Николай Басов

Дело 000 017 / 1931. Смертное Камлание

# 1.

Рыжов сидел в своем кабинете и пытался работать, вот только никак не мог, по выражению Борсиной, «собрать мысли в кучку». Когда Самохина и Раздвигин вернулись из лагерей, Рыжов начал ходить по кабинетам, обзванивать тех, в ком еще оставался уверен, просил, даже немного шантажировал, разумеется, в той мере, в какой это было позволено при нынешних обстоятельствах, и в какой позволяла его собственная щепетильность, чтобы их вернули на прежнее место работы, в его аналитическую группу, получившую за глаза название «Темных папок» еще в далеком двадцатом году.

Арест Самохиной был непонятен, она была политкаторжанкой еще при старом режиме, лично знала многих людей, чьи имена теперь гремели как легенда, о которых писались книги и чьими именами назывались улицы городов. Но резкость в высказываниях и давняя привычка к авторитарности сыграли в ее судьбе совсем неблагополучную роль… Сама же она была убеждена, что ее посадили «профилактически».

С Раздвигиным было проще, хотя и его, честного инженера-путейца, даже не воевавшего в империалистическую, а потом долго и преданно служившего под началом Рыжова, тоже арестовывать было не за что. Но в его случае сказалось происхождение… Вот этого он не понимал, а потому перенес свою «посадку» куда тяжелее, чем Самохина. Она отбывала, должно быть, по традиции, в Туруханске, Раздвигин на Соловках.

И все же, как ни был в них уверен Рыжов, оба вернулись из лагеря злые, изменившиеся до неузнаваемости. Инженер был хмур, подавлен, уныл, и никогда не говорил, не пояснял, почему стал таким. Самохина сделалась нервной, часто и внешне без причины повышала голос, не терпела, когда с ней спорили, и без того ее не совсем ровный характер превратился, по мнению Смехового, в сплошные «ухабы и ушибы». Это замечание, кажется, было единственной удачной шуткой самого Смехового, хотя Рыжов не был уверен, что Смеховой при этом пытался пошутить.

Смеховой Тимофей Палыч пришел в группу, когда забрали Самохину, как секретарь партячейки и комиссар. Он казался себе фигурой глубокой, возможно, немного трагической, был секретарем райкома где-то под Донецком, но в чем-то напортачил, и его перевели сюда. Как ему это удалось, и главное, зачем, оставалось для Рыжова загадкой. В работу группы он не верил, в ее ценности сомневался, писал на самого Рыжова длинные и маловразумительные служебные записки, читай, доносы, и по прошествии двух лет, которые обретался тут, в Неопалимовском особнячке, возжелал вытеснить самого Рыжова и занять его место, потому что работа эта показалась ему нетрудной и до донышка понятной. Передача ему функций старшего группы означал бы ее мгновенный и бесповоротный конец, чего Рыжов пытался не допустить.

Когда Самохина и Раздвигин появились в Москве, кстати, без поражения в правах, и усилиями Рыжова вернулись к прежней работе, по прошествию времени, он иногда начинал жалеть, что этого добился. Он просто не знал, будет ли теперь от них толк. Он же почти открыто взял на себя ответственность за этих двоих, но они либо не поняли, либо для них это было неважно. Они как-то выгорели изнутри, по большому-то счету, им было не до работы. Теперь они смотрели на мир такими глазами, что поневоле возникал вопрос, а не лучше ли будет от них все же избавиться?

Ныне они сидели и послушно читали те папки с делами, которые проходили без них. Они читали и, разумеется, заходили к Рыжову, чтобы уточнить какой-нибудь оборот дела или деталь, которые в папках были прописаны невнятно, либо вообще не упоминались. Он честно пытался пояснять эти дела, если помнил. Но многого, как выяснилось, уже и не помнил, а потому сам должен был читать архивные папки, и поневоле начал некоторые дела анализировать по-новому. И это, в принципе, было полезно, что-то, по прешествию времени, смотрелось иначе, отчетливей становились недоработки, или глупость, или как потеря каких-либо возможностей проводимого следствия. Это была не такая уж бессмысленная работа, он учился, возвращаясь к прошлым делам.

Только одно его раздражало, почему они не обращались к Борсиной с теми же вопросами? Она же была тут, многие папки составляла сама, как секретарь группы, и конечно, по-прежнему вела свою часть работы как бывший медиум, теоретик или даже практик, когда в том была необходимость. Впрочем, она куда чаще, чем хотелось бы, возилась в библиотеках, читала какие-то совсем уж старые книги, настоящие гримуары по спиритизму и аномальным явлениям, лишь иногда, чтобы оправдаться перед начальством, составляла пояснительные записки, к сожалению, чрезмерно теоретические, лишь иногда касающиеся дел, которые вела группа. Но такая вот технически-научная деятельность, видимо, тоже была нужна, по-крайней мере, для начальства этого пока было достаточно.

Вот почему, наверное, ее и не арестовали, когда в конце двадцатых брали многих и многих, ее-то, дворянку в… лохматом поколении, которая была приближена к дворцовой камарилье начала века, которая служила медиумом в половине Петербургских спиритических кружков высшего света. Она же просто напрашивалась на арест как социально чуждый элемент, чего оказалось уже достаточно, например, для Раздвигина… Хотя, Рыжов надеялся, что те годы прошли и больше не вернутся, что этот морок, опустившийся на партию, прошел окончательно и безвозвратно.

А все же… Борсина была на краю, и сама это чувствовала, временами даже вела себя неправильно, откровенно злобно, должно быть, переняв эту манеру у Самохиной. И еще у нее что-то сделалось с лицом, она часто и беспричинно гримасничала, то ли скрывала нервные тики за этим едва ли не обезьянничаньем, то ли просто не замечала этой своей привычки, от которой, скорее всего, теперь уже не могла избавиться. Рыжов догадывался, что она по-просто боялась, мучительно и долго, так долго, что ловил себя на жалости к ней… Должно быть, еще и потому, что вопреки всякой логике, вопреки всему, что знал и во что верил, боялся сам.

Стукнула дверь в комнату, Рыжов так углубился в свои мысли, что не поднял голову, а ведь стоило. Потому что в кабинет вошли товарищ Бокий и товарищ Блюмкин. За ними, как тень, маячил Смеховой. И было непонятно, напросился он на этот визит в кабинет начальника, либо пришел как бы по делу, «случайно» оказавшись тут… За ним водилось и то, и другое.

Рыжов все же посмотрел на вошедших, поднялся, вышел из-за стола. Что и говорить, по сути, эти двое были по разным направлениям его прямыми начальниками. Бокий был сух и всегда подтянут, он воплощал в себе качества служаки в старом, дореволюционном еще понимании. А вот Блюмкин, подвижный, с узким еврейским лицом и обманчиво-впечатлительными глазами, был его полной противоположностью. Его частенько видели в окружении писателей и музыкантов, в ресторанах, он почти регулярно ходил в модные театры и очень не любил сидеть в кабинете, заниматься бумажной работой.

Краем уха Рыжов слышал, что он недавно вернулся из странноватой поездки на Тибет, где искал… Что-то искал, относящееся, между прочим, к его, Рыжовской теме почти напрямую. Рассказывали, что он «прошел путем» Блаватской и Рериха, сделал какие-то важные дополнения к их выводам, относящиеся к поиску духовных ценностей нового мира… Но возможно, все это была легенда, дымовая завеса, версия для открытого употребления.

Бокий пожал руку Рыжову, сел в креслице под окном, чтобы скрыть лицо совсем уже зимним светом, к тому же, креслице это, поставленное тут для долгих полуофициальных бесед, было самым удобным в кабинете. Блюмкин уселся на стул перед столом Рыжова, руки не подал, а сразу заговорил:

– Не знаю, Рыжов, что и думать о твоей работе. Вроде бы все правильно, дела расследуете, служебные записки ваши – тоже небесполезный труд, и отношение к делу в целом грамотное… Но где же практика, выводы, наступление на старые, отжившие взгляды на то, что вы изучаете?

Рыжов вернулся за свой стол, мельком посмотрел на Смехового. Тот скромненько прислонился к стеночки у выхода, и Рыжов уже в который раз подумал, что невозможно было подобрать этому человеку более неподходящую фамилию.

– Взгляды на необычные явления, товарищ Блюмкин, вообще-то имеют давнюю историю. И исследовали их до нас совсем неглупые люди, можно даже сказать, самые светлые умы… тех времен.

– Вот я и говорю… – начал Блюмкий, но Бокий перебил его глуховатым голосом, очень подходящим к его лицу и фигуре.

– Вы не учитываете нового подхода к этим явлениям, Рыжов. Я читал ваши записки, сплошные – «возможно», «вероятно» и «необходимо учесть»… А где определенность, где решительность рабоче-крестьянского подхода?

Это было для Рыжова новостью. Он не ожидал такого от Бокия. Ему показалось, когда эти двое стали появляться в особнячке, что Бокий как раз только ходит и приглядывается, разговаривает с сотрудниками, по сути, экзаменует их. Но не читает дела, не знакомится с их материалами.

Блюмкин же наоборот, много читал, даже заправшивал «Тепные папки», хотя, надо отдать ему должное, всегда их возвращал. Как-то Рыжов для верности попросил Борсину проверить, не пропадали ли из них документы, но она доложила недавно, что все точно, папки в целости и сохранности.

– Посмотрим, Рыжов, – продолжил Блюмкин, словно его и не прерывали, – как вы справитесь с новыми делами. Да, так и знайте, я буду за вами и вашей группой приглядывать.

– Кажется, наша работа не проходила мимо вас, товарищ Блюмкин. Вы всегда – желаннй гость у нас, – Рыжов попытался улыбнуться, чтобы выказать внешнее гостеприимсво. Но этот человек ни в чем подобном не нуждался.

– И сидите вы тут слишком давно, как я замечаю, роскошно сидите… У вас кабинет, какой непросто отыскать в нашем ведомстве.

Рыжов поневоле осмотрел обшарпанные стены, покосившуюся дверь и местами неровный пол, едва прикрытый протертым до дыр половичком. Лишь сейф в углу да несколько шкафов, в которых стояли документы и книги, поблескивали относительной новизной.

– Не смотрите так, – почти повышая голос, заговорил Блюмкин, – вы здесь сидите, по нашим меркам, роскошно. И точка. Ясно вам, Рыжов?

– Мне кажется, что люди в новых условиях должны работать с удобствами и, – Бокий едва заметно усмехнулся, – энтузиазмом… Да, вот именно, энтузиазма в вашей группе я не заметил. Все как-то глуховато, Рыжов, неопределенно.

Они явно не любили друг друга, и между ними было заметно соперничество, иногда прорывающееся в таких перекличках, когда они и не выясняли отношения между собой напрямую, но все же спорили, обращаясь к кому-то третьему, как, в данном случае, к Рыжову. И что теперь ему следовало делать, после таких-то мнений начальства?

А Рыжов вдруг задумался, и трое остальных уставились на него, словно от того, что он им сейчас ответит, будет зависеть, не прихлопнут ли его группу, не расформируют ли, и хорошо если ушлют в провинциальные подразделения, а то и… Но что он мог сказать?

– Мне кажется, работа у нас идет не очень определенно, тут вы правы, товарищ Бокий. Но все же, смею заметить, прояснение необычных, неожиданных аспектов дел, которые мы рассматривали, привносит…

– Вот, опять, – почти роржествующе проговорил Бокий. – «Смею заметить», «привносит»… Ты, Рыжов, – они не были на ты, но сейчас, видимо, следовало и к этому привыкать, – тут как-то замусорился, что ли… Не понимаю почему, но старорежимных словечек набрался, должно быть, от общения с этими, сотрудниками своими, «бывшими». Это же за версту прет.

«Бывшими» называли тех, кто при старом режиме имел хоть какое-то отношение к нерабочему, по мнению вождя мирового пролетариата, сословию, и все чаще так в газетах называли интеллигенцию. При этом подхватив и распространив словосочетание «гнилая интеллигенция», тоже придуманное Лениным. А Ленина читать полагалось часто, и цитировать соответственно, и использовать его терминологию… Иначе, недалеко было до беды.

– Они проверенные и ценные сотрудники, товарищ Бокий.

– Проверенные… Других мы не держим. А вот ценные ли?.. В этом еще нужно убедиться.

– Вы что-то конкретное знаете о ком-либо? – в упор спросил Рыжов, снова мельком посмотрев на Смехового. Тот повернулся боком, скрывая лицо.

– Если бы знал, разговор был бы другим, и в другом месте, Рыжов. Вы это понимаете, только ваньку валяете.

Это была очевидная, начальственная грубость, которую рекомендовалось не замечать, принимать за пролетарскую прямоту, которая по мнению многих начальников, едва ли не сопрягается с доверием. А доверие – это было уже важно, на этом все и строилось. И с этим тоже приходилось мирить, вернее, это приходилось всегда и везде учитывать.

А и впрямь, подумал Рыжов, как-то меня обкатали эти-то… мои сотрудники. Сделали отношения чуть ли не старорежимными, и уж конечно, далекими от той нормы, которая присутствовала едва ли не во всех звеньях системы ОГПУ-НКВД. Раньше он замечал это во время выездов в провинцию, где должен был контактировать с местными органами, но полагал, что это – из-за его, так сказать, московскости. Зато теперь… Нужно будет за этим последить.

– А ведь ты – из хорошей, крестьянской семьи, простой человек, воевал в гражданскую, еще как воевал, – сказал Блюмкин.

Они что же, мое дело рассматривали, подумал Рыжов. Зачем? Он вздохнул, и строго, даже немного раздраженно приказал:

– Смеховой, попрошу вас выйти. И закройте дверь плотнее.

– Не нужно, – Бокий опять улыбнулся в своей манере, левым углом губ. – Мы уже отчехвостили тебя, Рыжов. Вот, опять на «ты». – А теперь возьмемся за дело, и состоит оно вот в чем…

– На тебя хочет взглянуть товарищ Сталин, – вдруг бухнул Блюмкин, нахмурившись, и зло поглядывая на того же Смехового.

А комиссар группы вдруг выпрямился, стал едва ли не «смирно». И теперь его глаза поедом выкатились на Рыжова, что было бы странно, если бы… Не было так нелепо. И так неподходяще.

– Когда?

– Завтра, – сказал Бокий. – Мы заедем к тебе на одной машине…

А ведь и верно, мелькнуло у Рыжова, если они добираются ко мне даже на пару, а такое случалось, они приезжали в разных авто. И как он раньше не замечал?

– А потом поедем в Кунцево, к товарищу Сталину, – перебил Блюмкин. – Ты должен быть в штатском, меня об этом особо предупредили.

– Документы, материалы какие-нибудь?..

– Не нужно, – сказал Блюмкин.

– Отставить, – буркнул, тоже чем-то недовольный Бокий, обращаясь к Рыжову. – Сталин хочет просто побеседовать с тобой. Как меня, – он сделал на этом слове ударение, – предупредили, мы просто посидим на веранде, выпьем чаю. Поговорим, конечно…

– Есть о чем, – Блюмкин поднялся. И еще раз посмотрел на Рыжова, сомневаясь, достоин ли тот такой привилегии – пить чай с вождем на даче. – О прочем не волнуйся…

И все трое, не попрощавшись, вышли. А на языке у Рыжова так и остался незаданным вопрос – о каком «прочем» ему не следует волноваться?

# 2.

В машине было тесновато. И ведь обычный черный «Пежо», таких по Москве бегало уже изрядное количество, но едва Рыжов загрузился на переднее сиденье, ему стало ясно, тут сгустились такие тучи, такое напряжение, что не то что разместиться с удобством, даже дышать оказалось нелегко.

Бокий и Блюмкин смотрели в разные окошки, каждый со своей стороны. Из машины, когда они подкатили к особнячку в Неопалимовском, никто из них не вышел, даже шофер не вышел. Он сидел, как истуканчик, за своим рулем, даже головы, кажется, к Рыжову не повернул.

Ехали по новому, проложенному для откровенно начальственного люда шоссе лихо, словно и не в России. Через дорогу просеивало уже метельные языки, Рыжов вспомнил, что кто-то из поэтов, может, теперь запрещенных, назвал это «свеем». Правда, поэт так назвал снежную крупку, которую сметает с гребешков сугробов… А ведь стояли еще последние числа ноября, сугробов настоящих не было… Но все-равно, красивое слово.

Молча прошли несколько постов, потом показывали документы, потом их ввели в дом и предложили подождать. Ребята все были строгие, не хмурые, нет, хмуриться им тут, наверное, не разрешалось, но строгие. И какие-то отсраненные, словно не люди, а мебель. В темных форменках, подтянутые, каждый ростом не ниже метр восьмидесяти, чаще светловолосые, и с голубыми глазами. Славянский тип – это тоже было заметно.

Когда всех троих провели по темноватым коридорам на верандочку, Рыжов заметил, что стало уже слегка темнеть, то есть, сумерки еще не наступали, но неминуемо наступало самое любимое у Рыжова время суток. Он вообще-то долго не мог прижиться в Москве, не нравилась она ему, казалась огромной и грязненькой, многолюдной и шумной, но вот эти сумерки ранней зимой… Казалось, даже мозги свежеют от их прилива, и все страхи отступают прочь.

Когда вошел Сталин, разумеется, все встали. А Рыжов и не садился, стоял сбоку, у довольно широкого окна, смотрел на сосенки. Они были небольшими, их лапы вытягивались над дорожками, над уже выпавшей белизной, как хвосты у котят – скорее в длину, чем в силу и красоту. И они покачивались, как живые.

Сталин выглядел не очень, под глазами у него набрякли мешки, глаза были мутноваты, будто он переспал, взгляд его ни на чем долго не останавливался, а плавал, как некая невидимая другим рыбина по этой веранде, и казалось, все же оставался слепым. Вождь, вероятно, о чем-то задумался.

Большой круглый стол был застелен скатертью по которой такой же былой гладью были вышиты серпы и молоты. Они едва виднелись при этом освещении, но они были. И фарфоровые чашечки с блюдцами, и серебрянные ложки, и все вазочки с салфетка несли тот же символ. Фарфор, кстати, был очень хорош, Рыжов в посуде ничего не понимал, но оценил тонкость работы и точность формы.

Все замолчали после того, как поздоровались. Бокий сутулился, словно собирался работать даже за этим столом, Блюмкин вертел головой, Рыжов едва ли не по-деревенски сложил руки на коленях, не придвигаясь к столу. Тут же кто-то из малозаметных ребят в гимнатерках, которые расставились по углам, подошел и попросил едва заметным жестом, Рыжова тут же положить руки на край стола. Кажется, вождь не любил, когда руки сидящих с ним не видны.

Какая-то девушка в наколке и белом передничке разливала чай. Помимо чая, на столе находились бутылка вина и одна бутылка водки в грубом стекле. Рюмки тоже стояли, чуть дальше от чайных приборов, но к ним никто не прикасался. Для вождя ведь было самое утро, вряд ли он решил пить, едва проснувшись. Пусть даже и было воскресенье.

Сначала Блюмкин, потом Рыжов отведали чаю. Блюмкин решительно, словно шел в атаку, наложил себе в розетку яблочного варенья, каждая долька была полупрозрачной, как дорогой цукат. Рыжов решил попробовать вишневого варенья, но накладывал себе так неловко, что девушка тут же ему помогла, чтобы он не капнул на скатерть. Сталин, кажется, следил за ними, хотя прочесть что-либо в его странно-рыжеватых глазах было трудно.

Наконец, вождь и сам отхлебнул чаю, почему-то отодвинул чашку и достал из кармана френча трубку. Тут же около него образовалась пепельница, со странными выступами по краям, Рыжов догадался, что в них удобно разметить трубочку. Должно быть, глазами Сталин попросил Бокия докладывать, тот начал:

– Я ознакомился с состоянием нашей… научной, или околонаучной группы.

Сердце у Рыжова гулко хлюпнуло в груди. Может, тут и сейчас решался вопрос, а оставлять ли их в прежнем положении, или все же разогнать?

– Общие отношения в группе – дисциплинарно-подчиненные. Уклончивые и невнятные, – говорил Бокий своим глуховатым голосом, – подозреваю, что с частой сменой эмоций и привязанностей. Слишком это все разные люди, чтобы сплачиваться и дружить.

– Как я понимаю, – начал вдруг Сталин, – вы тот самый Рыжов, который занимается всякой белибердой? – Он чуть заметно усмехнулся в усы.

– Явления, которые мы изучаем, с научных позиций, разумеется, – заговорил Рыжов, и чтобы сосредоточиться отхлебнул еще чаю, он был, кстати, не слишком горячим, – приходится изучать, потому что они существуют. Они случаются, их можно и даже необходимо фиксировать. Единственное их отличие от обычных научных разработок в том, что их невозможно повторить в лабораторных, так сказать, условиях. Они не подлежат повторяемости.

Какие-то он делал ошибки, возможно, с вождем нельзя было так разговаривать, но что-то ведь следовало говорить. Иначе следовало признать, что, действительно, белибердой они занимаются…

– Насчет повторяемости, это верно, – кивнул Сталин. И все же принялся за свой чай. – Продолжайте, товарищ Рыжов.

– А люди у нас очень неплохие, с ними непросто работать, как всегда с людьми творчески и нешаблонно мыслящими и чувствующими. Да, они немного впечатлительны, но потому мы чего-то и добиваемся, что они разные, а к тому же еще и способны учиться друг у друга. Перенимать опыт и перенимать идеи.

– Идея, это очень непросто, товарищ Рыжов.

– Понимаю, товарищ Стали, – кажется, он слишком быстро согласился, опять дурацкая мысль – допустимо ли это, ведь все мысли этого великого человека содержат в себе какой-то подтекст, усложденность, качества, которые простому исследователю сразу не ухватить. – Когда решение принято, когда оно выверено, идея должна быть направляющей и сильной. Но в момен обсуждения она…

Вождь задумался, снова сменил чашку чая на трубку, которая уже погасла. Он раскуривал ее долго и страрательно. Потом резковато посмотрел на Рыжова.

– Когда партия вырабатывала курс в новых условиях, мы тоже допускали разные идеи. Даже НЭП попробовали, как идею… Но ничего хорошего из этого, глядя на товарища Троцкого, не получилось. Думаю, что хороший руководитель тот, кто сам заранее обдумывает идеи и предлагает их своим сотрудникам.

Это было сложно… Или, все же, нет? Может, Сталин его просто проверяет на ум, сообразительность, волю?

– Это правильно, когда речь идет о ситуации, где воля руководителя должна решать и развивать общую ситуацию, товарищ Сталин. Когда речь идет о поиске, о вариантах осознания какого-либо явления, каждое мнение бывает важным, интересным и полезным.

– Вы предлагаете разчленить понятие «ситуация» и понятие «явление»? Да вы философ, как я погляжу, – он немного откинулся на свой стул и негромко рассмеялся. Тут же Блюмкин попробовал ему вторить. Сталин повернулся к нему. – А вот товарищ Блюмкин, кажется, не склонен обдумывать явления вкупе со своими сотрудниками. Он сразу же предлагает все учитывать по своему выбору. И даже докладывает при этом начальству, возможно, чтобы кто-нибудь не украл у него возможность воплощать решение. Верно, товарищ Блюмкин?

– Конечно, товарищ Сталин. Вот только…

– Вы же должны знать, Рыжов, что товарищ Блюмкин у нас даже на Тибет отправился, чтобы найти там… Что-то там интересное такое найти. Ходил далеко и долго, а вот привез с собой мало. Поэтому мы и решили узнать, может быть, вы тоже не вполне понимаете ту ценность работы по выбранной вами теме, которую вам предоставили партия и советский народ?

– Это я понимаю. – И снова, как уже было, у Рыжова закралось сомнение, что так можно говорить с вождем. Слишком небрежно, как-то легковесно прозвучал его ответ, словно он отмахивался от высказанного им соображения, словно вождь мог говорить какие-то банальности… по мнению Рыжова. – Только тему я не выбирал, товарищ Сталин. В двадцатом году мне приказали, и я стал этим заниматься. – Он позволил себе улыбнуться. – Лишь потом увлекся, и понял всю важность наших изучений. Ведь если мы не выработаем к ним правильного отношения, возможны искривления в их понимании простыми людьми.

– Если явление единично, если оно имеет очень ограниченный круг свидетелей, всегда есть возможность его… замолчать, не заметить.

– Но само явление от этого никуда не денется. И в другом месте, с другими свидетелями снова проявит себя.

– Вы, кажется, спорите, товарищ Рыжов. Что же… это хорошо. Я давно ни с кем не спорил, только выслушивал очень разные мнения, – Сталин опять усмехнулся, на этот раз шире. Рыжов даже заметил, какие у него под усами желтоватые и неровные зубы.

И еще, кажется, Сталин не досказал своей фразы, он собирался заметить, что потом он принимает решение, но… Он улыбнулся, и этим оборвал себя.

А Рыжов тем временем думал, ругают его или… на особый лад, но все же… хоть чуть-чуть, но ободряют. Или хотя бы так – не особенно ругают.

– Вы должны понимать, – Сталин вдруг стал серьезен, даже хмур, – что в той области, которой вы занимаетесь, много шарлатанов, много людей, которые только из-за тепленького места готовы изобразить перед начальством что угодно, лишь бы не прогнали. – Он помолчал, попытался, кажется, впервые рассмотреть все лица сидящих за столом людей по очереди. – Естественно, у нас возникло желание в этом разобраться, чтобы понять… А заодно, если получится, разобраться в теории вопроса, с каких идейно-теоретических позиций вы сами и ваши сотрудники этой работой занимаетесь?

Рыжов хотел было что-то ответить, но не успел, и хорошо, что не успел, потому что вождь продолжил:

– Тем более, как мне доложили, двое ваших работников были репрессированы, как социально чуждые элементы.

– Оба моих сотрудника, которые вернулись из заключения без поражения в правах, товарищ Сталин, были восстановлены на прежнем месте работы, то есть в нашей группе, это правда. Но социально чуждыми они не являются, оба воевали в гражданскую…

– Товарищ Троцкий тоже воевал в гражданскую, и неплохо воевал, надо отдать должное, но партия сочла необходимым от него избавиться. Как и от тех, кто придавал его нынешней работе фетишистское значение.

Над этим столом с нежнейшей скатертью и тончайшим фарфором, кажется, разразилась гроза, а Рыжов этого и не заметил. Зато это очень отчетливо видели остальные. Даже кто-то из служивых молодцев сделал шаг в сторону Рыжова, он ощутил это движение всей спиной. Но мысль Сталина уже скакнула в другую сторону, и он продолжил:

– Вы правы в том, что партии нужно быть готовой к тому, чтобы ясно и незвусмысленно отвечать на те вопросы, которые возникают, даже при рассмотрении явлений, о которых мы тут с вами говорили. Ваша подготовка этих ответов – и есть тот долг, который вы должны заплатить народу. Сейчас мне кажется, вы сумеете правильно найти и сформулировать эти ответы. Конечно, этим будут заниматься многие люди, не вы один, но ваша группа – звено в общей цепи. Полагаю, что интересное звено, не совсем привычно выстроившее свое положение в общей структуре наших огранов, но… В целом, скорее правильно, чем… ложно.

Сталин стал подниматься, отложил трубку, и похлопал себя по карманам френча. Вытащил пачку папирос, и не «Герцеговину», как о том было известно всем, а обычных папирос «Пушка», которые продавались на каждом углу. Сейчас же кто-то из незаметных ребят подскочил к нему и поднес, кажется, нерусскую зажигалку с пламенем, которое показалось очень ярким на этой веранде. А Рыжов и не заметил, что сумерки все же сгустились.

У дверей Сталин обернулся.

– И еще вот что, ответы, над которыми вы работате, важны не сами по себе, товарищ Рыжов. Они важны в русле общей теории, общей концепции, по которой живет и работает наша страна. А согласно марксизму-лене́низму, любая теория проверяется практикой, и только практикой. До свидания.

Сталин вышел. А Рыжов, разумеется, уже поднявшись, уже стоя, вдруг осознал, что вот та мелочь, что вождь как-то по-особенному сказал слово «ленинизм», и будет его едва ли не самым сильным впечатлением от встречи с этим человеком.

Он посмотрел на свою выпитую едва ли до половины чашку. На темной поверхности жидкости уже появилась тонюсенькая радужная пленочка, что бывает только с очень хорошим и густым чаем. И еще, он не понимал, чем и как для него и всей группы закончилась эта встреча. Зато остальным было ясно.

Бокий подошел к Рыжову поближе и строго прищурился, рассматривая его метров с трех. Блюмкин вообще хлопнул по плечу, словно поздравлял студента со сданным экзаменом.

– Значит так, товарищ Рыжов, – заговорил Бокий, не откладывая до того времени, когда они уйдут отсюда или окажутся в машине, видимо, он хотел опередить Блюмкина, – слушайте задание. Как можно скорее, а лучше если уже сегодня, отправляйтесь в Ленинград, встречайтесь с товарищем Сабуровым, и приступайте к заданию. Он вам все объяснит.

– Я и мои сослуживцы?

– Нет, – встрял Блюмкин. – Вы и Смеховой, вдвоем. – Он помолчал. – Будет лучше, если ваши подчиненные ничего об этом задании не узнают.

– Ваших сотрудников не привлекать, – высказался и Бокий. И куда-то заторопился, может быть, у него тут были и другие дела.

И действительно, в Москву Рыжову пришлось возвращаться на пару с Блюмкиным. Тот сидел по-прежнему сзади, развалясь, и смотрел на снежок по обочинам шоссе. Не произносил ни слова, даже не повернул головы, когда Рыжова высаживали перед особнячком в Неопалимовском переулке, в котором, несмотря на воскресенье, едва ли не во всех окнах уже горел свет.

# 3.

В особнячке Рыжов успел только вытащить из сейфа кобуру с пистолетом и запасной обоймой, и сунул в портфель, который стоял уже года два бессменно в его кабинете. В портфеле было все, что нужно для экстренного случая, полотенце, старенькая бритва, мыло, две банки тушенки, мешочек сухарей, спички, немного соли и даже несколько пачек махорки, завернутых от сырости в пергаментную бумагу.

Про махорку ему рассказал Раздвигин. Сам-то Рыжов не курил, но махорка, особенно хорошая, которую выпускали московские фабрики, ценилась… в некоторых местах, как универсальное средство оплаты. Раздвигин ему пояснил, если бы у него была махорка, он бы куда точнее вписался в ситуацию, когда оказался… В общем, дальше Рыжов его не очень-то и расспрашивал, не хотел бередить, и сам не хотел расстраиваться. Но сделал для себя вывод, попасть можно куда угодно, в любое место, с самыми разными людьми, пусть уж лучше все, что может потребоваться, у него будет с собой.

На вокзале билеты для него и Смехового были уже заказаны, вот только четырехместное купе занимала также пара с маленьким ребенком, который плакал всю ночь. Смеховой, который тоже подготовился к выезду очень быстро, хотя и пришлось заезжать на его квартиру, чтобы он вынес чемоданчик с медными закругленными блямбами по уголам, пробовал спать, но с таким соседством это оказалось невозможно, он часто поднимался и выходил перекурить в тамбур.

Отец ребенка, пожилой, с волосами, которые торчали странными клоками, инженер с какого-то завода, смотрел на попутчиков извиняющимися глазами, но его жена, гораздо моложе его, ошалевшая от усталости женщина, ни на что не обращала внимания. Ей важно было кормить ребенка, и урывками хоть немного спать, спать… Рыжов ее понимал, хотя и злился тихонько на то, что им там не повезло.

Чтобы отдохнуть хоть немного от младенческого рева, Рыжов долго стоял в вагонном коридоре. Они не проехали и Бологое, как тут его настиг Смеховой.

– Как прошла встреча? – спросил он. И лишь помолчав, добавил: – Арсений Макарович.

Странно, служим вместе более двух лет, подумал Рыжов, а толком обратиться друг к другу не получается.

– Сложно передать. Очень сложно.

– Я понимаю, – сказал с готовностью Смеховой.

Да ничего ты не понимаешь, вдруг начал раздражаться Рыжов, и лишь когда попробовал успокоиться, посматривая на проносящиеся во тьме огоньки за стеклом, вдруг с отчетливостью, которая почти испугала его самого, подумал – при нем, при вожде, наступили сумерки, а никто и не заметил. Это было настолько двусмысленное соображение, что произнести его вслух, конечно, было невозможно.

– Работу и направление нашей группы он оценил очень глубоко, – сказал Рыжов.

– Надо же, величайший вождь всех времен и народов похвалил нашу работу, – тут же, с прежней готовностью подхватил Смеховой. Кажется, он на самом деле хотел знать побольше об этом… чаепитии.

– Нет, не похвалил, просто – не ругал. Это разные вещи.

– Все-равно, он о нас знает, может быть, думает о нас… – Дальше комиссар понес такой бред, который Рыжов, при всей его терпимости, постарался не слушать. И кажется, лишь в этом преуспел.

В Ленинград приехали рано, чесов в шесть с небольшим. Московский вокзал был еще хмурым и гулким, под своей стеклянной крышей, поддерживаемой фермами, схожими с теми, что прикрывали Ленинградский вокзал в Москве. Рыжов уже бывал в северной столице, но не часто, и потому, несмотря на сонливость, осматривался с некоторым даже интересом. Он не очень-то понимал, чего им теперь следует ждать, но оказалось, что все для них со Смеховым уже расписано.

Не прошло и нескольких минут этого почти бесцельного стояния на перроне, как к ним, козырнув, подошел милиционер, и спокойным, лишь слегка сонным голосом, какой был сейчас у всех, спросил:

– Товарищи Рыжов и Смеховой?

– Я Рыжов, – поправил его Рыжов, потому что миллиционер обратился к Смеховому, который был в шинели.

– Извините. Вас приказано проводить к выходу. Там ждет машина.

Они прошли, все работало, как хорошо смазанный затвор винтовки. Машина оказалась на редкость обшарпанная или просто не в меру грязная эмка. А может, она казалась такой потому, что ее верх был закрыт «чертовой кожей», на которой любое пятно выделялось, как клякса на бумаге. Зато с внутренней стороны ткань оказалась, вероятно, стараниями шофера простегана ватином. И в общем, в ней было тепло, вот только сопровождающий, молоденький румяный сержант, все-равно ругался на водителя, когда они поехали.

– Ты бы ее мыл иногда, что ли? – говорил он уныло, пока они скакали между домами, в которых лишь редкое окно светилось.

– Вы же видите, что это за машина, ее не вымоешь, – отвечал водитель.

– Все одно, не дело это, так технику содержать.

– Зато мотор, понимаешь, зверь, даже греть не нужно, сразу включается.

– Он у тебя потому включается сразу, что бензин на нашей базе хороший.

– Как хороший, – начинал кипятиться водитель, – обычный. Из другой бочки нам не наливают, тот же, что у всех.

Рыжов слушал эту чистую, но не вполне привычную северную речь, и подумывал, не обратится ли к сержанту, чтобы он не тратил время, а объяснил, что их со Смеховым ждет. Но после того, как они выбрались из поезда, и исчез этот детский вой, а машина убаюкиваще покачивалась, ничего спрашивать не хотелось, его определенно затягивало в сон. Инициативу взял на себя Смеховой.

– Товарищ сержант, вы куда нас определите?

Сержант повернулся с переднего сиденья к пассажирам.

– Сейчас приедем, все вам расскажут.

– Да куда же приедем? – решил настаивать комиссар.

– Как куда? – удивился сержант, он определенно относился к людям, которые неизменно поражаются, если кто-то другой не знает того, что известно ему. – В «Асторию», конечно. Мне приказали доставить товарища Рыжова в «Асторию», а вы, товарищ Смеховой, будет жить в казарменной гостиннице НКВД.

– Что? – не поверил своим ушам Смеховой. – Меня – отдельно?

– Мне приказано. – Сержант подумал, привычно-подозрительно посматривая то на Смехового, то на водителя. На Рыжова в штатском он не смотрел даже мельком. – И думаю, тем, кто отдал приказ мне, тоже кто-то… приказал. Все уже решено.

А Рыжов подумал, если бы знал, что их везут в «Асторию», попросил бы ехать не этими извилистыми и тесными улицами, а по Невскому. Тем более, что так было и прямее. Но у водилы, видимо, были свои идеи и свои привычки – избегать прямых и коротких путей.

В гостинице их тоже встретили. На этот раз лейтенант с голубыми петлицами, он был сух, официален и выглядел, как больной почками человек. На верхней губе у него были почти такие же усы, как у Сталина, что оказалось настолько неожиданным, что Рыжов засмотрелся на эти самые усы, и лишь тогда, возможно, чтобы отвлечь от себя этот взгляд, лейтенант доложил:

– Товарищу Рыжову предложено остановиться тут, товарищу Смехову…

– Да, я уже знаю, меня в другую гостиницу, – уныло согласился Смеховой. – Только я не Смехов, лейтенант, вы не умете читать по-русски?

Лейнетант немного стушевался, и разозлился одновременно. Он вытащил, не таясь, блокнотик из кармана, полистал, захлопнул, но извиняться не стал. Деловым тоном спросил:

– Оружие у вас имеется?

– Конечно, – отозвался за обоих Смеховой. И выразительно похлопал по своему чемодану, в котором, вероятно, имелась портупея.

Рыжову, при этом осталось только кивнуть. Но Смеховой не унимался.

– А все же, товарищ лейтенант, – его голос звучал в большом гостиничном холле гулко, даже более громко, чем на вокзале, – чем вызвано такое странное распоряжение – разделить нас при проживании?

– О Рыжове пришел приказ от товарища Блюмкина, – чуть покривился лейтенант. – А всем известны его артистические замашки… Он сам только тут и останавливается, когда к нам приезжает. Что же касается вас, товарищ Смеховый, рапоряжение пришло от товарища Бокия.

– Да не Смеховый я, а Смеховой, – буркнул разобиженный уже вконец комиссар.

Но лейтенант не был склонен чрезмерно затягивать эту тему, он произнес почти сквозь зубы:

– Хорошо, что оружие у вас при себе. Может понадобиться.

– Каковы дальнейшие действия? – спросил Рыжов.

– Поднимайтесь в номер, можете отдыхать до одиннадцати. Около одиннадцати тридцати вам позвонят, отвезут к товарищу Сабурову.

Рыжов кивнул, показывая, что такой расклад его устраивает, и одновременно, что эту фамилию он уже знает. Кажется, в Москве все действительно организовали неплохо. И это было… странно. Так заботится о подчиненных, о людях, которых вообще можно бы не принимать в рассчет, раз уж встреча со Сталиным прошла сколько-то благоволучно, было не в традициях службы. Это не столько успокаивало, сколько наоборот – настораживало.

Рыжов подхватил свой портфельчик и пошел к широкой лестнице, забранной ковром под начищенными бронзовыми штырями. Ковер и штыри были тут, наверное, еще с дореволюционных времен.

– А вы, Смеховой, поедете со мной… Для вас же лучше, если со мной.

Почечный лейтенант и Смеховой направились к выходу. И все же Рыжов отчетливо слышал каждое их слово в этом гулком и по-утреннему тихом фойе.

– Это правильно, лейтенант… Но все же, я не понимаю, мы же приехали вместе, а жить должны по отдельности?

– Так и будет, товарищ Смеховой, – кажется, лейтенант все же научился произносить его фамилию правильно.

– Но я должен быть с ним, чтобы проверять… – дальше пошло что-то не вполне разборчивое, потому что лестница сделала поворот.

– Мы получили другие указания, – вот голос лейтенанта долетал четко.

– Да что же… вы проверяете? Меня?.. – Теперь и Смеховой разозлился, а потому едва ли не кричал.

– Вы сделаете так, как вам предложено…

Все, они ушли, стало тихо. Приемные администраторы, которые сидели за широким полированным прилавком, где выдавались ключи, только что делали вид, что ничего не слышат, но едва эта пара вышла, тут же оживленно принялись негромко переговаривать. Рыжов наблюдал за ними через перила, вниз, и не знал, значит ли это что-нибудь.

Все же следовало и об этом подумать. Он открыл дверь своего номера, расположенного под самой крышей, но довольно удобного, как и остальные номера в этой гостинице. Даже с раковиной и кранами в виде странных птиц, должно быть, страшно благородных и героических. Из крана текла теплая вода, не горячая, чтобы побриться с удовольствием, но достаточно теплая, чтобы не ранить кожу, это было хорошо.

Потом Рыжов разделся и лег. И все-таки, сразу уснуть не мог. Одна мысль не давала ему покоя. Все выглядело так, что ему следовало справиться с этой работой или очень хорошо, или… Готовиться к другому месту службы. А может быть, даже не служебными обязанностями ему предстояло заняться, а… Но об этом, как о судьбах Самохиной и Раздвигина, думать не хотелось.

И разумеется, все могло обернуться таким уровнем секретности, что… Голова пойдет кругом не только у него, но и у людей повыше, вроде Блюмкина.

# 4.

День был пасмурный и хмурый, как всегда бывает в Ленинграде в это время года. Не замерзнуть бы в демисезонном пальто, думал Рыжов, выглядывая из небольшого кафе, устроенного в какой-то боковой комнатке гостиницы, где подавали странный, очень темный чай, разные булочки и сметану. Сметана оказалась получше, чем в подобных забегаловках в Москве, поэтому он умял два стакана с хорошим, крупным, едва ли не прозрачным в каждом кристаллике сахаром.

Впрочем, ему ли судить о таких дорогих и привелигерованных гостиницах в Москве? Там он всегда обходился жильем в выделенной комнатухе, а еще раньше и вовсе обходился армейским постоем, когда они копытили степи от Оренбурга, и до… Вот до Иркутска он не дошел, не вышло, а жалко. Он до сих пор думал иногда, вот было бы здорово догнать белогвардейцев на Тихом океане, как пелось в песне, и именно там закончить поход. Все же, что ни говори, новые земли, люди, новые заслуги… Хотя бы перед собой. Начальство-то редко награждало, особенно тогда, в двадцатом, когда они только начинали гнать колчаковцев. Да и позднее не баловали признанием вот таких эскадронных, каким он был тогда…

Едва он вернулся в свой номер, как в дверь постучали. А он как раз брился, но откликнулся, полагая, что это может быть горничная, которая пришла по своим, горничным делам, но оказалось… Он хотел вытереться полотенцем, но вошедший человек почти благодушно махнул рукой и сказал отчетливо командным голосом:

– Вы брейтесь. Вы же тут дома, это я – в гостях.

Каково таким вот людям бывать в гостях, было понятно – они все оценят, все увидят, и даже гостиничный беспорядок не введет их в заблуждение. Продолжая скрести подбородок бритвой, Рыжов в зеркало присматривался к своему… гостю. А посмотреть, пожалуй, было интересно.

Мужичина был плотным, не слишком высоким, но сильным, с почти квадратными плечами, и пожалуй, слишком маленькой на таких плечах головой. Был он по-военному выбрит, даже брови у него казались выбритыми, хотя, конечно, оказались просто светлыми.

От такого человека неосознанно, против его желания даже, исходило отчетливое ощущение угрозы, а не только силы. Она прочитывалась в повадках, в темных на этом светлом лице глубоко посаженных глазах, в привычке держать руки сжатыми в кулаки.

Все же Рыжов выбрился, умылся, и уже, довольный, что успел, быстро накинул рубашку и пиджак.

– Хорошо, что вы в штатском, – сказал гость. И тут же протянул руку, – Сабуров, вас обо мне предупреждали.

Он не оговорился, о Сабурове следовало именно «предупреждать», и никак иначе.

– Мне приказали обратиться к вам, – согласился Рыжов.

– Садидесь, товарищ Рыжов, поговорим о нашем деле.

Он всегда и везде должен был контролировать ситуацию, тем более, если разговаривал с младшим по званию, и все же пробовал быть вежливым. Рыжов уселся в кресло, не слишком вольготно, в присутствии Сабурова не хотелось сидеть удобно, наоборот, следовало сидеть так, чтобы в любой момент можно было подняться на ноги, почему так получалось, Рыжов не вполне сознавал.

– Должен сразу доложить, что сейчас, в интересах дела, я нахожусь на Гороховой, в рядах нашей доблестной милиции, – Сабуров попробовал чуть усмехнуться, но эта вышло у него не слишком убедительно. – Но и там ко мне обращаться следует только в крайнем случае. – Он спокойно, даже лениво посмотрел, как Рыжов оценил эту первую вводную, и поднялся.

До этого он сидел во втором гостиничном кресле, но видимо, не умел приказывать сидя, ему нужно было расхаживать, он и принялся расхаживать с неосознаваемой грацией хорошо тренированного человека.

– В последнее время к нам, в органы ГПУ, стали приходить… довольно необычные письма. По ним получается, что какие-то шаманы, скорее всего, с северных окраин, хотят добиться своими действиями смерти товарища Сталина. Возможно также, что целью их являются и другие руководители нашей партии и правительства. По сути, это тихий, незаметный на первый взгляд контреволюционный мятеж, который мы и должны расследовать, и в случае, если за этим стоят сколько-нибудь серьезные угрозы, ликвидировать его. – Он посмотрел на Рыжова своими глубокими глазами, оценивая, какое впечателние произвели на него эти слова. – Повторяю, в первую голову мы должны защитить нашего дорогого, глубоко чтимого вождя. Для этого вас и вызвали, чтобы вы со своим опытом оценили и дали заключение, насколько это реально. Мне докладывали, у вас есть такой опыт, вы расследовали очень необычные дела.

Рыжов не знал, что ему ответить, поэтому просто кивнул.

– Как вы будете вести дело, я не предполагаю. Со своей стороны мы наводим справки о так называемых темных шаманах, которые умеют убивать людей, не контактируя с ними напрямую, какими-то наговорами или заговорами… Не знаю, как лучше сказать, но вы понимаете?

– Я понимаю.

– Вы верите в такую возможность?

– Заранее сказать не могу, нужно работать, чтобы понять, насколько все это реально. Как вы сами это признаете.

– Пятеро подозреваемых, а скорее всего, виновных… служителей этого культа находятся сейчас у нас в Крестах. Содержат их пока не очень жестко, с ними еще плотно не работали. Причины, по которым они у нас толком не разрабатывались, вас не касаются.

– И все же, мне следует с ними поговорить. – Рыжов решил действовать суховато, но и с напором. – Встреча эта необходима.

– Встретитесь, я распоряжусь, – Сабуров все же решил сесть, потому что Рыжов не поднялся, когда он расхаживал по номеру.

Доверительная интонация, которую Сабуров выбрал для этого разговора, кажется, позволяла Рыжову такое поведение.

– Но вот ведь какое дело, если эти люди с далекого севера и плохо понимают русский язык, следует позаботиться, чтобы….

– Языковой барьер, – усмехнулся Сабуров. – Это понятно. – Он помолчал, и снова оценил Рыжов с ног до головы. – Вы у нас – товарищ из Москвы, почти проверяющий. Мы сделаем для вашей работы все, что нужно. Даже придадим вам товарища Мурандона, он из северян, говорит на нескольких диалектах и знает, правда, поверхностно, суть этого задания… Советую вам быть с ним все же осторожным, не посвящать его в детали. Вашего сотрудника вы знаете как инструктировать, и сколько ему следует открыть, чтобы он был полезен… Вот только один совет, по-дружески, так сказать. Имя Мурандон, по русски, гм, не очень благозвучное, поэтому лучше обращайтесь к нему товарищ Муран.

И словно он сказал что-то на редкость смешное, Сабуров беззвучно рассмеялся. Этого Рыжов ждал, он хотел увидеть, как этот человек смеется, и то, что он теперь видел, ему почему-то не понравилось. Это был смех человека жестокого, умеющего ломать волю других людей. Трудно было сказать, что вызывало такое впечатление, то ли глаза его при этом не смеялись, как следовало бы, то ли он раздвинул губы не в полноценной улыбке, а ощерился, словно одновременно со смехом мог и зарычать, как тигр, или просто потому, что он не разжал зубы… Он вообще говорил, почти не разжимая зубов, да, решил Рыжов, пожалуй, в этом причина такого впечатления.

И теперь, когда он увидел смеющегося Сабурова, оставалось не вполне понятно, сам ли он был таким от природы, или его сделала таким работа, служба, обстоятельства и те приказы, который он должен был выполнять. Кстати, лучше в это было не вникать, так было надежнее. Потому что, помимо прочего, возникало впечатление, если этого челоека слишком хорошо понять, он может не простить, хотя чем он был опасен сейчас, в этих обстоятельствах, Рыжову было еще непонятно.

Между тем, Сабуров продолжал:

– Еще советую обратиться за техническими, так сказать, ознакомительными консультациями к товарищу Ватрину. Он считается у нас в Ленинграде крупнейшим специалистом по шаманизму, занимается этой темой давно, написал ряд работ… Некоторые даже не пошли в открытую печать, а были скрыты в соответствующих запасниках.

А ведь он не просто выдвиженец, решил Рыжов, он где-то учился, если отвлечься от его манер, речь выдает в нем неплохо образованного человека… Впрочем, в Ленинграде было немало людей с очень правильной и хорошо поставленной даже по московским меркам речью.

– И снова я вынужден вас предостеречь, задавайте ему вопросы очень осторожно, не выдавайте того, что вам известно, иначе… – Сабуров поднялся, совершенно неожиданно Рыжов решил, что разговор подходит к концу. – Нам не хотелось бы его терять, а придется, если вы будет неосторожны, и он о чем-либо догадается. – Теперь глаза Сабурова горели той неприкрытой жестокостью, которую Рыжов заметил в нем ранее. – Хотя бы о характере данного вам задания, вы понимаете?

Рыжов тоже поднялся, провожая гостя.

– Я понимаю.

– Вот и хорошо. – Сабуров протянул руку. – Работайте, товарищ Рыжов, а мы посмотрим, что у вас получается.

Когда за Сабуровым закрылась дверь, Рыжов вздохнул с облегчением. Казалось, этот человек оставляет за собой шлейф холода, которого он не замечал раньше. И который тоже что-то значил, хотя не следовало слишком уж в это вникать. Помимо прочего, это могло помешать его работут тут, вернее, уже мешало. Только он не соглашался с этим, пока, во всяком случае.

# 5.

Попасть к шаманам в Кресты оказалось не просто, пришлось и повозиться, и изобразить начальственную сердитость. Но если у Рыжова получалось «для вида», то Смеховой определенно полагал, что они – важные шишки, и злился всерьез. Рыжову даже некоторое извращенное удовольствие доставило смотреть на него, на его гнев, выслушивать его разглагольствования по поводу волокиты, провинциальной неторопливости и прочего в том же духе.

Впрочем, их обещали пустить к шаманам на следующий день, когда с ними будет товарищ Муран, которого обещал Сабуров, а чтобы не терять время попусту, с одного из телефонов в Крестах Рыжов позвонил Ватрину, тот выслушал его просьбу и согласился принять сегодня же. Хоть это удалось.

Вот добираться к профессору им пришлось сложно, потому что жил он на другой, северной стороне Невы, и куда-то в сторону, а там они вынуждены были еще и бродить по каким-то малолюдным улочкам. В общем, опоздав к назначенному времени, они все же нашли небольшой по сравнению с соседними, доходный дом начала века, в котором Ватрин и обитал.

Квартира у него оказалась обычной ленинградской коммуналкой, хотя, как Рыжов понял по списку звонков перед дверью, в ней проживало всего три семейства. Открыл сам профессор, который, как выяснилось, не очень и сердился за опоздание на непрошенных гостей. Или не смел сердиться при виде Рыжова, который довольно бесцеремонно распоряжался Смеховым в форме с тремя «кубарями» на голубых петлицах.

Хотя это была коммуналка, обставлена квартира профессора оказалась довольно удобно. Ватрину были отведены две комнаты, одна огромная, метров под тридцать, с большим круглым столом, в которой даже имелся камин, правда, не действующий, обогревались одной общей на подъезд печью. Тут же располагалось и семейство Ватрина, причем гостей, разумеется, собирались поить чаем.

Но Рыжов попросил, в интересах дела, поговорить где-нибудь втроем, без семейства, и тогда Ватрин, с некоторым беспокойством отвел их в кабинет, тесную комнатку, вдоль стен которой из простых досок были набиты безразмерные книжные полки, а в углу стоял диван, на котором Рыжов со Смеховым и расположились. Сам профессор устроился за своим письменным столом, который выделялся в этой аскетичной обстановке резьбой, лаком и дорогим зеленым сукном по всей столешнице.

Чай им, впрочем, жена Ватрина все-равно принесла на подносе, и професоор немного смущенно посетовал, что не знает вкусов гостей, поэтому они сами должны обратиться к сахарнице и к молочнику. Он так и сказал – «обратиться», словно это был не неодушевленные предметы, а некие его помощники, хоть и слабые, в предстоящем разговоре.

Профессор заметно нервничал, даже слегка лебезил, что Рыжову, разумеется, не нравилось, но Смеховой воспринимал со сдержанным одобрением, будто так и должно быть. Рыжов в тот момент, кажется, впервые подумал, что его, гм,.. напарник в таком-то настроении и в этой форме, с его претензией «гостя из столицы» и невниманием к мелочам, может здорово помешать, но делать было нечего. Следовало с этим или примириться, или… что-то придумать, чтобы нейтрализовать его.

Разговор начался без хитростей. Ватрин и сам сразу же признался:

– А ко мне в последние полгода часто обращались. Иногда с довольно странными вопросами, но чаще, – он отхлебнул чаю, – чтобы быстро, так сказать, экстренно войти в тему. – Он бледновато усмехнулся. – Должен сказать, это почти невозможно, многое из того, что я рассказываю о шаманах и шаманизме вообще, как первобытном религиозном воззрении, требует не осуждения, и уж конечно не критики, но понимания…

– Без критики не обойтись, – отозвался Смеховой, – мы же советские люди.

– Да, конечно, – быстро согласился Ватрин, – но для ознакомления, я имел в виду…

И умолк, он соображал, что и как говорить. Зря его Смеховой сразу принялся одергивать, решил Рыжов, уже с некоторой злостью.

– Вы говорите, – поддержал он профессора. – Целью нашей является, как вы правильно заметили, именно понимание.

Профессор поднялся из-за стола, не выпуская чай из рук, прошелся по кабинетику, даже выпрямился, словно стоял на кафедре в лекционной аудитории. Теперь, кажется, он слегка выпенривался, но ему, Рыжов полагал, это как раз простительно.

– Шаманы удивительный народ, у них имеются немалые достижения и вовсе немалые достоинства, которые непросто принять, не доверяя им. Становятся шаманами сложно, это непростой процесс даже в самых примитивных обществах. Да, это немало исследователей поставило в тупик, вроде бы, еще доклассовое с нашей нынешней точки зрения общество, и в то же время…

– Классовое состояние общества – это же основа основ, – проговорил Смеховой, слегка запинаясь, словно не говорил эти слова сам, а читал их вслух, с невнятной бумаги, написанной дурным почерком.

– У племен, в которых мы работали, поверьте, еще доклассовая организация, это как раз доказывает точность и зрелость марксизма, – заметил Ватрин. – Вы читали Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности…»

– Вы говорите, – снова вынужден был вмешаться Рыжов. – Агитировать нас за марксизм не следует.

– Ну да, разумеется. – Ватрин все же поставил свой стакан в подстаканнике на стол. И присел на его край, вытянув ноги, оперся руками, в такой позе ни один из знакомых Рыжову людей долго простоять не мог бы, а вот он, кажется, умел, это в нем было такое… ленинградство, не принятое в Москве. – Каждый из них должен пройти так называемую шаманскую болезнь, или вообще какую-нибудь почти смертельную болезнь… Вылечиться, иногда довольно жестоким по нашим представлениям способом. А потом еще дожидаются знака, что он оказался обозначен духам, стал им заметен, и может быть, даже принят… Выражаясь вашим следственным термином, в разработку.

– Хорошая шутка, – быстро сказал Рыжов, чтобы Смеховой опять не начал что-нибудь про то, что правильно, а что не попадает, по его мнению, в эту категорию.

– Каждый из них потом еще немало лет учится, выявляет собственную специализацию, заложенную в него силу, возможности, ведет, говоря по-нашему, почти научную работу… Перед тем, как всерьез принимается работать с людьми и духами, разумеется. В итоге, разные шаманы имеют разные специализации, хотя, почти всегда качества и общие, так сказать, направления учителя, который этого шамана обучал базовым практикам, конечно, сказываются. Но талант шамана в том, чтобы уйти от этого, с позволения сказать, обучения и как можно больше умений освоить своими силами.

– Они занимаются этими практиками самостоятельно? – переспросил Смеховой с сомнением.

– Какова их обычная специализация? – быстро задал свой вопрос Рыжов.

– Специализации у них, обычно, очень ясные, бытовые, необходимые для функционирования общества на том уровне сознания, на котором находится их сообщества, племена. Разведение и лечение скота, лечение людей, помощь в случае сложных каких-нибудь расстройств, помощь при рыболовстве, охоте. Иногда это принимает малообъяснимые для нас формы, но они срабатывают, как правило. Ведь шаманов не очень много, но и не мало. И к шаману, который плохо выполняет свою работу, не пойдут, попросту не будут поддерживать его существование… Хотя, вынужден признать, такого мне не встречалось. Они все – очень продвинутые, можно сказать, профессионально весьма и весьма пригодные и эффективные работники.

Смеховой открыл было рот, но посмотрел на Рыжова и захлопнул его.

– Например, в рыбачьих колхозах их часто используют, если идут куда-нибудь недалеко, то просят подсказать место, где они найдут косяк, а если уходят на много дней, то даже наши славяне-поморы просят кого-нибдуь из них «подарить ветер». Это такой узелок, который следует развязать, когда погода может заштилеть, только нужно точно знать, какой следует держать курс и откуда ветер был бы наиболее пригоден… И вы знаете, срабатывает!

Ватрин рассмеялся и принялся наливать новый чай. А Рыжов со Смеховым от предложения, заданного одним жестом, отказались.

– А есть ли «черные шаманы»? – спросил Рыжов прямо.

– Так нельзя ставить вопрос, – профессор, кажется, освоился и выглядел куда уверенней, чем в начале разговора. – Они, видите ли, находятся в мире духов, у них нет понятий добра и зла, они аморальны в очень высоком, недоступном нам смысле.

– Так уж и недоступном? – проворчал Смеховой. – Все же, они живут в обществе, где понятия морали всегда сильны…

– Разумеется, понять это не просто. Но необходимо, если вы начинаете заниматься это… темой. Даже с нашей базовой христианско-православной культурой.

– А вот культура у нас другая, товарищ Ватрин, рабоче-крестьянская, – прошипел Смеховой, уже не скрывая неудовольствия от профессорской лекции. – И скоро станет социалистической. Или вы думаете иначе?

Сложно все это с ним выходило, и очень неэффективно.

– Значит, шаманы могут вызывать духов разными способами, – заговорил Рыжов не очень громко, и сам тон его тут же заставил подходящий к опасным оборотам разговор утихнуть, прекратиться, – чтобы, при желании… Предположим, может шаман сделать так, чтобы человек умер? От болезни, хвори какой-нибудь, пусть и не слишком нам известной?

– Ну знаете, медицина – все-таки наука, в ней не так много болезней, которые нам неизвестны. Разумеется, такие есть, но на севере-то почти всегда все просто, и нам известно… – Ватрин остановился, вернулся за свой стол. – Должен сказать вот что, у многих шаманов есть боязнь вызывать направленную против кого-нибудь болезнь, потому что они сами могут заразиться. Они же вынуждены будут, в некотором роде, пропустить ее через себя, а это чревато… Каждый из них вырабатывает в себе способность служить каналом в другую сторону, по удалению болезни, приведение ее в этот мир на кого-то – это противоречит его умению, его направленности… А добиваются они удивительных успехов. У меня есть даже два зафиксированных случая, когда им удавалось вылечить шизофрению, самую таинственную из психических заболевание. – Он уже не обращал внимания на чай. Да и на обоих слушающих его огепеушников, пожалуй, тоже. Он стал официален. – Я, конечно, не специалист, но разделяю мнению одного нашего светила науки в том, что шизофрения, скорее всего, очень долго таковой и останется…

– А что тогда можно сделать? – спросил Рыжов с некоторым даже азартом. – Если нужно избавиться… допустим, уничтожить очень плохого человека?

– Для решения таких проблем существует обычные методы, – чуть усмехнулся Ватрин. – К шаманам редко прибегают в этих случаях.

– А если нужно сделать это незаметно, чтобы выглядело, как бы… произошедшим само собой, в силу внешних обстоятельст?

– Не очень я понимаю, что вы имеете в виду… – Ватрин был насторожен, и пожалуй, слегка расстроен. – Скорее всего, они внушат другому человеку сделать что-то, чтобы это… решение или действие выглядело произошедшим «само собой». Я ответил на ваш вопрос?

– А например, – Смеховой очень старательно подбирал слова, – могут они заставить одного человека ударить топором другого человека, который по жизни убийце очень дорог?

Ватрин пожал плечами. Он ничего не понимал, и боялся совершить ошибку. И еще он боялся развития такого разговора.

– Да, я слышал о чем-то подобном, но давно… Знаете, наше изучение феномена шаманизма затянулось, не всегда шло систематизированно, научно, особенно при царизме… Их плохо изучали. Одно время, при Распутине, возникло что-то… Но сейчас – нет, сейчас мы рассматриваем их практики со строго научным подходом.

Вот те на, подумал Рыжов, в огороде бузина, в Киеве… Начал с того, что слышал о подобном, а закончил… Но поделать что-то было уже невозможно. Ватрин замкнулся.

Да, Смеховой мешает больше допустимого, решил Рыжов, и форма его… Придется от него избавляться на время, чтобы хоть чего-то добиться и хоть что-то понять.

– Странный оборот наш разговор принял, – сказал он, чтобы разрядить ситуацию, если это было еще возможно. – Вот скажите, как они выбирают этого человека? Встречаются с ним, разговаривают? Может быть, используют гипноз?

– Нет, им это не нужно, они умеют определять человеческий кадастр, так сказать, на расстоянии, это для них не трудно. Я знаю случаи, когда и лечили на отдаленных становищах, никогда не встречая пациента, только по рассказам тех, кто его хорошо знает.

– А это значит, – почти с торжеством в голосе пророкотал Смеховой, – они могут и всякие болезни внушить… Тоже на расстоянии.

# 6.

Остаток дня и весь вечер Рыжов бродил по городу, по его историческому, как теперь было принято говорить, центру, словно могли быть какие-то другие центры… Смеховой почти не мешал, сам по себе где-то поблизости болтался, что-то высказывал, о чем-то спрашивал, но ему и отвечать было необязательно, он и ответов не выслушивал. Закусили в сомнительной забегаловке, а потом усталость взяла свое, и захотелось все же выспаться.

Смеховой и тут вел себя как нормальная ищейка, довел до номера, посидел немного, еще разок осмотрелся, поцокал языком, жалея, что вынужден возвращаться в другую гостиницу, вероятно, менее удобную, и ушел. Рыжов поплескался под душем, слегка постирался, чтобы с утра быть свежим и чистым, а потом улегся.

Против ожидания, сон не шел, он ворочался долго, почти до полуночи. Обычно-то засыпал сразу, едва голова касалась подушки, сказывалась старая, фронтовая еще привычка высыпаться, если есть возможность, просто потому, что потом такой возможности на несколько суток может не предоставиться, а тут… И ведь никаких определенных мыслей у него не имелось. И подозрений тоже, и все же, все же…

Его что-то угнетало, какая-то деталь, мелочь, которой сразу он не придал значения. И вот сейчас его мозги, вся его сущность сигнализировала – зря не обратил внимания, не заметил… Это нечто было, возможно, самым важным, самым значимым, чтобы толково разобраться в подводных, опасных акцентах и особенностях этого дела. Чтобы сразу понять, как следует рассматривать это расследование, как его понимать, как работать.

И кроме того, он не мог понять, зачем его оторвали от всей группы. Это тоже сбивало. Конечно, он умел работать в одиночку, и у людей своих вырабатывал этот навык, это было нормально. Не так уж их было много, чтобы непременно в групповом, коллективном усилии раскалывать все орешки, которые судьба подбрасывала им на зуб. Тем более, что двое из его группы долго отсутствовали по причинам… А вот об этом не стоило, было и прошло, и хорошо, что так-то прошло, а не хуже. Но вот именно сейчас было бы лучше, если бы он находился тут не со Смеховым, а с кем-то ближе и дружественнее, с кем можно не так отстраненно бродить по Ленинграду, а еще и обсуждать происходящее, думать на пару, или втроем, или вообще всем вместе. Да, это тоже было плоховато. Если бы не прямой приказ руководства, он вызвал бы ребят из Москвы, прямо сейчас…

Зато утром, когда он неожиданно проснулся, все пошло легко и быстро. Товарищ Муран появился в его номере незадолго до десяти, машина уже стояла у гостиницы, они заехали за Смеховым, который томился, ожидая их, и не скрывал раздражения, и уже в двенадцатом часу их провели на этаж того крыла Крестов, где находились люди, с которыми Рыжов хотел поговорить.

Он и сам не мог бы объяснить, почему с самого начала стал настаивать, чтобы их втроем, с Мураном, провели прямо в камеру к шаманам. Как каких-нибудь испекторов, а не следователей. Он хотел оценить их всех разом, как обычно поступали дознаватели, чтобы выбрать на общем фоне того, кого можно будет разговорить, кто окажется менее стойким, или наоборот, самым сведущим из всех, или просто самым разговорчивым. В общем, обычно так не делали, но в то же время, это был прием, которым Рыжов решил воспользоваться.

Когда они подошли к камере по длинному, холоднющему коридору, их перехватил и повел старший контролер, толстенький, в форменной тужурке и фуражке, которую носил немного набок, словно казак, выпустив сбоку прибалтийский светлый чуб, скорее всего, именно потому, что остальная растительность на его голове уже понесла неизбежные возрастные потери. Контролер и говорил с заметным эстонским акцентом, но это было, как раз, уже неитересно.

Так вот, контролер сказал, что теперь в камере обитают шесть… постояльцев, как он назвал шаманов, ночью привезли еще одного, но тот вел себя спокойно. Не задержанными, не ЗК, а именно постояльцами он их обозвал. Рыжову захотелось выяснить причину его странного определения, у такого опытного человека это не могло быть оговоркой, но мешал Смеховой. Не Мурандон, который подчеркнуто держался сзади, а свой, сослуживец и подчиненнй.

Из заявления контролера можно было сделать вывод, что где-то полным ходом шла активная оперативная работа по шаманам, шли поиски, обыски, дознавания, допросы, аресты и, конечно, выяснение взвешенного, точного взляда на все, что было с этим связано. К массированной разработке этой темы тоже следовало привыкнуть, и лучше сразу, пока он еще не вполне в нее погрузился и сохранял ясность взгляда на происходящее.

В камере было не слишком тесно, четыре койки стояли незанятыми со свернутыми тюфяками, шестеро людей сидели за столом, на котором посередине стоял чайник, от которого шел едва заметный пар, и пахло как-то… получше, чем обычно пахнет в тюрьме. Шесть жестяных кружек тоже стояли вокруг чайника, но они не сообщали ничего хорошего, грустно было на них смотреть, как и на этих людей.

Один из шаманов привлек внимание Рыжова тем, что был очень стар, но от него веяло странной уверенность в себе, может быть, это был самый опытный и сильный в этой компании… специалист. Другой был обвешан всевозможными амулетами, которые ему почему-то оставила охрана, при каждом движении они негромко постукивали-хрустели, и шаману, видимо, этот звук нравился, он даже сидя, делал странные движения, чтобы они звучали. Третий прятал глаза в таких складках век, что поневоле возникало впечатление, что его долго били, вот глаза и заплыли, хотя, при всем при том, синяков почему-то видно не было… Впрочем, мрачно подумал Рыжов, тут наверняка умеют бить так, что синяков не найдет даже не слишком старательный патанатом.

Рыжов присел за край стола, с другой стороны примостился напряженный, как струна, Смеховой, товарищ Мурндон остался за плечом Рыжова, ожидая разговора. Как же он один с заключенными будет на всех их разных языках разговаривать, подумал Рыжов. Ведь у них, скорее всего, разные языки, вон, они даже и между собой не очень-то переговариваются… Почему-то это тоже было заметно.

Сначала заговорил один, потом, не дождавшись, пока он дорасскажет, заговорил другой, третий. И выяснилось, что всех трех Мурандон понимает, даже слегка наводит их на откровенность, переспрашивая. Это было хорошим признаком, значит, он не отделяется от них, подумал Рыжов, значит, он все еще считает себя и их общим народом.

Все речи этих бедолаг сводилось к одному – иногда, непонятно за какие грехи, к ним подсаживают отпетых уголовников, которые то ли пользовались безнаказанностью своего положения, то ли получили некие… «намеки» от охраны, обирали шаманов, били, мучили десятком разных способов, какой изобрел подлый, преступный тип ума в таких вот замкнутых, герметических условиях. К тому же, все шестеро очень боялись болезней, это было даже странно, Рыжову показалось, что о здоровье они заботятся гораздо больше, чем это принято,.. у нормальных, взрослых людей, чем было принято заботится о себе в его кругу.

Что же, думал он, возможно, этому не следует удивляться, ведь здоровье – это их рабочий, творческий инструмент, вот они и озабочены. Хотя, если по-другому… Он был офицером, служакой по полной программе своего нелегкого ремесла, здоровье и у него являлось важным элементом, важным условием жизни и продуктивной деятельности, но он ведь не трясется над ним, не волнуется зря… Или он чего-то не понимал?

Наконец, когда установилась хотя бы относительно ясная и спокойная сутация, он задал вопрос, ради которого и оказался тут. Мурандон перевел, но вот Смеховой, дурак, попробовал было уточнить вопрос, немного переиначил и в неудачную, по мнению Рыжова, форму… Но товарищ Муран его уже не слушал, он переводил слова самого молодого, с очень ясными глазами шамана, который казался тут инородцем в весьма плотном и чем-то неуловимо спаянном коллективе.

– Знающих мир духов, – говорил Муран чуть замедленно и негромко, – способных сделать другого человека послушным орудием своих замыслов, немало. Но таких, кто понимает, что за преступными намереньями кроется непременная кара – еще больше. С миром духов, – продолжал Муран переводить тут же слова другого, уже гораздо более пожилого шамана, того самого, у которого глаза сделались как щелки, – раговаривать не трудно. Трудно делать это незаметно, так, чтобы потом не пришлось пожалеть.

– Кому? – резко спросил Смеховой. – Себя жалеть… Или хреново придется кому-то другому?

– Какая разница? – перевел ответ шамана товарищ Муран. Он даже интонацию фразы повторил, что с «правильными» переводчиками иногда бывало, как мог заметить Рыжов, когда несколько лет назад помогал оперативникам со своей группой в ряде головоломных операций под прикрытием Коминтерна.

– Разница огромная, – веско проговорил Смеховой. Он посмотрел на Рыжова в упор. – Я все же не понял, чем же они там у себя, на свободе, занимались?

Муран не понял, что он обращается уже не к шаманам, или не захотел понять, поэтому перевел вопрос, опять же, на три языка, и тут же стал переводить ответы, в несколько голосов.

Все сводилось к тому же, что вчера им рассказывал и профессор Ватрин. Лечат, скот обихаживают, иногда всякие наговоры продают. Зла не желают, не потому что оно недоступно, а потому что… «непродуктивно», как перевел Мурандон. И всегда плохо кончается прежде всего для того «знающего», кто послужил ему проводником. Закончил он свой перевод весьма неожиданно – может быть, сказал он, в других местах такое и случается, но не на Севере.

– Не понял? – переспросил Рыжов. – В каких же других местах?

– Например, есть сильные шаманы в Якутии, – пояснил товарищ Муран.

Вот так, подумал Рыжов, действительно, Якутия, вообще Сибирь. Но тогда спрашивается, почему его послали в Ленинград?

И сам себе, почти не задумываясь, ответил. Да потому, что в Сибири ходить от стойбища к стойбищу можно годами, и расспрашивать тамошних «людей духа» – это дело, с которым может справиться только специалист. А нужен быстрый результат, как всегда… И вот получается, что эта нелепая командировка, это, с позволения сказать, расследование, вся его работа, возможно, включая выводы, на которые он несомненно должен выйти, – все это предопределено заранее? Но кому нужна такая работа?

Разговор длился еще долго, но ни к чему толковому, разумеется, не привел. Когда все трое уже вышли в коридор, все тот же контролел с чубом, посмотрел на них с некоторой жалостью, и пробурчал что-то. Смеховой, повысив голос, спросил:

– Что вы там бормочете?

– Трудный народ, говорю, – тут же отозвался охранник внятно. – Нелегко с ними.

– Вот именно, – Смеховой повернулся к Рыжову. – Я считаю, товарищ Рыжов, что мы совершили непростительную ошибку. – И не дожидаясь, когда его попросят уточнить, тут же продолжил: – Во-первых, не следовало проводить эту… ознакомительную беседу, – Смеховой вложил в эти слова весь яд, на какой оказался способен, – в камере. Когда они все вместе, и каждый может не только не отвечать, но откровенно спрятаться за другого, просто сделать вид, что не его это дело – отвечать нам. Во-вторых, это вовсе не по инстркции… И я вынужден буду доложить, что вы, да, именно вы, так неправильно построили работу, что способны ее сорвать. Понимаете? Распоряжение, данное наиболее ответственными и высокими нашими руководителями, вы можете сорвать самым беспардонным образом!

Он даже слегка слюной брызгал. И тогда Рыжов понял, что из получившейся малопривлекательной ситуации можно извлечь успех, хотя бы тактический. Он серьезно посмотрел на Смехового и твердо отозвался:

– Тогда так, лейтенант Смеховой, – он как бы выразил свое негодование, которого вообще не ощущал, тем, что понизил подчиненного на одно звание. – Подумайте и организуйте эту работу по инструкции. Допрашивайте каждого из этих людей так, как сочтете нужным… И в письменном виде доклаыдывайте мне. Общий круг вопросов, которые нас интересуют, вы знаете, так что…

Заминка была вызвана тем, что незаметно для стороннего наблюдателя… дрогнул товарищ Муран. И лишь пройдя пол-дороги до выхода из блока, Рыжов понял, что это могло значить по его мнению. Поэтому он все же затормозил на одном из поворотов, и снова, приказным, жестким тоном стал уточнять Смеховому задание.

– Только вот что, товарищ Смеховой, вы на эти допросы приходите в штатском. – Это было вовсе необязательное требование, но нужно было начать с того, чтобы… Да, чтобы немного разоружить Смехового, а то ведь он был способен и дров наломать. И уже открытым текстом Рыжов добавил: – И еще, не давите на них чрезмерно. Попробуйте раговаривать вежливо. Все же они еще не враги…

– Они уже тут оказались, где не врагов, как ты сказал, не бывает, – вдруг на «ты» вскинулся Смеховой. И завершил совсем уж привычным, провокационным контрвопросом: – Или ты считаешь по-другому?

– Насколько я понимаю, суда над ними не было, – отозвался Рыжов. – А торопиться с выводами все же тебе не советую.

Обычные препирательства, но без них было не обойтись, раз уж Рыжов решил сыграть со Смеховым эту партию.

– Они же служители культа, пусть и дикого… – отозвался Смеховой, но умолк. Подумал, и когда они уже подходили к служебной зоне тюрьмы, неожиданно заметил: – И я не взял с собой костюм. Не успел.

Примерно этого Рыжов и добивался. Он даже повысил голос, чтобы у Смехового не осталось и тени подозрения, что он может не исполнить этот приказ:

– Я вас очень прошу… Иначе вынужден буду доложить.

Весомость двух докладов – начальственного, Рыжова, и его собственного, – по мнению Смехового, мог получиться очень уж разным, и он забеспокоился.

Настолько, что с входного поста, где стоял телефон общего пользования, вдруг стал кому-то звонить, краем уха Рыжов расслышал его, и понял, что он просит кого-то из своих знакомых:

– Знаешь, я тут оказался в Ленинграде, и так вышло… В общем, не одолжишь мне костюм на недельку, для дела. Обещаю его вычистить перед возвратом.

Дальше он не слушал, а вышел на улицу, и Муран хотел последовать за ним, но Рыжов остановил его. Пусть с этим… переводчиком разговаривает Смеховой, подумал Рыжов мельком. Они нужны друг другу.

И только тогда обратил внимание на сложный, напряженный взгляд, которым его провожает Муран в милицейской шинели. Что это значило, было невозможно понять человеку, не привыкшего к такому типу лица. Да Рыжов и не стал об этом заботиться, хотя воспоминание, как этот лейтенант дрогнул, когда он чуть было не позволил Смеховому прессовать шаманов, наводило на размышления.

# 7.

Звонок раздался, когда Рыжов только начинал соскальзывать в сон, но мышление еще не остановилось, еще бродили какие-то полуоформленные, невнятные представления о прошедшем дне. Он поднял голову и попробовал найти часы. Они лежали на большом столе номера, до них было далеко.

Почему-то в комнате, как ему показалось, стало холодно, даже немного тянуло по полу, когда он босиком допрыгал до телефона. И ведь не был уверен, что имеет смысл вообще трубку поднимать, ну кто, спрашивается, мог в этом большом и чужом городе ему звонить? Но все же, на звонок ответить следовало, это вполне мог оказаться кто-нибудь из московского начальства.

– Здесь Рыжов, – хрипло отозвался он.

В трубке творилось что-то сложное, где-то мерно и тяжко, как огромная машина, жужжало, вызывая в воображении вращение многотонной массы, и на этом фоне плескалось что-то механическое, похожее на переливы огромной арфы. Таких звуков Рыжов никогда прежде не слышал, даже не мог представить их себе. Голос, который спустя секунды отозвался на том конце провода, тем не менее, прозвучал ясно, холодно и отчетливо. И так близко к уху, что Рыжов отдернул ее.

– Рыжов, слушайте внимательно…

– Алло, с кем я говорю?

– Вы задавали один главный, самый важный для вас вопрос. Ответ на него положительный. Наговор на действие состоялся.

Рыжов затаил дыхание. Ему даже показалось, что у него горло слегка пережало от напряжения.

– Это проделал некто Тусегов, относящийся к той профессиональной группе, которая вас интересует. По некоторым признакам, он может находиться в Петразаводске, под крылышком любителей задавать вопросы, только не из вашей конторы, а из параллельной. Вам поняно?

– Позвольте, я понимаю, о чем вы говорите, но мне нужна дополнительная информация…

– В свое время это можно будет устроить, если вы все сделаете правильно.

И трубку на том конце брякнули на аппарат так, что щелчок воткнулся в барабанную перепонку Рыжова, словно гвоздь.

Он тихонько, будто это могло что-либо изменить, положил свою трубку, и так же замедленно потер лицо. Теперь ему было не до сна, следовало думать, и правильно думать, как его предупредили.

Главный вопрос, было ли произведено действие «черным» шаманом Тусеговым на кого-то из вождей партии и народа, получал, согласно человеку, позвонившему ему, положительный ответ. Это плохо, очень плохо. Но хуже всего то, что он не знал, с кем говорил. Получалось, что не он вел следствие, а его вели, не стесняясь в средствах.

Значит, кому-то очень нужно, чтобы он либо оказался в Петразаводске, либо попросту уехал из Ленинграда… Или чтобы он действительно отыскал этого Тусегова, шамана, возможно, чтобы от него теперь не избавились. Но если найти Тусегова, то можно найти… Да, можно найти и заказчика этого задания, найти врага, настоящего, работающего против руководства страны. Но почему ему позвонили?

Он сообразил, что стоит на полу, поджав пальцы ног, и ждет чего-то. Хотя, чего еще ждать? Нужно было действовать, если он хотел хоть как-то разобраться в ситуации.

Следовало сходить на коммутатор гостиницы, спросить, откуда был этот звонок, какие звуки гудели в трубке на фоне этого холодного, твердого, незнакомого голоса. Второе, вопрос – нужно ли докладывать об этом звонке Сабурову, и стоит ли говорить Смеховому? И когда это лучше проделать, завтра или сейчас? Он протопал в ванную, стал готовить бритвенный прибор.

Впрочем, даже если он расскажет об этом звонке сейчас, что это изменит? Сабуров, конечно, попробует выяснить, откуда звонили и кто звонил… Но если человек на том конце не дурак, ничего Сабуров, разумеется, не найдет, приборов, отслеживающих источник телефонного звонка еще нет, разработки ведутся, когда-нибудь это не будет проблемой даже для районного отделения милиции, но сейчас, увы… Даже если Рыжов опишет фоновые звуки, и их удасться хоть приблизительно классифицировать, с поиском таинственного голоса ничего не выйдет. И следовало учитывать, что тогда, кажется, не удасться с ним поговорить еще раз, хотя он и обещал «устроить» некую дополнительную информацию… Нет, докладывать пока не стоило, нужно ехать в Петразаводск и там выяснить… Выяснить хоть что-нибудь, что удасться.

Побрившись и одевшись, Рыжов выглянул в окошко, пробуя разобраться, каково ему будет, когда он окунется в эту снежно-мокрую хмарь. Да, тьма тут, на севере, стояла другая, чем в Москве, к ней следовало как-то привыкать, она длилась дольше и была гуще, даже чтобы бродить в ней, следовало уговаривать себя, едва ли не заставлять.

Администратору гостиницы он оставил записку, адресованную Смеховому, мол, в связи с новыми, открывшимися обстоятельствами он выезжает в Петразаводск на пару дней. А Смеховому с Мурандоном приказывает продолжать допросы в Крестах. Номер в «Астории» Рыжов оставил за собой, из вещей взял оружие и свежее белье, все вполне поместилось в одно отделение портфеля.

Билеты достал легко, его корочки оказали обычное действие, но покупка билетов все же вызвала напряжение. Он ждал поезда в пустом станционном ресторане, подумывая, что неплохо бы устроить себе ранний завтрак, вот только за полукруглым стеклянным прилавком никто не появлялся, хотя свет горел, и даже стулья были выставлены в ожидании посетителей. Его расспросы патрульных милиционеров, когда откроется это заведение, ни к чему не привели, они то ли действительно не знали расписания, то ли не хотели выдавать его, как военную тайну. Хотя документы, на всякий случай, проверили.

Придремывая на неудобном стуле, он продолжал внутренне ругаться. Это надо же, отправили его в Ленинград быстро и очень тихо, чтобы попасть к шаманам в Кресты пришлось ждать, хотя куда эффективнее было бы это устроить из Москвы, с документами при подписях соответствующих начальников. Даже людей из его группы предложили не браться, кроме Смехового… И вдруг оказалось, что тут, в самом Ленинграде его задание почти ни для кого не является секретом, и ему звонят незнакомцы, чтобы дать наводку… В общем, решето, а не секретность.

Ресторан так и не открылся, пришлось просить проводника приготовить чай, зато у него удалось выпросить половинку какой-то таинственной сушеной рыбки и пачку печенья, смахивающей на моряцкие галеты, и жесткие настолько, что он не сумел отмочить в чае даже одну галетину, прежде чем устроился спать хотя бы сидя.

Петразаводск ему понравился сразу. Тихий, провинциальный, с той северной мягкостью, которую Рыжов уже научился замечать и которая начинала ему нравиться больше, чем чрезмерная московская бойкость. Люди тут казались уверенными в себе, на улицах часто попадались моряки, к чему его глаз не был привычен. Да и среди штатских, как он скоро понял, было немало рыбаков, которые чем-то неуловимым выделялись в любой толпе.

Здесь все выглядело просто, многие здоровались едва ли не по-деревенски, прежде чем начать разговор, или просто на ходу. В местном управлении милиции попросили подождать, что было объяснимо, его, свалившегося как снег на голову, все же нужно было проверить, как и удостовериться в правах на сделанный им запрос… А вот то, что случилось потом, Рыжов еще долгие годы вспоминал со стыдом и раскаянием, но и со странным привкусом удовольствия, хотя старался в эти ощущения чрезмерно не вдаваться.

К нему отнеслись, как к начальству. Устроили в гостиницу «Беломорье», конечно, не столь роскошную, как питерская, но все же… А обедать уже повезли в ресторан, где закатили настоящий банкет. И вот ведь какая странность, вокруг него мельками люди, лица, кому-то он пожимал руки, кто-то старательно и вежливо с ним пробовал разговаривать, чтобы заезжий столичный начальничек вдруг не заскучал, но… Никого из этих людей он бы не узнал и на следующий день.

Ему много рассказывали о городе, сдержанно хвастали, мол, какая у них тут великолепная жизнь, насколько сильна в техническом оснащении верфь, какие передовые заводы, и как все здорово… Но пить водку на банкетах приходилось от этого не меньше, а гораздо больше, чем хотелось бы.

И на следующий день, вместо того, чтобы отправиться на встречу с Тусеговым, его неожиданно отвезли на кораблестроительный завод, где сначала устроили настоящую экскурсию, а потом отвели в красный уголок, где собрались, кажется, целых три бригады, то есть человек под сотню, где как раз должно было состояться какое-то собрание. Тему, о которой говорил главный докладчик, Рыжов так до конца и не понял, в ней было немало и технических замечаний, и обще-политических, странно и в то же время изрядно ловко увязанных между собой. То есть, получалось, что работать плохо нельзя, потому что хорошо и даже отлично работать следует все время, ведь такова политическая ситуация, и страна ждеть от собравшихся этого…

А потом снова повезли куда-то обедать, и снова стол был такой, что выйти из-за него за полчаса было не по силам Рыжову, да и отличную уху, кажется, подали только через час после того, как они уселись, а до этого шли всякие заливные рыбы, салаты… и водка, разумеется, водка.

В общем, на служивом жаргоне это называлось «раскатать» начальство. Так некоторые, не чуждые житейской ловкости командиры и в органах, и в армии избавлялись от чрезмерно пристального внимания всяких проверок и инспекций, какими бы они не были и чем бы не интересовались. Рыжову и самому пару раз доводилось прибегать в этому приему, и надо сказать, он каждый раз срабатывал, потому что это самое начальство, как правило, не очень хорошо ориентировалось в новой для себя среде, и если у начальника не хватало воли настоять на выполнении требуемой работы, он так и уезжал, с похмельем в башке и полной сумятицей в результатах «проверки».

На третий день услужливый милицейский старшина, появившись поутру в его номере, сообщил, что за те дни, пока Рыжова «раскатывали», якобы, они выяснили, что Тусегова нет в городе, он был, действительно, но давно, кажется, еще весной, а потом куда-то его перевели, и где он теперь… В общем, все было ясно, от него теперь избавлялись.

Рыжов даже пожалел, что не обратился еще в Ленинграде к Сабурову. Возможно, если бы он позвонил, и попросил о соответствующих полномочиях, все был сложилось иначе. Но если бы он обратился к нему, то Сабуров непременно попробовал бы выяснить, откуда у Рыжова сведенья о Тусегове, и пришлось бы рассказать о полуночном звонке. А вероятность встретиться с неизвестным телефонным информатором, кажется, была более ценной, чем любые возможности, которые в Петрозаводске мог бы обеспечить Сабуров.

С мыслями о самом Сабурове Рыжов и уселся в поезд на Ленинград. Теперь-то было ясно, что ничего он тут не добьется, что дотянуться до Тусегова он ни за что не сумеет. И вряд ли сумел бы, если бы задействовал и Сабурова… Кстати, интересная личность, наверное, выполняет некую необходимую работу, но все же… Вполне могло оказаться, что он не столько дан ему как «связь» в Ленинграде, сколько как «порог», как фигура, которая не должна допустить Рыжова далее некоторой, не слишком явной для Рыжова зоны возможностей.

Да, разумеется, как он сам признался, формально он «проводит» некоторые дела НКВД через уголовные статьи, вероятно, отслеживает действия милиции… И вдруг, проезжая некую темною, уже засыпанную почти до меловой белизны станцию, Рыжов понял, почему его направили именно в Ленинград.

Во-первых, что-то должно случиться именно тут или где-то поблизости… Собственно, уже случилось, ведь не зря же всплыла фигура Тусегова, видимо, сильного и умелого шамана, который согласился на «черное» действие. И второе, якутские шаманы не знают специфики, они живут по-прежнему в тайге, в лесах, в среде, далекой от жизни больших город, даже не по расстоянию, а по нравам и по культуре. А тут, на европейском севере шаманы, люди отдаленные от цивилизации просто строем своего мышления, все же знают, что эти самые большие города существуют, и может быть, подозревают, как и чем там живут…

Ведь у них бывают геологи, полярники разные, летчики… Значит, в этом и есть цель – представление и понимание того типа человека, на которого следует сделать наговор. Чтобы он…

Вот это оставалось главной загадкой. Ведь косвенно, но все же достаточно ясно для данного этапа расследования, не предоставление ему встречи с Тусеговым само по себе может послужить подтверждением, что этот человек что-то знает, причем настолько важное, что даже Рыжова, прибывшего на это дело, ни за что не следовало допускать к нему.

Впрочем, еще то, что Тусегов проделал действие на какое-то «черное» дело, следует проверять. А как проверить? Что тут можно сделать?.. Об этом следовало думать, и крепко думать.

# 8.

Поутру по приезде в Ленинград, Рыжов отправился к Ватрину невыспавшимся с дороги и злым, более всего, на самого себя. За слабость, за разгульную жизнь в Петрозаводске, за манерничанье, с которым, как ему теперь казалось, он играл перед тамошними милиционерами роль «начальничка».

Ехал довольно странно, и ведь посмотрел по плану, где находится тот дом, в котором обитал профессор, но вот, снова заблудился. Вылез не там, кажется, пришлось шагать пехом, потом, расспросив какую-то толстую тетку в шали поверх драного замусоленного полушубка, выяснилось, что шагал зря, можно было пройти и короче, прямее.

Ленинград встретил его неласково, хмуро встретил. Так же мало Рыжову показалось народу на улице, так же низко висели тучи, идущие с Финского залива, так же поздно и неуверенно развиднелось. Да еще и мелкая морось, которая в это время года, казалось, в Ленинграде висела в воздухе все время, вдруг стала бить в лицо, управляемая непонятным ветром, гуляющим между домами бессистемно, кругами или вихрями, а иногда и плотными зарядами.

Искомый дом все же обнаружился, и Рыжов вошел в знакомый подъезд почти с облегчением. Он поднялся на нужный этах, третий, кажется, нашел старую дверь с видеными уже табличками, позвонил. Дверь долго не открывали, Рыжов уже хотел было позвонить еще раз. И тут ему, кажется, не везло. К раздражению, которым он был переполнен, прибавилась еще и неудача перед этой дверью. А нет ничего хуже, чем приехать чуть не в другой конец города, и вот так стоять, ожидая, что встретишь того, кого хотел увидеть… И чувство бессилия, и нескладность этого визита, и ощущение общей неудачливости – все в таких случаях сливается воедино.

Стоя перед дверью, Рыжов вдруг вспомнил, что в личных папках английских офицеров… Может быть, не только морских, но и сухопутных, но у морских – совершенно точно, в старые еще, викторианские времена, была специальная графа, под названием «везучесть». Там выводился некий сводный элемент, который, якобы, был свойственен человеку, который определял его его умение или дар пользоваться эелементом счастья в трудных ситуациях. И у русских флотских, которые очень много содрали у англичан еще со времен Петра, тоже была такая графа, жаль, ее отменили впоследствии… Так вот, собственную везучесть Рыжов сейчас бы определил как «крайне неудачлив», и никак иначе.

И вдруг дверь открылась, как мужчины открывают, почти нараспашку. В дверях, сонно моргая, стоял сам Ватрин и посматривал на Рыжова искоса, странно опустив голову и почти отвернувшись при этом. Он даже не поздоровался, сразу отступил назад, давая пройти. Рыжов вошел и поздоровался:

– Здравствуйте. – Голос его звучал хмуро и по-прежнему сердито. – Пришел, чтобы выяснить некие… сложности. Пустите?

– Раз приехали… – Ватрин закрыл дверь. – Проходите в кабинет, я приспал немного, допоздна засиделся вчера… Сейчас умоюсь, принесу чай. Вам с этой холодрыги не повредит.

Рыжов разделся, уселся в кабинете, даже не обрадовался, что так все в итоге сложилось. Словно и не переживал под дверью, мол, пришел и пришел, чего же тут удивительного? А ведь ему повезло, возможно, в пресловутой графе следовало все же поставить «временами успешен», или как-то похоже.

Расселись нескоро, по мнению Рыжова. Ватрин был теперь умыт, но небрит, и смотрел зорко, ясно и выжидательно. Да, пожалуй, именно что насторожено. Он не понимал ни этого визита, ни того, что должно произойти далее.

– Вы без звонка, – сказал он, словно это нуждалось в подтверждении.

Рыжов решился и сразу полупризнался, полуприказал:

– Очень хорошо, что вы сами открыли мне дверь. Будет лучше, если об этом моем посещении и впредь никто не узнает. Даже ваша жена.

– Жена сегодня на работе, разумеется, а соседи… Они давно не выходят на звонки, если кто-то приходит ко мне. У нас слегка напряженные отношения.

Теперь, оказавшись тут, с фаянсовым, таким мирным бокальчиком чая в руках, грея об него руки, Рыжов не знал, как начать разговор. То есть, идея-то была простой, Ватрина следовало как-то завоевать, сделать его своим союзником, пусть даже сам профессор об этом и не догадается. Но вот ведь какая штука, Рыжов не знал, как этого добиться.

И он решил рассказать профессору часть той правды, без которой невозможно было обойтись.

– Мне звонили, некто неизвестный, – сказал он. – И этот неизвестный утверждает, что действие, направленное на какого-то человека, чтобы он совершил… Может быть, убийство… То есть, был проведен наговор на уничтожение. Фамилия шамана названа, Тусегов, якобы, он находится в Петрозаводске. Я только что оттуда, но контакт с ним не состоялся, как мне там доложили, его нет в городе. А где он сейчас?.. Выяснение это обстоятельства потребует очень большой работы, которую я один, похоже, провернуть не сумею. – Он помолчал. Ватрин прихлебывал чай, упорно рассматривая перед собой чистые листы бумаги и пару самопишущих ручек, небрежно брошенных поверх. – И мне нужно подтверждение того, что я говорю.

И вдруг Ватрин разом обмяк, до него дошло, что сообщил ему Рыжов. Он понял, что степень секретность, которая подразумевалась при этих событиях, значительно выходила за пределы его обычного допуска, его посвященности в подобного рода дела.

– Понимаете, я могу отвечать вам только на очень конкретные вопросы, – промямлил он, защищаясь.

– Хорошо, – Рыжов отставил свой чай. – Скажите прямо, они умеют казнить… Вот так, как я описал, на расстоянии, и чтобы действовал некто третий?

Когда Ватрин доливал себе чай, у него дрожали руки.

– Это бывает, если кто-то совершил что-то плохое, очень плохое… Они умеют казнить, но только таких людей, кто взял на себя силу зла. Я не умею объяснить, для этого нужно верить в их мир, в их возможности… Я все же считаю, что таких людей среди них очень мало.

– Тусегов к таким «черным» шаманам относится? Вы его знаете?

– Нужно посмотреть в картотеке… Но мне почему-то кажется, у меня на него ничего нет.

А даже если и было что-то, подумал Рыжов, первым делом, как я уйду, ты же все уничтожишь. Камин ведь у тебя есть… и то, что он не горел прошлый раз, еще ничего не значит. Сейчас Ватрин ему не нравился, хотя, не исключено, если бы на его месте оказался сам Рыжов, он бы поступал так же. Да он, собственно, так и поступал, только на своем месте, со своей, так сказать, колокольни.

– Среди них проводят аресты, кажется, это не случайно, – обронил он, чуть отвернувшись от Ватрина.

– Я знаю, почти все сколько-нибудь сильные шаманы с нашего, европейского севера – у них.

– То есть, у нас, – отозвался Рыжов. – Хотя, должен признать, и милицию подключили по полной программе, не стесняясь мерами законности. – Они помолчали. Рыжов опять спросил прямо, задал конкретный вопрос, на которые Ватрин обещал отвечать: – – Значит, нет ни одного из них, кто бы умел убивать, и не был под нашим контролем? Я имею в виду, под контролем органов?

– За это поручиться не могу. – Профессор опять уходил от ответа.

– Кто может?

– Я не знаю… стоит ли?

Да, завоевать его не получится, решил Рыжов. Он боится, как и я боюсь, как и многие сейчас боятся. А возможно, это даже не самое страшное, и будет еще хуже, еще страшнее. И тогда он решился на простое, элементарное запугивание.

– Или я выложу вам все, что узнал тут, и тогда вы уже будете отвечать на мои вопросы… куда как не вполне конкретно. А с учетом версий, вариантов, и даже фамилий.

– Я? – Ватрин вскинулся, словно увидел перед собой дуло пистолета. – Исключено. – Он поболтал чай ложечкой, руки его дрожали еще сильнее. – Нет, это попросту невозможно.

Рыжов понял, что перегибать палку не стоит. Слишком уж однозначно Сабуров сказал, что им не хотелось бы терять этого профессора, если… ему станет многое известно.

– Понимаете, вы можете юлить, отговариваться, отнекиваться… Но у меня есть приказ… Хотя нет, всего лишь просьба, но от такого лица нашего государства, что отказаться я не могу. А просьба простая – выяснить, насколько шаманы, при желании и некотором умении, могут быть серьезным оружием, направленным против наших вождей.

– От кого же вы получили этот запрос? – спросил Ватрин.

– От товарища Сталина. – Уже многое было сказано, так что следовало договаривать. Рыжов набрал в грудь воздуха, и продолжил: – И я сделаю все, чтобы исполнить эту просьбу.

И лишь договорив, понял, он действовал неверно. Это был плохой способ завоевать уважение и откровенность Ватрина. У таких людей эти два понятия связаны, да еще и в нынешнее время, когда откровенность… Могла выйти боком.

– Насколько я понял, – заговорил Ватрин очень мягко, почти вкрадчиво, – вы некоторым, странным для вас образом получили сигнал о том, что камлание на чью-либо гибель было проведено. И теперь не знаете, как в этом убедиться, чтобы докладывать по начальству?

– Поймите, это важно.

– Да понимаю я.

Снова молчание. Кажется, попытки понукать этого профессора приводили к обратному результату. И ни черта он не понимает, решил Рыжов. Попросту не хочет сообразить, что сам Рыжов рискует не меньше, а может, и гораздо больше, чем он, такой благополучный, спокойный, со своим академическим интересом к тому… Что и понять почти невозможно.

– Так что?

– Не знаю… Ваша угроза, а это именно угроза, заставляет думать…

– Лучше расскажите мне. И тогда, я обещаю, никто не узнает об этом разговоре. Никто даже не подумает, что я мог обратиться, и обратился к вам. – Он слабо усмехнулся. – Всего лишь за подтверждением.

Ватрин вдруг вскочил. Кажется, только сейчас он испугался по-настоящему. Чуть ранее у него еще получалось бороться со своим страхом, а вот сейчас уже нет, не мог. Он вскочил, и у него почти натурально волосы встали дыбом, или он плохо причесался после умывания?..

– Я не хочу ничего знать, я ученый!

– Вы должны мне помочь. Я и сам рискую.

Заметным усилием воли, он все же взял себя в руки. И сел. И только тогда заметил, что вскакивая, опрокил свой стакан. Он был не совсем полным, но залил и бумагу, и обе ручки, что лежали на столе.

– Хорошо. Вы больше сюда не приходите, а я попробую организовать для вас встречу с человеком, который… более сведущ в их практиках, который верит в их возможности, в их миры. – Ватрин воровато посмотрел на Рыжова, надеясь с одного взгляда понять, можно ли ему верить. Ничего он, конечно, не понимал, и ни в чем не был уверен. Но теперь он снова пытался говорить, как интеллигентный человек. – Если… этот человек согласится, разумеется. Если же нет…

Это было почти то же самое, что получить полновесную консультацию от самого Ватрина. А может, даже лучше. Рыжов сразу это понял, и поднялся, обозначая, что готов уйти.

– Это меня устраивает. Я буду ждать его звонка…

– Но я ничего не гарантирую! – почти возопил профессор.

– Вы должны, вы взяли на себя обещание. – Сейчас Рыжов был строг и серьезен. – Буду ждать звонка сегодня вечером. Времени вам должно хватить.

Ватрин опять, как уже было в начале разговора, обмяк в своем кресле. Даже его лицо, ясное и внимательное, как-то оплыло, сделалось тусклым и малопривлекательным. И он еще попробовал защищаться… Скорее всего, по привычке.

– Откуда вы знаете что он здесь, в Питере?

А ведь это прокол, подумал Рыжов, и чуть было опять не усмехнулся. Пусть грустно, напряженно, совсем не испытывая желания веселиться, но… Ленинград не следовало называть Питербургом или Петроградом даже в частных, почти доверительных беседах, как сейчас. По крайней мере, он пытался сделать эту беседу такой.

– Вы не выдвинули условие, что вам придется куда-то ехать, чтобы просить этого неназванного человека встретиться со мной.

И он пошел к двери. В прихожей долго натягивал свое пальто. Ватрин последовал за ним. Он стоял и мялся в коридорчике, как мальчик, который сделал что-то не очень хорошее, и надеется, что наказание не будет суровым.

– Так вы выполните свое обещание, больше сюда не будете приходить? – спросил он, наконец.

– Я ничего не обещал. – Ватрин вскинул голову, готовый спорить, но Рыжов успел вставить, прежде чем профессор заговорил: – Но если встреча произойдет, я к вам больше не обращусь. До свидания, товарищ Ватрин.

И едва расслышал его очень тихий ответ:

– Лучше уж, прощайте, Рыжов.

# 9.

Вечер все тянулся и тянулся. Это было очень трудное ожидание, Рыжов даже пробовал отвлечься. Хорошо бы сидеть, думал он, в своем кабинете. Если уж приходится так нелепо ждать, было бы проще, если бы он взял документы какие-нибудь. У него на столе полно заявлений о том, что и где происходит, вдруг это имеет отношение к «Темным папкам», вот эту бы работу и следовало сейчас ему делать… Но приходилось бесцельно лежать, тупо глядя в потолок.

Когда-то по молодости он вообще не умел ждать, а вот сейчас, кажется, стал приучаться. Хорошо бы, не слишком крепко. А то бывает, привыкнет человек вот так бесцельно ждать, и потом что-то важное в себе теряет. Он видел такое, замечал в тюремных контролерах, в охранниках, которые очень долго, почти всю жизнь, должны ждать чего-то, что никогда, как правило, не наступало… Эти люди ему не нравились.

Звонок раздался, когда у него стали слипаться глаза. Все же, он устал от внутреннего, сдерживаемого напряжения, но раздался звонок… Наконец-то, почти обрадовался Рыжов.

Голос в трубке звучал глуховато и очень непривычно. Кажется, певцы называют этот тембр «низким горлом», еще так бывает у тех, кто чуть иначе слышит все звуки, или вообще привык к тишине, такой, какой в городе никогда не бывает.

– Вы, как я понимаю, торопитесь, – сказал человек на том конце провода. – Тогда предлагаю сделать так. Одевайтесь, и приходите в садик перед главным входом в Петропавловкую крепость.

– Хорошо. Но как вы меня узнаете? – спросил Рыжов. Может, в самом деле, наполовину спал, а может, за время ожидания немного «размагнитился», вот и не мог сразу собраться.

– Поверьте, это будет нетруно, – отозвался неведомый собеседник, и в трубке щелкнуло.

А Рыжов принялся одеваться и потихоньку, словно кто-нибудь мог подслушать его мысли, стал обдумывать – проверялись ли звонки в его номер или нет? Гостиничный коммутатор делал это вполне возможным, а его статус, да еще если Сабуров сделал соответствующее распоряжение, делали это еще более вероятным. Но все же… Нет, в это верить не хотелось.

Но вера верой, а по дороге от Исакия к Невскому, и потом, когда он решил перейти по Дворцовому мосту на другую сторону, он не раз и не два проверился. Тщательно проверился, внимательно. Но ничего не обнаружил, кажется, слежки все же не было.

И еще Рыжов был очень доволен тем, что с ним не оказалось Смехового, сейчас это было очень хорошо, даже здорово… Если, разумеется, это не была дьявольски тонкой, умной, рассчетливой игрой, где его, Рыжова, очень точно подставляли. Но рассчитывать на это – значило вообще ничего не сделать, хотя он должен был… Должен.

Он отыскал обычную парковую лавочку шагах в ста от входа в крепость, и уселся, кутаясь в свое пальто. Вот ведь какая петрушка, для Москвы этого пальто вполне хватало, там оно грело, и даже казалось надежным. Но в промозглом воздухе Ленинграда оно словно бы стало тоньше, и надеяться на него было почему-то нельзя.

Рыжов сидел долго, и смотрел на великолепный Зимний, на Ростральные колоны, и на Неву. Зима уже, собственно, наступила, но река еще чернела, словно длинный и широкий клинок, допустим, черной шпаги. Около гранитных набережных с обеих сторон река уже побелела, там образовался лед, но в центре оставалась вода. Интересно, думал Рыжов отвлеченно, а навигация разве еще не закончилась? Зачем эта… дорога из чистой воды? Или ее пробивают специально очень мощными пароходами?

Незнакомый, высокий человек оказался рядом, словно вырос из-под земли. Рыжов даже поморщился, и тому, как появился этот человек, и тому, как он об этом подумал. Тривиально как-то все выходило, хотя в том, что должно было произойти, по надеждам самого Рыжова, ничего тривиального не намечалось.

Незнакомец сел рядом, спокойно так устроился. Был он худым, даже тощим, и помимо высокого роста отличался темной кожей, она даже в неверном свете неблизких и несильных фонарей показалась какой-то обугленной. Но видно это стало только когда он уселся очень близко, почти оперся о рыжовское плечо.

Молча осмотрелся, слишком явно, но все же при неярком свете этого можно было не заметить. Рыжов тоже осматривался, пока сидел и ждал. Людей поблизости не было, то есть, кто-то бродил на расстоянии чуть не сотни метров, но в такую погоду особенно и не погуляешь. Да и поздновато уже было для пустых прогулок.

Место, он это сразу заметил, было выбрано неплохое. И обзор был, и возможность разойтись в разные стороны, и даже не очень они сейчас заметны были, потому что оказались в островке неосвещенного пространства. Все фонари освещали что-то другое, а они вдвоем зависли как бы за световым занавесом, есть такая штука, и весьма действенная по мнению тех, кто понимает.

– Я не решился вас просить по телефону, чтобы вы проверились. И как?

– Да, догадался, – отозвался Рыжов. Оказывается, у него замерзли губы.

Незнакомец решил взять инициативу на себя, собственно, она ему изначально должна была принадлежать. А в такой ситуации лучшая тактика – не торопиться. Обходиться самыми необходимыми словами. И молчать, тогда внимание не рассеивается, сосредоточенность легче удерживать.

Мужчина снял вдруг шапку, провел по волосам, словно и он нуждался в некотором обычном для себя ритуале для успокоенности. Или наоборот, он сосредотачивался.

– Даже не знаю, как начать… – Он чуть нервно усмехнулся. – Вот вы верите им, верите, что они путешествуют в мир духов?

– Они добиваются очень неплохих результатов, – осторожно признал Рыжов. По его мнению, это выражало согласие, но не слишком явное.

– Они ходят в миры, где нам нет места, – сказал своим глуховатым голосом собеседник Рыжова. – Где нет места для рацио вообще и в частности.

– Вы лучше скажите, как вы узнали, что расследуемое мной действие, камлание на смерть, было проведено.

– Камлание на смерть – не самое верное определение этого… действия, как вы говорите. Конечно, теперь умрет именно тот человек, которого выбрали. Иногда заставляют сделать что-то, что принесет смерть другому.

– Да, я знаю… Понимаю. – Рыжов решил, что не всю инициативу в разговоре следует отдавать чужаку. Он был умнее, чем Рыжов вначале заподозрил, или просто хорошо воспитан. Хотя, в таком разговоре воспитание – дело десятое. – Ват… – он едва не проговорился, а ведь обещал не называть его фамилию. Хотя в данном случае это, скорее всего, значения не имело. Но обещание следовало выполнять, хотя бы формально. – Наш общий друг рассказал, что это возможно. К сожалению, у меня мало информации о шаманизме. И оказалось очень мало времени, чтобы это достойно проверить.

– Зря вы в это не поверили. Это возможно… – И вдруг незнакомец понял, что Рыжов во все это верит, что он потому, может быть, и оказался послан на это дело, что допускает такую возможность. И тон разговора сразу изменился. – Кстати, скорее всего, если что-то из этого… эксперимента выйдет, эту практику попытаются исследовать. Поэтому шаманов пока не очень-то прессуют… там, где они оказались.

– Да, – согласился Рыжов, – скорее всего, эту практику попробуют расширить.

– Тоже зря, – сказал незнакомец едва слышно. – Ничего у них не выйдет. Чтобы понимать, что происходит, нужно в это верить. Нужно подходить не с тупыми ножницами марксизма, когда следует отрезать все, что не укладывается в… единственно правильное учение, а наоборот, исследовать и проверять еще точнее, еще глубже. К тому же, они разучились верить.

Это были уже почти антигосударственные разговоры. И мнения. И мысли.

– Кто они? – почти вскинулся Рыжов. Помимо прочего, это могла быть и провокация. – Я ведь тоже – из «них», как вы понимаете. И собираюсь, если что-то прояснится, все произошедшее зафиксировать…

– Вы этого не сделаете, если вам дорога жизнь, – спокойно отзвался мужчина. – Не забывайте, все сильные шаманы сейчас под их контролем.

Рыжов задумался. Похоже, словечко «зря» – из любымых для его ночного собеседника… А он так надеялся на этот разговор, и теперь вполне может ничего толкового не узнать, ни к чему не приблизиться. Ситуация могла развиваться как угодно, слишком она была некрепкой, шаткой, неопределенной.

– Но если действие было проведено, и их контролируют, значит… Измена?

– Приказ, – отозвался человек с темной кожей. – Ведь измена – такая редкая штука, что лучше эту версию не рассматривать. – Он снова попытался усмехнуться. – Особенно, у нас. И особенно сейчас. Когда все везде только и талдычат что о заговорах против… великих идей и людей, которые им служат.

– Вы человек с хорошим образованием, возможно, с университетским… Вы сами в возможность того, что делают шаманы, верите?

– Да. Как вы сами признаете, они добиваются удивительных результатов. Они учитывают очень странные силы… Причем, успешно. И еще, они верят, знают, что все не так просто, как будто вынырнуло ниоткуда, в силу какой-то эволюции… Сама теория эволюционирования, по-моему, ничего не объясняет, только отводит главные вопросы на более дальний горизонт. Но не отвечает на них… И еще, они любят лес, море, природу. И исходя из этого делают то,.. что умеют. С ними надо побольше общаться, тогда, когда видишь их, без предрассудков, без заранее сформированного негатива, начинаешь их лучше понимать. И доверять им. И оказывается, что тотемизм – не пустые суеверия.

– Чем вы заниметесь? – не удержался Рыжов. – Что заставило вас верить в них? Вы так говорите, словно… будто сами не русский.

– Если бы я не был чистым русаком, по крайней мере, в четырех поколениях, которые знаю, я бы, наверное, стал шаманом. – Они посидели молча. Все было не так, как хотел Рыжов. Но чего еще он ожидал? Незнакомец вдруг продолжил: – Я прошел священную болезнь, как они считают, и дождался знака. Это был странный знак, но они его признали, сказали – очень сильный. И я даже отыскал человека, который мог бы стать моим учителем в этом… ремесле. Но бубен я не взял.

Рыжов не помнил откуда, но знал, что выражение «взять бубен» и означало на языке северян стать шаманом.

– Почему?

– Не хотел лечить людей, понимаете, всех людей… Им, служителям духа, проще, они видят людей иначе, чем я. Людей на севере вообще очень немного по нашим меркам, там каждая жизнь – драгоценность, и потому они способны лечить всех подряд, без раздумий и с огромным зарядом самопожертвования. А я так не могу. Я буду выбирать, думать, высчитывать, делать другие ошибки… В общем, это неправильно, из меня толкового шамана не получится. – Незнакомец опять усмехнулся. – Интеллект, черт бы его побрал, не пустит. Или образование, или… Нет, все-таки, позитивистский вариант интеллекта.

– Чем вы все-таки занимаетесь? – опять спросил Рыжов.

– Я занимался многим. И затратил на это немало времени. А сейчас, – он опять улыбнулся, – я просто смотрю, как на них воздействует мир духов. И как они на него воздействуют. Если вам станет легче, я готов признать себя наблюдателем того, что они делают.

Рыжов понял, что неловким вопросом о личности своего собеседника, он многое испортил, даже Смеховой, кажется, не мог бы испортить больше. И он сомневался, что успеет исправить ситуацию за оставшееся, вероятно, очень малое время. Поэтому он решил, что пора спросить то, ради чего он, собственно, тут оказался.

– Вы не ответили на мой первый вопрос. Как вы узнали, чем можете подтвердить, что камлание на смерть было проведено?

– Они узнали, что это было, – пожал плечами мужчина. – Это несложно. Ведь они,.. Как бы это сказать, они… ходят в одно и то же место. В пространство, куда допущены только они. И там есть очень много маркеров, меток того, кто тут был и что делал. Они читают работу других хороших шаманов так же легко, как вы видите следы на снегу. Такое объяснение для вас, офицера-позитивиста, подходит?

– Вы так об этом говорите, словно они какие-то особые люди, которым позволено быть… почти сверхлюдьми.

– Нет, конечно, я не хотел, чтобы у вас сложилось такое впечатление. – Мужчина подумал, снова снял шапку, несмотря на морось с легкой снежной крупой, потер голову. – По сути, они ходят в разные пространства, многие узнают лишь ближнее к нам измерение, дальше не идут. Но есть и такие, кто… Впрочем, это неважно. Думайте вот как – они не могли не узнать о том, что и кем было сделано. Мне сказали, он все проделал очень точно, и грамотно, с их точки зрения, и согласно их этики.

– У них же нет морали, – отозвался Рыжов. – Мне… наш общий друг говорил.

– Морали нет в нашем понимании, но этика есть, без этого невозможно никакое сообщество, даже такое, о котором вы ничего не знаете, – кажется, он готов был улыбаться чаще, чем Рыжов мог вынести.

– Значит, вы подтверждаете, что камлание было.

– Уже подтвердил.

Да, разговор идет по кругу. И теперь он, Рыжов должен владеть инициативой, должен направлять этот, с позволения сказать, обмен мнениями. И сведеньями.

– И целью… является… товарищ Сталин? – тихо спросил Рыжов. Не мог не спросить об этом.

– Я бы не торопился с именованием… цели.

– Но что же мне делать теперь, с этим знанием?

– Вы не единственный, кто это знает. И все же… Ничего не происходит, вам не кажется? – Он так и не надел шапку, просто закинул лицо так, чтобы посмотреть в небо над собой. И лишь сейчас Рыжов понял, что у него сильно болит голова. – Вам нужно ждать.

– Чего?

– Вы поймете. Скоро что-то произойдет.

– Я не могу просто ждать, у меня приказ… Который, помимо прочего, подразумевает ответные действия. Разумеется на нейтрализацию этого камлания.

– Вы уткнулись в такую страшную и странную для вас… тему, что запросто могли ничего толком и не узнать. Если вам необходимы отговорки, поезжайте снова в Петрозаводск. Там местные упоят вас до белой горячки, это будет алиби, хотя бы внешнее, не так ли?

– Вы так много знаете? – Рыжов не ожидал, что незнакомец и это знает.

– Нет, не так много, как вы полагаете. Но знаю то, о чем вы и не догадываетесь.

– Например?

И тут Рыжов подумал, что этого человека довольно легко будет отыскать. Собственно, он об этом подумал сразу, как только мужчина сел рядышком с ним. Но отогнал эту мысль, она могла продиктовать неправильное поведение, неправильные слова. То есть, тогда, в начале разговора, для нее было рано. Зато сейчас, кажется, она была в самый раз.

А раз так, он стал рисовать портрет этого человека – внешность, манеры, образование, одежда… Чтобы, расспросив о нем у знающих людей, которым это положено знать по должности, получить фамилию, адрес, профессию, и чем черт не шутит, возможно, даже предысторию. У таких вот людей, как правило, предыстория имелась, и порой такая, что дух захватывало.

– С вами все будет хорошо, – вдруг сказал незнакомец. – Как мне сказали очень продвинутые… шаманы, вы хороший человек. И если не наделаете серьезных ошибок, смерть ваша лежит далеко впереди. Так далеко, что вы и не подозреваете об этом.

– Ошибки?.. Разве исполнение своих служебных обязанностей, это ошибка?

– Иногда неправильное их исполнение, или исполнение кому-то во вред, да, ошибка. Но я почему-то думаю, вы все сделаете правильно. И не пытайтесь меня искать. Это, возможно, будет одной из таких ошибок. Тем более, что остановить уже ничего нельзя. Помните, нужно просто ждать.

Он поднялся на ноги. Постоял, снова осматрелся, на этот раз не слишком явно. Хотя и не так, чтобы в нем заподозрить опытного конспиратора.

– Мудрые говорят, то, что должно произойти, произойдет. Тот, кто должен умереть, умрет. И есть точка, после которой никто, слышите, никто уже ничего не в силах что-либо изменить. По некоторым признакам, эта точка пройдена. Так уж вышло, это не нам решать. А раз так, то лучше не вмешиваться.

– Вы… знаете будущее?

Рыжов хотел задать этот вопрос с насмешкой. Но вышло не так, он спросил чуть ли не с интересом, и еще, пожалуй, с уважением, какое в нем вообще вызывал каждый информированный человек. Но какой ценной информацией мог обладать его ночной собеседник? И все же, все же…

Он видел много странного за время работы в проекте «Темных папок», встречал такие необычные штуки, которые простыми совпадениями не объяснялись. И привык, как видно, к тому, что если определенного типа люди говорят, что они что-то знают, значит, скорее всего, они действительно знают.

– Как бы я иначе решался на такие слова?

– Что же произойдет?

– Скоро, очень скоро будут аресты, смерти многих хороших, полезных, невиновных людей. Но этого тоже не избежать.

– Как вы можете так говорить? Вы, образованный и сильный человек, много знающий…

– Вот из-за того, что много знаю, поверьте, я так и говорю. К тому же, в долговременной перспективе это ничего не изменит. Потому что… Мы все-равно вернемся. Не вы или я конкретно, но мы, понимаете?

Рыжов тоже поднялся. Он не знал, стоит ли пожимать руку этому… антисоветчику. Но вышло все иначе. Незнакомец вдруг стал копаться в карманах, в одном, в другом. Было видно, что он досадует на себя, и что он только сейчас придумал то, что решил сделать.

– Знаете, вы вот что… – Наконец, он достал из внутреннего кармана пиджака под пальто, какой-то хитро сплетенный шнурок из сыромятной кожи. – Вы, когда на вас очень крепко насядут, или станете чего-то чрезмерно бояться, или захотите остаться невидимым для врагов, вы развяжите вот этот узелок. – Он посмотрел на свою кожанную косичку, и видно было, что она для него представляет большую ценность, но он все же решил с ней расстаться. – Вы только дождитесь настоящей угрозы, чтобы… Не попусту истратить амулет.

– Что, просто развязать, никаких молитв при этом произносить не обязательно?

Но шутка получилась грубой. Рыжов и сам вдруг смутился. Незнакомец, кажется, посмотрел на это его смущение чуть ли не с удовольствием. Потом еще раз протянул руку с узелком, и шершавая даже на морозе, нескладная увязочка перешла из рук в руки.

Незнакомец не сводил теперь, когда она оказалась у Рыжова, с косички глаз. А потом чисто по-русски махнул рукой.

– А ладно, мне она вряд ли понадобиться, а вам… К тому же, она все-равно почти развязалась, а это значит, что все подходит к концу. Вернее, – он улыбнулся еще раз на прощанье, – не к концу, конечно, а к развязке… Скоро уже, скоро.

# 10.

Назад Рыжов решил прокатиться на трамвае, вот только он оказался каким-то древним, деревянным, с незакрываемыми дверями на задней площадке, так что можно было выскакивать на ходу. Рыжов даже не знал, что такие еще оставались в таком городе, как Ленинград. Но как оказалось, были, ходили, высекая вверху снопы фиолетовых, электрических искр.

А потом он обнаружил слежку. Просто сидел, посматривал против хода, и вдруг увидел эту машину. Она шла за ним, в этом он сразу уверился, стоило ему на нее, эту самую машину посмотреть. Фокусов было два, машина эта на широкой улице могла спокойно трамвай обогнать, и уйти дальше, по своему назначению, но этого почему-то не делала. Значит, ее назначение было как раз идти за ним. И второе, они особенно не скрывались. Шли уверенно, спокойно, ждали, вероятно, пока он выйдет из трамвая, где бы это не произошло, и тогда…

Рыжова водили и раньше, такое бывало на выездах, когда местные ограны пытались в силу тех или иных причин что-то скрывать. Или хотя бы оказать на него давление, чтобы он чего-то не узнал… На этот раз все было иначе. Его вели для того, чтобы арестовать, это тоже было ясно. Дело оказалось ему не по зубам, и влез, куда не следовало. А он решил, что все сделать хорошо…

Это было страшно, потому что он знал, что ни в чем не виноват, но также знал, что это ни капельки ему не поможет. Не могло помочь, даже то, что еще несколько дней назад он пил чай у товарища Сталина, и ему выдали это задание с самого верха… Глупо, конечно, глупо.

Возможно, размышлял он, этот тип, с которым он разговаривал, привел хвост. Но могло быть, что это все – плотно организованная подстава. Ведь многое с самого начала походило на подставу. И то, как его заставили добывать информацию, не официально, а… Да, как бы по касательной, без определенных, сформулированных давным-давно правил и установлений.

И даже то, как легко он избавился от Смехового, сбагрив его на частную, но такую неважную работу в Крестах… Если вдуматься, Сабуров сам помог ему избавиться от Смехового, подвел к такому вот решению, которое он, словно рыба при виде крючка с жирным червяком, и заглотил. Так все устроил, что теперь, пожалуй, и не отвертеться. И ради чего?.. Не мог пропьянствовать в Петразаводске подольше?.. Не мог более точно и четко отмечаться у всех местных оперов, чтобы потом хотя бы на следствии иметь, что сказать – мол, работал, выяснял, трепыхался согласно распоряжению…

И ведь чувствовал… Что следует лишь изображая работу, никуда не влипать, но вот не послушался внетреннего голоса, не принял во внимание опасений, которые грызли с самого начала. Хотя, что теперь вспоминать, как было?.. Нужно было придумывать, как сделать сейчас.

Впрочем, все это могло оказаться липой, что бы он не придумал – все будет туфтой. Ему не поверят, не примут во внимание, что он кадровый сотрудник ОГПУ, и просто делал свое дело… Потому что они тоже только и всего лишь сделают свое, должны сделать… Что же здесь готовиться, чего ждет темный тип с обугленной кожей?

Нет, так нельзя, можно дойти до полного паралича воли, до преждевременной сдачи своих позиций. Раз они за ним следят, значит, чего-то они не знают. Хотя, судя по тому, что они уже и не скрываются, его решения их уже не интересуют. Или они еще не вполне уверены, что знают, кто он, откуда, где находится… Главное, не знают, кто он?

Нет, не могут не знать, не могут… Или все же не знают? Тогда они просто смотрят, куда он их приведет. И уже со всем прибором, как иногда говорил Смеховой, возьмут… Нет, все же, следует уходить. Это его единственная возможность, при случае, делать круглые глаза и мычать, – знать не знаю, ведать не ведаю, что и где, как и почему?.. Страшно вот только, очень страшно, от этого мышление не вполне ясное, и воля слабеет.

Впрочем, уходить нужно в любом случае. Вот только как? Город он знает плохо, собственно, совсем не знает. А чтобы удрать от тех, из машины, нужно иметь не одну, а три-четыре трюка, и с проходными дворами-подъездами, и с перебеганием по чердакам в другой подъезд, и с представлением о маршрутах трамваев, хотя бы трамваев… Ничего этого нет. А что же у него есть?

В слабой еще, ранней метелице, трамвай вдруг стал поворачивать куда-то налево, на длинную улицу явного рабочего вида. Такие очень нескоро, но все же заканчиваются, как правило, конечной остановкой, кругом для трамвая, и долгой стоянкой пустой, слабо освещенной коробочки на колесах в безлюдном месте. Брать его, по-видимому, решили именно там.

В то же время, какой-то более многолюдный трамвай впереди стал вдруг сворачивать направо, в сторону Невы, и тоже не торопился, словно боялся поскользнуться на мокрых рельсах, хотя, скорее всего, неподалеку уже была остановка, и разгоняться было нелепо. У другого трамвая, как мельком заметил Рыжов, тоже была открытая задняя площадка… Итак, трамваи расходились.

Глупо все, неужели его маневр из машины-то не заметят, подумал он. Ведь они шли вдоль бровки тротуара, им все было отлично видно, хотя и место почти не освещалось… Если только на темень эту и рассчитывать?

Ан, нет, можно было рассчитывать, решил Рыжов, еще и на слова этого типа, хотя они прозвучали странно… Но сейчас все было глупо и странно, от начала до конца. Подрагивающими от спешки пальцами, он достал узелок, который ему передал его визави перед Петропавловкой, и развязал узелок. Что он шептал, он и сам впоследствии не помнил. Но шептал он вот что:

– Пусть они меня потеряют, пусть сбудется обещание… Обещание, что я буду для них не видим. Они не враги вообще-то, но сейчас враги, пусть я для них стану прозрачным, или как там тот человек сказал…

Он заметил еще сдержанно-удивленный взгляд кондукторши, которая тоже сидела неподалеку, на сиденье для нее отведенном. Рыжов стразу отвернулся, чтобы она не запомнила его лицо, так, на всякий случай. И все-таки развязал узелок.

Кожанная косичка вдруг распустилась просто и свободно, и сделалась простой мягкой метелочкой, словно только того и ждала, когда Рыжов ее развяжет и пару раз встряхнет в воздухе, словно градусник, когда нужно сбить ртутный столбик, и… Ничего не произошло, совершенно ничего.

Но идущий впереди трамвай уже завернул, и действительно, стал притормаживать, неподалеку от поворота, метрах в трехстах, Рыжов даже увидел какую-то фигуру, кому-то еще в этом городе нужно было попасть на тот трамвай. Он выскочил, и размахивая руками в воздухе чтобы не поскользнуться, и не упасть, рванулся вперед изо всех сил. Он бежал, не оглядываясь, и почти знал, что машина просто притормозит на пару секунд, а потом так же плавно, грозно, вернее, угрожающе и ровно, повернет за ним. Но когда он все-таки добежал до того трамвая, который уже хотел отправиться, лишь кондуктор почему-то обернулся и что-то крикнул вперед, водителю за рычагами, и двери все же остались открытыми, а сам трамвай не уехал, и он успел в него вспрыгнуть…

Так вот, когда он обернулся, оказавшись уже в новом трамвае, машина сзади так же спокойно и угрожающе, как он и предполагал, повернула вслед за прежним трамваем, из которого он только что выскочил, и где его уже не было.

Кто-то толкнул его под локоть. Он повернулся, едва заставив себя не ответить ударом на этот толчок. Просто от нервов, от страха… Или от ужаса, настоящего, едва ли не панического.

– Гражданин, платить-то надо-ть, – сказала низенький, в шинеле лентранса кондуктор.

Был он с козлиной бородкой, как Калинин, сутул и к тому же гнусавил, как этот Всесоюзный Староста.

Рыжов молча полез в карман за мелочью. Потом уселся на заднем сиденье, чтобы видеть, что творится сзади. А трамвай не спешил, просто ехал, постукивая на стрелках, и вдруг оказался на широких, относительно освещенных улицах. Людей стало больше, некие лихие молодцы, не вполне трезвая компания, закрыли Рыжову задний обзор, громко о чем-то переговариваясь и размахивая руками, чтобы почти по обезьяньи цепляться за висячие ремни с треугольными рукоятями на концах.

И тогда они стали переезжать мост. Рыжов вдруг заметил, что по-прежнему сжимает в кармане эту кожанную косичку. И не было для него ничего другого, что бы он мог вот так сжимать сейчас. Даже рукоять пистолета показалась бы мелкой соломинкой, а не надежным другом.

После моста компания сразу целиком высадилась. Ребята отправились куда-то еще, по своим делам. Рыжов даже не понял, кто они и куда хотели попасть, словно все эти молодые люди разговаривали на иноземном языке. Зато стал виден мост, по которому они только что пересекли Неву, изрядно широкую в этом месте. И на том конце этого моста вдруг появилась машина, все та же, черная, с темным лобовым стеклом, и на удивление неяркими фарами.

Только теперь машина летела вперед, словно за ней самой кто-то гнался. Она неслась, ее даже слегка заносила на повороте и на обгонах неторопливых позних телег, которых на проспекте этом вдруг стало довольно много, почти целый обоз тащился по заснеженной улице… Значит, обреченно подумал Рыжов, те, кто в ней сидит, кем бы они ни были, разобрались с тем трамваем, из которого он сбежал. И теперь наверстывают упущенное, и что им помешает?..

И вдруг что-то возникло меред машиной, а потом она стала тормозить. И мост, тот самый, по которому он, Рыжов в своем трамвайчике только что перебрался на другую, нужную ему сторону реки, стал расходиться. Потому что довольно далеко ниже по течению, километрах в трех, а то и больше, по той самой черной воде, оставшейся в цетре Невы, шел пароход. Здоровый, выкрашенный в совсем не праздничный, а в рабочий серо-коричневый цвет. Пароходу нужно пройти под мостом, и его разводили. Что может быть проще?

Машина свернула к парапету, даже выскочила на тротуар. Из нее пулей вылетел кто-то и бросился в сторону, ясно, что эти типы прокололись, но кому-то пришла в голову идея позвонить, чтобы еще кто-то из тех, кто находился на этом берегу, если возможно, перехватил этот трамвай, перехватил Рыжова. Вот только он не собирался позволить перехватить себя.

Он вылез из трамвая и пошел по незнакомым, каким-то голым из-за отсутствия деревьев улочкам в сторону гостинницы. Даже пару раз останавливал случайных прохожих, спрашивал, как быстрее добраться до Исакия. Ему словоохотливо объясняли, и потому что настоящие питерцы действительно люди вежливые, и потому что дойти было возможно. Правда какой-то старичок посоветовал сесть на трамвай, но на сегодня трамваев с Рыжова было достаточно. Он шел в подсказанном направлении, и раздумывал, что теперь будет?

Если они знают, с кем имели дело, в гостинице, скорее всего, уже сидит Сабуров, с командой волкодавов. Или просто сидят волкодавы… Но если они не убеждены, что это он, тогда… Нет, все очень маловероятно. И все же следует доиграть свою часть партии до конца. Пусть это и не приведет ни к чему, и он сейчас, честно говоря, лишь отягощает свою вину, которой на само-то деле и нет как нет… Все-равно, он будет вести себя так, словно ничего не произошло.

И начальству, возможно, докладывать не будет. Если выберется изо всей этой каши, не станет докладывать… Нет, так решать нельзя, это следует обдумать, и когда у него голова будет посвежее, и когда он сам станет спокойней.

Гостиница стояла, как и пару-тройку часов назад, мирно, светло, обещая даже вкусный ужин в ресторане. Рыжов посмотрел на нее, и решил, что, как ни крути, а входить туда придется. Он пошел, пересек площадь, отчетливо понимая, что это, вполне может быть, его последние шаги на свободе. И скоро, уже через несколько минут для него начнется ад…

Вошел, дверь туговато хлопнула, в холле было тихо, портье, который трепался о чем-то с администратором, услужливо умолк, пока Рыжов получал свой ключ от номера, когда он направился к лестнице, стал так же лениво и необязательно продолжать разговор. Его голос гудел в фойе отдаваясь слабым эхом.

В номер он вошел без помех. И тут никого не было, его не ждали.

Он уселся в пальто в кресло, и откинулся назад. Только сейчас, когда вокруг было светло и тепло, когда за окном открывался замечательный вид на город, который чуть было не сожрал его самым ужасным и гнусным образом, он понял, до чего же был испуган. Впрочем, ничто еще не кончилось.

И он понял, что эту ночь без бутылки водки и очень плотной закуски не переживет. Просто не сможет. К счастью, как он заметил с площади в широкие окна, ресторан еще работал. И Рыжов поднял трубку телефона. Выходить он не собирался, лучше уж расстанется с любыми чаевыми официанту, но… останется тут. И попробует в одиночку пережить свой страх.

# 11.

Номер теперь казался Рыжову чем-то сходным с клеткой, он даже немного походил по нему, чтобы развеять это впечатление, но не помогло, стало еще хуже. Он продолжал бояться, комната ничуть в этом была не виновата, и было что-то еще… Нужно было думать, только это могло хоть как-то отвлечь его от того, что он переживал сейчас.

Потом в дверь постучали, Рыжов и сам не очень-то понял, что делает, лишь когда в его руке оказался пистолет, он сообразил, что бросился к своему портфелю, достал оружие, даже взвел боек, хотя… Ну, какое он мог оказать сопротивление тем, кто пришел за ним? Стук повторился, мягкий, учтивый, привычно-деликатный. Лишь тогда он вспомнил, что заказал ужин, и спрятав оружие за спиной что-то прокричал. Получилось нечленораздельно, но все же… Дверь отворилась, вошел официант, обычный и обыденный, как все их племя – с подносом на руке и салфеткой через локоть.

Нет, все же он был не обычным, пожалуй, староват для такой профессии. И он как-то очень уж недовольно смотрел на Рыжова, словно что-то хотел сказать, но не говорил, потому что… Вот этого Рыжов не знал, не понимал. Он только попробовал незаметно сунуть свой наган сзади за брюки, и оправил пиджак, чтобы его не было видно. Поднял подбородок в немом вопросе, официант понял это по-своему и стал объяснять:

– Нам, милостивый государь, не положено по номерам-то ужины разносить… Внизу работы полно, заняты все очень. – Он потоптался, видимо, это было еще не все, что он хотел сказать. – Я уж по старой памяти, еще когда до империалистической тут служил, решил вас уважить.

– Да, да, – согласился Рыжов, он не понимал, что проиходит. – Спасибо.

– В таких случаях, – продолжил официант, вдруг набычившись, – чистые господа чаевые-с давали, уж не обессудьте, если что-то не то говорю…

Рыжов дернулся, он вдруг понял, как его, командира красной армии и нынешнего сотрудника ОГПУ, оценивает этот официант – как «чисторого» господчика, из старых… Но делать нечего, он выволок из кармана измятую треху, на миг заколебался, а хватит ли? Но уловил жадный блеск в глазах почтенного служащего, и еще… Да, еше увидел бутылку водки на подносе, рядом с изрядного размера фужером. И протянул деньги.

– Поставьте вон там, на маленький столик.

Официант все исполнил, зачем-то еще включил свет в прихожей, постоял, и все-таки исчез. Рыжов запер дверь, тут же скинул пиджак, выволок револьвер, бросил его на кровать, ближе к портфелю, он мог еще ночью понадобиться, хотя, конечно, лучше бы не понадобился.

Сел в кресло и почти с радостью налил себе водки, выпил, посидел, ощущая, как алкоголь расходится по желудку, по жилам, как плавится его страх и ужас. Налил еще, снова выпил, на этот раз едва не поперхнулся, все же много оказалось водки для одного глотка в этом фужере, а Рыжов знал за собой такую особенность – никогда не был силен в выпивке, не успел привыкнуть на гражданской, а потом как-то не до того было, да и презирал он этот порок.

Ужин, все же, оказался очень хорошим, блинчики с селедочкой, как закуска, уха из какой-то мелкой, но такой приятной рыбешки, отличная каша со свинной вырезкой и что-то еще… Он даже и не понял, что именно, потому что внезапно все кончилось, он наелся, а водки осталось едва ли половина бутылки. Все-таки слишком резво он навалился на нее, не следовало так.

А потом он попробовал думать. Даже наган подтащил под себя, в прямом смысле уселся на него, хотя дверь и была закрыта, и если бы снова постучали, успел бы до него дотянуться. Самое обидное, когда жевал, когда уничтожал всю эту отличную снедь, страх отступил, зато когда попробовал пить дальше, страх вернулся. И водка, как выяснилось, не помогала. Вернее, что-то от нее внутри тупело, не было уже таким острым, режущим, но осознание страшной, смертельной и бесславной опасности не проходило.

Все же к утру водка кончилась. Рыжов слегка воспрял, когда заметил за окном первые признаки рассвета, привел себя в порядок, но это у него тоже не слишком получилось. Он оставался пьяным, как зюзя, даже мысль появилась, когда брился – и как же на это посмотрит кто-нибудь из начальства, когда его вызовут? То, что его решили не брать в номере, а вызвать куда-нибудь, чтобы там, именно там, в управлении каком-нибудь и забрать, он не сомневался…

И неожиданно для себя он вдруг разделся и лег спать. Спал долго, так долго, что и сам удивился. Всегда пробовал даже во сне понимать, сколько же времени, а тут… Уговаривал себя не просыпаться, спать дальше, словно это могло хоть в чем-то помочь, спасти его от чего-то, чего он и представлять себе не хотел. Он поднялся лишь когда снова стало смеркаться.

Как ни удивительно, похмелья почти не было. Во рту остался неприятный привкус, хотелось вымыться в бане, чтобы смыть с себя на редкость неприятную липкость на теле, но голова не болела. Он вымылся под теплой водой, вытерся с радостью, будто это действительно могло его очистить от ночного страха и последствий выпивки. В себя, однако, пришел когда уже стало совсем темно.

За окном мела ставшая привычной ленинградская пурга, не в меру сырая, тяжелая, и не скажешь, что осенняя, скорее зимняя, только все же от другой зимы, не московкой, и почему-то она казалась соленой, как ветер, который вчера вечером задул, когда он отправился на встречу… с темным незнакомцем.

А потом раздался стук в дверь, он открыл, почти равнодушно, хотя сознавал, что именно такой усталости и равнодушия ко всему, что может с ним произойти, скорее всего, от него и ждут те, кто… Но это оказались не хмурые, неразговорчивые люди, которые пришли за ним, а горничная. Она была молода, в косынке с узлом сзади, как в прежние годы носили красные косынки комсомолки, только у нее была не красная, а белая, как и передник. Она вытирала слезы, и что-то говорила, он даже не сразу понял, что именно.

– Кирова убили, Мироныча нашего, только сегодня… В Смольном убили.

Вот тогда Рыжов удивился по-настоящему, зачем ему это сказали? Так же молча, как и открыл дверь, он закрыл ее, сел в кресло, поковырял ставшие холодными и отвратительными даже на вид, блинчики, потряс зачем-то пустой бутылкой. Мыслей в голове не было никаких.

И все же следовало что-то делать. Он решился, еще разок выпил воды, пить все же хотелось, и позвонил Сабурову на Гороховую. Телефон-то он все же каким-то образом вспомнил. Трубку подняли сразу.

– Говорите, – прозвучало на том конце линии.

– Говорит следователь Рыжов из Москвы. Соедините меня с товарищем Сабуровым, мне нужно…

– Что? Кто говорит… Ах, да, понятно, вы из Москвы. – Голос оставался враждебно-резким, но в нем уже не было напора, который, возможно, лишь немногим отличался от прямой грубости. – Только вы ошиблись, товарищ следователь, я могу ответственно объяснить вам, что никакого товарища Сабурова тут нет, это уголовный розыск…

Рыжов настолько не ожидал такого оборота событий, что даже попытался было спорить немного. Но все-равно ничего не добился, ему раз за разом отвечали, что никакого Сабурова тут нет, и никогда не было, и он зря только тратит время на эти расспросы, и работать мешает… Рыжов, когда сообразил, что ничегошеньки не добьется, положил трубку. Посидел, бездумно глядя в окно. Там все оставалось по-прежнему, только темень немного разошлась, видимо, включили какие-то фонари поблизости.

И почему-то заодно с этим светом, он стал понимать, что все его контакты тут, в Ленинграде оборвались. Все же, он решился и снова набрал номер, который тоже почему-то помнил, который должен был связать его с товарищем Мураном, но… Его тоже не было. И снова ему говорили, что о нем никто ничего не знает. В конце-концов трубку там, куда он пытался дозвониться, взял кто-то из начальников, и он уже не стеснялся, рявкнул так, что даже мембрана завибрировала:

– Да что же вы, товарищ, пристали… У нас полно работы, а вы отрываете от дела… Нет у нас никакого Мурана, и перестаньте звонить, не то я вынужден буду принять меры!

Вот тогда Рыжов задумался уже серьезно. И отправился в гостиницу, где жил Смеховой. Так уж получалось, что даже этому человеку он был бы рад, хотя бы потому, что он мог подтвердить, что сам Рыжов не сошел с ума, не помешался, что были и Сабуров, и Мурандон, и что они занимались тут делом, а не просто отрывали кого-то для распросов…

И так оказалось, что Смехового тоже не было. Строгий сержант у входа суховато объяснил, что товарищ Смеховой уехал еще утром, и что не возвращался до сих пор, но если он появится… Дальше Рыжов не слушал.

Он поехал на Гороховою, благо, этот адрес и этот особняк каждый в городе знал. Кто-то, правда, ежился, объясняя дорогу заезжему москвичу, кто-то просто отходил… Но он все-равно добрался до нужного ему учреждения. Впустили его быстро и без излишней волокиты. Он обратился на входе к постовому, тот выслушал спутанные, не очень внятные объяснения Рыжова, вызвал провожатого и тот привел, наконец, его в какой-то кабинет. Тут было пусто, только стояли столы, да сбоку, у окна, поближе к теплой батарее расположились два стула. На один из них Рыжов и уселся.

А потом, совершенно неожиданно, и с немалым грохотом, шумом и волнением вошел какой-то странный человечек. Был он невысоким, полным, лысым и каким-то потным, даже лоснился от проступившей из его кожи влаги. И он все время кричал, складывалось впечатление, что он не может говорить нормально, а умеет только кричать, и грубить, и злиться…

– Вы понимаете, что вы вторглись в наши дела совершенно незаконно?! – орал он, размахивася перед Рыжовым кулачками. – Объясните, зачем вы здесь, и чем заняты?!

Рыжов заговорил, старательно модулируя голос под сдержанность и умеренность.

– Задание, которое я выполнял в вашем городе, имеет такую степень секретности, что вам я ничего объяснять не имею права. Но может быть, подчеркиваю – может быть, мое расследование как-то связано с тем, что произошло сегодня вечером. Вы понимаете, о чем я?

– Чего вы хотите? Только объясняйте без этих ваших экивоков!

И было видно, что этот лысый, хотя и в простом френче без знаков, а все же являлся тут какой-то шишкой, начальником, и привык не только орать по делу и без дела, но и требовал, чтобы его слушали.

– Вполне возможно, что от моего доклада в Москве будет зависеть общее отношение не только к тому, что я тут расследовал, но и к тому, что тут произошло. Поэтому, – Рыжов даже сделал паузу, чтобы подчеркнуть свои слова, – я хотел бы взглянуть на материалы расследования, которое вы, безусловно, уже ведете.

– Что? – казалось, сейчас этого низенького крикуна хватит удар. – Да это же… Это же контра!

– Поосторожнее с выражениями, – предупредил Рыжов. – Вам, как служителю закона, это особенно не к лицу.

– Ваши документы попрошу, – жестко потребовал толстяк.

Рыжов отдал свою крочку, толстяк посмотрел на нее, удивленно дернул бровями и молча куда-то ушел. А Рыжов снова уселся на стул перед широким подоконником, у теплой батареи, теперь ему приходилось ждать. Толстяк оставил на всякий случай в комнате охранника, вялого, усталого свыше меры, но с винтовкой. Самое смешное, что винтовка была кавалерийским карабином, и к нему был приставлен армейский штык. Как таким штыком драться, если сам карабин укорочен и облегчен, Рыжов не знал, да и не хотел знать.

Толстяк пропадал долго, кто-то в комнату заглядывал на минуту, потом быстро исчезал, Рыжов даже не оборачивался, он понимал, когда придут, выяснив его личность, он и сам это поймет.

Потом, наконец-то появился толстый крикун. На этот раз кричать он, впрочем, не решался, но все же иногда срывался на такой сердитый, такой визжащий тон, что становилось ясно – он пытается кричать, только шепотом, хотя это и выглядело странно. Но при нем была папочка с документами, ее он пока Рыжову не выдавал, он снова и снова говорил:

– Вы же понимаете, товарищ, что все это – происки мировой буржуазии. И нам, именно сейчас, когда мы понесли такую утрату, предстоит выяснить, кто стоял за этим… не будем даже называть этого отпетого негодяя, этого…

Когда он пошел объяснять про заговор мировой буржуазии, кажется, третий раз, Рыжов протянул руку и попросил спокойно:

– Материалы можно посмотреть?

– Что же, смотрите.

Документов было немного, да их и не могло быть много, с момента преступления прошло всего-то несколько часов, менее полусуток. И все же они были, и по ним вырисовывалась очень неприглядная, даже обидная какая-то картина, едва ли не бытовуха, едва ли не грязный адюльтер, из-за которого этот самый Николаев и вооружился, перехватил Сергея Мироновича в коридоре и застрелил, как незадачливый муж обычно стреляет в удачливого соперника… Того, что искал в этих документах Рыжов, не было и не могло быть.

Фигура самого Николаева была представлена довольно убого, посторонний человек, ну, почти посторонний… И вдруг – такие страсти, такие действия, что только очень сильной и волевой личности свойственны. Вот и все, больше ничего стоящего… Никакая не верхушка партии, как говорил Сталин, тут не могла быть под прицелом, единичный случай, если только…

Рыжов отвлекся от своих мыслей только когда толстяк, который, оказывается, терпеливо ждал, когда он прочитает бумаги, спросил его, снова едва не срываясь на крик:

– Прочитали? Тогда я попрошу с вас расписку об ознакомлении с материалами… Таков порядок.

Рыжов насписался, и ушел. Заехал в гостиницу, собрал вещи, расплатился, и поехал на вокзал. О Смеховом он вспомнил лишь когда уже расплачивался за билет, оставил ему записку, где приказывал возвращаться в Москву, не теряя времени.

И уже в поезде, куда залез, сломав, кажется, всю очередь, когда стал немного успокаиваться, посматривая на обычную вагонную жизнь, на пассажиров, стелющих постели, на проводника, обошедшего всех с билетной суетой и начинающего разносить чай, посматривая за стекло, на привычную уже темень, он стал думать сколько-нибудь спокойно.

И не о том, что с ним произошло, и как он во всей этой истории глупо метался от одного человека к другому, как терял время, и в общем-то, как неприглядно и неудачно вел свое расследование… А о том самом крикуне на Гороховой, который дал ему почитать материалы дела. И мысли эти были почти такими же кислыми, как перегар после водки, когда он очнулся в своем номере после ночной попойки и дневного сна.

Кричат только те люди, думал он, которые… Нет, с уверенностью у них, как правило, все в порядке. Их манеры вызваны причинами, которые одновременно сложнее и проще, чем простая неуверенность… Как и бывает в жизни.

Кричат они, потому что даже избрав себе сложную, на резкость неблагодарную профессию, если присмотреться, могут, в конечном результате, полученный от кого-то приказ не выполнить. А раз могут не выполнить, значит, говоря языком номенклатуры, нужно «толкать», чтобы самим выглядеть хоть сколько-нибудь полезными и при деле…

И что же это получается за социализм такой, думал он, без явного перехода от предыдущей мысли, но с очевидностью, которая ему самому была понятна до дна, до самой убедительной ясности, когда все время на взрослых и серьезных людей нужно кричать? Ведь Ленин говорил, что социализм победит потому, что у него более действенные стимулы к труду, следовательно, к производительности и послушанию, ведь послушание, подчинение – обратная сторона организованности, той же действенности структуры, эффективности в конце-то концов… Но ведь, не получается, если приходится кричать, не видно за этим криком этих самых выигрышей социализма во внутренних, имманентных его стимулах… Или наоборот, очень хорошо видно, что стимулы не работают.

Стоп, сказал себе Рыжов, так недалеко и до контреволюции. Но также он знал, что эту мелкую, частную идейку о том, что социализм может рухнуть из-за начальственного крика, и этим криком, собственно, разоблачается до прямой неэффективности, не забудет, она станет приходить к нему часто, и ничего поделать с этим он не мог.

Тогда он отправился спать, потому что ничего другого ему не оставалось. Все остальное должно было решиться только в Москве.

# 12.

Блюмкин бледнел все больше, пока Рыжов ему докладывал. В кабинете было еще несколько человек, но все они как-то странно себя вели, некоторые не поднимали голову, кто-то откровенно изображал, что скучает. Блюмкин, наконец, заговорил:

– Вы плохо работали в Ленинграде, товарищ Рыжов, не уверен, что теперь выводы по вашей… комиссии будут сколько-нибудь для вас благоприятны.

– У меня было очень мало времени, – отозвался Рыжов. Подумал, продолжать ли, и все же досказал: – И очень мало людей, Смеховой до сих пор в Ленинграде, продолжает работать с шаманами в Крестах.

– Тогда вы-то почему вернулись? – спросил кто-то из посторонних, но Рыжов даже не обернулся на этот вопрос.

Дураку было понятно, что все решает Блюмкин, что именно от его доклада товарищу Сталину зависит, что с ними со всеми, с «Темными папками» произойдет.

– Вы плохо работали, – повторил Блюмкин. – Мы потеряли одного из ценнейших наших партийцев, любимца партии… А вы что выяснили?

Рыжов молчал. Ему было неудобно, потому что он, фактически, солгал своим докладом, умолчал о втором визите к профессору Ватрину, и конечно, ничего не сказал о разговоре с неясным человеком, который подарил ему кожанную косичку. В принципе, оба этих происшествия произошли настолько быстро, что и объяснения по времени не требовалось. Ну, вернулся из Петрозаводска, заболело что-то от тамошник попоек, отлеживался день, а когда узнал, что Кирова убили… вернулся в Москву.

И о том, что ни Сабурова, ни Мурандона не нашел, когда пытался выяснить дальшейшее течение тамошнего следствия, рассказал очень невнятно, как будто в этом и не было ничего удивительного, как будто это было понятно – работали таварищи, когда такое несчастье свалилось на их ленинградскую партийную организацию, и не более того. Что же ему еще-то там было делать, как не возвращаться?

– Вы вот чего не проверили, – заговорил еще кто-то из сидящих за столом, наблюдающих и, возможно, проверяющих, – не выяснили, кто же вам позвонил с сообщением, что этот шаман… Тусегов, что-то там провернул в Петрозаводске.

– Я подумал, если это будет нужно, то легче будет сделать отсюда, из Москвы, – отозвался Рыжов, впрочем, не вполне уверенно. – В конце-концов, он находился по нашим контролем, его вели там довольно плотно, если нужно…

– Не нужно, – резковато прервал его Блюмкин. – Уже ничего не нужно. Вы сделали, что сделали, и теперь пусть делает тот, кто умеет исполнять приказы лучше, чем вы. Вам понятно?

– Так точно.

Блюмкин потер глаза, посмотрел на Рыжова и зло, и с начальственным превосходством. Кажется, ему все же следовало еще что-нибудь сказать.

– Вы пьянсвовали в Петрозаводске, – начал он снова, – а тем временем враг готовил смерть…

Убедившись, что он замолчал, Рыжов все же ответил, на этот раз потверже:

– У меня действительно оказалось очень мало времени.

А сам при этом думал – как же хорошо получилось, что он ушел от тех, кто за ним гнался… Случай, без сомнения, слепое везенье. Вот только вопросом оставалось – насколько слепое? Ведь не может же быть, чтобы эта самая косичка?.. Или может?

– Идите, возвращайтесь в свой Неопалимовский переулок, решение вам сообщат, – буркнул Блюмкин.

Рыжов поднялся, спокойно, словно ничего не произошло, вытянулся у двери, прощаясь со всеми присутствующими, вышел. Оделся у вешалки в приемной, поправил шинель, чтобы ни одной складочки не было под ремнем, и поехал к себе, как было приказано, в Неопалимовский.

А тут его возвращения ждали, и кажется, с пониманием, что он запросто может не вернуться, может загреметь… Разумеется, эти люди не участвовали в его ленинградском расследовании, их там не было, поэтому, хотя бы формально, они оказались в этом случае не при чем. И все же, начальство уже не раз давало понять, что рассматривает их как нечто целое, единое, если угодно, сплоченное, едва ли не монолитное. Если бы сняли или даже арестовали Рыжова, остальным участникам группы тоже не поздоровилось бы. Поэтому его встретили, хоть и насторжено, но все же с заметным облегчением. Раздвигин даже помог ему шинель снять, обычно он так с Рыжовым не цацкался.

А сам Рыжов посидел у себя в кабинете, попросил чаю, и все время пытался сообразить – нужно ли рассказывать ребятам, что же с ним произошло в Ленинграде. Нет, что-то рассказать, определенно, необходимо, помимо прочего еще и потому, что Борсиной следовало оформить это дело, хотя бы как свидетельство самого Рыжова, к тому же… Да, все же он решился, он понял, что нужно все сделать правдиво, перед своими – без умолчаний. Конечно, в той атмосфере, какая теперь складывалась в органах, лучше бы этого не делать, иначе это могло плохо кончиться, но… Не верить Рыжов не мог, не умел и, если честно, не собирался учиться. Даже под давлением, какое на него оказывали с самого начала в этом деле.

Поэтому он вызвал всех, еще разок порадовался, что Смеховой остался в Ленинграде, и рассказал все, на этот раз, без утайки. Даже еще живописнее, еще откровеннее, чем собирался, пожалуй, на пределе возможной откровенности.

Когда он дошел до передачи своего доклада товарищу Блюмкину, все все поняли окончательно. Раздвигин усмехнулся зло, как всегда после везвращения из лагеря. Борсина погримасничала, но опустила глаза и не поднимала их, понимала, что не в ней дело, и она должна помалкивать. А вот Самохина нахмурилась, и такая печаль появилась в ее глазах, что даже жаль ее немного стало.

– Ты что же, командир, нас круговой порукой вяжешь? – спросила неопределенно.

– Не понял? – удивился Рыжов. – А ты о возможном… добавлении к моему докладу начальству, сделанном «доброжелателем»? – Он набрался духу, и продолжил: – Так дело все-равно должно быть оформлено. Вот только я предлагаю сделать это… В двух вариантах, и это вы бы сами поняли, потому что доступ и к этим папкам, и к тому, что в них находится, от вас я скрывать не хочу.

– Как это – в двух варианта? – спросила Борсина.

– В таком ключе, в каком я рассказал все свои похождения товарищу Блюмкину, мы оформим папку под номером… – он посмотрел на бывшую медиумичку вопросительно, она поняла.

– Ноль семнадцать за этот год, – подсказал.

– Немного же у нас было в этом году работы, – сказала Самохина. Она по-прежнему хмурилась, и было видно, что думает совсем о другом, не о том, что подразумевала своим замечанием.

– А другую, настоящую папку с вашими выводами и версиями?.. – вмешался Раздвиги.

– Никаких выводов, – сказал Рыжов твердо. – Выводы, в данном случае, дело начальства. То есть, мое дело, я сам их вставлю.

– Да какие другие выводу тут можно… вставлять, или не вставлять? – ворчливо отозвалась Самохина. – Если все обстоит так, как командир рассказал, значит, убийство это на их же совести…

– Стоп, – Борсина, на всякий случай, даже руку подняла. – Арсений Макарович, что за человек убил Кирова? Вы же видели первичные документы дела, вы не могли не составить мнения о нем.

Она определенно меняла тему, и очень вовремя, и даже правильно.

– Слабый человек, – Рыжов попробовал удержать дернувшиеся от напряжения губы, но не слишком успешно, – неудачная служба, обиженный… К тому же, его жена, кажется, путалась с Кировым. Они не очень даже это скрывали… – И он замолк, глядя в окошко, по своему обыкновению. Но раз уж он стал им рассказывать, то следовало рассказывать до конца. – Есть много в этом деле другого непонятного. Расследование, каким бы первичным оно не было, проведено бестолково, я бы сказал, поспешно, по сути, и не проведено вовсе.

– Может, им тоже времени не хватало? – спросил Раздвигин.

– Нет, – вот теперь и пришлось все договаривать до конца, – все было, кажется, предопределено заранее. Вы можете не верить, но у меня даже сложилось впечатление, что они были готовы к тому… Чтобы так небрежно и неумело его провести. Пуля вошла как-то дико, через фуражку, словно его наклонили вперед, когда стреляли… Но ведь он просто шел по коридору, как сказано в деле, и стреляли сзади, этого просто не пожет быть…

– Может, в фуражке выходное отверстие? – спросил Раздвигин.

– Она чистая, а если бы прошла через воротник и голову, как должно быть, если стрелять снизу вверх и сзади, она была бы в крови и с частицами мозгового вещества… – Рыжов посмотрел на всех троих, что сидели за его столом. Все, кажется, реагировали правильно, хотя… Все это станет известно потом, когда никто из них не напишет донос на него… Или все же, напишет. – Только этого не нужно отмечать в материалах, это дело следствия, не наше.

– Понятно, – кивнула Борсина, может, лишь чуть поспешнее, чем следовало бы.

– И еще, кто-то был там, в коридоре, когда по нему шел Киров, – продолжил Рыжов, – когда в него стреляли. Не знаю почему, но у меня сложилось впечатление, что кто-то из наших, с голубыми петлицами… Слишком реакция на убийство оказалась… правильной, либо ожидаемой… Все это… Да, я думаю, что настоящую папку оформлю сам.

– Вы же говорили, что мы все-равно будем иметь к этой папке доступ, – удивилась Борсина. – Давайте я сделаю, по традиции, – она бледно улыбнулась.

– Ты лучше другое попробуй обеспечить, – сказал Рыжов серьезно. – Попробуй затерять настоящую папку в архиве среди прочих. И лучше, чтобы Смеховой не знал о ее существовании. Когда он прибудет, ты с него сдери побольше материалов по работе в Крестах, и их подшей…

– Понимаю, – кивнула Борсина.

– А я не понимаю, – вдруг раскипятилась Самохина, – не понимаю – зачем вас-то туда направили? И без нашей поддержки, и со всеми этими вызовами на чаепитие к Сталину?.. Не понимаю, а лучше бы, все же понять.

Рыжов вздохнул. Этого он не собирался говорить… Хотя и настроился быть откровенным и точным.

– А послали меня… Чтобы убедиться, что ничего наша группа обнаружить не способна. – Он помолчал, чтобы его слова дошли до всех. – Послали, чтобы проконтролировать нас, удостовериться, что любое действие тех, кто это преступление совершил, осталось для нас тайной.

– Всего-то? – не поверил Раздвигин. Помолчал, покрутил головой. – Ну и ну, а впрочем, похоже.

Самохина стала подниматься, выпрямилась перед Рыжовым, словно собиралась с ним ругаться, и произнесла с нескрываемой злобой и раздражением:

– Значит, еще опасаются, вдруг что-нибудь пойдет не так, как им хочется. Еще опасаются – вот в чем дело.

Повернулась на каблуках, и пошагала к двери. Рыжов проследил за ней, ее спина выражала гнев, разочарование, обиду, и многое другое еще… Во все вникать, кажется, не следовало. Потому что Рыжов очень отчетливо понял, что она не досказала, но что подумала, когда выплеснула эти слова из себя.

Да, они еще опасаются, но… Вот какое дело, додумал за нее Рыжов, возможно, скоро они перестанут опасаться. И тогда… Да, вспомнил он, пока говорил товарищ Сталин, опустились сумерки, а никто этого и не заметил. Или делал вид, что не замечают.

Content

Николай Басов
Дело 000 017 / 1931. Смертное Камлание

# 1.

# 2.

# 3.

# 4.

# 5.

# 6.

# 7.

# 8.

# 9.

# 10.

# 11.

# 12.