Николай Басов

Неуязвимых не существует

Не существует самопровозглашенных злодеев, зато самопровозглашенных святых – настоящая армия. И еще сложность в том, что степень зла и добра противоборствующих сторон определяют историки одержавших победу.

Г. К.

Мертвые герои лишаются следующего шанса отличиться.

Ложное утверждение

Лишь победитель утруждает себя, отдавая последние почести противнику.

Истинное утверждение

ЧАСТЬ I

1

Меня взяли в аэропорту. Взяли нагло и неизобретательно. Даже не дали провалиться на явке. Просто еще в самолете вдруг объявили, что нашему рейсу придется пройти особый карантин, который долго не продлится, но во время которого нужно будет сунуться в особенную машинку для определения новых вирусов. Вернее, новых для благословенной Харьковщины, которая борется за освобождение из-под власти Украины, вооруженная высокой мыслью и святой волей его высокопревосходительства генерал-губернатора Килиманада Сапегова.

В последнее время этих вирусов в самом деле появилось видимо-невидимо, так что никого объявление не удивило, тем более что самолет шел из Крыма, где действительно за последние пятьдесят лет вымерла почти треть населения, должно быть, из-за плохой воды. Из Крыма я летел, потому что таков был маршрут, разработанный нашими спецами, предназначенный сбивать с толку всевозможных стукачей, таможенников или контрразведчиков. Они убедили моих командиров, что путь в Волгоград на теплоходе, с троекратной сменой документов и отметками во всех пунктах Волжской Конфедерации, пересадкой на другой теплоход, идущий в Ростов, столицу Донской Федерации, переправой с помощью дружественных нам контрабандистов в Керчь, с довольно рискованным броском в Симферополь под видом бойкого уголовника, что было совсем не безопасно в Крымском ханстве, и наконец, с перелетом бизнес-классом в место назначения, то есть в Харьков, собьет с толку кого угодно. Они так утверждали, и они ошиблись.

Карантин следовало проходить в чем-то вроде томографа, в голом виде, с руками и ногами, зажатыми в специальные браслеты. Уже устраиваясь на столе в позе звезды, я стал догадываться, чем может обернуться дело. Но получилось еще хуже.

Едва я, так сказать, обездвижился, как чей-то весьма решительный голос рассказал обо мне больше, чем я когда-либо рассказывал кому-либо, кроме моих командиров. Но те и так все знали, так что и им я, собственно, не особенно рассказывал. Самое главное, этот голос знал мое задание, которое было сформулировано крайне немногословно – отменить Сапегова.

Потом все смешалось. Меня начинили несметным количеством разного рода химикалиев, внушений, церебротравмошоков, что вызвало такие резкие реакции моего же подсознания, загруженного чувствами вины, грешности и неизбежной, ужасной гибели, что я должен был не просто сломаться, а распасться в труху, в пыль, рассыпаться на атомы. И все-таки они мало чего добились.

Помогли три фактора. Во-первых, у меня было так называемое «обучение смерти». Это очень достоверная, я бы сказал, жизненно верная иллюзия личной смерти. Меня «убивали» из стрелкового оружия, пару раз заставили «задохнуться» в батискафе, опущенном на дно Тихого океана, «замуровывали» в бетоне, «жгли» в дюзах ракетоплана и даже однажды заставили погибнуть от «скорой старости», очень неприятной болезни, которая время от времени поражает наших космонавтов в районе Марса. Конечно, все это было доведено до конца, и все-таки потом я вдруг начинал понимать, что по-прежнему жив и даже, в большинстве случаев, невредим. Как этого добивались, рассказывать долго, да и не особенно приятно, если у слушателя нет склонности к садизму.

Во-вторых, мое сознание было капитально блокировано, и если бы кто-то даже попытался его разблокировать, для этого меня пришлось бы превратить в настоящего мутанта. Разумеется, при условии, что я не являлся им с самого начала – а в этом я совсем не уверен.

И наконец, третье. У меня всегда под сверхкритическим допросом возникает защитная реакция – я начинаю бредить. Что ни говори, а нам, солдатам Штефана, всякие прессинги с пристрастием, пятые и даже шестые степени допросов особенно повредить не способны. Могут, правда, убить, но это уже не так обидно, как проиграть, но выжить.

В общем, как они надо мной ни измывались, как ни тратили высокооплачиваемого времени самых изысканных, на грани искусства, специалистов, но выяснили только мой генокод, мои физические кондиции, что их откровенно порадовало, потому что я превосходил большую часть специализированных мутантов, не говоря уж об обычных людях, и, предположительно, выяснили мое звание. Оно оказалось до смешного низким. На майора – то есть на меня – в Харькове, где генералов, фельдмаршалов и даже генералиссимусов было как собак, не кинулась бы самая завалящая шлюшка, если у нее еще оставались какие-то амбиции.

А потом все успокоилось, меня перестали мучить, оставили издевательства с соленой водой и позволили спать, причем по-настоящему, а не по четверть часа с последующим громовым подъемом. Спустя пару недель райской жизни и выздоровления ко мне допустили даже инспектора. Тот объявил, что статьи у меня будут, без сомнения, политические, а потому он имеет право от Красного Креста выдать мне специальный презент – микротелевизор. Я смеялся полчаса, когда он ушел, потому что в камере моей не было не то что розетки для подпитки аккумуляторов, но даже радиоволны не должны были сюда проникать, так старательно было выстроено это здание.

И каково же было мое удивление, когда, разобравшись с телеком, я вдруг понял, что он подпитывается светоэлементами, и весьма мощными, а волны в мою камеру все-таки проходили. Правда, всего лишь по одному каналу, но я теперь знал дату и год и даже мог определять время суток. Это было восхитительно, как первая любовь, как ужин в «Редиссон-Московия», как победа в войне над Уральской республикой или какими-нибудь другими державами из ближайшего соседства… Как свобода, наконец!

А еще через месячишко я начал учиться думать. Так уж действовала вся эта наркота, что после нее, как младенцу, приходилось заново вспоминать все, что полагается знать взрослому мужчине. И в этом я почти преуспел. Говорю «почти» потому, что наступило время суда. А я и не знал, что подобное в наши времена может случиться. Но вот случилось.

2

Чтобы поддержать церемонии, о которых я прежде только в книжках читал, мне выдали мое дело. Оно было пухленьким, но не очень. Разумеется, с электронным дублированием, так что даже если бы я, памятуя старую романтику, сожрал какую-нибудь особо ценную справку, мне бы ее совершенно идеально восстановили. Кажется, это именно так называется, – когда на тебя могут сотворить безмерное количество компрометирующих документов, и никто никогда не сумеет опровергнуть обвинение, полагая, что они недействительны или фальшивы.

Читая свое дело, я еще раз пришел к выводу, что словоблудие – душа юриспруденции. Там было очень много такого, о чем я и понятия не имел, но что, по мнению прокурора, было вызвано непосредственно мной, и за что я подлежал наказанию. То есть по всем божеским и человеческим законам меня незамедлительно следовало казнить. Без поблажек и оправдания.

Прочитав о якобы инициированных мной эпидемиях массового людоедства, об участии в опытах по клонированию особо выдающихся преступников для получения идеальных исполнителей, о массовых казнях социальных заложников, что изобрел, если не ошибаюсь, еще Ленин в начале XX века, я даже успокоился. На этом фоне ужасов и мерзостей мои реальные грехи выглядели детскими шалостями. После всего, что я действительно сотворил, мне, если я правильно помнил свой послужной список, была уготована прямая дорога в рай и никак иначе.

А вот Сапегов оказался настоящей скотиной, если он обращался со своими согражданами хотя бы приблизительно так, в чем обвинял меня. Хотя, следует принять во внимание, он ведь не из нормальных властителей, или королей, или президентов, или ханов, или председателей Советов, или директоров. Он из тех немногих уголовников, которые поднялись от мелкого рэкета до серьезной власти, прихватив, по случаю, эту самую власть у менее удачливых конкурентов. Было время, когда я думал о нем, как об исключительной персоне. К счастью, это быстро прошло, я попросту решил, что таких, как он, всегда было немало, просто почему-то они по-прежнему нас удивляют, привлекают к себе внимание и даже слегка завораживают.

Так было раньше, когда мелкий громила Сталин стал вождем огромной страны, когда туповатый наркобарон Андресол практически сделался единоличным диктатором обеих Америк, когда электронный воришка Здур Капи отхватил себе настоящую подводную империю в Южной Антлантике, что до него не удавалось никому. Подводные полисы контролировали относительно небольшие участки морского дна, и это обеспечивало всем гидроцивилизациям нашей матушки-Земли немыслимую фрагментарность и ту же свободу, что первопоселенцам в Новом Свете. И даже больше, потому что никакой Новый Свет не идет в сравнение с гидромиром, что скрывается под волнами всех наших чрезвычайно разлившихся за последние три четверти века океанов.

Вообще-то, еще в Москве меня снабдили, должно быть, по ошибке, каким-то докладом, где утверждалось, что гораздо полезнее не устранять Сапегова и приводить к власти его промосковски настроенных конкурентов, которые на самом деле не такие уж и промосковские. Гораздо лучше приручить его, связать взаимообязательствами, подкормить для вида, сначала не очень, чтобы аппетит не пропал, и тайно, чтобы соперники не сразу поняли, что происходит. Но решительно. И якобы это являлось наилучшим решением.

Тогда, во время подготовки к этому заданию, я тоже так подумал. Москва, мои бывшие начальники и командиры, стоило им опробовать этот ход, получали бы возможность вмешиваться во всякие комбинации на территории Украины и даже влиять на кое-какие решения зловредной Киевской рады. Конечно, тут, по моему телику, она называла себя Всеукраинской радой, но это был блеф, как давным– давно любое государство стало блефом.

Нет, конечно, кое-какие ритуалы и символы остались – деньги, гербы, старые знамена, гимны, присяги, пышные титулы, иногда – армии. Но денег было слишком много и выпускал их каждый, кому не лень, гербы ничего не значили, знамена продавались и перепродавались оптом и в розницу, гимны играли оркестры, состоящие из людей, умерших десятилетия назад, присягам никто не верил, а титулы напридумывали уже такие, что даже Император Вселенной встречался, кажется, раз пять только среди известных мне тюрко-славянских стран, и это никого не заставляло вздрагивать. Оставались армии, но и они каким-то образом стали больше походить на наемные банды, автоматизированные, высокооплачиваемые, но все-таки банды, не предназначенные ни для чего другого, кроме как для грабежа сограждан.

Большую часть старых городов контролировал странный симбиотический организм из полиции и преступников, причем где начиналось одно и заканчивалось другое – не могли выяснить даже сами политики. Малые городки были расписаны по принципу средневековых сеньорий за тем или иным преступным магнатом, который очень часто действительно добивался порядка и даже способствовал некоторому повышению качества жизни своих подконтрольных граждан. Вот только в любой момент он мог передумать, затеять войну с соседом или конкурентом, мог обратить всех в рабство или устроить концлагеря, по сравнению с которыми жестокости ГУЛАГа не выглядели рекордом.

И вся эта пестрая, чуть не ежедневно меняющаяся картина властей, силы, авторитетов, договоров, войн, стычек, ужасов, муки, голода, роскоши, идеологий, неизмененных людей и мутантов, то есть нелюдей, роботов, гидроцивилизаций и Внеземелья, технических, биологических, психологических или религиозных революций, вся эта смесь прошлого и настоящего, старых названий и новых, ужасающих болезней, оружия, изобретений, информации, энергии и парапсихологии, ненависти, любви, похоти, популярного и изысканного искусства – все это существовало за стенами тюрьмы, в которой я сидел, и даже мне, майору Московии, разумеется, не простому, а одному из тех, кого по непонятной причине еще полсотни лет тому назад стали называть солдатами Штефана, было ясно, что добром все это не кончится. Даже я соображал, что должно произойти что-то вроде Третьей Великой засухи или Второго Всемирного потопа, чтобы люди образумились и жизнь потекла в правильном направлении – к добру, свету и милосердию.

И еще я думал, глядя в жидкокристаллический цветоквазиобъемный экран своего телека, что, пожалуй, нечего кукситься. Возможно, я сделал ошибку. Ведь напросился же я на это дело почти без начальственных требований, почти без толчков в спину. Мог бы и что-нибудь полегче выбрать, например, попытался бы внедриться в преступный синдикат из Тбилиси, столицы Иверии, где, как доносили сводки, объявился некий стукач, заваливший половину нашей агентуры. Смотался бы за Кавказ, вычислил и грохнул предателя, вернулся к жене, получил очередную премию… Так нет же, позволил уговорить себя на Харьков.

Вот теперь и не хнычь – следовал ответ на все мои невнятные переживания.

Какие-то уж слишком невнятные… Кажется, тюремщики опять начали мне какую-то наркоту подкладывать в жратву. Сгоряча я решил попоститься. Вот только не знал – нужно ли?

3

Солдаты Штефана – нечто такое, что появилось в мире уже в готовом виде, словно нас вытащили из коробки. Когда-то, лет с полста назад, нас было очень много, просто в полицейский участок нельзя было приехать, чтобы не наткнуться на парочку солдат Штефана. Кстати, благодаря журналистам, с той поры устоялся и вполне окреп по отношению к ним враждебный тон, и даже не просто враждебный, а густо замешанный на ненависти. Почему так получилось – я не знаю.

Потом они все исчезли. Чуть не в одно десятилетие, словно корова языком слизнула, и остались лишь какие-то недобитки. Вроде меня. Но со мной-то все абсолютно понятно, я – последний, по крайней мере, в Московии.

Раздумывая над этой загадкой, я пришел к выводу, что на самом деле никогда нас не было очень много, просто всякие оболтусы, которые и пистолет-то держать не научились, называли себя солдатами Штефана, чтобы обеспечить психологическое преимущество в стычке со всякой нечистью. То есть они «косили» под истинных солдат, надеясь избежать худшего. А потом каким-то образом был разработан тест на истинных солдат Штефана, и называться так стало невозможно – оказалось, что нужно быть. Или помалкивать. И мы как бы исчезли, то есть желающих врать стало меньше, это сделалось опасно.

Не знаю, мне самому в этой гипотезе чудится масса дыр, которые никакими догадками не заткнешь, но что-то о себе знать нужно, поэтому приходится выдумывать.

Еще про нас говорят, что те солдаты, которых было много, каким-то образом все перешли в так называемые вольные солдаты Штефана. Что это такое, вообще-то понятно – мы уже не служили в полиции, не служили в спецназе, в особых частях, не входили в списки резервистов, не получали надбавку за риск, за сложность, за массу всего другого, что на настоящей войне подсчитать удается лишь приблизительно. А то, что мы не вылезали из драк, – это факт, который вряд ли поставит под сомнение даже самый предвзятый противник. Разумеется, все вынуждены были признавать, что мы всегда дрались на стороне так называемого порядка, хотя что это такое, наша Всемирная цивилизация забыла, вероятно, более века тому назад. Но в любом случае, мы служили тем, кто пытался сдержать пружину Зла, не дать ей разжаться до предела, пытались уменьшить влияние ненависти, разрушений и самой смерти до сколько-нибудь допустимых пределов. Как оказалось, одержать хотя бы временную победу нам не удалось.

Где-то я прочитал догадку одного дотошного вольнодумца, который утверждал, что солдаты Штефана генетически не могут служить сволочам. Из этого он делал выводы, что за всю историю на стороне бандитов и даже вполне законных, но очень уж жестоких властителей служили лишь самозваные солдаты Штефана, но не оказалось ни одного истинного. Я же решил, если догадка верна, то сразу становится понятно, почему мы в итоге ушли в вольные солдаты, пренебрегая выгодами явственного общественного статуса.

Тот же отгадчик предположил, что сначала у нас было много подчиненных, единомышленников, попутчиков, что сначала мы водили настоящие отряды разного рода людей, возомнивших, что они могут помочь нам построить царство добра и справедливости на этой Земле, в этом мире. Кончилось тем, что попутчики рассеялись, единомышленники погибли, и солдаты остались сами по себе.

Они пошли куда-то дальше, каждый в полном одиночестве, чтобы искать что-то, чего я не понимал. Но теперь к ним никто не приставал, никто не рвался идти с ними рядом, никто уже не хотел строить новый мир их методами, потому что у них осталась скверная репутация командиров, которые теряют своих бойцов, оставаясь при этом в живых. Может быть, поэтому возникло это всеобщее неприятие, переходящее в ненависть.

Или они оказались слишком чистыми для тех, кто думал не о всеобщем благе, но о себе в первую очередь? Думал и предлагал такие методы достижения этого блага, которые нам не подходили…

Было время, я пытался разгадать, что вообще могло обозначаться этим словечком – Штефан? Но ничего не придумал, потому что это могла быть фамилия ученого или одного из техноколдунов, а может, парапсихологов, которых развелось еще больше. Это вполне могло быть название города или местности или древнее прозвище какого-нибудь божества, природного элементала или стихийного явления. Собственно, это могло быть что угодно.

Но какой бы природой этот элемент не был проявлен, главное в нем было одно – умение воевать. Мы, солдаты Штефана, возникли или были созданы для войны. В прежние времена у каждого из нас, помимо имени, было название, определяющее нечто особенное. Когда нас стало очень мало, каким-то образом установилась общая кличка – Рожденные Убивать. Поскольку я остался, по-видимому, последним, это должно быть переведено в единственное число, как бы меня это ни раздражало.

Я много раз повторял эту кличку про себя, ощущая вкус слов на языке, пытаясь, как в медитации, рассмотреть и постигнуть суть предмета, явленного почти единым, бесконечным сочетанием звуков – Рожденный Убивать, Рожденныйубивать, рожденныйубиватьродж…

Но так ничего и не понял. Кроме того, что меня, по всей видимости, все же родила женщина. Знать это было приятно. Приятно быть рожденным женщиной, возможно, даже неизмененной женщиной, а не быть сконструированным из биомеханических аппаратов, клонированным или отделенным от Многоразовой Матки – некой пульпы, бесформенной субстанции, которая как на конвейере производит крошечные эмбрионы.

На самом деле, я не помню, что и как со мной происходило прежде, в детстве, и было ли оно вообще – мое детство. В памяти остались только бесконечные ментальные тренинги под ментоскопом, когда я стал уже вполне сложившимся юнцом, и, разумеется, полный курс Умираний. Все эти тренинги установили следующие специализации – скорость, телепатия и метаморфия. Иногда ее еще называют автоликией – в честь сына Гермеса и деда Одиссея по материнской линии, который был, по сути, вором, но умел менять свою внешность под любого человека, а иногда даже становился невидимым.

Скорость мне развили не очень, поскольку я слишком часто рвал органы своего тела. Телепатия у меня тоже была куда как ниже среднего ментата, поскольку мне не хватало биологической энергетики. А про автоликию и вовсе говорить не будем – мне она должна была помогать лишь менять внешность, чтобы уходить от преследования. Я бы не мог даже «перетечь» в четырехногого бегуна, вроде волка, или быстро нарастить массу, чтобы замаскироваться под мутанта, скажем, весом в треть тонны отменных мускулов.

Помимо этих базовых величин, в меня, конечно, вогнали огромное количество данных о всяких тактиках выживания, о боевых техниках в разных условиях, о полицейских штучках, о противомерах этим штучкам… Чтобы поднять психологическую устойчивость, в меня также механически, как на лазерный диск, записали массу данных по истории, это должно было помочь мне думать в причинно-следственном ряду. Что ни говори, а работа историка совсем не чужда следовательской. В итоге я мог бы, наверное, получить некую ученую степень в среднепровинциальном университете, но не потому, что имею к этому склонность, а потому, что меня так сотворили.

Иной раз, пытаясь оценить ту или иную операцию и взвешивая свои шансы на успех, я приходил к выводу, что солдат Штефана из меня получился, скорее всего, слабый. В старину солдаты Штефана имели по десятку разных специализаций, и это не считалось верхом возможностей. Иные из оперативных штучек они изобретали сами, правда, даже другим солдатам оставалось непонятно, в чем была суть изобретения и как это следовало исполнять. Зато с ними не связывались даже самые страшные из злодеев. А тогда и среди уголовников бывали фигуры вполне легендарные… Или всякое время рождает свои легенды, подобно тому, как земля всегда выносит камни на поверхность, как море выбрасывает на берег пуки водорослей, как разум очищает воспоминания, даже если они стерты и уже ничего не стоят?

Еще про нас рассказывают, что от союза неизмененной женщины и солдата Штефана когда-нибудь родится герой, который что-то там такое обновит. Вероятно, имеется в виду наш мир. Не знаю, в такое я не верю.

Но женщины, особенно неизмененные, с этим считаются и предпринимают соответствующие действия. Иногда это приятно, но чаще создает проблемы.

Итак, мы были созданы для боя за что-то, что можно назвать светлым, неиспорченным человеком, хотя сам термин давно превратился в абстракцию, настолько редко данный объект встречается в нашем мире. И потому умение это сделалось скорее наказанием, чем заслугой или благом. Когда я осознал ситуацию, вероятно, подобно другим моим собратьям, я попытался от этой предопределенности избавляться. Но, приложив немало усилий, кажется, ничего не добился.

Повторяю, сделать это оказалось практически невозможно. Как я уже сказал, нас такими создали, и в этом коренилось наше проклятие. С этим можно было только смириться, но изменить что-либо не сумел бы, скорее всего, даже Всевышний.

4

Суд надо мной проходил в огромном зале Дворца Справедливости. Были допущены журналисты чуть не из трети всех государств, обустроившихся на обширных некогда просторах России. Была и группа поддержки, которая время от времени начинала скандировать какие-то смертоносные обещания или просто вопила от ненависти к Московии и ее наймитам. Под гулкими сводами эти вопли звучали особенно впечатляюще.

Судьи сидели в париках, как на старых гравюрах. Лица у них были сосредоточенными, серьезными, иногда задумчивыми. Это мне абсолютно не нравилось, потому что думать в этой ситуации было не о чем. Это лишь убеждало, что фарс еще не стал самодостаточным, что игра еще не убедила самих игроков и что возможны всплески критических мыслей и общих сомнений в происходящем. Любые сомнения требовали подавления, а это значило, что мои судьи могли впасть в такую дикую решительность, что меня потом за сто лет собрать не удалось бы.

Они могли приговорить меня либо к лишению тела и пожизненному существованию в виде голого черепа, позвоночника и наиболее существенных периферийных нервных тканей, что было вполне возможно в среде гипероксидного физраствора.

Еще они могли приговорить меня к так называемой постоянной пытке. Это значило, что меня через вживленные электроды пытали бы, вызывая самые жуткие болевые ощущения непосредственно в мозгу. Впрочем, сейчас от этого все изуверы мира потихоньку отказывались, потому что жертва очень быстро, всего-то через пару-тройку недель, впадала в кому, а это делало наказание неэффективным. Но я все-таки надеялся на что-нибудь более приемлемое, например, на попытку Сапегова выглядеть демократом, а значит, меня могли выслать на Марс, или продать как подопытный материал каким-нибудь спецам по имплантации, или хотя бы просто изменить личностные слои психики. Жаль, последнее было маловероятно, кто-то из их ментальных гениев дал заключение, подшитое к моему делу, что эту операцию я выдержу, а значит, она не может быть ко мне применена.

Я сидел во вполне красивенькой клетке, сделанной якобы из темных деревянных прутьев. Эти прутки, казалось, новорожденный ребенок мог переломить щелчком одного пальца, поэтому вокруг стояла охрана, играя на нервах окружающих журналистов, предлагая им порадоваться собственной смелости и приблизиться ко мне шагов на пять-семь. И попасть, таким образом, в заложники, буде я попытаюсь освободиться.

На самом деле, через сердцевину этих прутиков были пропущены сверхмощные лазерные шнуры, которые распилили бы мне руку или ногу, если бы я попытался эту клетку сокрушить. Но даже этого было мало моим охранникам. Надо мной вместо потолка клетки висела такая мощная клемма гипнопресса, что при желании невидимый, но существующий где-то поблизости оператор мог меня, наверное, превратить в полного идиота за пару минут, а я бы даже ничего не сумел сделать.

Иногда он пользовался властью, данной ему Сапеговым, и придавливал мое сознание. Я и так едва мог сидеть да слушать, но, когда он включал свою сволочную установку, мне стоило большого труда не завыть, не забиться в конвульсиях, не сойти с ума на глазах всех этих мерзавцев. Жаль, приходилось терпеть и надеяться, что садист за пультом управления не перегнет палку.

Говорить, конечно, я был не в силах. Даже когда мне давали слово, я лишь мычал, и тогда у всех присутствующих складывалось впечатление о диком фанатике, дебиле с отсутствием речевой способности и кровожадном злодее, отказывающемся от всех проявлений судейского гуманизма.

В минуты, когда я все-таки мог хоть на чем-то сосредоточиться, я рассматривал ментата, который служил секретарем суда. Это был не очень даже выдающийся тип мозговика, как их иногда называют журналисты. Голова у него весила всего-то килограммов семь, а это позволяло почти не уродовать ее форму непропорциональными надбровными шишками или слишком далеко отстоящим затылком.

Зато у моего судьи, которая некогда была, кажется, женщиной, голова весила существенно больше, я бы об заклад не побился, но, думаю, на двенадцать килограммов она могла потянуть. Вот это выглядело уже уродливо, даже в парике.

Впервые рассмотрев судей, я вообразил, что этот идиот Сапегов хочет показать всем и каждому, что у него тоже есть умники на службе. И лишь потом сообразил, что его замысел глубже.

В общественном мнении утвердилось представление, что ментаты якобы не допускают неточности и несправедливости при рассмотрении судебных дел любого уровня, что они воплощают в себе всечеловеческую мечту об абсолютной справедливости вообще и совершенной судебной системе в частности.

Раньше так и было, раньше я бы тоже, пожалуй, в это поверил. Но сейчас прогресс высоких биотехнологий и низменной изобретательности дошел до того, что человечество научилось создавать лишь видимость ментатной точности и совершенства. Нет, я не утверждаю, что эти ментаты были подделкой, такое было бы невозможно, фальшивого ментата последний щелкопер из сидящих в зале вычислил бы задолго до того, как мозговик открыл бы рот и заговорил свойственной ментатам скороречью, от которой у нормального человека остается только свист в ушах и полный сумбур в мыслях, которую единственно и мог расшифровать секретарь суда, то есть полументат.

Но в любом случае, я был убежден, что эти ментаты были не те, которых изготавливали в старые добрые времена, а чуточку измененные, ровно настолько, чтобы ошибаться в требуемую политикам сторону. И базовая точность уже не являлась для них чем-то абсолютным, а могла быть скорректирована и даже заказана заранее кем-то, кто имел над ними власть. Почему у меня возникло такое впечатление, я не знаю, но оно было настолько стойким, что даже гипнопресс не мог его вытравить.

И это, помимо прочего, значило, что надеяться не на что, участь моя решена, а судьба будет отличаться от самого скверного решения только деталями. И мне следовало встретить ее, вытерпеть и не расплескать остатков той воли, которую мои тюремщики еще оставили в моем сознании.

Так я и сделал. Ждал, терпел, ни на что не надеялся и встретил решение со всем доступным мне равнодушием. А осудили меня, разумеется, на всю катушку – изменение психики, лишение тела, вечное заточение и вечные муки одновременно.

5

До приведения приговора могло пройти несколько недель или месяцев, это уж как получится. И я не особенно удивился, когда меня посадили к блатарям на эти несколько недель. Стало ясно, если я буду «правильно» себя вести, мне позволят потянуть срок чуть дольше. Все зависело от меня, почти как на воле.

Уголовники были мерзостные, как бывает со всеми до дна опустившимися людьми. Но эти ухитрились опуститься еще ниже, чем можно себе вообразить. Их было штук десять, они неплохо спелись, распределили скромное имущество камеры, иерархию, и сначала со мной даже попытались вести себя пристойно.

Дело в том, что у них уже было кого запугивать. Это был жалкий, худой и в то же время всегда потный, длинный парень со спутанными волосами.

Издевались над ним уже не очень, зубы для удовольствия не выдергивали, пальцы не ломали, на пол запеленутого в простынку не роняли, языком чистить парашу не заставляли. Сначала я даже подумал, что у паренька все-таки остались какие-то связи с волей и он сумел кого-то подкупить из наших надзирателей, а в камере имеется «глазок», который позволяет следить и хоть как-то контролировать поведение этих сволочей.

Но как-то поутру, проверив мысли одного из этих подонков, когда он еще не до конца проснулся, я поразился – они просто потеряли к прежней своей жертве интерес. Им хотелось схватиться со мной, меня сделать объектом новых утех.

Мне оставалось только посмеяться, впрочем, ход был не мой, я просто ждал. Сначала они попытались, разумеется, украсть мой телевизор, но не особенно даже настырно. Если бы я слишком возроптал, надзиратели могли его вовсе отобрать, а этого углашам не хотелось.

Тогда они стали говорить мне разные разности, от которых, по их мнению, у меня должна была стыть кровь в жилах. Потом они принялись на моих глазах мучить потного. Сначала его изнасиловали подряд раз пятнадцать. Под конец он даже отключился, но никто из надзирателей не вмешался, никому до этого не было дела. Я хотел было за него заступиться, хотя все инструкции советуют не иметь с опущенными никаких дел, тем более не заступаться, но потом вдруг понял, что все уже предопределено, и не стал ничего делать.

И в самом деле, к следующему утру он повесился. Тихонько, миллиметр за миллиметром разорвал простыню, сплел короткую, но вполне надежную веревку и удавился на решетке. То, что он должен повеситься, ему заложили посредством гипновнушения, и совсем недавно. Пожалуй, на последнем допросе, не раньше и не позже. А у него уже не хватило сил бороться за жизнь и не подчиняться такому приказу.

Сам факт изнасилования не имел особого значения, его уже столько раз насиловали, что какой-либо неожиданностью для него это быть не могло. И оскорблением тоже. Но теперь у моих сокамерников не было другой живой игрушки, кроме меня. И я стал ждать развития событий с некоторым даже интересом.

Дело в том, что в меня тоже могли вложить пассивное отношение к некоторым неприятностям, например к групповухе за мой счет. И я бы об этом даже не догадался, разумеется, вплоть до решительного момента. С нами, солдатами Штефана, никогда ничего заранее не известно. Хотя, с другой стороны, я свято верил, что перепрограммировать нас невозможно. Но тут уж как выйдет, каждый раз приходилось проверять достоверность этого постулата.

Когда суета, устроенная тюремной администрацией, выразившаяся в не очень старательном расследовании самоубийства, воплями избиваемых для профилактики прямо в камере уголовников, выносом тела и прочими мелкими хлопотами, затихла, вся эта шобла стала поглядывать на меня совсем уж откровенно. Но добрых три дня никто из них на враждебные действия не решался, все-таки про меня им было что-то известно, и они понимали, первый, кто зайдет за ясно видимую всем линию, пострадает больше других.

Но наступил день, когда один из этих гадов, мутант килограммов под четыреста, убийца и грабитель с ряшкой настоящего орангутанга, волосатый и вонючий, как скунс, решился и подгреб ко мне с вытянутыми вперед руками. Я даже не стал спрашивать, чего он хочет. Стоило ему только осклабиться, я влепил в него пяток ударов, от которых закачался бы столетний дуб. Мой противник попытался ответить, но скорость у него из-за избыточной массы была не очень. Даже здесь, в тесной камере, он мог стараться целый год и ни разу в меня не попал бы.

Потом мне это надоело, да и остальная банда возбудилась сверх меры, того и гляди, навалится гурьбой. Тогда я сделал пару обманных движений, а когда орангутанг купился, я залетел ему за спину и одним очень сложным движением перекрыл и разорвал яремную вену, как цирковые силачи разрывают гнилые канаты. Впрочем, нет, канаты как раз рвут действительно силой, мой же прием основывался на скорости. В общем, это не самый известный трюк, скажу только, что скорости, необходимой для того, чтобы кентосами загасить свечку, не коснувшись пламени, в этом случае было бы недостаточно.

Разумеется, его дубленую кожу мне было не пробить, но этого и не требовалось. Внутреннего кровоизлияния вполне хватало для смерти в течение минут десяти или чуть больше. Сделав свое дело, я отскочил назад, чуть запыхавшись, потому что после массированной обработки наркотой всегда теряю форму. А за последние пару месяцев в меня влили тонны самой разнообразной пакости, так что я даже не стыдился, что вынужден дышать глубже, чем обычно.

Как ни глуп был орангутанг, он понял, что я сделал. И еще он понял, что умирает. Из последних сил он дотелепался до двери, стал стучать в нее кулаками и звать на помощь. Определенно, он пребывал в шоке. Он не ожидал такого и не хотел умирать.

Должно быть, последнее и помогло ему выжить, тюремщик его услышал, открыл дверь, а когда сообразил, что случилось, стал действовать вполне разумно. Он вызвал по внутренней связи санитаров и даже попытался пережать место разрыва, хотя его слабые пальцы для этой операции оказались не самым подходящим инструментом.

Когда дурака унесли в лазарет, а всех нас еще разок поколотили, наступил тот самый момент. Охрана поняла, что даже все эти обормоты разом меня на хор не поставят. Требовалось сделать что-то совсем решительное. Они и сделали, то есть приковали меня к койке кандалами. Убедившись, что я распят, тюремщики отвалили, а мы остались.

Вот теперь я казался беззащитным. Чтобы догадаться, как это восприняли мои сокамерники, стоило только посмотреть на их гнусные рожи. Впрочем, я и смотреть не стал, все и так было понятно.

6

Атаковать они решились не сразу, и это давало мне шанс. Вернее, они, конечно, стали вокруг меня топтаться, что-то бурча, обмениваясь многозначительными взглядами, потирая руки, ухмыляясь малоподвижными, вырожденческими мордами, но…

В камере между собой выясняли отношения два вожака. Один был явным громилой, из тех мутантов, которых называют троллями. Огромный, рыжевато-зеленый, с редкой шерстью на груди и спине, под которой виднелась синюшная, как у утопленника, кожа. Такие ребята были не очень скоры на раздумья, но, подумав, как правило, ошибались редко. А это, вкупе с немалой силой, делало их однозначными вожаками самых различных банд.

Второй был из гоблинов, или, как их еще называли на Северо-Западе, клыкунов, за выступающие вперед клыки, визгливость, стервозность и бешеную злобу. Вот эти-то всегда рвались в вожаки, хотя почти всегда у них этот пост доставался женщинам, должно быть, потому, что мужикам не хватало гибкости, способности отступать и думать о других, а не только о себе.

В любом случае, как бы оба ни выглядели, как бы определенно не обозначали свои намерения, они медлили, стервецы, и это было хорошо.

Одной из особенностей метаморфии является существенная прочность костей, иначе они не выдерживали бы скоростных нагрузок, и к тому же здорово разжиженные хрящи. Следовательно, у меня оставался шанс, хотя и не самый явный. Но я попытался его использовать и скоренько, чтобы не опоздать, стал разрабатывать суставные сумки на кистях и лодыжках. Одновременно я принялся наращивать мускулы и в этом случае напрягся так, что чуть вены не рвал от чрезмерно возросшего кровотока.

Левую ногу у меня что-то заколодило, но она всегда была у меня слабее и непослушнее. А вот правая нога вдруг размочалилась как следует и стала вполне уверенно вылезать из кандального зажима. Конечно, кожа сдиралась, как стружка на станке, но это можно было залечить и потом, а вот вторую жизнь даже мне купить было непросто. Поэтому я спешил. Почти так же, только с отставанием в четверть минуты, дело обстояло и с правой рукой.

Я работал так, что пот стал пропитывать мое тощенькое тюремное одеяло, и это сработало против меня. Они решили, что я потею от страха, хотя страха, конечно, никакого не было… Вернее, я был даже благодарен одеялу, которое не давало этим остолопам увидеть, чем я, собственно, занимаюсь. И все– таки я молился, чтобы они покантовались еще немного, еще чуть-чуть…

Я опоздал совсем немного. Тролль вдруг взрыкнул, выпятил грудную клетку и осмотрел своих сторонников таким взглядом, что к нему тут же перебежало двое из колеблющихся. Теперь рядом с ним стояло четверо, включая обычного подхалима той же породы, только поменьше размерами. Тогда клыкун тоже попытался навербовать себе команду, но рядом с ним никого не оказалось, несмотря на его визги и всхлипы, от которых у обычной гиены случился бы обморок. Даже наоборот, те, кто был не очень далеко от него, отошли, чтобы тролль случайно не решил, что они раздумывают – не примкнуть ли к соперничающей группе. Это и разрешило противостояние.

Тролль глупо, подло рассмеялся, хотя смеялся только рот, а глаза оставались неподвижными красноватыми щелочками, вытащил из тренировочных штанов свой член и шагнул ко мне. Никто не оспаривал его право быть первым, но все-таки он оглянулся для верности по сторонам.

Вот этой заминки мне и не хватало, зато когда он решил, что все в порядке, я уже был способен действовать. Выдернул ногу с такой силой, что она издала чмокающий звук, и тут же стал ее закреплять, чтобы она не оказалась совсем как кисель. Это было нелегко – размягчать одну ногу и руки и закреплять другую ногу, но я справился. Вот только пришлось согнуть ее в колене, чтобы дело шло быстрее…

Один из гадов заметил это и нечленораздельно, как почти все мутанты, заорал что-то, но опоздал. У меня уже стала выходить и рука, когда тролль замер надо мной, обшаривая меня взглядом, пытаясь понять, что не так. Я не стал даже сдергивать одеяло: решил, что оно не слишком замедлит удар. И оказался прав.

Удар получился что надо, нога вылетела вперед, как ракета, пробив рыхлую синтетику, словно неровную морскую рябь. И попадание было отменным, член Тролля оказался размазанным просто в лепешку, и это было весьма бодрящим для меня ощущением.

Когда первый из насильников стал отваливаться, на смену ему бросился второй. Конечно, это был клыкун, этот хотел не только перехватить ногу, но и запустить в нее зубы. Есть у этих выродков такой рефлекс, они любят кусаться. Это мне опять помогло. Только он успел прихватить ногу, я выдернул из металлического захвата руку, сумел рывком подтянуть гоблина к себе и тут же, на противоходе сверху, как кувалдой врезал ему кулаком по переносью.

Рука была еще незакрепленной, очень тонкой, слабой. В ней еще не угасли до приемлемого уровня естественные боли перетекания, но гоблин завалился назад, как куль, даже не пискнув. Зато по камере очень отчетливо прокатился треск сломанной переносицы. Я надеялся, что хотя бы пара осколков ушла достаточно глубоко в череп, чтобы задеть мозг выродка, если у него был мозг, но особенно на это не рассчитывал. Мутанты живучи, обычного гоблина одним ударом не пристукнешь.

Потом пошла куча-мала. Кто-то пытался захватить мою руку, чтобы я не очень-то ею размахивал, кто-то понял, в чем дело, и попытался придержать левую, находящуюся еще в зажиме, ногу. Для этого даже откинули одеяло, или разорвали его, я не заметил подробностей… Это было неплохо, совсем неплохо, сейчас одеяло уже стесняло меня.

Какой-то гном под метр с кепкой попытался головой замолотить мне живот…

Вот этого делать не стоило. Я сделал правую руку еще более потной, чем раньше, она выскользнула из лап навалившегося на нее идиота, как масляная, а потом захватил карлику шею, уперся ему в лоб плечом, потому что левая рука по-прежнему не действовала, и поддался вперед. Его шея хрупнула, как веточка с чересчур крупным орехом. Одновременно у меня освободилась и левая рука, как это произошло – не знаю, может, я слишком рванулся вперед…

И все-таки это были опытные насильники и драчуны, они привыкли действовать сообща, кто-то еще раз захватил мне ногу, кто-то повис на плечах, а передо мной, на расстоянии полуметра, возник голый живот еще одного предприимчивого сексопата. Видимо, он решил, что вся эта возня вот-вот кончится и ему лучше быть в полной готовности, тогда ему и достанется раньше, чем остальным… Ему и досталось.

Я не очень долго раздумывал, пальцы левой руки у меня были уже вполне в норме, я просто сграбастал всю мошонку этого гада, каким-то не вполне понятным даже для себя образом повернулся, и весь причиндал оказался у меня в руке. Последние полоски кожи, вен и нервов я оторвал, дернув этот комок крови и слизи на себя. Предприимчивый заорал, да так, что даже мои противники на миг застыли. Потом он еще долго катался по полу, пытаясь руками удержать хлещущую кровь, безостановочно завывая. Он так и умер в сознании, не переставая скулить.

Еще одному из нападающих я просто, не мудрствуя лукаво, выколол глаза, и когда он отвалился, почему-то сразу стало легче. Должно быть потому, что освободилась и левая нога. Я смог не только подняться, но и стряхнуть с себя пропитанное разной мерзостью, разорванное в клочки одеяло.

Теперь ситуация изменилась. Я стоял, мои противники зажались в углу. Их было еще четверо, и они могли драться. Они и собирались драться, я читал это в их глазах.

Но они читали в моих глазах, что это безнадежный для них бой. Если хоть один из них остался бы в живых, он донес бы, рассказал тюремщикам, что тут произошло, а мне не хотелось, чтобы тюремные остолопы насторожились и приняли против меня дополнительные меры безопасности. Это могло осложнить возможность побега в будущем или даже вообще сделать его невозможным. Поэтому я пошел в атаку.

Я давно не дрался и орудовал с удовольствием. К тому же боеспособных было всего четверо, и они не умели даже половины того, что необходимо знать, если хочешь противостоять мне. Поэтому все кончилось очень быстро.

Подводя итоги этой потасовки, восстанавливая ее в памяти, я подсчитал, что еще одному сломал переносицу, только уже не для болевых ощущений, а наверняка ногой, так что у него половина лица оказалась вмятой чуть не до задней стенки черепа. Второму я сломал руку у плеча, а пока он пытался выдернуть и понянчить ее, убил его, замолотив сзади из-под лопатки сердце проникающими, глубинными ударами. Одному я просто свернул голову, а последнему сломал об угол кровати позвоночник у седьмого позвонка.

Потом я огляделся. Кое-кто еще был жив, и это никак меня не устраивало.

Поэтому я прошелся по всем, для верности нанося то удар по желтым точкам, которые самые отпетые хулиганы в уличных драках не решаются наносить, то хитрым приемом разрывая вены, чтобы негодяй истек кровью.

Последним был тролль, который хотел быть первым. Я подошел к нему с опаской, от удара в пах он уже должен был очухаться, на то он и громила. А он по-прежнему лежал, не двигаясь…

Рассмотрев труп как следует, я понял, в чем дело. Попытавшись закричать, он неловко вытянул язык, а свалившись на пол, прикусил его. Он истек кровью от откушенного языка или от болевого шока, вызванного этой травмой. Мне было все равно, он был мертв, и его даже не нужно было добивать.

Прогулявшись еще раз по камере, чтобы удостовериться, что все в порядке, я вымылся из общего тазика, как мог, нашел новое одеяло, привел свою кровать в приемлемый вид и спокойно, никуда особенно не торопясь, вправился в кандалы. Для моих тюремщиков я должен был оставаться единственной, не внушающей ужас подробностью во всей этой камере.

Может быть, кто-нибудь из них вздумает изнасиловать меня, думал я вяло, проваливаясь в сладкую дрему, которая иногда становилась совершенно необоримой после скоростных нагрузок. Тогда у меня появится шанс освободиться и бежать. Я даже взвесил шанс пококетничать с кем-нибудь из них… Нет, не поверят, решил я, а после всего тут происшедшего получится только хуже.

Так я и не стал разрабатывать этот план, когда они пришли. Впрочем, они все равно не дали бы мне такой возможности, потому что, увидев, что произошло, накачали меня химией и опять потащили под ментоскоп. К счастью, это были не искусные следовательские, а грубые, как чурки, тюремные ментоскописты, поэтому мне было вовсе не трудно дать им понять, что драка произошла сама собой, из-за того, что ребята не поделили, кто первым на меня заберется.

Я не знал, насколько это правдоподобно, но все сработало. Меня сунули в блок к политическим заключенным, где камеры были устроены на двоих, и, по всей видимости, несмотря на крутейший приговор, забыли, как забывают старую, ненужную одежду, брошенную под другие тряпки не первой свежести.

7

Камера все определеннее наливалась дневным, хотя и сумеречным светом. Утро приходило в ту точку земного шара, где располагалась наша тюрьма.

Неподалеку, в одной из близких двухместных камер, запела какая-то птица. В ней сидели настоящие супруги. По Брюссельской конвенции какого-то там лохматого года политическим иногда разрешали сидеть вместе даже здесь, в Харьковском централе. Чтобы не прерывать пусть слабую, но существенную возможность рождения еще одного гражданина или гражданки. Впрочем, это теперь происходило очень редко даже в тюрьмах, где, казалось бы, ничем больше и заниматься нет возможности.

Я включил свой телевизор. В такую рань он принимал только оды Сапегову. Что ж, этот негодяй сумел укрепиться и даже создал некую культовую подпорку своей власти. Это никогда не лишне, хотя и глупо – кто же верит тому, что глаголит государственный телеканал? Все ловят то, что говорят соседи… Разумеется, из тех, кто хочет разобраться, а не просто оболваниться.

Голубоглазая дикторша отменных пропорций после очередного захлеба по поводу «отца всех свободных людей нашей многострадальной земли» мельком сообщила дату. Второе апреля 2205 года, значит, в этой тюряге я сидел уже четыре месяца. И никто не торопился приводить в исполнение приговор, значит, кто-то про меня этому харьковскому придурку что-то да нашептал. Например, что приговор – одно, а исполнение – совсем другое. Ну, что же, и на том спасибо.

Конечно, париться в камере тоже не великий подарок, но это и не лишение тела. А если уж на то пошло, то я и сам мог о себе позаботиться. Вот только одна сложность – из этой тюрьмы еще никто не бежал. Пытались многие, но удача не улыбнулась ни одному, так сказать, из дерзких и решительных. Я сомневался, конечно, что за это дело брался хоть один солдат Штефана, но в целом это на статистику не влияло.

Еще одна сложность заключалась в том, что весь этот блок политических просматривался ментатом весьма значительной силы. И не по расписанию, не время от времени, а всегда. Стоило только напрячь мозговые извилины, даже не медитируя, а просто решая шахматную композицию, как тут же невесть откуда возникало малозаметное, но вполне ощутимое для телепатов давление – а кто это у нас такой умный и чем он тут занимается?

До сих пор мне удавалось избежать идентификации как телепата. Иначе меня никогда не сунули бы в этот блок, а попытались выжечь эту способность. А она мне еще понадобится, в этом я был уверен.

Необходимость постоянно следить за собой, не телепатировать на прием и тем более на изучение окружающего пространства, и повлияла на ту драку у уголовников. Если бы я знал, что не попадусь, я бы их усмирил одним внушением и они бы ничего не почувствовали… Нет, все-таки я сделал все правильно, раскрываться до конца нельзя. В моем положении маскировка – единственная защита.

Новости, которые стала перечислять голубоглазая, оказались мелкими, скучными, поэтому свой аппаратик я выключил. С этим телевизором – сплошная морока. Как-то на прогулке муж из семейной пары подошел ко мне и предложил менять время от времени свою жену на этот телевизор. То есть от прогулки до прогулки. Не сомневаюсь, что половина других местных сидельцев согласилась бы, не задумываясь. Но я был солдатом Штефана, для меня усмирить любой гормональный порыв проще, чем сдать мочу на анализ, поэтому я отказался. Главным образом, из жалости к этой женщине. Ее и так сдавали в наем так часто, что она потеряла счет любовникам. Зато, как это называлось в местных протоколах, все происходило без насилия.

Вообще-то, в тех тюрьмах, где этот принцип проводится разумно, где сидельцы находятся в правильном соотношении, все в самом деле выглядит неплохо. Девицы пользуются не только спросом, но и авторитетом, почти всегда сами выбирают себе партнеров, если хотят гульнуть от мужа на сторону, иногда рожают, и нет ни тени издевательств, которые продиктованы именно неустойчивостью психики от чрезмерных воздержаний. Но когда на необъятных землях бывшей Российской империи хоть что-то делалось разумно? У нас было еще три девицы на весь блок, охранять их от мужиков приходилось силой, и не потому, что это считалось аморальным, а чтобы получать соответствующий навар…

Наверху всхрапнул и заворочался мой сокамерник. До того как его посадили, он являлся главой какого-то тутошнего профсоюза. Разумеется, сначала ему впаяли уголовную статью, потом решили, что этого мало, и перестарались – добились пересмотра, окончившегося политикой. Так он оказался тут.

Сейчас, в относительно спокойном окружении, он отсыпался, отъедался и мало-помалу приходил в чувство. Я вообще-то не люблю профсоюзников, почти все из них законченные бандиты. Только орут на митингах или где-нибудь еще, якобы не только за себя, а еще и за других обиженных и угнетенных, им постоянно высокие мотивы подавай. А на деле…

Впрочем, этот был ничего. Я то и дело без всяких телепатических трюков исследовал его ауру. Если делать это квазиконтактным образом, то есть погружать в его ауру натренированные руки, то можно не только составить внешнюю метрику тела, что необходимо для метаморфии под объект, но и узнать общий уровень развития и строй личности.

Здесь нужно кое-что пояснить. Все эти штучки из детективных телепрограмм, когда некий суперсыщик может только пару минут посмотреть на любого человека, и тут же давай перетекать в его личину, – полный бред. Для того чтобы составить очень похожую, хотя и не абсолютную метаморфную копию другого человека, мне нужно часа полтора, а если я в плохой форме, то и до четырех доходит. Абсолютную личину я вообще составить не смогу, всегда найдутся какие-то детали, которые трудно повторить, как говорят искусные метаморфы, «след в след». Потому что это болезненно, потому что исходный костяк иной, потому что генокод разный – да мало ли причин?

И кроме того, нужно не просто смотреть на исходную личность, то есть прототип, а общупать ее как следует руками. Причем в этом, в отличие опять же от всех телеопер, нет ни грана эротики. Это работа не менее трудная и грязная, чем класть битумную дорогу в жару или купаться в нижнем течении какой-нибудь из великих русских рек, например в Оке. Только это «проглаживание» позволяет создать план того, что и как нужно делать со своими мускулами лица, шеи, рук, что делать с пластикой, цветом волос, глаз, кожи, в какую сторону менять психику, какие мысли обозначать как доминантные, какую информацию от прототипа нужно усвоить обязательно, а какую игнорировать.

Кстати, о мышлении. Я не встречал ни одной постановки, где бы изменение личины сопровождалось усвоением информации. А это так же необходимо, как любые другие маскировки. В противном случае, например, стоит встретить хорошего друга прототипа – и каюк. Все слышали про автоликию, и тебя расколят, как гнилой орех.

И все-таки, несмотря на сложности, я решил, что знать внешность этого парня будет нелишним, а поскольку времени было вагон, то постарался от души. Пока он спал, я так его проштудировал, что мог отметаморфить – родная мама не сразу заметила бы подделку. И конечно, я вдосталь покопался в его коре. На запрограммированного стукача он похож не был, но какой-то участок коры был так блокирован, что мне даже страшно за него сделалось. Он ведь был обычным человеком, не очень даже выносливым от природы, а его так приложили.

Звали его Генкой, а в просторечии Джином. За то, конечно, что был он негром. Я не очень люблю негров, должно быть потому, что после Великого Потепления они из своей Африки так ломанулись куда ни попадя, что даже к нам в Московию прорвались. А тут, на Украине, их вообще – как в Европе. Впрочем, вынужден признать, без негров и Московия, и Украина, и другие Русские государства совсем обезлюдели бы. Таких государей бог посылал последние три века, что народ вовсе перестал плодиться.

Но я и хохлов не люблю. Эти оттяпали у нас Крым, Донбасс, среднее течение Дона, половину Ставрополья, подбирались к Волгограду… Но там уже другой коленкор, там Волжская Конфедерация, а с ней даже авантюристы из Киева не решаются связываться. Конечно, хохлы всегда говорили и продолжают говорить, что это их территории, но я не верю. По тем историческим данным, что заложены в мою голову, все как раз наоборот, это они – наша историческая территория. Впрочем, сейчас все так перемешалось…

Джин, как и Сапегов, – полосатый негр. Это такой последний писк моды, когда в результате какой-то операции, не знаю, какой именно, тело парню разрисовывают белыми с черным полосками. Почему-то, как говорят, полоски легко навести мужикам, а вот красивые черно-серые пятна получаются только у девиц. И то, если есть какая-то там склонность.

Интересно, смогу я имитировать эти полоски в полноцветном качестве? Может, усыпить сокамерника и как-нибудь до обхода тюремщиков попробовать? Нет, решил я, это будет типичная тюремная паранойя – делать что-нибудь, только чтобы делать. Я был солдатом Штефана и просидел всего ничего. До настоящей паранойи мне было еще далеко.

Впрочем, кажется, мысли мои уже стали терять связность и последовательность.

8

Проснулся я от кошмара. Вообще-то управлять сознанием во сне не сложнее, чем пользоваться ложкой, но в нынешнего человека столько понапихано, так часто каждого из нас, даже нормального, а не заключенного, промывали на ментоскопе, что никто уже и представить не берется, что там есть. А потому иногда вся эта гадость прорывается и бьет тебя дрожью, заливает холодным потом, окатывает ужасом, от которого, кажется, вот-вот остановится сердце. Или даже начинаешь хотеть, чтобы оно остановилось, лишь бы все это прекратилось.

Сам кошмар я, конечно, выкинул из сознания почти сразу, и очень успешно. Но тоскливое ощущение чего-то необычного, что готово ворваться в мою жизнь, не проходило. Разумеется, есть ребята, которые умеют отменно предугадывать события или искажают причинно-следственные связи таким образом, что им выпадает наименьшая степень испытания или вовсе прет одно счастье, но я не из них.

Я провернул утренний туалет, даже зачем-то побрился, потом снова улегся на койку. Джин спал, как всегда, едва дыша. Если он хотел выспать свои неудачи, то их накопилось немало, и были они тяжелы. Лампочка из коридора давала достаточно сумеречного, но необходимого света. Я раскрыл свой телик, пощелкал тумблерами, не столько даже надеясь поймать канал, идущий от соседних, не только харьковских передатчиков, сколько подготавливая себя к тому, что в конечном итоге остановлюсь на круглосуточной волне нашего Сапегова. Якобы у меня был выбор, и мне оставалось только, как свободному человеку, выявить свое желание. Это была еще одна защитная реакция, появившаяся тут.

Сначала показывали ручьи, потом прошла быстрая передачка о видах весенних красот с флаера. Вид был не очень, лес стоял, как редкая щетина, поля даже издали казались грязными, а отдельные домишки представлялись такими беззащитными, что хотелось накрыть их чем-нибудь металлическим, например кастрюлей. Наконец привычно-знакомая красотка в соблазнительном, по мнению этих харьковчан, виде начала читать новости.

Какой-то оппозиционер из хохлов опять высказался за Сапегова, но враждебный представитель Киева откомментировал, что войны не будет. Чтобы понять связь между этими репортажами, следовало знать предысторию, я не знал и не заинтересовался. Потом стали говорить, что голод Харьковщине не грозит, потому что дрожжевые чаны дают достаточное количество зимовила, чтобы даже самых неимущих наградить продуктовыми карточками. Если зимовила полно – зачем карточки, захотелось мне спросить кого-нибудь, но никто не подвернулся. Потом бодро показали какую-то дамбу. Весенние паводки оказались в этом году выше обычного, старые сооружения смыло, на ликвидацию аварии брошены силы тех, кем общество может, не задумываясь, пожертвовать.

Это было понятно – дамбы, уголовники или даже мы – политические. Непонятно, почему в кадр не влез ни один экскаватор, ни один ленточный транспортер, почему не было видно даже шагоходов? Значит, дело плохо, людей мало, техника не проходит, таскать гравий и песок нужно чуть не вручную. И это настолько опасно, что решили на дополнительную оплату за риск не разорятся.

Так и оказалось. Построение этим утром было всеобщим, до завтрака, охрана посильнее обычного раза в три. Простояв почти час, мы удостоились лицезреть крохотную, весом килограммов в сорок, старушку с совершенно седыми волосами. Не нужно быть сыщиком, чтобы понять, что мы видим одного из вышедших в тираж космопроходцев, их программировали такими мелкими, чтобы не таскать в ракетах чрезмерные запасы кислорода, воды, пищи и усложненные системы жизнеобеспечения. А перегрузки они выдерживали за счет специальных скафандров, силовых полей и гравитационных компенсаторов.

Старушка побродила между нами, пощелкала по ноге хлыстовым парализатором. Подумала, потом голосом высоким, как у летучей мыши, спросила, кто из нас умеет обращаться с шагоходным погрузчиком. Могла бы не спрашивать, при допросах на ментоскопе все выяснили, и не только это, к сожалению.

В общем, она оказалась не совсем тюремщицей, хотя и привыкла работать с такими отпетыми негодяями, как бывшие политические головорезы. А впрочем, зря я иронизировал, космос есть космос, люди, которым удавалось там выжить, возможно, видели такое, что не боялись не только нас, но вообще отучались испытывать какой-либо страх.

Так или иначе, тех, кто действительно был годен для этой работы, вытолкали по списку, который зачитал диктор по громкой связи, и нас погрузили в автофургон. Ехали мы часа два, не больше. Потом вылезли.

Двор, огороженный колючей проволокой, три стальные переносные вышки, которые можно разобрать и переставить на новое место. При всей внешней хрупкости, они выдерживают осаду, как хороший укрепрайон, не только со стрелковым оружием, но с вполне серьезной, тяжелой техникой. Потом нам показали шагоходы.

Их выдумали лет двести назад и до сих пор лепили почти в неизменном виде. Это такая прямошагающая штука, с металлическими лапами, вытянутыми вперед, способная удерживать на весу тонн по семь, переносить тонны по три, и вполне послушная оператору. Ему полагается вставать в центр условного брюха, присоединяться к ножным манипуляторам, надевать на запястья и кисти ручные манипуляторы и регулировать голосом некоторые простейшие механические функции. Считалось, что на этой бандуре в пять метров ростом и почти десяти тонн весом можно пройти по болотам, благодаря особым растопыренным ногам, можно вскарабкаться на гору, применяя встроенные лебедки, а при некотором умении не помять банку с колой, если тебе нужно утолить жажду, но свои руки вытаскивать из манипуляторов лень.

На самом деле, мастеров, которые исполняют подобные трюки, очень мало. Обычные операторы, вроде меня, умеют шагать, носить, не падать на кочках и даже не всегда знают, какие силовые характеристики в твоей машине остались после нескольких часов работы.

Нас поодиночке загнали в погрузчики, а потом сделали такое, что даже видавшие виды уголовники занервничали. Каждого из нас пристегнули к машине уже известным мне кандальным устройством у рук и ног, но вдобавок обхватили широким цепным зажимом в поясе. Потом мы отправились на дамбу.

Охрана была всюду, куда только не «упадал» мой взгляд, – кажется, так иногда выражались харьковские стилисты в литературных телепередачах. Особенно подобные штучки любили типы, заботящиеся о чистоте языка и протестующие против его замусоривания неметчиной, англицизмами и типичными московскими оборотами.

Их было действительно очень много. Я даже подумал, если бы этим бугаям, из которых почти все были силовыми мутантами по триста килограммов весом, вместо доспехов вручили тачки или хотя бы корзины с землей – дело пошло бы быстрее. Но тогда, не исключено, некоторые из нас попытались бы удрать. Ведь от свободы, такой близкой и почти доступной, нас отделяли только кандалы…

Потом мы увидели дамбу, и я удивился, почему отсюда не бегут даже охранники. Зато стало понятно, почему сюда притащили нас.

Дамба оказалась практически разрушенной. Широкая дыра в десяток метров шириной, через которую перетекал поток, больше всего напоминавший речку. Но помимо того, что к югу от дыры тянулось водохранилище глубиной метров двадцать, а с другой стороны имелось столько же метров пустого пространства, что обещало нескучное, но безусловно смертельное падение на острые камни, на подходах к этой дыре качались, словно гнилые зубы, еще два широких участка дамбы. По ним не то что на шагоходах, по ним пешком пройти было страшно. А использование какой-либо техники вообще обещало немедленную смерть.

И все-таки мы пошли. По очереди, как игроки в русскую рулетку, мы носили бетонные шпалы, пытаясь забить ими дыру, считая каждый поход туда лишь временной отсрочкой. Так и случилось ближе к вечеру, когда до конца смены, как нам обещали, осталось часа два.

Сорвался молоденький, лет двадцати паренек. Ближний к дыре участок дамбы закачался, один его край обсыпался, как будто построенный из песка, и шагоход скатился в ледяную, раннеапрельскую воду водохранилища. Парень даже не пытался высвободить руки и ноги из манипуляторов, они-то почти не держали, выбраться из шагохода было несложно и недолго. Кандалы – вот была причина его смерти. Прикованный к машине, зная, что помогать ему никто не будет, паренек даже не пискнул, ушел под воду и быстро, чтобы не мучиться, выдохнул воздух из легких. А может, он был даже рад такому повороту событий.

Охранники тут же забегали, откуда-то вытащили тягач, запустили вниз, под воду, добровольца в аквастате, и через четверть часа шагоход уже выволокли на дамбу, как игрушечного робота на веревочке. Заключенный висел в манипуляторах и погубивших его стальных петлях, как безвольная груда тряпья. Его вытащили, отложили в сторону, чтобы составить акт, а машину отправили на дозаправку. Пребывание в воде существенно разрядило аккумуляторы.

Потом мы передали машины ночной смене таких же бедолаг, нас построили, сковали по двое и отвели в барак, устроенный в центре площадки с вышками. Как ни хотелось есть, как ни были мы измучены непривычной работой и страхом неожиданной, бессмысленной гибели, я все-таки нет-нет да и осматривался по сторонам.

Собственно, шансов сбежать было немного, но больше, чем в тюрьме. Вот только нужно было действовать согласованно и как минимум из двух точек. Надежд, что Джин поможет, было мало, он был скверный солдат. Я знал это наверняка, ведь познакомился с ним во время манипуляций с его аурой, будто мы дружили с рождения.

Потом нам выдали ужин. А двое самых забитых заключенных сходили куда-то, притащили надувные матрасы, раскидали их прямо по сырой, весенней земле, разложили грязнейшие, вшивые спальники, разумеется, без намека на гигиенические вкладыши, и нам скомандовали отбой.

Когда стало совсем темно и тихо, я решился и быстро, так что и сам это едва заметил, выбросил телепатический щуп, стараясь понять, следят ли за нами ментаты? Ничего не понял, попробовал еще раз, чуть дальше. Снова ничего, значит, мой план можно было выдавать и простому человеку, который не умел создавать ментальные маскировки, не умел прятать задуманное, а умел только явственно и отчетливо соображать на заданную тему.

– Джин, ты драться умеешь?

Мой шепот, хотя он прозвучал очень невнятно, показался мне самому едва ли не колокольным звоном.

– Нет, а что?

– Отсюда можно удрать.

– Не верю. Ты откуда-нибудь уже убегал?

– Только на полигоне. Но я и не попадался.

– Тебя учили удирать из таких тюрем?

– Это не тюрьма, из тюрьмы бежать сложно. Отсюда – возможно.

Он перевернулся на спину, посмотрел в низкий, темный потолок. При желании его мысли можно было бы прочитать, будто он их высвечивал фонариком в темноте, как в старых кинотеатрах высвечивали кино.

– Хорошо, попробуем. Но если меня… – Он замялся. Если бы не его блокированный участок сознания, я был бы спокоен. А сейчас даже слегка разволновался, что и как он скажет? – Если меня убьют, обещай, что отомстишь.

– Как и кому? – Я подумал, может, стоило влезть в закрытый участок его сознания и все выяснить? Нет, у него будет ментальный шок, а завтра он мне нужен боеспособным, как хорошая бомба.

Вероятно, мой вопрос показался ему глупым, он даже поморщился.

– Нужно завалить Сапегова.

Собственно, затем меня сюда и прислали. Но дело провалилось, и хотя сначала харьковчане пылали деланной, показной ненавистью, сейчас отношение ко мне ощутимо менялось. Тем, кто не прошел курса подготовки, это было трудно объяснить, но я-то видел, что через пару лет меня вообще могли по обмену вернуть в родную Контору.

Хотя, конечно, могли и не вернуть. Могли сделать все, что пожелают, например, попросить харковчан ликвидировать меня при попытке к бегству, чтобы кого-то наверху не мучила совесть. А потому удирать, если была возможность, все-таки следовало.

– Клянусь.

Должно быть, я увлекся и начал говорить чересчур громко. Или это слово не умел произносить шепотом, в общем, из какого-то угла кто-то заорал, как резаный, чтобы мы трахались потише. Это привело меня в большее соответствие с действительностью. Очень тихо, чтобы никто, кроме Джина, не расслышал меня, я объяснил, что и как нужно делать. Джин испугался, а потом и вовсе попробовал отнекиваться. Тогда, пользуясь тем, что столько раз работал с ним пассами, я сделал ему легкое внушение. Это не был какой-то ломовой приказ пойти и погибнуть или освободиться. На такие вещи люди трусоватые реагируют по-разному, он, наоборот, мог вскочить, побежать к охране и выдать меня. Я просто усилил его веру в успех, и он заснул почти довольный.

Я не спал гораздо дольше. Джин мог ошибиться и мог даже погибнуть. Мне же не хотелось ошибаться и тем более погибать. Это было бы совсем не по-штефански.

9

Сигнал Джину я подал незадолго до обеда. Как бы мне хотелось попробовать, просчитать время, убедиться, что все реально и выполнимо, может быть, даже потренировать роли и исполнение… Но пробовать тут не годилось, следовало действовать или ждать. Ждать я уже не мог, почему-то мне казалось, чем дольше я проваландаюсь, тем меньше у меня будет способность к сопротивлению. Ресурс времени тоже следовало учитывать.

Почти все время мы подсыпали железобетонные блоки и крупный, самоцементирующийся гравий с наполнителем в ближайшую из промоин и добились некоторого результата. Такого, что один из охранников подошел к самому началу дамбы и остановился почти в трехстах метрах от остальных, и к тому же в довольно закрытой зоне. А это значило, что очень быстро остальная охрана в происходящем не разберется.

Этот парень был из молодых, скорее всего, очень старательный. Он и вчера всюду совал свой нос, везде поглядывал, очень любил покомандовать. Особой жестокостью не отличался, но действовал ретиво, а это сейчас меня бесило больше всего.

На нем сверкали темные, не бросающиеся в глаза доспехи, и это тоже работало в нашу пользу, быстро отыскать его не сумели бы даже вооруженные инфракрасными очками наблюдатели, тем более что на самом деле такой сложной техники тут ни у кого не было, она просто не нужна. К сожалению, доспехи оказались мощными, легко их не продавишь. Но они и весили сотню килограммов, мне такие в жизни не поднять, так что очень уж резво этот парень бежать не сумеет.

Я вообще не понимал увлечения наших охранников тяжелыми, очень жесткими доспехами. От кого они в них прятались, от безоружных заключенных? Но заключенным полагается бегать, то есть маневренность, легкость на ноги для них гораздо важнее, чем личная безопасность… Но так уж у харьковчан повелось, и не мне было протестовать. Наоборот, я был им втайне благодарен за то, что они вообще не вылезали из своих личных броневиков.

Правда, было одно соображение, которое как бы обосновывало эту тяжесть – на правую конечность половина наших охранников наглухо примонтировала скорострельные пулеметы системы Штольца-Гатлинга. Это были довольно мощные девятимиллиметровки, с поворотными стволами, со скорострельностью от одиночных до 1200 в минуту. Они могли бить и разрывными, но, кажется, разрывными охранников все-таки не снабжали, считалось, что это не оправдано. Отдача во время полной очереди возрастала до полутоны, а это значило, как бы сильны ни были наши мутанты, только в усиленных доспехах, в которых следовало упереться как следует в землю, и можно палить.

Левая клешня у выбранного нами охранника была пустая, он оставлял ее, чтобы выкурить сигару или глотнуть из фляжки чего-нибудь подкрепляющего дух и тело. Еще он мог доставать ею четырехствольный стандартный гранатомет из кобуры у плеча. Эта штука была очень похожа на большой четырехствольный пистолет тех времен, когда еще не изобрели револьвер, только эти сорокамиллиметровые гранаты пробивали даже те доспехи, которые носили охранники. Ясно было, что эта пушка предназначалась как раз для тех вертухаев, которые вздумают помогать бежать кому-либо из заключенных. А вот это мне уже нравилось, потому что эта штука могла не только остановить мнимого предателя, но и справиться с остальными.

С остальными обстояло вот как. На пригорке, где охранники обычно держали главных наблюдателей, стояло еще трое. Это были довольно беспечные ребята, и к тому же они находились чересчур далеко. Чтобы спуститься по откосу, требовалось время, к тому же я сомневался, что они все призовые стрелки.

На технической площадочке перед тем местом, где мы загружались бетонными блоками, стояли еще двое. Один – очень странного вида, но у меня не получилось к нему приглядеться как следует, а второй – я понял это, едва мы начали работать, – был заколот до одури и время от времени добавлял к прежним дозам новые порции. Это был еще один фактор удачи, который я решил использовать. Конечно, я не знаю, сыграет ли наркота в жилах нашего охранника свою роль, но очень на это надеялся.

Итак, незадолго до обеда я, следуя за Джином метрах в сорока, демонстративно опустил плечи. Этот трюк я подсмотрел вчера. Оказалось, что пластика очень уставшего человека начинает сказываться на движениях шагателей, они как бы нетвердо держатся в поясе, не до конца выпрямляют «ноги», и слишком низко опускают «руки», так, что это даже мешает им идти. Вот такого предельно заморенного работягу я и изобразил.

А это значило, что Джин должен изобразить совсем одуревшего от жары или усталости лопуха, который, вместо того чтобы идти в общей цепочке, попытается сачкануть прямо под носом охранника. Психологически это было слабым обоснованием, но я надеялся, что сразу наш самый старательный контролер стрелять не станет.

Попутно я начал перетекать. Выскользнуть из поясного зажима, да еще на ходу – это не из свободных кандальчиков на кровати руки вынуть. При желании руки и ноги мог вытащить даже приличный уголовник, который умел кости из сустава вынимать и терпеть при этом боль. А вот вытиснуть через жесткую подпругу свой таз, который, как известно, вынимать не из чего, потому что именно к нему остальные кости и прикрепляются в нашем организме, – это было проблемой.

Поэтому все утро я размягчал боковые оконечности бедер, и это было еще одним фактором, заставившим нас с Джином не торопиться.

Вообще-то, размягчать кости – очень трудно и больно. Но я постарался как следует. Когда я выдернул на ровном участочке, изобразив полное истощение, ноги из ножных манипуляторов шагателя, а потом подтянулся на руках, бедра прошли в стальное, застегнутое на замок кольцо, как миленькие. Правда, когда я сдвинул сам зажим и попытался вернуть ноги в манипуляторы, чтобы идти дальше, мне пришлось почти минуту бороться с темнотой перед глазами. Уж очень болезненно все это оказалось.

Но мне нужно было справиться, и более того, очень скоро мне предстояло бежать, да еще как. Поэтому я срочно, как только мог, начал уплотнять свои кости, надеясь, если что-то получится не так, исправить ошибки позже. Но, в общем, это и не очень было нужно. Потому что я уже не успевал.

Джин, покачиваясь, как пьяный, свалил свои блоки на том участке, где они были уже и не нужны. Наш проницательный охранник тут же принялся что-то орать на него через свой матюгальник. Джин задрожал, его рожа стала почти серой за прозрачным забралом шагателя, он очень был похож на испуганного дурачка в этот момент… Он в самом деле испугался, потому что сейчас должен был или освободиться, или умереть. Но охранник думал иначе. Он продолжал орать и сделал непонятный жест.

Джин изобразил, что понял этот жест, как приказ подойти, поднял по инструкции «руки» вверх, сложил «пальцы» воедино, чтобы не напасть на охранника, например, сдавив ему конечность или пушку, и зашагал вперед. Я находился с другой стороны вертухая метрах в тридцати. Это значило, что бежать мне придется совсем немного. По крайней мере сейчас, чтобы раздобыть себе оружие.

Охранник опять закричал и сделал жест, требуя, чтобы Джин валил дальше, работал, как все. Но это не входило в наши планы. Поэтому Джин что-то захныкал, сделал вид, что суетится, разумеется, так и не опуская свои стальные клешни, и подошел к охраннику еще на пяток метров.

Это было уже трудно выдержать вертухайской натуре. Наш паренек в доспехах скакнул вперед, оказался в паре метров от Джина и хлестнул его легким электрическим разрядом. Это было не опасно, стальная конструкция работала как громоотвод, но психологически вполне срабатывало. Вот только Джин, вместо того чтобы заныть и удрать в цепочку работяг, опустил на плечи начальника одну из своих клешней. И попытался, так что даже сервомоторы взвыли от нагрузки, вдавить его в землю.

Распускать «пальцы» было слишком долго, парень успел бы выстрелить. А вот так надавить сверху, когда «руки» были уже заранее подняты, оказалось делом быстрым. Джин это понимал не хуже меня и старался изо всех сил.

А я тем временем выдергивался из манипуляторов так, что даже кожу сдирал на костях. Потому что теперь действовать предстояло мне.

10

Пробежать мне нужно было метров сорок или чуть больше. Но если кто-то попробует сказать, что это ерунда, я, не задумываясь, пущу в ход кулаки. Эти сорок метров на размягченных костях были едва ли не самыми трудными в моей жизни, а меня немало погоняли инструкторы самой разной квалификации, из которых были и отъявленные садисты, – я знаю, что говорю.

Так или иначе, когда Джин опустил свою «руку» на голову или плечи охранника и надавил так, что почти вогнал его в землю, я выскочил из своей машины и рванул вперед. Я почти добежал, когда вертухай ударил из своего пулемета. Разумеется, под таким прессом повернуться к Джину он не сумел, а так как пулемет был приварен к его руке намертво, он не попал, но очередь привлекла к нам внимание. И я почувствовал, скорее даже кожей, чем мозгами, что потекли какие-то миллисекунды, за которые я должен успеть победить, или они станут последними в моей жизни.

Именно это понимание времени всегда делало меня очень быстрым. Или я путаю – именно возможность включить ненормальную для обычного человека скорость позволяла мне ощутить каждое из мгновений с особой ясностью и совершенством?.. Например, несмотря на боль, когда я бежал, мне очень явственно пришло в голову, что нормальный человек от такого давления давно сломался бы в поясе, но мутанты такие крепкие, что даже этот, не самый силовой из них, несколько тонн вполне выдерживал. К тому же доспехи так устроены, что они в целом изрядно укрепляют позвоночник, и он даже не согнулся в борьбе с Джином.

Цепочки заключенных начали разбегаться кто куда, увеличивая суету и привлекая к себе внимание остальных охранников. Поэтому выдернуть гранатомет было несложно. Охранник и сам, кажется, смотрел не в мою сторону, и все вышло довольно легко.

Когда оружие оказалось у меня в руках, лапища вертухая, закованная в латную перчатку, скользнула мимо, к уже пустой кобуре, должно быть, он что-то почувствовал. Но он промахнулся, и это меня порадовало – как ни был я слаб и размягчен, а все-таки опередил его. Прежде чем охранник понял, что происходит, я отбежал вбок, чтобы Джин не оказался на линии огня, и разумеется, чтобы самому не попасть под огонь вертухайского пулемета, прицелился в район чуть более слабой, подмышечной брони и надавил на гашетку первого ствола.

Ударная волна оказалась сильнее, чем я ожидал. Она отшвырнула меня на пяток метров… Зато когда я поднялся, все было, кажется, в порядке. От ретивого служаки осталась лишь нижняя часть туловища, верхняя же просто разлетелась на кусочки, превратив его в подобие вазы, от которой осталась только половина. К тому же самая ценная, потому что именно на этой нижней половине находились ключи от поясного замка Джина.

Пулемет уже не стрелял, наступила какая-то почти неестественная тишина… Вернее, конечно, где-то на холме орали матюгальники других охранников, в другой стороне голосили разбегающиеся заключенные, но поблизости не оказалось ни одного источника шума. Или я немного оглох?

Я сорвал с пояса мертвого охранника ключ от замка и, прицелившись чуть лучше, чем обычно, бросил его Джину. Тот уже ждал, он вытащил свои руки из манипуляторов и смотрел на меня бледный, но еще более решительный, чем прежде. Правда, губы у него тряслись, белые полоски почти слились с черными, а в глазах читалась мольба не промахнуться. Но я тоже опасался, что он может промахнуться, и потому все окончилось удачно, он поймал ключ, я успел ему крикнуть:

– Захвати его, еще кого-нибудь раскуем!

У меня никого не было на примете, я просто выполнял инструкцию, рекомендующую организовать побег как можно большему числу заключенных, потому что тогда легче уходить от преследователей. Джин кивнул, он не знал деталей, но соглашался выполнять мои предложения.

Потом я рванул к площадке, где находились машины, где мы нагружались материалом для дамбы и где еще двое охранников старались уразуметь происходящее.

Вообще-то, как только я вылетел на открытое пространство, я оказался под прицелом пулеметов тех ребят, которые торчали на холме. Но я бежал вперед, ощущая тугую боль в ногах, стиснув зубы, чтобы не орать во время бега, хотя мог бы и орать – никто меня не слышал… Я бежал, а в меня так и не стреляли.

Лишь когда я преодолел почти треть тех трехсот метров, что отделяли меня от машины, я понял, что в голове вертухаев просто не укладывается, что один из заключенных может освободиться от поясного зажима, и потому они не рисковали стрелять, побаиваясь попасть в кого-нибудь из персонала или даже в своего приятеля без доспехов.

Но все хорошее всегда кончается. Должно быть, кому-то из этих козлов пришло в голову, что ни один из их вертухайской команды не может оказаться тут без доспехов, что обслуга дамбы должна носить яркую желтую форму и что никто, кроме как заключенный, не будет убегать так быстро в нужном направлении – к машинам. И тогда сверху ударил один из пулеметов. Его очередь прошла всего в полуметре от меня, мелкие камешки довольно противно обдали мои ноги, и я даже покатился по земле.

Оказавшись в какой-то ямке, я уразумел, что она вовсе не прятала меня от всех опасностей мира, но каким-то образом скрыла от того бугая, который пер мне наперерез. Я пригляделся и глазам своим не поверил. Это был тот самый заколотый охранник, который, переваливаясь, как линкор во время шторма, поднимая тучу пыли, несся к основанию дамбы, то и дело постреливая в воздух, должно быть, себе в поддержку. В своем затянутом наркотой представлении он казался себе очень воинственным и неуязвимым.

Я думал иначе. Он находился уже метрах в тридцати от меня, да еще чуть сбоку, когда я поднялся на ноги. Но поднявшись, тут же присел в эдакий шпагат, подложив под себя правую ногу, согнутую в колене, а левую вытянул назад для лучшей опоры. Эта позиция обеспечивала человеку наивысшую устойчивость при выстреле. Обеими руками я стиснул гранатомет, поймал в прицел заколотого и выстрелил.

Он тоже выстрелил, но чуть раньше, чем следовало, потому что не успел повернуться ко мне, и очередь из его пулемета легла правее, метрах в десяти. Но с другой стороны, если бы он стал ждать и довернулся до конца, он вообще бы не успел выстрелить, потому что мгновение спустя, когда я поднялся с земли, снова отброшенный отдачей, он уже лежал неопрятной кучей на земле и горел, как дымный, сыроватый костер.

Я снова рванул вперед и чуть вбок, пребывая в твердой уверенности, что для этих тугодумных мутантов все творится слишком быстро. Они еще несколько секунд будут рассматривать горящего приятеля, и даже если не захотят скорбеть по нему, то по крайней мере припомнят его имя. А эти секунды я собирался использовать на всю катушку.

Конечно, в идеальную позицию – с обратной от охранников стороны сваленных в кучу бетонных блоков – мне прорваться не удалось, через пару секунд снова кто-то полосовал рядом со мной воздух из пулемета, но до последнего из охранников на площадке с машинами мне осталось метров семьдесят. А это для моей пушки все равно подходило.

Я прицелился в него, но что-то помешало мне выстрелить. И я ждал, медлил, разглядывая своего противника через прицел, пока не пришла пора сматываться от очередей, которые с холма исхлестали все пространство, где, по идее моих противников, я должен был находиться.

Дело было в том, что этот парень не торопился. Он не очень спешно подкатил к краю охраняемой площадки, выдвинул какой-то из прицелов, разглядывая своего заколотого, а теперь погибшего приятеля, постоял, словно пожалел, что они так и не доиграли партию в нарды или наоборот, порадовавшись, что теперь не придется отдавать грошовый должок за выпивку, убрал оптику на затылок, а потом принялся крутить головой, оценивая ситуацию и высматривая меня.

Это было не просто тупоумие, это была какая-то невероятная, невиданная уверенность в своей силе, и настолько убедительная, что требовала внимания. По крайней мере, стрелять с бухты-барахты в него мне расхотелось. Я стал присматриваться, раздумывать и оценивать его всерьез.

Это и в самом деле был огромный мутант, таких я прежде не видел. В нем было килограммов под пятьсот живого веса, а в доспехах он выглядел просто как динозавр, которому ничто не может бросить вызов. Даже стандартное оружие в его лапах казалось игрушечным, и что странно, пулемет Гатлинга у него не был приторочен намертво, а держался в специальных скобах, и снизу торчала даже прямоугольная рукоять, которую он сжимал в кулаке, словно обычный автоматик. Доспехи у него были толщиной в пару сантиметров отменной стали, так что голова, имевшая почти нормальный размер, казалась крохотным пупырышком между могучими, невероятными плечами.

В общем, на него стоило посмотреть, но, налюбовавшись, я все-таки преодолел неуверенность, зашел слева, хотя чрезмерного преимущества мне это не давало, ведь он крутил своим пулеметом так же легко, как девицы крутят веер, поймал его на мушку и выстрелил. Удар в поясную пластину, поближе к его гранатомету, несомненно полному примерно таких же цацек, какой я в него пальнул, рассыпался таким взрывом, что даже я на расстоянии тридцати метров чуть не взлетел в воздух. Но когда пыль с дымом улеглась, я понял, что гранатомет так и не сдетонировал, а парень не только жив, но и собирается подняться на ноги, одновременно выискивая меня своим пулеметом.

Я нырнул за крохотный бугорок, прокатился, поднялся на ноги, пробежал метров сорок ближе к машинам, понял, что сейчас меня начнут загонять в ловушку огнем с холма, и сделал самую трудную вещь на свете – побежал назад. В бою возникает какая-то инерция, если ты только что убежал от чего-то или кого-то, то даже повернуться туда, откуда грозит опасность, очень трудно, а бежать от свободы и вовсе… Но я все-таки смог. И это оказалось правильно.

Парень уже собрался меня преследовать и пер вперед, мне наперерез, как лавина. Да только я за всей этой пылью, поднятой пулеметами с холма, да и его собственными упражнениями в пальбе, уже стоял метрах в двадцати от него и сбоку, что снова давало мне возможность прицелиться, не попав под его огонь… Отсюда, с такого расстояния, я увидел крохотный просвет между главной кирасой, сдвинутой первым взрывом, и стальными нагромождениями, закрывающими его пах и задницу. Дыра была всего-то в десяток сантиметров, ее и разглядеть без прицела было почти невозможно, но я разглядел – исключительно потому, что у меня остался всего один выстрел. Если бы я промахнулся, можно было бы сдаваться, поднимать руки и надеяться, что меня расстреляют сразу, а не будут мучить и издеваться.

Я прицелился, потом решил не рисковать, выровнял дыхание, успокоил руки, даже слегка расслабил кисти, хотя это грозило вывихом, и плавненько, как в песне, нажал на гашетку. Выстрел на этот раз не отбросил меня назад, просто пустая четырехстволка унеслась за плечо, смазав меня по скуле так, что что-то хрустнуло перед ухом.

Но противник мой, который так и не понял, почему я вернулся, и даже не успел толком меня разглядеть, повалился на землю. Из развороченного бока у него коптило таким смрадом, что хотелось убегать не только из-за страха, но и от отвращения. Но у меня еще было к нему дело, поэтому я подскочил, уперся, чуть повернул его и попытался найти его гранатомет на поясе. Я нашел, но, во-первых, он придавил оружие своей тушей к земле так, что мне ни в жизни его было не вытащить, а во-вторых, это была очень сложная, многозарядная барабанная система, и едва я это понял, пришлось засомневаться в своих силах – пользоваться этой бандурой я все равно не мог бы, не хватало силенок, веса и умения.

Теперь было понятно, почему гранаты в его пушке не детонировали, они были защищены от такой стандартной, в общем-то, хитрости, как стрельба по оружию, хотя это и потребовало дополнительного веса в амуниции. Я выпрямился, постоял еще миг, жалея, что остался безоружным, и взгляд мой встретился с его глазами, упертыми в меня из-за армированного, стеклопластового забрала.

Это может показаться невероятным, но он оставался спокойным, это был тип, клинически не способный волноваться. Тем не менее на этот раз он проиграл и очень удивлялся этому. Всего лишь удивлялся, но не злился и не боялся… Сумею ли я умереть так хладнокровно, подумал я и побежал дальше. Дел оставалось еще много, а я здорово задержался с этим парнем.

11

Может показаться, что все получилось классно, быстро и легко. На самом деле я припозднился. Я сообразил это, когда уже летел к площадке с машинами, и склонен был поздравить себя с успехом. Причин тому было несколько. Во-первых, охранники на холме наконец сообразили, что стрельбой тут не отделаешься, нужно браться за дело основательно, спускаться с холма и как-нибудь маневрировать. Но эти трое, как и остальные, были тяжеловесами, бегали плохо, и пока их можно было в расчет не принимать. А во-вторых… Вот от этого второго у меня душа в пятки ушла, хотя я знал, что так может произойти, ожидал этого, и все-таки, когда стало ясно, что это произошло, чуть на зарыдал от огорчения.

Дело в том, что все транспортные средства, которые попадают на зону с заключенными, оборудуются довольно сложной автоматикой, препятствующей ее захвату. Вот и легковой мобильчик, к которому я летел сейчас, вдруг вычислил, что происходит нечто несанкционированное. А потому, кажется, даже без специального радиосигнала зафуркал, зарычал не совсем исправным движком и приготовился отвалить.

А именно на него у меня была главная надежда. Выйти из-под огня охранников – неплохо. Но следует еще удрать от средств обнаружения и преследования, всех этих автоматических «гончих», крылатых ракет, поисковых и наблюдающих орнитоптеров, вертушек с пушками на борту, блокирующих антигравов и всякой прочей электронно-военной нечисти. И сейчас единственная наша надежда должна была раствориться в пыли грунтовой харьковской дороги, чтобы я больше никогда ее не увидел.

Мотор мобиля потарахтел, потом деловито загудел. Я бежал уже так, что даже не ветер свистел в ушах, а визг в голове стоял, и все равно не успевал. Слишком я медлил, слишком неспешно и раздумчиво дрался, слишком легкомысленно отнесся к необходимости захватить транспорт.

И вдруг мотор мобиля взвыл, потом перешел в сумасшедший вой – но вой этот не удалялся! Выкатившись из-за кучи щебня, пытаясь разом разобраться в том, что происходило, я затормозил. Причин торопиться больше не было.

Картина в самом деле стоила того, чтобы ее рассмотреть как шедевр. Мобиль выл, орал, работал, пытаясь выполнить программу и удрать, но за задний бампер его удерживал еще один погрузчик. Старый, ободранный, едва функционирующий, кажется, из тех, что должен был снимать бетонные блоки с грузовиков.

И это надо же уметь так верно ориентироваться! Чуть не пустив слюни от благодарности, я спокойно, уже без рывков, хотя и не забывая про трех вертухаев, спускающихся с холма, подошел к мобилю, влез в него и попробовал выключить движок. Разумеется, он не выключался, пришлось соображать, что я сделал не так. Потом догадался и отключил автопилот. Движок заглох, команды удирать у него больше не было, вся тачка теперь могла управляться только водителем, как в старые времена шутили – прокладкой между баранкой и сиденьем.

Потом я обернулся к погрузчику, который придерживал мобиль. Между защитными рамами в нем стоял старик, а может, и не такой уж старик. Он смотрел на меня недоверчиво – удеру я без него, когда он отпустит бампер, или все-таки нет.

Что и говорить, среагировал он отменно, но это не значило, что он и дальше собирался мне верить. Его следовало успокоить.

– Опускай, я все равно буду приятеля ждать.

– А меня раскуешь?

Я вспомнил, что просил Джина не оставлять ключ от поясных замков. Интересно, что он с ним сделал? На всякий случай я кивнул.

– Ключ у приятеля.

– Вот когда он появится, освободит, тогда…

Его голос, повадка, движения были странно заторможенными. Словно я пустил пленку на видюшнике в замедленном режиме. Зато соображал он быстро. И надо же, пытался торговаться!

В общем, правильно. Хотя и бесполезно. Я мог выскочить из мобиля, открутить ему голову, как бы быстро она ни соображала, потом освободить машину и снова вернуться за баранку, но я не стал этого делать. Все равно Джин был где-то поблизости.

Помимо прочего, это прибавит ему доверия, а значит, и я, чем черт не шутит, смогу на него полагаться чуть больше… Хотя, нет, доверять нужно лишь в крайнем случае, если ничего другого не остается.

В общем, я отвернулся к рулю, потрогал всякие рычажки и кнопочки, привыкая к управлению, а потом закинул руки за голову и откинулся на спинку сиденья. Находиться тут было хорошо, это было многообещающее состояние, это было самое отрадное положение, в каком я оказывался за последние полгода. Вот только нужно было еще чуть-чуть подождать.

Я и ждал. Кажется, ждал так долго, что даже решил закинуть телепатическую удочку, где находится мой напарник и куда именно в этот момент молотили охранники?.. Они разделились, один валил усмирять разбегающихся или топчущихся на месте заключенных. С теми скоростными характеристиками, которыми обладали их погрузчики, застегнутые в кандалы и не способные быстро думать, у них не было ни единого шанса. Второй из охранников рискнул спуститься по самому крутому месту холма и вывалился на поле перед дамбой, где я бился со всеми этими вертухаями, которые сейчас там уже догорали, и пытался найти меня между неровностями почвы. Он еще надеялся, что может меня перехватить – странные у него были представления о скорости моих перемещений. Тем более что он упустил уже не только меня, но и Джина. А вот третий был недалеко. И направлялся как раз в нашу сторону, определив по звуку, что мобиль так и не уехал с площадки.

Я стал соображать, как можно с ним справиться, но тут наконец-то из-за бетонных блоков появился Джин. Он едва шел, приволакивая за собой ногу, которую пытался даже переставлять руками. Его зацепило.

Я сорвался с водительского креслица, добежал, вытащил из окровавленных пальцев ключ, донес Джина, чтобы не ждать дольше необходимого, до мобиля и довольно невежливо швырнул его на заднее сиденье. Потом добрался до старика за манипуляторами погрузчика и сам, не дожидаясь, пока он поймет, в чем дело, отстегнул его браслеты и пояс.

И тут этот седой дурак, вместо того чтобы работать, действовать, убегать, принялся мне улыбаться… Вот на это у нас уже не оставалось времени. Я схватил его за плечо и попытался выволочь из погрузчика. Но он принялся мне объяснять:

– По-го… Ди… Я дол-жен мо-биль… отпус… тить….

Он говорил так, что становилось ясно, это никогда не кончится. Поэтому я просто обхватил его за талию, выдернул из манипуляторов так, что он чуть не завизжал от боли, быстро сунул руку в правую клешню, разжал «пальцы» подъемника, которые держали машину, выпрыгнул на землю и добежал до водительского креслица.

За все это время старик едва сделал три шага к машине. Я подождал еще немного.

Нет, мне показалось, это был не охранник, выходивший из облака белесой пыли, поднятой стрельбой, и какого-то дыма, невесть откуда взявшегося… Или все-таки охранник, третий, тот, что шел в нашу сторону? Но если это охранник, почему он не стреляет?

А седой только-только дополз до мобиля, взялся за ручку и поднял ногу. Он садился на заднее сиденье рядом с Джином со скоростью дремлющей улитки. Чтобы не терять времени даром, я включил движок, и он заработал. Но как!

Я услышал, как провернулся коленвал, как поршень первый раз чмокнул клапанами, забирая новую порцию топливной смеси… Это следовало исправлять. Я приказал себе успокоиться и даже, проверяясь, повернулся назад, чтобы посмотреть на Джина. Скорость жизни в мире немного возросла, потом снова возросла, потом стала почти нормальной…

Лучше бы она не становилась. Потому что та тень, которую я принял за охранника, охранником же и оказалась. И он уже видел нас. Он повернулся всем телом, выцеливая мобиль.

Вот тут-то я и газанул. Я не очень хорошо рассчитывал время за всех этих посидельцев, с которыми пустился в побег, особенно за седого, но надеялся, что он уже оказался в машине. Просто мы не могли больше стоять на месте.

Мы и не стояли. Взвивая за собой облако пыли под небеса, мы удирали по свободной, раздолбанной грузовиками дороге. Охранник все-таки влепил в то место, куда целился, изрядную очередь, но меня это не взволновало. Потому что нас там уже не было.

12

Мы неслись по проселку как угорелые. Шлейф пыли обозначал нас километров на десять по округе, но иногда дорога уходила под купы деревьев, нависающие то с одной стороны, то с обеих, образуя как бы аллею, и это скрывало пыль. Кроме того, я надеюсь, не одна же наша машина быстро скачет по этим долбаным харьковским дорогам, может, есть еще кто-то, кто создает помехи наблюдателям – фермеры, контрабандисты, мальчишки, дорвавшиеся до папашиных «Роверов».

Размечтался, думал я, выжимая газ и пытаясь проскакивать повороты по-раллийному, на контролируемом скольжении. До того как появятся флаеры какого-либо типа, размера, фасона и вооружения, у нас есть треть часа, если повезет – половинка.

Я ни на минуту не сомневаюсь, что в машине где-то находится маячок. Но для того, чтобы его найти, нужно было пустить за руль старика. Джин, которому я больше доверял, потому что свое дело он сделал наилучшим образом с самой минимальной «накачкой», вести машину не мог. Он истекал кровью, но дед уже наложил ему повязку, хотя наш негроид и отключился при этом. Так что стало не до него.

Главная моя забота – старик. Вот его-то я начал прозванивать, и довольно жестко. Во-первых, к этому он привык за годы отсидки и даже не особенно сопротивляется, хотя и сразу понял, что я его «прокатываю». А во-вторых, времени действительно не было, столько нужно еще сделать…

Он оказался не очень старым, чуть за сорок. Просто скотское отношение к собственному телу и отсутствие денег на восстанавливающие операции, невозможность оплатить даже самые простые из них, вроде введения в структуру волос красящего пигмента, привели к тому… В общем, с этим понятно.

В глубине его сознания я довольно быстро нашел центры уязвимости, ему вложили чрезмерное желание сотрудничать с властями и надзирателями. То есть он явно стукач. Но эти зоны структурированы не очень грамотно и к тому же неглубоко. А вот на большей глубине находились более существенные напряжения, выдающие желание удрать на край света, чтобы никогда больше не зависеть от своих прошлых или каких-либо вообще хозяев.

Эти «прокладки» лояльности – едва ли не первый трюк, который гуманное человечество опробовало на себе. И ничего ни у кого не вышло. Те, кто пытался заложить эти центры сотрудничества очень глубоко, попросту разрушали сознание клиента, уж проще и результативнее было сделать элементарную лоботомию. А те, кто не хотел уродовать человека и нагружал его какими-то глупыми вставными элементами этики, морали, подчиненности или даже чувством расплаты за нанесенный кому-либо вред, вызывали лишь еще одну деформацию сознания, когда агрессивный или преступный тип со временем обучался обходить мешающие ему участки и принимался за прежнее.

Но, в общем, вести машину эти площадочки не мешали. Поэтому я быстро притормозил, не вылезая из машины, поменялся со стариком местами, и уже он покатил вперед. Конечно, проходить повороты боком он не умел, не выбирал наименее пыльные участки дороги, но в целом справлялся совсем неплохо.

Потом я начал инспектировать наши ресурсы. Перчаточный ящик, разумеется, на ключе. Я нашел монтировку под сиденьем, осторожненько поддел край крышки, дернул… Мне на колени вывалилась дюжина гранат самого разного калибра. Тут и противопехотные оборонительные, создающие тучу осколков с разлетом метров в триста, и мощные термические бомбочки, и кумулятивные… В том возбуждении, в каком я находился, стало ясно, что они предназначались для продажи. Кто-то из охранников честно подрабатывал, сотрудничая с какой-то не очень продвинутой, судя по всему, местной братвой.

Беда в том, что тут не было ни одной стрелялки, даже пневматического пистолетика, которым, правда, только что гусениц с деревьев снимать, но который хотя бы внешне походил на оружие. Я повздыхал как можно короче и принялся за анализ машины.

Это просто – я рассмотрел машину, распустил в сознании некий узелок, который обычно сам завязывается и который довольно трудно держать свободным, и все техническое устройство нашего мобиля возникло передо мной как бы нарисованным на дисплее. Движок с деталями, впрочем, довольно грубыми, не меняющимися уже лет двести, электронное управление с самыми примитивными задатками, передача, подвески, ручное управление…

Нет, ничего не выходит, эти причиндалы не выдают того, что меня интересует. Я вытянул руку и включил бортовой компьютер. Он очень прост, запылен и вид у него такой, будто им полгода кололи орехи, но жидкокристаллический экран нехотя оживает. Я спросил его о состоянии бортовой станции. Она оказалась в добром здравии и сигналила об угоне, нашем маршруте и нынешнем местонахождении на пределе своей мощности. Я приказал прекратить передачу, но компьютер был защищен от такой примитивной системы подавления и отказался. Тогда я задал команду определить работоспособность маяка. Это уже что-то другое, это не прямое требование прервать вопли «поводка», это штатная операция, которую очень давно не проводили.

Добросовестная машинка выдала сигнал, что штатная проверка должна быть проведена через три недели, и даже указала время с точностью до секунды. Разумеется, это меня не устроило. Я прорвался в системный уровень аппаратика, поменял дату и тут же повторил приказ. И маяк тут же выключился. Вернее, даже наоборот, его трели на всех доступных ему частотах компьютер теперь оценивает как глобальную неисправность, о чем и доложил мне.

Я приказал провести капитальный ремонт нашей противоугонной станции, с полным тестированием всех режимов, с последующей имитацией полного молчания и работы только на запись. Не знаю, поможет ли это, но от тревожного сигнала на пару часов по крайней мере мы освободились.

Потом я запросил компьютер о системе самоуничтожения. А то покатаемся-покатаемся, а потом какому-нибудь сердитому идиоту в Харькове придет в голову, что раз мы не ловимся, то можно нас и на атомы распылить, где-нибудь нажмут кнопку, и мы в самом деле взлетим на воздух. Кроме того, заряды этих систем устраивают с большим запасом, а мне бы вполне пригодилась сейчас взрывчатка – что ни говори, а тоже оружие.

К сожалению, ответ пришел – «не предусмотрено». Ну и ладно, а то еще не тот проводок дернешь, несмотря на все способности соображать о любой технике в схемном режиме… И вдруг из-за деревьев вывалился вертолет. Я такого тысячу лет не видел, да их тысячу лет у нас в Московии и не выпускают. Обычная «вертушка» с магнитодинамическим движком. Эта штука могла висеть в воздухе сколько угодно, потому что ее аккумуляторы подпитывались от электромагнитных волн определенного качества. Потери при этом, конечно, возникали колоссальные, и все бытовые радиоприборы они глушили, будто в соседний громоотвод все время колотили молнии. Но что им телевизоры, что им потери – у них, как у всякого промышленного города, не один десяток ядерных реакторов… В общем, ничего хорошего для нас это не означало.

13

Сначала вертолет прошел над нами, грохоча, как древний железнодорожный состав. Вероятно, что-то высматривал. Потом ударил очередью. Тут уже стало непросто. Эти вертолетные пушки, наводящиеся шлем-прицелом пилота, способны компенсировать практически любое движение цели внизу, то есть никакими прыжками или вихлянием от них не уйдешь. Догонят и располосуют, как на лесопилке.

Старик начал нервничать. Он что-то проорал, поторапливая меня, но я уже понял, что продержаться еще хотя бы минут пять мы сможем только под деревьями. От нашего проселка наискосок, через пшеничное поле виднелась рощица, вот ее-то я старику и указал. Он рванул туда прямо по пашне, как заяц от волка. Несколько раз «вертушка» заходила на нас, но всерьез ни разу не пыталась подцепить. Не стоило труда догадаться, что к нам уже следуют гости. И скоро будут тут, а у нас, кроме гранат, ничего… Кстати, о гранатах.

Машина над нами зависла метрах в ста, потом походила над самыми деревьями, потом снова поднялась. Стало ясно, что она была вполне способна контролировать всю эту зеленку и даже не собиралась ее слишком утюжить. Я прикинул кусты, проплешины, крохотный ручеек, который разрезал рощу надвое. Проехать рощу на нашей машине было нетрудно, но как избавиться от «вертушки»?

Совершенно бесцельно я порыскал по машине, потыкался туда-сюда. Сейчас, когда мобиль стоял, это было нетрудно, даже приятно. И вдруг…

Это была обычная предохранительная крышечка системы катапультирования. Я рыскал не бесцельно. Оказывается, оба передних места могли быть отстреляны в любой момент. Единственным стопором являлась блямба с защелками от ремней привязи человека к креслу.

Перед баранкой сиденье нам еще пригодится, а вот второе… Проверил, это была мощная конструкция. Правда, я не знал, что будет с водителем, если рядом с ним сработает катапульта, но понадеялся, что на такие варианты машина тоже рассчитана.

Я переполз на заднее сиденье, слегка сдвинув обессилившего Джина, потом защелкнул ремни и выволок из бардачка все гранаты.

Распихать их по карманам кресла, застегнуть «молнии» этих карманов было делом четверти минуты. А вот последнюю бомбочку я прикрутил снаружи проволокой, которую нашел сзади. Эти мотки проволоки у наших вертухаев были особенно популярны, ими они скручивали руки и ноги тех, кому собирались вложить дополнительного ума, а при их работе это желание возникало то и дело. Потом я выдернул чеку и положил руку на систему запуска кресла.

Старик уже все понял, сначала он поерзал, будто я собирался отстрелить не одно, а два кресла, второе – с ним вместе, потом успокоился. Теперь следовало заставить противника выйти на удобную для нас позицию. Я прикинул время подъема кресла на максимальную высоту, представил на глаз, как это должно выглядеть, и скомандовал старику:

– Погнали.

Он, кажется, уже понял, что нужно делать, и покатил вдоль опушки, не очень быстро. Если бы он гнал, я мог случайно задействовать или катапульту, или гранату, оба варианта были нежелательны. Кроме того, мне следовало еще следить за противником и упреждать его удары…

Этого я не сумел. «Вертушка» напала из-за деревьев, со стороны рощи, а не от поля, вдоль которого мы катили, как я ожидал. И ее пулеметик заработал очень четко. Я заорал, старик нажал на газ. Машина понеслась гораздо быстрее, чем хотелось бы. Но мы вышли из-под огня.

Не знаю, о чем думали ребята наверху, в вертолете, наверное, считали, что получат за нас наградные. Поэтому воевать им нравилось. Они развернулись над полем, повисели на одном месте, прицелились получше и снова пошли в атаку.

Теперь я видел их очень хорошо и считал секунды. Они тоже видели нас и начали пальбу. Я испугался, что седой сейчас рванет и весь мой прицел собьется сам собой, но старик не торопился, видно, и ему надоела эта пальба. Одна из очередей прошла совсем близко, мне даже показалось, что зацепило машину, то есть звук был какой-то странный. Но я не обратил на это внимания, в последнее время вертолет действительно пристрелялся, каждый раз об этом думать – нервов не хватит.

– Два, один… Один, – повторил я, потому что стрекот пулемета чуть отвел вертолет в сторону. – Пуск!

Я отпустил скобу гранаты и надавил на запуск катапульты. Кресло, кувыркаясь, как пропеллер, со страшным ревом вознеслось вверх, и… Я отчетливо видел это сквозь редкую листву над головой – в полусотне метров от вертолета вдруг расцвело ослепительным цветком.

Пулемет «вертушки» тут же смолк, вероятно, осколки решетили кабину так, что было не до стрельбы по хилой наземной мишени. Чтобы лучше видеть, я даже встал на ноги и задрал голову, благо старик догадался спрятаться от осколков за рядок берез и остановился.

Теперь я очень хорошо видел, что «вертушка», зависнув неподвижно, то и дело подрагивала. Нет, она уже не подрагивала, ее начинало все ощутимей бить… Наконец, вертолет завалился набок и хотя не стал падать камнем, но врезался в землю будь здоров.

Это случилось уже не в лесу, «вертушка» соскользнула вбок, к полю. Винты взбили концами лопастей тучу земли, пыли и мелких камешков. Одна лопасть сломалась у самой оси, а потом вертолет и вовсе взорвался. Взрыв поднялся вверх, как индейский дымовой сигнал, который указывал преследователям наше местонахождение с точностью до четверти километра.

Все, можно было проскакивать рощу насквозь и катить к месту назначения. Конечно, преследователи будут тут очень скоро, но второй вертушки у них почти наверняка нет, а чтобы ее задействовать, потребуется не меньше часа. Мы же через час будем…

Я сел, вытер пот, выступивший от волнения, и, как московскому таксеру, сказал старику:

– Все, шеф, покатили через рощу. Там тоже есть дорога, и в нужном направлении.

Старик не отзывался, он лежал на баранке, лицом вниз и одна рука его болталась в воздухе. Вторая покоилась на рычаге скорости. Я пощупал у него один из шейных пульсов, его не было. Нашел другой – та же картина. Попутно, несмотря на усталость, я попытался телепатически найти старика.

Он был мертв. Я спустился на землю, подошел к нему, откинул на сиденье. Осколок, не исключено, что наш собственный, из тех, что должны были размочалить вертушку, которые в итоге свое дело сделали, вошел сбоку, под плечом, ближе к груди. Видимо, старик тоже повернулся, чтобы посмотреть, что будет с нашей попыткой освободиться от преследования… Скорее всего, он умер очень быстро, только и успел, что лечь на руль.

Я сдвинул его тело на место катапультированного сиденья, придал ему благолепную форму, сел за баранку, и мы покатили по намеченному мной маршруту.

Через час и сорок минут, то есть гораздо дольше, чем я рассчитывал, потому что неправильно определил расстояние и потому что разок пришлось укрываться от шального патруля, который нас не заметил, по крайней мере не погнался, я увидел в стороне от тихой лесной дороги полянку. В центре полянки стоял один из старых-престарых дотов, оставшихся тут после двухсотдневной войны, которую Россия вчистую проиграла Украине. Дот простоял тут больше пятидесяти лет, но для некоторых целей еще годился.

Я не стал очень светиться, оставил машину под кустами орешника, полянку проскочил пехом, со стариком на плечах. В углу, под горой истлевшего мусора, который был похож на те следы стоянок, которые всегда оставляют бомжи, но который был специальным знаком, я нашел небольшую, хорошо укрытую нишу. В ней было все, что нужно, – рация, которой я не собирался пользоваться, оружие почти на любой вкус, которое тоже пришлось оставить, кроме очень маленького пятидесятизарядного пистолетика, а главное – деньги и документы.

Еще тут была гора разной одежды и даже пара чемоданов с барахлом, которые очень легко было на любой таможне выдать за собственное. Потом, используя портативную, но очень эффективную печатную машинку, подновил документы для себя, напихал где мог новых дат, виз и платежей, нашел даже какие-то приглашения и открытки, проставленные последними неделями, которые покоились тут чуть меньше года, и выписал сертификат условного рабства на Джина. Это позволяло мне разъезжать с ним, имея на руках только один комплект необходимых карточек, и отвести от него практически всякий интерес.

Потом состоялись похороны. Собственно, я просто сунул скрюченное, слабое тельце нашего спасителя – именно так, без всякой иронии – в полиэтиленовый мешок, уложил его на место дурацких чемоданов и постоял минуту.

Потом я обзавелся средствами изменения внешности – пигментатором для кожи, которым лишил моего сокамерника светлых полосок, биоактивным париком, саморассасывающимися подкожными наполнителями, которые на пару дней изменили Джину фигуру. Тут мне пришлось пожалеть, что в Москве, еще перед операцией, я решил не вкладывать в этот тайник аптечку. Я не верил, что меня на этом задании серьезно прихватят, вот и не обеспокоился… Зато у меня хватило сообразительности устроить тайник самому, не привлекая больше ни одну живую душу. Может, по этой причине он и сохранился, и нас тут не ожидала засада, что для нас, безоружных, было бы, разумеется, фатально.

Джин был плох, но затычка, которую я ему сделал на ноге, обещала остановить кровь, а если возникнет омертвление тканей, то существенно притормозит боль и всякие пахучие процессы. В общем, до Москвы он должен был продержаться.

Когда он узнал, куда мы едем и как ему придется изменить свою внешность, и как ему придется держаться ближайшее время, он попробовал протестовать, но слабость сняла дискуссию, а необходимость у первой же придорожной речки вымыться, переодеться и основательно поработать над внешностью окончательно отвлекла от споров.

Машину мы бросили у магазинчика в небольшом городке. Тут же удалось нанять частника, который, неизвестно на что рассчитывая, пасся около автобусной остановки. Он довез нас на своей машине, и довольно дешево, до следующего городка. Там нас искать уже не должны были, но я попетлял еще немного. Джину от этого стало совсем худо, но зато к следующему утру даже я был уверен, что нас никогда не найдут. По крайней мере у опытных сыскарей на эту работу должно было уйти две, а то и три недели. А кто же может позволить себе такое следствие в наше время? В общем, даже несмотря на рану Джина, мы успокоились, и поэтому все остальное пошло как по маслу.

14

В Москву мы вернулись, как пара цивилизованных людей – авиарейсом Луганск – Домодедово. Вообще-то, Луганск – из Донской Федерации, и границу они там держали так, что нам даже с моими документами, вырытыми в старом доте, пришлось потрудиться, найти самый заброшенный переходный пункт контроля да еще и взятку давать. Зато потом ни у кого и в мыслях не было обращать на нас внимание из-за харьковской визы. Луганск с маленьким королевством Сапегова абсолютно ничего не связывало, кроме того, что находились они на одной планете.

Разумеется, мы шли под измененными именами, а себе я еще и внешность изменил так, что вздрагивал, когда замечал незнакомую фигуру в зеркале или стеклянной витрине. Разумеется, внешность я подработал под ту, что заранее была выбрана для нового паспорта, меня ею наделили, потом я выучил ее, чтобы надевать, как скафандр, а в конце даже закрепил память легким самовнушением, чтобы не забыть. И все равно вздрагивал, уж очень неприятным был этот тип – сутулый, с обвислым, пивным брюхом, с шаркающей походкой коленками в разные стороны и презрительной, слюнявой нижней губой, выставленной вперед, как таран у древнегреческих галер.

Джин тоже не выглядел цветущим, главным образом из-за раны на ноге, но он считался по документам рабом, и все посторонние чувствовали, что свою работу ему приходится исполнять до изнурения. С таким рабством, которое я ему выбрал, проблем не было никаких, ни на одной таможне. Только однажды он, а затем и я получили по негодующему взгляду от молоденькой регистраторши из-за окошка при въезде в нашу бывшую Первопрестольную.

В Москве демонстрировать рабские отношения не принято, но по паспорту я и Джин были из Ростова, а там – совсем другое дело. Каждому, кто почитывал газетки, было известно, там уже более ста лет восемь из десяти человек считались рабами. Почему так получилось, я помнил плохо, кажется, это был первый город, где уголовники захватили полную власть и попытались внедрить единственную известную им политическую систему – зону, где есть блатари и все остальные. Разумеется, я не беру старую историю, когда к власти пришли коммунисты ленинского толка, но тогда у них была высосанная из пальца идеология и они ею успешно дурили народ, так что рабством в формальном смысле это не называлось, хотя фактически все получилось точно как в Ростове.

Таксист, который подхватил нас с Джином в аэропорту, очень удивился, что мы не назвали адреса, а стали кружить по районам с самой неблагополучной репутацией. Он уже, бедный, не чаял от нас избавиться, но на Васильевском спуске, где всегда было много машин, мы сами его отпустили и пересели в другую тачку. Чемоданы к этому времени я сбагрил в какую-то шарашку платного хранения у Горького парка, так что в глаза мы особенно не бросались. Мы уже были не туристы, только-только вышедшие из авиалайнера, а двое потертых бизнесменов, потерявшихся в Третьем Риме, и таких тут – пруд пруди.

Четвертый таксист, которого мы подхватили по зрелому размышлению на площади перед китайскими кварталами на Виденхе, там, где стоит эта стрела с фигурой первого космонавта из нержавеющей стали и о названии которых спорят уже лет двести, дотащил нас до места. Я бы еще покружил, но Джин определенно сдавал, и пора было его выручать.

Мы доехали до нашей с Валентой виллы неподалеку от Новозвенигородского монастыря уже под вечер. Монастырь был знаменит тем, что в его стенах отмаливали свои многочисленные грехи почти все сколько-нибудь заметные уголовные доны Московии. Быть принятым в Новозвенигородском значило, по их табели о рангах, что они кое-чего добились в жизни. Зато и монастырь процветал, а может быть, монахам действительно удавалось кое-какие их свары миром завершить, а не сплошь стрельбой. Ясно как день – иметь такие уголовные связи и не стать кем-то вроде посредника, тем более со стороны, практически невозможно. Так что все было правильно, а монастырь помимо богатства пользовался еще и заслуженным уважением. В его окрестностях не шалили даже тайные полиции, а их развелось в Московии немало. Поэтому я и купил эту виллу, хотя она стоила мне столько, что долги я отдал только после премии за Омское дело.

Валенты на месте не оказалось. Я нашел ключ в потайном дупле и открыл дом. Тут все было по-старому, только везде почему-то лежал слой пыли. В доме явно никто не жил уже несколько месяцев, а это значило…

Ничего это не значило, Валента вполне могла находиться в Москве. По старой традиции эта вилла считалась у нас чем-то вроде дачи, а в городе у нас имелась еще одна квартира, хотя Валента ее не любила. Да и кто бы любил дом неподалеку от Ботанического сада?

Впрочем, я не прав, Ботанический район еще не из самых плохих. Там, по крайней мере, днем довольно безопасно. В подавляющем числе мест и днем-то страшно без охраны.

Да, в хороший гадючник превратилась Москва. По официальной версии, мы не очень выпадали из общей тенденции криминализации, охватившей все крупные города мира. А по-моему, бывшая Первопрестольная сделалась невероятным нагромождением самых отвратительных трущоб в мире. Даже пара приличных районов – Кунцево и Бутово – почти непригодны для обитания. Что же говорить про остальные?

На вилле у меня было запасено все, что только могло потребоваться, в каком бы состоянии я ни дотащился до этого крова и кого бы с собой ни приволок. Первым делом, даже раньше, чем задуматься о собственном будущем, я принялся за Джина. Он уже едва держался на ногах.

Я раздел его, уложил на операционный стол, который у меня был замаскирован под автоматический биллиард, и вывел с потолка кибермедика. Машина была упрощенная, но никто и не слышал, чтобы бластер или многоствольный пулемет ставили слишком головоломные медицинские проблемы. Их две – или еще можно попробовать, или уже нет. В случае Джина, разумеется, пробовать следовало. И машина принялась за работу.

Я стоял рядом, в маске, чтобы не нарушать требуемую хирургическую чистоту, и смотрел. Тонкие, изящные, как золото скифов, инструменты высекали пораженную ткань с непостижимым совершенством. Кровотоки отгоняли кровь и сукровицу, подавали стерилизующий раствор, чтобы не допустить поражения раненой плоти кислородом воздуха. Очень острые на вид, даже страшноватые иглы накачивали моего сокамерника каким-то составом, который делал его ногу совершенно нечувствительной к боли. Кажется, он даже кайфовал. И это меня настораживало – уж не тайный ли наркоман мой полосатенький приятель?

Операция длилась минут двадцать, что для такой раны и такой техники – геологическая эпоха. Под конец умная машина вколола Джину кубов пятнадцать разных стимуляторов, среди которых, если я правильно понял показания дисплеев, главную порцию составляли агенты роста клеток и антитравматики. Джину стало легче, опухоль на глазах стала спадать, и он уснул спокойно.

Я не переволок его в спальню для гостей, где кибермедик не смог бы до него дотянуться, если потребуется, а просто вышел, принял душ, потому что странным образом покрылся тонкой пленкой пота, пока следил за операцией. Когда свежевымытый, с полотенцем вокруг чресел я вышел на кухню, чтобы глянуть, что можно сожрать, за окном начинало темнеть.

На ужин оказались только консервы, вино и сухие галеты. Я открыл себе баночку маринованного тунца, добавил белой итальянской фасоли в винном соусе, размочил галеты в столовом белом из крымской Шангирии и почувствовал себя дома. Это ощущение было настолько важным, что я даже не задумался, что теперь буду делать, каков мой следующий ход.

Но, на всякий случай, сходил в оружейную и перебрал стволы, которые у меня хранились. Оружие было в основном коллекционным, мне не хотелось брать его с собой на дело. Все же я выбрал себе кое-что, а чтобы меня не замели по-глупому за ношение оружия, выволок на свет божий настоящие документы. Это были дубликаты, первый комплект хранится где-то в сейфах моей родной Охранки, сотрудником которой я все еще являлся. В свое время, чтобы получить эти копии, мне пришлось немало потрудиться.

Разумеется, в них стояло мое настоящее имя, потому что стволик, который я прихватил, тоже любую экспертизу выведет на меня не дольше чем через пятнадцать минут. Настоящее имя некоторое время смущало, но я пока и не собирался скрываться. Может быть, зря?

15

Раннее субботнее утро было прекрасным. Даже в Москве, даже если приходилось дышать не до конца выветрившимся со вчерашнего смогом, даже с чересчур закопченными стенами домов. Даже в районе старой Таганки, где могли жить немногие, а еще меньше получали от этой жизни удовольствие, хотя, судя по опыту, были и такие.

Мне пришлось дать таксеру особую плату за то, чтобы он не стоял на месте, а разъезжал вокруг дома, где я собирался провести полчаса. Стоять, по его словам, значило наверняка нарваться на бандитов. Заклинят колесо и начнут требовать выкуп или просто выставят сорокамиллиметровые ружья, поневоле отдашь все, что есть, чтобы машину не поуродовали.

На мое замечание о дорожной полиции таксер, мелкий, хиленький, опасливый типчик, так на меня посмотрел, что я сразу понял – сморозил какую-то глупость. Хотя и не собирался.

Ответ его содержал тот смысл, что про дорожную и прочие полиции таксер даже не слышал, они кормились только на автострадах, собирая дань из мнимых штрафов. Я и сам это, в общем-то, знал, просто очень не хотелось давать парню лишние деньги, он определенно тут же собирался смыться, не искушая судьбу. А найти новую машину тут было так же непросто, как золотой самородок на тротуаре. Вызывать новую машину из дома, куда я должен был зайти, по телефону не хотелось. Это обещало массу хлопот.

Правда, могло оказаться, что хлопот возникнет еще больше, и тогда меня вообще не имело смысла ждать, потому что никакого проку от вынесенного ногами вперед тела этому таксистику быть не могло. Все-таки я попросил его подождать, а сам подошел к подъезду, оглядываясь по сторонам.

К счастью, ключ от наружной двери у меня уже имелся. Когда-то, давным-давно, пожалуй, года три назад, я получил его от хозяина квартиры, потому что вручил ему ключи от своей. Тогда это казалось необходимостью, операция, которую мы на пару проворачивали, была головоломной, и могло получиться по-всякому. А когда все кончилось, мы не стали возвращать эти крохотные кусочки армированного пластика, расплавляющегося в чужих руках. Мы считались друзьями, и на самом деле были друзьями. Хотя сейчас могло оказаться иначе. Но я все-таки надеялся.

Лифт оказался вполне современным, с «глазком» распознавания на случай сериального убийцы, маньяка или просто квартирного взломщика. Он не захотел меня впускать, даже когда я сказал ему, к кому еду. Но в отличие от лифта, лестничная клетка пропускала всех желающих, поэтому я решил отказаться от техники и просто побежал по ступеням. Я именно побежал, грустные мысли нагнали в кровь не меланхолию, но адреналин, и его лучше было сжечь этим рывком на верхний, сороковой, если не ошибаюсь, этаж.

Дверь открылась сама, едва я бесшумно воткнул второй из имеющихся дружеских ключей в скважину и приложил большой палец к панельке распознавания. Но, войдя в знакомую прихожую, я сразу замер.

Помимо трех стволов, выцеливающих меня из устройств, замаскированных под бра и вешалку, в дверях, за прозрачной, пуленепробиваемой ширмой, стоял сам Мелкович, направив на меня еще и четвертую пушку – навороченный по самое не могу «каспер». Это была дельная машина, я и сам такие люблю. Они не менялись уже лет сто, от остальных отличались огромным калибром – канонические девять миллиметров – и дисковым магазином на сто пятьдесят патронов. Из-за калибра эту машинку изрядно вело на длинных очередях, поэтому спереди, почти перед встроенным в ствол глушителем, была приделана примитивная деревянная ручка. И она не была лишней даже в руках качков. Впрочем, одиночными или короткими из него можно бить и с одной руки, только руку следовало как следует закреплять в локте, чтобы не вывихнуть или не получить прикладом по зубам – начальная скорость пули получалась раза в три выше, чем, скажем, у старинной «беретты».

Увидев меня, Мелкович, отложил оружие на тумбочку, рядом с видофоном, отодвинул ширму и с кислой рожей поинтересовался:

– Ты как тут оказался?

Он был голым, видно, среагировал на мое появление еще в постели. Что ж, рефлексы и навыки настоящего оперативника никогда не покидают. А он был из лучших. Я собирался было протянуть ему руку, потом не стал этого делать.

– Ты не рад?

– Как оказался тут, сукин ты сын?! – Вот это на него больше похоже, что-что, а скандалить он любил и умел. Сказывалась белорусско-еврейская кровь. Впрочем, его родственников я в деталях не изучал.

Я прошел в глубь его хорошей большой квартиры, довольно дорогой для этого района. И ванна размером с бассейн, и тренажерный зальчик, который был почти так же хорош, как мой, – все внушало мысли о достатке и об умном, трезвом комфорте.

Пока я оглядывался, он вернулся в спальню, чтобы приодеться. Автомат остался там же, где он его оставил. Значит, я здесь не враг, и на том спасибо. Но, может быть, еще стану?

– Мел, кто меня продал?

Он молчал, пока не появился из спальни в тренировочных штанах и старом махровом халате. На ногах у него были изрядно ношенные домашние шлепанцы. Да, определенно, врагом он меня не считал. Вид у него, несмотря на нежданную встречу, был довольно понурый.

Он подошел ко мне, хлопнул по плечу. Это было почти приятно.

– Пойдем-ка на кухню. Ты завтракал?

Я дошел с ним до кухни, посмотрел, как он делает завтрак из молока, каких-то оздоровительных порошков, сырого яйца, разбитого в стакан, и банана. Причем всю смесь он запустил в блендер и взболтал до состояния однородной, на мой взгляд, малоаппетитной массы.

– Ты не ответил, – напомнил я, налив себе лимонного сока.

– Тебя продал Гегулен Джарвинов. – Он вздохнул, отвел глаза, потом осознал, что уступает мне, посмотрел зло и напряженно, словно я был виноват в том, что меня сдали противнику. – Понимаешь, оказалось, он твердо решил ворваться в Директорию. И ему, как раз когда ты уехал, дали понять, что для этого нужен какой-нибудь подвиг, в политическом смысле, конечно.

Я начал понимать и продолжил за него:

– Таким подвигом мог стать союз с Харьковом?

– Верно. Сам знаешь, какие политические перспективы это открывает.

Это я знал. Возможность посредством предателя ворваться на территорию Украины, наших старых, вполне братских противников. Собственно, для того мне и приказали убить Сапегова. Но зачем убивать, когда можно помириться?

Что ни говори, а я играл в эти игры уже лет десять. И повидал немало. Формально я приписан к Охранному комитету, к группе особого политического анализа. На самом деле анализа никакого нет, а есть десяток головорезов, одним из которых я и числюсь.

– Джарвинов заложил меня, чтобы Сапегов посчитал его вернейшим другом? – Я подумал, цена продвижения нашего куратора наверх показалась мне чрезмерной. – Неужели для этого пару алкоголиков нельзя было им сдать?

– Во-первых, ты уже был послан на задание и отозвать тебя не могли, связь-то до выполнения предусматривалась лишь односторонняя и как раз от тебя, а не к тебе. Во-вторых, на алкоголиков никто бы не клюнул. А на тебя – героя и патриота…

Насчет патриота – загиб, а вот про героя – пожалуй. Что ни говори, а драку на электростанции под Серпуховом, когда ее захватили террористы, в свое время очень подробно освещала всяческая пресса, и электронная, и на твердых носителях. Кроме того, писали также про разборку с бандой Килиманджаро, а там я командовал всей операцией и почти двумя дюжинами таких ребят, что при желании мог прийти к власти и объявить себя полноценным диктатором Московии. Кроме того, по материалам одного из моих ранних дел, а именно, по внедрению в группу наркобанкиров в Омске и всего, что там последовало, был сделан выпуск из сериала «Непридуманная война».

Но все-таки, что ни говори, а очень смущало как раз то, что Джарвинов был нашим шефом, отцом– командиром, куратором от Директории и даже почти моим личным наставником. Он редко меня песочил, частенько похваливал, приглашал гостить на свою виллу на Селигере и даже вполне искренне улыбался, когда его дочь проходила стажировку у нас в отделе под моим руководством.

И вдруг… А впрочем, скачок наверх, на самый верх, мог соблазнить кого угодно. И его, как показала практика, не остановило даже то, что провалилась его же операция, ведь он сам, кажется, и запланировал отмену Сапегова. А может, как раз это его и подтолкнуло – кто их знает, политиков?

– А как у Джарвинова дела сейчас? Он полный директор?

Я не очень хорошо разбираюсь в табели о рангах нашего верховного правительственного органа. Но слышал, что там есть разные градации и уровни власти.

– И даже с особыми полномочиями, – ответил Мелкович.

Я изобразил на лице недюжинную работу мысли, хотя отлично знал ответ на свой вопрос.

– Нет шансов, что он оставит меня в покое? Я имею в виду сейчас, после моего побега из Харькова?

Самое скверное было то, что он директор. Директория – совет сорока с чем-то людей, каждый из которых отвечает за определенный блок всего, что составляет жизнь в нашем Третьем Риме. И полномочий у каждого из них больше, чем у члена Политбюро в XX веке. Остановить такого человека невозможно. А вот он, когда вообразит, что я являюсь слишком наглядным свидетельством его коварства, постарается осложнить мою судьбу настолько, что эти трудности могут оказаться не вполне совместимыми с жизнью. Кажется, я попал под камнепад, хотя сам этого пока не ощущал.

Мелкович не ответил. Он допил свою смесь и почесал заросший светлой щетиной подбородок. Поэтому я снова спросил:

– А ты что делал, когда меня продавали?

Он вскинулся, все-таки я его задел.

– Я протестовал, мы же друзья все-таки. Но…

Почему-то мне это понравилось. В этом был привкус мальчишеской, очень мелкой мести родному учреждению, но он мне все равно нравился.

– Кстати, Валента тут? Она в твоей спальне? И как она тебе, пришлась по душе?

Все, о политике он некоторое время соображать не сможет. У Мелковича всегда были сложности с женщинами, хотя он-то к ним тяготел. Вот ответных чувств вызывал маловато. Впрочем, моя жена смотрела на эти проблемы… широко. Куда шире, чем я.

– Я ее всегда любил и не скрываю этого. Когда стало ясно, что ты можешь не вернуться, я…

– Значит, она здесь, – я поднялся. Желание увидеть ее стало на миг почти непреодолимым, как в детстве хочется вцепиться в родного плюшевого медвежонка, особенно когда совсем страшно.

– Да нет ее тут! – Он не бросился наперерез, значит, ее в самом деле тут нет. – И не стала бы она отсиживаться в спальне. Она… Она у меня на вилле, в Завидове.

От волнения он отвернулся, поискал на холодильнике и снял пачку каких-то новомодных, якобы безвредных сигарет. Я сказал:

– Ну так передай ей, что я вернулся.

И пошел в прихожую. Он потащился за мной. Я опередил его шагов на пять, поэтому взял «каспер», он ничем не смог мне помешать. Судя по весу, барабан был полон.

– Отменный аппарат. – Я прицелился в окно. – Раньше нам такие не выдавали.

Он вытер неожиданный пот на верхней губе.

– Выдают по-прежнему «ости» и легкие скорчеры. Этот я прихватил на какой-то облаве и зажал, просто не сдал как улику. Он не зарегистрирован.

Я посмотрел на него внимательно. Конечно, блокироваться от телепатического нападения он умел, но я напал очень уж внезапно, и оказалось, что он не врал, все так и было. Я еще раз примерился к фигуристой рукоятке, к регулируемому прикладику, к прицельной рамке.

– Что теперь будешь делать? – Он делал вид, что не замечает, как я обхаживаю его пушечку.

– Если бы у меня была хоть десятая часть надежды, что Джарвинов не будет дураком и позволит мне жить дальше, я бы ничего не делал. – Я решительно сунул автоматик под куртку, он там вполне умещался. – Но поскольку такой надежды нет…

И я пошел к выходной двери, унося машинку друга с собой. Кажется, это было нечестно, но, с другой стороны, он же спал с моей Валентой, а я не возразил против этого. Когда дверь уже раскрылась, он прокричал:

– А если я тебе такое разрешение достану? От самого Гегулена?

Я остановился и совершенно серьезно взвесил такую возможность.

– Боюсь, что после Харькова я ему не поверю. Все зависит от того, как он это сделает и что предложит в качестве гарантий.

16

Я бы с удовольствием проследил за своим другом, а ныне любовником моей жены, но теперь мне нужна была маскировка, новые документы и машина. Новая машина, и желательно коптер, штука, которая запросто, практически с места прыгает в воздух. Стоило это безумно дорого, потому что эта тачка жрет топливо, как чоппер, но другой возможности выбраться из иных наших пробок нет. Кстати, это еще и во много раз опаснее, чем держаться на земле, только об этом не все догадываются. А когда кто-то догадывается, как правило, бывает поздно.

Одно время коптеры были очень модной штукой, и казалось, что все сколько-нибудь состоятельные граждане скоро заведут себе такие, но не завели – испугал страх высоты, сложность управления и опять же дороговизна. Даже таксисты скоро стали простенько писать на своих тачках рекламный слоган – «не коптер». Это значило, что доставят до места в наилучшем виде, а не с промежуточной остановкой в Склифе.

Так что сейчас коптеры крутили в воздухе только завзятые уголовники. К тому же зря. Подлет ко многим зданиям с включенным движком по закону позволял охранным системам тут же выцеливать нарушителя и открывать огонь на поражение. А висящий в воздухе слабенький летун всегда оказывался легкой мишенью.

И даже захват коптера в воздухе был довольно простой задачей. Я сам участвовал в трех операциях захвата и могу свидетельствовать, если захватчики сами не лопухнутся, у жертвы нет ни малейшего шанса.

А может, сделать наоборот, может, совсем не прятаться? Действовать в открытую, в наглую, почти предлагая ударить по своей незащищенной роже… А для спасения этой самой рожи и всего остального тела следует просто уходить до того, как сработает машина, которую Джарвинов сумеет мобилизовать? Я пару раз так делал и могу утверждать, это здорово действует. Противник нервничает, ошибается, дергается вхолостую, теряет авторитет, и ты уже через пару удачных трюков сам себе начинаешь казаться героем.

Жаль, что сейчас так не получится, слишком силен враг и слишком велика система, которую могут на меня натравить. Практически вся моя прежняя контора, и даже внутренние войска, и даже уголовнички, которым пообещают награду и прощение каких-нибудь грешков… Нет, идея никуда не годилась. Значит, мне нужны новые – внешность, документы и машина.

– Знаешь, – попросил я шофера, сидящего за прозрачной пуленепробиваемой перегородкой, – покатайся по кольцу. Давно не был в столице, хочу посмотреть, подумать… А потом скажу, куда меня доставить.

– По третьему ярусу или по второму? – деловито спросил таксер. – По второму будет дороже.

– По нижнему, – отозвался я, уже жалея, что вообще вступил с ним в разговор.

На нижнем никто не катался просто так. Там уже была мертвая зона, возникшая из-за влияния так называемого Подземного мира – жуткой системы ходов, дорог и трущоб, из-за московского метро, мир, где даже отпетые негодяи старались никого попусту не задевать. Но мне, кажется, нужно было именно туда, хотя и на самый безопасный, почти цивилизованный уровень.

Мы опустились на землю. Тут небо и даже солнечный свет были уже изрядно заглушены смогом и какими-то испарениями. Еще свету мешали бесчисленные верховые уровни дорог, автобанов, автострад, шоссе и воздушных коридоров, которые обставлялись парящими над домами щитами и знаками. Да и сами дома, уходящие на десятки этажей вверх, делали почти невозможным проблеск неба над головой. В общем, это было мрачное местечко. Если учесть еще и здешнюю малолюдность, то и вовсе становилось не по себе.

Итак, что я мог? Как я мог добиться того, чтобы меня оставили в покое? Практически никак. Джарвинов будет клевать и клевать меня, сколько бы времени ни прошло. И даже попытка связаться с ним и принять подчиненную позу, выражаясь языком этологов, ни к чему хорошему не приведет. Он на словах пожурит, приласкает, а потом меня найдут в квартале наркоманов со сломанной шеей, и никто не сумеет отыскать свидетелей, которые бы хоть мельком заметили, отчего получился этот труп.

Так, а если я упрусь, кого Джарвинов сумеет собрать? Очень большой операции не будет, он постарается провернуть все по-тихому. Паниковать станет лишь потом, когда поймет, что его шпана со мной не справляется. Но если я окажусь молодцом, то… Может, для него будет уже поздно?

Кажется, я принял решение, от которого у меня даже руки вспотели. Чтобы не признаваться в такой слабости, я вытащил свой телевизор. Это была отчетливая тюремная привычка, прятать мысли от возможного телепатического контроля, посматривая на экран. От тюремных привычек придется когда-нибудь отказываться, но не сейчас.

Телик принимал городской информационный канал. Я пощелкал немного. Наконец выяснилось, что в Москве мой аппарат демонстрирует три пустых канала, кажется, контуры просто не совпадают по частоте, ведь он изготовлен в Азии, за тридевять земель, а в себя он, помимо общегородского, впускает три коммерческих канала, два обучающих, два с мультфильмами и один эротический.

Посмотрев на довольно неприятный со стороны способ совокупления, который рекламировался как последнее изобретение московского полусвета, я телевизор выключил. Тон мышления сменился, прятаться уже не от кого, я даже знал, что буду делать. К тому же и эротика показалась в этом темном, мрачном наземном уровне скорее вариантом пытки, а не наслаждения, и уж тем более не способом продолжения человеческого рода. Так и хотелось показать язык в сторону Кремля и подумать – дудки, господа директора, население уменьшается, никакие подначки не заставят русских плодиться.

Хотя, едва все улеглось, я подумал, что за себя сейчас не поручился бы, все-таки почти год провел в заключениях. Но было, как всегда, не до того. Я снял панельку видофона с передней стеночки, разделяющей меня с таксером, устроился перед камерой, чтобы никого не пугать, и набрал номер.

Джин проснулся довольно легко, после пятнадцатого примерно гудка. Я думал, он будет в худшей форме. Потом я посмотрел, как он ковыляет к аппарату. Я видел его, хотя он еще не дотащился и не включил ответный сигнал, потому что в мой аппарат была вмонтирована такая дрянь, как техника упреждения. Когда-то ее поставила моя родная Контора и даже не проинформировала меня об этом. Конечно, со временем я ее нашел и перевел частоту с закодированных на открытые каналы, так что теперь из любого таксофона можно было видеть меня в неглиже, но другой формы протеста не придумал. Снимать ее без разрешения начальства запрещалось. В то время я был послушным мальчиком и верил в сотрудничество.

– Эй, Валер, ты что-то плохо освещен, – отозвался Джин наконец, справившись с моим довольно навороченным домашним аппаратом.

– Знаешь, тебе пора погулять. – Я не стал ему отвечать, а дополнительную подсветку не включил, потому что привык иметь дело с дорогими и качественными машинами. Конечно, камера в этом такси таковой не являлась. Зато панелька у уха, похожая на старые сотовики, доносила голос моего сокамерника весьма точно.

– Где встретимся?

Он все понимал, из него еще получится первоклассный оперативник, подумал я.

– Бери все, что нужно для серьезного путешествия, и кати в Горький парк. Там я тебя найду.

Отбой. Я повесил панельку на кронштейн, сделанный из высокопрочной пластмассы, чтобы молодые вандалы, которым силу девать некуда, не оторвали вместе с монитором. Внезапно подал голос таксер, а я о нем и забыл – что значит желание загрузить мозги посторонними, трудночитаемыми импульсами. Он сказал:

– Там не безопасно.

– Сначала мы не туда поедем, а на Земляной вал.

– Что?! Как же я оттуда смоюсь? У меня легковушка, а не танк. И даже не коптер, чтобы сразу в воздух…

Я изобразил самую любезную мину, на которую только был способен. Для пущей доказательности достал пачку купюр и сдал ему, как из колоды карт, наугад, две бумажки. Это оказалась московская двадцатка и общерусская четвертная. Обе эти денежные системы имели хождение в Москве, потому что обе выпускались тут же, на бывшем государственном печатном дворе, только разными правительствами. Московские – Директорией, а другие – очень слабым, практически марионеточным Общерусским правительством. Но как-то так получилось, что Общерусское было слабее, а валюта у них получилась устойчивая, с ней считались даже китайцы, правда, только на территории Сибири. Дальше ее не пускали, впрочем, дальше на восток я и не ездил.

– А я тебя попрошу еще немного на меня поработать.

Он опять потребовал залог в полной сумме, но на этот раз я без труда вычитал у него в сознании, что хоть ему и достался завидный пассажир, с деньгами, но если заплачу залог, он непременно удерет. Поэтому я расплатился с ним за прежние похождения, а из залога за ожидание дал только треть.

Он понурился. И я понял, что будет ждать. Очень уж явственно в его мыслях всплыла идея получить с меня все, что возможно, а вторую половину дня просидеть в соседней с домом пивнухе, рассказывая приятелям о тех ужасах, которым я его сегодня подверг. Ну, пусть так и будет, решил я и стал ему показывать, куда мне, собственно, нужно.

17

Этот небольшой пивной подвальчик неподалеку от старинной церкви Никиты Великомученика я заприметил давно. Кое-что у меня с ним связано, но тогда я играл с местными заодно и у нас получилось, а значит, имел право появиться тут и вполне по-свойски спросить одного старого знакомого. Разумеется, тут могли и грохнуть, но могли оказать услуги, которые в другом месте не купишь или купишь гораздо дороже.

Не успел я войти в подвал, как откуда-то в том дворике, где мы нашли размеченную стоянку и где я оставил машину, к моему таксеру подкатили трое жлобов. Я вежливо вернулся, постоял, подождал, чтобы они меня заметили, и попросил их отвалить. Разумеется, я был далек от мысли, что наличие в поле зрения одного свидетеля могло их остановить. Но я надеялся, что они не станут лезть неизвестно на кого за здорово живешь. Я мог оказаться таким авторитетом, что если бы кто-то из них мне просто не понравился, то еще до вечера всплыл бы с распоротым брюхом в Москве-реке.

Но они оказались дураками и задрались. Один даже вытянул руку, чтобы по старой уголовной привычке шмась сотворить. Я перехватил и вывихнул ему кисть, а когда он завопил и согнулся, чтобы ее понянчить, для верности пнул так, чтобы наверняка сломать еще пяток ребер. И лишь тогда понял, почему он оказался таким смелым: под старым, потертым плащиком, совсем не по сезону, оказался жилет.

В общем, теперь мне в пору было няньчить ногу, но зато и мой приятель отлетел шагов на пятнадцать, а то, что я даже не поморщился после этого удара, сделало меня в их глазах фигурой, достойной внимания.

То есть двое других тоже взъерепенились, но напролом уже не лезли. Я осмотрелся. В общем, все было тихо, но если я даже отгоню этих ребятишек, почти наверняка скоро подвалят следующие. И попросить таксера покрутиться по округе невозможно, тут бесцельно крутиться еще опаснее, чем торчать на стоянке, и потому, что непонятнее для большинства местных шакалов, и потому, что большему числу глаз покажешься. Тогда я заговорил спокойным, умиротворенным голосом:

– Вот что, ребята. Посторожите мою тачку с таксером, он из робких, а я вам за это по десятке на нос отстегну.

Первым, как ни странно, отреагировал вывихнутый:

– А долго сторожить-то?

Но его я прогнал – нужно быть не только строгим, но и справедливым. А справедливость требовала, чтобы побежденный или хотя бы опрокинутый враг получал всю меру презрения.

– Ты бы лучше шел себе, парень.

Он все понял и никуда не ушел, просто присел в сторонке, натуго бинтуя руку, ожидая, чтобы приятели заработали обещанные деньги.

Я спустился, осторожно оценивая не только скользкие, истертые ступени, но и стены, и потолок. Микрокамер нигде видно не было, явных ловушек тоже. Видимо, здесь обходились живым наблюдением, оно дороже, но и надежнее.

Внизу оказался зальчик семь на десять метров. По виду – обыкновенная московская тошниловка. Народу не то чтобы много, но есть, правда все – завсегдатаи. Это должно сразу насторожить любого, кто умеет читать такие знаки, но меня это не касалось. Я протолкнулся к стойке, хлопнул ладонью по доске, залитой пивом такой консистенции, что сразу захотелось не только руку вымыть, но и кожу содрать, а потом попросил высоченную тощую девицу принести мне «Лебяжий Дайкири».

Девица поморщилась. Интересно, как при ее образе жизни она еще не разучилась морщиться? И сделала это в настолько укоренившемся стиле, что разом напомнила мне дюжину подобных девиц в других барах по всей моей некогда необъятной родине. Может, такие девицы являются специальной продукцией подпольной генной фабрики, которая создала такой вот сморщенный прототип? А может, в этом заключено искусство таинственного гения, который программирует всех, кто хочет одной лишь своей физиономией всем навеки внушить – держи от меня руки подальше?

Она отошла от стойки, стала что-то сливать в миксер. По ее виду я даже заподозрил, что сказал что-то не то. Но нет, она вдруг замерла, повернулась так, что ее косица выбилась из-под косынки, и уперлась в меня изумленным взглядом. Я улыбнулся и кивнул, чтобы подтвердить, что она поняла меня правильно.

Как сомнамбула, она подняла древний фон, еще без дисплея, а может, специально оставленный таким, чтобы не был виден тот, кто говорит на той стороне линии, и что-то залепетала в него. Обычному человеку это было бы неслышно, но я поднял чувствительность слуха и разобрал:

– Требует «Дайкири». Лебяжий. Чего делать-то?

Ответ она выслушала молча, кивая головой, как болванчик. Потом смешала требуемое пойло, поставила передо мной и даже попыталась улыбнуться. Лучше бы не пыталась, я ведь не железный, мог и убежать.

Гонец появился через две минуты. Мрачный черный парень, с умными глазами навыкате. Сел на соседний стул, заглянул в мой стакан, к которому я даже не притронулся, тоже поморщился.

– Чего нужно?

– Лебедя.

– От кого пришел?

– Сам от себя. Передай, что пришел солдат Штефана.

– Что?

Парень вздрогнул, хотя я произнес свои слова так тихо, что даже сморщенная девица за стойкой не могла их расслышать. Потом он внимательно посмотрел на меня и стал бледнеть. Это было так необычно, что я даже засмотрелся. Наконец он сполз со своего стульчика, да так неловко, словно разом сделался калекой. И пошел в ту дверку, из которой появился.

Минут через пять на смену ему появился мутант. Это был отменный, килограммов под триста, представитель породы троллей. В правой руке он держал двухствольную картечницу калибром миллиметров по двадцать, а в левой – очень мощный автоматический пистолет. Несмотря на оружие, его била такая дрожь, что я даже испугался, что оружие сработает.

Он меня боялся. Это было настолько заметно, что именно страх на его лице, а вовсе не пушки, заставил всех окружающих обратить на нас внимание. Собственно, вокруг собрались не простые ребята, а те, кто ни одного дня своей жизни не жил честно и достойно, это были уголовники, причем заслуженные, по которым тюряга плакала не один десяток лет. Они научились выживать везде, где это было в принципе возможно, выживать любыми средствами, с использованием всех, даже самых подлых приемов. И вот эти типы, в сути своей – специалисты по давлению на любого, кто поддается давлению, эксперты по страху и угрозам, вдруг разомкнулись, когда увидели, как ко мне подходит этот мутант. Может быть, я ошибаюсь, но половина из них вдруг пожалела, что не ушла раньше. В общем, на это стоило посмотреть, это кое-чего стоило.

Под тремя стволами меня впустили в заветную дверку. Правда, сразу за ней ко мне вышел еще один из местных «шестерок». Это был хлыщ, от которого за версту разило одеколоном и «забором» – крепкой синтетической штукой, которая в малых дозах меняет запах тела, а в больших работает как очень изысканный наркотик. Парень так пропах синтетикой, что мог бы и не бальзамироваться. Но помимо запаха, он еще умел обращаться с пистолетами и не раз пускал их, по знаку Лебедя, в дело – я был в этом уверен. Таких типов то и дело нанимают для грязной работы московские авторитеты, наверное, потому что товар это недорогой, а платных киллеров, что ни говори, частенько приходится менять.

Хлыщ меня проверил, разумеется, нашел «каспер», который я и не собирался прятать, а просто засунул за специально скроенную для таких штук подкладку. Автомат он осмотрел, понюхал, похмыкал и ушел, весьма довольный собой. Я так и знал, что это массовый товар, потому что еще один ствол он так и не нашел.

Тролль не сводил с меня пушек, выделял на редкость вонючий пот и особенно нервничал картечницей. Потом он разом успокоился, я понял, что он получил какой-то ментальный приказ, который я лично упустил. Вероятно, у него была лучше связь с их командиром, или я стал терять квалификацию.

Снова вошел киллер, на этот раз он держался почти вежливо. И провел меня, то и дело указывая путь сложенной лодочкой ладонью, по бесконечным коридорам, настолько длинным и запутанным, что я даже заподозрил, что мы оказались в Подземном мире, когда наконец он впустил меня в темноватый подвальчик, похожий на сортир. Сходство усиливалось еще и оттого, что у противоположной от входа стены стояло белое керамическое кресло. Это было понятно – с керамики легко смывалась кровь после пыток. Вероятно, ребята решили проверить мои нервы. Это было безнадежно. И испортило все впечатление. А ведь так неплохо начинали… Я сел и стал ждать.

18

Он вышел ко мне из темного потайного угла, прямо как Дед Мороз. Уже когда он меня через специальную щелочку стал разглядывать, я понял, что он тут. Веселый, улыбчивый старичок в странноватой темно-малиновой шелковой поддевке, вышитой крестиком. На свету стало видно, что он еще сед и сгорблен, как клюка.

Он уселся передо мной, поблескивая новыми зубами, явно свежевыращенными инплантантами, но очень дорогими и хорошими. Впрочем, ему, с его улыбочками, дешевые зубы нельзя было делать, все уважение можно было расплескать. Первый его вопрос оригинальностью не отличался.

– О чем будем говорить?

– Нужны два новых комплекта с удостоверениями личности, карточками соцстраха, кредитными картами, медицинскими страховками и водительскими лицензиями, включая коптер, вертолет и морской катер. Также счет, хотя бы на десять тысяч рублей, только не московских, а общерусских, две обоймы к «касперу» и один стреляющий кастет. Да, не вздумай подсунуть армированный стальным волокном. Давай настоящую «каленую» пластмассу, чтобы его ни одна проверка не взяла.

– Кастет большого калибра?

– Думаю, трехмиллиметровый, но с разрывными пулями.

– Ого, разрывной «трехмиллиметровик» – штука редкая.

– Я же не заводскую машинку прошу. И не думай уверять, что у вас таких нет.

Эти стреляющие кастеты стали очень модным оружием лет тридцать назад, их тогда изготовили столько, что на весь мой век, сколько его ни отпущено, должно было хватить.

– Но боеприпасы-то мы не изготавливаем… Ладно. Какой срок?

– Лучше, если я уйду отсюда в полной оснастке.

– Это невозможно. К тому же дорого.

– Сколько?

Он перестал улыбаться, хищно присмотрелся ко мне, прямо прицелился. И взгляд этот был куда опаснее, чем стволы тролля, которые я по-прежнему ощущал сзади. Кстати, старик не сплоховал, сел чуть в стороне, в случае выстрела на него максимум моя кровь с мозгами попадет, а ни одна картечина задеть не должна. Про пули я уж и не говорю, те вообще должны были уйти метра на три в сторону.

– С банковским счетом будет, будет…

Он никак не мог меня оценить, значит, я был не так плох, если даже таких выжиг еще вводил в заблуждение. И вдруг его глаза чуть дрогнули, он узнал, несомненно, он узнал меня и понял слишком много.

Я забеспокоился. Если дела и дальше так пойдут, мне придется его убирать, а это и лишние хлопоты, и немалый риск. Но вообще-то странно, что у них не было тут платного телепата. Впрочем… Уголовники не любят телепатов, те слишком легко переходили на сторону легальных властей и начинали «петь», потому что, как правило, много знали. К тому же нормальных, поддающихся ребят из них в самом деле почти никогда не наказывали, телепатов было слишком мало, а такие, которые прошли закалку в мире уголовников, и вовсе были на вес золота. Их просто переучивали и приобщали к новому делу – охоте на своих вчерашних друзей за более высокую плату с последующими повышениями по службе.

Ходили, конечно, слухи, что было несколько очень мощных донов, которые сами являлись телепатами, но я всегда думал, что это чушь на постном масле. Умение маскировать свои парапсихические способности – вещь не менее редкая в среде телепатов, чем просто телепатия в среде всех остальных. Их слишком легко отловить, они чересчур заметны, чтобы доучиться до чего-то путного и самостоятельно понять важность ментального прикрытия. Хотя, конечно, и тут ни за что нельзя ручаться, все может быть, и все может оказаться иначе, чем я думаю.

Дед Мороз в вышитой рубахе наконец решился, и торг продолжился:

– Пять кусков за все про все.

– Долларов?

– Евров.

– Нет, это слишком. За лоха держишь, старик.

– Как хочешь, видно, тебя давно не было, а цены сейчас подросли.

– Как бы они ни подросли, передай Лебедю, что я пришел. Он мне должен, все сделает за два куска.

– Может, за бесплатно? – он решил поиронизировать. Что же, это даже неплохо, говорило о его уме и отчасти о том, что меня он принимает всерьез.

– Может, и бесплатно. Его долг велик, старик.

– Лебедя больше нет, повесился полгода назад. Вместо него я теперь ларек держу.

Он деланно закручинился. Так деланно, что я даже заподозрил, что он сам и смазывал мылом петлю для Лебедя. Если, разумеется, это не было туфтой с самого начала.

В общем, мне не было Лебедя жалко, хотя он и в самом деле остался мне изрядно должен. Я решил попробовать по-другому, хотя подозревал, что ничего из этого, скорее всего, не выйдет.

– Тогда его долг на тебе.

– Еще чего? – Глаза Деда Мороза стали бешеными, теперь я знал, каким он бывает, когда сердится.

К тому же и стволы стали тверже, и куда глубже впились в мою кожу на затылке.

– Хорошо, Лебедь был не последний, кто тут мне должен, схожу к Шапиро. У него…

– Стой, – старик задумался.

Я решился и очень осторожно, на случай, если тут все-таки есть кто-то, умеющий улавливать телепатическую активность, подкрался к его сознанию. То, что я там увидел, очень красивым не было, этот улыбчивый старикашка оказался выжженным, словно кратер вулкана. Но думал он примерно о том, о чем я и подозревал. Такие вот углаши часто мне это предлагали. Не стал исключением и Дед Мороз.

– Может, я тебе смогу скостить цену… Кстати, ко мне на довольствие не пойдешь? Мне парни вроде тебя нужны, а то в моей гвардии одни тролли и остались.

Тролль за моими плечами от удивления даже перестал меня мурыжить стволом по черепу, зато потом так поднажал, что все предыдущие упражнения показались лаской в салоне эротического массажа. Старик это заметил и сделал твердый жест рукой, но тролль сзади не унимался, наверное, от природы был не очень смышленым.

– Пока у меня свои дела, – ответил я. – Ты, наверное, догадался – я не на бал собираюсь.

Тролль понял, что это отказ, и все-таки перестал давить. А не то – еще немного, и я бы ему врезал. Надоел, да и больно было в самом-то деле.

– Да, знаю. Ты тот парень, которого год назад Сапогу сдали.

– Кому?

– Сапегова Харьковского у нас в Сапога перекрестили. Да, тебя давно не было, парень… Ну, может, подумаешь?

В голосе у него появились просительные нотки. Да, это был не самый зверский бандит, он еще не разучился просить, а значит, в нем еще осталось что-то человеческое. Хотя, может быть, я и переусложняю, может, он просто неплохой актер?

– Надеешься, что выживу? – спросил я, чтобы он не очень налегал.

– Если ты из хохляцкого лагеря ушел, значит, этих кабинетных крыс и вовсе передавишь.

«Мне бы такую уверенность», – решил я.

– Ладно, подумаю.

– Вот и отлично, тогда все сделаю за четыре куска. Но евров, других монет не принимаем. С «зелеными» слишком много возни стало.

Это была новость. Чтобы «капусту» в Москве не ценили?.. Но спорить я не стал. Как ни крути, старик был прав – меня тут долго не было.

19

Дед Мороз ушел, а я с троллем остался. Тролль принялся думать. Он очень хотел меня спросить, почему я не пошел к ним и что имел в виду их подпаханчик, когда говорил, что у него только мутанты и остались. После моего отказа он стал ко мне теплее относиться, насколько это было возможно. А по закону обратной связи это отношение вдруг инициализировало в нем доверие, так бывает, особенно с мутантами. Они вообще в эмоциональном развитии часто остаются детьми, и от жизненного опыта это не зависит.

Потом появился жутко противный парень в очках, с огромным, каким-то расплющенным на конце носом. К тому же и говорил он гнусаво и чрезмерно громко, стараясь чуть не криком компенсировать нечеткость дикции, но от этого казался еще противнее.

Рассуждая о надежности их «фирмы», он отвел меня еще на пару уровней ниже, в огромный зал, который уж точно находился в Подземном мире и, несмотря на размеры, чем-то неуловимо походил на тот пыточный клозет, в котором мы разговаривали со стариком. Тут стояло почти два десятка вычислительных машин, от простых персоналок до довольно навороченных шкафных систем, а под матерчатым темно-зеленым колпаком я даже заподозрил биокомпьютер, сделанный на базе трех, а то и пяти выращенных или клонированных синтетических мозгов. Это была уже настоящая редкость для уголовников, поэтому я заподозрил, что меня впустили в святая святых, что было, с любой точки зрения, неразумно. Я ведь не дал согласия работать на старика, но он, видимо, решил показать мне свое расположение. Может, в расчете на будущее?

Обреталось тут с десяток умных очкариков и одна заторможенная девица, уродливая, как мутант. Я ее не сразу даже заметил, потому что она сидела за тремя дисплеями, которые показывали что-то, что мне не было видно, но по ритму цветных пятен на ее лице я заподозрил, что это биржевые сводки. Она была похожа на обычного клерка, забитая и понурая, как цветок под снегом, но уже через пять минут я понял, что именно к ней все бегают советоваться. Значит, она была в авторитете и именно за ней следовало следить, пока я тут находился.

Носатый начал вводить фальшивую информацию в компьютеры полиции, Московского правительства, безопасности, соцстраха и прочих контор, от которых зависела жизнь в этом городе. Иногда он спрашивал подтверждение по иным установочным данным. Потом, когда львиная доля работы была уже сделана, он осведомился:

– Лицо в документы твое вводить?

И вот тут я его разочаровал. Я вытащил фотографии Джина. Фото я вытащил из кибермеда, который, как и многие подобные машины, умел не только фиксировать, на всякий случай, свои действия в блоках памяти, но при желании выводил на свой очень неплохой цветной лазерник.

– Нет. В обоих комплектах сделай вот это лицо. В одном оставь то, что есть, а в другом полоски отретушируй чуть посветлее, роже в целом добавь веселья, мяса нарасти побольше. Словно не доходяга перед тобой, а красавец из благополучных.

Парень внимательно посмотрел на фото, потом на меня, потом еще раз на фото, уже с прищуром, профессионально.

– Сделаю.

Фотка уползла в сканер, и через мгновение Джин смотрел на меня с экрана монитора. А когда Носатый ударил по клавишам, словно заиграл концерт Чайковского или Ноганузо, облик Джина начал меняться. Еще через четверть часа я был доволен. И к этому времени уже все решил окончательно.

Генетический код в свои новые файлы я попросил ввести настоящий, снятый с моей капельки крови. И дело было не в том, что я собирался подставить Джина, чтобы его замели. Просто, по моей версии, Джин будет бездельничать, притворяться «золотым сынком», крутиться на виду и творить нам обоим алиби. Его вряд ли проверят, а значит, ему по документам подойдет мой генокод, только чуть измененный, настолько, что это всегда можно списать на нечеткость портативной полицейской аппаратуры.

А меня, если я приму его облик, могли и проверить, и даже наверняка, ведь за пределами города, в стороне от общеупотребимых трасс, иностранцев трясут не хуже, чем в Харькове. Так что мне достоверность в этих документах нужнее, и его кровь меня может прикрыть, по крайней мере полиция не сразу среагирует, пока не обнаружит, что я их перехитрил.

Мой генокод эти ребята сняли переносным полицейским анализатором. Это мне уже не понравилось, у него малая чувствительность, как я сказал, он слишком грубый для тех документов, которые я посчитал бы нормальными. Но во мне говорил опыт работы в Охранке, у нас там такая техника, что иные аппараты из Японии в единственном экземпляре выписывали, так что не исключено, я просто зажрался. К тому же очкарик сказал, что иначе быстро не получится, а время – сейчас далеко не последняя по значимости вещь, и я покорился.

Наконец пришла пора организовать мои, вернее, Джиновские банковские счета – ведь они будут заведены на его генокод. А там машинки идентификации личности посильнее.

– Сколько реально будет работать счет? – спрашивает мой носатый электронный факир.

– Ты делай навечно, а там посмотрим.

Все это было очень неважнецки – ручной полицейский сканер, расчет на ограниченное время, это не тот уровень конспирации, к которому я привык. Недовольство и странный ответ Носатый понял по-своему и пустился в советы.

– Если замастырить его на пару-тройку часов, то можно эти деньги украсть и тебе придется платить за них лишь четверть. Такова такса. Но за эти три часа ты должен весь счет истратить.

– Я сказал – навечно. – Но его вопрос все-таки пробудил у меня здоровый интерес к тому, сколько времени может потребовать вся операция. Поэтому я продолжил: – Он должен работать недели три, а то и пару месяцев.

Носатый свистнул, на месяцы тут никто не планировал.

– Есть, командир, – он даже отдал мне честь, легко дотронувшись пальцами до лба. По этому жесту стало видно, что в армии он не служил.

Вдруг к нам подошла местная главная девица. Вблизи она оказалась еще страшнее, глаза, как две плошки, голос, словно сковородку тупым ножом чистят. Она отреагировала на наши действия, потому что мы поневоле залезли в ее епархию, и она решила убедиться, что тут все в порядке. Или просто захотела на меня вблизи взглянуть.

– По нашей терминологии, мы создаем из тебя фантом, – начала она почти шепотом. – Но вообще-то, такие фантомы полиция вычищает. Есть даже особая служба, которая проверяет тех, кто расходится с эталонной картотекой, к которой доступа нет. Она хранится не в компьютерах, а на базисном носителе с односторонней проходимостью. Я хочу, чтобы ты знал, через три-четыре месяца этот подлог вскроется… И судя по тому, что ты намереваешься натворить, они за тебя возьмутся. Могут даже по твоему следу «гончих» пустить. Тем более что у них будет твой оригинальный генокод.

– Я знаю, как это делается.

– Я подумала, вдруг ты не в курсе.

Кстати, она права, защита от фантомности может быть только одна – следует прикинуться, что фантом сотворили сами силовые службы Московии. А судя по тому, что я собираюсь сделать, все это будет изрядно похоже на правду.

Конечно, это может оказаться очень слабой защитой, кто-нибудь сообразит, что это подделка, и меня все равно начнут разыскивать, но еще одна фальшивка мне уже никак помешать не могла.

– Знаешь, я передумал, – сказал я Носатому. – Сделаем так. Сотвори-ка мне арест и сотрудничество со службой Защиты Свидетелей. Будто бы меня замели, я дал показания, и меня прикрыли новой легендой по сговору. Такие фантомы очень глубоко не роют, может, это и сработает, если на дурачка нарвусь.

Носатому идея понравилась, он покрутил головой и с явно выраженным удовольствием от работы поинтересовался:

– Какую статью тебе вменить?

– Политическую.

– Разумно, – снова отвратительным шепотом отозвалась девица. – Видно знающего человека.

После этого все пошло как по маслу, мне даже не пришлось смотреть, как это выглядит на экране, я посидел в сторонке, где мне последовательно предложили виски, водку, колу и минеральную воду.

Еще через час с двумя комплектами новых, вполне достойных документов, одним для Джина, на его новую роль «сынка», другим на меня, подработанного под него, но с крышей от маршальской службы, я отправился в обратный путь. Провожал меня хлыщ из киллеров, но теперь он был спокоен, даже когда у самого внутреннего входа в пивнушку вернул мне «каспер».

К моему удивлению, Дед Мороз стоял за стойкой пивного зала рядом с пресловутой барвумен. Она на него поглядывала с опаской, но и с удовольствием, даже с любовью. И почему я решил, что в этом гнилом, продажном мире не может существовать любовь? Женщины – странные существа, они так устроены, что иногда найдут кого полюбить даже в таком вот подвале.

Старик кивнул мне и с вежливой, почти светской улыбкой поинтересовался:

– Все в порядке?

Вопрос был хорош и задан вовремя. Я подумал.

– Нет, не все. Дай-ка мне еще пару начальных порций «забора». Только не для кайфа, а так, побаловаться. – По привычке я полез в карман и вытащил существенно отощавшую пачку банкнот. – Сколько? – И тут старик разулыбался так, что я увидел все его отливающие белоснежным фарфором зубы.

– За счет фирмы, приятель.

И я принял подарок. Тем более что старика в самом деле стоило запомнить. И не потому, что он заменил Лебедя, моего давнего уголовного должника. Этот Дед Мороз и сам по себе представлял интерес.

20

Мой таксер чуть не зарыдал, когда я освободил его от временных охранников. Ребята было повякали, что им пришлось слишком многих тут отгонять от машины, но я и не надеялся, что разделаюсь с ними за обговоренную цену, поэтому добавил по пятерке каждому.

После всего пережитого таксист вдруг ко мне расположился. Особенно когда увидел, с каким богатством я вышел из подвала. Он даже пару раз оборачивался и начинал разговор, который означал, что он меня уважает, слегка побаивается, но надеется, что все кончится для него хорошо.

Мы выкатили на Земляной вал и двинулись по бывшему Садовому кольцу. Дома с обеих сторон стали повыше, чем в других районах, и чуть понавороченней. За это со всей живущей и содержащей тут офисы публики драли на четверть, а то и вполовину большую цену. Пересечения с боковыми улочками давали многоуровневые развязки, от которых кружилась голова. Давненько я их не видел, поэтому и сидел, задрав голову, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь прозрачную крышу над головой.

Я не очень многое понял, но по-моему, трехуровневый хайвей использовался не полностью. Я определил это по слишком редкому мельканию машин в специальных световых решетках, которые были сделаны для дорожной полиции, призванной следить не только за правилами, но и за нагрузкой основных магистралей. На это мой водила горячо отозвался:

– Странно, что там вообще хоть кто-то ездит. Верхний уровень в этом месте уже полгода как не рекомендован для проезда. Обветшал, чинить не на что, вот начальство и опасается – свалится кто-нибудь с высоты семидесяти метров, мало не покажется.

– Свалится, кого-нибудь внизу придавит, в любом случае – не шутки.

– Ну, он же не всех разом придавит, а только невезучих.

Фразочка была что надо, типично московская. Да, если придавит невезучих, а не всех, то у некоторых есть шанс выжить. То, что это слишком уж извращенная логика, парню просто не приходило в голову. Впрочем, это не его вина, он каждый день видит образцы такой логики по телику, слушает объяснения наших политиков, которые говорят на разные лады именно эту фразу, и в жизни убеждается, что если не всех сразу – то не страшно. Разочароваться ему предстоит позже, когда наступит его черед, но тогда уже никто не воспримет его жалобы всерьез.

Или это не я говорю, а мое почти безнадежное положение? Может, я таким философом заделался, потому что на меня-то уже как раз этот хайвей свалился, мой черед уже наступил? Надо будет последить за собой, решил я, и ныть поменьше.

Чтобы легче было маскироваться, мы остановились у одного из магазинов, вышли вместе, и я купил себе спортивную сумку с массой карманов. Таксер был нужен мне вовсе не для того, чтобы сумку донести, а чтобы не угнал свою машину со всеми купленными у Деда Мороза причиндалами. Несмотря на вежливые разговоры, я надоел ему до смерти, и он не чаял, как от меня избавиться.

У парка мы с ним расстались, он и так узнал обо мне слишком много. Но, в общем, я сделал это специально. Они его вычислят обязательно, и пусть лучше им все расскажет один парень, чем они будут мурыжить десяток, среди которых не будет виновных. Что-что, а методы родной Конторы я знаю не понаслышке, сам не раз принимал участие в подобных поисках.

Купив билет, прошел между турникетами, но вдруг сзади взвыла сирена, кто-то по привычке залег на грязный серый асфальт. Я обернулся, оказывается, это за мной охранники гонятся. Их насчитывалось человек десять, и все они тряслись от ощущения близкой опасности, оружие так и гуляло в их слабых, слишком нежных для настоящей драки руках. Оказывается, их сканеры сняли мои пушки, и они решили, что поймали неосторожного лоха из провинции, который ничего не слышал о тайной слежке.

Эти охранники были тут поставлены, потому что парк последние полста лет служил иным нашим уголовникам местом для стрелок и разборок. Охрана, конечно, ни от чего не защищала ни граждан, ни даже территорию, но впечатление на начальство производила немалое. А в России всегда так – главное, чтобы начальство усилия видело, а дальше – хоть трава не расти.

В общем, раньше я о них просто не подумал. Пришлось вытащить удостоверение, которое я подхватил на вилле, то самое, настоящее, из Конторы. Ребята с пушками в руках постояли, поохали, потом отстали. Нехотя, но все-таки. Почти наверняка они станут посылать запросы в мою Контору, но я надеялся, что не сразу. Моя бывшая фирма быстро ни на один прямой запрос не отвечала и никогда не ответит. Впрочем, если у кого-нибудь из них есть заслуги перед кем-то из наших начальников, сведения о том, кто я такой, все-таки им выдадут. Может, даже попробуют устроить тут засаду. Но скорее всего – нет, потому что уйти из парка несложно в любом месте, да и охранников обмануть – проще пареной репы.

Очутившись в парке, я начал смотреть окрестности площадями. Это довольно сложный трюк, его даже не все телепаты знают. Это значит, что мои телепатические способности работали на полную катушку, но сканировали не конкретные мысли одного человека, а всех, кто находится на территории в два-три гектара. Чем больше площадь, тем поверхностней знакомство с проверяемой персоной, но тем скорее все выходит.

Правда, для любого телепата я очень уж откровенно демонстрировал свое присутствие, и к тому же очень быстро накапливается усталость, но другого выхода, кажется, у меня нет. Я проверил сектора парка у входа, потом чуть дальше, потом передвинулся к развлекательной площадке. Тут оказалось очень много людей, и когда я ее все-таки закончил обследовать, уже так измотался, что стал похож на наглотавшегося дури наркомана – едва шел, ссутулившись, смотрел на землю, в глазах тоска и боль, сумка колотит по ногам…

И тогда я его нашел. Джин, хитрый тип, решил продемонстрировать те приемы ментальной маскировки, которым я его научил, чтобы не знающий его телепат не сразу понял ситуацию. И у него вышло так ловко, что я его чуть не проворонил… Но все-таки не проворонил.

К тому моменту, когда я к нему подошел, он сидел на лавочке в одинокой беседке около маленького прудика. Увидев меня, он встал, потом снова сел, разулыбался во все зубы. Потом привычная печаль легла на его полосатую рожу, но заговорил он бодро, как полагается в телефильмах о тайных агентах и тайных же операциях:

– «Хвоста» нет?

Я хмыкнул.

– Глупо, Джин. Тут проверяют не примитивной наружкой, а термосканирующими визорами, ты и не поймешь ничего, а они все будут знать.

– Значит, сейчас они, может быть, за нами следят?

– Может. Но прежде чем уйти, мы побродим в толпе, и они нас потеряют.

– Понял. Зачем вызвал?

– Вот тебе документы, вот кредитные карточки. Тут десять тысяч общерусских. Ты должен изображать богатого распутника, который просаживает папочкино наследство. И главное – везде делай свидетелей. Находи шлюх, угощай барменов, разговаривай с завсегдатаями, приставай к местным авторитетам – они почти всегда чужого продадут… Легенду прочтешь вот на этой распечатке.

Чтобы не терять время, весь внутренний характер введенных в компьютеры сведений Носатый распечатал на узенькой полоске саморазлагающейся бумаги.

– Я должен это выучить?

– Так, чтобы ответить на любой вопрос даже после третьей бутылки водки.

– Я столько не пью, – ответил он неуверенно.

– Надеюсь… Жить придется в пансионате, устроенном на дебаркадере Пречистенской набережной, первом от Крымского моста.

– Как он называется?

– Откуда я знаю? Потому и говорю – первом. Чтобы я мог тебя найти, когда это понадобится.

Джин вздохнул, спрятал свое имущество в карман.

– Я слышал, район больно сволочной.

– Зато там раствориться ничего не стоит, и злачных мест – навалом. Теперь последнее. – Я протянул ему одну из порций «забора», полученных у Деда Мороза за счет его фирмы. – Принимай.

– Зачем?

– Они могут пустить своих гончих, ориентированных на запах.

– Откуда они знают мой запах?

– Запросят в тюряге, где мы сидели, твой генокод. Наш тутошний враг с твоим харьковским знакомым на короткой ноге теперь, они легко своркуются. А настроить гончую по предполагаемому запаху, вычисленному из генокода, еще проще, чем направить по старому носку.

– Понял. Но ведь натравливать гончих на гражданских лиц… Это против правил.

– Мы с тобой не гражданские, а террористы, или крупные наркодельцы, или воры с международной репутацией… Я не знаю точно, какую легенду для отрытой прессы они изобретут, но на хорошее отношение не рассчитывай.

– Они и обо мне все знают?

– Боюсь, уже выучили наизусть.

Он с сомнением посмотрел на крохотные, как гомеопатические, шарики серовато-грязного цвета.

– Как же это принять без воды? Я запиваю таблетки водой.

– Ну, разок измени своим правилам. – Он даже не улыбнулся, но шарик проглотил. Я продолжил: – И не забудь, как только доберешься до магазинов, выброси все свое прежнее белье и купи новое. Не жадничай, выброси все. И постарайся, чтобы старая одежда не соприкоснулась с новой. Если на твою сменку перейдут пот, кровь или просто выделение сальных желез, то гончие… Ну, ладно, не буду тебя пугать.

Я посмотрел на него. Он стоял, рассерженный и напряженный, с чемоданом своих вещей, брошенным на лавочку, потный и одинокий в этом незнакомом ему городе. И все-таки какое-то время он будет держаться, он сделает то, что я его попрошу. А потом, когда подвернется случай, я отошлю его к нейтралам, в Донскую Федерацию или к знакомым мне ребятам из Южно-Русского альянса, и он заживет снова как пристойный, законопослушный человек.

– Знаешь, Джин, ты был хорошим сокамерником и неплохим помощником по побегу. Если что… Не поминай лихом.

Его темные глаза блеснули, он выпрямился, теперь это был уже не непонимающий мир неудачник. Это был почти боец.

– Ты обещал с Сапеговым разделаться. Я рассчитываю, что ты не забыл обещание.

Теперь пришла моя очередь вздыхать. Я и в самом деле затосковал, но делать нечего, я почему-то знал, что это обещание вынужден буду исполнить. Кстати, это неплохо укладывалось в схему моей расправы над теми, кто вздумал сделать из меня разменную пешку.

21

Белье я купил в ближайшем автоматизированном магазинчике, без продавцов. В них всегда мало людей, слишком многие любят, чтобы тебя обслуживала живая девчонка, с откровенными манерами, улыбочками и жестами, хотя ни на что большее они, как правило, не соглашаются, это уже проверено и даже отслеживается менеджерами. Не знаю, как именно это получалось, но если кто-то из продавщиц в какой-нибудь момент ведет себя неправильно, из солидного магазина она скоро исчезает.

В выбранной мной лавочке все было пуритански строго, и я был уверен, что охранник за камерами сидит вполне живой, а это значит, система записи у них сделана дешевой, и по ней впоследствии никто меня вычислить не сумеет.

Я выбрал себе несколько комплектов с отчетливым запахом искусственной свежести, кажется, в последнее время так делали одежду для бомжей, и пожалел, что не посоветовал выбрать этот тип тряпок и Джину. Запамятовал, к сожалению.

Поменяв белье, я отправился в магазин, торгующий машинами, конфискованными за долги. Так уж было признано почти во всех русских полисах, по условиям контракта на закладную, если машина не выкупалась в обговоренный срок, то некая фирма имела права утащить ее, даже не поставив об этом владельца в известность, и пустить с молотка.

Машины в выбранном мной магазинчике были разные, и все стоили вполовину дешевле даже подержанных, главным образом потому, что оформление документов сплошь и рядом не признавалось полицией, и тачку могли на первом же посту тормознуть, если бывший владелец все-таки расплачивался с долгом и подавал заявление об угоне. Иногда так и выходило, и никто из полиции не нес за это ответственности, зато получал благодарность за бдительность.

Я походил мимо машин, отбрил двух продавцов, которые, увидев в окошко мой интерес, тут же попытались на меня насесть. Мне не хотелось, чтобы хоть кто-то рассматривал меня слишком внимательно, а кроме того, хотелось заниматься своим делом без постоянного продавщического дребезжания. Потратив почти четверть часа, я неожиданно набрел на вполне приличный байкер.

Байкер – такой компактный коптер. Подняться на большую высоту он не может, лучшие взлетали только на несколько сот метров, лишь чтобы перемахнуть на другой уровень, если застрял в пробке. По виду похож на старинный трицикл, хотя и поуже спереди. Руль, передняя подвеска, задние крылышки и общая посадка напоминают легендарные древние мотоциклы, что-то вроде «Харлея». К тому же, как и на трициклы, на эти машины садятся только ребята, которым своя жизнь не мила, а о чужой они вообще никогда не думали.

Сейчас я находился в похожем состоянии, и потому все решилось прямо тут же. Потом шеф конторы, возбужденный идеей, что комиссионные, как и много лет назад, пойдут в карман ему, а не подчиненным, принялся оформлять документы, разумеется, липовые, потому что красть машину с документами эти орлы не удосуживались. Это для них слишком сложно, да и нет в том нужды, когда на лазерном принтере, стоящем на столике в углу конторы, можно изготовить отменный дубликат любой лицензии… И тут по постоянно работающему в углу офиса телику объявили о моем розыске.

Сначала я напрягся, когда увидел на экране свою физиономию. Такое уже случалось, но это всегда было на территории противника, условного или политического, и я оставался спокойным – таковы правила игры, и к ним следует быть готовым. Но теперь меня разыскивали в родном городе власти, которым я некогда служил верой и правдой. Это значило много разных вещей одновременно.

Во-первых, мой любезный друг Мих Саныч Мелкович доложил начальству, что я в городе. Во-вторых, что власти настроены на мой счет куда как решительно, хотя я все еще надеялся, что прямой конфронтации не состоится, что кровь не прольется, что меня лишь постращают. В-третьих, это значило, что со всеми этими продавцами и продавщицами мои дела обстояли куда сложнее, потому что теперь они были обязаны заявлять обо мне куда следует. В противном случае их ждали неприятности – мы жили в Московии, недоносительство со времен богом обиженных коммунистов считалось едва ли не более страшным грехом, чем соучастие.

Я обострил слух и отошел к стеллажу с разными причиндалами. Ничего очень полезного я не нашел, зато обнаружил глухой шлем почти такой, о каком мечтал с юности. Пока я изображал рассеянного покупателя, голос диктора во всеуслышанье доложил, что по моему следу пускается свора гончих.

Гончие – это плохо, очень плохо. Собственно, «гончими» называли роботов, изготовленных в виде крупных собак, например мастифов, которые были электронным образом настроены на индивидуальный запах цели. Он высчитывался по генокоду, записанному в цифровом виде раз и навсегда, и по личным вещам цели, которые попали в руки следствия. Мой был известен в наиболее чистом виде – после цифрового сканирования, ибо работать в нашей Конторе и не дать генокод, запах, отпечатки пальцев рук и ног, рисунка на сетчатке глазного дна, образцы волос, спермы, спинного мозга, крови и слюны – невозможно.

Формально собачкам давалась команда найти цель, оповестить об этом все окрестные патрули, прижать к земле, и лишь если цель начинала рыпаться, ей разрешалась впрыскивать какую-нибудь наркоту до прибытия группы захвата. Но это все – для лопухов, на такое я даже не надеялся. Я знал, что в нашей Конторе собачкам выдавалась только команда на убийство, что потом списывалось на повышенную агрессивность цели или на трагическую ошибку техников, обслуживающих роботов.

В конце XXI века многие уголовники, получив доступ к этой технологии, тоже использовали гончих для убийств, но тогда народ жил плотнее, да и слабые анализаторы не позволяли идентифицировать объект с достаточной достоверностью, и они угробили массу народу. Поэтому со временем для всех частных лиц эта технология стала уголовно наказуемым деянием, да так и осталась в некоторых странах, в Поволжье, например. У нас в Московии по конституции это допускалось, только полагалось предупреждать по телику о начале операции, чтобы наиболее нервные граждане не выходили из дома.

Сила этих собачек состояла в том, что разбредаясь везде и всюду, один раз напав на оставленный след, они различали его и начинали гнаться, пока не настигали цель или пока гончую не удавалось уничтожить. Сбить ее со следа или остановить другой приманкой было практически невозможно, тем более что работали они по двадцать четыре часа в сутки, и с подзарядкой у них проблем не возникало, они бесплатно откачивали энергию на электрокарных клеммах любой заправки мобилей.

В целом, при достаточном обслуживании гончих, это была удобная и эффективная технология. Мне оставалось только надеяться на то, что мой «Забор» уже начал действовать. Ну и, конечно, на то, что это просто один из факторов запугивания, что моя Контора не хочет драться со мной всерьез, и количество собачек окажется незначительным, что не позволит отыскать меня слишком быстро.

Наконец я отрегулировал шлем и вернулся к владельцу конторы. Он укладывал какие-то документы в пакетик, но определенно пребывал в ужасе. Значит, тоже взглянул на телик и сделал свои выводы. Их срочно полагалось переориентировать.

– Ты же мог оформить мне машину и до того, как услышал это объявление, верно? – Я посмотрел на него в упор, давая понять, что предлагаю ему вполне действенный выход и мне не придется его калечить. Теперь он откровенно посмотрел на экран телевизора, облизнул губы. Я прочитал в его сознании массу сомнений. – А еще лучше, ты забыл меня или вовсе не обратил внимание на мою наружность. Ведь я специально сделал так, что меня твои продавцы практически не видели, только ты. От тебя все и зависит.

– А собачки? Если они пойдут по твоему следу? Они неминуемо придут сюда…

– Они не придут, я принял меры. Поверь, об этом мало кто знает, но их можно обмануть.

Он подумал. И вдруг я понял, что он согласится со мной. Но при этом ему захотелось наварить пару тысяч.

– Идет, только плата… Не люблю торговаться, но цена этого байкера чрезвычайно низкая, и мне придется ее поднять, если ты не купишь.

– У тебя весь двор забит машинами, неужели продать одну из самых неходовых тебе не интересно?

Он понял, что легко ко мне в карман не залезет.

– Ладно, накинь кусок, и по рукам.

Я кивнул и вышел, чтобы еще раз посмотреть на машину, о которой мы говорили. Это был действительно классный образец.

– Если перебьешь клеймо, поменяешь номера на чистые, дам пятихатник сверху.

Торговец, неулыбчивый небритый коротышка, заглянул мне в глаза, понял, что это все, на что я соглашусь, и вздохнул:

– Идет. Только когда попадешься, скажешь, что поменял номера у бомжей на Южном рынке.

22

Получив в свое распоряжение такую мощную машину, о которой мечтали все пятнадцатилетние мальчишки чуть не всех цивилизованных стран, я как следует покружил по городу. Мне следовало к ней приспособиться, понять маленькие хитрости управления, которыми эта машина отличалась от остальных. Главная из них заключалась в том, что тут не было страховочной автоматики, встроенной в систему управления. Например, если бы мне перегородил дорогу самосвал, на любой другой тачке я бы застыл в паре метров от этой непреодолимой преграды. Но на новом приобретении вполне мог впаяться в препятствие со скоростью двухсот километров в час… Или проскочить в микроскопическую щель между барьером и стеной, если мне повезет ее заметить.

Кроме того, мне очень хотелось испытать свои нервы на слежку. И хотя я знал, что настоящей слежки быть еще не могло, я покатался по всем своим давно замеченным переходам, крутым мостикам, пешеходным многоуровневым тропинкам – по всем местам, где оторваться от нормального мобиля не составляло труда. Конечно, еще я покатался там, где можно было удрать от коптера, но эта трасса, по понятным причинам, в большей мере проходила по тесным, плохо освещенным и чрезвычайно разветвленным тоннелям и старым подземным дорогам, устроенным вместо первого метрополитена.

В общем, это была в высшей степени приятная прогулка. Очухался я после этого кайфа, только когда заметил, что у меня почти не осталось топлива. Как и положено для честного торговца подержанными тачками, мой пухлячок слил весь бак, оставив ровно столько, чтобы уехать от его заведения подальше.

На заправке я попросил обслужить себя здоровому, понурому детине, а сам отправился искать таксовид. Разумеется, шлем я и не пробовал снимать. Это избавляло от свидетелей, а кроме того, было вполне в духе московских байкеров, которые на предложение снять шлем и явить миру свое личико могли и стрельбу затеять.

Из таксовида я позвонил сначала в свое родное заведение, а когда услышал голос незнакомой секретарши, дал отбой и позвонил домой, на виллу. Я не мог бы сказать, чего хотел, когда звонил своим бывшим шефам. Наверное, хотел попробовать их остановить, не проливать кровь, хотел предложить не охотиться за мной. Но из этого ничего не получилось, да я и не был уверен, что это сработает. А вот домой я звонил совершенно расчетливо, надеясь, что Мелкович уже предупредил о моем появлении не только начальство, но и Валенту. И не ошибся.

Она сидела дома, и хотя на ее щеках проглядывали следы слез, хотя она была в каком-то затрапезном сарафане в голубенький цветочек, красотой и осанкой она соперничала с любой королевой. Увидев меня, она протянула руку вперед, провела по линзе и совсем по-девчоночьи разрыдалась. Кто как, а я от этого растрогался.

Хотя отлично знал, что мой фон прослушивается, что эти ее слезы записываются на видюшник и что дрожание моего голоса будет потом анализироваться нашими конторскими психологами, чтобы оценить потенциальную сопротивляемость.

Я даже не остановил Валенту, когда она принялась рассказывать, как соскучилась, и позволила своему сарафану чуть распахнуться. Наоборот, я с удовольствием посмотрел, всегда любил смотреть на нее, и она это знала. В общем, этот звонок я прервал далеко не сразу, если бы они захотели меня по нему засечь, они вполне успели бы это сделать. При желании они могли бы к этой будке выслать и группу захвата, но пока обошлось, должно быть, у них было еще слишком мало сил включено в этот поиск, а использовать стандартных полицейских, которые круглые сутки висели над городом в коптерах, вертушках и патрульных дирижаблях, они не решились.

Поэтому, когда я выехал с заправки, мне было о чем подумать, хотя, собственно, следовало только выяснить, каким калибром они решили по мне ударить. Но теперь, когда они даже не бросились на мой звонок, меня грызло нехорошее предчувствие, что калибр этот окажется самым здоровым.

И я поехал домой по знакомой до последней выбоины дороге в самом поганом настроении. Но все-таки поехал, потому что твердо решил пока не прятаться, не начинать войну, а ждать до последнего, до крайней точки, за которой уже у обеих сторон не останется выбора. Это значило, что свою вторую ночь в Москве я намеревался провести со своей женой.

И не только цветастый сарафан был тому причиной, и не год в харьковской крытке, а твердое, почти отчаянное убеждение, что, если я сделаю это, может быть, я спасу ее.

Они будут кружить около нее, рассчитывая, что я так или иначе попробую пробраться к ней. Они будут звонить ей по ночам, вламываться в квартиру, если она останется одна и Мелкович не сможет ее защитить от подобных фокусов. Даже если она попробует переехать в другую Россию, например, в Питер или куда-нибудь на черноморское побережье Южно-Русского альянса, они все равно будут следить за ней и время от времени пугать какими-нибудь каверзами.

Но я рассчитывал, пока я жив, ни у одного из наших ублюдков не поднимется рука, чтобы причинить ей серьезный вред. Потому что всегда останется возможность, что у нее есть связь со мной и я возникну из небытия, чтобы посчитаться с обидчиком. А моей славы хватит, чтобы внушить каждому нежелание проверять такую возможность на своей шкуре.

Но как всегда, предположения следовало проверить практикой. И совсем нешуточной, без проб и дублей, без возможности в чем-либо крупно ошибиться. И с настоятельной необходимостью остаться в живых. Хотя бы для того, чтобы охранять Валенту.

23

На всех были шлемы ментальной маскировки. Закрытые конструкции, с сильными стереонаушниками, переговорником, радаром и голографической картой, создаваемой в квазиобъеме переднего вида, для любого телепата она закрывала почти все частоты головного мозга. Штука навороченная, но ментальную активность взрослого, бодрствующего человека очень легко не подавишь.

Это позволило бы им и на этот раз уйти от моего наблюдения, если бы я просто положился на телепатический осмотр местности или «просеял» ее по площадям, как искал Джина в Горьком парке. Но я не пожалел времени, чтобы, валяясь в декоративном стогу одного из дальних соседей нашего коттеджного поселка, где каждый в своем дворе сотворил кучу разных развлекательных штуковин, узкими пучками обследовать всю округу, сектор за сектором, выцеливая их самую уязвимую ловушку для меня – дальнего снайпера.

По инструкции в засадах такого типа полагается поставить одного-двух снайперов дальнего огня, пару-пятерку снайперов ближнего боя и учинить засаду в доме. Так как я не мог нащупать своими телепатическими «ручейками» Валенту, я сделал вывод, что скорее всего ее уже схватили, связали, напялили на голову шлем, имитирующий ритмы спящего человека, и готовы встретить меня по полной программе.

Но она ждала меня, у нее было явное эротическое настроение, а все идеи подобного рода настолько сильны, что даже начальные телепаты угадывают их без специальной техники. Так устроено природой, она-то уж позаботилась, чтобы проблемы с приплодом решались как можно надежнее.

Из этого следовали определенные выводы, и я их сделал. Видак и в самом деле прослушивался. И они готовы начать войну. И может быть, без всяких переговоров – сразу на поражение. Ну что же, кто-то за это заплатит. А если они решили действовать, как говорят игроки, без лимита, заплатят по максимальной ставке. Я очень разозлился, главным образом потому, что все надежды, что мое присутствие будет охраной для Валенты, не сработали. Я забыл, что играю с людьми, которые очень давно находились в поле неуязвимости, привыкли к ней и решили, что это навсегда.

Снайпер обнаружился метров за четыреста от нашего дома, на декоративной водокачке. Он был один, второго я не нашел, хотя очень старался. То ли для него не нашлось подходящего места, то ли у моих противников в самом деле было не слишком много людей. Конечно, из желания не разглашать эту операцию, а не потому, что в нашей Конторе скудное штатное расписание.

Я выбрался из стога, по очень широкой дуге добрался до старой-престарой стальной фермы, на вершине которой стоял якобы бак для воды, и стал подниматься, осматривая каждый сантиметр, который преодолевал. На самом деле в этом баке давным-давно было оборудовано гнездышко для владельца этого участка. Он был, если не ошибаюсь, юристом, любил, чтобы все имело видимую невинность, и еще любил виды с высоты, потому что до недавних пор летал на спортивных самолетиках очень старой конструкции, таких, которые еще имели крылья, винт спереди или сзади и хвостовые рули.

Кем бы ни был этот снайпер, он оказался так самоуверен, что поставил только две сигнальные системы. Я обошел их, подтянувшись просто по распоркам, словно специально сваренным для физических упражнений. Потом вошел в стальную бочку. Тут горел свет, окна односторонней видимости открывали действительно изумительный вид на всю округу и на мою виллу в особенности. Кажется, этот юрист любил не только виды, но и подглядывание, иначе я не мог объяснить его тягу к такого рода времяпрепровождению. Ну что же, будет время, я объясню юристу, что за такие увлечения можно серьезно получить по фейсу.

Перед окном, обращенным на мою виллу, сидел парень лет сорока, толстый, уже седеющий, с большой круглой головой. Но в голове этой, по-видимому, было набито сено или что-то столь же непритязательное, иначе он не дал бы мне возможность так легко к нему подобраться. Вместо нормальной винтовки у него была импульсная пушка – довольно сложная машина, позволяющая стрелять мощными электромагнитными всплесками, развивающими ударную силу более десятка тонн, которые к тому же легко проходили сквозь стены из немагнитных материалов, почти не повреждая их. А вот человека они поджаривали и плющили не менее решительно, чем это делал повар с цыпленком-табака. Вообще-то, как меня учили, такие пушки должны бить метров на двести, а эта…

Потом мне стало ясно, это была не носимая армейская машина, а станковая, с емкими аккумуляторами и мощной прицельной системой. Такая электроника позволяла прицеливаться сквозь стены трехметровой толщины, видеть передвижения человека, собаки и даже крысы. Вот только чтобы точно определить ситуацию, приходилось давать время компьютеру, чтобы он нарисовал в прицельной сетке детальную позицию цели. А на это уходила пара-тройка секунд. То есть, если очень быстро двигаться, такой снайпер должен будет молотить наобум, а если двигаться к тому же по-умному, он почти наверняка не попадет.

Снайпер жевал изюм, запуская левую пятерню в дуршлаг, в котором намыл себе нехитрое лакомство. И еще он не отрывался от окуляров прицела. Жизнь казалась ему сладкой и простой, как изюм. Я вырубил его прикладом «каспера» по шее, привязал клейкой лентой к специальному многофункциональному креслу, которое тут стояло явно для ненормативных сексуальных утех. Потом сам приник к окулярам.

24

Ближних снайперов оказалось двое, они лежали на давно не стриженном газоне, замаскированные не только костюмами-хамелеонами и электронным подавлением биоритмов мозга, но и легкими скафандрами, рассеивающими тепловой фон и запахи их тел. Мимо таких сидящих в засаде типов могли пройти и гончие, кроме самых умных, их не могло бы заметить и большинство полицейских приборов. Но вот мой прицел однозначно высветил слабые скелетоподобные конструкции в самых густых зарослях травы, и мне все стало понятно.

Тогда я еще раз обследовал свою пушку. Это было отличное оружие. Глушитель ее отсекал до восьмидесяти процентов звука, и уже на расстоянии двухсот метров его можно было различить только с помощью техники. Оставалось только надеяться, что засада в доме не будет очень уж настороженной.

Решившись на это допущение, я принялся обследовать собственную недвижимость. Валенту я нашел сразу. Она сидела в большом зале, по-видимому, связанная по рукам и ногам. В малом зале в моем любимом кресле расположился скелет с очень развитой грудной клеткой. Сначала я заподозрил мутанта, скажем, тролля или хотя бы гоблина, но вдруг вспомнил про Лапина-отца.

Был у нас такой служивый, кстати, неизмененный человек. Но обладал он такой жестокостью и силой, что иных мутантов приводил в трепет, подобно тому, как неандерталец пугал первых, робких хомо сапиенсов. На мысль о Лапине меня навела пара очень любопытных пушек, которая покоилась у этого типа на коленях. Лапин-отец всегда был неравнодушен к дорогим, специфическим стволам. Правда, и стрелял он, как ас, навскидку, без малейших задержек на прицеливание, и, конечно, никогда не промахивался. Иногда казалось, что оружие – продолжение его тела. Пожалуй, в перестрелке у меня не было против него шансов, сколько бы я ни поднимал свои скоростные качества.

В библиотеке сидел еще один парень. Это был именно парень, потому что он то и дело подходил к противоположной от окна стене и ходил вдоль нее. У нас с Валентой там находилась небольшая, но действенная коллекция эротических скульптур. По тому, как этот парень гладил произведения, за которые я отдавал, бывало, до двухмесячного оклада, ясно было, о чем он думает.

Тогда я вспомнил, что Лапин-отец подразумевает и младшего Лапина. У того было несколько приводов за сексуальные преступления, которые, правда, всегда удавалось замять. Младший был не очень толков, не унаследовал силу своего папаши, но что касается жестокости и решительности – тут он списал с оригинала все, даже самые незавидные черты. И, в общем, тоже был – не подарок.

На кухне сидела девица. Тощая, худая, настолько расслабленная, что я на пару секунд заподозрил простую, неизмененную женщину… Но подозрение сдохло, так и успев оформиться. И я ахнул от удивления и даже какого-то разочарования. Это была, конечно, не неизмененная женщина, это была мутантка, только очень редкостной и сложной в производстве породы.

Есть у иных наших бонз такой стиль – ходить с телохранительницей, вяловатой на вид, тощей, как кочерга, обычно весьма шлюшного вида и едва-едва вооруженной каким-нибудь дамским малокалиберным «бульдожкой». Почему-то повсеместно их называют «змейка». Стоили они немыслимо дорого, в определенных кругах, как говорится, ценились дороже денег и славились тем, что были запрограммированы на единственного хозяина. Верность их обычно подхлестывалась гормональным переизбытком, и это делало их ужасно сладострастными, почти всегда жутко извращенными, но… Это были скоростники, которых до сих пор никому не удавалось переиграть. Они способны были двигаться быстрее, чем удавалось напасть. Увернуться от выстрела с дистанции в пятнадцать метров для них – средний результат, перехватить арбалетную стрелу – обычная тренировка, погасить троих противников, когда они еще только достают свои стволы, – ленивая разминка. Разумеется, эта штучка тоже могла легко похоронить меня, если ей представится возможность.

Это было опасно, весьма опасно, об этой даме придется позаботиться особо. И надежнее, чем о Лапине-отце. Правда, я еще не знал как, но это не меняло общей ситуации, лишь осложняло ее. Еще про «змеек» я знал, что они не способны жить самостоятельно, не выслуживаясь перед кем-нибудь из высоких бонз. Я слышал, для этих девах очень важно, чтобы хозяин был на самом верху, следовательно, следовало подумать – кто из самых верховных наших шефов отпустил такую дорогую игрушку на поимку непослушного опера, то есть меня? Тут следовало бы порассуждать, жаль, не было времени.

Последнего из засадников я нашел на втором этаже, в оружейной. Время от времени он ходил по другим комнатам, выглядывал в окна с прибором усиления зрения, по сравнению с которым продвинутый аппарат ночного виденья – кустарная оправа, вырезанная из консервной банки. Кстати, такой приборчик и мне бы пригодился, я не в последний раз пускаюсь в рискованные предприятия. Судя по ребятам, которых нагнали на мою виллу, драка будет упорной, даже если тут я одержу временную победу.

Итак, я знал все, что нужно, и можно было начинать. Сначала следовало избавиться от снайперов. Я открыл окошко односторонней прозрачности и зарядил пушку, которая кстати, была разряжена, что говорит о парне, которого я вырубил, с хорошей стороны – нечего зря оружие напрягать, когда опасности не видно. Потом прицелился потщательней и вмазал в того из снайперов, которого не мог видеть его напарник. Когда выстрел отгремел, а эхо в этой бочке оказалось впечатляющим, стало ясно, что парня, по-моему, размазало по земле. Он-то лежал без серьезной брони, без укрытия, лишь под своим камуфляжем, для этой пушки – практически голым.

Я хотел полюбоваться на свою работу, но неожиданно зашевелился второй из ближних снайперов. Он медленно, как их и учили двигаться при полной маскировке, стал оборачиваться, чтобы понять, что происходит с напарником. То ли у них была связь через экранированный провод, то ли он просто почувствовал неладное чутьем хорошего бойца… В общем, это было неприятно.

В нижней технической кромке прицела я видел данные по накапливанию энергии. Почему-то она росла медленнее, чем мне бы хотелось. Но и снайпер старался не обнаруживать себя, продвигался буквально по сантиметрам, и не сразу, а это давало некоторый резерв времени… И все-таки он почти обернулся, когда я ударил по нему.

Этот выстрел получился не таким аккуратным, как предыдущий, я не рассчитал мощности моей бандуры, задел кусты и состриг почти двадцать метров изгороди из возделанной лавровишни. Зато когда установилась тишина, стало ясно, что еще одна не вполне чистая душа отлетела к праотцам, и с переизбытком повреждений раз в тридцать-сорок. На военном жаргоне еще в допотопные времена это называлось «оверкилл», и хотя словечко было труднопереводимым, в данном случае оно меня успокаивало, как колыбельная, оно означало, что от ближних «внешников» мне неприятностей ждать не стоило.

Успех подкреплялся еще и тем, что остальная засада не насторожилась. Я побродил по бочке в поисках хоть какого-нибудь ножа, который собирался использовать вместо отвертки, когда вдруг запищал динамик, вставленный в приклад пушки… Ишь, как они теперь насобачились.

– Эй, верх, почему стрельба?

Я оказался около приклада раньше, чем успел сообразить, что отвечать. Потом обнаружил странный тумблер, который сначала принял за деталь прицела, но который оказался включением рации.

– Техническая проверка по луговым птичкам. Надоели очень.

– Еще раз нарушишь режим, докладная уйдет к начальству.

– Пошел ты… – я выключил переговорник.

Именно так снайперы всегда разговаривали с остальными оперативниками. К тому же не следовало позволять Лапину-старшему задуматься о том, что голос снайпера звучит по-новому. В общем, решил я, пока у меня все получается.

25

Мне удалось отвернуть прицел от этой пушки лишь после долгих усилий. Но пока с Валентой эти ребята внизу очень круто обходиться не собирались, они ждали меня, время было. К сожалению, когда я получил прицел в руки, оторвав от материнской станины и – главное – отделив от аккумуляторов, машинка стала работать плохо. Она создавала образы прозрачных скелетиков в доме чуть не через четверть минуты, а это никуда не годилось. Да и ясность изображения серьезно ухудшилась, так что я решил использовать ее только в крайнем случае. Но все-таки сунул в карман.

Потом я изрядно пожалел, что не имею возможности переодеться в камуфляжный комбинезон. Те камуфляжки снайперов, оставшихся лежать на земле, могли бы подойти, но стоило только представить, что творится в них после попадания заряда из электромагнитной пушки, как становилось ясно, без основательной химической стирки ими теперь воспользоваться не удастся. Поэтому я примирился со своей не самой подходящей драпировкой и перебежками стал двигаться к задней стороне дома. В этом мне изрядно помогал вывернутый прицел, по его экранчику я убеждался, что парень на втором этаже наблюдения с этой стороны не ведет, должно быть, положившись на ближних снайперюг. Потом я взобрался по стене дома на второй этаж. У меня в стене были устроены незаметные постороннему глазу ступеньки, на случай, если потребуется войти, когда нет ключей. Сейчас это пригодилось.

Уже внутри я высмотрел, что парень, которому полагалось бы сидеть в оружейной, ушел в ту часть дома, где балкончик выходил в сторону дороги, примерно туда, где он мог заметить меня пять минут назад и где меня сейчас не было. Похвалив его за усердие, я пробрался в оружейную, взял свой любимый охотничий арбалет и взвел его. Почему-то я думал, он взводится бесшумно, но память меня подвела. Щелчок разлетелся чуть не по всему этажу. Парень в усиленных окулярах насторожился, я понял это по тому, что исчез звук его шагов. Впрочем, теперь я был почти готов. Я наложил стрелу на тетиву и присел за раздвижной, как гармошка, перегородкой, сделанной из полупрозрачной пластмассы поперек всей оружейной комнаты. И конечно, перегородка эта пробивалась стрелой.

Сквозь нее я и увидел, как оперативник темным силуэтом вкатился в комнату, постоял мгновение… Уж не знаю, что он заметил в свой усилитель зрения, но осторожно, словно на охоте, стал поднимать свою пушку. Я уже сидел на правой ноге, вытянув левую назад и вбок, арбалет был нацелен в нужную сторону, я поправил прицел по отчетливому силуэту и выстрелил. Стрела прошла через пластмассу, как гвоздь через бумагу, а я уже скакнул вбок, пытаясь одновременно перезарядить арбалет, что было весьма трудно, потому что рук у меня оставалось, как и в прежние времена, только две.

Моя стрелка воткнулась парню почти до пластмассовых перышек в то место, где проходила легочная мембрана, по-видимому, пронзив ее, как я и хотел. Поэтому заорать он не сумел – с парализованной мембраной не очень-то покричишь. Он покачивался, пытаясь хоть что-то предпринять, поскольку был еще жив, но в конце концов стал валиться на пол.

Откатив дверь в сторону одним толчком, так и не перезарядив арбалет, я подскочил к нему на случай, если он попробует выстрелить или голос все-таки вернется к нему. Но получилось лучше – он не заорал, не выстрелил, а я успел подхватить его, чтобы он не грохотал своим падением. Когда я медленно и бережно уложил его на пол, он был уже мертв, и мне не хотелось гадать – задохнулся он от того, что я повредил какой-то важный орган, или скончался от болевого шока.

Я посмотрел на него. Он тоже был каким-то мутантом, это читалось по форме треугольных глаз, которые стали видны, когда соскочили окуляры от усилителя зрения, по чрезмерно мощной челюсти, по слишком коротким ножкам. Но вид таких мутантов был мне не знаком, в чем заключались их сильные стороны, я не знал и был рад, что не имею об этом понятия.

Вот пушка у него была знатная – четырнадцатимиллиметровый «чок», отличный грузинский скорчер, пробивающий стены в два кирпича. Правда, стрелять из него нужно было только двумя руками, иначе они могли и вывихнуться в локтях, но это уже не проблема. Я обыскал убитого опера, отыскал запасные магазины к «чоку». Их оказалось два, с тем, что находился на скорчере, – три, маловато для серьезного боя. Значит, бой они не планировали. Это подтверждало и отсутствие доспехов – крайне легкомысленный тип.

Потом через вывернутый прицел я обнаружил, что Лапин-старший по-прежнему сидит в малом зале на первом этаже, и вышел ему за спину, только, разумеется, поверху. Отсюда, из-за перекрытия, он смотрелся как очень бледный силуэт, но неправильные формы его тела даже сейчас нагоняли страх. На всякий случай я выложил на ковре треугольник из стрел арбалета, чтобы потом не потерять найденное место, и отправился в комнату для гостей, устроенную над кухней.

Тут я взвел-таки арбалет и сдвинул одну из половиц. Девица внизу стала видна как на ладони. Это и в самом деле оказалась «змейка», черт бы их подрал. В любом бою, особенно в рукопашном, против нее я не дал бы за себя и гнутого медяка. Но я никогда не дерусь честно, если этого можно избежать.

Когда эта девица наклонилась, рассматривая что-то на плите, я наложил стрелу на тетиву и вколотил ее «змейке» в шею, в выступающие под затылочком позвонки. Это может показаться невероятным, но она все-таки среагировала на щелчок тетивы и рванулась вбок… Но все-таки недостаточно быстро, значит, даже у этих тварей есть пределы возможностей.

Она рухнула вниз, под плиту, без единого звука и стала биться, пытаясь вырвать стрелу из шеи и заорать, чтобы поднять тревогу. Потом вдруг оперлась левой рукой о пол, уже испачканный кровью, и разжалась, как пружина. Теперь ее вытянутая правая оказалась в паре сантиметров от ремня ее пушки, брошенной на кухонный стол. Она снова оперлась, чтобы следующим разворотом дотянуться до оружия, но я тоже не спал. Свистнула моя последняя стрела из колчана, и окровавленная, изумительной тонкости и красоты рука, если не считать, конечно, набитых на кентосах мозолей, оказалась пришпиленной к поверхности стола крепче, чем если бы я прибил ее гвоздем. «Змейка» поняла это и обмякла, и я понадеялся, что навсегда.

Потом я сунул магазины от «чока» за пояс, взял в руки скорчер и с большим удовольствием, стоя на широко расставленных ногах, выпулил их тремя очередями в треугольник из стрел, обозначенный на полу. Концовку последней очереди я выпростал уже в изрядную дыру, пробитую между этажами. В нее же я видел, несмотря на грохот, дым и искры от стрельбы, кровавую тушу, размочаленную в кресле под моими ногами, которая билась, как в припадке, от попадающих в нее зарядов. И все-таки мне все время казалось, что Лапин-старший еще жив, что он может выдержать мой шквал огня и вот-вот начнет стрелять в ответ…

Проверять, насколько достоверно Лапин умер, я не стал, потому что мне было некогда. Если последний оставшийся в живых опер не дурак, он попробует взять Валенту в заложницы… Но он оказался именно дураком. Вернее, он не поверил, что остальные мертвы.

Поэтому, когда он вперся в большой зал, я был уже там, Валента в кресле не сидела, а лежала в старомодном сундучке, который примостился в том же большом зале, только не в центре, а в углу, и который на деле был убежищем из кевлара, способным выдержать взрыв десятка фугасных гранат. Ее туда засунул, конечно, я, чтобы все шло по моему, а не по их плану.

Она, конечно, пыталась обнять меня, когда я освобождал ее, и тянулась, чтобы прямо тут расцеловаться, но я все-таки запихнул ее в мое домашнее убежище раньше, чем между нами разыгрались какие-то страсти. И вот когда в комнату вошел последний опер…

Как и предполагалось, это был Лапин-сын. Прошлый раз, когда я с ним общался, он был лишь курсантом без опыта и практики. Теперь он нес перед собой трехствольный спаренный бластер, словно не расставался с ним даже в сортире. Я подал голос:

– Осторожно положи оружие на пол, повернись лицом к стене и пристрой руки на затылке.

Он выругался, да так, что даже обои на стенах покраснели. Этим меня пронять было нелегко, даже у меня в доме. К тому же я его понимал – неприятно убедиться, что твой непобедимый отец мертв, а банда крутейших мутантов, среди которых ты ощущал себя как у бога в кармане, оказалась не более действенной, чем лопнувший воздушный шарик. Поэтому я довольно дружелюбно сказал ему:

– Оставляю тебя в живых только потому, что ты должен рассказать, Валента не виновата ни в чем. А во-вторых, я предлагаю оставить меня в покое. Если Гегулен не послушается, я устрою такую войну, что он уже сейчас может писать завещание.

– Ты не посмеешь. Он – директор.

– Именно об этом я и толкую, парень. Вам кажется, что он может делать все что угодно, решать, жить и умереть кому бы то ни было, но это не так. Если он усвоит урок, он проживет дольше, гораздо дольше. Еще передай, что через некоторое время у него может сложиться впечатление, что я отошел от дел и уже не слежу за ним и за вами. Пусть лучше не пытается проверить это радикальными мерами. Я вернусь и…

– Руки коротки до него добраться.

– Я не помню твоего имени, поэтому обращаюсь по фамилии. Лапин, я не знаю, как тебя воспитал твой живодер-папаша, но хочу, чтобы ты запомнил одно правило – неуязвимых не существует. Может быть, когда-нибудь это спасет тебе жизнь. Если ты захочешь ее спасать, разумеется.

Потом я вырубил его ударом ноги под ухо, посадил в кресло, где сидела моя Валента, связал покрепче, освободил жену, порылся четверть часа в вещичках, и мы уехали прочь. Как ни печально это признавать, но гнездо, которое я вил, почитай, лет десять, стало для меня самым опасным местом на свете.

26

Мы катили в коптере Валенты по залитым последними лучами солнца улицам, проложенным между богатенькими, вполне благополучными коттеджами. То и дело их разрывали заборы, огораживающие настоящие поместья по десять-пятнадцать гектаров земли. Особняки, которые виднелись из-за заборов, вообще поражали воображение.

Она дрожала, но уже почти оправилась, по крайней мере я видел, что больше не боится. Это доказывалось и тем, как уверенно, вполне по-деловому она собралась. Всего два чемодана с одеждой, косметикой и какими-то другими вещичками, без которых иные женщины опасаются ходить даже к соседке попросить соли.

– К-куда мы ед… едем?

– Не знаю, – ответил я, стараясь выглядеть и говорить легкомысленно. Это должно было помочь ей сгладить все неприятные переживания. – Куда-нибудь.

– И все-таки ты дол… должен знать – куда?

– Представь себе, – я улыбнулся ей самой очаровательной улыбкой, – не знаю.

Она многое знала о моей работе, потому что, вернувшись после иных моих приключений, мне не удавалось уснуть, и я вынужден был рассказывать ей, чтобы очиститься, чтобы она меня приласкала в конце концов и простила. И все-таки разговоры о каких-то бандитах и врагах цивилизации – это одно, а непосредственное участие, возможность обозреть трупы после побоища, которое мне пришлось учинить, – совсем другое. Вот я и побаивался, что она будет держаться от меня на расстоянии. Но ничего подобного, кажется, не происходило.

Наоборот, она смотрела на меня расширенными глазами, в которых читалась почти слепая убежденность, что я всегда, везде и при любых обстоятельствах буду победителем. Тем более что так и произошло.

Кстати, я и сам не знал, почему так получилось. Это было невероятно – пойти, считай, в лоб на такую кампанию бойцов и не то что победить, но даже не получить ни одной царапины. Если бы кто-то мне рассказал об этом, я бы не поверил. А вот поди ж ты!

– Они все были очень страшными, злобными, чужими… – она думала о том же, что и я. – Знаешь, они собирались меня убить.

– Знаю. – Я снова улыбнулся ей. – Потому и приехал сразу, как только смог.

Она кивнула, для нее это было обычным делом – муж, который спасает ее от опасностей.

– Вот только куда нам теперь отправиться? – Она восстанавливалась куда быстрее, чем я смел надеяться. Теперь она была похожа на школьницу, которая во что бы то ни стало решила трахнуть парня и выбирает, как ей эту рискованную операцию получше организовать.

– Не нам, а тебе, – сказал я. – Ты должна залечь на дно.

– Пока ты не повернешь дело в нашу пользу? – Она хотела казаться умной и выбрала одну из словесных формул, которой обычно пользовался я.

– Нет, Валента. – Мне всегда нравилось именно полное ее имя, одно время она подозревала, что я только из-за имени на ней и женился. – Это дело не повернется в нашу пользу, даже если я буду проявлять чудеса храбрости и удачливости.

– Что это значит? – Она прищурилась, вглядываясь в меня, словно я был далеким горизонтом. Потом потупилась. – Я знаю, тебя выдал этот гад из директоров. Мне сказали, ты никогда не выйдешь из той тюрьмы… – Она набрала воздуха в легкие. – И еще, ты знаешь, я спала… жила, фактически, как жена с Мелковичем. Я не любила его, но… Мне нужна была поддержка.

Я кивнул.

– Он мне сказал, да я и сам догадался.

– Он сказал? – Она расстроилась. – Вот скотина! Мы же договорились, что я первая тебе скажу, чтобы ты не очень расстраивался.

Ее логику мне одолеть не удалось даже после десятилетнего супружества.

– Ты правильно сделала. Такие красивые девушки не должны хоронить себя из-за неудачников-мужей, который попадают в харьковские тюрьмы.

– Ты не попался, тебя подставили. Так решили все, даже в газетах писали, что это запрещенная практика.

Газеты меня заинтересовали, нужно будет просмотреть их, решил я. Но сейчас была возможность заняться другим, более приятным делом.

– Знаешь, Валента, я все равно люблю тебя.

– А я тебя. Как мы теперь будем жить?

– Я очень люблю тебя, но сейчас у тебя самое неудачное замужество, какое только возможно. Мне придется исчезнуть.

– Ты не хочешь жить со мной?

– Не из-за Мелковича. С ним ты все сделала правильно. Если бы ты попала в тюрягу, уж я бы теряться не стал, можешь мне поверить.

– И кого бы ты выбрал? – прошипела она уже вполне рассерженно.

– Не знаю, дело не в этом. – Я помолчал, она поняла, что мы переходим к главному, и не стала меня прерывать. – Понимаешь, они решили, что я хочу с ними посчитаться, хотя я просил Мелковича, чтобы он передал начальству, что это не так. Но он то ли неправильные слова выбрал, то ли…

– Он не заинтересован в твоем предложении, он мог все исказить.

– Не думаю. Тут не ты – главный приз, хотя и весьма притягательный. Тут все решается куда выше, а именно – тем гадом из Директории, которого ты вспоминала.

Я уже начал думать, не сделал ли ошибку, что не притворился, что смертельно оскорблен ее неверностью и решил уйти из ревности. Это было бы неправдой, но мне ли бороться за правдивость аргументации после стольких лет в Конторе?

И все-таки я отбросил такую идею. Не потому, что уже произнес другие слова, а потому, что она не должна была думать, что на ней лежит хоть капля вины за происшедшее. Жить с таким грузом ей было бы тяжело, она была на редкость честной и красивой женщиной. Даже прекрасной, и не только телом, но и духом. Как та древняя афинянка, которую обвинили в отравлении мужа, умершего, скорее всего, от обжорства и пьянства, и которая в доказательство своей невиновности скинула тунику перед судьями с аргументом – неужели боги могли создать такое совершенное тело и вложить в него низменную, способную на предательству душу? Конечно, ее оправдали, ведь это были эллины, а не русские. Не знаю, что с ней произошло дальше, но уверен – долго ждать нового мужа ей не пришлось, и надеюсь, на этот раз она выбирала по своему вкусу.

Моя Валента такая же, хотя имя у нее римское. Ее не стоило портить. Каждый человек – произведение жизни, а это куда важнее, чем все произведения искусства скопом.

– Значит, теперь мы будем жить врозь? – спросила она обреченно.

– Да. Иначе они попробуют убить тебя, а этого я допустить не могу.

– А Мелкович?

– Мелкович не защита ни тебе, ни мне. – Я подумал. – Но я буду поблизости. Если у тебя будут сомнения или подозрения, или возникнет серьезная опасность, или кто-то попробует унизить тебя хоть на мгновение, хотя бы даст тебе пощечину, ты должна сделать следующее…

И я продиктовал ей адрес, куда она должна прислать открытку с видом Москвы. Чем серьезнее дело, тем ближе этот вид должен находиться к Кремлю. Потом она несколько раз повторила указанные адреса и условия, проверки и спецзнаки, которые подскажут мне, что в действительности произошло.

А потом, без малейшей паузы, она сообщила, что придумала, что нам делать сегодня. И возвестила, что одна дальняя родственница просила ее проследить за загородным домом своей подружки, потому что неожиданно ей подвернулась возможность прокатиться в Европу с мужичком, за которым она давно охотилась. И такая форма причастности показалась мне безопасной. В дом подружки ее родственницы мы и отправились.

Там в самом деле все было спокойно, чистенько и очень хорошо. Валента еще пару раз пыталась высказаться, что может остаться со мной, но как я ни был счастлив, я сумел ее разуверить, даже не прибегая к внушению.

Едва рассвело, я оделся, проверил весь свой багаж, включающий теперь часть арсенала, прежде хранящегося на моей вилле, и часть трофейного, взятого в бою, загрузил его в купленный вчера байкер, который мы приволокли с собой в прицепе, укрытом брезентом, и уехал.

И хотя я еще раз последовательно и убежденно постарался объяснить ей все свои соображения в прощальной записке, кошки скребли на сердце до самой Москвы.

27

Регистраторша почему-то сразу положила на меня глаз, едва я вошел на дебаркадер, превращенный в частную гостиницу. Это был первый дебаркадер от Крымского моста по Пречистенской набережной. И стоял он довольно далеко, мне пришлось проехать полдороги до Храма Спасителя.

Может быть, я сделал себе слишком правильную новую внешность? Или какую-то чересчур характерную, например, для мужчин определенного уровня достатка и без малейших интересов, кроме выпить, пожрать да бабу прижать, как говорила одна мудрая пожилая женщина, которой выпало быть первым в моей жизни сержантом. Регистраторша так долго терлась около меня, что я даже сделал обиженное лицо, чтобы добиться информации, где же находится некий Мгабио Дерюгин, полосатенький миллионер, под имиджем которого тут выступал Джин.

Вообще-то, я даже заподозрил, что регистраторша подставная, работает на Контору и дает таким образом позывные, что я тут объявился, голубчик. Но, вчитавшись в ее мысли, я поразился, насколько откровенными они были и насколько извращенными. Пожалуй, это не могло быть маскировкой, она была просто первостатейной шлюхой по интересу, даже не за деньги.

Джин проживал на третьем, самом дорогом уровне, в люксах. Я подошел к его двери, постучал, а потом, как дурак, попробовал открыть одним рывком. Каково же было мое изумление, когда дверь распахнулась, а я… В общем, я чуть не нарвался. Джин держал дверь на прицеле маленького бластера, который я же сам ему в свое время и ссудил. Но он все-таки удержался, не пальнул.

Первым делом, конечно, я проверил, нет ли в номере камеры, микрофонов или наведенного луча сверхдальнего наблюдения. Все оказалось в порядке. Тогда я заговорил:

– Я не проводил с тобой подробный инструктаж, но поверь, лучше всего держать бластер, прикрытый подушкой. И противнику не сразу виден, и стрелять удобнее, и выстрел прозвучит тише, можно будет, в крайнем случае, труп из коридора втащить в номер и получить несколько минут для сборов. Иногда это самое важное – выиграть несколько минут.

Он мрачно посмотрел на меня, потом кривовато улыбнулся, хотя улыбаться ему не хотелось.

– Ты какой-то не такой. Опять меняешься? Или как это – «перетекаешь»?

Вот эта тема была не самой интересной. Я перешел к более конструктивным сообщениям:

– Войны избежать не удалось. Думаю, нам следует отсюда сваливать.

Он посмотрел на меня, блеснув глазами. Если бы он был прохожим, я бы подобрался, потому что после такого блеска должно последовать нападение. И не важно, с какой целью – ограбить, пристрелить по контракту или сдать в Контору.

– Нет, – сказал он очень твердым тоном. – У меня другие планы.

Я не очень-то надеялся, что все пройдет гладко, но все же надеялся. Оказалось, зря.

– А именно?

– И ты имеешь к ним отношение. Помнишь, ты давал слово?..

Я не очень верил в то, что просмотрел все возможные схемы подслушивания. По сути, я проработал только главные, работающие на голос. А были еще и такие, которые включались на кодовое слово. Фамилии именно такими словами и являлись еще с древних времен. Поэтому я зажал ему рот, потом успокоил взглядом, отошел от него и на полную громкость включил телевизор, хотя с нынешними фильтрами отделить такие примитивные помехи от нормального голоса ничего не стоило.

– Помню. Сволочь он первостатейная, но нельзя же так вот кидаться с небоскреба головой вперед?

– Можно. Именно так я и сделаю.

Это уже было серьезно. Я вчитался в его сознание. Тунеядство его не развеселило, он стал еще мрачнее. И решил пожертвовать собой ради благой, как он полагал, цели.

– Как ты собираешься это сделать?

– Смотри. – Он схватил с журнального столика стопку газет и развернул первую из них, потом вторую. Как всегда бывает, нужная статья не находилась. – В общем, тут пишут, что на следующем заседании парламента он будет в своей ложе. У меня есть друзья во дворце, они пронесут герметичные капсулы и отжимной детонатор. Я сумею проскочить охрану, надену на себя этот пояс, сожму детонатор…

– И если кто-то попробует тебе помешать, ты его отпускаешь и все взлетает на воздух.

– Верно.

– Это стоит денег.

– Еще каких. Вот почему я прошу тебя помочь мне раздобыть их.

Я сделал круглые глаза.

– Каким образом?

– Не имеет значения. Важно лишь попасть в Харьков к следующей неделе, а там я все организую.

– Ты не умеешь держать под прицелом дверь своего номера в гостинице, а собираешься устроить очень серьезный шум под наблюдением весьма профессиональной – уж я-то знаю – охраны.

– У меня будут консультанты. В крайнем случае, они помогут.

– Ты уверен, что они не примут тебя за провокатора?

– А для чего же существуют ментоскопы?

Я вспомнил темную зону, которую обнаружил в его сознании. Так, значит, это была просто идея терракта, направленная против определенного противника. Такое бывает. Собственно, так она и должна выглядеть.

– Джин, ты погибнешь.

– Кто-то должен его остановить.

– Это самоубийство, – повторил я.

– Черт подери, это тебя не касается! Ты должен мне помочь только деньгами!

– Я ничего не должен. – Я подумал и добавил: – И вообще, не кричи.

Он стушевался. Посмотрел на меня жалобными, собачьими глазами. Только теперь я заметил, что он чуть не плачет. А это было плохо, он готовил мне не самое убедительное алиби. Впрочем, в Москве можно было встретить и развлекающихся от горя, может быть, так было даже достовернее. Он отошел к дальней стене, сел в кресло, уронив на пол газеты.

– Ты обещал.

Я не стал говорить ему, что обещал действовать только в случае, если он погибнет. Или я что-то путаю? Или мне самому хотелось запутать ситуацию, чтобы не выглядеть совсем уж подлецом, нарушающим свое обещание?

– Почему ты не хочешь сделать все так, чтобы не погибнуть?

– Я просто не знаю, что для этого нужно. А убрать его в преисподнюю надо, иначе…

– Но почему?

Он вздохнул, полез в карман и выволок в кулаке что-то, что заставило его даже прикрыть глаза от ужаса. Потом бросил в меня легкий бумажный шарик, который и был бомбой, которая привела его в это состояние. Я развернул скомканный, залитый какими-то темными потеками листок.

Это была распечатка электронной почты от какого-то харьковского адресата, имя и номер которого мне ничего не говорили. Адресатом было настоящее имя Джина. Я подумал было, что его следует попросить не использовать свое настоящее имя, но потом вспомнил, что и сам, явившись домой, первым делом дал понять начальству, что вернулся. Они наверняка уже получили информацию из тюряги, что я бежал не один, и сложили два с единицей. Так что очень большой ошибкой это не было. Тем более что прием осуществлялся через какую-то охранную контору, а не через гостиничный комп.

В распечатке сообщалось, что все члены семьи, на которых послан запрос, уничтожены. То есть такой фамилии в Харьковской республике больше не существует.

Начиналась колонка с трех детей, носивших отчество Геннадиевичей, а дальше следовала их мать, то есть супруга Джина, его родители, ее родители и заканчивалась его престарелой бабушкой, которая доживала свои годы в доме инвалидов. Это было полное уничтожение, безжалостное и бессмысленное, какое только ублюдки, облеченные политической властью, могли обрушить на простых, ничем не защищенных, ничего не подозревающих людей. И разумеется, они погибли далеко не простой смертью. У нас в России, или в том, что когда-то называлось Россией, и тем более на Харьковщине, для невиновных людей легкой смерти не осталось.

Я посмотрел на Джина. Он стоял у окна, спиной ко мне, и плакал. Я сказал:

– Ладно, я помогу тебе. Только сделаем это по-моему и без ненужных жертв. В конце концов, именно такое задание я и получил, когда отправлялся в ваш паршивый Харьков.

ЧАСТЬ II

28

Действия, которые я предпринял, с большой натяжкой можно было назвать оригинальными. Я решил, что снова драться с Сапеговым на его территории да еще с его системой защит разного рода будет слишком большим для него подарком. Его следовало каким-то образом вытащить сюда.

Разумеется, это должно было выглядеть в высшей степени естественно, органично и как бы случайно. Он сам должен был на это решиться, хотя приманку должен был организовать я. И следовало подумать, что могло этого душегуба привести в Первопрестольную.

Поэтому я засел в одной из заштатных библиотек и повел поиск всех статей с упоминанием имени Сапегова от настоящего момента и до начала времен. Это было делом не столько хлопотным, сколько бестолковым. В голове не крутилось ничего похожего даже на предварительную идею, а в промежутках между выдаваемыми на экран монитора статейками, преимущественно скучнейшими, написанными политическими комментаторами, которым уже давно никто не верил, даже они сами, я думал о том, что будет с Джарвиновым, когда мы с Джином уберем харьковского Сапога.

Так уж я был устроен, что необходимость просчитывать политические последствия казалась мне обязательной, хотя я больше не работал на прежних хозяев. Даже наоборот, сейчас они охотились за мной, а я собирался провернуть дельце, которое явственно подрывало их позицию. И на моей территории, что обещало еще больший шум. В общем, мне было неспокойно, хотя делом своим я увлекся, должно быть, по привычке. И потому что ничем подобным давно не занимался, хотя только этому и был обучен.

Помимо мыслей о неопределенном в высшей степени будущем, меня довольно серьезно задевало окружение. Для подбора статей о Сапегове я выбрал и сделал себе одну из заготовленных еще пяток лет назад личин зануды-профессора. Невысокий, пухленький, безмятежный и неопасный, лысоватый, очень вежливый и улыбчивый. Я думал, что на такого типа никто второй раз не взглянет, я бы точно не взглянул, но оказалось, что именно такая внешность служила весьма серьезной приманкой для определенного типа женщин. Как правило, это были крупные, сильные кобылки, инициативные, решительные, уверенные в своем праве третировать беднягу-интеллигента. Но попадались и мелковатые, суетливые, прилипчивые, как замазка, стареющие девушки, которым определенно требовалось о ком-то заботиться, хотя бы о таком сомнительном индивиде, каким я пытался казаться.

За несколько дней, что я просидел в читальном зале библиотеки, я получил два откровенных предложения, три приглашения пообедать и несколько десятков томных взглядов. Никогда не думал, что пресловутые интеллектуалки так сладострастны. И никогда не предполагал, что в тихих библиотеках могут гулять такие страсти.

Хотя, в общем-то, никаких особых страстей и не было, я всем смущенно отказывал. А потом все и сами как-то отвалились, решив, что я не способен на подвиги, которых они от меня ждали. И в общем, дело было не в чрезмерной верности Валенте, иные из них даже были в моем вкусе или почти в моем. Но я не хотел запоминаться, не хотел оставлять слишком явный след, не хотел принимать чрезмерно определенный силуэт даже в памяти одной из этих девах. Я должен был вызвать раздражение, тогда бы они меня скорее забыли, все разом, и тогда мне было бы спокойнее. Уже то, что я вынужден был заказывать относительно свежие статьи о Харькове и других городах северо-восточной Украины, было плохо само по себе, я каждый день проверялся – нет ли на мне вопрошающего взгляда какого-нибудь местного соглядатая. Так что пока мне романтические приключения не светили. Но я не очень расстраивался – тем прекраснее казалась единственная ночь, проведенная с женой.

Пару раз я даже подумал, что смогу к ней еще разок заехать. Она пряталась по-прежнему в доме подруги ее родственницы. Так что дело было за малым, просто прокатиться за пару часов в один конец, и… Беда была в том, что это стало бы похоже на отрезание собачьего хвоста по частям. И поэтому я держался, хотя иногда и скрипел зубами, увидев на улицах похожие волосы, или весенний плащ, или походку.

Ходить пешком мне приходилось теперь много, потому что я принципиально, по легенде пользовался только общественным транспортом. Это было неплохой маскировкой само по себе. А вот с жильем замаскироваться мне по-настоящему не удалось. Вообще-то, следовало бы выбрать небольшую квартирку в густонаселенном районе, в доме с тонкими стенами, чтобы мое поведение контролировалось соседями, чтобы консьержка на входе знала, чем я ужинаю и где глажу свои сорочки. Это рождало бы чувство обыденности и стимулировало привыкание. Но выбрал я совсем другое обиталище.

Через Джина, посредством его кредитной карточки, хотя и замаскированной тремя промежуточными платежами, я снял крохотный, но отдельный домик в районе Сокола. Это был старый-престарый район. Трущоба необыкновенная, но почти в центре ее еще сохранилось с две сотни коттеджей, которые оказались памятником чему-то там, хотя не могли быть никакими памятниками, потому что разваливались на глазах.

И все-таки отдельный коттедж в городе, среди многоэтажек, стоил немало. Если бы тут было еще и безопаснее, хотя бы днем, при рассеянном свете, падающем вниз мимо многоуровневых дорог, развязок и автобанов, и не близость вьетнамских, китайских, курдских и цыганских кварталов, возможно, место стоило бы своих денег. А так…

Да, деньги, деньги. Когда я окончательно устроился, неожиданно стало ясно, что их у меня почти не осталось. А они были нужны, и в гораздо большем количестве, чем раньше. Это было плохо и даже слегка давило на психику.

Единственное, что было хорошо и без всяких примесей, так это мое стойкое убеждение, что мы с Джином, по-видимому, от явного преследования оторвались. После гибели лучших боевиков отдела Контора не собиралась идти по моему следу чересчур самоуверенно. Было пару дней, когда мне даже показалось, что если бы я снова позвонил Мелковичу и предложил выйти из игры, возможно, я бы услышал другой ответ, чем тот, который нашел у себя на вилле.

Но этого я не сделал, потому что знал – именно этого они теперь и ожидают. И отреагируют на звонок ровно, вежливо, покладисто, соглашаясь во всем – только чтобы заманить меня в ловушку, и никак иначе. К тому же это было бы нечестно. Потому что теперь я не собирался останавливаться.

Даже несмотря на то, что, скорее всего, некоторое время мне не удалось бы защитить Валенту. Должно быть, по привычке солдата Штефана я решил ударить, а потом посмотреть, что из этого получится. Я просто надеялся, что в конце концов, если я хорошо сделаю свою работу, уже некому будет преследовать мою любимую.

29

Иногда события как бы замедляют свой ход, и время тянется, тянется, пока не лопнет вдруг и не становится ясно, что любое промедление – уже ошибка. Так вот и получилось в тот вечер, когда вдруг по всем каналам объявили, что приближается антициклон колоссальной устойчивости, и теперь городу грозит задохнуться в собственных газах и запахах. Предупреждение и в самом деле было неприятным, но оно странным образом подтолкнуло меня, и я, кажется, придумал, что и как буду делать дальше.

И каково же было мое удивление, когда меня на встречу вызвал Джин. Сделал он это посредством специального звонка в библиотеку на чужое, явно не мое даже по нынешнему удостоверению имя. В условленную кафешку он притащился на такси, которое явно не менял по дороге, но, памятуя о моих предупреждениях, отпустил его за два квартала до места. Дальше, невзирая на опасности района, он пошлепал пешком, к тому же оглашая воздух бодрящими криками. Может, именно из-за них к нему никто не пристал.

Приглядевшись, я понял причину его смелости. Он был изрядно пьян, губы его расползались, словно бы сделанные из непослушного теста, глаза сверкали чрезмерным азартом, а по временам, от странной подсветки этого не самого освещенного в мире кабака, они и вовсе казались рубиновыми. Это было неприятно.

Еще неприятней было то, что с ним оказалось две подружки. Одна выглядела совсем девочкой, которая с достоинством владелицы загородного дворца и дохода в семизначную сумму, сообщила, что билет при ней, следовательно, она-то как раз в порядке. Для нее это было нормально – представляться мужчинам подобным образом. И означало простую вещь, что у ее подруги подобной лицензии не существовало.

Так как лицензированным проституткам уже года три выдавали разрешение на промысел с десяти лет, срок Джину грозил только за совращение безбилетной девахи.

Чтобы нам не мешали, девок он подтащил к визору и попросил бармена наливать им без ограничений. Пиво они встретили разочарованно, рассчитывая на большее, хотя налегли на дармовщинку с трудолюбием, достойным лучшего применения. А вот телик их устроил вполне. С их работой не каждый вечер удавалось что-нибудь посмотреть по трехмернику.

Когда стало ясно, что нас никто не услышит, я почти накинулся на Джина:

– Ты мог бы их и не привозить. Я по десять раз проверяюсь, когда в сортир хожу, а ты…

Но вся моя тирада была напрасной. Он едва ли соображал, что я говорю, его покачивало даже когда он угнездился на высокий табурет перед стойкой. Но речь его оставалась твердой.

– Я не мог от них отделаться. К тому же был уверен, что ты под личиной. – Внезапно он пьяно ухмыльнулся. – Кстати, давно хотел спросить, как ты это делаешь?

Я повернулся к широченному зеркалу, повешенному перед выходом, чтобы бармен проверял лица клиентов перед отбытием, и оценил свой профессорский «прикид». На меня смотрел все тот же пухлячок, вот только уши сделались чуть более оттопыренными, чем нужно, да глаза смотрели чересчур жестко, требовательно и уверенно для такого типа. Да, глаза – самое главное, на них я уже не раз прокалывался, а когда-нибудь, может быть, сгорю окончательно. Я хотел было за них приняться, но потом вспомнил, что скоро должен буду вернуть свою нормальную внешность, и не стал ничего предпринимать. Джину я ответил так:

– Не знаю, я всегда это умел.

– Но рост? Как ты рост меняешь?

– Рост – не вес. Вот с весом проблема серьезная, а рост – всегда можно изменить и за счет хрящей, и суставными подкладками, хотя в драке, например, они мешают. К тому же все эти изменения не беспредельны, а удаются лишь сантиметров на десять, максимум двенадцать.

Он повернулся назад, на мгновение обдав меня перегаром, от которого не помог бы и скафандр высшей защиты. Тоже посмотрел в зеркало, и я сразу кое-что про него понял. Должно быть, потому, что он не покачивался.

– Но лицо? – пробормотал он. – Совсем не узнать. Если бы… Не знаю, может, твой взгляд, когда я вошел… Иначе даже не остановился бы рядом.

– Молодец, – заметил я. – Растешь на глазах.

Внезапно, в порыве пьяной фамильярности, он потряс меня за плечо, а потом и вовсе схватил за щеку и потянул так, что еще немного, и след остался бы. Я ударил его по руке. Почему-то возникло убеждение, будь я в моем настоящем облике, он так не сделал бы.

– Это и беспокоит, – он вздохнул.

Нет, играть он не умел. То ли так получалось из-за смерти всей его семьи, то ли он просто был не способен лгать, что для бывшего профсоюзного босса довольно странно.

– Ты приехал, чтобы потаскать меня за брыла? – спросил я.

Он сразу стал еще пьянее. Я вчитался в его сознание, но там стояла блокада, пожалуй, чересчур жесткая. Простой телепат и тот что-нибудь да заподозрил бы. Я же был просто уверен, что весь спектакль, который он разыгрывал передо мной, – чушь на постном масле.

– Нет, хочу узнать, что у нас с деньгами? – он посмотрел на меня значительно, гораздо более выразительно, чем должен был в его стадии опьянения. – Понимаешь, меня вчера накрыли в казино, и я дал расписку.

Смех, да и только. Он в Москве чуть больше недели, кто и в каком казино поверит в его расписки? Тем не менее он двигал свою версию дальше:

– Я бы никогда не решился так играть, но ты сказал, что мне следует не стесняться в расходах и я должен выглядеть кутилой… В общем, нужны деньги.

Так я и знал. Но чтобы не выдавать себя раньше времени, спросил сладчайшим голоском:

– Сколько?

Он вздохнул с облегчением, да так заметно, что я даже расстроился. Нельзя же до такой степени не уметь маскироваться!

Он назвал сумму, примерно столько, сколько ему было нужно для его безумной попытки убить Сапегова со своими сомнительными приятелями.

– На днях собирался занять, – сказал я ласково.

– Значит, завтра будут? – Он уже забыл, что должен быть пьяным в стельку.

Вот тогда я не выдержал. Я спросил его, почти не меняя тона:

– Удрать задумал? Действовать по своей схеме? Подрывать противника с собой вместе? Рвешься в герои заделаться? – Я внезапно почти заорал, хотя и шепотом, резко меняя интонацию, что очень хорошо помогает на допросах: – Какова решительность! И какова глупость! Ты только посмотри на себя, кого ты можешь обмануть? Ты даже пьяным прикинуться не сумел. А чтобы охрану преодолеть, тебе следует быть как минимум актером.

Он встал с кресла, потом снова сел.

– Но ведь ты ничего не предпринимаешь! – В голосе его слились отчаяние и такая печаль, что я сразу сбавил тон. Как ни странно, я стал к нему привязываться.

– Даю тебе честное слово, – я посмотрел на него внимательно, – что именно сейчас разрабатываю операцию, в результате которой твой знакомый превратится в воспоминание.

– Правда?

– Да. И ты кое в чем должен будешь мне помочь. Если удерешь, вся подготовка рухнет.

– Когда мы рванем в Харьков? – теперь он был нацелен на действие, как заряженный бластер.

– Я собираюсь выманить его сюда, чтобы было легче с ним расправиться.

– Тогда приказывай. – Он даже сел ровнее, словно стоял в строю. – Что я должен делать?

– Не так скоро, – я усмехнулся. – Но как только – так сразу.

Он кивнул, улыбнулся. Он был, конечно, немножко пьяным и глупым полунегром, но он был моим единственным приятелем, который не должен был меня предать. Я похлопал его по плечу, а потом, в отместку, потянул за щеку, как он меня незадолго до этого. Он усмехнулся и посмотрел на девушек, которым неожиданно наскучил даже телевизор и которые уже постреливали глазками в нашу сторону.

– Ладно, – он кивнул. – Вот только… Деньги мне все равно нужны.

– Сколько? – спросил я, раздумывая, давать ли ему хоть минимальную сумму или самому заплатить все его долги.

Он назвал более реальную сумму.

– Я не врал, когда признался, что на днях собираюсь раздобыть деньги. Отложи свои платежи на конец недели, сможешь?

В его сознании появилось больше веры в меня. И я решил, что, пожалуй, он может заплатить и сам. В общем, все получилось так, что теперь странным образом я больше верил в наши успехи.

30

Когда он вошел в дом, я уже сидел в его любимом кресле. То, что оно любимое, я узнал по ментограмме его кошки. Меня он не замечал, пока не включил торшер. Зато когда увидел, стал оседать на пол, как марионетка, которой отрезали все веревочки разом. При этом рука его, помимо воли, потянулась к пистолету под пиджаком, на поясном ремне, но слишком неуверенно – он знал, что не успеет. Он пытался дотянуться до оружия, хотя понимал – сопротивляться всерьез я ему не позволю. Чтобы он не очень переживал, я спросил твердым, официальным тоном:

– Старший инспектор Кроль?

Он отвел руку от расстегнутого пиджака, провел по волосам. Должно быть, под ними выступил пот – уж очень этот жест был каким-то физиологическим, а не нервным.

– А ты кто такой?

Он вздумал храбриться, и правильно. Так у нас разговор пойдет куда веселее. И более толково.

Я достал свое настоящее удостоверение, не вставая, кинул ему. Он подхватил его одной рукой, левой, но я все равно не дал бы ему выхватить правой пушку, он это понял и не стал ничего предпринимать. Я был ему за это почти благодарен. Впрочем, теперь он приготовился ждать, пока ситуация станет понятной.

Потом посмотрел удостоверение, присвистнул, поднес его ближе к торшеру, взглянул на меня. В глазах его появилось сомнение. Неужели эти служаки не слышали о технике метаморфии? Он ведь не из медвежьего угла, а из Москвы, должен иметь нормальную подготовку.

– Тебя же ищут? – пробормотал он почти себе под нос.

– Ищут дураки. Настоящие ребята меня покрывают, иначе бы те давно уже взяли.

Маленькая, многозначительная ложь еще никому не мешала. И он будет уверенней, потому что не беглому помогает, а оказывает содействие в… Я не знал, как это назвать. Если бы он задал прямой вопрос, я бы не стал врать напропалую. Но он сам мне помог:

– Скрытое расследование?

– Да уж, не блины пеку.

Он расслабился. Стал потверже, снял пиджак, демонстративно, очень осторожно отстегнул кобуру, положил ее на стол. Не глядя на меня, негромко, что было, скорее всего, обычной манерой, спросил:

– Как пожаловал?

– У тебя для кошки лаз очень широкий.

Он дрогнул, поднял голову и посмотрел на световое окошко, проделанное в крыше, расположенное в трех метрах над нами. Оно было приоткрыто, к нему вела узенькая, витая дорожка, сделанная из исцарапанных дощечек. Как мне удалось не сломать ни одну из них, я и сам не знал, должно быть, повезло. А может, вся конструкция, напоминающая модель штопора или винтовую лестницу для гномов, оказалась куда прочнее, чем было задумано. Щель, кстати, позволила бы пролезть не каждой киске, а только тем, которые придерживались строгой диеты.

– Не понимаю?

– Ну, я не сразу полез в эту щелочку. Я бы не поместился… Но просунуть в нее руку и отвинтить крепежные кронштейны вполне можно. Потом, когда пролез, из уважения к тебе, я все поставил на место.

Он печально усмехнулся.

– Ловок, не думал, что это возможно.

– Оказывается, возможно. Ты забыл поставить там сигнализацию.

– Я поставил объемник, но он был слишком чуткий, и киска моя чуть не свела меня с ума постоянными тревогами. Поэтому… Ладно, спасибо, что подсказал.

Он подошел к шкафу, снял брюки, рубашку. Взял купальный халат.

– Я – в душ, день был слишком душным.

Естественно, я не возражал. Разумеется, я был уверен, когда он вернется, он не только обдумает мое появление тут, но и будет держать на голом теле, под халатом, еще одну пушку, так что формально наши условия сравняются. Но только формально. Обогнать меня в стрельбе он не мог, так что волноваться я не собирался.

Он в самом деле появился минут через пять, освеженный. Под халатом его не читался бы даже «каспер» с круглым магазином. С собой он принес две бутылки пива, еще не откупоренные. Одна предназначалась мне.

Он уселся, еще раз взял мое удостоверение, которое так и осталось лежать под торшерчиком. Посмотрел. Мы открыли каждый свою бутылку, я отпил, мобилизовав все свои вкусовые рецепторы. Нет, все было нормально, никакой химии в напитке не чувствовалось, только хмель, спирт, ржаная горечь и слабый привкус жареных орешков.

– А ты здорово на фотку не похож.

Он почти признал меня своим, иначе такой тон был бы невозможен.

– Я изменен, чтобы на улице не приставали.

На самом деле, из облика профессора за последние два часа я «перетекал» к своему прежнему виду довольно старательно и последовательно. Но не до конца, самые болезненные изменения делать не стал, ведь мне с этим полицаем говорить максимум полчаса, а потом все равно возвращаться в библиотеку.

– Зачем все-таки пришел?

Я глотнул еще пива, отставил бутылку и показал ему ладони в извечном жесте убеждения. Ладонями я на самом деле не убеждал, а сканировал ситуацию, пытаясь не пропустить момент самых существенных аргументов. Чего греха таить, мне бы такой союзник совсем не помешал.

– Идея такая. Ты даешь наводку на ближайшую самую крупную передачу денег за наркоту в твоем районе. Я беру деньги, а тебе останется потом только забрать товар. И разумеется, присвоить всю славу.

Он сразу высчитал главное.

– Деньги нужны?

– Да, поиздержался я с этими играми в казаки-разбойники.

Он подумал.

– Мне предлагаешь забрать дурь, сжечь ее, а потом расхлебывать с местной шатией это дело еще полгода?

– Они будут искать меня, а не тебя. Ты приедешь по вызову на стрельбу.

С ним ничего не получалось. Извечное полицейское не давало не то что внедриться в сознание, но даже просканировать в глубоких слоях ауры его подлинное настроение. Я понял, что он не будет моим союзником.

Пришлось взять бутылку в руки и снова глотнуть. Нет, что бы там ни талдычили наши журналисты о бедственном положении Европы, а пиво у них отменное. И всегда такое было. Равно как и вопли наших идеологических холуев о загнивании и гибели старушки не позднее следующего понедельника. Я посмотрел на этикетку, хотя кто же теперь оценивает пойло по этикеткам? И все-таки тут все было настоящее, особенно пиво, если не ошибаюсь, датское.

– А потом возникнет гангстерская война, – он допил свою бутылку, с тоской посмотрел в сторону кухни, но за новой не пошел, решил дождаться, когда я уйду. – Вы, политические сыскари, не знаете уголовной обстановки, правил игры на улицах. Вот и лезете с подобными предложениями, а она такова…

Что-то он разговорчив очень. Уж не вызвал ли подкрепление? Неужели глупее, чем я думал? Впрочем, нет, он просто хочет пива, ждет, пока я уйду, и очень хочет остаться в стороне. У него своих забот хватает.

– Она все равно возникнет, – сказал я. – Потому что они всегда возникают.

– Но не из-за меня, – он помолчал. – И не из-за тебя.

– Отказываешься?

– Да. И донесу на тебя, едва ты выйдешь за дверь. Извини, не верю, что кто-то прячет тебя от Директории.

Я сделал огорченное лицо.

– А если мне нужны деньги, чтобы удрать?

– Тоже не верю. Чтобы удрать, хватило бы пары тысяч. А тебе нужны сотни тысяч, даже миллионы. С такими деньгами можно в Европу умотать.

– Жаль, мне бы с тобой провернуть этот трюк было легче, чем с другими. Больше доверия.

Я допил пиво. Собственно, я ожидал, что тут ничего не выгорит. Слишком резко я появился, слишком плохо он меня знал. Слишком остро он чувствовал ложь, а мне слишком много пришлось лгать.

Я вздохнул, про него говорили много хорошего. Собственно, он был одним из лучших полицейских города, а может, и всей Московии. Жаль, что у меня не будет такого союзника. Я встал и пошел к двери. Тут это и произошло.

Он сделал странный жест, когда я оказался в трех шагах от двери, и он думал, что я не вижу его тень от торшера. Но я-то смотрел не на торшер, а прямо в его сознание, хотя толком ничего там и не прочитал. Поэтому уже держал его на мушке, когда он только собирался вытащить руку из-под полы халата, где, конечно, оказался плоский полицейский бластерок.

– Не глупи, в одиночку удержать меня ты не сможешь.

– Пожалуй, – он криво усмехнулся. Он снова мне не поверил, но весь его опыт говорил, что быть на стволе такого типа, как я, – очень опасно.

– Слушай, мне очень не хотелось бы спускать курок, поэтому, пока я не вышел, держи руки на виду.

– Договорились, – теперь он даже не усмехался.

Мне стало жаль его, но я ничем его не подбодрил. Он ведь тоже не хотел мне помогать, не так ли? И я ушел, просто захлопнув за собой дверь и даже не пытаясь определить, не выцеливает ли он меня из своего бластера через окошко. У него наверняка есть окна, которые позволяют удерживать непрошеных гостей на тропинке, ведущей к двери. Но ничего не произошло.

Он был честен, он всегда хотел быть честным и остался им. Поэтому я не стал его смущать как следует, например, четвертью добытых денег.

31

Пока я ждал инспектора, я не просто сидел в кресле. Я залез к нему в компьютер, и машина оказалась у него совершенно доступной, паролем там и не пахло. То ли он не шибко разбирался в этой технике и избегал лишних нагромождений, то ли не мог даже представить, что кто-то, помимо него, воспользуется этой информацией. Да и информация, если честно, не представляла особой ценности, никаких списков стукачей или бухгалтерии полученных взяток там не было.

Зато у него оказалась настоящая база данных на все сколько-нибудь значительные наркобанды Москвы, и было их более трехсот. Разумеется, информация составлялась по десяткам параметров, и почти все эти графы были заполнены, что очень облегчило и ускорило работу, иначе к его приходу я бы не управился. Численность «быков», последние цены, предполагаемые каналы поставок, способность уложить в десятку хотя бы один выстрел из пяти или интеллектуально-волевые характеристики главарей меня не интересовали. Я искал данные по отношениям между бандами, а они были изложены весьма живописно.

Продажа полиции пушеров и мелких оптовиков, подставы при передаче груза и денег, стрелки и союзы, объединения против тех, кто нарушал какие-то совершенно вымороченные правила, засады, убийства из-за мести, за старые обиды, просто из-за постоянного напряжения, страха, эмоциональные преступления между своими, настоящие сражения, когда сходились выяснять отношения сотни стрелков…

Одним словом – конкуренция в ее самой неприглядной форме, борьба не на жизнь, а на смерть. То самое, что так боготворится нашими политическими бонзами и что они полагают чуть ли не панацеей от всех грехов и пороков человечества. Может, я бы и сам так думал, сидя за высокими и почти неприступными стенами Кремля, в уютных кабинетах, которые охраняют тысячи оплачиваемых налогоплательщиком мордоворотов. Но когда этих стен и защитничков нет, когда ты один против действительности – тогда уже во всеобъемлющей способности конкуренции как механизма решать абсолютно все проблемы возникает сомнение. Тогда безудержное право бороться любыми средствами выглядит куда как сомнительно, тогда преследуемый нашими вождями разгул демократии и угар гуманизма представляется возвратом к самой отвратительной дикости.

В общем, когда я как следует помозговал, то решил, что знаю для начала вполне достаточно. Идея заключалась вот в чем – резонов продать конкурентов у большинства этих ребят было больше, чем у одного честного старшего инспектора записать себе еще одну конфискацию товара.

Исходя из этого допущения, я и вышел на улицу, хотя было уже крепко за полночь. Человек, которого я выбрал, жил в довольно грязных комнатах над ресторанчиком у Коломенского затона, рядом с одним из десятирядных мостов, и назывался он «Солнечная гавань». Должно быть, потому, что его отделали в морском стиле, для романтических дурачков, которые не знали, что без разрешения гидрополисов ни одна лодка давно не может бороздить просторы Мирового океана.

В это время дороги были настолько разгруженными, что я докатил до нужного места, как говорили в старину, единым духом. Перед кабаком оказалась даже вполне безопасная стоянка, я определил это по тому, что увидел пару «Руссо-Балтов», а совсем в стороне, чтобы не бросаться в глаза, настоящий «Мерседес-Ройс». Залов было пять или шесть, публика не то чтобы веселилась, но вполне корректно надиралась. К тому же проституток тут гоняли без особого воодушевления, а это сразу обозначало преимущественную клиентуру бара.

Я протопал к стойке и заказал пива, но оно оказалось хуже, чем я ожидал. Поэтому я отставил стакан и сказал бармену:

– Мне нужен Лед.

Бармен даже не посмотрел на меня. Чувствовалось, что эти слова он слышал раз пятьдесят каждый день.

– Он сегодня не принимает.

– Мне лень ждать, попроси его спуститься, или я поднимусь, но тогда придется пошуметь.

Теперь он посмотрел на меня, такие речи он слышал уже не пятьдесят раз на дню.

– Попробуй.

Я выделил шестерых, которые могли оказаться вышибалами, но ближе всех стояли двое. Гоблины, злобные и жестокие, как все они, одному уже ломали левую руку, и недавно, потому что он все еще заметно бережет ее на резких движениях.

– Как хочешь. – Я был в интеллектуальном настроении, но если другого выхода не было, то мог и помахать кулаками. Вернее, с самого начала решил действовать жестоко, а кулаками так не сработаешь, нужны были захваты.

Первому, который с рукой, я снова сломал ее. Просто захватил на ударе сверху, вывернул, чтобы его мышцы размякли от боли, а потом выпрямился. Второго, когда тот неловко промазал задним ударом ноги мне в лицо, что само по себе глупо, потому что такие удары слепой увидит, а скорость, с какой он это сотворил, давала возможность уйти даже паралитику, нижней подсечкой грохнул на пол. Снова подняться я ему уже не дал, стряхнул какую-то слишком медлительную деваху с соседнего стула и прихлопнул этой весьма складной конструкцией так, что он вообще расхотел шевелиться.

Когда я снова повернулся к бармену, тот держал отменную китайскую дубинку. Я таких давно не видел, это был настоящий короткий бо, таким можно чудеса творить, если умеючи. Бармен не умел, поэтому я просто покачал головой.

– Не стоит рисковать. Я же просто поговорю с ним, тебя это не касается.

Он облизнул губы, только это я и запомнил о нем – пересохшие от страха губы, по которым скользнул толстый, ленивый, шершавый, как терка, язык. Наконец он промямлил:

– Ладно, проходи.

Я посмотрел на остальных быков, которые обретались в зале. Трое оказались посетителями, а последний просто смотрел мне в спину, не решаясь сделать ни одного движения.

Под моими шагами лестница заскрипела так, что стало ясно – примитивная сигнализация устроена специально. В коридоре, когда я поднялся, возникало непреодолимое сходство с дешевой гостиницей, где сдаются номера на час. Я не очень старался шуметь, да и стрельбы не было, но из-за нескольких дверей показались головы клиентов и шлюх. Чего-то они тут все-таки опасались, может, бармен переборщил и дал сигнал об облаве?

Льда я почувствовал еще на лестнице. Поэтому легонько прикрыл двери некоторых любопытных, чтобы они за свое любопытство не заплатили слишком большую цену, и пошел в конец коридора, всматриваясь в то, что творилось в выбранной комнате, изо всех своих телепатических сил. За этой дверью стоял довольно хладнокровный пожилой тип, привыкший к опасности настолько, что не боялся ничего. Такой в газовую камеру попросит эротический комикс. В руках он держал старинный, но довольно мощный помповый дробовик.

Поэтому я не стал напротив двери, а постучал из-за стены. Стены тут были старые, столетние, они могли выдержать не только дробовик. Голосом, который мог бы убаюкать мышку в лапах кошки, я произнес:

– Не вздумай стрелять, Лед. Я пришел просто поговорить.

– Ты мент?

До чего устойчива блатная феня. И милиционеров давно нет, а московские потомственные блатари поминают это словцо.

– Нет, я не из полиции. Мне нужна информация о твоих врагах. Я заплачу, если договоримся.

– А если нет?

– Я уйду.

– Ладно, но ты будешь все время на стволе.

Это меня вполне устраивало. Лед, оправдывая свою кличку, был не способен убить просто от нервов, а другой причины нажать на курок, когда я стоял перед его пушкой, придумать было невозможно. Я в самом деле не собирался над ним насильничать.

32

Он подтолкнул мне мягкий круглый пуфик, чтобы я сел. Предложение было сделано с умом, даже из кресла проще было скакнуть вперед, чем с этого пуфа. Но я сел, потому что сейчас мне очень нужно было его успокоить. К тому же он действительно не сводит с меня дробовик.

Его глаза смотрели на меня так внимательно и вместе с таким прищуром, что без усилителя зрения разобрать их цвет было невозможно. Если не ошибаюсь, он потрясающе походил на Ленина. И думал примерно так же, как этот некогда великий вождь какой-то самопальной идеологии.

– Я тебя не знаю. – Голос у него звучал мягко и звучно, как у образованного. И все-таки в нем проскальзывало что-то, что выдавало изрядную жестокость.

– Знаешь, меня всю последнюю неделю светили по телику.

– Ах, ты этот… Солдат, как его там… Ну, которого наши заложили Украине.

Ударение на «а» прозвучало простонародно, но мне показалось натуральным.

– Верно. Как видишь, я не по твою душу.

– А по чью?

Это может показаться невероятным, но он даже не очень любопытствовал. Так, разговор поддерживает, раз уж я тут.

– Ты можешь дать мне наколку на ближайшую передачу денег за наркоту какого-нибудь из твоих конкурентов?

Его глаза стали и вовсе как лезвия ножа. Если это была метода прятать их выражение, то не самая удачная. Потому что опытного собеседника скорее настораживала, чем расслабляла. А тогда какой смысл что-то прятать, если сам метод хуже, чем то, что прячут?

– Зачем?

– Хочу увести деньги.

– А товар?

Вот теперь он слегка заинтересовался. Даже его дробовик отклонился сантиметров на двадцать к полу. Тяжело все-таки держать такую бандуру, подумал я. Теперь, при желании, я бы мог его опередить. Только мне это показалось лишним.

– Товар возьмут цветные, тебе туда лучше не соваться.

Он взвесил идею, вздохнул. Товар ему бы очень хотелось прикарманить, я почти ощущал, что еще немного, и он пустит по моему следу своих орлов, которым даст задание стрелять в спину, когда я пробьюсь к противникам и положу их боевиков. Все– таки нет, решил, что слишком опасно, он же не будет знать моего образа действия, а значит, проследить толком не сможет. Для верности спросил:

– Будет стрельба?

Я решил брать инициативу в свои руки.

– Я похож на вора?

Он вздохнул, ружьецо его опустилось еще сантиметров на десять.

– Ты похож на громилу. Значит, стрельба будет.

– Ты угадал мой почерк.

Он подумал и вовсе отложил пушку в сторону. Это было интересно, потому что именно сейчас, судя по идеям, которые его обуревали, он должен был держать меня на мушке. А опытные типы подобных ошибок не допускают. Значит…

– Я не могу тебе помочь.

– Зря. Этим ты не просто ослабишь конкурентов, но и лишишь их десятка стрелков, разве это не стоит того, чтобы подумать?

Так и есть, наш разговор прослушивался кем-то, кто находился тут же, в этом же доме. И даже умел каким-то образом подавать Льду сигналы о своем решении.

– А потом они придут ко мне?

– Могли бы, и так пришли бы. По данным полиции, дела у вас идут не ахти как удачно, территорию вашу рвут соседи, товар не лучшего качества, а это значит, что наиболее ценные дилеры переходят к другим поставщикам, у вас ведь за некачественную отраву гасят без следа… Но если у меня все выйдет, разорвут на куски кого-нибудь из соседей, и у вас появится шанс выжить, потому что среди прочих шакалов будет и твоя банда.

Он подумал, вернее, прислушался к чему-то. Может, в него вживлен радиобипер – такая штука, которую вшивали под кожу на голове и которая становилась незаметным, постоянно действующим токи-токи. Но для этого нужна серьезная власть над типом, которому зашивают такую цацку. Лед на таких был не похож, скорее, это судьба «шестерок».

Он снова вздохнул, встал и подошел к маленькому, незаметному столику в темном углу комнаты. Я и не думал, что эта каморка оборудована таким инструментом цивилизации, как стационарный переговорник. Щелкнул каким-то тумблером, на панельке замигали лампочки – одна желтая, вторая красная и очень тусклая. Это его на что-то подвигло. Он повернулся ко мне и промямлил:

– Я сам не голова, так, бригадир…

Значит, нас подслушивали, но связь односторонняя. Ох уж эти бандиты да наркодельцы – загребают миллиарды, а на самую примитивную технику денег жалеют.

– Тогда доложи атаману, я подожду.

Он осмотрел комнату. Перспектива оставить меня тут его не грела, но делать было нечего. Он выглянул в коридор, сделал какой-то странный жест, и тотчас, как мне показалось, прямо из воздуха, в его руке оказалась большая, литровая банка пива. Он вручил ее мне торжественно, как какой-нибудь член Директории, награждающий «Звездой Московии» особо ценного опера. Например, меня так пару раз награждали этой медалькой, считающейся высшей наградой нашего карликового государства.

– Ладно, посиди пока. Стакан найдешь на столе.

Он вышел. Стакан я искать не стал, в таких притонах можно было подцепить что-нибудь более скверное, чем ангину, и стал пить из банки. Пиво оказалось не хуже, чем у честного Кроля, и гораздо лучше, чем подавали внизу.

Вернулся он, когда я справился почти со всей банкой, хотя сначала задумал только обозначить, что пью. С места в карьер он поведал:

– Голова согласился, только… Ну, требует половину денег.

Это меня удивило. К тому же я почувствовал, что пить все-таки не нужно было. Голову ощутимо туманило, но, к счастью, не какой-нибудь подсыпанной дурью, а честным пивным алкоголем.

– Жаден он. Передай, что я послал его подальше и ты рассказал просто так.

Он впервые удивился, на этот раз уже моей наглости.

– Нет, просто так, пожалуй, я не расколюсь. Он мне башку отвернет, если…

Его слова повисли в воздухе, как незаконченная гамма. Не стоило большого ума догадаться, что это предложение подкупить лично его. Только как это сделать, если комната прослушивается. Или это примитивная провокация? В любом случае, совсем нет представления о преданности и дисциплине в нынешних бандах. А ведь на манер итальянцев, иные из них величали себя «людьми чести».

Я поднялся, поставив пиво на пол, очень не хотелось идти до его стола.

– Значит, так, я уйду. Но передай своему голове, что теперь я наеду не на ваших конкурентов, а на вас. И хрен вы что-нибудь сделаете.

Он дрогнул, руки его, как оказалось, очень маленькие, почти детские, потянулись за стволом. Но я уже держал его на мушке своего бластера, второй раз за вечер я не собирался пускать его в ход, но пустил бы, если бы меня к этому вынудили. Он это понял и, вероятно, вспомнил, что я сделал с громилами внизу, которые до этого вполне достойно стерегли его кабак. В результате он вспотел, да так, что пятно сырости стало на глазах выступать на его темной рубашке спереди, примерно там, где находилось солнечное сплетение.

– Погоди, давай я еще раз поговорю с шефом, – предложил он.

Их шеф на самом деле уже все знал, потому что подслушивание никто, разумеется, не снимал. Значит, если он выйдет за дверь, то вернется с десятком боевиков, но я почему-то завелся. Должно быть, из-за пива. Или меня действительно разозлили все эти политесы с теми, кого я привык ни в грош не ставить – с мелкой углой, вроде Льда и его шефа.

Я даже подумал, а не взять ли этого Льда в заложники и прорваться к их командиру с боем? Тем более что идти, скорее всего, недалеко. Но устраивать сражение не хотелось. К тому же я надеялся – вдруг они хоть что-нибудь да дадут мне за мою вежливость?

– Ладно, только быстро. Я жду три минуты и ни секундой дольше. И учти, если вернешься с «быками», первый заряд – твой.

Он ушел и вернулся, когда до трех минут осталось секунд десять. Разумеется, один, но с еще одной банкой пива. Разумеется, теперь я в ее сторону даже не взглянул. Помимо прочего, выглядел он печально.

– Он сказал, что от тебя можно ждать, чего угодно.

– Вот и я о том же.

– Я расскажу, но к нам не будет никаких претензий. И мне очень хотелось бы, чтобы ты больше никогда не приходил.

Пришлось поклясться:

– Чтоб я сдох.

33

Дело показалось нелегким, даже когда я получил дату, место и прикидку по сумме. Сумма меня устраивала, и в московских рублях предполагалась чуть больше трех лимонов. Для серьезной войны этого было катастрофически мало, но для начала могло хватить.

Чтобы не терять время даром, я оседлал свой байкер, на который на этой стоянке действительно никто не покусился, и покатил в сторону Варшавки. Довольно скоро, минут через десять, не больше, я оказался у высоченного, под сотню этажей, домика, глухого, неприятного даже на вид, серого, уходящего в ночной туман, который клубился над головой, как колдовское проклятие, мешая вести рекогносцировку. Как на беду, все, что меня интересовало, относилось именно к верхней части дома, которую и арендовал нужный мне тип.

По украденным у старшего инспектора Кроля сведениям, с которыми я сверился по памяти и по словам Льда, это был не очень богатый, но, видимо, довольно вредный бандит по кличке Шабат. Скорее всего, меня на него потому и натравили, что у него была охрана почти в три десятка «быков». Уличных «пушеров», разумеется, было еще больше, но это меня уже не интересовало. До них дело не дойдет, как я надеялся. Вернее, их, конечно, привлекут к поискам, заставят поохотиться за мной, но лишь потом, когда деньги уже будут у меня. А это не так серьезно, как то, что по моим следам решила рвануть Контора. Заботиться о «пушерах» было то же самое, что переживать по поводу насморка, когда тебя ведут на гильотину.

Итак, помещался Шабат, как мне сказали и как я сам определил благодаря своему схемному виденью, на десяти верхних этажах небоскреба. По замыслу архитектора наверху его выстроили абсолютно круглым, чтобы обзор во все стороны был одинаков. Крышу небоскреба украшал острый, как отточенный грифель, шпиль, водруженный на круглый же колпак, который составлял странного типа чердак. На нем не было никаких вертолетных площадок или пентхаусов – только технические причиндалы.

На своем и только своем этаже, то есть на последнем, Шабат выстроил две комнаты с сильным стальным армированием, их даже легким гранатометом, как мне показалось, взорвать было невозможно. По остальным помещениям этажа, который представлял собой нормальный офис, по ночам бегали три гончих, заряженных на убийство всех, исключая самого Шабата и пяти его ближайших телохранителей. А единственная лестница, ведущая на этот этаж, проходила через настоящую кордегардию, в которой круглые сутки сидело от пяти до восьми автоматчиков.

Разумеется, три сигнальных датчика поднимали тревогу даже в том случае, если на крышу садился воробей. И разумеется, они реагировали на звуки моторов любого пролетающего поблизости транспорта, будь то вертолет, коптер, ракетный ранец или радиоуправляемая модель какой-нибудь леталки с моторчиком. В случае чрезмерно близкого подлета включались выставленные на крыше крестом четыре плазменные пушки, которые и уничтожали непрошеного гостя. Дальность огня на них была подобрана так, чтобы не повредить соседние дома, чтобы плазменные пучки истаивали, растрачиваясь на ионизацию воздуха, но любому предполагаемому противнику достался бы полный заряд, может быть, даже не с одного ствола, а с нескольких – кривизна крыши позволяла почти в каждой точке задействовать как минимум два ствола, а в некоторых случаях даже три.

Саму крышу по четырем секторам просматривали четыре камеры, установленные неподалеку от шпиля, уже в мертвой практически зоне, подобраться к которой, не напоровшись на плазмометы, было невозможно. То есть все было сконструировано надежно, умело и даже не дешево. Работал спец примерно нашего, конторского, разряда, не меньше.

И тем не менее я не впадал в отчаяние, а лишь вглядывался все более внимательно. И спустя почти четверть часа был вознагражден. Кабель от камер был упрятан, как в желоб, в арматурную стойку небоскреба, и она проходила снаружи здания, как и многие другие такие же пустые стойки, придающие всей конструкции дополнительную жесткость или, может быть, позволяющие в будущем подвесить к ним какие-нибудь выносные балкончики, площадки для тенниса, обзорные ресторанчики.

Но в одном я был уверен: никогда на них не будут устроены посадочные пятачки, чтобы не искушать пушки, установленные наверху. Вообще, с этими пушками здание эксплуатировалось не очень эффективно, но с другой стороны, подобных сооружений по Москве было пруд пруди, и многие домовладельцы были бы рады заключить контракт с удачливым бандитом, пусть это и не сулило полноценного использования собственности. Зато это обещало другие преимущества, например стабильную «крышу».

О том, что это грозило и неприятностями, например, взрывами, пожарами или простой стрельбой, владельцы, видимо, предпочитали не думать.

Помотавшись, чтобы не засветиться, по округе, я подкатил к этому домику еще раза три и каждый раз попробовал высмотреть именно сигнальный кабель. Если бы не боязнь, что меня засекут, я бы вообще его в свой прицел стал рассматривать, так как на свое механическое чутье в делах серьезных не очень полагался.

В общем, я понял, что до кордегардии Шабата, которая и вела внешнее наблюдение, добраться было немыслимо, но в центре стойки, на уровне шестидесятого, примерно, этажа существовал технологический разъем кабеля, и в этом я увидел свой шанс.

По сведениям Льда, Шабат должен был получить новый товар завтра, около одиннадцати ночи. Времени было маловато, но можно было и успеть. Я еще раз смерил взглядом весь домик, потом просканировал верхние этажи и поехал в небольшой ресторанчик на Волоколамке, который облюбовал за то, что там не хватало света, даже чтобы рассмотреть свою тарелку. Заказав ужин, я начал думать, хотя не люблю, когда при этом около меня толчется народ, потому что, сосредоточившись на деле, очень трудно определить, не подслушивает ли тебя какой-нибудь вольный любитель телепатии, а усиленное размышление выделяет тебя из толпы примерно так же, как в ночном лесу высвечивает мощная елочная гирлянда. То есть прикинуться дурнем и замаскироваться в таких случаях немыслимо. Хотя питаться тоже необходимо, к тому же местные девушки, ищущие кавалеров, быстро потеряли ко мне интерес, что облегчило ситуацию.

Сначала я серьезно обдумал возможность использовать пушечки вокруг крыши, уж очень удачно они стояли, неплохо было бы обернуть их плазменные залпы против тех, кого они должны были защитить. Но потом, сама собой в моем сознании выкристаллизовалась одна идея, вторая… и уже к концу ужина я поражался тому, как никому не пришло в голову то, что выдумал я. Теперь ограбление этого дурачка казалось едва ли не плевым делом.

Видимо, Москва становилась слишком мирным городом, если даже такого лоха, как Шабат, никто не стремился наказать за небрежность в обороне. Видимо, преступность у нас окончательно пришла в упадок. Или потеряла имманентно присущую ей дерзость, что одно и то же.

34

На следующий день я сделал четыре дела, два поутру и два впоследствии. Во-первых, я заказал по фону в одной из известных мне контор дельтаплан. Разумеется, все переговоры, платежи и обсуждения я вел в личине профессора-рахитика. Ребята по ту сторону видофона под конец стали надо мной откровенно посмеиваться, но так было нужно. Они должны были меня запомнить, чтобы впоследствии, если пойдет розыск крутого солдата Штефана, подсознательно вычеркнуть меня из списка возможных кандидатов.

Разумеется, если бы я появился у них в офисе, они зафиксировали бы это еще лучше, но тогда кто-то мог бы запомнить что-нибудь нежелательное. Например, некто, не в меру умный, мог сопоставить мою походку с явной физической ущербностью и заподозрить обман. Походку очень трудно замаскировать, она сугубо индивидуальна. Недаром по походке определяют человека за сотни метров, даже в темноте, когда других деталей не видно. Чтобы не подставляться, я и за леталкой послал какого-то паренька из платной службы доставки.

Пока он мотался по моему поручению, я сбегал в ближайший магазин средств электронной защиты, где частенько отоваривались наши ребята из Охранки, и потому тут не фотографировали всех клиентов на входе, не пытались дистанционно определить их генокод, снять отпечатки пальцев, запах или сетчатку глаза, когда они, допустим, приценивались к боевой оптике. Более того, продавцы обязаны были не запоминать их, и я рассчитывал, что они выполняют это указание. В магазинчике этом я накупил массу снаряжения, в том числе кучу электронных деталей.

Покупать детали, конечно, дороже и куда хлопотнее, потому что очень точно нужно знать, на что каждая фитюлька способна и как она будет работать. Но это была единственная возможность хоть как-то замаскировать общую идею и цель купленной техники. Возможность рассыпать предположения моих последователей на варианты – уже кое-что, хотя я первый готов признать, что это и не очень большой выигрыш. То, что очень скоро мои противники вычислят и магазин, и купленные мной мелочи, я не сомневался ни минуты.

Я не успел даже просмотреть еще раз свои электронные приобретения, как появился посыльный, который привез требуемый дельтаплан. Увидев меня, он прямо-таки остолбенел, разумеется, от полного несоответствия летательного аппарата и моего гнилого вида. К сожалению, совсем не контактировать с ним я не мог, потому что нужно было заплатить, заполнить кое-какие бумаги и удостовериться, принесли ли мне то, что нужно.

В общем, меня не обманули, но парень крутился около меня довольно долго. И пришлось на его недоуменные взгляды ответить, что сам я, конечно, летать не буду, а хочу подарить эту штуковину племяннику, который такими вещами интересуется и который мне надоел достаточно, чтобы мечтать о его сломанной шее.

Шутка получилась мрачная, но хоть какое-то успокоение в измученную вопросами душу посыльного она внесла. Отправляя чек в контору по торговле дельтапланами, мне пришлось еще раз позвонить в их офис, чтобы оформить рассрочку на оплату аппарата. Положение с деньгами было уже настолько скверным, что мне пришлось даже выклянчивать какие-то довольно мелкие скидки, но ребята на том конце линии пошли на них только после того, как я заявил, что покупаю эту штуковину для пробы. Но если все пойдет гладко, куплю еще один.

Второй дельтаплан был мне определенно ни к чему, потому что даже если этот придется бросить, вторично использовать этот трюк будет нельзя. Как говорил тот же Виктор Саныч Передел, наш начальник отдела и мой непосредственный шеф, повторение – мать всех поражений. И в общем, касательно нашей работы, он был прав. Да я и сам замечал, стоило оперативнику привыкнуть к чему-то, выработать определенный почерк, как его почему-то накрывали.

Потом я загрузил свою новую игрушку в багажник байкера и покатил в сторону Оки. Это было уже третье мое дело.

Километров за тридцать до реки у меня еще с прежних времен было присмотрено довольно крутое и ветреное местечко, где при желании можно было остаться и в одиночестве. Здесь я и опробовал дельтаплан.

Машина была совершенно неотлаженной и чересчур новой, даже скрипела как-то противно, но для моих целей подходила. До вечера я налетался почти вдосталь, дважды чуть не кувыркнулся с высоты, что обещало довольно неприятные последствия, зато приноровился к новому крылу, а потом купил в автомастерской неподалеку несколько баллончиков краски и превратил ярко-желтую ткань своего аппарата в матовую грязно-серую, незаметную на фоне вечернего городского неба. После этого я покатил назад в город.

По дороге меня грызли определенные сомнения. Дело было в том, что я заложился на силовой вариант действий, без всяких хитростей и уловок, теперь же штурмовать крепость Шабата в лоб мне расхотелось.

Поэтому под Подольском я не выдержал, свернул с дороги и заехал в один очень интересный поселок, почти целиком состоящий из отдельно стоящих домиков, каких-то сараюшек и складиков. Все здесь было просто, в один уровень, без тайников под землей и без секретных вторых этажей вместо чердаков.

Поселок этот был по-своему знаменит. Еще лет триста назад, когда коммунистическая Россия готовилась завоевать весь мир и вооружалась, словно полоумная, тут была организована ближайшая к начальству база, где изготавливалось разного рода вооружение. Потом власть над базой переходила из рук в руки, пока окончательно не укоренилась в уголовно-армейских кругах, которые оказывали здешнему люду поддержку, разумеется, не безвозмездно, и позволяли при этом торговать разными разностями. Конечно, и тут следовало знать, к кому с чем обращаться, но этой проблемы для меня не существовало, я еще в свою бытность опером Охранки навострился разговаривать со здешними королями, а за год, который я тут не был, они меня забыть не могли.

Разумеется, тут существовала некая вероятность засады, но я ее, по зрелому размышлению, отринул. Если слух пойдет, что под Подольском не только торгуют, но и продают полиции, экономический ущерб будет таков, что никакой Джарвинов не сможет от хозяев этой территории откупиться. К тому же Контора пока хотела все провернуть по-тихому, настоящей истерии у нее еще не случилось, и если я все сделаю как надо, то и не случится. Просто они не поймут, как и что произошло, а меня уже тут не будет.

Так вот, убаюкивая себя разными посулами, я купил треть килограмма гипераммонала, взрывчатки, которая очень хорошо работала именно против легко колющихся материалов, например строительного бетона, два полиэтиленовых баллона с чрезвычайно вредным газом, противогаз и очень дорогой, охватывающий почти все тело, бронескафандр. Собственно, я и не хотел так много тут прихватывать, но скафандр отдавали задешево, жаль было упускать такую возможность, а взрывчатка всегда пригодится, если не для дела, то для фейерверка, чтобы отвести глаза возможным преследователям.

Платить за все эти штуковины пришлось из последних, и я остался настолько пуст, что даже стал побаиваться, хватит ли у меня горючего доехать до своего особнячка в Москве. Купить еще хотя бы пару литров топливной смеси мне было уже не на что. Зато вечером я собирался стать миллионером.

35

Едва стало темнеть, я взял свой летательный аппарат, боеприпасы, скафандр, и Джин отвез меня на взятой напрокат машине к стройке, отстоящей от интересующего меня здания всего-то метров на триста, не больше. Строительство уже насчитывало этажей двести и раза в полтора превосходило соседний «карандаш». По его пустым перекрытиям, не всегда даже перегороженным стенами, гуляли высотные ветры и гулкие, непонятные звуки.

Стройку стерегли два придурка, которые как раз не должны были пускать в этот дом таких, как я. Но стоило мне немного поторговаться, как они тотчас впустили меня внутрь, за ограду из натянутой сетки, подсоединенной к сигнальной системе, поверху которой еще была проброшена «путанка». Потом, убедившись, что, кроме этих двоих, никого поблизости нет, я пригрозил им оружием и сковал приготовленными наручниками. Они растерялись, на чем и строился расчет, а кроме того, я внушил им, что для них как раз все происшедшее не обернется неприятностями, если они не начнут рыпаться. Мне они не поверили, но внушение сделало свое дело, к тому же другой вариант не очень их самих устраивал.

Собственно, я связал их даже не из желания как можно грубее обмануть несчастных дурачков, сколько для того, чтобы у них было алиби, когда ограбленная банда начнет собственное расследование. Если бы я их не связал, а они рассказали кому-нибудь, что впустили меня, поверив моей легенде, что я, мол, один из безобидных психов бейсеров, которые стараются прыгнуть с дельтапланом со всех высотных новостроек Москвы, их бы пристрелили как возможных соучастников или просто от досады.

Удостоверившись, что у охранников нет запасных ключей от наручников, что они не сумеют их сделать из куска проволоки, валяющийся под ногами, или какой-нибудь булавки, я потопал наверх. Тащить на себе почти семьдесят килограммов амуниции было нелегко, но я справился, хотя и запыхался, пока поднялся чуть выше шестидесятого этажа.

Тут я выбрал свободную площадочку, открывающую прекрасный вид на интересующий меня угол «карандаша», который тут еще был прямоугольным. Потом привел в боевое положение кое-какое оборудование, из которого главным оказалась облегченная ракетная установка. Я выстрелил из нее в стекло усиленного окна на стене «карандаша» всего в полуметре от того места, где обнаружил разъем. Выстрел был не очень легким, главным образом потому, что стекло было действительно очень крепким, а кроме того, располагалось под углом к полету ракеты. Но ракета с проблемой справилась, она разогнала стрелу, устроенную у нее вместо носового обтекателя, так, что та впилась в прозрачную поверхность, пробив аккуратную дырочку специально подобранным для этого наконечником.

Разумеется, еще ракета протащила через темную пропасть между зданий облегченный тросик, который стоил бешеных денег, главным образом потому, что должен был выдержать пламя ускорителей в течение пяти секунд, пока они выгорали. И он в самом деле выдержал. Я потянул за него, и хитрый наконечник на стальной стреле раскрылся на три лепестка, образовав временное, но довольно надежное крепление. Свой конец тросика я привязал к несущей колонне строящегося здания, справедливо рассчитывая, что уж этот-то элемент моей дороги к нужной точке «карандаша» должен выдержать мой вес.

Потом я привязался к небольшой лебедочке, входящей в комплект к дельтаплану, которую я заякорил к той же колоне. Повесил на трос роликовую подвеску, купленную в магазине альпинистского снаряжения, захватил необходимое оборудование и покатил через пропасть в шестьдесят этажей по тросику, протянутому к соседнему зданию.

В общем, это было малоприятное путешествие, но без него обойтись было невозможно, поэтому я терпел, надеясь, что позже как следует посижу на горшке и с моими штанами не случится неприятных неожиданностей.

В точке прибытия до желанного разъема оказалось всего-то сантиметров тридцать пространства и почти десять сантиметров легированной стали стойки. Сталь я разрезал лазерным резачком, причем это оказалось очень непросто, но я сделал все как надо, подбадривая себя тем, что впереди будет более трудная работа. Когда края разреза остыли, я выбил полукруглое окошко в стойке и, к моей несказанной радости, вытащил кабель с разъемом наружу, словно новорожденного ребенка. Сходство увеличилось от того, что оба кабелька выше и ниже разъема пришлось намертво завязать проволокой, словно пуповину, к крючкам, которые я наварил все тем же резачком, только теперь не пробиваясь через сталь, а рассчитывая на ее крепость.

Наступил довольно ответственный момент. Я раздернул соединение, вставил в нижний кабель разъем, идущий от электронного имитатора, который приволок с собой, и быстро воткнул в ответную часть имитатора штекер, идущий от камер наверху. Потом проверил, как все оборудование функционирует.

Пока имитатор не работал, он просто пропускал сигнал от камер, не создавая никаких помех и уж тем более не посылая на мониторы охранников свою «коррекцию» изображения. Вроде бы все выглядело нормально, и это было хорошо, это внушало надежду. Поэтому я убрал инструменты в сумку, вытащил радиопульт и включил лебедку, к тумблерку которой был присоединен липкой лентой дистанционный включатель. Лебедка врубилась сразу на полную мощь и лихо, со свистом, уволокла меня назад, да так, что я чуть было не размазался о бетонную колонну, к которой было привязано начало тросика. В общем, синяков я не избежал, но все равно приятно было не висеть в темном воздухе на слабой волосинке, а ощущать под каблуками железобетонные перекрытия.

Потом я собрал все оборудование, которое мог унести с собой, чтобы затруднить следователям работу, и поднялся на самый верх новостройки. Отсюда я увидел в усилитель зрения, который подобрал на своей вилле, что на крыше «карандаша» бродят два автоматчика Шабата. Один стоял у люка и озирался с угрюмым и злым видом, второй вообще бродил вокруг шпиля, поочередно наклоняясь к каждой камере. Он тряс их, долго осматривал весь конус крыши, который эта камера должна была прочесывать, и докладывал результат своих исследований в токи-токи. Лишь минут через двадцать оба гангстера, довольные своей смелостью, ушли.

Я перевел свой имитатор в режим записи и подождал, пока проверенные автоматчиками камеры совершат один полный оборот. Разумеется, обороты эти высчитывал не я, человек тут непременно бы ошибся, а сам прибор, который оценивал совпадение всех пикселей изображения, транслируемых на мониторы охраны Шабата. А потом нажал кнопку полного включения, и имитатор заработал, совершенно незаметно для человеческого глаза отключив камеры и подавая охране свое, заранее записанное в цифровом режиме изображение.

Это было здорово и абсолютно правдиво. Потому что ближайшие перед камерой изменения он игнорировал, но если бы начался дождь или гроза и где-нибудь над Юго-Западом заблестели молнии, их бы имитатор добродушно пропустил, и охрана не почувствовала обмана. Это был чуть более дорогой прибор, чем мне хотелось бы покупать, но я рассудил, что эта функция искусственного интеллекта просто необходима, на случай, если что-то пойдет не по плану и дело затянется. Зато теперь я останусь невидимым для охраны, расхаживая прямо перед объективами, и буду невидимым еще часа два, пока не сядут аккумуляторы имитатора, но я рассчитывал, что столько времени мне и не потребуется.

Потом я облачился в скафандр. Прыгать без скафандра на крышу, где сидели три гончие, я опасался. Какой я скоростник, я и сам отлично знал и был уверен, что заряженные под завязку гончие – что делало их ощутимо быстрее – без труда доберутся до меня и сумеют атаковать, как бы я ни отстреливался.

Потянулось ожидание. Это было довольно напряженное время, хотя и необходимое. Напряженное, потому что я не очень-то верил Льду. Он вполне мог подложить мне свинью, сообщив о моем визите в Охранку. А уж эти-то ребятки умели устроить такую подлянку, что я и не пойму ничего, пока не окажусь в Лефортовской крытке с дозой депрессантов в крови, способных половину Москвы заставить выть от тоски, и во всем сознаюсь.

И как я ни успокаивал себя, как ни убеждал, что напрягаться – значило поставить под угрозу всю операцию, все равно время от времени телепатически просматривал пространство перед собой, пытаясь понять, что же происходит в «карандаше», чей шпиль торчал этажей на двадцать ниже меня.

Желая успокоиться, я собрал леталку, а когда и эта работа окончилась, вызвал по токи-токи Джина, который объезжал округу, осуществляя наружное наблюдение. Токи-токи я взял у охранников, и хотя эти передатчики были где-то закодированы и распознавались в этом районе, как зарегистрированные, я все равно опасался болтать без надобности, поэтому опять же успокоиться не удалось.

Переговорники я взял еще и потому, что меня или Джина могли окликнуть из центра той команды, которая подрядилась охранять эту стройку. Вероятно, охранники и сами должны были время от времени докладываться, но это уже было не очень интересно. Ребята с надписью «охрана», когда я их связывал, признались, что следующий доклад должны отослать дежурному в полночь, а это опять-таки было после того, как все произойдет. В крайнем случае, если что-то затянется, можно было спуститься вниз и попросить ребят потолковать в этот передатчик, чтобы их командиры не волновались попусту.

Без двенадцати минут одиннадцать прикатили поставщики. Я увидел это сам, но и Джин доложил, что все идет по плану, неторопливо проехав мимо прибывших наркодельцов на своей тачке. Для всех, кто мог его остановить, он оставался тем, кем был по документам, и по легенде болтался в этом районе потому, что якобы рассчитывал снять экзотическую, например малазийскую, красотку.

Получив от него подтверждение и удостоверившись в прицел с электронной пушки, пробивающей все эти бесконечные стены чуть медленнее, чем хотелось бы, но все-таки пробивающей, что охранники Шабата привычно переполошились, я завершил последние приготовления и взвалил дельтаплан себе на плечи.

Едва поставщики вошли в лифт и стали подниматься, чтобы в армированной комнатухе провести обычную процедуру купли-продажи, я разогнался по бетонному перекрытию недостроенного небоскреба, прыгнул и оказался в воздухе.

36

Сам перелет не был чем-то особенным, да и тренировка на холмах давала о себе знать даже между этих высотных зданий, торчащих из тьмы, как зубы безумного великана. Вот только мне пришлось довольно резко сбросить высоту; если бы я знал, что тут такие сильные восходящие токи, я бы выбрал здание подальше или заложил какой-нибудь вираж, чтобы планировать было легче. Хоть это и было по-своему опасно, ведь я мог не рассчитать ветер, он в этих условиях вообще не рассчитывался, и промахнуться мимо своей цели, размеры которой вряд ли превышали кружок диаметром метров в семьдесят.

Но я все-таки не промахнулся, хотя и врезался в скользкую покатую крышу так, что даже ноги заныли да и звук возник такой, словно я ударил в огромный гонг. Почти тотчас я начал скользить назад. Со стороны эта крыша не казалась очень уж крутой, но это только со стороны и в сухую погоду. А на ней верхом, да еще в этот сырой весенний вечер, да еще с крылом над собой, которое могло поддерживать мой вес в воздухе… К счастью, на ногах у меня были башмаки с отрицательным скольжением, то есть на самой гладкой поверхности они могли двигаться только вперед, назад они продвигаться не должны были, так что окончательно я не скатился.

Погасив инерцию движения, я в бешеном темпе принялся отстегивать дельтаплан. Так как он не пострадал, я решил оставить его при себе, как один из вариантов отхода, и чтобы его не сдуло порывом ветра, пока меня не будет, привязал к пресловутому шпилю.

Потом я отдернул тот лючок, из которого часом назад выглядывали охранники Шабата, и спустился на чердак. Как я уже говорил, тут стояли еще три так называемых объемных датчика, и мне пришлось носиться по всему этажу в приборе усиления зрения, чтобы не запутаться в темноте, находить их, срывать крышки и вставлять заранее заготовленные перемычки, чтобы отключить их уже намертво. Это было хлопотно, хотя несколько типов перемычек я, разумеется, подготовил заранее, и хотя у меня была турбоэлектрическая отвертка, позволяющая добраться внутрь приборов за пару секунд, и размещение этих датчиков я заприметил и нарисовал в своем сознании чуть не до метра… В общем, когда стало чуть спокойнее и торопиться необходимости не было, я поставил и завинтил все крышки на место, на случай, если все получится лучше, чем я планировал.

Конечно, я справился с этим совсем не так быстро, как хотелось бы. Но все-таки прежде, чем трое бугаев с автоматами вышли на крышу проверить сигнализацию, которая не умолкала слишком долго, чтобы можно было списать это на сбой электроники.

Они вышли, передний из них пошарил по стене рукой и включил свет на чердаке. Я же едва успел сдернуть усилитель зрения, чтобы не ослепнуть от всех этих светильников, и на всякий случай даже закрыл глаза рукавом. Почему-то переход от светящихся экранчиков усилителя, если он бывал включен для темнового зрения, к нормальному свету создавал какую-то пелену перед глазами на несколько секунд. А в этой ситуации и на секунды потерять ориентацию было смертельно опасно.

Когда же я решил, что привык к нормальной освещенности крыши, прошло секунды три, очень много по любым меркам, но и моим противникам нужно было осмотреться. К тому же они осторожничали.

По правде сказать, этот чердак под круглой, полупрозрачной крышей был изрядно загроможден. В нескольких местах он даже напоминал не очень густой лес, и я почти решил применить тактику лесного боя. К сожалению, бугаи тоже действовали, как в лесу, держали друг друга в поле зрения, и пришлось, как всегда, надеяться на скорость, на умение сдерживать огнем несколько противников и, разумеется, на прочность скафандра.

Проклиная того инструктора, который научил их патрулировать, я перебежал вбок от их реденькой цепочки и осторожно, так что даже дыхание затаил, по-пластунски вполз на какой-то бетонный куб высотой метра два с небольшим. Это позволяло мне видеть троих гангстеров разом.

Разумеется, поднимать стрельбу не хотелось, но у пары этих остолопов были автоматы со встроенными глушителями, поэтому очень громкой тревоги не случилось бы, даже если бы они мне и ответили. Зато тот, кто не имел такого глушителя, должен был умереть первым. Разумеется, у моего «каспера» был такой глушитель, что я бы, наверное, не спугнул иную птицу, если бы она сидела у меня на голове во время стрельбы. Правда, отдача при стрельбе могла ей не понравиться, но на некоторых, как известно, вообще не угодишь.

Еще раз смерив их мозги, я вытащил шайбу светопоражения, стиснул ее и по очень высокой дуге бросил им за спины. Она грохнула по покрытию с ощутимым хлопком, и бугаи обернулись. А я лег на свою бетонную тумбу, еще раз закрыв лицо рукавом, и правильно сделал, потому что беззвучная вспышка осветила, кажется, даже Луну.

Когда я поднялся на согнутую правую и вытянутую назад левую ноги, трое остолопов стояли, пряча глаза, как мишени на картинке. И я положил их одной очень длинной, но прицельной очередью, высадив больше половины из стапятидесятипатронного магазина «каспера». Я еще не поднимал скорость восприятия, от этого очень устаешь, а мне вскоре должны были понадобиться вся моя сила и нормальное представление об окружающем мире, но все-таки я почти каждую пулю видел выходящей из ствола, потому что скорострельность у меня была самая маленькая из всех автоматических. И успевал, пока затвор дергался назад, перевести ствол на новую мишень, потом на ту, которая угрожала мне больше других, всаживая туда пару-тройку пуль, не отрывая палец от курка, наводил изрыгающий дым и вспышки «каспер» на следующего из противников, который, кажется, оклемался от ударов в панцирь настолько, что пытался поднять свое оружие…

Я бил в них, пока они, уже на полу, не затихли. Их кирасы были изрыты моими пулями, расколоты, из-под них текла кровь. Кажется, охранники не успели сделать ни одного выстрела, и это было хорошо, это говорило, что я не вышел из формы. Они лежали передо мной на слабо освещенном, довольно чистом чердаке небоскреба, и я старался выбросить из сознания их предсмертные вопли, которые даже если и не вырвались из их глоток, то были исторгнуты их умирающими мозгами, и которые я телепатически совершенно автоматически подхватил.

Это было едва ли не самое неприятное – если противник умирал не сразу или не был в ментошлеме – слышать последний всплеск мыслей, чувств и эмоций человека, которого ты убиваешь. Для телепата это гораздо более существенный ограничитель при убийстве, чем какая-либо мораль. И это очень весомый аргумент для каждого из нас – бросить эту профессию, как только представится случай, и заняться чем-то другим, например торговать пивом.

Как ни мертво они выглядели, я все-таки проверил их самочувствие. Но они, без сомнения, были уже в лучшем мире, я даже не стал добивать их контрольным выстрелом. А просто пошел к оставленной открытой двери, ведущей вниз, стараясь успокоиться после убийства, соображая – не поменять ли полупустой магазин на свежий или сделать это потом, когда на меня навалятся собачки?

37

Собачки кинулись, едва я спустился на следующий этаж. Но бежали они молча, видимо, чтобы не беспокоить охранников, механический лай им отключили. По всей видимости, им отключили и способность подать общий сигнал тревоги, что было только разумно, встречая гостей с товаром. Но неразумно, принимая во внимание меня. Также очевидно, что им запретили выбегать на техэтаж или чердак, в общем, на ту территорию, которая находилась под полупрозрачной крышей, что опять же было не очень разумно. Видимо, тут никому не могло прийти в голову, что кто-то попытается вторгнуться через крышу, где установлены плазменные пушки.

Если бы к трем охранникам, которые остались на чердаке, прибавились эти шавки, у бандитов было бы куда больше шансов остановить меня. Но так всегда и бывает, кто-то планирует оборону или нападение, выделяет ресурсы, но потом их недостает, и я оказываюсь в выигрыше. Некогда можно было ловить противника врасплох, делать неожиданные ходы, бить в точку, о которой противник не подозревал, и выигрывать. Сейчас все уже известно, таких точек просто не осталось, можно сказать, что их вовсе нет, и побеждать удается, только просчитывая недостаток ресурсов. Именно поэтому я и убил троих охранников наверху, хотя мог бы их, вероятно, обезвредить иначе. Но я хотел, чтобы охрана Шабата потеряла троих охранников не на время, а окончательно – могло так выйти, что именно этих ребят им и не хватит для победы.

Гончие, которые неслись на меня, имели устрашающие морды и ярко-зеленые горящие глаза. В полумраке огромного, почти на весь чердак, помещения, это могло заворожить кого угодно. Даже мне эта картина показалась достойной внимания. Тогда я начал стрелять.

Собаки оказались неплохо бронированы, пули отлетали от них, поднимая почти красивые фонтанчики искр, и все, чего я добился этим огнем, – собаки приостановились, и лишь одна попятилась, получив почти десяток пуль в вытянутую, нарочито схожую с доберманьей морду. И все-таки троих собак мне удержать было нелегко, к тому же и пули в магазине кончались быстрее, чем мне бы хотелось, а я так ничего и не придумал…

Отстреляв магазин, я повернулся и выбежал на крышу, припустив к той лестнице, которая вела к люку на крышу. Собаки, конечно, рванули за мной, потому что перестали получать удары, и вид мой – вид явного врага – вырубил блокировку, мешающую им выбежать на техэтаж раньше. Я бежал изо всех сил, старался так, что даже не нашел мгновения, чтобы закинуть «каспер» на плечо, и успел взобраться на лестницу чуть раньше, чем они меня настигли. Если бы вместо меня бежал нормальный человек, пусть даже и спринтер мирового класса, собаки его непременно догнали бы. Но я не был нормальным человеком.

На лестнице, поглядывая на кружащих внизу собак, которые злобно светили на меня своими зелеными глазищами, я отдышался, снял с пояса импульсную гранату. Это довольно неприятная штука, которая создает электромагнитный импульс немалой мощности. Некогда этот импульс входил в число поражающих факторов атомного взрыва, теперь научились обходиться без атомных реакций. Суть его заключалась в том, что он вырубал практически все электрические схемы.

Я снял чеку и посмотрел на собак. Одна из электронно-механических псин задумалась, потом подошла к поставленной практически вертикально лестнице и вдруг, к моему изумлению, полезла по ступеням, отчетливо порыкивая. Видимо, это была наиболее обученная собака, наиболее опытная и самая решительная из всех. Когда придумали недорогие чипы самообучения и искусственного интеллекта, эти свойства то и дело встречались в роботах даже там, где им было совсем не место.

Я опомнился и разжал пальцы, сжимающие гранату. Она бухнулась на пол, откатилась вбок. Одна из собак бросилась к ней, схватила своими семисантиметровыми клыками… И тогда граната взорвалась. Блеклое облако дыма, град не очень страшных пластмассовых осколков, хлопок не намного сильнее, чем от пистолетного выстрела без глушителя. Но псы покатились по земле, пытаясь справиться с пережженными в них цепями. Одной из гончих парализовало ноги, второй голову, и она дергала задними лапами туда-сюда с механическим постоянством лесопилки, все время оглядываясь, пытаясь понять, что с ней не в порядке. Третья, у которой граната взорвалась в зубах, дергалась на полу, больше других напоминая настоящего раненого пса. Определенно, у нее пострадали цепи позитронного мозга.

Я спустился, вытащил из рюкзака импульсный пистолетик, штуку, которая действовала как и граната, только не взрывом, а недалеким, но довольно плотным потоком электронов, что тоже намертво пережигало электронные схемы любого аппарата, чуть сложнее тостера, и использовал эту, по сути, детскую игрушку, вставляя ствол в самые уязвимые места собак – в уши, в пасти, поднося к слабо защищенному брюху, чтобы вырубить блоки питания. Пистолет этот было неплох, но действовал слишком недалеко, и главное – нужно было стрелять очень точно, ведь собачки тоже были не круглыми дурами, и если бы я начал бить в них из этой пукалки раньше, когда они только бросились на меня, и случайно не попал бы в нужные места… В общем, прежде чем батарейка истощилась, а это случилось минуты через две, все три пса уже застыли, подобно Железному Дровосеку из сказки Баума, застигнутому волшебным дождем в лесу.

Теперь осталось совсем немного. Я подкрался к двери той комнатухи, в которой происходил обмен «дури» на деньги, и попытался хоть что-то расслышать сквозь стену. Разумеется, у меня был для этого «слухач», приборчик, позволяющий делать и не такие вещи. Я включил его, поставив крохотный микрофон в складку, оставшуюся от бракованной опалубки, и сосредоточился.

По ту сторону стены я расслышал треск счетных мельниц, которые проверяли наличность, и тихие переговоры двух техников, которые анализировали качество доставленного порошка. То есть работа шла полным ходом. Я пришел вовремя и сумел обезвредить все преграды, которые понаставил на моем пути Шабат, достаточно тихо, чтобы не поднять тревоги. Это было приятно.

Может быть, импульсная граната оказала воздействие на счетчики банкнот и в этой комнате, ведь она находилась по прямой метрах в пятидесяти от взрыва, подранившего псов, но стены были армированы, а хороший экран – лучшая защита от всех электронных помех. Могло даже получиться так, что граната все-таки дала какие-то наводки на местную аппаратуру, но слишком недолгую, и никто не обратил на нее внимание, просто не восприняли всерьез.

Я вслушивался в шум и вдруг понял, что смотрю на вентиляционную решетку, вделанную в стену на уровне своих колен. Ха, такой подарок судьбы грех было не использовать. Собственно, на что-то похожее я и рассчитывал, когда помимо тротила купил и баллоны с газом. Теперь моя предусмотрительность должна была обернуться серьезным выигрышем усилий, времени и труда. Я-то думал, что мне придется рвать стену, быстро собирать деньги, биться с теми охранниками, которые должны были непременно подняться из своей кордегардии на взрыв… А теперь все могло получиться очень тихо.

Я сбегал назад к дельтаплану, нашел баллоны и приволок их к решетке. Мне следовало уже торопиться, ведь купля-продажа подходила к концу. Потом снял шлем скафандра, натянул противогаз, снова отыскал решетку, подставил к ней оба баллона и отвинтил краны. Лишь убедившись, что газ течет в нужном направлении, я немного расслабился, отошел в сторону, поменял магазин на «каспере» и взял под прицел дверь, приготовившись «гасить» каждого, кто попробует вырваться из импровизированной душегубки.

Но никто так и не выбежал, даже местные бандиты, которым нечего было опасаться «собачек». Хотя и они могли бы сообразить, что снаружи творится что-то не то, когда их помещение стало наполняться газом… Но вот не сообразили или не добрались до двери.

Подождав минут пять, я ментально проверил, что меня ожидает внутри, открыл дверь, вскрыв замок все тем же лазерным резачком, которым вскрывал стойку у технологического разъема сигнального кабеля, и вошел. Все лежали и сидели с искаженными лицами, никто, конечно, не шевелился. Одному из «быков» так свело руку судорогой, что он взвел автоматный затвор, только отпустить его уже не сумел. Так и лежал в обнимку с оружием, которое вот-вот могло начать стрелять. Двое парней были почти в таких же глухих скафандрах, как и я, а значит, если бы они вырвались, бой получился бы затяжным. К счастью для меня, их защитные доспехи были лишены противогазной приставки, и они не избежали общей участи.

По правде, такие скафандры снабжались защитой и от газового нападения, как от всякого другого. Но продавали эту приставку за отдельную плату. А ребята, которых я видел перед собой, считали, что убивают только пули, и это, как показал мой сегодняшний эксперимент, было фатальной ошибкой.

В общем, корректные методы оказались самыми выгодными. Любителей мордобоя и стрельбы прошу обращаться в другую фирму. Я собрал деньги, даже не пересчитывая, вышел и поднялся на крышу. Все было тихо и спокойно, имитатор по-прежнему работал, охранники Шабата так и не поняли, что их хозяина ограбили и исключили из числа живущих в этом не совсем прекрасном мире.

Оставлять тут бронескафандр было жалко, к тому же его могли сдать в мою родную Охранку, и тогда по моему следу пустили бы собачек, приняв во внимание измененный «забором» запах. Да он и сам по себе мог еще пригодиться. Поэтому я разоблачился, получше прикрутил сумки с деньгами и скафандром к свой леталке, перевел «каспер» за спину, влез в бандаж, разогнался и на очень легком порыве сорвался в ущелье между домами.

Когда через четыре с четвертью минуты я приземлился во дворике одного из окрестных особнячков, который занимала такая бедная фирмочка, что не могла наскрести денег даже на внутреннюю видеокамеру с записью, Джин уже ждал меня по ту сторону стены на своей машине.

Я разобрал и аккуратно упаковал дельтаплан, потом взорвал замок на выездных воротах одной из своих аммоналовых шашек, которыми так и не воспользовался, выбежал на проезжую часть, загрузился и уселся в машину. И лишь потом я нажал другую кнопку, и на крыше «карандаша» расцвел еще один ярко-желтый цветок. Это сработали радиодетонаторы, которые я уложил неподалеку от шпиля, пулеметов и камер, втайне надеясь, что и мой имитатор пострадает.

Конечно, радиосирены фирмочки, где я приземлился, как и все прочие в округе, как и наблюдательные камеры полиции, установленные в «частных» конторах поблизости от взрыва, тут же погнали куда-то сигналы тревоги, и через пяток минут вокруг «карандаша» должны были оказаться полицейские и пожарные, но через эти пять минут мы уже катили по Кольцевой автостраде, направляясь к Соколу, к арендованному особнячку, где собирались спокойно разделить добычу.

Я смотрел на темные, туманные улицы и лениво соображал, что, в общем, эти взрывы ворот и крыши небоскреба в самом деле были грубыми поступками. Но, с другой стороны, должен же был я использовать гипераммонал, не пропадать же добру. А кроме того, очень уж мне хотелось, чтобы порошок, который пытался купить Шабат, не пошел гулять по улицам.

38

Ограбление наркодельцов наделало больше шуму, чем я ожидал. Все утренние газеты писали об этом, оттеснив даже статьи о предстоящем концерте какой-то скандинавской рок-звезды, что, несомненно, доставило этому то ли обабившемуся мужику, то ли чересчур крупной девахе немало неприятных минут.

А вот в дневных уже не было ни строки. Из чего я сделал вывод, что мои бывшие начальники догадались о причине происшедшего, или Кроль все-таки пустил по службе докладуху о моем появлении, и приказали прикрыть кран журналистских догадок. И их прикрыли, причем так плотно, словно свобода печати была лишь бредом сумасшедшего, а не одним из всемирно известных принципов.

Оказалось, что денег я взял чуть не в половину меньше, чем ожидал, и даже меньше, чем предсказал Лед. Вероятно, дела у Шабата шли вовсе не так хорошо, как думали его конкуренты. Это было печально, зато деньги оказались «чистыми», то есть – мелкими купюрами, непомеченные, разных серий и номеров. К тому же я и не рассчитывал, что их хватит на все про все. Я думал ограбить Шабата, чтобы не остаться без средств на первое время, разумеется, потом можно было устроить что-нибудь еще, и даже более эффектное.

К тому же полоса везенья на этом не оборвалась, и скоро я получил тому подтверждение. Как ни странно, в той самой библиотеке, в которую, как на работу, я отправился поутру, сообразив, что это и будет моим лучшим алиби. Вернее, это могло послужить алиби тому плюгавенькому облику, который я принял, потому что стоило меня проверить на генокод, как никакие юридические хитрости не помогли бы мне, вероятно, даже доехать до полицейского участка.

В общем, я сидел в библиотеке, сдержанно здороваясь с теми местными, лица которые уже примелькались. Как обычно, это были в основном женские лица, и в них читалось некое любопытство. Что же со мной произошло, почему я вчера отсутствовал? Может, кто-то все-таки уломал этого недотрогу, то есть меня? Или еще есть какие-то шансы на «романтическое» приключение?

Потом наступило обеденное время, я перекусил в местном кафетерии, сделав вид, что не заметил пару каких-то новеньких в обтягивающих джинсах, которые примостились, не спросясь, за мой столик, и чересчур громко, чтобы я слышал, стали рассказывать друг другу, как они расстались со своими последними приятелями. Потом вернулся за свою компьютерную консоль и стал послушно перелистывать газетные полосы, как вдруг…

Я напал на эту статью в газетенке весьма невысокого пошиба, под названием «Скандалы». Информация на Сапегова содержалась в обширной статье и носила весьма откровенный характер. Оказывается, наш полосатенький диктатор, выбранный Джином как мишень номер один, оказался известным шалуном. И несмотря на то что он увел, украл или просто накупил почти у всех своих соседей гарем в полсотни красавиц, во время последнего пребывания в Москве он подбивал клинья под фирму «Кортеж», чтобы выкупить у содержателей некую весьма известную в определенных кругах штучку по имени Пестелия-Золотце.

Переключившись на поиск по этому имени, я в той же газете нашел еще одно упоминание о Пестелии месяцем позже. В ней довольно драматично, с излишними эмоциональными наворотами сообщалось, что двое каких-то лохов, явно профессионалов, но не экспертов в своем роде, специализирующихся на похищении людей, попытались взять Золотце уже после того, как Сапегов укатил в свой Харьков. Им, конечно, дали по рукам, да так, что один даже не дождался «Скорой», а второй попал в больницу с такими скверными ранами, что ему не хватило денег для полного протезирования, сколько бы он ни заработал на несчастных рабах до того.

В общем, все получилось правильно и даже, в некотором роде, по-честному. Зная имя, я разыскал Золотце в специальном альбоме, составленном из примерно таких же объемных постеров, какие изображали рок-певца, и решил, что фотография слишком художественна, но иметь одну, сделанную хотя бы на местном простеньком принтере, мне не помешает. И начал колдовать.

Все эти графические редакторы, которые позволяют вырезать кусок из баз данных и по компьютерной сети выходить на принтер для распечатки, были мне мало знакомы, поэтому я мудрил довольно долго, чтобы не ошибиться. И намудрил!

Когда я послал эту картинку на принтер, стоящий в конце зала, аппарат взвыл так, что на него даже стали оглядываться, а бумага, которая из него полезла, оказалась шириной чуть ли не в газетный стандарт. И всю ее, сверху до низу, очень методично, принтер запечатывал обликом Пестелии, которая, разумеется, была явлена в альбоме в чем мать родила, чтобы читатели правильно оценили прелестницу. Она стояла в позе вызова, откинув плечи, подав вперед грудь, украшенную сверкающими звездами, втянув живот, чтобы сделать талию тоньше, чем у осы, и развернув на камеру бедра, лишь слегка задрапированные черненькими сердечками, так что становилось видно все, абсолютно все, выдвинув вперед одну бесконечную ногу, улыбаясь величественно и призывно, повелительно и обещающе…

Бумага лезла и лезла, получался настоящий постер, пусть и самодельный, но несомненный в своем характере. Принтер то вжикал, то подвывал чуть не на весь зал, в котором обычно стояла тишина, и все больше посетителей поднимали голову, чтобы понять, что же я такое печатаю? И что я тут столько дней так отчаянно искал.

Я щелкал по клавишам, как космонавт, пытающийся предотвратить катастрофу своей ракеты, но бесполезно – файл уже был загружен в буфер проклятой печаталки, и как его очистить со своего рабочего места, я не знал. А плакат с Пестелией изогнулся так, что девица, как живая, лезла на весь зал, и откровенность ее позы казалась лишь более вызывающей.

Все больше голов потрясенных, шокированных посетительниц поворачивались от принтера уже ко мне, игнорируя Золотце, которая улыбалась им всем с видом абсолютной победительницы как раз в том соревновании, в котором большинство из них проигрывало… Я мог, конечно, сделать вид, что это просто шутка, но за распечатки полагалось платить, а кроме того, любая библиотекарша запросто установила бы, кто заказал эту распечатку. И кроме того, мне была нужна физиономия Пестелии, пусть даже в таком виде… Вернее, теперь я был не против такого ее вида – я представил, как повешу ее на стену в моей гостиной и смогу любоваться на нее, когда вздумаю, и почувствую, что еще живу на свете.

В общем, я поднялся, гордо вскинув голову, прошел через весь зал, мимо всех моих соседок, столь искушенных в игре взглядами, а может, и не только, я же не проверял, подошел к пунцовой выдавальщице на вахте, оплатил портрет, свернул его трубочкой и ушел, дав себе обещание следующий раз воспользоваться другой библиотекой.

Дома я еще раз рассмотрел ее. И остался доволен. Это была неизмененная женщина редкостной красоты, с кожей цвета старого, чуть красноватого золота. Та статейка, которая рассказывала о провале двух купленных, скорее всего, Сапеговым наемников для ее похищения, была права – нам такие и самим пригодятся. И я решил, что нашел именно ту приманку, которую искал.

39

Снять Золотце на месяц стоило более сотни тысяч общерусских плюс налог, но как меня известили, за пару дней до моего звонка она освободилась, и хотя я не был записан в ее очередь, если бы я согласился заплатить какие-то деньги за срочность, все можно было устроить. Разумеется, я согласился, но таких трат пока не предусматривал, поэтому пришлось экономить и платить только за две недели.

Но когда увидел ее вблизи, решил, что экономил зря. Она этих денег стоила. Она была хорошей, милой, не очень крупной и даже как бы обычной девицей, с какими довольно часто встречаешься на улице и проходишь мимо. И лишь вглядевшись в ее лицо, в ее постоянно смеющиеся глаза, становилось ясно, что эта безыскусственность, отказ от каких-либо акцентов, умение не выделяться ни одной мелочью, эта как бы внешняя стертость облика – похожи на манеру очень хорошей актрисы, которая еще не знает, кем станет в следующей постановке.

Да, скорее всего, она была именно актрисой. Конечно, ее профессия подразумевала, и ей приходилось спать с клиентом, но не с кем попало и вовсе не как попало. Это была своего рода игра, только сценой была жизнь клиента, его быт, его дом и воспоминания, его идеи и мечты, которые она воплощала в жизнь. Именно это и было ее работой – удовлетворять самые замысловатые фантазии клиента, придавая его мечтам аромат свершенности. Разумеется, публика отсутствовала, но от этого игра не становилась легче, а ограничений на талант и совершенство исполнения не предусматривалось, как и в подлинном искусстве.

Нас отвели в небольшую комнатку, лишенную каких-либо признаков публичного дома, даже очень дорогого, скорее напоминающую место для деловых переговоров, и оставили вдвоем. И лишь тогда я понял, что не я ее, а она меня будет выбирать. Я даже испугался на мгновение, что она откажется и моя игра пойдет прахом. Поэтому постарался быть обаятельным.

Став разговорчивым, я почти без зазрения совести вчитался в ее довольно ясное сознание и понял, как она в действительности работает. Это была не проституция, это было какое-то более сложное, совершенное мастерство, присущее в нашем мире, кажется, только древним. Так работали гейши на Востоке, такими были, вероятно, знаменитые гетеры античности, такими остались иные наши современницы, если мы умели это качество в них различить.

В общем, я стал в нее слегка влюбляться, даже не собираясь этого делать. Главное, что меня привлекло, в ней не было ничего от вульгарности даже и дорогой проститутки. Она держалась, разговаривала, шутила со мной, как старый друг или как старинный семейный врач, приглашенный на консилиум, где решающее слово принадлежит не ей, но и ее голос может стать, при необходимости, важным.

Конечно, она спросила меня, что нужно сделать. Я ответил, что нужно просто жить в маленькой квартире, а подробности объясню потом, если она захочет и если позволят обстоятельства. Признаться, тут я не знал, как действовать. Рассказать ей все было невозможно. Чем бы ни кончилось мое предприятие, Охранка очень быстро выйдет на нее как на соучастницу, они пропустят ее через сотню своих мясорубок, фильтров и допросных машин, а мне хотелось, чтобы она не пострадала, чтобы ее оставили в покое, отпустили с миром.

И даже если ее не поуродовали бы сверх меры, ей грозила другая беда – ее могли заставить плясать под дудку Охранки. А это мои бывшие коллеги умели. Затем, выжав человека досуха в назидание другим, его чаще всего безжалостно вышвыривали на помойку или приканчивали из патологического страха, что хоть малая толика информации станет известна врагам.

В общем, подумав, я не стал скрывать своих опасений и почти объяснил, почему вынужден секретничать, и она поняла. Это была удача – эта Пестелия, со всем, что было ей свойственно. Так, шаг за шагом, я начал понимать, почему Сапегов положил на нее глаз и почему владельцы отказались ему продать ее, словно обычную рабыню, и даже, не задумываясь, пошли на силовые меры, когда это потребовалось.

Уже минут через двадцать она согласилась, что для нее, как мне сообщил главный распорядитель – толстый, но подвижный, довольный собой и жизнью мужичок, ничуть не похожий на сутенера, – было рекордно коротким сроком. Обычно уламывать Пестелию приходилось неделями, даже месяцами, а большинству она вообще отказывала. И хозяева, по контракту, не могли ее принудить, иначе бы они потеряли ее вовсе.

Я и сам не очень понял, почему она согласилась на предложенную работу. Но все кончилось хорошо, я расплатился, подписал нашим общим с Джином именем контракт, заполнил какие-то громоздкие формуляры по страховке Золотца, по обещанию восполнить всякий вред, какой можно было только предусмотреть, кучу других обязательств, и уже вечером повез красавицу в заранее снятую квартирку, которая находилась недалеко от особнячка на Соколе, но все-таки не имела к нему отношения. Разумеется, я арендовал квартирку таким образом, чтобы по арендному договору невозможно было выйти на нас с Джином и, сверх того, довольно просто было понять, ведется ли за ней наблюдение или она чиста, как шотландское виски высшей пробы.

В такси, которое мы меняли раза три, причем в таких местах, которые сбили Пестелию с толку, поскольку она не очень хорошо знала Первопрестольную, она попробовала разговорить меня, но я вполне успешно отмолчался или, в пиковых ситуациях, отшутился, открыв для себя, что не поддерживать с ней беседу было трудным делом. Потом она успокоилась, она видела и не такое.

Вчитавшись в ее сознание, что было почти так же приятно, как читать ясные, скромные и свежие мыслишки ребенка, я с удивлением обнаружил, что, несмотря на мое необычное поведение и странные просьбы, я ей нравился. И, как ни странно, она поверила мне. Решила, что я не заставлю ее делать что-то сверх ее сил, не причиню ей боли и в конце концов окажусь славным малым с заскоками лишь чуть более замысловатыми, чем у других.

Ей даже было интересно, она получала удовольствие от этой таинственности и неопределенности, она почему-то думала, что получила необычную возможность отдохнуть, не напрягаться, не нервничать, и упивалась грядущим бездельем с изрядным пылом редко простаивающей девушки.

40

Возможно, это не было джентльменством по любому счету, но вечером, заполучив Золотце, я ничего не стал предпринимать, а как обычный грубый работяга, намаявшийся на проклятой работе, завалился спать. Она восприняла это с юмором, устроившись в отдельной спаленке с телевизором и кипой свежих любовных романов, которые накупила по дороге.

Ночью, когда я неожиданно проснулся отдохнувшим, то обнаружил, что она эту спальню выскоблила до стерильной чистоты и спит с видом пай-девочки. Я собрался было отложить окончательную вербовку на завтра, но она вдруг проснулась, села в кровати, а увидев, каким свежим я выгляжу, стала одеваться. Она еще не знала своей роли, но автоматически, хотя и совсем немного, попробовала меня обольстить. Надо сказать, она была так хороша, что ей это почти удалось.

Когда она спустилась, поздний ужин или, скорее, очень ранний завтрак уже был готов. Она уселась за кухонный стол и проглотила все те гренки, которые я приготовил на двоих, с ожиданием поглядывая на меня. Тогда я решился.

Жуя на ходу, я дотопал до комнатки, которую оборудовал под кабинет, и включил компьютер. В него были внесены результаты работы, проделанные мной за последнюю неделю. Я вызвал заранее подобранный файл, упрощенный и облегченный, хотя сейчас, чувствуя характер и живой ум Золотца, понял, что мог бы воспользоваться этой информацией и в том виде, в каком она подавалась в газетах.

Сначала я показал гарем Сапегова, данные о жестокости, с какой он обращался с некоторыми девушками, вообще со всеми, кто попадал туда. Я надеялся, что это заставит Золотце почувствовать себя незащищенной, ведь она чуть было не угодила в этот девичий ад, но она осталась спокойной, хотя прочитала все и рассмотрела фотографии довольно внимательно. Единственной негативной реакцией, которую мне удалось зафиксировать, были слова, произнесенные шепотом, для себя:

– Надо же, что люди выделывают с нашей сестрой!

Так я понял, что рассчитал вербовку слишком наивно. Иные девицы видывали в Московии, безо всякого Харькова, и не такое, и «пробить» их было нелегко.

Поэтому я быстро завершил лекцию о заказе, который на нее в свое время сделал Сапегов, и врубил информацию о садизме его охранки, о концентрационных лагерях, о работных колониях, где люди умирали от истощения самое большее через три, три с половиной года. О гетто, в которые заключались жители некогда весьма процветающего Харькова только потому, что на глаза их диктатора попались слова, известно кем изобретенные, о «социальных заложниках», и которые очень ему понравились, показались полными смысла и значения, достойными свежего использования…

Вот это впечатление произвело. Когда невинные люди и даже дети могли быть заключены в тюрьму, разлучены с родными, насильно проданы в рабство, «под нож» на органы или даже массовым порядком расстреляны из пулеметов – это пробило бы кого угодно.

Даже я почувствовал, что говорю сквозь сжатые зубы, что ненавижу это государственное устройство, вообще любое государство, которое ставит себя выше всех правил гуманности, считает, что оно может вытворять со своими гражданами любую подлость и остаться как бы невинным… А такое очень часто происходило в нашей русской истории, да и сейчас происходит, невзирая на персоны на самом верху, а просто потому, что такова система, неизвестно когда появившаяся, но так и не сошедшая «с повестки дня» для всех подлецов, добившихся у нас власти и использующих эту власть отнюдь не в интересах, как «они» говорят – населения… Населения этой страны.

Это ставило вопрос о том, нужны ли какие-либо государства вообще? Может, стереть их с лица Земли, из сознания людей, уничтожить, чтобы сама память о них считалась пороком, как пороком считается людоедство… И еще я почему-то понял с наглядностью, испугавшей даже меня, что с гражданами России, или тем, что когда-то называлось этим именем, разнообразные подлецы всегда обращались таким образом, талдыча о величии державы, о ее несомненном праве на духовность, на совершенство деяний, на необходимость патриотизма… И всегда это оборачивалось насилием власти, полной безгласностью людей, пресыщенностью чинуш наверху и нищетой, потрясающим бесправием народа внизу, бескрайним скотство сильных и необъяснимым терпением остальных…

Успокоившись, я объяснил, что должен посчитаться с Сапеговым и что она могла бы помочь мне. Она поняла мою идею использовать ее как приманку и даже заговорила о том, чтобы я обеспечил ей алиби. Я рассказал, что, если она не поможет мне, я не стану удерживать ее, и привел распечатку Джина об уничтожении его семьи, как еще один побудительный мотив, хотя она в нем уже не нуждалась.

Она попросила время подумать, и мы мирно довалялись в своих постелях до утра. Чуть стало светлее, она появилась на пороге моей комнаты, с каким-то даже хозяйским видом забралась в мою постель и довольно мрачно спросила, что ей придется говорить, когда ее начнут допрашивать? Я быстро, надеясь не испугать ее раньше времени, рассказал, что и как она должна сделать, чтобы Охранка отстала от нее.

Она полежала, подумала, потом согласилась, и я так обрадовался, что даже забыл ее поблагодарить за согласие в том виде, в каком она, кажется, эту благодарность согласна была принять.

Уже через пятнадцать минут из помещения одного из отдаленных от Сокола почтовых отделений я отправил факс на секретариат Сапегова, с предложением принять участие в аукционе по покупке Золотца. Самому Сапегову приезжать не рекомендовал. Потом я отправил тот же текст в пару московских, наиболее скандальных газетенок, и для вида в Астраханский каганат и во Владивостокскую торговую республику, где при местном университете проводились какие-то опыты по выведению совершенного человеческого генокода, и откуда не раз поступали просьбы продавать им совершенных, желательно неизмененных женщин и мужчин.

Выйдя из почты, я посмотрел на мутное, поднимающееся между небоскребами и шоссейными многоуровневыми развязками солнце, едва пробивающееся между слоями смога, выхлопов, тумана и обычной весенней сырости, и понял, что операция наконец-то началась.

Это может показаться нелепым, надуманным или просто глупым, но мне показалось, что мир стал ярче и дышится как-то легче… В общем, настроение у меня сделалось куда бодрее, чем прежде. Я вышел на тропу, я снова был на войне и парил в этой страшной реальности, как птица.

Это было настолько отчетливое удовольствие, что приходилось удивляться – как будто мне не хватало опасности раньше, как будто по моим следам не шли псы Охранки… А может быть, все дело было в том, что теперь игра шла по моим правилам и мне нечего было ждать, оставалось только действовать.

41

Но радость длилась недолго. Я немного помотался по городу, организовывая кое-какие мелочи, а потом надумал вернуться к Золотцу, чтобы подготовить ее к дальнейшим нашим шагам, как вдруг заметил, что за квартиркой наблюдали. К счастью, это были обычные полицейские, формально они не имели права вламываться в это жилье. А значит, и не сделают этого, пока не будут уверены, что внутри их ждет что-то любопытное.

Их наблюдателей можно было провести довольно просто, что я и сделал. На книжной полке квартиры, в которой теперь обитала Пестелия, я еще вчера вечером оставил «токи-токи», настроенный только на такой же мой аппаратик, который я решил держать на Соколе. Разумеется, в обеих машинках был встроен кодировщик, который с высокой степенью надежности исключал подслушивание. Пользоваться визорной связью я уже опасался, это могло плохо кончиться.

Я отправился в особнячок и позвонил оттуда. Когда Золотце подошла к аппарату, я сообщил ей, что операция началась, что она находится на осадном положении, но причин нервничать пока нет. Еще я сказал, что она должна тихо, как мышь, сидеть на месте и ждать моего сигнала. Для развлечения она могла играть на компьютере, смотреть телевизор и читать книжки. Пищей, уборкой и газетами должна заняться тетка из конфиденциального бюро, которую я сегодня найму и которая начнет приходить завтра.

Это бюро было очень полезной организацией, полицейские не могли к нему придраться, потому что нарывались на очень жесткий отпор адвокатуры. Даже к теткам из обслуги они решались приставать, только если знали, что совершается какое-то правонарушение. А пока опять-таки в отношении этой квартиры они этого не знали, вся схема могла продержаться неделю, а может, и две.

После этого я отправился спать, надеясь, что на трезвую голову легче пройдет возврат в мою обычную внешность. Так, собственно, и вышло, я «перетек» к исконному облику почти без мучений, а едва стемнело и кончили работать всякие конторы, оделся и снова вышел на улицу. Я хотел узнать, что творится у противника, и у меня имелся для этого один верный способ.

На этот раз я выбрал Лиану. Она входила в нашу группу планирования, носила погоны довольно высокого ранга, хотя могла бы сделать и более приличную карьеру, но отказалась от стукачества, доносительства и чересчур личных контактов с начальниками, которые этих контактов добивались. Она должна была присутствовать на совещаниях по моей поимке и потому знала, что там предлагалось. Разумеется, она могла меня и арестовать, но я почему-то надеялся, что этого не произойдет и ничего страшнее бессонной ночи меня не ждет. Надо признаться, что, направляясь к ней, я даже радовался, что не поспешил чрезмерно растратиться на Золотце, Лиана была довольно требовательной подругой.

Я не хотел пугать ее, поэтому просто подошел к ее подъезду и позвонил, словно это было самым обычным делом на свете – явиться к ней в гости. Она включила обзор, не давая мне об этом знать. Потом в переговорнике прозвучал ее чуть взволнованный голос:

– Ты?

– Не ожидала? – Я залихватски улыбнулся, мне хотелось быть обаятельным. – Сюрприз.

Замок на двери отщелкнулся, я вошел в подъезд, вызвал лифт и поднялся. У двери она спросила, глядя на меня умными, чуть жестковатыми, но на редкость красивыми глазами:

– Слежки нет?

– Разве я сунулся бы к тебе, не сняв местность в округе?

На самом деле, в их подъезде находилась камера, правда, без записи, которую должен был проглядывать охранник дома, сидящий в подвале. Это был гражданский охранник, плохо тренированный и мало понимающий, что важно, а что нет. К тому же у него были нелады с подружкой, с которой он ругался по телефону уже больше часа. Он был не очень силен ментально, я вторгся в его сознание, выждал момент, когда в своей попытке убедить ее, что им хорошо вдвоем, он впал в откровенное отчаяние, и лишь тогда вышел из-за угла и подошел к парадной двери.

А к камере в лифте я просто повернулся спиной, привстав на цыпочки, чтобы определить мой истинный рост не могла никакая экспертиза на свете. К тому же я не доехал до этажа Лианы три уровня, которые прошел пешком, чтобы не возбуждать чрезмерного внимания, если кто-то все-таки попробует разобраться с ее посетителями.

– Входи.

Я обнял ее почти сразу, едва переступил порог. Она отстранилась, но мягко, не желая меня обидеть. Это было совсем не плохое начало.

Когда-то в Омске у нас случился жаркий служебный роман, так что мне было можно и обнять ее. Я был уверен, что она с тех пор ждет моих редких, но довольно регулярных визитов, в промежутках довольствуясь случайными знакомыми. Если бы она захотела, почти любое из этих приключений давно превратились бы во что-то более надежное, может быть, вечное, но мешала наша работа, и… Не знаю, что еще, но что-то мешало.

Я скинул плащ, снял «каспер», с которым так и не захотел расставаться, прошел на кухню. Я отдавал себе отчет, что это разоружение было немного демонстративным, но лучше ничего придумать не сумел. Кстати, это подействовало, Лиана стала мягче, пока готовила ужин на скорую руку.

Кстати, готовила она отлично, только не любила этой канители, потому что ела мало, а больше есть в ее доме было некому. По причине каких-то неявных страхов, которые терзают иногда даже аналитиков, она не завела себе даже кошку. После третьего бокала черри я начал:

– Спасибо, очень вкусно, как в старые времена. Что у нас нового?

Она быстро посмотрела на меня, но ломаться не стала, а принялась вполне добросовестно докладывать:

– Чтобы тебя отловить, нам придали всю команду Очуркина.

Неплохой майор, мог командовать и более крупным подразделением, чем его рота особого назначения. Правда, он не склонен был чрезмерно загружать свою голову, полагался на приказы, но кто из нас совершенен? В принципе это было не страшно.

– Кто им командует?

– Для этого Джарвинов прислал Нестора Нетопыря. Помнишь такого?

Я вспомнил. Это было уже неприятно. Очень неприятно. Я бы снова согласился встретиться с Лапиным-отцом или даже той «змейкой», которую убил на своей вилле, нежели с Нетопырем. Кстати, я так и не узнал, кличка у него такая или фамилия? Принимая его манеру работать, это вполне могло быть и то и другое.

– Самая большая сволочь во всем этом сволочном городе, а это уже что-то вроде титула. Что он делает?

Лиана убрала у меня из-под рук грязную тарелку, сунула ее в автоматическую мойку.

– Ты думаешь, я буду тебе помогать?

Я выдал самую мужественную свою улыбку.

– Надеюсь, разок поможешь.

Она подумала, став на миг очень отчужденной, жесткой, как настоящая оперативница, хотя ходила на дело очень редко, лишь когда не хватало людей или нужно было думать на месте.

– Они все вычислят.

Я закрыл глаза, стараясь в своем ментальном восприятии не терять этой кухни, подкрался к ее сознанию, а затем, почти без подготовки, мягко надавил на ее чувственность. Я знал, как это с ней происходит, делал не раз в прошлом и надеялся, что она не будет против. Она и не была, хотя поняла, что я с ней творю. Против своего первоначального намерения, она стала заводиться, причем уже через десяток секунд я мог бы и не продолжать ментальный нажим… Не думал, что за время моего отсутствия она стала так легка на подъем.

– Я не обещаю, что вытащу тебя из тюряги. Видишь, я честен.

Она посмотрела на меня, облизнувшись, как кошка при виде рыбки. Голос ее прозвучал хрипло, думала-то она совсем о другом.

– Нетопырь привел двух сотрудников – Карпину, не знаю ее фамилии…

Плохо, очень плохо. Я знал ее по одному прежнему делу. Это была на редкость красивая мутантка, почти неотличимая от неизмененной женщины, но крайне жестокая. По сути, она была социопатом, только не натуральным, а искусственным. Я не знал, как они этого добились, социопатия, как столетия назад, оставалась большой загадкой, но с ней это получилось. Помнится, когда я увидел ее за работой, то решил, что она могла бы стать инструктором Малюты Скуратова.

– Еще Абдрашита Самойлова. Ты понимаешь, что это значит?

Да, это было еще хуже Карпины. Абдрашит был ментатом, одним из самых удивительных и совершенных. Потомственный шаман, ненецко-негритянская смесь, в некоторых телепатических возможностях он превосходил всех, кого я знал. Говорили, что ему удавалось даже наладить слежку глазами зверей и птиц, то есть во время операции управлять ими и считывать их ментальный сигнал, а этим не могли похвастаться даже самые известные ментаты мира.

– И чего они от меня хотят?

– Хотят убить. – Она помолчала, взвешивая эти слова на языке. – Приказ пришел от самого Джарвинова.

Я кивнул, подошел к ней и поцеловал в теплые, мягкие губы. Они не ответили, я даже не мог определить их вкус и запах.

– Да, я забыла сказать, что твоего Мелковича практически отстранили от дела. Считается, что он пристрастен.

Как это иногда бывает после ментального внушения, связь никак не обрывалась, хотя изрядно загружала уже мое сознание, я даже не совсем четко ориентировался в обстановке. Но по этому каналу шли очень приятные волны ее эмоций, ее отношения к происходящему. Я и сам не спешил вернуться из измененного в обычное состояние сознания.

Она была благодарна, что я к ней пришел. И испытывала облегчение, что не нужно как-то по-особенному соблазнять меня. Как ни странно, ее это обижало, ее это даже оскорбляло с другими, кажется, она по-девчоночьи боялась получить отказ.

– Передел в самом деле надеется меня поймать?

Когда-то Передел был моим другом, я выполнил за него пару очень сложных и неприятных заданий. Когда я улетал на харьковское дело, он был уже два года как командир нашей группы и собирался делать карьеру по всем правилам. А это значило, что он-то не стал бы со мной целоваться, он бы попробовал меня арестовать и передать Джарвинову при первой же возможности.

– Он не хочет, но понимает, что иначе его уберут. Пока его хватило только защитить твою жену.

Я удивился. И испугался.

– Она вернулась?

– Вернулась и ничего не подозревает о происходящем. Она думает, что все улеглось. И Нетопырь хочет использовать ее как наживку для тебя.

– Говоришь, ее защищает Передел?

– Сейчас Передел, раньше Мелкович. Но их возможности падают. К тому же пошли разговоры, что Передела тоже скоро отстранят. По крайней мере, его приказы уже значат меньше, чем мнение Нетопыря.

Я запомнил эту информацию, она стоила того, чтобы ее запомнить. И мой бывший шеф и бывший друг явно заслужили мою благодарность, а этого лучше не забывать.

– Не уберут, если Джарвинов сыграет в ящик. Тогда о нем просто забудут. Даже упрекать не будут, неудачу свалят на Нетопыря.

– Ты в самом деле надеешься убрать директора?

– С каждым днем у меня все меньше возможностей этого не делать.

Теперь я опустил руки на ее бедра, они даже дрогнули под мягким, домашним халатом от этой немудреной ласки. Губы у нее наконец-то ответили моим. Они пахли жасмином и черри.

42

Поутру, когда все основные информационные агентства принялись орать о моем аукционе на Золотце, я сел на хвост нанятой домработнице из пресловутого бюро и проследил за тем, чтобы она с ключами от квартиры и всем необходимым, в том числе и деньгами на мелкие расходы, прошла через полицейских наружников и оказалась во временном обиталище Пестелии. Наружники ее пропустили, значит, как я и предполагал, ничего определенного у них не было. Иначе они вломились бы, и рухнул весь мой план использовать Золотце как приманку.

Это меня устраивало, поэтому я ничего пока изменять в ситуации с Пестелией не стал, а просто развернулся и покатил в самый трущобный район Тверской. Уже к полудню я обзавелся еще одной квартиркой, из старых московских, довольно обширных и совсем не защищенных от взлома, скажем, через стену. На этот раз я выглядел как атлетически-прилизанный охранник преуспевающего сутенера. Даже фальшивую бриллиантовую фиксу нацепил на верхний резец. Почему-то считается, что бриллиантовые фиксы подделать невозможно, что они прозрачные и всякое такое. На самом деле, они подделываются так же легко, как и многое другое, а вот внимание свидетелей привлекают на сто процентов. Если информация о моем вселении попадет не сразу к Нетопырю, а к какому-нибудь оперу поглупее, то он купится на описание свидетелей, которые про этот отсутствующий зуб будут кричать в один голос. С некоторой долей везенья меня могли и не заметить.

Кроме того, моему новому имиджу весьма способствовал байкер. На всякий случай я отдал его в ремонт, разумеется, левый, чтобы не сообщать о таких подробностях, как изменение кое-каких бумажек, внешних причиндалов и резком повышении мощности, что было мне почти не нужно, но позволяло на малых скоростях, принятых в городе, кататься почти бесшумно.

Еще раз порадовавшись, что в период подготовки к одной из операций в Астрахани я изобрел этот камуфляж, который, кстати, не был еще зафиксирован в моем личном деле, я накупил еды и засел, как настоящий наркоман, в своей берлоге, словно бы не мог даже шевельнуться под сплошной пеленой своей дури. Никто, ни уборщицы этого домика, ни соседи, ни даже консьерж, которые были, разумеется, платными осведомителями полиции, не усомнились в этой легенде.

Это был очень действенный камуфляж, я его давно заметил и совершенствовал на десятке заданий, не меньше. И всегда он срабатывал. Суть его заключалась в двух вещах – делай как бы тайну из того, что и так всем понятно, и не делай тайну из того, что хочешь остаться в тени. О тебе доложат кому надо, но это все равно никого не заинтересует, потому что слишком много таких, на которых есть что-то конкретное. А на тебя ничего конкретного быть не должно, и пару недель тебя не станут беспокоить. Разумеется, потом кто-нибудь придет или с темной стороны, от плохих ребят, или из полиции, которая, практически, в моем благостном отечестве еще чернее, но тебя к тому времени тут уже быть не должно.

Я просидел в этой норе два дня. Просто провалялся, рассматривая все московские и общерусские каналы подряд. Разумеется, с программами новостей. В них сообщалось, что в Москву явилось три разнообразных делегации с самыми непонятными целями – от научных до неопределенных.

Назвавшись выдуманным информационным агентством нашей Охранки, я позвонил в аэропорт и поинтересовался, прибыл ли спецрейс из Харькова. Когда мне четко и недвусмысленно подтвердили, что да, рейс состоялся, я возликовал. Ловушка сработала, по крайней мере одно из посещений оказалось по мою душу. Вернее, ради совершенной Пестелии. Что я должен делать дальше, было понятно.

Проблемой было не купить, а вывезти Золотце. Харьковский диктатор, определенно, не хотел ссориться с московской общественностью, не хотел нарушать закон. Для этого он должен был купить девушку, а потом сразу перетащить ее на свою территорию. Когда отношения между Сапеговым и Джарвиновым наладились, таких территорий по Московии стало немало, но главной считалось несколько арендованных на большой срок президентских апартаментов в гостинице «Новая Россия» на Васильевском спуске, реконструированной на месте старой гостиницы, которую строили еще заключенные Сталина. Или рабы Брежнева, я не очень помню, чем они отличались друг от друга.

Расположившись в уютном ресторанчике на этаже бизнес-класса, я быстро проверился, нет ли поблизости активного и сильного ментата. Телепатов средней руки было немало, главным образом секретарши, которые стоили раз в десять выше, чем нормальные девушки, но которые были весьма престижны именно из-за умения читать самые разные желания своих шефов. Все они для меня опасности не представляли, потому что их сил едва хватало, чтобы подавать в нужный момент чай своим работодателям.

Президентские апартаменты, являющиеся формально харьковской территорией, я нашел довольно быстро, их занимали высланные на предложенный аукцион покупатели от Сапегова. Их было трое – один евнух, разумеется, спец по женским прелестям, и двое охранников. Из оружия у охраны было только легкое стрелковое, разумеется, согласованное с полицией, и то, как скрупулезно они это соглашение соблюдали, сразу выдавало, что за ними следят ребята из нашей Охранки, и очень плотно.

Это было неприятно. Я не ожидал, что Сапог вышлет евнуха, и расстроился. С ними работать очень тяжело, особенно подсматривать их мысли телепатически. У этой породы, с позволения, рода человеческого так сильно изменены ритмы мышления, что даже более опытные, чем я, «слухачи» ломались. Должно быть, поэтому и мне никак не удавалось прочитать, где же находится сам Сапегов.

То, что он прибыл, и тем же самолетом, я понял сразу. Что ни говори, а в этом деле было слишком много личного. И харьковчанин собирался еще раз взглянуть и даже отведать товар, чтобы убедиться в его первосортности. Но вот где его можно было найти – не удавалось определить, как я ни старался. А старался я изрядно, выпил пол-литра кофе, две порции какого-то смешанного пойла, которое, должно быть, по ошибке бармен назвал фирменным коктейлем «Россия», и даже, в полном отчаянии, пару бокальчиков пива.

Охранники о местонахождении шефа не знали, связь должны была поддерживаться через евнуха, и в этом оказалась главная проблема. Я даже заподозрил, что его перекодировали. Это дорого, очень дорого, то есть в мозги парня или того, что осталось от парня, вводятся биопрограммы, изменяющие общие параметры мыслительной деятельности. И эти паразитные нагрузки заглушают почти все, что есть в нас от природы, даже шизофреник выглядит образцом упорядоченного, логически непротиворечивого индивида, по сравнению с перекодированным типом. Разумеется, человек с такими свихнутыми мозгами долго не живет, но лет пять-семь он безопасен для любого телепатического чтения и даже для самого глубокого ментоскопирования.

Я ушел из гостиницы крайне недовольным собой и всей ситуацией. Теперь у меня не было выхода, я должен был просмотреть мозги бывших коллег. А это было уже опасно, главным образом из-за Абдрашита. Но мне в самом деле ничего другого не оставалось.

43

Семейство Лапиных, как мне удалось не без труда вспомнить, почти десять лет обедало в одной забегаловке на Солянке. Почему-то мне показалось, что после смерти старшего младший будет придерживаться этого ритуала с еще большей вероятностью. Так и оказалось.

Я терпеть не мог, как готовят в этом заведении, поэтому не стал притворяться, что пришел обедать, а просто уселся под легким солнечным зонтом на противоположной стороне улицы, на выносном балкончике, откуда видно было все, что творилось в округе. Снова, уже слегка осовев от усердия, я тянул кофе, не находя ни малейшего удовольствия в этом отвратительном напитке, в его цвете, вкусе и запахе.

Появился Лапин-младший, как я и ожидал, в обеденное для нашего офиса время. С ним было еще трое. Они пришли от Лубянки пешком, главным образом потому, что никто из них не хотел платить за стоянку в этом весьма недешевом месте. Вообще-то, трое – это немало, но и недостаточно, чтобы помешать мне поговорить с выбранным мной пареньком по душам. Но все-таки я сделал вывод, что с приходом Нетопыря в бывшей моей группе изменился расклад сил, и настолько, что Лапина даже сделали маленьким «команданте».

Он и вел себя соответственно перед этими лохами, дураками, салагами. Он вещал, разглагольствовал и поучал. Прислушавшись ментально к текстам, которые он вливал в уши нашей служивой молодежи, я обнаружил: мыслями в этих разглагольствованиях и не пахло. Разумеется, это была чистая идеология, своеобразный, так сказать, лапин-ленинизм – некогда единственно верное учение, само название которого сейчас помнили только типы вроде меня.

Лапин объяснял, что Передел как начальник группы устарел, должно быть, слишком гуманизировался. Доказательством является тот простой факт, что он не дает использовать на полную катушку мою жену. По мнению Лапина-младшего, теперь уже единственного, то есть просто Лапина, из нее вышла бы превосходная приманка, а чтобы этот план подействовал на меня вернее, следовало предоставить ему, Лапину, возможность меня слегка подзадорить.

В его слабеньком умишке я без труда прочитал, что, когда все будет завершено и они завалят меня, он займется Валентой по-свойски. Это был его вариант мести за папашу. Разумеется, отца он не любил, в этом семействе и слова-то про любовь воспринимались лишь в самом дурном понимании, и даже втайне был мне благодарен, что я убил Лапина-старшего, освободив младшего от унизительной опеки, но в этом он никогда бы не признался. Даже ментограмму, уличившую его во лжи, он готов был отрицать до последнего.

Они вошли в забегаловку, я расплатился и, стараясь не вникать в садистско-сладострастные мечты этого гения сыска, потащился следом. Я выждал немного, заглянул в витрину, нашел место, где они расположились, и вошел в своем обычном обличье, не желая выдавать неприятелю свои возможности по маскировке.

Двое из подчиненных Лапина оказались настолько ловкими, что, разглядывая мои фотографии круглый день в течение последней недели как минимум, среагировали на мое приближение, когда я оказался на расстоянии вытянутой руки. Это спасло им жизнь, по крайней мере пока. Я попросту выключил их электрошоковой дубинкой, что совсем не то же, что пристращать пистолетом, и что, несомненно, должно было сказаться на их дальнейшей службе – что же это за сыскари, которые дают тыкать в себя дубинкой? К тому же это получилось так тихо и незаметно, что на меня никто даже не взглянул.

Потом я подождал, пока сам Лапин и последний его подчиненный выйдут в зал, вытирая только что вымытые в сортире руки. Когда они появились, я шагнул к ним из-за колонны с видофоном и оглушил напарника Лапина ударом ноги в затылок. Бедняга так и не осознал, что же с ним произошло, пролетел метров пять, сокрушив по дороге три свободных стула, толстуху-пенсионерку и два стола, на одном из которых официант что-то художественно расставлял, и успокоился на полу среди обломков легкой, пластмассовой мебели.

Вот тут-то все уже на меня посмотрели. И особенно Лапин. Он попробовал было дернуться за пушкой под пиджаком, но я покачал головой, и он опустил руку. В его глазах засветился страх, лютый, безумный страх. Такие типы, которые сами очень любят пугать, умеют бояться по-настоящему, их к тому принуждают и папаши, вроде Лапина-старшего, и обстоятельства, и начальники. Да и я, кажется, внес немалую лепту в это его умение.

Тогда он что-то залопотал, но я перебил его одной фразой:

– Я слышал, о чем ты говорил этим остолопам.

– Как? – Он глотнул слюну. Потом судорога искривила его губы, он стал страшным, как мутант неизвестного рода. – Почему?..

– Один раз, – я был рассудителен, как в зале суда, – я уже отпустил тебя, помнишь?

Он умолк, и теперь я знал, он будет молчать, как и тогда, когда его поколачивал его незабвенный папаша.

Это воспоминание и мне придало определенную силу. Я залепил в него тройным нельсоном. Он опустился на одно колено, но сделал усилие и поднялся. Руки его по-прежнему бессильно свисали вдоль тела.

Тогда я ударил один раз прямым, действительно очень сильно. Этот удар сломал ему нос, и он должен был захлебнуться кровью. Потом я подсел под его правую руку, заломил ее, а когда он попробовал выдернуть ее, выбил большой палец из суставной сумки. Это тоже было больно, Лапин завыл, пытаясь хоть на мгновение отделиться от меня и понянчить свои раны…

Я попробовал успокоиться. Дело было закончено, болевой шок открыл сознание Лапина, как книгу, и больше мучить его смысла не имело. Но невольные зрители этого не знали и смотрели на меня, как на чудовище. Тогда я проговорил, чтобы и им было кое-что понятно:

– Я отпускаю тебя уже второй раз, но обещаю, что следующий раз отверну тебе или любому из вашей помойной компании голову, если вы еще раз хотя бы в мыслях замахнетесь на Валенту. Она под моей защитой, даже если кому-то кажется, что это не так. Повторяю, я пущу в ход силу, даже если кто-то из ваших и не сделает ей что-то неприятное, но подумает о моей жене так, как ты пытался думать сегодня.

Защита невинной женщины, тем более жены, сразу переманила на мою сторону большую часть кафешки. Даже бармен почувствовал облегчение и решил пока не вызывать полицию. Да и Лапин со своими дружками выглядел как настоящий уголовник, каким он был в действительности, поэтому я уходил если и без оваций, то по крайней мере не с осуждением. Что я и понял, повернувшись к выходу…

Вот только уйти по-моему не удалось. Лапин уже оклемался и сообразил, что колотил его не папаша, который как бы имел на это право, а я, его враг, человек, за которым они охотились, и это могло изменить к нему отношение начальства в целом. Сплюнув кровь на пол, он проговорил так громко, как только мог:

– Нелюдь.

Вот это было неправильно. Я не виноват в том, что представляю собой. Поэтому я даже не целился. Вернее, прицелился на слух, но с самого начала был уверен, что не промахнусь.

Не разворачиваясь, я влепил задним, размашистым ударом свой каблук ему в челюсть или, вернее, в верхнюю часть челюсти, ближе к скуле. Кость хрустнула на весь зал, кто-то ахнул. Безвольной тряпкой Лапин отлетел в угол, примерно за ту колонну, за которой я устроил на них засаду.

В общем, я отмутузил его изрядно. Вот только жаль, Охранка вкупе с нынешней медициной восстановят этого парня денька через три, а если постараются, то уже завтра. Нечего и говорить, мне бы хотелось, чтобы он по-настоящему отвалялся в больнице. Скажем, пару месяцев. Но на это я даже не рассчитывал, в этом мире мечты вообще никогда не сбывались. Особенно мои.

44

Итак, на дне сознания Лапина-младшего, которое оказалось довольно-таки зловонным, словно выгребная яма, и вызвано это было отнюдь не затемнением от болевого шока, а воспитанием, если это можно так назвать – я прочитал главное. Сапегов не просто сидел в Москве, а был принят как дорогой гость Джарвиновым, который для милого друга расстарался по первому разряду. А именно – он поселил харьковчанина в одном из наших служебных особняков на Истре.

Как бывший сотрудник спецотдела Охранки, я знал фасады и расположение почти всех наших особняков, а может быть, и вообще всех. Поэтому, прочитав характерный переплет окон и чуть выпуклые, играющие цветами под старинную слюду стекла, вспомнил его без труда. На самом деле это было очень красивое имение, конфискованное у одного вконец зарвавшегося уголовника, который сгорел, конечно, не на уголовных своих похождениях, а на политике. Но перед кончиной он успел создать маленький шедевр в области новейших укреплений.

Все особенности этого дома знали только те, кто его обслуживал, и это меня смущало. Должно быть, поэтому я и сделал ошибку – попросту говоря, переоценил себя, решил сначала проверить возможность внешнего наблюдения за этим домиком и возможность оценки его особенностей своими силами, а уже потом разузнавать подробности другими путями. Короче говоря, я плюхнулся на сиденье своего байкера, проверил наличие кое-каких причиндалов, которые были мне необходимы, и покатил на Истринское море.

Дорога была не самая короткая, поэтому я попытался натянуть на себя ментошлем, а для верности стал думать о разных разностях. Например, о том, что это Истринское море давно сделалось болотом, производящим тучи комаров, всяких новейших кровопийц, и что погружаться в него не желали даже водолазы. В общем, это в самом деле сделалось одним из самых неблагоприятных мест Московии, по странному стечению обстоятельств плотно застроенное весьма дорогими коттеджами и особняками. Как мне рассказывали, там были места, где запрещалось строить дома дешевле сорока миллионов общерусских, а это было гораздо больше, чем на Беверли-Хиллз в какой-нибудь Калифорнии.

Очень долго думать не о деле, несмотря на установку, я не сумел. И с полдороги меня стало все сильнее терзать соображение о том, что Лапин-младший только разозлился на меня, но от своих желаний не отказался. Я вычитал это в его сознании даже более явственно, чем увидел фасад нашей истринской халупы. Пораскинув мозгами, я засомневался, что этого завистливого, злобного сукиного сына можно исправить просьбами. Моя надежда, что его хотя бы притормозит из чистого неудовольствия наше начальство, тоже не выдерживала критики. Взвесив еще раз его ментальный портрет, я понял, что убийство стало вполне приемлемой идеей.

К имению я подкатил уже под вечер. И не только потому, что плохо знал дорогу и пару раз ненадолго заплутал, но и по той причине, что специально попытался зайти к нему самой путаной, неожиданной дорогой, а это оказалось нелегко. На всех больших трассах тут стояли отменного качества камеры постоянного слежения, замаскированные якобы под приборы местной частной охраны разных элитных деревенек, но к ним, без сомнения, имели доступ и мои бывшие коллеги. А мне не хотелось, чтобы они так запросто срисовали номер моего байкера, он мог мне еще не раз пригодиться. Поэтому я тащился проселками, дважды должен был заглубляться в лесок и только после этого попал в нужное мне место.

Взобравшись на первое же подходящее для моих целей дерево, я расположился там не без удобства, с удовольствием осознавая, что ночная тень, которая все уверенней наваливалась на эту землю, делала и меня все незаметней. В то же время я со своими приборами мог приступить к внешнему наблюдению почти без затруднений. Это была моя вторая ошибка, я как-то не сообразил, что противник мог наладить круговое наблюдение гораздо более совершенными методами, например компьютерным сканированием.

Вернее, конечно, я не ошибся по-настоящему, я просто недооценил противника, мне и в голову не пришло, какие ресурсы они на этот раз привлекли для охраны. Конечно, мне нужно было насторожиться, еще когда я увидел Лапина с новыми подчиненными, но вот – и на старуху бывает проруха.

Лишь теперь, рассматривая особняк, я понял, что людей тут на охрану не пожалели. Полная рота Очуркина была занята только тем, что охраняла Сапегова. Это значило, что внешний кордон составляли те самые хлопцы, с которыми я не один год тренировался в зале. Их возможности я знал лучше других оперативников и решил, что это серьезно. Видимо, приказ пришел от самого директора.

Потом я стал высматривать наружные окна, пытаясь своим проникающим взглядом оценить особенности местной архитектуры. И тут меня ждало еще одно разочарование. Мой трюк не помогал, мозги каким-то образом не работали в нужном направлении. Нет, я, конечно, что-то видел, что-то стало ясно уже после того, как я рассмотрел эркеры, расположение окон и форму крыши… Но дальше внешних комнат ничего не наблюдалось.

Беда была еще в том, что я не знал, как работает эта моя особенность, и не мог ее подстегнуть, пришпорить или хотя бы на понятийном уровне разобраться с ней усилием воли. Промучившись почти полчаса, я отказался от своей идеи, лишь осознав, что под особняком находятся настоящие катакомбы, которые должны были спасти людей на случай внезапной массированной бомбардировки.

К этому времени стало совсем темно, и я натянул на себя усилитель зрения. Это существенно изменило возможности наблюдения. Так, например, я рассмотрел все посты, частично даже те, которые находились на крыше зданий, и многие, сооруженные во внутреннем дворике. Их занимали уже не люди Очуркина, а личные гвардейцы диктатора. Харьковчан тоже было немало, вернее, их было чуть ли не больше, чем очуркинцев. Я даже немного возгордился, что заставил этого негодяя так раскошелиться – привезти с собой в Московию чуть не полубатальон бугаев. От их золотых позументов по мундирам цвета старого кирпича рябило в глазах.

Усилитель зрения, конечно, позволял откорректировать цветовую гамму, но я не стал этого делать, должно быть, потому, что мне хотелось рассматривать этих остолопов в клоунском наряде, не как серьезных бойцов. И это, возможно, спровоцировало следующую мою неудачу. Хотя не только это.

Убедившись, что я не многое могу разобрать с помощью своего приборчика, я выволок из багажника байкера следующий козырь – прицел от импульсной пушки, но с ним получилась та же история, что и с проникающим зрением. Он довольно подробно обозначал внешние помещения, но не дальше. Невероятно, но я даже не пробился в подземелье имения, которое каким-то образом сумел засечь без приборов. Вероятно, в стены конструктивно был заложен какой-то экран, который делал способ слежки посредством прицела неэффективным.

С изрядной долей раздражения я спрятал свои технические игрушки и подумал было, что смогу что-то рассмотреть в этом особняке, если понаблюдаю за ним с другой точки. Но после недолгого раздумья решил этого не делать. Вероятнее всего, я бы и там ничего не добился – если уж строители закрыли особняк от наблюдения с этой стороны, они сделали это по всему периметру.

Оставалась последняя хитрость. Я попытался представить себе внутреннее устройство всех сооружений имения, пользуясь сознанием охраны, выбирая из толпы этих идиотов самых ментально слабых типов, которых можно было читать едва ли не как световую рекламу. И это оказалась моя последняя ошибка, совершенная в тот вечер.

Не успел я даже как следует пошарить по охранникам, выбирая тех, кто лучше других знал, где находится Сапегов, как понял, что меня засекли. Узкий, плотный, как свет, луч моего внимания послужил указателем моего нынешнего расположения не менее определенно, чем школьная указка. Нужно было сматываться, и весьма резво.

Я спустился с дерева, когда роту кирпично-золотых харьковчан вывели из казармы, в которой они находились, но еще не построили и даже не определили направление поисков. Уложиться и спрятать самые явные следы моего присутствия я сумел, когда через поле ко мне рванули ребята Очуркина, а кирпичные выкатили на таком количестве транспорта, что больше напоминали саранчу, чем нормальную погоню.

А вот с места я сорвался, когда уже очень сильно ощущал в сознании внимание не одного, а нескольких мощных телепатов, которые вовсе не хотели меня терять и следили за мной, даже каким-то образом обходя блокировку защитного шлема, который я первым делом, конечно, надвинул на голову.

Разумеется, я почти сразу поднял байкер в воздух, чтобы не тормозиться на мелких речушках, овражках или корнях деревьев. Это оставляло за мной легко читаемый в инфракрасных визорах след, но я не зря столько катался по окрестностям, я уже придумал, как погашу его, перескочив через изрядную цепочку прудиков на минимальной высоте. Над водой этот след затухал за считаные секунды, и в этом было мое спасение.

За четверть часа я одолел почти двадцать километров очень сложных для преследования препятствий, перестал наконец ощущать харьковских телепатов, и опустился на обычную бетонную дорожку, узенькую как тропа, сделанную для пеших прогулок. На ней след от моего бегства должен был читаться только феноменами класса Абдрашита Самойлова. Но его в имении не было, иначе он поймал бы меня раньше. И сделал это незаметно.

Я скинул шлем и очень осторожно, на самых обычных для нормального человека уровнях попытался понять, где находились мои преследователи. И лишь тогда понял, что ничего толком не добился.

45

Облава позади меня рассеялась веером, а несколько групп даже ушли на предельной скорости вперед, чтобы попытаться обогнать меня, пока я должен был петлять, и взять меня в окружение. И им это удалось. Вернее, я пока не придумал, как отделаться от тех, кто ждал меня впереди, примерно там, куда бы я непременно сунулся, если бы не сориентировался. Еще где-то на грани моей способности считывать ситуацию появились вертолеты, которые приближались к этой местности, а совсем далеко, пожалуй, что из самой Москвы, на бешеной скорости шло подкрепление, чтобы занять имение, ослабленное ушедшими в погоню охранниками.

Все это было серьезно. Но все-таки против меня этих сил было маловато. Потому что, как сбрасывать преследование на пересеченной местности, я мог бы поучить тех, кто учил моих преследователей. За свою безопасность я не опасался ни на мгновение дольше, едва стал невидим для ментатов из особняка. И хотя они потеряли меня не сразу, я был благодарен, что они так долго меня держали на пике своего внимания. Теперь я очень хорошо знал, какими возможностями обладали эти ребята с огромными черепами, которых Сапегов привез с собой.

Конечно, была вероятность того, что они пока использовали не все свои приемчики, но все-таки я надеялся, что в этом-то не ошибаюсь. Эти ребята были сильны как телепаты, совсем неплохо умели делать первичный анализ ситуации, но особенным хитростям их не учили, они их просто не знали. Сказывалась провинциальная зашоренность, отсутствие школы, отсутствие постоянного соперничества, борьбы хотя бы с равным по силе противником.

Получив передышку, я попытался ментально определить расстояния до всех участников этой игры. Это потребовало минут семь или даже девять. Когда работаешь с такими сложными эффектами, как телепатическое определение расстояния, время летит незаметно. Вот я и подзадержался. Зато потом понял, что сумею выскочить из сжимающихся клещей, которые надвигались спереди и подпирали сзади.

Прикинув, что к чему, я решил, что ребята на дальнем фланге мне нравятся больше. Уж очень они рассеялись, полагая, что так далеко я не продвинусь, и кроме того, там не было гончих. А это было важно, механические гончие – только эта часть погони и оставалась достаточно объективной, чтобы определить, где я и что я.

В общем, я рванулся на дальний фланг погони, раздумывая по пути, как заставить преследователей наделать ошибок. И хотя мне пришлось крутиться между темными деревьями как сумасшедшему, прорываться через кусты орешника так резко, словно меня пропускали как николаевского солдата сквозь строй, я придумал, что нужно делать дальше… Вот только следовало найти подходящую жертву.

Разумеется, я бы никогда не прошел через этот лесок с такой скоростью, какая была нужна, даже с усилителем зрения, который я ухитрился вставить вместо забрала защитного шлема, если бы чистое везенье пару раз откровенно не спасало мне жизнь.

Потом лес кончился, и я выкатил на открытое пространство. Тут я мог бы окончательно стряхнуть преследователей, но краем своего внимания вдруг засек одну отвалившуюся от пелотона машину. Довольно мощную, пригнанную из Харькова, бронированную, что-то вроде военного «Лендкрузера», с четырьмя оболтусами на борту.

Я остановился, снял шлем и попытался телепатически оценить противников в машине. Я уже не боялся ментатов, которые остались в особняке, для этих олухов рывок в «неправильную» сторону, который я совершил, должен был окончательно «размазать» меня в непривычном пространстве, и теперь определить меня они могли лишь очень узкими пучками внимания. Но это должно было занять столько времени и оказаться настолько неверным способом, что лучше бы они вообще перестали за мной охотиться.

Один из преследователей в этом броневике пребывал в большем авторитете, чем трое других. Парень за рулем вообще был запуган свыше меры. Это мне подходило. Я рассеял свое внимание и направил его веером на пространство перед ними. Оказалось, что на расстоянии семи километров от той точки, где они находились, раскинулась старая, заброшенная деревенька. В ней имелось, помимо запустения, усталости и тоски, немало подходящих для моего плана сараюшек и полуразрушенных домов.

Я поднял байкер и выкатил перед «Лендкрузером», пересекая темные поля с едва появившейся травой, как ведьмак на помеле. Потом оглянулся. «Лендкрузер» медленно, не включая света, пользуясь ночной оптикой, тащился по дороге, уныло обходя обычные русские колдобины и ямы, которым, вероятно, было по несколько тысяч лет. До него от меня протянулось километров пять или чуть меньше.

Тогда я покатил вперед, к деревне. На одной из развилок противник вдруг застрял. Видно, и авторитетному показалось, что они слишком оторвались от своих. Чтобы они не вздумали вернуться, я доехал до крохотного ручья и, якобы от сильной необходимости, включил на мгновение фару. Разумеется, красномундирные ребята это заметили и прибавили ходу. Я без труда понял их идею. Как минимум проверить – что это светит впереди? И если именно то, за чем они охотились, то схватить, арестовать и получить награды… Причем единолично, без всяких прочих, которые остались в стороне, потому что так глупы, что ищут в неправильном месте.

Я приветствовал эту идею, потому что именно на нее и рассчитывал. Если бы главный в этой машине был настолько правильным, что решился вызвать подмогу, я был готов телепатически внушить ему неоправданную уверенность в своих силах. Разумеется, особенно упирая на жадность. Но они и без меня решили не трезвонить о сверкающих впереди фарах, и я был этому рад.

Я выбрал отдельно стоящий сарайчик, к которому было очень трудно проехать, зато легко подойти на байкере по воздуху, закатился в него и осмотрелся. Сарай был довольно велик, загроможден и очень, прямо-таки адски темен. Это меня устраивало. Но еще больше я обрадовался, когда нашел у дальней стены, немного в стороне от входа, крохотный подвальчик – ямку глубиной метра в полтора, не больше, с плотной дощатой крышкой, на которой земля была присыпана таким образом, чтобы ее контур не выделялся на полу. Я поставил байкер, чтобы возможная стрельба не повредила его, залез в подвал, прибросил сверху немного темного сена и стал ждать.

Сержант, а это оказался именно сержант, а не офицер, со своей командой медленно подкатил к тому месту, где даже их «Лендкрузер» пройти не мог. После этого он угрюмо принялся командовать. Оставив в машине водителя, он взял двоих солдатиков и мелкими, частыми и, в общем, бессмысленными перебежками двинулся к сараю.

Я был почти благодарен этому борову. Он так и не доложил в особняк, что обнаружил что-то подозрительное. Среди всякой дряни, которой была набита башка этого дегенерата, я вычитал очень напряженные отношения с начальником охраны Сапегова и мечту как-нибудь с ним разделаться. Этот случай мог поднять его статус и отвоевать новые позиции в этой незаметной другим войне.

Трое служивых вошли в сарай, шаря по всем углам своими темновыми визорами, которые были гораздо хуже моего усилителя зрения, но все-таки давали и им некоторый шанс. Я же сидел под крышкой, не высовывая даже носа, и следил за ними ментально, хотя и очень ослабленно. Как бы я ни уговаривал себя, что ментаты из особняка – ребята не самого высокого класса, то, что они существовали, сделало поединок с харьковчанами более сложным, напряженным и непредсказуемым.

Должно быть, эта расслабленность слежения за мундирными, эта размытость меня и подвела. Когда я решил убрать сержанта и поднял крышку, чтобы выставить ствол, он вдруг откатился в сторону. То ли что-то почувствовал, то ли услышал, а может, я слишком явственно выделил в своем сознании боевую готовность, а он сам был немного телепат, ровно настолько, чтобы почувствовать этот сигнал… Говорят, у опытных бойцов такое бывает.

Тогда я не стал тормозиться. Я положил одного за другим обоих солдатиков, которые следовали за ним на расстоянии десяти шагов. Всего я сделал девять выстрелов, времени это заняло менее секунды, потому что мой «каспер» был установлен на максимальную скорострельность. Практически я не прекращал давить на гашетку, даже поворачиваясь к новой цели, то есть ко второму солдатику. И то мне показалось, что затвор автомата ходит слишком медленно, я мог поворачиваться и целиться гораздо быстрее его возвратно-поступальных рывков, просто некуда было торопиться… Или мне так казалось.

Потом я выскочил из своего подвальчика, с удивлением обнаружив, что я не столько откинул крышку, сколько отбил от нее кусок, который рассыпался на щепки. Еще я почувствовал, как от слишком резкого движения отозвались болью икры. Зато я успел прокатиться по земле и даже стал собираться, чтобы снова занять удобное для стрельбы положение, когда услышал выстрелы, бьющие в подвал, где я только что был.

Когда я развернулся, оказалось, что сержант стоит ко мне боком, изумительно удобно, я бы и сам не сумел поставить его выгоднее, если бы планировал эту позицию. Поэтому я не стал его убивать, а выронил «каспер» и достал электростатический пистолет. И прежде, чем мой противник, который вопил от ужаса и давил на гашетку своего автоматического пистолета, выбрасывая во все стороны, кроме нужной, снопы искр, стали и неприятного, незнакомого порохового газа, успел повернуться и поймать меня на свой ствол, я выстрелил, каким-то почти немыслимым образом успев передвинуть движок регулятора на максимальное напряжение.

Выпуленные на тонких проводках, как гарпунчики, остроконечные электроды полетели вперед, воткнулись в толстое, неправедным трудом нажитое брюхо, из рукоятки моего пистолетика вылетела голубоватая, очень красивая в темноте искра, и сержант начал падать лицом вперед.

Напряжением в несколько тысяч вольт, которое обеспечивала моя игрушка, можно было вырубить быка. Сержант тоже вырубился, но так и не прекратил стрелять из своего пистолетика. Мне пришлось, лишь немногим отстав от электродов, допрыгнуть до него, перехватить его руку и вырвать оружие, чтобы он случайно, рикошетом или еще как-нибудь, не застрелился. Он был мне нужен, поэтому должен был прожить еще хотя бы часа два.

46

Я попытался расслабиться. Это было необходимо, чтобы спокойно подумать и начать разыгрывать свою партию правильно. Каждый знает, как начнешь, так все и выйдет, только не у каждого хватает нервов использовать этот принцип в деле. А дело у меня теперь начиналось довольно сложное и, как бы я не отнекивался, опасное. Сгореть можно было в момент, и пепла не останется.

К тому же не я один нервничал, водила в «Лендкрузере» тоже, но тут ничего поделать было нельзя. Я не мог его успокоить, потому что не слышал голоса и акцента сержанта, а мне было важно, чтобы у Кароля ни на мгновение не возникло подозрение в подмене. Итак, мне предстояло покопаться в мозгах сержанта, чтобы «раскопать и рассчитать» его, как говорят, профессиональные ментоскописты. Я сел в позу медитации, хотя в том снаряжении, которое на себя навесил, это было непросто, и принялся работать. У меня получилось все довольно легко, поэтому уже через четверть часа я очухался от транса, натянул на голову шлем красномундирного честолюбца со встроенными ларингами и прошептал измененным голосом:

– Кароль, откати машину в деревню и затаись там. И никаких переговоров по связи. Одно слово скажешь, и я тебя кастрирую.

Голос у сержанта звучал хрипло, как у недолеченного сифилитика, со странными ударениями и каким-то дефектом на шипящих. Я был рад, что как следует поработал, прежде чем произнес эту фразу, иначе мне ни за что не удалось бы убедительно его сымитировать.

Потом я довел сканирование сержанта до конца, выяснив его привязанности, его страхи, имена подружек и незаконных детей, имена всех старших офицеров и половину кличек остальных красномундирных. Это было сложно, потому что многие, очень многие качества этого типа мне не нравились. Я подсознательно противился тем моделям, которые теперь должен был усвоить и которым должен был следовать. Но податься было некуда, выбор был невелик.

Наверное, в этом и есть причина того, что практические психологи без конца советовали мне, да и остальным подобным типам, чтобы мы очень аккуратно выискивали образцы для ментомоделирования. И всегда «осваивали» людей, у которых хотя бы одна черта характера нам нравилась, соответствовала данной нам от природы психологической палитре эмоций, ощущений, качеств. Это было необходимо, чтобы привязаться к ней, чтобы развить ее, чтобы погружение в психику другого человека не травмировало нас самих.

И безусловно, по этой же причине количество таких погружений, конечно. Якобы наступает такой момент, когда ты уже не сможешь вчитаться в другого человека и должен оставаться самим собой. К счастью, мне до этого было еще далеко, и я мог себе позволить даже этого дебила-сержанта расколоть довольно глубоко, насытив его жизнью свою психику, как губка впитывает микроорганизмы из окружающей воды, чтобы усвоить их крохотные тела.

Решив, что теперь я могу выглядеть как сержант, говорить как он, притворяться им, я стал менять свою наружность. На это ушло еще два часа, но справился я неплохо. Я просто чувствовал, что все получилось очень похоже, что я – это он, вернее, я сумею быть как он почти во всех ситуациях, которые у меня возникнут в ближайшие часы.

Я даже нашел одно качество, которое у него мне стало почти нравиться. А именно, он не любил ошибаться, а это не всегда бывает, особенно у служак. Служаки не боятся ошибаться, потому что с младых ногтей у них вырабатывается особенное отношение к ругани начальства. Неважно, прав ты или виноват, правильно ты все сделал или не очень, если командир захочет, он всегда поставит тебя в позу подчинения, и это даже считается своего рода командирским куражом, естественным правом вышеназначенного. Так в России было всегда, еще с Петровских времен, а с коммунистов и до сих пор стало просто визитной карточкой России, неизменно изумлявшей всех нерусских.

Но этого типа подобные игры не всегда задевали, он для себя решил не ошибаться и старался защититься даже от непроизвольной ошибки. Его попытка захватить меня была странным исключением в этой почти бессознательной манере поведения. Вот за это я и схватился, когда решил пробиться к его образу.

Поэтому я не пристрелил его, а вышел из сарая, оставив сержанта в виде полубесчувственной кучи, связанным и с заклеенной пастью. Мне почему-то стало в какой-то момент его жаль, словно я должен был выстрелить в близкого родственника, пусть даже и в такого, репутацию которого уже ничто в моих глазах не могло спасти.

Разумеется, я был в его форме, а не только в его, так сказать, теле и снаряжении. Чтобы не нарваться на случайный огонь от перепуганного водилы и чтобы подготовить его психологически, я щелкнул тумблером предельно близкой связи и прохрипел:

– Кароль, подхвати меня. Только упаси тебя бог включать фары.

– Я на темновой видимости вас подберу, – последовал ответ, и это было правильно.

Вообще-то, темновую аппаратуру многие не любили. Она здорово помогала ориентироваться почти при любой освещенности, вот только «прятала» мишень во время прицельного огня, и чтобы восстановиться, приходилось или бить навскидку, или выжидать несколько секунд, а потом снова прилаживаться к ночному прицелу. А иногда в этих визорах очень сложно было определить расстояние до цели. И хотя при желании можно было вызвать метровую шкалу расстояний, она слишком часто врала, потому что, например, считала метраж не до убегающего противника, а до ближайшей елки.

Кароль подкатил строго к тому месту, откуда мы уходили в сарай. Вернее, они уходили…

Это плохо, я не должен путаться, кто из нас кто. Иначе мог и загреметь, например, начну раздумывать, прежде чем стрелять. Немного разозлившись на себя, я открыл дверь рядом с водилой, уселся и скомандовал:

– Давай назад, в имение.

И снял каску. В этой личине раздражение возникало у меня куда легче и естественней, чем прежде. Будучи солдатом Штефана, я вообще почти всегда оставался эмоционально холодным, как брусок металлического водорода, а вот тут – решил поплотнее соответствовать роли. Кроме того, этот жест был привычен для сержанта. И для Кароля это было неплохой проверкой. Если он заподозрит обман, мне будет легче справиться с ним сейчас, когда мы вдвоем, чем когда прибудем на место и меня увидит сразу десяток людей.

Проехав пяток километров, я успокоился. При свете приборного щитка у Кароля не появилось сомнений, что он видит перед собой командира. И все-таки он нервничал, наверное, потому и спросил:

– У вас там все было в порядке, пан сержант?

– Все. – Я изобразил усталость, этот сержант мог говорить с подчиненным не вконец злобным тоном только с большого устатку. Или когда был изрядно доволен выпавшими ему фишками, это всем было известно. – В этом сарае находится байкер того типа, которого мы должны словить, его снаряжение… И он к нему непременно вернется. – Я помолчал, изображая глубокие стратегические раздумья пана сержанта. – Березу и Конопатого я оставил в засаде, а мы с тобой смотаемся и доложим начальству.

– Почему не доложить по связи, пан сержант?

Он меня прервал, я почти откусил себе язык от возмущения.

– Считаешь себя умнее всех? – Водила дрогнул и подался вперед, словно не все мог разглядеть на мерцающем мониторе, изображающем мерно набегающую на нас дорогу. Но спустя несколько мгновений я сжалился, уж очень у меня было хорошее настроение – накрыл байкер противника и согласен был излить толику редкого для меня добродушия даже на подчиненного. – У него тут где-то радиомаяк, он сечет все наши переговоры. И записывает их.

Водила обмяк, грозу пронесло. С явственным трепетом в голосе он доложил:

– Меня все равно раза три запрашивали из имения, я докладывал, что вы заняты.

– Правильно, – я кивнул. Подумал, добавил: – На этот раз я никому не дам украсть мою победу.

Последняя фраза окончательно убедила Кароля, что я тот, за кого себя выдавал, и он сосредоточился на дороге. Часам к двум ночи мы подкатили к особняку.

47

Первым делом, конечно, ко мне подскочил «сердечный друг» Кирьян, начальник охраны, сволочь даже по мнению сержанта. Он начал так резко, как только мог:

– Ну, Глобула, где тебя бесы носили?

Я внутренне вздрогнул, потому что впервые услышал, как обращаются к этому сержанту, не безлично, не по званию, не по форме, а именно снисходительно – по имени. Имечко, кстати сказать, так себе. Но мне будет лучше, если я с самого начала буду воспринимать его как свое родное. Это поможет прятаться от ментатов, которые держали тут под наблюдением буквально все, чуть не каждого человека. И откуда у них такая мощь? Может, просто практика сказывается? Следить за противником они не очень обучены, это я уже выяснил и проверил натурным экспериментом, а вот за своими…

Ответ мой прозвучал как сдержанная похвала самому себе и в то же время как нормальный доклад вышестоящему. Я давал понять Кирьяну, если он захочет, то без труда отберет мою заслугу, мой выигрыш. Он это знал прекрасно, также знал, что я его за это ненавижу, но лишь усмехался, чтобы подчеркнуть свое преимущество. И все-таки личные отношения – это одно, а служба – совсем другое. Он, сморщившись, посмотрел на меня и чуть замедленно проговорил:

– Ребята понимают задание?

– Точно так, пан начальник.

– Я бы хотел их сам проинструктировать.

Я сглотнул, изображая испуг. Не за себя, а за всю игру против нарушителя, то есть пресловутого солдата Штефана. Про себя я даже усмехнулся, мне так лихо удалось перейти в противоположный стан, что я вполне мог чувствовать, как Глобула, а не только выдумывать его реакции. Естественность – вот главный козырь при ментальной маскировке, без нее меня вычислят в считаные минуты.

– У него там маяк. Любой источник радиосигнала даст ему знать, что мы…

– Почему не выключил, Глобула? – Кирьян просто решил прицепиться к якобы не точному действию вредного подчиненного, но рука его с радиотелефоном все-таки остановилась, не дойдя до уха сантиметров десять.

– Он стоит на «хлопушке».

Так называли в этих войсках стандартную одноразовую минку, весь смысл которой был в том, что ее нельзя разминировать. Она взрывалась от любого прикосновения. Таким образом можно было предохранить от разминирования более сильные мины, приборы слежения, «тревожную» технику и многое другое.

– Придуриваешься? – мрачно поинтересовался начальник охраны. – Кто же на такую фитюльку будет «хлопушку» ставить?

Я снова изобразил недюжинное раздумье, потом веско ответил, еще больше вытянувшись в стойку.

– А он вообще с расходами не считается. Байкер бросил, всякого добра на полмиллиона…

Кирьян подумал. Справиться у своих – значит дать знать противнику, что в этом месте его ждет засада. А вдруг Глобула говорит правду, хотя бы в порядке исключения? Получится, что сержант открыл тайник противника, поставил его сторожить своих людей, а он, Кирьян, майор, всю ловушку завалил.

Вздохнув, Кирьян убрал радиотелефон, потом повернулся и пошел по коридору, не оборачиваясь, приказывая на ходу:

– Пойдем-ка, расскажешь все «фюреру».

Значит, так Сапегова называют в своих, домашних кругах. Что же, одно время эта кличка была очень популярна среди мелких диктаторов и их холуйчиков… Стоп, не надо так резко, сохраняй спокойствие и маскировку. Пора начинать решительные действия пока не наступила.

Я трусцой побежал следом. Одновременно начал считать шаги, направления коридоров, пытаясь соотнести их с общим планом, который мне так и не удалось выстроить во время наружного наблюдения за зданием.

Мы пришли во внутренний двор, миновав постов пять. Потом вошли во внутреннее здание, опустились в подземелье, которое еще несколько часов назад показалось мне чрезмерным. Теперь оно просто ошеломляло, это была настоящая подземная крепость, даже странно – зачем тут такую устроили?

Мы вошли в зал, который Кирьян, бормоча мне какие-то глупые инструкции, назвал «приемной». Еще я понял, что он не очень хорошо ориентировался в этой путанице помещений и коридоров, значительная часть из которых была заперта, потому что слишком сложно было даже для такого ценного гостя, как Сапегов, снимать и перемещать куда-то стационарное оборудование. А его тут было не счесть.

Еще мне бросилось в глаза обилие постов при довольно сложной и эффективной «тамбурной» системе. Эту систему в свое время разработали для кораблей, потом для подводных городов, а потом выяснилось, что вместе с утечками воздуха или, наоборот, с опасностью затопления можно так же задерживать нежелательных людей.

То есть по всему нашему пути следования мы переходили через одну автоматическую дверь, а потом ждали, пока задняя закроется, и лишь после этого открывалась следующая. Разумеется, за нашим маршем кто-то следил в камеры, установленные иногда так ловко, что я даже не сразу их замечал. Немало было и замаскированных приборов более точного анализа нашего движения.

Я шел и про себя боялся, что среди всей этой аппаратуры найдется анализатор запаха или дистанционный сканер генокода, или детектор оружия… Если бы я знал, что попаду в такую сложную и дорогую крепость, я бы подумал о более действенной маскировке, чем простое изменение внешности и мундир сержанта. Мундир, кстати, должен был еще пару часов сохранять его запах, так что сразу проколоться с этой стороны я не мог. А вот генокод… Эту штуку обмануть было сложнее, и я трепетал чуть не с каждой открывающейся дверью.

Наконец мы попали в «предприемный» зал. Тут стояло пять охранников, четыре из которых были в тяжелых кирасах и с «чоками» в руках. Разумеется, на нас они не среагировали, видимо, знали и понимали, что происходит, но безмятежностью ленивого поста от них и не пахло. Скорее, наоборот. Я буквально чувствовал, что каждый из этих четырех может в любое мгновение вздернуть оружие и начать палить, если ему что-то не покажется.

Нас разоружили, потом хлипкий, бледный биоробот, по сути, пятый охранник, не менее эффективный, чем другие, хотя и безоружный, мигнув на нас неподвижным, безэмоциональным взглядом искусственного существа, открыл двери. Этих типов использовали для простой, очень однообразной работы, например, на конвейерах или в дешевых забегаловках. Они выращивались, как говорится, «в колбе», практически не программировались и были весьма уязвимы.

Здесь он стоял, видимо, потому, что ручка двери реагировала только на его ладонь, и без него сдвинуть с места эту плиту было невозможно. К тому же его очень легко было уничтожить, скажем, те же охранники в блестящих кирасах должны были это сделать при малейшей опасности, и тогда продвижение вперед становилось весьма проблематичным. К тому же это выглядело роскошно – держать биоробота на работе, которую обычно выполняет автоматика.

Мы вошли, поклонились. Я не смотрел на «фюрера», действовал теми клеточками памяти, которую считал в сознании сержанта Глобулы. Руку к сердцу, наклон головы, поклон всем корпусом, чуть приклонив правое колено, словно собираясь опустить на пол, потом стойка «смирно» с глазами, устремленными вперед, вдаль и вверх, и четкий, резкий салют, вроде нацистского приветствия или римского жеста внимания… Довольно нелепо и безвкусно.

– Я слушаю, – проговорил диктатор.

Он был не один, рядом с ним стояли в ряд трое мутантов. Это были какие-то цветные тролли, видимо, более дорогая, усложненная модель. По их коже, поверх зеленоватых и желтых пятен, кустиками росла красная шерсть. Легкие шелковые комбинезоны, оружие в руках, какое-то очень необычное внимание во взглядах – все говорило, что они лишены обычной для троллей неторопливости. Скорее всего, они были умнее и быстрее, чем обычный человек, и лишь немногим уступали мне. По крайней мере, я рассчитывал, что они уступают.

А у самых ног «фюрера», как кучка шуршащей, яркой ткани, переливалась крохотная, вероятно, росточком не больше полутора метров, «змейка». Несмотря на то что она была такой невысокой, я опять почувствовал страх, самый примитивный страх. И зачем эту нечисть только выдумали. Ну, не знаю я, как с ними расправляться. На тренировках они всегда меня опережали, а без скорости и особой, свойственной лишь мутантам силы у меня вообще не было возможности уцелеть в прямом бою.

Кирьян быстро, довольно толково изложил мой доклад своими словами. Сапегов перевел свои ясные, светлые глаза – что у негров большая редкость – на меня.

– Он правильно все изложил, ничего не упустил?

– Точно так, экселенц.

Отвечая, я попытался понять, кто же Сапегов есть на самом деле. По виду он был слабаком и даже не очень скрывал это. Именно то, что он этого не скрывал, было загадкой, к которой я пока не знал, как подступиться.

Но я в любом случае сейчас ничего с ним делать не собирался. К тому же стоило мне незаметно поднять глаза, как я сразу понял, почему Сапегов принимал нас в этом зальчике, а не в большом зале с той стороны двери. На добрую половину его площади в потолок была вделана невероятная, сверхмощная клемма гипнопресса.

То есть ему трех троллей было мало, «змейку» он тоже не считал до конца надежной гарантией выживания, мутантов, которые находились где-то в этом здании и работали как постоянные живые сканеры, он тоже не замечал. Он еще ставил любого посетителя под клемму, имея возможность одним движением пальца включить гипнопресс, или сжечь его искрой, или, если мне не изменяет техническое понимание проблемы, задействовав микроволновой «душ», мгновенно чуть не в пепел изжарить человека изнутри.

– Тогда так, – Сапегов принял решение. – Кирьян, выделишь десяток людей поразумнее, пошлешь подкрепить засаду. А ты, – диктатор посмотрел на меня, – можешь отдыхать. Молодец.

– Экселенц, может быть, я сам? – спросил Кирьян.

– Ты останешься, – больше Сапегов на нас внимания не обращал, он наклонился к «змейке», которая принялась от этого внимания мурлыкать и демонстрировать довольно откровенные жесты, выражающие внезапно охватившую ее страсть.

С не менее сложными пируэтами, чем в начале этой, с позволения сказать, аудиенции, мы стали отступать к двери.

Итак, у меня осталось не больше часа, если учесть, что мы ехали назад часа полтора, а ребята Кирьяна полетят к сараю напрямую. То есть они непременно поедут быстрее, так что на полтора часа я не рассчитывал, надеялся лишь на час. Правда, им еще нужно собраться, но… Нет, час в любом случае, не больше.

Уже у самой двери я, стараясь выдержать роль, бросил на Кирьяна взгляд, который мог означать что угодно. И ревность к более удачливому конкуренту, которому достанется слава поимки противника, и ненависть от необходимости отойти в сторону, и затаенное бешенство от сознания собственного бессилия.

К моему удивлению, Сапог, сидя на своем кресле, откровенно ухмыльнулся. Очевидно, он прекрасно знал о нашей «дружбе» с Кирьяном. И даже получал от этого извращенное удовольствие, раздувая эту тлеющую ненависть, например, приказав мне отдыхать.

Интересно, а если бы меня послали к этому сарайчику вместо ребят Кирьяна? Обстановка стала бы сложнее, признал я, а потому прекратил над этим думать. Того, что не произошло, сейчас для меня не существовало.

48

Разумеется, час, который остался до момента, когда будет найдено тело Глобулы и придет доклад о смерти Березы с Конопатым, других солдатиков, которые остались в сарае, был очень острой шпорой. Поэтому вместо отдыха я отправился к заму Кирьяна по технике. Место, где она разместилась со всем набором своих спецсредств, я знал по памяти сержанта Глобулы. Она обосновалась в пустом ангаре для запасного вертолета.

Вчитываясь в память Глобулы, как в незнакомую книгу, которую я усвоил, но только сейчас стал понимать по-настоящему, я подивился тому, как Кирьян с ней обращался. В общем, как с собакой, равно как и все остальные, свободнорожденные офицеры этого подразделения. Ну и терминология, решил я, более того, ну и нравы у этих хохлов! В античной Греции все выглядело пристойней… Впрочем, если подумать, у нас, в России, тоже не намного лучше.

Заместитель командира части по технике оказалась скромной бабенкой, лет под сорок, еще в соку, но какой-то задавленной, мятой слишком сильно в прямом и фигуральном смысле. В памяти Глобулы я вычитал, что ее еще в детстве продали в армию как рабыню. Что это значит, пусть каждый понимает в меру своей испорченности. Я готов с любым биться об заклад, что его испорченности не хватит, чтобы представить, что ей довелось пережить на самом деле.

Но девчонка оказалась не просто подстилкой и не просто дурочкой. Она сумела добиться от командиров признания определенных коэффициентов развития, а иногда это труднее, чем этими коэффициентами обладать, поступила сначала в училище младшего комсостава, потом получила высшее техническое образование, а в итоге оказалась в этом охранном, президентском, элитном подразделении. То есть она по всем меркам поднялась, а если учесть ее стартовое положение, то изрядно.

Разумеется, ее по старой привычке иногда таскал к себе Кирьян и в таком случае, в профилактических средствах, чтобы не забывала, кто тут командир и кто она такая, заставлял идти по коридорам с подушкой. Конечно, иногда к ней заваливался и кое-кто из младших командиров, но от притязаний со стороны всякой мелочи, и тем более солдатиков, она уже избавилась.

Разумеется, она ненавидела свою жизнь, свою работу, все, что привязывало ее к этому миру. Она слишком много получила всяких оплеух, плевков в лицо и слишком часто ее насиловали, чтобы она еще задумывалась о положительном аспекте слова «любовь». Ко мне она тоже отнеслась хмуро, но выслушала внимательно. Она побаивалась меня, вернее, Глобулы, в личине которого я выступал. И это меня устраивало, помогало обойтись без проволочек.

Собаки оказались те же самые, которых натравили несколько часов назад на меня. Еще не все даже вернулись, пара поисковых отрядов еще гонялась за мной по местным лесам, которые иногда оказывались куда гуще и глуше, чем сибирская тайга. После открытия в XXI веке грибодрожжевых культур, которые человек мог усваивать непосредственно, я имею в виду зимовил и все его производные, когда выращенный на земле продукт стал чрезмерно дорогим, вся инфраструктура деревень и ферм практически заглохла. А значит, природа вернулась в места, временно, как теперь оказалось, отвоеванные у нее человеком.

По инструкции собак, не имеющих задание, полагалось держать в распрограммированном состоянии, что зампотехша и сделала, иначе она бы не служила тут. И все-таки, когда я подходил, мне стало не по себе, даже ладони вспотели, стоило представить, что могут эти закованные в броню звери, неуязвимые, сравнимые силой с экскаватором.

Они выглядели тем более сильными, что относились, кажется, к устаревшей модели. Таким количеством полимерных мускулов, стали и громоздкой электроники в Московии обходились лет сто назад, а в Харькове, оказывается, пользовались до сих пор. Или их выписали со складов времен Двухсотдневной войны, которые, по некоторым данным, оказались такими емкими, что иные ресурсы не были вычерпаны до сих пор.

В общем, я переборол себя, заставив думать о постороннем. Потом подошел к боку зверя, задрал заднюю лапу и принялся кодировать одного пса. Устройство кодирования было сделано там, где располагались гениталии нормальной собаки, и не по скабрезным соображениям, а потому, что в любом бою эта часть туловища оставалась наиболее удаленной от атаки противника и, следовательно, самой защищенной при любом раскладе, как говорят картежники. Иногда это определяет победу – защитить систему кодирования, не пустить в нее чужого.

У сержанта Глобулы знания и умения кодировать собак не было, но у солдата Штефана имелось, наравне с его умением видеть почти каждое устройство как схему. Так что я решил не мелочиться, да и оставшийся до всеобщей тревоги и моего раскрытия час времени подгонял.

Кодировать я стал с самого начала не на индивидуальный запах, которого, разумеется, не знал, а на тип существа. Многие программисты этого не знали, но по типу существа и провести операции легче, и пес работает быстрее, а значит, уверенней. Нужно только знать и помнить выраженные в цифровой форме феромонные типы целей, а я их помнил.

Правда, кодируя собаку по типу, вызвать задачу по уничтожению было невозможно, в таких случаях приходилось довольствоваться только поиском, но с этим я уже ничего поделать не мог. Конечно, ходили слухи, что кое-где имелись мастера-программеры, которые обходили это условие, но я так трюкачить не умел.

Итак, я настроил собаку на поиск и оживил ее. Глаза ее внезапно открылись, закрылись, снова открылись, в них появилось странное выражение почти живого существа. Разумеется, это было невозможно, никакие человеческие представления в отношении этих зверей не действовали, потому что изначально это были роботы, но… Может быть, все дело было в том, что теперь в стеклянных камерах «моей» псины горела слабая желтая точка?

Затем голова зверя повернулась, потом собака шагнула и тут же почти прыгнула. Мне едва удалось остановить ее, нажав на кнопку паузы на дистанционном пультике. Что бы делали такие неумелые программисты, как я, если бы не эти пультики? Потерять влияние над собачкой, сконструированной для работы в автономном режиме, просто. А вот напомнить ей, кто тут хозяин, нелегко. На этот раз я успел. Хотя что-то сделал неправильно. Чтобы исправить ситуацию, пришлось повернуться к зампотехше.

– Эй, лейтенант! – Она была в чине капитана, но половое превосходство Глобулы как бы давало мне право понизить эту тетку сразу на два чина. – Что я сделал не так?

Она, видимо, ждала, что меня постигнет неудача, сразу подошла и грустно, без улыбки отчеканила:

– На твоем месте, сержант, я бы заложила условие не удаляться больше чем на десяток метров и слушать обычные собачьи команды. Ну, знаешь – «к ноге», «сидеть», «лежать», «фас»…

Тогда я понял, что перебарщивать с демонстрацией своей образованности не стоит. К тому же я не был уверен, что сумею это сделать без проб и ошибок. Поэтому я прямо спросил:

– Поможешь?

Тетка снова подняла псине ногу, отодвинула пуленепробиваемый щиток, пощелкала по крошечным клавишам. Потом попросила меня дать образцы команд и голоса, которые останутся в памяти собаки. Я скомандовал, но, когда процедура почти закончилась, отодвинул зампотехшу и собственноручно поставил расстояние «поводка» не в десять, а в три метра.

Это я умел. Когда мы с собачкой уже направлялись к выходной двери, эта тетка негромко, но довольно решительно произнесла:

– Когда будешь возвращать пса, не забудь письменное разрешение от начальства.

Я повернулся и смерил ее взглядом:

– Вот, значит, как?

Она промолчала. Оказывается, она пошла мне навстречу. А я и не заметил, вернее, Глобула не замечал, что пользовался особым расположением этой капитанши. Жаль, у меня не будет повода ему об этом сказать.

49

К моему изрядному удивлению, собака перла на самую верхотуру здания, преодолевая в темпе марша бесчисленные лестницы и чуть не километры коридоров. Разумеется, в целях надежной обороны, никаких лифтов тут не было, только лестницы, да и то изрядная их часть убиралась в стены.

Это в самом деле было удивительно, потому что сенсы обычно любят закапываться в землю, любят подвалы, подземелья, пещеры, которые считаются более чистыми в биополевом плане. Я даже помню дискуссию криминологов, которые пытались рассудить, сколько в возникновении подземных поселений и городов этого стремления необученных, как их еще называли «диких», сенситивов и ментатов к пресловутой чистоте, а сколько подсознательного стремления скрыться от властей и государств.

Я и сам знал, даже со своим скромным опытом полуобученного сенситива, что в подземельях легче концентрироваться, потому что слой земли ослабляет давление чужих эмоций, самопроизвольных, но от этого не менее неприятных прорывов в твое сознание чужих судеб, гасит вкус отвратительных, самых сильных эмоций – гнева, жестокости, ненависти, мучительства других, более слабых существ.

И вдруг собака упорно тащила меня вверх… Вероятно, таков был приказ начальства, а именно Сапога или кого-нибудь из его подручных, которые по известной пословице составляли приход этого, с позволения сказать, попа. Разумеется, то, что ментаты отличались от обычных людей, не исключало желания их помучить как обычных солдатиков, лишь приспособленных для особенных заданий, но не более того.

Постов в округе было много, чуть не на каждом этаже стояли несчастные дурачки в кирпичных мундирах. Многие из них даже не имели смелости посмотреть на меня, то есть на сержанта Глобулу. Всем им было известно, чем такая дерзость оканчивалась на плацу, когда начиналась обязательная строевая муштра. Я еще раз порадовался тому, как мне повезло, что налетел именно на Глобулу, а не на простого лейтенантика, которого никто, конечно, еще не научился бояться и которому пришлось бы предъявлять не только пропуск, но и рисунок папилярных линий на ладони, сетчатку глаза или еще что-нибудь подобное. В самом деле, стоило мне нахмуриться, и очередной красномундирник торопился открыть двери, чтобы только не выслушивать приказ от всесильного сержанта.

К тому же меня выручала собака. Она так стремительно неслась вперед, что у каждого складывалось представление о спецраспоряжении, которое и отрабатывал Глобула, иначе все это становилось уж слишком непонятно. В общем, все получилось очень удачно, быстро и совсем не страшно, хотя я насчитал два десятка людей, которых мне придется по дороге назад, вниз, в «приемный» зал Сапога обезвреживать каким-либо образом. Или обмануть всех разом, хотя я еще не придумал, как лучше это сделать.

Собака добралась до двери последнего, кажется, этажа, остановилась перед стальной, расписанной под мрамор, дверью и поскреблась своими когтями, как живая. Не люблю все-таки я этих роботов. От них не знаешь, чего ждать – то ли самого обычного, собачьего поведения, внесенного в искусственные мозги чрезмерно аккуратным инженером, то ли она станет демонически быстрой, сильной и неуязвимой.

Итак, мы пришли. Я набрал побольше воздуха, подошел к двери и стал почти по стойке, поправляя чуть сбившуюся от бега по коридорам портупею… На самом деле, это лишь так выглядело. В действительности, я расстегнул кобуру своего служебного бластерка, который, конечно, был слишком слаб для серьезного боя, но я бы не прошел без сучка и задоринки все посты, если бы волок на плече «чок» или хотя бы автомат. В общем, я готовился к бою, должно же мое везенье когда-то кончиться, кто-то ведь обязан был меня спросить, по какому праву я тут оказался и что мне нужно?

Камера над дверью покрутилась, осматривая все закоулки дальше по лестнице, потом замок на двери щелкнул, и она отползла в сторону. Передо мной стояло двое автоматчиков. Один даже наставил на меня свой длинноствольный бластер, но стоял явно не на месте. С этого я и начал:

– Домил, где ты стоишь? Ты разве не знаешь, что по служебному расписанию…

Надо же, я внутренне усмехнулся, я «вспомнил» даже имя этого бедолаги, что значит – мобилизация памяти! Домил сделал шаг назад, чтобы оказаться на том месте, где больше соответствовал служебному расписанию постов, его бластер качнулся и отошел от моей не защищенной никакой кирасой груди на метр в сторону, а большего мне и не требовалось. Я выдернул свой бластер из кобуры и всадил Домилу в грудь струю плазмы длинной почти в треть секунды. Бедняга даже не обуглился, половина его веса попросту испарилась, превратившись в редкостно противный дым.

Второй застыл с раскрытым ртом на месте, он даже не пытался защищаться. Я направил раскаленный ствол на него и попросил:

– Открой следующую дверь.

Парень проглотил комок в горле и растерянно произнес:

– Не могу, пан сержант.

Почти тотчас я понял, что он и в самом деле не может. И вдруг взвыла сирена. Она голосила так, словно кто-то пытался сконструировать из нее шумовое оружие с энергией воздействия за двести децибел, но вот немного не дожал, хотя и совсем немного.

Я посмотрел на последнюю дверь повнимательней. Она была сделана уже не из каленой стали, а из пластодерева. Ее вполне мог бы разбить и рядовой робот, если бы он у меня был… Впрочем, у меня был такой робот.

Я посмотрел на собаку, которая выполнила свой долг и неподвижно, как изваяние, стояла у стены. Она должна была справиться. Второй автоматчик перехватил этот взгляд и понял, что он значит. Он вскинулся, пытаясь убить собаку, но, разумеется, опоздал. Собаки не любят, когда в них целятся, да еще так медленно и неловко. Один прыжок, сделанный почти с места, и лапы стального, почти стокилограммового робота просто размолотили грудь и шею бедняги. Его шлем покатился по полу.

Этот шлем мне очень понравился, я его подобрал и стал вполне старательно прилаживать на свою «репу». Лишь после этого я приказал собаке атаковать пластодеревянный рубеж вражеской обороны. И она попыталась его преодолеть… Все-таки устные команды гораздо лучше, чем всякие другие. Я сильно подозревал, что, если бы я в ангаре не перевел приказы только на себя, мою собачку уже давно бы обездвижили с какого-нибудь общего пульта контроля и управления. А так – ничего, она до сих пор действовала.

Дверь прогнулась под напором моей псины и стала трескаться. А когда я уже поздравлял себя с успехом, из помещения по ту сторону двери ударил пулемет. Это был даже не пулемет, а двадцатимиллиметровая скорострельная пушка, которая изрыгала столько огня и стали, столько взрывчатки и термитных снарядов, что не только тут же вырубила моего робота, но и вынесла дверь, и даже кое-где пробила стену за моей спиной.

К счастью, это была автоматическая пушка, она не очень признавала поражение противника, если он не переставал двигаться, а моя собака, даже получив изрядные увечья, стала механически биться, переваливаясь с правого бока на левый из-за какого-то конвульсивного, очень странного движения головы… Теперь очередь автоматической пушки ее не задевала, а проходила над псом. Я сделал в уме вычисление мертвой зоны и лег на пол, надеясь, что мне удастся проскочить под пеленой этого огня…

К счастью, по ту сторону двери не было ни одного живого бойца, иначе весь мой план оказался бы верным самоубийством. Он и так был почти самоубийством… Но лишь почти, поэтому я сумел не только улечься под огонь пушки, но и вытянуть вперед руку со своим бластером. Прицелился, как раненный первый выстрелом противника дуэлянт, затаил дыхание…

План-то у меня был простой. Я стрелял по пушке, надеясь заклинить поворотный механизм станины, чтобы суметь не только проползти вперед, но и скользнуть вбок от струи огня, которым пушка пыталась полить мою собаку. А попал в патронную коробку!

Взрыв прозвучал сначала нехотя, потом ударил еще раз, сильнее и более концентрированно. А потом ахнуло так, что меня даже проволокло по полу взрывной волной. Что такое было в патронной коробке этой пушки, я не знал, но, вероятно, что-то эквивалентное нескольким динамитным шашкам. По-моему, от взрыва не только вся аппаратура этой лаборатории ментатов вышла из строя, но даже стены башни отчетливо закачались. И бронебойное стекло треснуло, а один кусок, в половину квадратного метра, вывалился наружу. Такого я вообще не видел – чтобы такое стекло и лопнуло…

Все-таки я не доверял видимой победе. Кто-то из самых хитрых мог спрятаться в шкаф, или за удобный выступ стены, или в автоклав какой-нибудь. И пристрелить меня последним, но аккуратным выстрелом. Поэтому я очень внимательно прислушался. Потом снял шлем, снова послушал, на этот раз уже телепатически.

Ментаты молчали, их больше не было в этом мире. Остальные живые существа тоже не улавливались. Я заглянул в завоеванную лабораторию. Так и есть, ментатная аппаратура горела, изрыгая клубы темного дыма, насыщенного разнообразной органикой, десяток мужчин и женщин из обслуги, залитые кровью, отчетливо видимой на светло-голубых халатах и комбинезонах, лежали на полу помещения. В специальных жизнеобеспечивающих стойках три голых карлика с огромными головами обвисли на широких, телесного цвета поддерживающих ремнях. Множество проводов, отходящих от вживленных в их головы электродов, передавали на всевозможные дисплеи только прямые линии без признаков каких-либо биений или пульсаций. Да, взрыв оказался мощнее, чем я мог себе представить. Даже странно стало, как я-то уцелел, находясь всего в пяти метрах от него, хотя и за углом входного тамбура, и с шлемом на голове.

Впрочем, все было к лучшему. Если бы я знал, что тут не нормальные ментаты, а искусственные кибероиды, построенные на мозгах, выращенных в пробирке, я, скорее всего, не стал бы их уничтожать, а просто попробовал выключить на время. Хотя это опасно – оставлять таких врагов за спиной, но по мне, убивать этих уродцев еще хуже, чем детей.

И все же я слишком много времени тратил на несуществующие проблемы. Пожав плечами, побежал вниз. Теперь можно было напасть и на Сапегова, остановить меня ментально было некому.

50

Как я и ожидал, самым опасным местом оказалась лестница. Слишком узкая, петлявая, ненадежная. И на каждом углу так легко было подстроить засаду… К тому же всюду слишком много осталось часовых. Каждому из них, глядя в глаза, надеясь, что за время боя внешность пана сержанты Глобулы не сползла у меня с физиономии, я серьезно, почти торжественно говорил:

– Оставаться на месте, я пришлю к вам офицеров!

Солдатики дергались, но после этого распоряжения особых препятствий мне не чинили и даже расспросов не устраивали. И все-таки все очень легко могло сорваться, так что я даже удивился, когда вывалился во двор, а со мной до сих пор ничего не произошло. Я имею в виду, что никто не пальнул мне в лицо или в спину, не поставил под угрозой расстрела к стене, руки на затылок, ноги на ширине плеч, не перекрыл одной из громоздких, глухо закрываемых дверей…

Впрочем, очень-то торжествовать было рано. К двери, ведущей наверх, на башенку, бежали со всего двора десятки кирпичномундирных. Были среди них и ребята в черной форме тайной полиции, но этих было слишком мало, и не они тут, похоже, командовали. Конечно, у меня уже давно была заготовлена отмазка, но все зависело, как всегда, от того, насколько быстро соображали офицеры.

К счастью, как в каждой элитной части, офицеры тут были не очень. Стоило мне увидеть троих охранников, причем двое явно только что встали из-за стола и не очень твердо держались на ногах, я бросился к ним, словно сгорал от нетерпения отдать рапорт. Солдатики в красных мундирах посторонились, даже один в черном увернулся, чтобы не задержать меня ненароком.

Оказавшись в десятке метров от командиров, я заорал, стараясь перекрыть сирены, которые выли в имении, оглушая все живое на десяток километров в округе. Формулировка, правда, получилась не очень:

– Он у сенсов, они сцепились… У него полно взрывчатки!

Это сработало. Как-то сразу стало ясно, что мой скромненький бластер, который я еще на лестнице сунул в кобуру, и взрыв, своротивший всю сверхпрочную башню, – вещи несопоставимые.

Офицеры рванули вверх, солдаты, завидев знакомые фигуры, морды и затылки, тоже взялись за дело, то есть побежали мимо меня. Все героически доставали на ходу оружие. А я двинул в другую сторону, к приемной Сапегова, с местоположением которой меня уже ознакомил Кирьян.

По дороге, стараясь не очень торопиться, потому что был уже на виду, а мирового рекорда по спринту за Глобулой не числилось, я на миг задумался, как могло получиться, что после взрыва я осматривался в зале ментальной команды Сапегова, потом по коридорам бежал вниз, уговорил по дороге все встреченные посты, а охрана лишь подбегала к зданию с башней? Но потом решил, что ответ кроется в самом удачном для меня времени суток – перед рассветом любой человек и хуже соображает, и медленнее двигается. К тому же часть офицеров выглядела пьяненькой, а другая изрядно намучилась во время ночных погонь за пустотой. В общем, мне по-прежнему везло.

Я прошел через все посты, даже не глядя на постовых, глухо, решительно обрубая все поползновения задать хоть один вопрос:

– К экселенцу, с докладом. Срочно!

Так я дошел до «предприемного» зала с пятеркой солдатиков, четверо из которых блестели кирасами. Вот к этим с разговорами подходить было нечего. Они по-прежнему стояли неподвижно, глядя строго перед собой, но стоило бы мне проявить хоть видимость напряжения, как они мигом взяли бы меня на мушку. У этих не заржавеет, это не неуверенные тугодумы наверху, на этих только посмотри косо, сам потом рад не будешь…

Один из них стоял в своей кирасе, со скорчером в согнутых руках, прижимая его к груди затвором, около зеркала. Это было отменное зеркало, высокое и прочное. Я почти не сомневался, что оно прозрачно с другой стороны, но сейчас это было не главное. Я подошел к зеркалу и поправил форменный галстук, обвитый вокруг по-верблюжьи волосатой шеи, поправил волосы на лбу, кончики усов.

Потом я прыгнул на солдатика, врубил ему локтем в ухо, не выдергивая скорчер из чужих рук, направил на ближайшего же постового и через палец кирасника нажал на гашетку. Полоса дымного огня распорола зал и, выжигая чудовищный след на лепном потолке, уперлась в соседа справа. Того отбросило, словно бейсбольный мяч на подаче.

«Мой» постовой повис на моих руках лишь на долю мгновения, а потом стал оживать, пытаясь вырвать свое оружие, но я двинул ему коленом в пах… И промахнулся, он успел повернуться ко мне боком, уперся уже сильнее, и я впервые почувствовал всю мощь его искусственных мускулов… И тут он задергался уже от боли. Пара зарядов, выпущенных кирасником, который стоял по диагонали через весь зал, прошила его кирасу, словно жестянку. К тому же попадание отбросило нас, не выпускающих, так сказать, наш общий скорчер, к стене. Охранник стал обмякать, а я, прячась за него, хотя защитой он был теперь не очень надежной, ударил в ответ по тому из охранников, у которого оказалась такая хорошая реакция.

В общем, я попал. Вернее, получилось так, что я воткнул свою очередь в колонну, от нее посыпалась крошка, и тогда парень по диагонали через зал на миг замолчал, он не хотел или не мог палить, не видел меня из-за пыли от штукатурки и кусками стены… А я воспользовался моментом и вырвал из рук уже умершего охранника его «чок» и тут уже откатился под зеркало, чтобы пальба двух оставшихся ребят слепила их и мешала целиться.

Потом я выдержал истеричную очередь справа, почти небрежно, едва ли не спокойно, пальнул в ту сторону и навылет прошил охранника, который сдуру не спрятался за выступ стены, а почему-то выскочил вперед и стал просто изумительной мишенью. По нему невозможно было не попасть. Тогда я прицелился получше, выбрал момент и уложил паренька, который наконец выбрался из тучи посыпавшейся на него щебенки и попытался одним рывком спрятаться за другую колонну. До колонны он так и не добежал, два заряда скорчера практически оторвали ему ногу, а когда он плюхнулся на пол, оставляя за собой рассеивающееся в воздухе облако красноватой мути, смешанное с дымом, я добил его еще одним выстрелом, чтобы он не слишком страдал.

Потом я прокатился вправо, возвращаясь к убитому охраннику, у которого я отобрал скорчер. И вовремя. Едва я обосновался на новом месте, в мое старое лежбище ударил огонь последнего из оставшихся в живых охранников. Он прятался за небольшим выступом и верещал, как оглашенный. Тощий биоробот, который бросил свой пост у двери и пытался теперь со мной состязаться в пальбе. Вот это было глупо, лучше бы он не орал, не тратил на это внимание, а поточнее целился…

Естественно, я ударил в стену за ним, а когда он попробовал высунуться с другой стороны колонны, ударил на треть через ее диаметр. И хотя биоробот и в самом деле имел костяк из легированной стали, но все-таки у меня был в руках не бластерок и не автомат, а скорчер. И я давил на гашетку до тех пор, пока не превратил его в какой-то обугленно-кирпично-стальной винегрет, размазанный по стене.

Я победил, хотя и не сомневался, что победа останется за мной. Но когда поднялся, ноги подо мной вдруг подломились, и я в голос застонал от боли. Победа есть победа, но оказалось, что из левой икры выдран скорчером изрядный кусок мышцы, а правое плечо кровоточило так, словно я нес на нем только что зарезанную свинью. Это было печально, мне еще немало предстояло воевать, и раны были мне ни к чему.

И все-таки я был жив и мог работать дальше. А мои противники умерли, и их уже не ожидало в этом мире ничего нового, кроме похорон, этим я и утешился.

Подобрав следующий, не до конца пустой скорчер, я оторвал какую-то бледно-голубую ленту, которая некогда подчеркивала стальной блеск поперек груди одного из охранников, и перевязал плечо. Потом самовнушением унял, как мог, боль в ноге и посмотрел, что с ней произошло. Тут положение было получше, выстрел противника выдрал клок мяса, это верно, но он не затронул ни одну из приличных вен, и это само по себе походило на чудо. Жилы на ноге очень крупные, зажать их трудно, пришлось бы перетянуть всю ногу, а это значило, что я должен был умереть, потому что даже убраться отсюда, оставив Сапегова в покое, мне бы с недействующей ногой уже не удалось…

Еще не осознав, что делаю, я прокатился по полу и все время, пока катился, бил из только что подобранного скорчера… Скорее наобум, чем даже по чувству или на звук. И попал! Причем так точно, что, если бы попробовал повторить эту штуку еще раз, наверняка не угодил даже в нужную сторону, а тут воткнул остатки обоймы в одну точку, размером не больше четверти метра, точнехонько так, как нужно, чтобы подсечь любого противника, если он только не в сверхтяжелой броне.

Это оказался Кирьян. Что он делал тут, было непонятно. Я лишь знал, что начальник охраны оказался хитрецом.

Именно оказался, потому что «чок» разбил его на три куска. Я даже глазам не поверил. Оказалось, этот горлопан, драчун и едва ли не самый приближенный к Сапегову вооруженный служака никакой не человек, а всего лишь метандроид – смесь живого и высокотехнологичного. Своего рода замаскированный кибернетический вояка, каких изготавливают штучно, приближая образец к реально существующему прототипу, и стоит каждый примерно как батальон отлично вооруженных и обученных солдат.

Зато и выигрыш в таких случаях должен был перекрывать любые затраты, и почти всегда перекрывал… Только не в этом случае. Кажется, я понял, почему во всем этом лагере, именуемом секретной ставкой Сапегова в Московии, оказалось так мало технических средств разведки и защиты. С этим приятелем во главе охраны их бы просто забивали помехи, кто бы их ни регулировал и сколько бы времени он на это ни истратил.

Ну что же, все к лучшему, я и в этом оказался везунком. Я еще раз осмотрелся, подошел к разбитому чудищу…

И как мне удалось его переиграть? Ведь эти метандроиды куда лучше, чем просто андроиды, ресурсы которых все-таки ограничены механикой. Они используют преимущество живой материи или квазиживой, хотя какая между ними разница, могут сказать только врачи и специалисты по искусственной жизни. Может, все дело в том, что тут и не пахнет божественной душой, отсутствует нечто, что придает человеку не только вид, но и смысл существования?

Я толкнул его носком своего форменного сапога. Этот Кирьян и засаду-то устроил здорово. Пока я бился с охранниками, он стоял за зеркалом и ждал, пока я успокоюсь. А когда я вообразил, что всех одолел, подкрался через потайную дверь и выскользнул, словно настоящий змей…

Я оглянулся и посмотрел на непреодолимую дверь, ведущую к Сапегову. Труп биоробота перекрыл мне все возможности для форсирования этой последней преграды. Или нет? Я снова посмотрел на Кирьяна, на потайную дверь, откуда он выполз. И вполне определенная мыслишка зашевелилась в моих извилинах. И я стал надеяться, а вдруг да получится?

51

Первой и главной моей проблемой была неприступная дверь, у которой должен был находиться биоробот. Если бы он не хватался за оружие и остался в живых, может, я сумел бы его заставить открыть ее, хотя это уже сомнительно. Для того он и создан, чтобы не делать этого. Но проблему следовало как-то решать, и я, к своему удивлению, уже стал потихоньку ее раскалывать, то есть изобретать, как с ней справиться.

А вот вторая моя проблема вдруг возникла словно бы из-под земли. Причем в буквальном смысле. Я только-только осмотрелся, только подволок труп или, вернее, остатки Кирьяна к двери и стал обдумывать, где бы взять взрыватель, как где-то за внешними стенами имения заревели еще более мощные сирены, чем те, что вопили до сих пор. Я даже не сразу понял, что произошло. А потом догадался и с тяжелым предчувствием бросился в ту потайную дверку, откуда вышел метандроид Кирьян.

Как я и ожидал, это была комнатка, битком напичканная всевозможными схемами слежения. Были тут и мониторы дальнего обзора. И вот на этих-то мониторах вокруг имения на расстоянии километра, а местами даже ближе, стали возникать солдатики. Они имели черный, легко читаемый, привычный силуэт спецподразделения Очуркина, только их было много, очень много, и они не скрывались. Они шли почти правильной цепью, как при настоящей атаке, временами топчась на месте или сбиваясь в кучки – так их было много. Каждому дуралею было ясно, что между ними не проскользнет и мышь.

Я посмотрел на ряд других мониторов, отслеживающих по периметру не движение, а высокоэнергетическое оружие… Черные были отменно вооружены, у некоторых даже имелись тактические артиллерийские переноски. Это примерно то же самое, что гаубица, только с ней могла управиться пара накачанных и обученных ребят. Все это было очень серьезно.

Над всем этим ералашем кружили боевые вертолеты, бронированные крепости, которые только такими вот переносными гаубицами и можно было отогнать. На одном из вертолетиков, по-видимому, была установлена сирена, что-то вроде громкой связи на космическом корабле. Да и на обычном корабле, кажется, такая есть. Иногда этот сплошной, агрессивный вой стихал, и тогда над ночными полями, над имением, над всеми этими харьковчанами гремели слова, которые произносил странно знакомый голос. Я выбрал верньер настройки, покрутил его и получил то, чего хотел, – в моем маленьком, почти уютном убежище зазвучали приказы:

– Все выходят, подняв руки, без исключения. Проверка генокода, невиновные будут освобождены. Среди вас оборотень – солдат Штефана. Мы можем определить его только посредством фиксированного генокода… Всем прекратить огонь и выходить из здания.

Так я и думал. Джарвинов оказался не так прост, чтобы не играть против меня в атакующем стиле. А я-то думал, почему мои коллеги последнее время за мной не шибко резво гоняются? А они, оказывается, просто решили ударить один раз, но наверняка. Вот и ударили. Даже Сапегова не пожалели.

Или они с самого начала знали, что я удеру из харьковской тюряги, что вздумаю грохнуть его полосатое Всевластие, как он иногда себя называет в полуофициальных документах, и они меня прижмут? Таким образом, я выполню их задание, а они… Нет, слишком сложно. Да и ущерб этим убийством я теперь принесу тому же Джарвинову изрядный. Куда больше, чем если бы я сразу выполнил приказ и вернулся домой прежним, безупречным исполнителем, воякой Московской Директории, солдатом Штефана на службе у Охранки.

Дудки, я теперь другой. И я теперь изгой. И воюю на другой стороне, потому тут и оказался.

Я еще раз осмотрелся. Шансов уйти у меня практически не было, но у меня по-прежнему оставался шанс захватить заложника – Сапога. Впрочем, если моя догадка верна, и они им в самом деле готовы пожертвовать, то я в безнадежном положении. А если не готовы?

В общем, ладно, следовало работать дальше. Как говорила моя сержантша, придет будущее – будем смотреть, а пока – повоюем. Вот я и начал опять воевать.

Нет, в самом деле, в безнадежных ситуациях есть своя прелесть, например, перестаешь волноваться. И любой выход кажется удачным, все сразу хочется попробовать. Вот я и попробовал.

Выдрал один из мониторов из гнезда, у него на разряднике должно было возникать напряжение под двадцать тысяч вольт, этого должно было хватить. Потом выключил, нашел и подсоединил длиннющий провод. В этом царстве электронного слежения было все, чего только душа пожелает. Потом пробросил один из удлинителей, который нашел на полу, через потайную дверку к останкам Кирьяна.

Эти метандроиды – штука чрезвычайно мощная, энергетика у них за децитонну условного ВВ переваливает, разумеется, в свернутом виде, и если суметь ее инициализировать… Правда, простым взрывателем тут не обойтись, тут даже не каждый орудийный снаряд сработает, иначе эти ребята то и дело взлетали бы на воздух. А вот двадцати тысяч вольт могло хватить, по крайней мере я надеялся, что хватит.

Я разбил заднюю крышку монитора, присоединил проводки из нужной мне точки к большому, почти непристойному в своей оголенности цилиндру энергостанции метандроида, который у них всегда помещался в низу живота, проверил проводку и убрался в потайную комнатку. Если я что-то понимал во взрывах, то теперь мне следовало обеспечить укрытие. А так как выйти из этого зала, который теперь, после перестрелки с охраной, стал смертельной ловушкой для каждого, было невозможно, оставалось только надеяться, что эту комнатуху сделали на совесть. Я уже приготовился дернуть рубильник, как вдруг вспомнил, что почти безоружен. Служебный бластер в кобуре, на две трети разряженный, считать оружием не мог бы даже самый безоглядный оптимист, а я им на сегодняшний вечер не являлся – принимая во внимание численность противника и мое положение.

Поэтому я выбежал из комнатки в зал, разоблачил подходящего по габаритам и наименее пострадавшего охранника, натянул его броню, прихватил не совсем разряженный «чок», набросил на плечо лямку еще одного скорчера, на всякий случай, и снова бросился в свое убежище…

И тут прозвучал этот хлопок. От него с потолка посыпалась крошка, некогда бывшая лепниной, где-то далеко звякнуло стекло или стальные плиты, которые из-за своей массы могли звенеть, словно броня на крейсере. Я подбежал к мониторам внешнего обзора. Некоторые из них вышли из строя и демонстрировали серую дрожь фонового сигнала. Но некоторые еще работали и показывали, как «летучие» крепости Московии кренились в боевом вираже, заходя на штурмовку.

Я даже голову втянул в плечи, когда с ближайшего вертолета сорвалась ракета и полетела на монитор, потом по всему корпусу имения разошелся еще один удар. Я попробовал понять, что происходило. И понял вот что.

Во время стрельбы по охранникам мой защитный от телепатического контроля шлем слетел и куда-то укатился. На одном из вертолетов определенно находился ментат, который, невзирая на распоряжение начальства всех захватить, а меня вычислить проверкой генокода, начал стрелять, то ли пытаясь спасти Сапегова от плена и убийства, то ли…

То ли у меня была возможность от них удрать, которую я еще не осознал, не открыл, как не сразу открыли Америку. Я сбегал в зал еще раз, нашел свой шлем и еще раз качнулся от ломового удара по зданию.

В общем-то, эта работа – вычислить и увидеть меня в подземелье, попытаться подавить мою активность этими целевыми ударами сверху – даже заслуживала уважения. Неплохо придумано и, в общем-то, верно, могло подействовать… Только и я был не против. Пусть стреляют, пока я укрыт в этом подвале, здесь можно, при желании, ядерный взрыв переждать, не то что легкие ракетки.

В общем, я нажал на кнопку включения монитора, закрыв уши шлемом и приготовившись ко всему, даже, может быть, к мгновенной гибели, если перекрытия и стены этой комнатки окажутся слабыми…

Но я выжил, а вот двери, ведущие в зал Сапегова, расползлись, как гнилая кожа старого барабана. Да, все-таки умеют в иных мастерских оборудовать метандроидов подходящими зарядами.

С потолка и стен еще не до конца обсыпалась штукатурка, а я уже пролетел метеором через облако дыма и пыли в зальчик к полосатенькому, надеясь, что мой ментошлем прекрасно позволит мне прорваться через клемму гипнопресса, хотя я был на девяносто процентов уверен, что его и включить-то некому или он вышел из строя по причине бомбардировки с воздуха.

Как и оказалось, Сапегова в зальчике не было. И уже довольно давно, минут двадцать прошло. Зато в противоположной от двери стене зиял провал. Я сдернул свой шлем и протянул туда, в темноту, тонкое щупальце своего ментального внимания.

Этот провал являлся началом нижнего, самого глубокого яруса подземелья, лежащего под этим домиком. И по нему где-то далеко-далеко кто-то двигался.

Я рванулся к проему. Я почти не сомневался, что это и был искомый мной полосатый диктатор со своими телохранителями. Лишь одно теперь меня смущало, уж очень мало было времени, а подземелье впереди представлялось огромным, почти бездонным. Но его все равно следовало преодолеть.

Я поправил оба своих скорчера и потопал вперед, крепко надеясь, что не собьюсь со следа и меня не угораздит заблудиться. И еще я надеялся, что сумею хоть как-нибудь справиться с тремя мутантами и одной «змейкой», хотя остатки здравого смысла, которые у меня еще работали, утверждали, что это невозможно, тем более что я уже получил два весьма неприятных ранения.

52

Стены подземелья мне сразу не понравились, они были слишком… Никакие. Я их не чувствовал, не понимал, что из них было удалено, а что добавлено, не видел за ними никакого пространства, не знал, откуда может ударить засада и какой она будет. То, что она непременно будет, я не сомневался ни на мгновение.

Одно утешение только и нашлось во всем происходящем, что стены здесь уже не были чрезмерно крепкими, настолько непробиваемыми, что могли выдержать любую атаку. Разумеется, это было правильно с точки зрения инженеров. Им казалось – если противник дошел сюда, то особенно надеяться на крепость стен не приходится. Я был им за это благодарен. И даже двери, которые ребята Сапегова аккуратно запирали за собой, я выбивал скорчерами без труда.

Потом я почувствовал, что противник где-то рядом, но не стал на это обращать внимание, лишь чуть осторожнее входил в проломленные двери. Самое главное в погоне – не тормозиться из-за выдуманных страхов, из-за подозрения, что на тебя за тем углом устроена засада. Но и терять собранность – не к лицу солдату Штефана. Про нас ходят поговорки, что на нас, как на собаку, прикорнувшую поперек дороги, даже разогнавшийся велосипедист не сможет наехать. Глупая присказка, во-первых, какая собака спит поперек дороги? А во-вторых, кто будет пробовать налететь на солдата на велосипеде? Если уж наезжать, то на «Порше» с полуторатысячесильным двигателем.

Потом мне пришлось отбросить один из скорчеров, заряд в нем выдохся, а запасных патронов у меня в этой драке и не водилось. Вероятно, считалось, что охранникам они ни к чему или вид подсумков портил бравый вид тех кирасников, которые остались в зале с зеркалом…

Коридоры становились все уже, все ниже, без ответвлений. Это значило, что подземелье практически кончилось, остались только те ходы, без которых уже нельзя было обойтись. Это было по-своему хорошо, значит, Сапегов знал, куда убегал, и что ни говори, а это являлось косвенным подтверждением, что я не заблудился, не сбился с его следа, а действительно читал обрывки его ауры на стенах. Но в то же время это было плохо, потому что доказывало – у него есть план, и я его не понимал. Виновата была, конечно, конструкция стен, глушащая дальнее виденье, и моя неподготовленность.

Не следовало мне сегодня вечером нападать на имение – экспромтом, без соответствующего оружия, без детальных планов и подготовки. С другой стороны, они тоже не ожидали, что я так резво сюда заявлюсь… Разумеется, харьковчане не ожидали. А те, кто тихонько окружил этот домик кольцом солдат, кто придавил эту местность боевыми вертолетами, получившими самый решительный приказ, – эти как раз очень меня ожидали. Может быть, даже заждались… И я их не разочаровал – придурок самоуверенный.

В общем, что ни говори, а эту проблему мне придется решать. Разумеется, после того, как я разделаюсь с Сапогом. Или не разделаюсь, это уж как выйдет.

Потом я вдруг понял, что за стеной, как ни непрозрачна она была для ментального чтения, что-то да было. Я вернулся по коридору, посмотрел на белесую, нарочито чистую, словно бы глухую стенку. Отлично, это был какой-то из замаскированных тайников. Такие делают на случай атаки противника с противоположной стороны. Тогда бой может стать затяжным, требующим немало боеприпасов и прочих ресурсов… Да, не поскупилось мое бывшее ведомство на это сооружение, за что им и спасибо, на этот раз по-настоящему, от всего сердца.

Я прицелился из скорчера в стену, отошел наискось, чтобы осколки летели не на меня, и пальнул, потом еще раз, чуть не до конца обоймы.

Стена, конечно, как-то отодвигалась, но для этого нужно было знать пароли, тайное расположение панели управления, какие-то коды доступа… Я просто размочалил эту дверку и вошел через узкий, с острыми краями, но отчетливо дружелюбный пролом. Прошел и ахнул.

И чего тут только не было. И новенькая полевая форма, и скафандры высшей защиты, и оружие на все лады… Я переоделся в жаропрочные подскафандровые обмотки, потом напялил одну из самых тяжелых и надежных штуковин, которая иногда выдерживала даже попадание подствольника. Все-таки, как выяснилось, я очень боялся и «змейки», и вертолетов на поверхности. Вот только неизвестно чего больше…

Оружие я выбрал себе такое, что его не постыдился бы и Кинг-Конг. И в таком количестве, что мог, пожалуй, сдерживать некоторое время батальон легкой пехоты. Хотя, признаться, с тяжеловесами, которых все чаще на жаргоне военных называли «гоплитами», я бы, пожалуй, не справился, но при желании можно было и их попробовать – а вдруг не очень опытные попадутся?

Теперь дело пошло быстрее. Пролезать в пробоины между отсеками коридоров стало, конечно, труднее, зато я проемы делал пошире. Гранат не жалел, бил по две-три штуки сразу… Потом оказался в каком-то подобии пункта связи. Не удержался и пощелкал тумблерами. Они были стандартные, поэтому я даже без схемовидения сумел во всем разобраться.

Все мониторы наружного слежения, которые еще работали, свидетельствовали об одном – очаговое, крайне неуверенное сопротивление кирпичномундирников было подавлено. Видимо, не совсем умный обстрел имения с вертолетов заставил харьковчан предположить, что диверсия гораздо крупнее, чем думалось вначале, сразу после взрыва лаборатории ментатов, и они попытались посопротивляться…

Ребята Очуркина уже неслись по коридорам, обыскивая каждый закуток. Я поздравил себя с тем, что предусмотрительно закрыл за собой двери потайного выхода из бывшего главного зала, это их сбило со следа. На время, и даже не очень длительное, но пока у меня оставалась надежда.

Еще я включил план-схему на ту часть подземелья, куда направлялся Сапегов. И вот что увидел. Через пятьдесят метров от этого пункта был устроен один из технологических залов, последний перед очень длинным коридором, уходящим куда-то на север, причем на сотни метров, если не на километры. Настоящий подземный ход, хотя для меня – выход.

В этом зале находилось три живых объекта. Не составило труда сообразить, что это и есть та засада, которой я давно опасался, и что сейчас Сапегов на нее решился. Сам он, как показывала электроника, в сопровождении еще одного живого существа, скорее всего, «змейки», летел по длинному коридору, но с отставанием от своей более закаленной подруги, потому что между ними было, на глазок, метров двадцать. Я подумал и на всякий случай выключил свет в коридоре, по которому убегал Сапегов.

Меня это затемнение не касалось, в скафандр было встроено отменное инфракрасное панорамирование. А вот для Сапегова это будет неприятно, каждый знает, как напрягаются нервы, когда выключено зрение.

После этого я подумал, что неплохо бы приказать автомату открывать все двери на мой голос, но потом решил, что это займет слишком много времени, а Сапегов уходил все дальше… И пошел в зал, где притаились трое троллей, просто так, как пижон, без всякого камня в кулаке.

Кстати, эти тролли тоже не очень притаились. Там просто не было условий, чтобы притаиваться. Это была очень простая ловушка на случай прорыва противников со стороны длинного коридора. Возможность задерживать их тут заключалась как раз в том, что силы обороняющихся могли быть развернуты по фронту и доведены до двух десятков стволов, а наступающим приходилось подводить резервы по узкому, как я сказал, подземному ходу… Понятно, кто по всем законам тактики должен был победить.

Прежде чем высовываться в зал, я неторопливо прошелся по зигзагообразному коридору с моей стороны, чтобы убедиться, что тут не стоит какой-нибудь мины-ловушки. Мины не было, но сигнальная «квакушка» стояла – крохотный приборчик, начинающий истошно квакать, когда к нему приближалось теплокровное существо крупнее таракана. В своем скафандре я не очень разобрал, действовал ли он, но на всякий случай решил, что тролли обо мне уже знают.

Я еще раз представил устройство этого рубежа. Никаких потайных потерн, гнезд, бойниц или автоматических турелей в нем не было. Зато весь зал, как средневековая арена, был перегорожен высоким, почти по пояс, ломаным бруствером, за которым очень удобно могли расположиться стрелки. Впрочем, я тоже мог за ним спрятаться и даже увидел в этом свой шанс… Что же, и на том спасибо.

Я изготовил скорчер, потом отпихнул его за плечо… Что меня всегда раздражало в скафандрах – не очень четкое понимание, где и в каком положении находится твое оружие. Но делать датчики осязания на обычных армейских скафандрах и в самом деле дорого. В руки я взял обычный револьверный гранатомет. В его барабан я вставил гранаты, и оказалось, что из двадцати гнезд я могу наполнить только восемнадцать. Да, гранат-то я захватил меньше, чем нужно, а бежать за новыми было далековато. Поэтому я просто выставил барабан таким образом, чтобы восемнадцать выстрелов последовали подряд, без осечек, и высунулся из-за последнего перед залом поворота.

Тролли знали тактику не хуже меня. Они расположились у противоположной стены зала таким образом, чтобы бить в коридор, откуда я должен был выйти, в три ствола. Чтобы у меня не было возможности маневра, чтобы я не мог дергаться, а просто получил все их гостинцы разом. Но я был в скафандре, а они нет. И тогда я, внутренне помолившись, хотя уже не один год этого не делал, просто попер вперед, посылая одну гранату за другой, надеясь, что тролли сглупили и стали слишком близко от стены зала, и даже если я ни в одного из них не попадаю, то взрывная волна и осколки доставят моим противникам немало неприятностей.

Так я и шел, посылая одну гранату за другой, изо всех сил стараясь бить быстро, не очень даже прицельно… Получая три раскаленных очереди из крупнокалиберных автоматов, причем, мне казалось, большая часть патронов вколачивалась в мои доспехи с неумолимостью математического закона, взрываясь на поверхности, раскаляя броню до неимоверного жара…

Потом одна очередь, бьющая спереди, как фонтан, прекратилась. Я воспрял духом, но тут одна очень неудачная для меня очередь практически ослепила меня, едва не разбив забрало. К тому же у меня кончились гранаты…

Я упал на пол. Отшвырнул бессмысленный гранатомет, сволок с плеча скорчер. Выставил его вперед, переключился на инфракрасный экран, попытался хоть что-то определить в той мути фиолетовых, пурпурных и синих разводов, которая после стрельбы плавала в моей панорамке.

Одна из фигур неподвижно лежала у стены, видно, мое попадание отбросило тролля назад, а осколки от стены, как я и надеялся, посекли его сзади. Второй стоял на коленях, согнувшись, уменьшая для меня, насколько мог, угол прицела. Третьего видно не было.

Я вздохнул, прижал приклад скорчера к животу и пустил в скрюченного длинную очередь. Стрелять прицельно с панорамным забралом перед глазами нельзя, слишком близкие выстрелы и горячий ствол ослепляют, как и в усилителе зрения, поэтому я его как из шланга полил. Некоторая доля моих выстрелов легла перед скрюченным, он ответил прицельно, попал мне в плечо, скорчер дернулся, чуть не вылетел из латных перчаток, моя следующая очередь прочертила кривую дугу слева от цели, он опять попал мне в грудь, я чуть не упал, но теперь все-таки попал и в него. Он подлетел в воздух, разогнувшись, как перочинный нож, тогда я почти прицельно поймал его живот на острие своего огненного копья, и тролль рассыпался на множество искр. Со вторым тоже было кончено.

Я пополз по залу, соображая, что, не снимая шлем, не смогу определить, где находится последний из них. Но снимать шлем все равно не хотелось. Скорее всего, тролль подкрался к выходу в коридор, чтобы подловить меня, когда я попробую уже догонять Сапога…

Я лег на пол, вытащил бластер, который казался смешным и слабым в этой вакханалии убойной силы, быстро выставил его из-за края бруствера и пальнул веером, стараясь разом покрыть весь зал перед собой… Конечно, до конца довести свой трюк мне не удалось, последний тролль воткнул выстрел из своего «чока» в бруствер в четверти метра от моей руки. Он просто не поверил, что я лежу на полу плашмя, он надеялся, что я все-таки стою на коленях и пытаюсь выглянуть… Тогда его выстрел пришелся бы мне в голову.

Теперь я точно знал, где он находится. Если бы я был не в доспехах, я бы прыгнул вперед и пристрелил его в перекате. Но в доспехах этот трюк проделать невозможно… А почему, собственно, невозможно?

Я и прыгнул. Разумеется, он поймал меня, когда я еще не успел согнуться, так я и прошелся перед ним, как клоун, изображая из себя крутняка, словив почти всю его очередь, и сумел выстрелить в ответ, только когда закончил свой пируэт.

Он умер сразу, потому что первая же моя пуля раздробила ему голову… Но и я был хорош – горел, как танк, с этой последней очередью система выживания скафандра уже не справилась, хотя предыдущие попадания успешно подавляла. Бросив скорчер на пол, шипя от боли, я стал сдергивать с себя раскаленную, дымящуюся броню. Даже сползая с меня, она прожигала руки через перчатки.

Зато когда я все-таки разоблачился и вздохнул полной грудью, стало легче. Я натянул на голову один шлем, подобрал скорчер… Он был слишком горячим. Я перезарядил свое главное оружие и огляделся.

Тролли были мертвы. Белые некогда стены зала почернели, на них красовались кривые разводы от неточных очередей. В воздухе стояла отвратительная вонь сгоревшей плоти, без вентиляции она долго будет тут ощущаться. Потому-то мое ремесло показалось очень грязным, хотя я и победил. Этой мысли допускать было нельзя, резко вышвырнув ее из головы, проверился, не пострадал ли где вдобавок к прежним ранам?

Кожу саднило от ожогов, на груди, по-видимому, было полно синяков, на вдохе болели ребра, видимо, какой-то удачный выстрел противника сломал парочку. К тому же я не заметил, как перетек в свой нормальный вид, и хотя форму толстяка Глобулы я бросил, когда переодевался, повязки на ранах оставил прежние, и они теперь неприятно болтались. Видимо, снова пошла кровь, а заклеить раны антитравматической смолой в потайной комнатухе я не догадался. Хотя, если бы поискал, почти наверняка нашел бы там и аптечку.

В общем, дело обстояло не так скверно, как можно было ожидать, и куда лучше, чем у трех троллей, которые тут вообще умерли. Но направляясь к следующему коридору, я отлично понимал, что самое трудное мне только предстоит, потому что где-то впереди меня ждала «змейка».

53

Я бежал по коридору, не обращая внимания на углы и повороты, на темные закутки, кажущиеся подозрительными даже в панорамнике шлема. Сплошь и рядом я проскальзывал через такие куски пространства, которые при любом отношении к собственной жизни все-таки следовало бы исследовать, чтобы не напороться на ловушку, на автоматический пулемет или хитрую мину, поставленную «змейкой».

Причина была в том, что краем сознания я вдруг поймал момент, когда у ребят наверху возникло и укрепилось мнение, что я и Сапегов со своим последним воинством ушли в этот рукав подземелья. А это значило, что у меня оставалось минут пятнадцать-двадцать, после которых они прижмут меня к какой-нибудь стене и прикажут сдаваться. И никуда не денешься, сдамся за милую душу.

Надежда, что они будут исследовать какие-то ответвления коридора и потеряют на этом больше времени, практически не имела права на существование. У них было очень хорошее оборудование слежения, и они определяли, где прошел Сапегов, а следом я, без малейшего затруднения.

Поэтому я и несся, стараясь опередить тех, кто мертвой хваткой висел у меня на хвосте. Я так разогнался, что чуть было не налетел на харьковчанина с разбега. В прямом смысле.

Я вынырнул из коридора в какое-то расширение, скорее по привычке, чем из глубоких соображений, придвинулся к стене, раз уж получил такую возможность, и тут же услышал хлопок. Переливающийся, как всегда бывает в полной темноте, шнур бластера распорол воздух именно там, где я только что находился. И мой хваленый панорамник стал изображать остывающую плазму в воздухе как самый привлекательный для себя объект.

Я не очень нервно, но все-таки поспешно, откатился в угол, прижавшись к полу, как к единственной поверхности, которая могла меня хоть как-то прикрыть. Потом выставил скорчер и стал ждать, пока погаснут желто-зеленые разводы на прозрачной в обычных условиях поверхности моего забрала, которая и служила специальным экраном, совмещенным с тем, что я видел своими глазами. К сожалению, на этот раз своими глазами я не видел ничего, но очень надеялся, что и «змейка» ничего не видит.

Это было важно, иначе жить мне оставалось не слишком долго. Эта девица, холодная, бесшумная и безжалостная, попросту оторвет мне голову, и лишь когда я увижу мир глазами, повисшими в ее руках, без всяких признаков остального тела, мне станет понятно, что произошло. Главное, она была бесшумна, а я шумел. Я знал это наверняка.

Во-первых, я запыхался и никак не мог отдышаться, во-вторых, у меня стучало сердце, а это очень сильный источник помех для тех, кто умеет обострять слух, и наконец, я плохо держал равновесие, а потому не мог двигаться без стука ботинками по полу. К сожалению, я не догадался прихватить с собой из складика, где переодевался, малошумную обувь, и вот теперь должен был за это расплачиваться.

Кроме того, я был как бы изолирован от мира этим шлемом, не чувствовал возможного запаха не менее меня запыхавшегося Сапегова, не мог расслышать его команды, если он их отдавал, не мог засечь его телепатически, почти ничего не мог.

Молчание затянулось, выравнивание моего инфракрасного виденья в панорамнике тоже. Вдруг прозвучал еще один выстрел, в другую, чем нужно, сторону, но снова я не видел ничего, кроме сплошных разводов из двух самых несовместимых цветов спектра. Потом пальба пошла уже почти без перерыва.

Делалось это по двум причинам. Во-первых, Сапегов отлично знал, что я где-то поблизости, но все-таки не могу его достать, а значит, любой мой ответ на его пальбу лишь обозначит мое местонахождение, но ему никак не повредит. Во-вторых, он сбивал мое зрение, единственное, что у меня осталось…

Нет, решил я вдруг, не единственное. Все эти разводы в моем приборе сами по себе лишали меня ориентировки, но создавали отличный фон, на котором «змейка» должна быть видна, как силуэт театра теней на экране. Нужно лишь сделать так, чтобы выстрелы приходились куда-нибудь подальше, чтобы они размывались на возможно большем пространстве.

Я выхватил одну из ослепляющих шашек и швырнул ее в дальний угол зала. Почему я решил, что в том направлении имеется какой-то угол, я не знаю, это решается в бою без участия сознания, на инстинктах, и редко подводит, гораздо реже, чем размышления. Потом я отвернулся и прижал голову к стене, благо теперь скафандр не мешал мне согнуться. Потом ударил взрыв света, по залу прокатился слабый всхлип боли, вероятно, я ослепил «змейку»…

Судя по голосу, она была уже очень близко, может быть, в паре-тройке метров, но я ее все еще не видел. Мельком я даже пожалел, что выключил свет в подземелье. Состоялась бы обычная, вполне конвенциональная перестрелка… Вот только в конвенциональной «змейка» меня бы вполне хладнокровно пристрелила бы. Неуютно как-то становилось при мысли о дуэли с таким созданием. Это все равно что воду ножом резать…

Хватит, решил я, поднял голову и огляделся. Почти тотчас, как по заказу, Сапегов ударил из своего бластерка… И на фоне этого огня, направленного теперь куда-то вверх, наискось через помещение, в котором мы оказались, лишь чуть больше обычной жилой комнаты, я увидел ее. Она была ужасна, чудовищна… Словно комок водорослей, извивающихся в неуловимых, непостижимых мною течениях. И она безостановочно приближалась ко мне.

Я ударил из скорчера, чувствуя, что действую неправильно, что не только обозначаю себя, но и трачу, может быть, последние выстрелы в пустоту… Но палец не мог остановиться, он давил на гашетку, словно его свела судорога.

Потом звонко защелкал ударник в пустом стволе. Все, моя пушка стала бесполезной. Я швырнул ее через зал туда, где взрывался слепящий заряд, и с удовольствием услышал, как Сапегов пальнул в ту же сторону из своего бластера. Он решил, что я очень хитрый и не бросил световую гранату, а положил ее перед собой, чтобы сбить всех с толку и не дать осознать, где я нахожусь на самом деле.

При свете этих выстрелов я огляделся. И увидел… Ее. Она лежала в пяти шагах от меня, значит, когда я поймал ее своими выстрелами, она в самом деле была очень близко, может, на расстоянии сантиметров, а я и не знал. Она еще шевелилась, но в ее движениях уже не было смысла. Я вытащил свой бластер, с огромным облегчением прицелился и выстрелил. Ее голова с длинными, слипшимися то ли от крови, то ли от пота волосами перестала существовать. Я вздохнул и выпрямился.

Оказалось, я все так и сидел в своем углу, у пола, сжавшись, словно неродившийся эмбрион. Осмотрелся. Оставался еще диктатор, но серьезным противником я его не считал. И все-таки он уже стрелял из коридора метрах в сорока от меня, по-прежнему убегая в тщетной надежде спастись. Лучи его оружия больше не слепили меня, и сквозь зашкаливший панорамник я различил у своих ног «Варкуз» – жуткую штуку, которую держал в руках считаные разы. Вообще-то, это был однозарядный бластер, который бил всего на несколько шагов и действовал как объемная бомба, то есть превращал в пепел все, что находилось в шаре, примерно, двух метров в диаметре. Сила его заключалась в том, что от него практически невозможно было спастись, будь я даже в неповрежденном скафандре, от меня в нем осталась бы только запеканка, сделанная из человечины.

Я поднял инструмент. Это была бы для Сапегова очень легкая смерть, зато убедительная. Я пошел вперед, понимая, почему «змейка» хотела подойти ко мне поближе. И почему я все-таки уцелел. Если бы она вооружилась чем-то более дальнобойным, скорее всего, меня бы уже не было в живых. Меня спасли ее патологическая жестокость и самоуверенность.

Коридор вдруг стал глухим. Я понял это потому, что разобрал сопенье Сапегова, бормотание, ругань… А за поворотом увидел и его самого. Он стоял около большой стальной двери и возился, как полуночный взломщик, у панельки управления. Что-то у него не получалось. Чтобы он случайно не открыл эту дверь и не оставил меня в последний миг с носом, я прибавил шагу, мои шаги зазвенели, словно поступь командора.

Он вытянул в мою сторону руку, прищурился, как слепая курица. В этом приборе его лицо выглядело как оскал неведомого зверя. Потом он унял дрожь рук и спросил:

– Любовь?.. Люба!

Я поразился. Почему-то мне и в голову не приходило, что «змейку» можно называть человеческим именем, да еще таким… неподходящим.

– Значит, это ты?

Он все понял. Я подошел ближе, только сошел с возможной линии огня из его бластера.

Может, я совершаю ошибку, ту же, что совершила Любовь, то есть слишком приближаюсь к противнику, но мне уже хотелось его именно сжечь, а не просто застрелить… А еще рассуждаю о патологической жестокости своих противников!

На всякий случай я поднял и бластер, зажатый в левой руке. Я мог ранить его сейчас и лишь потом добить «варкузом». Но это было бы нечестно. Мне хотелось казнить его, а не просто расстрелять. И гибель от «варкуза» больше всего походила на казнь, принимая во внимание те средства, которые у меня имелись.

Когда до него осталось шагов десять, его палец на гашетке побелел… Затвор щелкнул, но выстрела не последовало. Магазин его пушки был пуст. Я опустил свой бластер, все складывалось хорошо, я мог казнить этого человека без трудностей.

Тогда он вдруг уронил пушку, уронил связку парольных магнитных карточек.

– Послушай, я знаю, за тобой тоже гонятся. Я могу вывести тебя отсюда, за этой дверью стоит коптер, один из лучших из моей коллекции… – Он вытер пот на щеках. – Я доставлю тебя, куда ты скажешь, и даже заплачу, сколько ты скажешь… Это же справедливо – жизнь за жизнь.

До него осталось шагов пять, но теперь его следовало отогнать от двери прочь. Мне не нужно было сжигать связку со всеми ключами и карточками.

– Если хочешь, – начал он опять, – потом начнем сначала. Ты за мной охотишься, я убегаю… Могу даже обещать, что никогда не трону тебя!

Он завыл от ужаса, сел на пол и стал бессмысленно скрести ногтями по полу. И почему эти палачи, все эти исторические садисты и убийцы не умеют умирать достойно?

Я подошел к нему, как футбольный мячик откинул метра на три в сторону, наклонился и взял ключи. Потом отошел на шаг.

– Я не хочу… – завыл Сапегов, но я уже нажал на спусковой крючок «варкуза».

Под сводами коридора раздался негромкий хлопок, не громче, чем от детской шутихи, бледно размазалась слабая вспышка, и от Сапегова остались лишь полусогнутые, сильно обожженные ноги и торс…

Из него, кстати, торчали какие-то проводки. И хотя харьковский диктатор был некогда настоящим человеком, можно было с уверенностью утверждать, что в последние годы жизни он был уже не вполне человеком. Такое бывает с подлецами, они тянут и тянут свой век, надеясь достичь бессмертия.

Может быть, эта кучка мусора при жизни была так жестока, потому что ничего не чувствовала, отдавая свои жуткие приказы… Хотя в истории нашей страны возникали и обычные люди, которые заткнули Сапегова за пояс по части жестокости и неуемной злобы. Земля такая, страна такова, система правления такова, что злодеи тут наверх даже не прорываются, а просто возносятся, как воздушные пузыри. И длится это, с маленькими перерывами, семь столетий…

Дверь я открыл после третьей попытки. И оказалась она в самом деле крепкой. Если бы харьковчанин в последние минуты своей жизни не очень нервничал и нашел правильный ключ к ней, я бы остался с носом, а он бы жил и жил себе дальше… Но, по крайней мере, на этот раз все получилось по справедливости. Хотя мне еще предстояло уйти от солдатиков Джарвинова.

54

Погоня Джарвинова, которая уже дышала мне в затылок, на треть состояла из солдат, на треть из мутантов всех мыслимых систем и комбинаций, а треть ее оказалась собрана из собачек. Причем это были псы улучшенной модификации, более мощные и защищенные, чем все остальные.

Если бы не эта последняя дверь, они бы меня настигли, просто взломав ее. Но дверь эта оказалась не только самой неподатливой при открывании, но и прочной. Когда погоня принялась долбить в стальную плиту из всего своего оружия, рикошетом посекло часть мутантов и собак, которым ведь не объяснишь, что нужно стоять в стороне, пока ребята из спецподразделения упражняются в стрельбе без цели…

К тому же, на мое счастье, погоня не сообщила пилотам вертолетов точное местонахождение подземного хода, они этого сами не знали. И когда я вывалился в последний, крайне секретный и очень удачно замаскированный тамбур, вертолеты крутились километрах в трех от того места, где меня следовало искать. К тому же я и от имения находился почти в трех километрах, а значит, никакая погоня солдатиков, оставшихся в сплошном кольце вокруг имения, мне не грозила, они меня даже не заметили.

В этом тамбуре, на самом выходе, как в хорошем гараже, услужливо стоял коптер. Вероятно, именно к нему и летел наш полосатенький диктатор, которому сейчас черти в аду пели свои песни… Также в соседнем шкафчике находилось изрядное количество всякого тряпья, самых разнообразных размеров, в том числе и безразмерное, которое могло подойти любому, от крошки типа «змейки» до гиганта величиной с тролля. Нет слов, как я был благодарен предусмотрительности Сапога, когда переодевался в эти шмотки. С ними шанс не нарваться на неприятность в городе существенно возрастал.

Переодевшись, я прыгнул в свое новое транспортное средство и попробовал быстренько оценить его. Машина оказалась – класс, из тех, которые не всякая полицейская тачка догонит. Вернее, почти никакая не догонит, зато я мог вытворять на ней что хочу, даже лететь задом наперед, поливая преследователей из двух автоматических пушек, встроенных в переднее крыло.

Осознав свои возможности, я возликовал. Все, твердило мое гоношистое предвиденье, я справился, сделал дело и даже вышел из ловушки. Но возможно, у меня просто кружилась голова от кровопотери.

Потом открыл люк, на котором в целях маскировки росли тоненькие березки и трава, вознесся сразу в воздух и газанул так, что ветер даже заглушил вой мотора. Направление я, конечно, выбрал самое безопасное – в город, домой, в Москву, великую трущобу и уголовное скопище, в котором каждый может затеряться если не на века, то до того момента, когда его устанут искать.

Пролетая над еще темными полянами, пригородными коттеджами, автострадами, на которых едва-едва появились первые мобили служащих, спешащих в свои конторы, к своим галерным колодкам, я попробовал думать. До того момента, как вертолеты сумеют меня догнать и врезать из своих спаренных орудий, у меня было минут семь-десять, и это время следовало использовать. От этого многое зависело.

Главное – на кого я нарвался? Я имел в виду не Сапегова, с ним было покончено. Почему-то я не сомневался, что тело, которое я поджарил в подземелье, принадлежало именно диктатору, а не защитной имитации, которую за деньги харьковских налогоплательщиков соорудили как раз для таких вот случаев, каким являюсь я.

Итак, Джарвинов, или кто-то более умный, организовал окружение имения, служащее резиденцией Сапегова. И соорудил системы слежения за имением, которые в тот момент, когда я начал действовать, находились под контролем Сапегова, но – и это очень интересно – даже высланные в погоню за мной солдатики в кирпичных мундирах ни на кого при этом не наткнулись. А если и наткнулись, то не подняли тревогу, по крайней мере, убегая, я ничего настораживающего не заметил. И своих вояк этот хитрый поднял именно в тот миг, который окончательно прояснил, что я тут, в ловушке, – не раньше и не позже. Что ни говори, а работу следует признать мастерской.

Пожалуй, Джарвинов так не мог. И мой старый командир Передел тоже. Да он никогда и не командовал таким количеством войск. А солдат в имение в самом деле нагнали от души, я бы не удивился, если бы узнал, что там был полный батальон внутренних войск по списочному составу до последнего штабиста.

Значит, это работа Нетопыря. Только он своими отточенными на всяких злодействах мозгами мог до такого додуматься, организовать и нигде не проколоться. Нетопырь… Я вздохнул, мне не хотелось с ним связываться. Если откровенно, я его боялся, понимал, что без крайне удачного стечения обстоятельств не сумею с ним справиться.

Я отключил свой мыслительный аппарат, потому что вертолеты уже подобрались достаточно близко, чтобы вмолотить в меня еще первые, пробные удары из короткодействующих ракет. Длиннодистантными выстрелами они работать не могли, иначе такая ракетка непременно залетела бы в город и вмазалась в какого-нибудь таксера, везущего почтенное семейство из ночного клуба, или в утренний школьный автобус… Нет, они будут бить в меня только наверняка. Даже то расстояние, которое нас разделяло, а сейчас оно приближалось к пяти километрам, все-таки мало подходило для прицельной стрельбы по такому маленькому, мощному и верткому коптеру.

Но вертолеты все равно принялись наседать, полагая, что существенно сократить дистанцию до города уже не успеют. И это было правильно. Первые небоскребы Долгопрудного всплывали на нас уже так решительно, что едва одна из ракет пролетела мимо меня, потому что я обманул ее резким переворотом через крыло вниз, к темной земле, где плотность дорог уже превысила разумную и начинала карабкаться на второй и третий уровень, она взорвалась в опасной близости от них.

Это говорило, что скоро погоне конец, устраивать воздушный бой между небоскребами, над утренними шоссе ни один разумный пилот не будет. Я даже не стал их дразнить ответным огнем, а просто показал, что выше этого, что переиграл их тактически. И оказался прав. Не успел я как следует понырять под эстакадами, уходя от других возможных ракет, как вертушки взобрались на эшелон в полтора километра, где еще могли вести за мной наблюдение, но уже не могли никак помешать, даже высотным коптерам, которые имели потолок около километра, и стали вести оттуда так называемое «пассивное преследование», которое очень мало чем отличалось от наблюдения астронома за звездами.

Поманеврировав немного, я приземлился у слияния трех скоростных шоссе у Бескудникова, где не было видно ни одного полицейского. Тут я притворился обычным городским лохом, что на моей тачке было весьма непросто, потому что она бросалась в глаза, как новенький «Порше», который почему-то еще не украли уличные «автораздевалы».

Неторопливо, с понурым видом я докатил до узла из трех станций метро и выскочил из своей машины, едва не угодив под колеса грузовика, который следовал за мной впритирку, потому что не ожидал ни этой моей остановки, ни того, что я выберусь из машины. То есть его шокировало, что я даже не пробовал искать стоянку, что в это время суток было еще не безнадежно, хотя поработать пришлось бы как следует.

Потом я шагнул на подземный эскалатор, но спускаться вниз не стал, а, доехав до площадки перед входом в метро, перешел на противоположную линию и поднялся на поверхность, к остановке местных мобусов, идущих на Сокол.

Мобус подошел минут через пять, и эти пять минут были едва ли не самыми неприятными за последние несколько дней, потому что вот-вот должна была нагрянуть полиция. А я даже не переоделся, даже не вывернул плащик наизнанку, чтобы сбить с толку случайного наблюдателя, даже не мог замаскироваться какой-нибудь непритязательной шляпой…

И все-таки я успел сесть в только-только подошедший мобус и уже из его заднего окошка увидел, как лихо, с мигалкой подкатила полицейская патрульная танкетка, из которой на мостовую высыпал полувзвод придурков со служебными короткоствольными бластерами.

Я уже отъезжал, стоя на задней площадке общественной колымаги, когда они, разделившись на два отделения, отправили одно вниз, на станцию подземки, а второе, воинственно выставив оружие во все стороны, окружило мой брошенный коптер. Некоторые, самые рьяные из них, даже попробовали отгонять любопытных, но это уже было от полного бессилия.

Я ушел, это было каждому ясно, даже этим служакам, если они хоть что-то понимали в происходящем, а не просто выполняли приказ. На этот раз я ушел по-настоящему, без дураков. И никакое дальнейшее преследование имеющимися в распоряжении Охранки средствами было невозможно, потому что подходящих для этого средств у них попросту не существовало.

Интересно, подумал я, сонно покачиваясь на моем любимом месте, над задним левым колесом, что Джарвинов скажет Нетопырю после этой ночи? Но даже это меня не очень интересовало, я просто хотел принять душ и уснуть. Нет, решил я, побоку гигиену, вымыться можно и потом. И уснул, прислонив висок к холодному, механически подрагивающему стеклу.

ЧАСТЬ III

55

Дозвонившись до Золотца, я дрожащим, не очень уверенным голосом предложил ей считать себя свободной от контракта, а потом на весь день завалился в кровать, пытаясь залечиться. С медикаментами у меня было худо, я не рассчитывал, что так все получится, а потому и не подготовился. Сейчас, как всегда в таких случаях, пожинал плоды.

Сначала я помедитировал, отключил сознание и попытался основательно подхлестнуть обмен автовнушением. Внешне это казалось простым делом. Расслабился, убрал из сознания все занозы, напряжения и воспоминания, а потом тоном, не терпящим возражений, продиктовал известные формулы, от которых раны должны зарастать на глазах, а пробитая, в том числе и ранениями, аура должна затягиваться, словно густая ряска на болоте.

На деле вышло не то. Расслабление никак не становилось сколько-нибудь полным, все время оставались на задворках памяти, почему-то именно памяти, какие-то складки, неудовольствия и облачка злости. А отвлеченные и возвышенные мысли плавно перетекали в пересчет собственных ошибок, совершенных в недалеком прошлом, а также и в весьма отдаленном, исправлять которые было уже не с руки.

Измучившись так основательно, как не измучивался и в тюрьме, я поднялся и заставил себя отправиться в душ. Стоя под струями, которые медленно, но почему-то все вернее окрашивались кровью, я рассмотрел наконец свои дыры. На вид они были не так уж и плохи. Но как всегда бывает от ран, нанесенных бластером, скорчером или любым другим высокотехнологическим оружием, по краям они обуглились, а это значило, что зарастать будут медленно. Правда, их можно было еще и освежить, то есть срезать омертвевшую ткань, а вместо нее налепить искусственные заменители, но это требовало квалифицированной помощи и серьезной медикаментозной блокады после операции.

Итак, мне требовались или медпомощь, или время. Но не было ни того, ни другого. От расстройства я стал перечислять, чего у меня еще нет. И пришел к выводу, что самым существенным, чего мне не хватает, является транспорт. У меня не было колес, не было никакой леталки, я был лишен маневра, а значит, беспомощен, как муха, которой оторвали крылышки.

Повалявшись на кровати после душа, я неожиданно для себя уснул. Но, к сожалению, ненадолго. Стоило мне неловко нагрузить правое плечо, как боль вернула меня в этот, отнюдь не привлекательный мир.

Вместо того, чтобы снова помедитировать, я просто включил визор – друга всех одиноких и заблудших, которым нечего больше желать, кроме как красивой женской рожицы на экране. Она выплыла, и надо же было такому случиться, вещала о награде… объявленной за мою поимку. Или за любую информацию обо мне. Сумма была такая, что я даже не поверил ей, решил, что ослышался. Но потом, чтобы не фиксироваться лишний раз на ерунде, попытался внушить себе, что после моих подвигов прошлой ночью могли бы назначить и побольше.

Я поднялся. За темным окном моего хилого, низенького особнячка начиналась московская ночь. Огромные тени высотных зданий, автострад и облаков наползали на эту землю, как проклятие неведомых колдунов. А может, и не колдунов, а просто всех людей, которых угораздило родиться на этой земле, которым предстояло еще тут прожить свои тяжкие, несчастливые жизни, которые непременно должны были тут умереть, потому что для них не было другого исхода. Скорее всего, к таким относился и я.

В общем, я решился. Принял кучу синтетических тоников, которые способны были облегчить мои страдания часа на три, но не больше, оделся в довольно непрезентабельный, потертый плащик из темной искусственной кожи и вышел на улицу. Из оружия я взял только то, что могло оставаться незаметным под моей хламидой.

Сначала я прокатился на такси в одно заведение, которое не гнушалось за весьма высокую плату подправлять таких бедолаг, каким нынче стал и я. После сорокаминутного изучения окружающей обстановки я пришел к выводу, что надеяться тут на что-либо бессмысленно. Я мог и ошибаться, но, по-моему, меня здесь уже ждали. И при первом же удобном случае вкатили бы изрядную дозу какого-нибудь мощного транквилизатора, после которого я очнулся бы уже в кандалах в подвалах родного учреждения. А это меня не устраивало – уж очень бесславным показался такой конец.

Перекупить этих ребят я, разумеется, не мог. У меня попросту не хватило бы денег, а в долг мне не поверили бы. Предпочли, как говорится, синицу в руках, а не журавля… Тем более что это была совсем не синица. Когда я припомнил сумму, за которую меня могли сдать, я стал всерьез обдумывать возможность, а не сдаться ли самому. За такие деньги это вполне имело смысл… К счастью, верх взяло благоразумие, бежать из внутренней тюрьмы нашей Охранки не удавалось еще никому, и скорее всего, нипочем не удалось бы и мне. Особенно в таком состоянии.

Потом я потащился в одну из известных мне бандочек, которая могла подлечить и приютить меня на время. Разумеется, потом они бы потребовали услуг, и немалых, но… Мне показалось, что это может того стоить. Оказалось, что нет, не может. Тут тоже готовы были действовать против меня, хотя, разумеется, отдали бы мне должное на всю ширину бандитского уважения – в конце концов, не за каждого готовы платить так щедро.

В общем, деваться было некуда. Исследовать город в поисках помощи и дружбы стало бессмысленно. Все, кого можно было посетить, сдали бы меня, раздумывая не дольше трех минут. Остальные, кого я не знал, предали бы еще быстрее. Я принужден был оставаться одиночкой. И победить, рассчитывая только на свои мозги и свой ствол, или проиграть, не рассчитывая практически ни на чьи дополнительные силы.

Потаскавшись по темным улицам еще немного, я купил очень слабенькую порцию «забора», который должен был снова изменить мой запах, принял наркотик. Превозмогая появившееся головокружение, забрел в какое-то грязненькое кафе, в котором было очень много черноволосых, темноглазых ребят совершенно непонятной национальности, и попытался сосредоточиться.

В общем, все было понятно. Мои противнички не хуже меня знали, в каком я состоянии. Также они примерно знали, что я должен предпринять, а потому приняли меры. Значит, я должен был сделать что-то такое, чего они ожидать не могли. Скорее всего, это было просто – мне следовало сделать ноги. И как можно дальше. Подумав об этом всерьез, я решил, что идея не плоха, вот только мне бы хотелось перед отбытием кое в чем удостовериться. Я просто не мог удрать, не проверив того факта, что мои бывшие коллеги поняли и приняли к руководству мое предупреждение относительно Валенты. И еще, пожалуй, мне следовало встретиться с Джином… В общем, удрать я не мог. Пришлось начинать думать сначала.

Я думал, думал, а потом, кажется, понял, чего мои противники не ожидают от меня. Они не могли представить, что я стану действовать как любитель… Или как охотник, ведь по их сценарию мне отводилась роль дичи. А вот в этом уже было рациональное зерно. Расплатившись с усталой до синевы вокруг губ официанткой, я вызвал такси и вышел на сырую темную улицу.

Услышав место нашего назначения, таксист попытался было отказаться от поездки, но я сунул ему авансом такую кучку купюр, что он умолк и, вероятно, молясь про себя, чтобы я не оказался маньяком, специализирующимся на таксистах, покатил в нужную сторону.

56

Такси дотащило меня до одной пригородной улочки, с которой, я знал, было почти совсем просто добраться до необходимого мне места обычным автоматическим мобусом. Это может кое-кому показаться невероятным, но в самых бедных, но еще вполне пристойных районах у нас ходили эти мастодонты эры безраздельного господства колесного транспорта. Не знаю, как кому, а мне они нравились. Правда, шалили в них больше обычного, но сейчас везде грабили, везде охотились на единственную незащищенную в нашей «Руссии» дичь – обычного человека.

В машине я очень скоро остался один, и последний пассажир – толстая тетка с антигравитационной тележкой, нагруженной какой-то снедью, – бросил на меня жалостливый взгляд. Она полагала, что я слишком глуп, и подозревала, что меня непременно ограбят. Я даже не стал ей объяснять, насколько она была права.

Я попросил автомат остановиться на шоссе, когда мы не доехали до светящихся в темноте домиков какой-то деревеньки, название которой я даже не помнил, и вылез на грубую, медленно остывающую после весеннего дня ленту шоссе. В округе было тихо и очень спокойно.

Я посмотрел на звезды, они иногда мелькали в просветах между реденькими весенними облаками, подышал свежим ветерком, налетающим с какого-то недалекого пруда. Я не был уверен, что проживу еще хотя бы три часа, но мир от этого не становился печальнее. Поеживаясь, не столько от свежести, сколько от болей, я потащился в лес.

Пешком я шел часа два и преодолел почти одиннадцать километров. В моем состоянии, да еще для ночного леса, это был совсем неплохой результат. Как я ни сканировал окружающую обстановку, всюду было тихо. Складывалось впечатление, что засаду как прием тактики еще не изобрели.

Разумеется, я не верил этому, проверял все по десять, пятнадцать раз, но с неизменным результатом – все чисто. Особенно я постарался, когда из леска, о котором до прошлой ночи даже не подозревал, вышел к сараю. Тут уже было все совсем мертво. А должно было выглядеть, как в муравейнике после того, как на него упал небольшой метеорит.

Как ни бился я, никаких следов противника обнаружить не удалось. Делать было нечего, я вошел в сарай. Разумеется, не просто так, а пробив доски хлипкой стены сзади. И хотя, если они подготовили засаду, ничего это не меняло, так мне было попросту спокойнее.

Трупы Березы, второго солдатика и тело Глобула, а может, и сам сержант, исчезли, байкер стоял на месте. Причем так спокойно, словно пустил тут корни и рос нетронутым последние две тысячи лет. Это даже меня как-то задело – до чего техника живучее слабой человеческой плоти. Сначала я походил вокруг него кругами, мобилизовав все свое схемовиденье. И оказалось, что мины нет. Это уже стало меня раздражать. Я не сомневался, что на самом деле они оставили для меня какую-то ловушку, вот только хотелось, чтобы она была одна и чтобы я ее все-таки просчитал… Но не было ничего, даже следа того, что обычно зовется биогенной наводкой угрозы, в просторечии – биополевым следом ненависти и угрозы.

Потом я решил, что у них тут действительно ничего не стоит, а состояние моей машины они снимают посредством некоторого сигнального маячка, который может быть установлен на одном из столбов сараюшки или на доске двускатной крыши… Насколько мне хватило зрения и мощности моего усилителя, этого тоже не оказалось.

Тогда я стал рассуждать здраво. Может быть, думал я, удар последует, когда я трону байкер? Может, они сделали не механический, а ультрафиолетовый спускатель?.. В общем, я толкнул мою машину, привязав к ней изрядную веревку и выйдя из сарая, но все оказалось отлично… Двухколесная машина рухнула, как стальная с пластмассой лавина, но взрыва не последовало. Уже обрадовавшись, я потащился к ней, когда вдруг почувствовал луч внимания.

Есть такая техническая приспособа, каким-то образом она прослеживает только живые объекты определенной массы. Что-то вроде узконаправленной камеры, которая присоединена к распознавателю объекта, который, в свою очередь, и включает некую технику уничтожения, как правило, тоже дистанционную. Этот луч внимания может работать даже там, где не действует ничто другое, и с потрясающей эффективностью – его не обмануть ни маскхалатом, ни измененной внешностью, ни каким-нибудь странным образом действия, например, «прикинувшись» в биологический скафандр, который сразу для любого постороннего превратит тебя в «тролля».

Я достал бластер и попробовал осмотреться в округе. С моими ранениями это получилось не очень, снова все выглядело спокойно, чисто и пристойно. Но в какой-то момент я вдруг почувствовал, что боль делается острее, когда я оказываюсь в этом не очень понятном мне луче. Поэтому я не рассердился, а вычислил это деревцо, используя раненое плечо, как локатор.

Дерево и было деревом. Высоким, раскидистым, плотным. По всей своей высоте оно звучало, как хороший, живой камертон, да им, собственно, и являлось. Я уже хотел уйти, как вдруг вспомнил, что именно в работе с живыми объектами силен Самойлов. Особенно в так называемой наведенной психографии на живые предметы. Это такая штука, которая создавала полевому образу куста недостающую ветку или превращала в ветку что-то еще, например ствол пулемета, причем очень натурально. Даже Кирлиановы фотографии свидетельствовали, что отсутствующая часть появилась как бы снова.

В общем, я стал подниматься, проверяя чуть не каждое свое движение всеми доступными для меня способами. И оказалось, что на высоте метров семи в дереве очень искусно, так что само дерево об этом еще не догадалось, было устроено дупло. Помолившись, чтобы не погореть на ерунде, я снял кору и в глубине его разглядел небольшую двенадцатимиллиметровую пушку с укороченным снарядным ящиком.

Такие пушки, только снаряженные большим боезапасом, очень широко применялись в московской регулярной армии. Она могла бить квадратами, но если постараться… Я пригляделся, поковырялся в еще не разряженной машинке убийства и обнаружил присобаченный сбоку электронный программер – крохотное устройство, которое в корне меняло поведение орудия. Если я правильно понял программу, первые десять выстрелов пушка должна была сделать в цель, а лишь потом перейти на пальбу квадратами, и могла при этом даже с теми патронами, которые у нее имелись, перепахать изрядный кусок окрестностей.

Заданный образ прицельного огня составлял человек на байкере. Или около байкера. Разница была существенной, я мог просто увезти свою машину, не заводя ее. Поэтому я посидел на дереве, подумал, как распрограммировать и вообще обезвредить эту штуку. А когда понял, что у нее нет никаких установочных мин или ловушек, стало жалко ее бросать.

Пришлось потрудиться, несмотря на потерю крови и постоянные боли в прижаренном плече. Но я спустился, из прихваченной с собой веревки сделал что-то вроде монтажного пояса, чтобы обе руки были свободны, и уже за полночь все сделал в лучшем виде. То есть ночь еще не завершилась, а я летел на своем байкере в город, вновь обретя колеса и кое-что еще.

57

Мужичок, который продал мне байкер, владелец конторы, что угоняла тачки за долги, сидел в своей конторе один.

Он чуть не упал со стула, когда я возник перед его столом, шипя от боли, потому что последние сорок метров к его владениям должен был ползти по проводу, а в моем нынешнем состоянии это никак хорошему настроению не способствовало. Поэтому я попросту спихнул его с начальственного кресла и уселся в него, словно именно это и было целью моего визита.

Лицензированный угонщик не протестовал. Он судорожно рылся у пояса сзади, где прятал, вероятно, пушку, но я посидел-посидел, потом улыбнулся. И он как-то тихонько стал оттаивать. По крайней мере, свой ствол не вытащил. Но и особым дружелюбием его лицо еще не осветилось, а это следовало немедленно исправить.

Заглянув под свой плащ и обнаружив там настоящие лужи крови, расплывшиеся по моей асептической майке, я поинтересовался:

– Чего так поздно работаешь?

Он следил за моими руками, но они были на виду, а кроме того, моя появление на нападение никак не походило.

– Мои-то угоняют тачки, когда стемнеет. Вот и сижу, чтобы в случае чего… К тому же, следует сказать, скорее еще рано, чем уже поздно.

Я сделал вид, что осматриваюсь, оцениваю его технику и даже одобряю ее, хотя после того, как пролез через все эти электронно-механические преграды, уважения к ней не испытывал.

– Знаешь, хорошая у тебя все-таки работа. Главное – полезная, нужная людям. Мне, например, она просто необходима, – я попытался отвлечься от боли. – Значит, так – поменяй обтекатели, чтобы машина как бы другой стала, поновей, что ли, или выпущенной после ремонта. Еще мне потребуются новые номера и документы. – Я попытался улыбнуться как можно дружелюбнее. – Плата, разумеется, по ночному тарифу.

Он смерил меня сложным взглядом, потом выглянул в неплохо освещенный двор. Машины там, конечно, не было, я не смог бы ее протащить через его охранную систему, поэтому его наивность меня позабавила.

– Ну, ты меня совсем суперменом считаешь. Я оставил байкер у ворот.

– Разбил, что ли?

– Считай, что разбил. Хотя те части, что ты снимешь с него, можно будет еще не раз перепродать.

Он вздохнул, пощелкал тумблерами на пульте у своего стола, и въезд в его двор залил ослепительный свет. Камеры на столбах завертелись, пытаясь «рассмотреть», что творится по ту сторону ворот. Потом он сделал что-то еще, и в воротах сбоку открылась узкая щель, ровно настолько, чтобы затащить мою машину внутрь.

Мы вышли из его офиса в мастерскую, через нее попали во двор. Он прошел через щель на улицу, выглянул, еще раз удостоверился, что засады там никакой нет, взял байкер за руль, вкатил во двор, закрыл ворота, нажав на какую-то крохотную кнопочку на их створках. Огромные стальные ворота захлопнулись с такой скоростью, что только звон пошел. Все правильно, в его ремесле умение и возможность быстро захлопнуть ворота иногда могла спасти от серьезных неприятностей.

Потом он проволок байкер в мастерскую, сходил в офис, выключил дополнительный свет у ворот, чтобы не разориться на счетах за электричество, и быстро переоделся в спецовку. Вообще-то, его действия для обычного человека были весьма рискованными – связался с каким-то незнакомым человеком, работает с ним глухой ночью… Но с другой стороны, если бы он не умел рисковать или был слишком пугливым, он не выбрал бы себе эту работу. И уж, конечно, никогда не преуспел бы в ней, а в его маленьком королевстве все выглядело нормально, бизнес шел успешно.

Он осветил мою запыленную, еще не совсем остывшую тачку, походил вокруг с видом оценщика, да он, собственно, и был им. Взглянул сначала на технические показания приборов, потом вскрыл закрылки, пнул ногой по колесам, внимательно осмотрел антигравитационную шину, все было в порядке. Потом, словно бы опомнившись, поднял заднее сиденье и мельком заглянул в багажник. И тогда на него напал легкий столбняк, минуты этак на полторы.

Полез-то сюда он совершенно автоматически, на случай полицейской проверки. Или наоборот, чтобы знать, что отмазывать в полиции. То, что его ребята угоняли тачки по просроченным долгам, было нормально, право собственности нового владельца на машину должно было восторжествовать. Но вот если к этому кто-либо из них хотя бы случайно прихватывал что-то ценное, что оставалось в багажнике, то возникала дилемма… В некоторых случаях за это можно было пойти под суд, как после заурядного воровства, а можно было поживиться, если бывший владелец ничего не мог бы доказать, или можно было и вовсе поступить по справедливости – вернуть обворованному должнику случайную вещь и даже не потребовать за это вознаграждения.

Но у меня-то там находилось не что-нибудь, а пушка, которую я не без старательности выволок из дупла. И это было уже не просто так, кому-то более нервному, чем этот парень, могло показаться, что он стал свидетелем крайне неприятной, опасной, чреватой осложнениями ситуации.

Все-таки я его переоценил. Он побледнел так, словно проглотил живую крысу, и почти четверть часа, что работал, старался на меня не смотреть. Но для меня во всем происшедшем было одно хорошее – за все время работы он больше не задал ни одного вопроса, вообще не произнес ни слова, сам все поменял и подогнал новые обтекатели так ловко, словно они тут всегда стояли. Вот с номерами он подошел посоветоваться, но я как-то обмяк в этот момент, почти задремал, и он даже с этой задачей справился на свой лад.

Потом ушел в контору, и я услышал оттуда тихое зуденье специального, весьма недешевого принтера. Звонков и вызовов полиции не было. Не щелкала также кнопка экстренной помощи или чего-то подобного. Я не сомневался, если бы он проделал что-то в этом духе, аура его потного, измазанного маслом и графитом тела мигом изменилась бы, и я бы все понял, даже находясь за бетонной стеной… Но он ничего такого не делал, и волноваться причин не было.

Когда он вышел с бумажками, я уже воспользовался его заправкой, чтобы ближайшие несколько дней не думать о такой мелочи, как топливо. Он подошел ко мне, глядя себе под ноги. Я порылся в бумажнике и достал две полутысячных купюры, причем общерусских. За такие деньги можно было не то что обтекатели с номерами, но иные из его тутошних тачек прикупить.

Он увидел деньги, вздохнул со странной смесью облегчения и досады. Подумал, потом взял грязными после работы пальцами только одну из купюр. Посмотрел на меня в упор, глаза у него были усталые, сонные, с опухшими веками, почти пьяные. И все-таки в них появилась какая-то слабина, он попросил:

– Я возьму одну, только обещай, что больше тут не появишься.

Тогда я довольно решительно выдернул у него из рук измазанные документы на якобы новую свою машину, а вторую пятисотенную засунул за пазуху его комбинезона.

– И рад бы тебя утешить, но знаешь… – Я развернул байкер к выезду. – Это как получится. Открывай ворота.

Он опечалился и пошел в контору открывать ворота. Но тут уж я ему помочь не мог, не люблю обещать, если не уверен, что сумею выполнить.

58

Дорога домой теперь казалась мне журавлиной песней, разумеется, радостной, когда птицы возвращаются из жарких стран. Вот это номер – я никогда не видел журавлиного клина, никогда не слышал настоящего, а не имитированного по видео курлыканья, а все-таки сравнения и мышление остались природными, словно я только-только вывалился из пещеры, поднялся на задние лапы и надумал поднять голову к звездам, вместо того чтобы как нормальный неандерталец искать еду на земле.

Отвлеченное внимание сподвигло меня помимо чудес метафорики еще на одно соображение. Вдруг мне показалось вполне разумным заскочить в наш с Валентой особнячок и посмотреть, как там. В чудеса, разумеется, я не верил, но меня неотступно грызло неизбывно русское – а вдруг?..

Я прикинул крюк, который должен был для этого сделать, и вполне разумно сократил пару раз путь напрямую, через пустоши и луга, что с полным баком, то есть со всеми ресурсами хода, было для моей тачки парой пустяков, и поднажал на газ. Благо ночь еще не кончилась, и шоссе было таким свободным, что даже скорости не хватало. Правда, меня могли подсмотреть вертолетные инспекторы сверху, но за мной и так охотились, парой остолопов больше, парой меньше – какая разница?

При подъезде к нашему коттеджному поселку скорость я, правда, скинул. Это было вызвано тем, что, с одной стороны, хотел проверить, не ждет ли тут меня кто-нибудь, а с другой, привлекать к себе внимание теперь было глупостью. За пару улиц до нужного мне поворота я выволок из багажника усилитель зрения, поднял забрало шлема и принялся осматриваться, словно квартирный вор, выбирающий объект для «работы». Потом вообще достал прицел от пресловутой пушки, его следовало бы подзарядить, но он еще действовал, только экран светился чересчур тускло, и к тому же очень уж долго устанавливал вид помещений даже через не самые крепкие стены, из которых были построены окрестные дома.

Все было пусто. Дом казался очень темным, холодным, неуютным, словно его давным-давно, еще пару веков назад, оставили люди, и в нем поселились одни привидения. Собственно, для хорошей засады так и нужно.

В общем, и в соседних домах было так пусто, словно на мир преждевременно опустилась зима, которая даже после глобального потепления все-таки оставалась русской. И людей, которые попались мне на глаза, было даже меньше, чем в подземке об эту же пору, то есть почти никого. И среди тех, кто валялся в своих кроватях – а видел я их сейчас отменно, – не могло быть ни одного боевика, только настоящие местные жители. Во-первых, так удачно даже у нас не маскируют, а во-вторых, пусть они все были джарвиновскими соколами, со мной им было не справиться.

Тут было что-то еще. Я понимал это буквально всей кожей, всем, как говорят хохлы, ливером. Поэтому, несмотря на скорое утро, я не торопился, а устроился на удобном сиденье своего байкера и принялся размышлять. Сначала я решил, что Нетопырь меня вдруг зауважал, и по-настоящему, а не только для вида. Это радовало, потому что внушало надежды, и огорчало, потому что теперь он готов был играть свою партию осторожнее. Хотя, в общем-то, пора, я в самом деле пока делал такое, чего не всякий смертник сумел бы совершить, только, в отличие от него, до сих пор оставался среди живых.

После этого глубокомысленного вывода я решил просто войти в свой дом и проверить, насколько оказался прав. Потом еще раз проверил своим прицелом все, что можно, еще раз убедился, что даже в соседних домах пусто, и вкатил байкер на задний дворик, прямо на газон. При необходимости уйти быстро я, разумеется, не мог бы, слишком легко я попадал с такой парковкой под огонь, но перестраховываться, когда никакой противник не обнаружился, тоже не хотелось. Трусость – это как наркотики, начнешь принимать помаленьку, а потом не успеешь оглянуться, как прилипнет к тебе эдакое… И отвыкать будет очень сложно.

В дом я вошел, конечно, испытанной дорогой, по стенке, через окно. Еще раз проверился, в доме было на самом деле пусто. Так пусто, что я опять призадумался, что же это могло значить? Решил добрести до арсенала, добрел, и ничего не случилось. Если, разумеется, не считать того, что в моей холеной и тщательно оберегаемой оружейной не оказалось ни одного ствола. Даже капсюли к старинным охотничьим самопалам почему-то исчезли.

В общем, скорее всего, это было сделано от разочарованья, что меня никак не удается прихватить, но может, и еще с каким-то смыслом. Потом я время терять не стал. Дотелепался до автомеда, убедился, что он функционирует, и стал раздеваться.

Только сейчас, когда я принялся расстегивать «молнии» на всех своих шмотках, когда сдергивал залитую кровью до пояса майку, вдруг понял, как устал, как измотан, как серьезно изранен. С привычным вздохом удовольствия, за которым я прятал обычный ужас перед неизбежной, обязательной болью, доставляемой врачом, я улегся на операционный стол, недрогнувшим голосом приказал умной машине залечить, зашить, взбодрить и…

Я успел слететь со стола в самый последний миг. Когда надо мной нависли три револьверных манипулятора с кучей самых разных медицинских причиндалов. Автомед, у которого, как у всех относительно дорогих моделей, был встроен голосовой вывод от его интеллектуального процессора, даже запротестовал тоном недовольного чаевыми таксиста.

Но я был все еще его господином, поэтому приказал заткнуться и открыл ему крышку. Потом неторопливо, как это уже разок опробовал сегодня ночью с пушкой в дупле, стал проверять весь набор автоматики, механики, все ампулы, которые в него был заряжены, все анализаторы и прочее… Заняло это часа четыре, на улице даже занялся робкий, серый рассвет. И измучился я так, что уже не рад был, что идея использовать автомед вообще пришла мне в голову. Зато я нашел.

Три разных метода умерщвления. Инъекция чего-то, по сравнению с чем яд кураре – детский леденец, запрограммированный удар скальпелем по яремной вене и очень мощный психотропный препарат, которым автомед должен был мне разбавить кровь. Разумеется, после этого несложного трюка включалась тревожная система, вызывая людей Джарвинова, а вернее, Нетопыря с той шайкой, которая после всех передряг у него еще имелась.

И то, в итоге я вовсе не был уверен, что обнаружил все ловушки, уж очень сложной была эта машина, слишком много в нее было понапихано, а из методов анализа я мог использовать главным образом стандартные, основанные на его встроенных функциях самоидентификации и тестирования, и лишь крайне изредка прибегал к своему схемовиденью… У меня осталась масса сомнений, и все-таки под аппарат я лег. Возможно, это звучит слишком тривиально, но у меня в самом деле не было другого выхода.

Зажмурившись от страха, что пропустил что-то и вот сейчас умру или окажусь настолько беспомощным, что даже смерть покажется милой шуткой перед последующим, неминуемым пленением, я приказал этой машине заштопать меня по минимуму. Давать более сложные приказы я опасался, хотя это было, скорее всего, глупо. Если уж лег под его инструменты, то можно было доверять…

К моему удивлению, автомед справился с делом довольно эффективно, не только не убил меня, но даже сумел обойтись без особенно болезненных приемов. Это было здорово. Хотя недостаток крови, недосыпание и нервное перенапряжение, конечно, не следовало снимать слишком крутыми средствами, а следовало исправить обычно – сном и отдыхом.

Когда я поднялся, то почувствовал себя просто другим человеком. Напоследок я приказал своей собственности не просто блокировать, но удалить все негодные препараты, восстановить неисправную часть программы и ждать моих и только моих дальнейших появлений. А вот на Валенту он не должен был реагировать вовсе. Как бы там ни было, ребята Нетопыря могли восстановить свои ловушки, и если Валента попробует сделать с помощью машины маникюр…

К сожалению, это навело на другие грустные мысли. Когда я вышел во двор, проверился и, убедившись, что все спокойно, покатил знакомой дорогой к залитому искусственным заревом городу, у меня и в мыслях не было оказаться дома, то есть в особнячке на Соколе. У меня были совсем другие цели.

59

Такое у меня бывало не часто, но все-таки бывало. Вдруг наступало отвращение к тому, что я делаю, да не простое, а настолько острое, сильное и всеобъемлющее, что едва удавалось погасить волны дрожи, которые у нормальных людей возникают при виде чего-то гадкого, тошнотворного.

Как правило, это существенно ослабляло все достижения, которые я культивировал в себе, должен был культивировать, чтобы выжить, не рефлексировать, не просыпаться по ночам в холодном поту и муке кошмаров. И вот такой приступ наступил, потому что реальная опасность, как теперь мне почему-то казалось, висела над Валентой.

По сути дела, это было неправильно, вернее, это было не по правилам. Почему-то я полагал, если предупрежу ту сторону, что чего-то не нужно делать, то они послушают. Такое уже бывало, это считалось одним из законов – не трогать родных, не нападать на семью. Конечно, и из этого правила существовали исключения, но редко. Этот закон чтили самые отпетые уголовники, самые жестокие и безжалостные сволочи. Иначе вообще все теряло смысл, оставалась только бесконечная, непроходимая кровавая пелена, а этого было слишком много почти для каждого, кто вынужден был, согласно своей профессии, убивать.

И вдруг, пришло мне в голову, они сделали так, что все, кто должен был оставаться за пределами схватки, подверглись опасности. Вернее, должны будут умереть обязательно. И это все ставило с ног на голову, придавало этому миру слишком резкий, контрастный вид, как на искаженной фотографии. К такому я не привык и не хотел привыкать. Потому что тогда даже перед собой у меня не будет оправдания, останется только убийство, даже не для выживания, а именно – как средство жизни.

Да, если бы Валента вдруг попросила автомед дать ей снотворное, или порезала палец и предложила предательской автоматике залить ранку каким-нибудь антитравматиком, или еще что-нибудь… Она бы умерла.

Значит, они ее уже списали. Они что-то придумали про нее, она уже не числилась в их бухгалтерии. Это было не так, как обычно думали ребята даже из моей группы, из нашего ведомства заказных убийств и преступлений, совершаемых якобы от имени этого крохотного образования – Московии. Мы никогда не убивали человека только потому, что он механически попадал под наше внимание. Мы старались убивать, решая некую проблему, охотясь за человеком как за функцией.

Или я все приукрашиваю? И случалось убивать нам просто потому, что кто-то подвернулся под руку? М-да, наверное, случалось, но… Я не знал ответа. В любом случае, если бы мне можно было не прихлопнуть кого-то, как таракана, случайно оказавшегося под каблуком башмака, я бы не стал этого делать. А они, похоже, решили, что именно такое поведение будет разумным.

И все-таки, что ни говори, в этом было слишком много другого, не того, как думал наш командир Передел, мой бывший приятель Мелкович, моя подружка Лиана, да и остальные боевики, даже Лапин-старший, разумеется, до того, как я его убил. В этом было слишком много от политики, от людей, которые отвыкли видеть за именами персоны и судьбы, для которых все, что только привлекало их внимание, можно было формализовать в бумажки докладов, в кодовые обозначения, схожие с обозначениями очень далеких звезд, которые, может быть, и не существуют уже, до которых никогда не дотянется не только воображение, но даже хваленый человеческий рассудок.

Это было решение, принятое Джарвиновым. Именно так, даже не Нетопырем, а моим главным врагом, основным противником в этом деле. И это было плохо. По сути, я мог бы и не трогать теперь Джарвинова, мстить – это для дешевых сценаристов, у меня не было желания подставлять голову ради сомнительного удовольствия мести.

Но если с Валентой могло что-то произойти, значит, она для них уже не посторонний человек, которого можно оставить в покое, а одна из мишеней, может быть, приманка для меня, может быть, возможность косвенной мести. Значит, мне придется их убирать, просто ради того, чтобы больше никому не пришло в голову замахнуться на мою жену…

И тогда среди мчащегося на меня ветра, свистящего за тонкой, хрупкой преградой шлема, я расслышал печальный всхлип. Конечно, это втягивал воздух я сам. Это означало, что я уже знаю ответ на все вопросы, которые ставил перед собой, которые начал задавать себе, едва сошел с трапа самолета на Московскую землю. А именно – они имели возможность до нее добраться, а значит, добрались. И то, что я намеренно не пускал в свое сознание как одну из возможностей, как самый страшный и трагический прием моих противников, оказалось просто страхом за другого человека, а может быть, и страхом перед своим воображением, своим умением строить те же комбинации, всегда оканчивающиеся одним и тем же – смертями, трупами на асфальте или на полу, кровью, капающей из рассеченной плоти, или обгорелыми, изувеченными останками, в которых так мало оставалось от человека.

Стоп, я делаю именно то, на что мои противники и надеялись, когда взялись за Валенту. Они же взялись за нее, не так ли? А я не проверил их, не лишил возможности сделать именно этот ход, значит, я оказался слабее, чем подозревал. И сейчас мучаюсь, теряю энергию, позволяю эмоциям слишком сильно влиять на планируемые действия…

Это соображение сразу привело меня в состояние, которому я должен был следовать до конца, даже когда дело коснулось Валенты, состояние, которое я вообще не должен был терять – холодного, ясного, расчетливого, безэмоционального просчета возможных ходов.

Они хотели, чтобы я расплылся, потерял хотя бы часть воли, чтобы я задергался. Ну что же, они этого не получат. Перед самой Окружной, которая уже имела местами почти по десятку этажей разноуровневых развязок, я успокоился окончательно.

Война, а я уже и забыл времена, когда бы не воевал с кем-то по заданию нашей Охранки или по другим причинам, была слишком горячим делом, чтобы с ней вообще не испытывать эмоций, страхов и боли. Но всегда побеждает тот, кто умеет «переболеть» в промежутках, например, на пустынном шоссе. И будет готов к своей гребаной работе, когда доберется до места. Как бы плохо ни выглядело дело, как бы скверно все ни казалось.

А все было плохо, очень плохо. Но я уже был готов к тому, что могло получиться еще хуже, включая самые скверные варианты. А значит, я был готов спасать ситуацию и делать это наилучшим образом. Я знал, что сумею этого добиться, я катил к нашей бывшей городской квартире. Именно там должна была находиться моя жена, или то что от нее оставили эти скоты.

60

Вокруг дома, разумеется, все было очень мирно. Никаких признаков слежки не виделось даже на очень приличном отдалении. Никаких фургончиков, подозрительных приборов на столбах, видеокамер, поставленных в дополнение к тем, что всегда стояли от районного департамента мониторинга и наблюдения за улицами. Но где-то они все-таки были, и очень близко.

Я бы их обнаружил, если бы у меня было больше времени, но как раз с этим, как всегда, было плохо. И разумеется, я не должен был светиться, не должен был показываться там и в таком виде, чтобы эти пресловутые камеры «схватили» меня чересчур основательно. Я не сомневался, что как бы ни переодевался, как бы ни сутулился, какая-нибудь машинка распознавания образа тут же даст сигнал дежурной смене внешнего наблюдения, что объект появился на горизонте.

Конечно, я мог бы измениться, потратив на это несколько часов, но, во-первых, против электроники это все равно не давало полной гарантии, а во-вторых, мне как раз нужно было выглядеть самим собой. Потому что я собирался сбить с толку одного из тех, на кого сделал ставку еще в старые-престарые годы, пожалуй, сразу, едва мы с Валентой перебрались под эту крышу.

А рассчитывал я на нашего консьержа, или уборщика, или менеджера по внешнему обслуживанию, хотя и сомневался в том, что этот, с позволения сказать, менеджер, умел писать или хотя бы читать некрупные буквы. Впрочем, в винных этикетках он разбирался здорово, а значит, кое-что из печатного слова все-таки не проходило для него бесследно.

Пил он всегда и, на мой взгляд, как сумасшедший. Зато наркотиками никогда не баловался, поэтому оставался относительно нормальным, не воровал, не пытался запугивать жильцов авариями горячей воды и прочими катастрофами.

Почему-то повелось, что с самого начала все обращались к нему только по фамилии, без всяких выкрутасов, называя просто Державиным. Когда-то я сделал безусловно доказательный, логический вывод, что это указывает на его трусоватость и покладистость. В эти ранние часы его можно было найти в единственном месте – в круглосуточной кафешке, где он принимал первую рюмку какой-то отвратительной бурды, по сравнению с которой даже самогон, наверное, казался нектаром. По крайней мере, именно так я думал, когда подсел к нему и прошептал на ухо:

– Не удивляйся и не спорь. Допивай и выходи на улицу, буду ждать тебя за углом, в подворотне.

Он поморгал белесыми ресницами, все-таки удивился, да так, что чуть не слетел с высокого табурета, и послушно кивнул. Потом улыбнулся. Это была не очень хорошая улыбка, но вдаваться в ее нюансы я не стал.

Он вышел минуты через три, что, по моему понятию, было куда дольше, чем требовалось, чтобы выпить это пойло, но ответ я понял, когда увидел его жест, охраняющий нагрудный карман с правой стороны. Значит, там была бутылка, предназначенная для последующих возлияний. Меня это не касалось, но хотелось бы, чтобы ближайший час он соображал. Поэтому я всерьез взвесил возможность взять бутылку в заложники, но потом отказался от этой идеи. Мне необходимо было его сотрудничество.

Впрочем, некая степень доброжелательности мне была обеспечена сразу. Потому что в свое время я частенько дарил ему спиртное, с которым ко мне приходили гости и которое мне не нравилось. А не нравилось мне почти все, в те времена я много тренировался и соблюдал весьма строгий режим.

– Знаете, – он улыбнулся, обнажив плохие, желто-серые зубы, – когда они только стали вас ждать, я уже знал, что вы появитесь.

– Державин, ты очень сообразительный. Куда сообразительней, чем я. Кто меня ждет?

– Люди эти, что сидят в канализационном колодце.

Так вот почему я не мог их засечь. Да, они серьезно подходят к моей персоне. Я подумал, что мне теперь делать, как попасть в дом, чтобы не наследить на мостовой перед входом. Оказалось, это не просто. Но и не очень сложно, главным образом потому, что я уже такую возможность как-то просчитывал.

– И что в доме?

– В доме вас не ждут, – Державин вздохнул и слегка нервно посмотрел по сторонам. До него наконец-то дошло, что я в розыске, как преступник, а это значит, для него все может кончиться неприятностями. – Вот ваша супруга…

Чтобы он думал о моих преступных склонностях в правильном ключе, я взял его за лямку комбинезона и накрутил на палец. Он покосился вниз, вздохнул и сделал вид, что ничего не замечает.

– Ей нелегко приходится. Ее взяли под охрану и не выпускают никуда.

– То есть кто-то сидит у нас в квартире?

– Конечно. Страх на них смотреть, хотя я не жалуюсь… Их часто навещают, приносят еду, ну, там разное другое.

– Что именно?

– Всякие коробки, сундучки с откидными ручками по бокам… Надписей на них я не видел.

Электроника, средства наблюдения, подслушивания, слежения. Так, эти остолопы устроили из моей квартиры, да, пожалуй, из всего дома, мышеловку. Вместо сыра используют мою Валенту, а для посторонних сделали вид, что я сам этого хочу. Я почувствовал, что дело не так скверно, как можно было ожидать, скорее всего, Валента жива и даже относительно здорова. Напугана, изнервничалась, может быть, устала от этого кошмара, но очень большого ущерба ей еще не причинили.

Если, разумеется, не подставили вместо нее какую-нибудь куклу, манекен. Но это вряд ли, манекен я могу почувствовать, потому что эти полуроботы, имеющие изменяемую внешность, собственно, и сконструированные для этой цели, имеют записанную ментограмму сознания, а значит, она повторяется через каждые пару-тройку часов. Для людей, достаточно подготовленных в телепатическом или ментальном слежении, вычислить это – пара пустяков. Так что настолько рисковать своей ловушкой Нетопырь не будет. Я его знаю, он довольно самоуверен и будет полагать, что контролирует ситуацию в достаточной мере, чтобы использовать живую Валенту, если уж вообще решил взять ее в оборот.

– Народу много было при этих коробках? Сколько времени возились?

Державин потянулся было к бутылке, потом все-таки убрал руку, решил, что мне это может не понравиться. Для поощрения я отпустил его лямку и полез в карман.

– Ужас, почти два дня десять человек работали. Вежливые такие, в синих комбинезонах.

Так, наши «чистильщики» и технари. Группа подготовки операции из подразделения планирования. Не люблю я их, они всегда все делают спустя рукава, подставляли нас под самые головоломные комбинации, а потом еще и обвиняли, если что-то выходило не по плану. Впрочем, именно это сейчас могло оказаться возможностью спастись и даже испортить кое-кому будущность.

– Значит, так, снимешь решетку перед вентилятором сзади дома. Сами вентиляторы тоже остановишь. Чтобы тебя потом не трясли больше неизбежного, воткни в щиты электропитания старые предохранители, якобы перегорели. Все понял?

С этими словами я сунул ему деньги. Их получилось больше, чем я предполагал, почти триста рублей, если оценивать на глазок. Но прятать лишние я не стал.

Главным образом потому, что решетка, стоящая перед вытяжной системой нашего дома, устроенная строителями на заднем дворе, как и весь остальной дом, охранялась датчиком, выводящим сигнал на пульт общей системы охраны. Обезвредить ее снаружи я бы не смог, стоило ее только тронуть, как в соседнем отделении полиции раздался бы сигнал. Конечно, можно было ее обмануть, но это требовало времени, а я должен был торопиться. Именно сегодня утром мне загорелось вдруг увидеть свою жену и отправить ее куда-нибудь, где ее не сразу отыщет Московская директория.

И все-таки одна страшная идея забрезжила в затопленных алкоголем мозгах Державина. Он сглотнул, да так, что его кадык под небритой кожей дернулся, как лягушка, случайно выскочившая на тропинку. Поднял руку к деньгам, но сумел отдернуть ее, словно дотронулся до тлеющих углей.

– А как я объясню все, что вы просите, когда ко мне придут? Ведь они придут, верно?

Я кивнул и полез в другой карман. Достал свое служебное удостоверение, настоящее, из тех, которые я продублировал задолго до всех этих событий.

– Если к тебе все-таки пристанут, ты будешь твердить, что я тебя заставил, используя это вот доказательство моих служебных полномочий.

– Но вас разыскивают?

Все, это уже стало мне надоедать.

– Розыск не входит в твою компетенцию. Зато это удостоверение для тебя священно. Ты же законопослушный служака, Державин, почти дворник, а дворники и Охранка – братья. Так повелось в Московии века и века тому назад.

Он вздохнул, посмотрел в мои затвердевшие глаза и взял деньги.

– Сохрани меня господи от такого братства. Скорее уж слуга, раб…

– Ладно, считай себя кем угодно, только сними решетку. Кстати, тебе не возбраняется немного покорежить ее, словно я сам ее сдернул. Только перед этим отключи датчики, иначе…

Я не договорил, но он и так все понял. Спрятал деньги, снова осмотрел улицу.

– Когда это нужно сделать?

Я посмотрел на него, рассчитывая, что он все сделает правильно и в итоге выберется из этой авантюры живым. Хотя риск, что Нетопырь проведет расследование и, может быть, даже с использованием ментоскопа, был чрезвычайно велик. Но если нужно было разменять жизнь Валенты на его, я согласен был сделать это, не моргнув глазом.

– Сейчас. Через двадцать минут я буду на месте. Успеешь? – Он не ответил. – Как сделаешь, обозначь чем-нибудь ярким, что все в порядке. Ну, давай, я жду.

Он опять не ответил. Ссутулившись, чуть покачиваясь, словно тростник на ветру, потащился к нашей башне. Из-за него ребята в канализации тревогу поднимать не будут. У меня все могло получиться.

61

Решетку Державин снял через час, а то и позже. Но даже за эту задержку я на него не сердился. Во-первых, народ еще не отправлялся на работу, даже тот, кто работал в так называемых офисах, а значит, время по-настоящему упущено не было. А во-вторых, я был занят делом, и тоже весьма неспешным.

А именно, натянув на морду специальную паутинку, то есть изменяющую общую внешность резинку, я предстал перед владелицей пансионата, который находился в доме, расположенном почти напротив нашего. Я его давно заприметил и около года назад даже как-то прожил тут пару дней, чтобы в отчетах владелицы уже остался номер карточки и имя человека, которым я ей решил назваться, и кроме того, выбрал наилучший вид из окна на площадку перед нужным мне подъездом.

Прописка заняла некоторое время, главным образом потому, что мне пришлось играть равнодушного ко всему, неторопливого коммивояжера, у которого времени вагон, а к тому же еще и серьезные финансовые трудности, иначе он снял бы себе угол поудобнее. Так что пришлось немного поторговаться, это всегда поднимает напряжение всех этих владельцев и управляющих, они гораздо лучше запоминают вас, зато и в полицию не спешат сообщить, потому что у них из телесериалов осталось нерушимое правило – враг хочет светиться поменьше, а потому за комнату не торгуется.

В конце концов я пронес в свое, так сказать, убежище кое-что из оборудования, а оставшись в одиночестве, изрядно поработал. Это в самом деле было не так просто, как кажется, потому что пришлось использовать и специальные болты, которые я добыл из местной кровати, и даже подоконник. Зато я остался почти доволен результатами, как каждый на моем месте, если бы так мало, как я, занимался домашними ремонтами.

Потом я незаметно ушел, а это тоже было непросто, мне не хотелось, чтобы пансионатская дама ввалилась ко мне в комнату, выясняя, не нужна ли мне понюшка или девица. Успех моего предприятия зависел от этого напрямую. Поэтому я довольно старательно обманул камеры в подземном гараже пансионата, используя всем известный трюк с покрывалом-хамелеоном и крадущуюся походку вдоль подходящей стены.

В общем, все вышло удачно. Мне уже стало казаться, что у нас с Валентой все получится. Выбравшись наружу, я обошел дом за два квартала, подкрался к нему с задней стороны, и тут увидел, как и подозревал, вывешенный на пожарной лестнице, перекрученный будто бы случайно яркий листок пластиковой бумаги. Это был знак, что все проделано на высшем уровне.

Тогда я осторожно, как в аптеке, вскрыл своим испытанным лазерным резачком короб вытяжной системы, который поднимался на пяток метров над асфальтом у задней стены дома, разумеется, так, чтобы свежая дыра не бросалась прохожим в глаза, и пролез в вентиляторную, которая, как и положено, располагалась в минус втором этаже нашего дома, под подземным гаражом, который был у нас крайне невелик, всего-то на две сотни боксов и полтыщи открытых стоянок. Поэтому я не рассчитывал, что сумею даже с покрывалом-хамелеоном пройти гараж, не обозначившись в какой-нибудь из сторожевых камер, сигнал от которых, без сомнения, шел прямо на аппаратуру, спрятанную в канализации, а потащился по вентиляционным коробам.

Они у нас были сделаны из металлопластика, довольно надежного и стойкого материала. К тому же их выдували из специальной машины десятками метров без единого фланца, зазора или соединения. Поэтому на вертикальных участках мне не за что было зацепиться, приходилось пользоваться универсальными присосками, которые, конечно, лучше всего позволяли карабкаться по стеклу, особенно если оно было чисто вымытым, но и в этих коробах помогали. Конечно, в складках не всегда гладкого выдувного литья скопилось за десятилетия немало пыли, конечно, и присоски могли быть помощнее, потому что мне пришлось в моем арсенале подобрать те, что попались на глаза, а не те, которые я бы сам захотел купить, но в целом я продвигался вперед довольно уверенно.

Разумеется, иногда эти вентиляционные кишки нашего здания становились слишком зализанными, и пару раз я чуть не сорвался на вертикальных участках, но все-таки не сорвался. На то я и солдат Штефана, чтобы не срываться. Иногда они еще вдруг начинали грохотать на плохо закрепленных участках, прогибаясь от моего веса, и снаружи, вероятно, при желании, можно было сообразить, что по коробу кто-то перемещается. Но дело в том, что видеть это и соображать по этому поводу было некому, я ведь полз по собственному дому, а значит, заранее подготовил себе маршрут, только что не пролез его заранее для тренировки, так что это было нестрашно. Да и время было раннее, как я уже убедился.

Конечно, я чуть не запутался в этих переплетениях. Разумеется, я бы мог сосредоточиться и схемовиденьем рассмотреть почти всю разводку этих коробов, но этим почти наверняка обозначил бы себя, ведь за мной следила не только электроника, но и ментаты – в этом я был уверен. Или обученные ребята, поднаторевшие в работе с соответствующим оборудованием и использующие усилители. Это обходилось дешевле и, в целом, годилось.

Добравшись до места, мне пришлось полминуты отдыхать, и лишь потом я стал вырезать выходную дырку с помощью плазменного резачка.

Как я и ожидал, подготовленная схема передвижения не подвела, из короба я выбрался почти у своей квартиры. Разумеется, на ковре коридора остались слабые капельки расплавленного металлопластика, а в воздухе должен был ощущаться запах гари, что неизбежно при неработающей вентиляции, но я был уверен, что все это пустяки. Тревогу, по крайней мере в обозримом будущем, от этого никто не поднимет. А мне и нужно-то было всего полчаса форы. На большее я и не рассчитывал.

62

Дверь, разумеется, стояла на своем месте, и я полагал, что она так же хорошо сработает, насколько надежно смотрелась, встретив меня.

Дверь моей квартиры, в которой я жил с Валентой уже скоро восемь лет, была сварена из пятимиллиметровой стали, усилена разного рода ребрами прочности, снабжена защитой от взрезания, блокировкой от пролома и каскадом замков последовательной сложности. Вероятно, многих моих гостей, а я любил одно время приглашать к себе самых разных людей, хотя и преимущественно из нашего учреждения, удивляло, что это сооружение изрядно скрипит при открывании.

Но этот скрип был не просто так. Вообще-то он должен был усыплять бдительность незваных взломщиков, потому что каждому становилось ясно, стоило ему только разок пройти этой дверью, и любая попытка незаметного проникновения оповестит о себе звуком, прорывающимся даже сквозь сон. Вообще-то, над тембром, высотой и громкостью этого скрипа я немало поработал, но удался он на славу, никому и в голову не приходило, что он искусственный.

А отключался он автоматически, стоило в нужном месте продавить неощутимую, неопределяемую даже ментатами микрокнопку, которая имела выводы не только снаружи, в коридор, но и внутри. Ее-то я первую и нажал, чтобы скрип не сдал меня тем, кто находился в квартире. Потом я нашел под толстой синтетической кожей, обивающей пресловутую сталь, еще одну кнопочку, надавил на нее, она отвечала за бесшумное срабатывание всех замков и затворов, которые делали эту дверь даже на взгляд специалистов почти неприступной. И лишь потом привычным движением пальца я отсигналил на третьем устройстве, которое не только считывало порядок нажатий, силу и последовательность, но и проверяло сетчатку моего глаза, так что даже Валенте этот трюк не удался бы.

Вообще, сочинять такой способ открывания ворот в свою крепость было небезопасно, чего уж лукавить. Слишком многие могли его считать из моего сознания, а я бы даже ничего и не почувствовал, не заподозрил и не узнал, пока в ночную пору не обнаружил бы в своей спальне некую фигуру со сложными намерениями… Но возможность попасть в дом даже без ключа, в любом качестве и практически бесшумно всегда казалась мне важнее, чем опасность несанкционированного влома. Кроме того, я сделал действительно головоломный код, который сам же успешно забывал, вспоминая ментальную программу только в нужной ситуации, вот как сейчас, например.

Так или иначе, но этот способ отлично сработал, и я попал к себе в дом, не подняв ни малейшей тревоги среди тех, кто ее не заслуживал. Ригели замков отодвинулись так тихо, что даже я не услышал ни одного щелчка, скрип, конечно, не проявил себя ни малейшим намеком, я открыл створку на тридцать сантиметров, хотя мог бы открыть и на метр, протиснулся в прихожую и закрыл дверь за собой, чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений, если кто-либо вздумает все-таки пройтись по нашему коридору.

Конечно, я опасался другой сигнализации, например, стоило создать разницу давления в коридоре и квартире, вывести ее на датчик, и никакие ухищрения с бесшумным открыванием мне не помогли бы, или установить светоуловитель перед входом, и лампы, горящие в коридоре, засвидетельствовали бы мое появление с неумолимостью восхода Солнца, но все, кажется, обошлось. Мои противники, кажется, решили положиться на наиболее простые решения, вроде скрипа и замков, не заметив, что большую часть этих решений им подсунул я.

Голоса я разобрал сразу же, потому что еще до того, как в венткоробах взвел бластер, примостил на ухо аппарат для глухих, позволяющий не только слышать звуки практически любой силы, но и определять расстояние и весьма точно локализовать их источник. Поэтому стоило мне только щелкнуть включателем прибора, как я сразу понял, что слышу стоны Валенты и два голоса.

Но стоны, ауру боли и муки, запах пота, рвотной массы и крови я разобрал почти сразу, едва вошел. Кажется, я определил их ментально, а не физически. И с этим когда-нибудь придется разобраться, я не хотел быть так уязвим в ментальном плане. В общем, мне не составило труда определить – тут творилось что-то крайне нехорошее с Валентой. Пот и кровь, по крайней мере, были ее, это я тоже определил ментально и без труда, уж слишком хорошо знал, как следует ощущать мою жену.

А вот с голосами чужаков я повозился изрядно, стоял истуканом почти полминуты, пока не понял, что имею дело с Карпиной, той самой палачкой Нетопыря, о которой иные люди, умеющие в одиночку ходить на самых страшных противников, боялись заговорить лишний раз. И приснопамятным Лапиным-сыном. Ох и надоел он мне, хотя уголком сознания я и понимал, что он всего лишь выполняет свой долг. Вот эта свежая, оригинальная и чрезвычайно новая идея позволила мне успокоиться на его счет, и я пообещал себе, что грохну его без пыток.

Еще минут пять я стоял истуканом, чувствуя, что капли пота, выступившего от стонов Валенты, катятся по моей спине. Но мне гораздо важнее было проверить, нет ли еще кого-нибудь в квартире и не поддерживают ли мои незваные гости постоянный контакт с ребятами, засевшими в канализации, и не установлены ли в квартире пассивные микрофоны… Их я мог и не почувствовать, но манера поведения Карпины, ее слова, интонации неизбежно должны были подсказать мне, рассчитывает она на уединение или нет. Впрочем, даже после пяти минут проверок полной уверенности у меня не возникло, но на три четверти я был убежден, что микрофонов нет. Карпина, как многие патологические личности, не любила оставлять следов, а ее влияния на ситуацию, ее авторитета в группе и служебного контакта с Нетопырем хватило на разрешение не поддерживать микрофоны включенными. Разумеется, сейчас я был ей за это благодарен.

Потом я тряхнул правой рукой, снимая возможные напряжения, на случай, если стрелять придется действительно быстро, если я чего-то не понял, стоя в прихожей, набрал побольше воздуха в легкие, чтобы не отвлекаться на дыхание, и шагнул вперед. Собственно, идти было недалеко, метров десять, то есть двенадцать больших шагов. Что ни говори, а стандарты жизни несколько повысились даже в Московии за последние две сотни лет. Может, поэтому город, в котором проживало чуть менее тридцати миллионов жителей, занимал сотни этажей и уже практически не вмещался в Кольцевую дорогу, заложенную еще тогда, когда треть города составляли пустыри и свободный воздух.

Они меня не заметили, они трудились над пятью уровнями разнообразной аппаратуры, которая вся, без исключения, была подведена к Валенте, которая голая была помещена в специальное кресло, дающее доступ к любой части тела человека, ко всем его органам, при том, что он оставался связанным и, при желании, дезориентированным. Также, по мере надобности, можно было этому человеку устраивать купанья холодным воздухом или, наоборот, поджаривать ветром, словно бы дующим из самой пустыни, а можно было поддерживать такой комфорт, с которым не всякая подогреваемая водяная кровать могла сравниться.

Теперь мне стало ясно, что делали технари так долго в нашем доме, установить и задействовать это оборудование действительно стоило немалых трудов. Итак, они не сразу меня услышали, да и я не торопился. Я поднял бластер на уровень плеча, прицелился Лапину в затылок, хотя более быстрой и опасной из этой пары, несомненно, была Карпина. Потом я негромко, как мне показалось, даже призывно свистнул.

Трудно сказать, почему я это сделал, все вышло экспромтом, непреднамеренно. Должно быть, я еще не стал убийцей, а был солдатом, что не одно и то же. А может, мне просто хотелось увидеть, как расширятся зрачки Лапина за мгновение до того, как он поймет, что к нему пришла смерть.

Так и получилось, он обернулся, я увидел слабую гримасу, пробившую маску его ожесточения, застывшую на лице, краем глаза заметил, как бросилась за какое-то иллюзорное укрытие Карпина, и мне уже следовало выстрелить, но я все не стрелял, ждал, пока Лапин поймет, что для него в этой жизни все кончилось…

А потом ждать стало уже глупо, и я убил его, раздробив несильным, экономным выстрелом лобную кость, но не навылет, чтобы он не забрызгал мозгами приборы и записи, которые рулонами и роскошными бумажными волнами валялись на полу, чтобы не испачкал стены и обнаженное тело моей жены. Он повалился почему-то вперед, видимо, в самом деле хотел что-то сказать, или сделать, или даже броситься на меня. Так крыса кидается от страха на собаку, которая крупнее и сильнее ее в десятки раз.

И лишь тогда я поймал на мушку Карпину. Она застыла, осознав, что ничего уже сделать не успеет, хотя и старалась. Она замерла, хотя ее рука каких-то полметра не дотянулась до ствола, торчащего из-под корешка большого журнала. Но она все рассчитала правильно, даже если бы она дотянулась… И что дальше? Шансов поднять пушку и прицелиться в меня у нее не было никаких.

Тогда она медленно положила руки за голову, изображая покорность, и повернулась ко мне всем телом. В ее глазах тоже светился страх, но, как ни странно, еще и надежда. Она надеялась выторговать себе жизнь, надеялась, что мне нужны заложники, что я просто буду слишком нерешителен, чтобы убить ее. Убить Лапина, по ее мнению, было не глупо, я показал свою решимость, спустил пар и дал шанс ей. А вот трогать ее оказалось бы глупо, и она, черт подери, была не так уж неправа.

Но я был глуп. А кроме того, она не учла того, что у меня тут были кипы и кипы листов, по которым я мог прочитать все, что они делали с Валентой, и Карпина мне была не нужна.

Я освободил жену, впряг в устройство для допросов свою пленницу, даже не потрудившись раздевать ее, чтобы у нее еще оставались какие-то иллюзии, а потом внимательно просмотрел последние записи обработки «подследственной», то есть Валенты.

Дело оказалось хуже, чем я предполагал. Валенту обрабатывали ментопрограммером. Настройка была на то, что со временем она должна меня выдать, и дело продвинулось уже далеко. Настолько, что я не мог быть в ней уверен. Если бы ей некому было меня сдать, она обязана была меня убить. Конечно, этому сопутствовало еще и разрушение личности, импринтинг самых отвратительных и аморальных вариантов поведения… Так даже уголовники будущих проституток не программируют. Впрочем, с этим я, кажется, успел. Очень аморальной в сексуальном плане она еще не должна была стать. Впрочем, кто знает все последствия такого ментопрограммирования?

Потом я подошел к Карпине. Она лежала в пресловутом кресле, гордо выпятив подбородок, но прокушенная до крови губа выдавала ее страх и отчаяние. Почему-то мне захотелось услышать ее голос. Я спросил:

– Как же так, Карпина? Я же просил, чтобы Валенту оставили в покое. Просил?

Она опустила голову, хотя головной поводок почти не давал ей такой возможности.

– Да.

– Не слышу? – Это я уже преувеличивал, она ответила почти нормально. Она и сама это понимала, поэтому не ответила. – Ну, как знаешь.

И я закрыл ей рот специально приспособленным для этого ремешком, чтобы она не закричала, когда поймет, что ее ждет.

Потом я распял ее в постромках понадежнее, уже не на скорую руку, и подвесил над ее головой обыкновенный полицейский станнер, с регулятором, выведенным на полную мощность, с питанием от розетки. Мало кто знает, что если пользоваться этим прибором не от аккумуляторов, а через блок питания, он может работать часами и весьма специфически. Так от Карпины уже через десяток минут должна была остаться одна оболочка, а вся ее личность попросту растворится, и это будет хуже смерти, потому что на первый план ее восприятия выступят все страхи, кошмары, потаенные ужасы, неизбежные при ее профессии. Почему это происходило, было неизвестно, об этом никто, даже матерые ментаты, занимающиеся этими проблемами, ничего определенного сказать не могли, но это возникало, и хуже для человека не было ничего другого.

Что-то подобное делают с самыми матерыми преступниками, когда смертная казнь, по мнению суда, слишком слаба. Эта та мера наказания, которой боятся даже социопаты, потому что многие из них верят, что при этом что-то происходит с их бессмертной душой, или с их энергетическими двойниками в других мирах, или всеми последующими перерождениями… Каждый из них подозревает что-то самое скверное, во что они верят.

Разумеется, через десяток дней Карпина умрет, и даже самая дорогая, продвинутая медицина будет в этом случае бессильна, потому что мозгов в этом теле уже не будет, и заживо начнет разлагаться нервная система, которая без командного аппарата каким-то очень изощренным способом создаст конфликт сама с собой… А может быть, она умрет тут, в моей квартире, в этом устройстве для пыток, если спасатели придут слишком поздно, скажем, часов через пять-семь. Столько под станнером никто не выдержит, а если и выдержит, возможно, Нетопырь ее из жалости пристрелит, если не все человеческое сгнило в нем…

Стараясь не обращать внимание на отчаянные взгляды палачки Нетопыря, я привел Валенту в сознание, вымыл ее и приодел, а потом помог очень быстро собрать самые необходимые вещи.

Потом я прихватил оружие, с которым у меня с самого начала этого дела было не очень хорошо, и мы поднялись на крышу, где нас должен был ждать служебный коптер Карпины с тонированными стеклами. Я считал это в ее сознании, которое стало особенно прозрачным, когда действие станнера сделалось необратимым. Так как это была не персональная машина, никаких хитростей от нее я не ждал, кроме того, что она почему-то была не под наблюдением. Вероятно, умные головы в нашей конторе учли только те трудности, которые должны были возникнуть у меня при подходе к дому, и совсем не собирались тратить энергию, придумывая перехват преступника – то есть меня – на отходе. И это было в высшей степени любезно с их стороны.

Минут через тридцать после того, как я вошел в свою квартиру, мы, обманув всех наблюдателей и их электронику, летели в район Сокола, где я собирался устроить Валенте нормальную эвакуацию. Мне казалось, что для этого у меня была приличная фора.

63

В этом был риск, и немалый, один из тех, которые я не люблю, потому что после этого поступка от меня ничего зависеть не будет. То есть, если они ее перехватят где-нибудь или когда-нибудь, она не сможет не выдать мою базу, просто не сумеет противостоять давлению тех «мастеров», которые за нее возьмутся. Да и никто не сумел бы, даже я, скорее всего, изменить какой-либо ключ в ментограмме – вид из окна, положение тени от соседнего небоскреба на полу рядом с напольными часами или другой ориентир…

Но Валенте нужно было подготовить документы и замаскироваться для отлета из Москвы. И было бы совсем прекрасно, если бы ее не сразу раскололи там, куда ей повезет смыться. Что это будет за страна, я еще не знал. Это могла быть одна из двадцати безвизовых Россий, Украин, Прибалтик или Европейских образований. Для тех стран, где виза все-таки нужна, я подготовил пяток разного рода клеров, которые осталось только вклеить в паспорт.

Паспорт мне удался, я не только сделал его из настоящей заготовки, но и сумел очень точно впаять странички с визами и отметками о въезде-выезде еще на сорок разных территорий. Что ни говори, а обилие знаков таможенной благонадежности косвенно очень успокаивает не только людей, но и автоматы проверки. Я не знаю, как это конкретно происходит, но может быть, их программа идентификации бежит по укороченной схеме или вообще игнорирует какие-то знаки, принимая их почти на веру, потому что удостоверяться каждый раз в справедливости отметки – слишком долго даже для машины. А общие электронные паспорта, слава богу, еще нескоро войдут в обиход из-за раздробленности стран, обилия стандартов и слабости базовой техники в некоторых из таможенных союзов.

Изготовив всяческие фальшивки для таможни, я приготовился было изобрести кое-что из финансовых документов, но, взглянув на часы, решил, что сделать уже ничего не успею. Поэтому просто собрал сумку, сунул в нее почти все деньги, что у меня остались, и с радостью убедился, что осталось больше миллиона общерусских. Этого хватит на пару-тройку лет, а столько скрываться Валенте, скорее всего, даже и не потребуется.

Пока я возился с этими причиндалами, она снова отмывалась, уже самостоятельно, и пыталась заодно привести себя в чувство таблетками, а потом даже приготовила разного рода тряпки, которые, по ее мнению, должны были замаскировать ее не хуже, чем все мои ухищрения. Разумеется, это была точка зрения очень неискушенной и очень искренней женщины. Никого ее тряпочки не обманули бы, но я ее не разуверял.

Наоборот, я должен был сообщить ей такой заряд бодрости и любви, чтобы она смогла бороться за жизнь и дальше, хотя бы до тех пор, пока ее самолет не приземлится на каком-нибудь нейтральном аэродроме. Поэтому постоянно генерил уверенность, что все идет нормально, что она молодец и что у нас все получится. Она мне поверила. Зато когда я посмотрел на нее перед тем, как вызвать такси, моя уверенность не понравилась мне.

У нее был вид изможденной беглянки – запавшие, лихорадочно блестевшие глаза, синяки на руках, одна ссадина на скуле, которую она не смогла ликвидировать всей своей косметикой… Это уже никак нельзя было замаскировать внешними приемами. Я задумался, что тут можно сделать.

По дороге во Внуково, когда она еле-еле тащилась в таксомобиле, я на байкере обогнал ее, залетел в магазин садомазохистских прибамбасов и купил полный набор для «черной» любви, рассчитывая на женщину примерно габаритов Валенты. Там было многое, что вызвало бы тошноту у любого пуританина, но для маскировки чрезмерных странностей ее облика это вполне могло сойти. Конечно, вызывало удивление, что это все новое, но тут уж я ничего сделать не мог, оставалось надеяться, что таможенники не будут слишком внимательны.

Вылет мне удалось организовать довольно быстро, всего-то через пятнадцать минут, и за бешеные, даже по моим понятиям, бабки. Но зато нам и повезло, ракетоплан унес ее в Сибирский Китай. Это было неплохо по всем статьям, а особенно потому, что сатрапы и наемники Джарвинова никого быстро там достать не сумеют.

И вообще, выцарапать ее оттуда можно было только по дипломатическим каналам, с участием местной полиции. Но сибирокитайцы, как и большинство стран по ту сторону Урала, плевать хотели на Московию, потому что сумели создать экономику, которая уступала только Латинской Американской Лиге. И всякие выкрутасы какой-то там Директории, не способной реально продавливать свои требования, потому что была изначально слаба, игнорировались именно потому, что были глупой попыткой давления очень слабого соседа. А другой вариант сотрудничества, например, по соображениям взаимопомощи, тоже отметался, потому что всех этих директоров процветающие и честные китайцы слишком презирали за подлость, врожденную лживость и хроническое беззаконие.

Да, в Сибири у них ничего не выйдет, в этом я был уверен. Конечно, московиты могли Валенту просто засветить, чтобы осложнить жизнь, чтобы ее хотя бы начали трясти за нелегальный въезд в страну. Но если она меня послушает – а она послушает – и выберет какую-нибудь из спокойных земель, например, Федеративную Тунгуску, с двумя столицами – в Канске и Красноярске, то от нее быстро отстанут, когда выяснится, что у нее есть деньги и что по международным законам она не совершила уголовного преступления. Может, ей даже предоставят статус экономически состоятельного беженца, а это значило, что она могла пустить деньги в легальный бизнес, стать местной жительницей и даже выйти замуж.

Провожая ее ракетоплан, исчезающий в высоких весенних тучках, я все же надеялся, что до этого не дойдет, что она не выйдет за толстого, добродушного китайца, не родит ему китайчат с черными как смоль волосами, что она подождет, пока я уберу Джарвинова, потом еще посидит полгода или чуть больше и вернется домой, в Московию. И тогда я смогу провести ее по всему кругу врачей, чтобы вымыть из ее сознания всю ту гадость, которую напихала туда Карпина, и снова начну ей доверять, перестану бояться, что ночью Валента проткнет меня спицей с желобком, намазанным кураре, или сделает инъекцию одного из тех быстроразлагающихся ядов, которые не идентифицируются без использования специальной аппаратуры, или просто, подчиняясь внутренним командам, не подсунет таблетку с ломовой дозой какой-нибудь наркоты, которую в принципе можно купить на каждом углу.

И мы справимся, все восстановится и обойдется…

Вот только когда я катил в город, я знал, что так хорошо, как прежде, уже не получится, даже после восстановления я никогда не сумею ей доверять, потому что есть команды, которые невозможно отменить, и от чего они запустятся, не знает даже тот, кто их закладывал. И что никогда меня не оставят в покое, как бы верховные командиры ни осуждали поступки Джарвинова, даже если информация о его деятельности всплывет на страницах открытой, как бы оппозиционной прессы. Потому что он такой же, как и они, совершал не намного большие гадости, чем когда-то делали они, все остальные директора…

Но они директора, а я – простой наемник, солдат Штефана, и никто не знает даже, что это значит. А значит, я должен был сидеть сиднем, когда меня решили убрать, помалкивать и уж, конечно, ни за что не поднимать руку на Московского директора, когда он вздумал изувечить мою жену и убить меня, опорочив все, что у меня осталось – мое честное имя и любовь.

В общем, я затосковал, мне стало грустно, хоть вой. Но я справился и с этой напастью, поднажав на газ. Перед самым городом я вдруг почувствовал, что действие препаратов, которыми напичкал меня автомед, кончается, что мне просто необходимо поспать, если я не хочу на всем ходу свалиться с байкера, разумеется, размазавшись по асфальтобетону неаппетитным фаршем из человечины. Поэтому я заехал в первый же попавшийся на глаза автоматизированный мотель, заплатил за комнату и улегся в койку, даже не отреагировав на предложения автомата, последовавшие незамедлительно после того, как я стал их клиентом.

Меня не интересовали особенные программы по видео, игра в компьютерном казино, девочки или юноши, теплые вечеринки, куда продавали билеты стоимостью в одну помывку в дешевой бане, книги и спецмассажеры… Я просто хотел спать и, ради разнообразия, на этот раз уснул действительно очень быстро и отменно выспался.

64

В номере Джина все было перевернуто вверх дном, даже дверь была открыта, и я вошел без всякого труда, а ведь просил же его не валять дурака и дешевых стукачей не впускать к себе в номер, чтобы непонятно было – на месте он или нет. Сам-то я почти все время ходил к нему в шлеме, быстренько проскакивая регистраторов, потому и выбрал такой вот, мягко говоря, не самый фешенебельный приют для моего полосатого друга.

Вторым делом после того, как я застегнул все задвижки на двери, была проверка подслушивающих устройств. Микрофон оказался всего один, дешевый и примитивный, так что я сразу заподозрил, что это администрация дебаркадера волнуется за платежеспособность клиента, но может быть, кто-то из технической группы подслушивания моего бывшего департамента решил автоматически схитрить и подсунул дешевку, чтобы я подумал именно так, как подумал? Кто знает, в каком положении тут находятся дела, может, Охранка уже расшифровала эту берлогу? Слишком я давно сюда не заглядывал, чересчур давно. Микрофон я облил содовой из сифона, подвел два проводка из розетки, и он умолк навеки.

Но если я был недоволен ситуацией, то сам Джин впервые после моего знакомства с ним улыбался. Причем так, что я, несмотря на возобновившуюся боль в ранах, на недавнее расставание с Валентой, на паршивое настроение, чуть было тоже не улыбнулся. Или даже улыбнулся, не заметив этого.

Джин был счастлив, шумен, пьян затяжным образом, хотя чувствовалось, что это совершенно незнакомое и даже не очень осознаваемое им состояние. По сравнению с такой вот искренней, нелепой и глубокой радостью моего подельника даже цена десятка ран разной степени тяжести не казалась чрезмерной.

– Ты убрал его, и я твой раб, – твердил он с пьяной решимостью. – Проси чего хочешь. Все сделаю, все исполню, господин мой! Хочешь, прямо тут матамгону спляшу?

– А что это такое? – Я налил себе немного сока в относительно чистый стакан и стал отщипывать от грозди винограда почти прозрачные от спелости ягоды.

– Боевой танец того племени, из которого происходят мои черные предки.

– Боевой? Не знаю, может, и захочу. Только не сейчас. Но когда понадобится, обязательно обращусь.

– А когда понадобится? – Он подсел ко мне на диван, взял один из стаканов, вполне по-алкашески дунул в него, вместо того чтобы вымыть, и стал наливать чистый джин, правда, немного, не больше чем на палец.

Внезапно телевизор, который, кажется, у него не выключался, даже когда он спал, стал показывать что-то интересное. Осмотревшись, я нашел пульт дистанционного управления, облитый липким и некогда сладким соком, и включил звук. Он ударил по ушам, как близкий взрыв, но я отрегулировал его до приемлемого уровня, и стали понятны слова. Оказалось, что диктор вещал:

– Ловушка, подстроенная у дверей дома, где находилась засада на объявленного ранее в розыск солдата Штефана, окончательно порвавшего с правоохранительными службами нашего государства Валера Штефана…

Дальше у диктора пошла какая-то галиматья, и звук я выключил. При этом экран стал демонстрировать какие-то кадры, якобы из старой хроники, пару фотографий, где я, увешанный оружием, обнимаюсь с Мих Санычем Мелковичем, чего не было и не могло быть – нам запрещалось фотографироваться так же, как топ-модели питаться украинским салом. Потом кто-то затемненный вручал мне якобы какой-то орден, это уже было возможно, потому что все ордена мне вручал сам Джарвинов. Вот только этот некто похлопывал меня по плечу, а это тоже была ложь.

Все или почти все это было ложью, задуманной непонятно для чего. И сделанной с топорной решимостью во всем обвинить меня, что по крайней мере было не умно потому, что почти всем было известно, как меня продали Харькову и кто это, конкретно, сделал. Но вот то, что они решились засветить физиономию Мелковича, могло означать две вещи – или его сняли с оперативной работы и отправили в ссылку, например, инструктором в лагерь подготовки волонтеров, или после исчезновения Валенты меня хотят отловить на него, как на приманку. А может, использовали оба варианта, выяснять более подробно я не собирался. У меня была другая цель и другие средства для ее достижения – убрать Джарвинова я мог и не спасая бывшего друга.

– У всех у вас одна фамилия? – спросил Джин неожиданно. – Ну, я имею в виду солдат Штефана?

– В общем… – Я оглянулся, он смотрел телевизор почти трезвым, внимательным, ненавидящим взглядом. – Да.

– Я думал, этого не может быть. Это же тебя может расшифровать.

– Вот потому мы все и называемся только по имени.

Он собрался с духом, чтобы задать следующий вопрос, и я знал, каким он будет. Не потому, что читал его сознание, а потому, что все задавали один и тот же вопрос, иногда даже не меняя порядок слов.

– Почему так получилось?

– Не знаю. Смотри лучше.

Этот ответ никак нельзя было счесть сколько-нибудь удовлетворительным, но он по моему тону понял, что большего не добьется, и стал смотреть на экран. Там в самом деле кадры пошли полюбопытнее.

Показывали подъезд нашего дома и полицейское оцепление в мундирах нижних чинов, самую что ни на есть полицейскую шушеру. Как я и рассчитывал, они отогнали всех любопытных подальше, в круге относительного безлюдья стояла машина «Скорой» и темный, мрачный автомобиль технической службы, хотя что там собирались делать «чистильщики», оставалось непонятно. Потом вынесли носилки с телом Лапина, я затаил дыхание…

И тогда заработала моя автоматическая пушка, установленная в окошке пансиона напротив. Вернее, это была не моя пушка, а та, которую я выволок из дупла, когда выручал байкер, но от этого хуже она не стала. Первые прицельные выстрелы я программно убрал, а оставил стрельбу по дверям подъезда, а потом на поражение всех, кто ведет ответный огонь по самой пушке.

Конечно, это было опасно для зевак, которые могли приникнуть к окнам пансиона, наши доблестные вояки вполне могли принять их за боевиков… Диктор подтвердил это, начал талдычить что-то про «силы противоположной стороны», хотя никакой такой стороны не было, а были я и постоянно пьяный Джин, которого до сих пор ни в чем существенном не подозревали, иначе я бы сейчас тут так спокойно не сидел.

Пушка била – загляденье. Ее не смогли остановить ни полицейские, ни ответный автоматный огонь группы захвата, которая вынырнула неизвестно откуда, даже «чистильщики», которые располагали приличным гранатометом, не справились с ней. Прежде чем кончились снаряды, она положила всех, кто стоял у двери подъезда, у машин и даже чуть-чуть задела ребят из полицейского оцепления.

Вот только действительно высоких чинов я среди трупов не увидел, это было понятно, наши командиры просто заползли за машины и затихли, ожидая конца боя. Жаль, значит, Нетопырь, Самойлов и уж, конечно, Джарвинов еще живы. Даже не просто живы, а разозлены, ведь их на глазах всей Москвы выставили дураками.

Трупы не в счет, никто и не надеялся, что война может обходиться без крови, значит, особого сочувствия никто из потерпевших не вызовет. Да и слишком наша полиция презирает обычных граждан, налогоплательщиков, так сказать, серую массу цивилизации, все рядовое население этого монстра-города, чтобы те не отвечали им взаимной неприязнью.

Да, сочувствия не будет, а вот посмешище останется. Это было хорошо, это было правильно. Еще пара таких срывов, и даже у директоров возникнет подозрение в некомпетентности Джарвинова, он начнет нервничать и совершит ошибку… Если не ошибется еще раньше или если они не найдут что-то, что позволит им расправиться со мной.

Новости пошли по своему кругу дальше. Я посоветовал Джину пить умеренно и поехал домой, на Сокол.

Ну что же, я и не планировал, что все получится так весело. Если бы подозревал, оставил бы патронов в магазине поменьше, и глядишь, хоть кого-нибудь из этих лопухов в мундирах бездушная автоматика не дострелила бы. Я-то хотел немногого, просто чтобы всем стало ясно – мое терпение лопнуло, когда они напали на Валенту. И теперь я готов воевать. И, если получится, буду драться до победы.

На то я и солдат Штефана. И готов всегда доказать, что неуязвимых в самом деле не существует.

65

Остаток дня я пытался расслабиться, в прямом значении слова – снять напряжение со скрюченного и израненного тела, расслабить мозги, чтобы хоть на время отвлечься от подсознательной боязни, что вот-вот ударят ракетным тараном в дверь, ворвутся внутрь, бросят на пол, начнут бить и допрашивать… В общем, расслабиться почти не удалось, но спалось чуть получше. По крайней мере, не все время думалось во сне, и приснилось что-то очень хорошее. Такое хорошее, что я даже почувствовал себя отдохнувшим, когда встал, уже в вечерних сумерках сполоснулся под душем, а потом стал есть какую-то гадость из консервной банки, сидя перед теликом.

Это был не отдых, не развлечение. Мне хотелось знать, что обо мне и не только обо мне думают журналисты. Они ведь бывают совсем неглупыми, эти акулы пера, хотя пером давно уже не работают, к тому же и служат тому, кто больше платит, а это искажает любой взгляд. Вот если бы я мог себе это позволить, я бы купил парочку криминальных обозревателей, и все дело под их перьями приобрело бы совсем другой окрас, и я бы уже не был абсолютным злодеем, исчадием ада, а стал бы гонимым служакой, которому негде спрятаться, который только и хочет, как бы покончить с этой катавасией, но ему не дают… Что-то я расхныкался, но безусловно, эта точка зрения была ближе к истинной.

Неожиданно я обнаружил, что, бездумно глядя в экран, думаю как-то лучше, полновесней, объемней, убедительней. И дело не в том, что сообщений обо мне мелькало все больше, что становилось особенно заметно, когда я начал бессистемно скакать с канала на канал. Просто возникла возможность думать о себе в третьем лице, словно речь шла о другом спеце, примерно моей квалификации и рода занятий. А безличное отношение к делу помогало не зацикливаться на мелочах. И не бояться.

Поэтому я решил не вставать с кресла подольше, просто продавливал пружинистую поверхность, вытянув ноги, и тупо ловил мелькание смутных образов в недорогом квазиобъемнике. Когда про меня начинали говорить вообще чудеса, я убирал звук. Всякие легенды мне мешали, они сбивали пресловутую безличность, слишком заметно работали на вредные эмоции, например, на жесткость решений. Я и сам знал, что сильное действие почти всегда граничит с жестокостью, но упиваться безжалостностью – значило почти наверняка угодить в ловушку, ведь возникало желание сражаться против всех, а это никому не под силу. Что ни говори, а союзники мне нужны. Или липовые союзники, которых сам себе завербуешь и проинструктируешь. Конечно, они поймут, что их интерес в другом, и отвалятся, но какую-то часть работы возьмут на себя, и это уже неплохо.

Под мелькание лживых, смонтированных в нашей лаборатории вещдоков и частично даже настоящих кадров я вдруг стал вспоминать, как некогда мы все вместе, все подразделение Передела, от Лианы до Лапина, в то время уже руководителя нашей опергруппы, планировали разные дела. Вспомнилось, как их проворачивали, как торжествовали, что все вышло по-задуманному, как хоронили погибших, хотя таких было немного, мы с самого начала действовали на редкость удачливо… Среди всего этого вороха воспоминаний вдруг всплыл один совсем неплохой, но отвергнутый в свое время ход. Если его смонтировать с рядом подготовительных маневров…

Внезапно какой-то белобрысый, бессмысленно улыбающийся диктор стал говорить, что, по сведениям отдела криминальной информации, собак, нацеленных на меня, больше всего в районе Сокола. Я даже поймал себя на том, что сжал кулаки – да, не те нервы стали у солдата, пугается неожиданностей. Но я в самом деле не ожидал, что, помимо прочего, ребятки Джарвинова сработают еще и методом статанализа. Не думал, что он привлечет аналитиков.

Тогда я начал думать об укрытии. Безусловно, если они нацелены не на конкретный запах, а на тип запаха, чего «забор», без сомнения, изменить не мог, собаки могли прийти в этот район. Просто потому, что я здесь и вправду больше всего должен был наследить, я же здесь практически живу, вернее, укрываюсь.

Так же бессмысленно улыбаясь, диктор вдруг стал говорить, что против этих правительственных собачек давным-давно была выдумана защита, например, такая – на машины некоторого определенного района города или пригорода навешивали запаховые знаки, чаще всего смоченные мочой наклейки, которые все принимают за случайные стикерсы или что-то в этом роде. Собаки, естественно, отвлекались на запах и, говоря по-нашему, «тянули пустышку», так преступники выигрывали время. Поэтому статанализ может быть фальсифицирован при определенной квалификации противодействующей стороны, но…

В общем, это одна из отмазок, к которым телеканалы прибегают, чтобы их не затаскали за раскрытие тайны следствия или чего-то подобного. После существенной информации они сами пытаются ее на всякий случай дезавуировать, чтобы не оказаться в соучастниках, пусть и случайных. Обычное дело. Но за подсказку – спасибо. Правда, она запоздала, теперь, не проверив все как следует, никуда с Сокола мои противники не съедут. Так что придется мне уносить отсюда ноги.

Конечно, для розыска лучше всего знать дом, квартиру, особнячок – тогда можно работать. Но с другой стороны, и район – уже неплохо, бывало, я начинал с меньшего, а задание в итоге выполнял на «ять» и даже, случалось, без досадных накладок в виде лишних трупов или телевизионщиков.

Вдруг прямо по мне, как огромная, невидимая скалка, которой раскатывают тесто, прошел ментальный пресс чудовищной, почти запредельной мощи. Иная клемма гипнопресса не способна выжать такое давление, какое дистанционно устроил кто-то, кто сейчас шарил по всем окрестным домам. Я вжался в кресло, заморозил все мысли, даже свежую идею подтянуть ноги, чтобы вскочить, словно это могло меня спасти от невероятной, как бы невесомой, но такой ощутимой тяжести… Я смотрел в телик и старался думать только о том, что вижу.

Это что-то невероятное, это был вал массированной биолокации – мощной штуки, которую создавали только стационарные установки психоментального контроля. Их некогда придумали, чтобы контролировать большие массы людей, потом на их базе пытались создать дальнобойное психоружие, но из этого ничего не вышло, потому что установки в силу громоздкости оказались слишком уязвимы. Смонтированные уже машины, иные из которых обслуживали команды в десятки операторов, использовали для вычисления убийц, нахождения трупов, локализации мест падения самолетов и тому подобных штук. Но потом выяснилось, что эти электронно-позитронные игрушки не столько определяют, что творится в мозгах людей, сколько внушают им то, чего они, без участия машины, никогда бы не сделали. Эта техника провоцировала массовую шизофрению у разного рода чудиков и сердечные приступы у стариков. Поэтому от нее как бы отказались. А спустя пару десятилетий, когда стало известно, что она же вызывала случаи массовых самоубийств, припадков жестокого обращения с детьми и животными, эти машины запретили вовсе. Особенно в городе, где учесть все побочные эффекты было невозможно в принципе.

И тем не менее ее использовали!

Я переждал еще минуты три, когда давление схлынуло, оставив меня почти в прострации, но, кажется, все-таки не обратило на меня внимание далеких, таинственных операторов. Потом поднялся, посмотрел на руки, они не дрожали, но я все еще чувствовал себя неуверенно. Пришлось налить большую кружку кофе и задуматься по-другому.

«Да, наконец-то, – решил я, – их припекло, если Джарвинов решил покатать биолокацию по домам, из которых сотни и тысячи жителей завтра вынуждены будут обратиться к врачу… Но с другой стороны, им уже немного осталось, чтобы узнать, где я прячусь. А затем – удар, взрыв ракетного тарана в дверь… Нет, это я сегодня уже проходил, а думать об одном и том же дважды – неконструктивно».

Поэтому я допил кофе, вымыл кружку, выбрал себе оружие неприметней, оделся в простенький с виду плащ, способный при всем том выдержать пальбу одиночными из штурмовой винтовки, и вышел на улицу. Наконец-то у меня созрела идея, и теперь пришла пора приниматься за ее осуществление.

66

Итак, чтобы не обозначаться раньше времени, я замаскировался только внешне – никакой автоликии и мышечной подкачки. Просто тряпки, сутулая спина и чуть-чуть смещенное сознание, которое сразу должно было создать иной облик. Примерно так испокон века в относительно другого человека превращаются актеры, и это приводит простодушных зрителей в восхищение.

Сегодня меня интересовал Климент, вор в законе, разумеется, нового образца. После пяти отсидок он перешел к нам в Охранку под угрозой тотального перепрограммирования. Штука это в высшей степени неприятная, практически одна часть сознания наблюдает, как в течение трех-пяти месяцев внутренний мир преступной личности рушится, а вместо этого создается некий муляж, не человек, конечно, а нечто синтетическое, с заданными реакциями, поведением и мотивациями. Иногда такие операции кончались куда как плохо, перепрограммеры просто кончали с собой, потому что менять информационные слои личности мы, то есть человечество, научились, а вот что с душой при этом происходит, уразуметь не удосужились и портачим, разумеется.

Вообще, ворье по-настоящему не перепрограммируют, они почему-то этому плохо поддаются. Вот убийцы – гораздо лучше. Их можно вскрывать, как консервные банки, передвигать агрессивные блоки, удалять мотивы, менять окраску, нацеленность действий и всякое такое. Это было бы похоже на игру в кубики в виртуальном мире, если бы при этом так разительно не менялись люди, еще пару-тройку веков назад наводящие ужас на добропорядочных обывателей – всякие социопаты или сексуальные маньяки.

А вот мутанты, ментаты или персоны неучтенных категорий, как я примерно, изменяются еще хуже воров. Про нас, как я слышал, даже теории нет, просто работают спецы, как с многомерными пространствами, и как что меняется, почему на выходе возникает именно такая реальность, а не другая, никто даже не догадывается.

Но и воры, как я слышал, в последнее время пошли довольно решительные. Где-то в южных землях или в Закавказье открылись курсы, обучающие людей типа Климента методике обмана всякого перепрограммирования. Якобы это возможно, только потренироваться нужно и не забывать, то есть обновлять время от времени это знание.

Но Климент испугался. И стал нашим человеком. Не штатным сотрудником, разумеется, но и не обычным стукачом. И работы у него никогда слишком мало не бывало. Он обслуживает провокаторов, имитирует рэкет, когда надо на кого-нибудь наехать, раз пять-семь на моей памяти связывался с синдикатом киллеров, когда они бывали нужны нашему подразделению. Подставлял под заготовленные улики крупных преступников, к которым иначе было не подступиться, выяснял кое-что о закрытых обществах, например, об электронных каталах… Одним словом – полезный человек. Вот запустить этого полезного в дело, как мне показалось, и пришла пора.

Квартира Климента находилась в тесноватом, темном, поросшем настоящей травой, и потому довольно уютном дворике, словно списанном с картинки раннего двадцатого века. Оглядевшись на предмет слежки за указанным клиентом, я выяснил, что в своем жилище он отсутствует. Но я знал, что его всегда можно найти в одной из пяти соседних кафешек, а потому отправился на поиски. Места эти были в самом деле похожи на его двор – бестолковые, неприбранные, иногда даже и грязноватые, но жить тут было спокойно.

Я нашел его в четвертой забегаловке, по виду самой тихой. Тут даже музыка играла в четверть обычной громкости и можно было разговаривать, не повышая голос.

Увидев, кто к нему подсаживается, он чуть не заполз под стол. Такая реакция меня немного разозлила, все-таки он был не невинной девицей под фатой, в свое время почти пять раз ходил на поруки к дяде… В том смысле, что пятую ему заменили на безоговорочное сотрудничество с нами, и вдруг такие бурные реакции! Я спросил строго:

– И как давно ты вздумал кочевряжиться при виде старых знакомых?

Он вздохнул, поковырял вилкой в тарелке с каким-то странного вида салатцем, разом потеряв аппетит.

– Чего тебе нужно?

Я еще раз посмотрел на него, задавая себе вопрос – а сумеет ли он выполнить то, что было мне нужно? Бледный тип, с пухлыми, чувственными губами, которые делали его похожим на вурдалака-любителя, надменным лбом и полуприкрытыми, словно в гримасе постоянного презрения, веками. Слабые, давно не тренированные руки – он привык к относительно безопасной жизни, ни на что рискованное уже не пойдет. Но он почему-то считал себя лучше других, словно ему разрешалось то, что запрещалось другим. Так что все могло получиться, если посильнее давить именно на самоуверенность, на взлелеянное чувство вседозволенности или, если угодно, на пресловутое чувство неуязвимости.

Спокойно, словно речь шла о сущем пустяке, я заказал официантке бокальчик пива, чтобы наши посиделки не бросались в глаза больше других, и принялся объяснять ему, зачем я пришел. Сначала он слушал недоверчиво, словно я предлагал ему выпить расплавленного свинца и немедленно спеть арию из итальянской оперы. Но потом он стал смелеть. Я не давил на его сознание никакими внушениями, побаивался, что он может это заметить, и тогда убедить его стало бы труднее, он заподозрит ловушку, и дело кончится ничем.

А так он помаленьку уговаривался, поддаваясь моей уверенности, что мы можем сделать то, о чем я его просил, и даже остаться при деньгах и безнаказанными. В общем, спустя еще два бокальчика пива он согласился позвонить по известному нам обоим номеру прямо сейчас.

Мы расплатились, чтобы не привлекать к себе внимания, он подошел к будочке таксовида, я закрыл «глазок», он вставил между зубов простой приборчик, который в просторечии назывался «зуделка», позволяющий механически менять голос на каждом слове, и стал давить на кнопки. Тип, который подошел на том конце линии, определенно, не блистал быстротой и безошибочностью суждений. Осознав в чем дело, он попытался дать отбой.

– Не рви связь, начальник, – запротестовал Климент. – Я тебя очень прошу, покумекай, как следует, и доложи наверх.

Потный, толстый, как призовой боров, мент в экранчике аппарата, раздраженно поглядывая на темный для него экран с невидимым собеседником, оглядываясь куда-то назад, словно его партнеры ждали за «козлом», раздраженно вопрошал:

– И что же я должен доложить по начальству, умник?

От этого «умник» несло таким ментовством, словно он родился с этим комплексом отсталости, неразвитости и постоянной обиды. Я стал было даже соображать, как еще дать знать о своей идее наверх, как пробиться к людям, которые меня сейчас интересовали. Но Климент, более привычный к подобным ситуациям, чаще сталкивающийся с неподатливыми полицейскими, продолжал уговаривать. Наконец, после трехминутных уговоров, он отковал свою формулу в точеную фразу:

– Вот что я предлагаю. Вы мне триста кусков, а я вам – труп Валера.

– Ага, триста кусков… Евров, наверное, да? – попытался иронизировать толстяк. Но в его голосе появилось сомнение. Он уже не был уверен, что в самом деле не должен доложить об этом звонке начальству. – Я не уполномочен обсуждать информацию за плату. Твоим гражданским долгом, парень, является…

– Слушай, начальник, – голос Климента даже не выдавал разочарования, я решил, что он, наверное, справится со своей ролью. – Тебе башку оторвут, если ты откажешься работать как полагается. Пойми, это Валер, солдат Штефана. Его же вся Охранка сейчас ищет, а ты доложить жмешься…

– Я ни от чего не отказываюсь. Я просто не могу.

– Ладно, ты не можешь. Но ты знаешь тех, кто может. Свяжись с Нетопырем, наконец, я перезвоню.

Климент дал отбой, я посмотрел в его узенькие, нагловатые глазки. Он был почти спокоен, даже весел, если этот человек вообще умел веселиться.

– Я решил, что он тянет время, чтобы сюда заехала патрульная команда и нас взяли за жабры.

Я тоже так думал, наверное, секунд пять. Но потом решил, что это перестраховка, слишком натурально оглядывался на своих приятелей толстяк. Он просто не мог быть таким хорошим артистом, а подготовиться и отрепетировать заранее они тоже не могли, ведь это мы им позвонили, а не они нам.

Мы перешли в другое кафе из предопределенных пяти. Тут я сел за дальний столик и решил поужинать. Еда оказалась неплохой, но риска находиться тут все равно не оправдывала. Конечно, мы сменили забегаловку, но Климента могли записать, могли через компьютерную систему поиска идентифицировать по голосу, по тональности, по дикции, ведь все его всхлипы и стоны с «зуделкой» – для бедных, они не обманули бы стоящую систему подслушивания ни на секунду. А вычислив, могли поднять его дела, а значит, на стол всем операм лег бы список всех «его» кафешек, включая ту, где мы сейчас находились.

Но, скорее всего, тревогу пока не поднимут – не хватит решимости и догадливости. И все-таки я провел неприятные пятнадцать минут, пока мы не расплатились и не вышли на улицу, чтобы позвонить снова.

На этот раз все получилось иначе. Никакого потного обалдуя, оторванного от своих полицейских развлечений, вообще никаких диспетчеров – холодная, деловитая секретарша с высоким бюстом и внимательными глазами. И уже через пару переключений мы имели возможность разговаривать с каким-то начальственным голосом напрямую. Светлого лика мы, разумеется, лицезреть не сподобились, потому что камера с той стороны была закрыта намертво, примерно так же, как на своей стороне ее закрывал я, но почему-то сомнений не было ни у меня, ни у Климента – мы говорили с директором напрямую. То есть это был Джарвинов, собственной персоной.

Надежда на успех моей задумки слегка воспряла, хотя по деформированным ответам тоже невозможно было просчитать этот голос, только не из-за глуповатого трюкачества, а потому, что на аппарате этого начальника стоял декодер, который лишал его слова всех личностных характеристик. И это обезличивание компы полицейской управы, скорее всего, «расколоть» уже не смогли бы и за тысячу лет работы.

Климент все и сам почувствовал, он даже вытянулся немного, словно солдат в строю или зэк во время шмона. Но голос его оставался твердым, спокойным, хотя корежил слова и голос он уже чуть меньше. Я даже усмехнулся внутренне, не предполагал, что мой приятель окажется таким эффективным.

Он повторил всю историю, с самого начала. Он может устранить меня, но ему требуется предоплата в триста кусков… Мне эта выдуманная мной же присказка начинает надоедать. Я, кажется, не думал, что продать себя будет так сложно.

Начальственный голос на том конце потребовал подтверждений или гарантий, но Климент удивился:

– Какие гарантии? О чем мы говорим? Вам придется верить мне… Или не верить. Но деньги вы все равно заплатите, на всякий случай, вдруг я не треплюсь?

В разговоре возникла пауза, молчал начальник на той стороне, кажется, отключив эту линию от своего микрофона, и Климент молчал. Это длилось долго-долго. Я уже забеспокоился, стал оглядываться, рассчитывая увидеть выныривающую из-за поворота в конце улицы кавалькаду полицейских машин, идущих на задержание. Но все оставалось тихо. Наконец Климент проговорил:

– Завтра? Ну что же… Я согласен.

Меня это тоже устраивало.

67

Первую половину дня я провел в очень сложных разъездах, не всегда даже понимая, что делаю, куда еду, куда попаду, если сверну там-то и там-то… Нет, конечно, правил я не нарушал, иначе меня бы мигом засекли, а мне это было не нужно. Но проверить варианты отхода, прохронометрировать некоторые трассы было все-таки необходимо.

Потом я принялся за сверку местности, то есть стал делать то же самое, но уже не по путям и дорогам, а просто пытаясь в сознании уложить все окружающие районы, наиболее заметные строения, угадать сектора наблюдения и обстрела, возможные схемы расстановки людей, применение автоматических средств ведения боя, подвод резервов разного рода… В общем, спланировав эту операцию за противника, мне стало казаться, что дело мое безнадежное, что ничего у меня не выйдет и я зря старался. Так всегда бывает, особенно когда все еще не очень улеглось в сознании.

Потом я стал думать, что все может получиться, и даже составил список необходимой амуниции. Разумеется, планировал я не совсем на пустом месте. Если бы мне пришлось выдумать то, что я хотел совершить, от нуля, на одно планирование пришлось бы затратить неделю, да и то, если работать по-воловьи. А у меня был всего один день, сегодняшний, и то – до вечера. Поэтому я воспользовался одной из прежних наработок, это было не очень хорошо, но выхода у меня не осталось.

Как-то, лет семь назад, я был тогда еще совсем зеленым, была заготовлена некая операция, но ее в ход так и не запустили. Теперь я последовательно, в основных звеньях возобновил ее в памяти, пересчитал те небольшие изменения, которые произошли в окружающей инфраструктуре, и учел изменения, которые произошли во мне. Но с этим как раз было все просто – я стал одиночкой, ни на что хорошее не рассчитывал и ждал от сегодняшнего вечера только неприятностей. Но не провала. Если бы я больше, чем на половину, был убежден, что меня ждет провал, я бы в дело не вступил. Не привык я ходить на задание, когда не уверен в том, что оно выполнимо хотя бы в половине шансов.

Итак, я пытался провернуть дельце, о котором были осведомлены практически все старослужащие сотрудники нашего подразделения. В этом, разумеется, тоже заключался риск, и немалый.

Но я рассчитывал, что все мозги теперь сосредоточены в одном человеке – в Нетопыре, а именно он об этой операции ничего знать не мог. Он же вообще не наш сотрудник, никогда серьезными операциями в Охранке не занимался. Он из полиции пришел, а невооруженные штатские или даже уголовники не сразу соображают, когда на них сеть накидывают. Это не террористы, не спецназ, не особисты из внутренних войск – по-настоящему лишь эти ребята хоть как-то проверяют бойца на сообразительность… Нет, в мышлении на скорость и тем более на упреждение у него не было настоящей школы, и следовательно, с этой стороны я был почти в безопасности.

Конечно, помимо Нетопыря, этим делом, по всей видимости, занимались еще и мои бывшие коллеги, а это уже другой коленкор. Например, Передел, мой бывший командир, мог вспомнить и сообразить и даже успел бы принять меры, но я сомневался, что он еще хоть в малой степени влияет на ситуацию. А следовательно, он тоже может дать маху, когда нужно будет известить начальство о догадках – в России живем, господа, догадка командира и подчиненного – две разные догадки. В первом случае, все и вся начинают работать, а во втором – еще приходится объяснять, доказывать, смущенно мычать о чем-то, что лично тебе ясно как день, но на чем начальник собрался поймать тебя, просто чтобы служба медом не казалась… А это время, и поэтому я тоже решил пока об этой опасности не думать.

В общем, когда мне уже стало ясно, что, примерно, следует сделать, что купить и как выйти на исполнение, я прикинул себя сторонним наблюдателем и стал соображать, успел бы я сам на месте этого стороннего наблюдателя обо всем догадаться? И выходило, что успел бы. Поэтому я кое-какие свои действия замаскировал, укрепил план, создав несколько стандартных, неявных ходов, и на этом успокоился. Все равно ничего более стоящего я придумать уже не успевал.

Потом я смотался в Подольск. Как и прошлый раз, за оружием, орудиями разного назначения и парой хитрых прибамбасов. Как и прошлый раз, денег почти не было, они как-то разом кончились, может быть, я слишком много отдал Валенте, но на нее потратиться как раз было не жалко. Ей я бы и больше отдал, если бы мог. К тому же мне еще следовало поддержать Джина, хотя бы оплатить его текущие долги.

Вернувшись в Москву, почти доверху нагруженный разными свежекупленными примочками, я за пару часов до начала действия прилег, чтобы расслабиться, помедитировать, а если получится, то и покемарить.

Сначала справиться с напряжением не получалось. Я старался, старался… Пока незаметно для себя не провалился в сон, который был мне так необходим.

68

Первый раз я засек машину того, кто должен был передать нам с Климентом деньги, когда он появился в указанном месте строго в указанное время, словно был не человеком, а роботом, но я определенно был уверен, что это все-таки живой оперативник. Слишком это сложное дело – передать деньги, слишком все может быстро поменяться, а осложнения грамотно решает только человеческий мозг. Даже мутанты, как показывает практика, в этом пасуют.

Электронного поводка, маячка на обычных для этой цели частотах или визуальной слежки за ним я сначала не заметил. Даже когда на арапа ментально просканировал окна соседних небоскребов, но сделал это, разумеется, из чистого ребячества… Если за ним и наблюдали, то на таком расстоянии и с использованием такой оптики, что футбольный мяч на Луне можно было рассмотреть без напряжения. Правда, если избавиться от смога, а его я тоже учитывал, поэтому не надеялся, что они сумеют организовать очень уж отдаленные точки наблюдения.

Конечно, наблюдение всегда можно устроить, если не жалеть денег или усилий. Например, одно время мы для качественного наблюдения за некоторыми типами нанимали высоколетящий стратоплан, который с земли не фиксировался практически никакими средствами, кроме разнообразных телескопов. Конечно, теоретически следовало и эту возможность учитывать, но я не учитывал. Я считал, что вряд ли даже Охранке удастся задействовать такую технику для, в общем-то, частной передачи средств одному из своих агентов. К тому же свободных стратопланов у Московии не было, а просить в долг у соседей побогаче – потребуется время, и немалое. Дипломаты спешки не любят, вообще на нее не реагируют, не раз уже проверено. Да и есть же у Джарвинова пределы влияния.

К тому же они тоже наверняка рассчитывали, что курьер будет со своей поддержкой, проверкой и наружным контролем. Без этих азов оперативной работы в нынешней Московии скоро шнурки на улице не смоги завязать, не то что с деньгами оперировать.

В общем, мне все это понравилось. Я вытащил из кармана «токи-токи» и вызвал Климента. Тот тоже был на требуемом месте, километрах в пяти от меня, в строго заданной ему точке, и ждал на связи.

– Так, Клим. Поехали дальше, на второе место.

И я стал диктовать ему новую улицу, новый адрес и новый маршрут, которым он должен был следовать. Маршрут был не менее важен, чем конечная точка или время. Была бы моя воля, я бы его движения заранее прохронометрировал, но практика показывает, что излишняя дисциплина с уголовниками ведет к обратному результату, да и времени у меня не было – всего-то один день на подготовку, удивительно, как успел то, что сделал.

Уже трогаясь с места, я нажал кнопку второго «токи-токи». И рядом со стоящим коптером курьера зазвонил таксовид. Курьер посидел еще немного, потом вылез из своей тачки, дошел до аппарата и нажал рычаг вызова. В тот же момент крохотный, не больше пятирублевки, магнитофончик, вставленный в гнездо динамика, заговорил моим искаженным голосом, и я надеялся, что все искажения они не сумеют снять и вычислить слишком быстро, что за всей операцией стою я, собственной персоной.

Магнитофончик продиктовал курьеру той, противоположной стороны следовать во второе место, для получения дальнейших команд. Курьер вернулся в свою машину, посидел в ней, словно с кем-то консультировался, и тронулся в путь. Я достал свой прицел и стал осматривать все соседние дороги. На то, что без мощной подпитки стационарных аккумуляторов мой приборчик позволит увидеть салон всех движущихся машин, я не рассчитывал, но стоящую на одном месте и вдруг отправившуюся в путь отсканировать был в силах.

Точно так же просмотреть все сектора возможного наблюдения и мне было не под силу, слишком уж медленно процессор моего прицела просчитывал замеченное. Но я заранее прикинул, что наиболее грамотное наблюдение можно вести только с двух соседних дорог и трех уровней, вот ими я тоже занялся. И был вознагражден. На самом верхнем уровне, на высоте метров восьмидесяти над нами, поехала одна машина очень странного вида.

Я вздохнул, пытаясь сдержать мигом возникшую тревогу, но и унять облегчение от того, что все получалось пока наилучшим образом. Дело было в том, что, как и ожидалось, за курьером шел только один наблюдатель, но какой! Абдрашит Самойлов. Тот самый ментат, которому, согласно последним рапортам, практически все было по плечу. Он мог следить за всеми перипетиями курьера впереди себя даже с десяти километров, мог ловить и локализовать таких телепатов, как я, целыми кучами и умел понимать все, что происходило где-то у черта на рогах, задумываясь не дольше чем на сотую долю мгновения.

Вот его-то я и собирался выключить из операции. С ним против моих нынешних противников у меня не было шансов, а без него… Без него я был почти так же силен, как взвод их охраны, вот только умел сам планировать и проводить операции, чего взводу оперов, разумеется, почти никогда не разрешалось.

Сейчас поймать меня Самойлов мог, только если я сам позволю себя поймать, то есть когда попробую ментально проследить за своим Климентом и курьером и когда сниму шлем ментальной защиты, когда позволю ему направить на меня узкофокусную антенну ментального сканирования… Чего я делать, разумеется, не собирался.

И все-таки одолеть его было не просто. Но я уже видел его, а он меня еще нет, и по моему плану вообще не должен был понять, что я рядом. А следовательно, все складывалось удачно.

Мы отправились на новое, выбранное мной для второго контроля место, причем Климент ехал пока невидимый для противников, курьер с деньгами пока освободился от моего наблюдения, зато за ним вместо меня следил Самойлов. А вот за Самойловым тащился я, причем вел его самым обычным, визуальным методом, используя лишь свой прицел и знание всех уровней и развязок, которые нам предстояло миновать. Без всяких слишком сложных приемчиков, излишне навороченной техники, все честно, почти средневеково. Зато надежно в той степени, какую обеспечивали опять же самые обычные средства. Может, потому самых рядовых оперов и не смогли еще заменить на сто процентов, потому их и дрессируют из ребят моего, примерно, склада.

На втором месте я проверился еще раз. Курьер пока выполнял все предписания безоговорочно, сторожил на этот раз совсем старый таксовид, к тому же сломанный, то есть способный передавать голос, но слепой на экран от молодецкого удара монтировкой какого-то из местных уличных шалопаев. Климент остановился у требуемой мне и довольно редкой в этих местах платной стоянки. А Самойлов дремал в мешанине относительно благополучных домов километрах в пяти от курьера. Удерживать внимание на выбранном объекте в городе за пять километров, битком набитом другими людьми, техникой и всяческими, в том числе и ментальными, наводками – этот показатель смело можно было считать рекордом. «Еще немного, – решил я, – и Абдрашит сумеет душить злодеев на расстоянии, как Дарт Вейдер, или останавливать им сердце, как дистонирующий луч. А может, речь идет о ком-то по имени Дар Ветер, не помню, кто из них в какой степени злодей».

Я подкатил на своем байкере к незамеченному пока противником Климу и поставил свою машину на платный прикол, обозначив время на счетчике в два часа. Потом предложил Климу открыть багажник своей машины и стал бодренько переносить в него несколько тюков оборудования, которое было мне необходимо. Клим смотрел на меня напряженно, но без моего приказа не решался даже задницу оторвать от водительского сиденья. Может, зря я на дисциплину уголовников грешил? Или он был просто ленив, как все рантье?

– Значит, так, – стал приказывать я ему. – Отправляйся вон в то автоматическое кафе и звони по этому номеру. Когда отзовется курьер, прикажешь ему явиться через тринадцать минут в ресторашку «Алкасфера» на Кольцевой.

– Знаю такую, – кивнул мой напарник на этот вечер. – Только там сейчас небезопасно. Две группы отмороженных решили выяснить, на чьей территории…

– Придется, – сказал я.

И все, Климент встал, потащился к кафешке, где не было ни официантов, ни клиентов, лишь стеклянный павильончик, чтобы мимоезжие патрули видели, что никто еще не вскрыл кассу, крохотные, на одного, столики с автоофициантом в виде пирамиды с одного их конца и привинченные к полу стулья с другого. Еще, разумеется, были игровые автоматы, касса и пара телефонов.

Когда он вернулся после разговора, я уже сидел на водительском месте, проверил перчаточник с кодовым замком, обнаружив в нем два «тора» – совсем неплохих скандинавских пистолета с пятком запасных магазинов к ним. Но меня это не касалось, а если все пройдет как нужно, то и не будет касаться в будущем.

Усевшись рядом со мной, Климент доложил:

– Все прошло нормально. Я говорил измененным голосом, но не уверен, что…

– Ты тут не мишень, – придержал его я. – Они за мной гоняются. Мы, кстати, делаем вид, что – тоже.

– Понятно, – кивнул Климент, трогая машину с места. – Послал меня, чтобы рыбка не сорвалась, чтобы агент не уехал?

Он и не мог уехать, иначе бы ему голову отвинтили. Но я решил, что можно и так трактовать, хотя ничего вслух говорить не решился. Не люблю врать по пустякам, а сейчас, по-моему, был как раз такой случай.

Мы поездили еще немного вокруг того места, где должен был находиться курьер. Мне необходимо было все проверить, и я проверил. Абдрашит Самойлов уже выставился на том месте, где открывался наилучший вид на интересующий нас ресторанчик – с третьего уровня Кольцевой, из небольшого кармана техобслуживания, на котором уже лет десять никто так и не сумел закрепиться – местные бандиты жгли постоянные строения, а временные торгаши удирали часа за два до темноты. Итак, он выставился, а значит, пришел и мой черед.

Я еще немного поколесил по округе и выехал на четвертый уровень Кольца, потом добрался строго до того места, под которым стояла машина наблюдения Охранки. Вот только добраться до нее было непросто, потому что… В общем, я это предусмотрел и стал выгружать привезенные вещи.

На этот раз Климент решил мне помочь, так что мы управились быстро. Потом я сказал:

– Кати к курьеру и считай деньги. Так долго, как только сможешь. Иные пачки покрути по два раза.

– Знал бы, что ты такой недоверчивый, взял бы счетчик купюр, – проворчал Клим.

– Дурень, – отозвался я. – Мне время нужно… Да, еще одно – проверь деньги на разные метки. Кто знает, может, они попытаются проследить за нами по такой туфте, как изотопы или гиперфиолетовые чернила?

– Обижаешь, начальник, – бодро ответил мой подельник. – Я без проверки даже сдачу с пачки сигарет не беру, а тут… Не беспокойся, все будет в лучшем виде. Мою технику не обманешь.

– Ладно, поверю на слово, – решил я больше не наставлять его.

Он сел в свою машину и уехал. Ему предстояло отрабатывать свой нелегкий воровской хлеб. А я принялся отрабатывать свой, который лежал ближе к бандитизму.

69

В общем, дислокация была простой и просчитывалась просто. Для этого места мало-мальски подходящее положение для особых ментальных антенн на машине Самойлова могло быть правильным в одном разъединственном положении его машины. Вернее, его броневика, потому что в простой машине Самойлов по вполне объяснимым причинам не ездил никогда, устроив в своей крепости на колесах даже биосортир.

Итак, подыскивая положение для своих антенн, он должен был занять и неизбежно занял то место, которое находилось строго под предохранительной сеткой четвертого высотного уровня Кольцевой, на которой я и высадился. Этот четвертый уровень на самом деле очень редко использовался, наверное, потому, что был чрезмерно скоростным, дорогим и по многим показателям небезопасным, кроме того, на нем чаще штрафовали, потому что его лучше трех остальных уровней контролировали наблюдательные дирижаблики и коптеры дорожной полиции. Конечно, он был высоковат для моих планов, висел над предыдущим почти в двадцати метрах, но в принципе это расстояние было преодолимо, я знал, что сумею с ним справиться.

Может быть, эта ситуация с высотным уровнем, на котором можно было довольно легко делать что хочешь, заинтересовала бы опытного опера, но то, что она заинтересует Самойлова, я не верил. Абдрашит не был опером, хотя очень много времени провел на наших инструктажах и курсах по разбору наиболее острых дел. Но почему-то так всегда получается, если не рискуешь своей шкурой, все уроки плохо усваиваются. А он делал свое дело в группе поддержки, иногда в наружке, но никогда не действовал как опер с пушкой в кулаке. Пресловутая боязнь выходить из своей стальной коробки это наглядно показывала, опер никогда бы так не поступил – побоялся убаюкать себя иллюзией собственной недоступности. Но Абдрашит такой психологической хитрости о нашей работе не знал, а если даже знал, то понаслышке или через свои ментальные прицелы – в любом случае, это совсем не то.

Кроме того, насколько я знал, на него действительно ни разу не нападали. Потому что даже на нашу глуповатую, но самоуверенную бандитскую «коллегию» производил впечатление его броневик. Эту машину ничем нельзя было взять – ни бомбой, ни взрывчаткой… Она не уступала в скорости полуспортивным машинам, могла разворачиваться на месте, развивала усилия, как высокомощный тягач, сворачивала практически любую стенку, могла прыгать, хоть и не на большие дистанции, но все-таки могла, что было чрезвычайно важно в некоторых случаях, например, когда тебе пытаются заблокировать колеса. Еще она могла переходить на антигравитационный ход, пролезая через болота, спрыгивать с автострад, как вот эти, на которых мы находились, могла вести бой с батальоном легкой пехоты, а при желании могла связаться с любой станцией Европы и Азии, вызывая себе помощь… Кроме того, воздух в ней был зациклен и контролировался на ядохимикаты, так что экипаж нельзя было отравить, как я отравил, к примеру, всю команду Шабата и его поставщиков. В общем, по замыслу конструкторов этого стального кабана, все в нем было надежно защищено и неприступно.

В общем, так и было. Но одно уязвимое место, как мне показалось, я в броневике нашел. И теперь предстояло проверить эффективность своей выдумки.

Поэтому я перебрался на предохранительную сетку, вытянутую в обе стороны от шоссе, как обочина, метров на сорок, подошел к тому ее сегменту, который математически точно находился над броневиком Самойлова, и стал резать стальные прутки из легированной стали с палец толщиной, образуя круг, в который мог бы проползти с кое-какой амуницией на спине. Круг получился так себе, не очень ровный, и даже на вид казался ненадежным, я очень живо представил, что в нем непременно застряну, даже если не буду торопиться.

Пока я снаряжался для дела, концы прутков, раскаленные плазменным резачком докрасна, остыли и к ним уже стало возможным привязать капроновый ленточный тросик. Этот ленточный трос выдерживал до пяти тонн, а еще он был удобен тем, что в нем была проделана последовательная перфорация, и пластмассовые зубчатки легкого и негромоздкого приспособления позволяли ползать по ней, как паук ползает по паутине. Я закрепился в этом приспособлении, ввел ленточный трос в свой бандаж и скинул его вниз. Он завис в сорока сантиметрах над обтекателем антенны броневика, и это был лучший мой результат за последние пару недель. Используя пресловутые зубчатки и зажимные щипцы вертикального лазанья, я стал бесшумно, не крутясь и почти не раскачиваясь, скатываться вниз.

Собственно, я и не сомневался, что вниз сойду нормально, старая добрая гравитация неплохо знала свое дело и, в отличие от русской номенклатуры, всегда следовала устоявшимся законам. Хотелось бы, чтобы еще наверх это устройство позволило мне забраться без проблем… Пока это было делом недалекого, но весьма туманного будущего.

Мельком я взглянул на «Алкасферу» – отдаленные от всего, примитивные стеклянные купола, в самом деле изрядно похожие на первобытные экоциклические заповедники, стоящие почти в трехстах метрах подо мной и в стороне, на земле. Даже отсюда было видно, что ресторанчик получился не очень – стоянка была пуста, да и под колпаками не роился народ, не танцевала на площадочке молодежь, не прогуливались по тропинкам специального сада в вынесенном вбок куполе люди поспокойней.

Приглядевшись, я заметил в стороне, под затемненным фонарем, две знакомые мне машины – одна принадлежала курьеру, который привез деньги, вторая, поставленная бампер к бамперу, была Климентовой. Значит, они уже встретились, уже считают деньги. И значит, мне нужно торопиться.

Я опустился на броню машины под собой так, что не спугнул бы даже бабочку, сидящую на моем плече. Потом лег в особой, бесшумной манере. Так, кажется, учили ложиться на пыльную поверхность ниндзя, разумеется, на специальные ребристые прокладочки, чтобы не оставлять следов. Но у меня не было прокладочек, я просто не хотел звякнуть по металлу каким-нибудь из своих выступающих углов. Даже на ощупь мягким, например, поверхностью плеча. От незапланированных ошибок в своих действиях я защитился пенорезиной, обильно обработав ею одежду, оружие и инструменты, разумеется, в тех местах, где это не мешало ими пользоваться.

Открутил крепежные болтики обтекателя ментальной антенны, потом поднапрягся и аккуратно сдвинул его в сторону сантиметров на двадцать, больше мне и не требовалось.

Ментальная антенна – такая хитрая штука, которая теоретически способна почувствовать все происходящее с любым живым объектом, даже, кажется, с иными растениями, на сотни метров вокруг. Но в относительно узком секторе и в строго заданном направлении. Сейчас она была нацелена на купол ресторанчика, и следовательно, я находился в ее мертвой зоне. А датчики кругового сканирования броневика как раз этот верхний конус, из которого я и подобрался, тоже не трогали, отчасти потому, что это было не нужно в городских условиях, а еще, чтобы не создавать наводок на тонкие приборы Самойлова.

Осмотревшись еще раз, на всякий случай я восстановил дыхание – оказалось, что последние полторы минуты я не дышал, стараясь делать свое дело и тихо, и быстро, и как бы незаметно даже для себя. Успокоившись, я вытащил из-за спины баллончик с газом. К его выходной горловинке с краном уже был припаян пластмассовый мундштук, переходящий в тонкую, почти капиллярную трубочку из реактоэтилена сантиметров в пятьдесят длиной. Другой рукой я выволок баллончик с пенорезиной, способной застывать за считаные мгновения и потому вполне удобной как быстроклеящий состав. Я напрыскал за антенной небольшую лужицу и поместил в нее свой баллон с газом. Прикинул на глаз – если антенна начала бы вращаться, баллон, кажется, должен был остаться под нижней кромкой, а значит, ни один оператор внизу, в машине, не почувствует, что наверху, на крыше, что-то не в порядке.

Убедившись, что с этим все более-менее в норме, я взял соломинку в подрагивающие от напряжения пальцы и стал пропихивать ее в дырку, сделанную в броне. В эту же дырку уползали довольно толстые по сравнению с моей трубочкой провода от рессивера антенны, идущие на аппаратуру Самойлова. О том, что в броневике имеется эта дырочка, знали человек пять, не больше, к счастью, я оказался одним из них.

Заглубив трубку на четверть, я полюбовался на свою работу. Сейчас она походила на соломинку, вставленную в очень сложный, навороченный стакан с навороченным же коктейлем. Но главного в этом коктейле еще не было. Чтобы не нервничать больше необходимого, я сделал вид, что не тороплюсь, припенил баллон с газом к броне еще и по бокам, чтобы он держался надежнее. Потом, молясь, чтобы все получилось, чтобы мою капиллярку не передавило где-нибудь, открыл кран на баллоне, надеясь, что он не засвистит.

Он не засвистел. Газ лишь стал изредка глухо пробулькиваться в баллончике под антенной, но это можно было услышать лишь в перерывах между шумом проезжающих сбоку и под нами, на нижних уровнях, машин. Я был уверен, что в броневике этот шум не улавливался. А если бы кто-то его и услышал, то не сразу догадался, что шум этот имеет к ним отношение, а если и догадается, то… В общем, я надеялся, что все будет хорошо.

Поэтому я быстро, как только мог, передвинул обтекатель антенны назад, прикрутил его на один болт, только чтобы он не болтался, если броневик тронется с места, и поднялся на колени. Ленточный трос висел надо мной, как не в меру прослабленная струна. Я вспомнил на миг, как ранним утром измерял высоту между уровнями и готовил длину троса, – надеясь, что угадаю и он не будет стеснять мои движения и в то же время ни на мгновение не коснется боковины машины, не включит ее сигнальные системы. И мне повезло, я угадал.

Я взял телескопическую ручку подъемника, вытянул ее до длины в метр, не больше, и приноровился сделать качающее движение. В чем-то эта рукоять и то, что я должен был делать, походило на работу со старинным домкратом, да устройство и было, собственно, домкратом, только поднимало меня, а не какой-нибудь памятник. Я принялся работать и вдруг обнаружил, что работаю, как в драке, со скоростью, от которой едва не свистит ветер под руками, а капроновый шнур, технологически не способный производить какие-либо звуки, ощутимо повизгивает, как плохо смазанный колодезный ворот. В общем, я вознесся наверх, к четвертому уровню эстакады, так, что иной высотный лифт мог бы мне позавидовать.

Конечно, я попытался снизить темп, когда понял, в чем дело, когда разобрал, что от напряжения и излишней концентрации внимания перешел на сверхскоростной режим восприятия и действия, но это оказалось не страшно. Механизм работал как часы, зубчатки прокатывались за каждый мой рывок чуть не на двадцать сантиметров, и в целом все получилось очень удобно – на руках подниматься по веревке было бы тяжелее.

Выбравшись на верхнюю автостраду, я попытался отыскать на запястье часы, но они находились под обрезиненным рукавом комбинезона, и я плюнул на это дело. Просто поднялся на ноги, втянул за собой трос, чтобы он не привлек внимание раньше времени, отцепил его и смотал, освободился от своего бандажа с механизмом подъема, чтобы не мешал, закинул всю амуницию в сумку, сумку – на плечо и, еще толком не отдышавшись, резво побежал по дороге.

Когда я планировал эту операцию, то сначала хотел поставить байкер прямо у того места, откуда собирался спуститься на крышу броневика. Но потом решил, что это может привлечь внимание проезжающих машин, и не стал этого делать. А кроме того, неизвестно было, сумел бы я им управлять, даже если бы до него и добрался. Ведь это удивительно, что все получилось так удачно, как получилось, а могло ведь выйти и со стрельбой, с ранами, с потерей крови, слабостью и другими пакостными осложнениями.

Нет уж, лучше подстраховаться и провернуть все старым, дедовским способом, чтобы меня с места увез тот, кто в деле не участвует. Вот я и бежал к нему, хотя мог бы и подозвать к себе по «токи-токи». Но тогда пришлось бы выходить в эфир, даже чтобы давать простой гудок или демонстрировать несущую частоту, а этого мне делать не хотелось, уж лучше я пробегу те три или три с половиной километра, на которые автострада вытянулась передо мной.

Я бежал и внутренне готовился, чтобы не пропустить взрыв. Хотя даже в шлеме ментальной защиты, замаскированном под байкерный, услышать его было не сложнее, чем иерихонские трубы. Но взрыва все не было, и оставалось только ждать… Разумеется, на бегу.

Собственно, я не знал, сколько могло пройти времени до взрыва. Дело-то, которое я затеял, было на самом деле не простым, практически непредсказуемым.

Если бы я воспользовался отравляющим газом, газоанализатор внутри броневика уже известил бы экипаж об опасности, и они натянули бы противогазы. Поэтому я сделал так, что вещество, которое вылетало из моего баллона, приклеенного под антенной, смешиваясь с воздухом, превращалось в бомбу. Вернее, во взрывчатку, и довольно сильную, а бомбой, соответственно, становился сам броневик.

Вот только запала к этой бомбе не было. Вернее, в нем была масса запалов, хотя я и не знал, какой из них сработает. То есть я просто надеялся, что кто-то внутри вдруг да закурит, или где-нибудь заискрит проводка, или кто-то хотя бы заденет подковкой ботинка стальную поверхность… Так что ожидание могло выйти долгим.

Пробежав две трети дистанции, я вдруг вспомнил, что выключил звук у своей говорилки даже на прием. Пока я ползал по броне и устраивал своим противникам всякие подлости, это было оправдано, но теперь – нет. Ведь, в отличие от меня, Климент мог и даже должен был выходить на связь, его все равно уже расшифровали – я просто не верил, что мои коллеги отправили курьера на передачу денег, не нашпиговав его десятком камер, транслирующих все в округе на специальные мониторы. И хотя я предложил своему подручному воришке появиться на встрече в маске и обширном комбинезоне, размеров на пять больше, чем был ему нужен, скорее всего, вычислить такую известную личность, как Климент, было нетрудно под любой маскировкой.

Я вывернул рычажок до предела и тотчас разобрал в правом наушнике:

– Кончил считать, все в порядке. Встаю, иду к своей машине. Тебя я попрошу – посиди тут минут двадцать… – это он курьеру, не мне, кажется.

Я невольно оглянулся в сторону прозрачных куполов, но ничего стоящего не увидел. И чтобы доказать себе, что все делаю правильно, я поднажал, благо дыхание уже стало ровным и глубоким, как у марафонца на первом десятке километров.

Итак, я бежал, а взрыва все не было. Поглядывая вниз и назад, я вдруг увидел, что на выездном пандусе от ресторана движется машина, похоже, Климент увозил деньги. А мне осталось до лестницы, у основания которой меня ждал Джин с машиной, метров двести всего-то, а взрыв все не получался, по-прежнему было тихо…

И вдруг, совсем неожиданно, грянул хлопок. Я перегнулся через ограждение, чтобы видеть автостраду под собой. Все-таки даже в этой прозрачной, весенней тьме можно было видеть на три километра. Да и фонари над проезжей частью бросали на асфальтобетон немало снопов неслепящего, мягкого света.

Броневик был почти цел. Я лихорадочно выволок из кармана и приспособил к глазам усилитель зрения. В отличие от прицела он работал без промедлений и картинку дал почти сразу. Его слабофосфоресцирующее изображение показало мне, что из пары окон машины Самойлова вышибло бронестекла. Это косвенно свидетельствовало, что продавцы из Подольска меня не обманули, рвануло как надо. Вышибло их по той причине, что конструктивно эти окна были предназначены для ударов снаружи, пусть из пушек или гранатометов, но снаружи. А тут сработало изнутри…

Я увеличил приближение и увидел все почти так же хорошо, как на экслюзивной, профессиональной видеосъемке. Из открывшихся амбразур броневика вырывался химический, синеватый дым. Значит, горело там изрядно, это тоже было неплохо. Чтобы подпалить ту аппаратуру, которой нашпиговали эту крепость на колесах, нужна была температура примерно плавления стали. Люди, как известно, ее выдержать не в силах.

Я опустил свой усилитель зрения и побежал дальше.

Теперь я был уверен, что внутри броневика никого в живых не осталось. В самом деле, кто уцелеет, если весь воздух вокруг и даже тот, что оказался у тебя в легких, превратился во взрывчатку? И взорвался с ударной волной средней фугасной бомбы, достигнув температуры доменной печи. Я даже почувствовал сожаление по поводу умерших по моей вине людей, но при этом ни на миг не сомневался, что скоро умрут другие люди, даже менее виноватые во всем происходящем. Потому что до конца моей войны было еще далеко.

70

Джин подобрал меня, едва я ступил с последней ступеньки обычной пешеходной лестницы на узенький тротуарчик. Подкатил по мне на взятой напрокат «Хонде» и даже открыл дверь. Я покидал вещички на заднее сиденье, залез внутрь и откинулся назад. Мы рванули вперед так, что меня вжало в пружинистую спинку, ощущение было очень приятным.

Джин посмотрел на меня с кривой ухмылкой. По какой-то непонятной причине он был полон иных настроений и мечтаний, чем обычно. Я понял это сразу, едва снял шлем ментальной защиты. Поэтому присмотрелся к нему внимательно.

Он был трезв, готов работать. В нем без труда читалось желание быть полезным. Я задумался. В этом желании не было ничего необычного, он выжил после изрядной передряги, отомстил своему врагу, что для человека его склада довольно важно, и теперь восстанавливался, чтобы существовать дальше. Только было в нем что-то неестественное, вернее, не совсем для меня привычное.

Пришлось задуматься, как использовать его энтузиазм. Вообще-то, я устал, вернее, наступала реакция на пережитое напряжение и повышение темпа во время всей работы… Хотя, если бы я не торопился, ничего не вышло бы, противник был у меня грамотный, они бы не стали торчать в одном месте больше необходимого, и времени могло не хватить. То, что все получилось так удачно, можно было объяснить только везеньем, военным счастьем солдат Штефана.

Я тряхнул головой, снова посмотрел на Джина и, еще раз поразившись его чудной все-таки внешности, собрался заговорить, но он меня опередил. Интонация его вопроса была весьма повелительной:

– Знаешь, Валер, я надумал ехать домой. Отпустишь меня?

– Куда?

– В Харьков. Мне даже телекс прислали, – он порылся в кармане, достал измятую бумажку, кинул мне на колени.

Все это было подозрительно.

– Значит, ты снова дал о себе знать в Харьков? Когда это касалось семьи, я понимал, когда это никого не касается, это непростительно.

Он поморщился.

– Это меня касается, – он посмотрел на меня с вызовом, который выдавал слабость. – И хватит о конспирации, ладно? Я же не с уголовниками связался там, а с товарищами по борьбе. Мы не раз…

– Они тебя, кажется, и сдали.

– А теперь берут на работу, и на отменную должность. Я даже рассчитывать не мог, что они…

Он еще что-то говорил, но я уже не слушал. Я думал о своем, хотя и про него тоже.

Похоже было, что он твердо решил возвращаться в Харьков, домой, и приниматься за работу. То есть за свою трижды долбанную политику, к которой он относился несколько иначе, чем я, должно быть потому, что она его кормила и ему светили там перспективы, как пострадавшему при прежнем режиме. У нас всегда так – пострадал человек при прежнем хозяине, значит, его наградят при нынешнем. Исходя из этого возникала простая тактика – пережить своего врага и не оставаться в стороне, когда к власти приходят твои «товарищи по борьбе»… Мой личный опыт подсказывал, что при этом обязательно нужно знать, кто из твоих товарищей кем на деле является при прежней-то власти. Вот я еще год назад за Джарвинова голосовал бы всем своим умением драться и побеждать, а ныне… М-да, осталось только философски заключить, что жизнь – штука сложная.

– Подожди, – прервал я его, – дай подумать.

– О чем? – он даже нахмурился. Да, если он так хмурится, значит, нашей совместной работе пришел конец, разошлись наши дорожки.

Но как бы там ни было с дорожками, я стал обдумывать изменения, которые возникали с его отъездом, хороши они для меня или плохи? В общем, скорее всего, для тех, кто меня ищет – это плохо. Что ни говори, а с его отъездом я становился менее уязвим, мои противники теряли возможность устроить на меня ловушку, взяв моего сокамерника в заложники. Хотя, с другой стороны, все-таки Джин – не Валента, ради него я вряд ли пойду в руки Джарвинова. И они бы это поняли не хуже меня, если бы сумели наложить на него лапы.

А впрочем, они озверели, им хочется сделать хоть что-то, чтобы меня зацепить, чтобы заставить меня потерять равновесие. Их не остановит даже то, что против Джина у них ничего нет, кроме, разумеется, нелегального въезда в Московию под чужим именем. Но это – несерьезно, Охранка все-таки не эмиграционный департамент.

Я взял брошенную им бумажку и прочитал в свете нечастых бегущих над нами фонарей – «…с предложением начать работу над восстановлением демократии и свободы униженного харьковского населения».

Почему-то в голову сразу полезли всякие эпитеты по поводу политиков. Например, то, что слово «демократия» стало на всем просторе прежней России, а нынешней Московии, отменным ругательством, а старания к этому приложили бесчисленные наши политики, как бывшие, так и нынешние.

И еще я думал, что в телексе Джину люди назывались «населением» и этим все было сказано. Товары «для населения», продукты «для населения», демократия «для населения»… То есть не то, что для них, особенных, ведь себя-то они «населением» как раз не считали, они и не были «населением». Никогда, ни разу за всю историю России, при всех этих царствах и режимах. Значит, все оказалось – как обычно, как было всегда.

Кажется, именно это соображение подтолкнуло меня к решению. Я посмотрел на него. И он мне впервые за все время знакомства откровенно не понравился.

– Давай покатаемся, вдруг за нами слежка?

Против этого он не возражал. Теплый вечер перешел в глухую ночь, а мы все катались. И я, в общем-то, все придумал. Конечно, это создавало непредвиденные сложности, но расплатиться с его долгами удобнее всего было сейчас. Еще нужно было дать ему на дорожку кое-что… В общем, спустя некоторое время я стал думать, что так будет даже лучше. И неожиданно понял, что весь день ничего не ел.

Пришлось закатиться в какой-то кабак, где, как я твердо был уверен, нет системы записи рож посетителей. Слежка, разумеется, велась, но на кассеты они не писали, и за то спасибо. Конечно, тут главным образом поили, но могли и накормить.

Ужин оказался дохлым, на один зуб, но я был и ему рад. Мы сидели за столиком, поднятым над остальным залом. Через перегородочку за спиной Джина виднелось три или четыре экрана визоров размером с полстены. Для редких посетителей это было многовато, но я дожевывал свой омлет с полусинтетической ветчиной, не отрываясь от них. Звук у визоров имел ту особенную частоту, что не мешал обычным разговорам, но стоило чуть постараться, как его становилось слышно. Чем они этого добивались, я не знал, но когда-то прочитал, что звуковые волны повернуты на девяносто градусов вокруг привычной для обычного голоса оси… Бред или чудо технологии – как посмотреть.

На протяжении последних двадцати минут о взрыве броневика Самойлова эта телестенка молчала как каменная. Показывали привычный ночной репертуар, эротические шоу, интимный массаж, клипы какой-то забубенной попсы… Каждые пять минут четверть экрана вдруг распадалась на колонку с тремя экранчиками поменьше, и три разных диктора одной фразой пытались оповестить мир о новостях за последний час.

И вдруг – вот оно! «На автостраде в районе Перловской погибла машина, принадлежность которой не установлена. Есть подозрение, что она составляла механизированный отряд одной из гангстерских группировок…»

В общем, верно. Джин обернулся, посмотрел на реденькие кадры, снятые в полутьме, ничего заметного, кроме сплошного ряда черномундирной полиции, там не было.

– Наша работа? – спросил он, со странной смесью интереса и страха глядя мне в глаза. Раньше он так не переживал.

– Ладно, уматывай в свой Харьков. Всю мою амуницию перегрузишь в свой номер и попроси горничных ничего не трогать. Номер не сдавай, может, он мне еще понадобится. А с деньгами сделаешь так. Сегодня же найди одного моего человека, по имени Климент. – Я продиктовал ему адрес мотеля, где мы назначили рандеву с бывшим вором в законе. Кстати, это было недалеко, за час по Каширке можно было запросто туда-сюда обернуться. – Возьмешь у него двести семьдесят тысяч. Двести поменяй на некрупные купюры в гривнах и белорусских злотых. Только проделай это в разных мелких банках, чтобы в глаза не очень бросаться, и оперируй каждый раз суммой не более тысяч тридцати, а лучше даже пятнадцати. Эти деньги оставишь в сейфе усиленного хранения Казанского вокзала. Шифром будет слово «дурак» морзянкой. Остальные семьдесят возьми себе и двигай «до ридной витчизны».

Оказалось, что он не знал морзянки, пришлось ему объяснить, как это будет на циферблатном шифраторе. Ну, точки и тире, всего пятнадцать знаков, в установленном порядке.

Потом мы расстались, я подождал, пока он уедет, съел еще одну порцию омлета, вызвал такси и, встретив машину в самом неосвещенном месте, покатил на стоянку, где оставил свой байкер. Там пересел на него, подождал, пока таксист уедет, чтобы он случайно не заметил номера, и отправился на Сокол.

71

Особнячок сразу показался мне встревоженным, причем настолько, что я почти четверть часа изучал его в прицел со стоянки, где иногда оставлял свой байкер, процеживая комнату за комнатой. Потом прошелся по соседним домам, надеясь на случайный, нелепый, но все-таки иногда бывающий случай, помогающий обнаружить слежку. Вроде бы засады не было, слежки из соседних домов тоже, но я искал только самые простые ловушки и не изучал какие-нибудь более сложные приемы автоматического или автономного наблюдения, а то и вовсе дистанционную локационную систему, которую мне могли подсадить.

Ничего не обнаружив, я переехал на новую точку обзора и еще раз прошелся по всему, что попадалось на глаза. Когда стало ясно, что я уже не столько ищу ловушки, сколько привлекаю к себе внимание, решился и вкатил в воротца особняка, словно только того и хотел – стать бессмысленной и легкой жертвой моих бывших приятелей.

Снова ничего не произошло, я закрыл ворота, подошел к входной двери и еще раз осмотрел улицу. Все было тихо. И все-таки мое настроение можно было описать одной фразой – мотай отсюда, парень, и не оглядывайся. В общем, я себя пересилил, лишь для верности еще раз убедился, что смогу вскочить на байкер, двигатель которого так и не выключил, и способен удрать через гнилые штакетины забора во всю мощь моего железного коня.

Дверь заскрипела под моей рукой, как умирающая олениха. Я призвал себя к порядку, нервы нервами, но глупости творить от невыясненных подозрений не стоило. И все-таки на всякий случай я приготовил по стволу в каждой руке, когда входил в прихожую. Тут тоже было пусто.

Тогда я решил, что всему виной тот вал ментальной локации, который прокатился по мне вчера, и принялся обследовать жилище. К счастью, и в других комнатах оказалось все пусто и тихо, ни одна из моих сигнальных систем присутствие чужаков не обозначала, ни одна ловушка не показала, что кто-то интересовался моим домом даже дальнодистантными проверялками. Это-то и было плохо – если мои приборчики не зафиксировали тот фон, который создавал мой прицел, это означало, что грош им цена в базарный день. Если я чего и не люблю, так это дешевой и ненадежной техники, на которую приходится полагаться, которая только и ждет момента, чтобы тебя предать.

В общем, через часок, как я подъехал к своему особняку, я поставил оружие на предохранители, сунул в кобуры и сел в кресло. Это было что-то невероятное. Я же проверил даже стены на предмет лишних микрофонов или подземные уловители, способные определять человека по шагам через стены или пласты тротуара в пять-семь метров толщиной, и ничего не обнаружил, но успокоиться не мог. Я готов был на чем угодно поклясться, что где-то что-то происходит, причем чрезвычайно скверное, и это имеет отношение ко мне.

Но что это такое, чем это можно объяснить, я не знал и даже не догадывался.

И все-таки спать тут, определенно, стало невозможно. Я собрал вещи, уложил их в опустевший багажник байкера, пожалел, что не могу припрятать дельтаплан, и отправился в одно знакомое мне место на далекой окраине Свиблова.

Там меня встретила очень сонная, полная, глупая, но чрезвычайно добрая старушенция… В общем, она выглядела на сорок, хотя всем было известно, что ей за семьдесят или под шестьдесят, точно не знал даже полицейский департамент.

Звали ее Сова, и до того, как она постарела, она была неизмененной женщиной, но с годами это качество, разумеется, помимо ее воли, поблекло, как оно всегда блекнет в тех, кто действительно зажился на этом свете. Но о ней так думать не хотелось, она была полна непонятного мне огня, получала массу удовольствия от жизни и, несмотря на возраст, продолжала срывать многие цветы с прелестей если не собственных, то своих подопечных.

Она являлась одной из известнейших содержательниц самых развеселых заведений, причем делала это со вкусом и смаком настолько, что прославилась далеко за пределами Московии. Я сам видел в одном из путеводителей, изданных в Лондоне, весьма лестные заметки об этом заведении, и в общем, в своем роде, они служили неплохой рекомендацией. Разумеется, сама Сова была из бывших шлюх и казалась опустившейся и продажной до последнего взмаха искусственных ресниц, но, несмотря на это, была едва ли не самым неподкупным и надежным другом, какие в этом городе у меня остались.

Я заслужил ее дружбу, изгнав последовательно три банды уличных, диких рэкетиров, которые вздумали прижать ее, заломив при этом совершенно немыслимую даже для таких заведений цену. Драки с этими кровососами оказались не очень сложными, но мне пришлось за них отчитываться, а потом еще стоило изрядных трудов убедить начальство не ставить в заведении микрофоны, о чем честная Сова непременно растрезвонила бы, даже несмотря на то, что это испортило бы ей посещаемость и отвадило самых состоятельных клиентов.

Узнав, что я хочу просто выспаться, она хохотала двадцать минут, пока отводила в свой тайный, коммерческий кабинет, пока раскладывала на редкость большой и удобный диван, пока стелила чистые, пахнущие лавандой простыни. Хохот и не вполне обычное гостеприимство она объяснила так:

– Извини, но номера – дорогая штука. Ведь придется девочке компенсировать простой, и я не уверена, что ты к этому готов. Кроме того, мне почему-то кажется, будет лучше, если никто не узнает, что ты находишься тут.

Последнее замечание я игнорировал, как само собой разумеющуюся вещь, ведь мы жили в эпоху тотального телевидения, на котором материалы обо мне что-то слишком замелькали в последние дня три, и обратил внимание на первую часть ее сообщения.

– Неужто твои девочки так много зарабатывают?

Она гордо подбоченилась, и я еще раз подивился ее совершенно нестарческой, почти осиной талии. Не знаю, как там быть с кожей, жиром или гривой волос до пояса, но фигуру до бесконечности омолаживать было невозможно. Или я ничего не слышал о новых успехах геронтомедицины.

– Я держу только первосортный товар. И ты не представляешь, сколько он стоит!

Она вполне по-девчоночьи похихикала еще, побродила вокруг меня, надеясь, что я начну раздеваться в ее присутствии. Но я выждал момент, и не только не доставил ей этого удовольствия, но даже не стал рассказывать о своих делах, чем причинил ей почти физические страдания. Разочаровавшись не впервые в жизни по части сильного пола, она зачем-то поставила около меня бутылку джина с тоником, сок, бутылку минеральной воды, выключила свет и ушла.

А я растянулся на диване, ощущая под нетолстыми простынями жестковатые морщинки обивочной кожи и массу странных запахов. Потом, когда сон уже стал одолевать меня, расслышал неприятные, заглушенные шаги в коридоре, визгливый, не совсем искренний женский смех, звуки неприятной, мурлыкающей музыки… Вдруг что-то снова случилось в этом мире. Я сел, попытавшись нащупать рукоятки обоих бластеров, но почему-то нащупал один только «каспер».

Я сел, выискивая сектор, откуда меня собирались атаковать. Нет, все было тихо и очень спокойно. Автомат вселял уверенность, а бластеры на проснувшуюся голову тоже нашлись.

Я понял, в чем было дело. Непонятно что происходило, непонятно где. Но я это каким-то образом ощущал, хотя и не хотел этого знать.

Или дело было в том, что вокруг не было сигнализации, а я слишком давно позволял себе расслабиться, не используя хотя бы примитивных защитных приемов… Кроме того, меня не устраивало само место – слишком много народу тут шлялось туда и сюда без малейшего смысла, и очень легко было подобраться ко мне на расстояние последней, безошибочной, убийственной атаки…

И все-таки это было лучше моего домика на Соколе. Я знал это наверняка.

Как был почему-то абсолютно уверен, что начиная с завтрашнего дня мне придется много драться. А потому самым лучшим было все-таки выкинуть все из головы и уснуть. Что я и сделал, внутренне записав это на счет своих самых значимых рекордов.

72

Я понял, что в комнате кто-то есть, еще не проснувшись как следует. Я потянулся за пушкой, но не очень даже при этом поторапливался, потому что знал – это не страшно, не смертельно, в любом случае. Это что-то, похожее на дождливый понедельник, когда нужно идти в школу, хотя и будит тебя мама… Странно, я не знал, была ли у меня когда-то мать, не знал, ходил ли я в обычную школу, а вот всякие глупости в голову лезли, как нормальному.

Я открыл глаза и сел на диване, все еще дурея от ошеломительного запаха разных экстрактов, напитавших, казалось, весь воздух вокруг моей кровати… Или это на самом деле настоящие травы, высушенные с уважением к ним?

Разумеется, это была Сова. Она стояла у стенки, придерживая на груди расстегнутый халат, совсем как приличная дама, которую застали с внезапным обыском. Вот только… Без грима она казалась страшноватенькой, можно было и испугаться. Потом я понял, что она почему-то плачет.

Даже не выставляя вперед ни одну из своих пушек, я знал, что ее слезы имеют ко мне прямое отношение.

– Что такое?

Она сглотнула комок в горле, смахнула капли, заливающие ее щеки, словно только что вынырнула из бассейна, и протопала к своей роскошной видеостенке. Склонилась над изрядно навороченным пультом, принялась щелкать, как хороший дятел… И вдруг передо мной высветилась ужасающе огромная дикторша с изящным синяком, не исключено, что искусственным, под правой скулой.

Я еще раз порадовался, что так ловко замаскировал Валенту. Если даже дикторши подобным гордятся, то лучшего прикрытия для моей женушки и придумать нельзя было. Да, садомазохизм шагает по планете, триумфальное шествие, так сказать… Или это уже где-то было?

Я стряхнул нарастающее напряжение, возникшее при виде Совы в таком вот виде, и откинулся на подушку. Потом попытался справиться с остатками сна и прислушался. И только тогда понял, что девица с бланшем вела речь не о радостях плоти, а о чем-то более важном. Я посмотрел на Сову, она кивнула:

– Сейчас увидишь.

И я увидел. Сначала дикторша верещала что-то в ускоренном темпе, потом пошли странные картинки. Я не сразу понял, что это принтерные распечатки лазерного прицела то ли дальнобойной пушки, то ли тактической ракетной установки, которые некий весьма неглупый или просто грамотный корреспондент притащил в студию как доказательство. Это в самом деле могло служить понимающему глазу бесспорным доказательством, которое в некоторых компонентах можно еще подделать, но вот все вместе фальсифицировать практически нельзя, нет еще такой технологии.

И из этих распечаток следовало, что… Впрочем, дикторша, совершенно справедливо, не рассчитывая на знакомство с тактической ракетной техникой своих зрителей, погнала текст, и я ее наконец-то понял:

– Сегодня под утро над Белгородом был сбит чартерный ракетоплан, вылетевший из Москвы, с одного из частных, не вполне контролируемых директорией аэродромов. По сообщениям средств оповещения республики Харьков, в ракетоплане находилось всего два человека, одним из которых был пассажир с трудноопределимым, но, вероятно, компактным багажом. Как подозревают, это и был знаменитый теперь на всю Россию Валер Штефан. Солдат Штефана, который…

Пошли разные фотографии с подтекстовкой моей служебной карьеры. Надо признаться, я смотрел с интересом, должно быть, еще не включился. Или просто не ожидал такого вот неожиданного прокола моих противников, такой ошибки с их стороны.

Лишь всхлипывания Совы, которые зазвучали вдруг на всю комнату, вторили этой уже изрядно мне поднадоевшей смеси правды, вымысла и журналистских пережимов. Доведя до зрителей мою историю, а потом и кошмарно искаженную версию моих недавних похождений, в которой от правды не осталось рожек и ножек, дикторша продолжила:

– Ракета, сбившая ракетоплан, была запущена с неизвестной стартовой установки, но точность ее действий говорит о высокой квалификации оператора-наводчика. Или о том, что с покойным солдатом расправились спецслужбы одной из сопредельных Московии стран, которым по вполне понятным причинам не хочется оповещать о своей удаче…

Так, значит, у официалов Московской Охранки есть иная концепция своих действий, иное объяснение, почему они гонялись за мной последние три недели, и это тоже было интересно. Но главное в этом было то, что Джарвинов от прямого и безоговорочного уничтожения одного из своих подчиненных отказывается. Надо же, на какие деликатности он оказался способен! Тем временем дикторша стала закруглять свое выступление:

– Есть мнение, что мы были свидетелями гибели последнего из солдат Штефана, этого таинственного племени нелюдей, но и не мутантов, про которых рассказывают так много легенд.

Внезапно – я даже вздрогнул – все стало понятно. Ракетоплан, который они сняли с одной из своих секретных баз, был не просто ошибкой. Они убрали… Да, теперь я в этом не сомневался, эту машину за бешеные деньги нанял Джин. И его распыленное на плазменную пыль тело сейчас плавало в стратосфере над Белгородом, то есть на подходе к Харькову со стороны Москвы.

На меня накатило ощущение потери. Я даже опустил голову, чтобы Сова этого не видела. Хотя что ей было до моей боли, что мне было до ее интереса к ней?.. Просто тяжесть от гибели Джина вдруг стала чрезмерной. Мгновенная душевная боль, о которой знает каждый солдат, терявший друга в бою, прошила меня, как выстрел в упор.

Я попробовал взять себя в руки, напрямую приказал выйти из шока и отнестись к происходящему конструктивно. Но это было нелегко, снова и снова воспоминания о том, как мы познакомились, как стали разговаривать, как бежали из тюряги – приходили на ум. Вместо того чтобы смотреть на экран и думать, что и как теперь следует делать, я вспоминал, каким был Джин. Я и не не знал, что так к нему привязался.

Очухался я почти так же внезапно, как начал горевать. Просто вдруг понял, что стою на ногах и неспешно одеваюсь в свою одежду, в которой пришел к Сове, только вещи оказались постиранными, выглаженными и приведенными в такой вид, какого не имели, вероятно, даже в магазине до продажи. Да, старею я, если подпускаю кого бы то ни было к себе, позволяю забрать, а потом вернуть мою одежду, и даже не просыпаюсь при этом. Сова сзади перестала шмыгать и деловито произнесла:

– Ладно. Если так, то я завтрак принесу.

Я опомнился окончательно. Огляделся. Нашел небольшую дверку в углу кабинета, там оказался, как я и предполагал, отменный душ, который окончательно привел меня в норму.

Когда я вышел освеженный, а Сова появилась с каталкой, на которой был не завтрак, а нормальный обед на полдюжины персон, вдруг стали показывать Нетопыря. Он казался грустным, печальным азиатом, очень доброжелательным и вежливым. Вообще-то, я его и раньше видел, нас даже знакомили, но я всегда внимательно всматриваюсь в лица противников, если возникает такая возможность. Слишком уж много лиц оказывалось у иных из них – технология на месте не стоит, всегда хочется быть в курсе последних изменений.

Нетопырь был великолепен, прямо воспитатель детского сада, а не сыскарь с самой грозной по Московии репутацией. И все-таки он был убедителен, весьма. Если бы я не знал, что он и только он отдавал приказы о массовых казнях, пытках и прочих вариантах «усмирений», я бы решил, что на этого милого, во всех отношениях приятного человека наговаривают. И вот этот травоядный любитель бабочек вещал, глядя в камеру, то есть практически мне в лицо:

– Мы скорбим о потере сослуживца. Мы пытались найти контакт с ним. Чтобы спасти, уберечь последнего солдата Штефана. – Глаза его блеснули. – Конечно, объемный взрыватель, которым была снаряжена крылатая ракета, сбившая ракетоплан, делает невозможной идентификацию обломков. Практически мы не получили ни одной молекулы его тела, чтобы определить, кого убили неизвестные злоумышленники, поэтому у нас еще остается надежда. Но…

Может быть, дело было в чрезмерном увеличении, но теперь я видел по его лицу, что он лжет. Он не скорбел, он торжествовал победу и едва мог – при всей его квалификации и привычке к лицемерию – этого не показать.

Я задумался, намазывая маслом и икрой кусок низкокалорийного хлеба. Опер такого класса, каким был Нетопырь, не должен был выходить на публичное обозрение ни при каких обстоятельствах. Но он все-таки решил показаться и друзьям, и начальникам, и врагам – всем. В этом было не меньше смысла, чем в том, как и что он говорил. Собственно, словесное его сообщение не имело значения, вернее, оно было второстепенным. Важно было лишь то, что и как он нам всем показывал своей почти интеллигентной рожей.

Я сдвинул простыни со своего ложа, сел на промявшиеся с уютным скрипом кожаные подушки и отпил налитого мне Совой чаю. Итак, рыдать, как рыдала незадолго до этого Сова, было незачем. Но понять, почему они решили, что грохнули меня, следовало. Иначе я просто не мог воевать дальше.

73

Сова во время завтрака еще раза два начинала было хныкать, когда на телестенке по разнообразным каналам показывали мою личину и вещали всякие ужасы о моей гибели. Но накал ее страстей явно шел на убыль. К тому же, по ее мнению, я проявил поразительную беспечность, выслушивая такие ужасные вещи, какие обо мне рассказывали, даже не пытаясь ей ничего объяснить. Поэтому на прощание она сказала:

– Ты съел завтрак, который не всегда подают президентам, – ее глаза почти гневно блеснули. – Но ты этим не восхитился.

– Да, я заметил, все было натуральным, – отозвался я, запуская руку во внутренний карман с бумажником.

Жестом герцогини она отвергла мою попытку заплатить за приют и уже более мирно добавила:

– Ладно, будем считать, что ты не в лучшем состоянии из-за этих сообщений, – она кивнула в сторону экрана, где в очередной раз показывали картинки уничтожаемого под Харьковом ракетоплана, смонтированные в компьютерной графике, но чрезвычайно похоже.

Я вышел к своему байкеру в крытый гаражик под особнячком, где Сова устроила свой питомник любовей и радостей. Опустив забрало на лицо, я снова погоревал о Джине. Но предаваться скорбным эмоциям, когда стоишь над холодным, незаведенным байкером, дело не самое пристойное, а потому этот приступ прошел быстрее, чем первый, который действительно застал меня врасплох.

Такова была моя давнишняя метода – предаваться всяким порывам, когда они кажутся наиболее неуместными. Как правило, это помогало, они проходили честнее и больше не возвращались.

Потом я снарядился, проверился и выкатил в дневную, гудящую, полную нерастраченных желаний и энергии Москву.

Несмотря на обычную суету, все вокруг веяло спокойствием, даже умиротворенностью, словно именно моего убийства не хватало этим улицам, площадям, автострадам, домам, памятникам и всему городу, которому я служил верой и правдой, пока он не предал меня. Или мне так показалось, потому что я не оправился от потери Джина, не сумел справиться с ложью правителей этого города, их фальшивой интеллигентностью и лицемерными словами о доброте.

На вокзале, на котором меня должны были ждать деньги, полученные вчера Климентом, разумеется, было пусто. Заранее, до операции занятая мною ячейка зияла открытой дверцей. Осознав это, я стал механически оглядываться, словно вор, попавшийся на месте преступления.

Обеими руками я нащупывал оружие, приготовившись отбиваться, потому что по всем законам оперского дела попался как кур в ощип, сгорел дотла, безоговорочно и полностью… Но засады не было, никто на меня не покушался, ниоткуда на меня не смотрели стволы снайперов, не бежали роботы-блокировщики, не летела клейкая сеть-уловитель… Лишь тогда я вспомнил, что я для них мертв, а на мертвых засаду не устраивают.

Потихоньку я успокоился, вышел из здания вокзала и уселся на сиденье своего транспортного средства. Итак, денег не было. Скорее всего, Джин меня не подвел, он не мог так поступить. Он не собирался в бега, он хотел окунуться в нормальную политическую работенку в своем Харькове, а значит, я мог всегда появиться на горизонте, чтобы стребовать должок. Да и был он из другого теста, ради паршивых двухсот тысяч не стал бы ссориться со мной – человеком, который посчитался за семью с самым злейшим его врагом. Он бы просто попросил больше и почти наверняка получил эту прибавку. И он это знал, как знал и я. Да и не нужно было ему больше.

Объяснение было простое и обычное – его вычислили через деньги. Что бы он там мне ни говорил о своей технике и как бы ни хорохорился. Да, они применили что-то, с чем мой Клим был не знаком. И успешно. Только слегка опоздали и потому доставали Джина уже самонаводящейся ракетой. Или просто не хотели брать здесь, в Москве, а решили с самого начала распылить где-то в стороне, над Белгородом, например.

Значит, деньги. Я не заметил, что колочу кулаками в перчатках по рулю своего байкера. Гадство, мог бы предусмотреть…

На меня уже обращали внимание. Пришлось заводиться и укатывать по-быстрому. На прощание я услышал басовитый, уверенный голосок какого-то знатока человеческих душ:

– Ничего, когда моя тачка не заводится, я и не такое могу устроить.

Деньги. Вернее, проклятая самоуверенность, представление, что я могу обманывать своих врагов как хочу и бесконечно долго… Догадку следовало проверить через Климента.

Через двадцать минут я оказался в одном из частных агентств анонимных запросов, где, не снимая шлема, встретился с менеджером – тонкошеей, некрасивой девицей. Подобных агентств некогда было много, сейчас стало поменьше. Собственно, это такие компашки, которые изобрели специально для богатых девушек, которым, например, нужен новый кавалер, а самим звонить в требуемые заведения они побаиваются. Еще ими пользовались женатые прелюбодеи, которые нанимали профессиональных уговорщиков. Или любители жен своих шефов, которые сами боялись звонить, потому что их сразу бы разоблачили…

Через пять минут за чисто символическую плату я выяснил, что Климента тоже взяли, и тоже с деньгами. Значит, из моей задумки переиграть Нетопыря в этой партии мне ничего не обломилось.

Впрочем, нет, я убрал Самойлова. И как результат, посеял у моих противников надежду, что они со мной расправились. Чтобы подтвердить это соображение, я купил массу дневных газет, уединился в кабинете одного полублатного ресторанчика и принялся читать.

В газетах почти треть передовых полос была посвящена мне, хотя приводились и фотографии Джина. Только все время утверждалось, что под личиной полосатика маскировался я, солдат Штефана. Как доказательство, в сотнях строк расписывалась моя способность к автоликии, чем, по мнению редакций, доказывалось, что, замаскировавшись под Джина, я пытался создать себе алиби… И еще утверждалось, что в конечном итоге меня выдал генокод, занесенный в фальшивые документы, по которым я, в облике Джина, проживал на дебаркадере.

Так, теперь стало ясно, почему мои противники были так уверены, что роль Джина играл я. Хотя не до конца, кое-какие вопросы у меня еще остались. И главный из них – почему Нетопырь со своими ребятами не взорвал ракетоплан аккуратнее, чтобы получить материал для анализов и безошибочно выяснить, кого же они все-таки грохнули?

Оставив весь ворох газет, я снова сел на байкер и стал кружить по городу, стараясь понять, что вокруг происходит? И что, собственно, произошло?

Вспомнив о своем распрекрасном десятиканальном телике, я нашел его в багажнике, уместил на приборном щитке в зажим, предусмотренный для чего-то подобного, и пощелкал наобум. Истории про меня пошли на убыль, но все еще не выходили из выпусков новостей, пусть и в косвенном виде. Кто-то весьма суровый рассказал, что собаки, которые в этом деле не принесли Охранке никакой, даже самой малой пользы, отозваны, и те, кто их не любит, теперь может спать спокойно. Какая-то весьма сексапильная девица противно гнусавила, что негодование, которого не проявили власти, но проявила журналистская братия по адресу покойного солдата Штефана, достойно сожаления о низком моральном уровне этих самых властей… Ее я не дослушал, это было выше моих сил – чтобы на мой счет еще и морализаторствовали.

И почти случайно я наткнулся на плечистого красавца, явно уголовного обозревателя, который вывел на экран длинную, почти в две сотни цепочку разных цифр и букв из трех алфавитов – латинского, греческого и буквенного японского, – что и явилось обозначением моего генокода, информацией, которая, по его уверениям, выдала меня Охранке. А потом он стал вещать, что посредством этого кода меня сдала за награду та самая контора, которая сработала парой недель ранее фальшивые документы.

Я даже притормозил и подъехал к обочине, чтобы не пропустить ни слова из его выступления, но он уже закруглялся. Впрочем, идею он подал неплохую. Настолько, что я даже всерьез стал раздумывать, не навестить ли мне Деда Мороза и его «шестерок». Почему-то я сомневался, что их роль в этом деле была такой, как расписывал красавец. Уж очень страдал их бизнес от подобной нелояльности к клиенту. Тем более что об этом так свободно разглагольствовал какой-то тележурналист.

Но скорее всего оказалось бы, что ими просто прикрывают что-то более сложное, а значит, я только зря выдам себя, даже если перестреляю каждого, кто из их банды попадется мне на глаза…

И вдруг я понял, что нужно делать. Я даже головой слегка потряс, чтобы звон от этой идеи быстрее проходил. Потом, не отъезжая от гостеприимной обочины, стал рыться в наличной амуниции.

Со стороны могло показаться, что я проверяю, не забыл ли чего, собравшись в дальнюю дорогу. На самом деле я незаметно пересчитывал патроны и прочие ресурсы. Дело, которое я решил провернуть, могло потребовать немало сил, гораздо больше, чем у меня имелось. Но показываться у знакомых продавцов в Подольске было бы глупостью – я же для всех умер. И это был мой главный ресурс, который я не собирался пускать по ветру за здорово живешь.

74

Байкер я завез в кусты, которые показались мне чуть более надежными, чем другие. Разумеется, я прятал свои колеса от собачек, их владелиц или местных сорванцов, которым бы полагалось находиться в школе, но которые вместо этого вполне могли обнаружить мое транспортное средство раньше, чем я о нем позабочусь. Потом я стал оглядываться по сторонам.

Это стало уже наваждением, разновидностью мании. Куда бы я не приезжал, что бы ни делал, я «снимал» местность, и иногда на это уходило тридцать-сорок минут. Это могло бы показаться подозрительным каждому, кто мог меня заметить, к счастью, я полагал, что выбрал потаенный уголок и никому не бросаюсь в глаза.

До виллы Передела, называемой Избушка, от того места, где я решил спешиться, было метров четыреста. Примерно столько же, если не больше, было до ближайших домов с двух других сторон. А от дороги расстояние до Избушки вообще приближалось к километру. К тому же земля эта была куплена на деньги Охранки, и бывшее мое ведомство выплачивало за нее налог. Но с этим ничего поделать было нельзя – специфика. Слишком уж это был особенный домик, слишком необычным человеком был мой бывший шеф Передел. Слишком странные дела иногда тут творились и еще будут твориться. Может быть, прямо сейчас, по моей инициативе.

Шеф на своем участке находился в гордом одиночестве, видимо, отдыхал, или Нетопырь загнал его в домашнюю отсидку под каким-либо предлогом. Или шеф решил совместить одно с другим, к своему удовольствию и к моему удобству. Очень слабо работал и силовой шкаф дома, мощности которого хватило бы иному заводу. Я это сразу почувствовал, еще когда оглядывал окрестности, используя свое парадоксальное схемовиденье. Значит, техническая оборона пригашена. Это было настолько неожиданно, что я проверил обстановку еще раз, но с теми же выводами.

Домик показался мне не способным на долгое сопротивление, он был почти выключен, приведен в состояние, близкое к коме. Хотя и не по вине инженеров, его построивших. С заложенными в нем идеями и возможностями Избушка почти не имела себе равных – она могла сопротивляться вторжению, как крепость, отражать атаки, как линкор, звать на помощь, как пассажирский лайнер, и даже, кажется, нападать, как небольшая армия. По сути, это – шедевр русского загородного зодчества, не исключено, что в нашем уголовном отечестве очень скоро почти все вынуждены будут перейти на такой тип жилья. Но сейчас помощи хозяину от Избушки не могло быть – чтобы раскочегариться как следует, ей понадобится хотя бы минут десять, а за это время я или оседлаю ситуацию, или вынужден буду сдаться.

Вытащив из багажника свой несравненный усилитель, я разглядел хозяина подробней. Он возился, как и положено отдыхающему, на грядках. Может, этим он как-то компенсировался – решая судьбы десятков и сотен людей, в свободное время раздумывал, жить или умереть стебельку какого-нибудь одуванчика, выросшего среди салата? А может, для него это уже давно одно и то же – что одуванчики, что люди?

На всякий случай я облачился в скафандр высшей защиты, даже странно, как я его еще не бросил на одном из виражей этого головоломного дела, вооружился чуть не всеми имеющимися в моем распоряжении стволами – так их осталось немного – и двинул вперед.

Хозяин обнаружил меня, когда до него осталось менее двухсот метров. И надо признать, что двигался я не очень аккуратно. Если бы дом был врублен на автоматическое слежение, Передел получил бы сигнал о моем приближении гораздо раньше. Но все вышло, как вышло. Он поднял голову, подумал, медленно повернулся, выпрямился во весь рост. Я тоже скрываться не стал, вышел из-за кустика сирени, а потом почти сразу рванул вперед.

Будь Передел чуть догадливее, он бы тоже ударился в бега, разумеется, к дому, где у него были все возможности не просто уцелеть, но перехватить, подавить, заставить меня зарыться в землю и держать там, пока не подойдет помощь. Но он выхватил дальнобойный бластер и, старательно прицелившись, ударил веером. Это было не очень опасно. Во-первых, бластер, как все плазменные фиговины, быстро растрачивается на ионизацию воздуха, а потому я не обращал на него внимание еще сотню метров, а когда он все-таки двинул мне по ногам так, что я чуть не покатился по траве, я выбросил из левого наруча встроенный щиток. Конечно, этим я проявил не самый штефанский способ атаки, но в доспехах не поманеврируешь – хоть что-то, да пропустишь.

Преодолев еще метров пятьдесят, я стал доставать дальнобойный станнер, который должен был находиться у меня где-то на поясе. Но тут и у Передела не выдержали нервы, он повернулся и побежал к дому. Да так, что мне пришлось изрядно поднапрячься, прежде чем я сократил разделяющие нас сорок метров. И то догнал я его уже у самого порога.

Почти застонав от боли в ногах от последнего усилия, я прыгнул вперед, схватил шефа за плечо и сильно рванул вбок. Он завалился, попытался перекатиться на колени, снова вскинуть бластер… Но я тоже не ждал, пока он начнет драться, я как упал рядом с ним, так и не вставал, даже не перекатывался, просто, изогнувшись, как гусеница, подсек его кончиком доспешного сапога. Подсечка не получилась, потому что он и не стоял на ногах, но я попал ему в плечо, бластер улетел куда-то вбок, а сам он согнулся от боли. Больше мне и не нужно было, я перевернулся на плечах, как брейк-танцор, создав себе динамический момент разведенными в ножницы ногами, потом вытянул руки вперед и оказался почти верхом на своем бывшем начальнике.

Он сразу обмяк, сопротивление его было сломлено, потому что теперь я мог сделать с ним что угодно, даже в доспехах, а он не мог ничего. Мы не раз сражались в тренировочном зале, каждый из нас знал, кто чего стоит. Он отдышался, потом по его лицу прошла гримаска затаенного страха. Но он ее довольно технично подавил и почти как в прежние времена дружелюбно пробормотал:

– Быстрый… ублюдок. Я думал, ты раньше тут появишься, но когда сообщили, что тебя… То я решил…

Я тоже отдышался, только чуть быстрее, чем Передел, все-таки он был неизмененный мужик, а я… Ну, в общем, не ему со мной бегать спринт. Потом я поднялся, почти взлетел на ноги, не отпуская его из захвата. Подбросил на ноги и его, выпрямился, заломил руку за спину и несильно, но внушительно толкнул к двери Избушки, куда он, собственно, и стремился попасть.

– Обман зрения, только не твоего, а тех, кто так думает. Двигай и пока помалкивай. Если мне покажется, что ты отдаешь приказ своему домику обеспечить тебе поддержку, я… В общем, не строй иллюзий по поводу прежней дружбы.

Он кивнул, он был слишком хорошим опером, чтобы после этих слов попытаться отвечать вслух. Да я бы и не позволил ему трепаться, любая, самая примитивная фраза могла оказаться как раз кодовой командой дому оказывать помощь.

Следующие четверть часа я работал, как целая группа захвата. Во-первых, я вдвинул Передела в дом, привязал его на кухне к дубовому креслу с тяжелыми, резными ручками, потом заклеил рот скотчем и погасил все огоньки на силовом шкафу, расположение которого знал, разумеется, по прошлым своим посещениям Избушки.

И лишь после этого я проверил весь дом, который казался совсем небольшим, чтобы не бросаться в глаза. Даже подземные его этажи почти не отличались от нормального подвала средневекового замка. Убедившись, что Передел не сумеет инициировать механизированную атаку на меня, я вернулся в кухню и отодрал скотч от его губ. Кстати, он его уже почти прогрыз, должно быть, мне назло, чтобы показать, что я не подавил его волю к сопротивлению.

– А знаешь, я надеялся, что это ошибка. – Он облизнул губы, на которых выступили капельки крови, и посмотрел на меня. А потом совершенно неожиданно улыбнулся, хотя и едва заметно, самыми уголками глаз.

Я стянул шлем, потом отстегнул грудную пластину, чтобы подышать вволю. Сел на высокий табурет, налил себе из трехлитровой канистры виноградного сока. Как и в былые годы, сок этот шеф заказывал в Молдове, и был он у него выше похвал. Напился, налил еще, про запас.

– Когда палил по мне – не надеялся. Слишком часто попадал.

– И тем не менее – это было алиби. Ты же должен знать, если бы я решил тебя завалить, тебя бы уже не было. Во-первых, я бы удрал в дом, во-вторых, вызвал подкрепление, в-третьих, заставил бы рыть мордой землю столько, сколько нужно, чтобы…

– Это ты сейчас так говоришь, а тогда просто не сообразил. – Я вспомнил, как он пытался поймать меня на кончик своих бластерных вееров, нет, определенно, он хотел меня завалить. Значит, лжет или просто старается размягчить меня, сделать менее враждебным. Ну, тогда это называется самообман, потому что со мной такие штуки не проходят. И все-таки в его словах могла быть сермяга.

– Хорошо, допустим, алиби, но перед кем? Или чем?

– Перед кем – ты знаешь. – Передел попытался со своего кресла выглянуть в окно, но ему это не удалось, шея-то была не резиновой, да и на спинку кресла столяр материала не пожалел. – А перед чем? Да перед камерой на дереве.

Я взял в руки стакан, сейчас это было приятнее, чем держать оружие, посмотрел на дерево, торчащее посередине газона, раскинутого за задним крылечком. Дерево, действительно, знатное, на нем можно было замаскировать что угодно. Я пожалел, что не взял с собой усилитель зрения, но и без того в верхних ветках что-то стеклянно блеснуло на весеннем солнышке.

– А ты разве не знал про эту камеру? – Он иронизировал, хотя я к играм не был склонен. – Я думал, ты все тут знаешь, ведь бывал, наверное, раз пятьдесят.

Я резко повернулся к нему, да так, что чуть сок не расплескал.

– Ладно, если уже почти на моей стороне, то поможешь. Заодно и проверим, действительно ли специально мазал или я тебе такой возможности не предоставил?

75

Я вышел на балкончик второго этажа Избушки и в установленный тут якобы для баловства дальномер осмотрел дома соседей. Там были люди, даже довольно много людей. Но ни один из них не обратил внимания на выстрелы, доносящиеся с соседского участка. Почему-то они не волновались. Видимо, тут и не такое время от времени случалось, да и далеко до них все-таки было. Своеобразная санитарная зона, которая вполне оправдывала затраченные на нее деньги.

Потом я вернулся в дом, еще раз с ненавистью ощутив, как здорово вспотел, пока в скафандре гнался за шефом. Теперь от меня разило, как от толпы разгоряченных матадоров. И не то чтобы это было неприятно само по себе, просто запах – сильный маркер, а я, как боец все-таки невидимого фронта, не люблю все, что меня слишком явно выдавало. Но раздеваться, принимать душ и устраивать гигиенические мероприятия было некогда.

Я не хотел терять темп, кроме того, решил играть грубо. А именно, вошел в комнатуху, где сидел повязанный Передел, шумно подвинул к нему стул, положил на колени «каспер», направленный прямо ему в брюхо. Если бы мы были уголовной шпаной, я бы приставил пушку к его шее, но на такой трюк он бы не купился, скорее всего стал бы острить по поводу моей меткости, поэтому пришлось довольствоваться игрой без акцентов. Голос мой прозвучал хрипло, словно я страдал засорением глотки:

– Думаю, теперь тебе придется поработать всерьез. Не для алиби, а для жизни.

Он пожал плечами, пытался казаться спокойным.

– Смотря что ты потребуешь от меня.

– Невыполнимого не потребую, – я усмехнулся, просто такие ухмылки, по мнению наших психологов, должны были подавить волю противника. – Попрошу позвонить.

Его глаза стали очень серьезными. Он испугался, что я попробую разменять его на Джарвинова. Но я и сам знал, что это невозможно. Не та рыба Передел, чтобы на него ловить такую щуку. А жаль.

– Ты все-таки поясни, кому и зачем?

Я пояснил. Он откинулся на спинку своего великолепного кресла почти с облегчением. Впервые я видел, чтобы человек до такой степени радовался предложению предать кого-то из своих бонз.

Снова обследовал его кресло, убедился, что в ручках не спрятана какая-нибудь пакость, под сиденьем не приклеен «чок», а под слоем веселенького ковролина не устроена кнопка вызова полиции, и освободил ему руки. Потом, поднатужившись, переволок его вместе с креслом к «глазку» телевида и установил так, чтобы на экране собеседника он выглядел не связанным.

Он сосредоточился, поднапрягся, вспомнил все, что нужно, и набрал номер персонального мобильника Нетопыря. Тот отозвался почти сразу:

– Слушаю.

Я стоял сбоку, держал шефа на мушке и вполне мог видеть экран аппаратика. А вот меня с той стороны видеть было невозможно, для этого в кухне висело весьма специфическое зеркало, о его особенностях я прознал, еще когда играл на той стороне.

– Думаю, тебе нужно приехать сюда, – медленно, подчеркнуто спокойно проговорил Передел.

– Зачем? – по тону, по выражению глаз Нетопырь был самой эффективностью. Ему явно было не до разговоров с разжалованными начальниками почти расформированных групп.

– Я предоставлю тебе реальные доказательства, что с тем пассажиром, которого вы грохнули под Харьковом, вышла ошибка. Это был не тот, кто вам нужен.

– У нас есть доказательства… – лениво начал было Нетопырь, и в этой замедленности промелькнула неуверенность. Он думал, соображал, кумекал, пытался угадать, наконец, что же произошло, почему Передел так уверен и чем это может обернуться для него в служебном плане.

– У меня есть свидетель, – шеф запнулся, – назовем это так. И он располагает такими доказательствами, которые перешибут все ваши.

Глаза Нетопыря дрогнули, сузились. Теперь он не выглядел и на десять процентов так интеллигентно, как во время своей пресс-конференции. Теперь он казался тем, кем был на самом деле – лицензированным убийцей на службе власти, потерявшим не только счет своим жертвам, но и утратившим остатки представления, что можно человеку творить в этом мире, а чего нельзя. В этом он был похож на всех русских политиков последних трех столетий, на всех сволочей, которые страдали тем же уродством, той же болезнью самоуверенных негодяев.

Мне нельзя было так злиться, чтобы успокоиться, я стал представлять себе, что происходит вокруг Нетопыря. По всему видать, он ехал на мобиле под какими-то развязками, а рядом с ним сидел кто-то очень громоздкий, мощный, обтянутый в форму-хамелеон. Скорее всего, это был охранник, только какой-то необычный, я таких еще не видел.

– Злишься, что вашу группу разогнал? – наконец выдавил из себя Нетопырь. Передел повел себя умнее, он даже не отреагировал на эту шпильку. Тогда Нетопырь сбавил тон, видимо, и до него дошло, что если у шефа был крепкий свидетель, то тем, что он сообщил о нем Нетопырю раньше, чем Джарвинову, скорее всего, он оказывает услугу, и немалую. А потому цапаться тут не следует. – Ладно, появлюсь, только не строй иллюзий, при мне будут две гориллы.

– Жду, – отрубил шеф и, наклонившись вперед, выключил телевид.

Ну и нравы в нашей Конторе, я как-то отвык от этого, но вот теперь – коробит. Или я подустал, а может, просто испуган, потому что мне предстоит теперь драться с кем-то, кого даже неустрашимый Нетопырь назвал как-то по-особенному… Или мне показалось?

Скорее всего, у меня был слишком мал запас сил вообще, потому я и мандражировал. А как собраться для испытания, которое ждало меня, я не знал. Самым неприятным было то, что и это было далеко не последней схваткой и мне предстояло еще драться и драться…

А впрочем, ладно, все по порядку. Я подошел к окошку, откуда открывался великолепный вид на стоянку перед домом – это давало массу возможностей справиться с любой командой противника… Впрочем, нет, технические средства дома задействовать нельзя. Вот это точно вызовет любопытство соседей. Или все-таки можно? Уж очень мне не хотелось, чтобы все рухнуло в последнюю минуту.

Я снова связал шефа скотчем, отволок его назад, к началу роскошного, не по-кухонному длинного стола, и пояснил:

– Будем ждать. И знаешь, хорошо, что он предупредил о телохранителях.

После этого я пошел наверх, где, как и на моей вилле, находился нормальный арсенал. Подзарядившись там, я стал соображать, что и как следует делать, когда прибудут гости. Правда, в отличие от Передела, с этими сволочами я цацкаться не собирался.

76

Как ни странно, из всего богатства шефа я выбрал только «чок» с увеличенным магазином. Должно быть, потому, что вдруг обнаружил две автоматические пушки, которые были нацелены на подъездную площадку перед домом. Разобраться в их использовании было непросто, но я выволок шефа из кресла, подвел его к дистанционному пульту управления автоматическим огнем, он не выдержал, что-то такое стал соображать, когда все эти кнопочки-лампочки попались ему на глаза… А я срисовал общую схему, дополнил ее своим пониманием о том, кто прав, а кто нет, и перевел пушки в сторожевое состояние.

В общем, они должны были начать работать по всем потенциально опасным целям, исключая меня, шефа и Нетопыря, причем на убой, без всяких ограничений. Начало активности я определил после первого выстрела, и не раньше. Может, я заблуждался на свой счет, но полагал, что первый выстрел сделаю все-таки я, а значит, все будет правильно.

Потом я стал думать, как заставить Передела мне помочь. Суть была в том, что его все время полагалось держать на прицеле, но так, чтобы этого не было видно никому, может, даже его собеседнику, который стоял бы в паре шагов. К счастью, изобретательное человечество вышло и из этого трудного положения. Среди его пушек на втором этаже я нашел одну очень занятную штучку – пояс с детонатором, который управлялся на расстоянии. Вот я и застегнул на шефе этот поясок, прямо на голом теле, под потной, выгоревшей на солнце рубахой. Разумеется, он не мог расстегнуть защелку на брюхе и не взорваться при этом, а радиодетонатор находился у меня в кармане. То есть теперь он мог гулять по дому и около него, но если мне хоть что-то не понравится в его поведении, я отправлю его в лучший мир за четверть секунды или быстрее.

Потом я застегнул свой скафандр, еще раз проинструктировал шефа и вышел на крылечко. Может, я становился мнительным, но кажется, по дороге, ведущей к нам, уже поднималась какая-то легкая пыль. Дорога к Избушке была проложена что надо, бетонно-асфальтовая, гладкая, как гоночный трек. На ней просто не могло быть пыли, и все-таки я видел какое-то очень характерное завихрение на ярком, позднеапрельском солнышке. Должно быть, мое подсознание зафиксировало опасность и предупреждало о ней таким вот зашифрованным образом, оно ведь не простое – наше подсознание, оно разговаривает с нами символами и образами, которые открыл еще старина Фрейд, да и до него были удачные наблюдения.

Раздумывая об этом, я зашел в темный гаражик на две машины, стоящий на самом краю подъездной площадки. Гараж этот был устроен не под домом по понятной причине – подземелья Охранке были нужны для более существенных целей.

Шеф походил по крыльцу, приказ все время находиться у меня на виду он решил выполнить очень точно. Он знал, что я не собираюсь его «отменять», и был полон желания выжить. Кроме того, я каким-то образом полагал, что будет неплохо, если у меня останется свидетель, которому в Охранке поверят. Что это должно было значить в будущем, я не знал, но полагал, что это поможет.

Сначала шеф болтался с видом полного обалдуя, потом догадался и уселся в кресло-качалку. Была у него настоящая американская качалка, вообще, у него было много всякого из дерева, я даже заподозрил, что он сам это все и смастерил… Тоже компенсация, когда одуванчики на газоне не растут, например, долгими русскими зимами.

Лимузин, в котором прибыл Нетопырь, был бронирован не хуже президентского. Против него у меня не было бы шансов даже с полуармейским оснащением, которое я нашел в арсенале шефа. К тому же Нетопырь и вел себя грамотно, не совался, как чумовой, куда не попадя. То есть первым на свет из машины вылез… вылезло…

В общем, я действительно таких еще не видел, но догадался, что это и есть горилла. Высотой под два с половиной метра, волосатое настолько, что даже комбинезон топорщился на груди, спине и ногах. Руки были, конечно, голыми. Потому что не нужно быть телепатом, чтобы угадать, что помимо мускулатуры горильего самца, у этого чудовища была и скорость, сравнимая со «змейкой». На миг мне стало нехорошо, потому что именно с этими ребятами я и должен был сейчас сражаться.

Гориллоид вышел, постоял, посмотрел по сторонам, почти по-животному раздувая ноздри. Я испугался, что сейчас меня выдаст запах, тот самый пот, который я пытался высушить, расстегнув скафандр… Но нет, он остался спокойным. Подошел к шефу, что-то прорычал таким низким голосом, что я не разобрал ни слова, хотя напряг слух. Шеф сделал неопределенный жест. Горилла ушел в дом, и я услышал, как под ним скрипят половицы… Тогда я загрубил свой слух, чтобы не оглохнуть от пальбы, а темп восприятия поднял до предела. На этом закончилась моя подготовка к сражению.

Гориллоид появился на крылечке, помахал рукой кому-то в мобиле и переместил свою пушку из кулака в кобуру на поясе. Вот это да, подумал я, и кто бы заметил в его ладошке «кольт» семидесятого калибра? Я, как показал опыт, не смог.

Из мобиля показался еще один такой же тип, только не в брезентовом комбинезоне, а в черном долгополом плаще из кевлара. По сути, это был облегченный скафандр, хотя зачем он ему – было непонятно. Этому типу стоило только чуть-чуть поднапрячь мускулы, и их не взял бы гранатомет, не то что моя пукалка, хотя в обычном порядке ею можно прошибать крепостные стены.

Вот этот был силовиком, я в этом не сомневался. Шофер в брезентухе, который бродил по дому, казался рядом с ним заморышем, словно его мамаша как родила за три месяца до срока, так и не вырастила во взрослую особь. Зато, судя по всему, первый умел водить мобиль. Второму это было явно не по плечу, наверное, руль и коробка передач под его ручками рассыпались в пыль.

Этот тоже посмотрел по сторонам, что-то рыкнул вниз, в машину. И лишь после этого из нее появился Нетопырь. Настороженный, злой, странно опустив руку на пояс, словно не доверял даже бдительности своей охраны. И ведь правильно, сукин сын, не доверял! Потом они пошли к крылечку, к шефу. Тот встал, подумал, отошел от первого гориллоида подальше, тоже разумно…

Я вывалился вперед, полосуя воздух первой очередью, она – самая главная, или дает огромное преимущество, или не дает ничего, и тогда бой оборачивается совсем не так, как задумано.

Моя первая очередь воткнулась в гориллу в кевларе, словно спица в вязанье, только в слишком плотное вязанье… Это может кому-то показаться невероятным, но парень в черном комбинезоне сумел не только устоять на ногах, получив заряд «чока», но левой рукой подломил под себя Нетопыря, демонстрируя владение техникой комитатус, а правой выхватил свою пушку, кажется, автоматический «ирвинг», очень редкую, дорогую заморскую игрушку, и даже вынес ее на высоту плеча, чтобы завалить меня встречным огнем… Но тут заработали автоматические пушки Избушки.

Первая из них ударила откуда-то с крыши, из-за водостока. Ее огонь пришелся под очень острым углом и попал гориллоиду в плечо, что заставило его присесть… Но от плеча во все стороны полетели ошметки мускулов и сгустки крови. Несмотря на кевлар. А вторая подсекла его снизу, от фундамента, почти из подвала, и была даже более мощной – она подбросила гориллоида вверх. Он подлетел, как сбитая слишком тяжелым шаром кегля, провернулся в воздухе… Может, я ошибаюсь, но даже в воздухе он все еще выискивал меня своим стволом, пытался сопротивляться…

Выстрел второго прозвучал для меня довольно неожиданно. Оказалось, он стоял на крылечке, подавшись вперед, и бил из своего семидесятого «кольта», как на стрельбище. Сквозь забрало я отчетливо видел, как дергаются на выстрелах его руки. Понимая, что неизбежно опаздываю, я повернулся в его сторону, качнувшись, словно маятник, и получил первый удар. Он пришелся мне в плечо, но прошел по касательной… Кажется, одновременно с уходом вправо я еще и присел. Ай да молодец, похвалил я себя, работаешь, как на тренировке.

Потом получил вторую пулю… Нет, она была явно не второй, скорее всего, она была четвертой или даже пятой… Почему же я так долго не могу выстрелить, удивился я, отлетая назад на пару шагов, но оставаясь на ногах?.. И лишь тогда понял, что молочу из «чока» безостановочно и вполне точно, просто заряды этой игрушки не оказывали на гориллу почти никакого действия… Лишь теперь я разглядел, что, помимо правильной позиции, он тоже каким-то образом накинул на себя плащ, как две капли похожий на тот, что был на силовом гориллоиде… Интересно, где он его прятал, может, под волнами волос на загривке? Поэтому мои заряды втыкались в его плащик, полосовали его, оставляя тяжелые темные пятна, но шофер даже не падал.

Тогда за дымом выстрелов я увидел, что он оперся спиной о стену и стоит, широко расставив ноги, вылавливая меня на мушку своего «кольта»… И стреляет, как заведенный, как машина. Широко расставив ноги, в полуприсяде застыл и я, вколачивая в противника одну сплошную, почти без промахов, очередь, но не добиваясь ровным счетом ничего…

И только я это подумал, как снова ударила пушка с крыши. Мощно, словно Кракатау во время извержения, она выплеснула в этот мир сноп огня, пробила, как оказалось, довольно хлипкие перекрытия крылечка и пролила на моего противника струю раскаленной стали и взрывчатки. Как электронный мозг Избушки сумел вычислить эту траекторию стрельбы, как он увидел, что я не справляюсь, – не сумели бы понять даже инженеры, смонтировавшие Избушку. Но это помогло, и я вздохнул свободнее. Оказалось, что пара попаданий в скафандр из той карманной гаубицы, которую использовал шофер, существенно сдавила мое дыхание, несмотря на высшие показатели по защите… Я выпрямился, пушка с крыши еще молотила по своей цели, но я уже расслабился, вот-вот она должна была остановиться, наш противник был просто раскатан по крыльцу, а может, и сам пол на этом месте теперь зиял свежей обугленной дырой.

Постанывая на каждом шагу, я пошел к Нетопырю, чтобы проверить, жив он или, так сказать, не совсем. Оказалось, что жив, даже привстал на колено и трясущимися руками молотит в меня из служебной мухобойки… Я дошел до него, лишь пару раз дернувшись назад, когда он попадал в меня, потом ударил изо всех сил ногой по рукам. Пистолетик его, блеснув на солнце, отлетел метров на двадцать.

И тогда зашевелился гориллоид, которого мы убивали первым. Это казалось невероятным, он просто плавал в своей крови, как мамонт, которого разделало племя неандертальцев, но все еще пытался поднять «ирвинг», чтобы… В общем, снова ударила пушка из подвала, и остатки гориллы откатились еще на пять-шесть метров в сторону. Меня лишь обдало дымом, пироксилиновым смрадом и мелкими осколками бетона. Некоторые из этих осколков посекли Нетопырю лицо. Но он был жив, я очень отчетливо читал его сознание. Он был жив, а значит, мог давать информацию. Кажется, впервые за всю мою войну с Джарвиновым я почувствовал, что действительно могу победить.

77

После того как я прикрутил скотчем Нетопыря на бывшее шефово место, то есть к высокому креслу, я повел шефа в камеру. Камера была специально устроена в Избушке для вполне комфортного содержания самых разнообразных лиц. В автоматическом режиме она следила, чтобы задержанному поставлялась вода, пища, чтобы заключенный не замерз, чтобы эвакуировались отходы, и даже, кажется, по первому требованию выдавала одноразовое бумажное белье. Лично для Передела это означало, что его война со мной окончена, что я не собираюсь причинять ему никакого вреда, что он должен просто сидеть, пока его не хватятся и не освободят.

И тут затрещал зуммер видофона. Это могло быть что угодно и кто угодно. Но по красному тревожному сигналу над «глазком» камеры я понял, что звонят из полиции. Пришлось внимательно, даже несколько угрожающе посмотреть на шефа. Тот чуть улыбнулся, мол, а ты чего хотел?

Я-то хотел, чтобы нас оставили в покое, о чем ему и сообщил. Тогда он кивнул, соглашаясь на сотрудничество, и я подвел его к видюшнику, уже опробованным методом отступил из поля видения приборчика, а для наглядности выставил «чок». Шеф посмотрел на меня, на ствол и усмехнулся еще откровеннее. Потом надавил рычажок приема, скроив свирепое лицо.

Полицейский начал свою речугу в довольно агрессивной манере, как ему и полагалось по должности:

– Вынужден сообщить, что соседи, проживающие в округе вашего дома, обеспокоены…

Больше он ничего сказать не успел. Каким бы свирепым и влиятельным не был этот полицейский, шеф мог одним щелчком сделать так, чтобы бедолага до конца дней оказался младшим помощником подметальщика улиц и благодарил бы всевышнего, что попросту не исчез без следа и следствия. Шеф рявкнул:

– Послушайте, как вас там… Никак не запомню вашу фамилию. Мы договорились, что вы не лезете в процедуры и операции, которые происходят на территории, примыкающей к Избушке. Почему я должен напоминать об этом? – Он посверлил экран телевида упрямым взглядом, на самом дне которого тем не менее таилась усталость от только что пережитой опасности.

– Я хотел знать, что произошло и не нужно ли…

– Считайте, что вы получили все мыслимые уверения, что ничего не нужно. Понимаете, лейтенант, это просто не ваша проблема.

По ту сторону линии возникло секундное замешательство. Расклад сил, существующий изначально, изменил интонацию общения, причем изрядно.

– Я только хотел заметить, господин полковник, что с вашего участка доносится стрельба, взрывы, видны клубы дыма. И соседи…

Я вдруг вспомнил, что открытые документы величали шефа именно в этом чине. Хотя в нашей работе все эти звания и звездочки были куда как условны. Нетопырь был вовсе майором, а у него хватило влияния отправить шефа одуванчики пропалывать.

– А вот это, лейтенант, как раз ваша проблема.

Молчание телевида стало каким-то напряженным. Шеф оглянулся. Мне не составило труда догадаться, что этот чертов Нетопырь всунулся какой-то частью тела в камеру, кажется, ногой, которую я просто не успел приклеить к ножке кресла.

Я посмотрел на Нетопыря, сидящего в дальнем углу комнаты, жаль, что в Избушке не было спецкресла для допросов, а может, и было, просто я не знал, где оно находится, не приходилось им пользоваться. Впрочем, сейчас был ход шефа, и я ждал его с интересом. Оказывается, он краем глаза оценивал меня, вероятно, пытался понять, насколько я серьезно настроен. Потом вздохнул, посмотрел на полицейского по ту сторону экрана и почти мягко проворковал:

– Лейтенант, выполняйте свою работу, вам понятно? Вы ведь не хотите, чтобы между нами разом пропало взаимопонимание?

Полицейский не ответил, зато отключился. И не могу сказать, что это меня не устроило. Я был просто счастлив, что он не оказался более настойчивым, вероятно, от этого его отучили предыдущие контакты с нашей Конторой и с моим бывшим шефом.

В общем, я устроил Передела со всем возможным комфортом в камере и принялся ликвидировать следы нашей стычки перед Избушкой. Самым серьезным была уборка трупов обоих гориллоидов. Во-первых, это была действительно грязная работа, а во-вторых, уже в который раз я выяснил, что не очень хорошо переношу запах подпаленной плоти. Пару раз я даже отходил в сторонку, чтобы не вывернуться наизнанку. К счастью, в Избушке был, помимо камеры, и холодильник изрядных размеров, что облегчило ситуацию. Потому что внести разорванные, кровоточащие останки в дом и держать их там я бы не смог. Грешен, привык сматываться после убийств, амплуа «чистильщика» не для меня.

Придав Избушке более-менее нормальный вид на случай облета участка полицейским вертолетом, я занялся Нетопырем. С ним я провозился следующие четыре часа. И не потому, что очень хотел, скорее именно потому, что не хотел этого, потому что это было отвратительно, тяжело, почти невозможно. Есть такая характеристика в оценке психустойчивости – «выносливость на неудачу», она тренируется простым трюком – делай то, что не получается, что не выходит. Каким-то образом это «подгоняет» остальные компоненты любых бойцовых техник, и в целом становишься сильнее. Так я и поступил с Нетопырем.

В его сознании было заложено столько зла, столько ненависти к миру, к людям, к начальству, подчиненным, ко всему живому, нормальному и неизмененному, ко всем машинам и приборам, ко всему, что составляет жизнь, что проникать в этого человека было почти то же, что умирать. И именно потому, что это было невозможно, я сидел напротив него, вкалывал ему одну дозу «сыворотки правды» за другой и вчитывался в жизнь этого человека, которую и жизнью-то назвать было невозможно – так, в лучшем случае это заслуживало определения «существование».

Когда мне стало о нем известно больше, чем знала, наверное, его мать, я понял, что без небольшого перерыва не смогу продолжать. Я вскипятил чифиря, налил ему большую кружку, привинтил ее к специальной державке, которой можно было управлять подбородком, и ушел в ванную. Развязывать ему руки или хотя бы ноги я опасался. Несмотря на то что он был, как ни странно, неизмененным человеком и даже имел немалые способности к телепатии, что опять же являлось признаком определенной нормальности, я его побаивался. Именно потому, что знал, на что он способен. Во время боя он был контужен огнем верхней пушки, иначе фиг бы он мне так легко достался. Пришлось бы как минимум нашпиговать его в двух-трех местах металлом или поджарить бластером…

Я залез под воду, включив ее на полную, и, стоя под струями почти крутого кипятка, с наслаждением подставил под них лицо и плечи. Давно хотел вымыться, да так, что думать о том, как снова придется лезть в свое пропотевшее белье, не хотелось. Может, у шефа найдется что-нибудь моего размера, понадеялся я, по опыту всей предыдущей жизни зная, что вряд ли. Мне редко везет в мелочах, а в таких, как удобные тряпки, – никогда. Тогда я вспомнил, что могу раздобыть в камере вполне подходящий «конвертик» – очень практичное соединение майки и трусов…

Внезапно я стал думать, что сделать с оружием, которого осталось на площадке перед избушкой видимо-невидимо. Ну, пяток стволов, скорее по привычке, чем по серьезной необходимости, я сунул в машину, на которой подкатил Нетопырь. После того как мне достался код-брелок от этой тачки, она мне все больше нравилась. Если придется уходить из Московии на колесах, более надежный способ, чем этот экипаж, не придумаешь. А вот остальное…

Оружейную шефа я, разумеется, запер, теперь и сам шеф не сумел бы в нее проникнуть. Она открылась бы только на мою прижатую ладонь. Разумеется, можно прижать и ладонь трупа, но зачем тогда нужна оружейная? Что еще?.. И тогда я понял, почему думаю об этом. В доме что-то изменилось, появилась какая-то угроза, причем нешуточная.

Медленно, не выключая воду, я выскользнул из-под душа и прислушался. Группа захвата обычно не достигала необходимой степени бесшумности и незаметности. Они просто не вырабатывали ее как следует, потому что слишком важным элементом для них являлось устрашение противника, и достигалось оно демонстрацией силы – мол, смотри, какие мы сильные, как нас много. Нет, ребят Очуркина поблизости не было. Значит?..

Я шагнул в сторону двери и протянул руку, чтобы толкнуть ее, мне было легче понять, что происходит, если бы я не блокировался от остального дома этой тонкой, но такой существенной преградой… И вдруг в ванную ворвался Нетопырь. Он был перегружен лекарствами, плохо ориентировался, он был к тому же безоружен, но он атаковал!

Одним твердым, почти прицельным движением он швырнул в меня пояс, с помощью которого я взял шефа в заложники, и почти тотчас нажал на детонатор, который сжимал в левой руке… Пока пояс летел, я вспомнил, что снял его с шефа перед тем, как запихнуть бывшего начальника в камеру, и бросил, кажется, на полу. Тогда это показалось несущественным… К тому же краем глаза я заметил, что с правой рукой Нетопыря что-то не то, она кровоточила, воняла, болела, но – черт подери! – она была свободна.

И еще я понял, что вот-вот раздастся взрыв, после которого мне едва ли удастся быстро привести себя в боеготовность. А это было необходимо, потому что Нетопырь, не хуже меня зная, что за пределами круга в два-три метра этот взрыв будет не страшнее детской хлопушки, и не рассчитывая, что взрыв задержит меня надолго, уже бросился к моему бластеру, который в наплечной кобуре висел поверх полотенец на красивых бронзовых крючках… Просто удивительно, как много замечаешь за мгновения опасности.

Но прежде чем сообразил, что к чему, я уже начал реагировать. Не самым лучшим образом, как решил потом, но в тот момент вполне достойно. Напрягшись, как регбист перед столкновением, я кинулся Нетопырю под ноги, молясь про себя о двух вещах одновременно. Первая – чтобы пояс взорвался хоть на пару мгновений позже, чем нужно, чтобы я успел проскочить под ним и взрыв не размазал меня по рифленым плиткам шефовой ванной… И чтобы я не промахнулся, чтобы Нетопырь не сообразил через меня перепрыгнуть, чтобы я не скользнул мимо его ног, ибо тогда он дотянется до бластеров и тогда я буду подстрелен самым гнусным образом…

Я выиграл, причем в обоих желаниях. Пояс взорвался, опалив мне заднюю часть ног, но лишь опалив, а не разорвав их в клочья. И я сумел захватить Нетопыря за ноги, он не перепрыгнул через меня и не успел отшатнуться в сторону. А дальше все было просто: с рычанием голодного хищника я крутанул дорогой, но грязный башмак, в который было упаковано копыто моего противника, и он грохнулся на пол от боли, от изумления, что его трюк не прошел, и от моего зажима, который я не ослаблял, даже вывихнув ему ступню. А когда он очухался, кстати, довольно быстро, и попытался перекатиться на спину, я уже привстал и снова прыгнул вперед. На этот раз коленом вперед, прицелившись влепить ему между ног.

Между ног не получилось, но это было уже не важно – мне открылась его шея, в которую я коротким, резким щелчком вогнал кулак. Что-то под тонкой кожей Нетопыря хрустнуло, для верности я ударил его еще дважды – локтем по плавающим ребрам и задней частью левой ступни куда-то в район коленного сустава.

По суставу я промахнулся, зато локтем угодил почти строго по почкам, и он обмяк. После этого я взлетел на ноги, готовый к продолжению, но боя не последовало… Я понял это не по расслабленности противника, а ментально. В мозгах Нетопыря что-то происходило, что-то страшное, чего обычно не происходит с людьми, что неминуемо ведет к смерти, хотя и не очень быстрой.

Подхватив его под мышки, почему-то не опасаясь ловушки, я поволок его к креслу, снова привязал, мельком осмотрел руки. Так и есть, на внутренней стороне запястий под кожу ему была встроена лазерная дуга – довольно хитрая штука, длиной с полкарандаша, которая по определенной команде сознания или при какой-нибудь очень сложной позиции пальцев включала короткий лазерный шнурок, прорезающий, конечно, и кожу, но способный перепилить захват наручников, не то что слабенькую обмотку скотча, как в нашем случае.

Заинтересовавшись этой приспособой, я открыл в теле Нетопыря и другие усовершенствования, например, такую же штуку, только неиспользованную, на ногах, в районе лучевой кости, некую почти невесомую приставку к печени, которая имела колоссальную способность поглощать из крови, например, ту гадость, которой я попытался накачать его во время допроса, что и обеспечило ему относительно здравое поведение даже под медикаментозным прессом… Кстати, если бы он был умнее, ему следовало не выискивать пояс с подрывными патронами, а вызвать помощь. И уж в любом случае, не найдя оружия, лезть в драку со мной было глупо, но он хотел все сделать сам и был уверен, что успеет добраться до моего бластера, который увидел в щель неплотно прикрытой двери ванной… Если бы он действовал иначе, он не был бы Нетопырем. Именно это и спасло меня.

Вырезав ножом дуги, остановив кровь биогелем, я прикрутил его к креслу еще надежнее, чем прежде, и пошел за бластерами, которые пока решил больше не снимать, кроме того, воспользовался одним из купальных халатов шефа. Пока я ходил, с Нетопырем стало откровенно плохо. Он изгибался, изо рта у него шла пена, а мускулы ног были сведены судорогами, сила которых удивила даже меня. Быстро, но подробно я осмотрел на полевом уровне все, что составляло физические особенности этого человека.

Во время этого досмотра мне стало удивительно, как я не заметил всей той массы электронно-биотических примочек, которыми буквально было нашпиговано это тело. Разумеется, он не был андроидом, даже до Сапегова ему было далеко, но назвать его неизмененным человеком я бы уже постеснялся.

И что-то со всем этим оборудованием сейчас было не так. Должно быть, мой удар по почкам или тычок в шею что-то сломал ему внутри, и если раньше эта техника помогала ему во всех излишествах и пороках, сейчас она работала против него, выжимала из этого тела силу и саму жизнь. Конечно, его можно было доставить к медикологу и за пару часов привести в норму, но я не рассчитан на благотворительность. Вместо того чтобы помочь Нетопырю, я подгрузился к его сознанию, стараясь вычитать там все, что могло быть полезно в дальнейших действиях против Джарвинова. Кроме того, я считывал информацию, позволяющую перетекать в его личину. Конечно, хорошо знакомого с Нетопырем человека я бы не обманул, но те, с кем я собирался встретиться под его внешностью, знали его не как облупленного, не как любовница, не как идентификационный компьютер в родной конторе. И это меня устраивало.

В общем, прежде чем мертвый Нетопырь, отравленный одной из сломанных машинок, вставленных ему в тело, а может быть, и в мозги, стал окончательно нечитаем, я уже знал, что буду делать дальше, как сумею победить своего противника и что должен сделать, чтобы меня хотя бы на пару часов с ним перепутали.

Остаток ночи я провел, пытаясь привести себя в порядок физически и психически, то есть самым бессмысленным образом продрых почти десять часов. И это было лучшей подготовкой к решающей операции, к тому, что в наших протоколах обычно называлось «критической фазой».

78

Машина, в которой не было ни малейшего намека на автопилот и я вынужден был сидеть за рулем, слушалась идеально. Это была дорогая, на редкость мощная и защищенная тачка, хотя, конечно, до броневика Абдрашита Самойлова ей было далековато. Но ведь и комфортность в этих машинах была разной. И назначение. Та должна была защищать, а в этой я мог хоть по всему миру колесить, и это никому не бросилось бы в глаза.

Стоп, если все получится, может, именно это будущее меня и ждет. Ведь одно дело – грохнуть Сапегова, который не кум и не сват, а совсем другое – убрать полноправного директора. В этом случае просто так от ищеек всех сортов и видов не отмажешься, придется побегать.

На территорию базы вела узенькая асфальтобетонная дорожка выцветшего оранжевого цвета. Автоматические пушки, замаскированные под плакаты, предупреждающие, что это частная собственность, провожали меня ненасытными мордами. Хотя нет, скорее наоборот, бездонными, потому что магазины у них почти наверняка насчитывали не одну тысячу патронов. Но все равно, вид у них был какой-то голодный.

Командир базы выслал встречать меня пятерых орлов в темных комбинезонах. Все – тролли, две из них девушки. Одна явно нервничала, вероятно, ей заложили слишком сильные реакции на вид начальства. Ведь я теперь начальство – сам Нетопырь. Перетекать в него мне пришлось почти всю вторую половину ночи и часть утра, но его видок получился на славу. Если бы не знал, что он – это я, сам мог бы ошибиться. В общем, кажется, я даже перестарался, но очень уж не хотелось напортачить под конец игры.

Командир не отрапортовал. Он поднялся, правда, из-за стола, но протянул руку для пожатия, а не поднес к виску, всем видом давая понять, что полицейские, пусть даже именитые, как Нетопырь, тут практически не котируются. Пришлось сесть в кресло для гостей и довольно спокойно, словно я купил тут все, до последней пылинки, осматриваться, пока он не начал нервничать. Эта нервность у него закончилась, наконец, приказом всем пятерым троллям подождать перед кабинетом. И вот когда они вышли, я сделал вид, что именно этого и ждал, просто не хотел ронять здешний командирский авторитет. И ровным голосом, в который все отчетливее подпускал странные певучие, скорее волжские, чем московские интонации, свойственные Нетопырю, объяснил, чего хочу. И что в случае отказа сумею донести до самого директора свое персональное мнение о серьезной помехе в ведении государственно важного расследования.

Собственно, эта база была секретной игрушкой Джарвинова, и он мог рассчитывать, что тут сработают только его команды. Именно отсюда сбили ракетоплан, на котором несчастный Джин пытался добраться до своего Харькова. Я вычитал ее статус и местонахождение в сознании Нетопыря, когда вылавливал информацию, которая могла мне пригодиться. Раньше, до того как я стал прокачивать образы Нетопыря через себя, я об этой базе не знал: или она была слишком свежим приобретением Гегулена, или настолько засекреченным, что покушаться с моими прежними полномочиями на информацию о ней было немыслимо. Но теперь я о ней знал и собирался использовать, вот только забыл имя командира. Такое бывает, особенно от ментальных перегрузок, а я устал от «перетеканий», да и раны вдруг разболелись, хотя я замазал их новенькой синтетической кожей из тюбика, который нашелся в аптечке этого мобиля.

Когда я кончил говорить, командир вспотел и разозлился. Но вспотел все-таки больше, и потому я знал, что в итоге добьюсь того, что мне нужно.

– Но как же вы, господин комиссар, будете…

– Для вас – господин комиссар по особым поручениям. Прошу обращаться ко мне вежливо. – Сам я, конечно, даже не присовокупил звание этого ракетчика за столом. Подавлять противника – так основательно.

– Я не понимаю, как работа моих операторов на пусковой установке теперь, спустя сутки, может способствовать расследованию, которое вы ведете?

– Полагаю, я лучше знаю, как и что тут разузнавать.

– Но меня никто не поставил в известность о вашем визите.

– К тому же я лучше знаю, о чем ставить вас в известность, а о чем – не обязательно, – безжалостно продолжил я.

– Но ведь там другая смена операторов, они ничего не знают.

Я сделал вид, что зверею.

– Хватит, наконец! Занимайтесь своими ракетами. А спецоперации оставьте специалистам. – Я посмотрел в окошко. Крохотный плац, три ничем не примечательных бетонных домика. Один из них – вход в подземный командный пункт, второй маскирует пусковую установку. Третий служит убежищем для наземного персонала на случай атаки. Я сделал вид, что успокоился. – Послушай, следствие ведется в высшей степени негласно. Я даже прикатил в одиночку, без горилл, а ты… В общем, так, эта смена расскажет даже точнее, что делали твои стрелки по ракетоплану, потому что не заинтересованы. Ясно?

– Я полагал, что вы расспрашиваете только свидетелей.

– Эти тоже знают достаточно. Они ведь просматривали документы, видели пленки, распечатки, могут все повторить в точности. Только, как уже сказал, незаинтересованно.

– Хорошо, – командир сел, оказалось, он так и простоял во время всего разговора. – Мне вас провожать?

– Нет.

– Допуски?..

– Надеюсь, будет достаточно, если твоя машинка проведет мою идентификацию по генокоду.

Не заметив на этот раз отданной по всем правилам чести, я пошагал к выходу. Тут уже была только одна троллиха, та, что, на мой взгляд, была красивее, но, кажется, по волнам, которые испускал командир, он думал иначе. Наверное, хотел хоть этим выказать свое непокорство… Месть холуйчика – наплевать и забыть.

Деловито поправляя ремень с автоматиком на плече и подсумки на поясе, она провела меня в идентификационный блок, устроенный перед самым спуском. Машинка работала по составу крови, по запаху, рисунку сосудов на глазном дне, по папилярному узору на руках, ногах и по массе других параметров. Но я рассчитывал только на один вид проверки и не ошибся.

Маленькая женщина за столом в темно-зеленом халате вытащила пистолетик для пробы крови. Я уверенно взял его у нее из рук.

– Прошу прощения, сестра, с детства боюсь уколов. – После этого я поднес крохотное отверстие сопла к строго определенной точке на пальце, где у меня находилась герметичная подушечка с чужой кровью. До сегодняшнего дня я носил в ней образец Джина, который так и не понадобился. Поэтому поутру я выкачал ее, промыл и вкачал немного крови Нетопыря. Разумеется, это была трупная кровь, но для грубой машинки, на которой меня собирались идентифицировать, годилась и эта.

Укол был почти неощутим. Крови пролилось чуть больше, чем нужно. Так всегда бывает, должно быть, введенный образец согрелся от моего естественного тепла и распер пластиковый мешочек. Пришлось оправдаться:

– Ох, какой я неловкий.

Медсестра даже улыбнулась, должно быть, от скуки.

– Ничего, много – не мало, как у нас говорят.

Делая вид, что меня не интересует идентификация, я осторожно промакивал ранку. Сестра завозилась с приборчиком, потом кивнула.

– Все в порядке, господин комиссар.

Я посмотрел на троллиху сопровождения. Она открыла следующую дверь, мы двинулись дальше. Вниз нас скатили лифты, потом пошли лестницы, какие-то бесконечные потерны.

Данные по Нетопырю у них явно были заложены в компьютер, иначе медичка так быстро не справилась бы. Но это меня уже не касалось, я был рад, что чин и мрачная известность избавили меня от другого теста, к которому я не был готов – например, к сканированию сетчатки. Но от слишком частой обработки глазного дна травмировалось зрение, поэтому этот тест проводили чуть реже, чем определение генокода. Я рассчитывал на это, и угадал. Теперь мне, скорее всего, ничего больше не грозило, разумеется, кроме охранников с их пушками и механических стволов… А вот с этим меня ждали сплошные сюрпризы, потому что об этих мерах безопасности я ничего вычитать в Нетопыре не сумел, он был уже в коме, и без приборов работать было тяжко. Да и я устал к тому времени.

Входной тамбур оказался на славу – угол перед тремя мужиками и открытая металлическая полка, куда полагалось складывать одежду, оружие, линзы – все, что принес с собой. Я вполне послушно разделся, расчетливо забыв снять спецбраслет с руки. Когда-то человечество носило на левой руке только часы, потом радиомаяки, потом портативные дальновиды… В случае Нетопыря это был целый вычислительно-коммуникационный комплекс, который только изучать полагалось бы месяца два. Нетопырь не сумел им воспользоваться, потому что я снял его, когда прикручивал к креслу в особняке шефа. А если бы сумел, у меня попросту не было бы шансов.

Троллиха, как самая решительная из охранников или самая развитая, что-то рыкнула и указала пальцем с кривым ногтем на мой браслетик. Я стянул эту машинку, которая иными своими панельками доходила чуть не до локтя, аккуратно уместил на полке поверх костюма. Все, теперь я был гол, как новорожденный. Один из охранников в углу пощелкал кнопками небольшого пультика, вмонтированного в стену, и надо мной открылась сливающаяся с остальным потолком диафрагма. Она открыла клемму какого-то прибора, я застыл на месте. Снова жужжание, потом диафрагма закрылась, тролль в углу кивнул.

После этого троллиха, как фокусник, вытащила из-за спины ослепительно белый одноразовый комбинезон. Я схватил его и, изображая естественную торопливость потерявшего в себе уверенность мужика, застегнул на все липучки. Рукава оказались длинны, а легчайшие мокасины, сделанные воедино со штанинами, болтались вокруг ступней, как скорлупки вокруг высохших ядер в орешках, но лучшего ожидать не приходилось. Лишь тогда один из троллей за металлическим столом, больше напоминающим бруствер, нажал какую-то кнопку, и узенькая дверка в дальнем углу отползла в сторону.

Я вошел в святая святых базы – центр управления всеми этими пушками, ракетами и защитными рубежами.

Комната была треугольной, треугольниками же были выставлены пульты управления. Трое операторов – двое мужиков и девица – сидели каждый перед своим столом, с интересом рассматривая меня, как экзотического зверя. Впрочем, в глазах старшего мелькала опаска, он слышал о Нетопыре и полагал, что именно его, как командира смены, будут главным образом терзать вопросами.

Девица сидела развалясь, выставив вперед почти обнаженную грудь. В помещении в самом деле было жарко, но она вела себя так не только от жары. Она была на редкость простоватой, настоящий технический червь, каких поискать. Настолько, что шансов у нее не было почти никаких, если бы не эти женские прелести, которыми она и пыталась сверкать даже не к месту. Разумеется, она вела себя так откровенно только тут, с мужиками, которых знала как облупленных не один год, с которыми проводила, наверное, больше времени в этом треугольном зале, чем со всеми остальными кавалерами, вместе взятыми.

Третий паренек был явным учеником. Кроме того, ему, как ни странно, нравилось все на свете – работа, чистая и спокойная комната, ответственность, масса времени, в течение которого можно было развлекаться компьютерными играми. Он настолько не ориентировался, что в мире происходит в действительности, что даже не боялся меня. Это мне понравилось, не будь я Нетопырем, я бы ему подмигнул.

Краем глаза, словно это в самом деле меня не интересовало, я осмотрел охранников. Их тоже было трое, опять же – все тролли. Одна из них девица. И в случае охранников, а не операторов, это было правильно. Этих мутантов отсюда не выпускали месяцами, а может, и вообще никогда. Практически они жили тут, а для этого, как известно, необходим определенный комфорт, в том числе и сексуальный.

В центре одной из стен были устроены открытые полки с тюфяками, одеялами и полупрозрачной загородкой. Тут охранники спали или просто валялись, если была возможность. Разумеется, сейчас, когда к ним нагрянуло начальство в моем лице, они изображали служебное рвение.

Другая стена демонстрировала дверь в заведение с душем и общим человеко-троллевым унитазом. Вот она была чуть прикрыта, наверное, из уважения к неизмененным людям – господствующей расе в нашем уголке мироздания. Я сразу вздохнул с облегчением, не потому, что очень нуждался в этом заведении, а по другой причине.

Потом я согнал паренька и осмотрел пульты управления. В стекла приборов, по которым я, словно бы от нечего делать, пощелкал пальцем, внимательно рассмотрел отражение пушек охранников. Как я и ожидал, это были слабые автоматические бластеры, не способные даже поуродовать дорогостоящую автоматику, если начнется стрельба. Но вот ручки у них являли собой образцы анатомического мастерства, подлинные шедевры эргономики. Под них подходили только лапищи тролля, которому принадлежал ствол. Я не мог бы ими воспользоваться, даже если бы вырвал такой инструмент из лап охранников. В моих ладонях он просто не заработает. Более того, такой пушкой не мог бы воспользоваться и ни один другой тролль, эти пушки были индивидуальны, как генокод. А это было плохо, очень плохо.

Чего-то подобного, конечно, я ожидал, но не думал, что будет так скверно. К тому же и временем теперь управлял не я. А мне еще следовало что-то придумывать.

79

Когда я объяснил этим ребятам, чего от них жду, их лица стали на миг напряженными, словно у актеров-любителей, которых определили на главные роли в мыльной опере для миллионов. Но потом стало ясно, что дело свое они знают отменно, а говорливость естественным образом послужила клапаном, через который они стравливали напряжение.

Я слушал, потом предложил показать, как действовала та смена, которая сбила Джина. Оказалось, что выстрел на таком расстоянии и с такими малыми данными по цели был своего рода искусством. И хотя между разными сменами существовало соперничество, старший стал нахваливать конкурентов, с первой же ракеты отправивших Джина в небытие. Я только кивал да мельком улыбался, поощряя такую невиданную объективность.

По ходу подтвердилась моя догадка, что люди тут сменялись на сутки через двое, а вот охранники-тролли оставались на посту в течение месяцев или даже лет. Поэтому, играя следователя до конца, я предложил и троллям обозначить свои перемещения в тот момент, когда был произведен интересующий меня выстрел. В общем, это в самом деле было похоже на любительский спектакль. Вот только концовку его я собирался сыграть по своему. И вполне профессионально.

Оказалось, что тролли любили смотреть, как «их» ракеты сбивали условную или реальную цель. Конечно, чаще условную, ну, а тот ракетоплан они и вовсе пропустить не могли, потому что даже с их ограниченным пониманием мира сообразили, что это было настоящим убийством. А такого ни один тролль в здравом уме не пропустит. Для меня эта манера поведения была находкой. В самом деле, их головы почти соприкасались над смотровой панелью, лучше не придумаешь, даже если бы я сам заказывал их расстановку.

Потом я походил по комнатухе, осматриваясь последний раз перед тем, как начать работать. Панель, около которой собрались тролли, чем-то показалась мне знакомой. Кажется, именно ее изображение распечатали в газетах, когда пытались доказать несомненность моей смерти.

Я попросил сделать для меня копии разных фаз подлета ракеты к цели, и пока компьютер извлекал из своей почти бездонной памяти эту информацию, пока выводил ее на принтер, я смотрел на часы. Вертушка с Джарвиновым, который собрался отвалить на пару-тройку деньков в свое имение на Оке, почти наверняка выползала из ангара на правительственном аэродроме в Тушино. Еще через четверть часа она будет в воздухе, если я все правильно прочитал в сознании Нетопыря.

Вообще, привязывать свои действия к этому полету Джарвинова из Москвы до Террасного заповедника, который должен был продлиться не больше двадцати с небольшим минут, было очень рискованно. Совсем не обязательно у меня должно было все получиться так, как мне хотелось, и тем более могло не вместиться в этот очень короткий промежуток времени. Но я был уверен, если мне не удастся провернуть все так, как я задумал, потом очень долго не возникнет удобного момента для серьезного удара. Просто потому, что противник снова будет настороже, начнет охотиться за мной. Может, они даже догадаются, что там они «сняли» в ракетоплане Джина, моего сокамерника…

– Ладно, – решил я, решительно осматриваясь по сторонам, – прошу проделать все еще раз, с самого начала, с перемещениями, а я запишу ваши комментарии на диктофон. Надеюсь, у вас такой аппаратик имеется?

Диктофон нашелся, без этого тут иные операции не проводились. Только не маленький, а стационарный. Тогда я принялся выбивать по связи у командира базы разрешение вынести отсюда кассету. Командир поупирался, но я даже был рад этому, за разговорами прошло ровно столько времени, сколько мне было нужно.

В общем, разрешение я получил, но именно к тому моменту, когда вертолет с Джарвиновым поднялся в воздух. Об этом тут же доложила старшему смены девица. Ребятам на время стало не до меня. Я сделал вид, что расстроен тем, что приходится терять время впустую, но делать нечего, база потому и была заведена Гегуленом, чтобы обеспечивать его безопасность, то есть «вести» его во время всех перелетов и страховать от возможного нападения с воздуха. И если от выстрела с земли защититься было невозможно, хотя бы потому, что слишком мало времени проходило от выстрела до теоретического попадания, то нападение воздушного агрессора вполне можно было блокировать.

Кстати, выстрела с земли, в противовес многим сериалам о работе спецслужб, можно было почти не опасаться, потому что ни один вертолет с пассажиром такого ранга никогда не ходит по одному и тому же маршруту дважды. А все зоны отлета и прилета, которые теоретически невозможно было миновать, были закрыты так, что там не то что лишнего человека, слишком подозрительных уток, кажется, уничтожали. И правильно делали, под утку много чего можно замаскировать.

Итак, смена стала проводить штатные работы, щелкать тумблерами, переговариваться с вертушкой, разглядывать мониторы и отдавать резковатые, понятные только им команды. Я поднялся со стула, на котором просидел последний час, вздохнул, потянулся. Сказал, хотя никто меня особенно и не слушал:

– Ладно, работайте, видно, ничего не поделаешь.

Интерес ко мне не проявляли даже тролли. Я походил вдоль стены с дверью в туалет, потом заглянул туда, словно бы без особой надобности зашел. Дверка могла быть и менее прозрачной, но на таких базах человека обеспечивали одиночеством скорее психологически, чем реально. Кроме того, другого помещения для того, что я задумал, в моем распоряжении все равно не было.

Передернувшись от ожидания очень неприятных ощущений, я проверил ногти на больших пальцах обеих рук. Обычно я состригаю все ногти так, что мои руки походили скорее на пианистические или хирургические приспособления, чем на клешни опера. Но на этот раз я приклеил к ногтям два острых, как когти, прозрачных пластмассовых резачка. Найти их в доме Виктора Степановича труда не составляло, в некоторых случаях они рассматривались как оружие. В самом деле, ловкий человек мог таким коготком вскрыть противнику яремную вену быстрее, чем стрекоза взмахнет крыльями.

Потом, распахнув комбинезон и приспустив его почти до бедер, используя попеременно то один коготь, то другой, втайне молясь, чтобы они не отвалились и не затупились раньше времени, я начал резать кожу на своем боку с фальшивыми жировыми складками, которые я должен был себе «натечь», чтобы имитировать Нетопыря. Кровь потекла почти сразу, и было ее непривычно много, она здорово испачкала снежный комбинезон, и это разом лишило меня всех способов маскировки. Кроме того, от боли я вспотел так, что мое одеяние прилипло к спине, а от подмышек стали расходиться влажные полукруги.

И все-таки я резал дальше, даже захватывая немного мяса, потому что, как выяснилось, ушел в сторону от того направления, которого должен был придерживаться. Потому как от постоянной боли, которую вызывал зарощенный в тело кастет, я вообще перестал понимать, где он находится. Или он сам как-то переместился на новое место. Потом я запустил в себя два пальца, нащупал теплый и скользкий от крови пластик и начал с кровью выдирать его из себя.

Как я его туда зарастил – один бог ведает, но выдирать, кажется, было еще больнее. А может, весь этот бок просто наболел, как говорят врачи, особенно зубные, и значит, прикоснуться к этому месту было невмоготу, а уж резать по-живому и выдирать эту штуку – тем более. Но без него я обойтись не мог, пришлось постараться.

Если бы кастет был металлический, меня бы не пропустила автоматика, та самая клемма на потолке, которая открылась за диафрагмой. Но я знал, что делаю, когда заказывал пластмассовый механизм. Правда, они очень ненадежные, отказывают часто, даже единственную обойму дострелить до упора проблематично, но об этом сейчас лучше было не думать. Когда начинаешь вспоминать о ненадежном оружии – хоть волком вой.

В общем, все получилось, как я и рассчитывал. Кастет оказался-таки у меня в руках, промокнуть кровь и перевязать рану одним из полотенец было делом полминуты. Потом я сполоснулся над раковиной, чтобы поскорее избавиться от болевого шока. Кроме прочего, мне еще следовало спешить, Джарвинов был в воздухе, и у меня оставалось все меньше времени. Перед тем как выйти из сортира, я спрятал руку с оружием под второе полотенце, которым только что вытерся, оно показалось мне самым большим, а это сейчас было немаловажно.

И именно сейчас, кутая вооруженную левую руку в складки, которые могли бы не очень внимательному наблюдателю показаться естественными, мне вдруг подумалось, что фразочка о несуществующих неуязвимых индивидах, скорее всего, может быть отнесена и ко мне тоже. Это было что-то новое, и настолько, что я даже замер, обдумывая свежую идею.

Итак, неуязвимых не существует. Но включая меня самого. И как я об этом раньше не догадывался? Может, потому и вел себя так уверенно?

А как, спросил я себя, дело обстоит на самом деле? И решил, что сейчас об этом теоретизировать некогда, времени в самом деле осталось не очень много. Лучше всего было проверить эту глубокую идею практикой. Да у меня и выхода, кажется, другого не осталось.

80

Итак, я вышел в зал с полотенцем, якобы только что вымыв руки, собираясь с духом. Для того, что я задумал, нужно было много этого самого духа. И его могло не хватить. Но если его не хватит, через пять– семь секунд я буду мертв, а мои враги будут праздновать победу. В общем-то, я уже давно излечился от жажды побеждать, тот, кто воюет по спортивным правилам, очень быстро умирает. Для того чтобы не погибнуть, нужно воспитать в себе безразличие, равнодушие к тому, победил ты или нет, жив или умер – лишь тогда у тебя, как ни парадоксально, появляются некоторые перспективы уцелеть… Да, здорово я устал, если не решаюсь начать драку, а тяну время бессмыслицами.

Снова на глаза накатила капелька пота, вызванная болью от вырезанного кастета. Странно, снова подумал я, приходится рисковать жизнью, а такие мелочи только сильнее и ярче врезаются в перевозбужденную опасностью нервную систему, словно нет ничего важнее… Впрочем, может, и в самом деле нет ничего важнее, меня так научили, что мелочи и решают все в этом мире. Нечеткое зрение, мельком возникшее ощущение рези в глазах, вызванное каплей пота… Я поднял руки и аккуратно, как самый уверенный в себе человек в этой комнате, промокнул лицо.

И тут же начал говорить, хотя работа по сопровождению «вертушки» с директором на борту еще не кончилась, но именно потому, что она не кончилась, я и должен торопиться:

– Так, продолжим. Вы, – я обратился к троллям, ко всем троим, – выстраивайтесь как в тот момент, когда произошел взрыв, и побыстрее, мне надоела эта тягомотина. К тому же осталось уже чуть…

Тролли, как самые тугодумные из служак, послушно выстроились у радарного проводчика, сгрудив головы, смотрят на меня.

– Вы так и стояли? Все верно?

– Нет, смотрели туда, – ткнула пальцем на горизонтальный экран троллиха. Она была чуть умнее обоих своих напарников.

– Вот и поворачивайтесь. Вы, – обращаюсь к операторам, но смотрю при этом на девушку, она обладает самой податливой психикой и способна сыграть роль инициатора в этой троице, – оставайтесь на местах, что бы ни произошло…

Девица откинулась на спинку, чуть нахмурилась, оторвала взгляд от экранов и впилась в меня удивленными глазами. Двое других ребят, которые до этого сидели сгорбившись, выпрямились и повернулись ко мне.

Я отбросил полотенце. Оно еще не отлетело и на половину шага, а на нем стала видна кровь. И смышленый человек с наработанной реакцией понял бы – это моя кровь, и, значит, она нечто важное… Например, что я вооружен.

Впрочем, догадываться больше не нужно, потому что я начинаю давить, так и не выбросив кастет вперед по-пистолетному, на спусковой крючок. Первый же выстрел прозвучал почти удивленно, как чересчур резкий хлопок в читальном зале библиотеки, где даже говорить громко не рекомендуется, не то что хлопать.

За полмгновения до того, как прозвучал первый выстрел, предупреждающе зарычал вожак троллей, как оказалось, он был самый ловкий, самый подготовленный, да и стоял очень удобно для того, чтобы увидеть меня, а следовательно, посоревноваться в скорости – прямо передо мной. Поэтому его я убил первым. И что само по себе огромная редкость, с одного выстрела! Такими пульками, какие были заправлены в мою машинку, пусть даже и разрывными, эдакую массу мускулов, силы и жизненной энергии сразу не завалишь… Но я попал ему в глазницу, а значит, почти наверняка задел мозг.

Должно быть потому, что я слишком долго удивлялся своей удаче, второй из охранников успел кувырнуться с линии огня. Пришлось стрелять в девицу, чтобы не терять удачную позицию, чтобы максимально использовать те крохи мгновений, которые у меня еще остались. Троллиху я с самого начала хотел уложить последней, мне казалось, у нее реакция чуть похуже…

Но с ней я напортачил. Вместо того чтобы справиться быстро и легко, я попал ей в скулу и в грудь, а не в лоб, как целился. Должно быть, она тоже попыталась отдернуться, или первый же выстрел, попавший в лицо, заставил ее как-то по-особенному вскинуться или выпрямиться, а потом уже моя пулька засветила в такую грудину, что ее не сразу пробил бы и полноценный бластер.

Впрочем, если бы я бил из бластера, она бы могла и умереть, потому что удар-то получился как раз в область сердца, чуть ниже левой выпуклости, но у меня был не тот калибр, не то устройство, а разрывная сила пуль была все-таки мала, и троллиха осталась живой… Впрочем, она свалилась на пол и задергалась от боли, но я знал, что это на секунды, потом она опомнится, потянется к своему стволу с анатомической рукоятью, и…

Я повернулся к ушедшему от огня охраннику, даже шагнул к нему, хотя и не до конца… Позже я понял, что этот шаг и спас мне жизнь. Потому что в кастете заклинило патрон. Уже на четвертом выстреле моя пушка отказала!

Тот тролль, что ушел от выстрела, еще не докатился до конца в своем гимнастическом кувыркании, а я уже понял, что безоружен. К тому же, пока он тут изображал свою технику перекатов, его правая рука уже высвободила бластер, и он только ждал момента, когда снова окажется на ногах, чтобы начать палить в меня по полной программе.

Но довертеться на полу до конца я ему не дал. Еще раз безрезультатно щелкнув спуском кастетика, я почти на пределе своей скорости рванулся вперед, стараясь не дать Троллю оторваться от меня. Если бы я неправильно перенес вес, скажем, на левую ногу, я бы не успел его догнать и он сумел бы выстрелить, но я стоял правильно, правда, по чистой случайности. Но случайности и спасают жизнь в таких вот драках.

В общем, я проскользнул к его руке и попробовал дотянуться кастетом до его кисти с бластером, чтобы подбить ее вверх. Но расстояние было очень велико, совсем опередить его я не успел, слишком уж он быстро работал… И выстрел его все-таки прозвучал. Только ушел вверх, потому что я задел его костяшки на рукояти, оставив на его зеленоватой коже красную полосу.

Главное, чего я этим добился, – теперь он несколько мгновений не мог стрелять. А должен был перехватить анатомическую рукоять и угнездить руку в надлежащих впадинах еще раз. С этой техникой всегда так – пыль попадает, и у автоматики уже нет уверенности, что стволом распоряжается нужный тип, а потому-то она и не стреляет.

Надо отдать ему должное, он сразу понял, в чем дело, и попытался помочь себе левой, чтобы пушка снова стала боеспособной, но и я не дремал. Тем более, что набрал неплохую скорость и, оказавшись еще ближе, размахнувшись по ходу обеими руками, попытался воткнуть кромку кастета ему в голову.

Фокус был в том, что нам предстояло выяснить, кто окажется быстрее – мои кулаки или он со своими поправками ладони на бластере. Поэтому я даже размахнуться как следует не мог, экономил время на такой малости, как траектория удара, потому-то и помогал кастету своей правой, чтобы придать большую резкость, дотолкнуть свой тычок, словно я не кастетом был вооружен, а двуручным мечом…

У меня не очень-то получилось, потому что он увидел этот выпад и уверенно блокировал его левой. Но он еще не очень твердо стоял на ногах после переворота, и сопротивление получилось не ахти. Я преодолел его странным, каким-то ненормальным движением правого кулака, который оказался очень близко к телу Тролля, почти уперся в плечо… На это я даже надеяться не смел.

Так и не затормозив не дошедший до цели удар кастетом, я перевел его в рубящий удар по локтю вооруженной руки противника, а когда она чуть ослабела, подхватил его кисть на рукояти бластера своей правой рукой. Потом резко крутанул вокруг оси наружу, практически выключая из повиновения моему противнику, и заломил в локте. Этот прием придумали пару тысячелетий назад японцы, он считался очень экзотическим, но действенным, например, только так по их науке рукопашного боя можно было обезоружить противника с кинжалом… Мой противник использовал не кинжал и был силен, как мастодонт, но прием сработал, я знал, что он сработает.

С математической точностью кисть охранника провернулась вокруг локтя, и ствол его пушки оказался в десятке сантиметров от боковой кости его затылка. И тогда я нажал на курок поверх его пальца. И бластер сработал, выстрел снес ему половину лица и даже воткнулся в белую стену за нами, но это уже было не интересно… Важно было то, что мой второй противник практически застрелился, хотя я ему в этом старательно помогал.

Ноги застреленного только стали подкашиваться, а я уже повернулся, как говорят в армии, через левое плечо, зажав его руку на рукояти бластера титаническим усилием обоих своих ладоней. Троллиха как раз поднималась с пола, так и не осознав, что происходит. По крайней мере, я так думаю – если бы она хоть что-то поняла, то не подставилась под выстрел так глупо… А может, она решила, что заклинивший в моей пушечке патрон сделал меня безоружным окончательно, может, она никогда не слышала, что можно стрелять даже из анатомического оружия с рук противника?..

В общем, только она поднялась на одно колено, я встретил ее длиннющей, почти бесконечной струей плазмы, на которую распался воздух и на которую стала распадаться ее плоть… И ее зажатый в обеих руках бластер оказался бесполезен, она просто не успела пустить его в ход.

Потом я отпустил гашетку на бластере моего упавшего тролля. Он наконец долетел до пола, вырвавшись из моих скользких от пота и крови рук. Все было кончено, все трое охранников отошли в лучший мир, а я не получил даже царапины, разумеется, если не считать не до конца заросшие раны, заработанные в прежних боях, и особенно если не обращать внимание на распоротый и раскрытый, словно специализированный сейф, правый бок.

Все, я победил. Чтобы дать это понять онемевшим операторам, которые, кажется, так и не успели моргнуть за то время, что я расправлялся с охраной, я снизил темп восприятия и попытался улыбнуться. Заодно попробовал обозначить, что им-то ничего не грозит, что они вполне могут выйти из заварухи живыми, если не будут валять дурака… Но улыбка не получилась, девица наконец-то поняла, что произошло, и попыталась завизжать.

Вот этого я терпеть не могу. Поэтому я присел к павшему у моих ног противнику, поднял его бессильную руку с оружием и стал практически с колена палить по трем камерам контрольного наблюдения, которые заметил. Может, их было не три, может, где-то гнездился еще и потайной «глазок», но я на это не рассчитывал. Зачем строителям тратиться на какие-то тайны, если они были уверены, что в этой комнате всегда будут контролировать любую ситуацию именно те, кто должен?

Только они не рассчитывали на меня. И теперь кое-кому придется за это расплачиваться. Разумеется, камеры были только началом.

81

По часам прошло всего-то минуты полторы от того момента, как я вышел из клозета и принялся разыгрывать свою партию, но мне показалось, что в ничто умчалось почти полчаса.

К тому же стало ясно, что операторы меня боятся, но в меру. Это неплохо, если в меру, решил я и попытался еще больше стать на вид безопасным, как воздушный шарик, по крайней мере, я очень старательно выговаривал слова, когда обращался к ним.

– Не поднимайтесь и не пробуйте мне помешать. Останетесь целы, если будете благоразумны. Вы можете перехватить управление автоматикой базы?

– Разумеется, – ответила девица.

– Следующий вопрос. Ребята из тамбура могут подать сигнал о стрельбе, которую я тут устроил?

– Они обязаны это сделать, – ответил старший смены. Его голос, кажется, приходил из невообразимой дали или из-под толщи океана, кажется, он испугался больше всех. – Мы не в силах им помешать, по крайней мере, я такого способа не знаю.

Плохо, причем даже не то, что они доложат начальству, а то, что кто-то может догадаться, и пока я буду тут копошиться, посадят вертолет с директором. Сделать это – пара минут, даже ракета не успеет дойти до цели. Значит, я должен ввязываться в новую драку, чтобы никто ничего не понял. Чтобы все выглядело совершенно необъяснимо, хотя бы минут на пять. А больше мне и не нужно.

– Их можно подавить из автоматических пушек в тамбуре? Ты способен ими управлять отсюда?

– Там нет автоматических пушек, только люди. Автоматические стволы установлены в потерне, но управление ими…

Это уже не интересно.

– Тогда так, блокируй охранников в тамбуре перед этой дверью. Понял?

– Вы собираетесь их впустить? – спросила девица. Она старалась говорить очень быстро, почти в моем темпе, чтобы мне было понятнее. Она вежливая девушка, хоть и не секс-бомба. По общепринятым стандартам, разумеется, – на необитаемом острове она была бы королевой.

– Сделай это, – предлагаю я начальнику смены.

Он хмурится, потом кивает и щелкает какими-то тумблерами. Докладывает:

– Управление всей базой переведено на нас. – Снова щелчки. – Все тамбуры перекрыты. Не только наружный, но вообще все…

Уже лучше. И то, что он такой послушный, и то, что все тамбуры не пустят к моим противникам подкрепление.

Потом я делаю самую тяжелую штуку в мире. Я подхожу к одному из троллей, к тому, которого случайно застрелил в глаз одним выстрелом, вкладываю ему в руку бластер и отстреливаю слабыми зарядами руку троллихи. Она левша, это сразу бросилось мне в глаза. Когда левая рука троллихи отделилась от тела, я подобрал ее и попробовал держать так, чтобы суметь стрелять. Бесполезный кастет я, разумеется, уже скинул, хотя и не куда попало, а подальше от операторов, в угол.

Пробую, направив ствол в стену. Ничего не получается, мертвая рука выскальзывает, к тому же она еще и огромная, как бревно. В общем, я тихо зверею и слабыми выстрелами все того же бластерка вырезаю кости, оставляя только ладонь и пальцы. Крови в комнате почти по колено, но я могу вложить свою левую в полученный кусок плоти, как в перчатку, и рельеф чужих мускулов почти не мешает мне стрелять. Пробую опять, выстрел получается, значит, моя левая уже вооружена.

То же самое проворачиваю для своей правой, используя на этот раз бластер троллихи, так дело идет быстрее. На мгновение, когда работа уже подходила к концу, поднял голову, чтобы проверить операторов. Девицу тошнит, она залила своей блевотиной треть стола, вероятно, не успела отвернуться или не смогла отвести глаза от того, что я делаю с оружием. Но и остальные два мужика выглядят не очень крепкими. Так даже лучше – сопротивляться в какой-либо форме они не способны.

Вооружив и правую руку, заправляю магазины обоих стволов новыми выстрелами. Это большие гильзы, набитые какой-то жуткой дрянью, способной мгновенно сгорать в очень малом объеме. Пока эти бластеры будут у меня в руках, перезарядить их я не смогу, даже если освобожу одну руку, например, левую. Анатомические пушки так устроены, что перезаряжать их тоже нужно руками одного владельца, а чтобы поменять эти, с позволения сказать, «перчатки», у меня не будет времени.

Но я надеюсь, что охранников в тамбуре по-прежнему четверо, включая девицу, которая служила мне проводником. Если она не ушла, разумеется. Втайне я взмолился, чтобы она ушла. Так мне не придется ее убивать, да и стволов против меня будет меньше…

– Откроешь дверь по моему приказу, и не раньше. Иначе первые выстрелы пойдут в тебя. А ты даже без панциря.

Я снова начинаю заводиться, говорю слишком быстро. Начальник смены не понимает, зато понимает девица. Она «переводит» мой приказ двум олухам с других сторон треугольного стола. Мальчишка кивает, щелкает кнопками, потом отвечает:

– Все нормально, мы тебе не враги, только предупреждай, что нужно делать.

Они очень долго и необязательно говорят, думаю я. Но сейчас главное – их подчинение. Во всем и на протяжении всего дела.

Еще раз проверив, удается ли мне стрелять из бластеров в своих импровизированных «перчатках», выхожу к двери, ведущей в тамбур, и приказываю операторам:

– Всем на пол, а потом открыть дверь.

Говорю я еще быстрее, но они либо догадались, что произойдет, либо все поняли по моим действиям. Все улеглись, девушка прикрыла голову руками. Потом мальчишка щелкнул тумблером на столе, и дверь передо мной поползла в сторону.

Прежде чем она отошла на треть дверного проема, я уже начал стрелять. Я просто увидел, как ко мне повернулись головы двух охранников, и среди них, как ни жаль, была моя провожатая… Вот в них-то я и начал палить, словно заведенный. Прицеливаться в этих «перчатках» было невозможно, я старался взять не точностью огня, а его мощью, и это мне почти удалось.

Сначала охранник из тамбура получил три попадания выставленного на максимальную силу бластера в грудь, и хотя он отступал при каждом ударе, панцирь его еще справлялся с этой атакой. Но четвертый выстрел угодил ему в шею, и голова его оторвалась, словно срубленная гильотиной. Девица бросилась было вбок, потом сдуру подняла свой автоматик… Вернее, попробовала это сделать.

Она была без панциря, поэтому первый же выстрел прошил ей бок. И тотчас из-за нее ударил второй из штатных охранников, кажется, самый здоровый и сильный. Он бил из автомата, от живота, не слишком точно. Начало его очереди угодило в край узкой двери, и пули ушли куда-то вбок. Потом он вроде пристрелялся, я почувствовал резкую боль в плече, и правая рука почти перестала мне подчиняться. По крайней мере, теперь приходилось уговаривать ее поворачиваться так, чтобы нанизать противника на плазменные шнуры… И, как ни странно, именно ей это удалось.

Выстрел угодил троллю в руку, он повернулся вокруг оси, оказался раскрыт, и следующее попадание угодило ему под панцирь, выше бедра. Я попытался дострелить его, пока он валился назад, вернее, пока он падал в сторону уже растянувшейся на полу девицы, и тут почувствовал, что мой правый бок, многострадальный, из которого выдирал свой кастет, запылал жуткой, нестерпимой болью…

Краем глаза я увидел, как от моего тела полетели какие-то кровавые ошметки, крупные куски кожи, горящие клочки халата… Это вступил в дело третий, последний из штатных охранников, тот, что стоял за столом. Он действовал очень разумно, присел за стеной, выставил одну руку с пушкой и ударил на звук. И ведь попал!

Потом все или провалилось в пустоту, или время как-то очень резко сжалось. А я пришел в себя, потому что оказался на полу. Правая рука вообще ни на что не была способна. Бок полыхал, словно в него угодила атомная бомба, не меньше, и до двери было гораздо дальше, чем в начале перестрелки.

Но на этом плохие новости кончались. А хорошие тоже были, например та, что в левой руке у меня была зажата пушка троллихи, и так как я стрелял из нее чуть медленнее, в ней еще должны были остаться выстрелы. Но самой лучшей новостью было то, что противник выставил морду из-за стены. И хотя она приходилась на уровне пола, я ведь тоже лежал на полу, так что очень тщательно целиться мне не пришлось. Я просто уместил руку на пластиковой плите, которая начиналась у меня под подбородком, и нажал на спуск. Выстрел прогремел очень одиноко, гулко и даже как-то незнакомо, словно я никогда ничего подобного не слышал.

А потом боек сухо защелкал по пустому упору. Вот сейчас эти щелчки услышит противник, подумал я… Но потом понял, что противник не услышит, а те, кто их слышал, опасности не представляли. Я собрался с силами, поднялся на колени, потом взгромоздился на свои ноги, как на костыли. Меня вело, словно помимо свинца из автомата в меня загрузили полцистерны бренди, которое теперь переливалось из края в край.

Тут-то и правая рука нашлась. На удивление, в ней по-прежнему был зажат бластер. Поднять его было очень тяжело, но я стряхнул с левой «перчатку», над которой так долго трудился, и помог своей правой руке выполнить этот немыслимый подвиг. Словно приготовился воевать дальше, словно в моем правом бластере еще могли быть выстрелы. Потом я обратился к кому-то, кажется, к старшему смены:

– Ребята, принесите мне нормальный автомат.

Они поняли сразу. Видимо, я так ослаб, что даже заговорил, как все люди, а не как ментат с чудовищной скоростью мыслительной активности.

Старший поднялся было, потом покачал головой, сел. Он боялся, но, как мне показалось, не меня, а тех, кто будет по следам этой авантюры проводить расследование. Правильно, о последствиях тоже нужно думать. Зато девушка об этом думать не привыкла. Она кивнула и осторожно поднялась.

Пока она ходила, я держал ее на прицеле, хотя она старательно несла пушку за ствол, так что рукоятки оружия все время были мне видны. Она, молодец, даже догадалась притащить пару магазинов. Что и говорить, они тут все, наверное, прошли военную подготовку.

Когда оружие оказалось у меня в руках, я вдруг начал вспоминать, почему сам-то не пошел, и очень быстро догадался – у меня тут еще дела. Кроме того, операторы очень легко могли от меня избавиться, закрыв дверь, и тогда осталось бы только сдаваться… Раненый или нет, а я соображал правильно.

Избавившись от бластеров, я взвел затвор автомата и с облегчением взял всех на прицел. Все было в порядке, все было очень хорошо. Теперь можно было приступать к главному.

– Теперь так, ребятки. Все за стол.

Я приветливо попытался им улыбнуться, но… В общем, что-то оказалось не так, они опять отвернулись, девица опять стала давиться позывами тошноты. Впрочем, они подчинились, начальник смены даже спросил:

– Зачем все это?

– Меня интересует коптер, который идет над нами и который вы обязаны сопровождать. Мне, как и вам, известно, что он тащит Джарвинова. – Говорить трудно, в глотке горит сухой, раздраженный огонь. Боль в боку такая, что я уже и не очень рад, что уцелел. К тому же из меня постоянно сочится кровь… Но, в общем, это может подождать, сначала – основное. – Понимаете, он решил отдохнуть в своем имении на Оке, когда ему доложили, что я мертв.

– Значит, ты?.. – девица не договаривает, но смотрит на меня, как на дракона.

– Верно.

Я больше не стараюсь удержать облик Нетопыря, а разрешаю себе возвратиться в свой нормальный вид. Чтобы не было больно, уговариваю тело работать неторопливо, частями. Пару часов это будет отвратительное зрелище, но зеркал тут нет, а операторы могут и не смотреть. Им достаточно просто слушаться.

– В общем, так. Долететь до имения эта «вертушка» не должна, иначе вы все отсюда не выйдете. Даю вам слово.

Старший думает, потом кивает. И сейчас же они начинают привычно, обученно и очень ловко колдовать над своими приборами. Кажется, они даже рады, что им наконец-то предоставилась возможность показать, на что они способны.

А я тем временем подошел к туалету, оставив дверь открытой, попятился, дотянулся до раковины и полотенец. Я все еще боюсь, что операторы не выдержат, струхнут или не захотят подчиняться и попробуют удрать… Но далеко удрать невозможно, дверь тамбура закрыта, кроме того, пришлось бы бросить друзей. Кроме того, они наверняка слышали, что я телепат, а следовательно, способен работать с упреждением… Да, еще одно – они видели, как быстро я могу двигаться, а это впечаталяет. Значит, все хорошо? Может быть, да, и пора бы уже…

Я сорвал все полотенца разом, намочил их под струей холодной воды и, стараясь не выпускать автомат из рук, перевязался. Как всегда бывает, от этого раны заболели еще сильнее. Но крови меньше, и вообще в голове установилась относительная ясность.

Когда ракета сошла со стартового стола, я стоял, словно тролль, над контрольным радаром. И видел, как крохотная точка вдруг выплыла из центра круга, потом поползла к краю и вдруг перешла его… Нет, просто отодвинулась сантиметров на пятнадцать, если не ошибаюсь, к западу. Тогда стали видны еще три светящиеся точки, из которых система наведения две сразу сделала почти невидимыми.

– Что это? – спросил я, указывая на два лишних объекта.

– Машины из Быкова, – пояснила девушка. – Объект находится над Чеховом.

Да, а ведь Джарвинов почти прилетел, еще бы три-четыре минуты, и его отсюда было бы не достать. Но девица может и дурака валять. Все они еще могут…

– Запроси подтверждение, – попросил я и поместил автомат на панель контрольного радара. Просто, чтобы они его видели.

Они в самом деле могли решиться на отчаянный шаг – сбить какую-нибудь из простых пассажирских машин, а мне сказать, что все в порядке. И на любом суде их поведение было бы расценено как геройство, умение в отчаянных условиях спасти жизнь директору Московии…

Старший смены сделал запрос. Пятно на контрольной панели стало красным, это означало, что с ним ведутся переговоры.

– Алло, база, в чем дело? – послышался из динамика голос пилота.

Я указал пальцем на себя и повернул решительным жестом микрофон, который свисал над экраном.

– Говорит Нетопырь. Знаешь такого, соколик? Гегулен у вас на борту? Прошу дать подтверждение.

– Информация разглашению не подлежит.

– Отвечай, бестолочь деревянная, или я добьюсь, что тобой вычистят все взлетные полосы, какие только есть в Московии. Мне нужно с ним связаться, и я свяжусь, чего бы это ни стоило.

На той стороне линии возникло тягостное молчание. Потом пилот чуть подавленно ответил:

– Вы же знаете, господин старший комиссар, что он тут. Зачем же?..

По моему локатору от ракеты до вертолета осталась лишь пара сантиметров. Это значило, что система оповещения коптера должна уже заработать… Она и заработала. По приемнику я вдруг услышал истошный писк бортовых радаров вертолета, предупреждающих, что они засекли ракету.

Я впился в экран. Наша точка ползла очень медленно, на той стороне линии связи творилось что-то невнятное, больше всего это походило на элементарную панику. Потом две точки на экране слились, и вопли в динамике сменились ровным, монотонным шумом несущей частоты.

Я посмотрел на операторов. Они были бледны, но глядели на меня не очень враждебно. Кажется, они кое-что обо мне знали.

– На всех судах и разборках, – сказал я им, – твердите, что за пультами сидел я. У меня есть кое– какая подготовка в этом плане, так что вам поверят. – Старший кивнул, он согласился. – А сейчас включайте сигнал саморазрушения базы.

– Но ведь мы тоже тогда?.. – начала было девушка.

– Нет, включи только сирену, а систему пока не нужно. Мне хочется, чтобы эти оболтусы убрались подальше от парковочной площадки.

Голова вдруг закружилась так, что я чуть не грохнулся на пол, прямо перед контрольным монитором. Жаль, у них тут нет никаких стимуляторов.

– Если хотите, я могу вывести на экран вид базы, – предложил мальчишка.

Я сумел ему только улыбнуться. Он принял улыбку за одобрение и быстро вывел на экран передо мной прекрасную панораму. По базе носились словно угорелые десятки солдат, техников, даже три или четыре офицера. Все норовили любой ценой прорваться к месту, где стояло два коптера, и к парковке, где разместились танкетки и мобили.

– Такое впечатление, что на складе у вас ядерные заряды, – сказал я. Старший оператор опустил голову. «Значит, есть», – подумал я. Да, неплохо Джарвинов тут устроился, а может, и другие директора… Прямо под Москвой, городом, хоть и растерявшим былой лоск, но все-таки имеющим миллионов тридцать жителей, почти четверть от всех, проживающих на европейской части бывшей империи. М-да, чувство ответственности и патриотизма у наших политиков всегда стоит на нуле.

Зато по крайней мере про одного из них можно говорить в прошедшем времени. Когда на площадке перед административным зданием осталась только моя, вернее, нетопырская темная машина, я решился.

– Так. Открывайте двери и идите вокруг меня. Чтобы я был прикрыт от снайперов.

– Это их не остановит, – сказал главный. – Если есть снайперы, они…

– Знаю, но так написано в моем учебнике оперативника. – Я в который раз уже попробовал мило улыбнуться, хотя лицо сделалось вдруг чужим, словно меня только что вырезали из сырого дерева.

Мы пошли. Ребята держались за руки и все время оглядывались. Чтобы они слишком явно не нервничали, я завел светскую беседу:

– Кстати, если кто-то хочет, могу подбросить до безопасного места. Или вообще увезти за границу. На Волгу, например.

Они не хотят. Даже девица отнекивается, хотя в ее глазах я вижу вдруг вспыхнувший огонек. Но в сознании тут же возникает образ больной женщины, вероятно, матери.

Мы вышли на солнышко и замерли. Как ни ярко освещались подземные этажи, а тут, при естественном спектре, глаза должны были чуть-чуть поморгать, чтобы привыкнуть. Попутно я пытаюсь провести телепатическое сканирование территории… Нет, я слишком слаб, и голова кружится. Пусть уж операторы проводят меня до машины, так будет надежнее, вдруг какой-нибудь не в меру сообразительный и решительный охранник вздумал сыграть героя?

Моя – теперь уж точно моя – машина стоит там же, где я ее и оставил, и поблескивает свежей, элегантной краской. Идти к ней приятно, как к обещанию новой жизни. Особенно по нагретым ясным утренним солнышком бетонным плитам. Особенно победив в такой мясорубке, в которой я еще месяц назад даже выжить не взялся бы.

Неожиданно я почти упал, вероятно, действительно ослабел от потери крови. Меня поддержала девица, потом она поняла, что тут-то камеры работают, их я пока не перестрелял, отдернулась и изобразила злобный оскал. Молодец, она тоже все понимала, как и я понимал. Я ей улыбнулся, на этот раз почти искренне. Мне можно, я все равно уже вне закона.

– Останусь в живых, разыщу и привезу подарок.

– За что?

– За хорошее поведение.

– Нет, уж лучше уматывай отсюда, – она сделала вид, что отворачивается.

На самом деле, образ старой женщины как-то меркнет в ее головке. И я отчетливо понял, если буду уговаривать, то добьюсь своего, и она уедет со мной, может быть, даже сама поведет мобиль. А что, она совсем ничего, мордочку мы ей поправим, сейчас и не таких превращали в эталон совершенства. А прочие прелести ей и поправлять не нужно, для меня и так сойдет.

– Тогда пришлю по почте, жди.

Она хмурится, знает, если не начнет хмуриться, может и разулыбаться. К тому же я не вру. Я знаю, что выберусь отсюда, что никакой снайпер меня не подстрелит, что меня теперь вообще ищейки Охранки не найдут. И что я ей в самом деле пришлю подарок, дорогой и, может быть, даже эротичный, как она любит. Адрес я уже вычитал в ее сознании.

И хотя неуязвимых действительно не существует, кажется, эта поговорка не про меня. По крайней мере, не сегодня утром, вернее, не в этот раз.

Content

Николай Басов
Неуязвимых не существует

ЧАСТЬ I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

ЧАСТЬ II

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

ЧАСТЬ III

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81