Николай Басов

Дело 000 14 / 1989. Подлодка «Комсомолец»

# 1. Москва. 26 апреля.

Дом отставников КГБ находился неподалеку от станции метро «Динамо». Кашин выруливал к нему довольно долго, потому что дважды заехал в какие-то дворы, из которых выбраться оказалось не просто. А потом еще искал стоянку, и нашел ее около развеселой компании студентов. Они о чем-то спорили, но выясняли, очевидно, не мировые проблемы и Съезд народных депутатов, а что-то более обыденное, например, последние карточки на продукты питания, введенные Горбачевым и его командой.

У лифта в доме оказалась серьезная и толстая, как положено, тетка, которая не сразу захотела Кашина впускать, пришлось показать ей красные корочки с тремя тисненными буквами, после чего она недовольно пробурчала:

– Опять глубокое бурение… Проходи.

Это название почему-то стало в последнее время часто всплывать, даже в газетах, и Кашин не знал, хорошо ли это. То, что к некогда пугающему всех ведомству относились с иронией, наверное, было хорошо. А то, что при этом кривили губы и после взгляда в лицо, брошенного всегда мельком, смотрели только в сторону, было плохо. Очень уж этот взгляд в сторону был далек от иронии.

Дверь квартиры, за которой жил Арсений Макарович Рыжов, полковник в отставке, первый и самый удачливый командир группы «Темных папок», собственно, человек, который все это и организовал, в начале 1920-го года, оказалась обита дешевым дермантином, почему-то напоминающим ту самую муаровую поверхность архивных папок, из-за которой и появилось само название. Звонок за дверью отозвался оглушительной трелью – такой звонок устанавливают старики, опасающиеся не услышать посетителя. Это был знак одиночества и, может быть, тоски.

Кашин и сам не знал, зачем приехал к старому полковнику. Почти наверняка он не только плохо слышит, но ничего не видит, долго ищет очки, неряшливо есть, роняя крошки в тарелку, и говорить способен только о своих болезнях. Все-таки Рыжову исполнилось 86 лет, в таком возрасте уже не до приличий.

Дверь открылась легко, за ней стоял высокий, показавшийся нерослому Кашину чуть не великаном человек, с плоским животом, прямой спиной и красивыми, крупными руками, которыми он словно бы поддерживал косяк двери. Одет он был в толстую кофту с кожанными заплатами на локтях. Он чуть щурил глаза, но не из-за астигматизма, а потому что свет на лестничной площадке был действительно неприятным – две люминесцентные трубки перегорели и их попытались заменить лампой накаливания, горевшей рядом с третьей, помигивающей трубкой.

– С кем имею честь?

– Моя фамилия Кашин… – начал было Кашин, но тут же умолк.

– Проходите, – предложил великан. – Мне звонили. Я знаю, кто вы.

– А вы – Рыжов.

Великан усмехнулся.

– Полагаю, вы должны знать, к кому пришли в гости. Проходите сразу на кухню, у меня там есть какое-то печенье, а чай мне один старый знакомый присылает из Англии. Такой чай вы ни у кого больше не попробуете.

Перед тем как ехать сюда, Кашин еще раз просмотрел досье этого человека. Жизнь помимо службы у него сложилась сложно. Он поздно женился, уже после войны, на казашке, племяннице какого-то своего друга детства, из Павлограда, как и сам Рыжов. Через несколько лет у них появилась двойня, мальчик и девочка. Парень быстро дослужился до командира батальона, но погиб, одним из первых наших офицеров такого ранга, в Афгане. А дочь два года спустя, с мужем и двумя детьми попала в автокатастрофу где-то в районе Гурзуфа. Жена Рыжова после этого не оправилась, долго болела, и года четыре как умерла. Но если старик и переживал ее смерть, то внешне это никак не проявлялось.

Они расположились за кухонным столом, бросая друг на друга быстрые, оценивающие взгляды. Как ни странно, Кашин чувствовал напряжение в присутствии старика, что было неприятно.

Чай и вправду оказался выше похвал, и способен был у такого завзятого чаевника, как Кашин, послужить опраданием этого не очень внятного визита. Зато кекс с изюмом выдался не очень, опробовав свой ломтик, Кашин решил, что с настоящим чаем никаких кексов можно и не грызть.

– Так, – прогудел Рыжов, когда первая его чашка опустела больше чем наполовину. – Думаю, вы меня решили навестить отнюдь не перед праздником. Выкладывайте, что вас интересует? Какие-нибудь старые дела?

Ему же звонили, подумал Кашин, должны были объяснить. Но вслух сказал:

– Если бы старые, еще ничего. А то ведь просто древние… Меня интересует расследование взрыва линкора «Императрица Мария» на рейде Севастополя, проведенного вашей группой, кажется, в полном составе, в 1925-м году, почти по горячим следам.

Рыжов посмотрел на Кашина так, словно у того нос испачкался в чернилах.

– «Императрица Мария»? Как сейчас говорят, каменный век… Или что там было перед каменным веком. – Он прищурился, посмотрел в свою чашку. – Вас не может интересовать такая древность, скорее, тут… Как я сразу не догадался!.. Гибель этой подлодки, К – 278?

– Все ее знают как «Комсомолец».

– Верно. Будет придерживаться открытого названия.

Кашин теперь был уверен, что этот старик нажил за свою жизнь что угодно, только не склероз, дальнозоркость и глухоту. Болезни с ним совсем не вязались. Зато он здорово напоминал крепкую, опытную, пожалуй даже хищную птицу, которая почему-то не собирается прямо сейчас вылетать на охоту.

– Меня интересуют материалы, которые остались вне папки с делом о «Марии».

– Ага, значит, они все-таки растормошили ее? – Рыжов подумал. – Только знаете что, я ведь одинокий, выживший из ума старик. – Кашин не успел запротестовать. – Поэтому, вам придется не просто меня расспрашивать… Но и предложить кое-что в обмен.

– Что именно? – Кашина такой разговор удивил, он даже о чае забыл на минуту.

– Как это не покажется вам странным – дополнительные материалы. Нет, не по «Иператрице», а по… Взрыву американского линкора «Мэн». Помните такую аварию?

– Не понимаю, какое отношение имеет взрыв американца на рейде Гаваны за двадцать лет, если не ошибаюсь, до взрыва «Императрицы»?

– Ну, если мы сговоримся, вы все поймете.

Они допили чай, налили еще по чашке. На этот раз Рыжов даже не стал доливать молоко, просто сполоснул чашку над раковиной, чтобы старыми чаинками не портить новую порцию. Повернувшись, он заметил одобрительный взгляд Рыжова.

– Распробовали? Когда-нибудь, если удасться, я вам предложу казахского чаю, с маслом, травами и может быть, даже заваренного не на газе, а раскаленными камешками. Вы знаете, что они калят камешки на костре и бросают в чашку. Вкус от этого меняется… даже если вода несвежая.

– Зачем вам залезать в еще большую древность, Арсений Макарович?

– Я еще в Севастополе в 25-м просил материалы по «Мэну», но вот… Где-то решили, что это трудно, а жаль… Ленивое у нас тогда было начальство. Кажется, из того, чем мы в то время располагали по взрыву «Мэна», у нас были неплохие сходимости со взрывом «Императрицы». Понимаете, «Мэн» был первым из кораблей, которые погиб таким странным образом, и по которому существовали очень серьезные, надежные материалы, а «Императрица» была следующим… По-крайней мере, из линкоров. Я еще тогда подумал, что это не просто техногенная авария. В общем, хотелось бы посмотреть на материалы.

«Сходимостями» старые чекисты называли общие особенности, позволяющие выявить сходную причину любого явления, или почерк преступного действия, если преступление имело место. Кашин и забыл об этом термине, но теперь вот вспомнил, хотя слышал его давно и никогда сам не использовал – слишком это был заметный маркер, на такие обращают внимание.

– Вы знаете, или угадываете, что мы получили материалы по «Мэну» от кубинских товарищей в 1970-м? – спросил Кашин, решив не очень церемонится, раз Рыжов так вот прямо заявляет свои условия.

– Таких угадываний не бывает. Конечно, знаю. Я вообще после Чернобыля плотно занимаюсь техногенными катастрофами… Так дадите?

Кашин подумал. Материалы эти не были закрытыми, тем более, что какая-то степень допуска у Рыжова наверняка осталась. Из их группы не уходят просто так, как говорят кадровики, «в пустоту».

– Я вам пришлю Данилева, он неплохо ориентируется в диверсиях… Хотя от профиля нашего задания, если даже мы и договоримся, это далеко.

– Не скажите, пока все не прояснилось…

– Вот с надеждой на это прояснение я и попробую с вами… сотрудничать. Бог даст, удачно.

– Удачно. Все получится, как вы хотите, молодой человек.

Потом они просто пили чай. И сколько Кашин не пытался «разговорить» старика, у него ничего не вышло. Рыжов, как человек, умеющий и расспрашивать, и допрашивать, легко уклонялся от всех вопросов, словно его ничего больше не интересовало, кроме приближающихся праздников.

# 2. 29 мая. Москва.

Так уж получилось, что Кашин половину наступившего понедельника, как водится, отчитывался перед начальством. И вместо того, чтобы получить приказ поскорее оформить результаты предыдущего следствия, ему посоветовали «разбросать» бумажную работу на подчиненных, а самому продолжить дело о подлодке. Причем, со значением было сказано:

– Учти, «Комсомолец» закреплен за тобой.

Это значило, что занимать им предстояло лично. Поэтому, пообедав, Кашин перевалил работу по фиксации полученных материалов последнего дела на Дееву и вызвал к себе капитана Данилева, как у них в группе считалось, спеца по диверсиям и «съему» информации в особо сложных, в том числе, с явным криминальным оттенком, условиях. Капитан явился сразу, он не любил таких вызовов, но дисциплиной мог потягаться с лучшим курсантом.

– Товарищ подполковник…

– Ульян, – прервал его Кашин, переходя на менее официальный лад. – Ты ездил к Рыжову с нашими материалами?

– Как было приказано, через недельку после того, как вы к нему ездили, раздобыл папку с материалами по взрыву линкора «Мэн» и отправился к старику.

– И что? – не выдержал паузы Кашин.

– А ничего. Я из комнаты не отлучался, пил чай, а дедушка читал документы, иногда что-то бормотал. Выводов не сделал никаких.

– Так что же, мне опять к нему ехать?

– Что-то мне подсказывает, командир, – Данилев притворно вздохнул, показывая, что старше начальника более чем на двадцать лет, – придется вам к нему ездить еще не раз.

– Как он тебе?

– Хотел бы я выглядеть в его годы, как он. – Данилев помолчал. – И соображать, как он. И знать хотя бы половину того, что он помнит.

Кашин пожал плечами, кивнул с благодарностью, отпуская Данилева, и набрал номер телефона, который отыскал в перекидном календарике.

– Здравствуйте, вас Кашин беспокоит.

– Дмитрий Николаевич, рад, что позвонили. Думаю, будет не лишне, если вы еще разок приедете.

– Арсений Макарыч, я рассчитывал, что мы по телефону…

– Дмитрий, поймите, мне недолго осталось. Я не меньше вашего хочу довести это дело до конца… И поверьте, лучше, если вы пока будете действовать так, как я вас прошу. – В трубке на миг загудело, то ли какой-то из поисковиков-декодеров срочно переключился, то ли просто телефонная линия от перегрузки трещала. – И еще вот что, вы не могли бы прихватить папку по взрыву линкора «Новороссийск» на Севастопольском рейде в октябре 55-го?

– Это необходимо?

– Я работаю сейчас как ваш внештатный консультант. Ведь вам все еще разрешают привлекать экспертов со стороны? Вот и меня считайте таким же.

Можно было отказаться от личной встречи, но впечатление, которое на Кашина, да и на Данилева, произвел Рыжов, этому не способствовало. Поэтому он, как последний мальчишка, проклиная в душе свою уступчивость, из-за которой его даже подчиненные за глаза называли «шелковым», снова отправился на «Динамо».

Рыжов ждал у двери, видимо, заметил как Кашин парковал свою «мыльницу» перед домом. Потом последовала церемония заваривания чая, и хотя длилось это дольше, чем хотелось бы, некоторую пользу она принесла – Кашин успокоился, решил, что раз он оказался тут, то спешить и нервировать своего нежданного «внештатного эксперта» не стоит.

– Вас долго не было, я думал, мы увидимся скорее, – начал Рыжов, когда они расселись. На этот раз даже печенья не было, зато был свежайший, кажется, первый в этом году мед.

– Возня с «Комсомольцем» будет непростой, – ответил Кашин. – И решать проблему придется качественно. Вы читали данные по «Мэну», нашли что-нибудь?

– Могу сказать, что это – копия взрыва «Императрицы». Кстати, я вас не спросил, почему вас заинтересовало это дело?

– Мне посоветовала Лилия Зиновьевна Деева. Она у нас специалист по приборному контролю разных… явлений и по технической экспертизе.

– Она все еще у вас работает?

– Она незаменима. Иначе ее давно отправили бы в отставку. – Кашин допил первую чашку, но вторую налить не решился. Просто ждал, пока свою допьет Рыжов. – Почему в 25-м прикрыли информацию об «Императрице»? Куда подевались наши документы из «темных папок»? Ведь там, если присмотреться, не все остались?

– Очень просто, – вздохнул Рыжов. – Дело решили замять, потому что у всех еще слишком свежи были воспоминания о «ревпоезде» с Лениным.

Это была совершенно необычная фраза для человека с такой судьбой и с таким опытом. Кашин оценил степень доверия и откровености. Она установила новую норму отношений между собеседниками.

– Какое отношение «революционный поезд» имеет к взрыву корабля? – Рыжов не ответил, спокойно пил чай. – Или это тоже из наших дел?

– Мы совершенно случайно накопали кое-какие сведенья, имеющие отчетливый немецкий след. Поэтому, было решено… Сделать так, как было сделано. Вы принесли материал по «Новороссийску»?

Кашин выволок из спортивной сумки, которую обычно носят через плечо, толстый, импортный файлер.

– Это не архивная «темная папка» с данными по взрыву «Новороссийска», но очень близкая ее копия. Вам повезло, что я так быстро ее получил.

– Нам повезло, – поправил его Рыжов.

Кашин не выдержал и налил себе еще чаю. Рыжов погладил папку, словно она была живой кошкой или другим каким-нибудь зверьком.

– Я смотрел это дело, бегло, но просмотрел, – сказал Кашин. – Думаю, в этом случае нет главного, что позволяет его идентифицировать со взрывами «Марии» и «Мэна». Первичный взрыв произошел снаружи… Хотя вопросов, конечно, масса.

– Это подтверждение, а не… опровержение моей версии, – Рыжов улыбнулся.

– Не понимаю.

– Сейчас прочитаю и попробую объяснить.

Рыжов читал документы по взрыву на рейде линкора «Новороссийск» очень внимательно. У Кашина даже сложилось впечатление, что первый начальник их группы старается попутно выучить всю информацию, которую находил на пожелтевших листах бумаги. Но делал это умело, отсеивая промежуточные сведения от заключений. И все-таки, материалов было так много, что на все документы ушло лишь немногим менее часа.

– Интересно, – сказал Рыжов, откладывая, наконец, документы. Налил себе горячего чаю, который пришлось теперь заваривать Кашину, снова постучал бледным пальцем по крышке файлера. – Очень интересно.

– Выкладывайте, Арсений Макарыч, свою версию.

– Ну, версия-то, простая. Она возникла еще в 25-м, когда мы только пытались подступиться к делу с «Императрицей». – Он отпил чай, без всякого вкуса и удовольствия. – А занялись мы взрывами, потому что предположили, что дело «Мэна» и «Марии» – влияние наружных «кукловодов». В Росии перед революцией вообще по этому поводу было много материалов. Только их нужно искать в бульварных газетенках. Говорили о влиянии Распутина, как одной из фигур, послушной какому-то кукловоду. Говорили о «немецкой» партии при дворе, о банковских и финансовых магнатах, рвущихся к политическим акциям.

– Стоп, не понимаю, – отозвался Кашин.

– Взрывы произошли не просто так, а были вызваны кем-то, кто, скорее всего, погиб при взрыве. Эта гибель исполнителя, находившегося под контролем «кукловода», объясняла многое, хотя, даже по тому времени, с тогдашней системой доказательств, далеко не все.

– Как подобное действие можно было вызвать в то время?

– Обычно, человека заставляют утратить психологическую опору, инициируют для него сложные жизненные обстоятельства, потом накладывают сильнейшее психологическое воздействие, если удасться, личностную или какую-то сходную зависимость, и пожалуйста – исполнитель готов.

– Это обычный трюк при целевой вербовке агента, либо, если существует необходимость, при изменении его мотиваций и действий. Я не понимаю, почему это поручили нам, паранормальщикам?

– Потому что, возможно, тогда не было серьезного разделения на обычные, психологические возможности вербовки, – Рыжов тонко улыбнулся, применяя этот термин, – и на связанные с некоторыми приемами колдовства. Но важнее другое, мне кажется, мы обнаружили тогда влияние «чрезвычайных» сил.

– Под этим термином вы подразумеваете аналог паранормальных воздействий?

– Давайте договоримся, что – да, пока, во всяком случае. Только я с самого начала предлагаю считать, что тут не будет чистой, заметной, так сказать, паранормальности. Следует понимать, если в этих случаях и происходит что-то необычное, то это имеет отношение не отдельно к людям и отдельно к механизмам, но в отношениях между человеком и механикой.

– Если вы правы, – медленно проговорил Кашин, – тогда мы имеем дело в новым классом явлений. Может быть, даже с новым качеством воздействий диверсантов на поражаемый объект.

– Вот поэтому я и просил вас притаскивать мне материалы по взрывам других линкоров. Чтобы понять, что тут сходится, а в чем наблюдаются различия. – Рыжов поднял на Кашина светлые, какие-то выгоревшие от возраста глаза. – Дмитрий, я хочу, чтобы вы понимали, это все не просто теории. Это… преступления, которые как раз мы и должны предотвращать.

– Арсений Макарович, выводы делать рано.

– Почему же, – Рыжов отпил чай и вздохнул. – Когда-то я был неплохим специалистом, и мое мнение кое-чего стоит. Так вот, то, что я вам сказал – мое уверенное, убежденное мнение.

– Извините, но пока все выглядит притянутым за уши. Рассчитать техногенную катастрофу сложно. На это нужно тратить время, привлекать тончайших специалистов, инженеров, детально знающих технику…

– Или очень точно просчитать людей, обслуживающих машины, как технический фактор.

Формула была не очень обычной, но как все свежие формулировки, она придавала делу новую окраску, или даже позволяла взглянуть на все в новом ракурсе.

– Собственно, чего вы хотите добиться своим… весьма новым взглядом на эти катастрофы?

– Я хотел бы, если возможно, вычислить этих ребят, сочинивших такую действенную и страшную схему уничтожения кораблей на рейде.

– И все?

– На остальное, скорее всего, у меня уже не будет времени, – проговорил Рыжов. – Но для того, чтобы иметь возможность доложить вам свой вариант событий, мне нужны материалы по «Комсомольцу».

– У вас нет к ним допуска, – ответил Кашин. Он знал, что к этому идет, но не хотел прежде времени объясняться на эту тему. Теперь вот пришлось. И это не доставило ему удовольствия.

# 3. 31 мая. Москва.

Утро было спокойным, даже ленивым. Кашин любил такие незанятые делами дни, как правило, он отводил их на вольные, внешне необязательные размышления. Вот и сегодня он решил с утра пораньше возобновить разговор с Рыжовым.

Конечно, он не хотел его будить, но надеялся, что «очень рано» для этого отставника не существует. Такое часто бывает с военными, прожившими сложную жизнь – они всегда остаются в некоторой степени… мобилизованными. Поэтому, около десяти часов он подъехал к уже знакомому дому и, миновав все ту же тетку у лифта, надавил на пуговицу звонка твердо и долго.

Рыжов открыл ему не сразу, но выглядел все таким же строгим и уверенным. Вот только лицо у него было сероватым, и глаза смотрели не вперед, а вниз, словно Рыжов не собирался никому показывать их выражение.

– Это вы? Прошлый раз вы ушли… несколько поспешно. Но я знал, что вы вернетесь. – Он отступил, позволяя Кашину войти. – Я сейчас чайник поставлю.

Чайник, тем не менее, пришлось ставить Кашину. Впрочем, это было не трудно, кухня сверкала чистотой, в ней не было грязных чашек или невымытых тарелок. Сам Рыжов появился минут через десять, выбритый, в своей кофте с пуговицами, карманами и накладками на локтях.

– Освоились? – он чуть заметно улыбнулся. – Это обнадеживает.

– Почему вы решили, что я вернусь? – спросил Кашин, усаживаясь на облюбованный стул у окна, напротив холодильника.

– Во-первых, мы не договорили. Точнее, вы не узнали мою версию. Во-вторых, у вас должно быть умение возвращаться, без него вы бы не работали в группе. Тем более, не стали бы ее начальником.

Кашину не понравилась эта игра в «угадайку», она откровенно раздражала, но он улыбнулся и кивнул.

– Согласен, умение возвращаться у меня, наверное, вьелось в кости. И поскольку материалов по «Комсомольцу» я не принес, давайте сразу поговорим о «кукловодах». Ведь в этом суть вашей версии?

Они разлили чай, Рыжов к тому же намазал меда на два больших куска хлеба, хотя, как заметил Кашин, без масла. Видимо, для этого человека все еще существовало понятие физической формы. Сам Кашин от хлеба отказался, зато с удовольствием наполнил медом синюю розетку. И перешел к делу, едва Рыжов прожевал первый бутерброд.

– Вы полагаете, перед Первой Мировой войной могли существовать кружки влияния?

– Они существовали. Чтобы мне не пришлось выдумывать доказательства, почитайте как-нибудь мемуары о воздействии, какое оказывал на людей Распутин. А ведь он был, скорее всего, лишь видимой частью некоей, может быть, мощной группы. Понимаете, эффективная система не существует без базы, без подошвы, без некоторой зоны проб и ошибок. А в случае с Распутиным все почему-то решили, что он – уникум, и ничего похожего на его методы где-то поблизости существовать не может.

– Не нужно про Распутина. Тем более, что там не все ясно, слишком много слухов, а не сведений, возможно, фальсифицированных свидетельств, а не доказательств… Давайте вернемся к «Комсомольцу».

– Хорошо, не будем о Распутине. – Рыжов дожевал второй кусок хлеба с медом, с некоторым сожалением посмотрел на Кашина, и вдруг резковато спросил: – Вы хотите знать, что вам следует искать?

– Вот именно. Если можете помочь, я буду благодарен. Если же нет…

– Знаете, чтобы стало ясно, что следует искать, давайте еще раз пройдемся по всем катастрофам.

Кашин вздохнул, но послушно кивнул. Чай, к счастью, оказался еще лучше, чем прошлый раз, вернее, более привычным, ведь он сам его заваривал, а потому можно было немного посидеть, выслушивая Рыжова.

– Итак, в феврале 1898 года в порту Гаваны взорвался американский линкор «Мэн». Взрыв произошел утром, около 10 часов, когда часть команды еще спала, в крюйс-камере под носовой башней. Я не специалист, но моряки свидетельствуют, что повреждения в этой части корпуса всегда рассматривались как самые тяжелые в борьбе за живучесть корабля. Причин несколько, во-первых, боезапас носовых, основных в боевых условиях башен всегда больше, и даже существенно больше, чем в погребах других башен. Во-вторых, повреждение корпуса осложняет пользование ходовыми машинами, просто потому, что движение вперед создает дополнительный приток воды в пробоину за счет динамического давления. В таких случая приходится двигаться задним ходом, со всеми вытекающими из этого сложностями. В-третьих, именно в этой части корабля сложнее всего накладывать пластырь. В-четвертых, на линкорах значительная часть экипажа находится в носовых кубриках, и получается, что взрыв в этой части поражает наибольшее число людей, которым полагалось бы бороться за корабль, вызвает у них шок и чувство беспомощности. И в-пятых, что необходимо отметить, взрыв в этой части наносит максимальный урон системам управления кораблем, и повреждает капитанский мостик с вахтенным офицерским составом.

Рыжов посмотрел на Кашина, выбирая темп и, вероятно, интонацию своих аргументов. Поскольку Кашин слушал, не выказывая возражений, он продолжил:

– Комиссия решила, что линкор погиб от попадания торпеды, либо из-за подведенной под него мины. В итоге, как известно, возникла американо-испанская война, которую американцы легко выиграли. Когда спустя двенадцать лет корабль был поднят и исследован вторично, по материальным признакам стало ясно, взрыв произошлел внутри корабля, и никакой торпеды не было.

Рыжов удовлетворенно кивнул, должно быть, сам себе, и заговорил с чуть измененной интонацией.

– В октябре 1916 года русский линкор «Императрица Мария» погиб на рейде Севастополя от взрыва, если мне не изменяет память, без малого пятидесяти тонн порохового боезапаса, хранимого под носовой башней. Взрыв произошел, приблизительно через четверть часа после побудки, в шесть часов утра с минутами. После первого произошло еще множество более мелких взрывов, но главное – линкор находился поблизости от Сухарной Балки, где находился главный пороховой запас флота и крепости. Если бы сдетонировал этот порох, мы бы получили Хиросиму почти на тридцать лет раньше, и называлась бы она Севастополем. Но произошло чудо, Сухарная не взорвалась. Адмирал Колчак решил, что взрыв был вызван самовозгоранием пороха, хотя академик Крылов доказывал, что те пороха, которые использовались на «Императрице» нигде больше не только не самовозгорались, но даже разлагались медленнее, чем было заявлено в спецификациях при его изготовлении. Здесь следует сказать, что ЭПРОНовцами после поднятия корабля была сделана удивительная находка – неподалеку от порохового погреба второй башни нашли необычный матросский башмак, к которому вместо подметки была гвоздиками прибита… полоска бездымного пороха, который для технологичности пороховых картузов изготавливался в виде похожих на кожу пластин. Рядом с этими, гм… ботинками, были обнаружены другие полоски пороха, свеча и коробка спичек. Объяснить такую беспечность в то время не смогли, ведь на корабле, предназначенном для главкома Черноморского флота, служил опытный и хорошо обученный состав. Полагаю, объяснения не придуманы и сейчас, известно только, что под странным предлого, якобы, облегчения подачи картузов к орудиям с лючных горловин по приказу старшего артиллериста князя Урусова были сняты деревянные крышки, что во много раз повышает взывоопасность.

– В наших материалах этого не было, – сказал Кашин и отхлебнул чаю.

– Вы имеете в виду крышки?

– Башмака с пороховой подошвой.

– Тем не менее, башмак имел место. Хотя, должен признать, – Рыжов блеснул глазами, – упоминается эта деталь не часто. Далее. В конце октября 1955 года на рейде Севастополя, у бочки номер тринадцать взорвался линкор «Новороссийск», полученный от итальянского флота после войны, во время раздела флотов государств Оси между странами-победительницами. Взрыв произошел, приблизительно, в два часа ночи, перед первой башней, а спустя чуть более двух часов корабль перевернулся и утонул. Одно время считалось, что взрыв произошел от поставленной лодкой-малюткой мины, прямо под днищем корабля в той точке, где мог бы сдетонировать пороховой запас. Известно, что в Италии в тот момент имелись подобные лодки, также известно, что князь Боргезе, создатель подводных диверсионных отрядов в фашистской Италии, возможно, лучших к тому времени в мире, поклялся на своей золотой шпаге, что искупит национальный позор – службу такого корабля в составе вражеского флота.

Рыжов попробовал свой чай, вымыл кружку, и стал заваривать следующий чайник, не прерывая рассказа.

– Также разрабатывалась версия старой немецкой мины, поставленной во время оккупации города. Но тут много сомнений. Во-первых, обе севастопольские бухты не просто многократно протраливали, водолазы их буквально облазили, и пропустить мину не могли. Во-вторых, «Новороссийск», как я уже сказал, встал после тренировочного выхода в море предыдущим днем не к своей бочке номер 14, а на якорь, который не сразу захватил грунт, и к бочке номер 13, где разные корабли швартовались уже полторы сотни раз. Это значит, что инициировать мину могла лишь цепь линкора, волочась по дну, на этом сходятся все минеры, как один. Взрыв же произошел совсем не у якоря, а под днищем, как было сказано. Третье, конфигурация взрывной воронки говорит, что взрыв произошел не на грунте, при том, что присутствие плавучей мины на рейде полностью исключается. Четвертое, обе контрольные сейсмограммы, отмеченные в Крыму при взрыве аналогичных немецких мин, разительно отличались от сейсмограммы того взрыва, который утопил «Новороссийск». Есть еще много странностей, например, огонь, пошедший вдоль ватерлинии по правому борту… И второй взрыв, который, тем не менее, почти не вызвал разрушений корпуса, либо оказался полполностью поглощен более мощным, первым вызрывом, что в принципе возможно… Удивляет также характер разрушений корпуса, которому ни один специалист по корабельной архитектуре и прочностным характеристикам судов этого класса так и не нашел разумного объяснения.

– Значит, диверсия? – спросил Кашин.

– Наказали адмиралов, – мерно проговорил Рыжов, – полетели головы… При том, что на кораблях такого класса на любом рейде матросы-автоматчики несут вахту, охраняют по периметру, как противодиверсионные команды… В общем, да, согласились с версией диверсии, хотя признать ее официально не решились.

Новый чай оказался другим, Кашин отведал его с удовольствием, будто бы и не накачался уже кофеином, как если бы ему предстояло работать ночь напролет. Обзор, сделанный Рыжовым с таким знанием дела, захватил его. Хотя главное, связанное с его работой, оставалось еще не выясненным.

– Теперь давайте обсудим вашу версию, и хотя бы косвенные ее признаки.

Рыжов помолчал, поднялся, разминая ноги, одернул свою кофту, снова сел.

– Еще в 25-м, когда мы не знали ничего о башмаке, я обратил внимание на мнение многих флотских офицеров, что взрыв «Иператрицы» – вина рабочих с петроградского путиловского завода, известных своими революционными, как тогда говорили, настроениями. Мы встретились с некоторыми из этих рабочих, и обнаружили, что там у них просто не было подобной организации, а в одиночку провернуть такую диверсию, как взрыв линкора, невозможно. Но это подвело нас к идее проверить слухи, гуляющие по Севастополю. И тогда нам стало известно, что князь Урусов, и один из его подчиненных, старый комендор, кстати, находились в очень сложном, можно сказать, невменяемом психическом состоянии. Они путались с объяснениями, забывали слова и даже собственные команды, очень плохо спали, а любой психолог скажет, что такое состояние сейчас иначе как депрессивным не называется. Причину этого некоторые из подчиненных, которых мы тогда разыскали, определили чрезмерным увлечением Урусова и пресловутого комендора спиритизмом, посещением какого-то кружка, где проводили разные психические, как тогда говорили, опыты. Мы не сумели определить всех членов этого кружка, но выяснили, что к концу лета 16-го года все члены этого вначале довольно шумного сборища отсеялись, остались только указанные лица, которых руководитель выбрал, как наиболе «одаренных».

– Зомбирование? – спросил Кашин.

– Это сейчас так называется, а тогда… не помню точно, но кажется, «инициация», согласно трудам Блаватской. Но по сути это могло быть и зомбирование. Кстати, в описании руководителя кружка Борсина узнала… Вельмара.

– Это тот, который… притырил часть колчаковкого золота?

– Значит, вы знаете эту фамилию? Да, это был он. Наемник, работающий за деньги, граф Калиостро двадцатого века, как его кто-то назвал, враг, связанный с немецкой колонией при дворе, получивший огромное влияние непонятным образом. Его помощницу Борсина тоже узнала, она-то и содержала этот, с позволения сказать, салонный кружок. Ею оказалась княжна Вольская, бывшая смолянка, дочь одной из фрейлин царицы-матери, которую Вельмар в итоге выбрал, как свое доверенное лицо, и пассию заодно, по свидетельству Борсиной. Вольская летом 16-го года куда-то исчезла, хотя для дочери фрейлины, имеющей многие, требующие строго исполнения обязанности при дворе это было неслыханно. Кроме членов этого спиритического кружка Вельмара в Севастополе никто не видел, скорее всего, он мотался между Севастополем и Питером, обеспечивая себе алиби. В целом акция была проделана на довольно высоком по тогдашнему времени уровне.

– Почему же эти данные вы не расследовали более детально? – спросил Кашин.

– Как не расследовали? Пытались расследовать… Но в зомбирование тогда не верили, даже гипноз считался чудом из чудес, а возможность того, что корабль был подорван одним из офицеров, или комендором при содействии этого офицера, мне объяснить не удалось. К тому же и расследование, как я говорил уже, было свернуто приказами сверху.

Они посидели молча. Кашин посмотрел на часы, времени прошло меньше, чем он ожидал. К тому же, кажется, он и сидел тут не зря.

– Теперь о «Мэне». Из тех данных, которые я получил, выяснилось, что в Гаване, незадолго до взрыва линкора, тоже был организован кружок… спиритизма. Его устроил какой-то человек, помощником у которого был… светловолосый человек.

– Опять Вельмар?

– Очень похоже, хотя полной уверенности, за отсутствием детального описания, у нас нет. Якобы этот человек прибыл изучать магические и ритуальные обряды развитой в мистическом плане культуры Карибского моря. Он был богат по местным меркам, отлично говорил на нескольких европейских языках, знал даже какие-то африканские наречья, привлек шаманов, якобы для изучения их практик. Вот наличие этих шаманов, которые сразу после взрыва линкора все куда-то подевались, и позволяет мне предположить, что быстрота и эффективность, с которой был зомбирован, – Рыжов сделал ударение на этом слове, – кто-то из офицеров американского линкора, для сильных, практикующих вудуистов, была вполне возможна.

– Обязательно вудуистов? – спросил Кашин.

– Нет, это сейчас, с подачи Голливуда, вуду считается наиболее сильной шаманской практикой. На самом деле, опять же исходя из необходимости базы, «подошвы» для такого рода явлений, на Карибах существуют, по-видимому, другие колдовские культы, даже более мощные, хотя и менее засвеченные.

– Скажите, – заговорил Кашин после некоторого молчания, – почему вы обращаете внимание на точное время взрывов?

– Очень просто, – чтобы не упустить ни малейшего выражение лица Кашина, Рыжов нацепил очки, блеснув стеклами, – именно утром, по всем психологическим профилям, человек испытывает наибольшее неудовольствие миром. Именно в это время он склонен наиболее критично оценивать себя, кроме того, после сна у него остается эффект подвижности психики, когда любое внешнее воздействие ниболее продуктивно. А значит, если кому-то нужно дистанционно повлиять на сознание человека, это время отнюдь не случайно.

– Так вы думаете, это была не команда на самоуничтожение с кораблем заодно, а дистанционное «наведение» поступков человека?

– Скорее всего, и то, и другое. Зомбирование было необходимо, чтобы подвести избранную жертву, по сути, смертника, к мысли о взрыве корабля. Но контроль за его действиями и создание устойчивого негативного фона, безусловно, выстраивали дистанционно. Вы же должны понимать, что в некоторых случаях оба этих приема могут отлично совпадать. Кстати, внешнее воздействие было необходимо и при воздействии на прочих офицеров корабля. Все отмечают, что матросов «Императрицы» после взрыва спас только прибывший на нее катером адмирал Колчак, авторитет которого после этого необычайно поднялся. И капитан «Мэна» находился в сумеречном состоянии, хотя его действия не получили официально неодобрения. И почти тридцать адмиралов разных степеней, находившихся на «Новороссийске» были попросту испуганы, и не приняли те действия по спасению линкора, которые в штабных и прочих учениях, казалось бы, научились выполнять автоматически.

– Вы думаете, они были психически скованы?.. Так, теперь давайте поговорим о «Новороссийске». Что вы обнаружили в этой папке?

– Из этой папки, – Рыжов постучал пальцем по папке, все еще лежащей в центре кухонного стола, – я подчерпнул только официальные сведения. Но вот что рассказал мне Немировский, который к тому времени уже принял руководство проектом «Темные папки» после моей отставки. В Севастополе в то время появился некий гипнотизер… по типу Вольфа Мессинга, который показывал всякие фокусу, разумеется, призванные доказать отсутствие спиритизма и подтвердить, так сказать, торжество материалистических объяснений мира. – Рыжов, кажется, впервые с начала разговора улыбнулся. – А там где объяснения «отсутствия», там и наличие экспериментов. А где эксперименты, там и группа интересующихся, которые хотя выяснить проблему как можно полнее. Кстати, один из погибших боцманов с «Новороссийска» с семьей был на этих лекциях, и значит, скорее всего, не он один.

– Отличная маскировка, – вздохнул Кашин и налил себе остывшего, сразу ставшего слишком густым, чаю. – Для того периода, для тогдашней нашей идеологической доктрины.

– Да, и чрезвычайно редкая в закрытом городе. А Севастополь к тому времени был весьма закрытым городом, в него даже родственников живущих там гражданских людей не всегда пускали.

– Значит, вы полагаете, что существуют люди, которые, скорее всего за деньги, получаемые от наших потенциальных противников, средствами психологического воздействия вызывают саботаж или прямую диверсию на корабле, провоцируя его гибель?

– Во-первых, не всегда, наши противника, ведь «Мэн» не был нашим кораблем. А во-вторых, они выбирают очень сильные, базовые корабли для осуществления своих… акций. «Комсомолец» был таким кораблем?

Рыжов подумал. Потом решился.

– В высшей степени, Арсений Макарович. Это первый из наших титановых, малошумных, сверхглубоких атомоходов, против которого подлодки береговой обороны, скажем, Штатов, почти бессильны. И он должен был стать головным в ряду целого класса подобных кораблей.

– Видите, игра для наших противников должна была стоить затраченных средств.

Рыжов допил чай, поднялся. Спрятал папку в свою сумку.

– Значит, мне нужно искать кого-то, кто поблизости от базы подлодок баловался парапсихологией?

– Разумеется, предусматривая его воздействие не на атомные ракеты, – Рыжов усмехнулся, – вряд ли норвежцам понравилось бы, если бы наш корабль взорвался, отравив половину их территории. Воздействие, скорее всего, производилось на какие-то жизненно важные технические элементы, которые… – Он задумался на миг, потом уверенно договорил: – Выход из строя которых не был практически предусмотрен нашими инженерами.

Кашин покачал головой.

– Сложно.

– У нас по-другому не бывает, – прогудел Рыжов, шагая вслед за своим гостем в прихожую.

Уже пожимая Кашину руку при прощании, Рыжов вдруг добавил:

– Да, если удасться… Подумайте о том, что авария была устроена в такой точке океана, откуда корабль достать практически невозможно. Думаю, если акция была спланирована, они предусмотрели и необратимость своих действий.

– Спасибо вам, – сказал Кашин. – Попробую обдумать все это… правильно.

– Вы не обдумывайте, а ищите, – пробурчал Рыжов на прощание. – Когда ищешь, всегда что-то находится. А когда просто думаешь, почти никогда не отыскивается необходимой детали.

– Согласен, – улыбнулся Кашин и ушел.

Рыжов ему понравился. Но он вовсе не по этой причине считал, что не потратил время зря. Он получил подсказку некоей версии, которую теперь следовало проверить.

# 4. Северодвинск. 2 июня.

Летом это назвать, конечно, было нельзя, даже ранним. Солнышко не грело, листьев на деревьях и кустах почти не было, трава зеленела лишь вперемежку с желтыми прошлогодними зарослями, люди кутались в пальто, и только самые стойкие ходили в плащах.

Зато было светло чуть не круглые сутки. Ночь превратилась в густое золотистое марево, которое по-настоящему так и не сменялось тьмой. И конечно, столбами в воздухе вились комары. Они были не мелкие, как под Москвой, а крупные и тяжелые. Когда такой комар садился на кожу, то это ощущалось, словно большая снежинка, или даже еще отчетливей. Эти комары были не опасны, от них почти все быстро научились отбиваться.

Что было действительно неприятно, так это гнус. Хотя водитель микроавтобуса, который встретил группу Кашина в Архангельском аэропорту, и повез ее в Северодвинск, с певучим северным выговором объявил:

– Разве это гнус? Это ласка подружки, а не гнус. Вот на Кольском, особенно среди озер – там, да, там гнус.

Впрочем, больше он в разговоры не вступал, должно быть, потому что и группа Кашина помалкивала. Не привыкли эти люди разговаривать при посторонних, а шофер, безусловно, был посторонним.

Группа прибыла в северный город корабелов и моряков почти в полном составе. Кашин возглавлял ее на правах командира. Около него уже привычно, как старая напарница, держалась Ирочка Веригина, судмедэксперт, которая также окончила факультет общей экспертизы при школе МВД. Она была незаменима, когда следовало внушить доверие, вызвать на откровенность, либо просто убедить какую-нибудь женщину, что все эти люди с красными корочками не поднимут ее на смех, даже если она расскажет им неслыханные вещи.

Виктор Савелич Колупаев, самый возрастной участник группы, если не считать отсутствующих Дееву и Ульяна Данилева, старший опер, сидел рядом с сержантом Стекольниковым, самым молодым опером группы, странным парнем, увлекающимся карате и дзю-до, неплохим снайпером и совершенным молчуном, у которого иногда случались какие-то труднообъяснимые прозрения. Стекольников служил в группе всего полгода, едва успел понять, что тут происходит, но работал уже без боязни, и обещал со временем превратиться в классного специалиста, разумеется, если будет учиться и получит хоть какой-то диплом. Как Стекольников попал к ним в группу, осталось для Кашина загадкой, но теперь он не жалел, что этот парень оказался именно под его опекой.

Опер Томас Патркацишвили сидел широко, закинув руки на спинку двух сидений сразу, и междометиями выражал свое мнение об Архангельске, лесах и море, обращаясь при этом к Косте Шляхтичу. Томаса пришлось забрать из Тбилиси переводом, иначе его бы там непременно грохнули после дела с колдунами-алхимиками. Он, хотя и не показывал этого, но скучал по своей Грузии, по застольям, разговорам и необременительным грузинским знакомствам, которых всегда должно быть, по общему мнению, очень много.

А вот со Шляхтичем история вышла «наоборот». Собственно, он был диссидентом и злобился на ГБ лютой ненавистью, потому что начиная с его деда у них все в семье так или иначе сидели, даже большинство женщин прошло через лагеря. Дело с ним завернулось после того, как его отправили в институт Сербского, где тогда применяли очень… «нестандартные» методы работы с недовольными советской властью. Лечение кончилось тем, что он начал читать ауру людей, иногда проявлял потрясающие возможности в телепатии, как-то на глазах Кашина сдвинул вглядом пять спичек в пятиугольник, даже не проявив трансовых признаков, но лучше всего у него получался регрессивный гипноз. Причем он всегда сохранял доброжелательность к любому человеку в тюремной робе, даже если это был насильник, убийца или явный недоумок.

Хотя наступила уже вторая половина дня, Кашин понимал, что сегодня нужно сделать как можно больше. Поэтому, заехав в гостинницу «номер Три», как сказал шофер, он попросил всех в полном составе отправиться на завод, пять лет назад изготовившем подлодку, где сейчас заседала сборная инженерно-прокурорская комиссия по ее гибели. На заводе, а вернее, военной верфи под ничего не значащим названием «Севмашпредприятие», их известили, что нужно заказывать пропуска, но сейчас кого-то у них в отделе кадров нет, поэтому, скорее всего, на завод они смогут попасть лишь на следующей неделе. Кашин привык к таким разговорам, и спокойно, даже лениво известил барышню пятидесяти лет в окошке проходной:

– Не будете ли вы так любезны передать вашему начальнику, что если мы сегодня же, повторяю, сегодня же, не попадем на завод, я пошлю телеграму кодом в ЦК… Там очень заинтересованы в нашей работе.

Барышня сначала задралась, попробовала ругаться, но ругаться с Кашиным стало бесполезно уже давно, он попросту не реагировал ни на хамство, ни на повышенные тона, а потому женщина все-таки убежала куда-то в глубину своей комнатенки, хлопнув заслонкой окошка. Она появилась через десять минут, с недовольным, каким-то заспанным мужичиной под два метра, с седой гривой чуть не до шеи и военной выправкой. Когда мужичина осознал, кого он видит перед собой, он слегка утратил сонливость, позвонил кому-то, потом еще кому-то, и уже через час вся группа в полном составе миновала проходную.

Найти заводоуправление было не очень сложно, просто потому, что только перед одним зданием из всех стояло стадо черных «Волг» и даже один «ЗИС». Солдатики на вахте оказались настолько любезны, что проводили всю группу к старшему по комиссии, который еще не ушел. Это был, конечно, не совсем старший, но один из инженеров проекта, и безусловно, человек, знающий установленные факты по гибели атомохода в деталях. Звали его Игорь Игоревич Евтухов, и как оказалось он был не просто заместителем главного инженера проекта, но и сдавал лодку флоту, а потому прошел с ней не только все ходовые испытания, но и провел уйму консультаций плавсостава лодки. Он выглядел усталым, все время тер глаза, не снимая очков, но самой отличительной его чертой была хромота, когда он вставал и расхаживал по отведенному ему грязноватому и темному кабинету, в котором имелся кульман, три стола и почти дюжина стульев. Впрочем, половина из них оказалась так или иначе сломана.

Когда все расселись, не представляясь, Евтухов, который следил за гостями недоверчивым взглядом, мерцающим из-за широких, полузатемненных очков, устало сходил куда-то и принес чайник, пяток разнокалиберных кружек и жестяную коробку из-под печенья, в которой оказался чай. К счастью все кружки оказались чистыми, поэтому Кашин не отказался от чая, заваренного прямо в кружке, а сахар ему был не нужен.

Закурив, Евтухов, помешивая чай ложечкой, хмуро осведомился:

– Слушаю вас, товарищи.

– Скорее, мы вас слушаем, – отозвался Колупаев, мельком взглянув на Кашина.

– Вам, насколько я понимаю, необходимы все данные, что мы успели установить?

– Не только, – отозвался Кашин. – Соображения тоже могут быть приняты во внимание.

– Мы еще не все прояснили…

– А мы не прокуратура, – сказал Патркацишвили, с едва заметной кавказкой интонацией. – И не можем ждать, пока вы три месяца будете доказывать, держал ли капитан микрофон левой рукой или правой, когда отдавал приказ на всплытие.

– Так, понятно. – Евтухов подумал, поправил очки, запотевшие от чайного пара, снова оглядел людей, сидящих перед ним. – Тогда… все просто. 7-го апреля ровно в 11.00 матрос Бухникашвили доложил на мостик из кормового седьмого отсека, что замечаний у него нет. Через три минуты на пульте вахтенного механика загорелся сигнал о пожаре в седьмом отсеке.

– При какой температуре срабатывают датчики? – спросил Шляхтич.

– При семидесяти градусах. – Евтухов подождал, но нового вопроса не последовало, и заговорил снова: – Это значит, что температура в очаге была уже высокой. За три минуты такой нагрев – дело необычное. Значит, пожар развивался очень активно, на это обратили внимание многие члены комиссии. Командир подлодки отдал приказ применить объемную противопожарную химсистему, но она оказалась уже бессильной. Потому что произошла разгерметизация воздуховода высокого давления, и в отсек стал подаваться воздух, обеспечивающий сгорание всего, что в принципе способно гореть. – Он помолчал немного, очевидно, представляя себе эту картину, и снова заговорил невыразительным, спокойным голосом. – Огонь перекинулся на шестой реакторный отсек, отключился левый турбогенератор, прервалась межотсечная связь, а кроме того, заклинило вертикальный руль. Также, по всей видимости, именно в это время прогорела подача воздуха в шланговые дыхательные аппараты, и часть экипажа, которая ими воспользовалась, получила тяжелое отравление.

– Разве там воздух не находится под давлением? – спросила Веригина. – Как же в этут систему могли попасть продукты сгорания?

– Извините, вы по профессии?..

– Судмедэксперт, – подсказал Кашин.

– Так, вы врач… Какой же вам привести пример? – Евтухов на миг задумался. – Вот недавно мы получили отличное подтверждение, что даже когда в больного, например, перегоняют поршнем лекарство, в шприц попадает часть крови больного. Поэтому делать из одного шприца уколы нескольким больным не рекомендуется. Ну, СПИД, другие инфекции… Из шприца, который имеет длинную иглу, работающую как механический продольный отсекатель, да и в самом шприце, возникает избыточное давление… И все-таки, туда кое-что из тела больного попадает. А тут… всего лишь неправильная дыра. И если труба так прогорела, что возникла отбойная струя, скажем, от внутреннего корпуса лодки, тогда часть воздуха из помещения динамически засасывается назад. К тому же, мы вообще не знаем, где и как перетекал воздух в трубе, он мог распределяться по мере использования масок, может быть, часть из них попросту стравливала воздух…

– Значит, это возможно? – спросил Колупаев.

– Я бы не взялся строить математическую модель процесса, но думаю, что возможно. – Евтухов посмотрел на своих гостей чуть виновато, но уверено. – В 11.16 лодка вышла в надводное положение. На глубине 150 метров сработала аварийная защита лодки, и пришлось подниматься продуванием балластных цистерн, но все получилось вполне нормально. Моряки успокоились, стали действовать более толково… – Евтухов допил свой чай, дошел до чайника, заварил себе новую порцию, выбросив использованную заварку в пластмассовое ведро для мусора. Вернулся на свой стул. – Больше никто чаю не хочет?

– Почему они успокоились? – спросил Кашин, приняв приглашение к новому чаю.

– Очень просто, – снова заговорил Евтухов. – В мировой практике не было случая, чтобы лодка погибала от пожара. У них работала рация, они восемь раз в течение часа подали сигнал СОС, им обязательно должны были помочь. Моряки загерметизировали седьмой отсек, подали фреон в шестой, отсекая возможное распространение пожара, стали оказывать помощь пострадавшим. Многие даже закурили…

– Почему? – спросила Веригина. – По-моему, гипервентиляция легких была бы более разумным действием. Тем более, вы сказали, некоторые из них отравились…

– У подводников, как у водолазов, легкие все время перенапряжены. Курить на корабле нельзя, поэтому люди психологически все время хотят покурить, им кажется, что этим они как бы разгружают легкие… Не знаю, правильно ли объясняю, но для себя я решил именно так.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Кашин.

– Из седьмого валил пар, видимо межотсечные переборки были еще горячими… А потом лодка стала тонуть. Еще на корабле кое-кто из самых грамотных ребят додумался, что проплавились сальники трубопроводов, связывающие лодку с забортной средой. И вода стала поступать в корпус перед аварийным, то есть седьмым отсеком.

– Разве эти самые сальники могли поплавиться в соседних отсеках? – удивился Патркацишвили. – Ведь горело в одном?

– Это довольно сложно объяснить, согласен, – кивнул Евтухов. – Вообще тут много непонятного. Почему лодка так быстро набрала воду, почему пожар, начавшийся в седьмом, так легко и быстро прошел шестой, почему загорелась смазка в пятом… В пятом вообще вспыхнуло, как при медленном взрыве. Люди горели, словно промасленная ветошь… В четвертом реакторном, когда пожар стал нарастать, находился лейтенант Махота. С его слов, он пробовал с матросами выбраться в пятый, но там уже пылало, как в топке. Бросились в третий, и там оказалась пелена дыма, причем такая, что они и туда не решились войти. Спрятались от дыма в аппаратную выгородку, их потом оттуда очень вовремя выволокла аварийная команда…

– Как мог распространяться пожар вдоль всей лодки, если она защищена от распространения, предположим, воды? – спросил Шляхтич.

– Это почти необъяснимо, – признался Евтухов. – Есть еще кое-что… Когда командир штурманской боевой части Степанов понял, что лодка тонет, то пробрался к себе и стал собирать секретную документацию. Его отговорил от этого Зайцев, инженер дивизиона живучести корабля. Степанов поднялся наверх, и поразился, как быстро тонет лодка. Я опять-таки, не специалист по протеканиям корпусов, но даже сейчас, пытаясь высчитать поступление воды и скорость затопления лодки, не могу свести концы с концами. Невероятно, просто фантастически быстро. Словно бы корпус был не просто разгерметизирован, а расколот где-то в районе кормы.

– Это возможно? – спросил Кашин.

– Нет. Глубоководные титановые корпуса способны выдержать даже небольшой внутренный взрыв, не то что обычный пожар.

– Если пожар был обычным… – неопределенно пробурчал Патркацишвили.

Но Евтухов его не услышал. Инженер смотрел в угол комнаты немигающими глазами и говорил:

– В 17.18 лодка затонула. Люди оказались в воде, плоты удалось спустить не все. На борту оставались люди, несколько человек сумели пробраться в аварийную всплывкамеру. Она тоже оказалась задымленной, поступил приказ надеть дыхательные аппараты, кстати, капитан третьего ранга, отдавший приказ, сам не успел этого сделать, и глотнул угарного газа под давлением. От этого он…

Шляхтич мельком посмотрел на Веригину, та кивнула.

– Под давлением газ проникает сразу в кровь, смерть может наступить мгновенно, быстрее, чем от хлора, например, – пояснила она.

– Лодка опускалась на грунт. По причине неисправности механизма отделения всплывкамеры от лодки, ее не удалось задействовать сразу. Люди согнули ключи в дугу, но не могли освободиться… Лишь когда лодка подошла к отметке полтора километра, она вдруг сорвалась и полетела наверх. На поверхности лючные защелки сорвало, мичмана Черникова выстрелило вверх разницей давления, ударом о край люка ему раздробило череп. Потом плавкамера стала тонуть, ее захлестнуло волнами. – Евтухов вздохнул. Помешал ложечкой остывший чай, о котором совершенно забыл. – Люди боролись за жизнь в ледяной воде. Лишь через сорок минут к ним подошла плавбаза «Алексей Хлобыстов», а позже крейсер «Киров». Им оказали возможную помощь от переохлаждения, но они продолжали умирать. Как все подводники, просили перед смертью покурить… – Он помолчал. – Думаю, она так и останется на дне. При подъеме ее корпус может переломиться. А если не переломится, то транспортировать ее по Норвежскому, Баренцову и Белому морю, скорее всего, невозможно. Она создаст чрезмерный радиационный фон. Правды о том, что там произошло, мы не узнаем еще и потому, что вся лодка, как я думаю, превратилась в спекшуюся, сплавившуюся воедино болванку.

– Вы считаете, это обычная авария? – ровным голосом спросил Колупаев.

– Нет, я не считаю, что это обычный пожар. Я не считаю, что моряки допустили хоть какую-то ошибку и действовали неправильно. Я не считаю, что лодки должны тонуть, выгорев изнутри, будто груженые хлопком… Но осознать, что произошло, как я уже признался, мы не сможем.

Марево за окном стало чуть-чуть гуще. Кашин поднялся, протянул Евтухову руку.

– Спасибо. Вот только… Почему вы сказали про хлопок?

– Самые страшные пожары на флоте происходят с танкерами и с груженными хлопком сухогрузами. И то, и другое мы практически не научились гасить. Нефть – потому, что она… нефть. А хлопок, даже прессованный, содержит слишком много кислорода, даже пенно-фреоновые системы пожаротушения с ним не справляются. Он продолжает тлеть, пока не выгорит весь, разумеется, с кораблем вместе. И очень редко удается его выгрузить и выбросить за борт.

– А если затопить тот участок, где он горит? – спросил Патркацишвили.

Евтухов чуть усмехнулся.

– Тогда он разбухает, создает довольно плотную защиту от воды, а внутри продолжает тлеть. Вода при этом кипит в трюме, как в чайнике.

# 5. Североморск. 5 июня.

Город, который одним не слишком умным журналистом был как-то назван северным Севастополем, раскинулся перед Кашиным и Веригиной. На Севастополь он не был похож совершенно – другие дома и люди, другой климат и ландшафт, другое небо и море. А вытянутая почти строго с севера на юг узкая, всего в несколько километров долина, залитая водой, похожая на фиорд, никак не напоминала кружево Севастопольских бухт. Подводные лодки, и породистые, океанического плаванья корабли даже на взгляд Кашина отличались от каких-то не очень грозных южных кораблей. Впрочем, возможно, он ошибался, и на него производило впечатление именно обилие субмарин.

Вторую половину предыдущего дня он с Веригиной просидел в отделе кадров, перебирая личные дела капитана подлодки «Комсомолец» Евгения Вагина, вахтенного капитан-лейтенанта Верезгова и инженер-механика Юдина, того самого, который отдал приказ использовать дыхательные аппараты во всплывкамере, но не успел ими воспользоваться для своего спасения. Все они жили в этом городе, как и некоторые другие офицеры погибшего корабля, вместе с семьями, хотя теперь некоторые семьи отсюда уехали, чтобы не видеть лиц, не слышать соболезнований.

Личные дела были обычные, изложенные сухим, канцелярским языком, нетолстые. Такие папочки Кашин привык пролистывать за несколько минут, впитывая в себя данные по каждому из людей. Теперь же он перебирал их еще раз, потому что не знал, что делать дальше. С этого утра около него то и дело стал появляться некий человек в штатском, к которому все обращались, как к капитану 1-го ранга. Человек этот был чем-то похож на актера Леонова, вот только разговаривал жестко, не по-актерски.

Кашин понимал, что ему придется поговорить с этим каперангом, но еще не мог придумать, как заставить того быть менее официальным. Ира Веригина понимала ситуацию не хуже Кашина, но уже не могла читать личные дела, не хотела и не собиралась, судя по всему, брать на себя инициативу. Она просто сидела, поглядывала на город, на горы, на облака, низко нависшие над бухтой, и постукивала чистым пальцем со срезанным по-медицински под корень ногтем по столешнице. У нее это было признаком нетерпения. Наконец, Кашин не выдержал.

– Ира, пожалуйста, пожалей мои нервы, если уж своих не жаль.

– Мы просмотрели все, командир. Тут мы ничего не найдем.

– А где найдем?

– Если у кого-то из этих ребят, – Веригина кивнула на стопку личных дел, – и было в жизни что-то необычное, то это можно выяснить только разговоривая с теми, кто их хорошо знал.

Дверь в кабинетик, который им выделили для работы, открылась. Появился пресловутый каперанг в штатском, быстро посмотрел на Кашина, тут же уставился в пол, и проговорил, четко произнося каждое слово:

– Извините, товарищи, мне нужно заглянуть в тот шкафчик… – Он подошел к одному из железных шкафов, с блестящими поворотными ручками, раскрыл его ключем, постоял, выбирая, какую именно возню с бумагами изобразить.

Кашин понял, что ситуация созрела. Он поднялся, подошел к каперанку сзади, присел на край стола, за которым сидела Веригина.

– Вам же не нужно сюда заходить, верно?

– Что? – спросил каперанг.

– Я хочу сказать, что вы отчего-то нервничаете.

– Я? Совсем нет.

– Пожалуй, да, – кивнула Веригина.

Капитан мельком посмотрел на нее, тут же скроил на лице недовольство тем, что подчиненная вмешивается в разговор начальства, и уставился на Кашина.

– Я зашел… – Он замешкался. Врать ему было, пожалуй, так же неприятно, как Кашину выслушивать эту ложь. – Ну, зашел… Да, мне не нужно сюда заходить. Просто я думаю, что вы уже закончили свою работу, и хочу доложить начальству, что вы уже ушли.

– Мы уйдем с вами вместе, – мягко проговорил Кашин.

– Со мной? А я-то при чем тут? Или вы думаете, что я…

– Вы нам нужны не потому, что мы вас в чем-то заподозрили, – пояснила Веригина. Как и все в группе, она вмешивалась в любой разговор, особенно, если знала, что не ошибается, и ее помощь будет полезна для развития ситуации. – Вы просто проводите нас в семьи тех офицеров, дела которых мы тут смотрели.

– Зачем? – в упор спросил каперанг.

– Вы проводите нас для разговора с людьми, которые позволят нам составить личное, а не казенное понимание, кем были эти люди, – Кашин кивнул на стопочку личных дел. – Не обязательно в семьи, думаю, они-то как раз нам мало что расскажут. Лучше будет, если вы устроите нам встречу с теми, кто с ними служил, жил и отдыхал.

– Многие на кораблях, в походах… А если и находятся тут, то у нас идут плановые работы.

– Попробуйте найти тех, кто доступен.

– А если нет? – спросил каперанг.

– Если не поможете?

– Если они недоступны?

– Тогда, – спокойно ответил Кашин, – мы вынуждены будем поломать вам график работ, отыскать корабли, на которых служат указанные вами люди, и высадиться там, чтобы все-таки поговорить с ними. А если этого не получится, ответственность падет на вас.

– Хорошо, – согласился каперанг. – Я могу сказать, что все офицеры, и даже матросы К-278 – первоклассные специалисты и очень честные, преданные своему долгу люди. Этого достаточно?

– Нет, – спокойно отозвалась Веригина. – Потому что ваше слово не позволяет нам сделать никаких выводов… Кроме одного – вы нас не хотите видеть. – Она помолчала. – Но вам придется, пока наша работа не будет выполнена.

– Вы где служите? – спросил Кашин.

– В морской контразведке, – хмуро ответил каперанг.

– Тогда вы должны понять, мы ищем в этих людях что-то необычное. Что-то, выпадающее за границу обычного человеческого поведения.

– Тут вы ничего не найдете.

Кашин вздохнул, посмотрел на Веригину. Она кивнула и проговорила певуче, с едва слышным оканьем:

– Тогда мы потребуем, чтобы вас тут сменили на фигуру, более лояльную к нашей работе. Думаю, это для вас будет не очень хорошо.

Каперанг быстро посмотрел на девушку.

– У вас такие полномочия?

– У нас больше полномочий, чем вы можете себе вообразить, – подтвердил Кашин.

– А доказательства?

– Вы ведь контразведчик со стажем?.. У вас есть друзья, которые имеют выходы наверх. Поэтому вам не трудно будет официально запросить о нас, предположим… Да, скажем, самое высокое начальство, до которого вы сможете дотянуться. Если этого не хватит, придется привлечь кое-кого… повыше, например, из генштаба или соответствующих отделов ЦК.

– Я проверю, – почти с явной угрозой пообещал каперанг.

– Вот и отлично, а пока помогите нам. – Веригина улыбнулась, словно они разговаривали о том, какое мороженое она предпочитает. – Очень уж жалко терять время.

Каперанг вышел, через полчаса вернулся. Кашин тем временем пил чай и гадал, удалось ли ему уговорить несговорчивого мужика в штатском работать так, как им нужно.

Это была обычная проблема, и не только Российская. Спецслужбы не просто получали полномочия, но и возможности для их осуществления. Вот только конкретные исполнители сплошь и рядом не подозревали о всей полноте этих возможностей, а объяснять их детально было или глупо, или требовало расшифровки закрытой информации. Поэтому приходилось куда как часто работать на личных контактах, используя и разные формы принуждения, или даже не избегая легкого запугивания.

Смерив Кашина взглядом, в котором не было ни грана тепла и дружественности, каперанг уселся за один из столов напротив Веригиной, и положил руки перед собой.

– Что вас интересует?

– Вы послали запрос о нас?

– Люди работают. Думаю, в утру завтрашнего дня я буду знать о вас все, что хотел бы.

– Вы только сейчас послали эти запросы? – удивилась Веригина.

– Я стал наводить о вас справки, как только вы тут появились, – усмехнулся каперанг.

Кашин кивнул, все это было не так уж плохо. И означало одно, каперанг отказался от своей тактики тянуть время, а решил им пока помогать.

– Тогда все в порядке, – как ни в чем не бывало согласилась Веригина. Она поерзала на своем стуле, устраиваясь поудобнее, она всегда так делала перед долгим и тяжелым допросом. – Как вас зовут?

– Альберт Самойлович Рындин.

– Нас вы, без сомнения, знаете, – полуутвердительно отозвалась Веригина и еще раз посмотрела на Кашина, чтобы убедиться, что он отдает ей возможность продолжить разговор. – Альберт Самойлович, нас интересует нечто примечательное в людях, которые служили на подлодке.

– Я уже сказал, это был один из лучших экипажей флота… Нет, всех четырех наших флотов. – Он помолчал. – К-278 должна быть нашим лучшим кораблем просто по карьерным причинам. У нас есть традиция, что первый корабль серии позволяет выслужиться. Вот мы и укомплектовали экипаж…

– Это мы знаем. Но всегда есть что-то, что не укладывается в норму.

– Что? Наркотики, педофилия?.. – неожиданно Рындин сорвался. – Уверяю, я бы знал. – Он сжал кулаки, успокаиваясь. – Как вы думаете, почему я тут появился?

– Потому что вы курировали экипаж, – спокойно отозвался Кашин.

– Именно. Я знаю каждого из этих ребят. И всех их пропустил через очень мелкий фильтр. – Он расжал кулаки и почти спокойно договорил: – Я один из замов начальника отдела кадров Северного флота, и следить за людьми некоторых кораблей – моя служебная обязанность. И я уверен, измены Родине быть не могло.

– Еще раз, – заговорил Кашин. – Мы ищем не предателя, не изменника Родины. Мы ищем ситуацию, посредством которой кто-то мог использовать одного из офицеров или матросов К-278 для создания аварийной ситуации, скорее всего, без факта прямой вербовки.

– Как это – без вербовки?

– Вы выдвинули неплохие версии, – сказала Веригина. – И наркотики, и педофилия вполне подойдут для… Для начала нашей работы.

– Такого не было, – твердо отозвался Рындин. – Если только…

– Да? – Кашин не спускал с Рындина глаз. – Продолжайте, Альберт Самойлович.

– Некоторые из офицеров иногда… Они слушают радиостанции зарубежной локализации. – Он даже слегка покраснел от натуги. – Но после того, что мы услышали с трибуны этого… Съезда народных депутатов, я думаю, все голоса «оттуда» померкли.

– Думаю, «голоса» – не то, что мы ищем, – согласился Кашин. – Что еще приходит вам в голову?

– Иногда жена Юдина обзванивала своих подруг, выискивая мужа… Ну, когда он бывал на берегу. Но это же – мелочь.

– Это… – Веригина даже голову опустила, чтобы не выдать своего интереса, – может быть то, что нас заинтересует. Как с ней поговорить?

– Что?.. Да, это возможно. Пойду распоряжусь насчет машины.

Они подъехали к обычному трехэтажному, похожему на хрущевку дому через пять минут езды. Городок был так невелик, что Кашин уже представлял его в общих чертах, хотя тут были институты, заводы, множество административных зданий, казармы, а также вот такие офицерские многоквартирные жилища.

Они поднялись на второй этаж и подошли к обитой дермантином двери. Рындин набрал в легкие побольше воздуха и надавил на кнопку звонка. Через пол-минуты дверь раскрылась. Перед ними оказалась немолодая женщина, с круглым, слегка одутловатым лицом. Она без интереса посмотрела на пришедших.

– Это вы… Мне звонили, проходите. Я одна, дети… я услала их к соседке.

– Вас зовут Вера Степановна, – полуутвердительно проговорила Веригина еще в прихожей, топая за хозяйкой. Она узнала это из личного дела, которое еще разок просмотрела, пока Рындин ходил за машиной.

– Да, – согласилась женщина, и уселась на диван, стоящий перед низким журнальным столиком. На столике не было ничего, кроме трех полупустых пачек сигарет и полной окурков стеклянной пепельницы. – Это я. А вы хотите спросить меня о… Юдине?

Кашину не нравились женщины, которые называют своих мужей по фамилии, но выводы он решил пока не делать.

– Расскажите о себе для начала, пожалуйста, – попросила Веригина.

– Что рассказывать?.. – У Кашина сложилось впечатление, что эта женщина или пребывала в состоянии тяжелого бодуна, хотя алкоголем от нее не пахло, либо была в защитном и спасительном для нее положении, как это иногда определяли психологи, вялотекущего шока. – Я родилась на юге, у моря. Жена моряка – вот профессия, которую избирали все женщины, которых я видел с детства. И я знала, что выйду за моряка, только… Не знала, что он погибнет так быстро.

– Где вы познакомились? – спросила Веригина, даже не оборачиваясь на пришедших с ней Кашина и Рындина, она взяла разговор на себя.

– На пляже. Я увидел юношу, у него была свежая наколка. Я сказала, если у него такая нежная кожа, то ему не нужно делать наколку. А он ответил, что у них все сделали такую же, и он не мог отказаться. Так я узнала, что он учится в морском училище. Целый год мы переписывались, а потом он приехал и увез меня с собой. – Вера Степановна подняла голову. – И я ни разу не пожалела об этом.

– Так ли? – спросил Кашин. – Ходят слухи, что вы иногда по телефону разыскивали его.

– А, это… Он, – Вера Степановна с вызовом, хотя и не очень сфокусированно, посмотрела на Кашина, – был человек сильной воли. В начале нашей семейной жизни, я узнала, что он… Игрок. Не запойный, не такой, что проигрывает деньги, отложенные на отпуск, но все-таки пару раз ему случалось проигрываться довольно сильно.

Веригина бысро посмотрела на Кашина. Тот едва заметно кивнул. Да, игра могла быть прикрытием, или первопричиной, позволяющей вовлечь человека для исполнения каких угодно заданий.

– А сейчас… – Кашин тут же поправился: – Как в последнее время у капитана 3-го ранга Юдина было… с игрой?

– Никак, – ответила Вера Степановна. – Говорю это не потому, что я – жена героя, – она зло и горько усмехнулась. – А потому, что он действительно завязал. Ни долгов, ни серьезных проигрышей после него не осталось.

– Но ты же его искала? – грубовато спросил Рындин. – Иногда.

– Он, если хотите знать, как и все, заходил к своим приятелям. Играл в преферанс по-маленькой. Ну, почти по-маленькой. – Вера Степановка подняла голову. – Я проверяла его, прямо как Первый отдел. – Она снова горько усмехнулась. – Побаивалась, вдруг он не хочет мне говорить всей правды, или ходит не играть с мужиками под пиво, а к какой-нибудь проститутке… Нет, он не врал. Играл на копейки, трепался о службе с теми, кому мог бы многое рассказать, не опасаясь, что за это донос состряпают… Это как мужской клуб. Лучший отдых для тех… кто еще жив. Так что все у нас было хорошо. – Ее лицо окаменело. – И так уже не будет никогда.

– Они правда играли по-маленькой? – спросил Рындин, снова довольно грубо.

– Иногда по двадцать копеек за вист, но чаще меньше. Да я сама за него расплачивалась не раз. Так было спокойнее, а то бы он удумал, что я против… – Она вдруг начала плакать. Беззвучно, отвернувшись от всех к окну.

Кашин поднялся. Посмотрел на Веригину. Та, чуть задержав на спине Веры Степановны взгляд, кивнула и тоже поднялась. Потом спросила чуть суше, чем, наверное, хотела:

– С вами посидеть, пока вам не станет легче?

– Нет, – Юдина поднялась, вытерла невесть как появившимся в ее кулачке платком мокрые глаза, – спасибо. А легче еще нескоро станет. – Она даже попробовала улыбнуться. – Вам бы долго пришлось сидеть.

Они вышли из квартиры Юдиных слегка подавленные. Рындин воинственно повернулся к Кашину.

– Что скажете? Разве это преступление, перекинуться в свободное время с ребятами в преф под пиво?

– Разумеется, нет. Если это самый большой грех капитана 3-го ранга Юдина, тогда он – молодец.

– Конечно, – стал успокаиваться Рындин. – Играл по молодости чрезмерно, но взял себя в руки… Это хорошо, это правильно.

– Вы все-таки проверьте под свою ответственность, с кем он играл, и действительно ли у него не было долгов.

– Могу проверить, – согласился Рындин, – это не сложно.

– А мы? – спросила Веригина у Кашина.

– А мы, Ирочка, попробуем искать дальше, – вздохнул Кашин.

# 6. Североморск. 6 июня.

Кашин, Веригина, Шляхтич и Стекольников ехали в общежитие флотских мичманов на машине, которую им устроил Рындин. Поселок мичманов находился на одной из дорог, отходящих от Североморска к морю, как тут говорили, то есть, к выходу из залива, на север. Этот неназываемый, и может быть, действительно безымянный поселок, всем морякам с главной базы Северного флота служил признаком скорого отдыха после тяжелой многомесячной работы в походах. Для возвращающихся кораблей этот мрачный, скалистый, изрезанный складками берег свидетельствовал о доме и спокойствии. Тем, кто уходил в море, он отдавал последнее прощание своими автоматическими маяками.

Песня, которая лилась из динамика, установленного на приборной доске, была в меру мужественная, не очень мелодичная, но почтенная по возрасту – Кашину казалось, он ее слышал мальчишкой, только не мог вспомнить, где и когда именно. В песне пелось про полуостров Рыбачий, родимую землю, подлодки и, конечно, про любовь.

Не выдержав следующую песню, Кашин попросил водителя выключить радио, что тот, немного погримасничав, и сделал. Этот водитель, судя по всему, как огня боялся вчера Рындина, но Кашин с его людьми был для этого молоденького матросика в черной пилотке фактором со строны, и он делал вид, что ничего не боится. Кроме того, матросы, как правило, исполняющие действительно сложные, требующие технической подготовки обязанности, всегда, еще с дореволюционных времен, если верить книгам, были ребятами с гонором.

Дорога петляла, иногда уходила в сторону от узкого залива, иногда шла чуть не по самому его краю. Молчание своих ребят Кашин объяснил по-своему – им не нравилось то, что они тут делали, и он знал, что еще больше им может не понравиться то, чем им предстояло заняться в скором времени.

Эти соображения вдруг поддержала Веригина. Она, рассматривая проносящиеся сбоку, абсолютно невыразительные скалы, спросила:

– Командир, а куда ты услал Томаса с Колупаевым?

– Томас и Виктор Савельевич отправились проверять то, что нам рассказала вчера жена капитана 3-го ранга.

Веригина слегка набычилась.

– Ты не поверил этой женщине?

– Поверил, но… – Кашин помолчал, ему не хотелось быть слишком откровенным, но на этом, предварительном этапе расследования другого выхода, кроме полной открытости, не было. – Я не знаю, где и что нам искать. Поэтому, пусть-ка они проверят ее слова.

– Ну, Колупаев, опытный, я понимаю, – сказал вдруг Шляхтич. – Но зачем ты услал с ним Томаса?

Кашин оглянулся на мрачноватого с утра эксперта по парапсихическим эффектам и с внезапной даже для себя улыбкой ответил:

– А он бы в машину не влез, если бы мы его с собой взяли.

Шляхтич остался спокойным, но Ира со Стекольниковым тоже хмыкнули. Обстановка разрядилась. И сразу же Кашин почти физически почувствовал, как шофер навострил ушки, чтобы потом было что рассказать и Рындину, от которого он явно получил какие-то распоряжения, и в казарме вечером. Но это было неизбежно.

Вообще-то, разместили команду Кашина неплохо. В приличной по местным меркам гостиннице, где даже имелся душ с горячей водой, и где комната приходилась на троих. Вот только они попали в разные комнаты, а потому предварительного совещания провести не смогли. Впрочем, еще рано было совещаться, говорить по-просту было не о чем.

Они попетляли среди скальных обрывов вверх справа, и вниз слева, а потом вдруг выскочили в небольшую долинку, врезающуюся в залив широкой, почти ровной полосой километра в полтора. По ней разместились не слишком ухоженные и опрятные строения, хотя поставлены они были ровно, словно палатки в образцовом лагере туристов. И опять Кашин заметил, что ему не хватает зелени между этими домами, пусть не деревьев, так хотя бы травы.

Кашин вздохнул, полез во внутренний карман, достал список мичманов и лейтенантов, служивших на «Комсомольце», протянул его шоферу.

– Где можно раздобыть точные адреса этих вот ребят.

Шофер, не взял бумагу в руки, лишь покосившись на нее, мельком ответил:

– В городской комендатуре.

– Вот и займись.

Шофер еще раз сделал полустрадальческое-полураздраженное лицо, но подчинился. Умеешь строить начальству свои «физиономии», умей и отвечать, когда тебе за это гоняют – закон военной службы. Тем более, что он явно не перетруждался на этой холеной штабной машине, по сравнению с другими-то служивыми.

Они подъехали к зданию, которое Кашин и без всяких опознавательных знаков мог бы распознать как комендатуру. Шофер взял листок с панели, куда его положил Кашин, и вылез из машины. Шляхтич ему вслед сказал, не повышая голос:

– И быстро. Узнаю, что сачкуешь, доложу Рындину.

Кашин снова усмехнулся. У него неожиданно стало подниматься настроение. Вот интересно, почему никогда не служивший по причине слишком обильного опыта психбольниц Шляхтич так здорово понимает армейскую или матросскую жизнь? Может, больница не только лечит, но и, в определенном смысле, учит?

Матросик вернулся быстро. Против каждой из фамилии в списке стояли какие-то цифры и имена.

– Что это? – спросила Веригина.

– Я на всякий случай записал номера комнат, где они живут, имена жен… И имена комендантов.

– Молоток, – невыразительно похвалил Шляхтич. – Служи дальше, и может быть, увидишь много интересного.

Это значило, что при желании группа Кашина может оставить этого паренька за собой на время командировки… Нет, подумал вдруг Кашин, не увидит этот парень ничего, не будет тут интересного, все произойдет – если произойдет – в другом месте. В этих военных городках, где все, без сомнения, друг друга знают, им нужно отыскать не группу злоумышленников, а лишь ниточку… Хотя бы ниточку.

Общежитие оказалось грязным, холодным, с голыми стенами и неприятными запахами. Из гулкой, огромной, как бальный зал, общей кухни, доносились понятные звуки, там кто-то стирал в жестяном тазу, напевая.

Комнату лейтенанта Махоты нашли сразу, она оказалась запертой. Повздыхав, Стекольников подошел к соседней двери и постучал. Выглянула девчонка лет пятнадцати, увидев в коридоре незнакомых людей, она чуть было не захлопнула дверь, но пересилила себя, раскрыла ее пошире и спросила:

– И что вам тут нужно?

– С женой лейтенанта, вашего соседа, хотелось бы поговорить, – отозвался Шляхтич.

– Так они же все уехали. Как получили деньги после аварии, так сразу куда-то и уехали, с детьми.

Поговорив с девчонкой о том, какими соседями была семья лейтенанта, и убедившись, что «жену свою он очень любит, просто надышится на нее не мог», что никаких «глупых занятий, вроде выпивок, тут не заводилось», они отправились дальше.

Еще в одном общежитии для семейных мичманов повторилась та же история. У Кашина возникло ощущение, что ничего, кроме службы мужей тут не держало этих женщин, которые при первой же возможности, едва получив компенсации за погибших, отправились оплакивать их куда-то еще. Представив себе, во что может вылиться это расследование – в бесконечные поездки по стране, разговоры без конца, слезы и упреки, которые придется выслушивать от только что овдовевших женщин, Кашин почувствовал решимость разобрать как можно больше проблем тут, на севере. И распределил роли, кому с кем разговаривать.

Это был нелегкий труд. Женщины и дети тут жили в откровенной скудости, с частыми отключениями тепла и электричества, покупая продукты втридорога, от чего частенько не хватало даже на отпуск или проживание где-нибудь еще, где было теплее. И выплескивали они накопившуюся за неудачную жизнь злобу на всех, кто выглядел более благополучным или как бы начальником.

К обеду, так ничего толком и не выяснив, все четверо собрались у машины, греясь на неожиданно проглянувшем солнышке. Машина стояла в полусотне метров, так что шофер не мог их услышать. Кашин спросил:

– Впечатления?

– Ужасные, – признался Стекольников. – Эти люди… Они заслуживают лучшего.

– Дальше, – попросил Кашин и посмотрел на Веригину.

– По-моему, кроме коммунальных дрязг, тут ничего не происходит. Я имею в виду пробемы… нашего профиля.

– А ты что скажешь?

– Я заметил, что все эти женщины как-то очень подозрительны, – Шляхтич оставался спокойным, как всегда, но смотрел на море, а не на окрестные дома. – И неважно относятся друг к другу. Да, пожалуй еще… Ревнуют чрезмерно.

– Что? – спросила Веригина. – Чтобы ревновать – нужны какие-то отношения, может быть, адюльтер, а здесь…

– Кто тут приехал из Москвы теребить моих мальчиков, – раздался резковатый, простуженный, но несомненно женский голос. И из-за угла соседнего общежития выступила женщина, на которую стоило бы посмотреть, даже не будучи любителем жанровой живописи.

Едва за сорок, под сотню килограммов, но не толстая, а скорее пухлая и сильная, с копной темно-фиолетовых от неправильной окраски волос, в широкой и не в меру короткой – выше колена – армейской юбке цвета хаки, в застиранной гимнастерке старого образца, с воротником стоечкой, который по причине мощных плеч оставался расстегнутым, и демонстрировал треугольник тельняшки. Кашин не удивился бы, если бы узнал, что на ляжке этой красавицы или на ее предплечьях сплошным «вернисажем» нанесены татуировки.

– С кем имею честь? – Кашин и не заметил, как сделал три шага вперед, словно собирался защищать своих людей от этой буйволихи.

– Комендант этого вот гадючника. А ты кто будешь?

Кашин достал свое удостоверение. Комендантша внимательно прочитала его, хмыкнула, с явным неодобрением осматрев не очень представительного Кашина.

– А эти?

– Мои подчиненные.

– Подчиненные?

Она чуть не добавила – у тебя-то? Но ничего не добавила. Просто внимательно посмотрела на Веригину, изобразила губами что-то вроде неодобрения, мельком мазнула взглядом Стекольникова, и очень строго, все больше хмурясь рассматривала Шляхтича. Да, подумал Кашин, зря я, кажется, Томаса не взял. У нас бы сразу шансы возросли.

– Вы что-то хотите нам сказать?

– Не знаю, стоит ли? – ответила комендантша. Перевела взгляд на Кашина. Потом решилась. – Отойдем-ка.

– Нет, – Кашин покачал головой. – Ребята должны все слышать.

– Как хочешь. – Богатырша еще раз покосилась с сомнением на Веригину, потом выпалила: – Эти остальные, про которых вы тут расспрашивали, еще ничего.

Кашин протянул ей список, с которым приехал в поселок.

– А эти?

– Ах эти… – кивнула комендантша, мельком прочитав его в далеко отставленной руке. – Я и говорю – ничего. Ну, бывает, на танцульках с кем-то скорешатся, и ночь спят невесть где… Но этот Слесарев! – Она подняла глаза вверх. – Он просто… Казанова. И даже не сам по себе, а из-за дамочек… Которые совсем уж заскучают без мужей в море, к нему спешили. Представляешь, бывало, у его дверей сталкивались.

– И что? – холодновато, без проблесков любопытства спросил Шляхтич.

– А ничего. Его вообще у нас стали уже как с год за общественного мужа держать.

– Общественного? – спросил Стекольников.

– Есть такая хулиганская новелла, кажется, у Бернарда Шоу, – подсказала начитанная Веригина.

– Какая там новелла? – нахмурилась комендантша. – Просто, как мужа нет, так, по нашему, среди матросок говорят, нужно идти в профсоюз. Тут, конечно, армия, профсоюза нет, но прозвище имеется.

– И не только прозвище, – отозвался Кашин.

– Ага, не только. – Коментантша посмотрела на море, вдруг засомневавшись, а не зря ли она явилась к этим людям, не зря ли решила им все выложить. Но долго сомневаться в своих поступках она не привыкла. Поэтому улыбнулась, показав два золотых и три стальных зуба, при том, что остальные были желтыми, прокуренными и очень острыми на вид. – Я девок отговаривала, мол, не дело это – пацана сбивать. Нет, не понимают. По нему, когда он погиб, знаешь сколько слез пролилось… Иные по мужьям так не убиваются, как эти… по своему полюбовнику рыдали. Прямо рыдали!

– Конфликтов между женщинами, говорите, не было? – спросила Веригина.

– То-то и оно, что ни разу. Даже если кто и хотел парня только под себя подмять, он как-то это утихомиривал. – Она подумала. – Ну, иногда, конечно, обзывали друг друга… Но не очень. Ведь про многих у нас тут можно разное рассказать-то, когда муж вернется… В общем, по-серьезному обиды никто никому старался не делать. А то уж очень просто отомстить. – Она посмотрела на Веригину, словно сомневалась, что та ее вполне понимает. – Да и сам парень… Как-то одна стерва его допекла, так он ее отшил. Представляешь, малой, только из училища, а уже умеет.

– Если он такой мастер, как вы говорите, ему ничего не оставалось, как и этому научиться, – ровно сказал Шляхтич.

– Вот, правильно, – согласилась комендантша. – И после этого, все стали тихонькие, словно овечки. Ну, иногда только кто-нибудь покричит… А так, вообще, – благодать.

– Мужики на него зла не держали? – спросил Стекольников.

– Так они же ничего наверняка не знают. Только предполагают, а то бы, конечно… Но это – другое дело. – Комендантша снова показала в улыбке свои замечательные зубы. – А есть и такие, кто ему еще и благодарен был.

– Он что же, редко в море ходил? – спросила Веригина.

– Почему редко? Как все. В последнее время даже чаще, чем многие… – Комендантша похмурилась. – Но понимаешь, ни про кого такого не рассказывали. А про него – сплошная романтика.

– Так, понятно, – кивнул Кашин. – Других странностей, кроме того, что женщины завели себе «общественного мужа», не замечали? Например, никто тут у вас гаданьем не занимается? Столоверчение какое-нибудь не пробует?

– Столо… Вот как ты последний раз сказал – не бывает. А гадание… – Комендантша ласково улыбнулась. – Никто, кроме меня. Если кому-то надо, то все идут ко мне.

– И если бы у вас появился конкурент по этой части, вы бы знали? – спросила Веригина, которая откровенно стала уставать от этого разговора.

– Эк сказала – конкурент! Да разве ж я потерплю тут конкуренцию?

Поблагодарив комендантшу от души, причем, искренне, Кашин велел своим ребятам забираться в машину и катить в Североморск. Что они и проделали.

Проехав с десяток минут в полном молчании, Кашин понял, что не прокомментировать последнюю встречу нельзя. Он повернулся к заднему сиденью, где сидели, поджавшись, три остальных пассажира, и спросил:

– Хороша?

Неожиданно ему ответил шофер.

– Тетя Таня? Это же… – Он опять изобразил на лице что-то насмешливо-восхищенное и вместе с тем почтительное. – Она тут с детства, всех знает… Жила раньше в Североморске. Так ее решили сюда переселить, чтобы к ней паломничества не было. Куда там… Некоторые водилы даже удивлялись, если ехали в эту сторону, и из города никого попутных не было. К ней же не только жены всякие ездят, но и мужики, если у них какие нелады по семейственности.

– Да она и не очень пожилая, как же такую силу набрала? – спросил Шляхтич.

– Она только на вид такая,– ответил шофер, – простая. А на самом деле, прям адмирал в своем деле.

Уже в гостиннице, за ужином, выслушав доклад Колупаева, что, скорее всего, жена Юдина сказал правду, что капитан 3-го ранга уже несколько лет ни в чем хуже, чем в игре «по-маленькой», не замечен, Веригина вдруг спросила Кашина:

– И что мы имеем? Одного игрока, который успешно боролся со своей страстью, и одного распутника, который ни с чем бороться не собирался… Все?

Кашин посмотрел на нее, и ничего не ответил. А вот Патркацишвили, уписывая за обе щеки вторую порцию риса с тушенкой, бодро отозвался:

– Зачем так? Будем дальше искать. Я вот думаю, командир, нужно в Грузию съездить, родню Бухникашвили расспросить.

– Обоснуй, – попросил Шляхтич.

– Э-э, парня, который за три минуты до пожара сообщил, что все в порядке, обязательно следует проверить. Но вам они не скажут, вы грузинского языка не знаете. Мне – скажут. Значит, нужно ехать.

Кашин вздохнул.

– Пожалуй. Только, провернем это быстро. А вы, – он повернулся к остальным, – поработайте пока тут. – Он подумал. – И вот что… Чтобы не возбуждать ненужных эмоций, Виктор Савельевич, ты отправляйся в Рыбачий с Веригиной. А Шляхтич и Стекольников пусть по Североморску побродят.

– Меняешь проверяющих? – спросил Колупаев. – Правильно, от этого глаз свежее.

– А мы с тобой, командир, в Грузию поедем? – спросил Томас. И расхохотался. – Вот это да! Прямо не верится.

# 7. Тбилиси. 8 июня.

Лететь в Тбилиси пришлось с пересадкой в Москве. Кашину очень хотелось забежать домой, у него там где-то на дальних полках завалялся самоучитель грузинского, и ему хотелось все же попробовать выучить эти странные буквы, чтобы связать их с фонетикой, разумеется, с помощью Томаса, хотя бы приблизительно, да и вещички следовало бы сменить, стирать в командировках он толком не научился, привозил бельишко с собой и уже отстирывался дома… Но возник очень удобный рейс, и они на него без труда взяли билеты. Так и получилось, что пересадка эта заняла всего-то часа три, для домашних дел и занятий мало, хотя, для ожидания вылета, куда как скучно.

В самолете, когда они с Томасом уже решили было подремать, минут через сорок после взлета, к ним подошла стюардесса, и приволокла записку от штурмана. Там было: «Просьба сообщить подполковнику Кашину, что в пункте назначения ему следует связаться с капитаном Долбановым Самуилом Вартановичем». Почерк был неровный, Кашин даже подумал, что штурман их самолета писал в раздражении, не привык он, штатский штурман, чтобы пассажиры вот так, через него получали какие-либо депеши.

Летели долго. Томас радовался, как всегда радуются грузины – открыто, шумно, со смехом. Они вообще живут с удовольствием, думал Кашин, хотя прежде ему казалось, что он знает своего сотрудника как облупленного, мы же, славяне, все больше склонны к минору, решил он, и наконец задремал.

А в аэропорту Тбилиси, типовом, жарком и обыденном, как показалось Кашину, стало не до необязательных мыслей. Не успели они получить сумки, которые по неосторожности сдали перед вылетом, хотя с их-то корочками можно было любой багаж протащить на посадочные места, и не томиться, ожидая, пока разгрузят тележку с остальной поклажей, как по радио объявили, что Кашина и Патркацишвили ждут у радиопункта.

У внешней стены аэропорта, между выходами, разнесенных по разные стороны фасада, стояла небольшая выгородка, в которой неспешно, как рыбки в аквариуме, перемещались три девушки в летной форме, а перед выгородкой стояла мрачная фигура в штатском. Кашин даже притормозил немного, когда увидел этого человека. Темный, словно только что загорал на черноморских пляжах, обросший настолько, что даже в своем полуштатском отделе Кашин попросил бы его постричься, и в таком мешковатом пиджаке, что под ним можно было спрятать базуку.

Он представился, и даже Томас, очень дружелюбный с земляками, слегка насторожился. Их отвели к машине, но Томас успел бросить Кашину сложный взгляд, мол, у нас, оказывается, и так бывает.

Поехали не по шоссе, а между домами с незнакомой Кашину архитектурой, с вынесенными на фасад длинными, вдоль всего второго этажа балконами. Под ними на первом этаже оказывалось подобие галерейки, или длинной веранды, на которой, кажется, и кипела жизнь всех семейств, которые в этих домах обитали. И еще Кашин заметил, что семьи были, как правило многочисленными и сложными по возрасту. Тут были и старики со старухами, и дети всех мыслимых возрастов, от грудничков до вполне оформившихся юношей и девушек. Это была жизнь устоявшаяся и совершенно незнакомая.

В машине, стареньком «Москвиче-412», капитан Долбанов стал спокойнее, и решил не терять времени. Повернулся со своего водительского сиденья, и не гляда на дорогу, стал рассказывать:

– Нашли мы вашего Бухникашвили Альберта Вагизовича. Девятнадцати лет, проживающего, однако, не в Тбилиси, а неподалеку. – Долбанову приходилось закладывать нехилые виражи, потому что даже по сравнительно ровной местности тут было сложно проложить прямую дорогу, очень уж странной была эта земля, с камнями, словно бы всплывшими из грунта, и обнаженная иногда такими изломами слоистого камня, что их было проще объехать, чем сравнять. – Прописан он у своей бабки, в Тбилиси, это верно, но до службы во флоте жил в Рустави.

Рустави Кашин знал еще по делу «Тбилиских колдунов», как это расследование двенадцатилетней давности тогда же и было названо. Это был совсем немаленький город, богатый, изрядно устроенный, промышленный центр Грузии, переполненный разными заводами и общежитиями ребят чуть не со всего Союза, которые на этих заводах работали. Стоял он по течению Куры ниже Тбилиси, через него проходило неплохое шоссе в сторону Азербайджана, и был он с одной стороны обставлен невысокими горами, впрочем, круто спускающимися к этому самому шоссе. С другой стороны, в хорошие дни, когда заводы не задымляли воздух, километрах в тридцати была видна другая сторона долины, которую, как считали местные, пробила Кура за все миллионы лет своего течения. На самую высокую из близких гору тянулся, как и в Тбилиси, фуникулер, но Кашин не помнил, чтобы он работал. Зато там же, на этой верхушке была устроена гостинница, куда, причудливо извиваясь, вела дорога. На эту гору, впрочем, Кашин и прежде не поднимался, и теперь, полагал, у них не будет времени съездить.

В самом городе они оказались неожиданно, подъехали, должно быть, со стороны заводов, которые начались нескончаемыми стенами из бетонных плит, а потом вдруг сменились строениями уже напоминающими подмосковные дачи, а потом пошел и сам город – тенистый, спокойный по вечернему времени, с широкими тротуарами, малым количеством машин и невероятным числом разных забегаловок, столовых, кафешек и винных погребков.

– А что важного вы узнали? – спросил Томас по-русски, из уважения к Кашину.

– Семья его живет здесь, как я сказал. И мы пробили по нашей картотеке… Его старший брат, Василий, оказывается, дважды судим, проходил по делу еще пять раз, но либо сумел вывернуться, либо… В общем, пока мы не доказали его участия. А жаль, давно пора его в третий раз сажать.

– Что за преступления? – спросил Кашин.

– Тяжелые, – отозвался Долбанов, – бомбят подпольных цеховиков. Дважды в делах, в которых Василий Бухникашвили был замешан, возникал труп. А сколько было членовредительства, вымогательств, и какие суммы там гуляют – этого вам не скажет даже следователь.

Теперь Кашин стал понимать, почему к ним пристегнули этого капитана милиции.

– Как характеризовался Альберт Бухникашвили?

– В том-то и дело, что положительно, – Долбанов опять почти не смотрел на дорогу, повернувшись к обоими сидящими на задних сиденьях пассажирам, едва не сворачивая себе голову. – Учился неплохо, потом закончил училище при наших заводах.

– Поэтому, наверное, и был старшим мотористом, – прогудел Томас, обращаясь к Кашину, – все же со средним техническим парень.

– К бабке его прописали уже перед армией, она-то с гонором, как говорят.

– Вы что же, успели к ней наведаться? – спросил Кашин.

– Нет, дома не застал, поехал встречать вас в аэропорт, ждать не мог, – Долбанов словно бы оправдывался. – Потолковал только с соседками, на лавочке.

– Значит, не хотела, чтобы внук с ней жил, да? – продолжил разговор Томас.

– Не одобряла она, что старший внук уголовник. Гордая, из нашей старой интеллигенции, вот дочь и поругивает. Но все же согласилась на младшего внука, стара уже, если в квартире никого не останется, площадь государству отойдет.

Это было обычно, даже обыденно. Люди получали государственную квартиру, и проблемой семьи становилось не потерять ее, все время в ней должен был кто-нибудь прописан. Так бабушка нашла себе внука, который показался ей достойным наследства. Что же, решил Кашин про себя, это тоже свидетельствует о матросе Бухникашвили положительно.

– Все, приехали, – объявил капитан неожиданно, и машина остановилась перед невзрачным четырехэтажным зданием. – Проживете ночь тут, лучше мы ничего пока не нашли. Пойдемте, помогу вам устроиться.

Прихватив вещи, Кашин с Томасом вышли, поднялись по широким, каким-то очень провинциальным ступеням, и вступили в прохладный холл. За окошком, как водится, сидела администратор. Здание оказалось заводским общежитием, прибывшим выделили комнату на четыре койки, но жить в ней они могли вдвоем. Вот только душ и туалет находились в коридоре. Администраторша с некоторой торопливостью объясняла с явным грузинским выговором:

– Нам поздно сообщили, товарищи, что вы приедете. Мы бы для вас могли и квартиру забронировать, у нас же на четвертом этаже трехкомнатные есть, там душ и туалет городские.

– Что толку, – улыбнулся Томас, – воду… – дальше у него полилась такая странная, безударная грузинская речь, что Кашин только головой повертел.

Администраторша ответила, потом стала что-то сердито выговаривать какой-то женщине в неопрятном халате с мокрой тряпкой в руках.

– Воду включают вечером на четыре часа и утром на два часа, – сообщил Томас. – Обычное дело.

В комнате они расположились быстро, все же вещи были с собой, всего-то двенадцать часов назад они укладывали их в Мурманской гостиннице.

– Что намерены делать? – спросил Долбанов.

– Значит так, – стал выстраивать план действий Кашин. – Сегодня, пожалуй, завезите нас к семье Бухникашвили. А завтра с утра, может быть, встретимся с тбилисской бабушкой. Во второй половине дня нам нужно встретиться с его братом, и если условитесь о встрече с кем-нибудь из его ближайших друзей, это тоже будет неплохо. К завтрашней ночи, если все получится, мы улетим.

– Что? Уже? – Томас слегка распереживался.

Он-то хотел, вероятно, наведаться к своей сестре, повидать племянников, может быть, даже побродить по знакомым с детства улочкам… Но Кашин знал, чувствовал, что следует торопиться.

– Ладно, раз так… Командир, может, я на вечернем автобусе прокинусь в город?

Конечно, он имел в виде Тбилиси. Кашину и самому хотелось бы хоть немного передохнуть, но… Это было расследование, а не экскурсия. И он только посмотрел на Томаса, тот сразу все понял.

После душа стало полегче, после холодного по местным меркам Мурманска, они в этой довольно влажной и горячей атмосфере изрядно потели.

Семью Бухникашвили застали почти в полном составе, только старшего брата и не хватало. Суховатый, сдержанный отец, мягкая по характеру, но как и супруг суховатая в обращении с чужаками мать, девочка с косичками, которые выгорели на солнце, и племянник, как понял Кашин, сын сестры матери, подросток, который учился в том же училище при заводе, который закончил и Альберт. Что поделаешь, решил Кашин, Кавказ, тут племянники – не меньше родственники, чем родные дети.

Посидели некоторое время не втягиваясь в разговор о деле, Томас почти беззаботно говорил что-то, чтобы растопить настороженность. Мать вдруг запалакала – молча, как и сидела, даже не подняла руку, чтобы вытереть слезы. Отец сурово взглянул на нее.

– Я что, я сейчас… – заговорила она, с трудом подбирая русские слова. – И ведь какую страшную смерть принял мой сынок.

– Мы не думаем, – сказал Кашин, принимая на себя разговор, – что Альберт в чем-то виноват. Это я прошу вас понять сразу.

– Я сказал, – чуть виновато и тихо проговорил Томас. – И про его доклад на мостик перед возгоранием тоже сказал.

– Вы должны только кое-что прояснить. Первое, не было ли у матроса Бухникашвили… У Альберта увлечения всякой магией, спиритизмом или йогой какой-нибудь?

– Он был очень трезвым мальчиком, – нехотя проговорил отец. – Очень. Любил машины разные, из него вышел бы отличный инженер со временем… Которого у него не оказалось.

Он говорил по-русски правильно, видимо, привык на заводе, где работало много русских, к такой вот четкой, едва ли не дикторской речи.

– И второе, мог он, пытаясь покрыть кого-нибудь из своих сослуживцев, доложить командиру, что все в порядке, хотя… кое-что в отсеке было уже не совсем в порядке.

– Нет, никогда. – Отец даже удивился этому вопросу. – Он был на редкость честным.

Он достал из кармана измятой инженерной робы из легкой брезентухи, пачку «Беломора». Закуривал сложно, у него подрагивали руки со спичкой.

– Я всегда воспитывал своих детей с понятием чести, без этого человеком… стать невозможно.

Он закашлялся и отвернулся.

– Тогда другой вопрос, – Кашину и самому не хотелось об этом спрашивать, но приходилось. – Что же произошло с вашим старшим сыном?

– Он попал в дурную компанию, – отозвалась мать. Она уже не плакала, но девочка с косичками прижалась к ней, словно бы своих тельцем защищала от всех сложностей мира.

– Я стыжусь этого, – заговорил отец, с ненавистью растоптав папиросу в пепельнице. – И каждый подтвердит, никогда, ни единой копейки от Василия не взял. И им, – он кивнул на девочку и на юношу, который маячил в дверях, – запретил что-либо брать у него. Как бы им трудно не приходилось.

– Значит честные? – спросил для верности Долбанов, и довольно грубо усмехнулся.

Отец опустил голову. Теперь, подумал Кашин, ничего выяснить не получится.

Так и вышло, последующий тяжелый, гнетущий разговор не прояснил ничего. Все на этой формуле и закончилось – трезвый и честный. Когда они вышли и усаживались в «Москвиченок» Долбанова, Кашин подумал было сделать ему выговор за то, что он прерывает беседу, но не стал. Если этот человек не поможет, все-равно деталей, окраски здешних отношений они не выяснят, или затратят чрезмерно много времени, потому что выяснять придется очень сложными путями… Пусть уж считает, что его помощь необходима.

На следующее утро капитан Долбанов появился в их комнате в семь часов с минутами. Дверь под нажимом его кулаков затрещала в петлях, и стало ясно, что у него что-то имеется. Объяснять ситуацию он принялся сразу, едва переступил порог, даже не поздоровавшись.

– Докладываю… Вчера, довольно поздно, мне удалось поговорить кое с кем, кто встретился с его братом. Василий согласился поговорить. В небольшой пивнушке, сразу за дамбой, как ехать от города.

– Когда? – спросил Томас.

– Сегодня в девять. Я подумал, что вам нужно привести себя в порядок и успеть, а еще лучше, явиться туда пораньше.

– Вы что же, их опасаетесь?

– Нет, просто хочу выявить те лица, которых его брат пошлет на разведку. Без этого он вряд ли захочет с «мусорами» встречаться, – Долбанов усмехнулся.

Встреча, однако, получилась не так, как говорил капитан. Они посидели в пивнушке, заказали себе с Томасом пива, хотя пить с утра не хотелось. Томас, впрочем, выпил под завтрак, который заказал, исходя из скудного меню забегаловки. Хащ, как объяснил Томас, это легкие животных в густой подливе, есть его полагалось, наломав в тарелку хлеба, чтобы собрать соус.

– Лучшее средство от похмелья, – оповестил и Долбанов, который попросил себе только кофе. Видимо, он работал ночью, устраивая эту встречу, лег поздно, возможно, спал всего-то пару часов, и потому пожаловался, что у него «кипит в желудке». Выглядел он, конечно, не очень, под глазами круги, нос заострился, и даже подбородок как-то набряк. – Это же утренняя забегаловка, алкаши ее уважают, и другого меню, как для них, тут не водится.

Потом появился совсем молоденький паренек, почти мальчик, он осмотрелся, взял кулечек лущенных грецких орехов, ожидая, пока начальство позавтракает, и жестом пригласил всю компанию за собой. Он отвел их, предложив машину не брать, в рощицу к Куре. Шагать пришлось довольно далеко, от домов вела тропинка, проехать по ней было невозможно, пока приходилось на все соглашаться.

Оказались в рощине, на небольшой полянке, испещренной пятнами от костров, мусора тоже было достаточно. Кура текла рядом, чуть выше по течению и значительно ниже по этому берегу из воды торчали бетонные плиты. Они должны были не пускать реку во время половодья на тот луг, который они только что отшагали. Потом появилась машина, избитая «Волга» с тбилиским номером. Долбанов сразу подобрался, стал откровенно ее рассматривать, пробуя увидеть и водителя, и тех, кто сидел на задней сиденье.

Паренек, который их привел сюда, тут же залез на переднее сиденье, ограничивая этот обзор. Машина постояла, потом задняя левая дверца ее открылась и вылез парень, бледный, худой, но мускулистый и жесткий до такой степени, что Кашину и подсказывать не нужно было, что это Василий. Он дошел до ожидающей его троицы и спросил:

– Начальники, хотели поговорить?

– Вы дружили с братом? – спросил Кашин.

– Нет, семейство меня не признает, – в этих слова прозвучала неожиданная для грузина горечь. Обычно они говорят безэмоционально, или с такими интонациями, что Кашин подлинных чувств в словах почти не улавливал.

– Меня интересует, – заговорил Томас довольно напористо, – вы же все-равно с Альбертом встречались. Чем он увлекался, что поделывал в свободное время?

– С машинами в гараже возился. Иногда ходил со мной на футбол. – Василий вздохнул. – Я тоже в молодости играл, и через это… А, неважно.

– Играл он здорово, – проговорил Долбанов сзади, – даже входил в запас «Динамо». Но слава вскружила голову, вот и попал на удочку… к нехорошим ребятам.

– Не так, – буркнул Василий, но больше ничего не добавил. Это касалось только его, выкладывать свои жизненные обстоятельства он не собирался.

– Говорят, Альберт был очень честным, – полуутвердительно проговорил Кашин.

– Ему бы я не только свой кошелек, даже ключ от сейфа доверил, – отозвался Василий. – Второго такого не видел. И теперь, – он вздохнул, – не увижу.

– Он признавал отцовский авторитет? – спросил Долбанов.

– Еще как! Он запретил Альту, – видимо, это была домашнее, полудетское прозвище Альберта, – брать у меня деньги, так я… Приходилось маскировать любые траты, чтобы он хоть иногда со мной знался. Даже за билеты на стадион он сам платил. – Василий вздохнул. – Хотя, что мне деньги?.. Если даже брата угостить не мог.

Ага, значит, отец именно так наказал его, вора с двумя отсидками, и явно устремленного на третью, подумал Кашин.

– Он рассказывал тебе о ком-нибудь из ребят, с которыми на флоте подружился? Может, называл фамилии? – спросил Томас.

– Этого вы от меня не дождетесь, – Василий повернулся и пошел к машине. И снова, не попрощался даже.

Уже за полдень они достали билеты на самолет в Архангельск, и пока Томас отправился к сестре, Кашин сидел в небольшом парке, где ел мороженное и листал на лавочке листы, на которых пытался схематически привести свои мысли в порядок. Долбанов тоже куда-то отлучился на пару часов, потом вернулся, и уже втроем они отправились обедать. Харчо показался Кашину чрезмерно острым, но и Томасу, и Долбанову хотелось угостить его только местной кухней. На второе подали баранину с изрядным количеством самой разной травы, и все, что пришлось есть, оказалось еще острее. Потом было еще что-то… Без вина вкушать и наслаждаться этим великолепием было почти невозможно. Но Кашину ни есть, ни пить не хотелось, мешала жара и его собственная убежденность, которую он обозначил Томасу так:

– Как бы для тебе эта поездка не нравилась, убежден, пустышку тянем.

– Это верно, – кивнул Патркацишвили. – Если говорят, что Альберт был честный, значит…

– Чтобы заслужить у нас такую репутацию, – добавил и Долбанов, с удовольствием пережевывая с мясом целый пук какой-то зелени, – нужно быть безупречным. – Внезапно он вздохнул. – Даже жалко, такого парня погубили.

– Погубили?.. – вскинулся Томас. – Он погиб на боевом посту, капитан. Он погиб – никто его не губил.

– Да я же не про вас, – небрежно отмахнулся капитан. – Я про тех, кто… Да и вы – не просто же так прилетели его личность устанавливать?

К бабушке Нане поехали когда жара стала уже удушающей, словно горячее полотенце на лицо накинули. Иногда даже приходилось ходить с раскрытым ртом, иначе, казалось, в легких собиралось недостаточно воздуха.

Бабушка, как выяснилось, их ожидала. Соседки, с которыми вчера разговаривал Долбанов, ее предупредили. Она не плакала, но внутри у нее слез было много, это Кашину стало ясно, едва он ее увидел. Из-за них она и говорить почти не могла. К тому же, он и сам сделал ошибку, спросил первым делом:

– Бабушка Нана, Альберт был честным? По-настоящему честным? Не мог он сказать неправду своему капитану?

Она отозвалась, что честнее его не было на свете, и тут же замкнулась. Словно в этом вопросе заподозрила попытку оклеветать ее внука. На этом, по сути, все и кончилось. Почти все, о чем теперь ее спрашивали, она переводила на исключительную честность внука. И большего даже Патркацишвили, перешедший на грузинский, добиться не сумел.

Уже в самолете Кашин признал:

– Томас, плохо мы провели эту командировку.

– Я считаю, командир, нужно было больше времени на прояснение Альберта отвести. Нет, ну что за один-то день можно о человеке выяснить? Пусть даже и о таком молодом человеке?

А он, оказывает, побывав в родных пенатах, стал, как многие грузины, начинать любую фразу со слова «нет», что в грузинском звучало, как «ара», которое то и дело было слышно в их речи.

И все же, они кое-что выяснили. В мистических кружках Альберт Бухникашвили не состоял, был хорошим парнем, честным до такой степени, что солгать командиру о том, что в его отсеке ничего страшного не происходит, определенно не мог.

И этим пришлось удовольствоваться.

# 8. Мурманск. 11 июня.

Странное это было заседание, сидели все шестеро в гостинничном номере Кашина. Начала Веригина, расположившись на стульчике перед столом, где перекладывала свои «полевые», как она их называла, записи.

Они частенько поражали Кашина, и не только его. Эта методичная, выверенная в работе, как швейцарские часы, женщина склонна была в подобных записях избегать малейшего признака хоть какой-либо системы. Она могла написать, например, что подследственный – трудоголик, и тут же, следующей строкой, что он чрезмерно курит, иногда от безделья. Она могла заметить, как какая-нибудь женщина пытается понравится, и тут же замечала, что у нее, возможно, почечная надостаточность.

Фокус заключался в том, что в итоге таких необязательных замечаний Веригина иногда делала настолько верные выводы, что ее мнения всегда приходилось учитывать, какими бы странными ее умозаключения вначале не казались.

– Так вот, старший матрос Шубин. Как мне показалось, толковый, только грубоват, пытался даже несколько бравировать этой грубоватостью, за это его не любили. Увлечения у него тоже были не очень… Музыка, кажется, зарубежный рок.

– Не вижу в этом плохого, – пробурчал Стекольников, – я тоже рок люблю.

– Не очень-то я доверяю всем этим официальным сведеньям, – резковато говорила Веригина. – У них какой-то механический подход, а мы ищем…

– Да знаю я, что мы ищем! – почти взбунтовался Колупаев. – Сам могу тебя поучить. Ты лучше скажи, есть у нас реальные, а не выдуманные зацепки?

– Нет, таковых не имеем, нужно выбирать, – отозвалась Веригина. И добавила ядовитым тоном: – Если не нравятся мои, гм… досье, вел бы свои.

– А я и вел, только… – дальше у Колупаева вышло что-то невнятное.

Обычный спор, из-за аморфности всего материала, который им бы полагалось «проветрить», как говорил иногда Колупаев. То есть, обсудить со всеми, кто только оказался под рукой, невзирая на ранги и роли, занимаемые в группе.

– Мне кажется, все это ерунда, – прогудел Патркацишвили. – Пустышку тянем, как тут недавно шеф сказал.

Кашин поднял голову. Кажется, все ненавязчиво, но явно к нему обращались. Неужто всех ребят с подлодки обсудили и ничего не нашли?.. Оказывается, последние слова он произнес вслух.

– Нет, Дмитрий Николаевич, нашли, и даже слишком многое, – отозвалась Веригина, укладывая свои листочки в папочку и застегивая ее. – Просто не знаем, куда кидаться.

– Один картежник, другой – бабник, есть еще парень с братцем уголовником, есть просто недовольные своей службой, есть даже страдающий от аллергии на мороз и холод, все время просил перевести его на Черное море. Есть такие, кто откровенно побаивался такой-то службы… – ворчал, никак не успокаиваясь, Колупаев.

– Тогда давайте еще раз, – заговорил Кашин. – Мы ищем не те сведенья, которые кадровики обычно списывают на мелкие человеческие грешки, которые есть у всех… А что-то странное в поведении людей, что может иметь отношение к нашему делу. Что-то такое, что можно было использовать против них, и как показывает эта катастрофа, чертовски удачно использовать. Итак, что вам показалось странным? Начнем с тебя, Стекольников.

Юноша даже привстал, словно собирался отвечать на вызов учителя в студенческой аудитории. Потом опомнился, все же сел на уголок кровати, который и раньше занимал, почему-то поближе к двери, и руки сложил на коленях, как на парте.

– Казалось бы, все на лодке этой – люди служивые. Формально – здоровы, регулярно проходили медкомиссии разные… Но ведь мало из них ребят, увлеченных спортом, кто бы регулярно ходил в спортзал, тренировался, физически совершенствовался.

– Ха, – произнес Шляхтич, – они же в этой субмарине, как сардины в консервной банке заперты, там голову повернуть невозможно, не то что руками размахивать… совершенствуясь физически.

– Дальше ты, Томас, – попросил Кашин.

– На этой лодке был один из лучших экипажей флота, как нам много раз говорили, подчеркивали, настаивали… Они по долгу службы вынуждены проводить много времени вместе, в лодке при походах и просто на стоянках. Но мне показалось, между ними не было настоящей дружественности. Они же почти никогда не проводили время вместе, наоборот, старались, как только могли, разъехаться, пореже видеть друг друга. Я понимаю, походное и боевое срабатывание, сплачивание – тоже может утомлять, иногда изрядно… Но в жизни его не было. На месте командира, считал бы это недоработкой.

– Виктор Савельевич.

– Я не нашел персоны, к которой кто-либо из экипажа приходил, если бы у него что-то не ладилось. Бывает же так, что ошибку допустил, или не получается работа, в таких случаях всегда хочется к кому-то обратиться, спросить, мол, что не так? А у них на корабле такого лидера не было. Только не говорите мне, что у них заполит оказался бестолковый… Это не формальная обязанность, поддерживать людей – это от души идет. А в тесных коллективах, каким должен быть экипаж лодки в походе, допустим, это тем более необходимо, и всегда заметно… Вот это меня удивляет больше всего.

– Я и говорю, дружественности не было, – добавил своим баском Патркацишвили.

– Давай Даниловна, излагай, – пригласил Кашин.

– А мне наоборот, бросилось в глаза, что многие из них были как-то чрезмерно для современных моряков-подводников зацикленны на ощущении неудачи. То и дело в разговорах с их родными, знакомыми проскальзывает пессимизм, представление о каких-то неодолимых силах природы, об опасности, которая всегда, подчеркиваю, всегда есть в море… Словно бы они были не нынешними моряками, а матросами с какой-нибудь каравеллы Колумба, и море непременно может их всех разом уничтожить, и ничего против этого не предпримешь.

– Но ведь так и вышло? – подал голос Стекольников. – Или нет?

– Будем считать, что погибли они из-за направленной против них и их корабля злой воли. Которую сумели обратить в конкретную ситуацию, гм… некие персоны, – проговорил Кашин довольно зло, хотя сердился он, в первую очередь, на себя. – И которых нам следует отыскать. Других версий не принимаем, во всяком случае, пока. – Он помолчал, давая утихнуть внезапному гневу. – Костя, теперь ты.

– Я, кажется, не вдавался в высокие философские или психологические дебри, – усмехнулся Шляхтич. – Я просто слушал, и вот какая у меня возникла странная идея. Ира, кажется, когда-то говорила, что кто-то из этих подводников был отпетым охотником…

– Заядлым, – пробурчал Томас. – Про охотников говорят – заядлый.

– Ну да, заядлым. Я и подумал, это же кружок по интересам, в котором многое, в том числе и скрытно от посторонних, может происходить. Сами посудите, прикрытие отменное, ну, любят ребята выехать на природу с ружьями или удочками, кого-то там убьют, выпьют водки, поговорят и ушицы сварят, посидят на берегу озера… Кстати, рыбалка тут, говорят, изумительная.

– Ты не обольщайся, тебя все-равно шеф не пустит, – отозвался Колупаев.

– Я не к тому. Я хочу отметить, что мы тупо искали мистический кружок, а вот же вам – нормальное неформальное объединение.

– Тоже заметил? – переспросил его Кашин. – Я как раз хотел сказать об этом же. Нужно этих самых… вольных охотников подробнее осветить. Узнать, кто в эту компанию входил, на каких условиях, чем они там занимались?

– И что узнавать? – буркнула Веригина и принялась копаться в листочках из своей папки. – Они всегда ездили на один и тот же охотничий кордон, под названием «Белорыбица». Правда туда сложно добираться, на вертолете получится часа три лету, в плохую погоду даже больше.

– Завтра как раз ветер обещали с океана, и дождь, – сказал Колупаев.

Все замолчали и стали смотреть на Кашина. А он думал.

Казалось бы, все просто. Послать туда человека, пусть поговорит с тем лесником, который на этом кордоне обитает, он же должен знать всех, кто к нему не один год на охоту-рыбалку приезжал. Вот пусть и расскажет, обычно эти лесовики – люди наблюдательные, профессия обязывает, и куда как точные в своем понимании мира. Это у них уже от суровой жизни в лесу…

Но его смущало, что не было в этом никакой внешней необходимости. При желании можно было бы поговорить по радиотелефону, например, и узнать всякие формальные сведенья за пару-тройку часов, не снаряжая вертолет и не отдаляясь от города.

И все же, все же… Шляхтич прав, было тут что-то такое, что следовало разузнать получше. И пожалуй, с участием всей наличной команды.

– Как ты говоришь, – обратился он к Веригиной, – звали этого… охотника?

– Вахтенный механик мичман Коломийцев.

– Но ведь его не было в седьмом отсеке, когда возник пожар? – неуверенно проговорил Патркацишвили.

И Кашин неожиданно решился. Именно это необязательное замечание Томаса и оказало такое вот странное действие.

– Значит так, Колупаев, договорись с местным начальством, чтобы нам выделили вертолет. Полетим все вместе, и так как… Раз там охота и много оружия, нужно будет выпросить у моряков какие-нибудь стволы и для нас.

Это предложение поддержали почти все, кроме Веригиной. Она оружия недолюбливала, как подозревал Кашин, потому что оно слишком уж громко хлопало при выстрелах.

– Вот это правильно, – проговорил вдруг громко и ясно Шляхтич. – Я и сам хотел на этом настаивать. – Он улыбнулся. – К счастью, не пришлось.

# 9. Кольский полуостров. Охотничий кордон «Белорыбица». 12 июня.

Вертушке, чтобы добраться до «Белорыбицы», пришлось тащиться над скалами, лесом и бесконечными озерками более трех часов. И ведь казалось, что машина трещит изо всех сил, что винты крутятся как надо, а вот ведь очень скоро стало казаться, что висит машина, почти не продвигаясь вперед. Колупаев даже высказался по этому поводу:

– Велика земля Русская, особенно здесь, на севере. Видно, никому не нужны эти земли.

– Ты что это? – усомнился, перекрикивая рев двигателя, Патркацишвили. – Знаешь сколько тут полезных ископаемых, всю Европу можно кормить лет сто или больше.

– А зачем они, если сюда никто ехать не хочет, даже для работы? – усмехнулась Веригина.

Патркацишвили стал ей что-то горячо доказывать, и скоро уже было непонятно, чего же он хотел – то ли необходимости признать эти земли великими и богатыми, то ли, чтобы в целом Россию не обижали. Наконец, Шляхтич не выдержал, фыркнул:

– Патриот ты, однако.

И на этом дискуссия закончилась. Вернее, завершилась ее понятная часть, потому что каждый остался при своем мнении, и каждый подыскивал новые аргументы своей правоты, это Кашин видел отчетливо. Томас даже губами шевелил, высказываясь уже для себя.

Вдруг открылось Верхнетуломское водохранилище, построеное непонятно для чего, и которое потребовало много сил, особенно в этих нелегких, неуютных краях. Было оно неспокойным, это Кашин отметил сразу, и слишком уж большим для неровной, едва ли не гористой местности. Но как почти все на Руси, с избытком наделенное той негромкой, спокойной красотой, которой не понять никому, кто не чувствует, насколько это здорово – эти просторы и леса, эта дичь и глушь.

Перед посадкой один из летчиков, молоденький паренек, вышел поговорить.

– Вообще-то, летаем мы сюда часто, то туристов нужно забросить, то охотников, особенно из моряков, а то и надзоры всякие. Следят за этой местностью.

– Тут же леса? – удивился Патркацишвили. – Как же не следить?

– Леса-то – леса, но все-равно, для нас, пожалуй, тут одна тундра. – Летчик помолчал, добавил: – Я уж не говорю про вечную мерзлоту.

Сообразив, что здравого описания местности от летуна он не получит, Томас наконец-то успокоился. На посадку заходили боком, и неподалеку от странных, совсем из позапрошлых веков избушек. И все же далеко до них получилось, тащиться пешком пришлось изрядно. Особенно это было неприятно вначале, когда практически над высадившимися ребятами взлетал вертолет. Что-то в этой машине было такое… малорасполагающее к ней. По крайней мере, внутри находиться было получше, чем под ней снаружи.

Навстречу никто не вышел, Кашин даже забеспокоился, а есть ли кто на кордоне? Но потом заметил дымок из одной трубы, и то хлеб, решил он. Кстати, хлебом это и оказалось – когда они входили в дымящую избушку, на них накатило таким запахом свежего печева, что Веригина только носом покрутила. Патркацишвили, сменив настроение, неожиданно пробурчал:

– А ведь по мнению микробиологов, здешним нельзя есть дрожжевой хлеб. От этого, а вовсе не от водки, местный народ вырождается, да и наши, кто долго тут живет, почему-то перестают его правильно усваивать.

– И что с ними происходит? – поинтересовался Стекольников.

– Не знаю. Микробиология человека – дело темное. Вон, говорят, молоко после двадцати лет у человека тоже не усваивается… во всем мире, кроме Австралии.

– Почему же – Австралии? – не удержался Шляхтич.

– Не знаю. Говорю же, темное это дело.

– Выдумщик ты, – буркнул Колупаев.

– Нет, читал, можете у Веригиной спросить, она-то должна знать.

– Ничего я не знаю.

Так вот, недовольные друг другом, они разделись, и вошли в хату как обычные туристы.

Над печкой колдовала крупная, немного толстая женщина в длинной юбке и платке с узлом на затылке. Ковбойка ее в классическую красно-синюю клетку была закатана до локтей, а взгляд у нее был умный и ясный. Такой и должна быть отказавшаяся от цивилизации горожанка, переехавшая в деревню. К тому же, она напевала, разглядывая непрошенных гостей.

– Здравствуйте, – поздороволся Кашин. – Давайте знакомиться.

Присмотревшись к этой женщине, он засомневался, стоило ли сюда прилетать, за три-девять земель. Ничего тут ни слишком опасного, ни необычного быть не могло – слишком уж спокойной выглядела эта женщина. Когда все по очереди представились, причем руку подал только Томас, из своей грузинской вежливости, женщина тоже назвалась:

– Здравствуйте, вот уж не ожидала гостей, в такое-то время… И рыбалки нет уже настоящей, и с охотой рановато.

– А мы не охотиться прибыли, – высказался Шляхтич.

Тогда Кашин еще раз осмотрел вооружение своей команды. А оружия, как оказалось, у них было немало, Колупаев постарался. Даже два автомата было, хотя рожков к ним имелось всего-то по паре на каждый. Зато тяжелый, промысловый карабин с оптическим прицелом, и обилие пистолетов в лихвой увеличивали их, так сказать, огневую мощь.

– Что-то вы слишком много с собой… – И женщина кивнула на их зачехленный карабин с автоматами.

Кашин достал документы, показал, чтобы не возникало недоразумений. Женщина кивнула и слегка оттаяла, даже руку еще разок протянула Веригиной.

– Раз так, располагайтесь. Зовут меня, если вы не знаете, а вас-то я вижу впервые… Зовут Василисой Матвеевной. Можете занять крайний домик, он у нас с печкой. А если захотите, то – где придется. Народу у нас пока нет.

– Вы что же тут одна? – спросила несколько ошеломленная таким приемом Веригина.

А впрочем, не была она ошеломленной, просто чувствовала себя не в своей тарелке. Чтобы ее ошеломить требовалось что-нибудь более мощное, и необычное, чем одинокая егерша, пекущая хлеб на берегу Верхнетуломского водохранилища, за десятки километров от ближайшей деревни.

– Почему же одна? Муж мой, Лопухин, сейчас куда-то удрал, сказал, что осмотреться ему нужно… Ну да он не просто сбег, он что-нибудь к ужину притащит, чтобы я, значит, пироги ему с дичиной напекла, раз уж выпечку затеяла. Любит он пироги-то, и с собой в лес их берет.

– Много по лесу ходит? – спросил Кашин. – Тогда он-то нам и нужен.

– Вы располагайтесь все же, а говорить потом будем, когда Лопухин вернется. – И Василиса Матвеевна обернулась к печке уже окончательно.

Сложное это дело, печь хлеб на пару недель вперед, решил Кашин, от плиты не отойдешь, и даже с пришлыми людьми лясы точить некогда.

Егерь Лопухин появился нескоро, но темнота еще не подступила к кордону. Или тут, на севере с этими сумерками всегда в июне такая путница получалась, что незнакомым с ней людям разобраться никак не удавалось.

Он привез с собой не дичину, а полмешка какой-то мелкой ребешки. По этому поводу Василиса Матвеевна вознегодовала, ведь эту рыбу ей теперь готовить придется, а ее слишком много все же, на что сам егерь отвечал, мол, если она не справится, он ее закоптит, все же не просто так, а рыба… Потом он появился в домике, где разложила свои пожитки команда Кашина.

– Здравствуйте, – поздоровался он. И тут же начал приглашать: – Время уже позднее… – Патркацишвили с комической серьезностью осмотрел почти не начинающее вечереть небо в окошке. – Матвевна приглашает на ужин. Сегодня свежий хлеб будет, и пирогов она с рыбой все же наделает, хоть и дразнилась.

По виду Лопухин был совершенно местным – невысоким, плотным, привыкшим к лесу и к тому, что все приходится делать самому, своими руками. Такими вот руками он, без сомнения, мог одним топором и избушку выстроить, и любого зверя разделать, и если надо, рыбки накоптить на всю зиму. Пожалуй, только крестьянствовать не умел, природа не та была вокруг, чтобы успешно крестьянствовать.

За столом расположились, когда Василиса Матвеевна от заметной усталости уже терла глаза кулачком, а может, ей дым глаза выел, вот она и страдала, впрочем, молча. Стол оказался не богатым, но все же было заметно, что хозяева расстарались. Тут была и какая-то моченая ягода, и копченое мясо, и свежие пирожки с рыбой, вкусные до изнеможения. Еще была ушица, хотя Кашин заметил, что это была, как говорят рыбаки, легкая уха, не требующая слишком много труда и страний.

Со своей стороны, Веригина тоже выставила угощение, но оно было совсем уж непритязательным – тушенка с макаронами, свежие огурцы и немного разных консервов. Консервы Матвеевна, впрочем, по-хояйски тут же куда-то прибрала, а вот на огурцы подналег ерерь. Разговор начался только после того, как к пирогам, которых оказалось действительно очень много, возник чай со странным вареньем.

– А из чего варенье? – спросил Колупаев, начиная беседу.

– Из всего, что найдется, – отозвался егерь. – Больше всего дичков, их проще отыскать и привезти. Они же твердые.

– Их резать тяжко, – вздохнула Матвеевна. – Уж не обессудьте, чем богаты, тем и рады, как говорится.

– Что вы, Василиса Матвеевна, – отозвалась Веригина. – Все очень вкусно.

– Главное, чтобы к месту пришлось, – вздохнула егерша, и снова разлила чаю, который тоже был с какой-то травой, дающей чудной, непривычный аромат.

– Рассказывайте, – благодушно предложил егерь, – зачем пожаловали?

Вот тут-то Кашин и сам засомневался – а зачем они тут? Ведь было же ясно, что эти простые и ведущие куда как нелегкую жизнь люди вряд ли причастны к взрывам подводных лодок и прочим злым умыслам. Вероятно, даже семейных склок тут не бывало, уж очень мощной и авторитарной выглядела Василиса Матвеевна, при том, что и Лопухин, хотя и простоватый на вид, тоже вряд ли допускал, чтобы с ним не считались.

К тому же, приглядываясь к этой странной паре, Кашин понимал, эти двое отлично подходили друг к другу, жизнь сделала их неразрывными, причем каждый занимался своим делом, и все возможные роли были поделены раз и навсегда.

– Ищем мы странных людей, – объяснил Колупаев, – которые и не охотники, и не рыбаки, и не туристы. Но живут тут довольно долго, хотя и трудно сказать, чем же конкретно занимаются.

– У нас таких не водится, – убежденно отозвался Лопухин. – У нас тут все в работе, как в драке, одно слово – север. Не будешь к зиме готов, никто не поможет. – Вдруг он присмотрелся к Кашину внимательней. – Вот если разжиться чем-то можно, например, – он скроил почти умильную рожу, – соляркой. У меня же на лодке дизелек стоит, двадцатисильный, и для генератора хорошо. – Он кивнул на лампочку, горевшую под потолком в первобытном, наверное, еще дореволюционном абажуре. – Свет же не просто так берется… А можно керосином обойтись. Например, Матвеевна у меня частенько лениться стала, все больше не на печке готовит, а на керогазе…

– Хлеб же выпекался в печке, – заметил Стекольников, он определенно наслаждался ситуацией.

– Так то хлеб, его на сковороде не выдержишь, – отозвалась егерша. Она, кажется, не всерьез принимала упреки мужа.

– Про солярку и керосин мы потом поговорим, – отозвался Кашин. – Сейчас нас интересуют чужаки. Тут, в глуши, наверное, всех видно.

– Видно, – согласился Лопухин. – Но если наши леса подробно рассматривать… или даже охотников расспрашивать – то долго у вас выйдет, начальник.

Вот так егерь, подумал Кашин, сразу понял, кто всей компании командир. Впрочем, это тоже часть его профессии.

– И до холодов можете не управиться, – заключил Лопухин.

– Не валяй дурака, Лопухин, – вдруг строго и серьезно проговорила Матвеевна. – Им нужно на «Простуженку». Сам же говорил, там кто-то завелся.

Егерь Лопухин подумал-подумал, и вдруг с самым серьезным видом закивал.

– Точно. Вам на «Простуженку» нужно. Других мест таких… где бы неизвестно кто ходил, у нас в округе, почитай, верст на двести не сыщешь.

– Что такое «Простуженка»? – спросил Колупаев.

– Охотничий домик, стоит у неприметного заливчика одного… Туда редко кто забирается, не все про него даже и догадываются.

– Давно там эти люди? – спросил Патркацишвили, и тут же смутился.

Глушь тут была такая, что жить-то неизвестно кто на «Простуженке» мог давно, а вот местным это стало известно совсем недавно. В общем, глупый был вопрос. Но егерю он глупым не показался.

– А кто его знает… Кажись, с весны, снега еще лежали. А вот как они туда попали, если вода еще не размерзла – не знаю.

– Вы туда сами-то ходили в этом году? – поинтересовался Кашин.

– А как же? А если это злодеи какие ни то?.. Ходил, люди оказались любезные, все напоить меня пробовали.

– Нельзя ему, – вздохнула Матвеевна, – едва вылечила. С этими, которые охотниками себя зовут, совсем чуть было… Егерская судьбина такая – со всеми пить приходится… Или совсем не пить.

Это объясняет отсутствие на столе водки, подумал Кашин. И тут же порадовался, что не достал две бутылки, которые он просил на всякий случай заготовить Стекольникова. И еще подумал, если бы не Шляхтич, ни за что бы сюда не сунулся, отменил и свои соображения и свой приказ… Впрочем, если уж они тут, на эту самую «Простуженку» наведаться необходимо.

– Значит, странными или какими-то враждебными они вам не показались? – продолжал расспросы Колупаев.

– Нет, как же… Только что им там делать? Вот загадка.

– А как туда попасть? – спросил Кашин.

– И чего туда попадать?.. Я вас завтра на моторке дотащу, если солярки хватит.

– Солярки мы пока с собой не захватили, – отозвался Шляхтич. – Вот будем вызывать вертолет, непремерно скажем, чтобы захватили пару канистр.

– Мне лучше не в канистрах, – удовлетворенно, и снова сделавшись немного хитреньким на вид, отозвался Лопухин. – Лучше в пятидесятилитровых банках, их перетаскивать легче. А то мы же тут вдвоем… – Он кивнул на жену, и та снова вздохнула.

Видимо, представила, как будет с мужем таскать эти самые пятидесятилитровые «банки». Хотя, по виду – ей и двухсотлитровые стандартные бочки кантовать приходилось. Но что же делать?.. Сказано же было – их тут всего двое.

– С этим проблем не будет, – сказал Шляхтич твердо. – Мы поможем.

# 10. Кольский полуостров. Охотничий домик «Простуженка». 13 июня.

Лодка перла вперед, поднимая волну, как небольшой крейсер. Иногда Кашину казалось, что эта близкая, холоднющая вода, бившая в борт, вот-вот захлестнет их, потому что посудина была перегружена. Шутка ли, шесть человек, не считая хозяина-егеря, и оружие, которое почему-то опять посоветовал захватить с собой Шляхтич. И вообще, эта деревянная, староватая на вид, избитая, давно и плохо смоленная конструкция, которую перенапрягал даже на неопытный взгляд Кашина чрезмерно мощный для нее дизель, выглядела как практическое пособие для начинающего самоубийцы.

И все-таки, лодка шла бодренько, хотя и шумно, наворачивая на свои винты, на свои скулы километры водной глади, а потому можно было все же надеяться, что к месту они прибудут в целости и сохранности. Они и прибыли.

Берега в узкой после довольно широкой глади водохранилища затоке показались вначале ничем не примечательными. Лесистые, не очень крутые и каменистые, причем камни сбегали вниз, в воду едва ли не правильными ступенями, словно пьяный архитектор, которому претила всякая симметрия, все же приложил тут руку. Вот только пробиваться к берегу пришлось через не очень широкую, но плотную полосу каких-то водный растений. Они хлестали в борта уже совсем нешуточно, пока Лопухих не сбросил скорость.

– И как тут можно ориентироваться? – спросил Патркацишвили, выбирая себе автомат из общего вооружения.

– Легко, если привыкнуть, – отозвался недовольный Колупаев. Он вообще с утра был хмурым и поглядывал на небо, выискивая признаки непогоды. Но небо было все такое же белесое, покрытое низкой облачностью, ничуть не светлее, чем во время так называемых местных сумерек, и ни дождя, ни бури не обещало.

– Чтобы тут к чему-то привыкнуть, нужно… – но договорить Стекольников не успел. Рыжов твердым движением сунул ему в руки охотничий карабин и подсумок патронов.

Потом он проследил внимательнейшим образом, как Веригина проверила доставшийся ей ПМ. Она сделала это, почти не скрывая неудовольствия и от оружия, и от его формы, и от жестокой, потаенной силы, спрятанной в пистолете. Пожалуй, нужно будет ее погонять на стрельбище, решил Кашин.

Сам он тоже проверил свой внушительный «стечкин», который не любил таскать, но который удивительным образом именно в его руках чаще других пистолетов попадал в цель. Колупаев даже оборачиваться не стал, просто вытянул руку и подхватил второй автомат, который в его руках выглядел едва ли не умиротворенным, словно кукла.

Посмотрев на всех по очереди, Шляхтич, у которого тоже имелся какой-то довольно грубый, по мнению Кашина, револьвер, бесцеремонно покачал головой.

– Не хочу портить впечатление от здешней красоты… А то потом буду хуже чувствовать.

Да, сложно с сенситивами, подумал Кашин, но приказывать не стал. Главным оружием Шляхтича действительно была чувствительность, умение что-то такое вычитывать из мира вокруг, а вовсе не стремление попасть в цель, какой бы она не была.

Высаживаться попробовали лихо, как в фильмах про войну и морских десантников. Шляхтич при этом провалился до пояса в воду, и зашипел от огорчения. У Патркацишвили сорвался с локтя ремень автомата, и почти благородное оружие сделалось мокрым настолько, что его хотелось отжать, как свежевыстиранное белье. А Веригина уронила в грязь на дне лодки свою замечательную светлосерую бейсболку и попробовала по этому поводу неумело ругаться, но Колупаев посмотрел на нее, и она сообразила, что многословие сейчас нежелательно.

Лопухин следил за всем происходящим молча, без комментариев, видимо, и не к такому привык, общаясь годами с малознакомыми охотниками и рыболовами. Хотя какие-то мысли в его егерской голове, определенно, бродили.

Когда лодка была приязана, и все изготовились к дальнейшему движению, Лопухин вдруг втянул воздух носом, да так, что на него обернулись. Он вел себя почти как индеец в романах Фенимора Купера. Вот только выглядел слегка растеряно, и это тоже стало заметно.

– Что? – спросил его Кашин.

– Не знаю, что-то… не так. Не знаю. – Он все же осмотрелся вокруг, внимательно, как только охотники умеют, медленно поворачивая голову, стараясь высмотреть хоть что-то в густых кустах по верху берега. Наконец, он слегка расслабился. – Туда, – он махнул рукой куда-то на север.

Они стали подниматься, и вот тут Шляхтич совершенно неожиданно и резко залег между камней. Тотчас в воздухе появился то ли звон какой-то, то ли едва уловимый запах, но… Или комары вдруг сделались звончее, или мазь, которой они против них обмазались, стала насыщеннее. Впрочем, подумал Кашин, ему могло привидиться все что угодно, ведь на воде они комаров не чувствовали, как и запаха мази…

Они полежали, уже все, причем, даже не понимая, зачем это… Но сбоку ударил выстрел. Даже за его хлопком Кашин услышал, как пуля визгнула об камень, то есть, стлеляли отнюдь не поверху. И тогда пришлось командовать:

– Рассредоточиться… Веригина и Шляхтич – назад. Огонь на подавление!..

И его «стечкин», словно одушевленное существо, уже выискивал впереди цель. Первым из их команды выстрелил Стекольников. Странно выстрелил, словно бы и не слишком целился, или вывел мишень по стволу, а не через оптику… Но впереди кто-то заголосил, не слишком громко, понимая, что делать этого нельзя, но не мог сдержаться от боли.

Потом замолотил из своего ружьеца егерь. Он-то как раз шел последним, и ему не следовало так, чтобы не зацепить своих-то… Хотя, мельком подумал Кашин, кто знает, может они для него уже и не свои, может, как раз те, к кому они, как оказалось, совсем не зря приехали, и расположились тут не без его помощи?.. Но потом на миг в его сознании всплыла Василиса Матвеевна, и он понял, что Лопухин так не мог, просто не согласился бы на это. Скорее всего, его и не спрашивали… Те, кто был впереди, и теперь отстреливался.

Потом стрелять пришлось уже всем. Кашин, как всегда, немного подранил верхним выступом мясо между большим и указательным пальцем, у других так частенько случалось с ТТ, а у него с его обычным, старинным и проверенным «стечкиным»… Но обращать на это внимание было глупо.

Слишком сильно и плотно отстреливался противник. К тому же, следовало следить, чтобы их не обошли, вдобавок самим нужно было их обойти…

Колупаев это понял первым. Он и без команды дал пару мелких очередей, берег патроны, а потом стал определенно отваливать влево. Стекольников, все так же не очень привычно придерживая свой карабин, уполз, как юркий змей, вправо. А ведь противника не слишком много, понял Кашин, пожалуй, мы их подавим, и может быть, даже возмем.

Но дальше все получилось совсем не так, как хотелось бы Кашину. Стрельба стихла, и тогда, громко, словно бы до этого и не было пальбы, ударил глуховатый, но изрядно сильный взрыв. И впереди, где угадывалась немалая поляна, разом возникло пламя. Только в отличии от взрыва, оно не стихало, а разрасталось дымным и жутковатым между деревьев заревом. И было это какое-то странное пламя, сине-серое, химическое. Но Кашин не успел еще и понять, что же там происходит, как оно сменилось привычным рыжим цветом горящего дерева, и дымом, который в этом воздухе тут же перебил гарь сгоревшего пороха.

Кашин и не понял, что делает, но уже рвался вперед, чтобы не дать, не позволить неизвестному противнику сделать что-то необратимое, все уничтожить, сжечь… И тогда его придавили таким точным огнем, что все же пришлось залечь. Он осмотрелся, кажется, так же неразумно, как и он, повел себя Парткацишвили, но его хватило не надолго… Не прошло и полуминуты, как он упал, и к нему, за рядок нестройных сосенок, поползла Веригина.

– Ранен, – прокричала она Кашину, чтобы все было понятно.

А чего же тут не понять? Придавливали огнем не его, а именно Томаса, у того же был автомат, против него и вели огонь…

Слева, как редкие ноты на рояле, сыгранные одним пальцем, зазвучал карабин Стекольникова. И это решило дело. Выстрелы с той стороны стали отдаляться, Кашин на миг увидел в просвете между дальним, уже на краю полянки, деревьями неясную фигуру в капюшоне, потом, чуть сбоку еще такую же… Выстрелил не целясь, попасть на таком расстоянии он не рассчитывал.

А потом в той стороне вдруг заработал, завертелся привычным ухающим звуком вертолет. Он был где-то неподалеку, и все же из-за леса этого, из-за кустов, которые слишком плотно обступали его, определить направление было невозможно. Вертушка на редкость быстро набирала обороты. Тогда Кашин заставил себя подняться, побежал вперед. Это было непросто, потому что выстрелы впереди тоже звучали, и один раз пуля отбила совсем рядом с ним кусок коры, но он только откатился с сторону и почти сразу же снова побежал… И все же опоздал.

Избушка теперь была видна как на ладони, и представляла собой костер, пламя вырывалось из оконных проемов и из-под крыши с ревом, спасти это бревенчатое строение и все, что в нем находилось, стало невозможно. Она горела даже как-то весело, словно издевалась над Кашиным, над его торопливостью… Которой все же не хватило.

А за дымом, чуть не перед огнем оказался уже Стекольников. Он прятался так ловко, что его почти не было видно, хотя он и находился на открытом пространстве. И он стрелял, почти не останавливаясь, куда-то через низкие ветви деревьев вверх, или почти вверх. А между этими ветвями, Кашин это увидел вдруг очень отчетливо, поднимался вертолет. Он был слишком большой, или казался таким в этом месиве веток, хвои и дыма…

Он тоже выстрелил, но патрона в пистолете не оказалось. Пока он менял магазин на запасной, вертолет сделал сложный пируэт, развернулся, и в дверях обтекаемого корпуса оказался человек в темнозеленом маскхалате, уже без капюшона, и этот человек сверху бил в Стекольникова точными, как показалось Кашину, прицельными выстрелами. И все же мальчишка не растерялся, он как-то перемещался, катался из стороны в сторону и тоже стрелял… Пока у него не осталось патронов.

Вертолет сдвинулся вбок и сделался невидимым за ветвями. Кашин выпрямился. Рев пламени стал громким, едва ли не оглушительным. Но это было ничего, с этим можно было примириться. Кашин подошел к Стекольникову. Тот сидел как какой-нибудь самурай, на своих пятках, на коленях бережно держал пустой карабин, вытирая пот рукавом. Иногда по его телу пробегала дрожь. И он неотрывно смотрел в ту сторону, куда ушел вертолет.

– Цел? – спросил его Кашин.

– Черт, я ведь мог… Мог его остановить. Нужно было по мотору или по пилоту, а я не сосредоточился, все время пытался того стрелка снять, чтобы он меня… – Он опустил голову.

Потом он вскинулся, посмотрел на пожар и назад, Кашин тоже обернулся. Егерь Лопухин сидел, привалившись спиной к дереву, и мотал головой как заведенный. Заметив, что на него смотрят, он слабо усмехнулся.

– А я не верил, что ваша возня… с этой амуницией, – он кивнул на пистолет в кашинской руке, – не бахвальство. Никогда такого не бывало.

– Ты как, Лопухин? – спросил в свою очередь Кашин. – Не зацепило?

– Деревья бы не занялись…

Теперь егерь рассматривал пожар. Кашин проследил его взгляд, над избушкой, полыхающей, словно домна, ветвей почти не было, но и те, что там все же висели, от тока горячего воздуха колыхались, как от ветра. И в стороны, и вверх и вниз.

Откуда-то сбоку, из кустов Шляхтич выволакивал Патркацишвили. Кашин бросился ему помогать. Томас улыбался грустно и виновато.

– Хреново вышло, командир… Все же они меня….

– Ранен в брюшину, но пуля прошла навылет, кровь мы в Иркой остановили, но что там в глубине зацепило… – докладывал Шляхтич.

– Ничего там не зацепило, вошло и вышло, – бурчал Томас, замолчать он от шока не мог.

Пришлось на него прикрикнуть:

– Ты не разговаривай, молчи, тебе силы нужно беречь.

– Есть, – он опять улыбнулся, – силы беречь. Да меня же Веригина промедолом накачала, я же сейчас не чувствую ничего.

Кашин сбегал в кусты, жестом приказав егерю следовать за ним. Как командовать Стекольниковым он не знал, у парня проходило боевое возбуждение, он был сейчас как глухой, докричаться до него не удалось бы ни за какие коврижки.

Веригина пыталась вести Колупаева. Тот переставлял ноги, но его плечо и правая рука были залиты кровью, она даже на землю капала. Еще издали Веригина закричала:

– Не очень опасно, кажется, легкое не задето. Но кости зацепило, а у меня ничего нет при себе…

Вместе с егерем, который по-прежнему держался молодцом, они повели Колупаева в противоположную сторону, к лодке. Веригина и сама поняла, что неправильно выбрала направление. У нее тоже сдали нервы, она вдруг заплакала, не щурясь, не закрывая глаз, просто по ее щекам потекли слезы.

– А что там, командир? – спросил Колупаев. – Хоть что-то осталось?

– Ничего, – отозвался Кашин. – Они оказались готовы к отступлению… И к уничтожению всего, что у них тут было.

– Значит, все зря? – спросил Лопухи. И замысловато выругался, потому что ответ был ясен. Хотя и не хотелось его признавать.

Да и Кашин не хотел признать, только теперь, после этой ругани сообразил, что теперь у них ничего не было, совершенно ничего. Ни следа, ни малейшего намека на то, что тут совсем недавно еще было. Не было ничего… Кроме раненных, которыми и следовало теперь заниматься.

# 11. Кольский полуостров. Охотничий кордон «Белорыбица». 13 июня.

Пока Кашин с егерем тащили Колупаева до моторки, он морщился на каждом шагу, ругался сквозь зубы, но в целом, пока держался. В лодке Веригина, не тратя ни мгновения, тут же достала шприц-тюбик и вколола его через рубашку чуть выше кровавящей раны. Потом разодрала ткань и принялась его перевязывать.

– Ты меня не особенно-то промедоль, – попросил Колупаев.

– Помалкивай, – суховато отозвалась Веригина. – Я лучше знаю, что делать, а чего не делать.

– Да, – согласился Кашин, – теперь твое дело только лечиться.

Егерь Лопухин по-прежнему, как заведенный, крутил головой, и без конца повторял:

– В наших местах, такое… средь бела дня…

А потом из лесу вышел Шляхтич, который вел Томаса. Он передал раненного Веригиной и молча утерся своей вязанной шапочкой, сказал сквозь зубы:

– Стекольников там остался, осматривается… Говорит, они все улетели на этом вертолете. Никого больше не осталось.

Кашин кивнул.

– Я так и думал.

Шляхтич посмотрел на Кашина.

– Что теперь будем делать?

– Раненных Веригина повезет на кордон, – распорядился Кашин. – Попробует связаться с кем-нибудь из нашей конторы и вызовет вертолет, чтобы переправить их в госпиталь.

– Да я и сам могу их доставить на моторке, – отозвался Лопухин. – Это недалеко, можно по пути заскочить… Часа через два они будут в медпункте. А оттуда уже вертолетом.

Кашин вопросительно посмотрел на Веригину. Она кивнула.

– Трудно сказать… Часов пять они могут продержаться, за большее не поручусь.

– Хорошо, – согласился Кашин. – Кроме того, нужно как можно быстрее вызвать экспертов.

– Каких и откуда? – спросил Шляхтич.

– Каких угодно, только побыстрее, – ответил Кашин. – Хотя, лучше из штаба флота… Должны же у них быть какие-то спецы.

– Можно позвонить, – сказал Лопухин, – прямо из медпункта, там же армейский радиотелефон есть.

– Ира, придется тебе… – Кашин поморщился, но вынужден был решиться. – Жарь по открытой частоте и по самым верхам, чтобы они не тянули. Потом разберемся.

– Я с ней поеду, – вызвался Шляхтич. – Вдруг помощь потребуется?

– Принято, – согласился Кашин. – А мы со Стекольниковым останемся тут, будем пожарище сторожить, чтобы те… лихие ребята не вернулись.

– Разумно, – поддержал его Лопухин. Он помолчал, потом полез в моторку, и под крышкой двигателя принялся что-то искать. – Вот, командир, – сказал он, протягивая Кашину две сигнальные ракеты. – Когда эксперты прилетят, ты им поляну обозначь, а то ведь не найдут вас.

Моторка с обоими раненными, Веригиной, Шляхтичем и егерем Лопухиным на руле, отошла от берега. Кашину не хотелось ждать их отбытия, ему не терпелось заняться картиной пожара, может быть, что-нибудь вытащить из еще не стихающего огня какой-нибудь слегой, но он стоял на берегу, пока моторка не растаяла в дымке над водой. Пять-семь минут теперь ничего не решали.

Когда он пошел с обоими автоматами и остатками патронов из трех магазинов назад, к пожарищу, он решил, что очень уж странно все получилось… Охотничий домик, который непременно следовало уничтожить, стрельба, какие-то неизвестные, и отлично экипированные для боя люди… Толковый егерь не мог не заметить чужих на своей территории, а Лопухин утверждал, что не обратил на них внимания. Да и сам вчера не хотел про них говорить… Правда, территория, которую должен был «окучивать» Лопухин, превосходила среднюю французскую провинцию или британское графство, но это общей картины все-равно не меняло.

Размышляя таким образом, Кашин еще раз обошел догорающий домик, ничего стоящего не обнаружил, и присел рядом со Стекольниковым, который видел командира, но так и не поднялся ему навстречу.

– Будем ждать? – спросил он.

– Именно, – согласился Кашин.

Вытаскивать хоть что-то из дома было невозможно, от жара даже трава выгорела шагов на пятнадцать вокруг. Стекольников успокоился, лишь щелкал затвором полученного «калаша» до предохранительного упора, поднятого вверх, чтобы ненароком не выстрелить, отчетливо жалея, что так бездарно потратил патроны своего карабина, и не сумел остановиться неизвестный вертолет.

По рассчетам Кашина, если все пойдет, как предполагал Лопухин, и если на подготовку экспертов уйдет не более двух часов, около четырех уже можно было ждать вертолет с начальством. Вернее, с четырех часов пополудни…

И только он подумал об этом, как на него навалилось… разочарование. В себе, в своей работе, в этом расследовании. Получалось, что он все прошляпил, причем самым бездарным образом. А ведь что-то очень важное было у него в руках, и потому следовало действовать решительней… И раньше сообразить, что то неизвестное, что они, собственно, и искали, все еще оставалось тут – в охотничьем домике «Простуженка» на кордоне «Белорыбица».

А потом, неожиданно для себя, Кашин попросту уснул. Он вымотался больше, чем подозревал. Из-за разъездов, которые вынужден был совершить за последние дни, из-за этой нелепой стрельбы, чрезмерно светлых ночей, неудачи, которая с ними под конец произошла…

Стекольников разбудил его, когда Кашин и сам почувствовал, что в мире вокруг что-то изменилось, причем радикально. Еще покрасневшими со сна глазами, он взглянул на Стекольникова. Тот показал вверх и в сторону, кажется, на север.

– Вертушка.

Кашин посмотрел на часы. Было чуть больше трех. Быстро у них получилось, подумал он. Поднялся, стряхнул приставшие травинки и какую-то грязь, повесил автомат на плечо. Подхватил ракеты, оставленные Лопухиным.

– Оставайся тут, – скомандовал он Стекольникову.

Перед тем, как углубиться в кусты перед той полянкой, где была посадочная площадка, еще раз посмотрел на пожарище. Бревенчатая постройка сгорела до тла, от нее не осталось даже фундамента, так, пяток камней, головешки и что-то закопченое, непонятное и спекшееся до полной неразличимости деталей.

Вертолет увидел первую же ракету, пилот умел ориентироваться над лесом. Развенувшись над поляной, он завис, обдавая Кашина нисходящими струями воздуха. Присел, покачался, пробуя грунт, потом опустился уже окончательно, тяжеловато просев на амортизаторах колес. Из вертолета уже выпрыгивали люди.

Трое были в штатском, один в черной форме морпеха, один в расстегнутой, тяжелой не по сезону офицерской куртке. Морпех держал в руках какую-то навороченную штурмовую винтовку, видимо, из новых разработок. В этом Кашин специалистом не был, к тому же, у моряков сплошь и рядом оказывались свои образцы, о которых, наверное, знали только они.

Все впятером направились к Кашину. В куртке оказался не офицер, а Игорь Игоревич Евтухов, инженер, как он тут оказался и зачем его сюда притащили, было непонятно. Но он явно не был главным. А главным оказался ссутуленный старичек, который поглядывал вокруг из-под кустистых седых бровей. Он-то и протянул Кашину руку первым.

Кашин тоже поздоровался по-штатскому, хотя и вытянулся, но скорее, по-привычке, чем действительно встречая начальство. Бровастый приказал:

– Рассказывайте.

Кашин стал рассказывать. Потом, уже пробираясь через кусты, присмотрелся к парню, который нес две сумки, в одной позвякивало что-то стеклянное, другая громыхала металлом и скрипела пластмассой. Ему было тяжело, но никто ему не помогал. Только когда он споткнулся и чуть не упал, третий штатский перехватил у него одну из сумок. Лишь тогда Кашин заметил, что у него под полой мешковатой брезентухи на специальной подвеске болтается укороченный автоматик. Да, это были серьезные ребята. И стало ясно, почему он до этого не помогал эксперту с сумками – это был охранник, силовик, руки у него должны оставаться свободными… Хотя теперь, убедившись, что все тут, кажется, неопасно, он решил из вежливости изменить этому правилу.

Потом эксперт стал с помощью парня в брезентовой штормовке и Стекольникова ковыряться в пожарище, время от времени поливая какие-то заинтересовавшие его угли из небольшого, но чрезвычайно емкого пенного огнетушителя. Его не хватило, и охраннику со Стекольниковым пришлось раз десять ходить к какой-то луже, находившейся в небольшой лощинке неподалеку, с двумя помятыми и обгоревшими ведрами. Вода позволяла выхватить из углей хоть что-то, а потом испарялась, и эксперту снова приходилось закрывать лицо рукавом, и гнать ребят за новой водой.

Бровастый с Игорь Игоревичем стояли шагах в десяти от Кашина и негромко о чем-то переговаривались, а Кашин смотрел на пожарище и ждал. Часам к шести эксперт подошел к начальству.

– Что? – снова очень коротко спросил бровастый.

– Дело странное, – отозвался эксперт. – Во-первых, у них тут явно была электроустановка. И изрядное количество солярки, причем качественной – генератор-то был, кажется, французский, он на нашей неустойчиво работает. Причиной пожара я бы назвал неизвестное устройство, развивающее жар… Да, примерно до трех тысяч градусов или чуть меньше.

– Да ну? – удивился бровастый.

– Там есть ошметки нержавейки, так она попросту изменила структуру… Такое бывает только при два-семьсот градусов, не меньше. Это вторая странность. Третье. Скорее всего, у них стояло куча оборудования, причем, неизвестного назначения. Опять же, должен признать, электроника, скорее всего, была очень качественной. Восстановлению, разумеется, не подлежит. Еще тут было что-то из тугоплавкого стекла, из которого делают дорогую химпосуду… У нас такой используются редко, в полевых условиях – никогда… Она тоже поплавилась.

– Все же, что можно установить?

– Тут была компактая лаборатория неопределенного, вероятно, очень специфического профиля. Электроника в таком количестве плюс химическая посуда… В общем, это не заводик по производству синтетической наркоты.

– Разумеется, – чуть зло кивнул бровастый. – Радиация, химия?

– Радиационный фон в норме. Химия… – эксперт пожал плечами. – Часа через три прибудет вторая группа, тогда попробуем выяснить по остаткам. Но серьезной информации не ждите. При такой температуре почти вся химия разлагается до ионного уровня. – Он помолчал. – Поймите же, практически, тут возникли температуры холодной плазмы, и на здоровенной площади, даже странно, что лес не занялся… И ставили эти пиропатроны очень грамотные люди, они рассчитывали на вариант экстренного уничтожения всего, что тут находилось… Ошибиться, скорее всего, они не могли, отсюда – отсутствие определенности.

– Почему они просто не взорвали эту хибару? – спросил вдруг морячек с винтовкой.

Эксперт даже с каким-то недоверием покосился в его сторону.

– Взрыв разрушает на осколки. После не очень удачного взрыва я бы мог сказать не только что тут производилось, но из какой страны, предположительно, было завезено оборудование. А пламя… Это самое надежное. Если у них было время, конечно.

– У них было время, – отозвался Кашин. – Не зря же они нас придерживали перестрелкой.

– Да, время у них было, – поморщился бровастый. – Эх, знать бы заранее, пригнали бы сюда взвод спецназа, тогда бы мы им и мигнуть не дали, все взяли целеньким… А эти… – он почти враждебно осмотрел Кашина и Стекольникова, измазанного в саже, которые топтались сбоку. – Значит, теперь мы ничего тут не выясним?

– Почти ничего, – обреченно согласился эксперт. Он помолчал, потом добавил: – Что можно узнать на пожарище, где даже буржуйка из сантиментровой чугунины растеклась в лужу, как пластилиновая?

– Жаль, – сказал бровасный. – Ладно, продолжайте работать. – Он посмотрел на Кашина. – Вас в город подбросить?

Он собрался улетать. Моряка с винтовкой и эксперта, впрочем, оставлял тут.

– Лучше до кордона, – попросил Кашин. – У меня там люди. И мне хотел бы кое-что обсудить…

– Не обсуждать, а трясти егеря нужно, – безрадостно хмыкнул Евтухов.

– Хотелось бы прежде понять, стоит ли его трясти? – проговорил Кашин.

– Может оказаться, что не надо? – удивился бровастый.

– Может, – признался Кашин. – Уж очень он естественно держится, и в перестрелке участвовал на нашей стороне, без всякого сомнения. А ведь если бы хотел, создал бы нам массу трудностей.

– Разбирайтесь, как знаете, – вздохнул бровастый. – Дело-то ваше.

Они вылетели в вертолете со Стекольниковым минут через пятнадцать. Едва успев собрать свои вещи. Бровастый торопился, или просто не привык терять время.

До кордона долетели минут за двадцать, и то, большая часть этого времени ушла на взлет-посадку. А потом вертолет сразу улетел в Североморск. Или куда-то еще, может, на какую-нибудь базу, о которой Кашин никогда ничего не узнает.

Топая к «Белорыбице» Кашин еще острее почувствовал свой провал. Разумеется, никто его не упрекнет, даже самое строгое начальство, скорее всего, признает, что он действовал грамотно, раз уж вышел на этот дурацкий охотничий домик с электрогенератором, кучей непонятной аппаратуры и вооруженной охраной. При этом, все же, не потерял людей…

Но для дела у него не было, практически, ничего. Ни одного следа, ни одной детали, которую можно положить на стол, рассмотреть подробно, и понять, на что же они наткнулись.

Василиса Матвеевна встретила их на пороге. В фартучке, в неловко повязанной косынке, и сразу стала накрывать на стол. Тут же был и Шляхтич, он, как настоящий опер, сидел с безучастным видом перед крылечком, не теряя из вида егеря Лопухина. А тот уныло трудился над чем-то в темном, невзрачном сарае.

Только тогда Кашин понял, что все продукты, которые они с собой захватили, остались в моторке, на которой после перестрелки Лопухин увез раненных. Шляхтич попробовал было доложить, что Веригина находится с раненными, что с ними все в порядке, и лечат их успешно, но Кашин только отмахнулся от него. Он и Стекольников сели за стол и молча принялись жевать хлеб с молоком.

А вот жена егеря не только собиралась их кормить, но и говорила:

– Это ж надо, стрельба, раненные, пожары… А если бы лес загорелся? – Она поставила на стол банку с солеными огурчиками, жаренное на одной большой сковороде сало, порезанное вместе с кожицей, утопающие в горячем жиру макароны, тарелки, кружки и вилки. – Изверги эти браконьеры. Они мне сразу не понравились. Недаром я и мужу говорила, не будет от них добра.

– Вы были на «Простуженке»? – старательно модулируя голос, чтобы не выдать волнения, спросил Кашин.

– А как же? С месяц тому… У них печь засорилась. Так они, такие беспомощные, не могли трубу прочистить. Кто-то из этих-то, что тут в морском кителе ходил, заглянул к Лопухину, просил помочь… А чего же не помочь, очень даже нужно помочь. Но он занят был по весне, как снег сойдет у него дел невпролаз. Вот я и пошла.

– И что вы там видели? – спросил Шляхтич.

– А ничего. В подполе, где обычно в холодке убоинку охотники держат, у них что-то трещало. Они сказали, это генератор, чтобы, значит, светло было… И вправду, они какую-то лампочку на потолок привесили. Ну, думаю, богатейшие люди, хотя теперь какого только добра не бывает, было бы на чем довезти…

– А кроме лампочки, что у них еще было? – спросил Кашин. – Может, приборы какие-нибудь?

– Может, и приборы, – согласилась егерша. – Стояли у них в домике какие-то ящики, пригнанные доска к доске, в таких военные свое что-то перевозят. – Она поставила на печь закопченный чайник, подсела к столу, на край длинной скамейки, ближе к плите. – Кушайте, а то простынет.

– Значит, работающих приборов вы там не видели? – спросил Кашин. Несмотря на зверский голод, ели они со Штяхтичем лениво, только Стекольников наворачивал за всех. – А может, вы разобрали маркировки, которые на ящиках были?

– Они же под мешками стояли, ящики-то со снаряжением, – отозвалась егерша. – А два каких-то отдельно, они их палаткой прикрыли, а может, сушили ее, палатку-то. Я не знаю.

Последняя надежда таяла как дым. Кашин с раздражением отодвинул от себя лишь ополовиненную тарелку макарон с салом, больше в него не лезло. Штяхтич последовал его примеру. Егерша вздохнула, сняла с плитки чайник.

– А там что же, ничего не осталось?

– Ничего, – не очень явственно ответил Стекольников.

– Да, плохо. – Егерша опять вздохнула, поправила платок. – Плохие люди. Ничего от них не нужно… Может, и хорошо, что сгорело.

– Плохо, – сказал Шляхтич. – Мы ведь за тем и прилетели, чтобы найти тут хоть что-нибудь… Что от них осталось.

– Да что у них можно взять, если они такие-то? – удивилась егерша. Подумала. – А сначала, когда я им печку прочищала, они мне очень показались… Вежливые, спокойные. И работы там немного было. Я печку эту в момент им сделала. Потом запалила… – Она вдруг замерла, даже руку поднесла к губам. – Господи, у меня же бумага осталась.

– Какая бумага? – спросил Стекольников. Он доел свои макароны, теперь в его тарелке остался толстый слой одного жира, по северному обычаю.

– Да перед печкой на дровах валялось много бумаг для растопки. Я и взяла, она длинная такая, и широкая, как газета.

– С чем бумага? – спросил ее Кашин. Он подобрался, как перед прыжком. – Что на ней было написано? Или нарисовано?..

– Откуда же я помню? С закорючками разными она была, – ответила егерша.

– Матвеевна, вы куда ее подевали?

– Да сожгла всю на растопке, она хорошо горела, жар устойчивый давала… Постой-ка, кажись, лист один я в ящик для картошки подложила. У нас тут газет не бывает, а чтобы картошечка в сохранности лежала, ее лучше в чистоте хранить.

– Так вы взяли эти бумаги, – продолжил Кашин, оказывается, он даже не дышал, – и никто не заметил, и не возразил даже?

– Взяла и под бушлат сунула. – Матвеевна все же немного смутилась. – Подумала, им не жалко, а мне пригодится. – Она посмотрела на сидящих перед ней мужчин, и с удивлением заметила вдруг, какие у них стали необычные лица. – Мне же все равно для пробы-то нужно было их печку запалить… Нужно. Вот они и подумали, что я те бумажке сожгла на растопку. И я же не все взяла, так, частично… Больше им оставила.

– Василиса свет-батьковна, – почти торжественно проговорил Шляхтич, – вы наша спасительница. – Потом торопливо добавил: – Может быть.

– Несите-ка эту как бы газету, – спокойно и коротко, как всегда, произнес Стекольников. – Или меня от волнения сейчас кондрашка хватит.

# 12. Москва. 17 июня.

Кашин сидел за своим, изученным лучше, чем ладонь, столом, и хмуро смотрел на Веригину, Стекольникова и Шляхтича. Он собрал их, чтобы подготовить доклад по проделанной работе, по ходу расследования и по полученным результатам.

Чувствовал он себя не очень хорошо. У него такое бывало – депрессия после завершения дела. Вернее, того завершения, которого ему позволили добиться противники. Еще бы знать, что за противники? И чем они занимались?..

Ребята сидели молча. По традиции, утвердившейся еще со времен Рыжова, перед Кашиным лежала темная муаровая папка. Сегодня она должна быть готова, чтобы именно с ней идти на финальное совещание к начальству, чтобы заложить в нее последние из оформленных документов, и чтобы именно ее потом передать в спецархив. Но сначала следовало посоветоваться тут, в своем кругу, и понять, что же у них реально имеется на руках.

А была у них всего лишь одна распечатка. Сделанная на дешевеньком матричном принтере, грязная, с перфорацией сбоку, и в размер страницы сложенная гармошкой, что позволяло ей разворачиваться для постоянной подачи на валик. И лишь кое-где смятая, в силу тех обстоятельств, которые выпали на долю этой распечатки.

– Начнем, – решил Кашин. – Ира, что у тебя есть сказать по заключениям экспертов?

– Заключения не обнадеживают, – начала Веригина, поправив волосы. – Обратите внимание, распечатка имеет слева столбец счета времени, а потом еще три больших столбца. В момент ноль, согласно нашим представлениям, возникает включение каких-то факторов.

Иногда, на таких вот докладах Веригина подразумевала под «мы» обобщенное мнение экспертов. Многие из которых сидели, собственно, в другом здании, и занимались другой, совсем не знакомой Кашину работой. Но к ним стоило прислушиваться, они редко ошибались.

Кашин посмотрел на бумажную «складушку», так и есть, слева имелась временная шкала. И тут же начинает наполняться следующий, правый столбец. Цифры, какие-то показатели, много всяческой «ереси» из римских и греческих букв, какие-то значки из алгебраической логики, означающие, вероятно, математические действия… Только не «минус-плюс», или хотя бы «больше-меньше», а что-то еще.

– Ребята полагают, это качественные оценки систем подлодки, – проговорила Веригина.

– Именно подлодки? – спросил Кашин.

– Именно. Показания каких-то приборов указаны во втором из широких столбцов. Тут же идут определенные комментарии… – Веригина подумал. – Это трудно объяснить, но ребята из морской контразведки считают, что этим они определяют степень неуязвимости лодки. Но как? Обрати внимание, сначала – процентов около восьмидесяти. Потом резко падает до шестьдесяти, потом чуть больше пятидесяти…

– Как они это делают? – спросил Кашин. – Как определяют эти самые проценты?

– Вероятно, по рассчетам следующего, третьего столбца. Кажется, – Веригина опустила голову, не хотела, чтобы было заметно ее напряжение, – это учет психофакторов экипажа, причем в математическом выражении. Понимаешь, возможно… Я не утверждаю, но возможно, они представляют психологию в формульном, и вычислительном аспекте, как точную науку… С уравнениями, какими-то действиями, направленными против людей… Воспринимаемых как дистанционно управляемая система. Этого мы не представляем совершенно, разумеется, помимо общих выводов. Они сделаны по латыни, в медицинских терминах, их можно осознать. Разумеется, приблизительно, но довольно явно.

– Дальше, – предложил Кашин, чтобы поддержать не вполне уверенную в себе Веригину.

– Внезапно в уравнениях появляется еще один элемент, скорее всего, это запуск какой-то системы, или начало действия какого-то дополнительного влияния. И на этом все.

– Что все? – не понял Кашин.

– Начинается разлад в психике одного, а может быть, и нескольких людей. А потом возникает фактор горения.

Кашин посмотрел на Стекольникова. Тот сидел с прямой спиной, спокойно поглядывая на Веригину.

– Прохор, ты ведь кажется математикой баловался, как все криптографы. Скажи что-нибудь.

– Математика моя имеет пробелы, Дмитрий Николаевич. Но в общем, так. Есть мнение, что в средней большой колонке начинается подсчет температур. Каким-то образом тут просчитанно горение всех горючих смазочных и отделочных материалов. – На миг Стекольников дрогнул, но тут же посмотрел на Кашина своими невыразительными, темными глазами. – Возможно, учитывается также сгорание людей, которые находились, скорее всего, в кормовом, седьмом отсеке. Температуры поднимается круто, очень круто, шкала времени начинает дробиться, отсчет идет чуть не по десятым секунды… По общему мнению экспертов, у нас такой рассчет сделать некому. И вряд ли хватит быстродействия принтера…

– Так что, у них там пиропатроны был? – спросил Шляхтич.

– Черт знает что у них там было, – сказала вдруг хрипловатым баском Веригина. Она пыталась взять себя в руки, и не могла.

– Что потом?

– Факторов учета психофизики… То есть, психологического состояния экипажа становится больше. Они свидетельствуют о резкой падении устойчивости в поведении людей, и выживаемость подлодки приближается к двадцати процентам, – сказал Стекольников. – Потом кто-то обвел карандашом график температуры, вероятно, в сальниках, ведущих к кормовым балластным цистернам.

– Тут уже начинается подсчет поступления воды, образование парового давления в отсеке, – подхватила Веригина.

– Да откуда они знают, что где прогорит и как будет поступать вода? – не выдержал Шляхтич.

– То-то и есть, – отозвалась Веригина на этот раз грустно, – что у нас такой математики быть не может. Она еще не существует… У нас. Но вообще-то, оказывается, сделать это в принципе возможно. – Она встряхнулась, почти как собака, вылезшая из воды. – А потом возникает еще куча уравнений, и под одним из них красным фломастером выведена линия – лодка потеряла свою жизнеспособность, примерно до минус пяти процентов. Интересно, что это произошло, приблизительно, в то же время, когда люди выбрались на палубу и, по свидетельству Евтухова, стали спокойнее. – Она помолчала. – Они не знали, что их никто не в силах был спасти уже через сорок минут после начала этого… непонятного воздействия.

– Есть возможность расшифровать эти загогулины? – спросил Шляхтич.

– Нет, – ответил Стекольников. – Слишком много непонятных нам действий, условий, и главное – режимов подсчета. Это все-равно что объянять интегралы арифметикусу из древнего Рима, который и умножения еще не понимает, потому что пользуется счетами, то есть, только и исключительно складывает и вычитает.

Внезапно зазвонил телефон, Кашин поднял трубку. Это был шеф.

– Сейчас к тебе придет некий тип, он назначил время, и просил меня позвонить… – Шеф замялся. – Я не буду тебе всего объянять, но в общем… Ты с ним поспокойней. И сделай, как он говорит.

– Он откуда? – спросил Кашин. И посмотрел на часы, было ровно четырнадцать ноль-ноль.

– Можешь сам его спросить. – Шеф вздохнул. Очевидно, он был в плохом настроении. – Только не рыпайся, Кашин. Это даже не просьба. Понял?

В дверь кабинета постучали. Кашин опустил трубку на рычаги. Сунул распечатку в папку, поднял голову.

– Войдите.

Дверь раскрылась. Ишь, вежливый какой, с внезапной тревогой и злостью подумал Кашин. Ждет, пока его не пригласят… Или имеет отменную выучку ходить по кабинетам?

На пороге стоял человек в морской форме. Погон его было не видно, но Кашин решил, что они все-равно ничего не значат. Тип окинул взглядом присутствующих. У него были неприятные, рыбьи глаза, прозрачные, и при этом напряженные, словно он все время задыхался.

– Позвольте представиться, Бутузов, капитан третьего ранга. Вам должны были позвонить.

– Позвонили, – Кашин поднялся, только что… – Проходите. У нас небольшое совещание, как видите.

– Придется прервать, – холодно уронил Бутусов и прошел к столу, сел на стул, на котором обычно сидел Патркацишвили. Посмотрел на Веригину, Стекольникова, Шляхтича, словно в зоологическом музее изучал некую разновидность экзотических зверей. Может быть, уже вымерших.

– Так, ребята, – согласился Кашин, – закончим потом.

Все, кроме этого невесть откуда взявшегося Бутузова и самого Кашина, вышли. Едва закрылась дверь, непонятный тип довольно агрессивно начал:

– Вы в курсе, что вами недовольны?

– Почему же? – удивился Кашин. – Мое начальство этого не озвучило…

– У вашего начальства есть свое начальство. Вот они-то…

– А они меня не интересуют, – прервал гостя Кашин.

В кабинете повисла тишина. На долгий-долгий миг.

– Вы плохо работали, – резко сказал Бутузов. – Медленно, тупо… И упустили, по-видимому, станцию неизвестного противника, которая, если бы мы ее захватили, продвинула нас во многих аспектах тайной войны.

– Вы откуда? – спросил Кашин. – Какое ведомство представляете?

– Это неважно.

– Почему же неважно? – деланно удивился Кашин. – Как раз, важно. Скорее всего, вы из флотской контразведки. Так или нет? – Ответа не последовало. – А если так, то вы должны признать, что я выполнил, по сути, вашу работу. Со своими ребятами, почти не прибегая к вашей помощи. То есть, вы упрекаете меня не потому, что я действительно плохо работал, а потому, что вы не смогли сделать эту работу без нас. – Он подумал. – Да, готов согласиться, что станцию противника я, пожалуй, в самом деле позволил сжечь. Но вы-то не сделали даже того, что сделала наша группа, не сумели их обнаружить. И мы, именно мы, нашли распечатку, подтверждающую, что действительно раскрыли лабораторию врагов… Так какое же право вы имеете нас упрекать?

– Это бесмысленный разговор, – Бутузов стал очень злым. – В общем так, я забираю распечатку, которую вы обнаружили на кордоне «Белорыбица».

– Даже так?

– Именно так. – Бутузов протянул руку с шевронами на рукаве. – И давайте не спорить, не будем терять время попусту.

Кашин вздохнул, покосился на телефон, изображая раздумья. Хотя раздумий, конечно, не было, потому что у него уже имелся прямой и недвусмысленный приказ – отдать этому типу все, что он захочет получить.

– Давайте, – подбодрил его Бутузов. – И еще вот что. Вам придется уничтожить все документы по этому делу.

Он ткнул пальцем в черную папку перед Кашиным. Тогда, вздохув, Кашин достал из этой папки только что уложенную распечатку и легко перекинул ее через стол Бутузову.

– Папку мы не можем уничтожить, – проговорил он.

– Если надо, я принесу любые документы на право ее изъятия, – проговорил Бутузов, забирая распечатку.

– Мы занимались смертью генсеков, и эти папки все-равно остались у нас. Вы, кажется, переоцениваете свои возможности. Папка останется в неприкосновенности, – спокойно отозвался Кашин.

– Вы уверены?

– Составьте расписку в том, что вы получили распечатку, – сказал Кашин, проигнорировав последний вопрос этого типа.

– Вот соответствующий документ. – Бутузов порылся в своем портфельчике и достал бумагу с тремя визами и одним штампиком в углу. – За подписью начальника морской контразведки. Этого хватит?

– Давайте сюда.

Кашин взял листок, вложил его в темную папку, тут же захлопнул. Подшить можно будет и потом. Пока следовало избавиться от Бутузова. А тот развернул распечатку и стал просматривать.

– Здесь все? – Он оторвался от распечатки и посмотрел на Кашина своим отвратительным взглядом. – Учтите, если это не так, вас ждут неприятности.

– Остальное в этой папке. Но это наши оперативные документы, как я и сказал, они останутся у нас.

– Ладно, – вздохнув с заметным удовлетворением, тип представившийся Бутузовым, спрятал распечатку в портфель, вытащил из него пистолет в кобуре и пристегнул себе на пояс. Потом достал еще один, покрутил перед собой и сунул в карман кителя. Вероятно, таким образом он пытался произвести на Кашина впечатление.

– Тогда все, – Он поднялся. – Рад, что вы оказались догадливы и… покладисты.

Руку он не протянул, как и при входе. К тому же, Кашин не был уверен, что пожмет ее. Типы с такими манерами очень серьезно относились к всяким формальным жестам, непожатая рука была бы для него отличной местью за распечатку, и пожалуй, за манеры. Потом Кашин нажал на кнопку селектора.

– Если этот… Бутузов ушел, подгребайте все ко мне, продолжим, – сказал он.

Едва Веригина вошла, опередив Шляхтича и Стекольникова, Кашин спросил:

– Ты хорошо сделала копию?

Веригина усмехнулась, пожала плечами, села на свое место.

– А чего тут хитрить? Значки и все… загогулины, как сказал Шляхтич, мы повторили знак в знак. Распечатка сделана на матричном «Хюндае» с широкой кареткой. Достать его и набить текст – не проблема. Бумага наша, для непрерывной подачи. Смятины я сама сделала, грязь от картошки принесла из овощного, она, правда, не вполне такая же, как у Василисы, похуже, та все же – хозяйка… Но все-равно не догадаются.

– Откуда он? – спросил Стекольников.

– Аллах его знает, – ответил вместо Кашина Шляхтич. – Я таких типов тысячи раз видел, больше всего они боятся свое настоящее место службы назвать.

И достал из своей папочки настоящую, а не фальсифицированную распечатку, полученную на охотничьем кордоне «Белорыбица», протянул Кашину. Действительно, ее трудно было отличить от той, что он передал Бутузову.

– Какую степень секретности мы на эту распечатку навели?

– Совсекретно. Не ДСП же на нее вешать? – отозвался Шляхтич.

Кашин кивнул, сложил листки «гармошкой», как они и должны быть, сунул в папку. Протянул ее Веригиной.

– Держи, если нет никаких других идей по ведению дела, то давайте его дооформлять и передавать в архив.

– В архив? – удивилась она. – Вот так… Сразу?

– Думаю, мы ничего больше не придумаем по этому делу. Пока опять где-то что-нибудь не взорвется.

– Печально.

– Хуже не придумаешь, – Кашин попробовал улыбнуться. – На то и «Темные папки», чтобы ничем, собственно, не кончаться.

– Плохо у нас получилось, – произнес вдруг Шляхтич. – А вдруг еще что-нибудь?.. Через пять-семь лет? Или через десять?

Кашин посмотрел на него, нахмурился. Но выговаривать не стал. Поднялся, подошел к окну, посмотрел на внутренний дворик их особнячка. Три машины, две из них служебные, пух тополиный летит, как ненастоящий снег, какие-то люди из охраны… Все вместе это называлось жизнью.

– Рыжов вчера умер, – проговорил он, наконец. – В больнице для старых большевиков. Думали инфаркт, а оказалось прободение желудка. Не врачи, а коновалы…

В комнате стало так тихо, что даже за плотно закрытыми дверями со звукопоглощающей оббивкой, стали слышны трели телефона.

– Он сделал, что мог, – сказал Стекольников.

– И даже больше, – Кашин посмотрел на него. – Куда больше, чем мы.

– Хочешь, я поеду на похороны вместо тебя? – предложила Веригина.

– Нет, это мой долг. Я с ним за время тех разговоров как-то… сдружился, что ли? Сам поеду… Да, подготовь от моего имение ему благодарность как консультанту по этому делу. Я пробью через начальство.

– Посмертно? – удивился Шляхтич. – Странно это – благодарность посмертно.

– Так уж вышло, – Кашин, наконец, повернулся к ним. Поднял голову.

Они следила за ним, кажется, с тайным сочувствием.

– Ты только не считай, что все безнадежно, – неожиданно проговорил Шляхтич. Черт бы побрал его со всей эмпатией вкупе.

– Я давно так считаю. – Кашин вздохнул. – И так же как с Рыжовым… – он посмотрел на них, они смотрели на него, – ничего тут не поделаешь. – Подумал и добавил: – Что бы мы о себе не воображали.

Content

Николай Басов
Дело 000 14 / 1989. Подлодка «Комсомолец»

# 1. Москва. 26 апреля.

# 2. 29 мая. Москва.

# 3. 31 мая. Москва.

# 4. Северодвинск. 2 июня.

# 5. Североморск. 5 июня.

# 6. Североморск. 6 июня.

# 7. Тбилиси. 8 июня.

# 8. Мурманск. 11 июня.

# 9. Кольский полуостров. Охотничий кордон «Белорыбица». 12 июня.

# 10. Кольский полуостров. Охотничий домик «Простуженка». 13 июня.

# 11. Кольский полуостров. Охотничий кордон «Белорыбица». 13 июня.

# 12. Москва. 17 июня.