруг уверилась, что, ни в чем не сходствуя с мужем, она отравила дни его и помогла ростку злобы проклюнуться и расцвесть в его душе. Вероятно, они оба равномерно разрушали семейный очаг еще прежде, чем создали его. Для Татьяны и сия вина казалась смехотворной. Любя всей душой Елизавету, она не желала выискивать никаких оправданий для Валерьяна; все силы положила на то, чтобы искоренить эти ненужные пагубные раздумья и направить все ее душевные и телесные силы на заботу о будущем дитяти. Но и тут образовалась закавыка: ребенок-то был Валерьяна!

Право же, при всем своем расположении к Потапу Спиридонычу Татьяна порою кляла его кулаки, стараниями коих Валерьян был возведен в ранг страдальца, и, как ни было ей тошно, передавала Агафье и Северьяну, ходившим за графом, самые действенные средства для его поправления. Теперь во что бы то ни стало нужно было поставить его на ноги. Татьяна ничуть не сомневалась, что, едва выздоровев, Валерьян вновь покажет себя во всей красе и раскаяние Елизаветы растает, как снег под солнцем.

Так оно и произошло.

* * *

На имении числилась рекрутская недоимка, и в последних числах мая, как раз когда граф начал выходить, в Любавине появилась воинская команда – пусть с некоторым опозданием, но все же пополнить недобор. И тут вышло наружу, что сельский староста в прошлом и позапрошлом году, дабы избавить мир от недоимки по налогам (или два рубля с тягла, или рекрут), украдкою сдавал людей в рекруты, убежденный, что лучше для общей пользы лишиться деревне человека, нежели вдруг отяготить крестьян великою для них суммою. Причем хитрец действовал так ловко, что даже вел две отчетные записи: одну, истинную, для себя, а другую, подложную, для показа управляющему и барину. Выходило, что по рекрутам в строиловской вотчине – перебор, а не недоимка! Казалось бы, все должны остаться довольны, да вот что еще обнаружилось: когда Валерьян по записным листам рассчитал, кому по весне свадьбы играть, чтобы увеличилось количество тягловых, он по неведению наметил в женихи и тех ребят, которые теперь оказались в нетях – были забриты год, а то и два назад. Мало того, что уменьшилось число тягловых! Невесты остались без женихов, а стало быть, граф остался без вожделенного права первой ночи.

Что тут началось!..

Воинская команда ушла из Любавина несолоно хлебавши, без рекрутов, ибо граф не мог лишиться еще больших тягловых, женихов… Ну и так далее. А провинившегося из добрых побуждений старосту подвергли строжайшему наказанию, приравняв к какому-нибудь рекруту-членовредителю: трижды прогнали сквозь строй шпицрутенов (все мужики и парни под страхом подобной же кары исправно махали палками), а через день-два, как оклемается, граф посулил заковать его в железы и сослать в каторгу пожизненно.

Староста не стал ждать рокового срока, ночью же ударился в бега – старинное, испытанное средство русского человека спасаться от неудобоносимых общественных и житейских тягот. Поскольку сам он почти не мог передвигаться, его унесли сыновья: четырнадцати и пятнадцати лет; оба волею графа были зачислены в женихи.

Казалось, только этого события и не хватало Строилову, чтобы ощутить себя полностью выздоровевшим. Он предводительствовал погоней, которая долго и упорно преследовала беглецов и в конце концов загнала их в болото верст за пятьдесят от Любавина.

Староста с одним из сыновей неостановимо пробирались в гнилую чащу, зная, что ничего хорошего их не ожидает и надеяться можно только на чудо. Но… чуда не произошло. Изнемогший отец оступился и рухнул в вадью. Сын попытался его вытащить, но их обоих затянула чавкающая, зловонная утроба. Младший беглец, не выдержав, ринулся к берегу и даже достиг его, соблазненный посулами пощады… Но угодил под горячую руку самого графа. Тот размозжил ему голову дубинкою, и тело мальчика тоже было затоплено в трясине.

Конечно, Елизавета прослышала о сем случае, и он послужил тем самым горьким лекарством, которое вылечило ее от болезни, ибо жалость к такому человеку, как Валерьян, была бессмысленной и опасной болезнью. Ей достало бросить на мужа, воротившегося с «удачной охоты», лишь один взгляд, чтобы понять: это ее пропускал он сквозь строй шпицрутенов, ее травил собаками, загоняя в болото, ее бил по голове дубинкою, ее мертвое тело топил в трясине! Ее и Татьяну, и Гребешкова, и Шумилова, и того неизвестного ему цыгана, который вспорол брюхо рассвирепевшему медведю. Ах, доберись Валерьян до кого-то из них безнаказанно, уж он-то потешился бы, насладился бы местью!..

Итак, жизнь Елизаветы по-прежнему была в опасности, а значит, можно было по-прежнему ненавидеть Строилова.

Елизавета вздохнула спокойно. О Татьяне и говорить нечего. Бог ли, дьявол сие измыслил, но неужели же бывает в жизни такое, когда и ненависть – благо? Ну, знать, так. Впрочем, говорили же древние: «Где любовь и ненависть, там и душа»…

* * *

Елизавета с Татьяною и прежде были друг к дружке привязаны, теперь их взаимная приязнь еще усилилась. Уже более полугода минуло, как воротилась Елизавета в Россию, а казалось, что лишь теперь кончились ее дальние странствия. Она словно бы заново узнавала свою родину. Жизнь ее в Елагином доме была если не городская, то уж точно не сельская; и о многом из того, что люди русские знают чуть ли не с пеленок, Елизавета раньше только слышала краем уха; зато теперь с наслаждением впитывала это новое знание – как будто пила пересохшими губами свежую, студеную воду.

Она раньше и не ведала, сколь полон и разнообразен любой день народного календаря. Конечно, каждому известно, что у всякого дня есть свои святые покровители и престольные праздники, но Елизавета впервые услыхала от Татьяны, что, например, 30 мая, на день святого Исакия, выползает из нор всякий гад. Старые люди предостерегают в этот день молодежь, чтобы с опаскою да с оглядкою ходили по лугу да по лесу.

– Идут поездом в этот день змеи ползучие на свадьбы змеиные. Укусит человека гадина, не заговорить никакому колдуну-знахарю! – стращала Татьяна, однако голос ее звучал так вкрадчиво и напевно, словно сказка сказывалась; и Елизавете было вовсе не страшно, напротив, необычайно спокойно на душе, и хотелось слушать да слушать, что 31 мая, на Вознесеньев день, весна в небо возносится – на отдых в рай пресветлый просится. Не век девке невеститься. На что весна красна, а и та на Вознесенье Христово за лето замуж выходит. И рада бы весна на Руси вековать вековушкой, придет Вознесеньев день – прокукует кукушкой, соловьем зальется, к лету за пазуху уберется…

Словно бы именно Татьяна впервые сподобила Елизавету услышать, что в этот день, по старой примете, и соловьи громче-звонче поют, чем во все остальное время.

И они пели! Как они пели!.. Не зря по многим местам эта ночь так и слывет за соловьиную. Даже у завзятых ловцов-соловьятников считается грехом в эту ночь ловить соловья, птицу певчую: кто ее поймает, тому ни в чем целый год спорины не будет вплоть до нового Вознесенья, когда вознесутся на небо с господом все обиды земные.

А Елизавете чудилось, что на небо возносится вместе с соловьиною песнею ее душа. Или трепещет, словно падая с кручи?.. И это довелось ей услышать впервые в жизни: на Егорьевской горе соловьи не водились… А еще впервые поняла она, что не только в песнях и книгах рассказано о ее любви, о ее необоримой верности Алексею. Все это ведомо природе, ведомо божьему миру, ведомо этим серым пташкам, которые надрывали сердца себе и другим, исторгая божественные звуки, достойные райских садов.

В такую ночь хотелось быть не одной, в такую ночь хотелось быть с милым другом – сердце к сердцу, губы к губам, плоть к плоти… Но что она могла? Только плакать!

Даже Татьяне она не сказала о новой причине своих слез, молча пошла с ней в поле: собирать целебные травы, цветы и росу.

Утром на Вознесенье плачет Мать Сыра Земля росою обильною по удаляющемуся с нее Христу (ведь сорок дней, говорит народ, ходит Спас по земле с Воскресенья до Вознесенья, поэтому и земля так ярко зеленеет). Эта вознесенская роса имеет великую целебную силу.

– Если знать слово заветное, – поучала Татьяна, – да пошептать его над вознесенскою росою, да выпить болящему дать, всякое лихо как рукой сымет!

Елизавета слушала вполуха. Ах, как благоухали на Вознесенье цветы духовитые!.. Самыми пахучими ароматами! Вся земля крещеная насыщалась в святой день прощания с Возносящимся Светом несказанными, нездешними, райскими благоуханиями, словно и с отверзающихся полей небесных струится в это время всякое благорастворение… Это ночное хождение по цветущим лугам таинственным образом успокаивало Елизавету; и теперь она всегда просила, чтобы Татьяна брала ее с собой собирать травы.

Но оказалось, это делается далеко не каждый день. И вообще, тут лучше не день, а ночь. Хотя бы ночь на Ивана Купала, ночь полной зрелости лесных и полевых трав, расцветших к этому времени во всей красе.

За деревней развели костры, и Елизавета хотела посмотреть, как веселится холостежь. Огней горело столько, что видно было далеко-далеко! При первой вспышке толпа молодежи откликнулась огню веселыми купальскими песнями. Девки, разодетые во все яркое и пестрое, убранные цветами, и парни, схватившись попарно за руки, перепрыгивали через костры. Это была не просто забава – прыжок через купальский костер избавляет от сорока злых недугов! Кое-где через огонь перегоняли скот, охраняя его от всякой заразы…

Татьяна тоже блюла обряд. Еще днем, на Аграфену-купальницу, она напарила себя (щедро) и Елизавету (слегка) в новой, только что выстроенной бане «лютыми кореньями», набив печь вместо соломы – крапивою, а здесь, в лесу, разложила свой костерик, прыгнула сама и заставила Елизавету перескочить его, чтобы омыть и очистить тело и душу от всяческой налипшей на них нечисти. Ну а потом, бросив последний взгляд на расшумевшуюся холостежь, они вошли в лес. И Татьяна завела не то странный сказ, не то причет, простирая над землею руки, и чудилось, все травы, невиданные, неслыханные, потайные, расцветающие только в эту ночь, сами собою стекаются, сходятся к ней, льнут к ее ладоням, сплетаются с пальцами:

Плакун-трава – всем травам мати.

Когда Христа распяли,

Святую кровь его пролили,

Мать Пресвятая Богородица

По Иисусу Христу сильно плакала,

По своему сыну по возлюбленному,

Ронила слезы пречистые

На Матушку на Сыру Землю.

От тех от слез от пречистых

Зародилась плакун-трава.

Поэтому плакун-трава – всем травам мати…

Она пела и про траву баранец, которая бродит туда-сюда и пищит, когда ее выдергивают из земли. И про траву кликун, которая кличет человеческим голосом по зорям дважды: «Ук! ук!» Про измодин-траву – кто ее ест, тот долго жить будет, никакая скорбь не тронет ни сердца, ни тела. Про разрыв-траву и одолень-траву, перенос-траву и пристрел-траву…

– Не любит кто тебя, дай испить одолень-траву: не сможет он от тебя до смерти отстать. А коли далеко твой сердечный друг, положи одолень-траву близ сердца ретивого и пошепчи: «Встану я, раба божия, и выйду в чисто поле. Навстречу мне буен ветер…»

Елизавета, как зачарованная, протянула руку, взяла у Татьяны упругий стебелек с крошечными беленькими цветочками, спрятала его на груди, самым сердцем ощутив его таинственную прохладу, и зашептала:

– Встану я, раба божья Елизавета, и выйду в чистое поле. Навстречу мне буен ветер. Поклонюсь ему низехонько и скажу так: «Ох ты, гой-еси, господин буен ветер! Не гоняй ты по темным лесам, зеленым лугам и речным волнам, вынь из меня тоску тоскучую, сухоту плакучую, понеси через боры – не потеряй, через дороги – не урони, через моря-океаны – не утопи, а положи эту тоску-тоскучую и сухоту плакучую рабу божьему Алексею в белую грудь, в ретивое сердце, чтоб он обо мне тосковал и горевал денно, и нощно, и полунощно, пил бы – не запивал, ел бы – не заедал…»

Наверное, это было все так же напрасно и безнадежно, как ночные, тайные блуждания меж белых облаков сонного яблоневого сада, когда Елизавета вдруг спускалась к тихо вздыхающей реке и, склонившись над тьмою, шептала невидимой волне – такой же невидимой, такой же неуловимой, как ее любовь:

– Ну где же ты? Где?.. Увижу ли еще тебя? Жив ли ты, муж мой возлюбленный?

Она упала лицом в траву, разрыдалась, мешая мокрые слезы с прохладною росою, снова и снова вымаливая у бога прощения за то, что свершала в неведении.

Примечания

1

Орел (ит .).

2

В 1755 г. корсиканцы восстали против генуэзского владычества. Не будучи в силах самостоятельно подавить восстание, Генуя передала остров Франции. Несмотря на отчаянное сопротивление, Франция в 1769 г. упрочила свое господство над Корсикой. Немалую роль в ее поражении сыграли разногласия среди лидеров восстания.

3

Falkone – по-итальянски «сокол».

4

Княгиня (ит .).

5

Персонажи произведений В. Шекспира, Апулея, М. Лафайета и А. Прево.

6

8 октября по ст. стилю, день начала зимы.

7

Антиной – греческий юноша, сводивший с ума людей и богов своей красотою. Серапис – египетско-эллинское божество, отождествлявшееся иногда с Аполлоном. Здесь имеется в виду статуя Антиноя, выполненная в египетском стиле; подражание статуе Сераписа, воздвигнутой в настоящем Канопе – месте паломничества египтян в Александрии.

8

Ветер! Попутный ветер! (ит.)

9

Ваше сиятельство (ит.).

10

Звательный падеж в укpаинском языке от слова «ненька» – мать, няня.

11

Дpевнеpимское наименование лесного бога.

12

Кораллы (ит .).

13

Утешительница (ит .).

14

Время вечерней молитвы.

15

Народное собрание в древних Афинах.

16

Дата дворцового переворота, после которого Елизавета Петровна сделалась императрицей.

17

«Зоха р» – древнееврейское сочинение о каббале, «Пикатрикс» – средневековый манускрипт, в котором говорится о вызывании дьявола.

18

Судя по всему, Джузеппе Джироламо Казанова, граф де Сейгаль, и впрямь не на шутку обиделся на Лизу и выполнил свою угрозу. Ни в одном из изданий его знаменитых мемуаров нет ни строчки об этом эпизоде.

19

Горе побежденным!

20

Подсоседником в народе называли человека, потерявшего связь с родными и близкими, не полного родства, пристроившегося к достаточному, т.е. богатому, соседу и согласному на всякий труд за кров и пищу.

21

Вождь, вожак, обращение к старшему (цыганск .).

22

Все равно что сказать: «Нашего поля ягода».

23

Так называются вожатые дрессированных медведей. Ремесло это пошло из города Сергач Нижегородской губернии – отсюда и наименование.

24

Порчу.

25

Ведьма.

26

Сорочье.

Content

Елена Арсеньева
Возлюбленная Казановы

Часть I АВГУСТА-ЕЛИЗАВЕТА

1. Русская княгиня

2. Римская Кампанья

3. Остерия

4. Рим

5. Утешительница

6. Чучельник Джузеппе

7. Ночные тайны

8. Карнавал

9. Граф де Сейгаль,гражданин мира

10. Выбор будущей императрицы

11. Бегство

12. Святой Франциск, покровитель птиц

13. Сокол убит

14. Фонтан Треви

Часть II ВОЗВРАЩЕНИЕ

1. Горе побежденным

2. Всего за одну улыбку

3. Свадебное путешествие

4. Ноченька морозная

5. Птичка в клетке

6. Соловей-разбойник

7. Косы девичьи

8. Резвая лошадушка

9. Слезы

Примечания