Елена Арсеньева

Зима в раю

Где-то, когда-то, давным-давно тому назад…

И. Тургенев

О Россия, моя Россия! Ты кончена?

З. Гиппиус

И лучше умереть, не вспоминать,

Как хороши, как свежи были

розы…

Г. Иванов

Из официальной переписки

«Тов. Григорию Федорову, председателю Энского губсовета, члену коллегии Комиссариата труда.

Т. Федоров!

В Энске явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов, навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п. Ни минуты промедления… надо действовать вовсю: массовые обыски. Расстрелы за хранение оружия. Массовый вывоз меньшевиков и ненадежных. Смена охраны при складах, поставить надежных… Прочтите это письмо друзьям, ответьте мне по телеграфу или по телефону. Ваш Ленин».[1]

Из сообщений энского «Рабоче-крестьянского листка»

«ДОВОЛЬНО СЛОВ!

Преступное покушение на жизнь нашего идейного вождя, товарища Ленина, убийство товарища Урицкого, еще раньше убийство товарища Володарского, организованные на средства буржуазии и при ее непосредственном участии, переполнили чашу терпения революционного пролетариата. Рабочие и деревенская беднота требуют принятия самых суровых мер к буржуазии, чтобы отбить охоту к убийству из-за угла вождей революции. Вся обстановка начавшейся борьбы не на живот, а на смерть побуждает отказаться от сентиментальничанья и твердой рукой провести диктатуру пролетариата.

В силу этого Энская губернская комиссия по борьбе с контрреволюцией расстреляла вчера 41 человека из вражеского лагеря.

За каждого убитого коммуниста или за покушение на убийство мы будем отвечать расстрелом заложников буржуазии, ибо кровь наших убитых и раненых товарищей требует отмщения.

Да здравствует революция!

Да здравствует диктатура пролетариата!

Да здравствует товарищ Ленин!»

ОБЪЯВЛЕНИЕ

«Настоящим Энская губернская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности при Энском совете рабочих и крестьянских депутатов (Отдел по борьбе с контрреволюцией) доводит до сведения граждан Энска и губернии, что лица, являющиеся в Отдел на предмет ходатайства об освобождении бывших офицеров, чиновников и прочих, Отделом приниматься не будут. Лица, которые, несмотря на настоящее объявление, будут продолжать приходить в Отдел с вышеуказанными ходатайствами, будут тут же арестовываться и препровождаться в тюрьму.

Чрезвычайная Комиссия (ЧК)»

Пролог из 1919 года

В ночь с 6 на 7 сентября из ворот Энской конторы Народного банка, что на Большой Покровской улице (буквально только что переименованной в честь дорогого, преждевременно павшего на своем посту товарища Свердлова!), медленно выползла колонна грузовиков, закрытых брезентом. По обеим сторонам следовали мотоциклетки с пулеметами и еще грузовики, битком набитые вооруженными людьми. В грузовиках сидели сто двадцать чекистов и милиционеров.

Тротуары были пусты – какие там ночные прогулки в такую пору суток, в такую пору жизни Советской республики! Только ветер шуршал рано опавшей листвой. Однако на всех углах выставлены были милицейские посты.

Длинная колонна проследовала вниз, мимо Лыковой дамбы, свернула на Зеленский съезд, а оттуда по Рождественской улице, через мост – и прямиком по бывшей Царской, ныне Совнаркомовской, выехала к Московскому вокзалу. Люди попрыгали наземь и принялись разгружать грузовики. Снимали с них небольшие, очень тяжелые ящики и несли на дальние запасные пути, где стоял состав уже с паровозом в голове. Каждому пришлось пройти не один раз. Вдоль всего пути стояли, на небольшом расстоянии друг от друга, вооруженные солдаты. Казалось, все вооруженные силы губернии были мобилизованы этой ночью для того, чтобы обеспечить сохранность двух тысяч четырехсот ящиков, которые переправлялись из подвалов Государственного банка на вокзал.

До самого утра шла погрузка. Уже когда на хмуром осеннем небе чуть забрезжил рассвет, поезд медленно тронулся. И тут же замер: паровоз не мог двинуть его с места. Чекисты забегали по станции. Спешно пригнали второй паровоз, и наконец-то эшелон потащился в сторону Москвы.

– Золотой эшелон, – устало пробормотал сквозь зубы невысокий черноволосый человек с мелкими чертами лица. – Ох, сколько хлеба можно купить детям, а мы это золото…

Что-то грохнуло сзади, и этот звук оказался последним, который он расслышал в своей жизни. Вряд ли он даже успел понять, что именно произошло, когда выпущенная в затылок пуля прошила его череп и вышла наружу, разворотив лицо.

Стоящие вокруг люди шарахнулись, с ужасом глядя на высокого человека в кожанке, перетянутой ремнями, с наганом в руке. Из-под фуражки с красной звездочкой кое-где выбивались волосы с проседью, но глаза, синие, яркие глаза блестели молодо, безжалостно, озорно.

– Не болтать! – скомандовал он, погрозив стволом нагана, словно огромным указательным пальцем. – Или кому-то еще охота маслину словить?

Люди так и шарахнулись в стороны.

– Ну, смотрите! – протянул синеглазый, скалясь в улыбке. – Никаких разговоров! Отправили груз в Москву – ну и отправили. Впервой, что ли?

– Что там у тебя, товарищ Верин? – подошел человек с бородкой, обливающей челюсти, в пенсне и таком же кожане, как у синеглазого. Вообще они были очень похожи: высокие, статные, с бездумно-жестокими, заострившимися от усталости и революционной ярости лицами, только второй выглядел лет на пять старше.

– Все хорошо, товарищ Юрский! – козырнул Верин и сверкнул бесовскими своими глазами. – Имели место быть разговорчики в строю, но я их пресек.

– Так и продолжай, – кивнул Юрский и, многозначительно хлопнув по кобуре, быстро пошел к зданию вокзала, где ждали машины: дело сделано, можно уезжать.

Впрочем, он знал, что отдохнуть не удастся: спустя два дня предстояло отправить второй такой же эшелон, а груз еще нужно упаковать. Сотрудники Народного банка, мобилизованные для этой цели, не расходились по домам уже несколько суток…

Всеволод Юрский прибыл в Энск три дня назад в составе правительственной комиссии из трех человек. Возглавлял ее комиссар бывшей царской экспедиции заготовления государственных бумаг Минкин. Комиссии следовало отправить в Москву золото в счет оплаты контрибуции Германии согласно Брест-Литовскому мирному договору. Конечно, то фактически была контрибуция за национализированную германскую собственность и авуары, и хотя большевики отказались платить долги царского правительства, от этого долга они отказаться не могли.

Разумеется, операция проводилась под строжайшим секретом. И сотрудники Энского отделения Народного банка, и местные чекисты и милиционеры были убеждены, что спасают царское золото, вывезенное год назад в Энск, от белочехов, которые рвались к городу из-под Самары и Казани. И потому золото якобы уходило в Москву, как указывалось в накладных.

Впрочем, Москва-Товарная и была первым пунктом остановки эшелонов. Здесь золото пересчитали, переложили золотые слитки из деревянных ящиков в специальные банковские, металлические, по пятьдесят килограммов в каждом, и 10 сентября первый эшелон, везущий 42 860 килограммов золота, двинулся по Брянской железной дороге через Оршу в Берлин.

15 сентября в «Известиях» промелькнуло коротенькое сообщение: «Первая партия золота, подлежащего выплате Германии согласно русско-германскому добавочному соглашению, прибыла в Оршу и принята уполномоченными германского императорского банка». Поместили сообщение, набранное петитом, на последней полосе, на него трудно было обратить внимание… Однако имеющие глаза да увидят!

Пролог из 1924 года

Последнее письмо Дмитрия Аксакова жене

«Париж, отель «Le bôton de maréchal»

Ну вот, Сашка, ну вот и все…

Да понимаю я, что тебе ни мое письмо, ни я сам даром не нужны, мы с тобой давно чужие – ты развелась бы со мной, когда б явилась к тому малейшая возможность, а если до сих пор не сделала этого, то лишь потому, что все вокруг и без нашего участия развелось, вся Россия с нами развелась. А теперь тем паче ни в каких разводах нужды нет – я здесь, ты там, и он там, где-то близко к тебе, уж всяко ближе, чем я… Вот интересно, заполучила ты его наконец или так и не удалось?

Полно, разве это мне интересно? Другое, совсем другое интересно: жива ли ты? Жива ли Оленька? А Шурка? А твои отец и тетушка?

Я надеюсь, что вы все живы и здоровы – если это возможно теперь в стране, которая раньше звалась Россией, а теперь стала Совдепией, Рэсэфэсээрией. Мы все думали, что большевики скоро упьются кровью, перебесятся, как когда-то французы в свою революцию, однако теперь ясно, что надежды были иллюзорны. И все же мне ничего не остается, как слепо верить: вы живы, здоровы и, может быть, иногда даже вспоминаете меня. А если и нет, все равно мне некому больше писать это последнее в моей жизни письмо.

Сашка, ты нынче станешь вдовой. Минуло десять лет нашей презабавной супружеской жизни, состоявшей из сплошных разлук. Теперешняя затянулась до того, что сейчас плавно перетечет в разлуку вечную. Да, ты станешь вдовой. А Оленька, стало быть, наполовину осиротеет. Что касается меня, то я намерен присоединиться к своим родителям, которые давно уже, как принято выражаться, поджидают меня на небесах. Вот сейчас я хорошенько пошарю в своих дырявых карманах… где-то там, среди табачных крошек, двух или трех сантимов, которые у меня остались после того, как я снял на час этот номер в отеле почти на самой авеню Опера€ (эта чертова Опера€ сейчас из окошка видна, во как!), – и достану на свет божий маленькую толстенькую пульку с острым носиком. Она тоже последняя. Припрятана на черный день.

И вот он настал.

…Почему-то сейчас вдруг вспомнился тот вечер, когда я собирал вещи, готовясь уходить из Энска, чтобы добраться до Самары, где в то время как раз были чехи и наши части. От надрывных сцен, которые между нами происходили, все твои домашние устали так, что больше не могли друг на дружку смотреть и мечтали только об одном: чтобы все скорее кончилось, чтобы я ушел, ушел, ушел и прекратились бы взаимные попреки в том, что было, чего не было… И только твоя тетушка, твоя милая, прекраснодушная тетушка возопила: «Димитрий, вы что же, бросаете свою семью на произвол судьбы?!» Но мы все понимали, что, останься я в Энске, за мной не сегодня, так завтра придут, и найду я свой конец под стеной острога, как нашли те первые сорок человек, список которых мы прочли несколькими днями раньше в «Энском листке»: «Августин, архимандрит. Орловецкий Николай Васильевич, протоиерей. Чернов Михаил Михайлович, генерал-майор. Спасский Константин Иванович, начальник арестного дома в Балахне, сын священника. Тараканов Иван Никодимович, бывший редактор газеты «Энский листок». Жилов Никита Лукич, полицмейстер…» (Я эти имена до сей поры помню наизусть!) Я знал, что очень просто могу оказаться в следующем списке, а если нынешний редактор «Листка», в доме которого я жил, вздумает за меня хлопотать, его имя тоже непременно окажется в списке, и будем мы у стенки стоять рядышком, по-родственному: «Аксаков Дмитрий Дмитриевич, штабс-капитан. Русанов Александр Константинович, бывший редактор «Энского листка». Итак, я собирался в дорогу… Ты торопливо чинила напоследок что-то из моего белья, а я от нечего делать открыл книжку, которую читал твой отец, – ну конечно, это оказался Бальмонт, он же вечно читал Бальмонта…

В моем саду мерцают розы белые,

Мерцают розы белые и красные.

В моей душе дрожат мечты несмелые,

Стыдливые, но страстные.

Тебя я видел только раз, любимая,

Но только раз мечта с мечтой встречается.

В моей душе любовь непобедимая

Горит и не кончается…

Какая чушь, раздраженно подумал я, отбросил книжку и забыл о ней. И стихи забыл. А вот сейчас вспомнил… Знаешь почему? Потому что полчаса тому назад, когда я шел по коридору отельчика, когда открывал дверь в свой номер, за соседней дверью певучий девичий голос читал нараспев эти самые стихи:

Моя любовь – пьяна, как гроздья спелые.

В моей душе – звучат призывы страстные.

В моем саду – сверкают розы белые

И ярко, ярко-красные.

Она читала по-русски, что неудивительно: в Париже, я думаю, не меньше тридцати тысяч нашего брата, а то и все пятьдесят. Она читала по-русски, и, ах, как мне захотелось постучать в дверь и увидеть ту, которая так страстно напоминала мне о жизни, о прошлом, о тебе! Но я этого не сделал. Не захотел возвращаться в былое. Ведь сегодня последний день моей жизни.

Я знал, что когда-нибудь он настанет. Все-таки не зря револьвер свой не продал тогда, на каком-то вшиво-блошином пюсе[2] тому наглому арабу. Арабов тут, в Париже, развелось, надо тебе сказать… Я на их физиономии еще с константинопольских времен смотреть не могу – уж больно они мне турок напоминают! Все черные, как тараканы… хотя, если правду сказать, прусаки всегда бежали шибче черных. Случались, конечно, промашки – ставишь на прусака, а выиграет черный. Редко, но бывало… Во время одной из таких промашек я и спустил два перстенька, данных мне покойной матушкой в январе восемнадцатого… Я их, вместе с матушкиными брильянтовыми серьгами и разными другими ее побрякушками, и через Самару пронес, и через Казань, и в Одессе не потерял, и на пароходе по пути в Турцию не продал за краюху хлеба или флягу воды, и даже в лагере на острове Галлиполи сохранил, хотя уж там-то… в голом поле, как говорили мы, русские… это было чистилище, врата ада! А вот попутал же бес, когда удалось выбраться в Константинополь: спустил перстеньки, и серьги спустил прусакам на прокорм!

Да нет, ты не думай, я не спятил, не заговариваюсь, просто-напросто у нас, у русских, в Константинополе главная забава была – кафародром. Не понимаешь? Тараканьи бега по-гречески. Прусаки – это тараканы. Рыжие, усатые…

Ростовское скаковое общество вывезло в Константинополь своих скакунов, да вот беда – прогорело из-за дороговизны кормов. Ну а тараканов держать значительно дешевле!

Ты не думай, кафародром – это не бог весть что такое. Просто-напросто стол, на котором устроены желобки, по ним и пускали бежать тараканов, запряженных в проволочные коляски. Вообрази: обычные черные или рыжие тараканы, только невероятной величины, испуганные электрическим светом, мчатся со всех ног. Вокруг жадная любопытная толпа с блестящими глазами – господа русские офицеры, поставившие на этих жирных сволочей последние подштанники или, к примеру, тетушкины или маменькины бриллиантики. И я среди них.

Ну так вот – вышло раз, что один таракан сдох на бегу, другой выскочил из желобка, ну и остался я вовсе гол как сокол. Может, и отыгрался бы, когда б поставил на кон последнее свое имущество – браунинг, но предпочел уйти с проигрышем. С этим браунингом я расстаться никак не мог. Он мне память об Одессе… о том последнем вечере в Одессе… Я дал себе слово не вспоминать о нем никогда, но ведь через несколько минут, как только закончу письмо, для меня уже начнется никогда и ничто. Мы ведь все разбежались по щелям тогда, ну совершенно как тараканы, сошедшие с желобков! Мы пробивались в порт, уже с боями по улице пробивались: в нас стреляли из-за угла; несмотря на то, что город был вроде как наш еще, еще шло сражение на окраинах. Вдобавок в город вошли отряды атамана Григорьева – он был заодно то с красными, то с петлюровцами. Матросня у него была как на подбор – веселая, чернобородая, резала всех подряд!

Мы – несколько человек, отбившихся от роты, – свернули в проулок, и вдруг с крыши полетели камни. А навстречу стреляли. В порт не пройти! Ворвались в какую-то заброшенную гостиницу, забились в номера на втором этаже, отстреливались, пока не кончились патроны. А они валят снизу. Мы стали искать черную лестницу – нет ее! Стали прыгать в окна – снизу набегали, били камнями и прикладами еще не поднявшихся на ноги, выстрелами сшибали в прыжке, как птиц – влет. А по лестнице топот – погоня! Толпа валит: «Бей юнкарей!» Сволочи, кто вам тут «юнкаря»?! Штабс-капитаны? Ротмистры? Господа офицер-ры!

А впрочем, не до тонкостей было, ноги бы унести! Я сунулся было в окно, да товарищ – Витька Вельяминов, ты должна его помнить, он ведь шафером на свадьбе у нас был, мы с ним и на фронте встречались невзначай, а потом вместе уходили из Энска зимой восемнадцатого, – за рукав ухватил:

– Убьют! Нельзя! Надо отсидеться, чтобы не нашли.

А из коридора слышны хлопки дверей – в номера заглядывают, ищут наших. Выстрел, другой. Неясный говор… И вдруг полный непередаваемого ужаса женский крик – крик, от которого волосы шевелятся на голове. Откуда здесь женщина?! Кто-то со страшной скоростью бежит по коридору мимо нашего номера, и, как свора гончих по заячьему следу, проносятся за ним несколько человек… Выстрел, падение тела. Снова топот множества ног.

Близко уже. Мы с Вельяминовым переглянулись – вот сейчас и наш черед настанет! – и, не сговариваясь, ринулись в два больших тяжелых шкафа, стоящих в разных углах просторного номера. До сих пор помню (знал, что по гроб жизни помнить буду!) огромную двуспальную кровать на разлапистых ножках – голые пружины, ни матраса, ни, конечно, белья, помню одну криво висящую тяжелую штофную портьеру, пахнущую пылью (вторую сорвали, конечно), помню изуродованный стол о трех ногах, кое-как приткнутый к стене, чтоб не упал, и эти два огромных платяных шкафа… Впрочем, они только чудились такими огромными снаружи. А изнутри оказалось, что они тесны, словно гробы, не по мерке сделанные. Забиться некуда, распахнут – вот они мы, господа офицер-ры! Стреляйте в упор!

Но деваться было некуда, не выскакивать же. Я вжался в заднюю стенку – она оказалась фанерной, и я все время опасался, что проломлю ее, – и перестал дышать.

Они вошли. Молча, тяжело дыша. Я слышал их запаленное дыхание, чуял звериный запах их пота, мне чудилось, что мой шкаф, мой гроб, мою камеру пыток окружили смрадные звери… Откроют шкаф или нет? Найдут меня или нет?

Они ходили по номеру, заглядывали под кровати, а потом открыли, конечно, шкаф – большого ума на это не нужно было, – но не мой, а тот, в котором сидел Витька Вельяминов. Я слышал возню, крики, проклятия, стоны, хохот, ругань… Помню, мелькнула-таки, да, мелькнула-таки малодушная мысль: повезло-де, что не меня нашли… Но в следующий миг до меня дошло, что я еще не спасен, что им никто не мешает открыть и мой шкаф! Воспоминание о той минуте я таил даже от самого себя, никогда к ней не возвращался, стыдился, но сейчас, накануне вечного никогда, все же признаюсь: в жизни такого страха не испытывал, как в тот миг, – даже когда лежал перед немецкими окопами с ногой, разорванной пулями. Даже когда мы с Витькой уходили из Энска через красные посты. Даже когда я карабкался в Казани в последний вагон последнего эшелона, а пули красных, шедших за нами по пятам, пробивали мою папаху и полы моей шинели… Да ладно, что тратить время на перечисление всех ужасов, которые мне пришлось испытать? Такого не было, вот и все слова. И словно сердце у меня остановилось от того ужаса. Я то ли сознания лишился, то ли парализовало меня – до сих пор не понимаю, только я словно окаменел. А может быть, я сделался частью шкафа… одной из досок или фанерок, из которых был он сколочен. Очень может быть, что убийцы открывали шкаф, но не нашли меня там. Не удивлюсь этому.

Не помню, сколько прошло времени. Когда я очнулся и вернулся в человеческое состояние, в номере было тихо. Вдали слышалась канонада – значит, город еще не сдали, значит, еще есть надежда… надежда добраться до порта. Каким-то невыразимым чутьем понял, что в номере я один. Открыл дверь шкафа, высунулся…

Было светло, так странно светло! Не сразу я понял, что напротив горит дом и огни пожарища освещают номер. С трудом распрямляя замлевшие, затекшие ноги, вывалился из шкафа – прямо передо мной в луже крови лежал Витька Вельяминов. На левой стороне груди вырезан крест, над ним гвоздями прибита Георгиевская лента, на плечах зияют кровавые погоны, а недавно закрывшаяся рана на боку разворочена и утыкана обгорелыми спичками. Глаза его смотрели прямо на меня. Я не могу тебе описать их выражения… Глупец тот, кто думает, что мертвые не могут смотреть! В его руку был всунут браунинг – ну да, Витькин браунинг, еще с Первой мировой оставшийся.

Я не могу понять, зачем убийцы бросили браунинг, да еще вложили его в мертвую руку. В насмешку, что ли? Я взял его и выбрался из гостиницы. Я ничего не мог сделать для Витьки. Я бросил его, как мы бросали в боях, при отступлении, наших убитых. Меня утешала только мысль, что я отомщу за него убийцам…

Черта с два, ни за кого я не отомстил! Где бы я искал его убийц? А впрочем, каждый встречный мог быть таким убийцей. Но в том-то и дело, что на всем пути до порта мне не попалось ни души. Судьба Онегина хранила, черт его дери! Я с боем, с помощью браунинга, захватил местечко на уходящем английском крейсере. Мы там бок о бок дрались за жизнь, за то, чтобы оказаться наконец в земле обетованной, в этом раю, где нет ни революций, ни эвакуаций: монархисты, анархисты, казаки, студенты, которые швыряли в этих казаков камнями, поэты, купцы… Смешались в кучу кони, люди, вот уж воистину! Не все пробились на борт. Я – пробился…

Но спустя трое суток жесточайшего голода и жажды подумал: а ради чего я так старался? Ради новых мучений? Ради судорог в желудке и пересохшего горла? Не лучше ли мне было лежать на дне морском, около причала, где легли десятки тех, кто карабкался на борт и срывался в воду, и тонул на наших глазах? Только я так подумал – неподалеку бабахнул выстрел. Это пустил себе пулю в голову казачий ротмистр – один из тех, кто так же, как я, с белыми, незрячими глазами, расчищал себе путь на спасительный пароход. Ага, хладнокровно подумал я, дорожка на тот свет, значит, проторена! Ну, давай быстрей, Митя, пока след еще виден! И я уже потащил было браунинг к виску, да не смог его поднять. Вот, думаю, до чего ослабел, что даже и покончить с собой сил нет. Неужто не заслужил быстрой смерти? Неужто еще страдать, терпеть муку смертную? И вдруг я ощутил, что кто-то держит меня за запястье и мешает руку поднять. Покосился люто: да пошли бы вы все, миротворцы-многотерпеливцы, к такой-то матери! Однако со мной рядом никого не оказалось, кроме… кроме Витьки Вельяминова. Он был совершенно такой, каким я оставил его на полу в номере. С вырезанными на плечах погонами, с кровавым крестом на груди. Губы его были искусаны в кровь и запеклись. Он смотрел на меня мертвыми глазами, и я отчетливо слышал его голос: «Что знаешь ты о мучениях, о смертных муках? Что можешь рассказать нового об этом мне? Ты в долгу у меня, потому что я мертв, а ты жив. И это значит, что теперь ты должен жить и за себя, и за меня! Ты спасешься, ты можешь вернуться в Россию и вернуть Россию себе и всем тем, кто останется жив!»

Спустя мгновение его голос был заглушен другим: вполне живым. Английский боцман зычно провозглашал, что командование крейсера приняло решение накормить пассажиров и отныне кормить их один раз в день, а поить – трижды.

«Вот видишь», – сказал мне Витька, а потом искусанные губы его дрогнули в слабом подобии улыбки, и он исчез.

С тех пор я видел его еще дважды. В подобных ситуациях… И вновь он говорил мне те же самые слова: о том, что я должен вернуться в Россию и вернуть ее себе и всем тем, кто еще жив.

И сегодня, пока я рассчитывался с портье, пока поднимался на лифте и шел в снятый на час номер, я, честно тебе признаюсь, иногда оглядывался: не спешит ли за мною Витька с его увещеваниями. Но я ни за что не дам ему уговорить себя. Сегодня – не дам! Ни за что!

Я оглядывался напрасно. Он не догнал меня в коридоре, не вошел за мной в эту комнатенку. Его нет рядом и сейчас, и я знаю, что он не появится даже тогда, когда я прижму дуло к виску и начну спускать курок. Думаю, он тоже понимает: все кончено. Мы, все те, кто надеялся, что рано или поздно большевикам придет конец, что Европа и другие страны помогут, помогут-таки нам дать отпор разбойникам и убийцам, захватившим Россию, – мы все сегодня впервые осознали: этого не будет. Не будет штыков, аэропланов, кавалерии, пушек, кораблей. Нам не на кого надеяться, кроме себя, а что можем сделать мы сами, остатки Белой армии, остатки русского народа? Ничего.

Мы – обломки былого, а что можно построить из обломков? Опять же – ни-че-го.

Мы размышляли об этом и раньше, но продолжали надеяться. Сегодня надежды наши рухнули.

Знаешь, что произошло сегодня? Окончательно смолкли разговоры о том, что большевики долго не протянут. Франция признала Советскую Россию. Французы больше не собираются воевать с большевиками. Они поставили большой, черный, жирный крест на той стране, куда в четырнадцатом году приезжал их президент Пуанкаре. На прежней России! На нашей с тобой и с Вельяминовым России… Витька это тоже понимает, потому не явился и не явится остановить меня. Он понимает, что мне остался один только выход. Он ждет меня. Так что…

Вот сейчас я заклею листок в конверт, проставлю адрес: Россия, Энск, Варварка, дом 2, квартира 2, Аксаковой Александре Константиновне. Надпишу письмо русскими буквами, потому что заведомо знаю: оно никогда не найдет адресата. У меня ведь нет денег на марку, это раз. Во-вторых, Энск, возможно, еще и называется Энском, но улицу Варварку, конечно, уже переименовали в честь какой-нибудь жуткой большевички, вроде той Розалии Землячки, о которой в Добрармии ходили кровавые легенды и которая сотнями расстреливала из пулемета офицеров в Севастополе – собственноручно… Кроме того, я почти убежден, что ты тоже «переименована», в смысле, поменяла фамилию. Честное слово, я не возражаю! Прежде всего потому, что это бессмысленно, а главное – даже если теперь ты зовешься мадам Вознесенская, я желаю тебе счастья. Я желаю тебе только счастья, где бы, с кем бы ты ни была. Лишь бы ты была жива!

Повторюсь: я понимаю, что ни жизнь, ни смерть моя для тебя уже давно ничего не значат. Строго говоря, я пишу это письмо даже не тебе, измученной и отчужденной Александре Аксаковой, а Сашеньке Русановой – той самой, которой я когда-то шептал на чернопрудненском катке в разгоревшееся от мороза ушко: «Невольно к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила…» – и которая однажды пришла к карточному шулеру Поликарпу Матрехину, чтобы приворожить жениха. И «приворожила» – на нашу с тобой общую беду и вечную разлуку.

Прощай, моя хорошая, моя бывшая жена, моя давняя любовь. Хочется сказать тебе хоть что-то еще, кроме сухого и безвозвратного «прощай», но ничто нейдет в голову, кроме… кроме почему-то этих стихов:

В моем саду мерцают розы белые,

Мерцают розы белые и красные.

В моей душе дрожат мечты несмелые,

Стыдливые, но страстные.

С тобой познал я только раз, любимая,

То яркое, что счастьем называется, —

О тень моя, бесплотная, но зримая,

Любовь не забывается.

Моя любовь – пьяна, как гроздья спелые.

В моей душе – звучат призывы страстные.

В моем саду – сверкают розы белые

И ярко, ярко-красные.

Подпишусь так же, как подписывался в письмах с фронта, – твой муж Дмитрий Аксаков».

1937 год

– Мама, ты что это подхватилась ни свет ни заря?

Александра вздрогнула, обернулась.

Она-то думала, встанет самая первая, потому и кралась из спальни на цыпочках, опасаясь разбудить домашних, и вся сжималась, когда скрипела под ногой половица. А поглядите-ка, люди добрые: Оля уже сидит, забившись в уголок возле кухонного стола, и перед ней стакан дымится, а на тарелке, под горкой сметаны… Ах, что это? Неужели оладьи?

Александра чуть повернула голову: ну конечно, Любка у плиты стоит, ловко переворачивает на сковороде румяные кругляшки.

– Доброе утро.

Говорится это неразборчиво, почти не размыкая губ.

– И вам того же.

Ответ столь же невнятен и небрежен.

– Мама, налить тебе чаю? – Оля попыталась выбраться из-за стола и как-то отвлечь двух женщин от взаимного созерцания и взаимной ненависти.

– Я сама.

Александра сунула под ворот халата растрепанную косу, чтоб не мешала, и присела к столу. Грея руки о стакан, посмотрела на дочку. Оля уже умыта, причесана (хотя что там причесывать-то, о Господи, с этими буби-кофами или как их там зовут, нынешние новомодные стрижки?!), уже одета – только как-то странно одета, в толстый свитер Шурки, в стеганую жилетку Константина Анатольевича, в которой тот выходит подметать опавшие листья или снег с крыльца и вокруг дома.

– Куда это ты так вырядилась?

У Оли в глазах мелькает что-то – испуг, что ли? Она замирает. Исподлобья глядит на мать – и молчит. Позади, на плите, перестает скворчать сковорода. Александра чувствует, что Любка так и ест ее глазами. Аж спине больно.

– У нас сегодня субботник, – наконец выговаривает Оля.

– А, вон что, – кивает мать безразлично, принюхиваясь. Какой аромат издают оладьи, ну просто бо-жест-вен-ный! Как хочется взять хоть одну штучку, махнуть краешком по белоснежной горке сметаны…

Нельзя. Александра лучше всю оставшуюся жизнь будет грызть одни плесневелые сухари, чем притронется хоть к чему-нибудь, что вышло из рук Любки.

Чтобы отвлечься, она начинает расспрашивать дочь, хотя, сказать по правде, ее очень мало интересуют всякие там комсомольские глупости:

– Ну и что сегодня? Едете на расчистку дорог? Разгрузку вагонов? Разбивку какого-нибудь сквера?

Оля как-то странно вздрагивает и заливается краской. Да что такое?! Стоп, стоп… В голову Александры вдруг проникает страшное подозрение. А что, если Оля врет? Если субботник – только предлог? А на самом деле она собирается на тайное свидание?

С кем? А если с…

И тут же Александре становится стыдно. Ну, нет! Ни одна нормальная женщина не отправится в таком нелепом виде на свидание, особенно Оля, которая одежде придает большое, даже слишком большое значение. Но, честно говоря, Шуркин свитер еще совсем неплохо выглядит. Когда брат вернется (Александра произносит мысленно именно «когда», а не «если», потому что иначе это будет предательством), он еще вполне сможет поносить свой свитер. Оля напялила его потому, что он ей страшно идет. Ее короткая стрижка в сочетании со свитером смотрится отлично. Ну просто комсомолка с плаката «Все вступайте в Осоавиахим!».

Красивая девочка получилась. Правда, чрезмерно похожа на Дмитрия (вот только глаза у нее карие, а не серые, ни в мать, ни в отца). Беспутный, легкомысленный Дмитрий Аксаков, сгинувший в безвестных далях Гражданской войны, не заслужил такой дочери! Ну что ж, зато ее заслужила она, Александра Аксакова, в девичестве Русанова.

Она берет из круглой вазы сухарь – отнюдь не заплесневелый, конечно, но все же и не тот сахарный с изюмом, какие лежали когда-то, двадцать лет назад, в этой самой вазе синего «бемского», то есть богемского, стекла… Помнится, тетя Оля ворчала, мол, вазу и разбить недолго, сухари, мол, нужно держать в обычной плетеной сухарнице, как все люди делают, но горничной Дане так нравилась синяя круглая ваза, что она снова и снова доставала ее из буфета и ставила на стол… Так и повелось, и наконец все к этому привыкли, и тетя Оля тоже привыкла, перестала ворчать… Тети Оли давно нет в живых, и Дани – тоже, а хрупкая ваза так и не разбилась, вот чудеса! Какая пакость эта Любка, могла бы предложить оладью, хоть одну! Нет, конечно, Александра ни за что не взяла бы, но Любка могла бы все же предложить…

– Ну, что молчишь, Ольгуша? Где вы сегодня показываете чудеса трудового энтузиазма? – спрашивает она и делает глоток чудесного горячего чаю.

– На Петропавловском кладбище, – бормочет дочь, опустив голову, и, отодвинув тарелку, начинает выбираться из-за стола.

Любка бросает взгляд на недоеденные оладьи, но ничего не говорит Оле. Просто сдвигает сковороду с огня (когда проснется тесть, она нажарит ему свежих оладий) и стоит молча, прислоняясь к краю плиты и переводя свои светло-карие настороженные глаза то на мать, то на дочь.

Странное у нее выражение лица… Но Александре некогда думать о выражении Любкиного лица.

– А там что, на кладбище? – удивляется она, думая, какое странное совпадение: ведь она сегодня собиралась именно на Петропавловское кладбище. В этот самый день, восемнадцать лет назад… Ах, да что вспоминать, она и так знает, что сегодня за день. – Чьи-то похороны? Но ведь оно уже почти десять лет как закрыто. Или снова начали там хоронить? И вроде память расстрелянных чоновцев летом отмечали… Что вам на кладбище-то делать?

У Оли на лице появляется страдальческая гримаса.

– Ой, мам, давай потом поговорим, а? А то я опоздаю, мы в восемь собираемся на Новой площади, а сейчас уже…

– А сейчас еще четверть восьмого, ты сто раз успеешь, тут ходу минут двадцать, – строго говорит Александра, понимая, что дело нечисто: слишком уж торопится уйти от разговора Оля, слишком напряжена Любка.

– Пусть она идет, – вмешивается вдруг невестка. – Пусть идет, я сама тебе все расскажу.

Александра едва не роняет кружку с чаем и от изумления забывает обо всем на свете.

Любка заговорила с ней! С ума сойти можно! Они же не разговаривали… Сколько времени? Да с тех пор, как Шурка сообщил о своем решении жениться на бывшей проститутке, которая прижилась у Русановых в комнатенке умершей от инфлюэнцы горничной, а заодно и кухарки Дани. Это еще в восемнадцатом было, сразу после того, как упала на улице и разбила голову бедная тетя Оля.

В то время на улицах ближе к вечеру воцарялась глухая тьма. Электричество и в домах-то в иные дни зажигали только на час, от пяти до шести, но даже если оно было, отключали в десять вечера… то есть в восемь, так как часы перевели со времени революции на два часа вперед. На улицах же царил сплошной мрак: минус двадцать на дворе плюс черный туман. По сугробам было ни пройти ни проехать – дворники-то с началом революции перешли все на ответственные посты, работать стало совершенно некому. Днем, случалось, сгоняли интеллигентов прочищать, вернее, пробивать тропки в снегу, но это был мартышкин труд: снегопады и оттепели чередовались с жестокими заморозками, мигом все заново колодело и схватывалось наледями.

На такой вот наледи тетя Оля и поскользнулась – упала, ударилась головой, потеряла сознание, да так и осталась лежать. Никто даже не остановился поднять ее, помочь… А впрочем, может, просто не видел никто, в темноте-то. И вообще, в те поры прохожих на улице было раз-два и обчелся, всяк норовил поскорей пробежать туда, куда ему было нужно. На улицах валялись неубранные трупы лошадей, собак… иногда людей. Жуткие были времена!

Русановы прождали ночь, утром вышли на поиски пропавшей Олимпиады Николаевны и нашли, но… но к тому времени она уже была давно мертва и вся закоченела. Даню, такое впечатление, свалила не столько инфлюэнца, сколько горе: она не пережила ужасной смерти обожаемой «барышни», с которой нежно нянчилась всю жизнь.

Лишь только Русановы справились с двумя этими трагедиями (Даню и Сашенька, и Шурка знали всю жизнь, она была не столько прислугой, сколько родным человеком в доме, ну а уж то горе, которое причинила им смерть тети Оли, вообще описать невозможно), как появился товарищ Верин. Он сообщил, что принят правительственный декрет, а в поддержку ему – решение губисполкома об изъятии излишков жилплощади у бывших буржуев.

– Как это? – помнится, спросил отец. Он один из всех Русановых брал на себя этот труд – беседовать с Вериным. Ни Шурка, ни Сашенька его в ту пору и словом не удостаивали, но отец очень многого не знал из того, что приключилось за последние годы с его детьми, не знал тонкостей их отношений с Вериным, а потому причин их вопиющей невежливости с большим человеком понять не мог, сильно осуждал за нее сына и дочь и старался быть приветливым с гостем. – Как это понимать – изъятие излишков жилплощади, а, товарищ Верин? Будут ходить по домам и реквизировать избыточные сажени и аршины? Физически? Или химически?

– Напрасно вы этак-то, Константин Анатольевич, – промурлыкал, как обычно, вкрадчивый Верин, который в последнее время приобрел какие-то кошачьи повадки противу прежней грубости, которую он, впрочем, называл революционной непримиримостью. – Никто ничего реквизировать не будет. Придет комиссия, обмерят все, посмотрят комнаты, а потом вас уплотнят.

– Упло… – попытался повторить старший Русанов, но немедленно начал заикаться. Словцо-то… ох, не тотчас и выговоришь…

– Уплотнят значит подселят кого-нибудь, – терпеливо пояснил Верин. – В вашу квартиру вполне могут определить целое семейство, причем не так чтоб муж, жена да ребенок, а с целым выводком. Две комнаты у вас как пить дать заберут, оставят вам две, да и то лишь потому, что Александр вон Константинович – ответственное лицо, на виду у всех, опять же – творческий человек, которому необходимо место для творческой работы.

– «Железный занавес русской истории с грохотом опустился. Представление кончилось. Публика встала, чтобы надеть шубы и идти домой. Глядь – ни шуб, ни домов», – процитировал отец «Божественную комедию» Розанова, которую еще на заре революции приобрел в книжном магазине на Покровке и которой восхищался ни чуть не меньше, чем ее куда более знаменитой «тезкой». Тогда еще можно было купить подобные «зубастые» книжки. Потом все это, всякую свободу, в одночасье прикрыли. – Вот уж воистину…

– Не понимаю ваших опасных намеков, – сказал Верин, скаля большие белые зубы.

Все он понимал, конечно, но любил играть с людьми, как кошка с мышкой.

– Две комнаты! – воскликнул Константин Анатольевич. – Но нас же четверо! И где, предполагается, Александр будет вести эту самую творческую работу, если мы четверо будем жить в двух комнатах?! Где будет его кабинет?

– Да вон хоть в боковушке, – как ни в чем не бывало ткнул Верин в сторону Даниной каморки, которая пустовала после ее смерти.

Новую прислугу Русановы не взяли. По очередному постановлению горсовета плата домашней прислуге теперь должна была составлять самое малое двести пятьдесят рублей, а Шурка и Саша вдвоем едва тысячу получали. В больнице даже хирургам платили от силы шестьсот рублей, а Саша была всего-навсего медицинской сестрой со ставкой в триста рублей. В редакции же «Рабоче-крестьянского листка» высокий оклад был только у ремингтонистки[3] (аж полторы тысячи!), а редактор (нетрудовой элемент, гнилая интеллигентская прослойка) получал семьсот рублей. Константин Анатольевич вовсе не работал: клиенты нынче не шли к частным адвокатам, все больше обращались в государственные конторы, там было хоть долго, и нудно, и грязно, и грубо, и очереди огромные, зато дешево. При таком бюджете Русановы просто не могли позволить себе выбросить четверть всех денег на прислугу. Поэтому готовил теперь Константин Анатольевич, а убиралась в квартире Саша, когда удавалось найти время и силы после дежурства.

– В боковушке, знаете ли, пускай ваш товарищ Троцкий свои прожекты сочиняет! – рассердился на Верина Константин Анатольевич. – А нормальный человек должен работать в нормальных условиях.

– Согласен, – кивнул Верин. – Целиком и полностью согласен! Я, собственно, затем и пришел, чтобы предложить вам выход из положения.

– Какой же? – настороженно спросил старший Русанов.

– Да очень простой. Вы поселяете к себе только одну жиличку – причем именно в пустующую боковушку, а на прочую вашу жилплощадь она претендовать не будет. А я…

– А кто эта жиличка? – немедленно перебил Русанов, и Верин сделал значительное лицо.

– Боевой, проверенный товарищ, немало пострадавший при свергнутом режиме за свои свободолюбивые убеждения. Работящая девушка, очень близкая мне по духу. И вообще нас связывает совместная борьба. Не подумайте чего – она мне как сестра по классу, отношения сугубо товарищеские! Ну так вот, я к чему веду… Вы поселяете у себя означенную гражданку, вписываете ее в домовую книгу, а я, в свою очередь, убеждаю жилищный комитет, что вашу квартиру уплотнить невозможно, поскольку она уже уплотнена до предела.

– Но как же… – растерянно пробормотал Русанов, оглядываясь на столь же растерянных детей.

– Да очень просто! – напористо убеждал Верин. – И вам прямая польза. Вы сами посудите. Гражданка эта, говорю, из самых что ни на есть трудящихся масс, она вам помогать будет, а то я же вижу, как Александре Константиновне содержать жилплощадь в чистоте трудно. И уберется Любовь Гордеевна (так ту гражданку звать-величать), и платить ей не нужно будет. Прямая, говорю вам, выгода!

Русановы согласились не сразу. Но спустя несколько дней, когда объявления о грядущем «реквизировании излишков жилплощади» были уже расклеены на всех афишных тумбах и фонарных столбах, когда внизу, у вдовы статского советника Куваевой, начал обживаться целый выводок шумных ребятишек вкупе с визгливой мамашей и скандальным папашей, они все же вынуждены были смириться с подселением. И в один из вечеров Верин привел… нет, не комиссаршу в кожаном реглане, красной косынке и кавалерийских сапожках, как следовало бы опасаться, а светловолосую скромную женщину в простеньком пальтишке и беленьком платочке в горошек. При виде ее Шурка и Саша враз вытаращили глаза и хором воскликнули:

– Это вы?!

– Узнали, вижу! – благодушно закивал Верин. – Ну, тем лучше, ведь не чужие. А вам, Константин Анатольевич, представляю моего боевого товарища и почти родственницу Любовь Гордеевну Милову. Надеюсь, уживетесь мирно.

Константин Анатольевич уставился на Любовь Гордеевну (имя это ей совершенно не шло, было для нее слишком громоздким!) с превеликим замешательством. Дело в том, что ему ее представлять никакой надобности не было, он ее тоже узнал… И едва сдержался, чтобы не спросить ехидно Верина, в каком смысле гражданка сия – проверенный товарищ: в ширину или в глубину? Самому Русанову – пардон, конечно! – приходилось проверять сию особу и так, и этак, да не единожды, поскольку до мая четырнадцатого года звалась она Милка-Любка и считалась одной из самых популярных гулящих девиц в заведении «Магнолия», что стояло в полугоре на Рождественской улице (ну да, в том самом доме, где нынче приют для малолетних сирот). В мае четырнадцатого Милка-Любка умудрилась попасть в стычку с полицией, которая накрыла конспиративную явку эсеров-боевиков. Погибла ее сестра Вера, монашка из часовни Варвары-мученицы, а сама Милка-Любка была арестована. И хоть ее скоро выпустили, поскольку влипла она в то неприятное дело совершенно случайно, назад в «Магнолию» ее не приняли: мадам очень сильно блюла репутацию заведения, и «политическим» места у нее не было. А потом и сама «Магнолия» увяла под ветром войны, революции и всех последующих событий…

С тех пор и до сего дня о Милке-Любке Русанов ничего не слышал, хоть и вспоминал о ней частенько: очень уж горазда была простая русская деваха на некоторые сугубо итальянские штучки, иным бы поучиться… И вот сейчас некоторые пробелы в ее биографии были восстановлены младшими Русановыми. Оказывается, в то время, когда полиция устраивала облаву на боевиков на улице Канатной, там оказалась и Сашенька! Ее Милка-Любка привела к своему дядюшке, карточному шулеру Матрехину, промышлявшему заодно ворожбой и даже привораживанием женихов. Пришла-то Саша ради одного жениха, но «приворожила» невзначай другого, за которого вскоре и вышла замуж. Конечно, Милка-Любка не знала подоплеки ее скоропалительного брака с капризным и дерзким красавцем Дмитрием Аксаковым, но, видимо, чувствовала себя в долгу перед простодушной барышней, которая по ее вине натерпелась страхов (ведь пальба в тот день на улице Канатной происходила нешуточная!), а потому, случайно встретившись уже потом, в шестнадцатом году, с ее братом Шуркой, по мере сил своих защищала его от некоего бывшего боевика Бориски. Шурка знал его также как грабителя и убийцу по кличке Мурзик, знал и под партийной эсеровской кличкой – товарищ Виктор. И тем, что Шурку не прикончили в Андреевской ночлежке, а потом во время Сормовских сахарных бунтов, тем, что он остался жив после страшного побоища во дворе Энского острога, а потом Мурзик не утопил его в Волге близ Доримедонтова, хотя и пытался, Шурка был обязан именно Милке-Любке и ее расположению к Сашеньке Русановой.

Это все было рассказано старшему Русанову с большими или меньшими подробностями. Саша умолчала, например, о том способе маскировки, к которому они с Митей Аксаковым вынуждены были прибегнуть на втором этаже матрехинского дома, когда его обшаривали агенты сыскной полиции. Побудила ее к молчанию элементарная скромность и стыдливость, поскольку способ сей был… скандальным, скажем так. Ну а Шурка сам не знал, почему не открыл отцу, что именно Бориска, Мурзик и он же товарищ Виктор – одним словом, исчадие ада, явившееся из его прошлого, – теперь зовется Виктором Павловичем Вериным и является весьма значительной личностью в губисполкоме. Наверное, промолчал он из обыкновенного стыда. Стыд состоял в том, что Шурка слишком о многом был вынужден забыть – о том, например, что на дворе Энского острога весной семнадцатого года был растерзан начальник сыскной полиции Георгий Смольников – может быть, лучший из людей, которых знал Шурка Русанов, – а также жестоко изранен агент сыскного Григорий Охтин, его друг. Толпу к убийству подстрекал не кто иной, как Мурзик… Но теперь этого проклятого душегуба, сляпавшего себе на волне революционной неразберихи новые имя, отчество и фамилию, звали иначе. Вместо имени он оставил свою партийную кличку, вместо отчества взял партийную кличку какого-то не то большевика, не то эсера товарища Павла, только раз встреченного Шуркой на конспиративной квартире, но надолго отравившего страхом все его существо, ну а фамилию Мурзик взял в память Веры-монашки (чего Шурка не знал, как не знал и о тех неразрушимых узах, которые безжалостного убийцу с погибшей монашкой связывали). Так вот, от проклятого Мурзика теперь зависела жизнь тех, кого Шурка любил и без кого он не мыслил своей собственной жизни. Он слишком хорошо знал, на что способен Мурзик… В Доримедонтове, на берегу стылой ноябрьской Волги, ставшей брачным ложем и могилой для Настены, его невенчаной, мгновенной жены, Шурка получил тому новые доказательства. И с тех пор он ощутил, как в нем умерло некое душевное свойство… люди называют его гордостью, и, по мнению Шурки Русанова, это свойство было излишней роскошью для человека, которому приходится жить и выживать в год тысяча девятьсот восемнадцатый от Рождества Христова… и во все последующие годы, каждый из которых в своем роде был не лучше, а то и хуже года восемнадцатого.

Итак, младшие Русановы молчали, ну и, само собой, Константин Анатольевич тоже помалкивал относительно бурного постельного прошлого новой жилички, оберегая, само собой, не столько ее репутацию, сколько свою собственную. Все-таки свобода нравов, которую проповедовали революционеры (вон комиссарша Коллонтай на каждом углу кричит: свобода, мол, крылатому Эросу, посношаться с кем ни попадя нынче можно так же легко и просто, как выпить стакан воды!), отнюдь не каждому кажется столь уж великим достижением человечества. Сословные предрассудки и правила приличия – они декретом Совнаркома не могут быть уничтожены столь легко и просто, как само деление на сословия. Довольно со старшего Русанова того, что вот уже пять лет он состоит в незаконном сожительстве с актрисой Николаевского… ах, извините, товарищи, бывшего Николаевского, ныне государственного драматического театра Кларой Черкизовой. Это нанесло огромный ущерб его репутации в собственном доме. Бедная Олимпиада Николаевна, милая тетя Оля, себе все сердце надсадила из-за того, что beau-frère Konstantin, обожаемый ею с давних-предавних лет, был просто-напросто потаскун, бросивший собственное сердце и беззаветную любовь своей belle-sœur к ногам какой-то вульгарной актрисульки. Признаться публично, что ты попирал семейный очаг не только с оной актрисулькой, но и с дешевой проституткой… Ну, нет, Константин Анатольевич скорей бы язык себе откусил, ей-богу!

* * *

Так… Удалось. Кажется, никто ничего не заметил. Вот позору было бы…

Вовремя успел! В комнату уже входили люди. О, генерал Скоблин! Идет сюда! Что ему нужно? Видел что-то? Теперь главное – придать своему лицу самое нахальное и независимое выражение…

– Слушайте, штабс-капитан, – сказал Скоблин. – Тут один человек жаждет с вами познакомиться. Вы не против, если я вам его представлю?

– Что? – Дмитрий Аксаков подальше убрал руку за спину и чуть наклонился вперед, к невысокому генералу: – Что вы сказали, ваше превосходительство? Я не расслышал.

Скоблин самодовольно улыбнулся: голос его жены Надежды Плевицкой, доносившийся из парадной залы, в которой проходило очередное собрание РОВСа, Российского общевойскового союза, а теперь шел концерт, перекрывал все звуки. От чудесного голоса ее был некогда в восторге сам государь император, ныне, увы, покойный, и его августейшее семейство… также отправленное большевиками в мир иной. Все знали, что Николай Владимирович Скоблин с величайшим пиететом относится к своей знаменитой жене, считает ее истинной матерью командиршей (так ее прозвали еще во время знаменитого галлиполийского сидения), а поэтому охотно сопровождает ее не только на концерты, но и в maisons de couture, дома моды, где она заказывает свои повседневные или концертные туалеты.

Не теряя той же улыбки, Скоблин прикрыл дверь. Голос Плевицкой стал глуше. На самую чуточку, но разговаривать можно.

– Познакомиться с вами, говорю, желает один господин. Старинный мой знакомый, из Софии прибыл. Я его еще по Крыму помню, по Добрармии. Потом он был ранен, дороги наши разошлись, но теперь и он добрался до Парижа. Все пути ведут к свиданью, как поется в старинной французской песенке.

Не то чтобы Дмитрий Аксаков был академически образованным человеком, но даже он знал песенку шута из «Двенадцатой ночи» Шекспира:

Где ты, милая, блуждаешь,

Что ты друга не встречаешь

И не вторишь песне в лад?

Брось напрасные скитанья,

Все пути ведут к свиданью, —

Это знает стар и млад.

Тем не менее Дмитрий кивнул. Скоблин был известен тем, что постоянно путал цитаты. К этому уже привыкли, и генерала никто не поправлял: из вежливости или потому, что не хотели ссориться со значительным лицом в РОВСе, ведь Скоблин был очень самолюбив и обидчив, как, впрочем, все малорослые мужчины, жены которых, во-первых, знамениты, а во-вторых, возвышаются над ними на несколько вершков.

– Согласны? Ну и ладненько, – сказал Скоблин, который был к тому же слишком переимчив по натуре, а оттого слишком много выражений бывшей деревенской девчонки Дежки, ныне звавшейся Надеждой Плевицкой, перешло в его лексикон. – Шадькович, подите сюда! – махнул он рукой, и от притолоки, которую доселе подпирал, отклеился скромной внешности белобрысый человек в штатском костюме очень хорошего пошива и качества.

Дмитрий чуть приподнял брови. Похоже, сей шпак не бедствует. Редко встретишь в Париже преуспевающего русского… то есть они существуют, конечно, но известны наперечет. Большинство щеголяет либо в чужих обносках, купленных на дешевых распродажах, либо в обносках собственных, за двадцать лет эмигрантского безумия приобретших вид совершенно непристойный. А этот ишь ты, почти с иголочки одет!

– Познакомьтесь, господа, – покровительственным тоном сказал Скоблин. – Вот вам обещанный штабс-капитан, коего зовут Дмитрий Дмитриевич Аксаков. А это Кирилл Андреевич Шадькович, мой старинный знакомец. Не смотрите, что он в партикулярном платье: служил с нами в Добрармии не за страх, а за совесть, даром что не военный доктор, а статский. Ох и врач, ох и кудесник! Помните, как у Чехова: чудесный доктор? Вот это он и есть, – хохотнул Скоблин, а Дмитрий вздохнул: Скоблин опять перепутал, на сей раз Чехова с Куприным.

Шадькович или не знал таких тонкостей, или просто не заметил обмолвки Скоблина. Его небольшие бледно-серые глаза (вообще он вполне мог бы зваться альбиносом, настолько был светловолос, светлоглаз и белокож) не отрывались от Дмитрия с изумленным выражением.

– Нет, она истинно вторая Ленорман! – пробормотал потрясенно. – Причем не уступает первой!

– Пардон? – нахмурился Дмитрий. Он мигом сделался раздражен и не смог скрыть этого.

Экстатическое выражение в глазах Шадьковича чуть померкло. Он покраснел так безудержно и ярко, как краснеют только альбиносы.

«Был белый, стал красный, как все просто, – подумал Дмитрий и с трудом сдержал неуместный смешок. – Совершенно как в жизни бывает!»

– Извините, господин Аксаков, – пробормотал Шадькович. – Понимаю, что поведение мое кажется вам странным, но вся штука в том, что наша сегодняшняя встреча была мне предсказана. Нагадана. Напророчена. Выбирайте любое слово – все подойдут.

Дмитрий почувствовал, что у него раздулись ноздри, но сдержал приступ ярости:

– Не объясните ли более вразумительно?

У Шадьковича сделалось виноватое выражение:

– Извините, сударь, я весьма впечатлительный человек, несмотря на то, что моя профессия должна была сделать из меня сугубого матерьялиста. Она и сделала, и я, поверьте, навидался столько умирающих и мертвых, что был крепко убежден: у человека нет ничего, кроме тела. Ничего. Rien, как выражаются французы. Никакой души! Однако сегодня я встретился с некоей женщиной, и после этого мой матерьялизм уже трижды – за один только день! – дает изрядную трещину.

Дмитрий вздохнул. Он много слышал об уловках, на которые вынуждены идти торговцы ради рекламы своего товара (да что слышал! Сам такими уловками пользовался, ибо побывал в свое время торговцем, коммивояжером, да кем он только не побывал за те почти два десятка лет, что живет во Франции!), но такой откровенной наглости ожидать не мог даже от… А впрочем, от нее-то как раз откровенной наглости и стоило ожидать, какие бы то ни было тонкости и нюансы ей чужды, она неудержима и неостановима, как немецкий панцер, здоровенный танк!

– Ну что ж, – сказал он с очередным тяжким вздохом (очень хотелось послать восторженного альбиноса подальше, но было неловко – прежде всего перед Скоблиным, который, отойдя, наблюдал за ними с покровительственным, отеческим выражением… с чего бы это?), – поскольку вы упомянули имя мадам Ленорман, известной карточной гадалки, напророчившей в свое время славу Наполеону, осмелюсь предположить, что вы посетили сегодня какую-нибудь пророчицу, провидицу или кого-то в таком роде?

Теперь Шадькович покраснел так, что можно было только диву даваться, как еще кровь из его щек не брызжет.

– Видите ли, – пробормотал он переконфуженно, – я сейчас нахожусь в таких затруднительных обстоятельствах, на таком распутье, что мне дорог всякий совет. Всякий! То есть друзей-приятелей, к которым бы я мог обратиться, у меня довольно, однако не всякому душу станешь открывать. Народ они по большей части бескомпромиссный, для них существует лишь «да» и «нет», черное или белое. Ну а затруднение мое… весьма деликатного свойства. Не будь я сам медик, я бы к доктору за советом пошел, честное слово, поскольку ни перед кем люди так не выворачивают душу наизнанку, как перед доктором.

– Перед батюшкой еще выворачивают, – подсказал Дмитрий. – Отчего вы не направились в храм Божий, к примеру?

– Отчего не направился? – пожал плечами Шадькович. – Как раз направился! Взял таксомотор и, едва прибыв в Париж, прямиком от Лионского вокзала велел везти себя на рю Дарю[4]. А там заперто было. Доехал на такси до Монмартра, гулял довольно долго и вдруг вижу около одной двери табличку с русскими буквами: «Предсказываю судьбу». То есть вывеска-то была на двух языках, конечно, но я именно на русский клюнул. Вот те на, как по заказу! Шарлатанство, думаю, конечно, а все же вдруг… Позвонил, отворила мне милая дама лет этак шестидесяти, но, как говорится, со следами былой красоты. Никакая, по счастью, не цыганка – бр-р, я этих пошлостей не выношу! – пожаловался альбинос доверительно. – Определенно светская дама в стесненных обстоятельствах. Справился о цене, она показалась мне вполне удовлетворительной, ну что такое пятнадцать франков в наше время? Дама разложила карты, посмотрела на них, на меня… и, вообразите, начала, как по писаному, рассказывать мне про мою жизнь. Про смерть первой жены, про гибель второй во время отступления из Ростова. Про детей, потерянных где-то в России. Сказала, кстати, что они живы… – Лицо Шадьковича исказилось судорогой боли. – Профессию мою угадала безошибочно. Ну тут, может быть, ногти помогли, мы, врачи, ногти стрижем чуть не до мяса, это уж традиция такая еще с пироговских времен, когда руки раствором сулемы мыли для дезинфекции. Но все остальное! Все остальное разве можно было просто так угадать? И прошлое мое, и будущее?

– Ну, насчет прошлого угадать не нужно быть Зигмундом Фрейдом, – щегольнул модным именем Дмитрий. – Кто из нас, из русских эмигрантов, бывших военных, не терял близких, кто не разлучен с семьями? Держу пари, не столько вам о вас дама рассказывала, сколько вы доверчиво выкладывали. Она, гадалка эта… то есть я хотел сказать, всякая гадалка вообще обладает удивительным умением расположить человека к себе и заставить его душу наизнанку вывернуть.

Шадькович посмотрел на него с сожалением:

– Вы истинный Фома неверующий. Ничего, ровно ничего я ей про себя не говорил, совершенно с ней не откровенничал. Я просто-напросто внимал ей с разинутым ртом. А самое главное, речь шла не только о прошлом, но и о будущем!

Концерт закончился, генерал Скоблин отворил дверь. Из залы начали выходить зрители. Мелькнула невысокая, крепкая фигура генерала Миллера, главы РОВСа; рядом с ним, как всегда, шел генерал Кусонский, начальник канцелярии. До этого господина у Дмитрия имелось дело, поэтому он решил закончить бессмысленный разговор с Шадьковичем:

– На самом деле вам сегодня дважды повезло, Кирилл… Кирилл Андреевич, если не ошибаюсь. Повезло на встречи с гадалками и гадателями! Я тоже в этом ремесле не из последних. Не верите? Хотите вот так, запросто, скажу, на какой улице обрели вы свою вторую мадам Ленорман? На рю Марти, 21. В комнатке для консьержки расположены ее скромные апартаменты. Верно?

– Ну да, – кивнул Шадькович, ничуть, впрочем, не изумленный такой догадливостью. – Значит, вам тоже приходилось у нее бывать? Вы ее знаете? Отчего же тогда не верите моему рассказу? И ведь вы меня даже не дослушали…

– Нет, это вы меня послушайте! – нетерпеливо махнул рукой Дмитрий. – Ваша милая гадалка предсказала вам на нынешний вечер что? Встречу со мной, верно?

Шадькович пожал плечами:

– Ну да… но…

– Вы ей говорили, что пойдете на собрание РОВСа? Ну, вспомните. Говорили?

– Что-то не припоминаю, хотя, может статься, и говорил, а может, и нет…

– Да не может! – с досадой отмахнулся Дмитрий. – Не может быть, чтоб не сказали! И она вам, конечно, напророчила, что вы на собрании встретитесь с высоким шатеном (вернее, бывшим шатеном, поскольку я уже наполовину седой), бывшим штабс-капитаном бывшей русской армии Дмитрием Дмитриевичем Аксаковым. Верно?

И он взглянул на Шадьковича с победным выражением. Однако напрасно: Шадькович глаза изумленно не таращил, не охал ошарашенно, руками потрясенно не всплескивал. Впрочем, Дмитрию уже попала вожжа под хвост:

– Ладно, я больше не буду вам голову морочить, как морочила гадалка. Вся штука в том, что сия особа – моя собственная теща. Да-да! Ее наступательную, бесцеремонную методу я тотчас распознал. Лидия Николаевна Шатилова – вот как звать-величать сию даму. Наверняка ведь вы познакомились.

– Она сказала только, что ее зовут мадам Лидия, – пролепетал Шадькович, в глазах которого наконец-то появилось требуемое изумленное выражение.

– Вот-вот, – ухмыльнулся Дмитрий. – И она, конечно, великолепно знала, что я буду на собрании РОВСа. Как же не знать, когда в ее присутствии моя жена просила передать привет Надежде Васильевне Плевицкой? Вот мадам Лидия и предсказала вам роковую встречу, подробным образом меня описав и наименовав. Так?

Шадькович опустил голову. Похоже, он был совершенно уничтожен разоблачением… срыванием, так сказать, всех и всяческих масок, как выразился бы главный большевизан товарищ Ленин.

– Ну, довольно, – проговорил Дмитрий, которому никогда не доставляло удовольствия зрелище чужого унижения, и нетерпеливо оглянулся: Кусонский уже вышел в коридор. – Покончим с пустой болтовней. Мой вам совет: поменьше доверяйтесь всяким…

– А мой вам совет, – с неожиданной яростью вскинул голову Шадькович, и его бесцветное альбиносье лицо снова ужасно покраснело, – научитесь дослушивать собеседника до конца. Прошу у вас еще минуту терпения. Только минуту! Я должен вам рассказать. Мадам Лидия предсказала мне три события на сегодняшний вечер. Первое: чуть выйдя из ее подъезда, я окажусь в смертельной опасности, которой, впрочем, избегну, но только чудом. Опасность будет исходить от белого человека.

– Ага, – кивнул Дмитрий. – От белого человека или белой лошади. Совершенно то же самое предсказала некая гадалка Александру Сергеевичу Пушкину, моему любимому поэту. Что и говорить, наша мадам Лидия – особа весьма образованная.

– Далее она сказала, что я совершенно неожиданным образом поправлю свое финансовое состояние, но врожденная порядочность моя послужит в данном случае мне в ущерб, и я в одночасье лишусь всего, что только что приобрел, – продолжал Шадькович, решив, видимо, вообще не внимать ехидным репликам Дмитрия. – Я расскажу, как сбылись эти два предсказания. Лишь только ступив на мостовую, я едва не был сбит таксомотором. По счастью, никакого увечья мне не было причинено. Кажется, водитель испугался более моего. Выскочил в такой панике, что… В общем, он рассыпался в извинениях, а я посмотрел на него – и не смог удержаться от смеха: он был и правда белый! Он был совершенно такой же альбинос, как я! – И Шадькович хихикнул. – Видите ли, люди такой, с позволения сказать, породы довольно редко встречаются, а тут р-раз – и сошлись нос к носу! Сначала он ничего не понял и решил даже, что я от потрясения сошел с ума, а потом оценил юмор ситуации, и мы с ним вволю посмеялись, даже визитными карточками обменялись, решив на досуге создать в Париже клуб альбиносов. А почему бы нет? Но это к слову. Как видите, первое предсказание мадам Лидии сбылось в точности.

– Не удивлюсь, между прочим, – хмыкнул Дмитрий, – что она сама наняла вуатюр… Тьфу, автомобиль, простите великодушно, галлисизмы воленс-ноленс так и липнут к языку![5] Сама, говорю, наняла автомобиль с шофером-альбиносом… С нее, поверьте, станется, я ее уже лет двадцать пять знаю, это такая плутовка, что не приведи Господь!

– Хорошо, – не стал спорить Шадькович. – Оставайтесь при своем скептицизме. Но слушайте! Простившись с нанятым, как вы изволите думать, водителем такси, я отправился дальше, и путь мой привел меня на пляс Этуаль. И здесь, лишь только начал я выходить на Елисейские поля, как обнаружил валяющийся на земле пухлый бумажник. Я, конечно, его подобрал. Открыл – и в глазах у меня зарябило от количества купюр! Много их там было. Много, и все по большей части пятидесяти– и стофранковые. Думаю, там лежало не меньше пяти тысяч франков – сумма для меня громадная!

– Не токмо для вас, – пробурчал Дмитрий.

– А надо вам сказать, что я как раз шел и размышлял о том, что нахожусь в самых стесненных обстоятельствах, и неведомо совершенно, как я буду жить через неделю. Костюм этот, который вы на мне видите, – перехватил он взгляд Дмитрия, – ссудил мне мой добрый приятель, у которого я остановился. Он человек не бедный, но не сможет содержать меня вечно. Я ищу работу, но русского врача не больно-то жалуют во французских госпиталях. Я уже смирился, что придется идти на должность санитара или вообще не по специальности трудиться, и найденные деньги, конечно, позволили бы мне продержаться какое-то время, даже немалое. Словом, размечтался я, да, размечтался… И вдруг увидел бредущего навстречу молодого человека лет двадцати, не более. Типичный французик: субтильный, невысокий, в поддернутых брючишках, руки в карманах, вокруг шеи шарфик намотан, на голове кепи. Идет, вперив взор в землю, а сам плачет! Слезами плачет! Я посмотрел на него и…

– Дальше не рассказывайте! – отмахнулся Дмитрий. – Вы спросили, что с ним стряслось. Бумажник оказался его, и вы денежки вернули владельцу, верно?

– Совершенно верно. Филипп Леви, так его звали, этого жинома[6], по-детски рыдая, поведал, что нес деньги, собранные всей родней в подарок его брату, задумавшему выкупить ко дню своей свадьбы автомобильную мастерскую, в которой он трудится. Несчастный Филипп уже размышлял о том, каким образом покончить с жизнью, а тут – я… Честное слово, он чуть ли руки мне не лобызал. Вот так я в одночасье разбогател – и в одночасье же лишился всего, что приобрел.

– Не удивлюсь… – начал было Дмитрий, но Шадькович протестующе выставил вперед руку.

– Избавьте меня, Христа ради, от догадок вроде той, что мадам Лидия нарочно подослала поперек моего пути француза с бумажником! Зачем ей это, скажите, бога ради?

– Поясню, так и быть. – Дмитрий оглянулся, убедился, что Кусонский все еще стоит в коридоре и беседует с Плевицкой (ну, это надолго, дама сия велеречива до изнеможения собеседника!), а значит, можно не слишком спешить. – Поясню. Теща моя находится со мной в конфронтации. Мы с женой оба работаем целый день. У нас дочь, ей десять лет. После того, как заканчиваются уроки в ее эколь… в школе, стало быть… девочка фактически предоставлена самой себе. Денег на гувернантку у нас нет. Я не раз просил Лидию Николаевну оставить свое малопочтенное занятие, которое не приносит ей особого дохода – так, на булавки, с позволения сказать! – и посвятить себя присмотру за внучкой. Однако она не собирается бросать гадание, обижается на мой скептицизм, настраивает против меня мою жену, а главное, идет на самые дурацкие ухищрения, чтобы убедить меня в том, что она «истинно вторая Ленорман, причем ни в чем не уступает первой», – с откровенной издевкой процитировал он Шадьковича. – Соседи прожужжали мне все уши, рассказывая о сверхъестественных способностях мадам Лидии. Ее французские родственники тоже поют в унисон. Я уж не говорю о моей жене, которая находится истинно под гипнозом своей маменьки… Именно поэтому я ничуть не удивлюсь, если узнаю, что история с бумажником и шофером-альбиносом инспирированы моей драгоценной тещей. Ну а уж встреча со штабс-капитаном Аксаковым… Х-хе!

– Между прочим, о штабс-капитане Аксакове и слова не было сказано, – качнул головой Шадькович. – Мадам Лидия просто сказала, что на собрании РОВСа я увижу человека, который болен той же болезнью, что и я, а главное, ищет те же средства излечения от нее, которые ищу и я.

– У вас что, тоже временами случаются прострелы? – ухмыльнулся Дмитрий. – Они у меня как последствие чудовищных галлиполийских сквозняков, от которых некуда было деться. Другими болезнями не страдаю, здоров, извините, как бык.

– Моя болезнь, а также и ваша, судя по всему, зовется nostalgie, – негромко сказал Шадькович.

– Батюшки! – чуть не схватился за голову Дмитрий. – Да кто ж из нас, эмигрантов, сей смертельной болезнью не болен?! Незачем было знакомиться со мной, можно было хоть к Скоблину тому же обратиться. Мы все тут подвержены частым и неодолимым приступам nostalgie. Эва, нашлась Ленорман!

– Слушайте! Да дослушайте вы меня до конца! – почти вскричал Шадькович. – С вами говорить – Божье наказание, честное слово! Мадам Лидия предрекла мне, что человека этого я увижу в то мгновение, когда он будет стоять ко мне спиной и… срывать цветок. Поняли? Срывать цветок!

Дмитрий открыл рот и снова закрыл.

Вот черт…

– А ну-ка, покажите, что у вас за спиной, – приказал Шадькович, и Дмитрий неохотно опустил руку.

– Это что? Цветок! – чуть не вскричал Шадькович.

На самом деле то был не столько цветок, сколько росток… Хотя велика ли разница?!

В убогой муниципальной школе, где училась Рита, дочка, неожиданно оказался большой зимний сад, и у преподавательницы биологии не было более верной помощницы, чем Рита€ Аксакуф, как ее здесь называли. Девочка была просто помешана на диковинных растениях. Какие-то амазонские лилии, цветы аргентинской ванили, филиппинские орхидеи, замбезийские папоротники – где только она не отыскивала семена или отростки экзотических тропических растений, изо всех своих неразумных сил пытаясь заставить их расти в горшках, кашпо, ящиках, кадках и даже бочках! Кое-что приживалось, но кое-что вымирало, конечно. Рита переживала, рыдала горько, и утешить ее можно было, только пообещав раздобыть очередное невиданное растение. В основном, конечно, удавалось это Татьяне: сделавшись помощником управляющего maison de couture «Русская мода», «La mode russe», она часто посещала на дому состоятельных клиенток, привозя к ним очередную коллекцию, если сами дамы по каким-то причинам не могли явиться в maison или просто ленились сделать это. Стоило ей увидеть какое-нибудь экзотическое деревце или цветок, как она проявляла чудеса шпионской ловкости, лишь бы его раздобыть для дочери: способна была даже прислугу подкупить! Впрочем, гораздо чаще удавалось выпросить отросток у самой хозяйки. Последней idée fixe Риты стала белая сакура. Сакуру, японскую вишню, цветущую розовым цветом, в Париже раздобыть было можно: если не в посольском сквере, то в одном из дорогих японских ресторанов, один из которых так и назывался – «Сакура». В посольский сад, конечно, ходу не было никакого, а из ресторана Дмитрий намеревался выкрасть отросток с помощью знакомого прапорщика-башкира, с которым вместе когда-то драпали из Казани – тот служил в «Сакуре»… японцем. (А что такого? Русские офицеры самых высоких званий частенько трудились в кабаках цыганами (брюнеты) либо малороссами (светловолосые). Так почему бы башкиру не сделаться самураем?) Может статься, белая сакура в «Сакуре» и произрастала, однако доступа туда у Дмитрия уже не было, поскольку его знакомого башкира, как выяснилось, из японцев погнали, и теперь он служил узбеком в «Самарканде»: плов на блюде подавал да наливал зеленый чай в пиалы. Рита про сакуру отцу все уши прожужжала, всю душу из него вынула, да где ж ее взять? Дмитрий уже приготовился копить деньги, чтобы поездить по дорогим питомникам, собрался даже заказать каталог «Jardin des platanes», «Сада платанов», питомника, который специализировался именно на экзотических растениях, как вдруг нынче вечером, ожидая Кусонского перед концертной залой, случайно поднял глаза на изящную полуколонну, стоявшую в скромной стенной нише, – да так и обмер: в ракушечном кашпо возвышалась она – белая сакура! Дмитрий столько раз видел ее изображение в многочисленных Ритиных книжках по цветоводству и каталогах, что узнал с одного взгляда. Неужели она всегда тут стояла? Или появилась недавно? Откуда взялась? Чей-нибудь подарок РОВСу? А впрочем, какая разница! Главное, вот она, перед ним, белая сакура, можно неприметно отломить веточку, спрятать под борт кителя и…

Отломить веточку он успел, а вот спрятать – нет.

Ч-черт, теща никак не могла знать про эту сакуру. Или могла? Насколько известно Дмитрию, она ни разу не бывала в здании РОВСа. Или бывала? От Лидии Николаевны всего можно ожидать. Но даже она, настоящая ведьма, никаким образом не могла догадаться, что ему взбредет в голову отломить веточку именно сегодня – и его за столь неблаговидным занятием засечет Шадькович.

Вот холера, а? Неужели и впрямь – ясновидящая, вторая мадам Ленорман, не уступающая первой…

Чудеса! Сказки! Невероятно! Не может быть!

Дмитрий нипочем не желал смириться.

– А все же про болезнь и про лекарства – чушь, к делу никак не относящаяся, позвольте сообщить вам, многоуважаемый Кирилл Андреевич! – произнес он с заносчивой интонацией самонадеянного юнца и повернулся, чтобы уйти: ну хоть такая малость, как последнее слово, должно было остаться за ним!

Однако рука Шадьковича проворно ухватила Аксакова за рукав:

– А по-моему, самое главное здесь – именно болезнь, именуемая тоской по родине, и лекарства, которые вы тайно пытались найти на… на рю Дебюсси, – Шадькович оглянулся, понизил голос: – в «Обществе возвращения на родину». Там же искал их и я. Искал – и нашел… А вы?

* * *

Лелька повернулась перед зеркалом раз и два, изогнулась, пытаясь заглянуть себе за спину: как сидит новая алая кофточка, не морщит ли, не тянет. Не видно ничего! Ну что в таком-то жалком стеклышке разглядишь? Давно нужно большое настенное зеркало купить, да где ж его возьмешь… В магазине одни пустые полки, а талон в закрытый распределитель еще выпросить надо. У кого же его выпросить? У начальника цеха? У главного инженера? А может, братик принесет? Сказать ему: «Гошенька, мне зеркало нужно, да побольше, но не просто так красоваться, а для нашего дела!» Принесет или нет?

Она невесело хохотнула.

– Лелечка, – донеслось из угла чуть слышное, – деточка, не крутись перед зеркалом, маленькая! Это грех, грех. Иди лучше книжечку почитай. Или в куколки поиграй…

– Я уже не маленькая, – вздохнула Лелька, – давно уже не маленькая. Мне уже двадцать пять. Ты забыла, няня? А куколки мои – вон, под окошком топчутся.

И чуть приподняла выщипанные, подкрашенные брови, прислушиваясь.

Из приоткрытой форточки слышно гудение мужских голосов. Мат-перемат – а как же иначе, ведь голоса принадлежат проснувшемуся от вековой спячки пролетариату! – изредка перемежается нетерпеливыми восклицаниями:

– Ну где там эта сука?

Сука – это она, Лелька Полякова. Пишбарышня из заготконторы, или, как теперь говорят, машинистка. Машинистка, а еще… а еще первейшая потаскуха во всем районе. А как иначе жить? Что толку с заготконторы, в которой она трудится! Про Лелькин веселый нрав каждому известно, в том числе и участковому, и в жилтовариществе. Ну и что? Никто Лельку не трогает, потому что, поговаривают, среди ее ухажеров есть очень влиятельные граждане. Да и что тут такого? Лелька весело и охотно дарит свою благосклонность каждому-всякому, кто о ней спросит. Никому не отказывает и со всяким идет к нему на квартиру или в общежитие к «группе товарищей», а если своего жилья у человека нету или, к примеру, там жена из угла в угол мечется, а детки на рояле гаммы наигрывают или за столом обеденным делают завтрашние уроки, то она и к себе приведет, в полуподвальную комнатку на улице Загорского, бывшей Малой Печерской, в деревянном доме, что стоит почти бок о бок с заброшенной, ободранной часовенкой Варвары-великомученицы. Конечно, часовня давно закрыта-заколочена, зимой ее чуть не до крыши заметает снегом, летом к стенам льнет крапива выше человеческого роста, ну да и ладно, кому она нужна, та часовня, вместе с какой-то там Варварой-великомученицей…

Раньше, в незапамятные, еще досоветские времена, Октябрьская улица, отходящая от часовни к Большой Покровской, ныне – Свердлова, называлась Дворянской. Со старых времен сохранилось с десяток домов – двухэтажных, малость поветшавших, но еще нарядных, либо сплошь каменных, либо с нижним каменным этажом. Они отделены от улицы небольшими палисадниками, заборы которых оплетены вьюнком и хмелем. По бывшей Дворянской улице Лелька никогда не ходит, а если ей до зарезу нужно попасть на пересекающую ее Ошарскую, то она лучше по Варварке, то есть Фигнер, дальним путем обойдет. Но когда брат, Гошка, идет навестить Лельку, он непременно пройдет по бывшей Дворянской и не упустит случая, чтобы не скользнуть взглядом по старым особнячкам.

Ну и зачем это нужно, зачем?!

– Лелька! Лелька, выходи! – слышны нетерпеливые молодые голоса под окном.

Ну да, пора. Сегодня вечеринка – танцевальный вечер в бывшем Дворянском собрании, теперь – Доме культуры имени товарища Свердлова. Эх, как летает в вальсе Лелька, как отбивает каблучками чечетку! Жалко, что запретили в клубах танцевать буржуазные танцы – танго, чарльстон и фокстрот, а то и в них она была бы первой. «Тебе, Лелька, надо было в артистки идти!» – так говорят все. Все, как один, кто видел, как Лелька танцует, кто слышал, как она поет. «В артистки-стрекулистки!» – хохочет она в ответ и начинает болтать о чем-нибудь другом. Разговоры про артисток она терпеть не может, так же как и сам театр: никогда туда не ходит, хотя имеет возможность раздобыть контрамарочку через кого-нибудь из ухажеров.

– Няня, я пошла, – говорит Лелька, наконец отклеившись от зеркала и последний раз проведя по губам помадой. Цок-цок каблучками… Завернула за занавеску, наклонилась над грузным неподвижным телом, распростертым на топчане. – Тебе чего-нибудь нужно? Попить? Киселя хочешь?

– Нет. Не уходи… – чуть слышно шелестит то, что лежит на топчане – лежит недвижимо уже который год и мечтает о смерти, как о спасении, но Бог все не прибирает: наверное, потому, что тогда совсем уж некому будет приглядеть за детьми.

– Няня, я должна, – глухо отвечает Лелька и низко-низко, так что лаковый, туго застегнутый пояс врезается в талию, наклоняется, прикасается губами к неживой, пергаментной коже старухиного лица. Черные глаза ее мягко, влажно мерцают, наливаясь непрошеными, ненужными слезами. – Если придет Гошка, скажи, я надеюсь, что сегодня-то… Нет, ничего не говори. Да Гошка, впрочем, все равно не придет, он тоже там будет. Сегодня там весь город соберется! Может быть, и… А ты засыпай, меня не жди, я не знаю, когда вернусь, может быть, и утром. Спокойной ночи, няня.

– Храни тебя Господь…

Лелька с комком в горле выскакивает из-за занавески, втискивает туфли в поношенные ботики, набрасывает потертую котиковую шубу, которую носит этой холодной весной долго-долго.

Глаза угрюмо обшаривают убогую комнатенку.

Вещи раскиданы по колченогим стульям, на покосившемся столе тарелка с остывшим супом, на стенках открытки, пришпиленные кнопками. Это все фотографии драматических артисток и артистов Энского театра. Большая загадка, почему Лелька, при всей своей нелюбви к театру, держит их на стенах. Почти все они старые, еще до революции изданы. Из новых только одна – Клара Черкизова в роли Джульетты. Ведущей актрисе Энского драмтеатра уже под пятьдесят, ей бы кормилицу играть или госпожу Капулетти, но нет, она изображает Джульетту. Воздушное платье туго натянуто на могучей груди, рукава-буф чуть не лопаются на широких плечах, распущенные локоны парика игриво обрамляют накрашенное лицо, но никакой грим не сможет скрыть угрюмых складок у рта, морщин, избороздивших лоб, «гусиных лапок» в углах глаз. А рядом – совсем другая Джульетта. Тонкая – талию двумя пальцами обхватить можно! – молоденькая, с безумным, хмельным блеском огромных глаз. Эта фотография старинная – аж 1903 года. В уголке маленькими буковками так и написано: «Госпожа Е. Маркова в заглавной роли в трагедии У. Шекспира „Ромео и Джульетта“, 1903 г.». Если внимательно присмотреться к фотографиям, можно найти среди них госпожу Е. Маркову еще в двух ролях: Виолы из «Двенадцатой ночи» того же Шекспира и Лаллы Рук из спектакля «Песни Индии» по стихотворениям английского поэта Томаса Мура. Ну что ж, очень красивые фотографии, особенно последняя: Лалла Рук так вся и сверкает в роскошном наряде индийской принцессы, – поэтому неудивительно, что Лелька украсила ими стены своего неуютного жилья.

Засиженные мухами ходики заскрипели, начали отбивать удары.

– Семь часов! Опоздала! – взвизгнула Лелька и вылетела из комнаты, на ходу набрасывая на голову тонкую белую шаль.

Мужские голоса под окном снова закричали что-то сердитое, и враз весело зазвучал в ответ беззаботный хохоток Лельки, а потом стало слышно чавканье нескольких пар ног по раскисшей грязи, и вскоре все стихло: ни шагов, ни голосов. Компания выбралась на дощатый тротуар и по улице Фигнер, бывшей Варварке, заспешила на Свердловку, в Дом культуры.

Старая женщина повернула голову и посмотрела на слабо теплившийся огонек лампадки.

– Матушка Пресвятая Богородица… – прошелестели сухие губы. – Помоги ей! Помоги им!

Тишина. Темны и непроницаемы глаза на иконе.

«Кого ты просишь? – медленно текут мысли в старухиной голове. – Что она может? Она хоть и Богоматерь, а все – женщина! Ничем она не может помочь! Так же, как и ты сама…»

Старуха переводит глаза к другому образу – Спасу Нерукотворному. Но глаза Спасителя темны, неприветливы, безответны. Губы неприступно сжаты.

Судит? Или просто бессилен помочь?

Старуха медленно опустила тяжелые веки. Ах, уснуть бы и не проснуться! Не мучиться больше! Нельзя оставить детей? Но какая им помощь от старой няньки? Одна тоска и непомерная тяжесть забот.

– Господи, прибери меня! Господи, прибери! Господи, освободи!

Старая женщина молится так горячо, так истово, что теряет последние силы. Сон смыкает ей веки. Последние капли непролитых слез еще жгут глаза, но она не чувствует этого. Она уже не здесь – на продавленном топчане, в ненавистной каморке. Она в другой комнате, в другом доме, рядом люди. Другие люди, и вокруг другая жизнь. Смех, слезы, печаль, радость… Какое все это было счастье, какое теперь настало горе!

Кончилась жизнь, кончилась, и никакого нет впереди просвета, и никакой надежды, потому что даже если исполнится то, о чем так мечтает Лелька, чего жаждет Гоша, это будет значить для них только одно – смерть, страшную и мучительную смерть.

Словно заглянув в прошлое из далекого далека, ласкает старуха взором лица, которые снятся ей, лица дорогих, любимых людей. Какая-то синеглазая девушка с распущенными рыжеватыми волосами в платье василькового цвета, какой-то молодой мужчина с глазами черными, жгучими, насмешливо прищуренными, в черном вицмундире, а вот еще одна женщина – золотая сетчатая шапочка обтянула ее голову, словно шлем, в уголке рта зажата тонкая папироска в изящном мундштуке. Тут же дети, мальчик и девочка, у них тоже черные, яркие глаза…

Кто они? Где они теперь? Что с ними? Неужели их больше нет, неужели они – только сон, несбывшийся сон?

* * *

Уж казалось бы, после всего того, что привелось перенести Лидии Шатиловой за последние годы, довольно накопилось кошмаров, чтобы посещать ее каждую ночь и терзать в сновидениях, которые почти невозможно отличить от реальности – по боли в сердце, по горечи слез, по чувству безвозвратной утраты… Но нет же, являлись-таки ночами картины даже не прошлой, страннической, неприютной, мучительной – самарской, сибирской, харбинской – жизни, а позапрошлой, благополучной и достаточной: петербургской, московской, энской… доримедонтовской! Причем самыми тревожными, всегда предвещающими какую-то неприятность, были именно те сновидения, которые навевались ветрами, долетевшими из вовсе дальнего далека – из некогда милого и любимого, а после старательно забываемого и проклинаемого Лидией Доримедонтова.

Вот и тем утром проснулась она оттого, что запершило в горле – мучительно, до удушья! – и резко села в постели, глубоко вздыхая. Огляделась: ну да, сон, конечно, сон… Убогая реальность – тесная комнатушка, парижское обиталище, показалась райским садом по сравнению с той просторной светелкой, где Лидия только что пребывала. И все же она недоверчиво, с опаской вытянув шею, поглядела-таки на соседнюю кровать. Длинная голая ножка высунулась из-под одеяла (спать под перинами, как заведено здесь, мало кто из русских приучился: жарко, душно, тяжко!), стриженая кудрявая головка утонула в большой (опять же по-русски, французы-то предпочитают спать на каких-то несуразных думочках либо вовсе на валиках, вроде диванных, подсовывая их под шею) подушке. Слава те, Господи… Рита – Риточка, внучка! – там, на соседней кровати, а не Эва, Эвочка, сестричка…

Приснилось, будто лежит Лидия – Лидуся, как ее тогда, в те далекие поры, называли, – в своей девичьей кровати, стоящей под узким стрельчатым окном, и тонкая занавеска, колеблемая сквозняком, то и дело отлетает и касается краем ее щеки. От этого сон Лидуси тревожен и неглубок: не сон, не бодрствование – дремота. Она как бы и спит и в то же время слышит каждый звук: и соловьиный цокот – предутренний, уже утомленный, – и ржание лошадей, которых мальчишки ведут из ночного, и в ответ – вызывающее ржание Ветрогона, бессонного, неутомимого Ветрогона, которому лишний час в конюшне простоять – хуже нет наказания! – любимого отцовского жеребца, нет, черта бешеного, рожденного, кажется, для того, чтобы на нем кто-нибудь из наездников непременно шею себе свернул, и только одного человека он слушается воистину рабски. Слышит Лидуся мычание коров и рожок пастуха, уже ведущего стадо мимо усадебной ограды, и чьи-то дальние голоса – наверное, деревенские девки с утра пораньше за черникой собрались или по грибы…

А еще слышит она вкрадчивый скрип половицы под чьей-то ногой. Слышит легкое шлепанье босых ног, потом шорох приотворяемой двери. Удивляется сквозь дрему – почему не скрипит дверь? И отвечает сама себе: наверное, петли кто-то смазал. А кому бы их смазать? Да больше некому, кроме Эвочки. А зачем ей это нужно? Наверное, для того, чтобы без шума, незаметно выскользнуть из комнаты, не обеспокоив сестру. А куда она направляется с такой таинственностью? Откуда взялась такая забота о том, чтобы не разбудить Лидусю?

Да оттуда, снова отвечает она сама себе, что проклятущая Эвка крадется на свидание с Костей Русановым! То-то заржал Ветрогон – он обожает Костю, под ним ходит как шелковый, ну просто мед, а не лютый жеребец. Костя поедет на нем, Эвка возьмет нервную Ласточку. Ничего особенного – утренняя верховая прогулка, но Лидуся знает, что прогулка эта – до первой рощицы, а там всадники спешатся, привяжут лошадей, углубятся в заросли – и… Сколько раз оглядывала Лидуся ревнивым взором амазонку Эвелины, сколько раз находила на ней странные, подозрительные пятна, однажды присохшую травинку нашла… Ну, это-то вроде бы ничего особенного, сестра могла просто сидеть на траве… а вот пятна, что они значат?

Лидуся вскидывается и видит, как затворяется дверь. Постель Эвочки пуста.

Ну, коли так…

Лидуся сует руку под подушку. Она предчувствовала, нет, точно знала, что произойдет утром. Она еще с вечера припрятала острый узкий нож. Сейчас она выскочит в коридор и нагонит сестру. Обхватит сзади за шею и…

О нет, она не собирается убивать Эвелину. Вот еще, брать грех на душу из-за потаскушки! Она просто-напросто выколет Эвке глаз.

Лидуся оглядывается. Два акварельных портрета смотрят на нее со стены. Чудится, они – два изображения одной и той же барышни, только на первом она наклонила голову влево, а на другом вправо. И если присмотреться, увидишь, что у барышень разные глаза.

Все дело в нем, в левом Эвкином глазу. Карем, с прозеленью и даже какой-то золотой искрой! У Лидуси глаза серые, а у Эвочки один серый, другой карий. Вот в чем все дело! Своим дьявольским оком она и причаровала, лишила разума Костю Русанова, а Лидусю лишила надежды на счастье. Но еще неизвестно, в чьи объятия бросится Костя, когда удивит Эвку окривевшей!

И, вообразив сестру одноглазой, Лидуся начинает неудержимо хихикать. А потом хохочет, да так, что судорогой сводит горло – до удушья!

Именно в это мгновение она и проснулась. И обнаружила себя не в старом доримедонтовском доме, а в спальне парижской квартирки. Перекрестилась, заодно перекрестила спящую Риточку, глянула на часы, увидела, что подхватилась рано, вполне можно еще час поспать, – и снова опустила голову на подушку.

Черт, угораздило же проснуться в такую рань!

Конечно, заснуть не удастся. Впрочем, Лидия и не пыталась. Просто лежала и думала: ну мыслимо ли так ненавидеть человека, да не просто какого-то человека – а родную сестру, как она ненавидит Эвелину. С семнадцати лет ненавидит, с тех пор, как в жизни сестричек Понизовских появился адвокат из Энска Константин Русанов.

Потом, уже в 1907 году, когда Эвелина после долгого молчания написала сестре из Парижа и поведала свою историю любви к Эжену Ле Буа, а также рассказала, как поступил с ней милейший Костя Русанов, Лидия не то чтобы простила сестру, но хотя бы смягчилась к ней. И даже готова была ее снова полюбить, как любила в детстве и юности. Особенно была готова к этому, когда в забытый Господом ненавистный Харбин, где Лидия и Танечка никак не могли очнуться после смерти Олега и каждый день проходил между страхом, что и их убьют китайцы, как убили Олега, – и желанием самим развязаться с опостылевшей жизнью: просто-напросто пораньше закрыть вьюшку в печи, а вскоре уже встретиться и с Олегом, и с Никитой Ильичом, которого они лишились при отступлении из Самары. И вот в этот их поистине предсмертный миг пришел вызов из Парижа. От Эвелины. Она также прислала деньги на проезд через Китай, Америку и Францию.

Не передать словами, с каким разнежившимся сердцем встретилась Лидия с сестрой, но… при виде ее разных глаз снова воспылала к ней прежней ненавистью. Эвелина, совершившая, конечно, роковую ошибку с Костей Русановым (ну что он, в самом деле, такое, провинциальный адвокатишка, папильон и бонвиван!), на сей раз выбрала великолепный объект для супружеской жизни. Эжен Ле Буа – потомок аристократического рода, преуспевающий делец, владелец обширных виноградников в Бургундии, близ Дижона. Знаменитое белое вино «Le soleil de Moulene», которое успешно соперничало с самыми знаменитыми марками, помогло его предкам нажить немалое состояние. К несчастью, в годы войны многие виноградники были выжжены, заражены филлоксерой, «Le soleil de Moulene» утрачивало прежнюю славу, и все же Ле Буа оставались весьма зажиточными людьми. Особенно по сравнению с нищими Лидией и Таней, принужденными зависеть только от щедрот богатых родственников!

Буйная натура Лидуси, когда-то мечтавшей выколоть золотистый глазик своей везучей сестричке, просто не могла с этим различием смириться. Конечно, она видела Эжена Ле Буа и раньше, однако в ту пору она и сама была замужем за богатым человеком, ни в чем не знала недостатка, могла бы соперничать с сестрой в чем угодно, и, честное слово, добропорядочный красавчик-француз казался ей ужасно пресным по сравнению с «цивилизованным разбойником» Никитой Шатиловым, которому она была обязана жизнью, достатком, семейным счастьем. Но теперь Никиты нет уж на свете, Лидия вдовела который год, ее сын Олег был застрелен где-то в китайской тюрьме, а Эвка, эта потаскушка, наслаждалась счастьем с замечательным мужем и сыном!

А между тем пережитые невзгоды ничуть не состарили Лидию Николаевну. В 1924 году, когда они с Таней перебрались в Париж, ей исполнилось сорок четыре года. Конечно, дурак скажет, возраст уже немалый, но для настоящей женщины возраст – такая ерунда, на которую не стоит даже обращать внимания! И если Эвелина от сытой и безмятежной жизни изрядно обленилась и отупела (Лидия Николаевна чувствовала такие вещи безошибочно, а если не чувствовала, то превосходно умела убедить себя в этом!), то Лидия оставалась, как и всегда, истинной охотницей за привлекательными мужчинами, прекрасно знающей их повадки. И она моментально почуяла, что Эжен Ле Буа, сорокавосьмилетний буржуа, уже несколько пресытился своей добропорядочностью и незыблемостью своего статуса. Очень может быть, что ему поднадоели разные глаза Эвелины и захотелось чего-нибудь иного. Во всяком случае, Лидия вскоре почувствовала, что участливое внимание ее beau-frère[7] вполне готово смениться чувством менее родственным и в то же время более острым.

Ну и, конечно, она сочла нужным поощрить его. Чтобы не терялся, черт возьми!

Никаких угрызений совести Лидия не ощущала. Разве Эвелина, Эвочка, Эвка в свое время не отбила у нее Костю Русанова, можно сказать, ее жениха (на самом деле все обстояло не совсем так, но с течением лет истинная подоплека тех давних событий несколько подзабылась, и Лидия вспоминала их так, как хотела вспоминать)? Конечно, отбила! Значит, если на сей раз Лидуся отобьет у Эвочки мужчину, это будет не грабеж, не разврат, а просто-напросто восстановление справедливости.

Итак, Лидия сочла, что оный мужчина нуждается в поощрении. И она так ясно, как только могла, дала ему понять, что именно от него требуется.

К несчастью, от ее шага Эжен не осмелел, а вовсе струсил. И, очень может быть, намекнул на что-то такое супруге… Впрочем, Лидия так и не смогла распознать, и впрямь слабак Эжен доложил Эвелине, что сестрица не прочь «покормиться в ее огороде», или та сама разглядела неладное своим демонским оком. Да не суть важно! Главное, что сестрица устроила Лидусе кошмарную сцену, назвала бродячей шлюхой (la putain errante, вот как это звучало по-французски… куда приличней, чем по-русски, хотя вполне можно было воспользоваться русским выражением, однако добропорядочная буржуазка Эвелина Ле Буа окончательно офранцузилась и не пожелала осквернять свою французскую речь – выразилась попросту: бродячая шлюха, и все тут!) и в буквальном смысле слова указала сестре на дверь. Заодно бродячей шлюхой была названа и Татьяна, которую тетушка обвинила в попытке бесстыдно совратить кузена Алекса – наследника Ле Буа.

Но уж если насчет Эжена у Лидии и впрямь было рыльце в пушку, то Танечка, конечно, испытывала по отношению к кузену только родственные чувства. Невысоким ростом, легковесной юношеской статью, светлыми глазами с расширенными зрачками, отчего глаза казались темней, чем были на самом деле, косой прядью на высоком лбу, широкими бровями, внезапно хмурившимися, когда он что-то не понимал, четким очерком рта – всем этим он был поразительно похож на своего тезку и старшего брата – Александра Русанова, Шурку, которого Эвелина вынуждена была покинуть в России, чтобы умиротворить новоявленного Отелло – Костю Русанова и добиться свободы, получив возможность выйти замуж за Эжена. Одновременно с Шуркой была оставлена в Энске и старшая дочь Эвелины, Сашенька, рожденная от Константина и очень на него похожая, ну а Шурка-то был именно что сыном Эжена, совершеннейшим Ле Буа, особенно с этой своей черной родинкой у плеча… Да ладно, не о нем речь, не о Шурке и его родинке! Речь о том, что Таня смотрела на Алекса как на брата, ну а уж если молодой Ле Буа влюбился в прелестную кузину, то это его беда, а не ее вина.

Однако Эвелине попала вожжа под хвост. Буйным темпераментом старика Понизовского обладала не одна Лидуся, но и ее сестра-близнец. Пошли клочки по закоулочкам! Харбинские странницы были немедля изгнаны из дома Ле Буа, и только настоятельное заступничество Алекса помешало тому, чтобы мать с дочкой оказались просто-напросто на улице. Молодой человек увез их из дома на площади Мадлен и поселил в очень милом отеле «Le bôton de maréchal» близ авеню Опера&#769;, дал на первое время денег и пообещал, что утихомирит мамашу, которая в одночасье превратилась в сущую фурию.

– Клянусь, я не дам вам пропасть, ma chère tante, – горячо частил он, обращаясь к Лидии, то и дело кидая жаркие взгляды на la chère cousine[8]. – Я исправлю эту вопиющую несправедливость. Можете не сомневаться, что через несколько дней все изменится, и мы снова будем вместе!

Лидия ни на минуту не усомнилась в искренности молодого человека. Эвка всю жизнь была вспыльчива, но отходчива. Любимый сын ее уломает. Скоро, скоро предстоит триумфальное возвращение изгнанниц в хоромы Ле Буа! Ладно, черт с ним, с Эженом, Лидия готова была вернуться туда не супругой старшего, но тещей младшего Ле Буа. Так и быть, ради счастья дочери она соглашалась смирить свои амбиции. Тем паче что Эжен – такая зануда… И он скоро совсем постареет. Быть его женой – все равно что спать в одной постели с бессильной мумией, а Лидия всегда испытывала тягу к постельным радостям. Особенно к тем, которые доставляются молодыми красавцами… Поэтому она столь охотно соглашалась пожертвовать собой ради Тани и остаться вдовой – незамужней, свободной.

Однако ее смирение и жертвенность остались не зачтенными на небесных счетах.

Как-то раз в их номере испортился звонок, которым вызывают прислугу. Ни чаю выпить, ни сигарет заказать! Таня отправилась к портье, а возвращаясь, ошиблась дверью, сунулась в соседний номер… да, как на грех, в ту самую минуту, когда его обитатель, вздумавший свести счеты с жизнью, уткнул в висок револьверное дуло. И надо же было так случиться, чтобы этим человеком оказался не кто иной, как Дмитрий Аксаков…

Вот и не верь после этого в злую волю Рока!

Да не кто иной, как Дмитрий Аксаков, был виновен в том, что Ле Буа практически отказались иметь дело с русскими родственниками и денег давали им, лишь бы с голоду не померли: только укоренившееся во французском сознании священное отношение ко всем членам la famille делало свое дело. Возмущение Эвелины, с одной стороны, было понятно: муж ее дочери, покинутой в России большевикам на растерзание, заводит бурный роман с двоюродной сестрой Сашеньки! И намерен жениться на ней, даже не получив развода от российской жены!

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Лидия с трудом удерживала готовое сорваться с языка: «Да ведь ты, моя милая, сама первая Сашеньку бросила в России, причем именно ради того, чтобы выйти за Эжена Ле Буа, не получив развода!» Что ж, одна Лидия знала, что парижский, католический брак Эвелины с Эженом был, строго говоря, недействительным браком – свершившимся при живом муже – пусть православном, но живом. И сын их был незаконнорожденным. И не он являлся истинным наследником виноградников в Бургундии и недвижимости в Париже, а Шурка Русанов, застрявший в далекой России и, очень может статься, уже пущенный большевиками в расход.

Лидия знала, что, приведя эти доводы, она может переубедить Эвелину и та перестанет бесноваться и поливать грязью Дмитрия и Таню. Другое дело, что ей самой их скоропалительный брак совершенно претил. Для дочери она видела в мечтах иную участь. Татьяна дивно красива, недаром легко победила в Харбине в конкурсе красоты среди русских эмигранток. Несколько модных домов, открытых эмигрантами в Китае – «Киевский салон дамских нарядов» Матузова, «Торговый дом» Чурина, салоны «Варшавский», «Антуанетт», «Мадам Софи», «Рекорд» и прочие, – наперебой зазывали к себе в манекены «Мисс Харбин 1922», явную претендентку на звание «Мисс Россия» следующего года. Таня выбрала работу в доме Чурина – его еще называли «Дамское счастье», потому что это был огромный универсальный магазин, а не просто дом моды, – и хорошо зарабатывала, пока напуганные китайцами хозяева не отказали ей от места. Лидия очень рассчитывала, что дочь и во Франции продолжит блестящую карьеру манекена. Мадам Шатилова всегда была практична, она ведь не только флиртом с Эженом Ле Буа занималась – она в будущее заглядывала! Париж куда шикарнее Харбина, здесь есть где развернуться красавице со стройной, почти мальчишеской фигурой. Само собой, русских maisons de couture полным-полно, причем не абы кем открытых, а особами из высшего света и даже принадлежащими к императорской фамилии, взять хотя бы «Китмир» великой княгини Марии Владимировны или «Бери», который держал великий князь Гавриил Константинович со своей морганатической супругой княгиней Стрельнинской, бывшей балериной Антониной Нестеровской. Ничем не уступали им «Ирфе» скандально знаменитых князя и княгини Юсуповых, «Итеб» баронессы Бузард, бывшей фрейлины последней императрицы, «Поль Каре» леди Эджертон, урожденной княжны Лобановой-Ростовской, «Тао» княгинь Трубецкой, Оболенской, Анненковой. Обворожительные русские манекены играючи могли сделать карьеру и у знаменитых французов – Поля Пуаре, Коко Шанель, в домах «Шанталь», «Лавен», «Дам де Франс», «Скиапарелли», «Женни», «Уорт»…

Конечно, рынок русских красавиц был огромен, причем в манекены не гнушались идти девушки, носившие самые громкие фамилии – Оболенские, фон Медем, Дельвиг, Шаховские, Эристовы. С ними соперничали и знаменитые актрисы кино – Бакланова, Карабанова, Кованько. И все же Лидия не сомневалась, что Татьяна прекрасно устроится.

Как же, устроилась!

Влюбилась по уши, совершенно спятила от любви. Дмитрий смотрел на нее как на Божьего ангела, спасшего его от смерти, и относился почтительно и платонически. А Танька просто рехнулась, честное слово! Лидия знала, что дочь многое от нее унаследовала, например, сладострастный нрав (старинная, еще московская история с домашним учителем Лаврентием Кораблевым это вполне доказывала!), и не сомневалась, что именно Татьяна завлекла Дмитрия в постель, лишь бы каким угодно способом закрепить свои права на него. Ну что ж, закрепила, забеременев и мигом оставив от хрупкой, трогательной фигурки лишь воспоминания. Слов нет, она и после родов осталась красавицей, однако в моду нынче вошли худышки в мальчишеском стиле, а роскошным женщинам в maisons de couture делать было совершенно нечего. Немало времени прошло, прежде чем Татьяна смогла устроиться в «Адлерберг», изготовлявший нижнее женское белье! Какое-то время пышные формы Татьяны здесь очень даже котировались, Лидия сама бывала на нескольких показах и признала, что дочь выглядит просто великолепно во всех этих панталончиках, ночных сорочках и пеньюарах. Но потом, представьте, вмешался Дмитрий. Ревность у него взыграла, видите ли! А по какому праву? Он ведь не женился на Татьяне. Да, он так и не женился на ней, негодяй!

Ну, конечно, если совсем уж честно… дело было не только в его негодяйской натуре. Вернее, вовсе не в ней… Эвелина пригрозила заклеймить его двоеженцем, если он только посмеет венчаться с Татьяной. Да, были такие случаи, когда эмигранты женились в Париже вновь, получив всего лишь словесное разрешение от прежних (российских) брачных уз. Такое разрешение в церкви на рю Дарю давали без особых хлопот, ведь прежние супруги почти наверняка были мертвы – ну кто, в самом деле, мог выжить в безумной совдеповской России? Конечно, подобное особо не афишировалось, огласки старались избегать. В самом крайнем случае просто регистрировались в мэрии. Дмитрий готов был пойти на это, Татьяна вообще на все готова была… Однако в том, что Эвелина устроит скандал, не следовало сомневаться. Ответить ей тем же, доказать, что она и сама двоемужница, было очень соблазнительно, однако Лидия не решилась бороться с сестрой ее же оружием. Поди докажи Эвкино бурное прошлое, во-первых, а по католическим правилам она законная жена Эжена Ле Буа, во-вторых же, Ле Буа богаты… Не плюй в колодезь, пригодится воды напиться! Лидия это понимала. И Эвелина знала, что ее близняшка это понимает. Сестры, по такому случаю зарыв топор войны в землю, встретились, разумно все обсудили (поляки Понизовские были не только гонористы, но и расчетливы) и заключили между собой тайное соглашение: если уж Татьяна с Дмитрием друг без друга не могут, пусть живут во грехе, ну а Эвелина будет поддерживать их существование приличными суммами.

Соглашение устроило всех – понятие гордости в эмиграции притуплялось очень, очень скоро! Как говорится, на хлеб гордость не намажешь… да и самого хлеба на нее не купишь. Больше всех горевал Алекс – все-таки он испытывал к кузине отнюдь не только родственные чувства, но что делать, что делать, с’est la vie, – пришлось пожелать ей счастья с другим. Лидия знала, что Эвелина давно хочет женить сына, неустанно подыскивает ему невест cреди самых респектабельных фамилий, но все напрасно: он очень ловко уходит из расставляемых ему сетей. Как-то Лидия недоуменно спросила, почему Эвелина, которая сама вышла замуж по страстной любви (вернее, даже дважды выходила таким образом, ха-ха!), не позволяет сыну самому найти себе невесту. Пусть она даже будет не столь богата и родовита, но если Алекс ее полюбит…

– Ты что?! – Эвелина уставилась на сестру, как на дуру. – Это аристократы могут позволить себе мезальянс, то-то они и в жизни, и в романах, и в cinéma вечно женятся на простолюдинках. А буржуа должны думать прежде всего о респектабельности. В нашем кругу браки заключаются по расчету.

Лидия просто ушам своим не поверила. Бог ты мой, до чего же опростилась сестричка, правнучка гордых шляхтичей Понизовских! Сама себя перестала считать аристократкой, назвалась буржуазкой! А если честно, превратилась в совершенную мещанку…

А впрочем, ладно, лишь бы деньги давала.

Эвелина давала деньги исправно. Однако грянул кризис на Уолл-стрит… и деньги от Ле Буа поступать перестали. Пришлось съехать из Пасси на авеню Трюдан, пришлось поджаться во всем, причем поджаться очень сильно.

Разумеется, и Дмитрий все время искал возможности заработать, и Татьяна тоже, ну и Лидия не сидела сложа руки. Она именно что работала руками – беспрестанно перемешивая карты.

* * *

«Нет, Шуйский, не клянись!» – призывал великий Пушкин. «Не зарекайся!» – гласит народная мудрость. И Пушкина, и эту мудрость вспомнил Константин Николаевич – вспомнил очень скоро, когда однажды ночью, встав за нужным делом, увидел, как его сын Шурка входит в боковушку Милки-Любки (хоть вслух ее звали теперь просто Любой, Любашей, но Константин Анатольевич просто не мог называть ее иначе, чем прежним именем!), а через минуту оттуда раздаются звуки поцелуев, вздохи и характерный скрип топчана.

Константин Анатольевич, мигом забывший, что сыну его уже восемнадцать и что он сам некогда советовал ему пройти науку страсти нежной в объятиях опытной проститутки, рассвирепел, ощутив себя pater’ом оскорбленного familias. Он буквально стащил Шурку с Милки-Любки и выволок его в столовую, устроив страшный скандал с рукоприкладством и восклицаниями: «Вон из моего дома! И ты тоже, шлюха, пошла к черту!»

Шурка был так потрясен отцовской пощечиной (полученной впервые в жизни!) и тем, что вынужден стоять перед отцом и прибежавшей на шум Сашенькой почти нагим, прикрывая чресла только скатеркой, торопливо сорванной со стола, что оставался недвижим и бессловесен. Однако Милка-Любка очнулась довольно быстро. Она бросила любовнику брюки и заслонила его собой, пока он одевался. А потом показала, что клобук не делает монаха и, несмотря на жизнь в приличном доме, среди приличного семейства, она осталась той же хваткой шлюхой из заведения «Магнолия», которая очень умело работает и языком, и руками, и всеми прочими местами своего тела ради собственной выгоды.

– Если мы сейчас уйдем, тебе, старый дурак, утром пулю в лоб сам Верин выпустит, – сказала она, спокойно глядя в глаза Константина Анатольевича. – Не бывал в подвалах на Воробьевке? – И немедленно уточнила, как делали в описываемое время все граждане Советской России, не поспевавшие за переименованием улиц своих родных городов и беспрестанно путавшие новые революционные и буржуазные отжившие названия: – На бывшей Малой Покровке, в подвалах Чеки не бывал? Там все кровью да мозгами таких болванов, как ты, обрызгано!

Саша упала на стул. Константин Анатольевич схватился за сердце. А Милка-Любка спокойно взяла Шурку за руку и увела его… нет, уже не в свою боковушку, а в его собственную комнату, в которой он жил с тех пор, как появился на белый свет, и которой теперь было назначено стать первым семейным пристанищем молодых супругов Русановых: они расписались на другой же день.

Шуркину жену ненавидели и Константин Анатольевич, и Саша. Может быть, они отнеслись бы снисходительней к случившемуся, когда прошел первый запал, но после жуткой, кровавой угрозы Милки-Любки все добрые чувства к ней были разрушены в одночасье. Саше иногда казалось, что и Шурка побаивается жены. А впрочем, кто их разберет! Не больно-то долго довелось Саше наблюдать за отношениями брата и Любки – да, теперь Саша про себя называла ее чаще именно так, потому что не хотела смешивать Милку-Любку, ту девушку, которую она когда-то встретила на Острожной площади и которая сначала жаловалась ей на безответную любовь к Петьке Ремизу, а потом стала советовать отслужить молебен в часовне Варвары-великомученицы, – и эту тварь, грозившую смертью отцу так уверенно, словно бы и сама она не раз пускала пулю в лоб безвинным людям в том страшном подвале на Воробьевке… А иначе откуда бы ей знать, чем измазаны там стены?

Месяц спустя после того, как расписался с Милкой-Любкой, Шурка однажды, дождавшись, пока отец и сестра поужинают (ели теперь обе семьи раздельно и в разное время – в две смены, как это называлось в коммунистических столовых), вошел в гостиную, прислонился к притолоке и вдруг завел разговор… о Кларе Черкизовой.

Саша не верила своим ушам! Было время, когда они втроем – брат, сестра и тетя Оля – сомкнутыми рядами стояли, не позволяя отцу не то что жениться на Кларе, но даже осуждая его встречи с ней. Потом Саша немного смягчилась – были на то причины, Клара оказала ей одну услугу… Саша думала, будет век Кларе благодарна, однако все кончилось таким горем, таким надрывом сердечным… Кончилось кровавой трагедией… С тех пор Саша ни об этой, с позволения сказать, услуге, ни о Кларе Черкизовой спокойно думать не могла. Отец, конечно, по-прежнему встречался с актрисой – бегал к ней на Алексеевскую, ныне улицу Дзержинского, но по-прежнему украдкой, оберегая семейный покой, поскольку был уверен, что детям, Шурке и Саше, так же противна мысль о его связи с Кларой, как и прежде.

И вот пожалуйста: сын предлагает ему… Нет, просто невозможно поверить в то, что он предлагает!

– Папа, сколько можно вам с Кларой прятаться и таиться, будто вы гимназист с гимназисткой, которым родители запрещают встречаться? Ты уже не молод, а сейчас такое тяжелое время. Кларе трудно одной, у них в театре совсем скудные ставки и пайки. Вместе вам было бы легче жить. Она так давно любит тебя… Почему бы тебе не плюнуть наконец на все глупые условности и не расписаться с ней? Я понимаю, что она переедет сюда… Ну что же, мы с Любой могли бы перебраться в ее квартирку на Алексеевскую, то есть я хотел сказать, на улицу имени товарища Дзержинского. Или можно было бы обменяться жилплощадью, вы понимаете? Так сейчас многие делают…

Конечно, Шурка сам никогда до такого не додумался бы, сообразила Саша. Его Любка науськала! Она с трудом удерживала слезы. Бог ты мой, да что же сделала с ее любимым «песиком-братиком» эта революционная потаскуха?!

Саша покосилась на отца, надеясь увидеть на его лице выражение возмущения. Нет, ничего подобного! Константин Анатольевич имел вид ошарашенный, но в общем довольный.

Саша не знала, конечно, что не далее как вчера у него произошло очередное – один Господь знает, которое по счету! – выяснение отношений с Кларой. Так сильно они еще никогда не ругались, и таких крепких выражений Русанов-старший еще никогда не слышал от своей любовницы. Клара назвала его бесполезным старым потаскуном, которому она бросила под ноги свою молодость и красоту, а он даже воспользоваться ими как следует не сумел. Сам состарился бобылем и ее иссушил, измучил, состарил. А ведь она уже не молода, ей уже тридцать! И что теперь с ней будет? Ни семьи, ни детей, ни карьеры теперь не сделать, потому что в театр потоком хлынули с открывшихся в городе театральных курсов стриженые наглые комсомолки, которые, может быть, и не имеют представления о секретах актерского мастерства, может, и бесталанны, однако за каждой стоит влиятельный покровитель: какой-нибудь уполномоченный, или секретарь, или начальник подотдела, а то и целого отдела. И глупые, бездарные девчонки легко получают самые завидные роли, ее же, блистательную Клару Черкизову, незаслуженно обходят. А стоит ей только попытаться поспорить, как ее начинают стращать Чекой… Конечно, многие из начальников очень даже заинтересованно поглядывают на нее, ведь она по-прежнему красива и еще молода, ей всего тридцать! Вот взять хотя бы товарища Кравченко, заместителя начальника городской милиции. Уж так влюблен, так влюблен! Чуть ли не в ногах валяется! Он, между прочим, вдовец и намекает на самые серьезные намерения. Обещал Кларе все, что она захочет, любые роли… Но Клара, как дура, хранит верность Константину Русанову, которому ее верность и даром не нужна! Он не способен оценить такой женщины, как Клара, всей глубины ее любви и преданности! И сам будет виноват, если она примет одно из тех предложений, которые ей со всех сторон делают самые влиятельные мужчины города…

Мучительная сцена закончилась, как всегда, слезами, и Русанов, как всегда, сбежал. Благо теперь появился удобный повод сбега&#769;ть в самый разгар выяснения отношений под предлогом комендантского часа. И все же воспоминание о Кларином лице, залитом какими-то особенно отчаянными слезами, преследовало его. Константин Анатольевич вдруг ощутил, что у него появился совершенно законный, так сказать, способ утереть ее слезы…

Боже мой, как счастлива будет Клара! И как приятно, что спасительную мысль высказал сын! Правда, при виде возмущенного лица дочери настроение Русанова-старшего резко пошло на спад, тем паче что Саша разразилась такими же слезами, какими обливалась вчера Клара…

Боже мой, от всего этого можно сойти с ума! И Русанов едва не сошел, особенно когда Милка-Любка имела неосторожность сказать Саше:

– Ты разве святая, чтобы всех судить? Разве праведница, чтобы людям мешать быть счастливыми?

Что тут началось… Такого взрыва негодования Русанов от своей тихой и скромной дочери не ожидал. Даже не предполагал, что Саша – его Сашенька, барышня, выросшая под нежным присмотром Олимпиады Николаевны, нежная девочка – способна так кричать и браниться! Даже Оля проснулась и ударилась в плач. Только это и заставило Сашу притихнуть. Она убежала к дочери, а Русанов уставился в изумленные физиономии сына и снохи. Потом вдруг на лице Шурки появилось какое-то странное выражение. Он встал и отошел к окну, приподнял занавеску, поцарапал пальцем по стеклу…

Ну а Константин Анатольевич только плечами пожал. Разумеется, ему было неведомо, что Милка-Любка ненароком, случайно угодила не в бровь, а в глаз. И Шурка, увидев, что произошло с сестрой, сразу вспомнил ноябрь шестнадцатого года, поминки по убитому актеру Грачевскому, потерянное, голодное выражение на лице Саши – и черные, пьяные глаза Игоря Вознесенского, которые не отрывались от ее глаз. И как они потом оба исчезли куда-то, а вернулась Саша домой чуть ли не за полночь, и лицо у нее было… неописуемое было у нее лицо, и голос странно срывался. Она стояла у окна и водила пальцем по запотевшему стеклу, словно писала что-то. Тетя Оля тогда воскликнула, ничего не понимая: «Ты где была?» – «В раю», – ответила Саша и ушла к себе в комнату.

Тогда Шурка был молод и глуп, даром что считал себя великим сыщиком из-за того доверия, которым дарили его Смольников и Охтин, ничего он не понимал ни в любви, ни в женщинах, ну а теперь, после всего, что ему пришлось пережить, все-таки поумнел. Поэтому он понимал сестру и не судил ее. И, чтобы отвлечь отца от странного поведения Саши, стал говорить о том, что с Кларой нужно все решить завтра же, не следует тянуть с таким важным делом…

Смешно, конечно. Тянули уже который год – так что может изменить всего один день?

Смешно… Да ничего смешного! Именно один несчастный день все и изменил. Именно в тот день товарищ Кравченко оказался настойчивее, чем обычно. И Клара, помня, как позорно сбежал вчера от нее Константин Анатольевич, решила для себя: все! Она не Сольвейг, чтобы вечно смотреть в морские туманы в ожидании престарелого Пер Гюнта. Кукольный дом должен быть разрушен!

Да, Константин Анатольевич явился к разбитому корыту – квартира Клары была пуста. Зато в квартире товарища Кравченко появилась хозяйка, и не просто какая-то там случайная гостья, а законная жена – Кравченко и Клара немедленно зарегистрировались. Так закончился роман Константина Русанова и Клары Черкизовой – роман, который, казалось, будет длиться вечно.

Между прочим, Кларина жизнь сложилась очень удачно. Детей у нее, правда, не было (Саша иногда вспоминала, как еще в войну, стоя в госпитальном коридоре, Клара сдавленно жаловалась, как ей хочется иметь детей от Константина Русанова), но муж ее вскоре стал начальником городской милиции. Ему прочили повышение до областных масштабов, но до него Кравченко не дожил – мужу Клары посчастливилось угодить под случайную пулю как раз накануне того времени, когда вся энская милиция, как городская, так и областная, угодила под грандиозную чистку, обезглавившую почти все партийные и советские организации Энска. Выяснилось, что все руководство города и области было врагами народа, агентами мирового империализма, шпионами нескольких разведок враз. Бел и чист остался только покойный Кравченко, что явилось великим благом для Клары: избегнув клейма «жена врага народа», она получала за Кравченко отличную пенсию, держала за горло весь драматический театр и – наконец-то сбылась ее мечта! – выбирала себе те роли, какие хотела: сегодня играла Раневскую и Вассу Железнову, а завтра – Джульетту, Флореллу из «Учителя танцев» Лопе де Вега и юную комсомолку Наташу в пьесе Михаила Светлова «Двадцать лет спустя».

Русанов же так и жил одиноко. Кто его знает, может, и происходили у него случайные встречи с женщинами, однако они были не только случайными, но и тайными: все вечера и ночи он проводил с внучкой и дочкой дома. Когда Саша дежурила в госпитале, Константин Анатольевич читал Оле сказки, потом помогал ей готовить уроки, потом, когда она поступила в университет, – готовиться к семинарам и переписывать пропущенные лекции.

Шурка и Милка-Любка так и не съехали на другую квартиру. Но все-таки они умудрились устроить себе отдельное жилье: открыли давно заколоченную черную лестницу, выходящую в заброшенный садик, и через нее проходили в боковушку (там теперь находился Шуркин кабинет), в его бывшую комнатку (супружескую спальню) и бывшую комнатку Саши (теперь там была их гостиная, или, как говорят в Энске, зала). Так жили молодые Русановы. Собственно гостиная, кабинет Константина Анатольевича и большая комната покойной Олимпиады Николаевны остались за семейством Русановых-Аксаковых. Кухня теперь стала общая – коммунальная, как принято было выражаться. Впрочем, теперь в Энске почти и не было домов, где на кухнях имелся бы один хозяин…

По сути, Русановы жили совершенно отдельно друг от друга – как чужие, соседи. Даже праздники праздновали отдельно. И гостей принимали разных. Только Верин наведывался и к тем, и к другим – иной раз оптом, начиная с Шурки и его жены, а потом заходя к Константину Анатольевичу и Саше. Одно время у Саши во время его визитов руки от ужаса холодели: боялась, что Верин имеет на нее какие-то виды. Но он только глазами играл – синими, необычайно красивыми и дерзкими глазами, а ни речам, ни тем более рукам воли не давал. Постепенно Александра привыкла к нему и перестала бояться. Правда, в последнее время появились у нее кое-какие новые подозрения, но они были настолько пугающими, что Александра предпочитала не давать им воли. Лучше было, как курице, прятать голову под крыло, как страусу, зарывать ее в песок, только бы не думать о том, что будет, если Верин и правда…

Нет, нет! Не надо! Это страшно!

В тридцать третьем году Верин вдруг исчез. Тогда многие исчезали – именно что вдруг. Прошел слух, что он арестован. Однако Виктор Павлович объявился снова – сообщил, что был в Москве на курсах партработников, и стал с тех пор большой шишкой в облисполкоме. Говорили, он влиятельный человек. Однако этот влиятельный человек и палец о палец не ударил, когда в один ужасный день его старинного знакомца и, можно сказать, приятеля Александра Константиновича Русанова исключили, опять же вдруг, из партии, а потом арестовали. Впрочем, всякий, кто пытался слишком уж настойчиво заинтересоваться судьбой арестованного знакомого, рисковал очень скоро возобновить с ним знакомство – в местах не столь отдаленных. И, хоть Верин и ничем не помог Шурке, все же от Русановых (родственников врага народа) и Милки-Любки (жены означенного врага) он публично не отмежевался и навещал их, пусть и лишь потемну да изредка. А еще помог Милке-Любке отстоять знаменитую боковушку и оформить ее на себя в домоуправлении. В две же другие комнаты молодых Русановых чуть ли не на другой день после ареста Александра Константиновича заселили какого-то холостого партийного выдвиженца, который мигом поставил в квартире перегородку, устроил себе кухню в маленьком коридорчике, ведущем на черную лестницу, и никак с Русановыми-Аксаковыми не общался. Ну и слава богу, сильно он был кому-то из них нужен! Хватало и Милки-Любки, с которой теперь приходилось жить «одной семьей»!

Александра не сомневалась, что Любка мигом разведется с Шуркой, тем паче что Верин настаивал: Любке нужно срочно отречься от мужа и подать на развод, тогда она будет свободна от всяких претензий властей, а то того и гляди сама угодит под статью как «член семьи контрреволюционера». Но нет, ничего такого не произошло. Любка по целым дням простаивала в очередях, чтобы передать мужу продукты в тюрьму (и возвращалась в слезах, потому что принимали только чеснок), чтобы разузнать о его дальнейшей судьбе (Верин задавать такие вопросы остерегался), а потом подробно рассказывала о своих хождениях по мукам Константину Анатольевичу и Оле – когда у той было время послушать.

Как-то так вышло, что лед между Любкой и Константином Анатольевичем с Олей растаял очень быстро. Одна Александра дольше всех держала глухую оборону: ревновала дочь к «тете Любе», отца – к «Любаше», дичилась, никогда не ела того, что готовила Любка, благо во время дежурств перекусывала в госпитале (а когда была дома, то готовила себе сама). Женщины почти не разговаривали, по утрам, столкнувшись в коридоре или на кухне, обменивались лишь короткими неприязненными кивками.

И вот теперь вдруг Любка сама предлагает ей что-то рассказать!

Хлопнула дверь – Оля убежала. Александра нахмурилась: что за спешка? Даже не поцеловала мать перед уходом! Никогда такого не было в заводе. Все-таки общение с Любкой оказывает на Олю неблаготворное влияние…

Да разве только в Любке дело? Боже мой, в каком кругу вращается девочка! Раньше тех, с кем Оля теперь сидит рядом в университетских аудиториях, даже близко не подпустили бы к Большой Покровской улице! А нынче «новая советская молодежь» по выходным дням шестого, двенадцатого, восемнадцатого, двадцать четвертого и тридцатого числа каждого месяца, ведь воскресенья давным-давно «отменили» – валом валит по улице Свердлова (на манер прежней Покровки ее называют Свердловкой), осыпая ее семешной лузгой, горланя песни, оглашая округу ужасным энским простонародным заречным говором, ведя себя преувеличенно громогласно и развязно, то и дело сворачивая в многочисленные пивные, открытые на Свердловке тут и там, а иной раз заглядывает в «Первый гастроном»… (Ах, как блаженно помнились Александре его витрины, уставленные сладостями: шоколад «Жорж Борман», пьяная вишня, вафли-пралине и «лоби-тоби»… А его залы, благоухающие душным кофейным ароматом – «Мокко», «Аравийский», «Ливанский»… Вот именно!!!) А выходит оттуда отнюдь не с пакетиком унылых советских сладостей (ириски либо «подушечки», раньше их покупало только простонародье, а теперь всякий за счастье сочтет, если талоны на эту тоску тоскучую раздобудет), но с чекушкой водки, которую компания и разопьет за углом, ничуть не стыдясь стоящего неподалеку милиционера.

Эх, да что им в том милиционере?! Кто его боится, кто принимает всерьез, несмотря на его грубость и оловянные глаза? Вот городовых – тех все боялись, даром что они называли даже нарушителей и преступников «господами» и то и дело брали под козырек…

А впрочем, Александра что-то слишком углубилась в ненужные воспоминания. Давно пора перестать вспоминать «прежние времена», от этого только еще хуже на душе становится. Вообще жить не хочется, словно в гроб тебя заталкивают, в огромный гроб, где уже почти двадцать лет лежит целая страна – Россия…

Она покосилась на Любку, которая угрюмо возила тряпкой по плите, вытирая белые капли жидкого теста. Неряха несчастная. Сколько налила… Ну, что она там хотела рассказать? Молчит. Но не спрашивать же ее первой!

Александра допила чай и пошла в ванную. Колонка была уже горячая (хорошо, что Любка встала раньше!), и Саша с удовольствием постояла под душем (ах, как она любила горячий душ!), замочила кое-какое белье, чтобы потом постирать, и вернулась на кухню, плотнее завязав халат. Она надеялась, что Любка уже убралась в свою боковушку. Сейчас еще стакан чаю выпить – и можно собираться. Сегодня особенный день – такой печальный, но такой дорогой Александре…

Надо еще успеть в церковь зайти, свечки поставить. Жаль, что на Петропавловском кладбище храм закрыт. Куда бы пойти, чтобы поближе? Столько теперь храмов порушено да закрыто, просто беда!

– Ты правда не знаешь, куда Оля ушла?

Голос Любки словно бы ткнул между лопаток, заставил вздрогнуть. Александра обернулась с высокомерным выражением:

– Разумеется, нет. Знала бы – не спрашивала бы!

Любка кивнула и снова умолкла. Нет, вот же противная какая, чего душу тянет?!

– А ты знаешь? – не выдержала, унизилась-таки до вопроса Александра. – Ну так скажи, ты же обещала.

Любка вскинула глаза. То смотрела в пол, а теперь уставилась на Александру, и на лице ее снова мелькнуло то же странное выражение, что и прежде.

Да Боже мой, что же это? Жалость никак?!

– Сегодня комсомольцы будут сносить памятники на Петропавловском кладбище, – сказала тихо. – Там решено парк разбить. Сначала сломают памятники, потом могилы… – Она сглотнула, словно подавилась, и Александра еле расслышала слово «убирать». – А потом, в апреле, деревьев насадят. Сегодня начнут… от самой церкви, с восточной стороны.

Какие-то мгновения Александра смотрела на Любку неподвижно, не в силах взять в толк, о чем та говорит. Потом прижала руки к груди и тяжело села на стул:

– Памятники ломать? Могилы убирать? И… его могилу тоже?!

Любка резко отерла краем ладони глаза, внезапно заплывшие слезами.

* * *

О том, что Дмитрий собирается зайти на рю Дебюсси, милейшая теща уж точно не могла знать. Он даже Татьяне не говорил, что собирается туда. Он, если честно, туда вообще и не собирался! Ноги сами принесли.

Этот дом на небольшой улице Дебюсси, что неподалеку от Сен-Жермен, ничем особенным не отличался от своих соседей справа и слева. Высокие, глубоко утонувшие в нишах окна; внизу магазины или бистро; полосатые маркизы над окнами, стулья, выставленные на панель, вывески, хоть и не украшенные неоновыми светящимися трубками (это могли себе позволить только самые богатые владельцы, скажем, на бульваре Сен-Жермен, а здесь, на Дебюсси, публика толклась все же чуточку попроще), но привлекающие внимание: чайный салон, книжная лавка, кондитерская, обувная и шляпная мастерские, куафер… Ну и все такое. Между двумя магазинчиками: винным и дамского белья – синяя дверь с чугунной кованой решеткой, невзрачная табличка на русском языке: «Общество возвращения на родину». Рядом пришпилена картонка, на которой приписано от руки и почему-то по-французски: «3-me étage» – третий, мол, этаж.

Дмитрий прошел мимо двери, бросив на нее только один косой взгляд. Дошел до последнего дома (улица Дебюсси совсем коротенькая), постоял на углу, словно в праздной задумчивости, озирая вывески, а на самом деле – приглядываясь, не мелькнет ли где подозрительная фигура. Недавно случайно услышал обрывок разговора в РОВСе: по словам досужих собеседников выходило, что за дверью дома номер 12 присматривают шпионы как минимум трех враждующих сообществ – РОВСа, Монархического союза и младороссов Казем-Бека. Ну и советские тайные агенты, конечно, тоже пасут желающих воротиться в родные пенаты: каждую мало-мальски значимую в эмигрантских кругах фигуру на заметку берут. Дмитрий Аксаков был фигурой, строго говоря, никакой – подобных в Париже тысячи, идут за пятачок пучок в базарный день. И не советских агентов, разумеется, он опасался, только своего же брата, офицера-эмигранта. Не хотелось бы услышать в РОВСе какой-нибудь ехидный намек, вроде: «Уж не вздумали ли в перебежчики податься, штабс-капитан? В опасных местах шляетесь, берегитесь, как бы не сделаться среди своих парией! А то и пулю схлопочете от особых ревнителей!»

Дмитрий прекрасно знал лютую ненависть своих бывших «товарищей по оружию» к Советской России, да и сам, честно говоря, этой ненавистью еще не переболел. Штука вся в том, что для него с некоторых пор главным в сочетании двух слов стало слово «Россия», ну а многие как заклинились еще в семнадцатом на прилагательном «советская», так о существительном и думать не желали. А ведь именно по «существительному» они и тосковали до безумия, но не признавались в том ни себе, ни другим. Воинствующе не признавались!

Еще неизвестно, захотят ли его принять на родине-то, рассуждал Дмитрий, а замараешься среди своих так, что никакими силами не отмоешься. Он отлично помнил анонимку, которая два года назад наделала в РОВСе столько шуму. Строго говоря, история была совершенно конфиденциальная, потому что касалась лица руководящего, однако выползла-таки из кулуаров!

Тем лицом, до которого касалась анонимка, был не кто иной, как Николай Владимирович Скоблин, начальник контрразведки РОВСа. На него поступил донос: Скоблин является сексотом ОГПУ, он выдал Москве семнадцать внедренных в СССР агентов и одиннадцать явочных квартир.

Это была настолько ужасная и невероятная анонимка, что ей никто не поверил. Будь на то воля генерала Миллера, он скрыл бы ее от товарищей по РОВСу, однако слухи все же просочились. Был устроен закрытый суд чести. Бледный от ярости Скоблин все отрицал и требовал хоть одного доказательства обвинений. Доказательств не было: просто перечень фактов.

– Господа, прошу всех выйти и оставить мне заряженный револьвер, – наконец сказал Николай Владимирович, напряженно глядя в глаза Миллеру.

Генерал не выдержал его взгляда. Не выдержал того, что вынужден голословно обвинять не просто товарища, но друга. Суд чести признал анонимку клеветнической, но… тем не менее ее тень прервала карьеру Скоблина в контрразведке РОВСа.

Впрочем, генерал продолжал исполнять свой долг – вел работу с агентами, готовыми к работе в СССР, встречался с осведомителями – РОВС имел их в посольствах Советской России и Германии. Отделался, как злословили недоброжелатели (у всех есть недоброжелатели, были они и у генерала Скоблина), легким испугом. Конечно, Дмитрий Аксаков и Николай Скоблин – величины несоизмеримые, однако суд чести – это вам не фунт изюму… А такой суд ожидает всякого, кто осмелился бы, тайно или явно, войти в дверь дома номер 12 по улице Дебюсси или даже просто задержаться напротив сего дома.

Дмитрий счел, что береженого Бог бережет. Один раз пройти по улице – это можно объяснить какой-то случайностью, в конце концов, его мог привести сюда обычный житейский интерес… К чему? К фотографическому ателье? К оценщику старинной мебели? К шляпнику? Нет! Его мог привести сюда интерес к флористу, чья маленькая лавочка на все четыре стороны испускала прелестные ароматы. Он зайдет в лавочку, спросит какое-нибудь невероятное растение – аргентинскую ваниль, или уругвайский шиповник, или еще что-нибудь, чего в простенькой лавчонке заведомо быть не может, повергнет владельца в столбняк своими ботаническими познаниями (а как же, поднаторел благодаря Рите!) и уйдет. И если за ним кто-то следит и захочет проверить, на кой черт шлялся штабс-капитан Аксаков в непосредственной близости от подозрительного дома, он может задать вопрос флористу. И удостоверится в алиби вышеназванного штабс-капитана.

Дмитрий обогнул серый «Опель», неудобно припаркованный сбоку цветочной лавки, и вошел в нее.

В лавке, разумеется, не сыскать было ни ванили, ни шиповника (там все больше азалии да цикламены продавались, причем невероятных, изысканных оттенков), однако сам флорист оказался очень непрост. Посоветовал за столь экзотическими растениями съездить в «Jardin des platanes», а глазом так и ел странного посетителя. Дмитрий потом, уже уйдя и поворачивая за угол, нарочно обернулся: флорист стоял на пороге лавочки и смотрел ему вслед, смешно вытягивая шею, очень похожий в своем обтерханном пиджачке и брюках гольф на тощего чибиса.

Дмитрий ушел с чувством, что задуманное алиби оказалось не очень удачным… Или на воре шапка горит? В том смысле, что, очень может быть, флорист принял его за вора, который задумал ограбить его убогую цветочную, да уловку придумал весьма неудачную? А, ладно, за кого угодно пусть принимает, только не за русского офицера, задумавшего стать перебежчиком.

С тех пор Дмитрий на рю Дебюсси ни ногой не ступал, дома о прогулке в той стороне словом не обмолвился. Тогда что ж получается? Лидии неоткуда было о ней знать! Но она знала… Или впрямь прозрела своим талантом, в который Дмитрий не верил?

С другой стороны, может быть, Таня проговорилась матери, что муж раза два бывал на собраниях младороссов?

Сначала Дмитрий думал, что у них просто сборища и треп «под лозунгом русского борща», но, оказалось, нет. Странная это была партия – первая, которая родилась в эмиграции и, как выражался глава ее Александр Казем-Бек, первая повернулась «лицом к России». Лицом, а не задом, как стояла вся эмиграция, считавшая, что с ней из России ушла соль земли и что «там» просто ничего уже нет. Разумеется, младороссам в офицерском союзе сильно мыли кости, мол, дурость у них, мода, ерунда, однако нельзя отрицать, что они монархисты, глубоко преданные идее единой, великой России. Дмитрий своими ушами слышал, как сам Миллер однажды сказал: «Да, да, думаю, даже уверен, что будет момент, когда по Москве проскачет белый конь, и вот если мы, неважно кто – РОВС, младороссы, монархисты, кто-то еще, – успеем в тот момент посадить на него русского царя, то и будет в России снова царь. Но это будет одно мгновенье, и если мы пропустим его, тогда – конец навсегда!»

Фраза стала как бы индульгенцией для всех, кто пытался найти родственные души среди младороссов, и поэтому тем, кто туда хаживал, никакой суд офицерской чести или обвинения в предательстве не грозили. Ну, фырканье раздавалось, так то ж ерунда, подумаешь, фырканье…

Но штаб-квартира младороссов находилась отнюдь не на рю Дебюсси! А Лидия Николаевна сказала… Точность ее слов поразила Дмитрия.

Разумеется, воротясь домой с собрания, он не преминул спросить у тещи, был ли у нее «в салоне» – Лидия Николаевна предпочитала светскую терминологию – человек по имени Шадькович, хорошо одетый альбинос. Теща передернула худыми плечами (с возрастом – ей недавно исполнилось пятьдесят семь – она отнюдь не раздалась, как следовало бы почтенной матроне, а, напротив, очень похудела… с другой стороны, в Париже теперь все дамы знай худели, точно с цепи сорвались: одни – голодая от недостаточности средств, другие – голодая от их переизбытка и следуя моде) и презрительно выразилась в том смысле, что она-де не ажан какой-нибудь, не полицейский, чтобы спрашивать удостоверение личности у подозрительных незнакомцев. Тем паче что белобрысый господин в добротном костюме ей ничуть не показался подозрительным. Душа у него была не на месте, и крепко озабочен он оказался будущим. Ну, Лидия и попыталась его относительно этого будущего просветить, как насчет ближайшего, так и насчет дальнего, а уж сбылись предсказания или нет, она даже думать не станет, потому что доподлинно знает: сбылись!

– А все же? – настаивал Дмитрий. – Что именно вы ему предсказали?

– Вам зачем? – глянула исподлобья Лидия Николаевна. – Поиздеваться в очередной раз вздумали? И вообще, откуда вам известно, что сей господин у меня был? Вы с ним знакомы? Или… – Тут она возмущенно раздула ноздри. – Неужели вы сами его ко мне и подослали, для проверки? А потом следовали за ним и выясняли, сбылись или не сбылись мои предсказания? Ну, знаете, Дмитрий Дмитриевич! Это уже выходит за всякие рамки!

Дмитрий мысленно хохотнул. Татьяна всегда говорила ему, что они с Лидией Николаевной – два сапога пара, очень друг с другом схожи, несмотря на то что терпеть друг друга не могут. Что ж, очень возможно, что и сапоги, правый и левый, не могут терпеть друг друга, только их ведь никто не спрашивает, как они друг к другу относятся, а что они вечно пялятся друг на друга, так это еще ничего не значит!

– Глупости какие, – постарался он пожать плечами с таким же пренебрежением. – Вечно у вас какие-то инсинуации в мой адрес… На самом деле я просто-напросто проходил мимо вашего салона и видел, как означенный господин с вожделением таращился на вывеску, а потом надавил на кнопку звонка. Велико было искушение остановить его и разъяснить, что стыдно в наш бурный и, не побоюсь этого слова, чрезмерно просвещенный век быть столь суеверным и доверчивым, однако я счел подобное поведение непорядочным по отношению к вам. К тому ж в ту минуту вы ему отворили и впустили его, так сказать, в святилище. Я мысленно пожелал этому господину удачи и отправился своим путем. И все же ответьте, что вы ему напророчили?

Лидия Николаевна вновь передернула плечами:

– Ах, как вы надоели мне, Дмитрий Дмитриевич, кабы вы знали! Ну, извольте, извольте: я посулила, что он сперва подвергнется смертельной опасности, но избегнет ее, потом ему выпадет возможность разбогатеть, но он отвергнет ее, вслед за этим он встретит человека, который страдает тем же недугом, что и у него, и они совместно обретут лечение и успокоение. И чрез это моему посетителю откроется путь туда, куда стремится его сердце.

– Интересно, кто же способен отвергнуть возможность разбогатеть? – пробурчал Дмитрий, маскируя своей фразой волнение.

– Вы, само собой, не отвергнете! – усмехнулась теща. – И правильно сделаете, потому что в клетке опять появились жильцы!

Клетка осталась от прежних хозяев квартиры. Когда семь лет назад ударил кризис и состояние Ле Буа, которые пусть сквозь зубы, но поддерживали русских родственников (о, la famille, семья! Для французов – это все! Они себе отказывать станут, но членам своей famille помогут, чем могут), резко уменьшилось, едва не сойдя на полное и окончательное ze€ro, семейству Шатиловых-Аксаковых пришлось съехать из очень приличной четырехкомнатной квартиры в плохонькую и тесненькую двухкомнатную, причем не в привычном Пасси, где обычно селились эмигранты (на Пассях, как называли этот арондисман, район, остряки-младороссы), а близ мрачновато-богемного Монмартра, на авеню Трюдан. Конечно, в пригороде можно было устроиться еще дешевле, но где взять лишние франки на пригородный поезд? Квартирка была пуста, ее еще предстояло меблировать, висели только щипцы на крюке около камина, а вместо люстры на потолке – невероятной красоты птичья клетка, которую с первого взгляда можно было принять за плетеный затейливый абажур. Натурально, ее сняли, но выбросить не выбросили – повесили в углу. Как-то раз Татьяна сунула туда счет за квартиру, потом за электричество… с тех пор повелось: неоплаченные счета «селились» в клетке и порой задерживались там надолго, жильцам иногда становилось даже тесно, столько их там накапливалось…

– Кстати, о жильцах, – сказала Лидия Николаевна. – Вернее, о возможности разбогатеть. Я прочла в «Le Monde» объявление о том, что на кинофабрике «Ciné-France» требуются фигуранты с благородной внешностью. Клянусь, там так и было написано: «avec l’apparence noble»! Видимо, опять ставят какую-нибудь историческую cinéma!

– Предлагаете тряхнуть стариной? – Дмитрий покосился в зеркало. Да, его l’apparence по-прежнему noble, что да, то да. В статисты, или, как здесь говорят, les figurants, он вполне годится. И принимать выигрышные позы перед камерой еще не разучился, и занятие довольно приятное, довольно щедро оплачиваемое. Это вам не вагоны разгружать! Это вам не рынок подметать после ухода продавцов, изредка косясь на горы вынесенного ordure, мусора, в которых немедленно начинают рыться клошары, и призывать на помощь всю свою гордость русского офицера, чтобы не подобрать выкатившееся из этих самых ордюров вполне хорошее яблоко, разве что самую чуточку, с одного бочка, тронутое гнильцой, или увесистую «попку» ветчины, повисшую на прокопченной, вкусно пахнущей веревочке, которая и сама по себе – хорошая основа для наваристого супа! Дмитрий немедля прогнал из памяти неприятные воспоминания – да, бывало раз или два, когда гордость русского офицера приходилось-таки спрятать в пустой, прохудившийся карман… Право, нацепить пудреный парик или треуголку и изобразить перед камерой благородного воина времен Людовика или Наполеона куда приятней.

Хорошая новость – насчет кинофабрики, надо бы встрепенуться душой. Однако он с трудом подавлял досаду: в кои-то веки решился поговорить с Лидией Николаевной о ее деле, так нет же, она увиливает. Как нарочно!

А может, и впрямь нарочно? Сколько раз зять беспощадно и довольно жестоко высмеивал ее, доводя чуть ли не до слез.

«Чуть ли не до», вот именно. Дмитрий вдруг подумал, что ни разу за тринадцать лет не видел свою высокомерную тещу плачущей. Она очень сильная женщина, эта особа, которая некогда сыграла роковую роль в его жизни. После революции бежала с семьей в Самару, потом эвакуировалась вместе с детьми на Дальний Восток, по пути похоронив мужа на безвестном сибирском полустанке, спаслась в Харбине, где погиб сын от рук китайцев, а Лидия Николаевна смогла каким-то чудом списаться с сестрой в Париже, получила вызов на себя и на Татьяну, пытается прижиться здесь, не сидит ни на чьей шее, а он, зятюшка богоданный, который тещу терпеть не может, только и знает, что язвит ее и презирает.

«Что за запоздалое самобичевание? – нарочно ухмыльнулся Дмитрий. – Ее можно уважать, точно, но меня она Туманскому в четырнадцатом году просто-напросто продала, нас вместе с Сашей продала, другого слова не подберешь. Кто раз предал, предаст и снова, как писал Шекспир. Хотя нет, у него, кажется, кто раз убил, убьет и снова… Да не суть важно! Я чую, как говорил когда-то мой фельдфебель Назар Донцов, нутром чую, что от нее можно ждать чего угодно, какой угодно подлости… Причем она будет убеждена, что намерения у нее самые благие! Вот именно – благие для нее! А ее благими намерениями вымощена дорога в ад для меня. Не будь она Таниной матерью, я бы при виде ее на другую сторону улицы переходил, не то чтобы в разговоры досужие с ней пускаться! Кто раз предал…»

– Вы меня ненавидите, несмотря на то, что со времен той старинной истории прошло больше двадцати лет, – вдруг проговорила Лидия Николаевна, тем самым подтвердив, что если она и не обладает сверхъестественными способностями по чтению чужих мыслей, то, во всяком случае, весьма проницательна. – Вам не хочется верить мне, но вы все же поверьте. Тот человек, ну, альбинос, вами упомянутый, будет вам самым верным другом. Только у него найдете вы понимание со всеми вашими бедами и проблемами, которые вскоре на вас обрушатся. Только он поможет решить вопросы, которые покажутся вам неразрешимыми. Я докажу, что говорю правду! – вспылила вдруг Лидия Николаевна, заметив промельк иронии в глазах Дмитрия. – И если я советую вам что-то, к моим словам следует прислушаться. Я докажу! Да вы и сами убедитесь. Вот слушайте! Завтра… – Она запнулась, прикусила, как бы в нерешительности, губу, но все же договорила: – Завтра, возвращаясь из Биянкура с кинофабрики, вы встретите человека из своего прошлого.

Дмитрий, ей-же-ей, был настроен на почтительное восприятие пророчества. Однако, услышав такое, просто не смог сдержать презрительной ухмылки:

– Лидия Николаевна, помилосердствуйте! Во-первых, держу пари, что на кинофабрику явится как минимум пяток знакомых мне господ офицеров – все, как на подбор, les hommes avec l’apparence noble, мужчины с благородной внешностью, – и они определенно из моего прошлого…

– Я сказала – возвращаясь с кинофабрики, – уточнила теща. – Только не оскорбляйте меня домыслами о том, что тем человеком окажется наш буланже[9] – вы, мол, были в его лавке позавчера, а это уже можно считать прошлым. И тем человеком не будет также прелестная мадам Жакоб, которая вам так старательно строит глазки и которую вы утром (о, ведь тоже прошлое!), не сдержавшись, ущипнули-таки за бочок, о чем немедленно был оповещен весь дом. Нет, тот человек воистину из прошлого! Война… выстрелы… немецкая речь… – пробормотала она вдруг, причем глаза у нее сделались затуманенные, точно у сомнамбулы. – Вы причинили ему страшное зло, однако через него он обрел свое счастье. Он не узнает вас, однако вы узнаете его с первого взгляда, ибо люди навсегда запоминают жертв своего злодейства.

И она торопливо вышла из комнаты, словно непременно желая оставить последнее слово за собой.

Дмитрий пожал плечами. Как там говорил Назар Донцов – нутром чую? Да! Ну ничего, завтра все выяснится.

* * *

– Что?! Миллион?!

– Да, миллион долларов.

Александр Русанов попытался отвернуть лицо от слепящего света настольной лампы, придвинутой к нему, и заглянуть в глаза следователя. Все еще кажется, что это какая-то шутка. Наверняка глаза следователя смеются. Наверняка он сам понимает всю нелепость своих слов.

– Я такую сумму даже представить себе не могу.

– Можете, можете. Вы их в руках держали. Тут никакого воображения тратить не нужно.

– И… куда я их дел, по-вашему?

– Об этом вы нам и должны рассказать. Я уверен, потратили на организацию преступной шпионской сети, на подготовку диверсий. Именно для того вам и передали деньги ваши заокеанские хозяева. И вы должны нам во всем признаться, Александр Константинович.

– Слушайте, а вы уверены, что ничего не путаете? Миллион долларов в Энске? Да что с ними тут делать? Их ведь никогда в жизни и на рубли-то не обменяешь. По-моему, это абсурд какой-то. Вам так не кажется?

Следователь вскочил так резко, что Русанов отпрянул.

– Вста-ать! – раздался крик.

Александр поднялся, свесив руки вдоль тела.

– Если тебе что-то кажется, ты перекрестись! Понял? – крикнул следователь. – А у меня достоверные сведения. И вот еще что: здесь вопросы задаю я. Я! А ты должен отвечать!

Русанов вздохнул.

Отвечать – что? На что? Ну невозможно же, в самом деле, воспринять всерьез утверждение о том, что он, Шурка, продал разведке США какие-то изобретения (что, ради всего святого, может изобрести журналист областной газеты!), да еще за миллион долларов… Что тут можно ответить?

Следователь сел и снова направил лампу в лицо стоящему перед ним Русанову:

– Подтверждаешь, что ты планировал убийство Сталина во время демонстрации Первого мая?

Русанов изумленно поднял глаза и уставился прямо в огненный сгусток света:

– Вы это как себе представляете? Я в Энске, а Иосиф Виссарионович как-никак…

– Вы планировали поездку в Москву на первомайские праздники, – сухим, казенным голосом ответил сгусток огня.

– С чего вы взяли?

– У нас неопровержимые сведения.

– Вот уж нелепость! Даже если бы я оказался в Москве, то как я мог совершить такое преступление? Да ну, чепуха.

Больше всего на свете ему хотелось рассмеяться. Но мешала нервная дрожь. Нет, это не шутки, это серьезно. Это страшно.

Почему он думал, что с ним этого никогда не случится? С тех пор, как парторганизация Союза журналистов выразила бывшему редактору, а ныне ведущему репортеру «Энской правды» политическое недоверие за недостоверное освещение в печати хода строительства новой очереди автозавода, можно было каждый день ждать самого страшного. Он не спал ночами, прислушивался к любому шороху на лестничной площадке, а днем не в силах был оставаться дома и, словно пытаясь избежать неизбежного, целый день как проклятый мотался по улицам, каменея при встречах со знакомыми. Впрочем, они при встречах переходили на другую сторону. Русанов никого не осуждал. Сколько раз и он шарахался, как черт от ладана, от возможных «врагов народа»! А вот теперь сам вступил в незримый «порочный круг» людей, общение с которыми может оказаться гибельным.

Украдкой от жены Александр собрал вещи в маленький чемоданчик, чтобы быть готовым ко всему. И уверял себя, что достойно встретит все, что уготовил ему Господь… И не почуял ничего недоброго, когда его внезапным звонком пригласили зайти в редакцию «Энской правды».

Когда-то он работал в этой газете репортером. Правда, тогда она называлась «Энский листок». Когда-то он возглавлял эту газету. Правда, тогда она называлась «Энский рабоче-крестьянский листок». После двадцать шестого года, когда в стране окончательно завершились относительно либеральные, более или менее «вегетарианские» времена, Русанов был от работы в газете «Энская правда» отстранен – за либерализм и халатность в работе с авторами. Как сказал старый друг и старый враг Виктор Павлович Верин, увольнение должно было его вразумить.

Не вразумило. Надо было вообще покончить с журналистикой, а он, идиот, чувствовал себя полумертвым, если не держал в руках перо. Когда-то, на заре туманной юности, у него даже псевдоним был такой – «Перо»…

А впрочем, у них у всех был этот псевдоним – у всех репортеров «Листка». Но Шурка Русанов был самое лучшее, самое блестящее Перо, это признавал сам Иван Никодимович Тараканов, царство ему небесное…

В приемной редактора – бывшей приемной Тараканова, бывшей приемной Русанова – его ждали двое. И при виде их Александр мгновенно вспомнил, что перед зданием редакции видел приткнувшийся к обочине «черный ворон».

Дурак, зачем пришел? Не нужно было! Мог бы… Мог бы что? Убежать? Да нет, уже не убежишь, уже все…

Бежать глупо, нужно попытаться убедить их в собственной невиновности, решил он тогда, но немедленно понял, что его уже без суда и следствия записали во враги народа. Прокурор, которого Русанов попросил отвезти его домой не в «воронке», чтобы не позорить перед соседями, а на такси, гневно вскричал:

– Для врагов народа у нас спецтранспорт!

Но и после обыска, во время которого даже землю из цветочных горшков вывернули, не говоря уже о вспоротых подушках и книжках с вырванными переплетами, даже и потом, когда Русанова привезли переночевать в камеру предварительного заключения на Свердловке, а потом повезли по Арзамасскому шоссе в тюрьму, он надеялся, что сумеет логикой и правдивостью разбить любое возводимое на него обвинение. Но услышать такое… Покушение на Сталина! Безумие! Чепуха!

– О нет, это не чепуха, – неожиданно мягким голосом проговорил следователь. – Отнюдь! Ваши сообщники выдали вас. Вы намерены были пройти в колонне…

– А как бы я туда попал? – перебил Русанов.

– Что? – озадаченно спросил следователь.

– Как бы я туда попал, интересно? Это ведь Москва, а не наш несчастный Энск, где в колонну всякий и каждый может шагнуть с тротуара. В Москве участвовать в демонстрации имеют право только москвичи. Причем не все подряд, а избранные от крупных заводов и организаций. Проникнуть посторонним в ряды демонстрантов невозможно, ведь в каждой колонне находятся ответственные за свою шеренгу, и они строго следят за всеми, особенно при выходе на Красную площадь, чужакам тут просто невозможно оказаться. Ну а если гости из глубинки получают приглашение, то им отводится место на гостевых трибунах, а они очень далеко от правительственной трибуны.

– Вот вы себя и выдали! – вскричал следователь. – Откуда у вас такая подробная информация? Вы готовились к покушению, собирали информацию, оплачивали ее…

«Ага, оплачивал. Из того мифического миллиона долларов», – горько усмехнулся Русанов. Возразил спокойно:

– Я читал газеты. Если я ничего не путаю, накануне прошлогоднего ноябрьского парада в центральной прессе была опубликована статья о мерах, предпринятых для усиления безопасности членов правительства и участников демонстраций. Странно, что вы не читали.

Следователь сделал вид, что не слышит, и знай гнул свое:

– У меня есть совершенно точные данные, которые свидетельствуют: вы намерены были вклиниться в одну из праздничных первомайских колонн по подложным документам, которые вам должны были обеспечить ваши московские сообщники.

– Чушь какая! – воскликнул Русанов. – Нет у меня никаких сообщников в Москве.

– А где есть? Только в Энске? Назовите их имена!

– Мне нечего вам сказать. Никаких сообщников у меня нет.

– Хорошо, мы еще вернемся к данному вопросу. А пока – относительно демонстрации и покушения на товарища Сталина. Итак, у вас была возможность оказаться в составе шеренги. Вот вы предательски идете по Красной площади, проходите мимо Мавзолея Ленина и…

Следователь выжидательно умолк.

Русанов тоже молчал.

– Ну, сволочь… – прошипел следователь, делая такое движение, словно собрался засучить рукава.

«Неужели будет бить? – подумал Русанов, уставившись на его руки. – Неужели рассказы, что на допросах бьют смертным боем, правда?»

Но следователь продолжал сидеть, только брови хмурил вовсе уж свирепо.

– Ну?! – В его голосе зазвучали грозные нотки.

– Что вам угодно? – устало спросил Русанов.

– Вы должны рассказать, что вы собирались сделать.

– Ну и что бы я мог сделать, интересно? – огрызнулся Русанов, злясь даже не на него, а на себя – за приступ унизительного страха. – Каким образом можно совершить покушение, идя по Красной площади? Из пистолета стрелять? Как вы такое себе представляете? Во-первых, человека с пистолетом немедленно обезоружили бы идущие рядом…

– Рядом должны были идти ваши сообщники, которые прикрыли бы вас, – подсказал следователь. – Прикрыли и обеспечили возможность стрелять в нашего вождя.

– Ах вот оно что! Но ведь дальнобойных пистолетов не существует в природе. В любом случае на таком расстоянии даже снайпер промахнулся бы, а я вообще стрелял только из дробовика по чиркам, да и то в трех случаях из четырех мимо.

– Это притворство, – сообщил следователь. – Вы нарочно скрывали свое умение. Кроме того, вы не собирались стрелять прямо из колонны, вы планировали выбежать из нее, когда приблизились бы к Мавзолею.

– А оцепление? – почти выкрикнул Русанов. – А агенты госбезопасности? А милиция? Да мне бы и шагу не дали шагнуть! О господи, да хватит глупости выдумывать!

– «О господи»? – медленно повторил следователь. – При чем тут Бог? Вы не в церкви, Русанов. И сейчас вам предстоит в этом убедиться. Только сначала подпишите вот это.

– Что это? – спросил Русанов, не спеша протянуть руку и взять исписанные мелким почерком листки.

– Ваше признание.

– Я ни в чем не признался. Мне не в чем признаваться. Я ничего не подпишу.

– Упорствуете? – неожиданно тонким, как бы обиженным голосом спросил следователь. – Ну, как хотите. Гнилая интеллигенция! Правильно товарищ Ленин вас наименовал.

– Меня? – поразился Русанов.

– Вас и вам подобных! Но ваши либеральные штучки здесь не пройдут!

И следователь неожиданно погрозил указательным пальцем с обгрызенным до мяса ногтем. Палец был совершенно по-гимназически измазан фиолетовыми чернилами. Затем положил допросные листы в папку, убрал ее в ящик стола, повернулся к окну и стал молча в него смотреть. Русанов стоял и ждал, что будет дальше. Прошло несколько тягостных минут.

«А что будет, если я сяду? – подумал он. Когда-то в юности у него была сломана нога, которая иногда, в самые неподходящие минуты, начинала вдруг ныть. – Ладно, потерплю». В это время дверь открылась, и вошли трое невысоких, крепких молодых людей в форме. Следователь окинул их взглядом и, не здороваясь с ними и не прощаясь с Русановым, вышел, достав папку и оставив ее на столе.

Русанов смотрел на вновь пришедших, а они разглядывали его. Затем один из них вдруг громко крикнул:

– Встать!

И Русанов, и двое других посмотрели на него недоуменно. Русанов пожал плечами – он ведь и так стоял. Наверное, у парня четкая инструкция, как вести себя с арестованными, и он следовал ей слепо и бездумно. Его рябоватое простецкое лицо сделалось растерянным. Видимо, никак не мог решить, к какому пункту инструкции следует перейти теперь.

«Дурак», – подумал Русанов. Странно – он совершенно не чувствовал страха, хотя выражение лиц вошедших людей не предвещало ничего хорошего.

Пауза закончилась. Рябой справился со своим замешательством.

– Признавайся, сволочь, в своей контрреволюционной деятельности! – крикнул он, надсаживаясь.

– Мне не в чем признаваться, – быстро проговорил Русанов. – Контрреволюционной деятельностью я не занимался.

– Ах ты… – вызверился рябой и бросился вперед. Двое других не отставали. На Русанова посыпались удары. Он постарался оказать хоть какое-то сопротивление: защищал руками лицо, отскакивал, уклоняясь от ударов. Так несколько минут все метались по небольшой комнате туда-сюда. Но парней было трое, и все они обладали недюжинной силой и явно спортивной подготовкой, а Русанов, даже когда его называли еще не Александром Константиновичем, а просто Шуркой, никогда не мог похвастать ни особой физической силой, ни увертливостью, ни тем злобным куражом, который и сам по себе способен обеспечить победу в драке. Понятно, что не прошло и десяти минут, как он упал и оказался совершенно во власти своих палачей. Им, конечно, ничего бы не стоило тут же его прикончить, но на это, очевидно, они не имели приказа.

Его стали бить ногами, норовя попасть, конечно, в живот, а главное – ниже.

Пытаясь безуспешно защищаться или, вернее, прикрываться руками, Русанов, лежащий на полу, кричал (наивный человек!), чтобы вызвали какое-нибудь начальство.

– Ах ты… хочешь начальство? Сейчас получишь его!

На минуту парни оставили его в покое. Русанов торопливо перевел дыхание, вытер разбитый рот, потрогал языком зубы. «Пока целы…» – мелькнула мысль. Какое кошмарное слово: «пока»! «Неужели они и вправду верят, что я намеревался убить Сталина? Кто меня оговорил, хотел бы я знать? Но ведь главное, что это полнейшая чушь. Ну, придумали бы, что я хотел взорвать завод «Красная Этна», облисполком или городскую электростанцию, застрелить председателя обкома… А то – Сталина!!!» И тут один из парней вышел и быстро возвратился в сопровождении какого-то мужчины лет тридцати, одетого в форму НКВД.

– Вот тебе начальство, жалуйся!

Кем был этот мужчина? Русанов где-то видел его… Наверное, встретился с ним по пути в коридорах тюрьмы. Вновь пришедший ничего не говорил, безучастно смотрел на лежащего человека своими очень темными глазами. Отсюда, снизу, он казался Русанову необыкновенно высоким. Лицо его было бледно, но черт его знает, с чего он так бледен: то ли потрясен издевательством над неповинным человеком, то ли, может, у него чахотка или желудок больной.

Нет, вряд ли он озабочен судьбой жертвы избиения. У здешних обитателей каменные сердца. Скорее Кавказские горы потрясешь, чем их.

– Ну что, раздумал жаловаться? – Русанов почувствовал пинок в бок. – Тогда приступим, товарищи!

На него снова набросились.

Темноглазый человек вышел из кабинета и заботливо притворил за собой дверь. Бледное лицо его оставалось неподвижным и безучастным.

* * *

Лидия всегда любила карты, пасьянсы, гадания, но в России это занятие было сущим дилетантством, а здесь стало профессией. Произошло это совершенно нечаянно, как бы само собой, и Лидии нравилось думать, что сама судьба ей наворожила.

У них была соседка – мадам Прево, гадалка, в прихожей которой начиная с полудня (до этого времени она спала) и чуть ли не до ночи толклись посетители. Из квартиры своей мадам Прево выходила редко – некогда было, но уж когда выходила… Старая, страшная, сущая ведьма, она бог весть, а точнее сказать, черт знает почему страшно невзлюбила Лидию. Огрызалась, только что не лаяла при встречах и такими взглядами жгла, что жутко делалось. «Как бы не сглазила!» – суеверно думала Лидия и при встречах с мадам Прево украдкой делала двумя пальцами рожки – Эвелина научила старинному католическому средству против сглаза. То же, по ее категорическому требованию, делали и Татьяна с Риточкой. Скептик Дмитрий, само собой разумеется, категорически отказался, да, впрочем, в том и нужды не имелось – мадам Прево была с ним совершенно иной: милой и приветливой соседкой, а вовсе не мегерой. Ну да, привлекательный мужчина… La femme est la femme! Женщина – всегда женщина. Строго говоря, старуха и к Тане с Ритой относилась вполне терпимо, одну только Лидию ненавидела. Разъяснилось все самым неожиданным образом.

Как-то утром Татьяна и Дмитрий отправились на работу, Рита еще спала под присмотром няньки (арабки стоили вообще гроши, даже дешевле русских эмигранток, их могли позволить себе даже самые недостаточные, а за детьми они присматривали отменно, лучше некуда, и были очень опрятны, так что выгода налицо со всех сторон), а Лидия собралась поехать в «Китмир». Ходили слухи, будто великой княгине Марии Владимировне нужна приемщица заказов – дама средних лет с аристократическими манерами и внешностью, и Лидия полагала, что подходит под требования по всем статьям и великая княгиня непременно возьмет ее к себе на службу. Другое дело, что в эмигрантской среде о знатной работодательнице ходили самые дурные слухи. И вспыльчива-де она, и скандальна, и криклива, и жалованье задерживает, и пропущенные по болезни дни не оплачивает, и уволить может без всякого объяснения причин: просто вышвырнет на улицу, да и все. А в «Китмире» у нее ужасная духота, теснота и антисанитария – даже крысы бегают.

Крыс Лидия боялась, кажется, больше всего на свете. Помнится, в Харбине, когда они с Таней каждую минуту ждали ареста и заключения в китайскую тюрьму, чуть ли не больше всего приводило в ужас, что тюрьма эта располагалась в старых складах, где несметно расплодилось крыс, оттого между ними и обитателями тюремных камер шла истинная война не на жизнь, а на смерть: якобы заключенным иной раз приходилось даже часовых на ночь выставлять – чтобы крысы не отъели кому-нибудь нос или ухо… Ужас, конечно. Да что там ужас – сплошная жуть! Сейчас утешало Лидию лишь то, что в «Китмире» ей всяко ночевать не придется, а при дневном свете, пожалуй, крысы поостерегутся нападать.

Итак, она миленько, с некоторой претензией на элегантность, приоделась – в Эвелинины, увы, обноски. Впрочем, если честно, вещи были почти новые, некоторые даже и вовсе неношеные, потому что Эвелина, которая весьма раздалась вширь, их и поносить-то не успела, Лидии же, стройной, блюдущей фигуру, впору пришлись, а если малость вышли из моды, так она кое-что перешила, кое-что укоротила (нынче юбки едва достигали колен, что великая радость для обладательниц красивых ног; Лидия, к примеру, такой моде всю жизнь следовала бы!), кое-что украсила шарфиками или какими-нибудь рюшечками. Так вот, отправилась она в «Китмир». Однако, спустившись в первый этаж (по-нашему, по-русски, это второй, но в Европе-то все наперекосяк!), невольно задержалась около квартиры мадам Прево: оттуда неслись гулкие, мучительные стоны.

Дверь была приотворена. Лидия хотела пройти мимо, чтобы лишний раз не попасть под черный, недобрый глаз соседки, но это было уж совсем не по-человечески, и она заглянула, бормоча непременные «пардоны». Как любят говорить практичные французы: вежливость стоит дешевле всего на свете, однако купить на нее можно самые дорогие вещи.

Мадам Прево лежала в прихожей. Видимо, почувствовав себя плохо, женщина добралась до двери, чтобы позвать на помощь, да и рухнула. А где ее прислуга? Ни одной живой души… Уйти? Нет, нельзя. Надо попытаться хоть как-то помочь. Конечно, нечего было и думать поднять толстенную старуху. Лидия побрызгала ей в лицо, подсунула под голову взятый с кровати валик (подушки, само собой, здесь не нашлось), попыталась взять у мадам Прево из рук какую-то толстенную книгу, которую та конвульсивно сжимала, но не тут-то было: скрюченные пальцы вцепились в книгу еще крепче, а морщинистые веки поднялись.

Несколько мгновений взгляд старухи блуждал, потом глаза остановились на лице Лидии. Изумление, ярость, насмешка, печаль, покорность – выражения одно за другим сменяли друг друга, затем старуха прошептала: «Я так и знала, что это будешь ты!» – и с усилием приподняла свой драгоценный фолиант, сделав слабое движение, словно хотела передать его Лидии. Та машинально приняла книгу.

В глазах старухи блеснуло торжество.

– Взяла! – пробормотала она. – Ты взяла книгу!

Вслед за тем женщина откинулась на спину, завела глаза, захрипела и умерла – словно бы даже с облегчением.

Лидия кинулась на лестничную площадку – позвать хоть консьержку, что ли, только бы не оставаться наедине со страшным трупом (в смерти мадам Прево не было ничего благостного и чинного, мертвая выглядела она еще более пугающе, чем при жизни), – но услышала топот поднимающихся по лестнице ног. Судя по нескольким долетевшим до нее торопливым словам, это была служанка мадам Прево, которая вела с собой доктора.

Конечно, следовало их дождаться, рассказать, что мадам Прево умерла при ней. Но Лидия, сама не зная почему, крадучись, едва касаясь подошвами ступенек, взлетела на свой четвертый этаж и постояла перед дверью, отпыхиваясь (иногда все-таки приходилось признать с сожалением, что уже не девочка, нет, далеко не девочка!) и безотчетно прижимая к груди книгу мадам Прево. Кстати, а что за книга такая? Лидия открыла ее… Это оказалось собрание самых разнообразных гаданий и толкований карт, как Таро, так и обычных, игральных. Сами карты – новенькие, еще скользкие, взятые из недавно распочатых колод, – были вложены меж страниц, и Лидии пришлось потратить немалое время, чтобы собрать их в две колоды. Заодно она читала книгу. Но это уже потом. А в ту минуту, стоя на своей площадке и прислушиваясь к причитаниям, доносящимся снизу (служанка обнаружила, что мадам Прево уже мертва), она вдруг вспомнила совсем другую старуху – Микитиху, знахарку из Доримедонтова. Некоторые называли ее колдуньей. Микитиха по надобности привораживала чужих мужей и женихов, раскидывала карты, тайно вытравляла грешный плод, выводила злых банников или запечников (а заодно подселяла их тем, кто имел несчастье не угодить ей или недоплатить), мало-мальски врачевала разные хворости, особенно лихо снимала хомуты (ну и надевала, если кто-то опять же не угодил ей), скидывалась, согласно досужим байкам, черной кошкой или свиньей… Все чин чинарем, словом, как ведется по колдовскому ранжиру!

Когда Микитиха помирала, вся деревня это слышала, даже до барского дома доносились ее жуткие завывания. Колдунья не могла умереть – потому что ей нужно было кому-то передать силу. Передать в буквальном смысле слова – хоть что-нибудь, ну хоть что-то сунуть в руки другого человека! Тогда колдовской дар покинул бы ее тело, освобожденная Микитиха смогла бы умереть спокойно. Но одновременно она передала бы преемника во власть тому черту, которому когда-то продала свою душу в обмен на чудесный дар. Именно поэтому соседи задалеко обходили избу Микитихи, и никто не решался войти в ее дом и подать хоть какую-то помощь. Долго мучилась она, а потом кто-то – или особо злобный, или, напротив, сердобольный, или бесом подзуженный – взял да и запалил старухину избенку. Пожар вспыхнул глубокой ночью. Пока доримедонтовцы продрали глаза, пока прибежали… Особенно никто не спешил, конечно: жила Микитиха на отшибе, огонь на другие дома перекинуться не мог. Наверное, Микитиха задохнулась в дыму, потому что крики перестали раздаваться задолго до того, как заполыхали стены. Однако многие уверяли, будто видели, как вместе с последним столбом огня над крышей взвилась объятая пламенем колдунья – да тут же и рассыпалась искрами.

Так Микитиха и не передала никому силу, а потому с той поры колдуний в Доримедонтове не водилось. Ходили, впрочем, какие-то темные слухи, будто гуляка беспутный Никита Кузьмичев к старухе все же наведался, силу ее перенял, а потом и поджег избу… и вся спорынья[10] к нему с тех пор пошла, и немаленьким человеком он сделался. Но какими-то деревенскими россказнями Лидия в ту пору мало интересовалась, свои сердечные дела донимали и терзали до изнеможения.

Однако сейчас она все это вспомнила – и подумала: уж наверное, правила для колдуний, что русских, что французских, установлены врагом рода человеческого одинаковые. Какая ему, злочестивому, разница, Микитиха перед ним или мадам Прево? Душа человеческая – она всегда и везде одна и та же… А что, если не просто гадальную книгу передала Лидии умирающая мадам Прево, а некий таинственный дар? Может статься, старуха потому и злобствовала на русскую соседку, что предвидела: именно она станет наследницей.

Так это было или иначе, но с той поры Лидия гаданием очень увлеклась и, перечитав не единожды книгу, как-то, в особо безденежную минуту, подумала: а почему бы не воспользоваться тем, что сама судьба вложила ей в руки? Клиентура мадам Прево то и дело ломилась в подъезд… Разумеется, если этим заниматься, то не в своей квартире. Зять (какой-никакой Дмитрий, а все же зять!) подобного не переживет.

Поразмыслив, Лидия сняла комнату для консьержки в двух кварталах от дома, на рю Марти. Сама – Дмитрий наотрез отказался помогать – оклеила ее обоями. Ну что ж, правильно говорят французы: nécessité fait loi, нужда свой закон пишет! А между прочим, вышло чистенько и миленько… Потом Лидия за сущие гроши купила на маленьком пюсе, который по воскресеньям работал на углу улиц Трюдан и Марти, круглый столик с инкрустацией, кушетку, пару стульев для посетителей и удобное полукресло для себя. Там же приобрела абажур, скатерть, плед и портьеры, чуть опаленные по краям, – была распродажа вещей, спасенных после пожара, и это поразило ее воображение. Лидии нравилось думать, будто тот, давний, доримедонтовский пожар, в котором сгорела Микитиха, каким-то боком имел отношение к купленным вещам, хотя… ерунда, конечно… А может статься, и не ерунда! Затем Лидия подобрала в своем (Эвелинином!) гардеробе подходящее черное платье, заколола купленным на том же пюсе черепаховым гребнем (мадам Прево носила совершенно такой же!) узел своих тонких, вьющихся, темно-русых, почти не тронутых сединой волос, затенила в своем салоне висячую лампу палевым кружевным абажуром (очень выигрышно смотрелось лицо при таком освещении, морщинок почти не видно, а глаза сразу стали глубокие-глубокие, таинственные, темные, и даже какие-то золотые искорки в них появились откуда ни возьмись), а потом повесила рядом с дверью табличку на двух языках – русском и французском. Гадаю, мол, ворожу и предсказываю судьбу.

И начала трудиться.

Себя она теперь называла «мадам Лидия». А когда злоехидный Дмитрий однажды сказал, что новое ее имя очень напоминает обращение к какой-нибудь бандерше (французы-то слово «мадам» употребляют исключительно с фамилиями, и только содержательницы борделей зовут себя мадам Марго, к примеру, или мадам Жанна), Лидия постаралась пропустить его слова мимо ушей и только потупила глаза. Но не скромно, а с некоторой блудливостью, поскольку Дмитрий ненароком попал если не в «яблочко», то в «девятку» или в «восьмерку».

Не только атмосфера ее салона была полна чужими альковными тайнами. Кушеточка иной раз тоже к делу приходилась… Всякие люди захаживали к мадам Лидии, встречались среди них и мужчины, жаждавшие утешения не токмо сердешного, но и телесного… Были и очень молодые мужчины, даже юнцы, а Лидия всегда именно юнцов предпочитала всем прочим представителям мужского пола…

Конечно, тут имелась своя доля риска. Однако среди клиентов Лидии имелся некий хитрый доктор, венеролог, кабинет которого находился неподалеку, в респектабельном доме на респектабельной рю Ле Пелетье, тридцатитрехлетний светлоглазый человек, несколько угрюмый, невысокий, но притом блудливый и обольстительный, словно падший ангел. Вдобавок он обладал ярко выраженным эдиповым комплексом (а как же, читывали и мы модные книжки герра Фрейда, а ежели не читывали, то всенепременно слыхивали!), ну а Лидия, стало быть, обладала комплексом Федры. Вот они и нашли друг друга.

Вообще жизнь началась сызнова. Жизнь, совершенно отличная от той, которую приходилось вести в присутствии зятя, дочки и внучки. Там Лидия была тещей, мамой, бабушкой (Боже, ну почему нельзя называть ее grand-mère, grand-maman, на худой конец – mammy, как это водится у французов? Эти слова не оскорбляют женское достоинство, позволяют ей ощущать себя дамой, пусть даже гранд-дамой, но не жалкой старухой!) – в салоне же Лидия была молода, желанна, привлекательна. И, что не менее важно, она стала значительным лицом в квартале.

Бесится Дмитрий? Да на здоровье! Пусть бесится. А Татьяна вполне понимала свою шалую маменьку. Как же, кровь Понизовских давала себя знать, их кровь – не аксаковская водица! Лидия не сомневалась, что и Рита пошла в них, в Понизовских, а не в Аксаковых, даром что была названа в честь покойной матери Дмитрия. Ну что ж, в имени Маргарита кроются очень многие возможности, очень многие… Жаль только, что девочка свое полное имя ненавидела просто люто, начинала рыдать, стоило ее назвать Маргаритой или, особенно, Марго, что было для нее сущим оскорблением. Она не ленилась поправлять всякого, независимо от возраста: «Я не Маргарита, а Рита. Рита, понятно вам?!»

Впрочем, это так, к слову.

Главное, что Лидия чуть ли не впервые в жизни была абсолютно счастлива. Положа руку на сердце, перекрестясь и мысленно попросив прощения у дорогих ее сердцу покойников, она могла признаться (только себе, разумеется!), что никогда в жизни не была так счастлива, как теперь. А впрочем, нет. Нечто подобное испытывала она в то время, когда в Петербурге украдкой навещала «домик в два окошечка», где жил ее тайный любовник, бывший домашний учитель Лаврик. И еще позже, уже в Энске, когда в дом сормовского управляющего Шатилова украдкой проникал жутковатый, но такой обольстительный, об-во-ро-жи-тель-ный и неутомимый боевик по имени Бориска…

Впрочем, хоть он и был лучшим из ее любовников, Лидия старалась о нем слишком часто не вспоминать. Страшная то была история, страшно она и закончилась. Лидия суеверно считала, что воспоминания о Бориске приносят ей несчастья. Нет, ну в самом деле: только подумает она об удивительном его таланте – unique, ну истинный unique, как говорят в таком случае французы, зачем-то целуя кончики сложенных в щепотку пальцев, а потом еще прибавляют: «Quelque chose extraordinaire!», «Что-то особенное!» – или стоит увидать этого unique и extraordinaire во сне, как непременно в салон заявится либо пожарный инспектор, либо сборщик налогов со своей замусоленной тетрадочкой, или принесут неправильно выписанный счет за электричество. Или клиентка неплатежеспособная явится, норовя разжалобить рассказом о злодейском супруге, который кинул ее с деточками (семеро по лавкам сидят, а как же!) на произвол судьбы, а сам сбежал к любовнице, так вот нельзя ли его вернуть, мадам? А у самой нос волгло, проваленно хлюпает, и какая-то подозрительная язвочка имеется на губе, и невооруженным взглядом видно (между прочим, очков Лидия не носила – во-первых, потому, что они старят, а во-вторых, никакой надобности в них не было, зрение у нее – Рита позавидует), невооруженным глазом, стало быть, видно, что это не мать семейства, а проститутка с Пигаля, которая до сих пор тешит себя надеждой, что кот (по-здешнему le souteneur) не потому бросил ее, что у нее проявился сифилис, а просто так, на угол покурить вышел и вот-вот воротится. Подобные особы всегда норовили сбежать, не заплатив.

Вот и та дама, с визита которой сызнова начались несчастья у Лидии, явилась именно после воспоминания о нем. Или Лидия что-то напутала, и дама пришла после того сна, в котором она собиралась выколоть золотистый глаз Эвелине? Ах, какая, по сути, разница, если она угодила в капкан, в настоящий капкан, выбраться из которого не имелось никакой возможности!

А ведь начиналось все так мило, так интригующе, так многообещающе…

* * *

Александра бежала по улице, на ходу поправляя платок. Студеный, совсем не весенний ветер так и жег лицо. Услышав то, что сообщила Любка, она кинулась вон из дома как была – в халате, наброшенном чуть не на голое тело. Любка поймала, остановила. Заставила одеться потеплей. И все время бормотала что-то, уговаривала, умоляла одуматься, остановиться, не ходить на кладбище, не рвать душу.

– Ничего не сделаешь, Сашенька, милая! – Ну да, Любка так и называла ее, и Александру это ничуть не возмущало, а казалось само собой разумеющимся… потому что сейчас было совершенно неважным. – Ничего уже не сделаешь! Только намучаешься. Сама подумай, ну что ты одна сможешь? Там народу орава, там машины нагнали да милицию для охраны. Ты и на кладбище-то не пройдешь, все ворота перекроют, только комсомольцев с ломами да кирками будут пускать.

– Ты знала? Ты давно знала? Почему раньше не сказала?

– А что толку? – со вздохом пробормотала Любка. – Толку-то что? И потом, сама знаешь, что&#769; за лишние разговоры бывает. В газетах-то и по радио ничего про снос кладбища не печатали, значит, это называется «распространение провокационных слухов».

– Так, может, вранье? – с надеждой уставилась на нее Александра и замерла, до половины натянув ботик на туфлю. – Может, и впрямь слухи?

– А Оля-то куда ушла? – угрюмо напомнила Любка, нервно комкая в руках Александрин тонкий белый платок.

– Оля?

Александра разогнулась, уставилась в Любкины светло-карие, то и дело заплывающие слезами глаза.

– Слушай, да нет, не может такого быть! – воскликнула с новым приступом надежды. – Как Оля станет в этом участвовать, там же все наши лежат. И тетя Оля, и Даня, и… Тамарочка Салтыкова. Тамара! Она же героиня! Она их революционная героиня! Как же можно будет ее могилу порушить?!

Любка беспомощно махнула рукой.

– Да что с тобой говорить! – яростно выкрикнула Александра и выбежала из дому, забыв про платок.

Но Любка нагнала ее на лестнице и сунула платок в руки. Потом снова начала свое:

– Сашенька, Христом Богом прошу, не ходи туда! Только в беду попадешь! Там небось оцеплено все, ты не пройдешь!

Александра даже не обернулась.

Еще издали, с Полевой, увидела она, что никакого оцепления вокруг кладбища нет. У ворот стояло несколько милиционеров, что было, то было, да. Но грузовиков с солдатами нет, нет и народу. Видимо, комсомольцы еще не дошли, замешкались на своей Новой площади. А люди… неужели и впрямь властям удалось сохранить в тайне такое событие, как разрушение старого кладбища?! Или всем это безразлично? Или боятся, понимают, что плетью обуха не перешибешь? Конечно, если страшно за живых заступиться, то кто пойдет заступаться за мертвых?

Нет, тут какая-то путаница. Невозможно поверить! Милиция стоит… Ну что милиция, подумаешь! Мало ли зачем ее сюда пригнали? Это ничего не значит, кроме того, что на кладбище через ворота не пройдешь. Да и ладно, велика беда. В ограде сколько угодно проломов, пробраться очень просто. Вот хотя бы здесь, около братской могилы красных бойцов, умерших в девятнадцатом году…

Александра вспомнила, какая голодная зима стояла тогда. По карточкам хлеба, выпеченного с соломой пополам, выдавали фунт и восьмушку в день, а больше ничего. Иногда вместо хлеба давали просто овес. Угодно собачьего мяса – пожалуйста, на базаре по два рубля пятьдесят копеек фунт. Хотите телятины – у мародеров по шестьсот рублей небольшой кусок, окорок – тысяча. Бутылка разбавленного молока – десять рублей. Самая черная мука, свалявшаяся, с гнилым запахом, – двадцать семь рублей фунт. Никаких лекарств, даже йода, нельзя было и в помине найти.

А холодина какая стояла! Леденящая душу! Не только на улицах, но и в домах тоже царила невыносимая стужа – топить-то нечем было. Отец лежал больной, простуженный, под одеялами и шубами. Любка горела в жару, лежа в другой комнате, под другим ворохом одеял и шуб. Шурка был тогда в Москве, на курсах работников партийной печати. Саша разрывалась одна, присматривая за отцом, кидая иногда взгляд и на Любку, бегая на дежурства, всюду таская с собой дочь, которую остерегалась оставлять с больными в нетопленой квартире, и страшно боясь, что заболеет и Оля. О себе она почему-то нисколько не беспокоилась, потому, видно, и не подхватила никакой заразы. Да и с Олечкой обошлось, только она мерзла до того, что даже иногда плакала, горько и обиженно. И вот – счастье! Всем врачам и сестрам военного госпиталя дали срубить в Марьиной роще по три-четыре больших дерева на семью. Их срубили, распилили и свалили в кучи, но как вывезти? Шурка появится только дня через четыре, а то и через неделю. А вывозить надо спешно, чтобы не растащили…

У Саши было два свободных дня между дежурствами, и она еще один Христом Богом выпросила у главврача, пообещав, что отработает в двойном размере. Два дня она с утра до вечера возила на салазках обрубленные сучья – из Марьиной рощи до их дома на Варварке. За день удавалось обернуться четыре раза, всего четыре несчастных раза – больше ноги не несли. Счастье еще, что пятилетнюю Олю удалось на те два дня оставить у бывшей статской советницы Куваевой, жившей на первом этаже. С годами старуха растеряла всю свою вредность и теперь еле дышала, притесняемая многочисленными жильцами, возникшими в ее квартире после пресловутого уплотнения. Но на третий день оставить у нее Олю не удалось: куваевские жильцы сочли, что от девочки слишком много шума, и потребовали за беспокойство не четверть куба, как сговаривались сначала, а целый куб дров.

– Спасибо за помощь, – вежливо отказалась Александра. – Теперь я сама присмотрю за дочкой.

А между тем в последний свободный день ей предстояло самое трудное: вывезти из Марьиной рощи распиленные стволы. На счастье, госпитальное начальство смилостивилось и позволило взять госпитальную лошадь и нанять госпитального возницу – конечно, не за просто так, но все равно это было куда дешевле, чем брать городского. Ежедневно по утрам из госпиталя возили покойников под стену Петропавловского кладбища, и Саша сговорилась с возчиком, что будет ждать на кладбище, когда он освободится, а потом они вместе отправятся в Марьину рощу.

Она пришла уже в семь утра, держа на руках спящую дочь, и походила немного по дорожкам, постояла около дорогих могилок, потом подошла к подъехавшей госпитальной повозке. Уже начал брезжить рассвет. На повозке лежало с десяток трупов в одном нижнем белье. Трупы были закоченелые и неподъемно тяжелые. Возчик попытался осторожно стащить один из них, но труп свалился в могилу со стуком и грохотом, словно бревно.

Это было страшно. Так страшно в бледном предрассветном сумраке, что и возчика, и Сашу прошиб озноб.

– Подсоби, сестра, – сказал возчик, умоляюще глядя на Сашу.

Та разбудила Олю и поставила ее в сторонке на поваленный деревянный крест: стоять на дереве теплей, чем на снегу. Дочка была похожа на нахохлившегося воробья в своей серой шубке, перешитой из беличьей, принадлежавшей некогда Олимпиаде Николаевне, покойнице.

Все эти дни Саша не расставалась со старыми дворницкими рукавицами, которые когда-то забыл в Даниной боковушке дворник Мустафа, ее преданный ухажер, забритый на войну 14-го года и сгинувший невесть где в этой мясорубке. Мустафа пропал, но неснашиваемые рукавицы его служили русановскому семейству верой и правдой. Вот и теперь послужили: Саша надела их поверх своих штопаных варежек и, быстро перекрестясь, взяла мертвеца за босые ноги. Возчик, повеселев, подхватил тело за плечи. И все же в могилу труп пришлось бросать: не хватало сил опустить его осторожно, бережно, – и снова раздался нечеловеческий грохот.

Оля от страха заплакала, переминаясь с ноги на ногу на кресте. И плакала все время, пока Саша и возчик опускали в могилу труп за трупом, припорашивая их снегом и мерзлой землей. Потом Саша собрала сено, на котором лежали мертвые, бросила и его в могилу, а в сани постелила клеенку, которую прихватила из дому. Рукавицы Мустафы она почистила в снегу (как будто это могло избавить от заразы!), сунула их за ремень, которым была перехвачена ее шуба (чтоб не поддувало, так теплей!), и взяла на руки вконец измученную, зареванную дочь. Села на повозку – и они отправились в Марьину рощу за дровами.

Саша боялась, что возчик сделает одну ездку, а потом пожалеет лошадь и укатит в госпиталь. Много ли вывезешь за один раз? Но он, видать, пожалел ее, а не лошадь, и за три раза они перевезли все дрова. Лошади, конечно, тяжко пришлось. Однако, когда на сани нагружали дрова, Саша оставляла сидеть только Олю, а сама шла пешком…

Потом она стала бояться, что сваленные во дворе, нерасколотые поленья растащат соседи, и всю ночь не спала: сидела под окном и молилась Богу, чтобы охранил несчастные деревяшки, от которых зависела жизнь. Бог сотворил чудо: наутро вернулся из Москвы Шурка и весь день махал топором. Когда через сутки Саша вернулась из госпиталя, дрова были аккуратно сложены в сарайчик и надежно заперты, половину кухни заняли поленья, а чуть живой от усталости Шурка сидел в гостиной, держа на руках спящую Олю.

– Всю ночь не спала и мне не давала, – прошептал он сестре. – Все время вскидывалась и спрашивала: «Дядя Шура, я забуду, как они стучали? Я это забуду? Я не хочу это вспоминать!» Что случилось-то? Кто стучал? О чем она не хочет вспоминать?

Саша рассказала ему, кто стучал, и они долго сидели потом молча в жарко натопленной комнате, и, казалось, никаким теплом невозможно было унять тот душевный озноб, который бил их обоих. Нещадно бил…

Наверное, Оля все же забыла, «как они стучали». Ведь тогда ей было всего лишь пять лет, а сейчас почти двадцать два. Она заканчивает университет, хочет вступить в комсомол, она активистка… Что ей теперь до тех давних воспоминаний, что ей до старого кладбища…

Александра пробралась сквозь пролом и побрела по сугробам, стараясь попадать ногами в глубокие обледенелые следы, черневшие в снегу. Может быть, это ее старые следы, а может быть, и нет. Она больно задела ногой о схваченный ночным морозом наст на краю следа. Нужно было валенки надеть, вот что, а она, невесть почему, побежала в ботах. На улицах подтаяло, что да, то да, но здесь-то снег не растает чуть не до апреля. Уже и верба желтым пухом подернется, и стволы примороженных осин позеленеют, оживая, а снег все еще будет грязным серым одеялом покрывать могилы…

Ой, да Любка же сказала – сносить кладбище будут. А в апреле на этом месте разобьют сквер. Или парк?

Не может быть! Не может!

* * *

Сначала Дмитрий ее не узнал. Женщина лет тридцати пяти, красивая, с точеным, породистым лицом, миниатюрная, со стрижеными пепельными волосами и большими серыми глазами. Конечно, русская, эмигрантка, иначе не забрела бы в «очаг» младороссов. Дмитрий ее здесь уже видел, но раньше она все сидела молчком в уголочке да слушала, а тут вдруг разговорилась. Да как! И когда она заговорила, Дмитрий ее вспомнил. Вспомнил… и даже холодом его пробрало, потому что подумалось: «Вот и сбылось тещино предсказание!»

Ну в самом деле, на собрание к младороссам он заехал прямо из Биянкура, после окончания съемок на «Ciné-France», это раз. И вот, пожалуйста, два – разговорившаяся женщина уж точно явилась из его дальнего, давнего, энского прошлого, из года этак 1904-го. Дмитрий даже имя ее вспомнил: Нина Мещерская, дочь директора сормовского завода, знаменитого предшественника Никиты Ильича Шатилова. Отец Нины, Александр Васильевич Мещерский, собственно, и сделал из Сормова мощный промышленный район, а не сборище кустарных мастерских, чем он был прежде. Конечно, Дмитрий в те далекие годы о таких вещах не думал – несколько раз Ниночку и ее сестру Ирочку привозили в танцклассы, которые устраивал для своей дочери Марины миллионщик (ну, прилагательное «бывший» прибавлять не стоит, иначе придется его повторять до бесконечности!) Аверьянов, и с Ниночкой было очень легко и приятно танцевать, она не путала трудных па, не то что Маринка Аверьянова по прозвищу Мопся, – только это в ту пору его и заботило. Потом девочки Мещерские приезжать почему-то перестали: то ли далеко, все же из Сормова в Верхнюю часть не больно наездишься, то ли собиравшееся у Аверьянова общество мадам Мещерская (весьма высокомерная особа!) сочла для своих дочек не комильфо, то ли просто не захотелось Ниночке и Ирочке танцевать. Вскоре после событий 1905 года Мещерские покинули Энск, Александр Васильевич сделался очень большой шишкой – ей-богу, роль его в развитии русской промышленности трудно переоценить, не зря его называли русским Фордом: он руководил самыми крупными военными заводами, и кабы правительство послушалось его рекомендаций по реорганизации железнодорожного транспорта и пароходства, кто знает, как развивалось бы течение мировой войны…

Об этом и говорила сейчас Нина Мещерская (теперь она, впрочем, изменила фамилию, потому что вышла замуж за Игоря Кривошеина, сына бывшего министра земледелия при Николае II, потом деникинского министра) на собрании «очага». Младороссы, в своем стремлении непременно повернуться «лицом к России», порой перебарщивали и впадали в нелепое и почти смехотворное преклонение перед «советскими достижениями». Очень часто на информационных докладах о развитии промышленности, о технических достижениях в Советском Союзе повторялись вслепую данные советской прессы, по которым выходило, что до 1920 года в России вообще не было ни промышленности, ни техники – вообще ничего! Нина Кривошеина возмутилась и взялась доказать, насколько все тут ошибаются. И вот, собрав в памяти все, что услышала о развитии тяжелой промышленности в России от отца, она рассказала «очагу» о фабриках московского или волжского купечества, о теплоходах на Волге, о царицынском военном заводе, который строил ее отец, о телефонизации (одной из старейших в Европе!) и так далее. Сперва ей кто-то возражал, и даже довольно резко, но Нина не дала себя сбить, и кончилось тем, что многие (из более молодых младороссов особенно) признались, что первый раз в жизни все это слышат.

Дмитрий, конечно, слышал не первый раз, но выслушал с удовольствием. Потом, после доклада, подошел к Нине, заговорил об Энске. Нина не забыла и танцклассы у Аверьянова, и Дмитрия, и всех посетителей танцклассов. Вспоминая их, невольно составили довольно унылый список: Мопся Аверьянова в четырнадцатом году сослана, теперь наверняка на коне – ведь власть взяли те, ради кого она предала свой класс, свою семью; Саша Русанова-Аксакова осталась в Энске, бог весть, жива ли; о Варе Савельевой и Тамаре Салтыковой тоже ничего не известно, ведь они тоже оставались в Энске; Витька Вельяминов зверски убит в Одессе; внуки миллионщиков Рукавишниковых и дочери городского головы Сироткина лишились жизни еще в восемнадцатом, в Энске: семьи полностью расстреляны большевиками… Ну и так далее – все это сильно смахивало на мартиролог.

Да, Нина была лицом из давнего-давнего прошлого, однако, немного проводив ее и расставшись около метро (Нина хотела было пройтись, но посмотрела на ногу спутника и приняла его извинения), Дмитрий пожал плечами: она подходила по всем меркам. Но… Теща говорила о человеке, которому он причинил какое-то зло, причем это было связано с выстрелами и войной. При чем же здесь Нина Мещерская? Дмитрий немного повспоминал своих прежних товарищей по оружию. Никто из них не мог его ни в чем упрекнуть! Разве что та старая история с Сашенькиным наследством… Как бишь его звали, того неприятного типа, который шантажировал его на энской «Миллионке», в кабачке «Попугай!», тем, что Дмитрий так необдуманно ввалился в революционное дерьмо? Вроде назвался он Ивановым… что-то в этом роде, незамысловатое такое… Обворожительную даму, его компаньонку, Дмитрий потом встречал (вернее, она, облаченная в умопомрачительный лиловый наряд, облегавший ее, как перчатка, навещала его в петербургском госпитале), а тот господин канул невесть куда… А впрочем, это не он: теща говорила о выстрелах, о людях, говоривших по-немецки… Так-так, горячо, горячо…

– А ведь ей-богу! – внезапно воскликнул Дмитрий и тут же прихлопнул рот ладонью, пробормотав: – Pardon! – потому что от него испуганно шарахнулись две какие-то усталые мидинетки.

А ведь, ей-богу, был такой человек, которому Дмитрий причинил зло, был! Дмитрий отчетливо вспомнил давнюю историю: как он унтер-офицера Полуэктова, большевика, члена какого-то там солдатского комитета, преследовавшего Дмитрия, который пытался скрыться от большевиков, обманутых им, очень удачно отправил в дали невозвратные. Но шанс встречи с ним в Париже был равен не просто нулю – минус нулю! В Германию Полуэктов еще мог попасть, но в Париж… К тому же теща намекала на какую-то благодарность, которую встреченный человек из прошлого должен к Дмитрию испытывать. Да ну, чушь. Чушь невероятная! Какое счастье могло его ожидать? Лагерь для военнопленных? Вот уж велико счастье! Скорей всего, он погиб, вот и счастье вам.

А впрочем, кто знает, как повернулась судьба Полуэктова. «Грядущего нам ведать не дано, и слава Богу, слава Богу, слава…» Верно, верно, Боже, как верно… Дмитрий вдруг остановился, потому что резко заломило простреленную ногу. Именно в тот день, когда развернулась вся эта интрига с Полуэктовым, он был ранен, и раздробленная, с трудом заживленная кость порой давала о себе знать, да так, что искры из глаз сыпались. Очень странно, однако сильнее всего ныла она не к дождю или снегу (такое бывало, само собой, Дмитрий уже привык), а после сильных переживаний. То есть несчастная кость каким-то образом была напрямую связана с сердцем, вот какая штука! Это Дмитрию казалось забавным и невероятным, однако факты вещь упрямая, как сказал известный большевистский лидер. Вот сейчас, стоило только задуматься о такой банальности, как то, что нам не дано ведать грядущего…

Да, банальность разрывала ему сердце!

Боже мой, тогда, в двадцать четвертом, после того, как Таня ворвалась в его номер и схватила за руку, в которой он сжимал револьвер, Дмитрию казалось, что он получил отпущение всех грехов и помилование накануне смертной казни своей души, а главное – награду, которой не заслуживал. Однако он не ведал грядущего. С тех пор минуло тринадцать лет, и то, что казалось – да и было! – духовным возрождением, теперь мягко, плавно, незаметно перетекло в свою противоположность. Свободный полет обернулся путами на крыльях, легкий, стремительный бег – оковами на ногах, восторг – угрюмостью и разочарованием… Нет, не в милой, доброй, бесконечно преданной жене разочарованием, а в себе – как в муже самоотверженной женщины.

Татьяна достойна лучшего, приходилось это признать. Лучшего, чем израненный, угрюмый, изверившийся неудачник, у которого всех-то достоинств – пресловутая l’apparence noble. Алекс Ле Буа – вот кто мог бы стать Татьяне замечательным мужем, и если бы не внезапное явление Дмитрия Аксакова, не та любовь, которой воспылала к нему Татьяна, Лидия Николаевна, конечно, добилась бы своего и свела с Алексом дочь. Католическая церковь снисходительно смотрит на браки между кузенами и кузинами, а Алекс в самом деле прекрасный человек – и везучий в жизни. Даже мировой кризис, сильно подорвавший состояние Ле Буа (в двадцать девятом рухнула Нью-йоркская биржа, и цены резко поползли вверх), не затронул его собственных капиталов – Алекс по-прежнему преуспевал, и именно он поддерживал на плаву все семейство Ле Буа, помогал винодельческим заводикам отца. Конечно, это было лишь тенью прежнего богатства, однако Ле Буа не бедствовали, вот уж нет. Другое дело, что они уже не могли себе позволить содержать «бедных русских родственников»… Хотя Дмитрий не сомневался: не будь его, помощь продолжала бы поступать – от Алекса к Татьяне. А при той неприязни, которую питала к Аксакову Эвелина, при двусмысленности положения Татьяны… Нет, конечно, это невозможно, да и он не мог позволить себе сделаться содержанцем мужчины, влюбленного в его жену.

Дмитрий передернул плечами – не то от брезгливости, которую вызвала пришедшая в голову мысль, не то от холода. Проклятые парижские сквозняки! «Мы мечтали об эмиграции, как о райском блаженстве, а оказалось, что это юдоль печали, вечной стужи и вечной зимы, – уныло подумал Дмитрий. – Нет, в самом деле – здесь словно бы вечно пронизывает студеным ветром, даже в самое теплое время года!»

Он поежился и поглубже сунул нос в шарф, дважды обмотанный вокруг шеи. Вот что в самом деле хорошо у французов – манера носить длинные, уютные шарфы… И еще манера держать себя как-то по петушиному, не то чтобы весело, но как бы задиристо, пусть даже кошки на душе скребут и уже всю ее проскребли до дыр. Вот шел бы сейчас по Ривгошу ихней Невки (так, с легкой руки неунывающей Тэффи, русские называли Левую набережную Сены) обычный парижанин – с каким умилением разглядывал бы он желтые листья, испятнавшие черный, влажный после дождя тротуар, и даже рисковал бы вынуть нос из шарфа, чтобы задрать голову и вглядеться в нагроможденье труб на мокрых графитовых крышах, под прозрачной вуалью тумана и сквозь частую сетку серого дождя. И француз, как бы ни был он измотан жизнью, ощущал бы себя гулякой, спешащим на вечный парижский карнавал. Эх, красота!

Красота, да, нестерпимая красота влажных, чуть прихваченных близкими морозами улиц… Она тем и щемит сердце, что чужая, неродная, ненужная! Париж так и остался Дмитрию чужим, а он так и остался чужим в Париже.

«Живем, как собаки на Сене, – снова вспомнил он Тэффи. – Худо!»

Эх, если бы найти постоянную работу, может быть, исчезло бы неотвязное, мертвящее ощущение чужбины, но нет… Куда только Дмитрий не пытался прибиться в надежде даже не столько заработать, сколько ощутить наконец, что он пристроился, прижился, стал своим в городе. Черта с два! Считай, с двадцатого года, с тех пор, как приехал в Париж, вот уже семнадцать лет он перебивается случайными заработками.

Кем он только не работал! Штабс-капитан Аксаков стоял у станка на заводе «Рено», рядом с присяжными поверенными, бывшими губернскими предводителями дворянства, приказчиками, казаками (впрочем, последних как раз на заводах было мало, они предпочитали трудиться на виноградниках Шампани и Прованса), офицерами. Русским платили меньше, чем французам, но на работу брали охотно: на окраинах французской столицы один за другим открывались химические и автомобильные заводы. Он надевал клетчатые брюки гольф, облегающий френч, краги, кепи – и садился за руль того же «Рено»-такси, развозя пассажиров по Елисейским полям, авеню Опера&#769;, бульварам и Монмартру. Он (бывало и такое) стоял в подвальной посудной какого-нибудь очередного русского ресторанчика, открывшегося в переулках Монмартра или на бульваре Клиши, стоял, погрузив по локоть руки в жирную мутную воду, перемывая новые и новые порции тарелок, а сверху, из ресторана, слышался голос модного Вертинского:

Звенят, гудят джаз-баны,

Танцуют обезьяны,

Мне скалят искалеченные рты.

А я, кривой и пьяный, зову их в океаны

И сыплю им в шампанское цветы!

Впрочем, Вертинский – хоть и спившийся клоун, но еще ничего, в его голосе хотя бы страдание слышно. Гораздо чаще сверху доносилась нестройная «Не вечерняя» или какое-нибудь разухабистое «Ай-нэ-нэ, чавела!» – и Дмитрий с завистью думал, что вот не дал же ему Бог ни слуха, ни голоса, а мог бы петь. Пусть не цыганские романсы, а в хоре атамана Платова, к примеру. Но, увы, увы, нечем петь… А раздробленная нога не дает возможности попасть в группу кубанских джигитов генерала Павличенко, которые пользуются бешеной популярностью, отлично зарабатывают и даже имеют шанс уехать в Америку… О постоянных поездках в Биянкур и участии в киносъемках, как о самом существенном его заработке, и упоминать не стоит, это само собой… Жалкое жалованье не приносило Дмитрию ни покоя, ни радости. Неотступно, как возможное, реальное, ужасное будущее, маячил перед ним образ Аполлона Безобразова – обнищавшего и опустившегося в Париже русского, которого воспел Борис Поплавский, один из лучших писателей-эмигрантов, по мнению Дмитрия. Кстати, он много читал – в метро, в поезде, в перерывах между съемками. Никогда он не читал столько дома, в России, сколько во Франции. С другой стороны, в России читать было некогда и незачем, ведь, читая, мы бежим от реальности, а там не от чего было спасаться, едва успевали жить во все горло! Здесь же Дмитрий беспрестанно «спасался», ныряя из одной выдуманной жизни в другую. Тэффи веселила, Гиппиус и Ходасевич злили, Адамович и Иванов скручивали сердце мукой, Шмелев и Бунин заставляли обливаться слезами о невозвратном. Книги Поплавского, однако, играли совсем другую роль: они были для Дмитрия своего рода плакатом типа развешанных на трансформаторных будках: «Не трогать! Убьет!» или «Осторожно! Электричество!»

«Осторожно! Гибель!» – предостерегали книги Бориса Поплавского. И Дмитрий почти не расставался с тоненькими брошюрками в жалких бумажных обложках, снова и снова перечитывая:

«Волоча ноги, я ушел от родных, волоча мысли, я ушел от Бога, от достоинства и от свободы, волоча дни, я дожил до своих лет… Я сутулился, и вся моя внешность носила печать какой-то трансцендентальной униженности.

Ну что, собственно, произошло в метафизическом плане оттого, что у миллиона человек отняли несколько венских диванов сомнительного стиля и картин нидерландской школы мало известных авторов, несомненно поддельных, а также перин и пирогов, от которых неудержимо клонило к тяжелому послеобеденному сну, похожему на смерть, от которого человек встает совершенно опозоренный?..

Разве не прелестны все эти помятые выцветшие эмигрантские шляпы, которые, как грязные серые и полуживые фетровые бабочки, сидят на плохо причесанных и полысевших головах? И робкие розовые отверстия, которые то появляются, то исчезают, у края стоптанной туфли (ахиллесова пята!), и отсутствие перчаток, и нежная засаленность галстуков? Разве Христос, если бы он родился в наши дни, не ходил бы без перчаток и в стоптанных ботинках и с полумертвой шляпой на голове? Не ясно ли вам, что Христа во многие места, несомненно, не пускали бы…

Летом мне уже становилось все равно. Я ел хлеб прямо на улице, не стряхивая с себя даже крошек. Я читал подобранные с пола газеты. Я гордо выступал с широко расстегнутой узкой и безволосой грудью и смотрел на прохожих отсутствующим и сонливым взглядом, похожим на превосходство.

Мое летнее счастье освобождалось от всякой надежды, и постепенно я начинал находить, что эта безнадежность сладка, и гражданская смерть весьма почитаема, и в ней есть иногда горькое и прямо-таки античное величие.

Я начинал принимать античные позы, то есть позы слабых и узкоплечих философов-стоиков, поразительные, вероятно, по своей откровенности благодаря особым римским одеждам, не скрывающим телосложения.

Стоики плохо брились, думал я, только что мылись хорошо.

И я, правда, ночью, прямо с набережной, голышом купался в Сене…»

О нет, Дмитрий не наслаждался книгами Поплавского! Читая их, он словно бы постоянно шептал молитву: «Ангел мой, сохранитель мой, спаси меня и сбереги, уведи меня от ЭТОГО и лучше ниспошли мне смерть немедленную, но достойную, чем допусти впасть в унижение!» Потому что иногда хотелось бросить мотаться в Биянкур, чтобы торговать своей опостылевшей l’apparence noble, хотелось поплыть по воле волн, опуститься, полететь, как завещал Федор Михайлович Достоевский, вверх пятами и превратиться именно в ту тварь дрожащую, которой так не хотел сделаться омерзительно-обаятельный убийца Родион Раскольников. И сделался-таки!

Опуститься… Смириться…

Забыть былое… Забыть Россию…

Дмитрий думал, со временем это возможно. Однако время шло – а память жалила все острее. Сначала казалось бесспорным: не свергнув Советской власти, нельзя ничем помочь России, так же, как удавленному петлей нельзя помочь, не вынув шею из петли. Однако выходило, что удавленный петлю не то расслабил, не то как-то еще приспособился – и живет, живет! Эмигранты морально и духовно закопались в могилу, чтобы воскреснуть вместе с Россией. Однако выходило, что она-то воскресла, а они…

Конечно, нельзя недооценивать большевистские лозунги и идеи, гипнотизирующие массы, как ничто другое. Но остервенение народа, его-то нельзя сбрасывать со счетов. То самое остервенение, о котором когда-то писал столь любимый Дмитрием Пушкин – правда, имея в виду другое историческое событие:

Зима 12-го года!

Скажите, кто же нам помог?

Остервенение народа,

Мороз, Барклай иль русский Бог?

В их случае остервенение народа было обращено не против «жидов и коммунистов», а против своих, чистокровных русских, таких, как штабс-капитан Аксаков. Они бежали не по своей воле – их выдавили, выгнали из России.

«Как они могут там жить?» – смятенно думал Дмитрий об оставшихся раньше. Теперь все чаще размышлял: «Как мы можем тут жить? Легко говорить про дым отечества, но у нас остался один дым, без отечества! Россия, моя Россия… Ты кончена? Или это нам пришел конец?»

Забыть былое… Забыть Россию…

Все в мире есть, как уверял Лермонтов, забвенья только нет, а потому Дмитрий все же никак не мог отрешиться от забвенья себя прошлого, от всей своей прошлой жизни. Особенно почему-то не благость мирная, а война вспоминалась часто. И воспоминания эти рождали странные мысли, которых Дмитрий сначала боялся и стыдился, а потом все же допустил их до себя – и даже сжился, сроднился с ними.

Не далее как сегодня у младороссов взахлеб нахваливали мощь советской армии. А кто ее создал, эту армию? Так называемые «военспецы», бывшие царские офицеры. Среди них мог быть и он, Дмитрий… Ну да, ведь он же боевой офицер! Если бы не ушел тогда с Витькой из Энска в Казань, не обрубил бы все концы, кто знает, вдруг да отсиделся бы под крылышком влиятельного шурина Шурки Русанова (эх, сколько он в свое время повеселился над тем, что шурина зовут именно Шуркой!), ставшего редактором резко покрасневшего «Энского рабоче-крестьянского листка»?

Правда, в эмигрантской прессе мелькали слухи о многочисленных репрессиях среди советских военных… Но о репрессиях пишут столько и такого, что во все написанное плохо верится. Определенно чушь, как всегда. О Советской России чего только не писали! Однако в последнее время печать стала сдержанней и не искажала факты до неузнаваемости, а просто-напросто снабжала их самыми ехидными замечаниями, благо советская действительность оставляла для таковых комментариев преширокие возможности. А вот во времена революционные и Гражданской войны пресса работала куда более грубо и топорно. Дмитрий, у которого всегда была отличная память – любые стихи мог запомнить, прочитав всего лишь дважды! – кажется, навеки и почти дословно запомнил несколько пассажей, напечатанных в какой-то белогвардейской газете в девятнадцатом году и поразивших его воображение изощренностью фантазии: «На левую руку красноармейцам накладывают особый красный штемпель, дабы облегчить поиск дезертиров. Инженер Рогаль, автор этого изобретения, получил премию в 50 тысяч рублей». Или: «На секретном заседании выступил Ленин. Он заявил, что наш главный козырь – международная революция, без нее русской революции надеяться на успех нельзя. Есть два выхода. Первый: глупо, красиво умереть, даже и с музыкой. Предлагаю второй выход. У нас есть остатки золота и броневики. Вышвырнув ненужных нам людей, мы уйдем со всем этим в подполье». Ну и совсем уж ни в какие ворота не лезущее: «Коммунисты постановили собрать на каждую волость женских волос 3—4 пуда, женского молока – 7 пудов, из каждых 100 человек 75 расстрелять…»

Хотя насчет расстрелов, кажется, вполне соответствовало действительности…

Тогда! Тогда соответствовало! Тогда была война! А сейчас совсем другое время! И даже если кого-то из военспецов все же поставили к стенке, несомненно, они сами того заслужили, в какие-нибудь комплоты антиправительственные ввязались.

Дмитрий покачал головой. Эх, если бы можно было вернуться в армию! Он в юности манкировал службой, даже в отставку, помнится, рвался, но во время войны проникся сознанием, что именно военная служба – самое важное, самое ценное в его жизни. И если бы он был сейчас в России, он тоже мог бы служить в армии. Неважно, красная она или белая. Главное – русская!

Хотя нога, чертова нога…

Хромая сильнее обычного (видимо, дожди не собираются в ближайшее время прекращаться – так же, как и сосущая тоска сердечная), Аксаков поднялся из метро на углу Шатодам и Ле Пелетье, сделал несколько шагов к рю Марти, как вдруг столкнулся с человеком, который быстро шел к метро и на ходу заглядывал в газету.

Газета упала, человек с трудом удержался на ногах, но выронил свой портфель. Он поднимал портфель, а Дмитрий, по укоренившейся привычке сыпля пардонами, начал собирать мигом подмокшие газетные листы. Невольно глянул на текст – и не поверил своим глазам. Чудилось, его мысли подслушал кто-то всеведущий! Подслушал – и немедленно послал на них ответ. Газета оказалась не французская, а русская. «Правда»! С фотографиями военного парада в честь 7 ноября, праздника их революции! «Великой Октябрьской социалистической революции», – мысленно проговорил Дмитрий чуть не впервые в жизни и вдруг ощутил острое желание сказать это вслух.

Наверное, его сочли бы сумасшедшим… Да и ладно, да и пусть считают кем хотят!

– Мерси, мсье, – проговорил между тем человек, протягивая руку за газетой, но Дмитрий не мог расстаться с ней.

Медлил, искательно вглядываясь в бледное, отечное, усталое лицо мужчины с рыжевато-седой прядью, прилипшей ко лбу. Что-то знакомое было в его чертах…. Где-то Дмитрий встречал этого господина, определенно встречал. Если человек читает русскую газету, значит, он русский. Нет, в РОВСе такого нет, точно нет. Где же видел его Дмитрий? На собраниях у младороссов? Или просто здесь, в этом районе, встречал раньше? Да какая, впрочем, разница где?

– Извините, – пробормотал Дмитрий, – вы не могли бы отдать… – Тотчас поправился: – Не могли бы продать мне газету? Очень вас прошу, окажите такую любезность.

– Вы русский? – Светло-зеленые, блеклые глаза человека смотрели настороженно.

– Да.

– Эмигрант?

– Да.

В тяжелом, набрякшем лице мужчины мелькнуло презрение. Понятно. Он из новых, из советских! Сейчас заберет «Правду»… Нет, нельзя, невозможно!

– Дайте газету, дайте! – воскликнул Дмитрий, вдруг лишившись рассудка от внезапного приступа отчаяния.

Лицо неприятного человека смягчилось.

– Ну, берите, коли так, – буркнул он, пожал плечами и торопливо спустился в метро.

Дмитрий посмотрел ему вслед. Мягкая серая шляпа уже скрылась внизу, под сводом подземки.

– Спасибо, – прошептал Дмитрий и улыбнулся, чувствуя себя невероятно счастливым. Даже нога вроде бы перестала болеть. Ан нет, лишь показалось – стоило наступить на нее посильнее, в колено словно вонзили свои когти десяток чертей.

Вот-вот, нечто подобное он ощутил тогда, на позициях, когда упал, не чуя ни ноги, ни себя самого – одну только раздирающую боль, будто в него вонзилась не одна пуля, а десяток.

Дмитрий шепотом выругался, пытаясь встать поудобнее, чтобы не так ломило ногу, – и вдруг вспомнил этого человека.

Полуэктов! Тот самый Полуэктов, о котором он уже думал сегодня!

Дмитрий и не думал, что картины прошлого могут ожить с такой силой и яркостью.

…Вдали слышны звуки боя, а он лежит на земле, беспомощный, почти неживой от боли, настолько ослабевший, что револьвер выпал из рук. «Все! – подумал он тогда. – Теперь я совершенно в их власти! Не то что врага не убить, но даже застрелиться нечем, чтоб не мучили!»

– Noch ein ist verwundet. Ja ist es Offizier![11] – слышен голос рядом.

Немцы! Сейчас пристрелят, конечно. Вот и револьвер не понадобится…

Не пристрелили. Прошли дальше, а около Дмитрия остался санитар и начал перевязывать ему ногу. Потом оставил Дмитрия лежать на том же самом месте, а сам исчез. Дважды начинался обстрел с той и другой стороны фронта, и Дмитрий размышлял, убьют его свои или чужие снаряды. Веселые это были размышления, ничего не скажешь!

Затем вернулись санитары, уложили Дмитрия на носилки и понесли в полевой лазарет – палаточный городок. Несколько палаток были заняты, а та, в которую его наконец внесли, оказалась почти пустая: на полу стояли только одни носилки. Человек, лежащий на них, был почти с головой покрыт шинелью.

«Мертвый, что ли?» – безразлично подумал Дмитрий.

Появился санитар с кофе и бутербродами.

Дмитрий выпил кофе, но есть не мог – затошнило от запаха эрзац-колбасы.

– Не хочешь? – раздался голос с носилок. – Ну дай мне.

Ага, очнулся сосед. Значит, он живой.

Дмитрий повернул голову – да и замер, увидев Полуэктова…

– Ну, тесен же мир, – буркнул тот, невольно отдергивая руку.

– Не хочешь? – Дмитрий разжал пальцы, хлеб и колбаса упали в грязь. – Ну, как хочешь!

Они лежали рядом молча – два врага. Потом Полуэктов не то уснул, не то впал в забытье, только изредка протяжно стонал.

В это время среди немцев началась какая-то суматоха. Дмитрий ловил обрывки фраз. Говорили о внезапном прорыве русских, об эвакуации раненых.

– А с пленными что? Оставим или заберем с собой? – крикнул кто-то совсем рядом, за брезентовой стенкой палатки.

– Приказ – брать только офицеров, низших чинов и унтеров оставлять! – ответил другой.

Дмитрий, словно ему кто в ухо шепнул: «Вот она, надежда на спасение!» – сорвал погоны с шинели, которой был укрыт, сунул их себе под спину. В эту самую минуту полог палатки откинулся. Вбежала молоденькая медсестра – испуганная, растерянная:

– Госпо-один оффицир?

– Не-е… я унтер, – протянул Дмитрий. – Офицер – вона он! – И махнул рукой в сторону спящего Полуэктова.

Солдаты подошли к носилкам, на которых лежал тот, подняли.

– Марш! Несите! – отчеканила медсестра.

Полуэктова вынесли…

Дмитрий не мог поверить в удачу. Боялся верить!

«Многие немцы разбираются в наших знаках различия. Они спохватятся. Полуэктова вернут. Или он очнется и поднимет крик. Его вернут, а меня заберут. Я попаду в плен…»

Потом Дмитрий понял, что обман удался – в лазарете стало тихо. Немцы эвакуировались со страшной быстротой, даже не сворачивали палатки.

Тем временем рана Дмитрия начала кровоточить. От потери крови он впал в забытье и даже не слышал, как в лазарет вошли наши санитары. Не помнил и путешествия на санитарном поезде, где за ним присматривала Варя Савельева, давняя любовь. Не до любви было тогда Дмитрию Аксакову! Он очнулся уже в Петрограде, в военном госпитале. Про Полуэктова он до нынешнего дня почти не вспоминал. Однако…

Так вот кого напророчила теща!

Откуда она знала? Как могла знать? Получается, что… что ей можно верить? Нет, не так – получается, ей нужно верить? И насчет Шадьковича? И насчет лекарства от болезни, называемой ностальгией?

Дмитрий, с трудом соображая, вошел в ближайшее бистро и спросил рюмку виноградной водки. Дорогое удовольствие, слов нет, не для каждого дня, но сейчас Дмитрию нужно было срочно привести нервы и голову в порядок. Не закусывая, только запив граппу водой из графина, стоявшего на столике (вода наливалась из водопроводного крана и подавалась во всех бистро бесплатно), он прочел «Правду» от первой до последней строки, потом снова пересмотрел все фотографии и даже зачем-то перечитал подписи к ним.

Сложил газету, открыл свой полупустой бумажник и долго копался там. Бумажник вполне оправдывал свое название, потому что вместо денег в него было напихано множество никчемных бумажек. Счета, записки, рецепты в фармацию, визитные карточки каких-то уже забытых людей… Не то, не то, не то!

Наконец Дмитрий нашел, что искал. Листок из блокнота с бледной надписью, сделанной автоматическим карандашом. «Рю Федо, 18, пансион «Эгльон», – было начертано убористым почерком. Листок дал ему Шадькович – в РОВСе, возле полуколонны с белой сакурой наверху. Дмитрий взял его тогда из вежливости, но был уверен, что адрес альбиноса ему никогда не понадобится. «Слава богу, не выбросил!» – подумал сейчас он, видя в своей бережливости некий знак свыше.

А предсказание Лидии Николаевны?!

Об этом он вообще старался больше не думать.

Прикинул, где находится рю Федо. А, ну да, вскоре за бульваром Монмартр, если пересечь его по Фробур-Монмартр или рю Друо. Выходило, не более чем в получасе ходьбы отсюда. Жаль, туда никак не подъедешь на метро. Взять такси? Нет, со времен своего «водительства» Дмитрий просто не мог заставить себя сесть в такси – обрыдло! Да ладно, дойдет и на своих двоих.

Он торопливо высыпал на столик несколько франков за граппу, сорвался с места и выбежал вон с такой поспешностью, что это показалось подозрительным официанту, который еще поспешней бросился к столику, чтобы проверить, полностью ли заплачено беглецом по счету. Вышло, что даже с лихвой, очень прилично оставалось на чай. «Ну и чего ж тогда хромой мсье умчался, словно его черти кусали за задницу? – удивился официант, собирая деньги в горсть и ставя пустую рюмку на поднос. – А, ну да, он читал русскую газету… О, эта загадочная русская душа!»

Официант не слишком-то понимал, что значат эти слова, – они ему просто нравились.

* * *

Нам жизнь кутежная мила.

Эх, все бы ела да пила!

Приди же, бравый, поскорей,

Карман очистим, ей-ей-ей!

Лелька с провизгом допела и уткнулась в стакан, как бы горло промочить. У нее и на самом деле саднило в глотке, но вовсе не от пения и не от духоты. И не душно ей было ничуточки. Наоборот, озноб пробирал, и, если честно, сейчас она выпила бы не холодного ситро, а горячего чаю, а еще лучше – водки. Но здесь, в Доме культуры, водки в буфете нет, поэтому мужчины берут себе пиво, а женщинам – приторно-сладкое ситро. И еще пирожные к нему суют – жирные-прежирные эклеры, от них в животе невыносимая тяжесть.

– А ну-ка еще спой! – раздался голос рядом. И немедленно вокруг стало как-то подозрительно тихо.

Лелька повернула голову – и ахнула, приоткрыв губы, когда увидела остановившегося рядом мужчину. Вгляделась в его лицо…

– Чтой-то вы сказали, дяденька? – протянула писклявым, испуганным, девчоночьим голоском. – Спеть? А что? Да мне медведь на ухо наступил, еще когда из мамкиного брюха вынимали…

Кто-то из стоящих поодаль хохотнул, но тотчас испуганно замолк.

– Но ты же только что пела, – сказал высокий человек, остановившийся рядом с Лелькой. – Про жизнь кутежную… Откуда ты такие песни знаешь?

– Простите, дяденька! – заныла Лелька, елозя рукой по лицу, якобы вытирая слезы раскаяния, но в то же время заботясь о том, чтобы не свести румяна, старательно наложенные на впалые, исхудавшие щеки. – Больше не буду. Что с меня взять, я ж дитя окраины, кто меня растил, кто воспитывал? Никто. Ни мамки, ни тятьки, ни брата родного, чтоб заступился за девочку-припевочку…

И она вдруг громко, как-то нарочито задиристо пропела такую забористую частушку, с такими выражениями и намеками, что народ кругом не то что ахнуть не смог – просто дышать забыл.

Тишина воцарилась мертвая, мертвецкая… Нет, настороженный Лелькин слух все же уловил легкое поскрипывание паркета – это крадучись удирали из зала люди осторожные, предусмотрительные, которые нюхом чуяли, что сейчас распоясавшуюся девку, видать, хватившую лишнего и осмелившуюся пропеть такую скандальную частушку, и где – в главном очаге энской культуры, во Дворце имени Свердлова, да еще в присутствии кого – самого товарища Верина, зампреда облисполкома, который почтил молодежный вечер своим присутствием… – сейчас ее выведут отсюда под белы рученьки, сунут в «воронок» – и поминай как звали! Куда более значительные лица исчезали бесследно в эти бурные времена, а уж девчонка сгинет в одночасье – никто и не чихнет вслед.

Лелька чуть покосилась в сторону. Ее кавалеров поблизости уже не было. Эх, ну и мущ-щина нынче пошел! Того и гляди, придется домой в одиночестве возвращаться, проводить будет некому. Вот разве что в каталажку упекут…

– Забавно, – проговорил Верин и чуть растянул губы в улыбке, чтобы показать, что ему и впрямь забавно. – Помню мое босоногое, нищее детство в сормовских переулочках. В ту пору такие песенки там можно было на каждом углу услышать. Сам их певал, каюсь. Дурак был, молодой, безмозглый. Но сейчас же другое время! Как говорится, другое время, другие песни. Верно? – И он пропел не без приятности:

Дан приказ – ему на запад,

Ей – в другую сторону.

Уходили комсомольцы

На Гражданскую войну.

Уходили, расставаясь,

Покидали тихий край… —

немедленно подхватил жиденьким баском какой-то лизоблюд, по брюшку и костюму видно, что допущенный к закрытому партийному распределителю, и уже начал руками махать, чтобы дирижировать хором, который, предполагалось, должен был немедленно образоваться из таких же лизоблюдов. Но нет, хор почему-то не образовывался, более того – толпа все упорней расползалась по фойе.

– Я этих ваших песен не знаю, – пожала плечами Лелька, играя глазами и то и дело обращая их к синим глазам товарища Верина. Зампред смотрел на нее жадно, горячо, и Лелька купалась в его взгляде, словно весенний воробышек в первой дождевой луже – барахтаясь, встряхивая головой, чистя перышки и охорашиваясь. – Я свои собственные пою. И ежели кому они по нраву или, к примеру, детство босоногое охота вспомнить… – Тут она словно бы прилипла глазами к глазам товарища Верина и медленно проговорила: – Те могут прийти меня навестить на улице товарища Загорского, бывшей Малой Печерской. Возле Варвариной часовни дом, так я там с бабкой квартирую в полуподвальчике. А ежели иным в наши убогие хоромы заглянуть не по чину, то они в машинах меня возле заготконторы, где я по клавишам пишмашинки колочу, поджидают и везут либо к себе на квартиры, либо прямо в авто я их обихаживаю.

– Боже мой! – взвизгнула какая-то дама в длинном синем платье и чернобурке, вся такая, с пергидролевым перманентом, сразу видать, супруга ответработника. – Да как вы можете такие вещи говорить, девушка?

– Девушка… – нагло ощерилась на нее Лелька. – Скажешь тоже! Нашла девушку, тоже мне. Я уж и не помню, когда целкой была. Может, я такой и родилась!

– В милицию ее! – простонала дама. – Надо вызвать милицию!

– Выйдите отсюда, – негромко сказал Верин, подходя к Лельке ближе и сильно сжимая ее руку. – Вы черт знает что несете. Она пьяная, товарищи! – воскликнул он громко. – Она пришла сюда пьяная! А здесь, видимо, пивка добавила, вот ее и развезло. Уходите отсюда, девушка. Идите проспитесь да хорошенько подумайте над вашим поведением. Не позорьте себя перед людьми!

– Виктор Павлович! – Возле плеча Верина образовалась какая-то круглая, донельзя приличная и неразличимо-гладкая рожа. – Позвольте, я и правда милицию вызову. Или сотрудников НКВД прикажете? Нельзя ее отпускать. Кто знает, что у нее на уме! Еще проверить надо, по чьему наущению она пытается своими бесстыжими, непристойными частушками сорвать вечер трудового населения нашего прекрасного города, посвященный…

– Стоп! – властно махнул рукой Верин. – Избавьте меня от чтения вслух газетных передовиц, товарищ Липский. Если мы будем тратить время нашей милиции и органов на всякую подгулявшую девицу, у них не будет времени ловить врагов народа. Ясно?

Липскому было до того ясно, что он аж слов не находил.

– Послушайте, гражданка… – начал Верин. – Как вас зовут?

– Полякова, – ответила Лелька, глядя снизу вверх, и быстро облизнула губы кончиком языка. – Меня зовут Елизавета Полякова.

– Лиза, значит, – кивнул Верин. – Ну что ж, Лиза, вам сейчас лучше пойти домой и…

– Какая я тебе Лиза? – перебила она обиженным голосом. – Поди-ка, назови меня так еще раз, я тебе всю рожу ногтями порву! Меня все Лелькой зовут. Понял?

Верин только что глаза не вытаращил. Очередные ахи-охи ворохом полетели из потрясенной толпы.

– Уходите, Ли… Леля, – быстро проговорил Верин. – Уходите. И чтоб я вас больше в таком состоянии не видел, понятно? Завтра сам проверю, как вы себя ведете.

– Не кисни, ширмач подержанный! – буркнула Лелька и под общий громкий возмущенный «ах!» процокала каблучками вниз по мраморной лестнице, бросив косой взгляд на Верина, стоящего наверху, на площадке, – вид у него был ошарашенный, словно получил бутылкой по кумполу.

А вот интересно, какой бы у него сделался вид, кабы Лелька сказала ему то, что хотела сказать: «В петле бы тебе ногами подергать!» То-то удивился бы! Небось ушам бы не поверил.

Перелив вальса долетел сверху, из распахнувшейся двери колонного зала, обвил Лельку, словно длинный шелковый шарф. И настроение у нее вмиг изменилось.

«На сопках Маньчжурии»! Ее любимый вальс! Любимый вальс отца! Лелька помнит, как при звуках этой мелодии его глаза словно бы уплывали куда-то и он напевал негромко и грустно, ну так грустно, что Лелька не могла сдержать слез:

Тихо вокруг,

Сопки покрыты мглой,

Вот из-за туч сверкнула луна,

Могилы хранят покой.

Теперь слов никто и не знает. Музыка играет, а песню не поют. Война с Японией, кто о ней помнит, кому она нужна, наследие проклятого прошлого…

Мама терпеть не могла этот вальс. Отец при ней и не пел никогда, но Лелька помнит, как он иногда шептал, взяв дочку на колени, прижав к себе и уткнувшись губами в ее волосы:

Тихо вокруг,

Ветер туман унес,

На сопках Маньчжурии воины спят

И русских не слышат слез.

Ах, как не хочется уходить! Как хочется потанцевать под любимый вальс отца! Вот сейчас вернуться, бросить шубку коротконогой гардеробщице, взбежать на площадку, войти в зал, положить кому-нибудь руку на плечо и полететь, закружиться…

Хотя нет, после того скандала, который она устроила, ее вряд ли кто осмелится пригласить. Вот разве что Верин… Нет, и он, конечно, не решится. Во всяком случае, сейчас.

Спустившись к гардеробу, Лелька обернулась к зеркалу – и увидела отражение Верина, так и стоявшего на площадке. Он следил прищуренными глазами за Лелькой, но каково выражение его взгляда, понять было невозможно.

Ничего, у нее еще будет время это понять. Будет-будет, или она ничего не понимает в мужчинах! А уж в их-то породе она толк знает. Только один человек есть на свете, которого она никогда не поймет, – ее родной брат. Красивый, умный, образованный, на работу устроился такую, что жить бы да радоваться, одеваться в распределителе и продукты по особым талонам получать. Нет же, он живет, словно в узел завязанный, в мертвую петлю, и всех вокруг себя норовит такими же сделать. Никого ему не жаль. Ни няню умирающую, ни сестру… еще живую. Пока живую. Но долго ли она протянет при такой-то жизни?

Лелька незрячими глазами смотрела на плакаты, во множестве расклеенные в фойе: «Сифилис не позор, а несчастье!», «Кто ходит к проституткам, тот подрывает устои мировой революции!», «Если есть в тебе хоть капля революционной сознательности, пройди обследование у венеролога!» – и думала свою думу.

– Эй, – подтолкнули сзади, – не спи, замерзнешь!

Понятно, подошла Лелькина очередь брать шубу.

Сунула номерок в окошко.

Гардеробщица, коротышка коротконогая, с непомерно огромным носом, приволокла Лелькину шубейку, сунула чуть не в зубы, будто вражине какой, ожгла зелеными ведьмачьими глазами:

– Чо тут стала, одеваться вон туда иди, народу мешаешь. Одна ты здесь? Ну, чо выпялилась?

– Чо, чо… – передразнила Лелька. – Через плечо, да по уху! Ясно тебе, чокалка задастая?

И пошла дальше, ловя дальние переливы вальса и мурлыча под нос:

Плачет, плачет мать родная,

Плачет молодая жена.

Плачут все, как один человек,

Свой рок и судьбу кляня!

Вышла на крыльцо меж стройных колонн, постояла немножко, словно ждала кого-то. Нет, сегодня он еще не осмелится. После такой свары? Нет! Разве что завтра появится. А может, Лелька перестаралась немножко? Может, следовало вести себя чуть потише, поосторожней быть? Мужчины любят покорных телок…

Ну вот еще, тихих да покорных телок у него хоть пруд пруди, а такую вот, огневую, непокорную, поди поищи!

Придет, никуда не денется. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра.

Она сбежала со ступенек и подняла голову к небу. Кругом Дома культуры горели фонари, и звезды были чуть видны: маленькие, невзрачные, колючие. А вот у них на улице Загорского, бывшей Малой Печерской, никаких фонарей нет, а звезды есть. Особенно осенью – такой щедрой россыпью они по небу разбросаны, глаза разбегаются, одна другой краше. И с бывшей Дворянской их видно так же хорошо… Эх, звезды, звездочки… Ничего так не любит в жизни Лелька, как на вас смотреть!

Рядом кто-то глубоко, протяжно вздохнул, да так неожиданно, что Лелька ойкнула и подскочила. А, да это лошадь! Наверное, одна из последних извозчичьих лошадей в городе. Теперь все норовят на трамваях да на такси ехать (и не жалко же трудовых денег!), извозчиков мало осталось, еще в Заречной части их худо-бедно найдешь, а здесь, в Верхней, по пальцам одной руки перечесть можно. Лошадь стоит, сунув морду в торбу с овсом, а хозяин, видать, пошел под окна Дома культуры – музыку послушать. Вон сколько народу собралось, всем охота зайти внутрь, но пускают только по пригласительным билетам. А билеты выдают в профсоюзе да в парткоме…

«Ну и что изменилось с вашей революцией? – ехидно хихикнула Лелька. – Как раньше народ топтался под окнами Дворянского собрания, так и сейчас топчется он под окнами Дома культуры имени Свердлова!»

Лошадь снова вздохнула, и Лелька, стянув фильдекосовую перчатку (подарок одного кавалера, тепла с нее никакого, даже вроде бы еще сильней холодит ладони, зато красота неописуемая!), коснулась ее теплой головы с белесой пролысинкой во лбу.

…Когда они жили в Маковеевке (теперь это центральная усадьба колхоза «Беззаветная преданность Ильичу»), у Михайлова, дяди-Гришиного брата двоюродного, который их всех, беглых из Энска, приютил, была кобыла Белянка. Лелька ее обожала. Чуть что не так, чуть глаза на мокром месте, бежала к Белянке. Первое время, когда они только что приехали из города и Лелька никак не могла понять, что за беда обрушилась на их головы и почему так страшно поменялась жизнь, она часто плакала рядом с лошадью и из конюшни почти не выходила. Няне было не до детей: ухаживала за их матерью. Та почти совсем сошла с ума (Лелька помнила еще давние, еще городские разговоры, мол, она всегда была со странностями, ей бы полечиться у хорошего психиатра, в Европе, сейчас очень модно дамам из общества у психиатров лечиться… Лелька, конечно, не знала, кто такой психиатр, но ежели у него лечатся, видимо, это врач такой), и ни на минуту мать нельзя было оставить одну: она так и норовила что-нибудь с собой сделать. По ночам дядя Гриша ее связывал и уносил в пустую конюшню, укладывал в старые пошевни, на сено, прикрывал бараньей шубой, чтоб не мерзла. Ночевать с матерью в одном доме было нельзя – она своими причитаниями никому не давала спать. Днем за ней следила, не спуская глаз, няня. Но как-то раз Лелька свалилась с качелей, которые дядя Гриша повесил для нее под яблоней, няня до смерти перепугалась – думала, она себе кости переломала. Лелька и правда так ушиблась, что почти дух вон, ни встать не могла, ни слова сказать. Пока няня отлила ее водой, пока растормошила, пока убедилась, что девочка жива и вроде бы даже цела и невредима… вернулись в дом, а там пусто. Мать исчезла. А куда? Невесть куда. Искали на берегу реки, думали, утопилась, но спустя неделю нашел ее дядя Гриша в заброшенном омшанике. Где-то раздобыла она осколок стекла и перепилила себе вены на руках. Так и сидела, мертвая, свесив голову на грудь и разбросав изрезанные руки: в лужах свернувшейся, усиженной мухами крови.

Лелька этого не видела – ее жалели, мертвую мать не показали, соврали: мама, дескать, уехала лечиться. Правду ей рассказал Гошка, но много позже, много позже… когда сообщил, что от нее требуется, какую судьбу он ей уготовил. Лелька не хотела. Она хотела учиться и жить – как угодно, плохо ли, хорошо, жить той жизнью, за какую могла зацепиться. Но Гошка – он как протопоп Аввакум, который дал себя в срубе сжечь, а от старой веры не отрекся. Фанатик! Он напомнил Лельке дяди-Гришины рассказы о том, как убили отца. Напомнил, какой смертью умерла мать. Он поведал, почему они носят фамилию няни, а не свою собственную. Открыл сестре, кто такой дядя Гриша на самом деле и почему он тоже носит чужую фамилию. А потом напомнил про Белянку…

Это было, когда семью Михайловых раскулачили. Дядя-то Гриша успел накануне ночью уйти из деревни – уже потом, спустя много лет, он снова нашел детей с няней и привез их обратно в Энск. Сам он жил в землянке на окраине города, вкалывал на строительстве нового автомобильного завода как проклятый, чтобы за жилье семьи платить, чтобы Гошка с Лелькой учиться могли, чтобы обезножевшая няня ни в чем не знала недостатка.

Ну так вот о Белянке. Когда Михайловых раскулачили, у семьи забрали все – сундуки, горшки, лавки, все до последнего половика и рушника. Даже чугун со щами недоваренными унесли из печи и реквизировали в пользу «беднейшего крестьянства». Про корову с лошадью и говорить нечего. Когда их уводили со двора, няня и жена хозяина рыдали в крик, а председатель комбеда куражился:

– Жалко? А ты подойди, погладь скотинку-то! Погладь на прощанье!

А рука у него так и плясала на открытой кобуре, подвешенной к поясу.

Женщины остереглись – не пошли и Лельку не пустили, а вот на соседнем подворье хозяйка не выдержала и кинулась к своей Пеструшке. Председатель комбеда увидел это, выхватил пистолет и ногу прострелил… Уж неведомо, что он задел в той ноге, только всю ночь бедняжка криком кричала, а к утру умерла – сердце боли не выдержало.

Михайловскую корову увели из села – вроде бы на мясо скотину кулацкую сдавали, так говорили. А Белянку поставили в колхозную конюшню. Да какая там конюшня, название одно: сарай с зияющими проемами окон. Лошади слонялись день-деньской непоеные, некормленые, необихоженные, по колено в навозе, зачервивели все. Потом они сапом заболели, их заперли в конюшне да и сожгли живьем – всех, кто остался еще. Но Белянки среди них уже не было, она накануне сдохла. За день до того Лелька словно почуяла что-то – всегда за версту конюшню обходила, как няня наказывала («Не то пристрелят, ироды, как вон Федосьюшку пристрелили!»), а тут не выдержала, подбежала… и тотчас из проломанного окна высунулась запаршивевшая, облысевшая голова Белянки. Повернула голову, поглядела на Лельку – и из глаз ее медленно потекли слезы… настоящие слезы. Лелька как стояла, так и упала с криком.

Неизвестно, что было бы, когда б ее увидал уполномоченный, или председатель колхоза, или предкомбеда. На счастье, какой-то добрый человек мимо шел, подобрал девчонку, отнес домой. Она неделю в горячке билась, а потом ночью пришел за своими дядя Гриша и увел в Энск.

Ну вот… Про Белянку Гошка тоже напомнил сестре, когда рассказал, как она должна жить и как умереть. И после уже Лелька с братом не спорила. Ну что ж, кому Бог дает жизнь на радость, кому на мучение. Так вот всей их семье суждено было сгинуть мученической смертью. Гошка считал, что они не вправе жить счастливо, зная, какую смерть приняли их родители. Что их долг – такие же муки. Только тогда они смогут воссоединиться с отцом и матерью после смерти. Лелька сперва рыдала от несправедливости судьбы, а потом смирилась. Ну, коли суждено, так суждено! Теперь ей хотелось только одного – чтобы все кончилось поскорей.

– Может, давай его просто подстрелим где-нибудь, а? – предлагала она брату.

Но Гошкин план был непростой, серьезный был план.

– Я ведь не только ему отомстить должен, – говорил он сестре, мрачно блестя черными глазами. – Я их всех должен к ногтю… Понимаешь? А для этого мне время нужно. Время и силы.

Но вот теперь время пришло! И если Лелька повела себя так, как надо, Гошка скоро получит то, что хотел.

А она… Она получит право на покой где-нибудь вон там, среди дальних-дальних звезд. Родители небось давно заждались, все смотрят, смотрят с вышины, гадают: ну когда ж их деточки к ним придут? Когда?

Скоро, милые, скоро мы снова будем вместе, как раньше! И отец возьмет Лельку на колени и споет, дыша ей в теплые волосы:

На сопках Маньчжурии воины спят

И русских не слышат слез…

Ну да, там, среди звезд, она уже не будет проституткой Лелькой, а снова сделается Лизой, Лизонькой, маленькой девочкой, какой она была когда-то, во времена незапамятные… Была, да. Бы-ла! И этого изменить нельзя, этого никто у нее не отнимет.

Лелька еще раз погладила белесую пролысинку на лошадиной голове и пошла прочь от Дома культуры имени Свердлова. Отсюда, с улицы Октябрьской (бывшей Дворянской), не слышно было вальса «На сопках Маньчжурии», но Лелька не переставала тихонько напевать:

Пусть гаолян

Вам навевает сны.

Спите, герои русской земли,

Отчизны родной сыны.

Подходя к дому, Лелька посмотрела вниз, на свое окно, едва поднимающееся над землей, – и сердце екнуло, когда она увидела промельк света за стеклом. Значит, Гошка пришел…

Брат встретил ее в дверях:

– Ну как?

– Сказал, завтра.

Обрадованный Гошка схватил ее в объятия:

– Лелечка, умница моя! Правда? Дай я тебя расцелую!

– С ума сошел, – проворчала она и заслонилась локтем. – Жить надоело? Нет уж, держись от меня подальше!

Брат послушно отошел, а Лелька допела наконец песню:

Вы пали за Русь,

Погибли за Отчизну.

Поверьте, мы за вас отомстим

И справим кровавую тризну…

* * *

Ну да, начиналось все мило, интригующе, многообещающе.

Однажды, около полудня, когда клиент совершенно не шел и Лидия просиживала свое подержанное кресло в полной праздности – дошла даже до того, что сама себе начала гадать, а это уж самое последнее дело, ибо начинаешь видеть в картах не то, что они говорят на самом деле, а то, что хочешь увидеть, – тренькнул звонок. Лидия радостно вскинулась, глянула в «глазок» и довольно улыбнулась, увидав элегантную даму своих лет. Исключая молодых людей с похотливо горящим взором и некоторым взбугрением под ширинкой, она больше всего любила именно таких посетительниц. Свои, можно сказать, сестры по несчастью. Их беды, радости и невзгоды читались так же легко, как «Le calendrier pour dames», «Дамский календарь», пустенький журнальчик, содержащий кулинарные и косметические рецепты, а также шутки, которые отличались просто-таки первозданной простотой и были рассчитаны на особ, совсем недавно произошедших от обезьяны либо только сотворенных из Адамова ребра – кому как больше нравится. Своими точнейшими прозрениями и оптимистичными предсказаниями Лидия повергала таких дам в священный трепет, а потом в счастливые слезы.

Даме, вошедшей в салон, было за сорок… Хм, понятие растяжимое. Она выглядела определенно помладше Лидии, может быть, лет на десять. Несколько пухловатая фигура, но все еще стройна, одета с безупречной простотой, причем это не la confection, готовое платье, которое благодаря магазинам Поля Пуаре неудержимо входило в моду даже среди самых достаточных людей, и отнюдь не изделие кого-то из русских couturiers (их стиль, несущий на себе отчетливый оттенок того московского провинциализма, который так коробил еще Пушкина, Лидия за сто шагов могла узнать!). Пепельно-серый костюмчик явно был из maison французской модной звезды Шанель. Туфли на каблуке, качество – выше всех похвал. Жемчужного оттенка шляпка («поганкой», с мягкими полями, самый последний крик!) являлась прелестным обрамлением бело-румяному лицу с влажными черными глазами, которые так и хотелось сравнить с глазами лани – и именно испуганной. Вообще дама очень напоминала ту особу, которая изображена на картине Крамского «Неизвестная», только она была поста… пардон, повзрослевшей лет на пятнадцать-двадцать и одетой в соответствии с модой нового времени. В ее лице было нечто от красивой еврейки, и Лидия насторожилась: эти в обращении очень милы, конечно, однако жмутся над каждым франком и даже сантимом, на чай не оставляют, а порой вообще норовят уйти, «забыв» заплатить… Впрочем, наученная горьким опытом, Лидия никому не начинала гадать, не получив сперва гонорар за визит.

Ну, уселась клиентка, Лидия вынула ей для начала из колоды Таро три карты… и попала, что называется, в самое яблочко. Выпала посетительнице перевернутая десятка кубков (разлады, раздоры, гнев, ярость) между прямой дамой кубков (милая, мягкая, женственная особа) и перевернутым королем мечей (злой человек, эгоист, холодный, жестокий и расчетливый).

Потом Лидия разложила цыганское гадание с джокером. Растолковывать карты даже не понадобилось: «дама кубков», она же дама черва, разрыдалась и сама все рассказала о своей злосчастной жизни. Впрочем, не такой уж и злосчастной. Эмигрантка, конечно, она нашла себе богатого русского, который еще до войны четырнадцатого года сотрудничал с французами и имел в Париже небольшую, но вполне преуспевающую фирму по ремонту телефонных аппаратов – модной новинки, которая давно перестала быть данью моде и новизне, а стала жизненной необходимостью. Мсье Гаврилов холост, любим женщинами и, конечно, ужасно важничает, понимая свою ценность как объекта женского внимания. Нине Яковлевне – так звали посетительницу – он не раз признавался в пылких чувствах, она уже ждала предложения руки и сердца, однако в последнее время огонь в сердце Данилы Ильича, к несчастью, несколько поугас. И он прочно замолчал о том, что так мечтала услышать Нина Яковлевна. Она пришла к гадалке, надеясь услышать слова надежды и утешения, однако карты показали нечто совсем иное…

– Не надо отчаиваться, – сказала Лидия, глядя на Нину Яковлевну со всем возможным сочувствием. – Мы с вами сейчас раскинем карты снова и спросим у них о том, что делать и как быть в этой ситуации…

– Да не надо ничего спрашивать! – с внезапной решительностью воскликнула любительница серых оттенков. – Я сама знаю, что делать и как быть! Но вы должны мне помочь, вот что!

– Всей душой! – кивнула Лидия, почуяв, что затевается нечто интересненькое. – Сделаю все, что в моих силах!

И Нина Яковлевна открыла ей, чего она хочет. Оказывается, предмет ее сердечных трепетаний – человек очень суеверный. Свято верит всевозможным гадалкам и предсказательницам, это отлично известно всем его знакомым, и они снабжают его адресами салонов, которые только открываются в Париже. Недавно ему дали адрес мадам Лидии, и нынче вечером мсье Гаврилов собирается ее навестить, дабы спросить совета о том, как жить… Нина Яковлевна, зная о его намерении, нарочно его опередила и прибежала к мадам Лидии. Она просит, нет, умоляет гадалку: не просто так раскинуть перед Данилой Ильичом карты, а раскинуть со смыслом. Так, чтобы мсье понял: сама судьба пророчит ему не проявлять нерешительность, не мучить свою милую подругу, Нину Яковлевну, а немедля схватить ее за руку и тащить под венец. А если упустит такую драгоценную даму кубков или черва, то весь свой век несчастен будет!

Разумеется, Нина Яковлевна готова заплатить мадам Лидии столько, сколько та запросит…

Разумеется, мадам Лидия назвала самую высокую цену, которая только пришла ей на ум.

И Нина Яковлевна выложила деньги, не последовав примеру своих соплеменников. А потом ушла, чуть не припрыгивая от радости, словно маленькая девочка.

Лидия смотрела ей вслед не без сочувствия: ну и глупа же ты, господи! Ну как можно прожить столько лет и остаться такой дурочкой?

Дураки и дуры – любимые клиенты гадалок и магов всех мастей.

Лидия Николаевна на радостях сбегала в соседнее бистро и заказала обожаемый жюльен – нет, три порции жюльена! А еще рюмку кюра на аперитив, чашечку кофе, козий фромаж и слоеный яблочный пирог на десерт. Деньги… Ах, как хорошо, когда есть деньги, когда их много и они не иссякают! Вернулась в салон, причесалась поинтересней, выпустила челку на лоб, надела несколько серебряных перстней, купленных все на том же маленьком пюсе на углу авеню Трюдан и рю де Марти и очень красиво смотревшихся на ее длинных, худых пальцах, села в кресло поудобнее, задрала ноги на спинку стула, чтобы не отекали, и задумалась о том, что она будет делать нынче вечером, когда к ней заглянет этот ремонтер телефонов, завидный жених.

Вот именно – завидный жених!

Ну что ж, Лидия раскинет перед ним карты, конечно. И можно заранее предсказать, что ее карты покажут: чтобы король мечей держался подальше от истеричной дамы кубков! Чтобы немедля прервал с ней всякие отношения! А искал бы счастья в объятиях дамы пентаклей: чувственной, практичной, высокодуховной – идеальной подруги для любого мужчины! Такие дамы приносят счастье, с ними раскрываются лучшие мужские качества. К несчастью, дамы пентаклей чрезмерно разборчивы, они предъявляют мужчинам слишком высокие требования, оттого часто остаются одни. «Да вот вам живой пример, – скажет вслед за тем Лидия. – Я – дама пентаклей, и я одна в жизни…»

Разумеется, мсье Гаврилов немедля бросит на нее заинтересованный взгляд. Ну а дальше… Нет, Лидия остерегалась загадывать, однако твердо решила сделать все, чтобы одним взглядом дело не ограничилось. Она придирчиво осмотрела покрывало на кушетке. Вполне чистое, и если вдруг, то… сойдет! Постельного белья здесь нет, да и слишком уж это по-мещански было бы – стелить постель. Лучше так, как бы налегке, как бы непритязательно… Однако надо сделать все, чтобы визит к гадалке запал Гаврилову в душу!

Лидия вдруг почуяла, что жизнь дает ей очень хороший шанс устроить свою судьбу как надо. Сколько можно жить одной, рассчитывая только на себя? Ей нужен мужчина! Приличный, надежный мужчина, желательно муж, ну а если нет, то хотя бы состоятельный ami. Зачем отдавать мсье Гаврилова, который подходит на эту роль по всем меркам, какой-то Нине Яковлевне, если можно забрать его себе?

Гаврилов суеверен? Прекрасно! Если, чтобы убедить его в необходимости связать свою жизнь с мадам Лидией, придется вызвать с того света дух Клеопатры, мадам Лидия таки сделает!

Да, похоже, Нина Яковлевна окажется первой еврейкой, которую обвела вокруг пальца русская…

«А если Гаврилов мне не понравится?» – мелькнула вдруг опасливая мысль, однако Лидия немедля изгнала ее прочь. Судя по отзывам Нины Яковлевны, Гаврилов совсем не урод и вдобавок не жаден. А что еще требуется от мужчины? Лидия уже не в том возрасте, когда следует смотреть в зубы дареному коню… Ничего, стерпится – слюбится!

Спустя два часа раздался долгожданный звонок – вкрадчивый такой, некоторым образом даже интимный… Лидия, ощущая в душе давно забытый трепет, открыла дверь и поняла, что опасалась напрасно: перед ней стоял весьма, весьма привлекательный господин. Довольно высокий, правда, изрядных «плепорций», как любил выражаться давний знакомец Савва Морозов, муж незабвенной подружки Зинули, впоследствии Рейнбот, но полнота его не безобразила, а лишь добавляла солидности. Пухлые, тщательно выбритые щеки сообщали лицу добродушное выражение. Близко посаженные серые глаза были прикрыты стеклами очков в дорогой золотой оправе. Прекрасный костюм, располагающие манеры… Давно Лидия не видела столь хорошо одетых и столь вальяжных русских! На миг показалось, что вернулись давние, полузабытые времена, и не какая-то полунищая (давайте будем смотреть правде в глаза, от себя-то зачем таиться?) гадалка, которая заискивающе принимает богатого клиента в своем обшарпанном салоне, а госпожа Шатилова, супруга управляющего сормовскими заводами, облаченная в элегантное творение знаменитой мадам Ламановой, устраивает прием для выфрантившихся энских толстосумов, которые с изумлением пялятся на модный стол а-ля фуршет… Остро вспомнилось вдруг, как на одном таком приеме она, донельзя разволнованная расспросами начальника сыскной полиции, обворожительного и зловещего красавца Смольникова (ах, царство ему небесное, бедняжке, какая ужасная кончина его постигла, безвременная, бесчеловечная!), отправилась отдохнуть в свой будуар – и застала там свой кошмар тех дней, Бориску, который явился убить опасную свидетельницу, но кончил тем, что…

Вот именно – кончил тем, что!

Ах, господин Гаврилов вряд ли будет радовать в постели такими изысками, на какие горазд был незабвенный Бориска, но…

«Да ты сперва замани его в постель, голубушка!» – сурово одернула себя Лидия. И вообще, Гаврилов помладше Лидии лет на пять, никак не меньше. Ерунда, конечно, однако мужчин именно в этом возрасте страстно влечет к юным дурочкам, а вовсе не к зрелым женщинам… Впрочем, если его тянуло к Нине Яковлевне, то почему не потянет к Лидии? Надо просто-напросто более тонко вести игру, и добыча никуда не денется!

И Лидия пригласила Гаврилова присесть к столу, на который и начала выкладывать карты изящными, точными, отработанными движениями, загадочно и маняще поблескивая серебряными перстнями.

Пока Лидия всматривалась в расклад, Гаврилов так и рыскал взглядом по ее рукам, по груди, по лицу, всматривался пытливо, словно пытался отыскать что-то заветное, может быть, даже жизненно необходимое…

«Найдешь, найдешь!» – мысленно посулила Лидия, торжествуя, что еще ни слова не сказала, а уже пробудила в визитере столь явный мужской интерес к себе.

Карты легли одна к одной (а как же иначе, Лидия заранее их подобрала в задуманном порядке!), живописуя одинокую, смятенную душу человека, который, чувствуя себя неуверенно и одиноко в нашем жестоком мире, стремится к союзу с красивой женщиной, в которой он видит истинно родственную душу. Однако он ошибается, ошибается, ему нужна совсем другая женщина…

– Ничего подобного, – внезапно прервал Гаврилов сладокозвучное пение сирены по имени мадам Лидия, – это вы ошибаетесь, сударыня. Жестоко ошибаетесь. А вот я не ошибся, когда предложил Инне вновь прибегнуть к вашей помощи. Вы остались верны себе – обожаете интриги, так и норовите замешаться в ситуации, которые думаете повернуть себе на пользу, а между тем они именно что оборачиваются против вас.

Лидия натурально вытаращила глаза.

– Какая Инна? – пробормотала ошарашенно. – Я никакой Инны не знаю. Какие интриги? Как вы смеете говорить мне подобные вещи? По какому праву?

– По праву нашей с вами старинной дружбы, дорогая Лидия Николаевна, – приветливо проговорил Гаврилов, снимая очки и устало потирая переносицу, на которой осталась красная бороздка. – Старинной, стало быть, дружбы, восходящей еще к энским временам.

– Да вы бредите! Какая дружба, какой… – Лидия хотела сказать «какой Энск», но словно онемела от резко ударившего воспоминания.

Эти серые, близко посаженные глаза… Этот нагловатый, затаенно-пугающий взгляд… Да нет, не может быть!

Или может?

Она невольно встала. Предупредительно поднялся и загадочный посетитель.

Кой черт загадочный! То-то ей вспомнился некий прием в доме сормовского управляющего, то-то вспомнился Бориска! Ведь Бориска был всего лишь орудием в руках вот этого человека по имени…

– Андрей Дмитриевич? – сорвалось с губ Лидии. – Господин Туманцев?

– Туманский, с вашего позволения, – поправил Гаврилов, ничуть, впрочем, не обидевшись. – В самом деле, в те давние дни я предпочитал называться именно так, хотя, как вы могли догадываться, ни имя это, ни фамилия, ни отчество не имеют к реальности никакого отношения.

Лидия кивнула, пытаясь прийти в себя. Ноги вдруг так задрожали, что она принуждена была снова сесть. Да и правильно: вытянулась вдруг перед ним, словно гимназисточка из приготовительного класса перед господином попечителем! Еще в реверансе нырнуть недоставало!

Приступ ярости на себя, на свою растерянность и унизительный страх помог Лидии вернуть некое подобие душевного равновесия.

– Так, значит, на самом деле вы – Данила Ильич Гаврилов? – протянула, уже владея голосом и придавая ему привычную светскую интонацию. – Или эти имя, отчество и фамилия тоже не имеют отношения к реальности? А отчего же вы здесь, а не там, в Кремле, на руководящем посту? Неужели большевики не оценили ваших боевых заслуг? Или правду пишут в эмигрантских газетах, что октябрьская революция, совершенно как некогда французская, начала пожирать своих прежних вождей, и вас, бывших пламенных революционеров, нынче крепко прижали к ногтю… совершенно как вшей?

Глаза Гаврилова сначала изумленно расширились, потом он резко покраснел, и Лидия решила было, что сейчас он накинется на нее чуть ли не с кулаками. Однако Гаврилов расхохотался, показав зубы, которые заставляли восхититься искусством его дантиста.

– Лидия Николаевна, дорогая, – проговорил он наконец, – вы все та же, честное слово. Совершенно как тогда, в четырнадцатом году! И это меня бесконечно радует, поскольку в душе я всегда был склонен к постоянству, а вовсе не к радикальным переменам. Но спешу успокоить вас относительно моей печальной участи. Я здесь не в качестве беглеца – я здесь на службе, как один из руководителей нашего торгового представительства. Попутно выполняю еще ряд поручений советского правительства.

– А эта ваша, как ее там, Нина Яковлевна? – брюзгливо спросила Лидия. – Она ваша секретарша или кто? Ну так знайте, что особа сия задумала женить вас на себе с помощью самой вульгарной уловки: хотела, чтобы я внушила вам, будто наилучший жизненный выход для вас – это…

И осеклась. Что она несет, зачем? Ведь Гаврилов сразу признался: он сам решил обратиться к помощи Лидии и привлек для своих целей какую-то…

– А, понятно, – вздохнула Лидия обреченно. – Ее настоящее имя – Инна, и она ваша боевая подруга? Ну и зачем вы разыграли со мной столь низкую комедию?

– Она моя боевая подруга, вы очень точно сказали, – снова хохотнул Туманский-Гаврилов. – Но ее настоящее имя – как раз Нина, Нина Яковлевна Левина. Инна – литературный псевдоним. Да постойте, вы ведь жили в Петербурге, может быть, припомните? Незадолго до войны четырнадцатого года была необычайно популярна футуристка по имени Инна Фламандская.

– Инна Фламандская?! – так и ахнула Лидия. – Погодите… «Сеть, пошлости сеть, набросить, скрутить, раздеть… Свалить, навалиться, взять. Душу и тело смять. Сеть, пошлости сеть…»

– Вот-вот, это ее стихотворение цитируют все, потому что остальные – неудобоваримая чушь. Однако у вас отличная память, – похвалил Гаврилов. – Вот и Туманского мигом вспомнили, а могли ведь сослаться на преждевременный склероз, в ваши-то годы.

В ее годы? А какие ее годы?

Вот же сволочь, а?! Еще и язвит! Сво-о-ло-оччччь!

– Она – та самая Инна? – охрипнув от злости, выговорила Лидия. – Ни за что бы не узнала ее теперь. Была этакая менада с кровавыми губами и глазами, подведенными синим. Ей все пытались подражать, даже в высшем обществе. Отчетливо помню, как моя приятельница Зинуля Рейнбот, бывшая Морозова, тоже мазала себе веки синей гадостью и у нее ужасно опухали глаза. Да, Инна выглядела шикарно! А теперь стала ну совершенно как глупая гусыня-буржуазка: раздалась, раздобрела… Вам очень в пару! – не сдержалась она от ехидства.

Однако ее жалкая парфянская стрела не достигла цели – Гаврилов благодушно ухмыльнулся:

– Инна раздобрела, что верно, то верно, однако отнюдь не подобрела. И не поглупела. Она ведь очень ловко обвела вас вокруг пальца, согласитесь, Лидия Николаевна!

– А зачем вам понадобилось меня вокруг пальца обводить? – угрюмо спросила Лидия, в душе соглашаясь: ловко все было проделано, очень ловко!

– Затем, что нам ваша помощь нужна.

– Да что вы, какая от меня может быть помощь, от гадалки, которая едва сводит концы с концами? – Лидия пренебрежительным жестом обвела убогую обстановку своего салона.

– Вот именно в этой роли вы нам чрезвычайно потребны, – пояснил Гаврилов. – Нам необходимо установить связь с одним человеком.

– Что, какой-нибудь французский l’homme d’affaires, деловой человек, в сотрудничестве с которым заинтересовано ваше торгпредство?

В ответ на очередную неуклюжую попытку ехидства Гаврилов странно ощерился, и Лидия вдруг вспомнила вечные разговоры, которые велись в эмигрантской среде: о том, что все приезжие советизаны – красные шпионы, которые знай норовят осуществить заветную мечту своего бывшего лидера, этого людоеда Ленина, – мировую революцию.

Вообразив себе Францию, охваченную тем же пожаром, в котором когда-то сгорела Россия, Лидия ощутила приступ такой тошноты, что едва сдержалась, дабы не извергнуть три жюльена, сыр и яблочный пай на отглаженные серые брюки мсье Гаврилова.

И тут же пожалела, что сдержалась…

– Нет, он совершенно не какой-то l’homme d’affaires, отнюдь! – возразил тем временем Гаврилов. – Сей господин принадлежит к числу наших с вами общих знакомых, Лидия Николаевна.

– Наших с вами общих знакомых? Да боже мой, кто же это? Только не говорите, что он тоже из Энска. Мир, конечно, тесен, но чтобы до такой степени…

– Именно до такой, – кивнул Гаврилов. – Мир тесен до безобразия, Лидия Николаевна. И полон самых невероятных совпадений. Вот вам одно из них: вообразите, в свое время я уже обращался к вам с просьбой о помощи относительно данного господина. И бесконечно счастлив, что вы на нее откликнулись и совершенно блистательно выступили в роли свахи. К несчастью, обстоятельства оказались сильнее меня, и я не смог воспользоваться плодами вашей деятельности, однако я давно усвоил, что судьба играет человеком, она изменчива всегда. Вот и сейчас она снова переменилась и взирает на меня благосклонно. Ну, догадались, о ком идет речь? Это нетрудно сделать, верно, Лидия Николаевна?

– Да нет, не может быть… – пробормотала Лидия. – Вам нужен мой зять? Дмитрий?

– Совершенно верно, – кивнул Гаврилов.

– Но зачем, ради бога, зачем? Он ведь утратил все права в России, да и от состояния Игнатия Аверьянова давно ничего не осталось: Сашенька еще в шестнадцатом году перечислила все деньги в фонд помощи действующей армии, а миллион Шурки, конечно, национализирован и, во всяком случае, достался вашей ба… – Она чуть не ляпнула: «вашей банде», но вовремя прикусила язычок и кое-как, не вполне, впрочем, ловко, вывернулась из положения: – Вашей большевистской организации.

– Теперь дело не в деньгах, а в самом Дмитрии Аксакове. – Гаврилов не заметил обмолвки или великодушно принял такой вид. – Он мне нужен. Он мне необходим! Однако наше общение с Дмитрием Дмитриевичем в приснопамятные времена проходило не вполне гладко. Он относится и ко мне, и к Инне неприязненно, что меня очень огорчает. Кроме того, Дмитрий Дмитриевич с течением лет сделался особенно озлоблен и недоверчив, я знаю это через верных людей. К новым знакомствам относится подозрительно. Вы должны убедить его вполне довериться одному человеку, а уж через того человека я сумею навести с ним связь.

– Если вы полагаете, что мои доводы имеют для моего зятя хоть какой-то вес… – Лидия бессильно развела руками и вдруг ощутила, как устали пальцы от груза перстней. На кой черт нацепила на себя столько побрякушек? Вот дура, разрядилась ради этого Гаврилова, вздумала метать бисер перед свиньями! Одно хорошо, теперь хоть кольца можно снять.

Она освободила пальцы от нескольких тесных серебряных обручей и немедленно почувствовала себя лучше.

– И вообще, зачем он вам нужен? Нет, не подумайте, что я так уж озабочена его безопасностью, но моя дочь обожает мужа, считает, что он ей послан Богом, да и он убежден, что Татьяна – ангел, снизошедший с небес для его спасения. Моя сестра его терпеть не может, и это единственное, в чем мы с ней сходимся. Дмитрий – совершенно орнаментальное существо, человек бесполезный. Хватается то за одну работу, то за другую, то за руль такси садится, то к станку у «Рено» становится, то тащится через весь Париж в Биянкур на кинофабрику… Как мне надоели его случайные заработки, как хочется, чтобы у мужчины в доме был постоянный доход, который позволил бы мне и самой отдохнуть наконец! Если бы вы знали, как я устала, как мне все это осточертело!

Она снова обвела кабинет пренебрежительным жестом, вдруг вспомнив свою старую, доримедонтовских времен, няньку Малафеевну, которая, бывало, с осуждением говорила: «Ну, у Эвочки хоть какой-то стыд в глазах есть, а Лидуся врет и не краснеет!» Интересно, сохранила ли ее кожа прежние полезные свойства?

– Многие из его прежних сотоварищей завербовались в Иностранный легион, – продолжала Лидия Николаевна. – Я не раз говорила Дмитрию, что для него это самая лучшая работа, а он ссылается на хромоту. Но не помешала же ему хромота в Добрармии служить! – фыркнула она.

– Иностранный легион – хорошее дело, – кивнул Гаврилов. – И деньги мужчине платят немалые, и дома его практически нет. А если сложит голову за République Française, то оная République берет на свое попечение его семейство и обеспечивает изрядной пенсией…

– Вот именно!

– А знаете, Лидия Николаевна, – с задумчивым выражением проговорил вдруг Гаврилов, – я ведь, пожалуй, мог бы вам все это гарантировать. И стабильный заработок, и преимущественное отсутствие вашего зятя в родных стенах, и даже немалый пенсион для семейства в случае каких-то досадных неожиданностей… А как же, все под Богом ходим! – присовокупил он со всей серьезностью и даже дернул правой рукой, как бы намереваясь перекреститься, однако сдержал сей неуместный жест и просто совершил какое-то не вполне уклюжее телодвижение. – Насколько мне известно, ваш зять сам тяготеет к тому, чтобы принять участие в моем, так сказать, предприятии. Он был замечен поблизости от некоего учреждения, которое оказывает определенные услуги Советской России. Кроме того, он захаживал к младороссам, и хотя они не вполне наши люди, все же его визиты о многом говорят. Дмитрий Дмитриевич мечтает о возвращении на родину, вот что я вам скажу, милая Лидия Николаевна.

– Идиот… – простонала Лидия, впившись пальцами в виски. – Да ведь его там немедленно…

И осеклась, вспомнив, с кем, собственно, имеет дело.

– Ну, вижу, и вы подпали под тлетворное влияние эмигрантской пропаганды, – уныло вздохнул Гаврилов, – повторяете расхожие глупости, давно ставшие политической банальностью! Хочется верить, что вы не откажетесь нам помочь. Разумеется, ваши услуги будут хорошо оплачены – наша страна умеет ценить тех, кто ей содействует.

– Хорошо – это, в вашем понимании, сколько? – спросила Лидия со всей возможной иронией.

Гаврилов сказал – сколько, и пренебрежительно прищуренные глаза Лидии изумленно распахнулись.

– Причем в названную сумму не входят ежемесячные выплаты вашему зятю, – продолжил Гаврилов. – Видите ли, хоть он и мечтает вернуться в Россию, но право на возвращение он еще должен заслужить. Должен смыть память о своем позорном прошлом, когда выступил с оружием в руках против собственного народа. На это уйдет некоторое время – здесь, во Франции, он должен будет оказать нам ряд услуг, прежде чем получит советский паспорт и визу. Оплачиваемых услуг… Так что можем считать, что я беру его на временную службу к себе в фирму. Род службы таков, что Дмитрию Дмитриевичу придется довольно часто и надолго уезжать из дому, так что… Так что очень многие из ваших желаний сбудутся, дорогая Лидия Николаевна!

Лидия опустила глаза, понимая, что ей предложили продать Татьяниного мужа. Правда, за хорошую цену.

– А если я этого не сделаю? – спросила она, вновь взглянув на Гаврилова. – Если я откажусь, вы что, опять станете меня чем-нибудь шантажировать? Бориской или чем-нибудь еще?

– Да бросьте вы, право, – уютно ухмыльнулся Гаврилов. – Нашли тоже зверя-шантажиста! Откажетесь – ну и ладно, вам же хуже, только потеряете хорошие деньги. Они уйдут другому человеку, который поможет мне обратить Дмитрия Дмитриевича в свою веру.

– Ну ладно, если для вас это имеет такое судьбоносное значение, – пожала плечами Лидия, – я согласна вам помочь. Только извольте деньги вперед – мне нужно срочно заплатить за квартиру.

Гаврилов и глазом не моргнул – вынул из внутреннего кармана бумажник, источающий приятный аромат хорошей кожи и еще более приятный – денег, денег, денег… И какой дурак сказал, что деньги не пахнут?

Лидия не удержалась и с наслаждением пересчитала франки. Конечно, это было бестактно – в прежние, петербургские, московские и даже энские, времена она ни за что бы так не поступила, но с тех пор слишком много воды утекло, и она так давно, так бесконечно давно не держала в руках столько разноцветных бумажек сразу. Столько бумажек, дающих абсолютную власть над жизнью…

Господи, да какое же счастье – деньги! Оценить его может только тот, кто сполна хлебнул нужды.

Она подняла глаза и тут же снова потупилась.

Что там мелькнуло такое, на лице Гаврилова? Уж не презрение ли? Лидия проглотила комок.

«Сволочь! Презирай меня, презирай… Я своими руками рыла могилу мужу в сугробе на насыпи близ Транссиба – зимой. По весне снег, конечно, растаял, кости Никиты выбелили дожди, высушили ветры. Презирай меня, презирай! Я валялась в ногах у того китайца, который забрал у меня Олега, а он только молчал и поблескивал стеклами узких очков, а потом приказал выгнать вон из кабинета и больше не пускать, бросив на прощанье косноязычно: «Васа сына расстреряют! Хочець зить сама – Харбина беги!» Я не вспомню, где оставила труп моего мужа. Я не знаю, куда, в какую яму бросили труп моего сына… Все, что у меня осталось, это моя дочь, моя внучка. И моя жизнь! Чтобы жить, мне нужны деньги. Неужели ты думаешь, что меня хоть что-то может остановить на пути к этим деньгам? Презирай меня, сытая советская сволочь!»

– Одного не пойму, зачем вам так остро понадобился именно мой никчемный зятек? – пробормотала Лидия, снова и снова шелестя купюрами.

Она смотрела только на них, она думала только о своем, а потому не видела выражения, которое мелькнуло в глазах Гаврилова. Голос его, впрочем, звучал вполне обыденно:

– У меня к Дмитрию Дмитриевичу давний интерес.

А мысленно добавил:

«И давние счеты!»

* * *

Как прекрасна жизнь!

Как прекрасна жизнь двадцатидвухлетней студентки педагогического факультета, красивой, умной, всеми любимой, веселой, полной надежд!

Как прекрасна могла быть у этой девушки жизнь, если бы ее не портили на каждом шагу самые родные, самые любимые и близкие люди! Ладно, если бы то были проклятые империалисты, злобные враги, вынашивавшие ненависть к Советской власти и лично к вождю – товарищу Сталину, или недобитые белобандиты, или затаившиеся кулаки – им, как говорится, сам бог велел… Ой, нет, бога нет, само собой, просто так говорится! Черта тоже нет, но ведь говорится же – пошел к черту! И ничего, никто не грозит за «черта» исключить из комсомола. А за бога того и гляди вылетишь. А если ты еще не комсомолка, а только мечтаешь стать ею, значит, из-за какого-то дурацкого словечка тебе дорога в светлое будущее будет мигом перекрыта. Главное, как смешно: на антирелигиозных диспутах слово «бог» можно употреблять сколько угодно – конечно, в самом уничижительном смысле, но все же оно со всех сторон звучит, а стоит просто так, в обыденной жизни, про божественное ляпнуть – и от тебя все товарищи начинают носы воротить, как от зачумленной.

Да и верно. Что может быть ужаснее, чем видеть девушку или парня, которые отравлены, одурманены пережитками прошлого? Такое ощущение, что их сознание одето в отрепья, лохмотья, в которых они похожи на стариков и старух, а не на строителей нового мира. Религия – страшный дурман, враг всего живого, светлого, прогрессивного. Старшее поколение до сих пор отравлено ею. Некоторые, конечно, пытаются отхаркать пережитки, как туберкулезник отхаркивает мокроту, но не у всех это получается. А некоторые и стараться не хотят. Взять хотя бы собственную семью…

Когда все Олины одноклассники записались в общество безбожников, она, конечно, записалась тоже. Первым делом в обществе постановили: родителей и всех других родственников уговорить выбросить иконы из квартир, избавиться от крестов и больше не ходить в церковь. Свой крестик Оля выбросила по пути домой – просто так сняла и выбросила. Ну и что проку? Иконы как висели в дедовом кабинете и маминой спальне, так и остались висеть. Дед мгновенно надел на Олю другой крестик – старинный, своей покойной матери, – и сказал, что нельзя слепо следовать за толпой, которая влачится к гибели. Мыслящий человек тем и отличается от животного, что приучен думать самостоятельно. Может, тогда ему и удастся выжить, а если погибнешь, то сохранишь честь и достоинство.

И к чему говорил, интересно? Если с целью оскорбления, то дед зря старался – Оля давно уже привыкла пропускать мимо ушей то, что изрекается этим старым, отжившим свое человеком. Конечно, она очень любила деда. Но нельзя же, в самом деле, принимать всерьез всю ту заплесневелую чепуху, которую он непрестанно изрекает и за которую упорно цепляется. Дед просто поразительно умеет не пускать в свое сознание новое, прогрессивное, он не способен переосмыслить опыт печального прошлого, а ради защиты отживших догм готов идти на все. Как-то раз на уроке истории – Оля тогда классе в пятом училась, а то и в четвертом – учительница сказала, что царь Петр и его жена царица Екатерина были сифилитиками. Оля тогда была еще ужасно наивная, прямо как гимназистка, она не поняла, что это значит, а спрашивать на уроке постеснялась: все вокруг при слове «сифилитики» начали так хохотать! Она тоже хохотала, сама не зная над чем. Ну и дернула же ее нелегкая спросить дома…

Лучше бы уж у кого-то в классе. Ну, посмеялись бы над ней – в первый раз, что ли? Сколько раз ее обсмеивали на уроках физподготовки, когда оказывалось, что Аксакова застревает на «коне», да и «козла» не в силах перескочить, на канате не способна подтянуться даже на метр, в длину прыгает ровно на полметра, а при прыжках в высоту сбивает планку, еще даже не прыгнув, а только попытавшись задрать свою толстую ногу! Ничего, не умерла бы обсмеянная Аксакова от лишней порции хохота в классе. Но она завела разговор о царях-сифилитиках дома, за ужином…

– Вместо того чтобы уроки учить, ты по заборам читаешь неприличные слова! – крикнула мама и убежала на ночное дежурство.

Оля объяснила деду, что она не на заборах прочитала, а на уроке учительница сказала.

– Боюсь, у кого что болит, тот про то и говорит, – брюзгливо отвесив нижнюю губу, непонятно сказал дед. – И еще можно добавить: нечего валить с больной головы на здоровую.

И ушел в свою комнату. Кстати, потом он неделю с внучкой не разговаривал, только бубнил: человек, мол, тем отличен от скотины, что не повторяет за идиотами всяких глупостей.

Но это потом. А тогда Оля посидела-посидела одна за столом, доела ненавистный рыбный суп из консервов и пошла на дяди-Шурину половину.

У тети Любы, как всегда, были на ужин превкусные блины. И она, как всегда, начала угощать ими Олю.

– А варенье у нас еще есть? – спросил дядя Шура.

Тетя Люба всплеснула руками: чуть не забыла! – и достала чудесное смородиновое варенье.

– Что такое сифилитики? – спросила Оля. Правда, завела она этот разговор не прежде, чем наелась блинов до того, что животик стал тугой и кругленький, а во рту кисло от сладости.

Тетя Люба и дядя Шура сначала смешно вытаращили глаза, а потом смущенно переглянулись.

– Да вы не бойтесь, я слово не на заборе прочитала, – успокоила Оля. – Просто у нас в школе учительница так говорила про царя Петра и царицу Екатерину.

Тетя Люба и дядя Шура снова переглянулись, но по-прежнему молчали.

Оля не торопила их, а пила чай, с удовольствием ощущая, как исчезает противный железистый привкус во рту, и думая, что вполне сможет съесть еще один блин с ложечкой варенья. Или даже с двумя ложечками.

Она совершенно точно знала, что дождется ответа. Дядя Шура (вообще-то в детстве Оля звала его просто Шурик, но теперь он стал такой старый, виски поседели, что просто ужас! И на Шурика больше не похож) всегда отвечал на все ее вопросы. Всегда. Вот и теперь – помялся-помялся, а потом сказал скучным голосом:

– Сифилис – очень опасная, заразная, грязная болезнь. Она передается половым путем.

И замолчал. Впрочем, Оле многое и так стало понятно. Про половой путь она уже слышала. Это когда мужчина и женщина влюблены друг в друга (как она влюблена в Кольку Монахина) и целуются или обнимаются не стоя или сидя, а валяясь на полу. Раньше так поступали дворяне, помещики и капиталисты, ну и цари с их женами, а теперь только всякие несознательные, опустившиеся элементы. Правильно их называют опустившимися – ведь они на пол опускаются. И про то, почему болезнь грязная, тоже понятно. На полу – разве чисто? Как хорошо, что таких мерзких обычаев не ведется среди рабочих и крестьян, а также среди лучших представителей интеллигенции! Вот у них в доме, к примеру, все спят на своих кроватях. Значит, у них никакая зараза не может быть передана половым путем.

– Тебе все понятно? – спросил дядя Шура племянницу как бы с некоторой опаской и начал подниматься из-за стола: – Спасибо, Любаша, блины отменные, но мне еще статью в следующий номер писать…

И тут у Оли возник еще один вопрос:

– Ты сказал, сифилис – болезнь заразная? Как насморк или грипп?

– Ну, в этом роде, – ответил дядя Шура с настороженным выражением.

– Значит, или царь Петр, или Екатерина друг друга заразили, да?

– Да.

– А кто заразил кого?

– О боже, ну какое это имеет значение, Оля? – нетерпеливо воскликнул дядя Шура. – Какая разница, в самом деле?!

– Вообще император Петр славился своим распутством, – усмехнулась тетя Люба. – Всякие там Анны Монс и прочие бабы, как в России, так и за ее пределами… Наверняка подцепил где-то заразу именно он, от какой-нибудь проститутки.

– Любаня, ну что ты при ребенке-то… – страдальчески простонал дядя Шура.

– Не я начала разговор, а как раз ребенок, – пожала плечами тетя Люба. – Ребенок твоей высокоморальной сестрицы.

Дядя Шура только протяжно вздохнул:

– Любушка, я правда пойду поработаю. А у тебя, Олечка, уроки на завтра уже сделаны? Может быть, ты пойдешь поучишь?

– А впрочем, – перебила его тетя Люба, – еще не факт, что именно Петр заразил Катерину, а не наоборот. Все-таки она, прежде чем стать императрицей, прошла огни и воды. Какая-то мещаночка из Риги, жена солдата, потом с солдатским полком прошла немало верст, потом Шереметеву подштанники стирала, Меншикову услужала… Было, было от кого ей заразиться, чтобы потом заразить Петра.

Оля так и ахнула.

Выходило, что Екатерина, прежде чем стать императрицей, была самым настоящим угнетенным элементом: служанкой, прачкой, даже в армии служила! Тетя Люба сказала, что она с солдатским полком прошла немало верст. Наверное, была в полку санитаркой, как убитая на Гражданской войне мамина подруга Тамара Салтыкова. И она – бывшая санитарка! – заразила распутного царя? Ерунда какая-то получается. Тетя Люба все с ног на голову поставила. Это против всякой классовой логики!

– Неправда! – вскричала Оля, разобидевшись за угнетенную Катерину. – Наоборот, ее царь Петр заразил! А вы – настоящие оппортунисты, вы просто троцкисты, если так думаете! И ничего не понимаете в сифилисе!

Она убежала, злая и немного испуганная – боялась, тетя Люба и дядя Шура обидятся, что она назвала их оппортунистами, и больше не позовут на блины. Но вслед ей раздался такой хохот, что Оля даже споткнулась. И лишний раз подумала, что ее родственники – ну до того отсталые, что даже оскорбиться толком не умеют. Вот назови она, скажем, оппортунистом или троцкистом старосту класса или председателя пионерской дружины, ей бы живо раскровянили нос и всю косу по волоску выдрали. А дядя Шура и тетя Люба даже не понимают значения самых употребляемых и самых обидных слов. Болтают невесть что! Надо же такое ляпнуть: царь-де Петр подцепил сифилис от проститутки. Но ведь проститутка – это Троцкий! Его товарищ Ленин так и называл – проститутка Троцкий. Как мог царь Петр подцепить сифилис от Троцкого?

Чушь полная.

И чем дальше жила Оля, тем больше убеждалась, что такой чушью накрепко пропитано сознание старшего поколения. Не только в ее семье, но и везде, кругом. Только некоторые, очень немногие взрослые умели мыслить прогрессивно и ориентировались в современном процессе, как политическом, так и экономическом. Например, товарищ Верин, который иногда приходил поговорить о жизни с дядей Шурой и с дедом. Насколько Оля понимала, товарищ Верин имел общее боевое прошлое с тетей Любой и очень ценил ее как проверенного товарища. Оля как-то раз попросила их выступить на школьном вечере в честь праздника 7 ноября и рассказать о том, как они плечом к плечу боролись против царских опричников на сормовских баррикадах. Вообще-то недостатка в таких воспоминаниях не было – иногда Оле казалось, что все жители Энска в свое время боролись на баррикадах, выходило, что стойкие борцы против свергнутого режима имелись чуть ли не в каждой семье, – но Оле так хотелось привести в школу своего собственного борца. Иметь теткой старую большевичку – это много значит! Конечно, лучше, если бы старой большевичкой была собственная мать, но чего нет, того нет, мама, к несчастью, только медсестра в госпитале, причем за ее плечами нет никакого сколько-нибудь значительного и героического воспоминания. Уж могла бы мама постараться и попасть на Гражданскую войну, пусть даже просто санитаркой, как тетя Тамара. Конечно, было бы ужасно, если бы ее тоже убили, Оля на такое категорически не согласна даже ради того, чтобы сделаться дочерью героини Гражданской войны. Вот если бы мама и героиней побыла, и жива осталась – тогда совсем другое дело было бы!

Но нет, не подумали Олины родственники о ней, не постарались обеспечить ее будущее своими трудовыми и боевыми свершениями. Вообще они ужасно отсталые, конечно. Разговоры идут в доме только о мещанском: зарплата, очереди, книжки, которые дед купил у какого-то старого букиниста, операции, на которых ассистировала мама… Скука смертная! Жизнь становится интересной, только когда в доме появляется товарищ Верин. Они с дедом, а иногда и с дядей Шурой постоянно спорят, пикируются, причем иногда непонятно о чем. Но слова употребляют такие звучные, красивые, что Оля слушает их, как музыку.

Когда начались крестьянские бунты (все-таки что взять с этой мелкобуржуазной массы? Надежда революции – пролетариат, что всем известно!), товарищ Верин однажды явился в дом Русановых, просто-таки клокоча от гнева. Он сорвал с забора провокационную листовку и теперь гневно потрясал ею, на чем свет стоит кроя того, кто листовку написал и наклеил. Текст прочитали вслух, и Оля ее почему-то очень хорошо запомнила. Она называлась: «Долой Советы и колхозы, вставай, замученный народ!»

«Проснитесь, замученные братья, – было написано в листовке, – нам уже дальше спать нельзя. Неужели мы за это проливали братскую кровь? Но измена получилась, мы трудились на врагов.

Товарищи, братья родные, проснитесь, оглянитесь! Куда мы пришли, братья мои дорогие? Мы подошли к гибели, к бездонному рву, т. е. к пропасти, которая нас готова пожрать – всех крестьян и рабочий класс. И если еще на последних шагах не оглянемся и не очнемся – не откроем своих глаз, тогда, дорогие братья мои, как насекомые, пропадем.

Земля и воля рабочим и крестьянам, слово свободы всему народу!

Загорись, Россия, пожаром и зацвети цветом алой розы!

Да здравствует свобода России, долой голод, холод и насилие!

Проснись, замученный народ!»

– Ну что ж, – пробормотал дед, протирая пенсне, – все очень закономерно. И очень печально. Не так ли, товарищ Верин? Кажется, союз рабочего класса и беднейшего крестьянства вот-вот даст очень глубокую трещину? Да что там – уже дал ее!

– Небось пока голодать не начали, так вся деревня стояла за Советы, ну а как брюхо подвело, так и начались повальные походы против Советов, – проворчал Верин.

– А как же, – развел руками дед. – Правильно учат ваши классики: бытие определяет сознание.

– Такое сознание нам ни к чему, – сказал товарищ Верин. – За такое сознание надо давить, как вшей. Всех к ногтю!

– То есть каждый человек, который хочет есть, должен быть, само собой, уничтожен? – спросил дед. – Ну, тогда вы вполне можете уничтожить и меня, и вон Олю, потому что мы еще не ужинали сегодня, а то количество перловки, которое нам достанется, едва ли насытит и одного человека. Ну, доставайте ваш маузер или что у вас там под пиджаком, вы же, большевики, увешаны оружием, как революционные матросы – гранатами и патронташами…

– Члены правящей партии должны быть вооружены с головы до ног, – надменно сказал товарищ Верин.

– Да? – продолжал заедаться дед. – А при царе только городовые да жандармы были вооружены, да и то ваши орали со всех сторон: опричники, мол, сатрапы, угнетатели… Если те были опричники, вы-то кто?

– Что-то не нравится мне физиономия вашего сознания, Константин Анатольевич, – пробормотал товарищ Верин. – А ты куда смотришь, Русанов? Как ты допускаешь такие взгляды отца, ты в партии с восемнадцатого года, ты большевик!

– Ну да, я большевик, – сказал дядя Шура. – Но я допускаю свободу взглядов. Я – мягкий большевик.

– Большевик не перина, не подушка, чтобы быть мягким! – яростно вскричал товарищ Верин. – Он должен быть как камень!

– Ну да, булыжник – орудие пролетариата, – ехидно перебила тетя Люба. – Слыхали! Хватит вам болтать, товарищи, давайте лучше чай пить. Чаю у нас сегодня – целый самовар, и он самый настоящий, байховый, не морковный и не кипрейный. Товарищ Верин принес.

Спор сам собой стих. Оля вообще давно заметила, что товарищ Верин не то тети Любы побаивается, не то чрезвычайно ее уважает. Что и говорить – боевое прошлое объединяет самых разных людей…

И все-таки если бы товарищ Верин почаще бывал в доме, он рано или поздно перековал бы Олиных родных. Самой ей это сделать затруднительно. Она до седых волос будет в доме ребенком, понятно же! И все, что она ни скажет, поднимается на смех.

Было время, Оля мечтала, чтобы товарищ Верин влюбился в ее маму и женился на ней. Честное слово, она не отказалась бы от такого отца!

Но, кажется, маме не очень хочется за него замуж. Как только Верин появляется на пороге, лицо у мамы делается скучное-прескучное! Она шмыгает в свою комнату и сидит там тихо, как мышка. Или убегает в госпиталь, даже если у нее нет дежурства.

Все понятно… Когда Оля подходит к Кольке Монахину, у того тоже делается скучное-прескучное лицо.

– Ну чего тебе, Аксакова? – цедит он уныло и торопится отойти.

Колька презирает Олю из-за ее семьи! Он же комсомолец, сознательный насквозь! Наверное, он таким родился. Ему повезло. А Олины родственники родились другими. И, видимо, такими помрут.

* * *

Когда-то Дмитрий вычитал (он не помнил где, не в многомудрой книге, а вроде бы в календаре или каком-то пустяковом журнале) невесть как попавшую туда цитату из знаменитого Блеза Паскаля: «Мы не живем – мы ждем и надеемся». Вроде бы не обратил внимания на нее, даже сопроводил ироническим поднятием бровей, а теперь вдруг те слова вспомнились да так на душу легли, что, казалось, никогда раньше не слышал ничего столь точного. Выходило, что все последние семнадцать лет он находился в ожидании событий, которые происходили с ним сейчас. Очень хорошо подходило к описанию его состояния и известное ироническое присловье: «Не согрешишь – не покаешься». Вот именно! Он накапливал грехи, чтобы начать наконец получать отпущение. Однако его еще надо было заслужить…

Именно так сказал ему Сергей – высокий, очень худой, даже изможденный мужчина лет пятидесяти, сохранивший на своем смуглом, туго обтянутом кожей лице следы замечательной красоты. Видимо, особенно хороши были когда-то его серо-зеленые глаза. То есть они и теперь остались красивыми, но, полуприкрытые морщинистыми, темными веками, странным образом придавали лицу настороженно-хитрое выражение. Некий трагизм в сочетании с определенной жуликоватостью. «Не то падший ангел, не то Шейлок», – так определил для себя Дмитрий этого господина… или все же товарища? Шадькович называл его просто Сергей – без отчества, без фамилии, без какой-либо преамбулы. Но, конечно, Сергей был именно товарищ, ведь он являлся одним из ведущих сотрудников «Общества возвращения на родину». В его обязанности входил инструктаж и проверка лиц, подавших заявление о возвращении в Россию и о предоставлении советского гражданства. Для начала инструкция была проста: строжайшее соблюдение тайны своих намерений. Сергей придирчиво допытывался, известно ли близким Кирилла Шадьковича и Дмитрия Аксакова об их желании вернуться на родину.

Шадькович в ответ на его вопрос только плечами пожал:

– У меня никого нет, говорить некому. Правда, я Дмитрию Дмитриевичу сказал, но он – особая статья.

Сергей кивнул:

– Ну да, вы единомышленники. А больше, значит, никому, а, Кирилл Андреевич?

– Клянусь.

– Хорошо. А вы, Дмитрий Дмитриевич?

– О заявлении – ни словом никому не упомянул, нет. Однако я сто раз говорил и жене, и друзьям в Войсковом союзе, что страшно тоскую по России. Не далее как вчера спорили среди господ офицеров, что каждому из нас дороже: свобода или Россия. Вышло, что всем дороже свобода, потому-то мы здесь, а Россия – там. Но потом воленс-ноленс стал вопрос: а нужна ли нам свобода без России? На самом деле таких, как я, больных тоской по родине, очень много, и я как раз не согласен, что мы с Кириллом Андреевичем должны молчать. Напротив, надо рассказывать! Не всем, конечно, а людям, которым мы доверяем. Вы и ваша деятельность должны быть ближе, понятней возможным возвращенцам. Ведь вас многие просто-напросто боятся: стоит, мол, к вам на порог, как человек будет схвачен и тайно вывезен в большевистские застенки.

Тут он невольно запнулся.

Сергей взглянул понимающе:

– Что, по-прежнему говорят, будто похищение Кутепова и Миллера – рука Москвы?

– А разве нет? – открыто взглянул Дмитрий.

Сергей укоризненно качнул головой:

– Я бы знал. Нет, мы не причастны.

– А между тем генерал Скоблин исчез, его жена певица Плевицкая арестована как соучастница похищения Миллера. Якобы имеются неопровержимые доказательства, однако их никто никому не предъявляет, берегут до суда. В РОВСе сейчас разброд и шатания, за каких-то несколько месяцев все разительно переменились. Скажите, а правда, что Скоблин и Надежда Васильевна были вашими агентами?

– Совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – пожал плечами Сергей. Он был так худ, что костюм при всяком движении привольно болтался на нем, словно не человеческое тело облегал, а покрывал некое бесплотное существо. – Слушайте больше досужей болтовни.

– Болтовни много, вы правы. И злобной болтовни! В такой атмосфере волей-неволей приходится помалкивать, что заявление о возвращении подал, – продолжал Дмитрий. – Иначе какие-нибудь из наших фанатиков просто пристрелят в запальчивости. Но, повторяю, вы свою работу зря не пропагандируете, зря ее в такой тайне держите. Ведь святое дело – изверившимся людям вернуть надежду на возвращение, на то, что родина готова их принять с распростертыми объятиями…

– А вот этого не надо! – блеснул глазами, в одно мгновение принявшими суровый стальной оттенок, Сергей. – Насчет объятий – не надо. Все вы повинны в пролитии братской крови, в войне против собственного народа. Кто-то больше, кто-то меньше. Тем, кто меньше, кто искренне раскаивается, мы протягиваем руку как будущим товарищам. Тем, у кого кровищи по локоть, у нас делать нечего. Но и перед теми, кому разрешен будет путь в Россию, мы ковровые дорожки раскидывать не будем. Заслужить право на родину – вот что вам предстоит. Как? Со временем скажу. Для начала к вам такая просьба: подумайте, приглядитесь, прикиньте, кто из ваших хотел бы вернуться. Только ни в коем случае не вступайте ни в какие опасные разговоры! Повторяю: приглядывайтесь, исследуйте людей на расстоянии. Ошибетесь – не страшно. У меня есть кое-какие данные – хотелось бы проверить, насколько они соответствуют реальности. Встретимся через неделю, в следующий четверг, тогда и доло&#769;жите. А сейчас – до свиданья, товарищи.

И Сергей пристально поглядел в глаза Дмитрию, рука у которого невольно дрогнула при этом обращении.

– По сути, нам предложили шпионить за своими… – пробормотал Шадькович, спускаясь по узкой лестнице с первого этажа, где размещалось «Общество возвращения на родину», к двери, ведущей на рю Дебюсси.

Дмитрий, идущий впереди, резко обернулся, возмущенный его высказыванием… тем более возмущенный, что то же самое пришло на ум в первую минуту и ему, но тотчас было старательно изгнано из головы.

– Я смотрю на это иначе. Мы сами для себя должны прежде всего решить, на кого можно будет смотреть как на будущих товарищей по жизни в России, а на кого – нет.

– Ну да, ну да, – рассеянно закивал Шадькович, – оно, конечно, так… Нельзя быть беременной наполовину, как говорится. Или мы хотим вернуться и делаем все ради достижения цели, или не хотим – и умываем руки. Конечно, конечно… А все же не нравится мне тема, которая навязчиво звучит в речах Сергея: что нас надо проверять и вроде бы даже очищать для возвращения. Мол, для нас, отпетых эмигрантов, это такая честь, что мы должны чуть ли не на коленях в Россию ползти. Как «Хромой барин» Алексея Толстого, помните? Кстати, Алексей Толстой вернулся и, по слухам, теперь очень, очень на коне в России. Как и Горький. И никто их не заставлял что-то там искупать, чуть ли не кровью смывать свой грех эмиграции.

– Ну, Алексей Толстой – один, он талантище черт знает какой. Горького я терпеть не могу, но ладно, считается талантливым. И он тоже уникум. А мы с вами – имя нам и нам подобным легион, – невесело ухмыльнулся Дмитрий. – Конечно, если по-хорошему, я за свободное право возвращения, но… Вы тут, в Париже, человек еще новый, мало на наших собраниях бывали, не слышали тамошних разговоров, не знаете, какой страшной ненавистью большинство русских преисполнено к новой России. Пусти-ка их туда, начнут ведь повально резать всех, начиная с пограничников и консульских чиновников и кончая первыми же встреченными на родимых просторах детьми и бабами. Понятно, что Сергей и его товарищи осторожничают.

– Понятно, да… – как-то невесело пробормотал Шадькович. – Слушайте, а вы верите тому, что он сказал насчет генерала Миллера? Мол, Москва ни сном ни духом… И Скоблин с Плевицкой якобы тут ни при чем?

– Не знаю, – пожал плечами Дмитрий. – Собственно, ведь со Скоблиным вы были на короткой ноге, а не я.

– Да ну, какая там короткая нога! – отмахнулся Шадькович. – Мы не виделись лет пятнадцать. Нашли тоже ногу… Однако если он и правда действовал по указке Советов, то очень хитро маскировался. А уж Надежда-то Васильевна… эх… Помните, как она пела: «Занесло тебя снегом, Россия, запуржило седою пургой, и холодные ветры степные панихиды поют над тобой»? И весь зал рыдал в один голос! А сама со Скоблиным работала на занесенную снегом Россию…

Дмитрий остановился так резко, что Шадькович, бывший гораздо ниже его ростом, чувствительно ткнулся носом ему между лопаток. Повернулся, глянул неприветливо:

– Слушайте, Кирилл Андреевич, я что-то вас не пойму. Вы меня сюда привели, я вам поверил. Думал, мы и впрямь одной болезнью больны. А теперь что? К чему эти разговоры, которые нам только мешают и душу раздражают? Еще про сталинские лагеря начните… Или вы меня проверяете таким образом? Довольно неуклюже, во-первых. А во-вторых, кто дал вам право?

Если он ждал, что Шадькович возмутится, то ждал напрасно.

– А если даже и проверяю? – проговорил тот с небрежным спокойствием. – В байки про лагеря, предположим, я тоже не верю, но… Я ведь вам тоже свою жизнь вручил, без преувеличения сказать. Должен остерегаться. Откуда я знаю, может, вы на меня завтра михайло-архангеловцев спустите, мстителей наших неумных. Прирежут, как пить дать прирежут, особенно если вспомнят, что мы когда-то со Скоблиным служили вместе. Теперь все его сослуживцы и близкие знакомые подозрениями замараны. Я вам жизнь доверил, причем повинуясь просто интуиции, некоторым образом науськанной и обостренной известной вам мадам Лидией. Отчего бы немного вас и не прощупать? Что тут оскорбительного? Мы с вами теперь – спина к спине у мачты против тысячи вдвоем… Читали Джека Лондона, а? Должен же я знать, что вы мне кинжальчик в бок не ткнете.

– Не ткну, успокойтесь, – пробормотал Дмитрий, уже стыдясь, что так вспылил. Не следует ссориться с Шадьковичем: они сейчас и впрямь – спина к спине у мачты… Эмигрантские круги настолько потрясены и озлоблены предательством Скоблина и Плевицкой (особенно Надежды Васильевны, бывшей некогда любимицей государя!), что на всякого, кто не поливает советизанов грязью, смотрят косо и готовы немедля обвинить в красном шпионаже. Пока он еще не в России (окажется ли там – неизвестно, и вообще, произойдет это не скоро), так что стать парией среди своих было бы неосторожно, глупо и даже преступно по отношению к семье.

А кстати, насчет семьи… Сергей назначил встречу через неделю, а именно в следующий четверг на «Ciné-France» съемки большой массовки. Целый съемочный день! Дмитрий будет занят с утра до глубокой ночи, зато потом получит возможность неделю не мотаться в поисках работы, а гонорар позволит вовремя заплатить за Ритину школу и, может быть, дать какие-то деньги Тане, чтобы потратила только на себя. Наверное, ей тяжело работать в модном магазине и не быть в состоянии купить себе ничего модного.

– Шадькович, я не смогу прийти сюда в четверг, – сказал Дмитрий торопливо. – Придете один и объясните Сергею, что у меня неотложные дела.

– Вернитесь сейчас же и объясните все ему сами, – предложил Шадькович. – Может, на другой день вам встречу назначит. Идите, идите! Если хотите, я вас тут подожду.

– Да нет, ступайте домой, чего меня ждать, не дитя, не заблужусь, – отмахнулся Дмитрий, начиная подниматься по лестнице.

На повороте оглянулся. Шадькович так и стоял у двери, глядя вслед со странным выражением. Что это он?

– Вернулись? – удивился Сергей, увидев Дмитрия. – Как говорится, пути не будет. Надо бы в зеркало посмотреть, чтоб примета не сбылась, да беда, нету у нас тут зеркал. Забыли что-то?

– Наоборот, вспомнил, – сказал Дмитрий и объяснил про четверг.

– Глупости, – веско бросил Сергей. – Если я назначаю встречу – все остальное побоку. Теперь для вас наши встречи должны быть самым важным в жизни. Что касается денег, хорошо, что заговорили. Я намеревался вопрос о них именно в четверг поднять, но, раз так, обсудим сейчас. Советское правительство прекрасно понимает, в каком вы, эмигранты, положении. С одной стороны, сами себе постель постелили, сами в ней и спите, с другой – к возвращенцам у нас совсем иное отношение. Тех, кто нам кажется перспективным, кто искренне тянется к нам, мы поддерживаем. – Он сунул руку в пиджачный карман и достал пачку купюр. – Вы начинаете работать на свою страну, и ваш труд, как всякий почетный труд, должен быть соответствующим образом оплачен. Я даю вам аванс. В следующий четверг придете, как договорились, сообщите мне сведения, которые я просил. Будем считать, что часть аванса отработаете. Но вот вам также задание на перспективу. Мне нужны адреса конспиративных квартир РОВСа.

– Что, в Париже? – не понял Дмитрий.

– И в Париже, и в Москве, – энергично кивнул Сергей.

– Слушайте, как вы это себе представляете, где я такие сведения добуду? – пробормотал Дмитрий. – Я слишком мелкая сошка, меня к подобной информации не то что не подпустят – со мной и рта никто не откроет. Особенно теперь, когда у нас после истории с Миллером и Скоблиным все друг на друга волками смотрят. Сущая охота на ведьм!

Рука, протянутая за деньгами, замерла в воздухе. Черт, видимо, придется все же ехать в Биянкур, на съемку! Сергей теперь не даст!

– Да берите деньги, что вы застыли? – нетерпеливо сказал тот. – Хорошо, что честно сказали. Терпеть не могу, когда люди начинают строить из себя этаких Лоуренсов Аравийских, гениев разведки, а на деле получается семипудовый пшик. Теперь я вижу вот что: вы, конечно, не кабинетный сотрудник. Вы боевым офицером были – и остались им. И я вас буду использовать именно по назначению: в боевых операциях. Сейчас я уже спешу, подробнее поясню при следующей встрече, скажу только одно: нам предстоит задача выявить место жительства и устранить одного человека… Да нет, – сам себя перебил Сергей, причем лицо его сделалось брезгливым, – человеком такую тварь назвать трудно. Предатель, гнусный предатель, который выполнял в Европе особые задания советского правительства, однако был завербован американцами. Мы его вовремя разоблачили. К несчастью, он был предупрежден своими сообщниками и скрылся. Хитрая сволочь! – угрюмо воскликнул Сергей. – Сущий оборотень! Ушел прямо из рук. Имеем сведения, что он сейчас в Париже, но след его пока утрачен. Не сомневаюсь, мы его нащупаем, вопрос только времени, и вот тут-то мне понадобятся люди боевые и надежные. И чтобы мыслями были с нами, и чтобы оружие в руках держать умели. Кстати, вы автомобилем управляете?

– Конечно, я же таксистом работал, – кивнул Дмитрий. – А подробней о деталях операции можно узнать?

– Операция пока разрабатывается, – уклончиво ответил Сергей. – Если мы все же решим вас привлечь, вы все узнаете. Но только… но только я вас сразу предупреждаю: вы лучше сначала подумайте хорошенько, потому что, узнав пресловутые детали, вы с нашего поезда уже не сможете соскочить. И если из-за вас наше дело окажется поставленным под удар, месть настигнет не только вас, но и ваших близких. Тут вы должны отдавать себе отчет. Кстати, вы семью как, с собой в Россию повезете или здесь оставите?

– С собой, как же иначе.

– Ну и отлично. Конечно, как же иначе, – кивнул Сергей и чуть ли не насильно сунул деньги Дмитрию в руку. – Все, берите и идите, в четверг распишетесь у меня в ведомости, как положено, а сейчас, извините, ни минуты лишней. – Он распахнул перед Дмитрием дверь и вдруг замешкался, посмотрел пытливо, исподлобья: – Слушайте, Дмитрий Дмитриевич, а как вам Шадькович? А?

– В каком смысле? – непонимающе нахмурился Дмитрий.

– Какой-то он… не пойму… – неопределенно пощелкал пальцами Сергей. – Зыбкий. По-моему, из тех, кто хочет и невинность соблюсти, и капитал приобрести. И советский паспорт получить, и ничего для Родины не сделать. Ничуть не удивлюсь, если он вам там, на лестнице, пел что-нибудь про порядочность и непорядочность, про предательство, про доносительство на своих… А? Сознайтесь, Дмитрий Дмитриевич. Ведь пел же?

– Вы ошибаетесь, – угрюмо бросил Дмитрий. – Кирилл Андреевич меня к вам привел, он гораздо раньше моего узнал, что право на возвращение надо заслужить. И во всем, во всех таких вещах вполне отдает себе отчет. Ничего он мне не пел.

Сергей смотрел своими удивительными глазами недоверчиво и мудро. Видимо, хорошо знал человеческую природу.

– Вы порядочный человек, Дмитрий Дмитриевич, – сказал негромко. – На самом деле признаюсь вам: я рад, что вы пришли к нам. Очень рад. Я знаю, сомнения вам не чужды. Поверьте, я и сам через них прошел в свое время. Друзья, боевое прошлое, честь… все эти понятия мне знакомы. Другое дело, что они имеют смысл лишь тогда, когда существуют не абстрактно, не вообще, не сами по себе, а ради чего-то основополагающего. А основополагающее понятие только одно – Родина. Дружба, война, честь – ради Родины и ее процветания. Если они оторваны от жизни, если их поминают ради ложно понятого товарищества, ради эфемерных духовных ценностей – значит, это ложь самому себе и другим. Пустое прекраснодушие, рефлексия, гамлетизм. Я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю. А если нет, то непременно поймете. Ну, теперь уж идите! – И, быстро стиснув руку Дмитрия своей, сухой и очень горячей, Сергей буквально вытолкал его на лестничную площадку.

«Прекраснодушие и гамлетизм… – машинально повторил мысленно Дмитрий, выходя на рю Дебюсси и оглядываясь. Нет, Шадькович уже ушел. – Почему я не сказал Сергею, что… А интересно, Шадькович выдал бы меня, если бы я заговорил с ним о своих сомнениях? Наверное, наверное… Что «наверное»? Наверное, да? Наверное, нет? Не знаю! Но я не могу, пока не могу доносить на близких мне людей. Прекраснодушие и гамлетизм? Ну и пусть. Как там у Георгия Адамовича? «О Гамлет восточный…»

И Дмитрий вдруг, к испугу какой-то молоденькой дамы в плохоньком сером пальтеце, стоявшей около витрины книжной лавки, стукнул себя по лбу. Сморщился от боли, но боль его порадовала, потому что мигом вернула мысли от стихов к реальности. Стихи – именно эти! – никак нельзя было вспоминать, ни в коем случае нельзя. Потому что стоило их вспомнить, как немедля тянуло сделать только одно: то самое, что он уже пытался сделать тринадцать лет назад в отеле «Le bôton de maréchal» близ авеню Опера&#769;, а именно – застрелиться. Черт бы его побрал, того Гамлета восточного!

Когда мы в Россию вернемся…

О Гамлет восточный, когда?..

Пешком, по размытым дорогам,

В стоградусные холода…

Нет. Не это. Только не это! Лучше уж из Вертинского: «Надо жить, не надо вспоминать, чтобы больно не было опять, чтобы сердцу больше не кричать. Это было, было и прошло, все прошло и вьюгой замело…»

Все прошло и вьюгой замело! Вот именно!

«Да что со мной? – вскинулся вдруг Дмитрий. – Откуда такие похоронные настроения? Наверное, я по инерции, по привычке бреду нахоженной тропой. У меня ведь появился шанс – я смогу вернуться! Я? Или все-таки мы?»

Он прошел по рю Дофин и остановился около Пон-Неф, оперся на парапет набережной, глядя на зеленого бронзового Генриха Наваррского, словно хотел спросить у него совета.

Вопрос Сергея о том, возьмет ли Дмитрий в Россию семью, был куда сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Рассказывая в «Обществе» о своем семейном положении, о Татьяне и Рите Аксаковых, Дмитрий ни словом не обмолвился об их однофамилицах Александре и Оле, оставшихся в России. Почему? Сам не знал почему. Далекое прошлое, да… Интересно, по новым советским законам какой-нибудь из двух браков Дмитрия считается легитимным? Первый заключен в стране, которой больше нет. Второй заключен в посольстве страны, которой больше нет… Ну да, они с Таней не венчались, но успели зарегистрировать гражданский брак на рю Гренель прежде, чем в здание русского посольства въехали новые советские хозяева. По сути дела, Дмитрий вполне может быть признан холостяком со всеми выгодами свободного, одинокого положения. Ему они и даром не нужны, эти выгоды, конечно, однако речь сейчас не о нем, а о его семьях.

Как странно, как удивительно… Какие совпадения порой подсовывает жизнь! В Париже он мало что женился на двоюродной сестре Саши – он и ее подвергает почти той же опасности, какой подвергал когда-то Сашу. Быть женами Дмитрия Аксакова, оказывается, очень даже небезопасно! Карами для близких когда-то стращал его в кабачке «Попугай!» пренеприятнейший господин Иванов – и точно тем же самым пугнул сегодня загадочный товарищ Сергей. На новом витке судьбы Дмитрий сделал заложницами двух своих любимых женщин – Таню и Риточку.

А ведь еще вопрос, захочет ли Татьяна вернуться домой… Куда «домой»? Где он, «дом»? Лидия Николаевна – точно не захочет. «К разбитому корыту – ни за что!» – однажды выразилась она весьма категорично. А Таня? Таня умна, очень умна, она прекрасно понимает, в каком двусмысленном, межеумочном положении окажутся в России и она, и Дмитрий, и их дочь.

Таня, Таня… Товарищ Сергей, предупреждая о необходимости молчать насчет визитов в «Общество возвращения» и возникшего сотрудничества, конечно же, имел в виду, что нужно молчать и в семьях. Наплевать на предупреждение? Посоветоваться с женой? Или сначала с Шадьковичем? Теща, помнится, толковала, что только у него Дмитрий найдет помощь… Э, нет, сытый голодного не разумеет. Шадькович одинок, ему следует страшиться только за свою судьбу, а Дмитрию…

Он устал, захотелось пить. Вернее, выпить. Вспомнился вкус граппы, которую одним глотком принял вчера в каком-то бистро на рю Шатодам, прежде чем идти к Шадьковичу. Дмитрий никогда не был любителем водки, ни виноградной, ни родимой российской хлебной, однако вчерашняя граппа все же произвела на него сильное впечатление – прежде всего тем, с какой сердечной легкостью и свободой после одной только рюмки он принял судьбоносное решение открыться Шадьковичу и пойти с ним в «Общество возвращения». Может быть, и нынче обретет Дмитрий ту же легкость и свободу, если выпьет граппы? Тем паче что деньги у него есть. Деньги немалые! Сколько прорех будет залатано в семейном бюджете! Как обрадуется Таня! Ну а если спросит, откуда деньги?

Он не скажет. Соврет. Всегда есть что соврать!

Дмитрий быстро прошел Пон-Неф, но вместо того, чтобы спуститься в метро, на свою седьмую ветку, вошел в бистро на набережной Лувра. Огляделся, выискал свободный столик в углу, бросил на стул куртку, заняв место, потом взял у стойки рюмку граппы, наперченный козий фромаж и вернулся к облюбованному столу. Однако тот уже не был свободен. За ним сидела молодая темноволосая женщина. Увидеть даму без шляпки становилось все меньшей редкостью!

Да, не удастся посидеть одному, поразмыслить. Ну что ж, ладно…

Такое впечатление, что он ее уже где-то видел, особу с темными волосами и синими глазами…

– Кофе, пожалуйста! – махнула девушка официанту и перевела взгляд на Дмитрия. – Извините, я так нагло села за ваш стол, но это потому, что мне необходимо поговорить с вами. Я за вами шла с самой рю Дебюсси. Вы разве не заметили?

Дмитрий вытаращил глаза. Стоп… Да ведь она стояла у витрины книжной лавки, точно, когда он так темпераментно бил себя по лбу! Ему еще бросилось в глаза ее дурно сшитое и совершенно не по-парижски сидящее пальто убогого серого цвета. Сейчас пальто кучкой лежало на стуле, а на даме был столь же убогонький и столь же серенький костюмчик. Совершенно не похожа на парижанку: те даже если и не хороши собой, однако одеты бесподобно элегантно. На настоящей парижанке даже confection из третьеразрядного магазинчика смотрится, словно изделие дорогого couturier. А синеглазая девушка одета худо, но собой хороша. Однако черт ли Дмитрию в ее внешности? О другом надо думать. Например, вот о чем: хороший же он конспиратор! Разве забыл, что, возвращаясь с рю Дебюсси, нужно быть особенно осторожным и беречься от слежки? И вот пожалуйста: женщина – женщина! – промаршировала за ним следом пол-Парижа, а он даже ни разу не обернулся, идиот!

– Ну и что? – спросил неприветливо. – Чему обязан таким вниманием?

Она молчала: официант принес кофе.

Кто она? – размышлял Дмитрий. Русская, француженка? Говорит-то по-французски, причем без малейшего акцента. Но сие ничего не значит: ей на вид около двадцати, вполне могла родиться в русской семье уже здесь, в Париже, отсюда и чистейшая речь. Он знает многих отпрысков русских семей, которые по-французски говорят безупречно, а на родном языке – с акцентом. Зачем далеко ходить за примерами: сколько возится Таня с Ритой, выправляя выговор и ошибки в русском языке!

Официант отошел, и девушка так резко отодвинула чашку, что кофе плеснулся на блюдце.

– Я хотела предупредить вас, – торопливо заговорила она. – Вы в опасности. Вы должны быть осторожней. У вас семья. Вам необходимо подумать о себе. О близких. Вы должны скрыться. Хоть куда-нибудь!

Видимо, она была искренне взволнована, вот и выходили такие рубленые фразы.

Вот те на…

Да что за черт?!

– Не пойму, о чем вы говорите, какая опасность? – холодно вскинул брови Дмитрий.

– Все вы понимаете! – прошипела девушка, придвигаясь к нему. – Вы откуда вышли на рю Дебюсси? А? Все понимаете! Вы должны мне поверить – это страшное место. Это страшные люди. Стены квартиры, которую они сняли… – о, эти стены многое могли бы рассказать! Они видели столько мучений, слышали столько отчаянных, безответных криков о помощи! Они вас используют, а потом убьют. И семью вашу убьют. Вы должны бежать, бежать немедленно!

У нее перехватило горло, а у Дмитрия холодок пополз по плечам.

Она сумасшедшая! Откуда взялась?!

– Вы спятили, – сказал грубо. – Вы просто спятили. Что вы такое несете? Вы что, из психиатрической клиники сбежали?

Она надменно выпрямилась:

– Да вы что? Вы мне руки должны целовать, а вы меня оскорбляете!

Дмитрий смотрел молча.

Он не хотел целовать ей руки. Он с удовольствием дал бы ей пощечину.

Он ее ненавидел так, как давно никого не ненавидел!

* * *

При свете тускло горящей под потолком лампы спящие заключенные напоминали некую однообразную темную массу, которая плотно покрывала пол. В камере средних размеров помещалось, как подсчитал Русанов, около двухсот человек. Днем они сидели на цементном полу, ночью лежали на нем, плотно прижавшись друг к другу. Иногда «масса» начинала шевелиться: заключенные поворачивались на другой бок, причем все разом: стоило шевельнуться одному, просыпались и другие.

Русанов лежал лицом к параше и нетерпеливо считал минуты, оставшиеся до поворота. Он никак не мог привыкнуть к своему спальному месту, но всех новичков «старожилы» старались сунуть именно туда. Ничего не поделаешь, приходилось ждать появления очередного новичка. Впрочем, при такой плотной заселенности камеры сюда могут больше никого не «подселить». С одной стороны, хорошо, ведь и так тут битком. С другой… с другой стороны, Русанов обречен каждую ночь нюхать парашу.

А впрочем, здесь везде, в любом углу царит исключительное благоухание карболки, которой моют пол, застарелого пота и проклятой параши. Главное – не думать об этом. Если не спится, воспользуйся возможностью снова и снова поразмыслить над тем, что случилось с тобой. Ведь днем ты ни на минуту не остаешься один – вся масса заключенных, которым негде присесть, беспрерывно циркулирует по камере, вроде того, как циркулируют зрители по фойе театров в антракте.

Русанов вспомнил свое первое впечатление о камере. Он с трудом переступил порог – и застыл, приткнувшись в сторонке, боясь шелохнуться, с ужасом глядя на «старожилов». В помятой, затасканной одежде или в одном белье, потому что в переполненной камере стояла жара и духота, бородатые люди, непрерывно кружащиеся по камере, показались непривычному глазу какими-то жуткими персонажами очерков Власа Дорошевича, настоящими бандитами и убийцами.

Очнулся Русанов, только когда к нему приблизился обросший бородой тип в грязной майке, в истрепанных брюках:

– Здравствуйте, Александр Константинович!

Русанов со страхом вгляделся – и вдруг узнал в свирепом оборванце коллегу из балахнинской районной газеты.

– Боже мой, Иван Семенович! За что вас?

Знакомый пожал плечами:

– А вас за что?

Русанов пожал плечами. Ну да, тогда он еще не знал о своем «преступлении». Теперь знает. И после первого допроса уже и сам обвыкся и стал малоотличимым от старожилов камеры.

Даже когда не таскают на допросы и не вынимают душу кулаками следователь и «молотобойцы», в камере стоит непрерывное жужжание голосов. Люди по мере сил своих стараются скрасить смертную тоску заключения, избавиться от тяжких мыслей о воле, о судьбе родных. Кто-то начинает пересказывать давно и недавно прочитанные книжки, кто-то молится, кто-то декламирует стихи, а профессор истории читает непрерывную лекцию о преобразованиях Петра Великого. Правда, Александру узнать о Петре удалось немного: недавно профессора забрали из камеры с вещами, а вскоре по тюремному телеграфу передали весть, что историк расстрелян. Ну что ж, некому читать лекции, и все же нескончаемым потоком льются рассказы, беседы, анекдоты.

Обычно вечером начинался «анекдотный репертуар». «Светский батя», как называли одного из содержавшихся в камере священников, перед отходом ко сну просил прочих помолчать и дать ему возможность «свершить молитву». Остальные охотно шли навстречу служителю культа: если не замолкали вовсе, то, во всяком случае, стихали. И вот однажды, «свершив молитву», почтенный священник не удержался и рассказал такой скабрезный анекдот, что, как говорится, стены покраснели от стыда.

«Тюрьма людей ломает», – с неловкостью пробормотал оказавшийся в ту минуту рядом с Русановым какой-то бывший унтер. Между прочим, его-то тюрьма как раз не сломала: он не мог скрыть своей радости от того, что ему посчастливилось повстречаться в камере с двумя-тремя бывшими царскими офицерами, которые прежде каким-то образом умудрялись уйти от «карающей десницы советской власти».

Два других представителя духовенства, священник и диакон, вели себя благочинно: целыми днями сидели молча, перебирая мысленно молитвы и службы, и только когда приносили баланду, они обменивались одними и теми же фразами: «Отец диакон, потрапезуем?» – «Потрапезуем, отче». – «Ну, Господи благослови!»

И священники, и царские офицеры, и красные командиры, и профессора, и журналисты, и советские ответработники, и юристы – все они здесь были контрики, ка-эр (так в обиходе назывались осужденные за контрреволюционную деятельность), словом, враги народа. И, кажется, все, как и Русанов, на допросах открывали для себя много нового и интересного: узнавали, кто какой разведкой завербован, когда и за сколько, узнавали о заданиях, которые ими были получены от «заокеанских хозяев». Узнавали о своих сообщниках: ну да, каждый из них – всего лишь часть «разветвленной шпионской сети», которой оказался опутан Энск в 1937 году и которая на самом деле существовала лишь в безумном воображении энкавэдэшников.

В первые дни все только возмущались и каждый надеялся, что случившееся с ним – недоразумение, которое скоро разъяснится. После одного-двух допросов с участием «молотобойцев» надежда на разъяснение развеивалась, как сон, как утренний туман. На некоторое время человеком овладевало тупое отчаяние – и именно отчаяние в сочетании с особенно методичными и жестокими допросами, длившимися иной раз по несколько суток (людей приволакивали назад в камеру почти без признаков жизни), заканчивавшимися частенько в спецкарцере с обложенными льдом стенами либо с раскаленными батареями отопления, и вынуждало невиновных признавать всю возводимую на них напраслину, да еще и других невиновных оговаривать. Тюрьма на Арзамасском шоссе, это чудище с жадно разверстой пастью, алкала новых и новых жертв… и получала их. Потом, по прошествии приступов первого отчаяния и тупого смирения, когда заключенные, чудилось, воскресали лишь для того, чтобы угрюмо прожевать кусок непропеченного хлеба и проглотить кружку теплой баланды из гнилой свеклы, репы или мороженой картошки, во многих вновь вспыхивала воля к сопротивлению. Тогда они замыкались в себе, переставали слушать пересказ романов Дюма в сокращенном варианте или предаваться ностальгическим воспоминаниям и напряженно думали о том, что сделать, чтобы сбить с толку следователя, заставить взглянуть на себя как на серьезного противника, а не как на отработанный материал, тряпку, растоптанного слизняка. Помочь могла только ледяная логика опровержения всех предъявляемых обвинений, которые, по большей части, были такой же вопиющей – ну просто из рук вон! – чепухой, как попытка покушения на Сталина во время первомайского парада, инкриминированная Александру Русанову.

К чести его, надо сказать, что воля к сопротивлению не угасала в нем ни на мгновение. Едва очухавшись после достопамятного первого допроса, выхаркивая сгустки крови и шмыгая разбитым носом, из которого никак не переставала сочиться юшка (платка носового ему почему-то не оставили, отняли вместе с часами, ремнем от брюк и шнурками от ботинок, видно, он считался излишеством для врага народа), поэтому рубаха вся была в заскорузлой крови, он начал проигрывать в воображении новый допрос, на котором ему будут представлены новые обвинения. Скажем, окажись он в самом деле боевиком, замыслившим теракт, и понимай он всю безрезультатность стрельбы в вождя из рядов демонстрантов, он воспользовался бы, пожалуй, старым дедовским способом, оправдывавшим себя не единожды еще со времен народовольцев: бомбой. Правда, журналисту, не имеющему ни технического, ни химического образования, изготовить бомбу довольно сложно. Значит, у Русанова должны быть сообщники. И если в данном направлении заработает «светлая мысль» следователя, из Русанова начнут выбивать имена злосчастных его сообщников. Определенно привяжутся к университетскому профессору химии Земляникину, о котором Русанов несколько месяцев назад писал очерк.

Ну, хорошо – то есть плохо, конечно! – ну, предположим, следователь прицепится к Земляникину и «установит» его «преступную связь» с Русановым. Однако одних химикатов для бомбы мало. Для нее нужен корпус. Корпус, который начиняется взрывчатым веществом. Что может послужить корпусом? Небольшой полый металлический шар. Например, как что? У Александра Русанова почему-то не хватало воображения, чтобы представить себе подобный шар. Точно так же он не мог вообразить, кто в его окружении способен оказаться поставщиком таких шаров. Разве что следствие «установит» его очередную «преступную связь» – на сей раз с каким-нибудь токарем: скажем, с Сормовского завода. Честно говоря, ни токаря, ни вообще кого-то из сормовичей в знакомых у Русанова не было. Но если следствию нужно, их найдут.

Стоп! А зачем искать токаря? Зачем вообще шары? В какой-то исторической книге Александр Константинович недавно читал об эсерах, с которыми когда-то чуть не связался благодаря приснопамятной кузине своей, Марине Аверьяновой, наверняка уже покойной, потому что, окажись она жива, Мопся наверняка уже явилась бы в Энск, потрясая своими революционными заслугами, и свела бы счеты со всеми, кто когда-то имел отношение к ее злоключениям: лишению наследства, а потом аресту и ссылке. В первую очередь с Русановыми разделалась бы Мопся, не поглядела бы, что когда-то с Сашенькой и Шуркой играли вместе в серсо, в мяч, в куклы – во что они там еще играли, когда были малыми детьми? – что танцевали вместе в классах, которые устраивал Игнатий Тихонович для своей дочери, ее подруг и друзей. Да уж, она не поглядела бы, что родня! А впрочем, об эсерах теперь, через двадцать лет после революции, и упоминать-то смерти подобно. Даром что они – бывшие союзники большевиков, их всех под корень вывели, так что очень может быть, и Мопся сейчас где-нибудь в застенке тоже сочиняет оправдания – по поводу своих прежних боевых заслуг!

Ну что ж, кесарю кесарево…

Так вот об эсерах. Русанов когда-то читал, что боевики былых времен, случалось, начиняли взрывчатым веществом обыкновенные консервные банки, вывалив их содержимое – скажем, томатную пасту, – да еще закладывали туда гвозди, шурупы, гайки. Конечно, метать банку, может быть, и не столь удобно, как шар, однако убойная сила такого рукоделья бывала огромной.

Однако на что совершенно не хватило соображения Александра Русанова, так на то, чтобы додуматься, как открытые консервные банки, начиненные взрывчаткой, можно потом закрыть, чтобы при метании начинка из них не вывалилась. Понятное дело, какая может быть техническая смекалка у представителя гнилой интеллигенции, как назвал его следователь, сославшись на товарища Ленина!

А между прочим, в ту минуту у Русанова просто-таки язык чесался, чтобы сказать: хлесткое выражение революционного словаря товарищем Лениным не более чем повторено. А принадлежит оно… Нет, не Сталину, как может показаться. И не Троцкому. И даже не Василию Ивановичу Чапаеву, который в известном фильме (замечательном фильме, признавал Русанов, при всем своем тайном презрении к советскому кино!) припечатал Фурманова: «Гнилую интеллигенцию поддерживаешь!» – за то, что комиссар спас от командирского гнева двух фельдшеров, отказавшихся экзаменовать на доктора деревенского коновала.

Однако Русанов прекрасно знал, что (вот удивились бы Чапаев и следователь!) впервые данное выражение употребил… самодержец всероссийский Александр III. У Русановых в домашней библиотеке имелась книга «При дворе двух императоров» – мемуары фрейлины Анны Тютчевой, дочери великого Федора Ивановича Тютчева. И в ней рассказывалась такая история.

После кровавого убийства Александра II и приговора банды Софьи Перовской к повешению либеральная пресса стала давать новому императору жалостные советы: убийц, дескать, надо помиловать, и тогда преступники от такого великодушия державной власти раскаются, и восторжествует вселенская любовь.

Среди людей, которые требовали помилования для убийц, оказались профессор Владимир Соловьев, сын знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьева, а также гуманист и страстный охотник до всяческой водоплавающей и летающей дичи граф-писатель Лев Толстой. Последний отправил императору окольными путями письмо, в котором показал себя уже не гуманистом, а просто деревенской кликушей: «Простите, воздайте добром за зло, и из сотен злодеев десятки перейдут не к вам, не к ним (это неважно), а перейдут от дьявола к Богу, и у тысяч, у миллионов дрогнет сердце от радости и умиления при виде примера добра престола в такую страшную для сына убитого отца минуту».

Александр III в ответ только плечами пожал и подумал, что не зря ему говорили, будто Толстой в последнее время явно не в себе. Не у злодеев просит снисхождения к тем, кто у них на прицеле, не жертв просит пожалеть, а убийц! Царь распорядился передать писателю, что, если бы покушение было совершено на него самого, он подумал бы о снисхождении, но «убийц отца не имеет права помиловать».

Что касается Анны Федоровны Тютчевой, то фрейлина сама слышала, как раздраженный Александр III отбросил кипу «прогрессивных» газет, полных призывов к милосердию, и воскликнул: «Гнилая интеллигенция!» Вот так-то, господа товарищи.

Русанов вдруг ощутил страстное желание перечитать мемуары Тютчевой, и Александры Смирновой-Россет, и Николая Греча, и Феликса Вигеля (он вообще любил читать мемуары, и особенно полюбил в последние «грозовые», как пели в советских песнях, годы). Но однажды ненастной ночкой эти и подобные книги, в которых мало-мальски лицеприятно отзывались о «народных угнетателях», они с сестрой Сашенькой хорошенько запаковали в клеенку и унесли в дровяной сарайчик, где надежно спрятали за поленницу. От греха подальше! Между прочим, сделали так по совету не кого иного, а товарища Верина… Загадочное он существо, Верин. Честное слово, двуликий Янус, сплошная катахреза, а не человек, враг и друг в одном лице! Строго говоря, Верин, предварительно запоем перечитав всю русановскую библиотеку, советовал опасные книжки в печке сжечь, но устраивать аутодафе у старшего и младшего Русановых, а также у Александры рука не поднялась, поэтому мемуары Тютчевой et cetera ждали своего времени (эх, эх, придет ли времечко? Приди, приди, желанное!) в дровянике.

Русанов подумал, что сам Бог его, видимо, оберег от того, чтобы не уподобиться лягушке-путешественнице из сказки Гаршина: не продемонстрировать свою эрудицию на допросе. Тогда он уж точно не ушел бы живым из кабинета следователя!

А впрочем, Бог с ней, с интеллигенцией, гнилой или вполне доброкачественной. Русанов вернулся мыслями к своим заботам, в частности – к продумыванию ответов на могущие возникнуть вопросы, вернее, обвинения.

На чем он остановился? На консервных банках, открытых и наполненных взрывчатым веществом. Как их снова закрыть? Выходило, что нужно крышки запаивать. Однако даже Русанов, при всей своей технической и пиротехнической безграмотности, понимал, что мирное сосуществование раскаленного паяльника и гремучей смеси так же невозможно, как мирное сосуществование двух антагонистических общественных слоев.

Что же делать?

Но воображения у Русанова не хватило. Вдобавок в камере начался «великий поворот», и он наконец-то отвернулся от зловонного бака с парашей. Облегчение было таким огромным, что Русанов, утомленный совершенно абсурдной мыслительной работой, уснул крепким, милосердным, спасительным сном, каким не спал еще ни разу после ареста. Во сне он видел себя идущим в колонне демонстрантов по Красной площади с авоськой, нагруженной консервными банками с открытыми крышками, в окружении «сообщников» с такими же авоськами. Выглядели они смешно, однако Русанов чувствовал ужасный страх. Он не хотел видеть лиц этих людей! Он боялся, что на допросе не выдержит побоев и выдаст их, а так, не зная, кого он мог выдать? Он шел и старательно отворачивался. И вдруг один из «сообщников» резко повернулся к нему. Это был Верин… Нет, не Верин, а Мурзик. Мурзик, кошмар дней и ночей Шурки Русанова осенью шестнадцатого и зимой семнадцатого года! И все вокруг мигом обернулось тем прошлым кошмаром, когда во дворе острога был убит Георгий Смольников, до полусмерти избит Охтин, а сам Шурка отброшен толпой и отделался только сломанной ногой.

Ту страшную сцену Русанов – он твердо знал это! – не забудет до последнего своего часа. Он не раз видел ее в ночных кошмарах, но сейчас все было иначе. Не Охтина терзала, избивала толпа посреди Красной площади, а Мурзика. Обезображенный труп, лежащий посреди тюремного двора, – был труп не Смольникова, а Мурзика. И даже юнцом со сломанной ногой, лишившимся сознания от боли, был не Шурка Русанов, а Мурзик.

Сам же Русанов смотрел на всю картину со стороны, вернее, как бы откуда-то свысока и издалека, словно бы с трибуны Мавзолея, отчего некоторые детали происходящего были смазаны и плохо различимы. И криков толпы он почти не слышал, только какой-то хриплый стон, раздававшийся, чудилось, со всех сторон.

Внезапно его с двух сторон подхватили какие-то люди, подхватили и принялись поворачивать на бок. Русанов сопротивлялся – они тыкали его в спину и твердили: «Да повернись ты, какого черта не ворочаешься?»

Русанов вскинулся, отгоняя кошмар, просыпаясь… Да это очередной «великий поворот», происходящий в камере! Он лежал неподвижно и мешал своему соседу, вот его и ткнули чувствительно. И вовсе не стон никакой отдавался в ушах, а дыхание и храп страдальцев, населяющих камеру…

Русанов опять устроился лицом к параше и привычно задержал дыхание. Чуть разлепив веки, он заметил, что в камере стало светлее. Ага, значит, уже брезжит ранний весенний рассвет… Интересно, удастся ли еще поспать до шести, до побудки?

Снова смежил веки и, уплывая на зыбкой волне дремоты, подумал: «Меня вчера не вызывали на допрос. Наверное, сегодня…» И слабо улыбнулся, вспоминая «консервные банки»: «Кажется, я ко всему готов!»

Русанов ошибся. К тому, что его ожидало, он был совершенно не готов.

* * *

Из сугробов Александра выбралась на более или менее проторенную тропу и, скользя на наледях, побежала по ней, не глядя на памятники, которые сто раз видела, и не читая надписи, которые знала наизусть.

Вот великолепный мраморный ангел, печально склонившийся над надгробием. Там написано: «Елизавета Михайловна Румянцева. Родилась 11 сентября 1842 года, скончалась 7 апреля 1862 года». Это могила ресторанной хористки, в которую влюбился богатый француз. Она умерла родами, и неутешный поклонник поставил роскошное надгробье, прежде чем вернуться в Париж, к жене и детям. Чуть дальше плита, на которой живого места нет от надписей. Начинается она со слов: «Здесь покоится прах генерал-майора Ивана Петровича Данилова», а дальше перечислены сражения, в которых он участвовал во время войны 1877—1878 годов. А умер геройский генерал от холеры в 1892-м. Поэтому эпитафия и завершалась печальным двустишием: «В боях судьба его хранила – коварная болезнь в могилу уложила».

А вот братская могила. Тяжелая глыба гранита – Александра помнила, как ее осенью девятнадцатого года привезли на подводе, а потом на руках принесли на кладбище, чтобы поставить над могилой чоновцев, убитых в Запрудном. В селе засели несколько бывших офицеров, тайно ушедших из Энска еще зимой восемнадцатого, когда губчека начала охоту на всех, кто служил в царской армии на мало-мальски значимых постах. Именно тогда исчез из Энска Дмитрий вместе со старинным другом Витькой Вельяминовым. И Саша потом долгие годы думала, а не был ли он среди тех офицеров в Запрудном, которые убили энских комсомольцев, а милосердную сестру, бывшую среди них, сначала изнасиловали зверски, а потом, еще живую, прибили гвоздями к дереву, под которым свалили кучей трупы чоновцев. И подожгли…

Саша всегда молилась, чтобы Дмитрия там не было. Казалось бы, что особенного, они чужие теперь, жив ли он, мертв ли, они все равно никогда уже не встретятся, разве что в том мире, который отменили своими безбожными декретами большевики, но который все равно существует – существует и дарует надежду всем умирающим. Казалось бы, ей должно быть все равно, обагрены ли кровью руки ее бывшего мужа или нет. Да, ей было бы все равно, когда бы ту сестру милосердия, которая задохнулась в дыму и истекла кровью, вися на дереве, не звали Тамарой Салтыковой…

Да, это была она.

Тамара и Саша продолжали работать в госпитале и после того, как вместо раненых защитников отечества туда стали везти раненых защитников «красного революционного Отечества». Среди них оказался однажды семнадцатилетний Ванечка Пермяков. При виде его Саша так и ахнула: голубые ясные глаза, россыпь соломенных кудрей, точеные черты красоты неописуемой. Кроткий взор его с дымкой страдания был бы под стать ангелу, неземному и безгрешному созданию. Тамара заливалась слезами над его изможденным, изнуренным болью телом. Она не отходила от Ванечки и выходила-таки его в ту нечеловеческую зиму восемнадцатого года. Кормила с ложечки не месивом несъедобным, которое давали в госпитале, а тем, что приносила из дому: кашей, сваренной на молоке (его на базаре выменивала Анна Васильевна, Тамарина мать, на прелестные дочкины платья, сшитые еще в ту пору, когда черноглазая, черноволосая Тамара считалась одной из завидных невест Энска и еще не повредилась в уме), яйцами, купленными Анной Васильевной после продажи медали мужа, умершего в 1905 году от японских ран, белыми булками, испеченными из муки, вырученной в обмен на Тамарины нарядные сапожки на каблучках… Да, до двадцать первого года много чего можно было выменять за хорошие вещи у крестьян, уж потом грянул на Волге страшный голод, когда в городах, пожалуй, сытнее было жить, а в деревнях, дочиста обчищенных продразверсткой, доходило и до людоедства.

То, что Тамарой движет не только жалость и милосердие, Саша поняла сразу. Она ведь и сама болела неизлечимой болезнью, называемой любовь, а потому легко распознала симптомы хвори у подруги. Ну да, влюбилась сестричка в раненого солдатика – история стара, как мир. Беда лишь в том, что при своей ангельской, неземной внешности Ванечка Пермяков имел натуру… нет, не дьявольскую, а самую обыкновенную мужскую, очень даже земную, и, окрепнув, выздоровев и попользовавшись всем тем, что ему с радостью отдала красивая (спору нет, очень красивая!), но слабоумная сестра, бывшая к тому же постарше его двумя-тремя годами, он к ней совершенно охладел и начал вовсю ухаживать за другими сестрами, благо очень многие особы женского пола при виде его цепенели от восторга и были при первом же свидании готовы на все. На счастье Тамары, она была совершенно свободна от разъедающей душу ржавчины, которая зовется ревностью. Что бы ни делал Ванечка, для нее было благом, и даже когда распоясавшийся «ангел» начал пускать в ход руки – просто так, от куражу, от избытка неизрасходованной злобы на мир, – Тамара и побои переносила с восторгом. Ну как же – бьет, значит, любит! Летом девятнадцатого Ваня вступил в комсомол и записался в чоновский отряд. ЧОН – части особого назначения – так назывались молодежные боевые отряды, созданные для подавления крестьянских восстаний, которые то тут, то там вспыхивали в губернии (да что в губернии – по всей России). Тамара не выдержала разлуки с Ванечкой и записалась в отряд санитаркой – так называли теперь милосердных сестер, чтобы старое словосочетание не напоминало о проклятом буржуазном прошлом. Какое, в самом деле, может быть милосердие при кровавом революционном терроре, которым большевики ответили на ранение товарища Ленина и убийство товарища Урицкого? Но Тамаре все равно было, как ее называют – санитаркой, сумасшедшей или, просто и грубо, красной шлюхой. Только бы быть рядом с Ванечкой! Только бы с ним не расставаться до смерти!

Об этом она молила Бога – ну и вымолила.

О страшной участи Ванечки (ему, как и прочим захваченным в плен чоновцам, выкололи глаза и вырезали на груди кровавую звезду) и Тамары, изнасилованной и прибитой к дереву, рассказал один из крестьян, видевших кровавую расправу. Именно крестьяне хоронили обгорелые трупы после того, как офицеры ушли из села, спасаясь от наступавших красногвардейцев. Ох, на беду развязал язык тот крестьянин! Село – в отместку «за пособничество белобандитам» – было сожжено, все жители расстреляны. Насколько знала Саша, на месте сожженного Запрудного теперь только крапива да полынь растут. Никто не стал селиться там заново, хоть и место хорошо – на высоком волжском берегу, и земли плодородны, что редкость в Энской губернии…

Похороны чоновцев, чьи трупы, наспех закопанные на месте казни, потом вырыли и перевезли в Энск, были страшным событием даже осенью девятнадцатого года. Казалось бы, ко многому уже привыкли люди, ан нет – давно не лилось столько слез и не раздавалось таких отчаянных рыданий, как в тот день. Александра смутно помнила себя, бьющуюся в руках отца и Шурки, которые едва удерживали ее. Хотела кинуться в могилу и тоже умереть. Все, всю юность свою оплакивала она и хоронила в тот день, все милое прошлое уходило в землю вместе с Тамарой. Так, как в тот сентябрьский ясный день, она не рыдала никогда раньше – и не будет рыдать впредь. Словно все слезы, прежде не выплаканные, тайные, запретные, в груди спекшиеся, вырвались, пролились наконец. Лились они бесконечно, не принося облегчения, и чудилось Саше, что в закрытых гробах, обтянутых кумачом, не безвестные ей чоновцы лежат, а те, кого она любила, с кем дружила, с кем враждовала, те, кто умер и о чьей судьбе она не знала ничего, мало того – чувствовала, не узнает уже никогда: Варя Савельева, муж Дмитрий, Григорий Охтин, Марина Аверьянова…

Неподалеку от братской могилы лежал и Игорь Вознесенский, убитый в восемнадцатом году пьяным матросом.

На его похороны Саша не пошла – не смогла. Она даже не знала о них: металась в жару, сбитая с ног той же эпидемией инфлюэнцы, от которой умерла Даня и которая зимой восемнадцатого унесла столько жизней. Потом уже Клара Черкизова рассказала ей, как погиб Игорь. А позже показали ей скромную могилку совсем близко к восточной стене Петропавловской церкви, в той части кладбища, где хоронили энских актеров с тех самых пор, как церковь разрешила погребение лицедеев по христианскому обряду, а не за оградой кладбищ, словно самоубийц и преступников.

В шестнадцатом году здесь похоронили Якова Грачевского. Это имя имело для Саши Аксаковой особенное значение. На поминках Грачевского она заполучила наконец в свои объятия человека, за обладание которым душу готова была дьяволу продать, но… видимо, дьяволу ее душа показалось слишком неважной ценностью, потому что не пошло у них с Игорем дело дальше одной встречи. Вознесенский отшатнулся от нее, словно бы ужаснулся невзначай свершенного греха, смертного греха – ведь он, как язвила Клара Черкизова, был болен верностью жене. А Саша была больна страстью к нему, к чужому мужу, и единственная встреча, конечно, не утолила ее голода, ее жажды, а только разожгла, распалила. «Я была в раю!» – думала она, воротясь домой после того свидания. Но райские цветы замерзли зимой… Ей чудилось, одна сплошная, беспросветная зима настала в ее сердце с тех пор, как она обнаружила, что и даром не нужна своему любимому. Его имя – Игорь, в котором ей всегда чудился чуть горьковатый, дымный привкус, стало теперь невыносимо горьким, как слово «горе».

Они не встречались больше. Только один раз Саша случайно увидела его: увидела приехавшую в город жену Вознесенского, увидела, с каким пылом кинулся Игорь в ее объятия…

Это был страшный день – митинги на улицах, бунт в остроге, убийство Смольникова, трагедия с Охтиным и Шуркой. Было не до разбитого сердца… но именно это разбитое сердце и причиняло куда больше мучений, чем какая-то там революция, и голод, и холод, и болезнь Шурки, и даже смерть любимой тети Оли и Дани. А потом Саша заболела сама.

Как раз тогда комитет недавно образованной Волжской флотилии пригласил на праздничное выступление ведущих актеров городских театров. От драматического направлены были Клара Черкизова и Игорь Вознесенский. Клара в своих накрахмаленных марлевых юбках, с успехом исполнявших роль бархатных, как всегда, пела ариетки из «Сильвы», «Летучей мыши», «Фиалки Монмартра» (как же, как же: «Частица черта в нас заключена подчас! И сила женских чар в груди рождает жар! Карамболина, Карамболетта! Ты светлой юности мечта!» – et cetera). А Игорь, тоже как всегда, читал стихи своего любимого Блока. Времена с тех пор, как в госпитальной палате он прочел строки про петроградское небо, которое мутилось дождем, про то, как на войну уходил эшелон и в том поезде тысячью жизней цвели боль разлуки, тревоги любви, и тогда-то отнюдь не с восторгом принятые, изменились вовсе уж безвозвратно. Публика вокруг собралась озверевшая, способная не просто матом покрыть, а дать в морду актеру – осколку отжившего мира! – в любую минуту, поэтому Игорь выбрал самые новые, самые современные, самые что ни на есть просоветские стихи своего любимого, пусть и заблудшего, пусть и потерявшегося в революционных вихрях поэта.

Он читал только что опубликованную поэму «Двенадцать».

Ну что ж, поначалу публика воспринимала ее строфику – неуклюжую, словно бы ужаснувшуюся тематикой, – весьма снисходительно, а когда речь зашла о Кате толстоморденькой, у которой на шее шрам не зажил от ножа, отмякла и даже начала улыбаться. Ну как тут не порадоваться призыву:

Эх, эх, согреши!

Будет легче для души!

Или:

Запирайте етажи,

Нынче будут грабежи!

А еще лучше:

Отмыкайте погреба,

Гуляет нынче голытьба!

Что и говорить, внимательно слушали чтеца. И даже не кричали: «Скорей давай, чего развел шарманку!» – хотя поэма длинная. Но вот Игорь дошел до последних строк:

Так идут державным шагом —

Позади голодный пес,

Впереди – с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди – Иисус Христос.

Настало молчание. Потом кто-то неуверенно захохотал. А затем встал какой-то матрос, опоясанный, как водится у этой братии, пулеметной лентой, и, лениво, буднично проговорив:

– Какой тебе, к непотребной матери, Христос?! Контру в наших революционных рядах разводить не дам! – разрядил в грудь Игоря Вознесенского свой маузер.

Он и Клару, наверное, пристрелил бы, да опомнились братки, заступились за «арфистку». Они же помогли обезумевшей, рыдающей Кларе увезти мертвого Вознесенского в морг.

Клара не смогла описать того матроса, того убийцу: страх стер у нее память. Вроде рыжий он был, огромного роста. А Саша вдруг вспомнила, как они стояли с Игорем на площадке госпитальной лестницы и он говорил – тихо, бессвязно, словно в бреду: «Я, понимаете ли, трус. Однажды видел сон о том, как меня в упор расстреливает какой-то рыжий и ражий мужик… стреляет раз, и два, и три, стреляет из маузера, пули вырывают из меня кровавые лохмотья, а я все живу да живу, распадаюсь на части, но никак не могу умереть… Страшный сон, согласитесь?»

Сон оказался не только страшным, но и пророческим…

Игоря Вознесенского похоронили тихо. На погребении было несколько актеров да жена его, приехавшая из деревни. Но с тех пор смотрела за его могилой только Александра. Кларе было совсем уж не до того, особенно с тех пор, как она стала гражданкой Кравченко. Ну а жена Игоря в городе больше не появлялась. О ее судьбе, о судьбе сына и дочери Игоря никто не знал. Возможно, они стали жертвой расправы над всеми «бывшими», над всеми помещиками – страшной, кровавой расправы, прокатившейся по губернии. Тогда и Маргарита Владимировна Аксакова, свекровь Саши, мать Дмитрия, погибла. Наверное, и Елена Вознесенская – тоже.

То, что Игорь умер, ничего для Саши не изменило. Как любила его неизбывно, так и продолжала любить. Прежде был он для нее недоступен – оставался таким и теперь. Но эта любовь затмевала в ее сердце все другие чувства: к живым она была просто привязана – к отцу, брату, дочери, а его, мертвого, – истинно, вечно, самозабвенно любила. И хоть, идя на кладбище, она вроде бы шла навестить тетю Олю, Даню, Тамару, стариков Русановых, отцовых родителей, – на самом деле приходила она к Игорю и ради Игоря.

Именно ради него бросилась Александра нынче утром на Петропавловское кладбище, назначенное к сносу, – ради спасения его скромного, покосившегося за двадцать-то почти лет деревянного креста, на котором написано – «Вечно любимому». Надпись сделала жена Игоря, но вышло так, что любить его – вечно любить! – предназначено было Александре.

* * *

«Правду она говорит или провокация?»

Сердце билось в горле.

Господи, зачем, зачем ему это? Да какой черт принес ее сюда, сумасшедшую девчонку!

У Дмитрия было такое ощущение, будто он шел себе мирно по улице, и вдруг девица в дурно сшитом сером костюме кинулась на него – ни с того ни с сего! – и расцарапала ему лицо, да так, что кровь падает на панель. Боль пронизывала все его существо.

Зачем, зачем она лишила его душевного покоя, чувства обретения утраченного, давно забытого счастья и уверенности в завтрашнем дне?

Дмитрий залпом осушил рюмку, зажал обожженный рот. Надо было запить, да вот и графин с водой. Однако он не понимал, что из графина можно налить воду в стакан, погасить пожар, бушующий в глотке. Все равно разгоревшееся горем сердце не могло пригасить ничто. Ничто!

Самое страшное, что незнакомка сдернула благостное покрывало со всех его затаенных страхов, опасений, подозрений… нет, не подозрений, а уверенности в том, что он совершил страшную, может быть, непоправимую ошибку, придя на рю Дебюсси… И теперь нет спасения ни для него, ни для его семьи. Он, как жалкий страус, прятал голову в песок, а между тем…

– Господи, – жалобно выдохнул он, – помоги…

Внезапно девушка, смотревшая на него неотвязным, прилипчивым, жадным взглядом, скользнула глазами в сторону, ахнула, подхватилась, прижала к груди руки и, бросив:

– Не выдавайте меня, соврите им что-нибудь! – кинулась к лестнице, ведущей в подвал, в приватные помещения бистро, в том числе и туалет.

Дмитрий, ничего не понимая, поглядел ей вслед и увидел, что спуститься она не успела: на первой же ступеньке была перехвачена… Сергеем. А он-то откуда здесь взялся?

Девушка билась в руках Сергея, потом подошли еще двое каких-то с простыми, несколько даже корявыми русскими лицами, странно смотревшимися в обрамлении мягких модных шляп и драповых пальто с подложенными ватой, по моде, плечами. Девушка посмотрела на одного, на другого – и покорно дала себя увести. Однако у самой двери вдруг обернулась, бросила на Дмитрия отчаянный взгляд… Дверь за нею захлопнулась.

На Дмитрия, на Сергея, застывшего около его столика, оборачивались посетители бистро.

– Пойдемте, – сердито сказал Сергей. – Тут невозможно разговаривать. Как бы полицию не вызвали.

В самом деле, такого можно было опасаться: стоявший за стойкой хозяин – с усами и вызывающим коком на лбу – с некоторой нерешительностью переводил взгляд с подозрительных русских на телефонный аппарат, висевший на стене.

Дмитрий напялил куртку, обмотал шею шарфом. Сергей застегнул свое добротное, такое же, как у тех двух мужчин в шляпах, пальто, тоже сунул нос в шарф и неразборчиво проговорил:

– Что-то куртка у вас легковата, я еще давеча хотел сказать. Не боитесь простудиться?

Дмитрий промолчал.

Сергей глянул исподлобья и приоткрыл перед ним дверь.

Дмитрий чуть обернулся и увидел, что хозяин бистро смотрит им вслед с нескрываемым облегчением. Да, для него все неприятности с уходом этих двоих закончились. А для Дмитрия?

Аксаков глубоко вдохнул влажный прохладный воздух и ощутил, как утихает пожар в глотке.

Огляделся. По набережной спешили редкие прохожие. Вдали светилась украшенная электрическими огнями Эйфелева башня. Пахло сыростью от Сены, медленно струящейся в гранитных берегах. Около бистро было пусто. Ни следа странной девицы и тех двоих в мягких шляпах, которые вывели ее. Но неподалеку приткнулся к тротуару приземистый черный «Шевроле». Стекла слепо, таинственно поблескивали в стремительно сгущавшихся сумерках. Такое ощущение, что там кто-то чиркнул спичкой, прикурил.

Наверное, в авто и сидят те двое и темноволосая девушка. А что, если кто-то из них прижигает ей сейчас спичками подбородок и требует сказать, что она наговорила в бистро своему собеседнику?

Дмитрия так и передернуло.

– Ну вот, я же говорил! – буркнул Сергей. – Зябко, да?

Дмитрий снова промолчал.

– Погодите. Давайте закурим, – приостановился Сергей, сойдя с крылечка на тротуар. – Хотите? – В руках его была пачка непременного «Gitanes».

Дмитрий качнул головой. Еще в тридцатом, в период особенно острого безденежья, он бросил курить из экономии и не хотел больше начинать. Сначала запах табака, вкус сигареты даже снились, а потом перестали. Ну и ладно, зато стал лучше различать ароматы. Как остро чувствуется сейчас влажный дух опавшей, умирающей платановой листвы, раздавленной ногами прохожих…

– Ну и что она вам наговорила, эта сучка? – спросил Сергей. Оттого, что он в ту минуту закуривал, голос его звучал неразборчиво.

Дмитрий все молчал. Он ждал подобного вопроса. Ну и какой толк, что ждал? Как ответить? Опять соврать, как соврал недавно про Шадьковича? Но Сергей сразу понял, что он врет. Ему не откажешь в проницательности, этому большевизану! Однако смятенные слова Шадьковича – просто детский лепет по сравнению с тем, что обрушила на него девица в сером. И вообще, Шадькович – одно, а незнакомка – совсем другое. Там, можно сказать, боевой офицер, ну, не офицер, но врач, бывший военный, проведший всю Гражданскую по ту же сторону баррикад, что и Дмитрий. В бою нужно защищать товарища, если его оружие вдруг дало осечку. Дмитрий и защитил, прикрыл Шадьковича. А молодая женщина, которая причинила ему столько боли… Кто она? Откуда взялась? Как ее зовут? Чего ради Дмитрий должен из-за нее подвергать опасности свою жизнь? И не только свою… А то, что опасность сейчас подступила очень близко, Дмитрий чуял всем существом. Понятно, что деятельность свою здесь русские (вернее, советские) ведут наполовину на нелегальном положении. Не стоит удивляться, что они подозрительны и так или иначе избавляются от всех, кого подозревают. Дмитрий, слава богу, давно уже не мальчик в матроске, прекрасно понимает, какой Рубикон перешел, когда переступил порог дома на рю Дебюсси. И любой его неосторожный шаг чреват бедой не только для него, но и для близких.

Почему он должен строить из себя благородного рыцаря Байярда? Может быть, девица – вульгарная провокаторша, подосланная тем же Сергеем. А если даже и нет, если ее слова шли от сердца, кто даст гарантию, что сейчас там, в машине, уличенная и припертая к стене, может быть, избиваемая и пытаемая (что ж, à la guerre comme à la guerre, если хочешь, чтобы с тобой обращались, как с женщиной, не лезь в мужские игры!), она не льет крокодиловы слезы, не кается в том, что было и чего не было, не выворачивает наизнанку всю ситуацию и не чернит Дмитрия такой черной краской, от которой он уже никогда не отмоется. Да и Бог бы с ним самим – черная, смертельная тень падет на его семью.

Да ради Тани и Риты он…

Дмитрий вскинул голову. Сергей уже прикурил, затянулся и сейчас держал сигаретку на отлете, рассеянно водя глазами по сторонам, будто ответ Дмитрия и не имел для него никакого значения и ему все и так заранее было известно.

А если в самом деле так?

Дмитрий угрюмо сказал:

– Она села ко мне за столик и сказала, что шла за мной от самой рю Дебюсси, от того дома, где ваше «Общество». Ну да, я мельком видел ее там, но не заметил, как она за мной следила. Она сказала, что вы все – страшные люди, убийцы, что я должен немедленно бежать, если не хочу погибнуть сам и погубить свою семью.

Сергей перевел на него взгляд:

– Все?

– Мало, по-вашему? – буркнул Дмитрий, удивляясь его спокойному голосу.

Но тут же выяснилось, что спокойствие было обманчивым.

Сергей швырнул на тротуар недокуренную сигарету и раздавил ее ногой с такой яростью, словно она была его злейшим врагом, повинным в самых страшных бедах.

– Мерзавка… Все это провокация, Дмитрий Дмитриевич. Провокация, вызванная мелкой личной местью. Девушка – ее зовут Рената – дочь одной эмигрантки, совершенно никчемной особы. Впрочем, мамаша здесь вполне прижилась, нашла себе какого-то состоятельного покровителя. Дочь решила вернуться в Россию, хотя о нашей стране ничего толком не знает, почти не помнит ее. Что ж, мы только приветствуем искреннее желание молодого поколения обрести истинную родину! Рената казалась очень воодушевленной, стремилась быть максимально полезной. Мы взяли ее на работу секретарем в наше «Общество возвращения». Какое-то время она честно трудилась, но потом… потом началось такое… – Он махнул рукой.

– Что, отказалась на вас работать? – проворчал Дмитрий. – Или предала кого-то?

– Да нет! – досадливо махнул рукой Сергей. – Честное слово, иногда я даже думал, что лучше бы она что-то в таком роде сразу и сделала, тогда было бы совершенно ясно: враг. А с врагами мы не церемонимся. Эта же идиотка… Вы даже вообразить не можете, что она натворила! Ну вот попробуйте догадаться…

– Да что за детство? – дернул плечом Дмитрий. – В загадки играть не собираюсь, вовек недогадлив был. Хотите – говорите сами, не хотите – нет.

– Стыдно сказать, – громко, протяжно вздохнул Сергей. – В общем, девчонка влюбилась!

Дмитрий только моргнул растерянно:

– В кого?

– В вашего покорного слугу! – воскликнул Сергей и сделал такой жест, словно снимал шляпу, чтобы раскланяться, но поскольку шляпы на нем не было, жест оказался нелепым и шутовским. – В меня, да-с! Я по возрасту ей в отцы гожусь, у меня дочь ее лет. Она с моей дочерью, между прочим, дружила, та ее домой приглашала, с матерью, ну, моей супругой, познакомила. У меня ведь семья тоже здесь, в Париже, помогает мне в работе, – заметил он как бы в скобках. – Причем я своей жене всю жизнь хранил нерушимую верность, измены чуждался и презирал всякие там пошлые романчики на стороне. А тут такое… Причем я сначала ничего не понял, но Рената начала мне делать авансы, и даже такой простак, как я, догадался. Один случай был просто вопиющим! У меня на квартире, куда она явилась в отсутствие моей семьи… – Сергей брезгливо передернулся. – Я ее просто-напросто выгнал вон. Зря, конечно. В том смысле, что надо было сделать девчонке отеческое внушение, но я не сдержал возмущения. Грубо с ней обошелся, что да, то да. И она затаила обиду. Однако назавтра на службе была как шелковая, извинилась передо мной, сказала, что не смогла совладать с чувствами, что ничего подобного больше не повторится. Вот я и пожалел девчонку, не стал портить ей жизнь. Но прежних дружеских отношений между нами уже не было и быть не могло. Вскоре она заявила, что намерена выйти замуж за одного молодого человека, который тоже желает вернуться в Россию. Привела его в нашу организацию. Приятный, с виду очень порядочный человек. Вот именно, с виду…

Сергей снова закурил, и Дмитрий со странным чувством ожесточения смотрел на огонек, вспыхнувший между его сложенных ковшиком ладоней. Курить захотелось – просто до изнеможения, до сосущей тошноты в желудке. Еще мгновение – и он бы попросил у собеседника сигарету, но тот отбросил и спичку, и нераскуренный «Житан». Казалось, он так возмущен, что почти не соображает, что делает.

– Не буду вдаваться в подробности, но у нас началась утечка очень важной информации, а вслед за тем неприятности с парижскими властями. Нас шпыняли, как шпионскую организацию! Мы заподозрили мужа Ренаты, проверили – так и вышло. Предавал, продавал, пользуясь теми обрывками сведений, которые выуживал у болтливой Ренаты. То есть она сознательно нам не вредила, виновен был муж. Мы вызвали его на конспиративную встречу, однако по пути произошел несчастный случай – он угодил под автомобиль и погиб.

– Ого… – пробормотал Дмитрий, вскинув на Сергея пристальный взгляд. – Ого!

– Никакого «ого», – так же пристально посмотрел на него Сергей. – Я понимаю, что вы подумали. Я вас насквозь вижу, все ваши мысли! – раздраженно погрозил он пальцем, словно учитель – нерадивому ученику. – А зря, зря! Не следует подозревать нас в том, в чем мы не замешаны. И впрямь произошел несчастный случай, чистой воды. Рената все видела, у нее хватило совести подтвердить в полиции, как все произошло: ее муж был очень озабочен и неосторожен… Но потом она, такое ощущение, немного повредилась в рассудке. Стала обвинять меня в смерти своего мужа: якобы я толкнул его под машину из ревности. А меня на том злосчастном перекрестке даже и близко не было! – возмущенно воскликнул Сергей. – Я находился в то время в своем кабинете и не видел ничего! Но для нее никаких разумных доводов не существовало. Она от горя сошла с ума. Конечно, пришлось ее уволить, отдалиться от нее, елико возможно. Я побеседовал с ее матерью, объяснил, что Рената может погубить себя, что за ней нужно присматривать. Но мамаша такая клуша! – отчаянно простонал он. – Ладно, господь с ней. Рената убегала из дома и беспрестанно толклась на рю Дебюсси. Стоило ей увидеть человека, который входил в нашу дверь, а потом выходил из нее, как она натурально набрасывалась на него со всякими глупостями. Сначала была просто какая-то досужая болтовня, но постепенно она перешла всякие границы. Такие случаи, как с вами, повторялись не один раз. А я-то удивлялся, откуда в людях возникала настороженность, недоверчивость, предвзятость… Те, с кем был установлен полный, доверительный контакт, вдруг отказывались от встреч, срывали порученные им дела, вели себя как самые настоящие враги. Наконец мы стали подозревать Ренату, начали следить за ней. Однако сейчас вышли на нее совершенно случайно: когда она шла за вами от метро, ее заметил один из моих сотрудников, провожавших меня домой. Я ведь тут, неподалеку, живу, – махнул Сергей рукой куда-то в сторону, Дмитрий так и не понял, в направлении какой из множества узких улиц. – Когда увидел ее с вами, знаете, просто голову потерял от такой наглости. Стоило мне представить, как она может навредить: вы же человек, еще не вполне убежденный, сомневающийся… Я же чувствую, я людей хорошо знаю. На самом деле, я даже не уверен, что вы меня сейчас внимательно слушали, что поверили мне. Может быть, для вас все мои слова – пустой звук, вы этой чертовке поверили…

Дмитрий пожал плечами.

Помолчали.

– Ладно, – сказал Сергей таким усталым голосом, как будто долгая речь вытянула из него все силы. – Что я, в самом-то деле, оправдываюсь перед вами, будто преступник перед прокурором? С какой радости доказываю, что не виноват? Решайте сами, кому верить и с кем быть. Пожелаете – приходите на нашу встречу через неделю, нет – ну что ж, не силком же мне вас тянуть! Воля, как говорится, ваша, Дмитрий Дмитриевич. А сейчас, извините, я поеду. Все, устал как собака. Главное, уже почти около дома был, сейчас бы к своим, отдохнуть, но придется поехать на квартиру Ренаты аж к Люксембургскому саду, отвезти ее, а то неизвестно, что она еще учудит, если ее одну оставить. Честное слово, не знаю, что делать с ней… – Сергей измученно вздохнул. – Были бы мы такие звери, какими она нас живописала, в самом деле, чего бы проще: убрать провокаторшу, и дело с концом. А ведь вот не могу… – Он развел руками с виноватым выражением и, кивнув на прощание, быстро пошел к тому самому черному «Шевроле», на который еще раньше обратил внимание Дмитрий.

Он заметил, что Сергей не подал ему руки, прощаясь. В этом было что-то убедительное… Как если бы Сергей оставлял за ним право на решение и никак, никоим образом не хотел на его решение влиять.

Дмитрий поежился – все-таки он озяб, прав, конечно, Сергей, курточка его – сущие отрепья, никакого тепла, да и виду, если честно, никакого! – и вдохнул запах бензина. «Шевроле» медленно отъехал от тротуара, перестраиваясь, чтобы повернуть на Пон-Неф, туда, к бронзовому, зеленому, молчаливому Генриху, и проехать мимо него: ведь Люксембургский сад далеко, на той стороне Сены.

Как странно: у «Шевроле» номер 96 04 RDE, почти такой же, какой был у такси, на котором работал Дмитрий: 69 04. Стоп! Да как же Дмитрий сразу не заметил, что это не частный автомобиль, как он подумал сначала, а такси? Ну, тогда ясно, что внутри «Шевроле» никто Ренату не пытал, не жег ей подбородок спичкой.

И скорей всего, Сергей сказал правду: девчонка и впрямь сумасшедшая.

Дверь бистро позади Дмитрия распахнулась и захлопнулась, выпустив клуб теплого, напоенного спиртным духом воздуха и обрывок голоса Гарделя. Париж, как начал в тринадцатом году сходить с ума по аргентинскому танго, так и продолжал по сей день.

Дмитрий вспомнил, как ходил когда-то в танцевальную школу Мишель-Михайленко на уроки танго вместе с Варей Савельевой. Кстати, из-за танго все у них с Варей и сломалось… Дмитрий Аксаков в ту пору пытался уволиться из армии и ужасно франтил: носил монокль, одевался так, что вызывал невероятное отвращение у Вариного отца, миллионщика и владельца ресторации «Марсель». Дмитрий с тех пор навеки запомнил мелодию, которая так часто звучала из патефона в танцевальной школе и зазвучала сейчас: «Madreselva».

Ему вдруг остро захотелось вернуться в бистро, дослушать Гарделя и выпить еще граппы. Но нет, друзья, мы больше в эти игры не играем, так и спиться недолго, в одиночку-то. Такое уже было, было – мысленно погрозил он себе пальцем и двинулся к станции метро, которая находилась неподалеку и так и называлась – «Пон-Неф». Строго говоря, до авеню Трюдан вполне можно и пешком дойти, но за час, не меньше, и нога разболится так, что потом всю ночь не будешь знать, как и куда ее пристроить. Лучше на метро, благо сейчас можно не ужиматься, не трястись над каждым сантимом. У него есть деньги. Деньги, которые, однако, нужно еще отработать…

Он спустился в подземку, взял билет, прошел через турникет.

А интересно, Сергей правду сказал, что просто отвезет Ренату домой и не причинит ей никакого вреда? Или все же…

«Не думай ты об этом! – сказал себе Дмитрий с покровительственной, отеческой интонацией, которая часто звучала у Сергея. – Все равно не узнаешь правды! И вообще, меньше знаешь – лучше спишь. Да и что тебе до какой-то девчонки, которая заставила тебя испытать такие страдания?»

Ничего, ровно ничего. Однако он почему-то не мог отвязаться от мыслей о ней. Не мог – и все!

* * *

– Там кто-нибудь есть, за занавеской? – Это было первое, что спросил Верин, когда вошел в Лелькину комнату и окинул ее взглядом.

– Раскладушка моя стоит, – вызывающе сообщила Лелька. – Сплю я там. А что, не веришь? Ну так пойди посмотри.

Верин дернулся – вроде бы и в самом деле собрался заглянуть за занавеску, но остался на месте.

– Так ты где спишь-то? Здесь, – ткнул пальцем в диванчик, – или там?

– Когда одна – там, – усмехнулась Лелька. – А когда с ночевальщиком – здесь. Раскладушечка моя хилая, в чем только душа держится, как начнем скакать – развалится, в одночасье на полу окажемся. Не веришь? Да и впрямь пойди погляди.

Лелька смотрела с вызовом. Верин чуть хмурился, озираясь.

Сомневается он, вот какая штука. А зря. Сегодня закуток за занавеской и впрямь пуст. Няню Лелька с братом еще с утра унесли к соседке на целый день. Заплатили, конечно, за присмотр, а как же? Обыкновенно, когда к Лельке приходили гости, няня тихо, почти не дыша, лежала за занавеской, не стонала, не охала, не просила воды или поесть – терпела муку мученическую, слушая, как диван ходуном ходит. Там ее маленькая девочка, Лизонька, Лелечка, валяется с чужим мужиком, зарабатывая деньги и дурную славу. И еще кое-что.

Деньги нужны были, чтобы жить. Слава нужна была, чтобы поймать самую крупную, самую дорогую добычу. Кое-что нужно было для того, чтобы успокоиться.

Они с няней никогда не говорили о Гошкином плане, не обсуждали его, не хвалили и не ругали. Лелька знала, что няня во всем поддерживает брата. О да, она любит Лельку, жизнь за нее отдаст… но при этом и ее собственная, и Лелькина жизнь для няни ничего не значат по сравнению с жизнью Гошки. И себя, и любимую девочку Лелечку няня воспринимала лишь как подспорье для Гошки. Топливо для некоей печи, которую он разжег – и в которую готов бросить и себя, и близких. Да, Леля знала, что Гошке тоже предстоит взойти на эшафот. И если он столь безапелляционно требует жертвы от сестры и няньки, то лишь потому, что уже принес свою жизнь в жертву. И ему еще предстоит тернистый путь страданий.

Лелька чувствовала, нет, всем существом своим знала – долго ждать Верин не будет, придет нынче же. Она приготовилась. На работу отправилась в обычном сереньком костюмчике: у них в заготконторе директор – сущий советский монах, держит людей строго, и Гошка наказал с ним не ссориться, за работу держаться – кому это надо, если ее выгонят вон, как шалаву? И потому на работе Лелька была сама скромность, просто гимназисточка, даже и не поверишь, какие финтиля она выделывает для клиентов, как резвится с ними – чуть ли не на абажуре качается! На работе у нее юбка ниже колен, пиджак на все пуговицы застегнут, блузка до самого горла законопачена. Однако сегодня она завернула в газетку и прихватила с собой все, что могло понадобиться для вечера: кофточку в обтяг, с глубоким вырезом, короткую юбчонку, которая была так обужена, что знай лезла вверх и с каждым шагом делалась еще короче, сетчатые чулки невероятной красоты и соблазнительности, купленные из-под полы за безумные деньги (ровно ползарплаты ушло на одну пару, а поскольку Лелька на всякий случай брала две, туда вся зарплата ухнула). Ой, сколько денег идет на бельишко, на чулочки, на портниху, маникюршу, парикмахершу, на сапожника – старого театрального сапожника, который шьет изящные туфельки на каблучке по прежним еще колодкам, чудом сохранившимся у него в мастерской…

Она била по клавишам своего замшелого «Ремингтона» (единственно, чем не нравилась Лелька ее работа, это тем, что никак не удавалось отрастить длинные ногти, они то и дело ломались на западающих, тугих клавишах) с невиданным упорством. Уже и начальник промаршировал мимо секретарского отдела, как всегда не прощаясь (это было ниже его достоинства, а вот хватать Лельку за ляжечку, когда она приносила очередную сводку заготовки в кабинет, – вполне с тем достоинством гармонировало), уже и уборщицы расползлись по кабинетам (у них в заготконторе всегда убирались с вечера), а Лелька все усердствовала, лишь изредка позволяя себе минутную передышку. Нет, не для того, чтобы папироску выкурить, а чтобы подбежать к окну и украдкой, сбоку, не высовываясь, глянуть на улицу.

Приедет? Что-то долго его нет… А если осечка? Неужели Гошка ошибся и неправильно Верина просчитал?

Она как раз маялась у окошка, когда на противоположной стороне улицы мелькнула знакомая черная приземистая «эмка»[12]. На таких «эмках» разъезжали облисполкомовские чины.

Ага! Приехал!

Сердце так и забухало в горле, однако Лелька смирила волнение, нашла спасение в привычной насмешливости. Ну конечно, товарищ ответственный начальник не мог себе позволить промочить ножки в той слякоти, которая за день покрывала улицы Энска! Да и прекрасно, значит, Лелька нынче проедет по городу, как принцесса. Нет, не принцесса – королева! Говорят, у них там, в проклятом буржуазном мире, выбирают самую красивую девушку и назначают ее королевой красоты. Лелька смогла бы, наверное, получить этот титул, ведь она – вылитая мать (только глаза отцовы), а мама была в самом деле удивительной красавицей.

Однако спустя минуту Лелька поняла, что мечты ее – нет, не о победе на конкурсе красоты, а о поездке на легковушке – не сбудутся. Из «эмки» выгрузилась высокая фигура в сером пальто, и автомобиль немедленно уехал.

– Ну вот, – сердито сказала Лелька, – слабо девушку прокатить, да?

Но тотчас решила, что нельзя так много ждать от Верина. Довольно, что вообще приехал, а мог бы ведь и не появиться. Но все-таки она зацепила его вчера, крепко зацепила. Гошка молодец. Прямо колдун какой-то!

– Я его знаю теперь чуть ли не лучше, чем себя самого, – напряженно глядя на сестру, говорил он, когда объяснял, почему Лелька должна поступать так, а не иначе. – Я все его привычки, все пристрастия, все слабости наизусть знаю. Я мыслю, как он, чувствую, как он. Думаешь, ему хорошо в том новом положении, куда его вынесло вонючей революционной волной? Нет, спору нет, жрет он сладко, а все же ему невкусно, потому что – даром дается. Он привык все с бою брать, привык не есть, а жрать, не смеяться, а ржать. Он скотина, скотиной родился, скотиной и умереть мечтает. Нет, он не скотина, а самый настоящий зверь, но это дела не меняет. Человеческая жизнь не по нем. Приличные барышни с губками бантиком – всякие там машинисточки да секретарши облисполкомовские – ему скучны. Тетки с боевым революционным прошлым, вечно пеплом «Дуката» обсыпанные, для него стары и тоже скучны. Это все – новая жизнь, к которой он вроде бы притерся, а в то же время чужой в ней. Ты знаешь, к кому он в нашем городе чаще всего в гости ходит? К Русановым! Ну да, к тому журналисту из «Энской правды». К тому самому Александру Константиновичу Русанову. А отчего, как ты думаешь?

– А хрен его знает, – проворчала Лелька.

Брат ожег ее взглядом, но она и не подумала извиниться и пробормотать, как благовоспитанная девочка: «Не знаю, Гошенька». И даже повторила:

– А хрен его знает!

На нее иногда что-то такое находило… То ли сил больше не было гнуться в ту дугу, в какую согнул ее Гошка, то ли просто усталость, многолетняя усталость – поди-ка поживи той жизнью, которой она живет! – накатывала. Или взыгрывала натура материнская – не зря же говорили, что Лелька – почти вылитая матушка. А матушка была дама ох и нравная, ох и капризная – до того и докапризничала, что в уме повредилась. А потом, после страшной смерти отца, и вовсе спятила. А может быть, болезнь уже брала свое. Здоровье у Лельки стало совсем никудышное. К тому же, говорят, некоторые от этой болезни медленно, но верно сходят с ума.

Брат посмотрел испытующе, но цепляться к словам не стал. От его снисходительности Лельке моментально стало стыдно, захотелось попросить прощения и по-детски сказать: «Я больше не буду!», но Гошка уже продолжал:

– Оттого, что Русанов знал Верина таким, каким тот был прежде! Сормовским убийцей он его знал, не жалевшим никого на свете, способным на все на свете. Бориской, Мурзиком. Тогда Мурзик жил, как бог на душу положит, и не было на него управы, не было ему заслона и препона ни в чем. Вот по свободе, развязанности рук, по этой воле вольной Мурзик и тоскует теперь. А поделать ничего не может: ведь социальная волна забросила его на слишком большую высоту, ему и хочется себя прежнего вспомнить, а страшно падать вниз. Была б у него воля убивать из-за угла – наверное, убивал бы. Но он уже не тот, зубы стерлись, и когти пообломались. Единственное, чем он может потешить свою память, чем может себя прежнего воскресить, так если в грязи изваляется. Понимаешь?

Лелька кивнула. Понятно, что тут не понять? Грязь – это она. Если у Верина столь сильная тяга к прошлой жизни, он не пройдет мимо девчонки, которая всем – манерами, внешностью, разговором, даже песенками – напоминает ему подружек юности, сормовских прошмандовок. С ней рядом он почувствует себя тем же молодым, удалым, бесстрашным, отвязным, свободным Мурзиком, каким был когда-то.

В теорию брата Лелька не слишком-то верила, но делала то, что он велел, потому что привыкла ему подчиняться. Ну что ж, оказалось, Гошка и впрямь великий стратег и тактик. Все вышло точно по его расчетам. Это Лелька поняла в первую же минуту, как выпорхнула из здания заготконторы, стуча каблучками (стоило увидеть покуривавшего на углу Верина, как от ее трудового энтузиазма остался один пшик: зачехлила машинку, сунула бумаги в стол, переоделась прямо в своем кабинете и ринулась на свиданку): Верин был совсем другим, чем вчера в ДК Свердлова. Там Лельку отечески угоманивал пожилой вальяжный дяденька, здесь на нее смотрел еще молодой, дерзкий, задорный и уверенный в себе мужчина, и Лельку даже оторопь прошибла на мгновение: ну и кавалер, откуда что взялось? Словно бы и впрямь двадцать лет с плеч! Плечи развернулись, голова вскинута, изрезанное морщинами лицо казалось гладким, и походка изменилась, из прежней шаркающей превратилась в упругую, крадущуюся, и даже в волосах седины поубавилось. Или ей просто мерещится в сумерках? Нет, чуяла Лелька, Верин изменился. А главное – боже ты мой, каким же бесовским синим пламенем играют его глаза! Лелька так и уставилась в его глаза, внезапно осознав, какую опасность таили они некогда, а может быть, и теперь таят для женского пола. Ей к горлу словно лезвие ножа приставили и щекочуще, медленно провели по коже…

Опасность, риск всегда пьянили Лельку – тут она была поистине сестрой своего брата и дочерью своего отца. Но она была также дочерью своей матери, и когда Верин заговорил – рассыпчатым сормовским чокающим говорком, который она ненавидела до судорог, потому что ненависть была всосана с молоком матери, ревнительницы чистейшего петербургского говора, – Лелька мигом обрела спасительное хладнокровие и расчетливость. Да, она была очень расчетлива. Эх, кабы знали все те мужики, которые работали на нее, думая, что получают свое оплаченное деньгами или продуктами из закрытого распределителя удовольствие, – знали бы они, как рассчитано каждое ее движение, каждое содрогание тела, и объятие, и поцелуй, и вовремя брошенная циничная реплика, которая подстегивает усталую похоть до жеребячьей неутомимости, и вовремя изданный слабый стон, который убедит распаленного мужчину в неподдельности происходящего и гонора ему прибавит – того победительного гонора, для удовлетворения которого нужно непременно похвалиться перед дружками… Вот так создавалась та самая, нужная, необходимая Лельке слава: ну, мол, если ты не валялся в койке с Лелькой Поляковой, жизни ты не видал и сладкого не едал, будь ты хоть семи пядей во лбу, зовись хоть комиссаром, хоть командиром, хоть председателем райпотребсоюза! Она создавала свою славу рассчитанно, лелеяла ее заботливо – и теперь готовилась пожать плоды.

Лелька посмотрела на Верина, медленно поднимая ресницы, – ослепила насмешкой, солнечно вспыхнувшей в глазах, а потом взгляд сделался покорным и зовущим, мягким, тягучим, словно черный туман, и Верин выдохнул сквозь зубы:

– Ах ты… девка чертова… русалка!

Лелька хохотнула вызывающе: она снова стала другой, не лакомой недотрогой, а той свойской в доску сормовичкой с окраины поселка, которой, если следовать теории брата Гошки, и жаждал Верин:

– Ну что, придумал, где валяться будем? К дружку поведешь в общагу иль на квартиру? А то, может, ко мне? Или все ж в ресторан? Ну хоть в пивнушку… А то я разрядилась в пух!

И, распахнув на груди пальто, показала и кофточку в обтяг, и юбчонку-обдергайку. Ну а ноги и так видны были из-под короткого пальто, их и показывать не надо.

– Пойдем к тебе, – проговорил Верин, и нотка животного нетерпения прозвучала в его голосе.

Лелька вздохнула – как бы разочарованно, однако это было именно то, чего она и добивалась.

– А как пойдем, под ручку или порознь, будто вовсе чужие и у тебя на меня… не навострен?

И захохотала, ожидая, что Верин сейчас начнет конфузливо озираться, робея: вдруг кто-то оглянется на ее безобразный хохоток и увидит его рядом с девкой, в которой только слепой не опознает гулящую.

Однако он не дрогнул, зато прищур синих глаз сделался острее:

– Врозь пойдем – ты впереди, а я за тобой. И… берегись, девка, со мной шутки вышучивать, не то словишь в бок перышко, я тебе верно говорю!

– Что? – удивилась Лелька. – Перышко? Правда, что ли?

– Неужели! – опасно ощерился Верин… Нет, не Верин, а Мурзик, и это чисто энское словцо, которое всегда коробило Лельку, теперь вдруг показалось ей необычайно возбуждающим.

Сердце заколотилось в горле.

– А ну как и впрямь прирежет? – пробормотала она тихонько себе под нос. В последнее время образовалась у нее такая привычка – беседовать с собой… привычка, говорят, свойственная лишь сумасшедшим, одиноким или вовсе уж старикам… А впрочем, она давно уж спятила, иначе не жила бы той жизнью, которой живет, не играла бы в те игры, в которые играет. И разве она не одинока, и разве каждый год, ею прожитый, не идет за три года обыкновенной человеческой жизни, так что ей сейчас отнюдь не двадцать пять, а все семьдесят пять, а разве это не старость?

Лелька свернула в проулок, выбрав самую короткую дорогу к своему дому. Шла как могла быстро, насторожившись, но Мурзик не отставал, двигался след в след. Порой Лелька ощущала его жаркое дыхание чуть ли не у самого своего уха и была почти уверена: обернись она, около ее глаз блеснет лезвие хулиганского ножа. Взгляд его так упорно липнул к ее белевшим в сумерках ногам, что она чувствовала его, как прикосновение.

Наконец впереди показались очертания бывшей Варвариной часовни, на крыше которой уже вылезло молоденькое деревце. Сейчас, на фоне звездного неба, треплемое ветром, оно выглядело жутко: словно скрюченная рука скелета, погребенного в часовне, пробила свод и взывала к небесам не с мольбой, а с проклятьем.

Лелька привычно протопала мимо, но сзади окликнули:

– Погоди-ка.

– Что?

– Зачем сюда? – спросил Мурзик.

В самом деле растерянно спросил или почудилось?

– Что? – не поняла Лелька.

– Сюда зачем привела?

– Да я тут рядом живу, я ж тебе говорила.

– Ну верно, я забыл.

Лелька двинулась было вперед, но, не слыша сзади шагов, приостановилась, оглянулась:

– Ну, чего стал? Раздумал?

– Сейчас.

Мурзик смотрел на часовню. Лица его не было видно.

– Ты здесь бывал, что ли, когда-то? – догадалась Лелька.

– Бывал.

– Венчался небось? – хохотнула она. – Хотя что я говорю, в часовне ж не венчали, только отпевали.

– Здесь служила одна девушка. Верка-монашка ее звали, – пробормотал Мурзик, словно про себя.

– И что? Ты эту монашку, что ли… – начала Лелька вопрос с привычной прямотой – и ахнула, потому что Мурзик стремительным движением оказался рядом, сгреб горстью пальтишко на груди, подтащил к себе – так, что Лелькины ноги оторвались от земли. Пахнуло «Тройным одеколоном» и смертью:

– Молчи. Поняла?! Молчи!

Лелька с силой вырвалась, поскользнулась, чуть не упала.

А ведь это уже не игра…

По-хорошему, сейчас влепить бы ему пощечину, повернуться и уйти. Нет, после пощечины уйти не удастся: как раз и получишь ножом под дых. Она чувствовала, что Мурзик вдруг перестал владеть собой.

Ту историю Лелька знала от дяди Гриши. Она и стала причиной того, что отца ее убили, а дядю Гришу изувечили на всю жизнь. И теперь, спустя более двадцати лет, эта история едва не стала причиной Лелькиной смерти.

Ну и ну, видно, крепко когда-то зацепила его Верка-монашка, если при одном ее имени вышколенный зверь снова стал зверем диким.

А как бы хорошо – удар, короткий приступ боли – и больше ничего, и все беды и заботы разом кончились!

Нет, еще рано. Разве бросишь Гошку одного? Одному ему не справиться. И няня ждет, когда Лелечка вернется и заберет от угрюмой соседки…

– Ну ладно, ты что, с ума сошел? – миролюбиво проворковала Лелька. – Молчу, молчу! Пошли?

А вдруг он сейчас развернется и уйдет?

Если уйдет – все пропало. Все напрасно! Все годы позора и унижений – псу под хвост. Гошка не простит ей никогда. И дядя Гриша. И няня не простит. И папа с мамой, которые смотрят на нее сейчас с небес.

– Пошли, миленок, ну ты что? – проворковала Лелька самым умильным голоском и прильнула к Мурзику. – Я молчу, молчу, больше ни словечка не скажу. Пошли, а? Истомил девку… – И скользнула ловкой рукой под полу его пальто чуть ниже пояса.

Ну какой мужчина устоит?

Вот вошли в дом, вот осмотрелись, выпили водки из бутылки, которую Мурзик вынул из кармана – ну да, это была именно водка, а не какое-нибудь сладенькое вино, с которым прилично являться к даме. Закусили ядреным огурчиком, который Лелька споро нарезала. Некоторые гости приносили конфеты – но какие конфеты мог принести Мурзик, сормовский потаскун?!

Потом он пустил в ход руки. С кофточки так и полетели пуговки; юбку с Лельки он стащил одним рывком, только треск пошел; бельишко и чулки баснословной цены тоже порвал. Другому Лелька уже прошлась бы ногтями по роже и в два счета выгнала вон, выкинув вслед его собственное снятое барахло… а то еще и не выкинула бы, а наутро снесла знакомому барыге – все доход, а обобранный небось не пожалуется, никто не смел жаловаться. Но здесь она поостереглась. Да уже и не хотелось кусаться, царапаться, браниться. И выплясывать камаринскую под мужиком, изощряться в распутстве – тоже не хотелось. Замерла, раскинулась, всем телом ловя прежде не испытанное… Что это? Никогда раньше такого… Неужели мужчины чувствуют то же? Так вот что значило исступленное дыхание всех тех, кого принимало ее тело, для кого старалось… Вот что значили прерывистые стоны, крики, всхлипывания… Но кто тут сейчас стонет, задыхается, вскрикивает, всхлипывает? Да она же сама!

Это она стонет от счастья, это она замерла в объятиях случайного мужчины… нет, врага! Она прильнула лицом к его плечу, рассыпала по его груди мелкую дробь поцелуев, обвила за шею, прижалась так, что в какой-то миг почудилось – слилась с ним всем телом, всем существом своим!

Мурзик зевнул равнодушно, размыкая объятия и сползая с ее тела:

– И что? И это все? Да ну… А плели-то про тебя! Ох и горазды врать мужики! Таких у меня знаешь сколько было-перебыло. Таких, как ты, на любом углу сыщешь. Я-то думал – ты огонь, а ты – тесто, бабье тесто, только и всего. Кошка драная – под шейкой почесали, она и замурлыкала. Нет, к таким я больше не ходок! По-хорошему, расквасить бы тебе рыло… Ладно, пожалею, не стану бить. Но ты смотри, сучонка: сболтнешь, что я у тебя был, – в две минуты выкатишься из города, как нетрудовой, разложившийся, общественно вредный элемент. И не стокилометровую тебе прописку определим – в Унжлаг полетишь, как перышко, легче легкого. Слышала небось про такой? Конечно, слышала… Вот так-то! Хочешь жить – молчи. А то разве чиркнуть тебя по горлу финочкой, чтоб уж наверняка заткнулась? Нет, вдруг видел кто, как я сюда шел… Донесут еще…

Мурзик рассуждал сам с собой, одеваясь, застегиваясь, приглаживая волосы перед маленьким круглым зеркальцем в металлической оправе.

Лелька лежала, раскинувшись, недвижимо, даже прикрыться не позаботилась. Голое тело отходило от внутреннего жара, которым только что горело, и начинало зябнуть. Но она терпела, не тянула на себя простынку.

Неужели не оглянется? Неужели, увидев, как она лежит со ждуще раскинутыми ногами, не взволнуется, не вернется? Неужели это все, неужели ей больше подобного не испытать?

Нет. Мурзик – впрочем, это уже был Верин, осторожный, брезгливый Верин, который только что опоганился со случайной проституткой и теперь спешил забыть об этом, – вышел, даже не оглянувшись.

Лелька прижала руку ко рту, чтобы не опозориться – не крикнуть, не позвать. Кое-как, мучительно сглотнув, подавила сухое рыдание.

Потом заставила себя встать с кровати, побрела к керосинке – надо согреть воды и помыться. По пути окинула взглядом стол и комод. Либо на столе, либо на комоде ее «гости» всегда оставляли деньги. Кто больше, кто меньше. Чья пачечка была толще, чья тоньше.

Верин не оставил ничего. Ни рубля, ни копейки! И бутылку недопитую газетной пробкой заткнул, с собой унес! Ладно, хоть остатки огурцов не прибрал…

Ах ты, стебарь сормовский, сразу видно, кем ты был! Обирал гулящих девок. Кот! Котяра презренный!

– Не угодила я тебе? – с циничной ухмылкой спросила Лелька, глядя на захлопнувшуюся дверь. – И ладно. Зато ты мне угодил. И коли ты мне заплатить за труды не пожелал, то я тебе – заплатила. Всем, чем могла!

* * *

Да, в сознании людей еще слишком много пережитков прошлого, следов старого мира, размышляла Оля. И чем старше человек, тем сильнее засорено его сознание. Взрослые цепляются за обломки былого, словно голодный – за плесневелый кусок хлеба. А плесневелая труха вокруг так и разлетается, так и забивает ноздри, так и отравляет тех, кто рядом. Воспоминания о прошлом столь же опасны, как религия.

Все эти храмы… Уродливое нагромождение помпезных, ложных красивостей. К счастью, в Энске сейчас уже много храмов или разрушены, или закрыты. Но все равно их до сих пор слишком много. По-хорошему, разобрать бы их по кирпичику, а все кирпичи вывезти в Заречную часть, где продолжает строиться автомобильный гигант, равного которому, конечно, нет и никогда не будет во всем мире. Автомобили, которые там выпускаются, самые быстрые, самые красивые в мире! Тут нет и не может быть никаких сомнений! Всякие замшелые американские Форды и прочие фабриканты, угнетатели пролетариата, наводнившие мир некачественной продукцией, которая, конечно же, ломается на каждом шагу (а разве могут быть хороши автомобили, сделанные руками измученных рабочих, ненавидящих свой подневольный, плохо оплачиваемый труд?), – все они дохнут от зависти, видя новые советские автомобили, выпущенные в Энске!

Конечно, нельзя отрицать, что для разработки знаменитой энской «эмки» были использованы образцы «Ford Motor Company», но, с другой стороны, и нынешняя Россия родилась на территории России старой, а ведь это принципиально иное государство. Так и «эмка» – принципиально новый автомобиль.

Как бы хотела Ольга Аксакова оказаться в числе тех, кто причастен к свершению исторического процесса! Как бы она хотела жить в землянке, своими руками копать котлованы для будущих цехов, возводить их стены, а потом встать к станку и своими руками выточить какую-нибудь основную деталь будущего автомобиля – ну, там, карданный вал или лучше подвеску, модернизированную, приспособленную для российских дорог… Эх, если бы не дед, мама и дядя Шура, которые ее чуть ли не силком заставили закончить школу и поступить в университет (домострой какой-то, честное слово!), она прямиком ринулась бы на автозавод сразу после седьмого класса. Причем среди ее друзей и однокурсников почти все были такие же несчастные отпрыски интеллигентных семей. Счастливчиками считались те, кто успел потрудиться на строительстве автозавода, закончить рабфак – а потом прийти в университет без экзаменов, по особым спискам. Оля, конечно, сдавала сначала на аттестат, потом вступительные экзамены, мучилась, учила, зубрила, как проклятая…

– Ну почему я родилась в такой несознательной семье?! – воскликнула она как-то раз в полном отчаянии. – Все порядочные люди в наше время сначала идут на производство, учатся на рабфаке, а вы меня держите дома, словно елочную игрушку, ватой обернутую!

– А по-моему, непорядочно быть зачисленным в университет, не имея ни знаний, ни желания учиться, – отрезал дядя Шура. – Ваши рабфаковцы плевать хотели на образование – им нужны только дипломы и звания, они будут брать глоткой и партбилетом, из них никогда не выйдет порядочных педагогов и специалистов, они ринутся на руководящие посты, будут вас погонять, а вы, истинные интеллигенты, станете вкалывать в школах и воспитывать детей.

Оля от такого выпада просто онемела. Кто так говорит? Советский журналист? Ведущий репортер «Энской правды»? Так вот какого мнения дядя о советском рабочем образовании!

– А между прочим, Шурик, это не так и плохо, – сказала вдруг мама. – Пусть лучше так, чем наоборот. По крайней мере, у нас будет надежда, что новое поколение будут обучать образованные люди, а не… с позволения сказать, кухаркины дети, которые без ошибок-то и писать не умеют.

– Не умеют – оно бы полбеды, – фыркнул дед. – Главное – не хотят!

Услышав полные нескрываемого презрения реплики, Оля так и ахнула. В ту минуту она поняла, что живет среди затаившихся врагов народа. Нет, ну не столь категорично, конечно… скажем, среди «шатающихся», среди потенциальных врагов. И все же – самые близкие, самые родные люди ей абсолютны чужды классово. Лишенцы какие-то, честное слово!

У нее в семье – совсем как в рассказах писателя Шолохова о Гражданской войне! Там брат видел врага в брате. А здесь дочь видит врага в матери, в дяде и дедушке.

Какой кошмар… Ну и что же ей теперь делать?!

Спроси она кого-то из своих друзей (например, того же Кольку Монахина, который теперь тоже учился в университете и даже стал комсоргом курса), что делать, ее за руку отвели бы в НКВД – написать заявление на родственников. Нет, сначала заставили бы отмежеваться от них, а потом подать заявление на затаившихся врагов. Может быть, даже заговорили бы о перемене фамилии, а то и имени. И назвалась бы она, к примеру, Виленой или Гэсей (от слова ГЭС, а заодно похоже на имя известной народоволки Геси Гельман, сподвижницы Софьи Перовской), а фамилию взяла бы Краснооктябрьская, или Передовая, или Марксова…

Но в том-то и штука, что ни имя менять, ни фамилию (пусть Монахин сначала сменит свою мелкобуржуазную фамилию, пусть станет Бойцовым, Красноволжскофлотилиным или Баррикадновым!), ни отрекаться от своей семьи Оля не хотела. Он их любила – всех: и маму, и дедушку, и Шурика, и тетю Любу, – любила такими, какие они есть. Но после того разговора Оля жила как будто на вулкане. Она постоянно ожидала беды. Каждый день. Она знала, что случится что-нибудь дурное! Но ведь не скажешь об этом никому. Не поймут, не поверят. Ну просто вещая Кассандра, а не Оля Аксакова!

Внешне она, конечно, оставалась такой, как была. Шли дни, месяцы и годы. Оля заканчивала уже университет. Она бегала на лекции и в библиотеку; перешивала старые мамины платья, чтобы не стыдно было из дому выйти на какой-нибудь праздничный вечер; она с подружками ночи напролет стояла в очереди за кожаными туфельками, которые вдруг начали «выбрасывать» по обувным талонам; она подстригла косы и страшно тем гордилась. Ну и, конечно, участвовала во всех субботниках и других мероприятиях, которые затевал комитет комсомола. Правда, она пока еще не вступила в комсомол – была на испытательном сроке, но Колька Монахин, который из комсоргов курса дорос до комитета комсомола факультета, порою снисходительно бурчал:

– Ну что ж, с тебя, Аксакова, очень может быть, получится толк! Очень может быть, что ты окажешься перспективным товарищем!

И значительно косил на Олю своим зеленым жадным глазом.

Она опускала голову и отворачивалась.

Колька, бедняга, думал, что Аксакова до сих пор в него влюблена. Но ей, честное слово, было не до любви!

Она жила под страхом, как под дамокловым мечом.

Особенно жутко становилось, когда в дом приходил товарищ Верин.

Еще с детства запала ей в память реплика, брошенная как-то раз дядей Шурой: «Мурзик – он иглу в яйце видит, при нем надо быть осторожней». Мурзик – это была кличка товарища Верина. Странная, конечно, кличка, но уж такую дали ему товарищи по партии, им было виднее, как его назвать.

Оле казалось, что Верин с некоторых пор смотрит на нее как-то особенно. Словно бы знает о ее тайных мыслях, знает, что она трясется за судьбу родных. Может быть, Верин даже прослышал каким-то невероятным чудом об опасных, можно сказать, контрреволюционных разговорах, которые вели в ее семье?

«Знает, знает, он что-то знает! – так и билось в голове. – Знает, то-то и смотрит на меня так, словно насквозь видит!»

Оля замечала, что маму взгляды Верина тоже пугали. У мамы не yходила тревога из глаз, и вид у нее был такой, словно она хочет Оле о чем-то сказать, но никак не решается.

Оля тоже хотела предупредить маму о том, что скоро в их доме разразится беда, надо быть готовой ко всему, – но все не могла решиться заговорить.

И вот они обе домолчались до того дня, когда арестовали Александра Константиновича!

Странно, конечно, но Оля почувствовала некоторое облегчение. Разумеется, любимого дядю Шурика было жалко до ужаса, а все-таки… словно прорвался давний, болезненный нарыв. Словно хлынул гной и отошло ужасное воспаление, которое не давало ни жить, ни дышать.

Товарищ Верин после ареста Русанова-младшего неделю не приходил, но потом появился снова. Ходил он к тете Любе, которая переехала теперь на «хозяйскую» половину и жила в боковушке, и Оля как-то умудрялась непременно столкнуться с ним в коридоре. А может, это он с ней сталкивался? Верин останавливался перед ней, со странным выражением смотрел с высоты своего роста и молчал. Оля спешила дальше на подгибающихся ногах, но знала, что Верин таращится ей вслед.

Больше всего она боялась, что однажды Верин заговорит о необходимости отмежеваться от арестованного. И знала, что не сможет этого сделать. Хоть расстреливайте – не сможет! Мама, конечно, тоже никогда на такое не пойдет. Про деда и говорить не стоит. Тетя Люба мужа не бросит, ясное дело. Значит… значит, их очень просто может постигнуть та участь, которая постигает семьи врагов народа. Маму погонят из госпиталя, скажут, что она не имеет права делать перевязки красным бойцам и командирам – с таким-то политическим лицом. Еще начнет гнуть свою вредительскую линию и тайно заражать их чем-нибудь! Олю исключат из университета… Правда, товарищ Сталин еще два года назад сказал, что «сын за отца не отвечает», но товарищ Сталин далеко, а в Энске в НКВД сидят такие неподкупные, такие бдительные партийцы, что даже, наверное, товарищ Верин их побаивается, при всем своем героическом прошлом. Вышлют, как пить дать вышлют Русановых-Аксаковых куда-нибудь в Казахстан! Но дед не перенесет дороги…

Однако прошло уже две, потом и три недели после дяди-Шуриного ареста, а Верин никаких таких опасных разговоров не заводил. И никто ни Русановых, ни Аксаковых не тронул. Вообще, если быть слишком уж строгим к семьям, то половину Энска надо в Казахстан выслать. Слишком много народу было арестовано…

Словом, Верин молчал, хоть и продолжал странно (подозрительно!) коситься на Олю. Ну и ладно, мало ли кто и как на кого смотрит! В конце концов, на нее поглядывают очень многие парни и мужчины, да еще как глазами играют! Оля нравится мужчинам – она это давно поняла. Девушка она скромная, никакого кокетства, ни-ни, а все же уверена в своей красоте. А что, если она просто-напросто нравится Верину? И он смотрит на нее, как может мужчина смотреть на понравившуюся женщину?

Мысль ошеломляла. Но ведь Верин старый… Он старше мамы, он лет на десять старше дяди Шуры, значит, ему сколько – сорок семь? Кошмар… Далеко до деда, но все-таки…

Наверное, Оля что-то напутала, напридумывала себе.

А может быть, и нет!

Она сама не знала, хочет ли ошибиться – или угадать. Но с тех пор, как она начала задумываться над отношением к себе Верина, ее словно бы ветерком обвеяло. Жить стало… Интересней? Забавней? Страшней? Острей?

Все вместе!

Давно уже Оля не ощущала по утрам такого наслаждения просто оттого, что просыпалась, вставала с постели, умывалась и торопилась на кухню завтракать. Давно так не будоражили ее мысли о предстоящем дне: на лекции бежать – как здорово! А потом в университетскую читалку – какое счастье! А выйдет она из библиотеки уже в глухую тьму и потом долго-долго будет идти пешком домой, наслаждаясь каждым шагом по промороженной земле. Весна скоро, весна, весна! Какие прохладные, нежные, словно бы умытые звезды встают в вышине по вечерам… Как тонко тинькают синички по утрам… Чудится, тиньканьем своим они пробивают тонкую оледенелую кору, которой оделось было сердце девушки, и теперь оно трепещет, словно и само – птенец, живой, теплый, дрожащий, жадный до жизни!

Вот в таком настроении Оля и проснулась в тот день, на который был назначен снос Петропавловского кладбища. Она не ждала ничего дурного от этого дня, ничего дурного не видела в этом событии. Город растет, кладбище скоро окажется в самом его центре. Здесь ему совершенно не место, а место новому парку. Говорят, рядом еще и кинотеатр выстроят вместо старого храма.

Честно говоря, Оля кладбище ненавидела. С ним были связаны такие страшные воспоминания из детства, что она предпочитала никогда их не ворошить, чтобы не навещали по ночам кошмары, в которых она слышала скрип полозьев по снегу и глухой, тяжелый, промороженный стук…

Нет, нет, не надо об этом! Не будет кладбища – не будет и воспоминаний.

Как же здорово, как прекрасно, что скоро все жуткие картины будут стерты из ее памяти, как Петропавловское кладбище будет стерто с лица земли! Только с такими живучими предрассудками, как у мамы, можно беспрестанно ходить туда и травить душу тоской. Мертвые умерли и ни о чем не знают, им все равно, навещает их кто-то или нет: там, в земле, уже один никому не нужный прах, а того света нет, совершенно так же, как нет и Бога. Могилы поправлять – тоже предрассудок. Ну кому нужны обветшалые кресты и полуразрушенные памятники? Единственный заслуживающий уважения памятник старого кладбища – гранитную глыбу с могилы чоновцев – перенесут на берег Волги и поставят там. А все остальное скоро порастет травой и цветами, поднимутся высоченные деревья, среди которых так хорошо будет гулять летними вечерами… И не страшно будет ничуточки, потому что мертвецы ожить не могут и привидений не существует! Это тоже предрассудки!

У Оли было легко и весело на душе утром – пока не вышла на кухню мама. И радостный птенец, который поселился было в Олиной груди, затрепетал испуганно, сжался весь, когда Оля увидела ее глаза…

С той минуты она знала: давно предчувствуемая беда пришла. Настало ее время. Она пришла и вот-вот грянет, вот-вот разразится.

И она грянула. Она разразилась.

* * *

Миновал и день, и другой, а Дмитрий все никак не мог перестать думать о Ренате. И чем больше вспоминал о ней, тем более неловко себя чувствовал. Впрямую назвать себя предателем несчастной, замученной, запутавшейся женщины – до такого он еще не дошел, но находился уже где-то на подходе. И вроде бы к словам Сергея было не подкопаться, но в то же время какая-то опаска так и покусывала душу, словно маленькая, пока еще не набравшая яду змейка, которая научилась пускать в ход зубки, но убивать еще не умеет. А впрочем, очень может статься, что змеи сразу рождаются с зубами, наполненными ядом, Дмитрий никогда не был силен в рептилиях и отравлениях, и если ему приходилось убивать – а куда ж без этого, он ведь как-никак homo belli![13] – то лицом к лицу с врагом.

Не из-за угла. Не тайком.

А как насчет того боевого задания, участие в котором посулил ему Сергей? Устранить предателя… Наверняка намечено тайное убийство, в котором Дмитрию придется участвовать, чтобы, во-первых, заслужить право возвращения в Россию, а во-вторых, сберечь свою семью. Ну не странно ли, что и бегство его с родины омыто было кровавыми реками, и возвращение будет отмечено тем же!

Дмитрий изо всех сил пытался убедить себя, что иначе быть не может, что он должен верить Сергею, иначе… иначе…

Вот именно.

Если бы удалось увидеть Ренату… Узнать бы, что с ней все в порядке, что ее не коснулась месть и Дмитрий не обрек ее на растерзание… Насколько спокойнее он мог бы думать об участи Тани и Риты!

Он просматривал уголовную хронику в газетах, но не находил сообщений о том, что обнаружен труп неизвестной женщины с такими-то приметами, или о том, что приказала долго жить мамам Рената Левина. А впрочем, у нее ведь другая фамилия, по мужу-то.

Покоя не было, хоть тресни. Змейка взрослела и мужала с каждым часом, и Дмитрий уже физически ощущал, что яд подозрительности отравляет его душу.

Прошло три дня. Близился четверг, когда Сергей потребует отчета в первом задании «новобранцев». Однако за минувшее время Дмитрий ни разу не побывал в РОВСе, не встречался и с Шадьковичем. С другой стороны, зачем? Он и так многое мог рассказать о взглядах и умонастроениях своих товарищей по оружию… бывших товарищей… Да, вот именно что бывших, это слово становилось все актуальней с каждым днем!

Настало и прошло воскресенье. Вечером Таня с Лидией Николаевной отправились в cinéma, Рита зубрила немецкий, который начисто забыла приготовить к завтрашним урокам, а Дмитрий вышел подышать воздухом. Стоял у подъезда, размышляя, куда пойти. Его пробрал озноб, и Аксаков вспомнил, как пренебрежительно и в то же время заботливо Сергей спрашивал, не зябнет ли он в своей куртяшке.

– Такси, мсье? – окликнул мягкий голос из притормозившего рядом «Рено».

И Дмитрия словно ожгло догадкой!

– Давайте покатаемся, – ответил и быстро сел на переднее сиденье.

– Вы русский, я не ошибся? – повернулся к нему водитель. – Что-то давненько соотечественников не возил.

В голосе его не было ни следа акцента, французский выговор самый утонченный. Дмитрий пригляделся: кепи, длинный пиджак, брюки гольф и краги… седые усики, тонкое усталое лицо. Примерно его ровесник или года на два-три старше, манеры такие, которые никакая эмиграция, никакое убожество жизни вытравить не могли: они не прививались – с ними люди рождались из поколения в поколение, с ними и в могилу сойдут. Что ж, князья-таксисты и таксисты-графы – не досужая выдумка романистов вроде Бориса Поплавского или Жозефа Кесселя, а нормальная парижская реальность.

– Куда вам угодно отправиться? – спросил водитель с той же предупредительной интонацией, переходя на русский.

– Никуда. Я хочу с вами поговорить. Включите счетчик, я оплачу, сколько нужно.

Князь (или граф, какая разница?) без удивления – клиент всегда прав, и слово его закон! – взглянул на Дмитрия:

– Когда мы стоим, счетчик наматывает в два раза меньше.

– Ну что ж, значит, я заплачу вдвое, – согласился Дмитрий.

– Воля ваша, сударь. О чем же вы желаете поговорить?

– Скажите… – Дмитрий помедлил, не зная, как поточнее сформулировать вопрос. – Много ли таксистов в Париже?

– Тысячи три, я думаю.

– Да больше! – воскликнул Дмитрий.

– Вообще больше, вы правы, – согласился «князь». – Но мне отчего-то подумалось, что вас интересуют именно русские таксисты. Вы, видимо, желали бы попробовать себя в этой профессии? И намерены узнать у меня некоторые ее детали?

– Я в этой профессии себя уже пробовал, и не единожды, – усмехнулся Дмитрий. – Правда, последние пять лет другими делами занимался и возвращаться за руль больше не хочу. Я вот что хотел узнать: вы многих своих сотоварищей знаете? В прошлые годы мы, русские таксисты, все друг друга знали наперечет.

– Русских я и правда знаю, – кивнул «князь». – Не всех, но большинство. У нас, видите ли, профсоюз. Толку с него мало, однако мы регулярно собираемся вместе на русские праздники. Это приятно, утешительно…

– В наше время такое тоже было в заводе, – кивнул Дмитрий. – Мы знали друг друга и номера «своих», «русских» машин.

– А, так вот что вы хотите узнать, – понимающе кивнул «князь». – Ну что же, спрашивайте. Может быть, смогу вам помочь.

– Это «Шевроле» с номером… – начал было Дмитрий, но его собеседник сразу перебил:

– Извините, тут я вряд ли смогу быть полезен. «Шевроле» только во французских компаниях, а от них мы держимся несколько особняком. Конкуренция сильна, она вынуждает к некоторой… сдержанности в отношениях, если вы понимаете, что я имею в виду, – улыбнулся «князь».

Дмитрий ответно улыбнулся – не без тонкости:

– Великолепно понимаю!

Он и в самом деле понимал. Правда, слово «сдержанность» было тут эвфемизмом чистой воды. Дмитрий отлично помнил, как русские таксисты выходили с французами стенка на стенку с монтировками в руках – делили сферы влияния: вы работаете на Сен-Лазаре, а мы на Гар-дю-Норд; вы на Монмартре, а мы на Капуцинах и Итальянцах; вы на Пляс-Конкорд, а мы около Тур-Эффель… Et cetera. Или времена переменились? Или и впрямь в дело пошла теперь только сдержанность?

– Значит, за рулем того «Шевроле» был француз, – задумчиво проговорил Дмитрий. – Номер я запомнил – 96—04 RDE.

– Что вы говорите, мсье… то есть сударь?! – внезапно оживился «князь». – Ну, если так, я совершенно точно могу вам помочь. Водителя зовут Гастон Мариньян, он работает в компании «Такси де Реми», их гаражи располагаются в предместье Отей.

– Откуда вы его знаете? – не поверил Дмитрий.

– Все очень просто, даже вульгарно. У нас с ним была небольшая стычка из-за клиента на вокзале Сен-Лазар. С тех пор чуть ли не год прошел, но я отчетливо запомнил, как он кричал: «Да не будь я Гастон Мариньян, если не отвезу мадам туда, куда она пожелает, а ты, эмигрантишка, оставайся ждать у моря погоды!» Ну и так далее, многое еще было сказано в мой русский адрес.

– А кому досталась клиентка? – спросил Дмитрий просто из вежливости, но тотчас сообразил, что вопрос-то вышел бестактный: можно не сомневаться, что победил нахрапистый француз-горлопан…

Однако он ошибся.

– Дама оказалась русской и предпочла поехать с соотечественником, – скромно ответил «князь».

– Поздравляю вас! – прочувствованно проговорил Дмитрий, сам не зная почему, необычайно обрадовавшись победе изысканного «князя» над горластым толстяком-французом.

Ну да, он отчего-то решил, что увидит громогласного великана вроде Портоса или даже типа Тартарена (имя, вот что наводило на такую мысль, имя Гастон в русском восприятии звучит очень толсто). Однако мсье Мариньян оказался худеньким и весьма моложавым. Сначала Дмитрию показалось, что ему лет двадцать, но при ближайшем рассмотрении он разглядел сеть морщинок, покрывавших оживленное смуглое лицо.

– Господа, которых я посадил около бистро на набережной Лувра вечером в четверг и отвез к Люксембургскому саду? – Гастон Мариньян еще сильнее наморщил лоб. – А вы ничего не путаете?

– Вроде нет, – насторожился Дмитрий. – Двое в пальто и шляпах, один – большеглазый, с непокрытой головой. И молодая дама в сером. Может быть, она плакала… Ее должны были отвезти куда-то к Люксембургскому саду. Мне нужно знать, куда именно. Я заплачу за сведения.

– Само собой разумеется, вы уже говорили, – кивнул Гастон Мариньян (и правда – именно с этого Дмитрий начал разговор с ним). – Только вот какая штука, мсье: вы правильно описали мужчин и место посадки, однако очень сильно ошиблись насчет женщины и конечного пункта путешествия.

– То есть как?

– Да так. Во-первых, дама не плакала, а была очень весела, оживленна.

– Вы что-то путаете, – недоверчиво сказал Дмитрий.

– Ничего я не путаю, – чуточку надулся Гастон Мариньян. – Она весело трещала на русском языке и смеялась.

Дмитрий ощутил, что у него пересохло в горле.

– Вы знаете русский? – спросил зачем-то совершенно чужим голосом.

– Ну, мсье, какой же таксист в Париже не знает хоть по несколько слов на русском, английском, немецком или итальянском? Наша профессия требует стать немножко полиглотом. Туристов в Париже все больше, ну а ваши, русские, – таксист улыбнулся, явно гордясь своей проницательностью, – здесь уже совершенно прижились. Я знаю по-русски: «туда», «налево», «направо», «прямо», «хорошо», «сколько стоит» и «спасибо». Молодая дама не интересовалась, сколько стоит проезд в такси, но слово «хорошо» она повторила несколько раз. Она явно была чем-то очень довольна.

– Довольна… – тупо повторил Дмитрий.

– Да, – кивнул Гастон. – Она была довольна. А второе, в чем вы ошибаетесь, мсье, это насчет конечного пункта поездки. Мы вовсе не в Люксембургский сад направились, а…

– На рю Дебюсси? – невольно подсказал Дмитрий.

– Да нет, вовсе нет! Мы поехали в Медон. Разумеется, это далеко, я сначала не соглашался, но мне пообещали оплатить дорогу в оба конца. Нет, нечего Бога гневить, меня не обманули, я хорошо заработал на той поездке.

– В Медон? – рассеянно повторил Дмитрий. – А куда именно, адрес не помните?

– Я плохо знаю Медон, бывал там всего раз или два, – с извиняющейся интонацией проговорил Мариньян. – К тому же пассажиры не называли адрес, а просто направляли: туда, налево, направо… причем говорили по-французски. Но говорили только это, прочий же разговор велся на таком русском, в котором я ни слова знакомого не мог уловить. Хотя… большеглазый человек с лицом падшего ангела не раз повторил: «Спасибо, Рената!»

– А если я попрошу вас отвезти меня в Медон, найдете тот дом? – с усилием выговорил Дмитрий. Губы вдруг стали точно резиновые баллоны, наполненные ледяной водой. И даже гортань оледенела. Даже странно, как ему вообще хоть что-то удалось сказать.

– Вряд ли вам будет по карману такая поездка, приятель, – с явным пренебрежением окидывая взглядом куртку Аксакова, покачал головой таксист. – Лучше поезжайте на пригородном поезде, дешевле выйдет. А дом вы найдете легко: там, сразу за железнодорожным переездом, большой парк, через него идет шоссе и пешеходная тропа. От шоссе примерно посередине ответвляется направо грунтовая дорога, а сбоку стоят два столба с плакатами. На одном написано: «Villa «Myosotis» и стрелка – туда, мол, поворачивайте, кому надо на виллу «Незабудка». На другом – «Le domaine privé»[14], въезд, значит, не всякому разрешен. Однако я господ довез до самой виллы. Симпатичный домик… Дорога к нему ведет ужасная, а домик загляденье, тысяч на тридцать франков, я бы и сам не отказался от такого! – И Гастон Мариньян хохотнул, словно приглашая Дмитрия тоже посмеяться над его шуткой: ну откуда у шофера такси может оказаться свободных тридцать тысяч франков, чтобы купить виллу в живописном Медоне?

Шутка и в самом деле была хороша. Вот только Дмитрий, увы, оказался совершенно не способен ее оценить, а потому даже не улыбнулся.

* * *

– Печальная картина, – сказал следователь, глядя куда-то в угол камеры. – Очень печальная.

При этом он многозначительно похлопывал худой, с длинными пальцами рукой по лежащей посреди стола папке, в которой находилось дело Русанова. И Александр Константинович прекрасно понимал, что «картина» вовсе не повисла волшебным образом там, в углу, за его спиной, а открылась следователю именно в папке.

Ну что ж, новый следователь, видимо, был разочарован работой своего предшественника. Русанова допрашивали, били – если и не смертным боем, то весьма чувствительно, – но признаний так и не выбили.

Наверное, считается недоработкой, если «враг народа» не сознается в своих преступлениях на первом же допросе. Наверное, именно поэтому и сменили того следователя.

А впрочем, нет. Не только Русанов держался. Многие из его сокамерников уверяли, что ничего не подписали, не ответили ни на какие вопросы.

Врали?

Может быть…

Впрочем, некоторые все же ломались. И этого не скрывали. В одной камере с Русановым оказались два профсоюзных работника с «Красной Этны». Сначала они, как и многие арестованные, уверяли, что их взяли по ошибке, что ошибку вот-вот поймут и их отпустят на волю. Узнав о методах допросов, о бесконечных жестоких побоях, они утверждали, что никто и никогда не сможет заставить их признать вину, которой за ними нет. В тот же вечер их вызвали к следователям. Через несколько часов оба вернулись подавленные и потрепанные. На вопрос товарищей по несчастью профсоюзники объявили, что «все подписали». Но как же так, ведь они ни в чем не повинны и их взяли по ошибке?! Оказывается, следователи внушили им, что «сознаться и разоружиться» необходимо: так требует партия, вот они и исполнили свой партийный долг.

Никакие бредни насчет партийного долга на Русанова, конечно, не подействуют. Но ясно, что новый следователь будет действовать новыми методами.

Какими? Что еще можно придумать, кроме избиений?

Раньше Русанов слышал тайные разговоры о том, что в тюрьмах НКВД бьют заключенных. Слухи подтвердились. Поговаривали также и о пытках. Неужели и это окажется правдой?

По плечам невольно прошла дрожь. А может быть, он просто озяб. Так и хочется втянуть голову в плечи и съежиться. А следователь – человек лет тридцати, бледный, с тонкими чертами лица и прищуренными темными глазами, наоборот, держится подчеркнуто прямо. Ну что ж, наверное, он позавтракал не одним только огрызком черствого хлеба и половиной кружки холодной воды, вот и чувствует себя кумом королю, и не холодно ему, и озноб не бьет!

Русанов задержал взгляд на руках следователя. Руки были небольшие и очень изящные. В них было что-то странное. Русанов никак не мог понять, что именно. А, вот что… Несоответствие! Сам следователь не только красив скупой мужской красотой, но и очень аккуратен, даже щеголеват, чисто выбрит, подстрижен, выглядит безукоризненно. А под ногтями грязь, сами руки тоже, такое ощущение, давно не мыты. Но главное даже не это. Костяшки на правой руке сбиты до крови, причем недавно, ссадины чуть затянулись кожицей.

Ударился где-то? Или… или, что вернее, ударил кого-то другого? Может быть, даже не раз…

Русанов снова посмотрел в лицо следователя и встретился с холодным взглядом его темных, спокойных глаз. И вспомнил: да ведь именно его привели «молотобойцы» к избитому Русанову, требовавшему на первом допросе какое-нибудь начальство! А «начальство» совершенно безучастно взглянуло на валяющегося на грязном полу избитого человека – и равнодушно удалилось.

Между прочим, вспомнил Русанов, у его первого следователя руки были вымыты, с обгрызенными, но чистыми ногтями и несбитыми костяшками. Ну да, он лично не бил людей, прибегал к услугам «молотобойцев». А этот, видимо, сам старается. Может быть, используя беззащитного человека вместо боксерской груши, он сохраняет спортивную форму? Несмотря на то, что он худощав и строен, видно, что он очень силен.

И все-таки какие странные руки. Почему они такие грязные? Нет, дело не только в том…

«Да что ты привязался к его рукам? – сам себе сказал Русанов. – Не все ли тебе равно, какие они?»

Во всяком случае, ничего хорошего от нового следователя, обладателя таких рук, ждать не стоит.

– Печальная картина… – повторил между тем тот.

На фразу явно требовалась ответная реплика, и Русанов наконец решился произнести ее:

– Что же вас так опечалило, гражданин следователь?

– Меня зовут Егор Егорович, фамилия – Поляков, – проговорил следователь. – Будем знакомы.

– Будем, если так, – кивнул Русанов. – Мне представляться, видимо, не стоит?

– Не стоит, – согласился следователь, постучав грязным ногтем по картонной папке с надписью «Дело № 24—99». – Мне и так известно, что передо мной сидит Александр Константинович Русанов, глава банды латышских националистов, засланных в наш город из Прибалтики и готовивших ряд террористических актов. Сей факт вашей биографии меня и опечалил.

Голова Русанова от изумления непроизвольно откинулась назад, словно Поляков вдобавок к сообщенным удивительным сведениям ударил его в подбородок.

Латышские националисты?! Путает что-то черноглазый мордобоец. Русанову инкриминировалась подготовка теракта на Красной площади! Само собой, то обвинение – не подарок судьбы, однако с Русанова его вполне довольно, чужого ему не надо. Видимо, «латышский национализм» угодил в его папку из другой по ошибке.

Вроде бы глупо, однако Русанов на миг почувствовал что-то вроде разочарования из-за нового обвинения. Он так старательно готовился к допросам, выстроил столько логичных возражений против могущих быть предъявленными обвинений… А тут – нате вам! Националист, да еще и латышский!

– Вы как-то недоверчиво на меня смотрите, – слегка улыбнулся следователь. – Если угодно, взгляните.

Он открыл папку и протянул Русанову листок бумаги.

– Вот список группы засланных латышских националистов, которую вы возглавляли. Подпишите его, и вас больше никто и пальцем не тронет. Возможно, нам удастся добиться для вас и других облегчений и вообще снисходительного отношения. Согласие работать с органами, содействовать нам поощряется самым щедрым образом, вплоть до освобождения и снятия всех обвинений после суда.

Русанов пробежал список глазами. В нем было около тридцати фамилий, явно латышского типа, но принадлежащих совершенно неизвестным ему лицам. А впрочем, две были знакомы…

«Ну и подлецы же вы», – подумал он, глядя на следователя. А вслух сказал:

– Никого из этих людей я не знаю, кроме Георга Калныньша, преподавателя сопромата на физфаке. Да он же чист как стеклышко! Эвакуировался в Энск еще юнцом – в четырнадцатом году, во время войны, вместе с родителями. Ему тогда было лет пятнадцать, как и мне, мы учились в одном классе гимназии. Неужели его тогда заслали для удачного внедрения?!

– А что вы думаете, всякое в жизни бывает, – проговорил Поляков с самым равнодушным видом. – Но неужели все остальные фамилии вам не знакомы?

Русанов хотел было сказать – да, незнакомы, но потом понял, что это будет глупо.

– Еще одна знакома. Виктор Павлович Верин, зампред облисполкома.

– В самом деле, известная персона, – кивнул Поляков. – И что? Вы будете меня убеждать, будто он тоже чист как стеклышко?

– Ну уж, во всяком случае, Верин – отнюдь не латышский националист, – ухмыльнулся Русанов. – Насколько мне известно, он и слова ни с одним латышом никогда в жизни не сказал. Готов поклясться.

– Нет, Шуйский, не клянись, – с тонкой улыбкой ответил Поляков, и Русанов даже вздрогнул, потому что это была одна из любимых фраз отца. На какое-то мгновение у него стало легко и хорошо на душе – словно привет из дому получил! Но блаженное ощущение мигом прошло.

– Не стоит так поспешно разбрасываться клятвами, – продолжал Егор Егорович Поляков. – Вам, быть может, неизвестно, что в первые послереволюционные годы штат Энской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией был сплошь укомплектован латышами. Между прочим, многие из них тоже были эвакуированы из Латвии, в частности, из Риги во время войны четырнадцатого года. Здесь они росли, здесь взрослели. Здесь втирались в доверие к новой власти и готовили почву для контрреволюционной деятельности. Многие из них теперь получили по заслугам.

В голосе Полякова отчетливо прозвучала горделивая нотка. Русанов глянул на него исподлобья. Да, репрессии на заслуженных большевиков обрушились в последние два года очень серьезные. Два огромных дома на улице Лядова, в прошлом Большой Печерской, называвшиеся в обиходе Домом политкаторжан или Домом старых большевиков, изрядно опустели в последнее время. Одними из первых жертв стали именно латыши – бывшие энские чекисты.

Сам он, если честно, ровно ничего против этого не имел, потому что «красные латыши» заработали в Энске печальную славу своей отъявленной жестокостью, которую вполне можно было бы назвать зверством.

– Конечно же, нет смысла отрицать, что Верин общался со многими из них, поскольку сам был временным выездным комиссаром чрезвычайки. Видимо, уже тогда его завербовали наши враги и дали время спокойно внедриться в советские органы власти, – продолжал Поляков.

– Ну, не знаю, – пробормотал Александр Константинович. – Не знаю, кто и когда его завербовал и завербовал ли вообще. Мне кажется, Верин ни в чем таком не замешан. Во всяком случае, в группе латышских националистов под моим руководством он точно не состоит, потому что, во-первых, никакой такой группой я не руковожу, а во-вторых, ее вообще не существует.

– Вы, конечно, ошибаетесь, – авторитетно заявил Поляков. – Советую вам хорошенько подумать. Вы можете, если хотите, написать, что не вы организатор группы, а Верин. Не торопитесь, подумайте! Вот, оставляю вам список и бумагу. Через полчаса я вернусь, а вы хорошенько напишите то, что я вам посоветовал.

– Я не напишу ничего, – покачал головой Русанов. – Вы хотите, чтобы я признал себя не только контрреволюционером, но и подлецом? Я этого не сделаю.

– Не торопитесь, в одиночестве подумайте и взвесьте все, – повторил Поляков, поднимаясь и пристально глядя на Русанова своими очень темными, спокойными глазами. – Я вернусь через полчаса.

Он вышел, притворив за собой дверь, однако не разрешив Русанову сесть.

Ну ладно, ничего, он насиделся за эти дни в камере, а за эти ночи так належался на цементном полу, что все кости ноют. Как-нибудь постоит.

Напротив Русанова находилось зарешеченное окно, в которое был виден край двора. На улице вовсю светило солнце, и на асфальте причудливо мельтешили человеческие тени.

«Что они там делают, интересно? – подумал Русанов. – Пляшут, что ли?»

Не сдержав любопытства, он шагнул вперед и увидел во дворе спортивного вида человека в форме НКВД, который инструктировал целую группу молодых людей. Они тоже были в форме и чем-то неуловимо походили друг на друга. Русанов разглядел среди них одного из тех «молотобойцев», которые оставили у него по себе такие сильные воспоминания. Очевидно, это был очередной набор «мастеров кулачного боя», которым инструктор показывал приемы избиения заключенных.

«Интересно, где их берут? – подумал Русанов, хотя на самом деле вопрос интересовал его меньше всего. – В каких-нибудь боксерских секциях, наверное».

Он продолжал бездумно смотреть во двор, наблюдая за тренировкой, и даже вздрогнул, когда за спиной открылась дверь. Полчаса прошло? Вот те на, как быстро.

– А что же вы стоите, как белогвардейский офицер на допросе в каком-то фильме, не помню? – удивленно спросил Поляков, проходя к столу. В руках (Русанов обратил внимание, что ссадины на костяшках были смазаны йодом) у него была точно такая же серая папка, как та, что лежала на столе. – Почему не сели? Наверное, устали?

Русанов пожал плечами.

Глупо получилось. Ноги устали, да, но ему и в голову не пришло сесть без разрешения следователя.

Боялся, значит…

Быстро же его тут построили!

– Садитесь, прошу вас, – очень вежливо произнес Поляков и сам опустился на стул. – Ну как, подумали?

– Да что думать? – вздохнул Русанов и тоже сел. – Ни к каким латышским националистам я не имел отношения и не буду иметь. У меня нет причин обожать товарища Верина, однако я и его не могу обвинить в связях с буржуазной Латвией.

– А в хищении социалистической собственности в особо крупных размерах и связях с эмигрантскими кругами вы его сможете обвинить? – спокойно спросил Поляков, и Русанов опять уставился на него изумленно:

– А это с чего?!

– Да с того, что за границу после революции переместились очень многие главари энских эсеров, к которым, как нам известно, в четырнадцатом году принадлежал товарищ Виктор, он же Бориска, он же Мурзик, назвавшийся теперь товарищем Вериным. Вы ведь прекрасно знаете весь его «послужной» список, верно?

Русанов опустил глаза.

– Не запирайтесь, – добродушно посоветовал Поляков, открывая принесенную папку. – Нам все известно. Настолько подробно, что даже нет нужды спрашивать вас. Дело в том, что сохранились все архивы сыскного отделения полиции. Это отделение с января 1913 до марта 1917 года возглавлял некто Смольников, впоследствии убитый возмущенными народными массами. Ему помогал агент Охтин. И вы находились с этими двумя охранниками царского режима в самых близких отношениях. О, конечно, вы скажете сейчас, что вами владел чисто профессиональный интерес, что вы участвовали в их розыскной работе как репортер «Энского листка», однако, насколько мне удалось выяснить, ни одного материала о ходе охоты сыскного отделения за так называемым Мурзиком не попало на страницы газеты. Прошли только ваши репортажи о посещении переписчиками Андреевского ночлежного дома да о сахарных бунтах в Сормове. Это было осенью шестнадцатого года. Вот и все. Однако, судя по архивам Смольникова, вы в сыскном отделении дневали и ночевали. Работали, так сказать, не за страх, а за совесть на царскую охранку!

«Какие архивы? – мрачно подумал Русанов. – Какие еще архивы Смольникова?! Георгий Владимирович дневник вел, что ли? Ах ты, как неудачно… Вот обвинение так обвинение. Это штука серьезная, в самом деле серьезная. Всех полицейских, городовых, всех сотрудников прежних карательных и сыскных органов давным-давно выловили и отправили, как говорят в Одессе, в штаб Духонина. А проще выражаясь – поставили к стенке. И если они пришьют мне осведомительство, будут добиваться признания в тесном сотрудничестве со Смольниковым, я пропал… Тем паче что последнее правда!»

– Насколько мне известно, – произнес Александр сдавленно, – охранкой или охранным отделением называли жандармское управление. А сыскная полиция, по сути, та же милиция, охрана правопорядка, уголовный розыск.

– Но прежде всего царская полиция, – уже без всякого добродушия, выделив голосом слово «царская», проговорил Поляков. – Поэтому не прячьтесь за терминологией, она вам не поможет. Тем паче что глупо отрицать: за группой эсеров товарища Павла и помогавшего ему товарища Виктора охотилась в те годы именно сыскная полиция.

– Ну и что? – с непонятным упорством проговорил Русанов. – Все началось с расследования попытки ограбления Волжского промышленного банка, в котором участвовал Мурзик, в смысле, товарищ Виктор. Конечно, то был политический экс, но уголовная полиция этого не знала. Искали грабителей, а случайно вышли на эсеровскую конспиративную явку на Канатной улице.

– Вы были в то время хорошо знакомы с Мурзиком, или товарищем Виктором?

– Мы были лютыми врагами, – пожал плечами Русанов. – Кстати, если эсеры в то время и были временными союзниками большевиков, то теперь они давно зачислены в разряд врагов. И если мы враждовали с Мурзиком не на жизнь, а на смерть (он несколько раз пытался меня убить, чему вы вполне можете найти доказательство в так называемых архивах сыскного отделения), то это заслуживает всяческого поощрения с точки зрения текущего момента.

– Не увиливайте, – холодно взглянул на него Поляков. – Так или иначе, вы тесно сотрудничали с защитниками прежнего режима. И сами, конечно, понимаете всю серьезность такого обвинения. Это, знаете ли, не латышские националисты и не та чушь насчет первомайской демонстрации, которую вам пытался инкриминировать мой предшественник, а вещь серьезная и, главное, легко доказуемая.

Русанов настороженно глядел на него, изо всех сил стараясь сохранить спокойное выражение лица.

– Дело не только в архивах Смольникова, – сказал Поляков. – Дело в том, что здесь, в Энске, проживает один из его прежних и самых близких сотрудников. Разумеется, под чужим именем. Он совершенно убежден, что надежно обрубил все концы и обезопасил себя со всех сторон. На самом деле за ним идет постоянная слежка с целью выяснения всех его связей. Его арест – вопрос нескольких дней. И в тот день, когда в этом кабинете на очной ставке с вами появится бывший агент сыскного Охтин…

– Охтин?!

Русанов даже задохнулся от неожиданности.

Охтин! Неужели он жив? Неужели остался в Энске? Какая неосторожность, какая глупость, ведь здесь его каждая собака знала в лицо!

Шурка в свое время был совершенно убежден, что Григорий Алексеевич ухитрился скрыться из госпиталя и бежать в Самару или в Казань. Он мог погибнуть, мог уйти в эмиграцию или затаиться где-то в России с чужими документами. Но ради чего ему понадобилось вернуться в Энск? Это же самоубийственно для него. И убийственно – убийственно опасно! – для его бывшего приятеля, Шурки Русанова…

Или Поляков врет? Берет на пушку?

Может быть. А может быть, и правду говорит: уж больно торжествующим огнем горят его темные глаза!

– Да, Охтин. Вижу, вспомнили бывшего друга? – ехидно улыбнулся Поляков.

– Никакими друзьями мы никогда не были… – начал было Русанов, но Поляков резко перебил:

– Глупо отрицать. Глупо упорствовать. Единственное, что вы можете сделать, – признаться во всем. Ведь когда я устрою вам очную ставку с Охтиным, поздно будет писать признательные показания, гражданин Русанов. Вы упустите свой шанс!

– Ну, предположим, я не стану отрицать того, что провел несколько дней в сыскном отделении, потому что и в самом деле собирался написать несколько репортажей для уголовной хроники «Энского листка», – с досадой сказал Шурка. – И что? Какое это имеет отношение к связи Верина с главарями эсеровской эмиграции?

– Ровно никакого, – согласился Поляков. – Но только на первый взгляд. На самом деле речь идет всего лишь о разных точках зрения. На текущий момент, как вы изволили выразиться, можно посмотреть по-разному. Что нам важнее сейчас? Уличить человека в каких-то прошлых ошибках, о которых он и сам давно забыл и которые, скажем прямо, никакой опасности для нас сейчас не представляют? Или вскрыть готовящийся эсеровский, финансируемый из-за границы заговор, во главе которого, оказывается, стоит известное в городе, очень значительное лицо? Мне лично вторая точка зрения представляется приоритетной, я бы хотел, чтобы и вы прониклись ее важностью.

– А в чем все же это должно выразиться? – напряженно спросил Русанов.

– Вы не понимаете? – приподнял свои ровные, красивые, поистине соболиные брови Поляков.

– Нет.

– А между тем все очень просто, – мягко пояснил Поляков. – Вы должны написать признание в том, что вам случайно стало известно о существовании заговора и о роли в нем Виктора Павловича Верина. Обрисовать подробно его темное эсеровское прошлое, назвать известных вам в те времена его сообщников. Ну и присовокупить нескольких человек из тех, с кем он близко общается в наши дни. На предмет проверки их органами. Если вы кого-то забыли или фактики какие-то вылетели из головы, я вам подскажу, напомню. Так что все просто, Александр Константинович. Все очень просто. Кстати, я готов дать вам время подумать. Недолго, еще полчасика. Но уж потом, извините, упорствовать в своих заблуждениях не советую. Мне ваше признание, откроюсь уж вам, архинеобходимо. И чтобы получить его, я пойду на многое. Не побоюсь руки запачкать.

– Они у вас и так грязные, – с кривой улыбкой сказал Русанов, и в душе у него что-то ухнуло от мгновенного промелька страха: что он говорит?! – Вы землю с утра копали, что ли?

Поляков мельком взглянул на свои руки, и странная усмешка прошла по его лицу:

– А вы приметливы… Нет, землю я не копал и никого живьем в нее не зарывал – вы ведь что-то подобное имели в виду? Просто мотоцикл забарахлил, когда я ехал на работу, пришлось останавливаться, чинить. Вот и все.

«Нет, это у него не машинное масло, – подумал Русанов, – а давно въевшаяся грязь. Ведь даже если бы и перемазался человек машинным маслом, что, потом, придя на службу, не мог их вымыть, что ли? Да черт, дались мне эти его руки?! Чего я к ним привязался?!»

И вдруг он понял. Руки у Полякова были необыкновенно изящной формы, узкие, с длинными пальцами, с красивой формы ногтями. О да, ногти были неровно подстрижены, а кое-где обломаны, руки грязны, а костяшки сбиты, и все же они удивительно не соответствовали этой форме, этой слишком короткой, неуклюжей стрижке, этому аскетическому лицу со впалыми щеками и тем страшным вещам, которые говорил Поляков. Руки, так сказать, выбивались из образа. Руки и еще речь – слишком правильная для человека, родившегося на задворках Энска или где-то в губернии, а ведь именно из рабочих или крестьян прежде всего набирались кадры НКВД. Может быть, Поляков успел получить хорошее образование? Или просто очень старался учиться, а не просто для проформы зачеты сдавал?

И к тому же его глаза…

– О нет, Александр Константинович, – продолжал между тем Поляков. – О вас я рук пачкать не буду. Есть кому этим заняться. И вы поймете, что имеете дело с мастерами своего дела!

– Я уже имел возможность с ними познакомиться несколько дней назад, – сообщил Русанов. – Опять же сегодня тренировку понаблюдал.

Он кивнул на окно. Поляков обернулся, однако и «молотобойцы», и тренер уже ушли со двора.

– А, понятно, – все же догадался Поляков. – Да, ребята крепкие. Вы, смею вам сказать, Александр Константинович, еще и отдаленного представления об их крепости не получили. Знаете, чем кончится для вас обработка, скажем, в течение недели? Обработка сутками, а не часами. Не знаете? Ну так я вам расскажу. А вы послушайте внимательно, очень интересные сведения для неразумного человека. Итак. Вас будут бить преимущественно по почкам. Удары очень болезненны, настолько, что заключенные, случалось, умирали от болевого шока. Но если вы и останетесь живы, понадобится не так уж много времени, чтобы почки вам отбили. Они перестанут нормально функционировать, и у вас начнутся отеки. Сначала отекут ноги, потом опухоль распространится выше, на гениталии. Мошонка отечет так сильно, что станет размером с голову ребенка и перестанет помещаться в брюки. К врачу вас не допустят, лечиться вам будет нечем. Вид у вас будет… страшноватый, прямо скажу. Лицо тоже отечет, пальцы станут как сосиски. Но больше всего неприятностей вам доставит именно мошонка. Конечно, заключенные изобретательны: в аналогичной ситуации один человек умудрился сделать некое подобие сумки из своей рубашки, которую он и носил, прикрывая мошонку, так как в брюки, повторяю, она уже не могла поместиться. Запомните совет, насчет сумочки-то, он вам может пригодиться.

Русанов, слушая, судорожно сглотнул.

– Конечно, вам это кажется жутким зверством. Да, Александр Константинович? – с подчеркнутым участием спросил Поляков после минутного молчания, во время которого он пристально наблюдал за лицом Русанова. – Сознаюсь, мне тоже. И очень многим моим сослуживцам. Конечно, мы понимаем, что избиение и другие особые методы следствия необходимы и действенны, но они очень дорого обходятся самим следователям. Некоторые даже сходят с ума.

Он помедлил, словно бы дал время зародиться в голове Русанова жуткой мысли: «Да ведь ты и так сумасшедший! И все вы! Я в руках безумцев, которые пользуются своей безнаказанностью. Господи, спаси, помоги мне, Господи!»

– Я вас предупредил, Александр Константинович, – снова заговорил Поляков. – Не вынуждайте меня к крайним мерам, постарайтесь избежать их и пойдите навстречу следствию. Вы ведь совершенно не старый еще человек, вам рано прощаться с жизнью и здоровьем, все еще у вас впереди. А упорство и запирательство для вас плохо кончатся. Если же подпишете признание, вас могут освободить уже в зале суда. В крайнем случае отправят в лагерь на небольшой срок. А в лагерях у нас люди за честную работу ордена получают!

Русанов криво усмехнулся, отводя глаза.

«Вы-то сами верите в то, что говорите?» – хотел спросить он. К счастью, хватило ума промолчать. Да и не хотелось болтать попусту.

– Одним словом, я оставлю вас ненадолго, – сказал Поляков. – Воспользуйтесь временем с пользой, очень вас прошу.

Он вышел, ступая как-то особенно мягко, хотя на нем были тяжелые кирзовые сапоги.

«Странно, – подумал Русанов, как о чем-то важном, – почему он носит грубые кирзачи, а не хромовые сапоги, как все остальные следователи? А вот мои «молотобойцы» были в кирзовых сапогах! Я отчетливо помню, как они прохаживались по моим ребрам! Грубые сапоги, грязные руки, сбитые костяшки… Это о многом говорит! Наверняка Поляков сам развлекается избиением подследственных, то-то с таким знанием дела рассказывает об отбитых почках. Какой-то оборотень… Человек с такими чертами лица, с маленькими, изящными, по-настоящему аристократическими руками – и притом зверюга, настоящая гадина!»

И тут он спохватился, что думает не о том. Не о следователе Полякове надлежало думать в недолгие отведенные ему на размышление минуты, а о Мурзике!

* * *

С отчетливым ощущением беды, навалившейся на него, Дмитрий ехал на вокзал Монпарнас, откуда отправлялись поезда на Медон. Тупо смотрел в окно и так старательно пытался ни о чем не думать, что от напряжения даже голова заболела. Еще оставалась надежда, что здесь какая-то ошибка, что…

Не думать!

Уже смеркалось, когда он сошел с поезда в Медоне. Дмитрий сначала озадачился: в темноте трудно будет найти нужный поворот на шоссе, – а потом порадовался: ну и хорош же оказался бы он, если бы приперся сюда белым днем! Если Мариньян сказал правду – а зачем, в самом деле, таксисту врать? – штабс-капитану Аксакову мелькать в окрестностях виллы «Незабудка» небезопасно. И это очень мягко говоря!

Так что очень хорошо, что уже стемнело. Правда, во всяком хорошем непременно есть что-то плохое: последний поезд в Париж уходит через полтора часа. Успеет ли Дмитрий за столь короткое время найти «Незабудку», выяснить то, что хочет выяснить (и кстати, еще бы недурно разобраться, что именно он хочет выяснить), и вернуться на вокзал? Иначе придется ночевать здесь – или спустить все деньги, что есть с собой, на такси.

Впрочем, положа руку на сердце, Дмитрий мог бы сказать, что ни сомнения, ни колебания его не слишком-то одолевают. Откуда-то, словно бы с небес, снизошла странная, спокойная уверенность, что он все узнает и все успеет сегодня. Как это называют испанские тореадоры такой момент? Ах да, момент истины, el momento de la verdad!

Он шел по обочине шоссе и размышлял, откуда знает эти слова. Вроде бы с испанскими тореадорами отродясь не встречался, не знался, не общался. Так откуда же? И в ту минуту, когда, совершенно того не ожидая, он чуть ли не уткнулся в полутьме на столб с прибитой к нему табличкой: «Villa «Myosotis», вспомнил: да ведь Витька Вельяминов, очень увлекшийся аргентинским танго в пору их жизни в Энске, вдруг решил выучить испанский язык, чтобы лучше понимать, что означают волшебные слова, которыми сыпала мадам Мишель-Михайленко: очос атрас, мулинет, очо кортадо, болео… Танго Витька вскоре бросил – не шло у него дело с танцами, не способен он был к движениям под музыку, ибо еще до рождения наступил ему медведь на ухо, однако испанских слов, самых неожиданных, он все же набрался и довольно долго приветствовал Дмитрия восклицанием: «Буэнос ночес, амиго!» – и ему было наплевать, темный «ночес» или самый настоящий белый «диас» стоит за окном. Ну а звучное «el momento de la verdad» вообще прилипло к нему, как банный лист.

Вспомнив о Витьке Вельяминове, Дмитрий невольно обернулся и всмотрелся в темноту: не идет ли тот следом – со своей всегдашней, чуточку виноватой улыбкой, с красной запекшейся струйкой в углу рта и кровавыми погонами на плечах? Не было никого, разумеется, однако от воспоминаний о друге Дмитрию вдруг стало легче. Теперь он словно бы не один был в медонской глухомани, в беспросветно сгустившейся тьме. Да не столь уж она и беспросветная, вон и огонек забрезжил неподалеку сквозь ветви… Уж не в той ли самой вилле «Myosotis» он горит?

И в то же мгновение настороженный слух уловил приближающийся рокот мотора. Дмитрий немедленно прянул в кусты на обочине: если машина сошла с шоссе и двигается по частной дороге, она явно направляется на ту же виллу, что и он, и почти наверняка в ней находятся люди не случайные, а владельцы или завсегдатаи виллы. Преждевременная встреча ни с теми, ни с другими в планы Дмитрия не входила. То есть нет, именно входила, однако она должна была оказаться односторонней встречей. В том смысле, что он бы этих людей видел, а они его – нет.

Чуть оседая на неровно отсыпанной дороге, мимо прополз «Опель», и Дмитрий нахмурился, потому что вспомнил вдруг, что как-то уже видел машину на рю Дебюсси.

Совершенно верно! Серый «Опель» стоял около лавки флориста, у которого Дмитрий так неуклюже обеспечивал свое алиби в первый день, когда пришел посмотреть, где находится «Общество возвращения на родину».

Конечно, серых «Опелей» немало на свете, и даже в Париже, несмотря на нелюбовь французов ко всему, что вышло из рук «бошей», их можно насчитать довольно много, однако Дмитрий недобро усмехнулся, ничуть не сомневаясь, что это – тот самый «Опель» с рю Дебюсси. Жаль, не заметил тогда номер. Да и что, какая разница? Сейчас заметит, и можно будет завтра нарочно заглянуть на рю Дебюсси и проверить, тот ли, что сейчас неспешно прополз мимо: водитель явно берег машину, не гнал по неровной дороге, идущей на небольшой подъем.

«Ну, совершенно точно можно определить, что вилла русским принадлежит, – усмехнулся Дмитрий. – Дорожка-то аховая! Как там Гоголь сказал насчет бед России? Дескать, две их у нас – дураки и дороги. Вот вам и дорога, а насчет дураков тоже не заржавеет. Один уже налицо – я!»

«Опель» двигался настолько медленно, что Дмитрий без всякого напряжения настиг его и теперь шел чуть поодаль, стараясь не попасть в свет габаритных огней. Таким образом они почти одновременно оказались на круглой лужайке перед двухэтажной виллой, окна которой были ярко освещены.

Очертания виллы терялись под навесом ветвей, но Дмитрий готов был поверить словоохотливому Гастону Мариньяну на слово: она, конечно, очень красива. Да черт ли ему в ее красоте? Не для наслаждения архитектурными изысками явился он сюда, а…

Так, внимание.

В салоне «Опеля» зажегся свет, на миг обозначив силуэты трех мужчин. Хлопнули дверцы, приехавшие вышли: один среднего роста, субтильный, двое довольно высокие и грузные. Остановились у широкой просторной террасы, закурили.

Дмитрий осторожно, невесомо перебежал под деревьями, приблизился, опасаясь только одного: собак. Люди, стоящие в полосах света, поглядывающие на яркие окна, не могут различить его в темноте; вот только лицо нужно прикрыть, чтобы не маячило белесое пятно среди сплошной черноты. И Дмитрий поглубже натянул кепи, поднял ворот куртки.

Нет, кажется, собак здесь нет, а поэтому, если он будет осторожен, можно еще приблизиться.

Те трое курили неспешно, со вкусом, лениво переговариваясь. Обрывки фраз долетали до Дмитрия – говорили по-французски, речь шла о наемных автомобилях, которые можно задешево взять в гараже какого-то Мистакиди поблизости от метро «Миромениль». Мол, поскольку он грек, то знает свое место и цену не ломит. Однако парк у него богатый и содержится в отличном состоянии.

«Мистакиди, – на всякий случай повторил Дмитрий. – Гараж Мистакиди, метро «Миромениль».

Хлопнула дверь – на террасу вышла женщина. Луч света блеснул на ее плечах, окутанных серым мехом. Дмитрий мгновенно насторожился, но это была не Рената – другая, гораздо полнее и, судя по голосу, старше.

– Ну что вы тут застряли? – окликнула она по-русски. – Мы заждались.

– Ici Roger, – откликнулся один из приехавших. – Parlez français.[15]

– Bonjour, Roger, je suis très contente![16] – тепло откликнулась дама.

– Здра-стуй-те, шер Инна€, – неуклюже произнес низкорослый приезжий и засмеялся с тем самодовольным выражением, которое немедленно приобретает всякий, кому удалось сказать несколько связных слов на незнакомом языке.

Дмитрий пожал плечами. Инна€… ох уж эта французская манера коверкать русские имена, ставя ударение на последнем слоге! Жену его здесь звали Таня€, дочь – Рита€, тещу – Лиди€…

– Прошу в дом, товарищи, здесь зябко, – передернула плечами дама, и ее мех вновь живо засверкал в лучах света. – Рената и Грабов там наготовили море всякой еды. – И повторила сокращенный и отредактированный вариант для Роже: – А table, messieurs![17]

Рената? Дмитрий схватился за ствол ближнего дерева, потому что раненая нога вдруг подкосилась. Пытаясь обрести поддержку в этом шершавом и почему-то показавшемся дружественном прикосновении, он так и стоял, вслушиваясь в дальнейший разговор и наблюдая, как гости и хозяйка входят в дом.

– Но где же Сергей? – спросила Инна. – Он не звонил, не предупреждал, что задерживается.

– Он занят и будет занят всю ночь, приедет только завтра. Придется вам нынче вечером поскучать со мной, моя красавица невеста, – проговорил один из приезжих.

– С вами, товарищ Гаврилов, никогда не бывает скучно, только страшно, – кокетливо сказала хозяйка, и другой приехавший русский угодливо хихикнул.

Роже вряд ли понял, о чем речь, но на всякий случай, чтобы быть приятным хозяйке, тоже подхихикнул.

Дверь закрылась, отсекая разговор.

Дмитрий отклеился от дерева.

Ну что? Можно возвращаться? В разговоре не было ничего зловещего, ничего внушающего подозрения. И явно все в порядке с Ренатой. Дмитрий узнал, что хотел. Если бы она содержалась в оковах, была избита, чего он опасался, то вряд ли смогла наготовить «море еды», как выразилась Инна€.

Вообще-то надо бы почувствовать облегчение, однако на сердце по-прежнему было неспокойно. И вопросы, вопросы одолевали! Вопросы без ответов.

Может быть, ее принуждают прислуживать, эту несчастную?

Ну ладно врать самому себе! В «несчастную пленницу» не верилось. Иначе почему Рената смеялась в машине и повторяла: «Хорошо, хорошо»? Надеялся, что тот шофер, Гастон Мариньян, ошибся и Рената жертва, а не участница проверочной провокации? Кажется, зря надеялся.

Так почему Рената смеялась в машине? Почему Сергей соврал ему насчет Люксембургского сада? Конечно, этому могло найтись любое разумное объяснение, таких объяснений могло оказаться с десяток или больше, но Дмитрий почувствовал, что волнение его усиливается.

Вынул из кармана часы – черт, ничего не видно. Наверное, уже пора возвращаться на вокзал, если он хочет успеть на поезд.

Пора. Уже пора.

На самом деле зря он сюда приехал. Сергей совершенно не обязан доверять какому-то штабс-капитану Аксакову и был вправе подвергнуть его любой проверке, в том числе – на благодарность, которую он должен был испытать к несчастной девушке, предостерегающей его от опасности.

Дмитрий выдержал проверку с блеском. Наверное, даже Рената – актерка, провокаторша! – осталась довольна, если так радовалась. Надо думать, у Сергея и прочих его сотрудников имеются какие-то серьезные планы, связанные с Дмитрием, если они так старательно его проверяли и такое значение придавали результатам.

Ну что, вернуться на вокзал и спокойно уехать в Париж? Ждать, пока их планы в отношении его начнут осуществляться?

Нет, еще рано возвращаться на вокзал и в Париж!

Немного постояв, чтобы окончательно убедиться, что никакой охранник не таится в тени деревьев и не следит за ним, чтобы наброситься, лишь только он выйдет на поляну, Дмитрий наконец-то решился: пригнувшись и таща куртку на голову, чтобы скрыть лицо, перебежал освещенное пространство и притаился, прильнув к стене дома. Здесь еще раз оглянулся и, сделав глубокий вдох, словно собирался прыгать в воду, приподнялся и заглянул в окно, из-за которого доносились слабые звуки голосов.

Он увидел просторную комнату с камином, в котором полыхал огонь. Обставленная дорогой тяжелой мебелью, с яркими пятнами подушек на диванах и креслах, с картинами на стенах, с дорогими гардинами – их, по счастью, то ли забыли, то ли не сочли нужным задернуть, иначе Дмитрий ничего не увидел бы, – большими вазами, полными последних хризантем, она так разительно отличалась от всех комнат, которые Дмитрий наблюдал в последнее время (убого жилье эмигранта, а уж убогость его собственного жилища превосходила в его понимании все мыслимые пределы!), что несколько мгновений Аксаков ошалело таращился в окно, разглядывая и мебель, и диваны, и кресла, и картины, и обильно заставленный посудой и бутылками стол, забыв о людях, которые в комнате находились.

Наконец вспомнил и о них.

В камине шуровал щипцами крепкий, среднего роста человек в синем костюме. Вот он распрямился, и Дмитрий увидел ничем не примечательное, скуластое и курносое лицо одного из тех двух мужчин, что вечером в четверг вошли вместе с Сергеем в бистро, чтобы вскоре вывести на улицу перепуганную Ренату. У Дмитрия всю жизнь была отличная память на лица, и этого человека он узнал мгновенно, несмотря на то, что внешностью тот обладал, мягко говоря, неприметной. А впрочем, не совсем так. Его внешность оказалась бы неприметной где-нибудь в Энске или Костроме, в Москве или Ярославле, ну а в Париже очень даже бросалась в глаза. Природный русак, сразу видно!

Тогда, вечером, на набережной Лувра, лицо «русака» казалось зловещим – сейчас оно было самым обыкновенным, довольно добродушным, только раскраснелось от каминного жара. Очень возможно, мужчина был упомянутым Инной Грабовым.

В дверях появилась тоненькая женщина с подносом в руках. «Русак» поспешно принял поднос из ее рук и принялся сгружать с него новые и новые тарелки на и без того тесно заставленный стол. Против воли глаза Дмитрия скользнули к ним, к тарелкам… Там было все, чего он давно не видел на своем столе ни в будни, ни даже в праздники, и Дмитрий шумно сглотнул. Но за эмигрантские годы он уже научился усилием воли изгонять мысли о еде, иначе они могли бы и с ума свести, поэтому он отвел, нет, отдернул глаза от стола и оглядел вошедшую женщину. И даже присвистнул тихонько, когда узнал Ренату.

Ого, сейчас она выглядела совсем иначе, чем там, в бистро! Ни следа печали, подавленности, страха. Молодая, очень красивая, совершенно уверенная в себе женщина. Беззаботная, беспечальная, радостно хохочущая – теперь можно было поверить в слова Мариньяна! Прекрасно, очень элегантно одетая. Какой там мешковатый серый костюм? Платье – алое, словно роза «Мари Дюваль», – идеально облегало идеальную фигуру. Рената только на первый взгляд казалась худышкой – на самом деле она обладала великолепными формами. Черные глаза, прекрасные вьющиеся волосы, белоснежные, сияющие в улыбке зубы… На каждом обращенном к ней лице вспыхивала ответная улыбка, что не слишком удивило Дмитрия – он сам безотчетно заулыбался, глядя на красавицу. Но отвечали ей улыбками не только мужчины: лицо женщины, которую называли Инной, тоже сияло улыбкой, она смотрела на Ренату с самой искренней нежностью.

И тут Дмитрий обнаружил, что женщины очень похожи. Тот же разрез глаз – томный, немножко голубиный, – те же яркие губы, и даже волосы у Инны – наверное, подкрашенные, все-таки ей явно за сорок, изрядно за сорок! – вились точно такими же крупными волнами и так же лоснились, как у Ренаты. Разница была лишь в чертах: у Ренаты они были несколько мягче, а Инна напоминала хищную кошку – красивую, пресыщенную, усталую, но все же опасную (сходство усиливал наброшенный на плечи серебристый песец). И при этом Инна чертами лица удивительнейшим образом напоминала «Неизвестную» Крамского. Вот только платье на ней было не черное, а лиловое, которое туго обтягивало пышный торс.

На платье Дмитрий и уставился расширенными глазами. На мгновение почудилось, будто он перенесся ровно на двадцать лет назад, в зиму семнадцатого года, и находится сейчас не в саду какой-то медонской виллы, а в холодной, выстуженной офицерской палате петроградского госпиталя, и ослепительно красивая, роскошно одетая молодая дама (фиолетовое платье облегало ее прекрасную фигуру, как перчатка!) с издевкой говорит ему: «Имени моего вы помнить не можете, ибо мы не были знакомы. Меня зовут Инна Фламандская. Разумеется, это псевдоним – и литературный (я поэтесса), и партийный. Настоящего моего имени вам знать не нужно…»

– Да ну, – пробормотал Дмитрий. – Не может быть!

«Меня зовут Инна Фламандская…» «Здра-стуй-те, шер Инна€…»

– Это она! – выдохнул Дмитрий. – Она самая. А Рената ее дочь, потому они так удивительно похожи. Ну и чудеса, ну и совпадения!

Раньше Инна работала на большевиков. Дмитрий отлично помнил, что впервые увидел ее в энском кафе «Попугай!», где она помогала не то большевику, не то эсеру Иванову брать его за горло. И они взяли-таки!

Однако не странно ли, что дама, имеющая, судя по всему, высокие заслуги перед нынешней русской властью, прозябает сейчас в эмиграции?

Пардон, пардон… А кто здесь говорит о прозябании? Жизнь на прекрасной вилле, изобильное застолье, нарядные туалеты дам, радостные улыбки, которые Инна и Рената расточают мужчинам… О нет, какое там прозябание! Инна держится как хозяйка. Очевидно, нарядная вилла принадлежит ей и ее дочери Ренате. Значит, об Инне так презрительно отзывался Сергей: «Эмигрантка, совершенно никчемная особа»? Что-то не похоже, судя по той почтительности, с какой обращаются к ней мужчины. Полное впечатление, что мать и дочь ими просто-напросто командуют, а те беспрекословно подчиняются. И это не та покорность, которую вызывает в мужчинах женская красота, – это угодливость нижестоящих перед вышестоящими… Стоит только взглянуть, как предупредительно приподнялся с кресла неказистый француз, видимо, тот самый Роже…

Ба… знакомые все лица… да ведь Роже – флорист с улицы Дебюсси! Теперь понятно, кому принадлежал серый «Опель». Ну что ж, оказывается, парижские флористы живут очень даже недурно, отнюдь не бедствуют. А магазинчик-то какой хиленький, просто смотреть жалко. Возможно, конечно, у него не просто магазин, а прикрытие… Чего? Ну, наверное, какой-нибудь деятельности «Общества возвращения на родину». Определенно, Инна и ее дочь – ведущие персоны в организации, и зачем столь уничижительно врал Сергей – непонятно.

В это время Инна заговорила – все взгляды обратились к ней. Только один человек сидел, повернув кресло к камину: видимо, никак не мог согреться, – а Грабов, флорист и другой приезжий, высокий, несколько расплывшийся господин с бледным лицом, так и пожирали хозяйку взглядами.

Дмитрий пригляделся к этому последнему внимательней. Человек был одутловат, рыжеволос и имел блеклые зеленые глаза.

Стоп, господа, еще один знакомец! Да ведь это… Полуэктов. Тот самый, которого Дмитрий на днях вспомнил в связи с одной старой историей. Тот самый, встреча с которым была ему предсказана тещей.

Предсказана тещей…

Лидия Николаевна также напророчила, что Дмитрий встретит человека, которому некогда причинил зло, обернувшееся для него счастьем. Ну что ж, вид у Полуэктова более чем преуспевающий. Видимо, из Германии он умудрился попасть во Францию и продолжает здесь работать на «товарищей», причем живет, что видно по костюму, ни в чем себе не отказывая…

Откуда об этом могла знать теща? Поскольку она – «вторая мадам Ленорман»? Ну нет, увидав Полуэктова в компании с флористом, Дмитрий окончательно перестал верить в экстраординарные способности Лидии Николаевны.

Он все гадал, откуда Лидия Николаевна могла вызнать, что зять мелькает на рю Дебюсси. А почему ей не мог сообщить об этом флорист? И через него же связь с Лидией Николаевной установил Полуэктов, и они вместе разыграли некую мизансцену, необходимую для того, чтобы недоверчивый зять Лидии Николаевны поверил ей и кинулся прямиком на рю Дебюсси, в «Общество возвращения на родину»…

Нет, ерунда, она вряд ли могла быть знакома с флористом Роже. Тут действовал еще кто-то, кто-то другой диктовал Лидии Николаевне, что делать, как говорить с Дмитрием, как убедить его, закоренелого скептика и реалиста, чтобы поверил в безусловное чудо…

Кто ею руководил? Шадькович? Господи, неужели и Кирилл Андреевич замешан в интригу? Да нет, Шадькович слабоват, он может быть идеальным исполнителем, но не руководителем. А кто же здесь, среди этих советизанов, с позволения сказать, le chef? У кого в руках все нити заговора, жертвой которого может стать Дмитрий? У отсутствующего Сергея? Или у того грузного господина, который так и сидит, задумчиво склонив голову, в кресле у камина, словно не может оттуда подняться.

Может быть, вздремнул? Надо непременно заглянуть в его лицо!

«Что делать? – сам себя спросил Дмитрий. – Что мне делать?»

А может быть, он зря паникует? Может быть, и делать-то ничего не нужно? Был ли, вообще говоря, заговор? Может быть, и заговора-то никакого не было… С чего он решил, что целью Сергея и всех прочих было что-то еще, кроме обычной проверки довольно шаткого и подозрительного эмигранта, которому и помочь хочется, и в то же время следует опасаться его шаткости и непредсказуемости? Ну да, на всю ситуацию можно поглядеть с двух точек зрения. С одной стороны, Дмитрию Аксакову, испуганному, ничего не понимающему, они кажутся врагами, с помощью некоей злой силы явившимися из прошлой жизни, чтобы уничтожить его. С другой стороны, они, люди красной масти, верно служили большевикам в ту пору, когда на карте мира была обозначена не Рэсэфэсээрия, а Российская империя. Вот и сейчас они служат интересам своей партии и своей России. Беда в том, что их Россия не имеет ничего общего с Россией Дмитрия Аксакова… Но так ли это? Не пора ли ему бросить искать различия, а попытаться найти сходство? Черт, черт, да ведь всего лишь каких-то три дня назад, идя из «Общества возвращения», он старательно гнал от себя мысли о голоде в России, о творящихся там беззакониях, о репрессиях, он с молитвенным выражением читал, почти наизусть зубрил «Правду»…

И что снова изменилось? Почему он откатился на прежние, так сказать, рубежи? Из-за проявленного к нему грубого недоверия? Но разве он заслужил доверие?

«Надо понять, чего ты сам хочешь, – устало сказал себе Дмитрий. – Вот это и будет твой el momento de la verdad. И если ты ступил на какой-то путь, надо идти по нему, не сворачивая и не глядя по сторонам. Только вперед и вперед! Конечно, ты будешь некоторым образом напоминать зашоренную лошадь, но…»

Он не успел додумать. Человек, сидящий у камина (скорее всего, он – тот самый мсье Гаврилов, с которым «не скучно, а только страшно», как выразилась Инна), поднялся и, одернув складку на брюках, что-то сказал, повернувшись к Полуэктову. Тот покосился на окно – Дмитрий отпрянул, но тотчас понял, что зря, его невозможно увидеть, – и с явной неохотой пошел к выходу. Грабов последовал за ним, заботливо придержав дверь для Гаврилова.

Спустя несколько секунд все трое вышли на крыльцо и остановились практически рядом с Дмитрием. Бежать было некуда и некогда. Он едва успел опуститься на корточки и прикрыть лицо полой куртки. Оставалось надеяться, что его не разглядят… хотя невелика надежда: слишком яркий свет лился из окон!

«Может быть, они примут меня за куст азалии или какой-нибудь пень?» – подумал с отчаянным юмором.

Насчет пня – это он в самую точку попал…

* * *

«Вечно любимому»…

Александра сдернула варежку и приложила руку к кресту, на то место, где едва виднелась надпись. Дерево только в первую минуту казалось примороженным и ледяным, но быстро оттаяло и словно прильнуло к повлажневшей ладони.

Ну да, мы живем иллюзиями, к которым не имеет никакого отношения реальность. Когда-то, двадцать три года тому назад, Саша Русанова испытывала совершенно такой же оглушительный, отнимающий дыхание восторг при виде черных глаз Игоря Вознесенского, какой она испытывает теперь, прижимая теплую ладонь к кресту на его могиле. И как тогда она думала с лихорадочной надеждой: «А вдруг он сейчас увидит, заметит меня, разглядит наконец – и влюбится с первого взгляда?», так и сейчас сердце щемило от безумной надежды: «А вдруг он сейчас смотрит на меня оттуда и жалеет, что у нас все случилось только один раз?»

– Сашенька, это вы? – шепнул кто-то за спиной, и Александра обернулась, все с той же надеждой, поистине безумной, – и отпрянула, увидев рядом грузную женскую фигуру.

Ну да, шепот-то был женский…

Рядом стояла Клара Черкизова, то есть, пардон, Кравченко.

Как она растолстела, как постарела! Она лет на восемь старше Александры, значит, ей теперь уже под пятьдесят. Ненакрашенное, обрюзгшее лицо – боже мой, с таким-то личиком играть юных девушек?!

Хоть Энск, конечно, город маленький, а вернее – большая деревня, последний раз они виделись лет десять назад: случайно столкнулись на Свердловке, чуть не напротив драмтеатра, – и прошли мимо, сделав вид, что не заметили друг друга. Что и говорить, у них не было повода кидаться друг дружке в объятия, а впрочем, и враждовать не было повода. Как были чужими всю жизнь, так и остались, хотя одно время обменялись заветными мечтами и сговорились помогать в главном: Саша внушает отцу, что он должен жениться на Кларе, а та взамен устраивает ей свидание с Игорем Вознесенским.

Обе выполнили свои части договора, но счастья это никому не принесло: заветные мечтанья так и остались неисполненными. А после того, как Клара, со злости на Константина Анатольевича, бросилась в объятия товарища Кравченко, у них и вовсе не стало повода ни враждовать, ни дружить. Чужие друг другу, вот и все!

Тем более странно было Александре видеть сейчас дрожащие губы Клары, ее полные слез глаза.

– Что вы здесь делаете? – спросили в один голос, но не улыбнулись смешному совпадению, а в тревоге друг на дружку уставились.

Александра неловко развела руками: о чем вы, мол, спрашиваете, если все прекрасно знаете?

Клара понимающе кивнула.

– Я тоже пришла проститься. С Яшей, – она махнула в сторону черной мраморной плиты на могиле Грачевского, – и с ним, – мимолетно погладила крест на могиле Вознесенского. – В последний раз ведь… Варвары, вандалы, и земля под ними не горит, и молния в них не ударит! Ишь, орут, как будто на праздник собрались. Радостно им!

Только сейчас Александра услышала шумные и довольно веселые голоса, доносившиеся от кладбищенских ворот, со стороны Полевой улицы. Она так углубилась в свои мысли, что и не видела ничего, и не слышала. А между тем там собралась уже, кажется, изрядная толпа. Веселые песни и смех чередовались с сердитыми женскими криками. Слышались милицейские свистки.

– Странно, что ж они не заходят? – пробормотала Александра.

– Я, когда мимо шла, слышала, будто сторож сбежал с ключами, ну и не могут ворота открыть. Поехали будто бы к нему домой.

– Нелепость какая… Они собираются стереть с лица земли все кладбище, а не могут сломать ворота…

– Дурь какая, верно? – слабо, по-девчоночьи хихикнула Клара, и на миг из ее тяжелых морщин выглянули Джульетта, Виола и Флорелла. Выглянули, блеснули юными глазами и скрылись вновь, уже бесследно. – Они же без команды ничего не сделают, будут соблюдать революционную сознательность и социалистическую дисциплину! Однако, думаю, век они ждать не станут, все же решатся и ворвутся сюда. Надо уходить. Пошли, Саша. Вы где прошли, мимо братской могилы? Я тоже там шла. Давайте уйдем, пока оцепление не растянули, а то насидимся потом в каталажке, небось и не посмотрят на боевые Кравченковы заслуги. А вам совсем плохо придется, поскольку Шурик-то…

Она еще что-то бормотала, бормотала громко, словно не в себе была, и нервно мяла тонкие лайковые перчатки… Боже мой, какое чудо! Александра таких сто лет не видела! А раньше у Сашеньки Русановой перчаток было пар десять, к разной шляпке, к разным туфелькам и ботинкам.

Так, кажется, Кларино испуганное безумие становится заразным…

– Погодите, я посмотрю, что там делается, – сказала Александра и осторожно прошла по тропе к воротам.

Ого, что творится за оградой! Понагнали грузовиков, и еще подъезжают один за другим. В них стоят плечом к плечу люди – преимущественно молодежь с транспарантами: «Сормово», «Автозавод», «Университет», «Военное училище», «Политехнический институт»… Где-то там, на грузовике университета, Оля… Хотя нет, она же собиралась прийти пешком. Александра пыталась рассмотреть пеструю вязаную Олину шапочку, но таких шапочек, которые вязали оборотистые бабки и продавали на Средном рынке, было много, не разберешь, где чья. Приехавшие выпрыгивают из кузовов, парни ловят девушек, смех кругом, довольные крики.

Чему они радуются? Что приветствуют? Неужели разрушение?

– Да что мы стоим! – слышались нетерпеливые голоса. – Давайте ломать ворота!

– Ворота нельзя, – отвечал кто-то. – Их хотят забрать в кремль. Это хороший старый чугун. Нужно ждать сторожа.

– Да, может, он эмигрировал! – захохотал крепкий зеленоглазый парень. В нем было что-то знакомое. Присмотревшись, Александра узнала Кольку Монахина, бывшего Олиного одноклассника. Теперь он тоже учится в университете, кажется, даже комсорг курса или факультета. Кажется, дочь была в него влюблена в школе. А теперь?

– Что, мы его с собаками искать станем, что ли? – кричал Колька Монахин. – Нельзя ломать ворота, давайте ломать забор. А ну, тащи кирки и ломы! Даешь!

– Даешь! – заорали десятки луженых, радостных глоток, и раздался треск досок.

И в ту же минуту послышались возмущенные женские вопли. Снова засвистели милицейские свистки… Ага, понятно. Там еще и женщины, которые пытаются не пустить комсомольцев на кладбище. Но разве их, молодых да ранних, остановишь? Вон как прут, все с пути своего сносят!

А Оля, что сейчас делает Оля? Ее не разглядишь в мельтешении фигур. Может быть, и она орудует ломом, как вон та ражая деваха, которая любого парня за пояс заткнет?

Как могла Оля решиться прийти сюда, решиться на такое святотатство, как хватило совести? Ведь она видела, как хоронили, вернее, бросали в могилу мертвых красноармейцев, она боялась этого промороженного жуткого стука и плакала по ночам…

И тут же Александра понурилась, покачала головой. Нельзя, нельзя всех судить по себе. И если дочь не стала повторением ее, то здесь нет ничьей вины, кроме ее собственной. Она, Саша, вся осталась в том времени, которое было до семнадцатого года. Оля принадлежит тому времени, которое настало после.

Александра вдруг вспомнила, как попыталась устроить дочку в детский сад. Это было как раз перед наступлением двадцатого года. Елки в то время уже считались пережитком, но еще не везде были искоренены. Среди родителей объявили сбор елочных игрушек. У Русановых их сохранилось, к счастью, множество. Саша выбрала несколько красивых шаров и шишек, оклеенных колючим, искристым «снегом», который блестел и загадочно переливался, словно самый настоящий снег, освещенный луной. Хотела взять прелестную стеклянную фигурку младенца Иисуса, да вовремя одумалась. Шары она обернула в шерстяной платок и умудрилась донести до детского сада в целости и сохранности. Думала, от них все в восторг придут, но воспитательница, худущая черноволосая и черноглазая Перла Рувимовна Левинсон, скорчила гримасу:

– Ну, это предрассудки. Зачем нам дешевая красота отжившего мира? И вообще, поступила установка от товарища Коллонтай, чтобы елки отменить. Во всяком случае, изъять из елочных украшений все рождественские эмблемы и заменить их маленькими виселицами с висящими на них фигурками классовых врагов.

Не сказав ни слова, Саша заботливо увязала шары в тот же платок, а потом схватила за руку Олю, которую, к счастью, еще не успела раздеть, и увела ее вон из сада. И больше не пошла туда. А Оле там нравилось, она жалела, что ее забрали, плакала, просилась к смешливой и задорной Перле Рувимовне и долго дулась на маму, которая не хотела ее пускать и даже слова такие – детский сад – говорить запретила. Хоть Оля была тогда совсем маленькая, обиду она затаила надолго.

Второй раз они сильно поцапались, когда Оля только пошла в первый класс. Однажды она вернулась из школы и сказала, что слово «Россия» больше нельзя говорить.

Александра чуть в обморок не упала: «Это еще почему?!»

Оказывается, их класс водили на выставку, посвященную жизни многочисленных народов, населяющих нашу страну. Среди макетов юрт и чумов оказался и макет крестьянской избы, топившейся по-черному, без трубы. Оля, остановившись перед курной избой, спросила: «И такие дома по всей России?» Возмущенная учительница прервала ее: «Что такое Россия? Чтоб я никогда не слышала этого слова! Надо говорить не «по всей России», а «по всему Союзу».

Первая Олина учительница была вторым изданием Перлы Рувимовны, только звали ее иначе. Саша накричала на Олю, оставила ее в слезах и кинулась было исключать дочку из школы, да одумалась: учиться девочке все равно надо, уходить из школы нельзя. В другую перевести? Да разве теперь не везде одно и то же? К тому же школа рядом с домом, только площадь перейти… Надо вот что сделать – противопоставить убогому школьному воспитанию нормальное домашнее. Но Саша была так занята на дежурствах в госпитале! А отец часто болел. Да и терпения у него не хватало воспитывать внучку. Только и знал, что читал ей своего любимого Бальмонта из той самой книжки, которую когда-то, еще в четырнадцатом году, унес от Клары Черкизовой, унес, да так и не вернул:

Заводь спит. Молчит вода зеркальная,

Только там, где дремлют камыши,

Чья-то песня слышится печальная,

Как последний вздох души.

Это плачет лебедь умирающий,

Он с своим прошедшим говорит,

А на небе вечер догорающий

И горит, и не горит…

Он думал, что ребенку про лебедя будет слушать интересней, чем про призраков, с которыми увидеться нельзя, или про розы белые и красные. Но Оле про лебедя слушать было скучно, она хотела слушать Маяковского:

Крошка-сын к отцу пришел,

И спросила кроха:

«Что такое хорошо

И что такое – плохо?»

Или, на худой конец, Пушкина – «Сказку о попе и работнике его Балде»:

Бедный поп

Подставил лоб:

От первого щелчка

Прыгнул поп до потолка;

Со второго щелчка

Лишился поп языка,

А с третьего щелчка —

Вышибло ум у старика…

Вот так они и бубнили – каждый свое… А Саша ругала дочку, что она пичкает себя всякой ерундой, читает не то, песенки поет не те… Ну что ж, другое время – другие песни! Не ругать ее надо было, а жалеть, помогать своей любовью прозреть истину житейскую. И сейчас нужно не с криком и проклятьями бросаться на ошалелую толпу, а остановить их добрым словом, рассказать…

Ну да, в том-то и дело – нужно рассказать. Они ведь ничего не знают. Кладбище было закрыто почти десять лет назад, когда им, молодым еще парням и девушкам, было всего лишь по десять-двенадцать лет. Их родственников, умерших с тех пор, хоронили уже на Бугровском, верстах в двух отсюда, на окраине Энска. И если им никто не рассказывал про Ивана Кулибина, великого русского самоучку, похороненного здесь, и про печальную романтическую историю красавицы Елизаветы Румянцевой, и про страшную смерть чоновцев, и про Тамарочку Салтыкову, погибшую из-за своей любви, и про великолепного артиста Якова Грачевского, который был гордостью Энска, и про… и про всех остальных, так откуда же они могут знать, что совершают святотатство? Они ведь по-прежнему убеждены, что колокола с церквей нужно срывать, а в сами храмы засыпать на хранение зерно, елку нужно украшать «маленькими виселицами с висящими на них фигурками классовых врагов», а страны под названием Россия больше нет, есть только Советский Союз.

Бедные Иваны, не помнящие родства! Бедные Иванушки-дурачки! И нет никого, кто остановил бы их в этом ошалелом, бездумном, разрушительном беге по жизни. Нет никого, кто сказал бы, что…

Раздался оглушительный грохот – свалился участок забора от ворот и еще метров на двадцать. Ворота остались неколебимы, а в ограде открылся просторный проем. Молодые ринулись – прямо по доскам, ринулись – с ломами и кирками наперевес. Ринулись – словно в атаку.

– Даешь! – орали наперебой, лихо сбивая кресты, сворачивая могильные плиты.

Александра стояла, вытянув руки, пыталась что-то сказать, но не могла. Парни метались по кладбищу, как безумный скот, вырвавшийся на волю. Девушки, сцепившись руками, пытались сдержать напор собравшейся на защиту кладбища толпы женщин, не пустить в пролом. Со всех сторон к ним на подмогу бежали милиционеры. Слышалось уже и лошадиное ржание – конная милиция прибыла! Того и гляди, солдат пригонят, стрелять станут!

Александра растерянно оглянулась. Кому говорить то, о чем она хотела сказать? К кому взывать о милосердии, о памяти? Ее никто и не услышит. Они ее и не видят. Они обуреваемы кошмарной жаждой разрушения! Они уже не только сбивают кресты и памятники, они пытаются долбить ломами промороженную землю могильных холмиков!

Боже мой!

Александра схватилась за горло. Они уже около восточной стены церкви. Они… Что это?! Брызнули в разные стороны черные мраморные брызги: разлетелась осколками плита на могиле Якова Грачевского.

А рядом-то, а рядом…

Она полетела по дорожке, как птица, вцепилась в широкую спину какого-то парня, уже занесшего лом над крестом с надписью «Вечно любимому», оттащила его с силой, прежде в себе незнаемой. Парень знай беспомощно перебирал ногами, не в силах сообразить, кто влачит его прочь от могилы, а главное, почему: ведь он так старался!

Александра отпустила его только потому, что запнулась о какой-то поваленный крест и чуть не упала. Парень обернулся, грозно занеся лом – да так и ахнул:

– Тетка, ты что, одурела? А ну, мотай отсюда!

– Сам мотай, пока жив, сучий потрох, змеиный выползень! – вызверилась Александра так яростно, что рот обожгло этой яростью, этими словами, которые рвались изо рта, словно яд, капающий со змеиного языка. – Разбойник, как у тебя рука поднялась с мертвыми воевать! Не боишься, что ночью придут они к тебе, задавят во сне? Кричать будешь криком беззвучным, беспомощным, страшным – никто не услышит, не спасет!

Но ни слова ее, ни злоба ее, увы, не жалили до смерти.

– Да ладно тебе, кликуша, дура старая, – не столь уж и сердито отмахнулся парень. – Пошла вон, пока я добрый, а то как дам в лоб, так и вышибу мозги.

Александра рванулась вперед так стремительно, что и сама не заметила своего движения. Вцепилась в лом – парень и моргнуть не успел, как лом оказался в ее руках. Тяжелый был, едва не выпал, но она успела перехватить поудобнее, занесла грозно:

– Нет уж, сам пошел вон! А то лоб проломлю, не успеешь ахнуть!

Парень попятился.

Александра, бросая косые взгляды то через плечо (не подкрадывается ли кто, не схватит ли сзади?), то на обезоруженного противника, отступила к могиле Игоря Вознесенского и стала, прислоняясь к кресту, по-прежнему держа лом наперевес.

– Колька! – тоскливо взвыл парень. – Милицию зови! Тут какая-то баба сумасшедшая хулиганит!

Из толпы мечущихся по кладбищу фигур возник Колька Монахин.

Вытаращил глаза – узнал:

– Александра Константиновна!

И замер, словно в горле у него пересохло.

– Вы что? Вы зачем? Идите отсюда, я вас прошу! Идите, вы же… – совсем сбился на хрип. – Вы же себя погубите!

– Милицию надо! – азартно подзуживал первый парень. – Чтоб сняли ее с одного выстрела!

– Ополоумел, Пашка? – покосился на него Монахин. – А ну, беги быстро, позови Аксакову с четвертого курса истфака. Слышишь? Бегом!

Пашка исчез.

Александру шатнуло, она покрепче оперлась плечом о крест. Это Игорь ее поддержал…

– Тетя Саша, – твердил Монахин, смешно, по-детски простирая к ней руки, – бросайте лом, бегите, я вас не выдам. Вы же страшное затеяли! Вы что, не понимаете? Нас же не остановить, это ж все равно что с пистолетом против танка!

– Что вы делаете? – бормотала Александра, словно не слыша его. – Что вы делаете?!

– Это жизнь, – тихо, словно по секрету, словно для нее одной пояснил Колька Монахин. – Такая жизнь, понимаете? Цепляешься за подножку и висишь. Разжал руки – упал – тебя переехало. Все, капец!

Александра вдруг вспомнила, что Монахин – в прошлом беспризорник: неведомо как прибрел в Энск из какой-то вымершей от голода приволжской деревни, поселился у тетки, у нее и до сих пор живет. Наверное, он хорошо знал, что бывает с теми, кто не удерживается на подножках.

– Да бегите же, тетя Саша! – вдруг вскрикнул он горько, отчаянно. – Бегите, я ничего не могу…

– Не могу и я, Коленька, – пожаловалась Александра. – Ну не могу я уйти, понимаешь?! Не могу я его бросить!

Глаза у Кольки стали испуганные.

«Он подумал, я с ума сошла», – поняла Александра и хотела его разубедить, но тут же ей стало не до Кольки, потому что откуда ни возьмись перед ней возникла Оля.

– Мама!

Замерла, прижав руки к горлу:

– Мамочка, брось, пойдем со мной!

И вдруг сморщилась, замахала отчаянно, закричала:

– Нет, нет, не надо, не трогайте!

Александра не поняла, что значат слова дочери, а потом стало поздно: на нее навалились сзади, схватили за плечи, выкрутили руки так, что лом вывалился сам собой.

Набежал Пашка, схватил его торжествующе:

– Ага! Вот я покажу тебе, как из рук-то рвать!

Занес лом грозно над Александрой.

«Если он меня ударит, то убьет», – подумала она. Без страха подумала, с нетерпеливым ожиданием.

Но Пашку опередил кто-то другой. Александра получила удар по затылку и, лишившись чувств, мягко соскользнула по кресту на могилу Игоря Вознесенского.

* * *

– Какая жалость, что Инна не выносит запаха сигар, – донесся до Дмитрия голос Полуэктова. – Я чертовски озяб.

– Ничего, ничего, – успокоил Гаврилов. – Я недолго.

В воздухе повеяло несказанным ароматом, и Дмитрий слабо вздохнул.

Прошлая жизнь! Давным-давно! Сон, развеявшийся сон!

Впрочем, приступ ностальгии, вызванной сухим запахом хорошей «гаваны», мгновенно прошел: понадобилось собрать все силы, чтобы не чихнуть. Хорош был бы куст азалии или пень…

Вот именно, пень!

– Цветков задерживается, – сказал Гаврилов. – Я боюсь осложнений. Уверен, что Вернер оказался не так прост и преподнес ему парочку сюрпризов. За эти годы он научился виртуозно уходить от слежки!

– А я думал, Доктор пользуется его полным доверием, – удивился Гаврилов. – И вполне контролирует его передвижения.

– Хотелось бы… – неопределенно пробормотал Полуэктов.

– Вы вполне верите Доктору? – насторожился Гаврилов.

– Его рекомендовал нам Фермер. А Фермерша в нем души не чаяла. И пока он нам был и остается более чем полезен. В деле с Миллером все трое показали себя с самой хорошей стороны. Жаль, конечно, что Фермершу мы потеряли… Даже удивительно, что Доктору удалось вывернуться. И тут нам повезло. Все-таки в том, что он как был, так и остался незначительной фигурой, есть свои преимущества. О его связях со Скоблиным никто не узнал. Ну а сейчас он вполне успешно разрабатывает Вернера, не забывая о Хромом.

У Дмитрия вдруг заломило ногу, да так, что он больше не мог сидеть на корточках. Нужно было разогнуть ее, распрямить, дать ей отдых, немедленно, прямо сейчас, потому что боль вдруг начала так нарастать, что он в любой миг мог лишиться сознания.

Но снова раздался голос Гаврилова, и Дмитрий позабыл обо всем на свете.

– Хм, Хромой… – со странной интонацией пробормотал тот. – Скользкий он, ненадежный, непредсказуемый. Я, честно говоря, даже не ожидал, что он послушается Бланки. Однако Инна уверяла, что люди такого типа живут, подчиняясь не столько логике и уму, сколько воображению, на них наилучшим образом действуют именно les méthodes extraordinaires, необычные методы. Строго говоря, привлечь Бланку была ее идея. Похоже, она не ошиблась.

– А Бланка по-прежнему действует вслепую? – подал голос Грабов. Голос у него был под стать внешности: безликий, невыразительный, глухой.

– Не совсем, – ухмыльнулся Гаврилов. – Я открыл ей карты, прошу простить за плеоназм, и она продала зятя с потрохами! Разумеется, из лучших побуждений: уверена, что теперь он работает на меня. Так оно и есть в какой-то степени. Разумеется, Бланка не знает, какая участь его ждет.

– Думаете, ей на него не наплевать? – ответно ухмыльнулся и Полуэктов.

– Ну, на него – очень возможно, что и наплевать, однако на свою дочь и внучку ей определенно нет.

– А кстати, о них. Как вы думаете, товарищи, если мы их возьмем, Хромой не станет более покладистым?

– А что, в нем есть какие-то сомнения? – насторожился Гаврилов. – Даже при малейшем намеке надо менять тактику и…

– Нет, нет, – успокоительно сказал Грабов, – Ренату он Цветкову выдал без всяких колебаний.

– А раскусить ее он не мог?

– Исключено! – засмеялся Грабов. – Ренате место на сцене Малого театра, как говорит Цветков, ей невозможно не верить. Он поверил!

– Я не зря назвал Хромого очень скользким типом, – продолжал Гаврилов. – Я его знаю, дай бог памяти, двадцать три года. Он умудрился обвести всех нас вокруг пальца в Энске. Вот уж не думал, что судьба даст нам с Инной в руки шанс расплатиться с ним за провал операции «Невеста». Как вспомню, какой разнос устроил нам Ильич… Главное, как мы умудрились проворонить ту юридическую лазейку, через которую его жена смогла все же распорядиться деньгами?! Не могу простить этого себе, а уж ему-то никогда не прощу. Пусть сделает дело – и я припомню нашу последнюю встречу. Не упущу возможности доставить себе такое удовольствие. Одного боюсь – как бы не вывернулся. Пожалуй, ты прав, товарищ Полуэктов, надо прибрать к рукам его жену и дочь. Ему самому нужно будет велеть перейти на нелегальное положение в связи с подготовкой к сложнейшей операции, а их, якобы на это время, отправить в наш дом отдыха, в Бретань. Место, сами знаете, тихое, укромное, оттуда убежать невозможно. И тогда Хромой никуда от нас не денется, будет сотрудничать не за страх, а за совесть. Вернее, не за совесть, а за страх!

– А потом что? – подал голос Полуэктов. – Когда мы разделаемся с Вернером?

– Тогда же разделаемся с Хромым и Доктором. Неужели не понятно? – с ноткой недовольства проговорил Гаврилов.

– Нет, я имею в виду семью Хромого. Их тоже, что ли?.. – послышался легкий, но весьма многозначительный свист.

– Смотря по обстоятельствам, – усмехнулся Гаврилов. – Думаю, в радикальных мерах нужды не будет. Переправим их в Россию, там они пригодятся для получения необходимых нам сведений. Жену Хромого уж наверняка завербовали не в одну, так в другую разведку, что-нибудь на нее обязательно найдется. И не на таких находилось! Я бы очень хотел добраться до его прежней жены, только не знаю, жива она или нет. Она нам тогда, в те давние времена, немало подгадила! Впрочем, это моя давняя мечта, на исполнение которой вечно не хватает времени. Может быть, не найдется его и теперь. Ладно, пойдемте в дом, товарищи, не хватало еще здесь простудиться. Вон как похолодало! Если наша милая хозяйка не выносит запаха сигар, будем курить сигареты, лишь бы не мерзнуть. Я, вообразите, с годами сделался особенно теплолюбив!

Хлопнула дверь.

…Несколько мгновений «куст азалии», или «пень», кому как угодно, пребывал в прежней неподвижности. Потом с легким стоном поднялся во весь рост и распрямил наконец ногу.

Чувство облегчения было почти мучительным!

Осторожно заглянул в окно. Вся компания сидела за столом. Дмитрий пробежал глазами по лицам. Так, Инна, а рядом с ней… Так вот кто это! Энск, операция «Невеста»… Да что за день сегодня, вернее, что за вечер! Буйные призраки из прошлого Дмитрия не просто воскресли, но и слетелись с единодушием ведьм, собирающихся на Лысую гору поклониться сатане. Видимо, он и есть сатана. Несмотря на свою замечательную зрительную память, Дмитрий вряд ли узнал бы при случайной встрече в Гаврилове еще одного своего знакомого: тот обрюзг даже сильнее, чем Полуэктов, а некогда худое, точеное лицо заплыло жиром. К тому же он почти облысел. Во времена оны сей товарищ носил безликую фамилию Иванов. А впрочем, тогда, при первой и единственной встрече в трактире «Попугай!», он и не скрывал, что это случайно принятая кличка: «Мое имя, отчество, фамилия вам ничего не скажут, только память обременят избыточно. Если угодно будет как-то обратиться, можете назвать Иваном Ивановичем Ивановым. Имя – такая чепуха, оно, сами знаете, умрет, как шум печальный…»

Надо же, такая, в самом деле, чепуха, а запомнилась.

Иванов, Гаврилов, как его еще могут называть?

Неважно. И правда – неважно! Главное не имя его, а то, что он сказал. Он сказал, а Дмитрий услышал…

Итак, он все же настал, тот самый el momento de la verdad!

Дмитрий осторожно шагнул назад – и нога подогнулась, он едва не упал. Ну что ж, Хромой – он и есть хромой, все правильно.

Судя по всему, товарищи засели за стол прочно, на улицу вряд ли кто сунется в ближайший час. Значит, минимум час форы у Дмитрия есть. А если повезет, то и больше. В любом случае – сегодня вечером «прибирать к рукам» семью Хромого отсюда никто не поедет: и Роже, бывший за рулем «Опеля», и все прочие активно прикладываются к рюмкам. И, похоже, больше ни людей, ни транспорта здесь нет.

«Но здесь определенно есть телефон, – подумал Дмитрий. – И кто-то из них, подкрепившись, может позвонить Сергею или Цветкову, а впрочем, это наверняка одно и то же лицо, – позвонить и отдать приказ. А у того явно есть еще люди для того, чтобы нынче же ночью увезти Таню и Риту!»

Он отдал бы жизнь за то, чтобы немедленно оказаться в Париже. Захотелось умереть от чувства собственного бессилия!

«Погоди, не дергайся, – сам себе приказал Дмитрий. – Помнишь, Гаврилов сказал Инне, что Сергей будет занят всю ночь. Надейся на лучшее. Уповай на Бога, и Бог поможет тебе! Кто это сказал, какой мудрец? Да неважно, все на свете неважно, кроме одного: как можно скорее попасть в Париж!»

Очень многое зависело сейчас от того, как стоит «Опель»…

Дмитрий подошел к автомобилю – и ощутил, что его упования на Бога не напрасны. Роже, выехав на лужайку перед домом, развернулся и поставил автомобиль носом к выездной дороге.

«Господи, спасибо тебе! Господи, помоги!»

Дмитрий осторожно приоткрыл дверь и снял «Опель» с ручника. Потом, не включая зажигания, принялся направлять машину под небольшой уклон, с которым уходила дорога. Конечно, без газа он далеко не уедет, застрянет на первой же выбоине, но нужно убраться как можно дальше от виллы, чтобы там не услышали шума мотора. Ключей, конечно, не было, но это Дмитрия не заботило. Соединит провода, велика премудрость для бывшего таксиста!

Ну вот, кажется, он перестарался. Автомобиль уткнулся в довольно глубокую выбоину. Придется-таки включать зажигание. Ну, благословясь…

Мотор взревел, показалось, оглушительно. Дмитрий подавил желание вернуться к вилле и посмотреть, не всполошились ли ее обитатели, однако глупо было терять время. Просто подождал немного, высунувшись из кабины и озирая дорогу.

Тишина, темнота, безлюдье. Никто не выскакивает на дорогу, не бежит, не кричит, шума мотора другого автомобиля или мотоцикла не слышно. Все спокойно на вилле «Незабудка»!

Вот уж правда, что вовеки не забудет ее Дмитрий!

Ну что, повезло? Первый шаг оказался удачным? Похоже на то. Хорошее начало полдела откачало!

Тогда – вперед.

«Опель» оказался мягок и послушен. Бензина на дорогу до Парижа должно хватить, нужно еще проверить, нет ли запасной канистры в багажнике. Не хотелось бы останавливаться: на автозаправочной станции его могут запомнить, и если Гаврилов и банда «товарищей» начнут искать и спрашивать, могут сообразить, кто вор. И тогда его замысел рухнет… Пока же Дмитрий от души надеялся, что сможет отвести подозрения от себя.

В самом деле, мало ли какой местный polisson[18] мог угнать машину!

Вскоре Дмитрий остановился перед железнодорожным переездом. Шлагбаум был опущен, и пригородный поезд, тускло мерцая окнами, погромыхивая на стыках, промчался в сторону Парижа. Дмитрий взглянул на часы. Так, последний из Медона. Дмитрий на него, конечно, опоздал бы. А теперь – еще неизвестно, кто окажется в Париже раньше, он или пассажиры поезда.

Шлагбаум еще не совсем поднялся, красные стоп-сигналы не перестали мигать, когда «Опель» мягко пополз через переезд.

Служитель погрозил нетерпеливому водителю, склонясь к стеклу.

Черт, не надо было спешить. Железнодорожник может запомнить машину. Ладно, что сделано, то сделано. В любом случае лица Дмитрия он не видел, описать его в случае чего не сможет, а мало ли какой местный polisson…

Забавное слово – polisson. Слегка созвучно со словом policier – полицейский. Policiers ловят polisson’ов. Polisson’ы убегают от policiers…

Вот именно.

Между прочим, если обитатели виллы «Незабудка» вдруг хватятся машины, им совсем не обязательно будет гнаться за ним вприпрыжку или вызванивать в Париже Сергея. Достаточно сделать один телефонный звонок в полицейский участок Медона, и вся жандармерия[19] вкупе с дорожной полицией будет брошена на поиск и задержание «Опеля» под номером… Очень забавно, но Дмитрий знать не знает номера машины, которую угнал.

Номера не знает, документов нет, и если дорожный патруль попытается его остановить… Ну и что, попытка не пытка, он все равно не остановится. Конечно, у патрульных есть мотоциклы, однако «Опель» помощнее, чем мотоциклы, изготовленные на заводе «Рено». Дмитрий их отлично знает, а как же, сам когда-то работал в сборочном цехе! В газетах довольно часто пишут, что французская полиция по своему техническому оснащению отстает от преступников на порядок, а дорожная полиция – и того больше.

Отстает – вот и хорошо, вот и славно!

Он занимал себя никчемными мыслями не потому, что боялся подумать о главном, о том, что теперь делать. Он давал передышку потрясенному сознанию и набирался сил, чтобы приготовиться к дальнейшим действиям.

Но тянуть уже было некуда. Дмитрий снова вернулся мыслями к подслушанному разговору, каждое слово из которого, чудилось, прожгло его мозг навеки. Сколько страшных открытий обрушилось на него враз!

Вряд ли он ошибался насчет смысла конспиративных кличек, которые употребляли в разговоре Гаврилов со товарищи. Доктор – это, конечно, Шадькович. Он ведь и в самом деле врач. К тому же Доктор был связан со Скоблиным, о чем тоже упомянул Гаврилов. Шадьковича познакомил с Дмитрием именно Скоблин… вернее, Фермер. Ну а Фермерша – это Надежда Васильевна, «русский соловей», «курский соловей», любимица государя… «Фермершу мы потеряли» – да, Плевицкая арестована. Потом Гаврилов подтвердил то, что существовало пока в виде подозрений: и Фермер, и Фермерша замешаны в похищении генерала Миллера. Помогал им Шадькович. Теперь все планы заговорщиков нацелены на какого-то Вернера. Очевидно, это кличка того человека, о котором Сергей говорил Дмитрию. Тот, кого необходимо найти и уничтожить.

А какая замечательная прозвучала в подслушанном разговоре фраза: «Бланка продала зятя с потрохами!» Даже если бы не было упомянуто о зяте Хромом и о картах, Дмитрий все равно догадался бы, кто такая Бланка, ведь у карточных гадалок, с легкой руки «мадам Ленорман», так называется клиент – человек, на которого гадают. Бланка – это Лидия Николаевна, которая продала зятя Хромого… разумеется, из лучших побуждений.

Каких же?

Нетрудно угадать. У нее могут быть только одни лучшие побуждения (они же и худшие): деньги, деньги!

Ну что ж, видимо, Дмитрий сам виноват в том, что теща считает его никчемным существом и на все готова, чтобы избавиться от него – разумеется, за приличную сумму.

А кстати, интересно бы знать, какова сумма? Сколько ей заплатил Гаврилов за то, чтобы получить возможность расквитаться с наглым Дмитрием Аксаковым, который когда-то поставил под удар операцию «Невеста», лишил партийную кассу вожделенного миллиона и вызвал гнев самого Ильича?

Ну что ж, может быть, когда-нибудь Дмитрий это и узнает. А впрочем, вряд ли! Гаврилов вряд ли признается, а Лидии Николаевне вопроса не задашь, ни в прямой, ни в косвенной форме. Напротив, она даже и заподозрить не должна, что Дмитрий проведал про ее истинную роль в операции… Черт знает как она называется на языке товарищей, но жертва назовет ее так – операция «Предсказание». Перед тещей Дмитрий должен предстать Эдвардом Кином, Иваном Мозжухиным и Василием Качаловым в одном лице. Он должен в совершенстве разыграть роль… Какую?

Неожиданную. Очень неожиданную. Но в одиночку (будь он даже и впрямь Эдвардом Кином et cetera!) Дмитрий не справится. Ему нужна труппа. Попросту говоря, сообщники.

Нет, ему нужен только один помощник. Человек, для которого жизнь Тани и Риты имеет такую же ценность, как и для него, Дмитрия.

Сейчас, здесь он ничем не может помочь Саше и Оле. Но спасти Таню и Риту он может!

И, едва въехав в Париж, Дмитрий повернул в сторону площади Мадлен.

* * *

Прошло столько лет, а Русанов так и не привык мысленно называть этого человека иначе. Вслух – да, сколько угодно: Виктор Павлович, товарищ Верин, – но про себя он мог звать его только Мурзиком. И сам он в те минуты был не Александром Константиновичем Русановым – превращался в Шурку, становился прежним мальчишкой, чудилось, навек напуганным синеглазым, рано поседевшим боевиком, беглым убийцей, который охотился за ним, чтобы убить, который на его глазах уничтожил Смольникова, утопил Настену, который стал кошмаром его снов, всей его жизни. И даже сейчас именно от Мурзика зависело, жить Шурке, Александру Константиновичу Русанову, или умереть. Нет, даже не умереть, а сдохнуть как собаке, сдохнуть от побоев в застенках здания ЧК, бывшей ГПУ, ныне НКВД на улице Воробьева… черти бы его взяли, этого Воробьева, первого энского чекиста. Небось, если бы дожил до наших времен, давно встал бы к стенке как враг народа, но до того пошатался бы по коридорам выпестованного им же самим учреждения, вываливая из рваных, грязных, зловонных брюк непомерно раздутую мошонку.

Поделом вору и му&#769;ка, как говорили в старину!

Жуткая картина, несколькими мазками, но весьма выразительно нарисованная Поляковым, не шла из сознания Русанова. Только вместо товарища Воробьева видел он, конечно, себя.

Нет, такого не может быть… не может быть! Это страшней всего, что было пережито им за все нечеловеческие годы, когда иногда он просыпался среди ночи с мыслью: «Где я? Уж не ад ли это?!», а потом наступал рассвет, и приходил день, и продолжало крутиться мельничное колесо жизни, перемалывая ночные страхи, и довлела, как ей и положено, дневи злоба его, и «в горячке дел, в лихорадке буден» нет-нет да и посещала низменная, животная радость жизни, такой простой, такой чудесной, как запах свежевыпеченного хлеба и вкус хорошего, не магазинного, водой разбавленного, а настоящего деревенского молока, как шелест страниц старых книг, как пенье соловьев на Петропавловском кладбище в июне, как вздохи уткнувшейся в его плечо Любы… Но все, все, все кончено, он больше не проснется, кошмар одолел его и никогда не отпустит.

Он вспомнил, как на прошлом допросе, когда валялся на полу, то и дело подбрасываемый пинками под ребра, захлебываясь кровью из разбитого носа, пытался повернуть голову, ему казалось, что стены кабинета изгибаются, становятся овальными. Потом его вздернули на ноги, и, глядя в пол, Русанов с изумлением обнаружил, что он сложен из кусков фанеры, служивших ранее какому-нибудь художнику для этюдов. Художник пытался нарисовать носорога, но потом листы фанеры разрезали и собрали снова – в произвольном порядке. Русанов совершенно отчетливо видел, что ноги носорога пришлись над его головой и спиной.

Нет, конечно, это была галлюцинация: ведь первый допрос Русанова длился трое суток! Вернувшись в камеру и приходя в себя, он гнал из памяти воспоминания об этих днях и ночах: гнал из чувства самосохранения, конечно. Но теперь как бы дал себе волю. И снова замелькали вокруг лица «молотобойцев» и окровавленные подошвы их кирзачей…

Уже ночь сменилась днем, вместо первых пришли трое таких же парней, а потом их заменили еще трое. А может быть, Русанову только казалось, что они меняются? Впрочем, нет, трое суток без передышки они бы не выдержали. А он почему-то выдерживал… Было очень жарко, и все время хотелось пить. Он уже плохо понимал, что происходит вокруг. Иногда «молотобойцы», по-видимому, устав, отдыхали, устраиваясь кто на диване, кто на стульях, однако Русанов должен был все время стоять. Иногда выходили все вместе, и тогда его вталкивали в один из узких шкафов, стоящих в коридоре, и запирали на ключ. Но и там он вынужден был стоять, так как шкаф был настолько узок, что опуститься в нем на пол не получалось. Иногда Русанова выпроваживали в уборную и там совали его голову под кран. Тут он с жадностью пил воду. Разумеется, он не отличал дня от ночи, время слилось в один сплошной кровавый поток, но Русанов помнил, что два раза ему приносили еду. Прекращалось избиение, «молотобойцы» то ли куда-то исчезали, то ли рассаживались на стульях тут же, рядом. Кажется, они тоже ели. Русанов не мог сделать ни глотка, не в состоянии был проглотить ни куска, но делал вид, что ест, стараясь протянуть время передышки. Наконец почти нетронутую еду уносили. Истязатели, как будто очнувшись и неожиданно вспомнив о Русанове, вновь приступали к своему делу…

Неужели он хочет испытать все это вновь? Неужели выдержит это опять?! Зачем ему, ради бога, зачем ему это? И ведь избегнуть мучений так просто: нужно только сделать то, чего от него хочет следователь Поляков.

Но будь честен с собой, Шурка Русанов. Разве только желание Полякова ты должен исполнить? Разве у тебя не то же самое заветное желание с тех пор, как кузина Марина Аверьянова привела тебя в тот домик в Спасском переулке – и ты увидел синие глаза товарища Виктора? Ты всю жизнь мечтал избавиться от него! Ты боялся и ненавидел его всегда. Ненависть к Мурзику стала сущей удавкой с тех пор, как он «легализовался» в твоей жизни под именем товарища Верина, с тех пор, как стал своим человеком в твоем доме. Вы пожимаете друг другу руки, вы смеетесь над одними и теми же шутками, вы поете про трех танкистов за праздничным столом и охотно едите блины и оладьи, которые поразительно вкусно стряпает Люба, уверяя, что знает какой-то старинный монастырский рецепт, когда-то поведанный ей сестрой, монашкой Верой. О да, вы с Мурзиком стали почти родней: ведь ты женат на сестре той женщины, которую, как уверяет Мурзик, он одну только и любил в жизни, даром что она была монахиня и горбунья. Вы ближе родни! И в то же время ты продолжаешь его бояться и ненавидеть. Ты по-прежнему мечтаешь отомстить ему за ужас, которым была заклеймена твоя юность, за смерть Смольникова, за изувеченного Охтина, за свою сломанную ногу, за ту «брачную постель», которая была уготована вам с Настеной, за то, что – взамен, как бы в возмещение ущерба, по его собственным словам! – Мурзик привел в твою жизнь Милку-Любку и ты сошелся с ней, а потом и полюбил – искренне полюбил, пожалуй, но в глубине души не можешь избавиться от ощущения, что и любовь-то твоя возникла из страха перед Мурзиком.

Страхом перед Мурзиком пронизана приветливость отца. Из страха перед ним убегает из дому сестра. Из страха дрожат ресницы у племянницы. А Люба как-то раз сказала словно бы просто так, словно бы о чем-то незначащем: «Оленька слишком уж похорошела. От таких девочек и сходят с ума стареющие козлы, вроде нашего Верина». И ты заметил, что нарочно стал отводить глаза, нарочно сделался подчеркнуто невнимательным, чтобы не видеть, как липнут взгляды Верина-Мурзика к Олиной груди. Ты по-прежнему боишься его. И по-прежнему ненавидишь. Так почему ты медлишь, когда тебе представился случай одним ударом отомстить за прошлое, избавиться от страха, который опутал твое настоящее и может опутать будущее?

Что удерживает тебя от того, чтобы охотно, с превеликим удовольствием, с блаженным чувством удовлетворенной мстительности подписаться под каждым пунктом, который предъявит тебе Поляков?

– Верин (Мурзик!) является главой латышских националистов, которые готовили что-то там, забыл, что именно?

– Да!

– Верин (Мурзик!) связан с эсеровскими главарями в Париже, Лондоне, Берлине, Вашингтоне, на Южном полюсе, на Марсе?

– Да!

– Верин (Мурзик!) готовился пройти по Красной площади с авоськой, наполненной консервными банками, из которых выплескивалась на брусчатку взрывчатка, и собирался лично учинить подрыв правительственной трибуны?

– Да, конечно!

И на все остальное, что будет угодно выдумать Полякову, – да, да, да!

Что тебя держит, Александр Русанов? Что сдерживает?

Он покачал головой, с мученическим выражением глядя на серую папку, в которой лежало дело об эсеровском заговоре.

Он не знал. Не знал, каким словом назвать это чувство, это свойство… Не подобрать слова для того, что, как чувствовал Русанов, и являлось тем главным, а может быть, единственным, что отличало его от Мурзика, что отличало человека – пусть жалкого, трусливого и слабого, но человека! – от бесстыдного скота и жестокого зверя.

Вдруг Русанов встряхнулся. До него уже некоторое время глухо доносился из-за стены чей-то размеренный голос – наверное, это был голос одного из многочисленных следователей, обитавших в пропитанных ужасом кабинетах НКВД: «Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре!» – а потом какой-то быстрый звук, напоминающий топот женских туфель. Русанов и слышал – и словно бы не слышал эти звуки. Но сейчас его заставил встряхнуться звук тяжело упавшего тела, потом яростная брань и крик: «Вставай, сволочь! Вставай, сука!» Горькие всхлипывания. И снова счет: «Раз, два, три, четыре!», и снова стук каблуков…

Да ведь они мучают и женщин!

Кто она, та, которая плачет за стеной? Жена, сестра, дочь врага народа? Или ей самой «шьют» какое-нибудь страшное, несуществующее дело?

Дверь открылась, вошел Поляков – и даже отпрянул, наткнувшись на полный ужаса взгляд Русанова. Глаза настороженно прищурились, а у Александра, несмотря на страх, несмотря на напряжение, дрогнуло сердце: на кого похож Поляков? На кого он так мучительно похож?!

Но он тут же забыл о своем мысленном вопросе, потому что Поляков показал в улыбке белые, хищные зубы:

– Ах вот оно что… Да, понимаю… Ну что ж, у нас, случается, и женщин допрашивают. Как правило, родственниц тех, кто по каким-то причинам не хочет сотрудничать со следствием. Бывает, человек упорствует в своих заблуждениях. Бывает, он просто подчиняется ложному, неправильному пониманию чести, совести, благородства – и предательства. Но нет и не может быть никакого предательства в том, чтобы отдать на расправу врага: врага своего и той страны, в которой ты живешь. Нет ничего бесчестного в том, чтобы ценой жизни этого врага спасти жизни самых дорогих и близких тебе людей.

Он умолк, опустил ресницы, и опять далекое воспоминание словно бы резануло по сердцу Русанова… и опять исчезло, оставив только боль.

– Скажите, если я… – Александр на миг охрип до того, что голос пропал, но он справился с судорогой в горле: – Скажите, гражданин следователь, если я напишу те показания, которых вы от меня ждете, есть ли какие-то гарантии, что мою семью не арестуют? Что их не коснется ничто, никакие репрессии?

– А за что их арестовывать, за что репрессировать? – вскинул брови Поляков. – Сын за отца не отвечает, как и отец за сына, жена за мужа – ну и так далее. Ваших родственников никто не тронет. Конечно, можно ожидать некоторых социальных ретивостей от председателей домкома, участковых милиционеров и прочих представителей власти на местах, но если вы будете сотрудничать с нами действительно не за страх, а за совесть, то я беру на себя – избавить ваших близких от мелких неприятностей. Это реально, пусть такой вопрос вас даже не беспокоит. Теперь все зависит только от вас.

– Вы можете поклясться? – с трудом продираясь сквозь ком в горле, проговорил Русанов. – Что ни отец мой, ни жена…

– Ни сестра ваша, ни племянница, – кивнул Поляков, – никто из них не будет арестован. Я, следуя совету моего любимого поэта, стараюсь избегать клятв, однако вам, именно вам, охотно даю слово: никто из ваших…

Телефон, доселе стоявший на столе до того безмолвно, что производил впечатление испорченного или отключенного, вдруг громко зазвонил. Поляков осекся, посмотрел на аппарат с некоторым даже изумлением, словно бы не ждал от него ничего подобного, даже головой от неожиданности качнул, но тотчас снял трубку.

– Слушаю, Поляков.

Он помолчал, потом побледнел так резко, что Русанову показалось, будто этот сильный, молодой, красивый и спокойный человек сейчас на его глазах лишится сознания.

– Что?! Не может быть… Ч-черт! Да нет, знаете, это как раз более чем некстати!

Опять молчание.

– Я понял. Нет, я не смогу приехать. Я занят. Пусть все остается как есть. Ч-черт… Ладно, спасибо, что позвонили. До свиданья, да, если что-то новое, звоните немедленно.

Он опустил трубку на рычаг. Потер высокий бледный лоб…

– Что-то случилось? – спросил Русанов, отчего-то вдруг страшно, невероятно взволновавшись. Его снова начал бить озноб.

– Что? – высокомерно спросил Поляков. – Нет, ровно ничего. Во всяком случае, к вашему делу это не имеет ровно никакого отношения.

Он вдруг стремительным движением стиснул пальцы, сплетя их между собой, потом разжал руки, взял перо, обмакнул в чернильницу…

Лицо его было по-прежнему спокойным, глаза в густой опушке черных ресниц смотрели вниз. И Русанов, глядя в точеные черты лица следователя, неведомо почему понял, что Поляков врет. Случилось что-то особенное, что-то страшное! Причем случившееся касалось именно его, Александра, касалось впрямую, но… но Поляков ведь не скажет. А если спросить?

Русанов уже приоткрыл рот, и вдруг… вдруг словно бы чья-то рука коснулась его лба. Коснулась – и, как говорится, осенила догадкой. Он наконец-то понял, кого ему все время так странно, так мучительно напоминал Егор Поляков!

Но это, конечно, был полный бред. Очевидно, на том трехдневном допросе ему что-то все же повредили – если не почки, то голову.

* * *

Дело было сделано.

Дело было сделано, и теперь оставалось только лечь и умереть. Лелька целыми днями только это и делала: лежала и ждала смерти. На службу больше не ходила – с тех самых пор, как сидела там до вечера и высматривала в окошко таинственную «эмку». В секретарской, в шкафу, должно быть, так и висел на плечиках ее серый костюм и блузка с застежками до горла, так и стояли внизу полуботинки без каблука, со шнурками, концы у которых были намазаны канцелярским клеем. Со шнурков этих почему-то очень быстро соскочили зажимы, концы размахрились и перестали пролезать в дырочки, Лелька сначала закручивала и слюнила их, а потом Гошка сказал ей, чтобы намазала клеем, да не один раз, а несколько, и концы будут торчать, как стрелы.

В самом деле, очень удобная штука клей, оказывается. Лелька потом всю свою заготконтору научила той же простейшей хитрости, а то все ходили с размахрившимися шнурками.

Интересно, что они там о ней думают, в заготконторе? Ну, про то, куда она вдруг пропала, чуть ли не неделю глаз на работу не кажет? Может быть, уже уволили заглазно, выписали расчет? Может быть, надо сходить в бухгалтерию, получить деньги и забрать трудовую книжку, где будет проставлено: «Уволена за систематические прогулы» или что-то подобное?

На трудовую книжку плевать, сдалась она Лельке, а деньги, конечно, не помешают. Те, что оставались, уже на исходе. Соседка, которой Лелька дает их, чтобы приносила няне продукты с базара, слишком много тратит, пакость такая. И не проверишь никак! На все один ответ: «Подорожало!» «Ну не в четыре же раза за неделю подорожало молоко!» – сказала в прошлый раз Лелька. «Вот представьте себе! – сказала соседка вызывающе. – А если не верите, Лелечка, возьмите да сами сходите на базар и посмотрите. А то что за моду взяла: молодая, здоровая, а сиднем сидит в четырех стенах. И я ей, главное, продукты таскай, да еще за просто так!»

Лелька больше не спорила: соседка ей была нужна. Когда наконец срок ее мучений на земле закончится, кто присмотрит за няней? Няня помирать, такое ощущение, не собиралась: лежит да лежит, спит да спит, молится да молится шепотом, с Лелькой почти не разговаривает, только покушать тихонечко попросит, попить или на судно. Няня терпит муку своей жизни, что тут скажешь, геройски. Как святая. К тому же за последнее время у нее что-то совсем плохо стало с головой, там уже все перепуталось. Она словно бы улетает куда-то, совсем в другой мир, даже не в тот, в котором они все: отец, мама, Гошка и Лиза – жили раньше, до того, как убили отца и Россию тоже убили, а уносится в еще более далекое прошлое, к какой-то своей прежней воспитаннице по имени Лизонька, Елизавета. Ну не странно ли, что ту звали точно так же, как Лельку на самом деле зовут?

Иногда Лельке казалось, что няня просто-напросто бредит, а не вспоминает. Ну и ладно, слушать ее бред было очень интересно. Лежа без дела, в тупом полусне на своем диванчике, свернувшись клубком под шубкой (весна наступала семимильными шагами, но в их полуподвальчике всегда было стыло и сыро), Лелька качалась на блаженных волнах няниного бреда и мечтала только об одном: чтобы та бормотала всегда, сутки напролет, не просила пить или есть, не звала ее. Тогда можно было бы тихо, блаженно угаснуть. А начнешь подавать ей воду, или кашу, или хлеб, как-то незаметно и сама отопьешь, откусишь, глотнешь снова жизни, сил, продлишь муку на час, на день, а там, глядишь, и на месяц…

Не будь няни, Лелька уже давно развязалась бы с жизнью сама, у нее хватило бы решимости. Да на что тут решаться-то? Из тьмы уйти на свет? Совсем не трудно! Сбросить гниющие телесные одежды? Вовсе не мучительно! От врагов и мучителей убежать к друзьям и любимым? Вовсе не преступно! Да неужели Бог не простил бы ей греха самоубийства, зная, что она жизнь положила на алтарь мести? И разве не заслуживает отдыха путник, который долго-долго влачил свой мучительный путь?

Няню нельзя бросить, вот что держало. Куда ее денешь? Гошка ее забрать не может, дядя Гриша – тоже. Она на Лелькиных руках, на ее попечении. Вот чего они с Гошкой не предусмотрели, когда строили свой великий план, – что делать и как существовать после свершения. Как доживать.

Если бы не няня…

Если бы не няня!

А родители-то заждались, Лелька чувствовала это всем своим существом. Ну, отец – он поймет. Хоть Лелька и не успела его толком узнать (все-таки его убили, когда она была совсем маленькая), однако любовь к нему жила в ее сердце, кажется, с самых первых минут жизни, когда он взял ее, только родившуюся, еще не обмытую, на руки. Мама тогда лежала чуть живая после трудных родов. Ее сил только и хватило, чтобы сказать: детей, мол, у нее не будет больше никогда, да и хватит мучиться – запоздалая, нечаянная, нежданная дочка доставила ей столько страданий…

Лелька не знала, кто ей об этом рассказал. Такое впечатление, никто. Такое впечатление, она и сама это всегда знала – помнила, как ни смешно говорить о воспоминаниях новорожденного младенца.

А может быть, не так уж и смешно?

Ну так вот, об отце. Он, конечно, поймет, почему она задерживается. Он няню очень любил. Она его – тоже, хотя, кажется, между ними что-то было, что-то стояло между ними с давних-давних времен, о чем няня никогда не рассказывала. А вот мама ее как раз недолюбливала. Судя по рассказам Гошки, она няню терпела просто из-за того, что отец так велел. И не любила из-за того, что для отца няня была с чем-то давним, с чем-то дорогим связана. Тайна, семейная тайна, которую никак не открыть теперь. Конечно, когда Лелька наконец-то встретится с отцом, он ей все расскажет. Наверное, и раньше, при жизни, рассказал бы, да вот беда – не успел…

Лелька не совсем понимала, сколько дней провела в таком полузабытьи.

Однажды поздно вечером в окно легонько, но настойчиво постучали.

Лелька неохотно открыла заспанные глаза.

Кто это может быть?

Да мало ли… Дядя Гриша явился ее проведать, например. Он заходил редко, очень редко, и только вот в такую глухую ночную пору. Точно так же редко приходил и брат – тоже под покровом ночи, тайно. Соседка была убеждена, что и «старый» (дядя Гриша), и «молодой» (Гошка) – такие же Лелькины хахали, как и все прочие. Но у каждого из них был свой ключ от старинных, крепких, надежных замков. К чему им стучать-то? Пожалуй, ни тот, ни другой сейчас там, за дверью, скорее всего, кто-то из настоящих хахалей явился, наскучавшийся по «лапушке», «сучонке», «твари», «ляльке», «телочке», «прошмандовке»… как ее только не называли!

Что? Кто-то из хахалей?

Лелька села на постели так резко, что закружилась голова. Мгновение помедлила, собираясь с силами.

А может, соседка?

Нет, она шумно колотила бы в дверь их квартирешки, выходившую в общий коридор. А неизвестный постукивает носком башмака в стекло, приходящееся почти вровень с дощатым тротуаром. Может быть, стучался сначала в уличную дверь, да Лелька не слышала. Но он увидел, что внутри слабо теплится огонек, и все же решился побеспокоить хозяйку.

Кто он?

Открыть? Не открывать?

А что, если…

Сердце так и забилось: открыть! Посмотреть!

Лелька слетела с кровати и кинулась было к двери, но вдруг вспомнила, в каком она виде. Сколько дней уж неумыта, нечесана, и одежда – она так и спала, не раздеваясь, – смята и вся небось в пере€, которое так и лезет из подушек. А в комнате воняет неубранным поганым ведром, измученным, больным няниным телом.

Нет, в дом приглашать нельзя. Нужно самой выйти на улицу. Прикрыть растрепанные волосы шелковым платком, на изжеванное платье накинуть пальтецо, прыснуть на себя одеколоном.

Да, и на ноги туфельки, туфельки! Не в домашних же бахилах идти!

Лелька простучала каблучками к двери. Из-за занавески эхом отозвалось:

– Деточка… водички бы мне…

– Нянь, сейчас, миленькая, сейчас! – умоляюще простонала Лелька. – Потерпи минуточку!

Вылетела в коридор, не глядя, привычно, воткнула ключ в скважину, рванула дверь.

Ох, какой воздух, какое счастье – жить, дышать талой прелестью весны!

Снова закружилась голова – теперь уже от немыслимых ароматов, которые обрушились на нее, словно шайка разбойников: жизнь, свежесть, весна, мерцанье звезд, ласковая, уже теплая, не морозная темнота, бархатная ночь, нежная, словно прикосновение чьей-то ладони к щеке… ладони, которую хочется взять, поднести к губам, поцеловать в теплую серединку, там, где время и жизнь набили бугорки мозолей… О, эта ночь, как вспышка щемящей нежности, которая вдруг настигает тебя в самый неподходящий миг – и превращает разгульное буйство плоти в песню без слов, в непролитые счастливые слезы…

Огляделась.

Ни у двери, ни возле окна никого не было. Где-то вдали – не поймешь уже, в какой стороне, – звучали размерные отдаляющиеся шаги.

Лелька заметалась – бежать! Догнать! Вернуть его!

Нет. Нельзя. Дома няня – она просит пить. Ее нельзя бросить.

И вообще – нельзя. Ничего нельзя.

Лелька угрюмо повернулась, сгорбившись, пошла в дом. На пороге замерла, снова огляделась… нет, не видно ничего и никого!

Спустилась в свою берлогу, заперла дверь.

– Иду, иду, няня!

Да, этого они не предвидели, не предугадали с Гошкой. Но кто мог такое предвидеть?! Ведь сама Лелька поняла только сейчас…

Как же так могло случиться? Как?!

Предатель – сердце. Предатель – весна. И ночь, такая странная ночь… Только они и виновны.

* * *

– Клянусь, я понимаю не больше вашего, мсье Гаврилов! – запальчиво выкрикнула Лидия. – То есть можно сказать, я вообще ничего не понимаю! Все, что произошло, просто выше моего разумения!

Данила Ильич Гаврилов, в узком кругу известный как Всеволод Юрьевич Юрский, смотрел на нее с отвращением и думал, что стареющие дамы должны всегда сохранять величавое спокойствие и улыбку на своих тщательно подмазанных лицах. Стоит им перестать собой владеть, как из-под грима начинают лезть все морщины, складки, пятна. Вот Инна в совершенстве владеет искусством сохранять на лице приятнейшее выражение непоколебимого спокойствия. Только глаза выдавали ее бешенство, когда она узнала о случившемся. Глаза – ну и слова, конечно. Когда Инна по-настоящему взбешена, она не выбирает выражений. И Гаврилову-Юрскому досталось на орехи! Однако рот Инны, выплевывавший самую грязную ругань, был при всем при том округлен приятнейшим образом, а по выражению чуточку приподнятых, а вовсе не нахмуренных бровей, по безмятежно гладкому лбу можно было решить, что она не матерится на чем свет стоит, а мягко шутит над незначительной подножкой, которую внезапно подставила судьба.

Да, подножка… ничего себе… Не подножка, а увесистый пинок в самое уязвимое место! С подножкой можно было сравнить пропажу «Опеля», угнанного каким-то распоясавшимся мерзавцем из-под окон виллы «Myosotis». Машина была зарегистрирована на Роже Вайяна, французского коммуниста и внештатного сотрудника «Общества возвращения на родину», но на самом деле он был казенным имуществом, находившимся на подотчете «Общества», и Юрский знал, что у Сергея Цветкова и у него, куратора деятельности «Общества», будут немалые неприятности. Главное, винить в недосмотре некого: «Опель» увели из-под носа у самого Юрского. Конечно, работали большие мастера своего дела: никто и не услышал ничего. Воры обошлись без ключа зажигания – очевидно, соединили контакты напрямую да и скрылись. Конечно, Юрский немедленно заставил Роже как официального владельца заявить в полицию, и автомобиль начали искать. «Опель», похожий по описанию на пропавший, видели на железнодорожном переезде на шоссе Медон – Париж.

– Пропала машина, – тоскливо махнул рукой Роже. – Ее не найдут! В Париже сейчас море подпольных мастерских, где перекрашивают краденые машины, меняют на них номера и продают задешево в Швейцарию или Италию.

Однако пропавший «Опель» нашелся на следующий же день – не перекрашенный, с прежними номерами. И обнаружили его не в Швейцарии или Италии, а на самом въезде в Париж, как раз там, где медонское шоссе переходит в городскую магистраль, – «Опель» был заведен за старые, назначенные к сносу, заброшенные амбары и оттого не виден с дороги.

– Бензин у негодяя кончился! – радостно воскликнул Роже. – Правда, непонятно, почему он не взял запасную канистру из багажника. Наверное, надоело играть в угонщика автомобилей!

Похоже на то…

Да, нанеся подленький пинок из-за угла, судьба быстро исправила ошибку и вернула имущество «Общества» в целости и сохранности. Правда, угонщика найти не представлялось возможным. Да и черт с ним, пусть живет!

А вот вторая неприятность могла иметь самые роковые последствия…

Рано утром на виллу «Незабудка», где мирно почивали все участники ночных посиделок, позвонил переполошенный Шадькович, он же Доктор. Он разыскивал Цветкова, который всю ночь отслеживал контакты Вернера. Узнав, что Сергея еще нет, Доктор потребовал к телефону кого-нибудь «из начальства». Работа всегда стояла у Юрского на первом месте, вот и сейчас, оставив в постели сладко спящую Ренату (с течением времени он перенес свои симпатии с матери на дочь, тем более что на Инну у него никогда не хватало сил: она способна была и жеребца уморить, и с годами ее аппетиты ничуть не ослабели, Грабов, бедняжка, выходил из ее спальни с таким лицом, словно всю ночь старинной сохой поле пахал, а не женщину ублажал), он подошел к телефону и услышал следующее.

Около пяти часов утра к Шадьковичу, который вернулся после слежки за Вернером и только-только смежил усталые вежды, ворвался смертельно пьяный Дмитрий Аксаков, он же Хромой, и заявил, что убил свою жену. За измену! Она, тварь этакая, спуталась со своим кузеном-французом. Дмитрий получил об том анонимное письмо от человека, который не раз видел, как Татьяна бегает к Алексу Ле Буа на любовные свидания в его квартиру близ площади Мадлен.

– Кто это, Шопенгауэр, что ли, сказал: в Азии, мол, живут обезьяны, а в Европе – французы? – сквозь пьяные слезы выкрикивал Аксаков. – Ненавижу, все они с-су-ки! Убил Таньку! Убил!

Ошарашенный Шадькович как-то не сразу собрался с мыслями и тупо слушал, не представляя, что делать. Бежать в полицию? Телефонировать Цветкову? Гаврилову? Еще такого скандала «Обществу возвращения на родину» недоставало!

Прорыдавшись, Аксаков утер слезы и сопли и сообщил, что жену свою он убил… бы. Да, непременно убил бы, кабы успел! Но как только он начал предъявлять Татьяне анонимку и обвинять ее в измене, как она ринулась к телефону и позвонила любовнику. Пока обманутый муж и преступная жена громогласно скандалили, Алекс быстрее ветра примчался на своем «Ситроене», посадил туда Татьяну и Риту, как были, без всяких вещей, только документы прихватил, – да и был таков. А Аксакову только и осталось, что без толку махать своим револьвером… который, кстати, оказался не заряжен.

Потрясая оружием, Аксаков выбежал на улицу, но жены и дочери уже и след простыл. С горя он отправился обходить все ночные питейные заведения подряд, какие только встречались ему по пути к Шадьковичу. И когда добрел до его дома, был уже мертвецки пьян. У Аксакова только и хватило сил рассказать Доктору эту ужасную историю, а потом он рухнул на продавленный диван, служивший хозяину ложем, и крепко уснул, предоставив, таким образом, Шадьковичу выбор: улечься спать на полу или бдеть возле спящего на стуле.

Тот нашел третий вариант: отправился названивать вышестоящему начальству.

Выслушав Доктора, Гаврилов надолго замолчал, прижав к уху трубку и не зная, как все случившееся понимать.

Да, вот это самый настоящий удар судьбы…

Первой мыслью Юрского было, что Аксаков, тварь такая, вновь себя показал как самый скользкий угорь из всех известных науке скользких угрей. Может быть, в бистро на набережной Лувра он поверил именно Ренате, а не Цветкову, вот и принял меры по спасению своей семьи? Но нет, нет, вряд ли, тут же возразил себе Юрский. И угри тут ни при чем. Во-первых, поверив «несчастной девушке», он упрятал бы жену и дочь так, чтобы их нельзя или трудно было найти, а Ле Буа проследить легко. Во-вторых, спасая семью, Аксаков непременно занялся бы и собственным спасением (своя рубаха ближе к телу, сие для Юрского было истиной непреложной, однозначной!), а он сам приполз к черту в зубы – сдался Шадьковичу-Доктору, у которого было твердое задание: уничтожить Хромого при малейших метаниях с его стороны.

Но в том-то и штука, что никаких метаний не было.

Юрскому очень не хотелось верить Аксакову, именно поэтому он решил встретиться с Лидией Николаевной (Бланкой) и выяснить доподлинно, что именно происходило той ночью. Он знал, что Лидия не сможет ему соврать, а если даже попытается, он мигом распознает ложь.

Но ее ужас перед внезапным развалом семьи был совершенно неподдельным. События обрушились на нее, словно гром среди ясного неба: спала она себе, спала, как вдруг гудение голосов в соседней комнате, где находились Дмитрий (Лидия Николаевна не слышала, когда вернулся зять) и Татьяна, стало все громче, а потом перешло в крики – ужасные по своей грубости и мещанской сути. Лидия какое-то время слушала, не веря ушам, не в силах сообразить, снится ли ей кошмар или все происходит наяву, потом набросила халат и вышла сказать Дмитрию, что он просто пьяный идиот, если обвиняет в неверности «этого ангела Танюшу». И вообще, нужно орать потише, если они не хотят разбудить Риту.

Каково же было изумление Лидии Николаевны, когда она не увидела на лице дочери ни следа возмущения или хотя бы смущения, а обнаружила там некую несвойственную прежде Татьяне наглость! Дочь и не думала запираться! Она ничего не отрицала! Она признала: да, да, да, Алекс Ле Буа ее любовник… Собственно, да и какая женщина, скажите на милость, не завела бы любовника при таком никчемном муже, как Аксаков?! Вот о чем думала Лидия Николаевна, однако она никак не могла поверить, что ее Татьяна, такая милая, тихая, домашняя и совершенно не склонная ни к каким авантюрам, эскападам и тем паче адюльтерам, оказалась как раз на них способна… О Боже!

Более того! Когда Дмитрий, окончательно, видимо, спятивший от ревности и злости, бросил Татьяне самое ужасное и абсурдное обвинение: Рита, мол, не его дочь – она хоть и побелела и даже покачнулась, но почему-то не стала этого отрицать!

«Да вы с ума сошли! – собралась было взвиться Лидия Николаевна. – Вы только посмотрите на Риту, тут же не может быть двух мнений: она, конечно же, ваша дочь!»

Собраться-то Лидия Николаевна собралась. Однако взвиваться не стала, потому что именно это она и сделала – посмотрела на Риту (мысленно) и вспомнила, что девочка как две капли воды похожа на Таню. От Дмитрия в ее внешности не было ровно ничего. То есть вполне она могла оказаться как дочерью Дмитрия, так и Алекса Ле Буа.

А потом в доме внезапно появился Алекс, вызванный Татьяной по телефону и подтвердивший все обвинения Дмитрия. Лидия Николаевна смотрела на племянника во все глаза и думала: «Да кто бы мог подумать?! Правильно говорят французы – Le dieu des gens crée, mais le diable les accouple».[20]

Нет, в самом деле, без врага рода человеческого тут не обошлось, решила Лидия.

Но не это открытие больше всего потрясло ее. Ошеломляло другое: как же она (она!) ничего не заметила и не заподозрила?

Ну что ж, еще Никита Ильич (царство ему небесное, мученику!) говаривал, что Лидия мало внимания уделяет детям и слишком много – себе. И с годами она не изменилась, что Лидия и сама знала. Может быть, и в самом деле проглядела… А что, ей следить за Татьяной нужно было? Но это невозможно, ведь у Татьяны такая работа – она вольна в своих передвижениях, едет куда хочет, встречается с кем хочет, и если она собирается на тайное свидание с мужчиной, а дома заявляет, что едет к заказчице или поставщику фурнитуры, как можно ее опровергнуть, проверить?!

Да никак.

И вообще неизвестно, стоит ли еще…

Когда первый шок прошел, Лидия вдруг осознала, что произошло именно то, о чем она мечтала целых тринадцать лет – с тех пор, как приехала в Париж. Дочь выйдет замуж за богатого (ну, скажем так: зажиточного) человека, крепко стоящего на ногах. Да, Алекс, который влюблен в Татьяну по уши, который все тринадцать лет мечтал о ней и даже не женился, погрязнув в своих мечтах, теперь наизнанку вывернется, чтобы обеспечить ей приличное существование. И, конечно, Таня – хорошая девочка, послушная дочь, просто сокровище! – не бросит мать. А значит, Лидии можно избавиться от унизительного страха перед каждым наступающим днем.

Потом ей вспомнились разноцветные глаза Эвелины. Лидия представила, с каким изумлением вытаращит их сестрица… Как бы ее удар не хватил, Эвочку-то! И при мысли об этом настроение у Лидии окончательно исправилось. Все-таки правы французы, когда говорят: «Rira bien qui rira le derniеr»[21]. Тогда, в Доримедонтове, Эвочка втихомолку хихикала над бессильными попытками сестры обратить на себя внимание обворожительного Кости Русанова. Теперь время Лидии хихикать. И даже хохотать!

А семейная сцена тем временем продолжалась. Дмитрий пытался начать драку, однако Алекс проявил спокойствие и твердость, которых Лидия даже не ожидала. Он пригрозил вызвать полицию. Он-то, Ле Буа, французский гражданин, и представители власти, конечно, встанут на его сторону. А вот Дмитрий очень просто может угодить в тюрьму – к русским эмигрантам-хулиганам у полицейских самое свирепое отношение.

Дмитрий, к изумлению Лидии, несколько попритих и перестал орать. Наконец-то! И так, наверное, уже все соседи были осведомлены о том, что произошло у «этих русских». Хотя нет, скандалили-то именно по-русски, соседям не было понятно, о чем речь… Хотя да, Алекс-то не знал по-русски, и продолжение скандала с его появлением стало уже общедоступным, поскольку его участники перешли на государственный язык République Française.

А впрочем, плевать на соседей!

Итак, дождавшись тишины, Алекс сказал, что немедленно увезет Татьяну и Риту из этого дома и, как только получит разрешение в мэрии, женится на Татьяне.

– При живом муже?! – снова заорал возмущенный Дмитрий.

– О ля-ля! – насмешливо воскликнул Алекс. – По французским законам гражданский брак, заключенный консулом несуществующего государства, без соблюдения каких бы то ни было формальностей, считается недействительным. (Ведь даже свидетельства о заключении брака вам не выдали, а только жалкую бумажку, которая, к слову, куда-то затерялась, а раз нет бумажки, то и брака нет!) Татьяна – свободная женщина. Она давно изъявляла желание принять католическое причастие, и, как только будут соблюдены все церковные формальности, мы обвенчаемся и зарегистрируем брак в мэрии. Что касается Риты, я удочерю ее немедленно!

Итак, Рита была все же его дочерью… Алекс это фактически признал!

Теперь Эвка никуда не денется!

Окрыленная близкой победой над сестрой, Лидия почти спокойно простилась с Таней и Ритой (девочка спросонок никак не могла понять, куда и почему они с мамой должны ехать среди ночи и почему с ними не едет папа) и величаво удалилась в свою комнату, оставив зятя стоять столбом посреди разоренной комнаты (Татьяна впопыхах собрала кое-какие вещи). Впрочем, вскоре хлопнула дверь: Дмитрий ушел неизвестно куда. Лидия, часа два проворочавшись без сна, все же смогла уснуть и в салон попала только к полудню. Не успела войти, как ворвался посетитель… увы, то не был щедрый француз, жаждавший узнать свое будущее, а все тот же мсье Гаврилов (Андрей Туманский!), при виде которого у нее всегда портилось настроение.

Совершенно непонятно было, откуда, каким образом он умудрился узнать о случившемся в семье Лидии. Еще более странным показалось Лидии, что оно так озаботило Туманского. Казалось бы, его-то какое дело? Ах да, он ведь имел какие-то виды на ее никчемного зятя… Пардон, на бывшего зятя!

– Вот уж не знаю, удастся ли вам использовать Дмитрия для ваших дел, – проговорила Лидия с лицемерным сочувствием. – Теперь-то я никак на него подействовать не могу. Да и он как ушел под утро, так я его и не видела, даже не знаю, где он находится.

Гаврилов-Юрский (он же Туманский) передернул плечами. Пожалуй, здесь все чисто, с этим Хромым… Скандал в семействе Аксаковых как раз относится к разряду тех форс-мажорных обстоятельств, которые невозможно предусмотреть. А впрочем, они никак не отразятся на запланированной операции «Расплата». Вернеру придет конец, приговор будет приведен в исполнение через неделю, как и планировал Юрский. Причем с участием Хромого, который сейчас отсыпается на квартире у Доктора. А может быть, он уже проснулся и сбежал? Доктору, конечно, дано разрешение стрелять, если Хромой начнет слишком буйствовать или вдруг решит отказаться от участия в деле – лишние свидетели ни к чему!

– Где здесь можно сделать звонок? – спросил Юрский.

– Ах, в этом районе очень плохо с телефонизацией, – сказала Лидия Николаевна таким огорченным голосом, словно дурацкая телефонизация изрядно отравляла ей жизнь. – Чтобы позвонить, приходится бежать в bureau des postes[22] на углу.

Юрский с облегчением простился с хозяйкой и отправился на почту. Что-то было в этой мадам Лидии такое, что его невыносимо раздражало. Просто замечательно, если бы с ней больше не пришлось общаться.

Строго говоря, она ему больше не нужна. Зачем с ней видеться, зачем воскрешать неприятное воспоминание о прошлой неудаче?

Юрский купил жетон и опустил его в прорезь телефонного автомата, висящего на стене. К сожалению, здесь, в маленьком почтовом отделении, не было кабины, которая гарантировала бы хоть какую-то конфиденциальность разговора. Набирая номер, он подумал: интересно, дойдет ли когда-нибудь прогресс до того, что телефоны сделаются совсем маленькими, меньше даже настольных аппаратов, такими, чтобы их можно было носить с собой в портфеле? Вот было бы великое подспорье для секретных агентов! А то разве возможно соблюсти конспирацию, когда звонишь – и всякий случайный человек может тебя слышать? Конечно, на такие случаи среди агентов существует особый условный язык, код, но все равно – иметь переносной, карманный, портативный аппарат было бы верхом удобства. А впрочем, навряд ли подобное возможно, сам себе ответил Юрский, вслушиваясь в гудки. Ведь телефон непременно связан с проводом, так что же, целую катушку с собой таскать? Очень конспиративно, ничего не скажешь!

– Алло… – послышался приглушенный голос Доктора, и Юрский мигом смекнул, что сразу получил главный ответ на свой вопрос: Хромой все еще там.

– Это контора мсье Левенталя? – задал он по-французски условный вопрос: вокруг туда-сюда сновали посетители почты, и совершенно ни к чему было привлекать их внимание, разговаривая на чужом языке.

– Да, да, вы не ошиблись, – взволнованно проговорил Доктор по-русски. Ответ означал, что ему ничто не мешает разговаривать. Неужели Хромой еще спит?

– Как ваши дела? – спросил Юрский.

– Все спокойно. Мы можем говорить. Он храпит так, что стекла дрожат.

– Что, с самого утра? – усмехнулся Юрский.

– Нет, проснулся ненадолго, потом снова уснул. Проснувшись, опять рыдал по своей Татьяне, проклинал ее. И говорил, что теперь ни за что не возьмет ее с собой в Россию. Ни ее, ни дочку. Кричал: «Пусть остаются в проклятом загнивающем мире, а я вернусь домой!»

– Значит, намерения его не изменились?

– Нет, нисколько! Кажется, даже еще окрепли! – оживленно доложил Доктор.

– Хорошо. Оставайтесь на месте. Во второй половине дня к вам прибудет мсье Жонкиль с новыми инструкциями.

Мсье Жонкиль – французский псевдоним Сергея Цветкова.

– Хорошо, только передайте ему, чтобы он появился ближе к вечеру. У меня такое ощущение, что Хромой проспится еще не скоро.

И Доктор тихо, дребезжаще рассмеялся.

Юрский тоже позволил себе улыбнуться, прежде чем повесил трубку.

Ну что ж, кажется, здесь все чисто.

И все-таки…

Юрский вышел из bureau des postes и привычно проверился, нет ли слежки. Впрочем, он обрубил все возможные хвосты, еще направляясь в салон Бланки. В любом случае, даже если за ним увязались флики, приставленные почти к каждому советскому торговому или политическому представителю, ничего нового для себя они не обнаружат. Юрский не предпринимает никаких необдуманных или хотя бы мало-мальски опасных действий. Ферзь не совершает рискованных шагов, на то есть ладьи и пешки. Нужно непременно сказать Цветкову, чтобы отрядил одну из своих пешек последить за бывшей женой Хромого и за… как его там… ее блудливым французским кузеном. Ле Буа! Вот именно… Вроде бы и придраться не к чему, однако Юрского не оставляло беспокойство. А вдруг все это игра, затеянная Хромым лишь для того, чтобы спасти семью? То ли он почуял что-то неладное, то ли принял всерьез слова Ренаты о той опасности, которой теперь подвергается его семья (Цветков сам себя переиграл, получается, когда подсунул ее Хромому!), то ли…

Юрский не мог забыть об «Опеле», угнанном от самого крыльца медонской виллы. Нет, конечно, его воображение сделало бы честь какому-нибудь беллетристу, но его снова и снова преследовала одна картина: Хромой каким-то чудом оказывается около «Myosotis», подслушивает разговор о себе, угоняет «Опель» (ему несложно и без ключа зажигания обойтись, контакты напрямую соединить, он ведь бывший шофер, роль водителя предусмотрена для него и в предстоящей операции «Расплата»), приезжает к своему кузену, уговаривает его сыграть роль любовника жены…

Да ну, глупости, фантазии и бред, сущий бред! Какого бы лешего Хромому мчаться в Медон, если он не имеет ни малейшего понятия о существовании виллы «Myosotis»? Цветков сказал ему, что Рената живет поблизости от Люксембургского сада, а проследить такси Хромой не мог. Но даже если вообразить, что буйная фантазия Юрского имеет отношение к реальности и именно Хромой украл «Опель», с чего ему бросать машину на въезде в Париж? Бензина в бензобаке ни капли, на спидометре прибавились как раз те двадцать километров, которые отделяют Медон от Парижа. Оттуда, с окраины, на чем мог бы Хромой «дохромать» среди ночи до площади Мадлен, где живут Ле Буа (Юрский уже уточнил это), сговориться с кузеном, потом вернуться домой? А «Опель» он что, потом отвел обратно в пригород?

Глупости. Угнанный «Опель» и семейные дела Хромого – две разные истории, и смешивать их, пытаться найти между ними хоть что-то общее – только мозги попусту засорять. Единственное, что, конечно, стоит сделать, – это проверить, как будут складываться дальнейшие взаимоотношения жены Хромого и беспутного французика.

А может быть, и не стоит тратить на них время? Как говорят французы, le chat échaudé craint l’eau froid: ошпаренный кот боится холодной воды. Кажется, Юрский выступает сейчас в роли того самого ошпаренного кота. Никак не может забыть, сколько хлопот Хромой, connu aussi sous le nom de[23] Дмитрий Аксаков, доставил ему двадцать лет назад!

Ну и что? Та история произошла давно, тогда шла война, в мире царила полная неразбериха, а сам Аксаков был хитрый, скользкий, проворный, не хромой и, самое главное, молодой. Как опять-таки говорят мудрые французы, si jeunesse savait, si vieillesse pouvait[24]. Так вот нынешний Аксаков ничего уже ne peut pas – не может! Кто он, что он? Спившийся неудачник! Отработанный материал! Очень хорошо, что он теперь под присмотром Доктора. Сделает свое дело в операции «Расплата» – и наконец-то получит то, что давно заслужил: пулю в затылок. Или в лоб, это уж смотря по обстоятельствам.

Успокаивая себя таким образом, Юрский поднялся через переулки на бульвар Клиши и быстро пошел к станции метро.

И все же последить за кузеном-французом сто&#769;ит, решил он, уже спускаясь в подземку.

* * *

На прощанье следователь взял Русанова за плечи и тряхнул. Ничего больше не сделал, только тряхнул, но так сильно, что у того резко, болезненно мотнулась голова. И немедленно снова пошла кровь из носа.

– Извините, Александр Константинович, – сказал Поляков без малейшего, впрочем, сожаления в голосе. – Наша с вами беседа происходила… слишком мирно, скажем так. Без применения силы. А это непорядок. Я совсем не хочу, чтобы мое начальство обвинило меня в либерализме. Сейчас он у нас не в моде и не в чести. С другой стороны, я не хочу, чтобы и ваши сокамерники, которые возвращаются с допросов в не столь авантажном виде, как вы, взирали бы на вас с подозрением. Многие из них окажутся в свое время на свободе, и вам не нужна дурная слава, верно? Поэтому, простите, мы несколько подретушируем ваш политический портрет. Нет, прошу вас, не вытирайте кровь, просто размажьте ее. А руки вытрите о рубашку. Растреплите волосы. Да, еще, пожалуйста. И рубашку вытащите из брюк. Не вредно было бы еще поставить вам пару синяков на видных местах. Ну да уж ладно. А теперь – руки за спину, Александр Константинович, и, когда пойдете, не забывайте заплетаться ногами, шататься от стены к стене. Перед дверью камеры можете упасть. Не вредно, если конвойный втащит вас через порог. Совсем даже не вредно! Удачи вам. Я снова вызову вас завтра, не позднее.

Русанову показалось, что Поляков совсем было собрался протянуть ему руку, но в последнее мгновение передумал и, сделав не совсем ловкий жест, взял с сейфа связку ключей и отпер дверь кабинета.

– Конвой! – крикнул он, и через мгновение порог переступил низкорослый солдат с широким, монгольского типа лицом. По какой-то причине почти весь штат тюремной охраны был укомплектован то ли калмыками, то ли бурятами, то еще какими-то «друзьями степей», и они уже получили у заключенных прозвище «цирики» – так называли монгольских солдат, а на блатном жаргоне («по фене»), как недавно узнал Александр Константинович, и вообще охранников.

Русанов сгорбился и вышел из кабинета. Кровь из носа капала на рубашку, и он изредка делал нервное, резкое движение плечом и головой, пытаясь ее вытереть.

«Accent aigu…[25] – неотступно думал Русанов. – Accent aigu!»

Его снова шатнуло.

Ему не приходилось делать над собой никакого усилия, чтобы идти понуро и иметь вид человека, совершенно измученного и раздавленного. Он и правда был раздавлен нынешним допросом – если не физически, то морально.

Русанов помнил, что Поляков сказал вчера, когда уговаривал его сделать донос на Верина: «Вы должны написать признание в том, что вам случайно стало известно о существовании заговора и о роли в нем Виктора Павловича Верина. Обрисовать подробно его темное эсеровское прошлое, назвать известных вам в те времена его сообщников. Ну и присовокупить нескольких человек из тех, с кем он близко общается в наши дни. На предмет проверки их органами. Если вы кого-то забыли или фактики какие-то вылетели из головы, я вам подскажу, напомню».

Именно в одно сплошное напоминание о том, что Русанов мог забыть, или в информацию о том, чего он просто не мог знать, и вылился так называемый допрос. Проходил он в форме школьного диктанта. Да-да, в самом деле: на протяжении часа или двух – Русанов потерял представление о времени – он сидел за столом и, прилежно скрипя довольно-таки ржавым перышком, писал под диктовку Полякова якобы свой собственный донос на зампреда облисполкома Верина Виктора Павловича, который раньше носил имя Бориса Ивановича Мурзина (но его отчество вряд ли имело отношение к действительности, поскольку был он незаконнорожденным), однако изменил его, дабы скрыть свое подлое эсеровское прошлое.

Поляков знал о Верине столько, что Русанову становилось не по себе, а порою – просто страшно. Разумеется, были упомянуты контакты с Мариной Аверьяновой (кузиной Мопсей), актером Яковом Грачевским, фармацевтом Николаем Малининым (товарищем Феоктистом, или Альмавивой, как прозвал его Шурка Русанов) и со многими людьми, Русанову неизвестными. Полякову были ведомы самые неожиданные, порою скандальные факты из жизни Мурзика. Он знал, например, о его любовной связи с женой бывшего сормовского управляющего Никиты Шатилова – стало быть, с родной тетушкой Русанова, Лидией Николаевной. Записав в «диктовке» и это, Александр Константинович вяло удивился, каким боком gamineries d’amour, любовные шалости, могут быть вменены в вину Верину, но Поляков немедля показал, каким: оказывается, Шатилов был человеком достаточно либеральным, весьма снисходительно взирал на деятельность на заводе отдельных представителей партии большевиков (например, Всеволода Юрского, носившего в ту пору партийный псевдоним Андрей Туманский), но жена узнавала обо всем от Шатилова и сообщала Мурзику, который совместно с руководителем эсеровской боевой группы товарищем Павлом и противопоставлял единственно верной, истинной и прогрессивной большевистской пропаганде другую пропаганду – разлагающую, эсеровскую, ориентирующую на бесцельные террористические акции. Эсеры задумали совершить убийство начальника сыскного отдела Смольникова только для того, чтобы вызвать у властей гнев против большевиков, на которых они намеревались свалить ответственность за теракт. Попытка сорвалась, однако искать ее исполнителей жандармы начали среди большевиков, после чего последовал ряд арестов. Точно так же именно большевикам предстояло быть скомпрометированными во время ограбления Волжского промышленного банка. Наведя полицию на ложный след и напустив ее на конспиративные квартиры большевистской партии, эсеры намеревались поживиться добычей. Представляя себя большевиком, Мурзин (или Мурзик, как его чаще называли) заводил связи с энскими уголовными элементами, компрометируя истинных большевиков – неподкупных, чистых, честных, чуравшихся преступного мира.

Старательно строча перышком, Русанов то с трудом сдерживал откровенный страх, то – с таким же трудом и столь же откровенный – смех. Смех состоял в том, что Андрей Туманский и товарищ Павел были на самом деле одним и тем же лицом. Конечно, в четырнадцатом году Шурка Русанов о том не имел представления, но в восемнадцатом ему рассказала все Люба, жена, когда объясняла, в честь кого Мурзик поменял имя, отчество и фамилию…

Возможно, Поляков этого не подозревал, однако открывать ему глаза на столь очевидный ляпсус Русанов не собирался. Во-первых, деталька не имеет никакого значения. Во-вторых, молчание помогло Русанову обрести некое подобие достоинства, утраченного было в ходе вчерашней «психологической обработки» следователем.

А вот стоило ему подумать о том, что Поляков на самом деле может и знать о тождестве двух псевдонимов Юрского, тут становилось страшновато. Выходило, что Поляков не просто выполняет некий чудовищный план, который, по слухам, существовал в НКВД по отлову «врагов народа» (ну, есть планы сельскохозяйственные, есть промышленные, а есть и расстрельные, почему бы им не быть, в самом-то деле?!), а сознательно вводит в заблуждение то ведомство, которому с очевидной преданностью служит. И Русанов для него – не более чем безвольное орудие. Скажем, если с показаниями Александра когда-нибудь познакомится Верин, он непременно зацепится за эту небольшую, но очень многозначительную нелепость. И наверняка опровергнет ее.

«Ну и что? – словно бы сказал в ту минуту Русанову кто-то уставший, прочно поселившийся в его мозгу: уставший от нелепости происходящего, от прочно угнездившегося в сознании страха, от безумия жизни вообще. – А тебе не все ли равно, что будет потом? И разве не все средства хороши, чтобы прикончить Мурзика?»

Наверное, все…

Поэтому он забыл про товарища Павла и про Туманского in persona uno[26] и продолжил писать свой диктант. Итак…

Накануне Октябрьской революции, скрываясь от полиции, Мурзин постепенно начал понимать, на чьей стороне будет победа, и все тщательней маскировал свои связи с эсерами. Ему удалось втереться в доверие к товарищу Федорову, первому председателю Энского губкома, и с тех пор он руками и зубами держался за мало-мальски значимые посты, которые удавалось получить прежде всего – в ЧК. Чтобы окончательно сгладить воспоминания о своем преступном прошлом, Мурзин сменил имя, отчество и фамилию, и, учитывая ту неразбериху, которая царила в Энске, постоянно готовом к эвакуации (белые сжимали вокруг него кольцо, в любую минуту город могла постигнуть участь Самары и Казани), память об эсеровском боевике и уголовнике Мурзике, казалось, окончательно канула в Лету, тем паче что его, то ли по старой памяти, то ли по каким-то другим причинам, весьма поддерживал Юрский, находившийся на высоких постах в Совнаркоме. Однако Верин (Мурзин) постоянно поддерживал связь со своими прежними сообщниками, что вполне доказывается теми событиями, которые сопутствовали отправке из Энска эшелонов с так называемым «царским золотом».

Русанов вспомнил, что слухи, мотавшиеся осенью девятнадцатого года по городу, словно ворох осенних листьев, слухи о золоте, глушились очень тщательно. Однако они были, были! На городском партактиве, понятное дело, тема не обсуждалась, и Русанов (в ту пору – редактор главной губернской партийной газеты, лицо в Энске отнюдь не последнее) узнал об отправке двух «золотых эшелонов» совершенно случайно и задним числом, а вернее, не то чтобы узнал, а просто связал концы с концами: сначала поговаривали о колонне каких-то грузовиков, в течение двух ночей перевозивших некий сверхсекретный груз из Народного банка на Московский вокзал, об оцепленном вокзале, с которого ушли два строго охраняемых поезда. Не обошел он, журналист, вниманием и неприметную заметочку в «Известиях»: «Первая партия золота, подлежащего выплате Германии согласно русско-германскому добавочному соглашению, прибыла в Оршу и принята уполномоченными германского императорского банка…» О том, что в восемнадцатом, когда к Москве и Петрограду совсем уж плотно подступили белые, бо&#769;льшая часть конфискованного «царского золота» была переправлена в Энск («карман России»!), знали многие. Теперь, значит, карман сей начали опустошать…

Потом об отправке золота сказала Русанову жена, которой проболтался по пьяной лавочке все тот же Мурзик. Он по-прежнему видел в Любе Русановой только Милку-Любку, сестру Верки-монашки, и просто не мог, да и не хотел относиться к ней, как к человеку постороннему, с недоверием. Бывший пьяница, он со временем стал куда осторожнее, понимая, что его товарищи по службе новой власти не в пример опасней прежней уголовной братвы (так натасканные на постоянную травлю человека служебные собаки могут быть куда опаснее волка, которого к нападению ведет только голод), держался с сослуживцами замкнуто, с ними почти не пил, и если позволял себе, что называется, «размякнуть душой», то лишь в присутствии Милки-Любки.

Впрочем, если честно, Шурка, который в ту пору еще не привык к тому, что его называют Александром Константиновичем или товарищем Русановым, мало интересовался «государственными тайнами», о которых болтал пьяный Мурзик. Русанов-то служил новой власти отнюдь не за совесть, а только за страх, он безумно боялся за свою семью, да и за свою жизнь он боялся тоже, где уж там что-то выведывать, надо было просто выживать…

Итак, Мурзик (уже Верин) находился в числе тех лиц, которые обеспечивали сохранность при отправке золота. И Русанов до нынешнего дня был убежден, что проболтался он о своем участии в операции только раз: Милке-Любке. Однако Поляков обладал куда более полной информацией: оказывается, эсеры постоянно следили не только за ходом переговоров большевиков и правительства Германии, но и пытались срывать выполнение Россией обязательств по выплате контрибуций. И благодаря своему агенту в Энской ЧК (Верину) они знали обо всех деталях отправки золота. Увы, прибывший в то время в Энск Всеволод Юрский не скрывал от своего бывшего соратника ровно ничего, потому что не знал его истинного политического лица. Товарищ Юрский проявил в данном случае самую настоящую политическую близорукость, которая могла дорого обойтись и партии, и всей стране! Осведомленные Вериным обо всех деталях отправки, охраны и состава эшелонов, эсеры заложили близ Москвы динамит под железнодорожные пути, по которым должен был пройти первый «золотой эшелон». Наготове был даже грузовик, чтобы после крушения эсеровские боевики могли вывезти часть золота. Не удалась диверсия только благодаря нелепости: грузовик, на котором к месту будущего взрыва добиралась группа, потерял управление и врезался в дерево. Пока приводили машину в порядок, прошло довольно много времени, момент был упущен, эшелон проследовал в Москву. Попытка вывезти динамит обратно не удалась: обходчики обнаружили его. Некоторые участники акции были выслежены и арестованы, впоследствии, в 1922 году, они давали показания на процессе 22 эсеровских вождей в Москве, однако роль Верина в этой истории так и осталась в тайне.

– Но процесс эсеровских вождей еще впереди, – диктовал Поляков. – Пока же на дворе осень девятнадцатого года. Узнав о неудаче со взрывом, Верин на время затаился и никаких враждебных выпадов не предпринимал. Однако хватило его ненадолго. 14 октября Ленин подписал постановление комиссии «Малого» Совнаркома по использованию денежных бумажных ресурсов страны. Задача перед комиссией ставилась грандиозная: в срочном порядке ликвидировать все аннулированные Совнаркомом процентные бумаги прежних правительств. Попросту говоря, сжечь «царские деньги»…

Да, Русанов отлично помнил те времена! Деньги в стране ходили самые разнообразные, причем обесценивались они столь стремительно, что среди «строителей будущего» беспрестанно вспыхивали разговоры о том, что пора «всемирный эквивалент», придуманный еще древними финикийцами, отменить как главный пережиток старого мира. В «Энской правде» то и дело печатались если не директивы «сверху», то всевозможные дискуссии на данную тему. Экономист Михаил Ларин (вернее, Лурье) пламенно ратовал за ликвидацию платежных средств вообще и царских – в частности. Председатель Коминтерна Зиновьев был куда категоричней: «Мы идем навстречу тому, чтобы уничтожить всякие деньги». Товарищ Ленин тоже склонялся к этой точке зрения: «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира». Ну что ж, то время вообще было, так сказать, категоричным: правительство пыталось отменить торговлю, ввести коммуны, «социализировать землю», установить восьмичасовой день для работников сельского хозяйства, запрещало держать на подворье домашних животных, даже кошек и собак, и экспериментировало в таком же роде во всех областях управления развалившейся, обезумевшей от страха и голода страной.

Для начала было предписано все же покончить с «царскими дензнаками», которые вывезли в Энск еще в семнадцатом-восемнадцатом годах. И вот с ноября девятнадцатого в Энске начали жечь кредитные билеты, облигации займов, акции, купоны царского казначейства, «романовки» и «думки». Их не просто так жгли: мешками с деньгами целую зиму топили печи в губфинотделе (тогда это было едва ли не самое теплое здание в Энске), а еще – две городские бани, на Ковалихе и на Новой улице.

Не зря говорят: деньги – грязь! Часть Свердловки, прилегающая к губфинотделу, покрылась черными хлопьями бумажного пепла. В один банковский мешок вмещалось два миллиона ценных бумаг. А сколько их было, тех мешков? Невероятное количество!

– Имелось распоряжение правительства о полном уничтожении всего «энского запаса» ценных бумаг, – продолжал диктовать Поляков. – Однако в то же время на европейских биржах произошел массовый выброс «романовок» и «думок». Они тогда были еще в большой цене, и лица, продававшие их, получили немалые прибыли. Предполагалось, что дензнаки попали в Европу через Прибалтику и Финляндию из «казанского запаса», перехваченного белогвардейцами. Но есть некие сведения, позволяющие предположить, что оно тайными путями переправлялось из Энска. Мешки похищались непосредственно из котельной бани на Ковалихе, для чего под стеной был вырыт подземный ход, ведущий в сарай с углем. Непосредственное отношение к обеспечению секретности уничтожения денег имел отряд чекистов, которым командовал Верин. По некоторым сведениям, он часто оставался в помещении котельной один. Пользуясь своим служебным положением, он обеспечивал хищение ценных бумаг, вместо которых сжигалась обычная резаная бумага, которую, согласно приказу того же Верина, тайно доставляли из находящейся неподалеку типографии.

«Неужели правда? – думал Русанов, торопливо строча пером. – Или нет? Правда? Или нет?»

Это все еще имело для него значение…

– Что касается средств, которые были выручены за проданные на европейских биржах «романовки» и «думки», то они перечислялись на счет некоего Гаврилова в банке «Crе€dit Lyonnais». Accent aigu поставьте, пожалуйста. «Гаврилов» – один из псевдонимов товарища Юрского, известного прежде как Андрей Туманский. Юрский с 1919 года постоянно курсировал между нашей страной и заграницей, где исполнял особые задания… В чем дело?

Поляков только сейчас заметил, что «прилежный ученик» больше не скрипит перышком.

– В чем дело, Александр Константинович?

Русанов молчал. Это был вопрос, на который не было, да и не могло быть ответа. То есть он существовал, но дать его было невозможно, немыслимо! Он только посмотрел в глаза Полякову, словно умоляя ни о чем не спрашивать…

На его счастье, зазвонил телефон.

Поляков схватил трубку:

– Да, слушаю, Поляков. Есть, товарищ начальник отдела. Немедленно буду.

Кинул трубку на рычаг, взглянул на исписанные листки:

– Поставьте на каждой странице свою подпись, Александр Константинович. И на последней – тоже. Продолжим завтра. Я вас вызову, а пока идите. Да, постойте-ка одну минуту…

Вслед за тем была проведена некоторая «подгримировка» заключенного и вызван конвой.

Русанов брел по коридору и думал только об одном: о том самом accent aigu. Неужели он не ошибся? Что же тогда все, что сейчас происходит, означает? Как бы понять, ради Господа Бога?

Мне отмщение, и аз воздам? Неужели именно так?

У входа в камеру цирик зачем-то поддал Русанову коленом сзади, и тот не удержался на ногах. И не стал подниматься: в конце концов, Поляков советовал именно это: чтобы в камеру его не вели, а втащили. Да и ноги его, честно говоря, не держали – от усталости, от голода, а главное, от того страшного потрясения, которое он сегодня испытал.

Accent aigu… «Accent aigu поставьте, пожалуйста!»

Какой многозначительный совет. Без accent aigu буквы имеют совершенно иное прочтение, а французское «е» на конце слов и вовсе не читается. Accent aigu все ставит на свои места!

Дверь камеры захлопнулась.

Русанов попытался подняться, но не смог. Ему помогли, он справился с приступом головокружения и огляделся:

– Еду приносили?

– Идите сюда, Александр Константинович, я вам хлеба припас, – замахал рукой сосед, преподаватель с истфака университета Кругликов.

Кругликову «шили» создание студенческой контрреволюционной организации. Но не на того напали! Лишь только ему предложили на подпись список членов упомянутой организации, он поставил среди первых фамилию сына начальника Энского НКВД, тоже учившегося на истфаке. Следователь был так потрясен, что немедленно отправил Кругликова в камеру и уже почти месяц не вызывал его на допросы. Больше вопросов по поводу студентов-контрреволюционеров никому из сидевших в камере не задавали, и можно было предположить, что местные начальники чрезмерно озадачены происшедшим и даже не знают, как из создавшейся ситуации выпутаться. Народ здесь довольно быстро, самое большее через две недели, расталкивали по другим камерам. Некоторых уводили в том направлении, откуда не возвращаются. Кругликова не трогали, он стал в некотором смысле старожилом и лучше всех понимал знаки тюремного, или римского, телеграфа. Он ведь писал кандидатскую диссертацию об Энской организации большевиков в 1905 году…

Тюремная азбука проста. Тридцать букв русского алфавита (без мягкого и твердого знаков, а также без ё) помещаются по горизонтали в таблицу: пять клеток в высоту, шесть в ширину.

Выглядит это так:

а б в г д е

ж з и й к л

м н о п р с

т у ф х ц ч

ш щ ы э ю я

Сначала следует запомнить начальные буквы строк, на каком ряду значится каждая буква азбуки. Выстукивают сначала номер горизонтального ряда, потом порядковый номер места, которое буква занимает на строке. Например, «в» простучится как один удар – пауза – три удара. Каждая буква второго ряда обозначается двойным стуком, а затем уже стуком, обозначающим ее место (скажем, «л» – это два удара – пауза – шесть ударов). Ну и так далее. Перестукиваться нужно очень ритмично. При ошибке нужно поскрести стену. Окончив фразу, следует стукнуть по стене кулаком. Каждый разговор обязательно начинается вопросом: «Кто вы?»

Для Русанова и многих других тюремная азбука была сущим кошмаром, однако Кругликов, у которого была отличная зрительная память и хороший музыкальный слух, в перестукивании здорово поднаторел. Почти все время он проводил в самом неприметном со стороны двери углу, приставив к стене «слуховой аппарат» – стеклянную банку. Стекло резонировало и позволяло гораздо четче воспринимать перестук. Прием сообщений велся, как правило, днем: в ночной тишине стук слышали отнюдь не только те, кому он был предназначен. А карали за передачу сообщений жестоко: избивали и бросали в «горячий» карцер – с накаленными батареями отопления. Его мало кто выдерживал…

– Ну что там у вас, Александр Константинович? Что сегодня? – сочувственно спросил Кругликов.

– Да все то же, – неопределенно пробормотал Русанов, с трудом жуя хлеб и пальцем разбалтывая в жестяной кружке с остывшей водой кусочек сахару, сбереженный для него.

В голове шумело, невыносимо хотелось спать. Но ложиться днем не разрешалось. Если только прикорнуть за чужими спинами…

Александр выпил чуть сладкую воду, хлебом вытер кружку досуха и доел кусок.

– Полегчало? – сочувственно проговорил Кругликов.

Русанов кивнул, протер слипающиеся глаза.

– Поспать хотите? – спросил Кругликов. – Ну давайте, вздремните, я вас прикрою. Хотел, правда, посидеть «на приеме», вдруг какие-то новости будут, но ладно, пусть Толик Стрешнев посидит.

Анатолий Стрешнев был доцентом физфака и тоже считался хорошим «телеграфистом».

– О чем новости-то? – вяло спросил Русанов.

– А вы разве ничего не слышали? Ах да, – сам себе кивнул Кругликов, – передали уже после того, как вас увели… Вчера утром снесли Петропавловское кладбище.

– Как это? – вскинул на него глаза Русанов. – Почему?

– А там парк собираются разбить. Чтобы, знаете, аллеи, детишки, качели… – Кругликов неопределенно пощелкал пальцами.

– Призраки, ожившие покойники, кости из земли торчат… – в тон ему продолжил Русанов. – Нет, вы правду говорите?

– О Господи, – вздохнул Кругликов. – Завидую я вам, Александр Константинович. Всю жизнь в нашей страннушке живете – и еще не отвыкли удивляться? Меня так, кажется, уже ничем не проймешь!

Русанов вспомнил, какой сюрприз преподнесли ему два последних дня. Если бы Кругликов узнал, что следователь Поляков – это на самом деле…

– Так что, когда мы с вами выйдем на свободу – если выйдем, конечно, – у нас будет масса возможностей прокатиться на качелях-каруселях и покушать мороженого в павильоне в новом парке на Полевой. Ну или пивка попить, смотря по желанию, – невесело усмехнулся Кругликов.

– Боюсь, запашок там будет стоять такой, что никакого пивка не захочешь, – хмыкнул и Русанов. Строго говоря, он еще не совсем верил в то, о чем говорил Кругликов.

Да уж. Трудно поверить!

Тетя Оля! – вспомнил Александр вдруг. И дед с бабкой. А Сашка-то до сих пор украдкой бегает на могилу к Вознесенскому… Ох и наплакалась она, наверное, бедная девочка! И… и Смольников там похоронен…

– А что же народ? – спросил Русанов, отгоняя воспоминания о Георгии Владимировиче: так вдруг сердце защемило, что сил нет. – Безмолвствует, как ему и положено?

Глаза Кругликова вспыхнули.

– А вот и нет! – сказал он с торжеством. – Вот и нет! Бросился народишко на защиту дорогих покойничков, бросился-таки! Конечно, кладбища не отстояли – в один день там все порушили: и комсомольцы били-колотили, и техника работала почем зря. А все-таки были, так сказать, эксцессы… Женщины в основном старались, да плохо все кончилось, разумеется: человек десять арестовано, а то и больше. Кого-то просто избили, по больницам развезли, ну а особо ретивых замели…

– Черт… – выдохнул Русанов. – Тяжело им придется!

– Организацию контрреволюционных выступлений против властей точно пришьют, – кивнул Кругликов.

– Иван Сергеевич! – негромко окликнули из угла. – Стучат! Идите слушать!

– Пусть Стрешнев послушает.

– Да его ж на допрос увели, вы что, не видели?

– Черт, забыл. Извините, Александр Константинович, – Кругликов поднялся. – Я скоро вернусь. Товарищи, может, вы обеспечите человеку прикрытие?

Он обращался сейчас к двум крепким парням из общества «Трудовые резервы», взятым за «диверсионный подрыв культмассовой работы партии». Правда, в чем тот подрыв выражался, никто, кроме следователя, еще не знал. Парни самозабвенно играли на полу в «морской бой», и один из них, не говоря ни слова, махнул рукой себе за спину – давай, мол, устраивайся.

Русанов переполз на указанное место, прислонился к широкой спине «резерва» и с блаженным вздохом смежил веки.

И мигом все улетело, улетело в никуда: и коварный accent aigu, и разгром Петропавловского кладбища, и тянущая боль в разбитом носу, и ноющие после первого допроса ребра, и слезы Сашеньки, и странные глаза Егора Полякова, и Мурзик, сжигающий в топке бани на Ковалихе царские деньги… Возникло перед ним разгоревшееся, счастливое лицо, тонкой золотой пряжей разлетелись по сторонам растрепанные волосы.

«Я тебя никому не отдам!»

Настена…

Русанов блаженно улыбнулся во сне.

– Настена, не уходи… – позвал он и проснулся, в ужасе глянул по сторонам.

Жизнь прожил, боясь выдать это имя – тайное, запретное, незабываемое. Особенно ночью, во сне, чтобы не оскорбить жену, которую жалел и любил… ну да, может быть, любил… Но Настену забыть невозможно. Только с последним вздохом!

Нет, Любы рядом нет, бояться нечего. Кругликов сидит рядом, а уж он-то не выдаст.

Русанов усмехнулся своему привычному страху – страху мужа! – и только тут заметил, с каким выражением смотрит на него Кругликов.

Сразу стало не по себе.

– Что случилось? Что-то же случилось, да?

– Ваша сестра…

– Ну? – Русанов резко сел, оттолкнувшись от уютной мускулистой спины «Трудового резерва». – Что с ней?

– Александра Константиновна арестована вчера на Петропавловском кладбище. Сейчас передали по «телеграфу». Все имена известны, она среди… зачинщиков. Я очень сочувствую, поверьте…

Русанов медленно зажмурился.

Accent aigu!

* * *

– Сигнал! Сигнал! Они едут!

Шадькович чуть не захлебнулся собственным возбужденным криком и даже закашлялся, запрыгивая в машину.

Этот довольно-таки потрепанный черный «Ситроен» Роже вчера вечером взял напрокат в небольшом гараже в Дижоне. Внешний вид и ходовые качества машины не имели никакого значения для нанимателя. Владельцам гаража не суждено было дождаться возвращения своего имущества…

Дмитрий прищурился, вглядываясь в чуть занавешенную дымкой дождя даль. Да, в самом деле – с вершины горы так и сыплются огненные блики. Там стоит Роже. Его задача – дать знак боевой группе. Простейший зеркальный семафор, очень удобное сигнальное средство. На манер солнечных зайчиков, которых пускала Рита маленьким зеркальцем. Сегодня на небе нет солнца, и Роже пользуется электрическим фонариком, чтобы подавать сигнал. А Рита ловила солнышко. Она украдкой вытаскивала зеркало из Таниной сумочки, Татьяна сердилась и отнимала зеркальце: «Оно всегда должно быть у меня, вдруг мне нужно будет подкрасить перед важной встречей губы или просто внимательно себя оглядеть? Ритка, я запрещаю тебе брать зеркало. Слышишь, запрещаю!»

Но Рите хотелось пускать зайчиков. И однажды она взяла да и разбила – «нечаянно», само собой! – круглое зеркало в металлической оправе, которое стояло в комнате Лидии Николаевны. Оно раскололось очень удачно: на десяток удобных осколков. Рита была просто в восторге, надеясь, что уже эти-то сокровища никому, кроме нее, не понадобятся. Как бы не так! Мало того что бабуся Лидуся изругала ее, так еще и отняла все осколки до единого: «Зеркало разбить – к несчастью, надо как можно скорей выбросить расколотое зеркало, чтобы беда не стряслась!»

А беда тем не менее стряслась. Может быть, потому, что Рита все же умудрилась спрятать один осколок?

– Дмитрий Дмитрич, вы что сидите, как в гостях?! – возбужденно вскричал Шадькович. – Мигните фарами. Скорей, там ведь ждут знака, что сигнал принят! И нам пора вставать на позицию!

– Рано еще, – бросил Дмитрий, однако фары три раза включил и выключил. Инне их машина видна, она поймет, что группа готова. – Вставать на позицию рано. У нас еще минимум пять минут, помните, время выверяли? А вдруг с какой-то боковой дороги вывернется автомобиль и увидит нашу мизансцену? Все дело погубим. На позицию встанем не раньше чем через три минуты. Не раньше!

Он не сводил глаз с часов. Шадькович, сидевший рядом, только что не подпрыгивал от нетерпения и, как всегда в минуты волнения, неудержимо потел. Круглое щекастое лицо покрылось крупными каплями, а кожа головы, просвечивающая сквозь бесцветные волосы, сильно покраснела.

Как это, оказывается, долго – три минуты! Они кажутся нескончаемыми. Они тянутся бесконечно.

Дмитрий ощутил, что пальцы, вцепившиеся в руль, похолодели. Его, в отличие от Шадьковича, всегда в минуты напряжения или опасности пробирал озноб.

Тогда, после гонки из Медона на площадь Мадлен, к дому Ле Буа, он вышел из машины с такими ледяными пальцами, что Алекс даже ахнул, пожимая ему руку: «Что с вами?! Вы больны? У вас лихорадка?» Впрочем, когда Дмитрий торопливо рассказал ему о случившемся и посвятил в свой план, Алекса тоже залихорадило, и он начал нервно потирать кончики пальцев: наверное, от волнения и у него начали стынуть руки. Правда, это никак не отразилось на его готовности к действиям.

Быстро обрисовывая ему ситуацию, ловя его короткие, точные реплики, Дмитрий вдруг вспомнил его родного брата, Шурку Русанова (теща не преминула открыть ему некоторые тайны его бывших родственников, в частности, секрет внезапного согласия Константина Анатольевича на скоропалительный и почти скандальный брак Сашеньки и Дмитрия), – и пожалел, что не успел в свое время поближе узнать своего бывшего шурина. Интересно, он тоже обладает мгновенной реакцией, таким аналитическим умом, таким умением вмиг отсекать все ненужное, лишнее, сразу видеть суть дела, просчитывать все pro et contra, замечать могущие быть подводные камни, а главное – отыскивать кратчайший путь к победе и стойко идти по выбранному пути, не пугаясь никаких препятствий?

Дмитрий всегда догадывался, что Алекс очень умен, причем не только в коммерческом плане, но встретить у него поистине стратегический, причем, так сказать, коварно-стратегический склад мышления он даже не предполагал. План, придуманный по пути из Медона и предложенный им Алексу, был младшим Ле Буа мгновенно доработан, расширен, углублен и через пять минут признан Дмитрием превосходным. Алекс обладал редким даром подмечать самые, казалось бы, незначительные частности, но так, что они не застили ему главное.

Идея с автомобилем принадлежала ему.

– Эти два события, угон «Опеля» из Медона и исчезновение вашей семьи, я непременно соединил бы в одно, окажись я на месте вашего Гаврилова или того же Цветкова, – сказал он. – То есть я бы проверил все мало-мальски значимые варианты. И непременно связал бы концы с концами. А вы должны избежать даже намека на подозрение.

Именно Алекс посоветовал залить в опустевшую канистру бензин, как будто Дмитрий его и не трогал. Именно Алекс предложил потом, после сумасшедшей гонки по Парижу, отвести «Опель» на пригородное шоссе и поставить так, чтобы у досужего наблюдателя создалось впечатление, будто машину бросили, как только в баке кончился бензин. Правда, именно Дмитрий, с его шоферским опытом, сообразил, что показания спидометра могут показаться подозрительными, и подкорректировал их на нужное количество километров.

Когда Дмитрий предлагал Алексу принять участие в операции по спасению его семьи, он по большей части смотрел в пол, опасаясь поднять глаза, потому что знал, что увидит во взгляде Алекса: бешеную радость. Один только раз уловил Дмитрий этот счастливый блеск его глаз – и больше не хотел его наблюдать.

Алекс, человек тактичный, быстро понял, в чем дело, и вел дальнейший разговор, тоже опустив глаза.

Их план, совершенно гениальный по наглости, удался, несмотря на все опасения Дмитрия, с блеском. И никаких подозрений, во всяком случае, внешних, не вызвал.

Алекс был последователен и осторожен. Он прекрасно понимал, что враги Дмитрия будут следить за судьбой его семьи. Поэтому его слова о скорейшем венчании с Татьяной отнюдь не были только словами, предназначенными для убеждения Лидии Николаевны. Алекс немедленно увез Таню и Риту из Парижа в Ниццу, где у его отца был дом и где жили родственники Ле Буа, и уже там официально объявил о скорейшей свадьбе. Отец и мать Алекса, не знавшие об истинной подоплеке событий, пребывали в состоянии, близком к коматозному. Они не утратили надежды устроить брак сына с одной из лучших невест своего круга, старательно посещали самые фешенебельные брачные конторы, присматривались к девушкам, знакомились с их родителями, – и вот все их пышные матримониальные планы в одночасье рухнули!

Алекс, впрочем, так и не вернулся в дом близ площади Мадлен, а тоже находился в Ницце. Сейчас Татьяна посещала католическую церковь и готовилась к таинству нового крещения. Вслед за свершением обряда они собирались немедленно венчаться. Было также решено, что и Рите лучше принять католическую веру: все-таки члены семьи должны исповедовать одну религию.

Татьяне ничего другого не оставалось – только соглашаться. Иначе за ее жизнь и за жизнь дочери нельзя было бы дать и ломаного гроша.

Но Дмитрий не мог забыть первого разговора с ней, когда он ворвался в дом среди ночи, торопливым шепотом объявил, что все в их судьбе отныне становится с ног на голову, – а потом, даже не дав ей времени собраться с мыслями, устроил грандиозный скандал, который, конечно, надолго останется в памяти обитателей их бывшего дома на авеню Трюдан…

После мгновенного шока и нескольких бессвязных протестующих слов Татьяна взяла себя в руки и подыгрывала ему и Алексу виртуозно и правдоподобно. Настолько виртуозно и правдоподобно, что Дмитрий был потрясен. А в глубине души даже оскорблен.

Дмитрий знал, что жена любит его беззаветно, пойдет ради него в огонь и в воду, но он-то предлагал ей нечто более сложное, опасное и даже позорное. Даже не предлагал – диктовал. Навязывал! А главное, совершенно ясно отдавал себе отчет в том, что обрекает ее связать жизнь с другим мужчиной. Толкает ее на откровенную измену, самое циничное в которой – то, что она благословлена мужем, причем любимым и любящим мужем. О да, конечно, делается это во имя спасения жизни ее и Риты, о да, конечно, Дмитрий сам виноват в том, что поставил семью под удар, да, конечно, именно он пострадает больше всех: даже если умудрится обвести вокруг пальца своих «товарищей по оружию», он будет вынужден скрываться и обречет себя на одиночество (кстати, Алекс немедленно предложил ему место, где он сможет скрыться и отсидеться столько, сколько понадобится), да, конечно… Все эти «да, конечно» и Дмитрий, и Татьяна могли перечислять до бесконечности, но оба прекрасно понимали, что их совместной жизни пришел конец. Дмитрий, заботясь о спасении семьи, не мог не чувствовать: когда пройдет первый шок и первый приступ тоски по прошлому, Татьяна непременно почувствует облегчение. Теперь она окажется рядом с мужчиной, который мечтал о ней тринадцать лет, который любит ее безоглядно, который будет ее на руках носить до конца жизни… и это будет спокойная, счастливая, обеспеченная жизнь. Может быть, в ней не найдется места тем безумствам страсти, тому блаженному трепету, которые она испытывала рядом с Дмитрием, в объятиях Дмитрия, но… но, положа руку на сердце, так ли уж нужны безумства страсти и трепет тридцатисемилетней женщине, которая безумно устала от того, что безумствам сопутствовало: бытовой неустроенности, шаткости своего социального положения, неуверенности в завтрашнем дне, а главное, неуверенности в любви человека, ради которого она (да будем же смотреть правде в глаза!) испортила себе жизнь…

Конечно – о да, конечно! – сердце ее будет болеть по прошлому, но это та боль, от которой не умирают.

А он сам, Дмитрий?

Как-то так складывалась жизнь, что он всегда поступал под влиянием чувств, а не разума. Вроде бы и можно было назвать его человеком умным, но разумным – едва ли. Он всегда был игрок, что его и губило. Стоило вспомнить молодость, чтобы ужаснуться, сколько он всего напорол в своей жизни. И как все цеплялось одно за другое! Случайный карточный проигрыш, ставший катастрофой для его кармана (таких денег у Дмитрия отродясь не было и быть не могло, они казались баснословными даже его отцу, петербургскому юристу, и матери, помещице), поставил Аксакова в зависимость от людей, которые его проигрыш заплатили. Людей, принадлежавших к партии большевиков и находившихся на нелегальном положении, и Дмитрий принужден был помогать им. Он сбежал из столицы в Энск, попытался выйти в отставку, лишь бы разорвать все прежние связи, но судьба подставила ему ножку снова, причем именно там, где он уже спотыкался: за карточным столом. Желая во что бы то ни стало поправить свои денежные дела, он начал брать уроки у знаменитого энского шулера. Учитель был хорош, да и Дмитрий оказался способным учеником, да вот беда – снова его махинации стали известны большевикам! И теперь Дмитрию сбежать не удалось: его шантажировали, его заставили жениться на Саше Русановой, потому что ее деньги понадобились «Ильичу и Кº». Ускользнуть от исполнения своих обязательств «помогла» война. И надо же так случиться, что спустя двадцать лет он снова сделал ставку в некоей игре под названием «жизнь», но поставил на сей раз не деньги (небось только потому их не поставил, что не было, ну не было у него денег!), а судьбы – свою и своих близких. И проиграл… Проиграл, несмотря на то, что вроде бы спас и Таню, и Риту, и, может быть, каким-нибудь чудом спасется и сам. Пути к возвращению в Россию он себе отрубил. Отныне он будет обречен на одинокое прозябание даже не в Париже, а в глуши, в Бургундии, в деревне. Кто знает, надолго ли хватит его жажды жить? Может быть, старый револьвер Витьки Вельяминова еще пригодится?

Может быть. Во всяком случае, револьвер у него всегда в кармане.

Но сейчас Дмитрием владело одно желание: самому распорядиться своей жизнью, и если голове его предназначено принять пулю, то эту пулю пошлет себе в висок он сам. Он сам, а не какой-то там наемный убийца, который отправит его вслед за Вернером туда, откуда не возвращаются…

– Время, Дмитрий Дмитриевич! – возбужденно выкрикнул Шадькович. – Время! Пора!

Да, теперь и в самом деле время. В самом деле – пора!

* * *

Прошел день, и другой, и третий. И неделя прошла, а Русанова так и не вызывали на допрос. Вообще их всех следователи словно забыли. Человек полсотни перевели в другие камеры, оставшимся стало куда свободней, как в том старом еврейском анекдоте, где ребе сначала дал склочному семейству совет взять к себе козу, а потом убрать ее. Но на допросы никого не уводили. Похоже, такое же стоячее болото воцарилось во всей тюрьме. Телеграф принес две вести: во-первых, многие следователи срочно отозваны на совещание – получать какие-то там новые установки по борьбе с «врагами народа». Давать эти установки приехала целая группа руководящих товарищей из Москвы. Вот накачают следовательские головы новыми знаниями, «молотобойцев» обучат новым приемам избиения – и спокойно уедут восвояси. А накрепко подкованные товарищи вернутся к своей работе.

Оставшиеся следователи не уделяли должного внимания заключенным-мужчинам потому, что все их внимание было сейчас направлено на женщин.

Телеграф не сообщил подробностей, но определенно говорилось, что допросы идут самые интенсивные.

Русанов извелся до того, что спать не мог от ужасной головной боли. Свиданий с близкими он не имел с тех пор, как его посадили. Передачи принимать перестали, да и раньше-то брали только чеснок – от цинги. Никаких записок от Любы, или от отца, или от Олечки Русанов не получал. Узнать о судьбе Саши было неоткуда.

Может быть, ее уже нет в живых?!

Никаких деталей того, что случилось на кладбище, он, конечно, не знал. Да и откуда их узнать? Пытался расспрашивать даже цириков. Вот уж бессмыслица, скорей чурки, приготовленные для растопки печи, заговорят, чем эти морды чугунные!

Русанов чувствовал, что медленно сходит с ума. Если бы вызвал Поляков! Если бы вызвал! Наверное, он сжалился бы и рассказал, что там с сестрой. Наверное, сжалился бы, ведь он… Да и вообще – за помощь следствию полагаются же какие-то льготы. Русанову не нужно ни дополнительного питания, ни передач, ни прогулок. Он готов даже отказаться от досрочного освобождения, только бы разузнать, как там Сашенька.

Александр ощущал небывалую, щемящую тоску по сестре – тем более странную, что раньше-то они не были так уж близки или дружны. Вроде бы незначительная разница в возрасте – ну что такое два года? – пролагала между ними огромную пропасть. Девушки созревают быстрее, причем не только физически, но и умственно, и духовно. Сашенька стала уже взрослой барышней, когда Шурка еще был сущим мальчишкой и вел себя соответственно. Повзрослеть Сашу заставила невероятная ее любовь к Игорю Вознесенскому. А Шурка все играл в какие-то приключения – «сыщики и воры»! – до тех пор, пока не произошло побоище на тюремном дворе, пока его не отправили излечиваться в Доримедонтово и пока он не встретился с Настеной. Пока не нашел ее – и не потерял…

Только любовь – обретенная и утраченная – сделала его по-настоящему взрослым. Так же было и с сестрой. От кого унаследовали они неистовость сердец? Почему не могут быть счастливы тихим счастьем нынешнего дня, а все бередят былые раны, все надеются найти забвение в воспоминаниях о прошлом? Совершенно как в тех стихах Бальмонта, которые любил их отец… Услышат ли еще раз Шурка и Саша, как читает отец Бальмонта?! Например, вот это стихотворение:

Тебя я видел только раз, любимая,

Но только раз мечта с мечтой встречается.

В моей душе любовь непобедимая

Горит и не кончается…

Или это:

Он вскрикнет и кинется страстно

Туда, где былая стезя…

Но тени пройдут безучастно,

И с ними обняться – нельзя.

Будто нарочно – о том, что переживали, на что были обречены они с сестрой. Как же так вышло, что отец всегда читал стихи именно об их страданиях? Или он сам испытывал что-то подобное? Эта странная история о гибели их матери… Ничего-то они не знали о мучениях отцовского сердца. Узнают ли? Может быть, Шурке придется умереть, так и не увидев близких? Или они не дождутся встречи с ним?

– Русанов, к следователю!

Он поднял голову, не веря.

– Русанов! – нетерпеливо гаркнул цирик.

– Скорей, вас вызывают, Александр Константинович! – засуетился сидевший рядом Кругликов.

Вся камера взволновалась. Лучше хоть какое-то действие, плохое, хорошее, безразлично, но только не стоячее болото неизвестности. Может быть, Русанову удастся узнать от своего следователя хоть что-то о судьбе сестры? О том, что творится в городе? Поляков среди заключенных считался не хуже, не лучше прочих: особым милосердием не отличается, так же орет на допросах, не погнушается сам в морду дать. А все же вдруг да скажет он хоть что-нибудь? Бывают же чудеса на свете!

Больше всех верил в чудо сам Русанов. Мелькнула даже бредовая надежда, что вот войдет он сейчас в кабинет Полякова, а там – Сашенька. И Поляков, воровато озираясь на дверь, откроет им окно, выходящее во двор: бегите!

Ну да, сыщики и воры…

Поляков стоял против света, и лицо его было плохо видно. Впрочем, оно показалось Русанову еще более изможденным, чем раньше, и еще более замкнутым.

«Плохо, – почему-то подумал он, и сердце так и ухнуло куда-то вниз. – Сейчас скажет, что с Сашей что-то…»

Его это все время мучило: и женщин ведь бьют на допросах! И та, в туфельках, которая плакала за стенкой кабинета, бежала на месте, падала, обессилев… Ее тоже били! А Сашу?

Что скажет ему Поляков?

– Садитесь, Александр Константинович, – спокойно проговорил Поляков, обходя стол и запирая входную дверь на ключ. Небрежно швырнул связку на сейф. – Отдохнули от меня? Я был на семинаре. Учились очень плотно, так что… Ну ничего, думаю, и вы, и я – мы оба помним, на чем остановились в прошлый раз. Берите перо, пишите… То, что выручка от продажи на биржах царских дензнаков оседала на счетах Гаврилова, который был советским резидентом в ряде европейских городов, заставляет внимательней присмотреться к его персоне. Под именем Гаврилова работал известный Всеволод Юрский, он же – Андрей Туманский, уже упоминавшийся ранее. Однако Андрей Туманский был известен в Энске также под псевдонимом товарищ Павел – именно под этой кличкой он тесно сотрудничал с эсерами…

Русанов вскинул глаза.

– Ну да, – сказал Поляков насмешливо, – наш пострел везде поспел. Продолжаем, Александр Константинович.

Русанов продолжал смотреть на него. Отложил ручку.

– Ну, в чем дело? – поднял свои картинные брови Поляков.

– Гражданин следователь, вы… вы мне… вы мне ничего не хотите сказать?

Наступила пауза.

– Не понял, о чем вы? – проговорил Поляков высокомерно. – Здесь вопросы задаю я.

Так он не понял?

Русанов смотрел неотрывно в его странные глаза.

Он ошибся? Сходство обманчиво?

Он не мог ошибиться!

– Да нет, никаких вопросов вы не задаете, – сдавленно проговорил Русанов. – Вы диктуете, я пишу. Но все же позвольте мне задать вопрос. Только один. Почему вы не сказали мне, что моя сестра арестована?

Глаза Полякова словно бы вцепились в его глаза и держали их, не отпуская.

– Ваша сестра? – пожал он плечами. – Вы осведомлены гораздо лучше меня. Я впервые слышу об этом. Я же обещал вам, что ваших близких не тронут. И я держу свое слово.

– Тут другое. Ее арестовали как зачинщицу мятежа на Петропавловском кладбище.

Поляков нахмурился:

– Да, я что-то слышал. Но не знал, что…

– Не знали? – настойчиво проговорил Русанов.

– Конечно, нет.

Мелькнула слабая надежда…

– Обещаю вам, что узнаю о судьбе вашей сестры, – мягко проговорил Поляков. – А пока, прошу вас, продолжим нашу работу. Берите перо.

– Нет, я больше не напишу ни слова, пока вы не скажете мне о судьбе Александры, – проговорил Русанов, и в горле у него стеснилось от запоздалого страха: «Что ты делаешь?!» Но то был именно что запоздалый страх, он принадлежал прошлому. Этого человека Русанов бояться не мог. Этого человека ему бояться нельзя. Пусть он боится!

– Ого, условия? – усмехнулся Поляков. – Вы несколько забылись. Ну хорошо, договоримся так: я узнаю о событиях на кладбище, о связанных с ними арестах, и если там дело как-то касается вашей сестры, я вам сообщу. Хотя, повторяю, я впервые слышу…

– Думаю, что не впервые, – перебил Русанов. – Разве не об этом вам сообщили по телефону во время первого допроса? Помните, какое-то известие, которое вас так сильно поразило… Вы еще сказали, что оно очень некстати. Ну да, конечно, после того, как вы обещали, что никого из моей семьи не тронут, вдруг оказывается, что арестована сестра! Как вы могли сказать мне? Я ведь мог не поверить вам, что все произошло не с вашего ведома, мог отказаться писать донос на Верина. А для вас же главное – не справедливость, а месть…

– Вы в своем уме? – высокомерно прервал его Поляков. – За что мне мстить Верину?!

– О да, Егору Егоровичу Полякову, может быть, и не за что мстить Верину, – кивнул Русанов. – Но Георгию Георгиевичу Смольникову есть за что мстить Мурзику.

Черные глаза чуть прищурились, но и все.

Ни мускул на лице не дрогнул. Ни слова не прозвучало.

– Я вас не сразу узнал, – пробормотал Русанов, внезапно ощутив страшную усталость. – Вы не так уж сильно на отца и похожи. Вот только глаза… Ну и руки, несмотря на то, что вы их как-то почеркнуто маскируете. Ваши ногти, грязь… Как-то театрально. Но Евлалия Романовна была ведь актрисой… Однако узнал-то я вас именно по глазам. Когда во время того телефонного разговора вы перестали себя контролировать, глаза стали такие… словом, я сразу узнал его глаза. И все же я сомневался. А потом, когда вы сказали «accent aigu поставьте, пожалуйста», так, мимоходом сказали, я окончательно убедился, что это – вы.

– Не возьму в толк, о чем вы, – холодно проговорил следователь. – И при чем тут accent aigu? Я увидел, что вы забыли его поставить в слове crédit, ну и напомнил вам. Я хорошо знаю французский, немецкий, английский, у меня способности к языкам, я с удовольствием ими занимаюсь. И что это доказывает?

– Не доказывает, а подтверждает, – сказал Русанов. – Мои догадки подтверждает. Благодаря accent aigu буквы читаются иначе. Открытым звуком. Вы после обмолвки, которую не сделал бы человек, который просто интересуется французским, это знание должно было в кровь и плоть войти, – так вот после той обмолвки вы совершенно иначе читаться для меня стали. Открылись мне. Я как бы получил подтверждение тому, о чем просто догадывался, что подозревал.

Следователь все смотрел на него…

– Вы и в органы пошли, чтобы рано или поздно свести счеты с Вериным, так? И, наверное, не только с ним – со всеми ему подобными, понимаю, – сам себе кивая, говорил Русанов. – Для того и фамилию сменили: ну да, разве можно представить человека по имени Георгий Смольников (второй Георгий Смольников!) в НКВД? Удалось это не сразу, понимаю: учились долго, работали, выстраивали, так сказать, безупречную биографию. И собирали информацию о Верине… А Охтин и в самом деле жив?

Молчание.

– Я рад, если жив. Привет ему от меня… Именно с его помощью вы все нужные вам сведения насчет Верина собрали, конечно. Но как их обратить против него? Для этого вам нужен был человек, который как бы выдаст Верина следствию. Его сообщник. И выбор пал на меня. Почему? Ведь я работал вместе с вашим отцом, вместе с Охтиным, я на вашего отца молился, а Охтина другом считал. За что было предавать меня на муки?

Молчание.

– А, понимаю… – пробормотал Русанов. Он слишком часто, пожалуй, употреблял сегодня это слово, но что делать, если та же рука, которая призрачно коснулась его лба еще на прошлом допросе, по-прежнему продолжала осенять судьбоносными догадками. Он и в самом деле понимал сейчас многое. Очень многое. Вот только радости его открытия не доставляли, ибо сказано же: во многой мудрости – многая печаль.

– Вы с Охтиным считали меня предателем, да? Ваш отец убит, Охтин вынужден скрываться, тоже, как я полагаю, живет под чужим именем, ваша семья… Ваша матушка жива? Нет? А сестра? Я помню, ее Лизой звали…

Молчание.

– Понятно, – опять кивнул Русанов. – Значит, их тоже нет в живых. Да, их нет, а я жив. Я жив, я женился на подруге Мурзика, он вхож в мой дом. Вы сочли меня предателем и решили, что будет весьма символично и даже где-то провиденциально сделать именно меня средством мести Мурзику. Ну да, такой вот почти шекспировский поворот сюжета. Или даже античный. В стиле античных трагедий, я хочу сказать. Новая Орестея!

Молчание.

– Я пытался спасти свою семью, – хрипло выговорил Русанов. – Понимаете? Все двадцать лет, которые прошли с тех пор, как… Да, прошло двадцать лет. Двадцать лет жизни! Плохой, хорошей, правильной, неправильной… но жизни! Есть такие слова: пусть мертвые хоронят своих мертвецов. Уж не помню, кому они принадлежат, забыл. Но это правда! Я думаю, он… ваш отец… не велел бы, он не хотел бы этой страшной мести, не пожелал бы, чтобы его погребальный костер разжигали человеческими телами.

– Те слова принадлежат Иисусу Христу, – наконец-то разомкнул губы следователь. – Как и другие: «Мне отмщение, и аз воздам». А как странно, что вы забыли, верно?

– Я никогда не забуду Георгия Владимировича, – сказал Русанов.

– Да нет, я имел в виду другое: как странно, что вы забыли цитату из Евангелия… – покачал головой следователь. – Ну что ж, Александр Константинович, заодно забудьте все, что вы сейчас говорили. Я тоже постараюсь забыть. Я понимаю, в каком вы состоянии. Но знаете, если вы и впрямь обеспокоены судьбой своей сестры, вам нужно помочь мне. Мы закончим записывать ваши показания, а потом я постараюсь разузнать о…

Русанов встал, резко отодвинув от себя исписанные на прошлом допросе листы.

– Я не напишу ни слова до тех пор, пока не узнаю о судьбе Саши. Мне не хочется угрожать сыну человека, который был для меня дорог и близок, которого я любил всей душой, но… вы же понимаете, что будет, если…

Следователь опустил глаза, и Русанов вдруг почувствовал себя страшно одиноким. До сего момента на него истинно смотрел Георгий Владимирович Смольников, а сейчас…

Следователь поднял голову. Но это был уже не Смольников, а Поляков. А глаза… они были лживые, чужие, враждебные.

– А впрочем, вы правы, – проговорил Поляков. – Писать больше ничего не стоит. Все, что касается Верина, получилось очень… – Он усмехнулся: – Достоверно получилось. Хороший каламбур, да? Но то, что касается Гаврилова, не может исходить от вас, потому что вам неоткуда знать детали его жизни. Ну какая у вас связь с эмиграцией? Скажем, если бы был жив ваш зять, Дмитрий Аксаков, и окажись он где-нибудь в Париже или Берлине, тогда можно было бы что-то сделать, а так… очень уж ненадежно. Поэтому мы закончим с показаниями.

– Я… рад, – пробормотал озадаченный Русанов.

– Я думаю, мы простимся сейчас, Александр Константинович. – Следователь задумчиво посмотрел на разбросанные по столу листки бумаги. – Я могу вам сказать точно, что прослежу за судьбой вашей сестры. И если смогу помочь ей, то помогу. А теперь у меня к вам просьба. Я руку повредил, не могу ничего ею делать. – Он потряс правой рукой. – Очень болит. А здесь что-то душно. Пожалуйста, откройте окно.

Русанов со странным ощущением нереальности происходящего выбрался из-за стола и подошел к окну. Со стороны улицы оно было зарешечено, а из кабинета открывалось простыми шпингалетами. На скобке решетки висел маленький замочек.

– Откройте, Александр Константинович, – попросил Поляков и, взяв с сейфа связку ключей, бросил Русанову. – Вон тот, желтый.

Русанов взялся за желтый ключ и повернулся к Полякову:

– Этот?

На него смотрел черный глаз пистолета. И та же рука, которая касалась его лба, помогая верно оценить события прошлого и настоящего, вновь осенила его – на сей раз мгновенным прозрением грядущего.

Но было уже поздно!

– Прощайте, Шурка Русанов, – сказал Георгий Смольников.

Грянул выстрел.

Тело Русанова еще заваливалось на подоконник, а Смольников, схватив со стола тяжелое пресс-папье, краем смазал им себя по лбу, так что брызнула кровь из рассеченной кожи, бросился на пол и привалился к стене.

Русанов лежал напротив, отвернув голову. Голова была вывернута так неловко, что было даже странно, как можно так лежать и не повернуть ее поудобней.

«Ему противно на меня смотреть», – подумал Смольников, словно в полусне слыша, как содрогается под ударами дверь.

Это цирики бились в нее с той стороны. Но они были крепкие ребята, а потому выломали замок довольно скоро.

* * *

Не надо было туда ходить, конечно! Не надо было! Две недели просидела дома – ну и сидела бы себе. Понятно, что исключат из университета. Еще хорошо, что не успела вступить в комсомол – оттуда бы тоже погнали… той самой поганой метлой, которую Оля увидела, едва войдя в вестибюль университета.

Она пошла туда сдать библиотечные книжки. Зачем?! Тетю Любу можно было попросить. Хотя нет… тетя Люба не смогла бы пойти. Сейчас во всем доме одна Оля «ходячая». Тетя Люба и дед слегли, когда пришло известие про дядю Шуру. Мол, умер от сердечного приступа.

Ну да, тетя Люба говорила, у него бывали сердечные приступы с тех пор, как какие-то анархисты чуть не утопили его в Доримедонтове. Но ведь это было еще в семнадцатом году, двадцать лет назад! С тех пор дядя Шура выглядел совершенно здоровым, хотя всегда был не слишком-то весел, а скорее грустен. Ну и что, жил бы да жил еще, как жил эти двадцать лет!

Как нелепо, как страшно…

Как страшно: вся жизнь Оли вдруг развалилась на тысячу кусков. Мама в тюрьме. Суда, конечно, еще не было – рано, но передачи для нее не принимают, а значит, что все плохо. Контрреволюция, подготовка террористического акта, организация массовых акций… враг народа, словом. Дядя – тоже контрреволюционер – умер в тюрьме. Но какие же они враги?! Мама, мамочка, ну что ж ты наделала, зачем ты туда пошла, что для тебя значил этот старый, почерневший от дождей и снегов крест, на котором и надпись-то невозможно было разобрать?!

Мир сошел с ума! Мир ополчился против Оли Аксаковой, выступил против нее сомкнутыми враждебными рядами!

Она пошла в университет, думая, что вид стен, которые она так любила, в которые входила, словно в храм, вернет ей хотя бы подобие бодрости, вселит хоть какие-то силы…

Было тихо – все на лекциях. Она никогда не видела университета тихим. Всегда мельтешенье вокруг, веселые голоса, шум. Сейчас, в тишине, она, как никогда раньше, почувствовала себя чужой здесь. И так стиснуло сердце тоской по всему, что потеряно! Безвозвратно – она чувствовала это – потеряно.

А вот стенгазета внизу, рядом с кабинкой вахтера. Огромная грязная метла нарисована, ее сжимают чьи-то мускулистые ручищи. А в метле запутались две уродливо скрюченные фигурки. Лица фигуркам не нарисовали – вместо них приклеили фотографии. Ее, Олину, фотографию и еще какой-то девушки, Оля и не видела ее никогда. С другого курса, с другого факультета, наверное. Олина фотография взята из ее личного дела. Значит, личное дело уничтожено. Ясно, ее исключили, и фотография больше ни для чего не годна, только вот так приклеить ее к уродливой фигурке, которую поганой метлой гонят из университета. И надпись черными буквами: «Дурную траву с поля вон! Поганой метлой вычистим из наших рядов людей, которые пытаются загородить путь к светлому будущему!»

Оля не помнила, как выбежала из вестибюля. На крыльце поскользнулась и упала бы, если бы кто-то не поймал ее под локоть.

Оглянулась испуганно – решила, что это милиция, что и ее арестуют сейчас! – но рядом оказался Колька Монахин.

– Зачем ты здесь? – спросил тихо и, не выпуская Олиной руки, быстро повел ее куда-то в сторону. Оглянулся воровато.

Ага, все понятно…

– Не надо, – хрипло проговорила Оля, вырываясь. – Куда ты меня тащишь? Боишься, увидят тебя рядом со мной?

Он выпустил ее руку, будто обжегся. И даже в карман ее спрятал – на всякий случай, чтобы больше не своевольничала, видать.

– Глупости какие, – пробормотал сдавленно и покраснел. – Я тебя просто поддержал, чтоб не упала.

– Ну и хватит, ну и спасибо, – пробормотала она похолодевшими губами. – Поддержал, ну и вали отсюда. А то еще запачкаешься!

Монахин сунул в карман и вторую руку, на Олю глянул зло:

– Соображаешь, что говоришь? Я и так уже… запачкался. Если хочешь знать, меня из-за тебя и из-за Александры Константиновны из комитета комсомола погнали, чуть вообще не заставили билет выложить.

– Это почему? – недоверчиво уставилась на него Оля.

– Да Пашка Лахов, сволочь, донес, что я ей говорил: никому, мол, не скажу, что она там была, на кладбище.

– Ну?!

– А я им говорю: главное было заставить ее любой ценой бросить лом, чтоб она дурня Пашку не покалечила, а так бы я, конечно, ее не отпустил… Ну и всякое такое наговорил. Кое-как поверили. Главное, билет оставили, и на том спасибо. А в комитете по мне еще поплачут, кто им еще политработу так поставит…

– На самом деле? – перебила Оля.

– Что? – косо глянул Колька. – Да разве ты сама не знаешь, как я работал?

– Нет, на самом деле ты мою маму не отпустил бы, да? На самом деле выдал бы?

Монахин резко отвернулся, промолчал.

«Скажи «нет», скажи!» – яростно молилась про себя Оля.

– Ну, скажи! – не выдержала наконец.

– Не знаю, – неохотно выговорил он. – Там и без меня народищу пропасть была, ее видели, ее все равно задержали бы. Дело не во мне, а… Оль, да не смотри ты на меня так! Ты ничего не знаешь, не понимаешь! Ты не знаешь обо мне ничего! Думаешь, легко так выживать, как я выживал? Я никогда не говорил… Скажу тебе, только не выдавай! Родителей сослали, как середняков, поняла? Назавтра должны были всех вывозить в Сибирь. Отец бежал ночью, я до сих пор не знаю, где он. А нас у матери пятеро. И зима. Утром погрузили на сани в чем были, никакой еды с собой не дали, кроме краюхи хлеба. Ничего, говорят, быстрей вымрет кулацкое отродье! Мама говорит: беги, Коленька, может, спасешься. Я сиганул поздно вечером через лес: они даже гнаться не стали, думали, меня волки загрызут. Не тронули вот. Я пришел потом к тетке в Энск… сам не знаю, как пришел… Наверное, все мои померли в пути, их и везли на смерть. А я выжил. Ты не можешь знать, что это такое! Я не хочу больше стать никем! И так чуть не турнули из комсомола…

– Я поняла, – кивнула Оля и прижала пальцем жилку, которая болезненно билась на виске. – Если у тебя нет матери, значит, и мою маму можно было отдать им на растерзание?

– Она сама туда пришла! – выкрикнул Колька. – Ее никто не звал! Ты ведь могла ее не пустить, ты же сознательная девчонка, ты же в комсомол хотела!

– Хотела, да расхотела. – Оля отвернулась и бросила к его ногам авоську с книгами. – Отнеси в библиотеку, а я пошла. А то, не дай бог, увидит нас кто-нибудь – так и заставят тебя билет выложить. Все, поговорили!

И побежала прочь как могла быстро, чтобы Колька не успел задержать. Да он, впрочем, и не пытался.

Домой идти не хотелось – с таким-то лицом, с таким настроением… Они там и так едва живые – и тетя Люба, и дед. И опять начнутся слезы, и причитания, и все-все, надрывающее сердце!

Нет, она не могла, не хотела выдерживать это.

«Повезло дяде Шуре, – подумала Оля зло. – Взял да и умер! Сердце… А у меня разве нет сердца? Почему же у меня не разорвется сердце?!»

Оно разрывалось, оно уже почти разорвалось – от запаха безудержной весны, талой земли, первой травы и той особенной, горьковатой, тончайшей свежести, которую испускали набухающие тополевые почки. Казалось, даже звезды, которые начали восходить в вышине, тоже были напоены непередаваемым ароматом.

Оля ходила, ходила по кривым улочкам, окружающим университет, ходила так, чтобы не оказаться на Арзамасском шоссе, чуть вдали от которого, в глубине, темнело здание тюрьмы.

Мама там? Или на Свердловке? Или в старом остроге?

Нет, не думать об этом, а то сойдешь с ума… Лучше умереть, чем сойти с ума!

Оля ходила, не думая ни о чем, набираясь сил от тихого вечера, от спасительной, снисходительной темноты. Ноги уже подкашивались от усталости, когда она повернула к дому наконец.

От университета пешком было далеко, но она еще удлинила себе путь, чтобы не идти людной Свердловкой – не хотелось встретить знакомых, и опять побрела закоулками. Ну наконец-то – полутемная, глухая, грязная Дзержинская, поворот на улицу Фигнер, вон впереди уже видна площадь Минина, а на самом углу – дом в два этажа. Их дом.

«А нас, наверное, теперь выселят, – подумала равнодушно. – После того, как дядю Шуру забрали, – полквартиры отняли. Теперь, после мамы, наверное, все отнимут. Ну и куда я с ними денусь, с больными? Надо работу искать. А что я могу? Кто меня возьмет? Даже на стройку на автозавод, верно, не возьмут. Да и какой из меня строитель? Я, как Соня Мармеладова, никчемная, ни на что не годная, мне небось только и осталось, что на панель!» И Оля хрипло хохотнула. Невесел был этот смех, и от бодрости, с таким трудом за несколько часов по крупицам собранной, ничего не осталось. Слезы навернулись на глаза, и высокая мужская фигура, выступившая Оле навстречу из подворотни, словно бы расплылась…

– Наконец-то, – послышался раздраженный голос. – Где была?

Это Верин, с удивлением узнала Оля. А почему он так груб?

– Вы почему так со мной разговариваете? – спросила заносчиво, не дав себе труда поздороваться.

– Потому что я тебя два часа жду, ясно? – ответил Верин, ничуть не смягчив голоса. – Где шлялась, спрашиваю? Ну?

И, схватив за руку, сильно, больно притянул к себе.

– Пустите! – начала вырываться Оля. – Вы с ума… какое вы имеете…

– Успокойся, – оглянувшись, Верин втолкнул Олю в подворотню, притиснул к стене. – Тихо. Да тихо, говорю! На свидание ходила?

– Какое свидание! – хотела огрызнуться, но голос жалко дрогнул. – Кому я нужна, с такой семьей!

– Кому-то вот нужна, – странно ответил Верин. – Из университета исключили, да?

– Да. А вы откуда знаете?

– Знаю, – вздохнул он, – поинтересовался. Ничего, Оленька, это переживаемо. Надо посидеть тихо, на время затаиться. Ты молодая еще, какие твои годы.

– Мне уже двадцать два, – зло сказала Оля. – Ничего себе! И сколько таиться, как вы думаете? А главное, где?!

– Хочешь знать?

Верин чуть отстранился, вгляделся испытующе в лицо.

– Есть такое место. Спрячешься там – и скоро никто даже не вспомнит о том, кто ты такая. Совсем другая жизнь будет. Все с нуля…

– Ничего не понимаю, – зло дернула она плечом. – Раньше люди, все потерявшие, отщепенцы вроде меня, шли в солдаты, в пираты, в разбойники, ну, не знаю… А женщины…

– А женщины, – перебив, спокойно сказал Верин, – шли замуж за богатых и сильных людей, которые давали им свое имя.

Оля онемела.

– Что? – слабо выдохнула через минуту.

– Что слышала, – резко ответил Верин. – Вот что… Я скажу, только ты меня не перебивай. Тебе сейчас будет не по себе… Я понимаю, я для тебя, девчонки, старик, но я еще очень далеко не старик, и ты скоро поймешь. Узнаешь скоро! Я это не из какой-то жалости делаю, я вообще слова такого не знаю – жалость. Даже если бы все это не случилось у вас в семье, я бы все равно с твоим дядькой договорился насчет тебя. Ну, жениться на тебе, понимаешь?

– Как с дядькой? – рассердилась Оля. – А я что? Разве ничего не значит, чего я хочу?

– Молчи, сказал же! – рявкнул Верин. – Много ты понимаешь в жизни! Много ты понимаешь в том, в какое время мы живем! Тебя только сейчас долбануло как надо, а раньше… Все в розовом свете было, да? Вернее, в революционно-красном?

И такие горькие, такие отчаянные, потерянные нотки прозвучали вдруг в голосе Верина, что Оля внимательней вгляделась в чеканное, суровое и сейчас, в полумраке, в самом деле – красивое и еще совсем молодое его лицо…

– Не скажу, что я всю жизнь был сильно идейный, но ведь и я во что-то верил, на что-то надеялся. Мы думали: главное – революция, а потом на всей земле настанет райский сад, особенно для тех, кто революцию делал. Черта с два! В саду мороз сорок градусов и северный ветер, все райские яблоки давно поморозило к чертям. Сгнили они все. Надеяться надо только на себя, но невозможно же всегда одному быть. Ищешь, ищешь человека, чтоб тебе подобен был… Чтоб не продал! Трудно найти. Но ты… Я давно жду, чтобы ты подросла, потому что только ты… – Он сильнее притянул к себе ошеломленную Олю. – Да и ты ведь одна не проживешь, а со мной – спасешься. И Милку-Любку, и деда спасем. И квартиру вашу отобьем, не бойся, я много что могу. Только тут надо очень хитро, понимаешь, очень хитро все сделать! – быстро говорил Верин. – Надо оформить документы задним числом. Как будто мы с тобой в загсе записались еще до того, как Александру повязали. Ч-черт, дура, вот дура… – вызверился он, и волчья ярость, прозвучавшая вдруг в его обволакивающем, отнимающем соображение голосе, вернула Олю к жизни, вырвала из оцепенения.

– Что? Вы что говорите? А ну, пустите меня! – забилась она.

– Не дергайся! – Верин стиснул ее запястья, развел руки в стороны, навалился всем телом и словно бы распял Олю на стылой стене подворотни. – Молчи! Отвыкай со мной спорить, поняла? Я лучше знаю, что тебе надо, чтобы выжить, я всю жизнь только и делаю, что выживаю, я…

Ну вот! Еще один! Чтобы выжить… Да провалитесь вы все!

– Выживаете? – прошипела Оля. – А я не хочу выживать, понимаете? Мне это не нужно! Я хочу жить, а если нужно будет выживать, а не жить, мне не нужно, мне лучше умереть. Я не хочу сгнить, я хочу…

– С ним-то как раз и сгниешь, – раздался рядом хриплый голос, и прозвучал он так неожиданно, что Верин вздрогнул и разжал руки.

Отпрянул от Оли:

– Кто здесь? Что такое?

Оля отскочила от стены, вгляделась. Неподалеку стояла невысокая женщина в легком пальто и с непокрытой головой. Темные волосы, очень темные глаза… вроде еще молодая… Ничего не разглядишь тут, конечно, толком, но видно, какое изможденное у нее лицо. Больная, что ли? Какая худая и как хрипит…

Оле стало страшно под ее немигающим взглядом. Почему она так смотрит? С такой ненавистью… да, с ненавистью!

– Что вам нужно?

– Да так, о здоровье твоем забочусь, – хрипло хохотнула женщина. – Неужели не знаешь, с кем обжимаешься, дура?

– Пошла вон! – прорычал Верин и сунул руку в карман. – Зачем притащилась, сука?!

– Ну, тебе лучше знать, ты меня и сучил, – покорно кивнула женщина. – А была-то Лелечка, лапушка…

Оля смотрела с ужасом, непонимающе, мечтая только об одном – шмыгнуть во двор. Но эти двое загораживали путь.

– Погоди, – женщина заметила ее отчаянные взгляды. – Погоди, послушай, что интересное скажу. Я за ним следила, так и знала, что он завел другую, вот и не шляется больше ко мне. Раньше-то я для него хороша была, а теперь, конечно, молоденькая появилась, вон гладенькая какая, не то что я, кошка драная. Ничего, раньше годилась в дело, а теперь…

Голос ее сорвался уже даже не на хрип, а на сипенье.

– Да мы ж с тобой только раз!.. – как-то по-мальчишески обиженно выкрикнул Верин. И осекся. – Ах ты, дрянь подзаборная…

– Да нет, мы с тобой в койке кувыркались, значит, я дрянь коечная, а подзаборная – она вот, что к стеночке жмется, – хмыкнула женщина. – А ты ее уже успел опоганить?

– Убью! – взревел Верин, выхватив из кармана нож.

Оля даже закричать не могла – снова припала к стене.

– Убей, – почти радостно прохрипела женщина. – Убей, Христа ради прошу. Лучше сразу умереть, чем медленно подыхать, ждать, пока заживо не сгнию, пока нос не провалится да гной из глаз не потечет.

– Что? – выдохнул Верин и выронил нож. И не нагнулся его поднять, только тяжело оперся рукой о стену.

– А ты еще ничего не заметил? – злорадно хохотнула женщина. – Ну, плохо смотрел, видать. Сифилис у тебя, да. Сифилис…

Оля взвизгнула и снова голос потеряла.

– Ага, ага, – радостно кивала женщина. – Беги, девочка, домой, зубки почисти и губки с мылом помой, и другие губки помой, так, на всякий случай… Может, не поздно еще!

– Да нет, это ерунда, это лечат, это… – тупо забормотал Верин. И вдруг ринулся к женщине. Схватил ее за горло, стиснул, оторвал от земли. – Убью!

Она хрипела, скребла по земле ногами, билась, свесив руки, не делая попытки разжать пальцы Верина, стиснувшие ее горло.

– Отпустите! – взвизгнула Оля и принялась тащить Верина за пальто. – Не надо!

– А ну, руки вверх! – раздался негромкий голос. – Ну!

Несколько мужчин в штатском и два милиционера взялись откуда-то словно из-под земли, вцепились в Верина, разжали его руки. Женщина упала, как тряпичная кукла.

– Убил, что ли? – наклонился над ней кто-то. – Нет, живая, хрипит еще… Живучие они, ишь!

– Гражданин Верин, вы арестованы, – равнодушно сказал мужчина в штатском. – В машину, быстро.

Верин рвался, мычал беззвучно, как бык, ведомый на закланье, но почему-то не говорил ни слова, как будто лишился дара речи.

Темные фигуры тащили его – огромный темный ком выкатился из подворотни. Захлопали дверцы автомобилей, зашумели моторы, потом стало тихо.

Оля стояла на месте, как прибитая. Женщина внизу, на земле, тихо хрипела. Потом вдруг садняще, воюще зарыдала:

– Лучше бы убил! Зачем не убил? Зачем помешали?!

И тут голова ее упала. Ноги дернулись. Еще один слабый хрип – и больше ни звука…

Оля кинулась опрометью, не разбирая дороги, не помня себя, – домой, домой, домой!

* * *

Дмитрий резко развернул «Ситроен» носом к обочине и чуть подал его вперед, в небольшой кювет. Шадькович немедленно выскочил и с силой, неожиданной в его довольно тщедушном теле (Дмитрий только прищурился, подумав мельком, что Шадьковича и его неожиданную силу ни в коем случае нельзя будет недооценивать… потом), подхватил лежащий за кустами загодя срубленный молодой клен и навалил его на капот «Ситроена». Со стороны казалось (должно было казаться), будто автомобиль занесло на повороте, он врезался в дерево, съехал в кювет и потерял управление.

Дмитрий выбрался из кабины и ударил монтировкой по стеклу. Осколки так и брызнули.

Шадькович вынул из кармана флакончик с чем-то красным. Это была бычья кровь, загодя припасенная. Ловко плеснул себе на ладони, мазнул одной рукой по лицу, прочертил кровавую цепочку из капель от автомобиля до середины шоссе и, размашисто швырнув опустевший флакон в кусты, повалился на дорогу, неудобно вывернув руку и сунув ее под грудь. Место для мизансцены было выбрано не случайно. Раскинувшееся тело невозможно объехать: сбоку «Ситроен», застрявший на обочине, с другой стороны – еще один кювет. Как бы ни был подозрителен Вернер, как бы он ни осторожничал, он не сможет не остановиться перед лежащим человеком: если не помощь ему подать, то хотя бы оттащить мешающее тело с дороги. В неудобно вывернутой руке Шадьковича был зажат пистолет.

Конечно, зарекаться нельзя: вдруг Вернер что-то неладное если не уловит, то почует, вдруг возьмет да и махнет прямо по лежащему Шадьковичу…

Но все же сначала он притормозит – хотя бы от неожиданности. И если не выйдет из машины, а снова заведет мотор, намереваясь, что называется, «переступить через труп», тогда…

На такой возможный поворот ситуации в ближних к дороге кустах притаился Дмитрий. В руках у него был отличный немецкий автоматический «шмайссер» «МР-28» с полной обоймой, недавно переправленный из Берлина и, как подозревал Дмитрий, выкраденный у какого-нибудь убитого из-за угла полицейского: ведь такие «шмайссеры» еще с двадцать восьмого года находились на вооружении у немецкой полиции. Впрочем, Дмитрий читал в газете, что франкисты, которых поддерживает Гитлер в Испании, тоже вооружены «шмайссерами». А впрочем, какая разница, откуда взялось оружие, главное, что оно в самом деле отличная штука, надежная и удобная. Его пули легко прошьют автомобиль Вернера и не оставят ни единого шанса остаться в живых водителю. Конечно, очередь «шмайссера» вряд ли примешь за случайный выхлоп, звук лопнувшей покрышки или грохот внезапного камнепада, как, скажем, револьверный выстрел. Она может быть кем-то услышана даже в почти безлюдных здешних местах, и те, кто будет расследовать исчезновение Вернера, могут потом заподозрить связь между двумя этими событиями. Но расследование начнется не скоро, и все концы к тому времени будут обрублены. Главное, на чем категорически настаивал Сергей Цветков, чтобы ни один из официальных или хотя бы мало-мальски «засвеченных» сотрудников «Общества» не участвовал в случившемся. Все должны находиться на своих местах, у всех должно иметься четкое, подтвержденное алиби на тот день, когда Вернер, бывший агент советской разведки, ныне предложивший свои услуги американцам, исчезнет по пути на некую виллу в окрестностях Дижона, где должна состояться его встреча с резидентом из Штатов. Именно поэтому ни Грабов, ни Инна, ни Рената, ни второй охранник Цветкова (фамилии его Дмитрий так и не узнал… видимо, уж и не узнает, да и к чему она ему, эта фамилия?) не участвовали в операции «Расплата». Все они, а также, само собой, Цветков и Гаврилов находились сейчас в Париже, мелькали в самых людных, оживленных местах, всячески привлекали к себе внимание и демонстративно не замечали привычно липнущих к ним фликов. Строго говоря, алиби Роже, якобы уехавшего в какой-то там ботанический питомник, тоже было худо-бедно обеспечено на всякий случай (а вдруг его тесные связи с русскими уже перестали быть тайной для Сюрте Женераль?). Ну а Шадькович и Дмитрий, судя по всему, были слишком мелкими и незаметными сошками, чтобы ими могла заинтересоваться полиция, а тем паче – разведка, обеспокоенная пропажей некоего господина Санторемо (под этой фамилией Вернер жил во Франции). А вернее всего, думал Дмитрий, они с Шадьковичем оба обречены. Сам-то он – наверняка. Уничтожить его должен, скорее всего, Шадькович.

Интересно, почему в таком случае так странно распределены роли в предстоящем спектакле? По идее, именно Дмитрий должен сейчас лежать поперек шоссе, а Шадькович прятаться в кустах со «шмайссером», чтобы одной очередью положить и Вернера, и ненадежного Хромого, а потом, спрятав трупы в лесу, отогнать куда-нибудь подальше оба автомобиля, вернеровский и взятый напрокат «Ситроен», столкнуть в подходящую расщелину, где их, может быть, никогда и не найдут.

Ну да, в том-то все и дело! Шадькович не умеет водить машину, к тому же он ведь не только альбинос, но и дальтоник, и разрешение на управление автомобилем ему вовек не получить. Роже тоже не смог бы сесть за руль: несколько дней назад он повредил руку и теперь годится только на роль наблюдателя и сигнальщика. Ох, как материл его Цветков, и по-русски, и по-французски… Скорей всего, Роже вообще не успеет к месту действия со своей горы. Он явится только, чтобы принять рапорт от Шадьковича.

Значит, время у Дмитрия еще есть…

Ага, вот и тот, кого они ждали!

Простенький темно-синий «Рено» вылетел из-за поворота (ах, как неосторожно Вернер ездит по извилистой горной дороге!) и замер, взвизгнув тормозами.

Дмитрий чуть приподнялся, стволом автомата раздвинул ветки. Теперь ему стал отчетливо виден силуэт водителя, который напряженно всматривался в лежащего поперек дороги человека.

Выйдет? Или нет?

Дмитрий вдруг осознал, что сейчас решается не только этот вопрос, но также и другой, неизмеримо более важный: кто станет убийцей Вернера, он или Шадькович? Кто, выражаясь высокопарным штилем древних, повесит себе на шею его тень, которая будет влачиться за ним, пока не доведет до врат Аида? Или, по-нашему, по-русски, кто обагрит свои руки в его крови?

По сути, Дмитрий не слишком-то отличается от Шадьковича, а Шадькович – от него. У обоих руки давно в крови, причем по локоть. Дмитрий вдобавок еще успел повоевать на германской, Шадькович же в то время обретался в каком-то мирном и тихом лазарете. То есть он, Дмитрий Аксаков, – куда более опытный и закоренелый убийца, чем врач, взявший в руки оружие для самозащиты и превратившийся в убийцу лишь потому, что это было законом войны. Такова жизнь, c’est la vie, черти бы ее драли… Но вот что странно: Дмитрий сейчас готов был тем самым чертям душу отдать в залог, лишь бы они избавили его впредь от греха убийства. Он не хотел, он не мог убить ни Вернера, ни кого-то другого!

Что он знал о человеке, которого ему приказано уничтожить?

Французская фамилия – Жюль Санторемо, советская конспиративная кличка – Вернер. Настоящего его имени Дмитрий не ведал. Очень возможно, что не знали и Сергей Цветков, и даже Гаврилов, которые тоже, по сути дела, были пешками в чьей-то игре. По словам Сергея, Вернер выполнял в Европе особые задания советского правительства, однако был завербован американцами. Когда его разоблачили, чудом успел скрыться и какое-то время метался по Франции, нащупывая потерянные связи с американцами. Благодаря контактам с резидентом и был снова выслежен. Вот и все. Не густо! Правда, на эпитеты Сергей не скупился: «гнусный предатель», «хитрая сволочь», «сущий оборотень» и так далее.

Ну что же, даже между этих скупых строк нетрудно многое прочесть человеку, который хоть что-то знает о советских жизненных и политических реалиях. Если Вернер работал на советскую разведку в Европе, значит, он человек очень умный, скорее всего, хорошо образованный (должен знать несколько языков), а главное, имеющий за плечами заслуги перед своей партией. Наверняка принадлежал к когорте самых пылких революционеров, как Гаврилов и Инна. Дмитрий уже успел понять, что даже самые отъявленные советские патриоты, ратующие за возвращение русских эмигрантов в Россию, не слишком-то стремились туда сами. То ли не хотели лишаться тех преимуществ, которые дает человеку зажиточному (а они довольно свободно распоряжались здесь весьма большими деньгами, что Дмитрий успел заметить) жизнь в богатой, изобильной удовольствиями Франции, то ли крепко опасались сделаться очередными жертвами того режима, которому служили. Очень может быть, что и Вернер вдруг понял: он обречен! Наверняка получил приказ немедленно вернуться, но решил этого не делать. Какое-то время скрывался, тратя оставшиеся подотчетные деньги и то, что успел прибрать к рукам, потом понял, что в одиночку от целой своры цепных псов, рыщущих по его следу, долго не пробегаешь, – и решил искать себе надежного покровителя, который мог бы и защитить, и обеспечить безбедное существование. Уж, наверное, он обещал в обмен поделиться теми многочисленными секретами, которыми успел овладеть за время службы Советам, и сдать изрядное количество прежних своих товарищей.

Итак, бывший красный… Очень возможно, что Вернер с Дмитрием стояли друг против друга, стреляли друг в друга в одной из тех многочисленных кровавых стычек, которыми изобиловала биография любого мужчины, коему «посчастливилось» участвовать в Гражданской. И до сих пор они оставались по разные стороны баррикад. А теперь Вернер захотел перебежать с одной стороны баррикады на другую, что не так-то легко сделать – могут подстрелить и бывшие свои, и чужие.

Ну так вот: Дмитрию остро не хотелось быть тем, кто его подстрелит! Ненужная, опасная сентиментальность, однако он мечтал помочь обреченному на смерть человеку. Любой и каждый, кто стал врагом Гаврилову, Цветкову, Инне и всему тому, что ассоциировалось для Аксакова с их именами, имел надежду на его помощь.

А что, если… Что, если спасти Вернера? Это можно сделать, если выпустить сейчас очередь в Шадьковича. Потом выйти на дорогу и, держа Вернера на прицеле (наверняка у него быстрая реакция, но в таком состоянии, в каком находится сейчас загнанный беглец, ему будет трудно сразу отличить своего от чужого), объяснить, что здесь происходит. И дать ему уйти, а самому скрыться, прежде сбросив в какую-нибудь удобную расщелину труп Шадьковича, а то и не тратя времени на заметание следов…

Нет. Нет, так нельзя. Если Гаврилов и Цветков узнают, что Вернер остался жив, если даже заподозрят это, они сразу поймут, кто сорвал операцию. И пожелают отомстить Хромому, Дмитрию Аксакову, который снова обвел их вокруг пальца. Обвел, как двадцать лет назад! Самого Дмитрия они, очень может быть, достать не смогут, но ничто не спасет от них Татьяну и Риту. Убьют и Алекса, могут погибнуть и старшие Ле Буа.

Нет! Слишком дорогая цена за жизнь какого-то перебежчика. Слишком дорогая. И платить ее Дмитрий не готов.

Ему казалось, что прошла целая вечность, пока он решал для себя вопрос о жизни или смерти Вернера. На самом же деле пролетела какая-то минута, от силы две, прежде чем человек, сидевший в синем «Ситроене», заглушил мотор и выбрался на дорогу. Стоя под прикрытием дверцы, настороженно огляделся, готовый ко всему, но Боже мой, как безмятежно шелестели ветки облетевших кленов и вязов, какой мирной и прозрачной казалась сквозная даль, протянувшаяся к дальним горам! Медленно-медленно садилось солнце в золотисто-розовые слоистые облака, и на весь этот зимний, но не по-зимнему теплый, мягкий день была, чудилось, наброшена золотистая вуаль обманчивого, предательского покоя и благостной, столь же обманчивой и столь же предательской тишины.

Только ястреб вдруг крикнул где-то в небесах – и дальний, тревожный, предостерегающий его клекот коснулся слуха Вернера, заставил вскинуть голову, проследить взором плавное парение птицы на раскинутых крыльях…

В то же мгновение Шадькович, не дожидаясь, пока жертва приблизится к нему, привстал, выпростал из-под себя руку с револьвером и выстрелил, метя Вернеру в голову.

Тот молча взмахнул руками и тяжело грянулся на дорогу – настолько тяжело, что, чудилось, гул донесся до кустов, где скрывался Дмитрий.

Шадькович немедленно вскочил на ноги и бросился к упавшему. Еще издали прицелился, снова выстрелил в неподвижное тело, которое конвульсивно дернулось, но тотчас снова замерло, потом, подбежав, приставил револьвер к виску Вернера и в третий раз нажал на спуск.

– Угомонись! – крикнул Дмитрий, выходя из кустов. – Чего зря шуметь? Три выстрела… А ну услышит кто? И кровищи на дороге… Ненужные следы!

Шадькович глядел на него белыми, безумными глазами, а лицо у него было красное, словно свежеошпаренное. «Избави Бог от альбиносов!» – брезгливо подумал Дмитрий.

– Посмотри, – сказал Шадькович слабым, неразборчивым голосом, – я его убил или нет?

Дмитрий шагнул было к телу, но замешкался. А что, если в тот момент, когда он нагнется над Вернером, Шадькович его…

Хотя нет, нужно еще спрятать машины и труп. Пока машины на шоссе, у Аксакова есть время пожить.

И все-таки – береженого Бог бережет.

– Убил, не сомневайся, – буркнул, косясь на револьвер, так и пляшущий в руке Шадьковича. – Однако ты хорошо стреляешь.

– У меня наградной браунинг от самого Антона Ивановича, – начиная овладевать собой, проговорил Шадькович. – За меткость. Он меня называл небывалым снайпером.

– Сам Деникин? Ишь ты! – не мог не восхититься Дмитрий. – Ладно, о боевых заслугах потом. Что дальше делаем?

– Уводим машины с дороги, прячем их.

– А с этим что? – Дмитрий указал стволом «шмайссера» на труп.

– А ты что, не знаешь? – вдруг зло огрызнулся Шадькович. – И убери свой пугач, он меня нервирует. Еще нажмешь ненароком на спуск…

– Твой револьвер меня тоже нервирует, – усмехнулся Дмитрий, снова беря «шмайссер» на изготовку. – Ты явно еще не остыл, вон, палец так и пляшет на спусковом крючке. Погоди пока палить, еще машины отогнать надо. А то ненароком пристрелишь меня раньше времени, что будешь делать потом?

Светлые глаза Шадьковича вдруг потемнели. Дмитрий уже немного успел к нему привыкнуть и знал: это являлось у альбиноса проявлением страшного замешательства. Да, реплика Дмитрия поставила его в тупик!

Конечно, надо было убрать оружие и продолжать разыгрывать из себя, по-тутошнему выражаясь, мутона, который покорно потащится на заклание. Но Дмитрий вдруг почувствовал такой приступ отвращения ко всей гнусной игре, в которую ввязался, что едва мог справиться с собой. Почувствовал, как судорога свела лицо. И почудилось, что смотрит в зеркало: точно такой же судорогой исказилось и лицо Шадьковича.

– Ну да, я не дурак. А ты как думал? – спросил, чувствуя кровавый привкус во рту. Понятно, губу прокусил. И даже не заметил, когда: то ли пока в засаде сидел, то ли уже сейчас, встав со своим убийцей лицом к лицу. – Давно все понял.

– Ладно, Митя, ты что? – трясущимися губами проблеял Шадькович.

Никогда он так не называл Дмитрия, и такое обращение сказало тому все о человеке по фамилии Шадькович. Он слаб. Ему страшно. Ему… стыдно!

– Как это должно произойти? – спросил Дмитрий напрямую.

Шадькович все пытался справиться с дрожащими губами, однако тянуть время, глупо отнекиваться не стал.

– Ты должен был сбросить под гору машину Вернера с его трупом, потом нашу. Потом…

Он умолк.

– Ну, я так и думал, – деловито кивнул Дмитрий. – Мавр сделал свое дело… ну и все такое. А ты?

– Что я? – Шадькович глядел исподлобья, затравленно.

– С тобой-то что будет, когда ты меня прикончишь?

– Да ничего. Я должен вернуться в Дижон, сесть на поезд и уехать в Париж.

– А Роже?

– Что Роже?

Врет или притворяется? Неужели не понимает, что имеет в виду Дмитрий?

– У Роже какая задача?

Ага, дошло – глаза снова потемнели.

– Ты думаешь… ты думаешь, они ему приказали меня… Но я же ничего им не сделал, я служил, я исполнял все, что приказывали… Меня-то за что?!

У Шадьковича сорвался голос.

– А меня – за что? – с кривой улыбкой поинтересовался Дмитрий. – Я-то что им сделал?

– Тебя Гаврилов ненавидит, не знаю за что.

– Зато я знаю, – сообщил Дмитрий. – Эх же, сволочь злопамятная, никак не успокоится!

– Ну да, – кивнул Шадькович. – Они тянули руки к твоей семье, но тут случилась эта история с твоей женой… Очень вовремя!

– О да, – едко сказал Дмитрий.

Шадькович зыркнул исподлобья:

– Извини, я понимаю, тебе тяжело, но они хотя бы живы останутся.

– Думаю, я тоже останусь жив, – сказал Дмитрий, поднимая «шмайссер».

* * *

Первое, что увидела Александра, выйдя в тюремный двор, это плакат, висящий на стене. На нем были изображены странные перчатки с торчащими во все стороны шипами. Ниже стояла подпись: «Ежовые рукавицы». Изображенные на плакате странные предметы очень напоминали экспонаты Нюрнбергской средневековой башни, где безжалостно пытали заключенных в Средние века. Экспонаты Саша видела на картинках в какой-то старинной книжке и чуть не упала тогда в обморок. А теперь – ничего, только тошнота на миг подкатила к горлу. Ну да, такой ерундой ее уже не напугаешь – после того, что повидала и испытала.

Она не хотела вспоминать. Все было странно и страшно…

Она оказалась в камере с женами энских ответработников. Больше всего было жен бывших руководителей речного пароходства. Рассказывали: Сталин недоволен работой водного транспорта, поэтому арестован нарком Пахомов, недавно еще работавший в Энске, арестованы его заместитель, и заместитель начальника Верхне-Волжского пароходства, и сотни речников-специалистов…

Вместе с мужьями брали и жен. Не одновременно, но через несколько дней.

Камеры были забиты людьми, и женщин устроили в подсобном помещении бывшей слесарной мастерской. На пятидесяти квадратных метрах находились около ста женщин, от юных девушек до старух. Ни переписку, ни получение передач не разрешали. Говорили, это общее правило для всей тюрьмы.

Очнувшись уже в «черном воронке», Александра ни на миг не заблуждалась относительно собственной участи. И когда, оказавшись в камере, увидела, как приволакивают с допросов таких же «контрреволюционерок», как она, – допросы их велись круглосуточно, конвейером, спать не давали, держали в ледяном карцере босиком, раздетыми, избивали резиновыми «дамскими вопросниками», угрожали расстрелом, – она ждала того же.

Ее не трогали. Других, схваченных на кладбище, – тоже. Она словно бы растворилась в массе несчастных женщин, не ведающих своей участи. Они жили вместе, как некое единое существо… может быть, даже не вполне человеческое. Ну да, как пчелиный рой, состоящий из тесно прилепившихся друг к дружке насекомых.

Еда была отвратительна. Полкилограмма сырого черного хлеба и спичечная коробка сахарного песку, да еще винегрет, который стали давать после того, как у многих распухли десны. Тогда и позволили передавать в камеру чеснок.

Большим подспорьем стало то, что на деньги, которые клали на счет заключенного родственники, разрешалось один раз в десять дней делать заказ в тюремный ларек, и откуда приносили сладкие сухари, сахар, сыр и колбасу. Перед Новым годом выдали по одному испанскому апельсину (конечно, за счет заключенных!).

«Кто приносит деньги? – размышляла Александра. – Оля или Любка? Как они? Ну хоть бы коротенькую записочку получить!»

Записок не разрешали передавать. И слухи о семье никакие не доходили. Даже о Шурке, который вроде был где-то рядом, в той же тюрьме на Арзамасском шоссе, она не знала ничего. Мужчины содержались в другом здании. За отдельным забором. Даже на прогулках их не видели. А там, в общем здании, рассказывали, действовал знаменитый тюремный телеграф, благодаря которому заключенные общались еще во времена оны.

«А он знает ли, что я здесь? – думала Александра. – Лучше бы не знал. Еще тяжелей будет…»

Один раз, еще весной, Шурка вдруг приснился. Он был совсем мальчишка, и они вдвоем шли в кондитерский магазин на Покровку – покупать лоби-тоби. Ну, купили, и вдруг на пороге магазина Шурка сорвался с места – и ринулся наутек, прижимая к себе магазинные шуршащие пакетики.

– Куда ты, Шурка? – закричала Сашенька. – Песик-братик, подожди!

Но он мчался, не оглядываясь. Так и исчез где-то на Покровке.

Александра проснулась со странным ощущением – то ли плакать хотелось, то ли радоваться. Откуда брат убежал? Из тюрьмы? Или, может быть, его освободили?

Ну да, его накануне как раз и освободили… Только не скоро узнает Александра как!

Прошло два месяца заключения – без вызовов на допрос, в той же безвестности, – и она получила из дому кое-какие вещи. Передали два легких платья, другое белье и халат. Это было таким облегчением, что она даже заплакала. Весна катила, лето наваливалось, в теплом платье и белье, которое не настираешься, было невыносимо. Хорошо еще, не пошла тогда на кладбище в валенках! Теперь ботики сняла – и ходила в туфлях, все полегче. А что было бы с ногами, если бы сейчас, в мае, она оказалась в валенках?!

– Ничего, – сказала одна молодая женщина, Катерина Спасская, жена капитана, с которой Александра поделилась своими мыслями. – Может, еще и пожалеешь про валенки-то. Небось зашлют на зиму, куда Макар телят не гонял.

Катерина была всегда мрачная и шутила мрачно.

– Не сплавлял, – усмехнулась, «поправив» ее, жена другого «преступного» капитана, Людмила Стромыкина. – Понимаете, девочки? Куда Макар телят не сплавлял. По Волге-реке.

Они засмеялись… Если бы Александре сказали раньше, она бы не поверила, что здесь люди радуются любой возможности рассмеяться. И любой возможности, позволяющей остаться человеком. Они не собачились, не ругались, были полны щемящей, сестринской нежности друг к другу, называли друг друга только девочками или сестричками. Они рассказывали друг дружке истории своих жизней, своих «преступлений». Собственно, у жен ответработников и капитанов преступление было одно-единственное, статья называлась – «жена». А Саша рассказала о своем подробно – и камера в один голос рыдала вместе с ней над историей ее вечной любви к Игорю Вознесенскому, словно над старинным романом. Как-то так получалось, что и поплакать всласть они тоже были рады. Ну, все же женщины… Честное слово, они даже умудрялись рыдать над стихами Маяковского! Их читала – вот уж тесен мир, до ужаса тесен! – та самая Перла Рувимовна Левинсон, которая когда-то советовала вешать на елки игрушечные виселицы. Из тощей брюнетки с острым лицом она за двадцать лет превратилась в дебелую седую матрону, сменила фамилию, став Абрамовой, и сидела теперь по той же сакраментальной статье – «жена». Александру она не узнала, конечно, а та не стала напоминать сестричке Перле Рувимовне «боевой восемнадцатый год». Работала она уже не воспитательницей в детском саду, а учительницей в школе, преподавала литературу и запоем читала обожаемого Маяковского. Память у нее была прекрасная, не то что у Александры, которая из всех стихов помнила только Бальмонта. Так ведь наслушалась дома-то… Один раз прочла его, ну, два. Маяковский женщинам нравился больше. Да и читала бедняжка Перла так хорошо и чеканно:

Лиловая туча,

скорей нагнись,

меня

и Париж полей,

чтоб только

скорей

зацвели огни

длиной

Елисейских полей.

Во все огонь —

и небу в темь

и в чернь промокшей пыли.

В огне

жуками

всех систем

жужжат

автомобили.

Горит вода,

земля горит,

горит

асфальт

до жжения,

как будто

зубрят

фонари

таблицу умножения.

Площадь

Красивей

и тысяч

дам-болонок.

Эта площадь

оправдала б

каждый город.

Если б был я

Вандомская колонна,

я б женился

на Place de la Concorde.

Женщины жадно спрашивали – что такое и почему – Вандомская колонна и Пляс-де-ла-Конкорд. Перла рассказывала…

Годилось все, только бы отвлечься от камеры.

Время шло, и дни сливались в недели, недели – в месяцы.

Лето кончилось. Осень разошлась…

Из дому прислали теплую одежду. Валенки снова пошли в ход, но из дома прислали другие, не те, что Александра носила, – подшитые прочно. Это что-то значило? Плохое? Хорошее?

Вдруг начали вызывать в тюремную канцелярию тех, у кого при поступлении не сняли отпечатки пальцев и с кого не сделали фотографии. В камере пошли разговоры: что-то готовится…

Вызвали и Александру – почему-то ночью… А, ну да, понятно почему. Чтобы не встретила невзначай никого из заключенных, ведь кабинеты следователей помещались в основном здании. Она так давно не видела ничего другого, кроме своей камеры и маленького дворика, что чувствовала странное оживление: будто на экскурсию попала.

Следователь был худой, угрюмый, черноглазый. В эти глаза Александра заглянула с такой радостью… Они ей кого-то напоминали, только не вспомнить было кого. Ну, наверное, Игоря: ведь все на свете черноглазые мужчины напоминали ей об Игоре!

Следователь, впрочем, смотрел сурово и глаза отвел. Велел сесть и открыл папку, которая лежала перед ним на столе. В папке был один-единственный листок. Глядя поверх него, но все же не задевая взглядом Александру, следователь отчеканил:

– За сопротивление властям вы понесете наказание по всей строгости закона.

Александра даже ахнула от изумления:

– Хоть скажите, по какой статье?

– А какая же у вас может быть статья, когда вас не судили? – пожал плечами следователь. – Впрочем, приедете на место и там узнаете!

Цинизм его и безразличие не имели предела.

– Как ваша фамилия? – с ненавистью спросила Александра.

Он глянул в упор:

– Жаловаться будете? Но вы же понимаете, что это бессмысленно.

Ого, какой откровенный!

– Понимаю, – кивнула Александра.

Вопрос, конечно, был бессмысленный, и на ответ можно было не надеяться, однако он вдруг сказал:

– Моя фамилия Поляков. Егор Егорович Поляков.

«А что, если его о Шурке спросить? – мелькнула отчаянная мысль. – Вдруг да скажет?»

Но было поздно – следователь Поляков уже вызвал конвой и, отвернувшись от Александры, стал у окна, держась двумя руками за створки, словно хотел распахнуть его настежь. Да ну, на дворе такая стужа…

Большинству женщин, сидевших за то, что они – жены, так и говорили:

– Вы знали, что ваш муж изменник Родины и враг народа, но не донесли на него. За это вы понесете наказание по всей строгости закона.

Спустя несколько дней приказали готовиться на этап, потому что каждая из сидевших в мастерских осуждена на восемь или десять лет заключения. Других сроков не было. Александра оказалась в числе «привилегированных» и получила восемь лет. Перла – десять…

Как ни странно, но женщины встретили известие о сроках взрывом смеха, причем это была не бравада, а естественная реакция. Приговор показался какой-то нелепой шуткой, в которую никто не верил.

Ну что ж, вскоре поверили…

Видимо, родные получали какие-то новости о судьбе заключенных, потому что Александре передали еще теплых вещей. Среди них были не ее: Любина кофта и Олины шарф и шапочка, те самые, пестрые, купленные на Среднем рынке. И еще – тот самый Шуркин свитер, в котором Оля уходила на злополучный субботник.

«Лучше бы Шурке передали! – рассердилась Александра. – Ему ведь тоже предстоит этап!»

Но не вернешь же вещи обратно. И не попросишь надзирательницу: отнесите, мол, в такую-то камеру в главный корпус. Да она и не знала, в какой камере находится ее «песик-братик».

Вскоре после этого (числа Александра не помнила, но уже стоял глухой декабрь) партию женщин из ее камеры, а в том числе и ее, вывели «с вещами» на тюремный двор. Там им выдали по десять рублей с личного счета и на грузовых машинах повезли на вокзал.

Машины были закрыты брезентом – не выглянуть! Город спал – перевозили зэчек ночью. Везли на Сортировку. Глухота, темнота, гудки паровозов. Охрана…

В тупике ждал поезд, состоявший из товарных вагонов с плотно забитыми окнами. В эти вагоны женщин погрузили и повезли в неизвестном направлении. Только когда сквозь узкую щель увидели большую реку и пролеты моста, поняли, что пересекают Волгу.

Колеса неистово скрипели, на стрелках кидало из стороны в сторону. Толчки были настолько сильны, что спящие на нарах падали вниз.

«Путешествуя» в забитых досками вагонах, женщины-зэчки не были полностью отрезаны от мира. На тихом ходу, подъезжая к станции, они умудрялись выбрасывать через щели в стенах на полотно записки родным. Начинали они их с обращения к населению: «Добрые люди! Отправьте, пожалуйста, это письмо по прилагаемому адресу». Спустя десять лет Александра узнает, что обе ее записки дочери, выброшенные таким образом, дошли по назначению.

Они уже знали, куда их везут: на станцию Рузаевка, в Темниковский женский лагерь, предназначенный для жен врагов народа. Ну и, видимо, для закоренелых врагинь. Вроде Александры Аксаковой…

Поезд шел, шел. Утром конвоиры приносили пайки черного хлеба и кипяток, а в полдень – ведро с несъедобной баландой. Купить что-либо на имеющиеся у женщин десять рублей было невозможно, так как женщины никакого общения с вольным миром не имели. Запасы, взятые из тюрьмы, быстро иссякли, и начался самый настоящий голод.

Перла – она спала на соседних с Александрой нарах – вынула из карман луковицу – последнюю. Разделили и съели.

– Кажется, у Достоевского есть рассказ о нищенке, которая проникла в рай только потому, что подала другой нищенке такую же милостыню: луковицу, – сказала Перла. – Как вы думаете, попаду я в рай?

Александра усмехнулась, вспомнив о «классовых» елочных игрушках. Может, и правда – луковица их перевесит на каких-то тех весах того правосудия?

– Перла Рувимовна, почитайте Маяковского, что ли? – попросила, не ответив.

Перла послушно кивнула, но начала не сразу. Помолчала, как будто набиралась сил, потом заговорила:

В авто,

последний франк разменяв.

– В котором часу на Марсель? —

Париж

бежит,

провожая меня,

во всей

невозможной красе.

Подступай

к глазам,

разлуки жижа,

сердце

мне

сантиментальностью расквась!

Я хотел бы

жить

и умереть в Париже,

еслиб не было

такой земли —

Москва.

* * *

Темнело быстро, но не столько потому, что сгустились сумерки: золотая предзакатная сеть оказалась обманчивой – из-под нежной облачной завесы вдруг выползли тучи, мягкая влажность сменилась сырой прохладой, и в воздухе уже пронеслись первые капли дождя.

Дмитрий поднял воротник, поглубже натянул кепку. Ветер в спину, спасибо и на том! Чертов дождь… Ему еще идти да идти до Муляна: часа, пожалуй, четыре, а то и пять. Если дождь затянется, хорош же он будет!

Зато дождь смоет пятна крови на том повороте…

Как смотрел на него Шадькович! Какими глазами! Пожалуй, до могилы будет помнить Дмитрий его взгляд – и до могилы будет также преследовать воспоминание о слезах, вдруг хлынувших из глаз Шадьковича, когда тот услышал, нет, наконец-то расслышал то, что говорит Дмитрий:

– Да не убью я тебя, успокойся. Если тебе суждена пуля от Роже, если тебя все же приговорили – за переизбыток служебного рвения, – тут он не мог не хохотнуть издевательски, – то я к этому не хочу иметь никакого отношения. Не хочу и не буду. Я не такая сволочь, как твои новые товарищи. А что говорю, мол, брось револьвер, так только для страховки. Береженого Бог бережет! И для того, чтобы с твоей же души грех снять: еще пальнешь в меня с перепугу, а потом совесть горло переест. Бросай, ну!

Шадькович разжал пальцы, сведенные на рукоятке, и отбросил револьвер на обочину.

– Еще что-нибудь есть? – спросил Дмитрий, поднимая его и пряча в карман. – Сам отдашь или обыскать?

– Нету больше ничего, – сказал Шадькович и утер нос рукавом.

– А зря, – со знанием дела проговорил Дмитрий. – Если я все-таки прав и Роже получил задание тебя убрать, лучше иметь что-нибудь на всякий случай – в потайном кармане.

– Думаешь, он даст мне шанс залезть в потайной карман? – криво улыбнулся Шадькович. – Подойдет да пульнет незаметно, в затылок или в висок. Как я должен был…

Он осекся, словно намертво подавился словом. Однако Дмитрий понял недоговоренное: «Как я должен был незаметно пальнуть в висок или в затылок тебе».

– Роже – он такой, – хмыкнул Дмитрий. – Он сможет! Флорист, мать его и перемать! Фло-рист!

Он все-таки решил перестраховаться, чтобы потом не проклинать себя за дурость и мягкотелость. Кажется, большевики придумали правило: «Доверяй, но проверяй»? А может, американцы? Какая разница! Хорошее правило. Аксаков не опустил «шмайссер», пока Шадькович не вывернул все карманы, не засучил штанины, рукава и не расстегнул рубашку, дабы Дмитрий смог убедиться в отсутствии подмышечной кобуры.

– Какой же сволочью ты меня считаешь… – пробормотал Шадькович, когда Дмитрий велел еще расстегнуть брючный ремень и показать, что к нему ничего не привешено изнутри – ни револьвера, ни маленького ножа.

– Теперь я считаю тебя всего-навсего простофилей, – утешил его Дмитрий, не нашедший никакого оружия.

И они пошли наконец прятать концы в воду.

Они больше ни о чем не говорили, только работали. А что обсуждать? Надо было как можно скорее сделать дело, чтобы Роже не встревожился задержкой и не нагрянул сюда проверить, как идут дела. Тогда шансы Шадьковича выжить сведутся, по сути, к нулю.

«Пошли со мной!» – хотел сказать Дмитрий, когда все было кончено: обе машины отогнали с дороги, «Рено» Вернера вместе с мертвым хозяином спрятали в расселине, «Ситроен» столкнули в глубокий овраг. Найти его можно было только случайно. Вряд ли у кого-то появится желание спускаться туда, чтобы уточнить, находился ли в наемном автомобиле труп мужчины сорока трех лет, с проседью в русых волосах, хромого на левую ногу.

Да, теперь для всех, кто его знал, Дмитрий Аксаков мертв. Шадькович не самоубийца, он ни за что, никому и никогда не откроет правды. Гаврилов будет знать, что задание выполнено с блеском: уничтожены и Вернер, и Хромой. Если Лидия Николаевна тоже связана с этой бандой, о случившемся узнает и она, а потом и Татьяна. Значит, Татьяна сможет считать себя вдовой…

Ну что ж, тем легче ей будет решиться пойти под венец с Алексом.

А Рита?

Ладно, что толку рвать душу мыслями о невозможном! Татьяна, Рита, Саша, Оля…

Не думать! Забыть!

Дмитрий посмотрел на Шадьковича: тот озирался со странным выражением человека, которому надо броситься в пропасть, а он никак не может решиться. Ну да, ему же предстоит вернуться к «товарищам». Он должен будет рассказать, как прошла операция «Расплата», а заодно – подчистка следов. Он должен будет подробно описать, как принял смерть Хромой. Сможет ли соврать правдоподобно? Поверят ли ему Гаврилов и Цветков?

«Пошли со мной!» – хотел сказать Дмитрий, но не сказал. Кого боги хотят погубить, того они лишают разума. Похоже, Шадькович совсем сошел с ума, если решил вернуться в змеиное гнездо.

– Ты не понимаешь, – сказал вдруг тот, словно подслушал мысли Дмитрия. – У них моя семья. В России, в Пензе. Если я исчезну, их отправят в лагерь.

– Значит, слухи про лагеря – все же не слухи?

Шадькович кивнул, опустив глаза.

Хотелось спросить Шадьковича: все-таки правда, что у него семья в России, или он сказал это лишь ради того, чтобы разжалобить Дмитрия, – но неохота было тратить время на такую ерунду.

– Ну, я пойду, – сказал Дмитрий.

– Погоди, а «шмайссер»? – спохватился Шадькович. – Отдай! Я ведь должен принести его…

Дмитрий усмехнулся, выводя из-за спины висящий на плече пистолет-пулемет и направляя ствол на Шадьковича:

– Ищи дурака! Прощай, Доктор!

Шадькович дернулся…

Ну да, эти клички ведь были только для посвященных, к числу которых обреченный на заклание «мутон» Хромой не принадлежал.

Дмитрий отходил полубоком, не сводя ствола с Шадьковича до тех пор, пока его силуэт не растаял в сумерках, а потом бросился бегом, сильно припадая на ногу. Теперь ее заломило, и ломило все сильней. Значит, дождь разойдется не на шутку…

Ладно, сейчас не до таких мелочей, как боль! Он остановился только на мгновение, чтобы выщелкнуть из барабана револьвера Шадьковича все пули, а потом бросить чужое оружие на обочину. Если Шадькович не дурак, то найдет его. Ну а если не найдет, значит, дурак.

Нужно добраться до Муляна до наступления ночи, иначе можно заблудиться в незнакомых местах, среди полей и гор Бургундии. Боже мой, куда завела его судьба? И куда еще заведет? Может быть, и до России доведет-таки?

Может ли это быть?

Когда мы в Россию вернемся…

о Гамлет восточный, когда? —

Пешком по размытым дорогам,

в стоградусные холода,

Без всяких коней и триумфов,

без всяких там кликов, пешком,

Но только наверное знать бы,

что вовремя мы добредем…

Дмитрий торопливо шел по дороге, и студеный зимний дождь спешил за ним следом.

Эпилог

Где-то в раю, там, где не бывает зимы и вечно цветут яблони… при этом на них отчего-то и яблоки всегда спелые… так ведь в раю же, там никого чудесами особенно не удивишь… Так вот, в сени райских кущ сидели две женщины и один мужчина. Там, внизу, на грешной земле, эти две женщины друг друга терпеть не могли, хотя виделись только раз в жизни. Вся штука состояла в том, что они любили одного и того же мужчину – того самого, что был сейчас рядом, по имени Георгий, ну а он любил только одну из них, Елизавету. Всю жизнь, до самой смерти любил, хотя много лет она жила далеко-далеко от него и ничего о ее судьбе он не знал.

Классический любовный треугольник, словом.

Здесь-то, в раю, никаких треугольников быть не может, а потому женщины больше не ссорились. Посиживали себе под райскими яблонями и терпеливо чего-то ждали.

– Ну вот, уже скоро, – однажды сказала взволнованно одна из них, та, которую называли Лалли. – Может быть, даже сейчас.

Елизавета посмотрела на нее смущенно:

– А может быть, ей лучше пожить еще?

– Она не живет, а мучается! – строптиво ответила Лалли. Если в раю ее нрав несколько и улучшился по сравнению с тем, каким был на земле, то ненамного.

Елизавета кивнула. Все же речь шла о дочери Лалли, ей видней. Мать есть мать. С этим нужно считаться. Да и Георгий обрадовался. Конечно, он хотел бы увидеть и сына, но сын придет еще не скоро. Очень не скоро! Ему еще мучиться да мучиться там, на земле.

Елизавета любила вспомнить земное. Последние годы ее жизни прошли в краю, очень далеком от ее родных мест. Те годы она старалась не вспоминать: слишком много горя испытала. То время, которое она провела рядом с Георгием, было самым кратким, но самым лучшим в жизни. Интересно, а что будет вспоминать та девочка, которая идет вон там, по розовым облакам, приближаясь к вратам райского сада?

В раю, надо сказать, есть одна особенность. Все его обитатели пребывают в том виде, в каком они были наиболее счастливы на земле. Ну а поскольку счастье, как правило, – спутник молодости, в раю так много молодых и красивых лиц. Однако дочь Георгия, видимо, была счастливей всего в раннем детстве. Да ей же годика два-три, не больше!

Георгий ринулся к ней, подхватил на руки. Она хохотала, откидывая черноволосую кудрявую головку.

Лалли смотрела, укоризненно качала головой. Может быть, она сердилась, что дочь не подбежала сначала к ней первой?

Оглянулась на Елизавету:

– Ох, знала бы ты, как я намучилась, рожая эту девчонку! Может быть, именно поэтому я сына любила больше. И еще из-за имени, конечно, из-за ее имени…

Георгий подошел с дочкой на руках, и Лалли наконец-то смогла ее поцеловать.

Девочка обернулась с материнских рук и посмотрела на другую женщину своими черными глазами. Если бы обитатели рая могли плакать, та, конечно, заплакала бы сейчас. Но она улыбнулась.

– Как тебя зовут? – спросила девочка.

– Елизавета. Лиза, – ответила та.

– Значит, тебя назвали в честь меня? – сказала девочка.

Если бы обитатели рая могли плакать…

Примечания

1

Ленин В. И. Полн. собр. соч., изд. 5-е, c. 142—143.

2

La puce – по-французски блоха. «Главный» парижский рынок подержанных вещей называется блошиным рынком, Marche€ aux puce, но французы для краткости называют les puces все постоянные и временные, большие и маленькие «барахолки», которые располагаются рядом с продуктовыми рынками либо на случайно выбранных пятачках и которые существовали задолго до открытия в 1946 году главного «пюса» Франции. – Прим. автора.

3

Так в описываемое время называлась машинистка – от слова «Ремингтон», марка пишущей машинки. – Прим. автора.

4

На улице Дарю в Париже находится храм Александра Невского – самая большая русская православная церковь. – Прим. автора.

5

La voiture – автомобиль (франц.).

6

Искаженное от французского l’homme jeune – молодой человек. – Прим. автора.

7

Деверя (франц.).

8

Моя дорогая тетушка… дорогую кузину (франц.).

9

От франц. le boulanger – булочник.

10

Успех, везение (старин.).

11

Еще один раненый. Да это офицер! (нем.)

12

Один из первых советских автомобилей, выпущенный в 1932 году, имел серийный номер М-1, поэтому и получил в обиходе такое название. Между прочим, уже в 1937 году он вполне достойно представил советское автомобилестроение на Всемирной выставке в Париже. – Прим. автора.

13

Человек войны (лат.).

14

Вилла «Незабудка»… Частное владение.

15

Здесь Роже. Говорите по-французски (франц.).

16

Здравствуйте, Роже, очень рада! (франц.)

17

Прошу к столу, господа! (франц.)

18

Хулиган (франц.).

19

Во Франции так называется полиция, которая действует в сельской местности. – Прим. автора.

20

Бог людей творит, а черт их спаривает (франц.).

21

Хорошо смеется тот, кто смеется последним (франц.).

22

Почтовое отделение (франц.).

23

Называемый также; он же (франц.).

24

Если бы молодость знала, если бы старость могла! (франц.)

25

Надстрочный знак – ударение с наклоном вправо – во французском языке, который ставится над некоторыми гласными буквами и изменяет принцип их произношения.

26

В одном лице (лат.).

Content

Елена Арсеньева
Зима в раю

Из официальной переписки

Из сообщений энского «Рабоче-крестьянского листка»

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Пролог из 1919 года

Пролог из 1924 года Последнее письмо Дмитрия Аксакова жене

Эпилог

Примечания