Николай Басов

Высший пилотаж киллера

Глава 1

– Значит, так, – произнес Шеф. – Будешь жить у нее, если все пойдет так, как я думаю. Работаешь в образе.

Это плохо. В образе – значит, я представляюсь каждому встречному-поперечному как уголовник, отсидевший срок, с кличкой Терминатор. Я действительно сидел – как водится, подставили. И мне в самом деле дали такую кличку, когда я, попав в засаду, прихватив металлический уголок длиной в метр, вынужден был выбежать на узкий швеллер на высоте восьмого этажа капитального заводского здания, который мы строили, и пригласил жеребчиков для базара туда. Двоих я сбросил, одному дал уползти.

Потом было еще несколько разборок, еще пару раз я думал, что все, отпрыгался, но вот как-то проносило. Дай бог, чтобы подольше. В последнее время я часто по утрам просыпаюсь с мыслью, что и не жил вовсе. Если бы еще Галю сюда вытащить или вовсе уйти из отдела… Нет, тогда я бы точно, очень скоро кончился. Такая вот натура, если бы я сейчас попробовал жить как нормальный гражданин, меня бы, наверное, быстро раскусили и за старые дела или за новые порешили. А удрать за границу, как Галя смогла, мне, кажется, не по силам.

Да и не отпустит Основной. Когда он на мою свадьбу с Галей прилетел, когда меня завербовал, я и не думал, что наш отдел Внутренних Операций такая серьезная штука. А теперь иногда и самому бывает удивительно, как такое в голову приходит – удрать куда-то? Из нашего подразделения, которым командует Шлехгилбер, полковник ФСБ, один из самых заслуженных оперативников в стране, ходу на сторону нет. Скорее пулей попотчуют – такое тоже бывает.

Кстати, наш отдельский психолог сказал, что после той разборки, когда я дрался на швеллере на высоте сорока с чем-то метров над бетонной площадкой, у меня возник какой-то синдром, вроде недооценки опасности. В общем, мне эти слова не очень нравятся, но Шеф как-то поддержал меня, когда мне было очень уж погано, что у них в отделе половина с синдромами еще похуже моего ходят. В общем, утешил.

– Да ты не слушаешь, Илья. Я же тебе вводную даю.

– Борь-Борь, дай посидеть спокойно. Очень уж ты меня резко выдернул.

Мой Шеф, Борис Борисыч Розгедин, проводит все оперативные контакты, поскольку для всех других я должен быть в образе, как Терминатор. В его фамилии отчетливо слышится слово «розга», но лучшего Шефа я бы себе не нашел, даже если бы сам выбирал. Он вообще не ошибается. Наверное, потому, что помимо службы возится только с компьютерами и от них заразился непогрешимостью.

Тридцать девять лет, двое детей, но в разводе. Лицо обыкновенное, полное внутреннего света, как любит говорить про него Основной. И лопоух до необыкновения. Иногда, когда его следует замаскировать, ему эти уши подклеивают. Другим оттопыривают, потому что свидетели, если их нужно «сделать», очень хорошо эту деталь запоминают. А ему подклеивают. В остальном к его работе претензий нет.

Что вообще-то не исключает, что в один печальный день он не получит пулю с той стороны или от наших же. Сейчас вообще непонятно, кто наши.

Машина, которую мастерски гнал по Кольцу Шеф, тормознула у правого поворота неподалеку от «Форума» и пошла к центру. Улицы стали старыми, узкими, много контор. Переход с крыши на крышу прост, как в детском саду.

– Все, Илюха, провожу первичный инструктаж.

Делать нечего, наверное, действительно подъезжаем.

– Проводи. Я созрел.

– Как ни странно, на этот раз нашим… гм, заказчиком выступает частное лицо.

Он помолчал. Не любит правила, когда на инструктаже все вопросы – потом. А может, с мыслями собирается. Не компьютер же, в самом деле.

– Ветлинская, Аркадия Аверьяновна, 34 года, «новая русская», очень заметная фигура во внешнеторговых кругах. Два года назад ее единственную сестру Веронику, двадцати пяти лет, окончившую журфак, нашли на Борисовских прудах подо льдом. Опознание было очень трудным, она там долго плавала, чуть не месяц. Аркадия, особа горячая, сам увидишь, предприняла кое-какие ходы до расследования, поскольку менты даже му-му произнести не сумели. И на нее, когда она как-то звонила из будки автомата на Спартаковской, неподалеку от магазина «Рыболов-спортсмен», был совершен наезд на краденом «Москвиче». После этого у нее парализована нижняя часть, пришлось ей пересесть в коляску.

Я, должно быть, хмыкнул, потому что он чуть сбавил скорость, хотя мы и так едва ползли, и посмотрел на меня в зеркальце заднего вида.

– Ты чего?

– Ты упустил существительное – тело, корпус, обошелся только нижней частью. Типично фрейдовское умолчание.

Он нахмурился.

– Об этом расскажу потом, честно. А сейчас учти вот что. Она не сломалась. Она села, написала какую-то революционную работу о возможностях нашей торговли на фондовых биржах первых стран, а тут как раз подоспела проблема с инвестициями. Ее, конечно, оплели три банка сразу, и она все их довольно быстро наладила. Но когда поняла, что они ее слишком эксплуатируют, перевела ряд контактов на себя. Сейчас она купила маленький особняк с закрытым внутренним двором, сделала из него крепость почище средневекового замка, понатыкала туда компьютеров, тарелок спутниковой связи и торгует самостоятельно. Как мне в нашем информационном центре сообщили, ориентировочно ее состояние оценивается в восемь миллионов зеленых.

У меня у самого был миллион с чем-то, да еще у Галины, если она не разорила нас, тоже что-то набегало в этом ее Берлине, так что на меня впечатление эта сумма произвела не смертельное. Но я этот миллион практически украл, а Аркадия свои деньги заработала, вот это могло травмировать. Как напоминание о моей несостоятельности. Ведь каждый вор – несостоятелен. Только я это стал понимать гораздо позже, когда уже никуда от своих денег деваться не нужно было и когда я вдоволь насмотрелся на уголовную шушеру, прикидываясь Терминатором.

– Так, что еще мне нужно знать для знакомства с этой примечательной особой?

Шеф стал сворачивать в узкую, для карет еще сделанную арку. Она была перекрыта коваными воротами с дворницким узким окошком. Такие могли выдержать и не чрезмерный заряд динамита. Он посигналил.

– Она в самом деле – примечательная личность. Так считает даже Основной. – Он снова посигналил. – А должны нас ждать.

– Если теперь полагается задавать вопросы, то я хочу спросить – моя роль какова? Не утешителем же работать? Я женат, и венчанье наше было очень красивым.

Шеф странно взглянул на меня и произнес сакраментальное, что я и так подозревал, но просто хотелось подтвердить догадку:

– Утешителей у нее быть не может, она парализована так, что ее пилить электропилой можно – у нее зрачки не дрогнут. А твоя роль – найти тех, кто избавился от Веточки.

– Кого?

– Веточки – Вероники Ветлинской. И кто приложил Аркадию на Спартаковской. Ворота поползли вбок с таким неспешным достоинством, что я понял – они ходят в направляющих, которые выдержат еще больший заряд динамита. Шеф газанул, готовясь въехать.

– Значит, предполагается, это одни и те же люди. Тогда последний пока вопрос – почему я?

– На это я могу ответить так – почему бы и не ты?

На это у меня было очень много ответов, но я подумал, что нужно узнать что-то более существенное, чтобы выбрать из них наилучший. Хотя я, разумеется, знал, что и он не подействует. Потому что санкцию на эту операцию дал Шлехгилбер, а значит, за всем этим стояло что-то, ради чего стоило поработать.

Глава 2

Аркадия встретила нас в кресле у камина. Камин горел так весело, что я чуть не разулыбался помимо воли. Но зал был очень большой, с высокими потолками, и это каким-то образом напоминало, что нужно быть сдержанным, как в романах о светской жизни.

Еще мне было довольно интересно разглядывать мужичка, открывшего нам ворота. Его Шеф представил мне как Петра Анатольевича Воеводина – шофера и мужа единственной сейчас у Аркадии помощницы. Вид у Воеводина был довольно угрюмый и настороженный. Чем-то еще он напоминал Герасима из «Муму». Только, разумеется, умел разговаривать. Я понял это, когда он произнес:

– Машину поставь под навес.

Еще я понял, что он ко всем обращается на «ты». Меня это не покоробило, но вообще-то это выдает некую душевную глухоту, которую лучше встречать пореже, к сожалению, к ней очень легко привыкаешь. А может, все дело в том, что это мне напоминает лагерь.

Лет ему было за шестьдесят, но на вид едва перевалило за полста. Он прямо держал спину, чем выдавал гиревика или штангиста.

Аркадия продержала нас в центре зала пару минут, что показалось мне странным, пока я не разобрал, что она говорит по очень сложному телефону, который надевается на голову, как наушники. «Плохая привычка, – подумал я, – кто угодно может подкрасться, а ты и не заметишь».

Потом в комнату вошла женщина. Она была кряжистой, под стать Воеводину, так что не стоило труда угадать, кто она тут такая. К тому же она катила перед собой столик, на котором в немецком, кажется, серебряном кофейнике был приготовлен настоящий, а не гранулированный какой-нибудь кофе.

Воеводина подошла к хозяйке, положила ей руку на плечо. Хозяйка подняла голову, увидела нас, смущенно улыбнулась, что-то почти бесшумно прошелестела в свой микрофон и сняла свою экзотическую приспособу с головы. Повернула кресло на колесиках резким, привычным движением тренированных рук и сделала плавный жест, одновременно поправляя волосы, которые и так лежали идеально.

– Прошу извинить, у меня в последнее время бывает что-то вроде чрезмерной концентрации внимания при работе с диктофоном.

Значит, это был не телефон, а всего лишь новое приспособление для письма, что-то вроде усовершенствованного гусиного пера. Все-таки третье тысячелетие на подходе. Хотя перьями работали люди не глупее нас, и над этим тоже стоило задуматься.

Шеф улыбнулся, протянул руку, подошел и поцеловал Аркадию Ветлинскую, нашу странную клиентку в лоб. Они были знакомы давно и, пожалуй, теперь по всем статьям безуспешно.

– Снова пишешь что-то?

– Новую книгу. Получается не очень, но мне интересно.

– Это главное. – Шеф повернулся. – Позволь тебе представить – Илья Русов, наш Терминатор. Будет заниматься делом Веточки. Твоим наездом тоже. Аркадия выглядела гораздо моложе своих лет. Вероятно, дело было в том, что она следила за собой, за своей кожей, за своим видом. Лишь очень высокий лоб и очень пристальный взгляд выдавал в ней интеллектуалку и «селф-мейд» миллионершу. Пожалуй, она была красива, если бы не одна странность. У нее был тот тип несколько нервической красоты, который требует подвижного лица, а она выработала в себе такую неподвижность, надмирность и неколебимость, что даже волосы ее от диктофонных наушников не разлохмачивались.

– Мне кажется, вы мне что-то хотите сказать? – спросила она, дружелюбно протягивая руку.

Я взял ее руку и ощутил теплое, очень сильное рукопожатие. Это подкупало. И вся эта красивая, уверенная, спокойная женщина, создавшая собственный мир своим талантом и умом, тоже подкупала.

– Не обращай внимания, он на всех так смотрит. А может, он уже в роли.

– В какой?

– По нашей легенде ты наняла Терминатора для расправы с этими обормотами, и я тебя об этом инструктировал.

– Борь-Борь сказал мне, вы собираетесь жить у меня.

Я посмотрел на Шефа. Раньше об этом следовало говорить, а не в машине, если с этим и вопросов практически не возникло, но он, вероятно, хотел, чтобы решение все-таки осталось за хозяйкой. И как выяснилось, зря. Он понял значение моего взгляда.

– Да, только мы не захватили вещи, которые ему потребуются.

– Если речь идет о купальном халате, полотенце…

– Речь идет об оружии и спецтехнических средствах, – пояснил я как можно мягче.

Я еще не придумал, как держаться с этой женщиной. С одной стороны – она мне нравилась. С другой – у нее должны быть очень серьезные возможности влиять на действительность, если она заставила Основного и едва ли не самый секретный сейчас отдел Конторы заняться ее проблемой. А это уже настораживало, как бы она ни выглядела. Что ни говори – восемь «лимонов» слишком слабый аргумент для этого.

Конечно, была еще вероятность, что не она нас, а мы ее используем, но пока на это ничто не указывало. Впрочем, я надеялся со временем в этом разобраться.

– Ага. – Она посмотрела на Шефа. – Когда вы приметесь за дело?

– Мы уже в деле, Аркаша.

Ох, не люблю я, когда женщинам дают мужские прозвища, или наоборот. Наверное, опять сказывается лагерное прошлое, где с этим очень строго. Ну да ладно, призовем на помощь Фрейда и назовем это боязнью гомосексуальной привязанности – а что еще остается?

– Может быть, выпьем кофе?

– Я бы лучше осмотрел дом, – предложил я.

– Конечно. Петр Анатольевич вас проводит. – Она позвонила в колокольчик и повернулась к Шефу. – Ну а ты выпьешь кофе?

Петр Анатольевич возник как привидение. Только дверь, которая открылась и закрылась за ним, указывала, что он – живое существо, а не дух из фильмов о кошмарных тайнах средневековых замков.

Мы обошли дом, и я удостоверился, что все тут сделано гораздо лучше, чем можно было предположить.

Дом состоял из трех этажей и подвала. Подвал был огорожен глухой, очень прочной – на бетоне – стеной, и у нас к нему не было доступа, равно как и к первому этажу, в котором разместилась какая-то коммерческая контора, ни сном ни духом не подозревающая о существовании Аркадии или кого-либо еще по эту сторону стены. Так сказал Анатолич, и мне показалось, он знает, о чем говорит.

Второй этаж не имел выходов на проезжую часть, а два окна давно превратились в муляжи. А окна третьего этажа были снабжены таким устройством против взлома, что Анатолич не открывал тут даже форточек – при неполном закрывании ночная постановка сигнализации была попросту невозможна. Вот он и решил оставить эти окна нетронутыми.

Между рамами была устроена решетка, с таким расчетом, что даже взрыв на подоконнике не дал бы стеклу разлететься осколками внутрь и поранить кого-нибудь. Кроме того, они были тонированы, и понять, что происходило внутри, можно было только при использовании хорошей инфраоптики.

Две стороны двора составляли шестиэтажные, старой постройки глухие торцевые стены домов, которые не выводили в этот двор даже вентиляционных отверстий. А вот по третьей стороне, которую составляла крыша внутреннего крыла дома, была установлена такая мощная система сигнализации, что я просто не смог придумать, как ее незаметно форсировать. Тут были и проволочки, и фотоэлементы, и даже объемники. Объемные элементы сигнализации меня особенно тронули.

– Слушай, Анатолич, – я решил, что фамильярность, в некоторой степени, должна быть обоюдонаправленной, – ведь кошки, наверное, не дают спать по ночам?

Объемные датчики могли срабатывать на появление в зоне проверки не то что кошки, но даже мышки. И если сигналы выведены на какой-то пульт, но он должен был голосить чуть не круглые сутки.

– Что поделаешь, – спокойно ответил Анатолич, – зато хозяйке спать спокойно.

И такая, не побоюсь сказать, отеческая забота, которая происходила из настоящей, а не служебной любви, не показалась мне наигранной. Этот старый солдат, кряжистый и немного наивный, как почти все, кто посвятил свою жизнь кому-то еще, а не себе, умел стоять только на верности и на неукоснительном исполнении заведенного порядка.

Да, все здесь было в порядке. Проникнуть в этот дворик, где едва помещалось три машины, считая и Шефову, которую вскоре сменит моя «Волга» с форсированным двигателем, непрошеным гостям можно было только с вертолета. Но он шумит, так что я был на этот счет спокоен. По привычке я предложил:

– Посмотрим пульт сигнализации, чтобы я знал, где он и как?

– К пульту подходить должен только я, – Анатолич насторожился. – Иначе как я могу докладывать хозяйке, что граница на замке?

Вот так у них налажено. Что же, и это правильно.

– Ты, конечно, только ты. И впредь граница останется на замке, как заведено. Только теперь у тебя есть еще один союзник. Так что все-таки покажи.

Он показал. Граница в самом деле была на замке.

Глава 3

На обратном пути домой Шеф потребовал изложить первые впечатления. Естественно, я сделал упор на том, что след уже остыл, что два года по нынешним временам – геологическая эпоха, и что нет никаких гарантий, что мне что-то удастся сделать. Я вообще не понимал, почему сейчас это засвербило, и по-прежнему не понимал, почему мы должны этим заниматься.

Я поймал себя на том, что говорю, как трусливый солдат перед боем, не останавливаясь. Шеф посмотрел на меня искоса, не через свое дурацкое зеркальце.

– М-да, – озвучил он наконец свои размышления, – не думал, что у тебя это тоже бывает.

– Что?

– Нервы.

Даже и не подумаешь, что это выговор, а ведь выговор. Все-таки он интеллигент, приятно работать.

– Меня раздражает непонятность обстановки, – пояснил я.

– А я и не рассчитывал, что будет понятно.

С тем мы и доехали до моей очередной оперативной квартиры.

С квартирами у меня все обстояло очень непросто. Квартиру мне полагалось менять примерно раз в три месяца. Но последнее время Основной начал нервничать и меня перевозили с хаты на хату каждые два. Это могло значить, что за мной охотятся или меня готовят для чего-то очень крупного в ближайшем будущем. Извещать, конечно, никто не удосуживается, думай, что хочешь. От неправильных мыслей, как говорит мой инструктор по рукопашному бою, солдат только крепчает, потому что ничего другого ему не остается.

По моему глубокому мнению, он не прав. От неправильных мыслей только в спортзале получаешь удар и крепчаешь автоматически, а в деле из-за неправильных мыслей приходится кого-нибудь хоронить. И о ком-то начинают говорить в прошедшем времени. Интересно, о скольких таких вот дурачках, как я, Основной вспоминает в прошедшем времени? Убежден, их число составляет несколько десятков. А может, перевалило за сотню.

Конечно, квартиру снимает для меня каждый раз кто-то еще, чтобы меня не видели в лицо, и на каждой новой квартире стоит мобильная, совершенно невидимая глазу сигнализация, которая помогает определить, что происходит в помещении, своего рода «черный ящик». Разумеется, она будет эффективна только тогда, когда все для меня уже произойдет. Как каждый черный ящик.

Сначала, когда я не привык, а ситуация с Галей была и вовсе ненадежной, я не мог водить к себе подружек. Как представишь, что на пленке остаются охи, ахи, вопли и пожелания, произнесенные задыхающимся девичьим голоском, так с души воротит, чуть не насильником себя ощущаешь. А теперь ничего – привык. Впрочем, теперь мне и думать об этом хочется все реже, и все реже этим заниматься.

Как говорит психолог, опасность сказывается на оперативнике двояко – или он бросается во все тяжкие и не может пропустить юбку, чтобы ее не задрать, по крайней мере, чтобы не попробовать ее задрать, или у него как ножом отрезает. У меня, похоже, второе, чему я не рад, но – тут уж я могу свидетельствовать – синдромы не выбирают.

Пока я укладывал оружие в сумку, Шеф вообще-то мог уже и уезжать, но он сидел в кресле, делал вид, что вертит большой стеклянный кубок, который я обычно держу на столе, потому что он – первоклассное оружие, хотя это незаметно даже опытному глазу. Он следил за тем, как я хожу, не поворачивая головы, почти незаметно.

Я, должно быть, действительно разнервничался, потому что поймал себя на том, что укладываю в сумку второй бронежилет подряд. Потом опомнился, выбросил большой, оставил только маленький, но положил новую пластину, я ее даже не использовал ни разу, потом немного запасного белья, обязательно «узи» с подмышечной кобурой, любимый «ягуар» и кучу патронов. Еще всякие причиндалы, маску, две тоньфы, кучу ножиков и «астру». Хотя ее я взял уже и с некоторым сомнением.

«Ягуар» я люблю по двум причинам. Во-первых, ручка этого револьвера очень удобна для меня и очень неудобна почти для каждого другого стрелка. А кроме того, итальянцы выпустили довольно большую партию этих игрушек в исполнении для газового патрона. Встречались они и у нас. А это значило, что никто определенно не мог сказать – то ли у меня настоящий девятимиллиметровик, то ли пугало для не очень решительной шпаны.

Я чувствовал, что стрелять придется не понарошку.

– Паршивое дело, Шеф. Не знаю, почему, не понимаю ничего, но чувствую, что паршивое. – Он не дрогнул. – Ты бы хоть что-нибудь еще добавил о нем.

– Илюх, не могу. – Если ласкательные пошли вперед, значит, нужно думать о втором «узи». – Основной потребовал, чтобы ты работал абсолютно самостоятельно.

– Ну что-то сказать всегда можно.

Шеф посмотрел в окошко, поставил кубок на место.

– Вообще-то, я знаю ее уже скоро лет тридцать. Она жила в соседнем дворе, на Костомаровской набережной, в одном из маленьких таких дощатых домиков. Там даже второй этаж располагался так низко, что домушники могли без труда забираться, впрочем, тогда и домушников почти не было… Мы вместе ходили в Дом культуры Метростроя – богатое по тем временам заведение. В танцевальный кружок, как тогда говорили. Она была моей партнершей.

– И ты, конечно, в нее влюбился.

– Конечно. Очень. Иногда мне кажется, это до сих пор не прошло. Все-таки первая моя настоящая знакомая девчонка.

– А наш псих что говорит?

– Что я испытал гормональный и эмоциональный подъем, ощутив близость девичьего тела. Ты не особенно уважай всех этих экспертов. Они мир видят каким-то искаженным.

– Ну, не знаю, наш эксперт по оружию – толковый парень. Например, разрывные пули делает совсем неплохо.

Шеф хмыкнул:

– Этот эксперт никогда не танцевал всерьез. Там не то что близости не чувствуешь, там ненавидеть это тело начинаешь, потому что так его таскаешь, что потом ложку ко рту поднести не можешь.

– А мне показалось, сейчас ты ее уже простил.

Шеф подумал, снова посмотрел в окошко. Теперь я за ним наблюдал, а он это позволял. Нет, паршивое дело мне предстояло.

– Простил, и она это знает. Только теперь у нее не будет возможности ничего мне доказать. Как и у меня – что-то доказать ей.

Я в последний момент вспомнил про костюм, хоть один да мог пригодиться, поэтому я упаковал его в специальный кейсик, проверил газ, воду и сделал вид, что готов. Потом вспомнил, бросился к столу и быстро выволок катушку липкой ленты. Этой лентой следовало укреплять пушки в самых неожиданных местах, например, под сиденьем стула, на котором сидишь, или клеить пленных.

– Шеф, мне очень понравилось все, что ты рассказал, но я все равно не понимаю, как она взнуздала наш отдел, да еще так круто, что мы похожи скорее на пожарных, чем на особистов?

Он прошел к выходной двери, поставил квартиру на сигнализацию. Знал, как это делается, не хуже меня. Я решил на этот раз так легко не отставать.

– Шеф, что ты знаешь такого, что заставляет меня подсознательно всего сегодня бояться?

Он посмотрел на меня своими большими, зелеными, как бутылочное стекло, глазами. За такие глаза в Голливуде ему предложили бы ангажемент без знания актерского ремесла и даже без языка. И я уверен, для него специально писали бы роли – как он смотрит на героиню, а остальное она сама делает.

– Шеф, что в этом деле не так?

Он очень хотел что-то сказать, я прямо читал в его миллионодолларовых глазах волнение и почти дружеское участие. Но это длилось недолго, всего-то пару секунд. Он захлопнулся, как устрица, усмехнулся своей впечатлительности и открыл дверь. Момент был упущен.

– Работай самостоятельно. Я – только на подхвате.

Глава 4

Я проснулся в незнакомой постели, и сначала мне это очень понравилось – мягко, уютно, удобно. Потом мной почему-то овладела паника. Я сунул руку под соседнюю подушку, «пушки» там не было, тогда я все равно скатился с кровати, вдруг успею закрыться…

Потом я все вспомнил. Все мои «пушки», и «узи» тоже, висели на спинке очень красивого стула с резной дубовой спинкой. Еще на столе были разложены причиндалы для смазки и чуть не полста коробок разных патронов.

Не спуская глаз с патронов, я поднялся на ноги. Все было правильно, патроны были на месте, я был на месте, я собирался их в кого-то выпулить, и кто-то скоро умрет. Подумать только, я еще не начал ходить в церковь, только пробовал украдкой креститься на колокольни, и вдруг – собираюсь холодно и с наибольшей эффективностью замочить, может быть, даже не одного, а нескольких людей, которые об этом не подозревают.

Да, скорее всего сразу до виновника всех этих событий не добраться, придется сначала пройти его окружение, телохранителей, горилл, попок… К тому же работать придется в образе и одному. А это значит, что ментов для ареста не вызовешь, оперативникам задержание не сдашь, все – сам.

Но пока следовало начать, как говорят англичане – первые вещи сначала. Я успокоил дыхание и попытался выровнять пульс. Потом сходил в душ.

Душ был великолепный, с такой сантехникой, что я просто не видел ничего подобного даже в западных фильмах. Потом неторопливо оделся.

Вообще-то я собирался сначала посидеть с документами, которые мне вчера поздно вечером забросил курьер, а это значило, что можно пожить в тренировочном. Это было особенно приятно потому, что, как я видел в свое окошко, выходящее, естественно, в наш крохотный внутренний дворик, в котором, как я и предсказывал, стояла теперь, помимо двух хозяйских машин, моя темно-серая «Волга», – итак, я видел, на улице бушевала метелица. Этакая ласковая, январская, московская метелица, с крупными хлопьями снега под одиноким фонарем, со свежим, очень мягким снегом на подоконнике, с ранними, изумительными по глубине тона сумерками, густеющими над этими старомодными крышами.

Потом я увидел, как Анатолич вышел во двор, зачем-то подышал на руки, посмотрел на небо, достал, как фокусник, из-за двери лопату для снега и стал прокладывать первую, узенькую еще тропинку к воротам. Правильно, первый проход для возможных гостей, мало ли кто теперь пожалует. Когда поселился этот чужак, то есть я.

Я не сомневался, что он видел свет в моем окне, и гадал, что я буду делать. И удастся ли мне сделать хоть что-то. Кстати, мог он что-нибудь знать? Нет, вряд ли. Я убрал постель и потащился на кухню. Там уже весело полыхали газовые плиты. При виде их я сразу понял, почему вчера нам так быстро подали совершенно свежий кофе.

Воеводина посмотрела на меня смеющимися глазами. Я не знал, что ее развеселило, но это сразу же наладило доверительный контакт. Она подала мне большой заварочный чайник и в особую вазочку положила кучу печенья, от которого я едва сумел отказаться – настолько оно было аппетитным.

Потом, предупредив, что могу и не выйти к завтраку в девять, который теперь мне полагается есть вместе с хозяйкой, я поднялся наверх. После третьей чашки чаю я почувствовал, что еще и не начинал жить по-настоящему, а следовательно, пора было браться за работу.

Материалов о смерти Вероники Аверьяновны Ветлинской, которой на момент смерти было 25 полных лет, было не очень много. Ее нашли два года назад, в один из последних дней зимних каникул мальчишки, которые чистили лед Борисовских прудов под каток. Она плавала в темной стылой воде лицом вверх.

Опознание прошло довольно уверенно, потому что сохранилась меховая курточка, зубная карта и кольцо. Конечно, палец распух, но к кольцу это отношения не имело. Скорее, наоборот, подделывать нательные украшения на утопленниках настолько неприятно, что даже матерые мочилы на это не идут.

К моменту, когда следствие зашло в тупик, Аркадия, которая и тогда очень недурно получала, наняла частного сыщика. Стерх, Никита Николаич. Лицензия номер… Так, это тоже неинтересно. Но адрес я все-таки запомнил.

Этот Стерх – кстати, очень редкая фамилия – выяснил одного знакомого Веточки, таково было всеобщее прозвище покойной еще с детских времен. Жалымник, какой-то слесарь в каком-то ремонтном кооперативе, как я понял из докладной Стерха, – балаболка, бабник и прохиндей. Впрочем, может, Жалымник был нужен Веточке не для постели.

Я представил себе Аркадию, решил, что Веточка должна чем-то походить на нее. И рядом какой-то Жалымник? Нет, они не вязались. Каким бы он ни был красавцем, он ей не подходил. Или он был глубже, чем казался? Тогда насколько плоским был Стерх, если не почувствовал этого? В этом предстояло разобраться.

Работала Веточка в каком-то агентстве, которое носило длинное иностранное название – «Интернэшнл» Бизнес Рисерч энд Информэшнл Адженси. Сокращенно – ИБРИА. Впрочем, Стерх где-то назвал эту шарашку Прилипалой, и я подивился его проницательности. В самом деле, любое агентство нуждается в постоянных клиентах, и это прозвище отмечало, что в ИБРИА работают ребятки, которые не выпускают живым ни одного из возможных клиентов…

Плохо я пошутил – живым не выпускают. Это я зря.

Так, теперь фотографии. Вечно я забываю про них. Но если вспоминаю, то говорю себе, что у меня такая привычка – рассматривать лица в конце. Дело в том, что я действительно не очень верю лицам. Раньше верил, теперь – нет. После той пластической операции, которую сделала моя Галя, когда мы оказались в Греции.

И хирург там был самый что ни на есть заштатный, и делали все по западным меркам второпях, хоть и дорого, и ситуация была против нас… Но когда я посмотрел на Галю после того, как с нее сняли последние бинты, мне стало ясно – фотографии как документа больше не существует.

Но делать нечего, нужно было смотреть. Я и стал смотреть.

Веточка, большеглазая, очень милая, может, даже и неглупая. Немного похожа на Аркадию, но мягче, женственнее, как-то больше раскрыта миру и людям. Очень приятная девица.

Жалымник – прилизанный, совершенно правильный и никакой. Такие в лагере становятся либо стукачами, либо шестерят перед каждым, кто не побоится надавать ему по носу. И на уголовном фото у него был бы вид никакого, вот только… Нет, все зависело от того, в каких руках он окажется. Если попадет к нормальным мужикам, может статься, выкарабкается. А если завертит его какая-нибудь сложившаяся кодла – пиши пропало. Может цапнуть, и с неоправданной жестокостью, потому что редко ему удается цапнуть, все больше исподтишка, и уже слабеющего противника. Ну и, конечно, нет и речи о том, что он может кому-то помочь. Нет, такой совсем не вязался рядом с Веточкой.

И работа у нее интеллигентная, мозгов требует, а не просто широкой задницы. Агентство все-таки, если не ошибаюсь, должно крутиться, а не мух ловить. Особенно тут, в Москве. Особенно если оно – Интернэшнл, а не просто местечковая крыша для кучки бездельников. Иначе они, наверное, уже давно развалились бы. А может, уже и развалились. Два года для наших нынешних коммерсантов – срок немалый.

Вообще-то у меня отношение к агентствам довольно сложное. Было у меня одно агентство в жизни, уж не чаял как свою Галю вытащить. Ну, ладно, теперь карты сданы другие, Галя сидит далеко, и голова у меня на плечах поумнее стала, и сам я теперь не просто Терминатор, а фальшивка на сто процентов, так что, может быть, и уцелею.

Я закрыл папку, достал свое сотовое чудо и позвонил этому самому Стерху. Он был на месте, обещал подождать, никуда не деваться. Но предупредил, чтобы я не очень задерживался. Я отказался от завтрака и пошел вниз. «Пушку» на этот раз я взял только одну.

Глава 5

Никита Николаич Стерх жил в довольно уютном и, вероятно, тихом районе, на краю Тимирязевского леса, неподалеку от опытных полей Сельскохозяйственной академии.

Жить в этом районе, без сомнения, очень приятно. Я поставил свою машину на импровизированную стоянку, устроенную, как всегда бывает в Москве, прямо на газоне, и поднялся на девятый этаж. Лифт был так изрисован сексуальными призывами и лозунгами, что возникало сомнение в нравственности целого дома разом. Но по выходе из лифта никто на меня не бросился, никто не пытался изнасиловать, и я благополучно позвонил в дверь с рифлеными стеклами, отгораживающими от клетки узкий, как лесная тропа, холл, заставленный разным скарбом.

Дверь открыла девушка с изумрудными волосами, очень веселыми глазами и совершенно изумительной формой рук. Она улыбнулась и показала куда-то вглубь.

– Вика? – позвал изнутри мужской голос.

– Он пришел, – безапелляционно отозвалась девушка и добавила: – Входите, раздевайтесь.

– Почему вы решили, что я – это я?

– Прямая спина, накачанные ноги – много тренируетесь. А привычка не застегивать верхнюю часть куртки говорит о «пушке».

– Вы всех клиентов так огорошиваете? – спросил я. – Прямо по шерлок-холмсовски?

– Я никого не огорошиваю, я говорю о том, что вижу перед собой.

Да, нынешние секретарши частных детективных контор за словом в карман не лезли. Я прошел в комнату, раздевшись, как мне было велено.

Девушка, к сожалению, удалилась в другую комнату, а я увидел перед собой Стерха.

Это был довольно печальный, как спаниель, уже заметно полнеющий человек с очень мягкими, я бы сказал, вкрадчивыми манерами. Но за всем этим мягким шармом угадывалась железная воля. И он, как я сразу понял по его глазам, очень много повидал. Если бы мне хоть раз дано было выбирать, я бы, возможно, взял его в напарники.

Он указал на кожаное кресло с высокой спинкой. Оно оказалось довольно удобным. Я попрыгал, стараясь получше распробовать его своим задом.

– В последнее время довольно много приходит женщин, – Стерх чуть улыбнулся. – Приходится раскошеливаться на комфорт.

– Окупается?

– Не знаю. – Он вздохнул. – Деньгами занимается Вика, я даже не помню, когда видел какой-то счет.

– Ну, значит, все в порядке. Иначе она бы давно уже высказала свое мнение.

– Вы тоже заметили? – он хмыкнул, как человек, который оказался прав. – Да, она понукает меня, когда дело плохо. Хотя… собственно, она понукает меня все время.

Он с отвращением посмотрел на кипу документов, занявшую половину его стола.

– Не нравится писанина?

– А кому понравится? Это дело о вымогательстве за украденного элитного кота-производителя. Вы когда-нибудь о таком слыхали?

– На то вы и частник. – А потом я не выдержал и добавил: – С удовольствием занялся бы делом о вымогательстве за кота. Велика сумма? – Три тысячи гринов, – хмуро ответил Стерх. Похоже, настроение у него поползло вниз.

– Немало. Коты так дорого стоят?

– Сам не очень понимаю. То ли вымирающая порода, то ли, наоборот, только входит в моду. – Он понял, что мы теряем время. – Так что у вас?

Он закурил. Терпеть не могу людей, которые курят на рабочем месте. Но Стерх курил трубку, и это отчасти примиряло.

– Я ищу Жалымника, – напомнил я. – Мне нужно с ним поговорить.

– Странно, что вы пришли ко мне, – ответил он, – я же, кажется, давал Аркадии его рабочий телефон. – Не повышая голоса, он попросил: – Вика, прелесть моя, принеси папку на Веточку Ветлинскую.

Из соседней комнаты не донеслось ни звука. Но Стерха это не остановило. Он принялся думать.

– Странно, что дело это снова всплыло. И странно, что вы им занимаетесь.

Тут я вспомнил, что должен быть в образе. Я представил, как должен был войти Терминатор в контору частного сыча, но было уже поздно. Поэтому оставалось одно – играть уголовника, который пытается закосить под умного лепилу.

Но, в общем, косить не пришлось. Едва в комнату вошла Вика с тоненьким скоросшивателем в руках, я вспомнил, что Стерх должен знать, откуда я, ведь ему, кажется, звонил Основной. Как удачно, что я не принялся импровизировать. Но до какой же степени я потерял хватку, если не соображаю даже, кто я в настоящую минуту.

Я взял папку.

– Вы давно знаете Розгедина?

– Я пару раз работал на вашу «крышу». Дела интересные, только платят у вас хреново.

Так, значит, агент. Ну что же, тогда многое совсем просто.

– Эту папку я беру с собой.

– Нет.

– Что?

– Вы можете посмотреть ее здесь. И все.

Так, значит, очень хороший агент, с правом голоса.

Я снова сел в кресло и посмотрел. Оказалось, что менты нарыли только половину материала на гибель Веточки. Все, что не касалось экспертных заключений, сделал вот этот хмырь с очень мягкими манерами. Но телефон Жалымника там действительно был. Я запомнил его, воспользовавшись старыми мнемоническими правилами для запоминания телефонных цифр, которыми мне продолбили плешь на учебе и регулярных переподготовках.

Я вернул папку и пожалел, что был, кажется, резок с этим парнем. Но, с другой стороны, получилось даже неплохо. Я теперь знаю, как он говорит с теми, кто приходит его поднанять с той стороны фронта.

– Если не считать телефона, у нас документы не хуже. – Я посмотрел на него, он на меня. – А что можешь сказать на словах?

– Жалымник, я видел его пару раз, был нормальным слесарем. Недалекий, в меру тупой. Но последние ветры сбили его с панталыку. Он решил, что все можно. Для начала, как почти все они, он запил. Потом стал подличать. Потом разбогател, и боюсь, стал подличать еще больше.

– Ну, ты прямо как его родная мать.

– Я случайно поинтересовался полгода назад о нем у нашего общего знакомого. Это не имело никакого отношения к нынешнему делу, но парень был неглуп и многое видел правильно.

– Видел?

– Сейчас он уехал. Кажется, в Канаду. Все, кто что-то действительно умеет, уезжают. Этим… – он помолчал, глядя в окно, – больше никто не верит и не будут верить уже никогда.

– Так. А что значит – разбогател? По каким стандартам разбогател? По твоим, моим или по…

– У него черная, как смоль, «Ауди». Это по любым московским стандартам немало.

Да, пожалуй. Но мне был интересен этот Стерх, и я спросил:

– Ну а что это значит – черная, как смоль, «Ауди»?

– Это значит, что он вступил в банду, или в какую-то братву, или просто влился в некую коммерческую структуру, которая ничего криминального вроде бы и не совершает, но в расчете на будущее платит так, что может взять у человека все – жизнь, имя, свободу. Я ясно излагаю?

– Ты знаешь конкретно или просто домысливаешь?

– Я знаю, как это происходит.

Я подумал, пытаясь представить себе то лицо, которое еще не успел забыть по фотографии, и черную «Ауди».

– Почему такое большое значение ты придаешь цвету его машины?

– Черные машины обычно не гонят сюда, если нет спецзаказа. А если есть спецзаказ, значит, как правило, машину приходится угонять специально, а не покупать у старьевщика. А это дорого, раза в два дороже обычной иномарки в дешевых перегонных конторах.

– Это опять твои домыслы?

– Разумеется.

Он мне так понравился, что я тут же решил: когда меня выгонят или я смогу сам избавиться от хомута Основного, устроиться к нему работать хоть обычным курьером.

– Ты не любишь коммерсантов? У тебя все время сквозит этакое пренебрежение к ним?

Он развел руками.

– Все, что ты тут видишь, – частная коммерческая структура. Но я работаю, леплю свой кусок хлеба. А половина – шарапники. И их я любить не могу. – Он печально улыбнулся и пояснил, если я еще не понял: – Дармоеды.

Я встал и пошел, но у двери остановился. Да, он был интересен, вот только я бы с ним все-таки слишком близко не сходился. И без того слишком много знает.

– Слушай, ты со всеми так откровенен?

– Нет, я вообще не откровенен. Я просто честно отрабатываю тот чек, который в твое ведомство Вика перешлет сегодня еще до обеда.

– Даже так?

Я пошел к вешалке одеваться. Чуда с изумрудными волосами не было. Вероятно, она выписывала чек на имя Шефа.

Он мне очень понравился. Мне давно так никто не нравился. Это меня немного даже стало беспокоить. И особенно понравилось то, что он в конце концов все-таки соврал. Это было так по-человечески, так дилетантски. Хотя сыграно все было очень убедительно.

Если бы он в начале разговора не признался, что даже не смотрит на свои счета, я бы, не исключено, поверил, что он действительно работает только за деньги.

Глава 6

Из машины я позвонил Жалымнику на работу. Только после тридцатого звонка, когда я решил было, что придется тащиться в этот кооператив собственной персоной и лишний раз светиться перед очень внимательными и ничего не забывающими людьми, кто-то поднял трубку.

Человек этот с усилием осознал, что спрашивают о ком-то, кто у них работал раньше, и хриплым, трубным голосом стал звать приятеля. Наконец появился второй, который умел мыслить в соответствии с задаваемыми вопросами.

Да, Жалымник тут работал, но теперь не работает. Во-первых, уволился по собственному желанию, а во-вторых, какое мне дело? Дело, как я сказал, довольно серьезное, поэтому все-таки хотелось бы узнать, как его разыскать. Тогда, поднатужившись, второй голос ответил, что по телефону таких сведений они дать не могут. Как будто, появившись там, я что-то резко изменю. Ну да ладно.

Я еще спросил, как давно он не работает, голос ответил, что полгода, и положил трубку. Каким бы ни был он способным, но первым класть трубку он научился с детства, и это было необратимо. В большинстве случаев в России вообще можно спрашивать только один раз – как только тебе ответили, тут же бросают трубку, как будто не в силах человеческих ответить на второй вопрос, или каждое слово необходимо оплачивать, или вообще ответы – невыносимая пытка, и каждый ее миг приходится терпеть, стиснув зубы.

Я аккуратно вписал в свою записную бывший рабочий телефон Жалымника, а потом позвонил Шефу. Он был спокоен, то есть с ним можно было даже поговорить. Но я не очень знал, какие вопросы можно задать, а какие пока преждевременны. Но начал со Стерха.

– Шеф, Стерх – это серьезно?

– Не знаю точно, не знаю даже, в каком он сегодня состоянии, но Основной как-то сказал, что тройкой дел, которые он распутал, мог бы гордиться даже наш отдел.

М-да, красноречиво, афористично, как почти все у Основного. И довольно неконкретно. Я еще раз попытался представить себе сидящего за рабочим столом ухмыляющегося, героического Стерха, и у меня не получилось. Получилось, что он все равно должен быть очень грустным.

– А оплачивать его счет ты собираешься?

– Не зная сумму, не могу сказать, что со мной сделают в бухгалтерии, но, по-моему, оплатить придется.

Вот это уже лучше. Так, продолжаем разговор.

– А вообще-то, на него полагаться можно?

– Если он будет уверен, что он работает на законную сторону, если у него не будет сомнений, что его не подставляют, если он будет знать всю операцию или большую ее часть, он вполне может оказать довольно действенную помощь.

– Идем дальше, я звонил на работу к Жалымнику.

– На какую работу?

Я рассказал все, что знал. Шеф изумился, что такая важная информация не нашла отражения в общей папке, которую они переслали мне вечером, а потом вдруг стал чем-то щелкать. Я понял, что он записывает на магнитофон, чтобы потом ввести новые данные в дело. Очень мне это не понравилось. У меня аллергия к некоторым звукам, например, к щелчкам в трубке. Работу автомата Калашникова я переношу не в пример лучше – привык, наверное.

– Хорошо, если у них есть нормальный учет сотрудников, а я думаю, что есть, то очень скоро ты получишь его адрес, – подытожил эту часть разговора мой командир. – Что еще?

И вот тут я сделал ошибку. Я решил поерничать, забыв, что с руководством это возбраняется. Но, как бывает и с лучшими из нас, переоценил себя. Работаю все один да один, вот и захотелось обсудить вполне профессиональные проблемки.

– Шеф, никак не возьму в толк, сколько патронов с собой таскать? Одну коробку или больше?

Он хранил молчание добрых три секунды, для его реакции – равносильно молчаливому осуждению.

– Ты говоришь о револьвере?

Пай-мальчик Шеф всегда очень серьезно относится к оружию. Нет, правда, в этом что-то есть. Другие такие же лопушки-компьютерщики любят поиграть с ним, называют небрежными или жаргонными словечками, а у Шефа этого никогда не было. Он очень серьезно относился к любым «пушкам», и как-то сразу становилось ясно, что он очень хорошо знает, как эти машинки работают.

– Да, о своем…

– Ты взял только один «ствол»?

– Вообще-то…

– И, по-моему, даже не подумал о бронежилете?

Я сдался. Перед лицом такой сокрушительной проницательности я был бессилен.

– Верно.

– Слушай приказ. При первой возможности ты несешься домой… На базу. Подгоняешь вторую кобуру и поддеваешь жилет. Понял?

Ну, со второй кобурой он махнул, мне же не с полком воевать, а… Собственно, я еще не знал, с кем мне воевать. Но теперь жилет придется таскать.

Я не заметил, что молчание длится чуть дольше, чем мог вынести Шеф.

– Не слышу ответа.

– Есть, Шеф.

Но он уже мне не верил.

– Повторить приказ.

Я повторил и закрыл свою коробочку.

Глава 7

Прежде чем я успел открыть дверь машины, пошел снег. Да такой, какого в этом году в Москве еще не было. Хлопья так плотно залепляли ветровое стекло, что «дворник» не мог с ними справиться. Я даже снизил скорость, потому что не хотел сейчас ни с кем разговаривать, особенно с каким-нибудь дураком, который мог врезаться в мою «волжанку».

Мне нужно было подумать. Я думал о том, что успел нарыть. Конечно, по всем статьям получалось немного, но это едва ли не самая распространенная ошибка – посчитать, что информации недостаточно. Я знал дела, в которых такая мелочь, как небрежно высказанное слово, даже не имя или адрес, приводили к молниеносному раскрытию, потому что следователь умел чувствовать скрытую информацию. Скрытую во внешне обычных, непримечательных, очень, казалось бы, скудных сведениях.

И я также знал дела, которые не приводили к успеху только потому, что с самого начала не была продумана тактика их ведения и что-то очень существенное проходило мимо внимания даже очень неплохих сыскарей. Вот это ошибку я боялся совершить на этот раз.

Все как бы просто. Подумаешь чуть иначе, посмотришь на происшедшее под новым ракурсом и найдешь преступника там, где другие не смогли найти даже подозреваемых. Но сколько я ни прокачивал через мозги все, что теперь знал, ничего определенного не получалось. Только вот Аркадия вызывала сомнение, но ее лучше было пока оставить в покое.

Я к тому, что Аркадия могла что-то знать, но не подавала вида, потому что хотела убедиться в своей правоте или, наоборот, в своей неправоте. Но такая дамочка, даже парализованная, вряд ли могла судить о чем-то некомпетентно.

Ничего не придумав, я подъехал к зданию городского ГАИ, которое очень многие знают лично или по популярным телепередачам уголовной хроники, а потом чуток навел на себя марафет. Я надел парик, подклеил усы и сменил куртку. В этом парике и усах я был изображен на удостоверении, которым собирался воспользоваться. Кроме того, по мнению физиономистов, меня трудновато было определить в этом виде, если бы меня встретил кто-то из моих уголовных знакомых. Это было важнее всего, потому что избавляло от объяснений, что делает Терминатор в ментовке.

Хотя я опасался, конечно, не своих дружков, а другую породу сволочей – купленных ментов, способных продать всех и каждого. Ну и, разумеется, имеющих покупателей на такого рода сведения – уголовников, которые по роду занятий держат в голове всю «блатную историю» – кто, где, с кем, что брал, как делили, кто куда потом подался… Вот этого архива я опасался больше всего.

Пока у меня там была довольно чистая история, но если бы я хоть раз промахнулся и на меня пало бы подозрение, моя уголовная карьера очень быстро была бы изменена, и на меня взвалили бы вину даже за то, чего я не делал. И конечно, ни в одном «приличном» обществе мне больше нельзя было представляться Терминатором. А значит, поле моей деятельности и – главное – система методов были бы резко сужены. То есть ценность моя поползла бы по швам.

Остановившись за триста метров от стоянки, выбрался из машины, проверился еще раз на слежку, хотя еще ее не ждал, и прошел в здание. Тут все было, как я оставил в прошлый раз – гулкие коридоры со сложным запахом военной канцелярии, обветренные лица и очень дешевая, облупившаяся краска, которая, как и ругань, лежала тут на всем – на стенах, на потолках, на мебели, даже, кажется, на людях.

В архиве было больше пыли, но потише и не так скучно. Выдавальщиков было двое, пожилая располневшая тетка и старичок, похожий то ли на короеда, то ли на лесовика. Все дело было, конечно, в том, что он не часто брился, и с подбородка и щек его свисали очень светлые от седины длинные, редкие волоски. Дело о наезде на Аркадию Ветлинскую он не приносил очень долго, почти час. Но я знал, что тут не торопятся.

Когда дело передо мной все-таки появилось, мне осталось только посочувствовать себе, потому что ту же информацию, скажем, в Америке, я бы получил, не выходя из машины. Просто по бортовому компьютеру, нажав десяток кнопок. Но я был не в Америке.

Папка выглядело несолидно – тоненькая, серая, уже обросшая какими-то наплывами буро-желтого цвета, словно на нее регулярно мочились мыши.

Должно быть, гаишники с самого начала, как только сообразили, что машина, на которой кто-то врезался в телефонную будку, ворованная, потеряли к делу интерес. А это было очень плохо, очень непрофессионально. Но кто говорит о профессионализме наших «цветных» ребят?

Впрочем, они определили скорость машины перед ударом – около ста пяти километров в час, уже неплохо. Бордюрный камень в том месте был невысок, так что он существенно на положение машины перед ударом не повлиял, а жаль. Потом они определили, что парень, который совершил эту подлость, удрал, по-видимому, посредством другой ворованной машины. Но в этом они уже очень сомневались, потому что допрашивали свидетелей неправильно и неаккуратно. На вид парню было около тридцати, он оказался довольно подвижным, потому что до второй машины, которая ждала его в сотне с небольшим метров дальше по ходу движения, добежал за несколько секунд, как спринтер. Вес, рост, размер шага и прочее в деле отсутствовали, никому не пришло в голову, что это важно. Или не захотели возиться с этим всерьез, потому что свидетели в своих показаниях довольно скоро стали сомневаться. Это и понятно, бегущего человека действительно очень нелегко описать, я и сам в таких случаях терялся.

Была там довольно большая подшивка медицинских заключений. Как мне показалось, сначала медики думали, что с девушкой в будке все кончено, потом стали надеяться. А в больнице поработали уже всерьез. Это было хорошей новостью.

Плохой новостью было то, что у Аркадии была очень сложная сдвижка позвонков в районе торса и она навсегда останется парализованной. Более того, она в самом деле ничего не чувствовала ниже пояса.

Почему-то это резко изменило дело. Прочитав это заявление медиков, я испытал даже что-то вроде легкого потрясения, словно не знал об этом заранее, словно не видел ее уже в кресле-каталке.

В ту минуту мне очень захотелось посчитаться с негодяями, которые это проделали, я даже попробовал представить их, чтобы вспомнить это чувство горечи и ненависти, когда придет час расплаты. Но я не техасский рейнджер и удержался – не стал давать слово отомстить за Аркадию. Тем более что я не давал его сегодня утром, когда читал дело об убийстве Веточки. А теперь клясться и что-то себе обещать за гораздо меньшее преступление – было бы похоже на глупость.

Но чувства, которые я испытывал, были очень сложными. Словно кто-то вынул у меня часть души, а на это место вставил что-то холодное, мертвое, угловатое, как железный сейф. И мне теперь не избавиться от него, если я не посмотрю в лица тех, кто это совершил, и не скажу им в лицо то, что они и меня оскорбили этим преступлением и должны за это ответить.

Да, почему-то, чем дальше, тем вернее я начинал чувствовать собственную причастность ко всему происшедшему. Это было хорошо с точки зрения мотивации, но не очень подходило для ровного, непредвзятого анализа. Впрочем, так получалось, что мне ни разу не удавалось избавиться от доли личного чувства в деле, и, несмотря на теории, я никогда не видел хорошего следователя, который бы оставался абсолютно равнодушен к преступлению, которое расследовал. Так что я решил с этим не бороться, просто не придавать слишком большого значения.

Сдавая папку, я решил, что не вынес из нее практически ничего. Но это была неправда. Я что-то узнал, что могло стать довольно важной частью расследования, пусть это касалось не преступников и даже не жертвы, а меня самого.

Шагая к своей машине, проверяясь совершенно автоматически, как другие проверяют, не расстегнулась ли у них ширинка, я решил, что посещение такой опасной для меня ментуры прошло пока неплохо, хотя достоверно я мог об этом узнать только много недель спустя. Вот стоило ли такого риска то, что я узнал, было вопросом, на который я скорее всего никогда не получу ответа.

Но это было нужно срочно, и не в копиях, как мне доставили бы те же документы, затребуй я их через Шефа. Я хотел узнать, почему не был найден наехавший на Аркадию водила. И теперь я, пожалуй, знал – потому что за этим стоял умысел, дорогостоящая подготовка и очень недурная техника исполнителей.

И может быть, даже немалый уровень власти тех, кто мог затормозить расследование с самого начала и до его закрытия. Портрет того, кого я разыскивал, стал на один штришок более ясным.

Глава 8

Агентство ИБРИА, или, как его метко окрестил Стерх, возможно, позаимствовав чужую меткость, Прилипала, еще существовало. За два прошедших года даже его адрес не изменился, а это уже говорило о прямо-таки нечеловеческой стабильности. Правда, прошедшие два года оно не очень и процветало, но это было не главное для меня.

Главное – я найду кого-нибудь, кто реально помнит Веточку, а если повезет, то узнаю, чем она занималась, прежде чем ее утопили в Борисовских прудах.

Я внимательно рассмотрел машины на служебной стоянке. Вообще-то в панельном двухкорпусном здании школы обитало, вероятно, великое множество контор. Определить, какие машины принадлежали сотрудникам Прилипалы, а какие прочим гражданам, у меня не было ни малейшей возможности. Но это и не входило в мои намерения.

Я миновал неизменную старушку, похожую на противные, визгливые звуки дешевого радиоприемника, который она слушала, даже не повернув в ее сторону голову. Это было правильной тактикой, она ничего не спросила. В коридоре курящий мужичок пояснил, что Прилипала находится во втором корпусе, что туда нужно пройти по стеклянному коридору и что на втором этаже она занимает левый бывший спортзал.

Последовав этим рекомендациям, я оказался перед довольно симпатичной секретаршей, которая бодро оберегала рабочий режим десятка комнатушек, созданных действительно в спортзале посредством массы простых перегородок, выкрашенных, как на выставках в залах ВДНХ, в разные цвета. Узнав, что я хотел бы поговорить об одной старой сотруднице их агентства, она посмотрела на меня с любопытством, и у меня шевельнулось теплое чувство к ней.

Она была тут из старослужащих и, вероятно, немало знала. И ряд ответов на вопросы, которые меня интересовали, могла хранить в своей хорошенькой, аккуратно причесанной головке. Но также могла сохранить и знание, способное навести на мой след некую банду негодяев, которые расправились бы со мной в мгновение ока. Так что я просто улыбнулся, доверительно похлопал ее по руке, а когда она эту руку не отдернула, попросил впустить к начальнику.

Она что-то объяснила кому-то по селектору, и меня в самом деле впустили в самую близкую выгородку, у которой вместо двери были вьетнамские бамбуковые висюльки, на которых были изображены два фантастически красивых журавля, кажется, в брачном танце. Такая открытость меня сначала умилила, потом насторожила. Если действительно тут нечего и не от кого было скрывать, тогда зачем эта показная открытость?

Или я принимаю за открытость что-то другое, например, желание обойтись самыми дешевыми, подручными средствами, и, следовательно, уже ошибался? Но, пожалуй, все-таки нет. Контора, которая в нынешней Москве не развалилась за два года, могла позволить себе более капитальную обстановку, а они этого не сделали, следовательно… Стоп, я, кажется, заразился у Стерха желанием делать преждевременные выводы.

В закутке за бамбуковыми висюльками меня встретил паренек, довольно высокий, спортивный, с ухоженным лицом первого любовника из провинциального театрика. Впрочем, в уголках его рта я заметил две тяжелые складочки, и они – на усмотрение зрителя – либо портили это почти беззаботное личико, либо придавали ему жизненную достоверность и шарм многоопытности. Я решил не особенно церемониться.

Он первым делом протянул мне свою визитку. Я прочитал на ней, что его звали Федором Бокарчуком и что он являлся генеральным директором означенной конторы. Пока все было нормально. Я начал свою партию:

– Я по довольно необычному делу, господин Бокарчук, – я не сомневался, что они тут обращаются именно так.

– Слушаю вас. – Он и вида не подал, что засомневался во мне, когда я не дал ему своей визитки.

Вообще-то их у меня было слишком много, и я очень не любил их раздавать, потому что мало-мальски опытный человек без труда определял, что любая из них – липа.

– Я веду расследование о гибели одной вашей старой сотрудницы.

– Какой?

Вот так вопрос! Пора было давить, правда, пока очень нежно, почти незаметно.

– У вас в агентстве гибнет так много сотрудников, что вы не понимаете, о ком я говорю?

Он смешался: что ни говори, а удар, который я нанес, был мастерским. Меня таким вещам научил Шеф.

– Меня интересует, – он наконец нашелся, – уровень ваших полномочий.

– Вы не ошибетесь, если сочтете их самыми высокими.

– Вообще-то, так говорят все. А конкретно…

Все-таки я был Терминатором не просто по дурацкой кликухе.

Я нежно взял его за галстук, намотал на кулак, приблизил свое лицо к его носу. Он испугался. Не так, как пугаются уголовники, что им сейчас придется терпеть боль или их уведут на новую отсидку, он испугался как интеллигент, что его унизят ударом в лицо, а он не сумеет ответить.

– Я не намерен долго тут засиживаться, пацанчик. Мне нужно знать, с кем я могу поговорить о прежних временах, когда Веточка тут работала? Я ясно излагаю?

– Но зачем это вам? Вы все равно не сможете с ними разговаривать, потому что у нас в агентстве существует режим секретности, – пролепетал он. – Интересы клиентов требуют, чтобы ничто лишнее не уходило за пределы…

– Фамилии, Федя. И полное спокойствие относительно репутации твоего агентства. Я думаю, оно не пострадает, даже если я поговорю с каждым из тех лепил, которые на тебя горбатятся.

Он гулко проглотил слюну.

– Я тогда был человеком новым, не все могу упомнить… Это же было так давно!

Конечно, за этим воплем скрывалось желание рассчитать, кого из «старичков» можно назвать, а кого трогать нежелательно.

Это не входило в мои планы, поэтому я дернул галстук так, что ворот затрещал, а он на мгновение потерял голос и попытался перехватить мой кулак своими довольно сильными руками. Вот только привело это к противоположному результату – хватка стала только крепче, а воздуха в его легких становилось все меньше.

– Мне нужны все, понял? Нет, ты понял? Понял?!

Висюльки сзади слегка стукнули, кто-то заглядывал сюда. Ну и пусть. Меня это не очень расстраивало. Это был скорее еще один способ давления на Федю.

– Тогда тут работали Сэм и… Отпусти, – попросил он.

Он снова думал. Я едва удержался, чтобы тихонько не стукнуть его. Но все-таки удержался, лишь сильнее надавил кулаком на его шею левее кадыка в область яремной вены.

– Еще Клава Запашная… секретарша, – он уже почти хрипел.

– Еще?

Он уже довольно здорово налился краской, пора было его и отпускать. Но мне почему-то очень не хотелось этого делать. Я и сам не понимал, с чего так вошел в образ, что собрался задушить его.

– Да… Еще Костя Боженогин, все…

Я отпустил его. Он с удовольствием вздохнул, поправил галстук.

Он был тренирован, но мягок духом, слишком неуверен в себе и трусоват.

– Учти, если ты кого-то утаил или соврал…

Я сокрушенно покачал головой, давая ему возможность, как говорит наш психолог, зарядиться автострахами. «Может, психология и в самом деле точная наука, – подумал я, глядя, как медленно по его лицу расплывается тяжелая, неприятная бледность. – А может, я случайно ткнул и попал, вот только знать бы – во что именно?»

Глава 9

– Могу я называть вас Клавочкой? – спросил я, в полном соответствии со своей ролью, пройдясь перед ее столом таким кандибобером, что мне позавидовал бы сам Лева Задов.

Тоже, кстати, коллега, в ЧК служил, когда Махно разбили. Очень, говорят, был исполнительным службистом и душевным человеком. Хорошо понимал тех, кого обслуживал, особенно, говорят, умел надкостницу подпиливать. Надкостница, как известно из анатомии, это сплошная сеточка тончайших нервных тканей и по болевой эффективности пыток может сравниваться только с зубной мякотью. Такой вот у меня в прошлом сослуживец имеется, и не он один.

Теперь девушка была строга, она окинула меня холодным взглядом, и я разом потерялся. Она была мне нужна, но в том образе, в каком я представал сейчас, мне никогда к ней не достучаться. Нужно было меняться, только не сразу, чтобы она не обратила внимание на мою реактивную эволюцию. Для начала я уселся в кресло и устало потер лоб.

– У вас есть таблетки от головной боли?

Она похлопала выразительными ресницами и полезла в нижний правый ящик стола. Конечно, какая же хорошая секретарша сидит без таблеток? А я почему-то теперь был уверен, что она хорошая секретарша.

Таблетку я проглотил, запив теплой водой из хрустального графинчика. Вздохнул и снова заговорил:

– Ваш Бокарчук разрешил мне поговорить с вами и кое с кем еще, потому что меня очень интересует девушка, которая два года назад погибла… была убита. Она работала у вас, и вы ее знали, должны были знать.

Нет, так мне ее лед в глазах не растопить.

– Почему вы не позвонили в милицию, когда увидели, как я разговариваю с Бокарчуком?

– У него под крышкой стола есть тревожная кнопка, он ее не нажал. Мне еще не хочется быть отсюда уволенной, поэтому я просто убедилась, что он может до нее дотянуться…

Мне стало интересно.

– А может, я зафиксировал ему руки?

– Она так устроена, что он может ткнуть ее и коленом.

Нужно было объясняться и эволюционировать дальше, и довольно быстро. Она все равно все заметит, все оценит, и никуда мне не деться от того, чтобы не сводить ее в какой-нибудь кабак для полноты необходимой мне информации.

– Да вы – просто клад. – Я подождал, пока мимо пройдет компания каких-то веселящихся молодых людей, и объяснил: – Я поступал с ним так, потому что считаю его частично виноватым в том, что убийца не был до сих пор найден.

– Так вы из милиции?

– Нет, я работаю частным порядком. Меня наняла сестра Веточки. Вы знали, что у нее есть сестра? Ведь вы хотите мне помочь?

Клава оживилась, оказывается, я не очень страшен, просто немного горяч, но это далеко не всегда недостаток, как известно.

– Веточка о ней много рассказывала, она ее прямо-таки боготворила.

Я немного рассказал об Аркадии, и это подействовало.

– Итак, кто я такой, вы знаете, чем вызвано мое тут появление, со всеми его особенностями, тоже знаете. Расскажите, что она была за человек?

– Веточка, – неожиданно Клава достала пачку «Салема» и ловко закурила, – была такой работящей, что совершенно теряла чувство самосохранения. Она очень хотела пробиться, хотела быть, как я теперь понимаю, достойной своей сестры. И работала, работала… Иногда, когда у нас и корпеть-то было не над чем, она гоняла по редакциям газет, чтобы ей дали что-то внештатное. А при всем при том она одевалась лучше всех нас. Теперь-то я понимаю, откуда у нее были деньги. А мы гадали… Думали даже, что она не слишком строга… Ну, с некоторыми ребятами, которым это очень нужно и которые могут хорошо платить.

Все это отдавало мексиканскими сериалами или женскими романами, которых развелось – пруд пруди.

– А как она вообще обращалась с ребятами?

– Очень свободно, как будто у нее было десять человек братьев. Но, как я знала уже тогда, братьев никаких не было. Она… – она прищурилась, то ли от дыма, то ли подыскивая трудное определение, – ну, как в американских фильмах, вела себя очень свободно, или нет, просто держала другую, чем у нас принято, дистанцию, более короткую. Дружескую и непринужденную.

– Это помогало ей в работе и само по себе служило некоторой защитой?

Она облегченно улыбнулась сквозь дым.

– Верно, вы правильно поняли. Как вас зовут?

– Илья, извини, что сразу не представился.

Она чуть подняла левую бровь, у нее это был коронный прием, и довольно эффектный. Она стала гораздо понятнее мне, но оставалась еще одна зона, в которую мне нужно было вторгнуться.

– Но у нее же не могло не быть здесь кавалеров? Хоть кто-то хотел ее затащить, ну не знаю, на курорт, в ресторан?

– Многие хотели, но откровенные предложения делал только Боженогин. Но он очень странный тип, от него хочется держаться подальше.

– А что в нем странного?

Клавочка подумала, пуская струю дыма вверх. Теперь я понял, почему тут не ощущался дымный запах, высокие потолки и постоянное кондиционирование. И все равно, будь моя воля, всех курильщиков уволил бы. Или заставил бы бросить. Нет хуже привычки, чем эта, нет хуже и бездарнее растраты своего и чужого здоровья, чем пускать дым людям в лицо.

– Мне попалась на глаза одна его старая фотография, так он там старше, чем сейчас. А ведь все время на глазах, всегда вертится у Фединого кабинета.

– Сколько вы знаете языков?

– Как вы догадались?

– Что вы из иняза? Просто угадал, честно.

– Три.

Я осмотрел обшарпанные стены бывшего спортзала.

– Газеты полны объявлениями о поиске девушек ваших примерно данных и возраста со знанием языков. К тому же опыт работы, к тому же…

– Я знаю, – она почти идеально спрятала свое беспокойство.

– Так что же вас тут держит? – Она промолчала. – Сомневаюсь, чтобы вам действительно платили по труду. Вся эта контора похожа на гнусную ограбиловку, где работают только те, кто поленился найти более качественную стартовую площадку.

Она посмотрела за мое плечо. Я обернулся. Там стоял Бокарчук. В его глазах пылал огонь ненависти, но трусливой и неопасной. По крайней мере при нынешнем положении дел ее можно было не опасаться.

– Полагаю, мы можем продолжать работать? – прошипел он.

Я взглянул на Клаву. Как я сразу не догадался, как такая простая вещь не пришла мне в голову? Она была влюблена в этого провинциального премьера и готова была работать тут, вероятно, и бесплатно, лишь бы все время быть под рукой, видеть его, слышать его голос. Иногда, может быть, даже перехватывать его хорошее настроение и радоваться его мелким удачам…

Не обратив на Бокарчука особого внимания, я наклонился к Клаве и попросил:

– Могу я сегодня пригласить вас в ресторан? Предлагаю просто вкусно поесть и спокойно поговорить. Когда вы кончаете работать?

Она испытующе посмотрела на меня, потом вдруг улыбнулась. Голову даю на отсечение, она вспомнила, как я таскал ее Бокарчука за галстук.

– Приглашение принято. Но чур, вы завезете меня домой, мама всегда ждет меня к десяти.

– Тогда в семь у Дома журналистов. Отведаем их кухни, говорят, у них недурной жульен.

– В семь я успею, – царственно кивнула она.

Я улыбнулся.

– А теперь, если вас не затруднит, позовите, пожалуйста, некоего Сэма или Боженогина.

Она быстро пролистала календарь.

– Сэм уже три дня как бюллетенит. Эпидемия гриппа…

– Напишите на листочке его адрес и, пожалуйста, предупредите о моем приезде. Если он не захочет встречаться, пусть позвонит по этому телефону, – я быстро начеркал на листочке бумаги для заметок открытый городской телефон Аркадии, – но переговорить нам лучше бы не по телефону. Теперь Боженогин, что с ним?

Она наклонилась к селектору.

– Костя, на выход, к тебе посетитель.

Потом встала, одернула юбку извечным девчоночьим жестом и пошла, плавно качнув бедром, к своему начальничку. Все улыбки, предназначенные мне, были отложены на вечер.

Глава 10

Когда он вышел из-за ближайшей загородки, то показался мне смутно знакомым. Потом я понял, что эта знакомость парадоксальным образом определяется набором некоторых очень ярких, привлекающих внимание черт и в целом являет собою что-то экстраординарное.

Во-первых, он был таким загорелым, что поневоле вызывал зависть. Лишь потом, сообразив, что на улице стоит январь, вы подозревали, что он просто купил какой-нибудь переносной домашний солярий, который делал с кожей чудеса или заражал ее раковыми клетками, как уж получится. Во-вторых, в волосах проскальзывала модная ныне ранняя седина, которая у него была настолько естественной, что нужно было усилие, чтобы вспомнить, что ему только двадцать семь. В-третьих, у него были такие зубы, что им позавидовал бы любой из негров, рекламирующих пасту, отбеливатели или жевательные резинки. Они даже казались искусственными. Лишь вблизи, заметив пару неправильностей, приходилось признать, что они настоящие.

А вот двигался он тяжеловато. Сказывалась, вероятно, сидячая работа. По-крайней мере мне показалось, что иметь такую младенческую, невинную мордочку и почти полное отсутствие двигательного тонуса совершенно противоестественно, но это было уже из жизненного багажа человека, который трижды в неделю три часа проводил на татами, отрабатывая на партнерах наиболее смертоносные приемы и приучаясь уворачиваться от них.

– Чем могу?

От блеска его улыбки хотелось надеть сварочную маску.

– Ваш начальник разрешил мне расспросить тебя о Веточке. Помнишь такую? – Я решил, что он с шефом потом непременно обменяется впечатлениями, поэтому нужно играть партию, начатую в кабинете Бокарчука.

– А почему я должен?..

Я взял его за локоть и поволок за собой, хотя он упирался.

– Ты, разумеется, ничего не должен. Но ты будешь любезен и расскажешь все, как было, и даже кое-что из собственных комментариев прибавишь.

Мы вползли в лифт, он уже не сопротивлялся.

– Куда ты… вы меня тащите?

– В свою машину.

Его глаза дрогнули.

– Мы куда-то едем?

– Нет, но на своей территории ты будешь слишком долго раздумывать над каждым ответом. Нужно сменить обстановку.

– Это официальный допрос?

Я недоверчиво посмотрел на него. Он что, в самом деле полагает, я вел бы себя так, будь мы под протоколом?

– Нет, я просто задам тебе десяток вопросов и получу столько же ответов. Если мне ответы не понравятся, я вернусь, и тогда что-то может произойти. Я еще не знаю, что именно, предпочитаю действовать экспромтом. Например, мне бросилось в глаза, ты трепетно относишься к своим зубам.

Он вдруг прикрыл их ладонью, словно ребенок. Нужно будет потом поинтересоваться, сколько плюшевых мишек он держит на своей кроватке. Не люблю таких вот инфантильных дурачков, у них что-то не то с чувством ответственности. Один раз в Афгане на моих глазах такой красавчик подставил взвод под кинжальный огонь «духов», а когда мы вытащили тех, кто еще уцелел, написал в рапорте, что его приказ был неверно исполнен. И он не прятался от ответственности, он действительно так считал!

В машине он попытался закурить, но я выдернул сигарету из его пальцев. Они были такими нежными, такими слабенькими и – вы не поверите – надушенными, что сразу хотелось поинтересоваться, какими подгузничками он предпочитает пользоваться.

– Значит, так, – я решил, что очень давить не нужно, но никакого кривляния я не позволю, – Веточку убили. И ты должен мне помочь, потому что всем известно, ты к ней подгребал. Ну?

– Я не совсем подгребал к ней, – у него хватило духу возражать. – Я просто дружески помогал…

– О чем вы чаще всего разговаривали?

– О ценности информации в нынешнем мире. И о расценках на нее на мировом рынке.

Да, журналистка-фанат могла думать об этом. Но что мог знать об этом такой валуй, как мой собеседник? Я спросил его об этом.

– Ну, я все-таки проходил стажировку в Стетсоновском институте информации.

– Ты был в Штатах?

– Нет, я работал по модему. Знаешь, есть такая форма – обучение по модему? Вот я и работал. Это было непросто, но кое-что это дало, кроме того, они в самом деле прислали диплом.

– На чем ты защитился?

– Методы защиты информации и методы использования дезинформации против конкурентов. Ну, если я, допустим, знаю, что у вас готовится сделка на тридцать миллионов долларов, я иду к конкуренту, предлагаю ее разрушить и получаю процент.

– Как же ты можешь ее разрушить?

– Есть разные способы, например, подрывают репутацию одной из сторон, как правило, выбирают слабую, чтобы отказ сильной выглядел более естественным. Или организуют утечку информации, но это сложно, потому что нужно подать ряд реальных фактов и характеристик, и в то же время преподнести это как очень неблагонадежную операцию, если удастся, даже противозаконную… Есть немало операций, которые у них носят обозначение – мошенничество с информацией.

Я подумал. Да, это могло быть интересно. Даже мне, хотя я и не собирался это использовать в своих играх. Вернее, использовал все время, но так, что об этом мало кто догадывался, даже я сам.

– А что по ценам? То есть по расценкам за информацию?

– Они очень велики. И, как правило, становятся гораздо больше, если информацию пытаются вытеснить с рынка. Ну это и понятно. Все, что секретится, сразу становится гораздо дороже. По этой схеме в пятидесятых годах было продано несколько очень любопытных проектов, которые засекретили специально, чтобы поднять цену…

– Стоп, мы все-таки не на лекции.

Я еще раз посмотрел на него. Он сидел обмякнув, едва ли не растекшись по сиденью. С одной стороны, это было неплохо, но с другой – я тащил его сюда силой, он должен быть хоть немного напряжен. Хоть немного. Или он был в действительности таким опытным, что контролировал ситуацию, оставаясь в роли допрашиваемого?

Нет, на это было не похоже. Да и я не чувствовал, что меня ведут. Немного дурит, крутит, прощупывает – пожалуйста, но не контролирует.

– Ты выглядишь нездоровым. Что-нибудь болит?

Он вздохнул и с тоской посмотрел на снег, который залепил уже все лобовое стекло. Я догадался и тронул включатель «дворников». Они заскрипели по стеклу, от этого почему-то изменилась вся обстановка в машине. Из почти доверительной она стала угрожающей, словно тут была жертва и был агрессор. И я не мог понять, кто из нас кто.

– У меня почки. Довольно редкое для мужчин заболевание.

– Ладно, у всех почки, в конце концов. Какой она была?

Он подумал.

– Веточка очень нравилась мне, кажется, больше всех, кого я встречал. Она могла бы повторить мой путь, отстажироваться в американском каком-нибудь институте и получить хороший диплом. Но у нее не хватало сосредоточенности на одной цели. Она очень любила носиться по редакциям, получать копеечные командировки, писать на заказ… Я предлагал ей более основательные методы работы, но у нее осталось слишком много детского желания просто двигаться.

– Скажи, она была дружна с Клавой?

– Секретаршей? Нет, они очень разные. Веточка была как бы вся в будущем, а Клавдия… Знаете, она же внучка очень известной актрисы тридцатых годов. Запашная – не вспоминаете?

Мне показалось, я что-то помню.

– Она живет в тех временах, когда все было прочно, незыблемо, лакировано. Она все фильмы тех лет знает наизусть, поговорите как-нибудь с ней о «Весне» или о «Беспокойном хозяйстве», она раскраснеется от удовольствия. – Он покачал головой. – Думаю, ей нужно было становиться актрисой. На характерные роли она вполне сгодилась бы.

– Она влюблена в вашего шефа?

– Федьку? Ну, в него всегда все были влюблены. Он такой тип, что… Да вы сами видели.

– Вы учились вместе?

– Я учился в провинции.

На его скулах заходили желваки. Конечно, меня это не очень трогало, но он явно переживал свой провинциализм. Иначе никогда не стал бы играть в эти модемные игры с Америкой. Ко всему прочему, это было и недешево.

– Последнее. Какое расследование Веточка вела перед тем, как ее убили?

Он посмотрел на меня с сожалением.

– И вы туда же?

– Куда?

– Ну, что ее убили из-за того, что она что-то знала? – Он вздохнул. – Это ерунда. Журналисты всегда рассказывают такие байки, это подлечивает их комплекс недооцененности, если хотите. Она работала в очень простых и дешевых изданиях, там изначально никто ни на что громкое не замахивается, откуда у нее знание каких-то тайн?

– И все-таки, что-то любопытное она могла узнать?

– Ну, не знаю. Мы были довольно дружны, но мне она ничего не говорила. Поговорите еще с Сэмом. Вам он понравится… – Вот так проговорка, он тоже считывал меня и даже сделал какие-то выводы. Не слишком ли я был мягок с ним, не пора ли это исправить? – Они одного поля ягоды. Оба шалели от свеженапечатанного номера газеты с их статьей, с их именем.

– Тебе Сэм не нравится?

– Он из тех, кто всегда подносит патроны. А стреляет другой.

Раздумывая, в какой мере это заявление можно считать переносным, а что в нем прямо и однозначно, я выпустил его и поехал обедать к Аркадии.

Глава 11

Я еще не привык к путешествиям с Аркадией, поэтому меня раздражала необходимость ждать там, где я привык все делать, не задумываясь. Например, садиться в машину, разгружаться, пропускать лихачей, потому что поездка для инвалидов дело трудное – у них кресло катается по полу.

Я в какой-то момент предложил пересадить Аркадию из инвалидного кресла в обычное, но она отказалась, чуть покраснев. Ее пугала мысль, что я прикоснусь к ней. Возможно, это было слишком уж сильным для нее переживанием, она не хотела, чтобы я что-то заметил. Как ни странно, когда я об этом подумал, это оказалось не так просто и для меня. Наверное, я очень долго не звонил моей Гале.

Дачный поселок, где находилась старая дача Ветлинских, куда Аркадия распорядилась отвезти все, без исключения, вещи Веточки и куда мы теперь направились, назывался Кратово. Кажется, это было одно из первых дачных поселений советского периода, и о нем что-то написано даже у Гайдара. Только не у нынешнего, а у того – старшего.

Дома здесь стояли, как я заметил, пока мы разбирались в путанице пересекающихся линий и поперечных, что было нелегко из-за еще более сгустившегося снегопада, самые разные. Иногда в просветах между облепленными белой ватой соснами выступали роскошные дачи-корабли, не уступающие иным постройкам «новых русских». А иногда на глаза попадалась такая халабуда, что делалось неудобным и смотреть на нее, словно в бидонвиле оказался или на советских выселках для социальных заложников.

Дом Ветлинских оказался так себе, серединка на половинку. Но все-таки у него был даже третий этаж, правда, он больше походил на маяк, но мне такие дома даже нравятся, в них, наверное, приятно в такой вот снегопад сидеть, слушать, как на кухне гремят кастрюлями женщины, и читать неторопливый роман, например, Писемского. Или писать письмо в Берлин с волнующими намеками, зная, что они взволнуют и адресата, и хотя ничего не изменят, конечно, но что-то, может быть, будут значить сами по себе.

Подходы к дому оказались глубоко завалены снегом. Но одна странная тропка там все-таки была, вероятно, ее протоптали собаки. Собак, судя по тем следам, которые еще можно было разглядеть, водилось тут немало. Я осмотрелся, в самом деле, в трех дачах я заметил свет в окнах. Это делало поселок живым и более теплым, чем он мне показался вначале.

Жить на дачах зимой стало почти модным, когда цены на сдаваемое в Москве жилье поднялись до небес, и для многих единственным доходным делом оказалась возможность сдавать свою квартиру, а жить на даче, если она позволяла без чрезмерных трудностей перенести осень, зиму и весну.

Пока Воеводин с помощью жены выгружал Аркадию, я стоял рядом, перебирая ключи. Аркадия, оказавшись на снегу в своем дурацком кресле, крепко вдохнула морозный воздух.

– Хорошо тут, сосной пахнет. – Она помолчала. – И время самое мое любимое – ранние сумерки. Обрати внимание, Галина Константиновна, как снег по-особенному поблескивает от этого. Кажется, вот-вот Новый год настанет.

Константиновна смущенно улыбнулась и выволокла из машины еще один плед. Из-за угла сарая показался Воеводин с лопатой для снега.

– Сейчас, хозяйка, сейчас, разгребем тебе дорожку, и ты подъедешь к дому, как положено.

Аркадия искоса посмотрела на меня, должно быть, определяла, как я реагирую на «хозяйку». Я никак не реагировал, меня только ключи и интересовали. Кажется, я в них все-таки разобрался.

Воеводин врубился в снег, как роторный экскаватор. Пройти ему нужно было не меньше семидесяти метров. Глубина снега – поболее тридцати сантиметров, работы у него было на час с лихвой. Мне не нужно было ждать, я обошел его и потопал к даче.

– Вы куда, Илья?

– Посмотрю, пока вы не подъехали, составлю собственное мнение. – Не уверен, что вообще нужно было отвечать, но все-таки она и вправду тут хозяйка.

На огромном крытом крыльце с лавками вокруг маленького, самодельного столика остались пустые бутылки, впрочем, не очень много. Я на мгновение смутился, но потом заметил груды серой, почти бесцветной пыли, и успокоился. Если бомжи тут и ночевали, то это было еще до снега, больше месяца назад. Пыль на это явно указывала, а еще никому не удалось обмануть пыль.

Двери открылись довольно легко, так же легко открылась решетка, и другая дверь – внутренняя, высокая, крашенная белой краской, какую я видел только в старых домах. На меня дохнуло легким запахом старой мастики, книжной пылью и многонедельной сухостью. В таком воздухе еловые шишки должны становиться совершенно похожими на ощетинившихся ежей.

Я прошел через большую главную комнату, от нее отходило три или четыре двери, а совсем сбоку у крохотной печки, встроенной в большую, кухонную, на второй этаж вела ломаная лестница с покосившимися перилами и неверными ступенями. Нет, дверей все-таки было три, одна фанерная дверца вела во встроенный шкаф, битком набитый старыми, слежавшимися, как листья, пальто и плащами. От всех них несло запахом чужих жизней, других, давно ушедших людей. Мне стало грустно.

Дальняя дверь вела на кухню, и там явно была устроена вторая терраса, на которой семейство обедало в воскресные дни, когда все могли собраться за одним столом, под большим, матерчатым абажуром. Я был уверен, что абажур еще где-то тут сохранился. Может быть, лежал на чердаке, порванный в одном месте, выцветший, но ни у кого не поднималась рука его выбросить…

Кто-то крикнул снаружи. Я вышел на террасу. Воеводин пропахал уже больше четверти пути. Быстро он, однако. Кричала Галина Константиновна.

– Илья, ну что там у вас?

Я поднял руку.

– Все в порядке. Присоединяйтесь!

Вернулся в большую комнату. Так, один закуток, отходящий от большой комнаты, был, без сомнения, родительской спальней, потом ее, вероятно, заняла Аркадия. И вид через серые от пыли тюлевые занавески, если их постирать, недурен, сосны, кусочки неба, отдаленный шум электрички… Правильно, тут же неподалеку проходит Казанская ветка.

Во второй комнате… Я насторожился, я еще не понял, что происходит, но что-то мне не понравилось, я рефлекторно уже тянулся к револьверу… Но опоздал!

Тяжелый, словно кувалдой, удар обрушился мне на плечо, и если бы я не выставил в последний миг руку, меня просто вколотило бы в пол, как гвоздь. Удар был так силен, что у меня потемнело в глазах. Еще не соображая, что делаю, я нанес удар ногой прямо перед собой, и – о чудо – попал. Тот, кто меня атаковал, судорожно всхлипнул и повис на перилах лестницы. Я поднял голову, чтобы рассмотреть его.

В сумерках он казался очень мощным, просто какая-то глыба мускулов и костей. И все-таки он согнулся, потому что мой зимний сапог с рифленой подметкой угодил ему в пах. Не по-настоящему, к сожалению, иначе он бы на ногах не устоял, но где-то близко. Я уже приготовился вырубить ему опорную ногу подсечкой в коленную чашечку, но тут сверху посыпалась какая-то шелуха. Я поднял голову и увидел то, от чего давно просыпался в иные ночи в холодном поту – прямо на меня смотрел ствол ружья.

Как в замедленной съемке, я видел палец на курке и необъятный, двенадцатимиллиметровый зев ствольной кромки. Палец чуть-чуть побелел, моя рука, которой я все еще пытался выдернуть свой «ягуар» откуда-то сбоку, из-под куртки, уже пошла назад, мои пальцы сбрасывали предохранитель…

Выстрел отдался в моих ушах громовым раскатом, удар в грудь заставил сжаться, хотя я знал, что это не поможет, потому что на этот раз я встречал не кулак противника, не его ногу, даже не финку или заточку… Это был жакан, охотничья пуля, заламывающая медведя при одном-единственном попадании…

Что-то во мне оборвалось, остатком сознания я понял, что останавливающая волна бросила меня назад с такой силой, что я проламываю какую-то полугнилую перегородку, и все вокруг померкло…

Глава 12

Менты, как ни странно, приехали очень быстро. Я еще даже не отдышался как следует, сидя на ступенях веранды, как их машина с мигалкой уже появилась в конце улицы и тихонько протащилась к «БМВ» Аркадии, прячась за него, как бедный родственник на званом обеде.

Грудь болела чудовищно. Я даже не подозревал, что может так болеть грудная клетка. Помню, как-то меня пытались закатать древесными стволами, устроив якобы обвал, и одно дерево меня зацепило-таки, но и тогда я чувствовал себя совершенно здоровеньким по сравнению с тем, что было на этот раз.

Когда я пришел в себя, как ни странно, я стоял. Держался за перила, но стоял. И из ствола моего револьвера поднимался дымок. Значит, я стрелял. Это, вероятно, меня и спасло.

Я все-таки вытащил пушку на грудь и выстрелил один-единственный раз куда-то в потолок. Был без сознания, абсолютно был выключен, но все-таки выстрелил. И тот, кто хотел меня укокошить, сдрейфил. Подумал, что промахнулся, вероятно, подхватил напарника и вывалился через заднюю дверь. А потом они – я понял уже по следам – бросились на зады этого ряда дач, где у них, вероятно, была машина.

Главное, он меня не достреливал, тоже, значит, нервишки шалили. Опасался, что в дуэли я его уделаю. И уделал бы, как пить дать, если бы хоть что-то соображал, что-то видел или что-то вообще чувствовал.

Меня спас, конечно, жилет. Небольшая на вид пластина стали закрыла мою грудную клетку, и мягкий, отлитый из чистого свинца жакан, на счастье – не пуля, например, со стальным сердечником, а всего лишь свинцовая болваночка, – расплющилась об этот лист, как о наковальню. Вернее, наковальней послужила моя грудь, но я был не в обиде. Что угодно, только не дырка в теле, потому что дырка от двенадцати миллиметров была бы такая, что я целиком в нее поместился бы, да еще можно было бы на грузовике рядом проехать.

И все-таки я чувствовал себя довольно глупо. Во-первых, они меня подловили. Во-вторых, я дал им в себя выстрелить. В третьих, у них этот выстрел получился. В четвертых, они смылись. То есть я их не взял. Мне тошно становилось при одной мысли о том, что придется теперь выслушать от Шефа и что придется пережить на следующем инструктаже от Основного.

Но вообще-то я был готов все это перенести, потому что в любом качестве это означало – жизнь. Я был жив. И все благодаря ворчливому приказу Шефа.

Менты оттеснили Воеводина, один из них наклонился ко мне.

Я попросил его, потому что левая рука не поднималась, достать мое удостоверение. Это было то же самое, с которым я ходил сегодня в ГАИ. Удостоверившись, что я почти свой, хотя и без усов и с другой прической, ребята из местной ментуры немного подобрели, но книжечку пока не отдали, а унесли куда-то, я полагаю, для проверки. Они послали пару молодых орлов посмотреть следы, с ними пошел какой-то лейтенант. Потом обследовали место драки, нашли отметину от моего выстрела. Но дальше нам не повезло.

Парень, который в меня стрелял, не передернул затвор, а это значит, что у нас не было гильзы. Очень плохо, решил я. Ради гильзы я бы решился еще раз постоять перед его стволом – на них очень часто отпечатываются чудные пальчики… Нет, все-таки не решился бы. Главное, я был жив, а перед стволами еще настоюсь.

Потом появился капитан. Он стал снимать протокол.

Я рассказал, что помнил. Почти честно рассказал. Капитан это понял.

– Так, – он поставил в блокнот какую-то закорючку. – Ну а какими они были?

– Я же говорил. Один здоровый, похож на качка.

– Похож или был качком?

– Скорее был. Двигался как-то, как они двигаются, руки, что ли, не до конца распрямлял, вот… А второй, мелкий, пронырливый такой.

– Как ты понял, что он пронырливый?

– Ну, такие всегда шныряют. Знаешь, у углы есть такая должность – выставок?

Выставком называли обычно самого хлипкого, невзрачного и слабенького члена банды, иногда даже и девицу, который должен был вести себя так нагло, чтобы спровоцировать ругань и естественное желание оттаскать его, скажем, за ухо. Но когда доходило до дела, он прятался за больших дядей, и у них было как бы законное право защитить кореша от агрессора.

Капитан кивнул.

– Малец?

– Нет, уже взрослый. Но по повадкам все равно какой-то пацанистый.

– Он и стрелял?

Я кивнул.

Из-за сосен, увязая в снегу больше чем по колено, вышел лейтенант с одним из рядовых ментов. Лейтенант показал взглядом капитану, что собирается что-то сказать. Капитан махнул карандашом.

– Можно при нем. Если дело так, как он говорит, от нас его все равно заберут.

В этом я не сомневался.

– За триста метров от заднего колодца стояла машина. Мы попытались спасти след, доской накрыли на всякий случай, но она на гравии стояла, скорее всего ничего у эксперта не выйдет.

– Жаль, – капитан повернулся ко мне. – Ну а как они все-таки в дом попали, если ты говоришь, замки были на месте?

– Так это вы должны выяснить. Я не успел…

Лейтенант, как нетерпеливый отличник, поднял руку. Капитан посмотрел на него с сомнением.

– Один, что потяжелее, подсадил второго на карниз, и тот отворил окно второго этажа. А потом впустил и первого, потому что вход с кухонного крылечка открывается простой задвижкой.

Похоже, так и было. А жаль, что я не обошел дом. Еще один минус. Обошел бы, заметил бы следы, и тогда уже не они меня, а я бы их ловил. Впрочем, нет, скорее всего они машину видели и слышали и приготовились встретить меня в соответствии с их понятиями о развлечениях. Но кто же знал, что они уже могут быть тут?!

– Так, – капитан кончил очередную порцию писанины и поднял на меня недоверчивый взгляд. – И чего же эти двое тут искали? На бомжей они не похожи, те с пушками не ходят и на машинах не удирают.

Я подумал. Потом честно ответил:

– Должно быть, они хотели узнать то же, зачем я сюда приехал. Они хотели просто обыскать дачу и некоторые вещи.

– Какие вещи?

– Те, которые могли принадлежать девушке, убитой два года назад. – Он приготовился спрашивать дальше, но я его упредил: – Капитан, я в самом деле пока очень мало знаю и еще меньше представляю, что имеет смысл тебе рассказывать, а что нет.

Капитан раздраженно хлопнул блокнотом по ладони.

– Всегда так, как только из Москвы, так полная тьма.

– Но это действительно следствие, от которого может очень много зависеть. Даже мне не говорят, что именно.

– Что или кто?

Менты всегда боялись наступить на хвост какой-нибудь важной фигуре, с которой они не в силах справиться. Это был генетический страх, впитавшийся в самый ворс их мундиров еще с коммунистических времен. И сейчас он стал еще больше, потому что к старым важнякам прибавилось много новых – крупные торгаши, холуи политических феодалов, превосходно защищенные деляги, крупные уголовники с мощными связями и интересами, выходящими за пределы всех мыслимых масштабов…

– Может быть, и кто.

Он с тоской посмотрел на своего лейтенанта, который все это наблюдал с интересом и пониманием, и стал разглядывать, как в распахнутом дверном проеме, откуда на террасу лился блеклый свет голой лампочки, копошились двое его подчиненных в штатском.

– Ну, может, ты сам что-нибудь хочешь спросить?

Я улыбнулся, как ни странно, улыбаться я мог, это было не очень больно.

– Как вам удалось так быстро приехать?

– В конце просеки, на даче академика Плавлева, есть телефон. Домработница вызвала сразу же, как только они выстрелили.

Подъехал еще один милицейский «газик». Из него выкатился колобком мужичок с докторским нестандартным чемоданчиком. А потом еще один с мощной фотокамерой в особом чехле на плече. Это были эксперты. С переднего сиденья быстро выскочил мальчишка с румянцем во всю щеку. Он беспричинно улыбался, ему очень нравилась его служба – выезд на место, суета, допросы… Он нес мое удостоверение. Подошел к капитану.

– Все правильно, судя по описанию, это он. Кстати, его начальник знал, что он поехал сюда на осмотр дачи и каких-то вещей.

Капитан вздохнул, дело окончательно уходило, но он был не очень-то и раздосадован. Работа московских коллег всегда была для него темным лесом, слишком там отличались правила игры и шла охота на других зверей. Хотя в этом он, без сомнения, ошибался. Звери у нас с ним были примерно одинаковые, только у меня хватало полномочий на чуть-чуть другие средства.

– Ну а сам, по доброй воле не хочешь чего-нибудь сказать?

Вероятно, он так уговаривал преступников взять на себя дело, обещая оформить явку с повинной. Но этот трюк был не для меня. Я свое уже давным-давно взял и даже успел отсидеть.

– Мне очень нужно быть в Москве до половины седьмого. Раз твои ребята там будут перерывать все, пожалуй, мы подъедем завтра.

Он был не то чтобы недоволен, просто понял, что нечего тут ему делать. И внутренне смирился.

– А ключи как же?

Я поднялся, опираясь на поспешившего с помощью лейтенанта.

– Говоришь, на даче академика домработница живет?

– Он и сам проживает, только с нами разговаривать не захотел.

– Вот у них ключи и оставь, если хозяйка возражать не будет.

Капитан пожал плечами, посмотрел на пробитую Анатоличем почти до веранды дорожку для кресла на колесиках, на темное небо, с которого сыпались маленькие остаточные снежинки, и сказал:

– Завтра, если снега не будет, попадете в дом без затруднений.

Глава 13

К семи я, конечно, опоздал, но Клава еще не ушла. Она терпеливо мерила ровными шагами небольшой палисадничек на стыке Бульварного кольца и Нового Арбата. По ее шагам я понял, что она – странное дело – почти не сердита. Так и оказалось.

– Ты извини, я… – Я не знал, что сказать, и только развел руками, сразу же об этом пожалев, левая рука заныла от боли.

Она повернулась ко мне, чтобы сказать что-то, но вдруг вгляделась, и я заметил в ее глазах испуг.

– Что с вами?

Я изо всех сил бодрячески улыбнулся.

– На сегодня давай на «ты». Нет никакой мочи церемонничать с девушкой за разными деликатесами.

Она хмыкнула, испуг исчез из этих темных, глубоких глаз.

– Ты бесцеремонный?

– Ну, не так чтобы очень, но когда ситуация не подходящая, я это не использую.

– Как сегодня в кабинете Барчука?

– Барчук?

– Ну, это кличка нашего Бокарчука.

Мы вошли в Дом журналистов, конечно, беспрепятственно. Как во всех таких вот творческих учреждениях, рестораны раньше других отделились от администрации и принялись самостоятельно зарабатывать свой нелегкий кусок хлеба с черной икрой.

Этот ресторан мне пару раз указали как место явки. И как ни странно, я к нему привязался, хотя невысокие потолки, не очень тихая музыка и столики человек на шесть, а то и больше, никак не вязались с удобным для незаметного контакта местом.

Но было тут и кое-что хорошее: неплохо делали фирменные блюда, брали не очень ломовые чаевые и быстро обслуживали. Впрочем, с этим, кажется, в Москве везде стало гораздо лучше, чем еще пару лет назад. Кроме того, здесь даже очень напившаяся журналистская братия оказывалась довольно миролюбивой, вежливой, и это было гораздо приятнее, чем высокомерие и внешняя крутизна от слишком быстро нажитого богатства посетителей иных подобных мест.

Клава с интересом оглядывалась, она явно тут не бывала, хотя и работала в информационной, едва ли не журналистской конторе.

– Я вообще мало где бывала, нынче это недешево, – объяснила она.

Сделав заказ, я принялся обсуждать стол. Когда я жил на Кавказе, меня приучили, конечно, к очень обстоятельным разговорам о столе. Это был не просто ритуал, это было что-то культовое. Иногда стол подвергался такому дотошному и подробному изучению, что невесты перед брачной церемонией обижались – частенько им доставалось меньше внимания гостей. Но тут уж ничего не поделаешь, женщины и вправду нечто совсем другое, чем еда.

Отведав каких-то диких по виду салатиков, потом мяса с рисом, а потом еще чего-то, о чем я уже ничего определенного и сказать не мог, я вдруг понял, что не ел целый день. Клава тоже уплетала за обе щеки. Но наступил такой момент, когда мы посмотрели друг на друга и прыснули со смеху.

– Вот так всегда, – проговорил я с набитым ртом, – пришли пировать, а ведем себя как в обычной столовке.

Мы стали есть медленнее.

Потом она выпила немного вина, я старательно подливал ей, хотя сознавал, что веду себя не особенно честно, ведь сам не пил, только в самом начале, когда она боялась того, что я заказал, словно ее могли тут отравить. Решив, что она созрела, я попытался незаметно сосредоточиться.

– У тебя интересная работа, – вместо вопроса я говорил утвердительно. – Через тебя идет вся информация, ты можешь даже, наверное, влиять на выработку решений…

– Нет, – она покачала головой. – Решение всегда принимается где-то наверху. Иногда мне кажется, даже не Барчук к этому имеет отношение.

– Не он? Тогда кто же?

– Кто-то, кто смотрит и планирует дальше, чем наш преподобный шеф.

– Ну, мне показалось, что торговля информацией – не такое уж громоздкое дело. В конце концов, это можно вывести даже на автопилот, когда все варится, кипит и приносит доход без чрезмерного наблюдения, нет?

Она аккуратно проглотила остатки жульена.

– Только не у нас. Ведь мы не только информацией торгуем или там какие-то коммерческие замеры делаем на заказ. Очень часто у нас проходит что-то вроде посредничества. Если все получается, могут даже приплатить участникам.

– То есть у вас не чисто информационная среда?

– У нас бизнес-информация, а это значит, что у человека с головой обязательно должны возникнуть какие-то не совсем, – она хихикнула, – платонические к своей работе планы.

– И часто такое бывает?

– Если редко, то, как правило, дело идет на многие миллионы зеленых. А в иные времена – очень часто, чуть не каждую неделю. Но тогда и суммы так себе. – Она снова хмыкнула. – Я бы, конечно, и от таких не отказалась, но для конторы это не настоящие деньги, а крохоборство.

Кажется, я начал понимать, чем они там занимались. Но нелегальное посредничество за черный нал было не той статьей, за которую убивают. Чтобы такие резкие методы вступили в дело, нужно было увязнуть в крупных, на миллионы, суммах или затеять нечто постоянное. А я пока не замечал в Прилипале ни особого богатства, ни слишком накатанной колеи.

– Значит, вы выживаете, как и все остальные?

Она кивнула.

– Надеемся не развалиться, и пока это получается, но не так, чтобы очень. Впрочем, – она торжественно подняла палец вверх, – кое-что получится, например, довольно скоро. Через пару-тройку недель. И тогда…

Я потряс головой, делая вид, что теряю нить разговора.

– Что получится?

– Ну, очередной посреднический заплыв. Пара предыдущих операций были очень успешными, шефам, кажется, удалось выйти на действительно крупного клиента. Если они его удовлетворят, – она снова хихикнула, – то навар будет больше, чем мы заработали за последний год.

– В самом деле?

– Да. Мощный инвестиционный проект фирмачей из Германии, кажется. Две наши работы оказались очень точными, прямо как на Западе, и эти мелкие клиенты вывели на крупную рыбу. Я люблю крупную рыбу, с ней себя иначе ощущаешь.

Мы потанцевали. Потом поговорили о каких-то дурацких фирменных магазинах, в которых я ничего не соображал, но названия которых слышал. Ближе к концу, когда уже и бутылка стала полупустой, и кофе остыл, я сделал вид, что посерьезнел:

– Знаешь, ведь мне с тобой и о деле нужно поговорить.

Она хитренько прищурилась.

– А мы о чем говорили?

– Да так… О том о сем. Я ведь копаю на Веточку материал. Занимаюсь, собственно, вашим делом только со своей колокольни и в меру своей квалификации.

Она нехотя отвела взгляд от танцевальной площадочки перед небольшим странным квартетом в дальнем конце зала и попыталась внимательно рассмотреть меня. Если она играла и в действительности не слишком уж опьянела, то была превосходной актрисой, вся в бабушку.

– Ну и что же ты накопал?

– Понимаешь, она путалась с каким-то слесарем-бандитом. Ты можешь представить себе Веточку с вот такими, – я сделал из пальцев два кружка, – глазищами, целеустремленную, как экспресс, с изрядным запасом головного вещества, которая совсем бездарно влюбилась бы в какого-то забулдыгу?

Она хихикнула, я, кажется, достиг цели, она не очень фиксировалась на моих вопросах, готова была отвечать спонтанно.

– Нет, не могу. Если она с кем-то и бродила, хотя я думаю, именно бродила, и ничего больше, ей что-то от этого, как ты сказал, забулдыги было нужно. Она готовила материал. Больше ее ничего не интересовало.

– Но что могло ее так заинтересовать, что она пустилась в такую, прямо скажем, небезопасную…

– Безопасность ее не очень интересовала, когда дело шло об удачном материале. – Клава посмотрела на часы. – Ой, нам, кажется, пора.

Мы стали подниматься.

– Ты не поверишь, но они, все эти журналисты, – чокнутые.

– И поэтому, ты думаешь, она потеряла контроль над событиями, и ее из-за этого замочили? – все еще приставал я.

– Думаю, другого объяснения нет. – Она посмотрела на меня, и у меня сложилось какое-то гадкое чувство, что не я, а она все это подготовила и провела наш ужин на высшем уровне. Ее глаза смотрели серьезно, тревожно, абсолютно трезво. – Понимаешь, ничего другого просто быть не могло.

– Но что же она узнала?

И тогда шепотом, скорее для себя, чем для моего сведения, Клавдия произнесла:

– Я бы тоже это хотела знать.

Глава 14

Я завез Клаву домой почти вовремя. Но все-таки увидел в окне третьего этажа одинокий женский силуэт. Клава, выбираясь из машины, посмотрела туда же.

– О, мама уже ждет. – Потом, словно вспомнив о чем-то, она наступила на сиденье обнажившейся коленкой, наклонилась и дружелюбно, по-сестрински чмокнула меня в щеку. – Ты молодец, вел себя как джентльмен, я ни разу не вспомнила, как ты таскал Барчука за галстук. Пока.

Она явно вспоминала это с удовольствием. Надо же, какие глубины скрываются в добрых женских душах. Я вылез и через покрытую изморозью крышу машины крикнул ей вслед:

– Ты тоже молодец, я ни разу не заметил, чтобы ты громко зевала.

Она оглянулась, махнула рукой.

– Ты делаешь нужное дело. Я хотела бы, чтобы у тебя получилось.

Это было почти уже признаком моего непрофессионализма. Или она гораздо умнее, чем кажется? Впрочем, может, и умнее, сколько у нее языков, вроде бы три?

Дверь хлопнула с таким деревянным, глухим звуком, что я поежился. Не могу этого объяснить, но почему-то я был уверен, что не забуду эту девушку. И запомню ее именно такой, расслабленной, довольной, чуть выпившей, рядом со своим подъездом, откровенно потешающейся над кем-то, кто считал ее не очень далекой.

В машине было тепло. Я подождал немного, минуты две, убедился, что мама в окне пропала в глубинах квартиры и на кухне загорелся свет. Потом поехал, пока все было в порядке.

Пока? Что значит пока, спросил я себя? Так и будет. Это не очень сложное дело, и может, все мои предчувствия – бред стареющего оперативника, которому пора думать о тихой гавани, о бумажной работе, о женском обществе, наконец.

Кстати, о тихой работе. Я достал записку, свой сотовик и позвонил Сэму. Вернее, Самуилу Абрамовичу Брееру, фотографу Прилипалы, одному из друзей Веточки.

Мне ответил суховатый, явно не очень трезвый голос, но странное дело, от него веяло теплом и участием, он вызывал только самые положительные чувства.

Я назвал себя, сказал, чем занимаюсь, и выразил желание встретиться. Сэм выслушал, потом очень кратко ответил:

– Приезжайте. Я не сплю.

И я поехал куда-то на Юго-Запад, потом еще довольно здорово вбок, а когда доехал, было уже крепко за одиннадцать. Я же ехал не очень быстро, чтобы не нарваться с запахом на какого-нибудь ретивого гаишника. Тут даже удостоверение могло не подействовать.

Бреер встретил меня в тренировочных штанах и в несвежей футболке. Почему-то представилось, что минутой ранее в этой самой футболке он таскал старческими руками пудовую гирю и пыхтел, добровольно потея. Кроме того, от него несло вермутом, причем не «Чинзано», а самым что ни на есть примитивным.

Ничего не спрашивая, даже удостоверения, он провел меня на кухню и указал на табуретку через стол напротив того места, где стояла большая кружка черного кофе и початая бутылка с граненым стаканом. Сбоку лежал какой-то очень толстый труд со сложным названием. Передо мной был обрусевший еврей-интеллектуал, с неустроенностью и разбитыми надеждами, но неистребимой добротой и любовью к жизни.

Чем-то неуловимым он напоминал мне Циклера, старого моего дружка, который один чуть не из всей нашей компании помог мне, когда я действительно нуждался в помощи. И который теперь свалил куда-то то ли в Австрию, то ли в Швейцарию. Ему это было можно, после нашего блистательного дела в Тольятти он огреб миллион и даже сумел его вывезти за границу. Он всегда почему-то мечтал о лавочке, продающей хорошие, очень надежные, может быть, лучшие в мире, часы самых лучших фирм. Наверное, у него теперь есть что-то похожее.

Должно быть, я слишком явно задумался, глядя на Сэма, потому что он спросил:

– Я должен извиняться за неглиже?

– Ничуть. Это я, кажется, должен извиниться за поздний визит.

– Ну, что вы, – он подобрел. – Я на бюллетене, лежу пью малину с аспирином, на работу не хожу, могу хоть круглые сутки не спать. Или наоборот, спать все дни напролет. А кроме того, фотографы, особенно неплохие, как и астрономы, почти всегда работают по ночам. Так что извиняться не стоит.

Мне показалось, он все-таки пожалел, что не переоделся перед моим приездом. Такая тирада требовала если не смокинга, то хотя бы брюк.

От сладкой бурды, которую называли кофе в ресторане, хотелось что-нибудь срочно выпить. Хотя бы и кофе в почти половине двенадцатого. Но, решил я, пусть это будет нарушение режима, вызванное ударом жакана в грудь. И тут же пожалел, потому что стоило мне вспомнить, как… Я едва не застонал в голос.

Сэм это заметил.

– Что-нибудь не так? – он крутился у плиты.

– Нет, я просто подустал сегодня.

– Странно, – он посмотрел на меня внимательнее, – вы производите впечатление человека, который не способен уставать.

Пригубив кофе, я почувствовал, что силы возвращаются ко мне. Сэм смотрел на меня изучающе, словно рассчитывал, что я на его глазах начну молодеть.

– Ну, как?

– Оказывается, это то, что мне было нужно.

– Я так и знал. – Он снова сел, направил свет лампы в окно, чтобы она никого из нас не слепила, спросил: – Итак, Клавочка предупредила, что дала мой адрес, но не сказала, чего вы добиваетесь.

– Можно на «ты»? – попросил я. – Тебя все в Прилипале зовут Сэмом, и я тоже внутренне…

– Бога ради. Но я говорю с представителем власти и хотел бы сохранить пока «вы». Идет?

Он не преувеличивал? Мне послышался акцент, старый, воспроизводимый бесчисленными анекдотами акцент. Или он просто издевался? Только над кем из нас? Почему-то мне казалось, что не надо мной.

– Нет, не идет. Тогда будет Самуил Абрамович.

Как оказалось, он был доволен.

– В сорок семь лет можно вдруг оказаться и Самуилом Абрамовичем. Даже проработав почти всю жизнь в ТАССе, который, как известно, сейчас не существует. Даже похоронив жену и пожирая соседкину малину против гриппа.

Да, такую фразочку мог отпустить Циклер, больше я в этом не сомневался. Он заметил это мое облегчение и тоже хмыкнул.

– Ну ладно, так о чем мы будем говорить?

– Что готовила Веточка, то есть…

– Я понял, дальше, пожалуйста, не нужно. – Он задумался. – Девочка работала над чем-то, что, по ее словам, могло оказаться сенсацией. Работала и даже, как мне в какой-то момент показалось, стала что-то писать. У нее была довольно хорошая школа, если такой журналист начинает что-то писать, значит, он близок к цели. Я хочу сказать, к готовому материалу.

Я кивнул, это я понимал.

– Я узнал, она что-то там такое крутила со слесарем. Он потом оказался и выпивохой, и в какую-то банду попал…

– Я думаю, молодой человек, она его использовала. – Он внимательно посмотрел на бутылку, налил на самое донышко своего вермута и одним движением опрокинул стакан себе в рот, как водку. – Это не считается у журналистов дурным тоном. И по законам нашего очень непростого ремесла, это правильно. Мне не хотелось бы, чтобы вы ее осуждали.

– Я не осуждаю ее, если она и использовала его. Это вы как-то очень уж явно склонны считать, что она его использовала.

Он чуть подался вперед.

– Как вы думаете, я похож на наивного дурака? Нет, я скорее прожженный дурак, а это значит, что я думал над ее гибелью и над историей с каким-то там слесарем-громилой тоже. Потому что Веточка рассказывала мне о нем. Так вот, с тех пор у меня не было причины изменить свое мнение.

Классно, собака, излагал. Наверное, он все-таки был не простым фотографом, а претендовал некогда на что-то большее. Тем более что он, как признался мне, почти всю жизнь проработал в ТАССе, а еврей мог быть по законам того, предыдущего мира сотрудником этой организации, только если он совершенно явно превосходил своих коллег талантом и профессионализмом. Мне бы посмотреть его работы, но сейчас у меня болела вся грудь, и он был все-таки насторожен, я решил, как всегда в таких случаях бывает, что приеду посмотреть его работы в другой раз.

– Веточка была с вами откровенной?

– Иногда даже очень. Она понимала, что ей требовался совет. Кроме того, она росла без отца и не умела регулировать отношениями со взрослыми мужчинами… Но это была очень благодарная работа, она была талантлива. Только ее талант чуть портила излишняя целеустремленность, даже, пожалуй, жесткость. – Она была жесткой? У меня не сложилось такого мнения.

– Я опять понимаю. – Он покачал головой. – Вы не читали ее репортажи. Не статьи, где поработал редактор, а репортажи, которые обычно почти никто никогда не правит. Там это заметно – она не всегда видела людей, их горе или радость. Она работала от идеи и на идею.

Мы помолчали.

– Сейчас бы у нее были трудности с этим. Сейчас принята другая стилистика, большая раскованность и внешняя проникновенность. Впрочем, она была умной, научилась бы, когда поняла бы, в чем ее ошибка.

Все, что он говорил, было важно. Я вдруг ощутил за его словами живого человека, а не фотографию. Может быть, потому, что он легко мог представить себе Веточку, живую и живущую среди нас. Или он слишком долго практиковался в разговорах с родными тенями, умершими родственниками и знакомыми.

– После смерти Веточки ко мне приходила ее сестра.

– Аркадия? И приходила сама, на ногах?

– Да, так ее звали. И конечно, на ногах. На руках еще, молодой человек, даже в этой стране не ходят.

– На Аркадию был совершен наезд, ее парализовало, так что теперь она не вылезает из каталки.

Он налил себе еще вина, выпил.

– Извините, я не знал. – Он помолчал. – Я ей высказал то, что только что услышали вы. Хотите еще кофе?

Нужно было закругляться.

– Нет. Один вопрос. Аркадия сама не о чем конкретном, помимо Веточки, тогда не спрашивала?

– Спрашивала, конечно. О значении информации. И я ей сказал все, что думаю по этому поводу.

Я поднялся. За сегодняшний день я слышал это слово чаще, чем за весь предыдущий год.

– А у вас какое об Аркадии сложилось впечатление? О чем бы вы ее спросили?

– Понимаю, – он тоже поднялся, чтобы проводить меня до двери. – Мне показалось, она знала о смерти своей сестры такое, чего не знал даже я.

Глава 15

Я рассматривал синяк на груди, когда зазвонил телефон. Я вытащил антеннку и приготовился слушать. Это был Шеф. Голос у него был усталым до такой степени, что некоторые слова он произносил как пьяный. Да, как ни странно, на том конце провода тоже работали. И даже не работали, а вкалывали. Что вообще не очень-то вязалось со всей этой операцией, которая по всем формальным признакам ждала два года, могла подождать и еще. А тут такая спешка!

– Ты почему в больницу не обратился?

– Ну, я… – так как дальше я не знал, что сказать, я просто стал кашлять.

Шеф повторил свой вопрос.

– Я так и не понял, почему ты не заявился в больницу?

– А что бы я им сказал? Что меня боднул самосвал? Или я сцепился с Тунгусским метеоритом? Шеф, мне нужно поменьше светиться, такова моя легенда.

– Ты знаешь, куда нужно обращаться в экстренных случаях.

В самом деле, был у нас один адресок, по виду частная оперативная зубная помощь, да еще с нехорошим привкусом подпольного абортария. На самом деле там могли сделать все, чтобы клиента моего профиля практически в любом виде дотащить по крайней мере до операционной.

– Ну, мне не так уж и досталось. Всего-то синяк…

– Ты думаешь, я не знаю, что у тебя там? Ты думаешь, только в тебя попадали из пушки?

Он почти орал, это было хорошим признаком, значит, нагоняй подходил к концу.

– Я опаздывал на встречу с Запашной. Не до больниц как-то было.

– Значит, так, прими мое суровое порицание. Вполне мог с ней кто-то другой встретиться на те полчаса, которые ты потратил бы, заскочив к медикам. Подмену организовать – проще не бывает.

Я постарался как можно более красноречиво промолчать. В самом деле, о таком я не подумал. А мог бы, вероятно. Или не нужно было? Да, пожалуй, не нужно, просто следовало выдержать все эти пируэты и спокойно, с достоинством перейти к конструктивной части беседы.

– Ладно, с тобой еще потом Основной поговорит. – Это уже хуже, но у Основного полно дел, если выдержать хоть неделю, то все может окончиться даже без упреков. – Дальше. Тех двоих, конечно, определить по-настоящему не удалось. По следам эксперты подтвердили вот что. Первому, лет около тридцати, рост метр девяносто два-четыре, вес около ста сорока.

– Это качок, конечно, – ловко вставил я, показывая, что не сержусь больше.

– Скорее всего. Но если ты его сразу же уделал, какой-то гнилой качок.

– Да нет, нормальный, просто удачно попал, – отозвался я.

Тут было не до самолюбий. Нужно было определять, кто против, кто на той стороне. И любая небрежность, пусть и продиктованная ложным самолюбием, могла сослужить дурную службу.

– Второму было тяжелее. При росте около ста семидесяти пяти, а весе чуть за семьдесят, он волок на себе качка, значит, кореша. И к тому же прятал «пушку» очень успешно, она нигде не попала в снег, не поцарапала деревьев.

– Подмышечная петля, наверное. Отпечатки?

– Везде следы хлопчатобумажных перчаток, разумеется, пальчиков нет.

Я не мог в это поверить.

– Шеф, не может быть. Я сам видел палец легковеса, когда он нажимал на курок. Он был без…

– В темноте, плюс свидетельский синдром.

Да, была такая штука. Когда даже очень развитой, наблюдательный человек видит в состоянии психологического спазма, как это иногда определяют, то, чего не только не было, но и быть не могло. Я про это не раз читал, а от живых оперативников пару раз слышал такие истории, что летающие тарелочки по сравнению с этим – детский лепет. Но что сам дойду до такой жизни – не верил. И вот – нате вам, как говорится.

– А отпечатки машины?

– Никаких. С машиной все получилось плохо, они ее оставили на кучке гравия, но снега было много, мы должны были получить след, но менты ошиблись. За след нужной машины приняли след какого-то местного папаши, который приезжал проведать собак, у него там что-то вроде левого питомника. А когда разобрались, нужный след уже засыпало.

– Ну хоть что-то известно?

Он попыхтел в трубку.

– Известно, что за рулем сидел легковес. И что они, хоть и не ждали, что их накроют, выбрали для парковки удачное место, без грязи и свидетелей. То есть для любителей думают совсем неплохо.

Ну это я и сам уже понял.

– Слушай, Шеф, мне показалось, менты вообще тут как-то не играют. Плохо проведено расследование наезда на Аркадию, потом машину не нашли… Может, там кто-то притормаживает?

– Нет, пока на это не рассчитывай. Просто они так работают, и скорее всего работать лучше научатся нескоро. Кстати, по их меркам так быстро получить результат – прямо реактивные сроки.

– Про сроки я оценил. Но вот экспертов!..

– Эксперты? Ты знаешь, сколько они получают? Вот и думай, может действительно эксперт столько получать? Ладно, я сказал – не рассчитывай. Целее будешь. – Он отчетливо отхлебнул чай или кофе. – Что у тебя?

Я рассказал. Кончил быстро, рассказывать особенно было нечего. Для поднятия собственного престижа выложил кое-какие соображения, хотя строить гипотезы было еще рано. Шеф хохотнул пару раз, но я не понял, с одобрением или я очень уж здорово мазал. Наконец, переварив и частично даже записав услышанное, он промямлил:

– Ты вот что, пока поменьше трать силы на домыслы. Просто копай, это сейчас главное. Хотя, – он задумался, мне показалось, он скребет подбородок, – времени у нас с тобой, конечно, нет. И когда потребуются идеи, все должно быть тоже готово.

Тут уже я мог и вопросы позадавать.

– Что-то рановато ты заговорил о сроках, ты не находишь? Я всего день как приступил…

– Формально ты приступил вчера. Так что больше суток работаешь. Во-вторых, дело может оказаться очень скореньким. Судя по тому, как нажимают на меня…

– Шеф, вопрос из числа личных – что-то тут не понятно. Красной ртутью никто не торгует, подписания высоких документов не ожидается, а ты готов уже собственную кружку вместе с чаем проглотить. В чем дело? – Он молчал, просто прихлебывал. – Где угроза государству? Почему мы?

– Ну, так, продолжим. – Голос его стал чуть крепче, трезвее. – Запоминай адрес Жалымника Петра Фомича.

Я включил специальное запоминательное устройство в мозгу и лишь потом вдруг понял, что могу все это даже записать. Подхватил бумагу, карандаш и записал.

Получилось, что Жалымник, помимо «Ауди», украденной на заказ, жил в довольно привилегированном районе, где была устроена Олимпийская деревня для приснопамятной брежневской Олимпиады. Район до сих пор считался престижным, хотя сводки милиции говорили об обратном – шпанистый был район. И неспокойный. Если бы я хотел жить с Галей где-нибудь в Москве, я бы его никогда не выбрал.

Но он там жил. Метр жилой площади его квартиры, вероятно, стоил гораздо больше, чем в Нью-Йорке или Лондоне, и уступал лишь метру в пределах Садового кольца. С доходами у этого Жалымника было все в порядке, даже жирно, решил я. Надо бы проверить.

«Или поневоле все проверится», – подумал я. Вот съезжу к нему завтра, поговорю и выяснится, что он держит фишку на птичке и дает она ему зелеными деньгами тысяч десять ежемесячно, что тогда скажешь? Ерунда, решил я, не тот тип. И не та у нас контора, чтобы птичками заниматься, хотя бывает, что и на птичьем рынке тоже что-нибудь интересное проявится.

– Ну, все, – подытожил Шеф.

– Нет, подожди. – Я не знал еще как спросить, чтобы он хоть как-то помог мне понять, что в этом деле важно, а что нет. Поэтому сказал так: – Ты не ответил на мои вопросы.

Он вздохнул. Потом молчал почти полминуты. Я ждал с надеждой. Наконец он произнес:

– В общем, продолжай. В конце, если мы его увидим, поймешь.

– Стой, тогда еще один вопрос. – Я лихорадочно соображал. – Ты не хочешь мне говорить, чтобы не было навязанного мнения? Или тебе нужно, чтобы я в конце что-то такое отчебучил, чему только одно и может быть оправданием – недостаточное информирование?

– Тебе нужно поменьше читать детективов на ночь.

И он положил трубку. Я с облегчением вздохнул и тоже отключился.

Да, кое-что стало яснее. Иногда действительно мне не давали информацию, рассчитывая, что я сделаю что-то, что потом нас перед кем-то очень важным и серьезным извинит. Чтобы можно было развести руками, мол, такого никто предвидеть не мог, никому и в голову не приходило, вот если бы раньше, но кто же знал, что оперативники у нас такие несмышленые! Следующий раз всенепременно… А так и винить никого нельзя.

Иногда мне тошно становилось от этих игр. Но на этот раз я почему-то решил, что так даже лучше. Что ни сделаю, все будет нормально, если даже и не очень правильно.

К тому же последняя фраза Шефа давно у нас была обговорена как кодовое подтверждение. Поэтому я ложился спать с самодовольной ухмылкой на лице. Все-таки я кое-что зафиксировал, что понять было не так-то просто.

Глава 16

Но спал я недолго. Мне показалось, и глаз не успел сомкнуть, как меня уже будил Воеводин. В голосе его звучала паника, в далеко отставленной руке он держал помповый «ремингтон». Я как его увидел, так сразу выбросил вперед руку с «пушкой», но потом понял, кто тут стоит, и, прежде чем что-то спросить, вежливо так попросил:

– Анатолич, мать твою за ногу, никогда больше, слышишь, не буди меня с «пушкой» в руке! Я ведь психованный, мог и выстрелить!

Он тут же отошел в дальний угол, даже поставил «пушку» на пол, прикладом вниз, но потом все-таки схватил ее. Когда он заговорил, в голосе его звучала паника.

– Там двое или больше, по крыше прошли на нашу территорию.

– Что делают?

– Не знаю. Как сигнал сработал, я врубил монитор, но ничего не понял и побежал к тебе.

– Ментов вызвал?

– У меня автоматическая вызывалка, я ее включил, но что из этого будет?..

Я накинул бронежилет, штаны, куртку, зимние сапоги и взял свой «ягуар». В карман сунул коробку с патронами. Конечно, для двоих будет достаточно и того, что есть в барабане, но если они упорные и вооруженные, а у меня было подозрение, что они именно такие, потому что это должны быть те же ребята, которых я вчера вечером уже видел и которые мне синяк во всю грудь поставили, то патроны обязательно потребуются.

Мы шли легко, Воеводин успокоился, дышал нормально. Ему только одному было страшно, а сейчас все в норме. И хотя на него можно было, по-видимому, положиться, я сказал:

– Ты не стреляй, понял? Только если они меня зацепят и я сам за себя не смогу постоять. Но это вряд ли.

– А в воздух?

– Шуму будет слишком много. Кроме того, ты станешь мишенью. Так что все равно не стреляй. А еще лучше, иди к Аркадии.

Он остановился как вкопанный.

– Верно, ну, я бегу.

И он исчез.

Я сразу поуспокоился. Не люблю, когда сзади остается кто-то с оружием, чьи нервы мне неизвестны. Может и поддержать, конечно, но может так взяться за дело, что всю погоню сорвет. У любителей ведь как – прогнал и слава богу. О том, что нужно преследовать, они не думают.

Ребята, проникшие через нашу сигнализацию, были еще на крыше. Они так и не сумели отыскать слуховое окошко, которое я уже знал, мне его Анатолич показал. Но они топтались уже недалеко от него, если бы я, например, вздумал рубашку застегивать, мы бы столкнулись на чердаке, а не на крыше. А так – все преимущества были на моей стороне.

Я снял «пушку» с предохранителя, порадовался, что я все-таки вычистил свой стрелявший на даче револьвер, прежде чем лег спать, и сказал своим самым твердым голосом:

– Ну, все, хлопцы, мордой вниз и без стрельбы – вы на мушке.

Но они без стрельбы не захотели. Качок, а его я узнал даже в темноте, вернее, при том свете, который давали уличные фонари, начал стрелять даже раньше, чем я успел договорить свою фразу. Может, она и в самом деле была длинновата?

Он ударил из автоматической винтовки с глушителем в таком темпе, что мне на секунду, уже когда я присел, показалось, он бьет из не очень быстрого автомата.

Пули защелкали по кровельному железу так бодро, что только звон пошел. Я выставил левую руку со своим «стволом» и выстрелил, никуда особенно не целясь, просто потому, что дал же им слово, что они на мушке, следовало его выполнить. Левую я выставляю всегда, когда есть вероятность, что с близкого расстояния ее все-таки зацепят, а я стреляю неприцельно. Вот когда беседа пойдет конкретней, мне нужна будет правая, ею я стреляю раза в три лучше.

Потом я перезарядился, хотя очень хотелось побежать за орлами. Они уже не стеснялись, так топали, что только стропила качались. Потом я выскочил и один раз попытался выстрелить прицельно. Но они были уже далеко, а я все-таки не призовой стрелок, да и перепрыгивали они с крыши на крышу, нет чтобы постоять спокойно…

В общем, я погнался, также грохоча. Но мне почему-то казалось, что нажимать особенно не стоит, почему-то мне казалось, что у них что-то может быть приготовлено вот для такого специально случая. И в самом деле, было приготовлено.

Когда они перескочили на последнюю крышу третьего примерно этажа в нашем ряду и перед ними оказался дом раза в два выше и я уже решил, что тут-то им самая ловушка, они вдруг повисли прямо в воздухе, быстро, как мартышки на веревочке, перебирая руками. Качок, конечно, помогал себе еще и ногами, удержать свои килограммы только на руках он не мог.

Я присмотрелся, у них тут была перекинута широкая, довольно удобная веревочная лестница, прямо как на корабле в штормовую погоду. Это настораживало. Если они предусмотрели такой вариант отхода, то могло быть что-то еще. Я присел, чтобы это рассмотреть на фоне освещенной стены… Это меня и спасло.

Над краем крыши того дома, на который эти голуби карабкались, полыхнула вспышка. И в то же мгновение пуля впилась в крышу за моей спиной с тугим, чавкающим звуком, от которого я оказался за трубой еще раньше, чем понял, что нужно делать. Их прикрывали, а я не мог даже посоревноваться со снайпером в меткости, потому что из револьвера с винтовкой не посоревнуешься.

Опять же, почти никакого звука, то есть он работал с глушителем, и качественным притом. Осознав, что он промазал, снайпер пошел молотить почти наобум, просто чтобы я не вылезал из-за трубы, и все равно выстрелов слышно не было. А ведь лучшие из наших глушителей держат выстрелов десять-двенадцать, а потом грохот становится вполне ощутимым. Здесь же – ни гугу. Или я оглох?

Я поднял голову, попытался поймать на мушку одну из качающихся на веревочных петлях фигур и нажал на курок. Нет, далековато, и снова щелчки пуль в кирпичную кладку. Я от разочарования высадил все, что было в барабане, почти не прячась, но единственным моим достижением стало лишь эхо в нешироких переулках под нами. Потом они ловко, не высовываясь, поддернули лестницу и утащили ее с собой. По лестнице вполне можно было кое-что выяснить, поэтому они поступили правильно. Я их одобрял. Кого я не одобрял – так это себя.

Я пробежал назад, потом соскользнул вниз, в тьму дома. Тут меня встретил Воеводин, опять, кстати, испугавший меня своим «ремингтоном». На всякий случай я спросил:

– А разрешение на «ствол» у тебя имеется?

– И лицензия охранника, и все, что положено, – он был очень серьезен.

– Ладно, тогда выпустишь меня из ворот, но потом сразу же закроешься и восстановишь сигнализацию на крыше.

– А ты куда?

– Хочу пройтись.

Едва я оказался за воротами, я рванул как спринтер. Бежать по тем же улицам, через которые только что по крышам перескакивал, как кенгуру, оказалось делом нелегким. Один раз я даже заплутал в каких-то гаражах и пришлось их преодолевать через верх. Но все равно я не успел.

Где-то не очень далеко, но вне досягаемости, заработал мотор, потом машина тронулась, и шум ее на пустынных улицах быстро затих. Мне показалось, на выкрашенной желтой краской пустынной стене и досках какого-то забора я увидел отблеск ее фар, но это был всего лишь отблеск. Ни саму машину, ни ее пассажиров я толком так и не разглядел. Они ушли.

Я разозлился на себя. Это была почти слепая злость, граничащая с яростью. Я готов был себе синяков насажать на кулаки, готов был сломать что-то, потому что люди, которые в меня стреляли, ушли. И опять могли подготовить нападение.

Я пошел дальше, раздумывая, мог ли я их преследовать, быстро выкатив на машине? Получалось, что и этот вариант не прошел бы. Не в Калифорнии живем, и не май месяц, все-таки на улице было градусов пятнадцать, даже завестись было бы проблемой. А уж дорогу быстренько найти в этой круговерти углов, закоулков, проходов – и подавно.

На месте, на котором стояла эта машина, уже вертелся какой-то старичок. Я, на всякий случай, спросил его, что он видел, но он вышел уже после того, как эти обормоты уехали. И в этом ему повезло. Иначе они могли его запросто замочить как свидетеля или от общего расстройства нервов.

Но зато не повезло мне. Потому что, будь мы в Калифорнии, этот старичок, оставаясь незаметным, хоть что-нибудь да увидел бы. И фоторобот этих субчиков лежал бы на столе у Шефа уже сегодня к утру.

Так или иначе, я прикрыл следы машины картонным ящиком от немецкого пива и пошел назад. Следы мы получили. Но я сомневался, что они многое прояснят. На дачу эти бандиты ехали почти наверняка на своей машине, потому что не ожидали, что их там накроют. Сюда они ехали на дело посерьезней и подготовились так основательно, что грех был бы не приехать на ворованных колесах. И следы не будут значить ничего, потому что машина окажется в собственности абсолютно непричастного к этому делу человека.

А потом, когда я подходил к воротам, меня еще чуть не арестовали подоспевшие менты. Они накинулись на меня так, что едва мордой в снег не окунули. Оказалось, их насторожило то, что я нес револьвер в руках. А я просто не люблю недавно стрелявшее оружие в карманы класть, потому что потом нужно или с запахом смириться, а он въедливый и выдаст тебя знающему человеку и через много дней, или нести куртку в химчистку, а это хлопотно.

В общем, когда все разъяснилось, они даже извинения не попросили. Зато на след машины послали человека довольно быстро.

И все равно, я уснул, отчетливо ощущая, что достижений у меня, кроме изрешеченных крыш соседних домов, пока никаких не имеется.

Глава 17

За завтраком, который я решил провести вместе с Аркадией, она, аккуратненько поклевывая пшенную, рассыпчатую, как золотой песок, кашку, рассказала, как Воеводин ее разбудил, а потом они принялись вместе слушать канонаду над их головами. Судя по всему, она не очень испугалась, хотя, возможно, только теперь, при свете дня выглядела такой довольной и веселой.

Я довольно подробно описал, что и как происходило ночью у меня.

Мы сидели в той самой комнате, где познакомились. Только камин не горел, и на столе было столько посуды, что хватило бы еще на десяток не очень требовательных гостей. Она поглядывала на меня чуть покрасневшими глазами, таким же большими, как у Веточки.

– Сегодня вы не торопитесь на свои следственные мероприятия?

Я отломил огромный кусок ветчины, поджаренной с яйцом, и макнул его в сладкий кетчуп, совсем не такой, как я люблю. Вот что хорошо было в перестройке, или как ее там теперь следовало называть – у нас появился кетчуп, и даже разных сортов. Особенно он с рисом был хорош, если, конечно, хорош был рис.

– Менты уехали в половине четвертого, я не выспался, – пояснил я, не торопясь прожевать этот замечательный кусок.

Она посмотрела на меня с улыбкой.

Я готов был поклясться, что она получает удовольствие от лицезрения меня за этим столом. Может, ей опротивели все эти одинокие завтраки, и она от души радовалась, когда видела меня даже в таком виде, какой я представлял собой после неспокойного сна и разочарования, постигшего меня ночью. Я имею в виду то, что я их все-таки упустил.

– Но вы будете продолжать?..

Она не договорила, хотя держала на уме какое-то окончание своего вопроса. А так получилось что-то уж очень неопределенное.

– Конечно. Это моя работа.

– Вы делаете ее всегда так увлеченно, как это получилось сегодня ночью?

– Что вы имеете в виду?

– Я хотела сказать, вы всегда летите вперед, сломя голову, не задумываясь, не разбирая дороги, не оглядываясь по сторонам?

Я вздохнул.

– Летел я как раз недостаточно стремительно, иначе они от меня не ушли бы.

Она посмотрела на меня внимательнее, чем прежде. Не знаю, что она хотела увидеть, но, осознав, что я смотрю на нее в ответ, она постаралась придать своему лицу более непроницаемое выражение. У нее это получилось великолепно, почти без труда, словно жалюзи опустили.

– У вас неплохо с актерскими штучками, – сказал я.

Она съела свою кашу и налила какао. Очень здоровая, по русским меркам, пища.

– А у вас с аппетитом.

Я не заставил себя просить дважды и положил себе еще картофельного салата и налил чаю.

Она смотрела, как я ем, и иногда подносила какао к губам. Она вообще, кажется, была малоежкой. При ее активности, при значительных нервных нагрузках, которые требовала ее работа, это могло возникнуть только в результате катастрофической боязни растолстеть и недюжинных голодных тренировках.

Когда я наелся, она благодарно похлопала в ладоши, изображая аплодисменты.

– С вами отменно завтракается.

Пора было пытаться выяснить кое-что и у нее.

– А как вам мой рассказ?

– Стилистически безукоризненно. – Она была очень неопределенна, почти неуловима. – Но информация явно подавляет эмоции.

– Просто я привык писать рапорта. У нас присваивают звания по рапортам, как известно. Можно провалить дело, но если рапорт удался, то есть выглядит убедительным и неглупым, ты – на коне. Это всем известно.

Она усмехнулась.

– Ну, это не только у вас. Кто-то сказал, что Россия – страна писателей, все пишут, кто рапорта, кто доносы.

Я допил свой чай.

– Да, доносы тоже пишут.

Меня все больше стало одолевать подозрение, что она рада не только моему присутствию за ее столом и, конечно, не только моему стилю рассказчика, но и она сама собирается что-то сказать.

И тут я сделал ошибку. Элементарную и, к сожалению, очень распространенную.

Подняв кружку с чаем, решив, что это может служить достаточной маскировкой, я слишком внимательно, почти вопросительно посмотрел на нее. А она в этот момент раздумывала как раз над этим – что бы мне предложить за мой рассказ. И тут же решила, кажется, ничего не говорить. По крайней мере пока.

Она отодвинула свое какао, потом подвинула другую такую же кружку, налила свежего из серебряного кофейника, глотнула и сделала вид, что это было именно то, о чем она мечтала.

Я готов был завыть от разочарования. Так опростоволоситься, так не учесть ее болезненной впечатлительности, ее повышенной оценки всех этих взглядов! Нет, все-таки на настоящего спеца я еще не тянул.

Я отставил чай, делая вид, что мне очень весело, что я нахожу наш завтрак чрезвычайно забавным, а себя неотразимым, и спросил:

– Вы очень впечатлительны, не так ли?

Она удивленно подняла брови.

– Никогда не замечала. Многие из моих коллег говорят, что наоборот – частенько бываю непробиваема, как дредноут.

– Ну, это немного не то, – поморщился, словно досадуя на ее непонимание. – Непробиваемость – профессионально тренируемая черта, а вот впечатлительность – своего рода талант. Ей не обучишь. Ее нужно получить вместе с генным набором либо развить в результате какого-нибудь очень редкого случая.

– Например, наезда какого-то пьяного хулигана?

Я сделал вид, что подобрался.

– Вы заметили, что он пьян? Почувствовали запах? Может, он наклонился над вами?

– Нет, я ничего не чувствовала.

Она снова смотрела на меня с любопытством. Нет, как бы там ни было, но обмануть ее теперь мне не удастся. Придется ждать, пока она сама захочет со мной чем-нибудь поделиться. Если захочет, разумеется.

– Тогда как же вы можете судить?..

– Я просто так предположила. Это не имеет конкретного смысла.

Я помолчал. Да, момент определенно был упущен. Или я действительно очень здорово лопухнулся, или она не очень хотела заполучить меня в свои конфиданты.

Она дружелюбно посмотрела на меня и сказала:

– Знаете, хотя вы и следователь, как мне говорили, довольно неплохой, у вас что-то с лицом. Попробуйте поиграть в бридж или в преферанс.

– Это там, где нельзя разговаривать и все определяется по второстепенным признакам?

На самом деле я играл в преф не намного хуже тех пляжных мальчиков, которые на южном песочке обыгрывают доверчивых лопухов, приехавших провести свой законный отпуск со всем доступным им шиком. И приемов надувательства знал не намного меньше, чем они. Причем это получилось как-то само собой, я к этому даже не особенно стремился. Я хочу сказать, я никогда чрезмерно не увлекался игрой, просто я чувствовал партнера и соображал так, что этого оказывалось достаточно, чтобы играть почти как шулер.

Пока я втайне хвастался перед собой, она очень спокойно откатилась от стола со словами:

– Не обольщайтесь, меня вам трудновато обдурить. Вы, конечно, полагаете, что в картах вы – ас?

Я скроил разочарованную мину. Потом нашелся:

– Скажите, вы всех так читаете?

Вопрос, хотя я задал его наобум, вдруг заставил ее побледнеть. Я уже не стеснялся, если она такая проницательная, пусть видит все, как есть. Я буквально уперся в нее взглядом. Многие говорили, что он довольно тяжел, а в лагере один чудик даже зарыдал, когда я слишком пристально стал смотреть на него за обедом, хотя я не видел его, просто жевал что-то и думал о своем. Но в лагере полно невротиков.

Она же его выдержала.

– Один раз я не прочитала, и… Случилась беда.

– Кого именно?

Аркадия чуть усмехнулась бледными, утренними губами.

– Сестру.

Я видел, что она врет. Она имела в виду кого-то другого. Мне показалось, она имела в виду – мужчину.

Но выяснять я не стал, все равно через этот барьер мне ходу пока не было. А будет ли вообще?

Глава 18

Дом Жалымника я нашел почти сразу, но надо же случиться такому – заблудился внутри. У них что-то делали с лифтами на третьем этаже, и мне предложили пройтись по какому-то боковому переходу. Я послушно пошел и оказался в таком мрачном месте, что захотелось скинуть ремешок, удерживающий «ягуар» в кобуре. В общем, я оказался на техническом этаже.

Там была масса каких-то коробок, какие-то вентиляторы и другие машины. На огромном пространстве горела единственная лампочка. Подчиняясь скорее любопытству, чем осознанному интересу, я подошел к ней. Неподалеку в стене было еще несколько окошек, но они были такими маленькими, на них наросло столько грязи, что света они практически не пропускали. Я внимательно посмотрел на лампочку, словно она собиралась мне что-то сказать.

И вдруг волосы зашевелились у меня на затылке, я понял, что лампочка мне сказала. Вернее, это было написано большими черными буквами из аэрозольного баллончика на стене:

«Сатана – бог нашего времени!»

Именно так, бог – с маленькой буквы. Мне стало противно до тошноты. Я повернулся и пошел назад. Выход я нашел, конечно, быстро, а когда рабочие попытались что-то мне посоветовать с обходом, я прошел сквозь них, чуть не запутавшись в их кабелях, но оказался на нормальной лестнице, ведущей вверх.

Она была так же глупо изрисована, как и все подобные лестницы в Москве. Она была невыносимо грязной, но это была привычная грязь, от нее не тошнило, или только самую малость.

Жалымник встретил меня, широко распахнув дверь, хотя позвонить я еще не успел. Он был в кроссовках на босу ногу, в темном трико и в черной куртке, изукрашенной заклепками, накинутой поверх узких плечиков. В руке он держал мусорное ведро.

– А вот я ничего не хочу, но ведро должно быть пустым!.. – крикнул он кому-то в глубь квартиры и только после этого уставился на меня маленькими, какими-то заплывшими от лени и скуки глазками. – Ты кто?

– Мне нужно с тобой поговорить. – Я решил не представляться, вдруг это будет потом ненужно. – Вынеси ведро и возвращайся, я подожду.

– Я тебя не знаю, – он определенно сомневался, как поступить.

– Ничего, познакомимся.

Я оттолкнул его несильно плечом и безошибочно прошел на кухню. Квартирка была двухкомнатной, слева располагалась кухня, сделанная чуть с большим размахом, чем в хрущобах. Справа располагалась комната, в которой почти не было света из-за задернутых штор. В средней, между ними, кто-то слушал радио и тоненько подпевал. Голосок был вроде девчоночий.

В квартире были очень темные обои. Двери, часть мебели и даже потолок были темными, если не совершенно черными. На стенах висели какие-то картинки, блюда и топорной работы маски – все это было красным. Красно-черный интерьер сам по себе наводил на размышление.

Жалымник появился не очень скоро, наверное, раздумывал с мусорным ведром, кто я такой. Поставил ведро под мойку. Не моя рук, сел за стол и спросил, хмуро изучая меня:

– Ну, ты чего?

Я решил поиграть в конспирацию, вдруг подействует.

– Там кто?

Он оглянулся.

– А, так, одна корова. Понять не могу, из наших или просто прибилась. Она ничего не услышит.

Я скептически посмотрел на бывшего слесаря, а ныне безработного с «Ауди», и промычал:

– Твое дело. – Я не подстраивался, я действительно стал жевать слова, едва размыкая губы, как говорят некоторые уголовники, полагая это необыкновенным шиком. Где это хранилось, в каких закоулках памяти – немыслимо, но я включился и решил, пусть так и будет. – Мне нужно найти Ветку. Как с ней?

– Какую? – он растерялся. Это было неплохо. Разговаривать, когда собеседник сбит с толку, намного проще.

– Ну, говорят, ее года два назад замочили на Борисовских прудах. Ты с ней трахался.

Он провел рукой по лбу. Соображал. А я тем временем смотрел во все глаза, хотя по моему виду этого, я надеялся, заметно не было. Я оценивал. И чем больше приглядывался, тем больше убеждался, Жалымник мог быть тем легковесом, который стрелял в меня на даче Ветлинской, а потом пытался пробиться по крышам в ее дом с «пушкой» наготове.

– Она была не очень сладкой шлюшкой, тебе бы не понравилась, – произнес он.

– За это ты и спустил ее в прорубь?

Он хохотнул.

– Не я, тот, с кем она гуляла на стороне. Я к тому времени практически от нее отделался. Мне не нужно было ее мочить.

Так, теперь его руки. Руки оказались интересными. Вокруг пальцев были видны красные обводы. Это могло означать, что он очень часто упражнялся с кастетом или носил чрезмерно узкие кольца вокруг каждого пальца. Скорее всего кольца, решил я, красные вмятинки не очень ровно располагались вдоль линии костяшек. Правда, есть такие кольца, которые могут быть эффективны не хуже кастета, и с такими я познакомился однажды в отделении милиции, их тогда на мне отлично один мент опробовал.

Странно, у того, кто в меня стрелял, никаких колец не было. Но ведь и теперь у Жалымника их нет. Вот по комплекции он вполне подходил. Хорошо бы его пощупать, проверить, какой у него костяк, какая мускулатура, свободный тренировочный костюм слишком много скрывает.

– А ты сам кто? – он осматривал меня не менее внимательно, чем я его. – На нашего вроде не похож?

Я невольно покосился на его черные стены и потолки. Может, он член какой-нибудь фашистской тусовки, и мне полагается иметь татуированную свастику на лбу? Или ходить во всем черном…

– Ты где был сегодня ночью?

Он насторожился, но не так, как мне бы хотелось. Если бы он и в самом деле стрелял в меня ночью, он бы дрогнул, увидев меня перед своей дверью, когда выносил мусор или теперь, когда я проверял его и пытался зацепить на этом деле. Но он насторожился просто потому, что, кажется, понял, кто перед ним. И это ему не понравилось.

– Ты – мент? – он приподнялся, потому что был по-настоящему возмущен. – Мент!

Хотя он ошибся, он, к сожалению, оказался так недалек от истины, что отрицать я не стал. Но и подтверждать не было смысла.

Я наклонился к нему, положил руку на плечо.

– Оказался бы ты в моем бараке, я бы тебе объяснил, почему никогда не нужно так говорить.

– Нет, ты – все равно мент!

Я схватил его за майку и притянул к себе, а сам поддался вперед, теперь наши носы отделяло сантиметров пять, не больше. Он него пахло застарелым потом, каким-то сложным перегаром, табаком и чем-то еще, что очень трудно было передать, но, кажется, все-таки не пороховой гарью и не оружейным маслом.

Вдруг его глаза распахнулись. Теперь он был зол, очень зол.

– Голубой, что ли? Так вали, голубь, пока…

Я уже отпрянул. Но мне интересно было, что он скажет. Он не договорил, а мне как раз это было очень интересно.

– Ну, ну?

– Нет, ладно. Только вали, а?

– Что с Веточкой?

– Да не знаю я о ней ничего. Когда ее утопили, я уже почти месяц, как с ней не виделся.

– Откуда знаешь, что ее утопили?

– Ко мне приходил один такой, сказал, что частный сыч.

Так, это Стерх его вычислил, и он же к нему приходил.

– Приходил сюда?

– Нет, на работу. Я тогда еще не был…

Он умолк.

– Ну, ну?

– Нет, кто ты все-таки такой? – Вдруг он взъярился: – Ты кто такой? Ордер у тебя есть меня допрашивать?

Я положил кулак ему на плечо, как бы случайно коснувшись его скулы.

– Вот мой ордер, понял. И с такими, как ты, я его часто пускаю в дело. Хорошо действует, знаешь. Особенно когда пара зубов выскочит на пол.

– Что тут происходит?

Мы подняли головы. В дверях стояла толстенькая невысокая девушка. Она была босиком, в коротеньком халатике, который кончался за две ладони до круглых розовых коленок. Она пришла кокетничать, а тут такое. И все-таки ей было любопытно.

– Уйди, корова, – буркнул Жалымник.

Ему, крутому из крутых, не понравилось, что подружка застала его в таком неприглядном виде.

– Ты сегодня очень часто произносишь это слово – уйди. Смотри, как бы тебе не пришлось кого-нибудь звать, и очень скоро.

– Я уж знаю, кого позову.

– Что?

Кажется, он собирался пугать меня своими дружками. Вот это было дело – оскорбить его посильнее, чтобы он не сорвался. Но он не дрогнул, когда увидел меня перед своей дверью, и я сдержался.

– Ладно, и все-таки мой тебе совет, подумай, что ты можешь сказать мне о Веточке.

– Кто такая? – поинтересовалась девица.

– Нечего мне думать, два года прошло.

– Я сказал подумай, – терпеливо произнес я. – Я еще вернусь. И если наш разговор будет таким же непродуктивным, как сегодня, запасай дантистов.

Когда дверь за мной захлопнулась, мне показалось, в квартире кто-то истошным голосом стал орать, но слов я не разобрал. Да и противно было. Даже эта грязная, заплеванная лестничная клетка с изрисованными стенами была мне милее, чем та красно-черная берлога, из которой я вышел.

К тому же я был очень недоволен тем, как провел эту встречу. Нужно было или сильнее давить, или не давить вовсе, а просить о сотрудничестве.

Но он не растерялся, когда увидел меня. Это было в его пользу. Против него было лишь то, что он назвал Веточку шлюшкой. А она не спала с ним, в этом я был уверен. Как бы он ни добивался этого, она, вероятнее всего, отшила его.

А как любил повторять чужую мысль товарищ Сталин, маленькая ложь рождает большое недоверие. Даром что товарищ был с Кавказа. Там живет мудрый народ. На этом этапе следствия я решил следовать народной мудрости.

Глава 19

Выйдя на улицу, я решил посидеть, посмотреть, что из моего визита к Жалымнику выйдет, возможно, дело могло обернуться не так безнадежно, как мне казалось. Но сидеть нужно было как следует. Вот я и позвонил из своей машины Шефу. Он уже прибыл на службу и, кажется, был рад меня услышать.

– Ты по поводу твоих тарзаньих подвигов сегодня ночью? – спросил он.

– Ну, подвигов как раз было немного. Если бы я был Тарзаном, фиг бы они от меня ушли. Качок вообще бегать не умеет, а легковеса можно перешибить, если на него посмотришь нахмурившись.

– Ну, не думаю, что они такие халтурщики. Кажется, это специалисты. Зачем только они приходили?

– Наверное, расстрелять нас, зачем же еще?

– Может быть, может, – он отхлебнул из кружки, она-то уж точно была на столе, как всегда. – Кстати, стреляли в тебя из мелкашечной магазинной винтовки. С глушителем. Похоже, они действительно шли на мокруху.

Я видел такую штуку, палит она очень тихо и очень точно. Патронов в нее с нестандартным магазином можно запихнуть целую коробку, и стоит она не очень дорого, продается же в Туле, и купить ее очень просто. Так что в последнее время киллеры из тех, что победнее, которые получают за стрельбу не больше пяти-семи тысяч, очень к ней пристрастились. К тому же если даже бросить ее на месте, то не жалко.

Только стрелять нужно очень близко и преимущественно в голову. Ну да они надеялись в дом попасть, так что там, конечно, стрельба велась бы не на большом расстоянии. Вроде все сходилось.

– А что с оружием того снайпера, который меня с крыши притормозил?

– Снайпера? Ты на этот дом поднимался?

Вообще-то, я должен был подняться, должен был посмотреть, как велась стрельба, с какой точки, насколько вообще эту точку грамотно выбрали… Но не поднялся. Сначала побоялся наследить как-нибудь, а поутру просто забыл.

– А следовало бы, между прочим. Оттуда, если я все правильно понимаю, тебя обычный мальчишка, что в Чечне сейчас воюет и автомат всего неделю как в руках держит, положил бы с первого раза. Снайпер там был из тех стрелков, которому нужно ствол вплотную приставить, и то можно сыграть в орлянку, не промажет ли. – Кажется, ты собираешься меня похоронить в ближайшем будущем. Или мне показалось?

– Я рассказываю дело.

– Там все-таки темно было.

Нравы у нас в отделе, как сказывали, были довольно благородные, но вообще наша Контора – такое заведение, где своих стреляли довольно легко. Хотя для этого, конечно, следовало существенно провиниться. Или, как я тут же подумал, гораздо меньше, чем я провинился, когда как-то раз попробовал кое-кого шантажнуть.

– Нет, просто он мандражировал хуже девицы в первую ночь.

Я сделал эту сноску в своем головном компьютере, потому что это очень важно – как ведет себя человек во время стрельбы на убой.

– А из чего он в меня?

– Из того же, из чего стрелял качок. Только, как мне показалось, с инфракрасной оптикой, которую, прошу заметить, он не сумел нормально отрегулировать.

– То есть у него на винтовке была труба?

– Ну да. Хотя он и не пристрелял ее.

Это было невероятно. Кто-то покупает аппарат для ночной стрельбы, а ночные прицелы – не самый дешевый элемент оружия, как и любой хороший прицел, а потом не может с ним даже управиться.

– Что же у него в банде за работа? За что его там держат?

Шеф на том конце снова отпил чаю. В моей «Нокиа» это прозвучало так явственно, что самому захотелось горячего чаю. Вот будет момент, решил я, сбегаю к какому-нибудь киоску, хоть колы куплю.

– Вообще-то, так стреляют боссы. Они нетренированны, больше привыкли к рюмке и толстым пачкам денег, чем к оружию. Они сейчас пошли интеллектуальные – наши паханы, все думают, на дело ходят редко… Может, тебе повезло потому, что тебя держал на мушке обычный босс, а не стрелок?

Из дома, за которым я следил, вдруг вышел Жалымник. Он был в черной куртке с заклепками, в высоких, до половины икр, черных сапогах с медными мысами и черной меховой шапке с нелепой косой, за которую эту шапку даже мне захотелось тут же дернуть. Он не оглядывался по сторонам, жизнь в благополучной банде отучила его от конспирации.

Я передал Шефу, где нахожусь и что делаю, рассказал, что подозреваю Жалымника как легковеса на даче и ночным скачкам по крышам, хотя, ради справедливости, заметил, что он не дрогнул, когда открыл мне дверь. Движок своей действительно очень сильной и совершенно черной машины мой объект прогревал не менее четверти часа, так что мы говорили не торопясь. Закончил я разговор так:

– Кстати, Шеф, нужно поставить его телефон на подслушку.

Шеф думал так долго, что я даже засомневался, что мой аппарат еще работает. Наконец он ответил:

– Ну ладно, но раньше вечера ничего не обещаю. Кстати, даже подслушку я тебе пока не обещаю, хотя понимаю, что нужно. Ну, все, работай.

Это было плохим признаком. Значит, они не хотели особенно распространяться об этом деле или у них плоховато было с документальным подтверждением наших подозрений. Или было что-то еще, но в любом случае плохое. Ну и пусть, решил я, не получится, обойдемся без подслушки.

Потом мы поехали. Следить за ним было просто. Он ехал не очень умело и на всякий случай показывал, что собирается делать, задолго до маневра. Но вообще в его повадках чувствовалось некое нахальство. Можно даже сказать, наглость. Обычно так ездят ребята, которые не боятся столкнуться с какими-нибудь подставками. А таких дел по нашим сводкам проходило все больше.

Смысл был в том, чтобы открыть контору по ремонту тачек, а потом подставляться под нос какого-нибудь чайника лучше всего на иномарке, конечно, битой-перебитой, не имеющей практически никакой цены, которую и держат только для этих целей, но все-таки иномарке, и за требуемый ремонт этой вот «прелести» потребовать как с новой машины. Конечно, этот вид «бизнеса» был бы невозможен без дележки с гаишниками.

Групп, которые занимались этим промыслом, становилось немало, и я надеялся, что мне повезет и как-нибудь хоть один такой шакал выберет в жертвы меня. Но не выбирали пока. Все-таки практика скоростного вождения практически на всех видах транспорта, за которую Основной чуть семь шкур с нас не спускал, давала себя знать, а эти подонки почти всегда выбирали именно чайника.

Так вот, этот тип таких групп не боялся. Хотя почти наверняка знал об их существовании. Значит, он знал, что все будет улажено, если дойдет до жареного. Он боялся только тех, кого не сразу мог определить, вот как меня утром. Зато боялся их по-настоящему, как уголовник.

Мы покружили по городу, потом вдруг он подъехал к ипподрому. В здании на Беговой находился очень недурной спортивный комплекс, давно перешедший под крыло очень нехорошей группировки. Вот в дверь этого спорткомплекса Жалымник и ушел, оставив свою тачку на ближайшей платной стоянке.

Стоять тут не хотелось. Почти наверняка меня тут довольно скоро кто-нибудь срисовал бы, к тому же было еще полно дел. Поэтому я развернулся и покатил по Ленинградскому проспекту в сторону от центра, туда, где жил Никита Стерх, мой вчерашний частный сыч.

По дороге я вздумал позвонить ему, потому что время было уже позднее и он мог куда-нибудь по своим дела исчезнуть, но мой сотовик на этот раз совершенно не желал работать.

Глава 20

Никита открыл мне дверь сам, я на мгновение пожалел, что не увидел изумрудноволосую фурию. Пока раздевался, спросил про нее.

Никита уже устроился за своим столом. Он был мрачен, зол и чем-то так озабочен, что не услышал меня с первого раза. Пришлось переспросить:

– Я спрашивал, где Вика? – Я подошел к клиентскому креслу, подумал, стоит ли садиться, но все-таки решился и сел.

– Ты из-за нее сюда явился? Так у меня не дом свиданий, у меня солидное сыскное заведение. – Он достал трубку и покрутил в ней чем-то похожим на маленькую кочергу. – Она гриппует, а все ее дела достались мне. Как будто у меня своих нет!

Я присмотрелся к Стерху. В холодном, прозрачном свете зимнего дня у него был очень нездоровый вид. Кожа землистая, под глазами темные круги, взгляд растерянный, а глаза какие-то бесцветные и слишком желтые одновременно. Пальцы его очень красивых по форме рук сегодня казались распухшими, артритными, старческими. В движениях была заметна неуверенность, словно ему ничто на свете не нравилось, а больше всего не нравился он сам.

Внезапно я почувствовал нечто вроде восхищения этим человеком. Тащить тот воз, какой он на себя взвалил, требовало не просто недюжинного ума, но и немалой личной смелости. Я оглянулся на дверь и представил, сколько вот в этот проем вваливалось ребят с «пушками» под мышкой и сколько уголовных боссов – наглых, самоуверенных, тупых и жестоких до чертиков – предлагало ему «крышу», чтобы он поработал на них. Потому что, как я вчера очень точно усвоил, информация – это товар. А он был кладезем информации, причем именно того вида, который позволил бы куче проходимцев сделать немалый гешефт.

А вот он за это получает гроши, по уголовным меркам, рискует просто ради риска и исправно платит налоги. И главное, скольким людям он помог? Людям, которые вообще ничего не понимали в уголовном мире, которые случайно оказались в трудной ситуации и которым, как в хирургии, мог помочь только спец – такой вот Стерх. Потому что на ментов осталось мало надежды, да и не слушали они никого, а если и слушали, то только начальников. Но те и так были прикрыты лучше всех, лучше даже, чем номенклатурщики в прежние годы.

– Ну, так и будем молчать? – он закурил и повернулся ко мне.

– Ты знаешь что-нибудь очень криминальное о Прилипале?

– Об этой самой «Интернэшнл Бизнес Рисерч» и так далее?

– О ней.

Он вздохнул и посмотрел в окошко. Я тоже посмотрел туда. Как и вчера, там начиналась метель. Снег падал довольно густо из низкой, черной, как лицо Стерха, тучи и засыпал Тимирязевский лес, раскинувшийся до горизонта. Только на самом дальнем конце этого леса прямо из купы деревьев возвышалось очень заметное синее здание гостиницы «Молодежная» на Дмитровском шоссе, а с другой стороны кружила еще более жуткая, чем наша, зимняя туча.

– Вообще-то этой конторой я вплотную не занимался. Там не очень приятно собирать информацию, можно нарваться на ответные меры.

– Например?

– Ответные меры бывают разными, в том числе и такими, о которых мы тут с тобой даже ничего и знать не можем.

Да, он определенно был в подавленном состоянии.

– Слушай, возьми какую-нибудь свою папочку, пошелести и выдай мне что-нибудь такое, чтобы я понял, частный сыск не зря ест свой хлеб, а?

Он, даже не улыбнувшись, так и сделал. Поднялся, вышел в соседнюю комнату, подвигал там какими-то ящиками и появился в комнате со скоросшивателем в руках. Этот скоросшиватель был старый, черканный на первой сторонке, перечерканный. Совершенно явно, он не предназначался для того, чтобы его демонстрировали клиентам.

Потом он углубился в чтение собственных бумаг. Их было немного. Собственно, я вдруг подумал, что вообще не получу тут никакой информации – столько их было. Но они послужили не столько источником информации для Стерха, сколько помогли ему кое-что вспомнить.

– Так, три года назад, когда Прилипала только-только создавалась и, может быть, в нее следовало по-настоящему вложиться, чтобы она не утонула, как утюг, должность главного специалиста и заодно директора была предложена некоему Запамолову. Ты, наверное, его не помнишь. Был такой довольно острый паренек у нас на московском телеканале, его кто-то из боссов выписал из какой-то Тмутаракани, оторвал от какого-то провинциального телевидения. И он в самом деле сначала заблистал. Но потом его репортажи сделались однообразными, и ему ничего не осталось, как подыскать себе нечто вроде этой Прилипалы. А позже он и оттуда ушел, причем, – он ткнул в свою папку, – тут у меня написано, что ушел подозрительно, с треском. Хотя и непонятно, где он раздался.

– Как это?

– Ну, не понятно, кто его ушел. По моей тогдашней гипотезе, он, кажется, не очень поладил с тем, кто дал на Прилипалу контрольную сумму денег, кто, по сути, купил ее.

– Так, и кто ее купил?

Стерх положил папочку на свой стол.

– Тут не написано. В данных только фигурирует шутка, что это, мол, золото партии. Но вспомни, это были такие деньки, что так говорили обо всем. Всюду, где пробивался хотя бы тощенький ручеек каких-нибудь субсидий, говорили, что это – деньги партии.

– Может быть, в самом деле, партия билась и за такие вот небольшие предприятия?

– Не думаю. Они обживали три основные промышленные сферы – нефтегаз, экспорт вооружений и коридоры власти, что в России доходнее всего. Как известно, они всюду победили.

– Но что-то и упустили?

– Банки, строительство, авиаперевозки, медицину и армию. Это у них в прогаре. Но все это подобрали крепкие мафиозные группировки, так что бесхозным ничто не осталось.

– А этот Запамолов, где он живет?

– Он купил себе небольшой дом в Пушкине.

– Адрес есть?

Он написал мне печатными буквами адрес. Кажется, это было все, что я мог у него сегодня почерпнуть. Я поднялся. Но в дверях остановился, обернулся и посмотрел на него, на его потухший взгляд, потухшую трубку.

– Послушай, Стерх, ты чего-нибудь о Москве не знаешь?

Он не ответил, только удивленно поднял брови и попытался сфокусировать на мне взгляд. Может быть, он зверски пил и был попросту с похмела. Но когда такие люди пьют, это тоже не бывает просто так.

– Я хочу спросить, есть что-то, что тебе неведомо? Посмотри вокруг, может, что-то придет на ум?

Тогда он понял, что я хочу его поддержать. Как умею, но от чистого сердца. Он улыбнулся.

– Я не знаю, на кого ты в действительности работаешь. А это сейчас – довольно важно.

Я кивнул, оделся, вышел, попрощавшись неуверенным жестом, а когда дошел до своей машины, понял – я и сам не очень знал, на кого работаю. Стерх, стервец, и в этом был прав до изумления.

Глава 21

Дом Запамолова мне указала старушка, которая продавала у станции сушеные грибы в связках. Но приезжих, желающих рискнуть здоровьем, было немного, кроме того, вообще после Чернобыля грибы стали выходить из употребления граждан средней полосы. Поэтому старушка была счастлива потолковать хотя бы и со мной.

Собаки не было, других знаков, что тут живет именно тот человек, который мне нужен, – тоже. Я просто отворил калиточку и вошел. Осмотрелся. Дом был явно вывезен из какой-нибудь деревни, скорее всего более северной, чем наше относительно теплое Пушкино, потому что у дерева появился жемчужно-серый налет на срезе. У нас он темнее и содержит больше копоти.

Стоял дом довольно сиротливо, к нему вела тропинка. Я оглянулся, большая часть домов поблизости даже на мой не очень опытный глаз смотрела на эту улочку темными окошками, должно быть, тут месяцами никто не жил. Место было довольно безлюдное и холодное. Безжизненное.

Дверь оказалась не запертой. Едва я ее отворил, на меня дохнуло отвратительным запахом застоявшегося сигаретного дыма и шумом работающего телевизора. Я прокричал, что ищу одного человека, кто-то ответил, я вошел.

И оказался именно перед ним, в этом я не сомневался. Он сидел в очень глубоком и низком кресле, поэтому я его не сразу заметил. Он лениво вытянул ноги и спустил руки с широких подлокотников, причем тяжелые кисти почти касались плохо обструганных досок пола. Он был или пьян, или пребывал в состоянии похмелья.

На правой руке была видна большая цветная татуировка – что-то вроде коммунистической звезды с лучами. Но она была обвита то ли змеями, то ли узкими вымпелами с раздвоенными хвостиками. Надписей на вымпелах я, конечно, разобрать уже не мог, но мне показалось, что они сделаны на иностранном языке – привидится же такая чушь.

Но вообще, это было странно. Наша интеллигенция, а Запамолов определенно принадлежал к этому кругу, не часто прибегала к такому способу идентификации, а он сделал татуировку, кажется, даже со вкусом, который в большой цене где-нибудь в лагерных бараках.

В свое время и я понял, что мне, если хочу, чтобы моя жизнь стала хоть немного легче, нужно сделать какую-нибудь из уголовных этикеток, хотя бы простенькую, на тыльной стороне запястья. Но я отказался, и это потом не раз спасало мне жизнь, когда я уже вышел из лагеря. Но чтобы так вот презирать условности… Нет, даже больше, быть настолько убежденным в том, что он может сделать все, что угодно, и не вывалится из своего социального круга, нужна была сила, и немалая. А может быть, он считал, что уже вывалился из своего круга, и не собирался обратно.

Он очень плохо сидел. Так сидят наркоманы, причем из конченых, которым уже ничто не поможет, только новая порция «дурева», когда последняя приемка еще гудит в венах, но она подходит к концу, а взять новую неоткуда. Жаль, он был в плотной куртке с вязаными рукавами, а мне хотелось взглянуть на его локти и оборотную сторону предплечий.

Телевизор разрывался, это тоже плохой признак, он указывал, что у парня не в порядке слух. Впрочем, когда он догадался и сделал чуть потише, я тут же расслышал из задних комнат женские причитания или ругань. Он слабо усмехнулся.

– Мамаша разоряется.

Я ухмыльнулся.

– Может, у нее есть причина?

Он чуть раздраженно повел плечами.

– Какие у них причины, у всех – одно и то же. Деньги кончились, а до следующей получки – три недели.

– Немало, – деланно вздохнул я. – А где вы сейчас?

Он поднял на меня заплывшие глаза, в которых читалось столько же интереса к жизни, сколько бывает в двух раскрошенных следах от мелкашечных выстрелов в неровно оштукатуренную стену.

Но вообще его лицо когда-то было красивым. Высокий, чуть нависающий вперед лоб мыслителя, высокие скулы, массивный подбородок – общее впечатление силы и ума.

– Это допрос?

– Помилуйте, я здесь частным порядком. Просто вежливость, дань уважения бывшему журналисту.

– Да, бывшему. – Он кивнул, провел рукой по очень коротким волосам, в которых мелькнула седина. – Я сейчас на радио, делаю кое-какие вставки. Но редко приглашают, потому что занят, не всегда могу к ним дотащиться. Да и на бензин денег нет.

Толстый господин в телевизоре стал объяснять, что деньги имеют способность уплывать из рук, если их не сунуть куда-то… Он не выдержал и выключил звук, но изображение оставил. Телевизор у него был очень хороший, с огромным экраном. Определенно, он остался от тех времен, когда деньги притекали сюда с телевидения или из Прилипалы.

Тут же причитания мамаши стали гораздо громче:

– Вот накажет тебя бог. Он-то все видит, все знает, ему не о чем докладывать, его не обманешь. Он тебя, сатана, насквозь зрит…

Он поднялся, закрыл дверь. Уже медленнее и спокойнее вернулся в кресло. Он был высок, выше меня, тяжеловат, но не от мускулов, а скорее от того, что запустил их, не давал им как следует поработать. В общем, если он и был когда-то опасным противником, то эти времена прошли. И все-таки в нем осталась некая естественная грация, привычка к уверенности в себе.

Он сел, кресло под ним скрипнуло.

– Ну, так с кем я говорю?

– Я – Терминатор, это уголовная кличка. Я получил ее в лагере, сейчас у меня к тебе дело. – Я решил, что можно сократить дистанцию. – Я здесь для того, чтобы узнать, ты работал в Прилипале?

Он слабо усмехнулся.

– Эта кличка сохранилась? А ведь ее придумал я, когда мы только еще писали ее бизнес-обоснование для каких-то там инвесторов.

– Ты там директорствовал? – Кого это сейчас интересует?

– Пока только меня.

Он покивал, потом медленно, как больной старик, потянулся за сигаретной пачкой на полуразвалившейся тумбочке. Но достал оттуда не сигарету, а «косяк». Я представил, что он будет сейчас дымить этой гадостью мне в лицо, и мягко попросил:

– Не нужно курить при мне травку. От нее у меня болит голова.

– А мне-то что?

Я вытащил у него из пальцев «косяк» и небрежно сунул снова в пачку. Он был так скверно свернут, что развалился. Пачку от «Герцеговины Флор», между прочим, я положил на телевизор, чтобы он ее видел, но не мог дотянуться.

– Я сказал – не надо. Вот кончим, я уйду, и хоть обкурись.

Из-за закрытой двери послышалась возня, она приоткрылась, старушечья голова появилась в щели, но тут же, с еще более отчаянными причитаниями, исчезла. Дверь закрылась плотнее, чем раньше.

Запамолов усмехнулся.

– Мамаша примкнула к каким-то тутошним адвентистам или баптистам, я в них не разбираюсь. У нее бывают тяжелые дни.

– Почему тебя выгнали из Прилипалы?

– Меня не выгнали, я ушел, потому что они…

Он замолчал. Потом все-таки дотянулся до пачки сигарет, на этот раз обычных «Кэмел». Денег у него не было, но курево было первоклассным, хотя я никогда не понимал этих курильщиков.

– Они хотели заниматься только бизнес-информацией. А меня интересовала и политическая, и духовная, и религиозная… Мы не сошлись с теми, кто собирался вложить в агентство деньги.

– С кем конкретно? Как его зовут? Где он базируется или базировался?

Он поморщился. И тут лишь я понял, как у него болела голова. «Тоже мне – сыщик», – раздраженно подумал я. Он закурил.

– Да зачем это тебе нужно?

– Кто он был?

Он подумал.

– Ну, не знаю, много времени прошло. Если они еще существуют…

– Они существуют.

– Тогда тебе нужно спросить у Барчука. Когда-то он это все и заварил, и по его милости мне пришлось уйти. Ему и отвечать.

– Он точно знает?

– Не может не знать.

Если бы он сказал, что не знает, я бы засомневался. Но он так все повернул, что получалось, он был бы не прочь рассказать, но не рассказывал, потому что это было как бы уже без него. Все, кажется, тут я больше ничего выяснить не мог, хотя ничего толком и не выяснил.

Я встал и направился к двери. Запамолов, чуть собравшись, крикнул мне в спину:

– Эй, как ты сказал, тебя зовут?

– Терминатор, – не оборачиваясь, ответил я.

– А что это такое? Вернее, кто это такой?

– Ну, значит, ты не очень сведущ в уголовной хронике.

Когда дверь закрылась за мной, я уже знал, что провернул что-то неправильно, но возвращаться было трудно. Наладить новый разговор не удалось бы, даже если бы я самолично разжигал для него «косяки». За дверью послышались резкие, мощные звуки телевизора.

Глава 22

В Прилипале за столом секретаря сидела не Клава, я не сумел скрыть своего разочарования. Девица, которая ее замещала, тоже заметила мое выражение. Но пыталась улыбаться. Только мне эта улыбка почему-то показалась ненужной и совершенно фальшивой.

– А где девушка, которая работала тут вчера?

– Сегодня ее на работе не будет, она взяла внезапный отпуск.

Вот так, внезапный, неожиданный, обвальный, авральный, скоропалительный… Кажется, это вызвало у меня приступ раздражения.

– Я могу чем-нибудь вам помочь?

Она еще спрашивает.

– Вряд ли. – И, не реагируя на ее крики, я прошел в кабинет Бокарчука.

Но и тут меня ждал сюрприз. Вместо Феди, который должен был, по моему предположению, все это объяснить, сидел Боженогин. Он был тих, светел, в новом галстуке и очень аккуратно причесан, прямо прилизан до основания каждого волоска. Я сел перед его столом, не здороваясь.

– Начальство замещаешь?

– Д-да, пожалуй. – Он нервничал, но пока не очень сильно. Ничего, мы поможем.

– Замещаешь, значит, начальство, хотя узнал об этом только сегодня вечером, по телефону, вероятно?

– Да, – теперь он вел себя потверже. Ничего, это тоже поправимо. – А какое вам, собственно, дело до того, кто у нас в агентстве кого замещает?

– Да, ты прав, абсолютно никакого.

Он удовлетворенно кивнул и уже открыл было рот, чтобы сказать что-то, но я, неожиданно даже для себя, прыгнул через стол и схватил его за шиворот левой. Правой я заблокировал его руку, уже потянувшуюся к заветной кнопке. Нажать ее ногой он тоже не мог, ноги оказались в стороне.

– Только это все неспроста, верно? И мне нужно знать, что вы тут скрываете, понял? Почему вы играете в такие игры с подстановками и перестановками, зачем вам понадобилось прятать Клавдию, кто стоит за моим сладким другом Федей?..

Он откинулся назад, протащив меня по своим бумагам, вероятно, они смялись. Он побледнел.

– Я не знаю, какие у тебя с ним отношения, но это все не так, как ты думаешь.

– А как я думаю?

Мне полагалось быть тупым и ломовым. Они не должны были знать о моем восхищении более тонкими методами работы, о моей психологической подготовке и вообще о том, что я не люблю ругаться. Они решили упереться, это было понятно, и я за это на них не очень даже сердился. Но мне нужно было делать свое дело, а проникнуть в их тайны я мог только одним способом – заставив их что-то делать, а так как они будут делать это мягко, деликатно, нежно, нужно было следить именно за всеми их мягкими движениями.

И тогда они подумают, что я чего-то не пойму – ведь я же ломовик, – и сделают ошибку, должны сделать. Такой путь расследования я избрал сначала экспромтом, а теперь осознанно и методично.

Он не отвечал, в его глазах была паника, но пока еще контролируемая, зато ненависть – совершенно неконтролируемая.

– Куда подевался Барчук?

– Уехал покататься на горных лыжах. Он давно планировал эту поездку.

Я потянулся своей лапищей к его календарю, повернул к себе, посмотрел, на нем было полно записей.

– Врешь ты все, Костя, – сказал я.

Он проглотил слюну.

– Он не знал, получится ли, вот и делал эти замечания. Но получилось, он уехал, говорю вам. А заметки оставил мне, как заму.

– Ты стал замом?

Он попытался вырвать ворот своего пиджака из моих рук, не вышло.

– Я тут, этого для вас достаточно.

– Нет, мальчик. – Я захватил новые складки ткани и попробовал сделать так, чтобы они впились ему в нежную кожу на шее. – А Клавдия, где моя подружка?

– Она… – он уже не дергался, только сучил ногой, потому что ему было все-таки больно, хотя и не очень, – они давно то сходятся, то расходятся… На этот раз решили поехать вместе.

– Мне не придется звонить ее матери?

– Вы не посмеете!

Его гнев был бы забавен, если бы это было настоящее чувство, настоящее негодование. Но в этом я сомневался.

– А почему, собственно? Мама должна знать, что происходит с ее дочерью, ведь внуков нянчить ей, или?..

Он все-таки вырвался. Вскочил, забился в угол и посмотрел на меня оттуда грозно и злобно, как крысенок.

– Вы… невыносимы. – Он оправил пиджак.

Как раз в этот момент новая секретарша и просунулась через стукнувшие так знакомо бамбуковые висюльки. И как прежде, я даже не обернулся. Потому что внешне ничего страшного в кабинете не происходило, если не считать того, что я возлежал на главном столе этой конторы, как на не очень удобном пляжном лежаке.

Потом секретарша исчезла, Боженогин не подал ей никакого сигнала об опасности, не попросил помощи – в этом я был уверен.

– Какое вам до всего этого дело?

– Здесь убили сестру моей клиентки. А от меня прячут все, что представляет хоть какой-то интерес.

– Но мы не обязаны давать вам показания! Будь у вас официальный статус, я уверен, разговор был бы другой.

Я кивнул, слез со стола, подошел к нему, он сжался, ожидая чего-то нехорошего.

– Сомневаюсь. У вас тут сгнило все, что не для клиентов. И скопилось слишком много дряни.

– Не тебе судить! – он даже пальчиком в воздухе взмахнул.

– Мне. Вот, например, мне нужно знать, кто тут всем заправляет. Но никто не хочет устроить мне с ним встречу. Это плохо, это вызывает подозрение, что дело еще хуже, чем может быть на самом деле, понимаешь?

Он обошел меня и направился к столу. Я поймал его за локоть и повернул к себе.

– Я не кончил. Я еще раз прошу мне устроить встречу с вашим основным, или как тут его кличут, директором. И не подсовывай мне туфту, лапочка, можно нажить действительно серьезные неприятности. Понимаешь?

– Нет, это выше моих полномочий.

– Мне нужно с ним только поговорить. Если он будет прятаться…

– Нет, – он решил насмешничать, – от таких, как ты, тем боссам и прятаться не нужно. Такими, как ты, они закусывают за завтраком…

Это было настолько киношно, настолько глупо, что я не верил ни единому его слову. И он разозлил меня, хотя и раньше я едва сдерживался. Но ведь сдерживался, а сейчас не мог.

Я взял полу его рубашки и резко дернул вверх, она вылетела из брюк. Потом взял ее сверху и дернул вниз, она порвалась до живота. На свет явилась майка ослепительной белизны. Я приготовился было порвать и ее, но он отскочил. Он полыхал, он был зол, он был шокирован. Я решил, что на сегодня достаточно.

– Передай, не знаю даже кому, но передай обязательно, что таких, как я, – мало. А таких, как твои боссы, – бьют, и чем они больше этого не любят, тем больше их бьют. А если они против, я зову своего друга.

– Кого? – он дрожал, но не верил своим ушам.

Я достал свою «пушку». И дал ему заглянуть в ее зрачок и даже почувствовать запах свежей смазки.

Глава 23

Я гнал по Окружной, которая, к счастью, была не очень нагружена. Адреналин кипел у меня в венах, как после хорошей драки. Нет, честно, я сам себя не узнавал – после иной перестрелки мне случалось оставаться более спокойным, чем после разговора с Костей Боженогиным. Или все дело было в том, что разговор шел о Бокарчуке? Сам-то Боженогин был слишком бесцветным, безвольным, каким-то моллюском, а не человеком…

Впрочем, нет, у него хватило страсти сопротивляться мне. Пусть неумело, пусть глупо и неубедительно, но он все-таки корчился под моими руками. Я даже стал сомневаться – достало бы мужества так же корчиться Бокарчуку?

Я стал притормаживать, еще не хватало влететь в аварию из-за этих гадов. И все-таки странно, я не мог объяснить, в чем тут дело, чего я так ярюсь?

Но было в этих двух гусаках что-то, что заставляло меня протестовать, нервничать, бояться и ненавидеть одновременно! Что-то, что задевало мою вторую память, как я это называл, – память о том, что было со мной в тюрьме, в лагере, что было у меня до того, как меня завербовал Основной.

Да, пожалуй, это правильно. Именно воспоминания о лагере пробуждались у меня при взгляде на этих людей, и именно это я хотел убрать, устранить, зачеркнуть, когда грозил им, когда рвал рубашку Боженогину, когда доставал свой «ягуар» сегодня. Никогда прежде со мной не происходило ничего подобного.

Осознав это, я совсем успокоился, только вот скорость была чуть больше восьмидесяти в час. Я стал тормозить: впереди показался светофор, перед ним я остановился окончательно. Теперь мне, по контрасту с тем, что я только что вытворял, хотелось съехать к обочине, постоять, подумать. Так я и сделал.

Я выключил движок. Жаль, я, кажется, слишком рано начинаю выходить из себя. Расследование не привело пока ни к какому результату, впереди еще масса работы, а у меня начинаются срывы.

И я не мог их объяснить. Все эти вопли о том, что я хочу их потрясти, запугать, подергать за нервишки, – чушь собачья. Как и то, что они мне напоминают мои годы в предвариловке и в зоне. Не может этого быть. Эти ребята не подозревают даже, что такое баланда, как пахнет параша, как вообще пахнет тюрьма. Не знают, что такое голод в зоне, или карцер, или окрик часового… Они этого не могут знать, а я знаю, и я ярюсь, потому что они тем не менее это все страшно напоминают, а я не хочу…

Все, завтра схожу к нашему психу, пусть он разбирается, если будет время. Как ни странно, эта мысль оказалась самой успокаивающей.

Но лучше этого не делать. Все равно он ничего определенного не скажет, а домыслы мне были не нужны. Домыслов мне и без психологии хватает.

Я вспомнил, что живу у Аркадии и она поджидала меня к обеду. Потом у нас должно быть продолжение вчерашнего мероприятия, отложенного по известным причинам.

Я свернул на Алтуфьевку и поехал к центру. Все спокойно, все в норме, я спокоен, я в норме. Машина работала как часы, мир тоже, люди… Гм, с людьми было сложнее, в них что-то слишком часто ломалось, слишком легко возникали безумие, болезни, преступные замыслы, и слишком активно они воплощались в реальность.

При этом возникало много пострадавших, тех, для кого эта игра оборачивалась совсем не игрой и заканчивалась очень рано. А я опаздывал, чтобы им помочь, и чувствовал себя бесполезным. А как стать полезным – не знал.

Я подумал, что подлинного равнодушия профессионала, специалиста, зарабатывающего свой хлеб – чего уж там – на несчастьях других людей, эксперта, умеющего делать выводы и сопоставлять явления, мне уже, по крайней мере на этом деле, не добиться. Как бы я ни уговаривал себя, что это – верный путь к ошибкам, что это – проигрыш заранее, я был уверен, что сорвусь еще не раз.

Но играть иначе на этот раз у меня не получалось. Свою натуру не изменишь, говаривал Сварщик – один из самых опасных убийц, с которыми мне приходилось общаться. Он очень любил прибивать свои жертвы электродами к дереву. При этом даже у жертвы оставалась надежда, что с гладкого сварочного электрода с отбитой обмазкой можно соскользнуть и спастись. А хитрость была в том, что, как только электрод переставал затыкать рану, жертва истекала кровью.

Ну и конечно, это было очень неприятно само по себе.

В общем, я выстрелил ему в живот. Чтобы он дольше мучился, чтобы испытал хоть что-то похожее на то, что испытывали его жертвы. Пусть даже и без этой изуверской пытки надеждой, которая оборачивалась неминуемой смертью. Он был очень здоровым человеком, сильным, с отличным сердцем, он умирал не менее двух часов. Но об этом я узнал позже. При его агонии я, конечно, не присутствовал. Даже у штатных сотрудников, которых не судят за убийство убийц, вроде меня, есть нервы и предел выдержки. И есть стремление оградить себя от чужой боли.

Глава 24

Когда я увидел сервировку, у меня слегка помутилось в сознании. Нет, я ждал чего-то подобного, но действительность превзошла все ожидания. Даже в нашем центре подготовки, кажется, не было специалиста, который мог бы объяснить хотя бы половину всех этих фужерчиков, вилок, ложечек. У меня сложилось впечатление, что я, помимо обеда, присутствую на каком-то дурацком представлении или на основательно продуманной демонстрации.

Потом она появилась, веселая, как соловей, свеженькая, кажется, даже в той ошеломительно дорогой косметической раскраске, которую никогда не разглядишь, но которая действительно способна сделать женщину красивей. Она подкатила к своему месту, чуть встряхнула еще не вполне просохшие от мытья руки и с улыбкой посмотрела на меня.

– Вы чем-то недовольны?

– Кто это все придумал?

Она посмотрела на сервировку и нажала на механический колокольчик, установленный на краю стола. Колокольчик был старый, блестящий, похожий на звонок от велосипеда, только раза в три громче и больше размерами.

– Придумали французы. Но многое добавили и другие культуры, например, японцы.

Вошла Галина Константиновна, она катила столик. На нем было что-то величественное, как Тадж Махал. Мне стало даже неудобно.

– Вчера такого не было. Почему сегодня?

Аркадия ответила не сразу, она вполголоса обсудила что-то с Воеводиной, а потом повернулась ко мне с широкой улыбкой. Пока они разговаривали, я заметил, Воеводина посматривала на свою хозяйку с большим удовольствием. Вероятно, ей нравился ее вид.

– Сегодня у меня особенное настроение. Нужно же одинокой, парализованной женщине как-то развлекаться?

– Ничего себе развлечение, – только и буркнул я.

– Именно развлечение.

Мы наложили салатов, потом Аркадия налила боржоми в фужер. Это я знал и сумел повторить. Но потом, кажется, сделал какую-то ошибку, и она заметила, одобрительно поглядывая на меня:

– Хотите, я вас подучу этим столовым премудростям?

Я не хотел учиться, я хотел есть. К тому же все было действительно очень вкусно.

– А вы сами откуда все узнали?

Она осторожно стала наливать суп. Судя по запаху, его сделали из чего-то вроде небесных воздусей, девичьих грез и возвышенных порывов. Еще в нем плавали кусочки чего-то розового.

– Суп раковый. Мне поставляют раков из единственного места в Москве, где их можно купить во все сезоны.

– Из Кремля?

– Ну, не совсем, там не так уж хорошо питаются, должна заметить. Но в общем, вы правы, это не коммерческая организация, она плотно связана с политикой.

– Тогда у казаков. В Дону, говорят…

– Хрущев сдавал Дон в аренду, после этого раков в этой реке осталось немного.

Я тоже налил себе ракового супа и стал есть, кажется, не той ложкой. Но больше она не предлагала свою помощь. Она просто рассказывала:

– Я всегда хотела, чтобы еда была праздником. Еще девчонкой мне нравился этот блеск посуды, тяжесть серебра, чинные и манерные обычаи. И вот когда я смогла себе позволить, я наняла трех поваров из очень хорошего и манерного же, – она усмехнулась, – ресторана. Они в течение полугода приходили ко мне и учили Галину Константиновну готовить и сервировать, а меня есть и пользоваться прибором. Это было довольно давно, но до сих пор это доставляет мне удовольствие.

Потом подали второе, потом было что-то еще. Наконец мы стали пить мелкими глотками какой-то сок.

Еще не допив сок, Аркадия посмотрела на меня другими глазами, теперь в них было не веселье, а холодноватый, очень пристальный интерес, смешанный с попыткой оценить меня. Вероятно, в долларах.

– Вам не кажется, вы могли бы иногда ставить меня в известность, как идет расследование?

Я достал сотовик, набрал номер и услышал голос Шефа. Он что-то жевал, без сомнения, его обед был гораздо хуже моего.

– Это я, – произнес я. – Она требует отчетов.

– Вы обедаете? – Шеф, не стесняясь, совершенно откровенно, сунул себе в пасть следующий кусок.

– Да, встретились вот, и она предложила выложить ей кое-что из того, что я нарыл.

– Ты растерялся перед ее сервировкой и защищаешься от конфуза уличным жаргоном, – без малейшего колебания откомментировал Шеф, но я знал, что он просто думает. А говорил так, чтобы потянуть время. Потом он добавил: – Ну ладно, можешь рассказать ей что-нибудь, без чего нельзя обойтись и за что она даст что-нибудь нам.

Он дал отбой, я сложил свою коробочку, сунул в карман, посмотрел на нее. Она разглядывала меня с чуть большим интересом, чем раньше, и в ее глазах появилось чуть-чуть больше смеха, чем в начале. Она получала удовольствие от жизни.

– Ну, так как?

– Вообще-то, я могу от всех этих бесед и отказаться. Все оставлено на мое усмотрение.

– Я и не предполагала, что вы будете звонить в… штаб. Или как у вас это называется.

Я подумал, хорошенько подумал. И решил, что это возможно.

– Вы кому это собираетесь передать?

– В самых общих чертах – только своему адвокату. На случай, если возникнет какое-то непонимание между нами в будущем.

– После гаишников, адвокаты, по-моему, самый продажный клан в России.

– Не мой, Илья. Тот человек, о котором я говорю, ни за что не станет рисковать карьерой, и к тому же он получает больше, чем кто-либо, кто зарабатывает деньги нечестным образом.

– Те, кто зарабатывает деньги нечестно, сейчас в России способны купить все, чем они, кстати, и заняты. Но я все-таки пришел к решению.

И я рассказал ей все. Почти без утаек, почти теми же словами, которыми я излагал бы события в кабинете или на явке Шлехгилбера. Она слушала, не перебивая, она была изумительной женщиной, я почувствовал в конце разговора к ней симпатию. Нет, почти любовь, она была из того же теста, из которого была сделана и моя Галя.

Она сказала:

– Очень хорошо, Илья. Но не ждите в ответ такой же исповеди. Я не собираюсь…

Ее следовало остановить, пока она еще не убедила себя в окончательности нежелательного для меня решения. Я чуть не заорал:

– Я пока и не жду твоей помощи… вашей исповеди. Пока. Но я рассчитываю, что вы поможете мне в чем-нибудь, когда это станет необходимым. Когда это будет мне нужно, я сообщу.

Она усмехнулась, погрустнела, провела тонкой, почти прозрачной ладонью по скатерти. Подняла голову. Глядя на меня своими огромными глазищами, она произнесла:

– Вы очень ловкий собеседник. Знаете, как добиться желаемого.

Это было такое признание, что я даже не знал, что ответить. Но значимую информацию она пока придержала. Жаль. Хотя, с другой стороны, два фундаментальных повествования подряд – с моей и ее стороны – было бы немного слишком.

– Вот и хорошо, пусть все пока остается так, как есть. Что у нас в расписании?

– Мы договорились ехать на дачу, – она с интересом посмотрела на меня. – Вчера не получилось, попробуем сегодня.

– Сегодня получится, – уверенно сказал я. – Обязательно. Кажется, нападений нам пока ждать неоткуда. Надо же и злодеям перевести дух.

Вставая, я вдруг подумал, что именно после таких фраз и начинаются самые неприятности. От неощутимых, накапливаемых ошибок. Но если вообще знать все свои ошибки, то остается только сесть в угол и завыть от отчаяния. Какое же это облегчение – не быть всеведущим, решил я.

Глава 25

Когда на даче Воеводин пришел-таки с ключами, я уже вытащил Аркадию из машины. Сегодня она разрешила мне это сделать, хотя вроде бы ничего не изменилось. Но она стала привыкать ко мне и теперь не боялась моих прикосновений. Она решила, что это будет не очень опасно.

Я плохо понимаю женщин и еще хуже понимаю их, когда они очень хорошо сознают, что они – женщины. Сегодня Аркадия, кажется, не собиралась забывать об этом ни на минуту, я понял это по дороге, пока мы ехали, мирно разговаривая друг с другом о прежних временах кратовского дачного поселка. Это теперь здорово помогало нам не напрягаться, не чувствовать непонятного внутреннего толчка, когда мы встречались глазами, когда случайно соприкасались руками, затянутыми в черную перчаточную кожу.

Но это продолжалось до того момента, когда она вдруг посмотрела на свою дачу и повернулась к Воеводину.

– Анатолич, кажется, тебе сегодня не нужно будет чистить проезд для моей колесницы, через оставшийся сугроб проберемся по воздуху.

Анатолич кивнул, соглашаясь, потом сходил к академику и минут через десять вернулся, а вручая мне ключи, проворчал:

– Я бы все-таки сгреб его в сторону. Следующий раз будет трудно чистить, если оставим.

Я повернулся к нему.

– У тебя будет время сравнять его с остальной дорожкой, когда я буду осматривать вещи. Пока не будем терять на это время. – Он кивнул. – А теперь, любезные дамы и господа, прошу не двигаться с места, я иду осматривать, что там изменилось за последние сутки.

– Зачем это? – брови Анатолича удивленно дрогнули. – И разве ты еще не ходил туда?

– В самом деле, какой смысл?..

Внезапно она поняла. Если бы я ушел, она бы осталась одна, потому что Воеводину мы сегодня не взяли. И она умолкла, не требуя ответа. Она просто откинулась на спинку своего кресла, поправила плед, укутывающий ноги, и чуть смущенно улыбнулась.

– Ну, идите, мне хочется поскорее оказаться под крышей.

Я пошел по дорожке, расчищенной вчера. Снега за прошедшие сутки выпало немного, не больше сантиметра. Ровно столько, чтобы не составить особого труда для ходьбы, и как раз столько, чтобы скрыть до нечитабельности все следы.

Впрочем, следов не было. Менты заперли дачу вчера и разъехались, наверное, еще до ужина. А больше никого… Нет, кто-то тут ходил, в больших галошах и с палочкой. Может быть, какой-нибудь любопытный. Но было это уже в конце снегопада. А так все, кажется, спокойно…

Я обошел дачу, дверь с той стороны была плотно закрыта, окна заперты, следов никаких. Я уже пошел к Аркадии со стороны фасада, чтобы ввезти ее в дом, как вдруг что-то стало не так. Я прислушался, нет, не то. Присмотрелся вокруг, снова не так.

И только после этого понял – дело было в запахе. Сама дача была плотно закрыта, но в фундаменте с фасадной части было сделано небольшое отверстие, и из него шел запах, который не стоило труда узнать. Определенно, весь подвал был полон им, и следовательно, весь дом… Я вернулся к ждавшим меня Аркадии и Воеводину бегом.

– Что случилось? – спросил меня Анатолич, едва я оказался рядом.

– Ты не спросил у академиков, когда тут шел снег?

– Как ни удивительно, они мне сами сказали, около двух часов назад.

Я посмотрел на часы, было без чего-то четыре. Два часа назад, это значит около двух. Нет, это ничего не проясняло.

– Аркадия, оставайтесь тут. Анатолич, у тебя не окажется в сарае длинного, метров на тридцать куска шпагата?

Он принес целую бухточку шпагата, пока я не отходил от нее. Я просто стоял рядом, но теперь все изменилось. В этом чудесном, спокойном, вечернем воздухе чувствовалась тревога. И запах, мерзкий запах пропана, на котором тут, вероятно, все дома отапливают свои кухонные плиты.

– Аркадия, на чем тут все готовят?

– Баллоны покупаем на станции, она тут недалеко, меньше двух километров.

Я кивнул. Все было понятно.

– Не подходите пока.

Я поднялся на главное крылечко дачи, привязал шпагат к ручке, отомкнул добротно навешенные замки, отошел почти к самой машине и дернул. Дверь открылась, ничего не произошло. Я подождал минуту, снова пошел к даче.

Решетка открылась без проблем. А вот вторую, внутреннюю дверь открывать было сложнее. Я подобрал крепкую ореховую палку с метр длиной, продел свободный конец шпагата в массивное кольцо для замка решетки, ввинченной в косяк, потом привязал его слева от двери. Полуприкрыл решетку, уложил палку на нее, как на направляющие, и, как тетиву, наложил шпагат на торчащий конец палки. Теперь, стоило мне потянуть шпагат, палка поехала бы вперед, толкая через сооруженный мной блочок дверь вовнутрь.

Я отбежал к концу своего шпагата, поднял его из легкого снежка, посмотрел на машину, Аркадию и Воеводина. Машина стояла слишком близко, но если ничего не произойдет, то предложение отъехать будет совсем нелепым. После этого я спрятался за сосну и потянул за веревочку…

Взрыв расцвел в темнеющем уже январском воздухе, как гигантский, обжигающий цветок. Несколько сосен поблизости сбросили снег с ветвей. Волна жара, образовавшаяся от мгновенного гигантского костра, ударила в лицо, как душное, нагретое полотенце. Я даже прищурил глаза, но не закрыл их, чтобы видеть, что происходит.

Но когда взрыв умчался как стартовавшая ракета вверх, когда обломки пробарабанили по земле вокруг, когда сосны освободились от лишнего снега, стало тихо. Ничего больше не происходило.

Воеводин прикатил Аркадию. Она смотрела на пожар очень большими сухими глазами и временами покусывала губы. В ее зрачках плясали огни.

Я тоже посмотрел на пожар. От дома еще оставался каркас, он горел выше, чем было нужно, от него стали заниматься ветви ближайших сосен. Но на их лапах было достаточно снега, чтобы не вспыхнуть сразу. Впрочем, было непонятно, хватит ли его, чтобы деревья не загорелись по-настоящему?

Я повернулся к Воеводину.

– Нужно вызвать пожарных и милицию. Здесь было покушение на убийство. Думаю, им будет это небезразлично.

Воеводин хмыкнул, вытер выступивший на лбу пот и ушел. Аркадия, не отрывая взгляд от пожара, произнесла:

– Вот и все. Больше у меня ничего ни от родителей, ни от Веточки не осталось. Все сгорело, вернее… горит вот сейчас.

Я положил руку ей на плечо. Она даже не заметила этого.

– У вас осталась память, это лучше, чем старая дача или вещи.

Она мотнула головой.

– Я здесь росла, эта моя малая родина, как сейчас говорят. И все это уничтожено.

Мне было трудно ее успокаивать, да и не хотел я этим заниматься. Я лишь попытался воззвать к голосу ее рассудка, как писали в старых романах.

– Вас и всех нас пытались убить. Они очень ловко все устроили. Их выдало только небольшое, размером с кулак, отверстие из подвала. Они его не заметили, не могли заметить. Они очень хорошо подготовились, но мы живы. Это сейчас главное.

Она подняла ко мне свое лицо, от пожара оно стало чуть румянее, но даже румянец сейчас лишь оттенял ее бледность.

– А не главное? – спросила она, но я промолчал. – Как вы не понимаете? Именно тут был мой дом, а вовсе не там, где я живу.

Мы оба, не сговариваясь, посмотрели на горевшую дачу. И, должно быть, от наших взглядов каркас вдруг стал рушиться, разбрасывая крупные и яркие, как близкие звезды, искры.

Где-то еще довольно далеко запищала сирена пожарной машины. Это ехали к нам. Хотя можно было уже не беспокоиться. Дом догорал, а сосны все-таки не занялись, снега хватило. И потом стропила завалились слишком быстро.

– Постройте новый дом. Может быть, это доставит вам удовольствие, – предложил я.

Но она уже подумала об этом, потому что очень твердо ответила:

– Нет, не доставит. – Ловко крутанув колеса, она повернулась на месте, спиной к пожару. – Поднимите меня в машину, я подожду, пока можно будет возвращаться в Москву.

Глава 26

Пожарные и разворачивать свои рукава не стали, просто забросали кое-что снегом, разрушили до основания каркас, а потом их с еще не погасшего до конца пожарища прогнали менты. Капитан был вчерашний.

Почему-то он прямо остервенел, когда увидел нас. Воплям его, казалось, не будет конца. Мы-де ему и статистику портим по отделению, мы с ним и разговариваем как-то не так, и вообще – с нами пора разобраться. Воеводин, который привык слушать всех олухов царя небесного, если они отпущены от власти, как глас самого господа, уже стал кивать, мол да, и статистика, и не так… Но я разозлился.

– Слушай, капитан, если ты так с потерпевшими разговариваешь, что же у тебя в участке делается? Ты что же, подозреваемых просто в дерьме топишь?

Он поправил китель, глаза его остекленели. Теперь в нем было так же мало порядочности, как в самом вонючем уголовнике, но так же мало смелости, как в распоследнем политике. Он просто был выкормыш репрессивной, коммунистической системы, которому так и не объяснили как следует, что времена настали другие… Впрочем, глядя на морду наших высших чинов, без труда можно понять, что ничего нового не наступило. Просто не могло, с этими-то мордами. И я, как многие другие, надеялся на это зря.

– Так, приедем в участок, поговорим. И там я тебя поучу вежливости, – пообещал он.

Воеводин, прекрасно знающий – интересно, откуда? – что такое вежливость нашей народной милиции, закатил от страха глаза. Да, это было. Многие граждане моей великой родины боялись ментов больше, чем углы. С уголовниками иногда можно было справиться, против них можно было хотя бы применить силу, собственную изобретательность, логику. Против этих в серых мундирах, которых приучили лишь унижать всех, кто попадется им на глаза, не помогало ничего, потому что сопротивляться им было невозможно.

Не люблю я ментов. Против иных из них ничего не имею, но в целом, против института – не могу не выступить. Уж очень много они зла принесли в этот мир.

Капитан походил по коптящим еще развалинам, не собираясь уезжать до тех пор, пока эксперты не выскажут свое мнение. Те возились недолго. Выслушали меня, покопались около двери и стали шептаться с капитаном у самых дальних от меня сосен.

Я попытался подойти к ним, но капитан так заорал на каких-то своих служивых, чтобы они меня держали, что те даже руки мне попытались заломить. Ну, я врезал одному из них, самому ретивому, потом влез в машину, чтобы у меня было хотя бы три-четыре минуты свободного разговора, заперся, достал свой сотовик и, молясь, чтобы Шеф никуда не отлучился, иначе искать мне завтра поутру дантиста, а может быть, и хирурга заодно, позвонил в центр.

Шеф оказался на месте. Он выслушал меня, пока вся взбеленившаяся банда не разобрала через лобовые, не тонированные стекла, что я не собираюсь уезжать, а всего лишь звоню по телефону. А то ведь один из них уже пистолет достал и порывался в колеса стрелять, хотя кто-то более разумный его стал удерживать – не от уважения к чужой собственности, конечно, а просто, чтобы потом не оставаться сторожить эту машину, то есть чтобы хлопот было меньше.

Шеф все понял, хохотнул, сказал, что нужно ввести в курс подготовки обучение контактам с ментами, как особым родом полудикого зверья, и попросил передать аппарат капитану.

Я открыл дверь, один из молодых прямо прыгнул на меня, я врезал ему ногой в живот, и надо сказать, сразу после этого успокоился. Каким-то образом успокоились и они. Капитан взял мой сотовик, не выпуская из левой штатный пистолет, поднес к уху, стал разговаривать.

Потом он отошел от нас, убрал «макаров» и поправил китель. Наблюдая за ним, я надеялся, что дело идет на лад, но не был еще в этом уверен.

А зря. Когда капитан подошел к нам, он был совсем другим человеком. Возвращая мне сотовик, он произнес, обращаясь, вероятно, к соседним соснам:

– Что же ты не сказал, что ты – один из нас?

– Ты знал это, вчера держал мое удостоверение в руках.

Я сказал это громко, чтобы слышали все, кто нас окружал. Эти ребята теперь успокаивались. Тот, кого я угостил ногой в живот, охал, когда его повели к «газику», но в нем не осталось ни злобы, ни напористости. Второй, с синяком на скуле, был в бешенстве, но вымещать ее на мне уже не решался.

– Что же, я должен все помнить?

– А это не очень много, всего-то одно дело, одна тощая папочка.

Он побагровел.

– Ладно, тогда все. Вы свободны, – почти так же громко, как я, произнес он и повернулся на месте, собираясь укатить прочь.

– Одну минуту, капитан, я еще не слышал мнение экспертов.

Он посмотрел на меня сузившимися от ненависти зрачками, но потом взглянул на экспертов и коротко кивнул. Отошел на десяток шагов, потом очень решительно повернулся через левое плечо – вот урод – и примаршировал ко мне. Теперь на его лице была улыбка.

– Я надеюсь, никаких продолжений эта история иметь не будет?

– Смотря для кого, – ответил я.

Нет, в самом деле, мне очень хотелось бы помочь этому человеку, сделать так, чтобы он хотя бы капельку смягчился, хотя бы изредка научился сочувствовать людям, которых обязан был защищать. Но это было почти безнадежно.

Для того, чтобы это случилось, его следовало изгнать в нормальную жизнь, отказать ему в положении цепного пса и окунуть в повседневные заботы обыкновенных работяг, школьников, стариков – всех, кого, памятуя навыки прежней жизни, он так несправедливо и бездарно научился презирать.

И вот тогда, может быть, он понял бы, что не только баланс влияний, власти или, в последнее время, денег решает дело, но еще честь и достоинство других людей, не затянутых в форму, любую форму… А иногда даже такие эфемерные вещи, как любовь, например.

– Как это понимать? – спросил он, снова нахмурившись.

– Как хотите, так и понимайте, – безмятежно ответил я и ушел от него, демонстрируя невежливость, которую этот человек, кажется, привык ассоциировать с силой.

Эксперты показали мне обыкновенную пьезокристаллическую зажигалку, привязанную скобами из гвоздей к полу таким образом, чтобы открывающаяся дверь, надавив на обычную дощечку от ящика, заставила искрить изо всех сил. Только поджечь на этот раз нужно было не комфорку на газовой плите, а взрывоопасную смесь, которую они создали перед уходом, выставив в углу комнаты баллон с газом, открытым до упора.

Кто они – спросил я себя, когда уяснил несложный механизм бомбы. Но ответа на этот вопрос пока не было.

Эксперт, молоденький, чуть за двадцать, который мне все вежливо и вполне разумно объяснил, вдруг закончил свою лекцию так:

– Вы на капитана зла не держите. Его все шпыняют, а он, между прочим, с женой развелся. Он всего лишь решил отработать версию, что вы взорвали дачу, чтобы страховку получить.

Я посмотрел на этого мальчишку. Возможно, он и в самом деле верил в то, что говорил. Возможно.

– Знаешь, взрывают дачи для страховки все-таки без таких вот, – я вернул ему остатки зажигалки, – следов, ты не находишь? У меня тоже есть версия относительно этого вашего капитана, но я же не собирался привязывать его к дереву и расстреливать мелкой дробью… – Он вздохнул и сунул зажигалку в целлофановый пакетик. – И последнее, если от человека уходит жена, не спеши осуждать женщину, может быть, это как раз последний шанс очеловечиться кому-то из нас.

Он кивнул и шмыгнул носом.

Когда я уселся в машину, чтобы Воеводин, который уже прогрел мотор, отвез нас домой, Аркадия вдруг сказала с легкой усмешкой:

– Да, для таких вот мальчишек вы – вполне удачный моралист. А для тех, у кого есть что-то действительно сложное?

И мне опять, уже в который раз, даже через барьер адреналина, который эти придурки заставили меня сбросить в кровь, показалось, что она готова в чем-то признаться, но момент был неподходящий.

Глава 27

Едва мы въехали, Воеводина подошла ко мне и сказала:

– Звонил человек, сказал, что он Сэм. А по-русски говорил совершенно правильно…

– Что ему было нужно?

– Не знаю, я не поняла. Кажется, ничего особенного.

Вот это самое скверное – когда ничего особенного. Я прыгнул в свою тачку еще прежде, чем Аркадия поняла, куда я исчез. И вот Воеводина опять открывает ворота, чтобы выпустить меня.

На вечерних улицах было немало машин, немало света, людей и даже, как ни странно, рекламы. Все это было красиво, ярко, празднично. Все это было местом, где я намеревался жить, как бы ни отзывалась болью память о Гале, которая где-то там, в холодном Берлине пыталась реализовать свои мечты.

Но что-то в этом городе было и неправильно. Слишком часто и глупо тут гибли люди, слишком было много бедных и просто несчастных, причем не по собственной вине, а по вине тех, кто как раз чувствовал себя вполне вольготно и комфортно. Слишком много тут было обыкновенного человеческого горя, которое к тому же никто не замечал или делал вид, что не замечает.

Этот город, это место, этих людей требовалось зачистить, как на армейском жаргоне называется контрольная операция отделения противника от простых жителей. Собственно, этим я и занимался.

Я очень любил свет больших фонарей на главных проспектах города. Он не слепит шофера, но он же делает мир каким-то странным, совершенно ненормальным. На месте городских властей я бы проверил этот свет по части криминогенности…

Когда я подрулил к знакомому подъезду, я с сожалением вспомнил, что не установил прошлый раз, где его окно. Это была очень серьезная оплошность. Но моя попытка исправить ее сейчас ни к чему не привела, я просто не мог вспомнить расположение квартир в доме такого типа и не смог припомнить даже, на эту или на другую сторону выходило окошко, около которого мы так славно прошлый раз разговаривали.

В лифте я достал «пушку» и снял ее с предохранителя. Это было скорее всего лишним, но может быть, и не очень. Потом дверь лифта открылась, коридор развернулся передо мной как путь к неминуемой погибели. Я проверил лестницы, все тихо, определенно никого поблизости не было.

Потом подошел к двери, чтобы позвонить, но вдруг стало ясно, что она открыта. Я прижался к ней, хотя было ясно, если что-то произошло, тут уже никого не осталось. Вдохнув через рот, чтобы было потише, несколько раз, я носком толкнул дверь и скользнул в прихожую. Тут было не так уж и тихо. Что-то скрипело, как скрипит терка, захватывая бревно перед его распилкой… Нет, это ассоциации с лесоповала. Мне хотелось все-таки найти Сэма.

Звуки шли с кухни. Я прижался к противоположной стене и выставил вперед руку с «пушкой»…

Самуил Абрамыч мирно жарил картошку на сале. Увидев направленный на него «ствол», он отшатнулся, схватился за майку грязной рукой с ножом, посадив еще пару пятен, и охнул.

Я хмыкнул от досады, убрал свой «ягуар», подошел к столу и сел.

– Вы уж извините, молодой человек, я забыл, вероятно, дверь запереть?..

– Да, – я попытался улыбнуться, – и я за вас почему-то струхнул.

– Ну, не знаю, стоит ли за меня волноваться. Я ведь живу на самой обочине жизни.

– Дверь все-таки следует запирать.

Он улыбнулся.

– М-да, я себе то же самое говорю. Но после смерти жены как-то частенько забываю такие пустяки делать.

– Это не пустяки.

Он улыбнулся еще шире, мой испуг за него каким-то образом поднял ему настроение.

– Картошку с салом хотите?

Я вспомнил замечательный обед, которым меня угостила сегодня Аркадия, и понял, что еще сыт.

– Нет, я просто приехал по вашему звонку. Что случилось?

Он дочистил последнюю картофелину, бросил нож в мойку, на груду очисток, на которые стекала тоненькая струйка белой воды, вытер руки, сел на табурет, на котором вчера сидел я.

– Собственно, приезжать не следовало. Я все мог сказать и по телефону.

Я потер лоб.

– Кстати, как получилось, что вы позвонили домой Аркадии?

– Я звонил по тому телефону, который мне дала Клава.

Так, это было понятно. Я не оставил ему свой номер, но он узнал его через Прилипалу.

– И что же вы собирались мне сказать?

Он улыбнулся, показав не такие уж и хорошие зубы. Даже этот старый, потертый, грязноватый еврей, фотограф от бога, с его печалями и болями, выглядел, улыбаясь, настолько живописно, что ради одного этого стоило сюда приехать. Я не удержался и улыбнулся ему в ответ.

– Я вдруг вспомнил, что тех, кто давал деньги, с самого начала в Прилипале знал только один человек – наш Барчук. Вам нужно надавить на него.

– Вообще-то я это уже понял.

Он развел руками.

– Тогда вы зря приехали. Или… попытаться искупить свой грех вот этим?

Он встал, достал из холодильника бутылку водки, аккуратно налил себе рюмку и вопросительно посмотрел на меня. А я, вместо того, чтобы отказаться, заколебался. Это сослужило мне дурную службу. Он вдруг ядовито ощерился:

– Брезгуете стряпней старого еврея, так хоть рюмку водки выпейте.

– Я за рулем.

Но он был уже неумолим. Или мне это было действительно нужно?

– Выпейте, у вас, судя по всему, был горячий день.

И я махнул рукой, соглашаясь.

Сэм достал из сушилки еще одну рюмку и торжественно, как церковный елей, налил в нее водку едва ли не самого дешевого сорта, какую мне только доводилось в последнее время видеть. Мы выпили, он закусил куском сала, я просто отломил корку хлеба.

– А у вас так не бывает, что человек даже не знает, что он, собственно, знает? Может, и Запашная знает тех, кто стоит за Прилипалой, но не догадывается об этом?

Он очень хотел, чтобы я не зря приехал к нему. Но этот вариант я уже проходил, и мне осталось только покачать головой.

– Это называется бессознательное свидетельство и в нашей практике очень часто встречается, – пояснил я. – Но тут Клава бесполезна. Я проверял.

– В самом деле? – он встал, помешал картошку. – А вы уверены, что все проверили?

– Я водил ее в ресторан, чтобы разобраться, в частности, и с этим тоже. – Я поднялся. – Ну ладно, с вами все в порядке. Я отогрелся, пожалуй, поеду.

Он проводил меня до выходной двери и сказал на прощание с преувеличенным еврейским акцентом:

– Пр-риезжайте, хряпнем еще по рюмашке.

В том, что он хряпнет еще не одну рюмашку, когда вернется на кухню, я не сомневался.

– Обязательно запирайте дверь, – сказал я и ушел.

Внизу я вспомнил, что должен выяснить его окна. Когда я нашел их, они горели спокойным, ровным светом.

Глава 28

Я уже почти уснул, когда раздался звонок телефона.

Это был Шеф. У него был зверски усталый голос, и он все время чем-то скрипел – щетину чесал, что ли?

– Что-то наши особые сотрудники слишком рано спать ложатся.

– Полицейский должен быть свежим.

Шеф вздохнул.

– Слушай и запоминай хорошенько. Не знаю, в каком ты там состоянии, но ворошить мозгами придется этой ночью здорово.

– Ты хочешь, чтобы и другим не спалось?

– После твоего собеседования с Жалымником мы очень им заинтересовались. И приставили к нему «наружку». Только не ментов, а наших, классных спецов. Говорят, их меньше четверти наших же сотрудников определяет.

– Что они обнаружили?

– В твоем спортцентре на Беговой он обычно встречается с мордоворотом с татуировкой, которая определяет при первой ходке двести шестую статью.

Так, это значит, хулиганка. Довольно безобидная статья для моих обычных клиентов, но весь фокус в том, что эти ребята очень быстро переквалифицируются в рэкетиров, киллеров или плавно вливаются в серьезные бандгруппы. Это статья может привести любого, кто ее когда-то носил, к любому финалу.

– Знаешь, что касается этих уголовных татуировок, им не особенно можно верить. Один раз меня ориентировали на встречу с щипачом, а клиент оказался террористом, который тащил воз приключений с горбачевских времен.

Психологически карманники считаются едва ли самыми незлобивыми ребятами, у них по психопортретам даже есть какая-то тяга к беззлобному переживанию оскорблений, побоев, чужой ненависти, словно они себя все время за что-то наказывают. А мой террорист оказался еще тем гадом, трех человек гражданских на автобусной остановке положил, когда его менты брали. Правда, тут еще возникала проблема квалификации наших ментов.

– И тем не менее его сейчас пытаются идентифицировать исключительно по татуировке.

– Компьютерная помощь Внутренним Делам?

– К утру получим результат.

– Мне бы твой оптимизм.

– После того, как они встретились сегодня, на Цветном бульваре у них состоялось свидание с Папой. Вернее, это он сейчас так называется, а раньше его клички были – Зад, Ботва, ныне Папа. Знаешь такого?

Я напряг мозги, всплывало с полдесятка Пап, потому что это, как ни странно, довольно распространенная кликуха в уголовной среде. На миг поднялся даже пресловутый Распутин.

– А у этого что?

– Зовут его Джазохов Бирул Аветисович, два года назад проходил по делу о культе сатанистов в одном из сибирских мегаполисов. Тогда за ними числилось три человеческих жертвоприношения.

Я почувствовал, что сердце мое на миг замерло, потом замолотило. С этими ребятами вообще невозможно было разговаривать иначе, кроме как посредством автомата.

– И кого они так?

– Они в то время враждовали с сектой кришнаитов. Рассчитывали, что тех самих же и обвинят, если будет что-то громкое. Но следователи все очень быстро вычислили и взялись за дело. Потом, правда, там что-то разладилось, нашли следственные нарушения, многих освободили. В том числе и Папу, но слаженная группа была все-таки раздавлена, и он на время исчез с нашего горизонта.

– А наши там тоже участвовали?

– Наши ведут все дела о сектах, если там есть жертвы. Другое дело, мы не всегда светимся.

Да, это на нашу родную Контору похоже, глубоко копает, но редко где кажет свое личико.

– Слушай, а почему он вообще там оказался, в этих сатанистах?

– Вообще, первый раз Папа ходил к Хозяину за групповое изнасилование. И в довольно тяжелую зону. Там поплыл мозгами, потому что поколачивали его в зоне, как всех петухов.

Петухами звали групповых насильников. И если они не могли доказать, что статью им пришпилили неправильно, их действительно били, иногда так, как могут бить только в наших лагерях, и больше нигде. Я видел таких и в нашей зоне, тяжелое зрелище.

– Вернулся он уже совсем чокнутый, хотя попал под амнистию, учитывая некоторые его, к тому времени, уже хорошо заметные особенности. Потом была эта сибирская карьера Папы, а теперь… – Он подышал в трубку, по ночам наша столичная сотовая связь становится почти приемлемой. – В общем, летом прошедшего года одну изрубленную жертву нашли под Москвой. Есть мнение, что это дело новой секты.

– Слушай, Шеф, Веточка не была изрублена. Ее просто сунули в прорубь…

– В их среде есть разные методы. И потом, если она претендовала лишь на материал, собиралась писать статью, ее могли и не водить к алтарю как жертву. Восприняли просто как шпиона.

– А у них алтарь есть?

Он подумал, потом уверенно сказал:

– Ладно, сделаем так. Направим тебя к одному человеку, чтобы он просветил тебя насчет этих ребят. Предупреждаю сразу, клиенты неприятные. Но работать пока с ними придется тебе.

– А выставить вперед ментов не удастся?

– Под каким предлогом?

– Незарегистрированное объединение?

– Если это шутка, то читай сборник анекдотов на ночь – там есть хохмы получше. А если нет – выброси это из головы. Целее будешь. Эти парни готовы будут изрубить тебя на кусочки, если ты попадешься им в руки. У них ведь такое в мозгах делается, что волосы дыбом встают.

Помолчали. Наконец я решился продолжить:

– А эти двое ребят – Жалымник и мордоворот с двести шестой, могли нападать на меня на даче Аркадии?

Шеф задумчиво постучал карандашом по столу перед собой.

– Это ты сам определи – похожи они или нет. Но учти, пока других подозреваемых у меня для тебя нет.

Это была фраза Основного, заимствованная, как признано, у товарища Сталина, и означала она, что у него сложилось свое виденье дела. То есть произносил он ее очень обдуманно. Не знаю, как с этим обстояло дело у Шефа, но я как-то автоматически подобрался и перестроил некоторые свои ходы на ближайшее будущее.

– А по времени они могли заминировать дачу Ветлинских?

– Откуда я знаю?

– Ну, я подумал, если «наружка» таскалась за ними, то ты можешь знать, есть у них алиби на этот счет или нет, – пояснил я.

– Эксперты говорят, что распространение газа для такого взрыва при данной температуре потребовало бы не менее трех часов. И не более десяти, это установлено по характеру следов, которые потом, кажется, тоже нашли. В этот период мы контролировали их меньше четырех часов. Так что алиби у них, естественно, нет.

– А найденные следы что-то прояснят? Какого они свойства?

– Плохого качества след от автомобильного протектора. На твоем месте я бы на него не рассчитывал.

– Ясно. И последнее. Шеф, если они держат какую-никакую бандочку или секту, какими доходами они могут себя обеспечить? И где могут держать базу?

– Ну, с доходами в нынешней-то Москве все должно быть очень просто – рэкет, вымогательство, запуск в коммерческие круги своих людей.

Да, был такой вид преступлений. Выбиралась фигура, вербовалась, а потом перед этим человеком расчищались пути. Всеми доступными способами. И вот бывший двоечник, едва умеющий читать, мог за пару лет стать президентом преуспевающей фирмы с очень внушительным оборотом. Потом она выедалась изнутри, как яблоко, выбрасывалась на помойку, находилась следующая…

– Киллерство? – предположил я.

– Вряд ли, киллеры плохо в банды сколачиваются. А тут весь принцип – в коллективизме, черт бы его побрал. А база у них, по нашим подозрениям, один бар чуть сбоку от проспекта Мира.

– Название?

Шеф вздохнул.

– Название довольно характерное – Преисподняя. Собственно, потому кое-кто у нас и рассчитывает на этот кабак. Других идей такой же убедительности просто не оказалось.

– За ним следят?

– Нет. Этим пока некому заниматься. Основной сегодня пробормотал, что хорошо бы на тебя рассчитывать, но он не настаивает. По-моему, это слишком гуманно, мог бы и приказать.

– Ну, когда ты станешь Основным, я, надеюсь, сумею выйти в отставку. И твою концепцию гуманизма будешь опробовать на других.

Шеф хмыкнул, шутка ему показалась. Хотя он и не любил заходов на его персональные качества.

– К тому времени, Терминатор, ты или будешь думать как я, или тебя кто-нибудь устранит, и кличка перейдет следующему сотруднику.

Я свернул антенну своей коробочке, не прощаясь. Но про себя подумал, как бы там ни было, никогда я не буду думать, как он. Иначе не жалко будет и кличку отдавать другому. Впрочем, эти сатанисты обещали быть и вправду неприятными ребятами.

Глава 29

Я не смог сразу уснуть, вдруг обнаружилось, что от моего тела исходит очень неприятный запах, до жути знакомый, потому что так пахнет тюрьма. Запах этот ни за что не забудет тот, кто его хоть раз почувствовал, даже тот, кто оказался в тюряге как прохожий. Пришлось вставать, долго-долго тереться превосходным мылом, которое Аркадия оставила в моей ванной, пока это все-таки помогло.

Потом я провалялся с час, снова поднялся, оделся, пошел проверять систему безопасности. Все было в высшей степени надежно, потому что дорого и устанавливалось спецами. Но это было не главной причиной, почему я все это теперь разглядывал.

Главная причина была в том, что я старался думать, хотя это было довольно странное состояние для моих не очень обученных мозгов. Голова гудела, как колокол после того, что Шеф сообщил мне об этом Папе, о Жалымнике и его дружке. Я спустился во двор, потоптался у ворот и вернулся домой совершенно продрогший, но сна не было ни в одном глазу.

Потом я скинул куртку и пошел на кухню. Вскипятил чаю, выпил. Тут же возникла Воеводина, она о чем-то полушепотом спросила меня, но я ей не ответил, потому что не очень-то понял, о чем она говорила, просто не разобрал слов, а чуть позже она вообще исчезла.

Я поднялся в гостиную, миновал Анатолича, который тоже откуда-то выплыл, внимательно ко мне приглядываясь. Я ему улыбнулся, буркнул, что все, мол, в порядке, и он исчез, кажется, пошел спать. Эх, любил я здравомыслящих людей, жаль, что сам не из их числа.

В гостиной все было очень красиво. Чуть темнее, чем обычно, потому что отражение от стены напротив стало каким-то не таким и свет попадал в комнату непрозрачный, как чай с молоком, но я все равно увидел ее почти сразу.

Странное дело, я сразу заметил, что она смотрит на меня слишком яркими глазами. Сбоку ее тонкое лицо освещал затухающий камин. Волосы свисали чуть вьющимися длинными локонами, она была хороша, как иные миниатюры Греза. Только не было в ней грезовской истомы, а было горе и разочарование.

Подойдя ближе, я с удивлением заметил, что она плачет. Она, кажется, и при моем появлении не могла справиться со слезами, но она их и не вытирала, боясь выдать себя слишком явным жестом.

Я сел в кресло напротив.

– Вам тоже не спится? – Она шмыгнула, вынула платок, снова сунула его в карман.

– Ходил, проверял сигнализацию.

Мой ответ был, конечно, глуп, но она не стала к нему придираться.

– А я вот… – Она все-таки вытерла слезы. – На огонь смотрю.

– И плачешь?

– Да, и плачу.

– Почему?

Казалось, она не услышала меня. Она снова смотрела на огонь, и снова по ее щекам потекли слезы. Теперь в отсветах неверного огня я видел их очень хорошо.

– Чем вызваны слезы? Могу я помочь?

– Что? Ах, помочь? Конечно, вы что-то делали на кухне, принесите, пожалуйста, чаю.

– Это способ остаться в одиночестве?

– Пожалуй, – она согласилась нехотя, но все-таки согласилась. Сильная женщина. – Тогда говорите что-нибудь, мне станет спокойнее от вашего голоса. – Она мельком посмотрела на меня. – Такого не было ни с кем другим, кроме Веточки.

– Так вы ее вспомнили?

Она снова посмотрел на меня.

– Вы или на «вы» со мной, или на «ты». Когда вот так все меняется, довольно трудно это перенести.

Я вздохнул.

– Тогда лучше на «вы». Не могу я иначе… Не понимаю почему, но не получается.

Она кивнула.

– Ну и правильно. Калекам…

– Ерунда! Я каждый день вижу массу людей, духом покалеченных гораздо больше, чем вы.

Мы помолчали.

– Зато, – нашлась она наконец, – это не так бросается в глаза. И у них могут быть… Дети.

Я пожал плечами.

– Ну, с детьми, кажется, и у вас может быть все нормально, есть технологии…

Она со злобой посмотрела на меня.

– Я не дойная корова, чтобы меня искусственно осеменяли.

Я вздохнул.

– Эту проблему каждый решает по-своему.

Но вспышка у нее уже проходила.

– Да, я знаю. – Она попробовала убрать прядь с виска. – К тому же и искусственное оплодотворение – не самое скверное, что может быть. Только у нас за осложненную операцию родов никто не возьмется.

– Нужно в Германию ехать, – подсказал я. – Почему именно в Германию?

– Там наших в Берлине очень много. А диаспора – великая поддержка.

Она поморщилась. Вероятно, я слишком разошелся с ее мыслями или, наоборот, слишком попал.

– Наших, благодаря усилиям политиков и прочих идиотов, везде много.

Я кивнул, соглашаясь. Я чувствовал, она уже в состоянии сказать что-то очень потаенное, к чему у меня потом, может, никогда больше не будет доступа. Но мне не хотелось ее подталкивать, я просто ждал.

– Я уеду, вот решила, что уеду, так и будет. Но у меня здесь еще есть дело.

– Хотите за сестру посчитаться?

– Догадаться, наверное, не стоило труда?

– Ну, как сказать. Мне, может, и не стоило.

– Хорошо, – она положила руки на рукоятки колес. – Спасибо, что разделили ночное одиночество одной полоумной, мстительной старухи. Покойной ночи.

Я промолчал. Опять у меня ничего не получилось.

Задев неловко стол, она выкатила из комнаты. Я подумал, не подбросить ли дров в камин, в комнате все-таки было очень прохладно, непонятно даже, как Аркадия выдерживала это в одном халате… И ничего подбрасывать не стал.

Потом попытался вспомнить ее слова. Но вдруг стал вспоминать ее профиль, ее руки, локоны, превосходный халатик, чуть разошедшийся на груди… Эх, не будь она калекой, у нее мигом появился бы повод сомневаться в неизбежности искусственного оплодотворения. Уж я бы не преминул восполнить почти полугодовую разлуку с Галей.

Впрочем, будь с Аркадией все в порядке, меня бы тут не было, а был бы, наверное, Шеф. Или еще кто-то. Мне редко везет, не повезло бы и на этот раз. Ни до чего не дойдя даже в этих своих предположениях, я отправился спать.

Глава 30

Завтрак был так же изыскан, как вчерашний обед. Салфетки, салаты, блеск фарфора…

Аркадия сидела в своем кресле как королева, гордо выпрямившись, с высоко поднятым подбородком. А ее шея, казалось, выросла не меньше, чем на пять сантиметров. Как это женщины умеют – ума не приложу.

Но, несмотря на эти внешние признаки неприступности, компенсирующие, вероятно, некую неустойчивость, вела себя она вполне достойно. Блеск глаз, твердые движения рук, ласкательные прикосновения к прибору – все говорило, что она не просто спокойна, а еще и получает от своего спокойствия удовольствие.

Мне, что бы там ни случилось ночью, приятно было на нее смотреть. Во-первых, потому что спокойна, во-вторых, потому что я ей не нужен. Сегодняшним утром перспектива быть слишком близким – даже по-дружески – с этой женщиной испугала бы меня до смерти. Думаю, и ее сильно задели бы какие-либо попытки товарищества с моей стороны.

Потом я вдруг отвлекся. Мне пришла в голову мысль, что теперь я могу кому-то показаться знающим слишком много, чтобы надеяться на мягкий, благополучный исход этого дела. И следовало не только зарядить свой «узи», но подготовиться к неприятностям психологически. Я представил, как стою в какой-нибудь комнате, вот хотя бы в этой, расставив банду пацанов, которые вообразили себя крутыми настолько, что ничего не боятся – хотя боятся всего, чего боится человек, и еще, пожалуй, кучу других вещей, например, своего главаря – и держу их на мушке. А потом начинаю стрелять, и гильзы летят, как на ленточном конвейере, и я ору, потому что какой бы я ни был Терминатор, а убивать этих мальчишек и даже, может, нескольких девиц – невозможно без крика…

– Что с вами? – ее глаза смотрели на меня вопросительно, даже слегка осуждающе.

Я вытер пот со лба, откинулся на стуле, вздохнул. Сел прямо, снова стал намазывать масло на кусок хлеба.

– Я что-то произнес?

– У вас сделалось такое лицо, что я поперхнулась.

– Прошу извинить меня, плохо спал. – Она чуть подняла бровь, словно ей самой это было ничуть не знакомо. – Воображение разыгралось.

Она посмотрела с легкой насмешкой.

– Да, воображение – опасный дар. Легко приводит к… ошибкам.

– Мне показалось, вы хотите сказать – к слабости?

– Слабость и есть ошибка. Я хотела сказать – к смерти.

– А смерть – не ошибка?

Она уронила руки на скатерть из голландского полотна с вышивкой из блестящей, люрексовой нити, посмотрела на меня едва ли не гневно.

– Нет, смерть – не ошибка. Это – финал. И вы это знаете.

Я кивнул и поскорее запихнул в рот давно подготовленный кусок хлеба с икрой.

И все-таки, если они убийцы, подумал я, если у каждого из них есть участие в этих жертвоприношениях… Бр, даже думать об этом не хочется. Если они полагают, что им грозит что-то очень неприятное, то стрелять придется. Иначе их не подавить. А взять без подавления – невозможно.

И все-таки, решил я, попробую сделать все, чтобы их задержали менты. На том я и стал успокаиваться.

За окном мела мягкая, как шелковая, метелица, снег летел перед окнами, как на картинке, легкими, стремительными струйками. А редкие морозные разводы на стекле могли по красоте на время заменить даже майские листья.

Внезапно в комнату вошел некто. Это был невысокий лысоватый человечек лет сорока. Ему было скучно жить, это каким-то образом читалось по мешкам под глазами, по барственно оттопыренной нижней губе. Но в его глазах светился ум, а холеные руки некогда могли, наверное, делать сложную и полезную работу.

Он был в костюме, какого у меня никогда не будет, модельных итальянских ботинках. И все-таки, как бы ни был он ухожен, я готов был биться об заклад, что мамаша его зарабатывала на хлеб на скотном дворе какого-нибудь советского колхоза, а папаша считал, что трактор – последнее достижение человеческой мысли. И еще я надеялся, что их сыночек все-таки помогает им, а не забыл, окончив институт в столице и женившись на некрасивой дочери своего начальника.

Нет, не деревенское его происхождение вызывало мою к нему неприязнь. Он был манерным, а это было то, чего я никогда не прощаю мужчинам. Должно быть, это пошло от лагеря.

Тем временем он подскочил к Аркадии, поцеловал ей ручку и, дружелюбно улыбаясь, подошел ко мне.

Подошел-то он с улыбкой, а вот в глазах его была враждебность. Он понял, что я знаю, кто он такой, и решил со мной посчитаться, хотя еще не знал как. Я надеялся, что месть его будет не очень свирепой и я сумею оправиться хотя бы в течение пары-тройки лет.

Он заговорил, усаживаясь:

– Березанский Владлен, можно просто Вадим. Адвокат нашей мадемуазель, которая сегодня великолепно выглядит.

Он чуть наклонился к ней, улыбаясь всеми зубами. Просто удивительно, как от этой улыбки не растаял снег за окнами.

Я тоже представился, но не сказал, кто я. Вместо меня этот труд взяла на себя Аркадия. Она же назвала меня и по кличке. Этого можно было не делать, а то он посмотрел на меня совсем другими глазами, и стало ясно, что месть его откладывается на неопределенный срок. А жаль, было бы интересно посмотреть, на что он способен.

И внезапно я подумал, что вот рубашку порвал Боженогину, Барчуку руку выкручивал, а когда дело дошло до ментов, то милости просим – принялся их охаивать, упрекать и нравоучительствовать. Теперь вот с этим типом решил связаться, но только потому, что знаю ведь, кто изначально сильнее, и не боюсь. Если бы дело обстояло иначе – стал бы так же презирать его?

От этих мыслей настроение резко упало. Даже Аркадия что-то заметила, но прямо она ни о чем не спросила. Лишь попросила рассказать, чего я добился за вчерашний день.

Марку следовало держать, я рассказал о Жалымнике. Ровно столько, чтобы не повредить делу, даже если Березанского сам Папа послал сюда.

Разговор получился недолгий. Березанский уже хотел было расспросить меня, чтобы понять, много ли я скрыл, но Аркадия, как хозяйка стола, к тому же работодательница нас обоих, принялась рассказывать о вчерашнем взрыве на даче. Потом тоном, не терпящим возражения, приказала Березанскому разобрать остатки пожарища, выбить страховку, а землю продать. Тот оживился, должно быть, она платила ему от каждой сделки, достал из «дипломата» какие-то блокнотики, стал что-то записывать. Обо мне они забыли.

Я воспользовался этим, поднялся, поблагодарив Аркадию и ушел к себе. Здесь, почему-то вспоминая Березанского, я набил все магазины «узи» патронами под завязку и приспособил новую кобуру с петлями, чтобы таскать их под правой рукой, в дополнение к тому огнедышащему чудовищу, которое сунул под левую. С «ягуаром» тоже пришлось повозиться, прежде чем удалось его переместить на правую сторону брючного ремня, а потом я занялся маленьким пятизарядным пистолетиком, который пристроил в подбрючную кобуру на правой щиколотке.

Выходя из своей комнаты, я размышлял о том, что бронежилеты делают все-таки для очень узкогрудых сосунков, а главное, не думают про разные опухоли, возникающие даже под бронежилетом при попадании двенадцатимиллиметрового жакана. От этого возникало сомнение, переживу ли я еще одно попадание в то же место.

Но если бы кто-нибудь, даже наш психолог, от которого теоретически не должно быть тайн, попытался бы меня на это признание расколоть, ему пришлось бы применить какой-нибудь из его морфатов натрия или что они там применяют как сыворотку правды. А это значило, что я еще держался.

Глава 31

Зуммер в тесном салоне моей машины показался оглушительным. Я сразу решил остановиться и где-нибудь постоять, потому что толковать придется долго. Это ведь только в рекламных роликах прекрасный мэн едет на джипе «Паджеро» и болтает по сотовику на Кольце. Если кто-то попробует так выпендриваться, его «Паджеро» окажется в ремонте, едва он успеет поздороваться, а ему придется платить и за свою тачку и за чужую столько, что больше сотовиком не побалуешься – денег не будет.

Я припарковался на Сухаревской.

Телефон послушно звонил, пока я его не взял. Это очень удобно с сотовиками – звонишь до упора, потому что клиенту деться некуда. По инструкции я должен был брать его с собой даже в ванную. И что поделаешь – беру.

– Привет, – голос довольно ясный, и когда он только спит. – Чего так долго не отвечал?

– Шеф, ты когда спишь?

– Ха, милай, ты лучше спроси меня – сколько лет назад я разучился спать по-настоящему? – В его голосе появилась утрированная простонародная певучесть, значит, он был в хорошем расположении духа. – И то не смогу ответить.

Я посмотрел, как очень близко от меня просвистело что-то длинное и темное, на скорости в полтора раза больше, чем разрешенная тут, и решил, что пора о деле.

– Я на Сухаревке. Еду себе по делу. Пока отпарковался.

– Понятно. – Шеф пошуршал какой-то бумагой, хотя, вероятно, все он решил заранее, все выучил и даже знал, как пойдет наш разговор. – Значит, так, я звоню по поводу парня, которого определили напарником к Жалымнику. Это Бестомный Семен Николаич, кличка Метеля, чалился только однажды и действительно по двести шестой, драка с тяжелыми для клиента последствиями. Сейчас регулярно качает железо в спортцентре на Беговой, так что ты был прав – когда описывал, что уделал на даче качка.

– Значит, уже решено, что на даче был он с Жалымником?

Тут Шеф очень смутился. Он еще очевиднее, чем я, понимал, что наше допущение ничем не подкреплено. Но обычно людей в деле проходит не очень много, даже когда разбирается банда средних размеров, роли и особенности каждого фигуранта настолько быстро уясняются, что можно делать далеко идущие предположения, хотя при этом, конечно, нечто глодало Шефову честную следовательскую душу.

– Нет, конечно. Просто тут до нас дотащилась еще одна экспертиза. Получается, что машина, которая стояла за дачей Ветлинской в первый день, когда ты на них налетел, может принадлежать Жалымнику.

– Нет, каков сукин сын! – не выдержал я. – Ведь все, наверное, сразу же понял, а играл девицу на выданье. И талантливо играл, я ему даже поверил.

Шеф хмыкнул:

– И долго верил?

– Вот до сего момента.

– А что теперь с ним будет?

– Посмотришь.

– Слушай, только не нужно очень усердствовать. Ты хоть и Терминатор, но не исключено, у них есть кое-какие проверки, и они нас вполне нормально просекают. И значение твоего Жалымника на суде будет очень серьезным.

– Шеф, – я кипел, поэтому решил, что пора ехать, – ты хоть из Конторы, но иногда говоришь как отпетый сыскарь. Последи за языком, все-таки на разборках у Основного это не поощряется.

Шеф хмуро поцокал языком.

– У меня, как у обычного служащего, несколько лиц. Это я с тобой так.

– Понятно, чтобы доходило быстрее. Кстати, «наружка» все еще за ним таскается?

– Нет, ты что считаешь, больше никаких дел не идет в Москве, только твое?

Он положил трубку.

Обычно грамотную «наружку» использовали против серьезных банд. Когда я узнал о сатанистах, я решил, что она мне уже как бы обеспечена, тем более что все эти дела с ненормальными сектами – было чем-то вроде фирменного блюда нашего разлюбезного отдела Внутренних Операций. Но вот, как выяснилось, ошибся.

Я развернулся и поехал на юг, чтобы поскорее попасть на Ленинградку и оттуда дальше, в Щукино и в Олимпийскую деревню. Машин на дороге собралось очень много, я едва тащился. Наверное, где-то впереди был неслабый затор. Но спешить не хотелось, Жалымник вставал позже, чем я, так что время у меня было.

А после всех этих рассуждений о «наружке» почему-то все время тянуло посмотреть в зеркальце заднего вида. Я и посматривал. И вдруг понял, что посматриваю-то не зря.

Конечно, в этих рядах разобраться было не очень просто, но определенно за мной увязалось то самое длинное и темное, что я уже видел. Спереди эта штука идентифицировалась как самая последняя, с максимумом наворотов вазовская модель. Но сделана под «Ситроен», хотя, конечно, до французского прототипа ей было как до Луны. Говорили, что сейчас их угоняли в Москве чаще, чем иномарки. Потому что очень уж они нравились мальчикам на Украине, всегда их можно сбыть без особых проблем.

Рассмотреть номер я и не пытался, нужно быть идиотом, чтобы разглядывать эти заляпанные многонедельной грязью, разъеденные зимней солью таблички, которые рассчитаны только на испанское солнышко и голландскую чистоту.

Я крутанул сразу перед Соколом, чтобы провериться, за мной увязался гаврик или нет. Вышел на Хорошевку, ведет она примерно в нужном мне направлении, так что я ничего не терял. Парень в накрученном «вазоне» не отставал. Тогда я разозлился.

На ближайшем светофоре я вышел из своей машины и пошел назад, чтобы хоть рожу сучонка рассмотреть да заодно и номера с близкого расстояния. Но он ждать не стал. Воспользовавшись, что встречный левый ряд был чист по причине того же светофора, крутанулся почти на месте и удрал. Догонять его мне не хотелось.

Я вернулся в теплый, уютный салон моей «волжанки», приоткрыл заслонки до предела, чтобы стало еще теплее, и поехал себе дальше. Но по дороге проверялся еще пару раз, и серьезно. Я не фраер, чтобы легко верить в то, что не бывает двойной слежки, когда первый лопух только на то и годится, чтобы его вычислили и хорошенько взгрели или оторвались от него без труда.

Но больше слежки не заметил.

Глава 32

Я ввалился в квартиру Жалымника, едва он открыл дверь. Была у него такая привычка, не пристегивать дверь цепочкой, когда открывал, очень она мне сейчас помогла. Когда он понял, что я уже захлопнул дверь за собой и стою перед ним, его лицо слегка дрогнуло:

– Какого?..

Больше он выговорить ничего не успел, я двинул ему апперкотом в челюсть, он отлетел к противоположной стене как мячик, отскочил от нее – и снова ко мне. Я опять ударил, на этот раз три раза в грудь, а потом еще раз, уже вдогонку, ногой в живот.

Он охнул и сел. По лицу его разлилась такая бледность, что мне было бы его даже жалко, если бы не Веточка, если бы не сатанисты, если бы не разрезанные трупы. Ему следовало знать – стоит мне завестись, я могу быть очень жестоким.

Я присел на тумбочку с телефоном, как только он попытался приподняться, саданул его носком своего зимнего сапога, но он был уже, как ни странно, к этому готов. Он взвился в воздух, как-то блокировавшись от моего ленивого удара, и бросился вперед головой.

Я поймал его локтями в мягкие нетренированные плечи, а когда он потерял динамику, обхватил за шею, чтобы он не вырвался, и врезал раз пять коленом в грудь. Последний удар пришелся, кажется, ему в нос, он залился кровью, как Петрушка клюквенным морсом, и повалился на пол уже по-серьезному.

Я снова присел на тумбу. Отдышавшись, снял куртку, повесил ее на вешалку. Поднял его за шиворот, придушил, конечно, второй рукой и повел, болтающегося, как тряпичная кукла, в спальню. Здесь никого не было.

Я швырнул его на неубранную постель, вытер его кровь со своих кулаков о простыню и сел в кресло, которое стояло сбоку от телевизора. Он наконец стал очухиваться.

– Ты… чего? – Голос у него был плачущий.

Я посмотрел на него пустыми глазами – замечено, что этой вот непроницаемости впечатлительные натуры, вроде моего собеседника, побаиваются больше всего.

– Ты думал, я буду, как мент, искать доказательства, вести протоколы? – разлепил я губы. – Я таких, как ты, мочил еще когда у меня и судимости-то не было, понял? – Он судорожно кивнул, потом потянулся куда-то под подушку.

Я слетел со своего кресла, прижал руку, проверил, под подушкой ничего не было.

Я отпустил его, проклиная, что так лопухнулся с самого начала, проверять следовало сразу. Хорошо, что я не ошибся, а если бы он оказался хитрее, чем я думал? Дело дошло бы до пальбы, а этого не хотелось бы.

Он стер кровь с лица скомканной простыней и сел. Я снова сел в кресло.

– До меня дошло, мальчик, что ты можешь мне рассказать кое-что по поводу стрельбы на даче Ветлинской позавчера, ближе к вечеру.

Он потряс головой.

– Кого? Я не знаю, о ком ты тут!..

Снова в его голосе возникли эти визгливые, наглые нотки, я пнул его ногой в коленку. Он схватился за нее, хотя ему определенно не было больно. Но я уже и не хотел, чтобы ему было больно. Я просто выражал угрозу, он все понял.

– Я говорю о даче сестры Веточки.

– А, ты все об этой. – Он снова вытер кровь, но уже не очень удачно, часть просто размазалась по роже, и от этого он стал похож на хорька. – Да не знаю я! Что ты так возник из-за этой шалашовки?..

Теперь я ударил его ногой в голень изо всей силы, вскочил и пару раз саданул по ушам. Поднял к себе за ткань, как в дзюдо. Он скорчился от боли, страха и моего вида.

– Имей уважение к покойной, она выступает как моя нанимательница, хорошо?

Он кивнул. Я бросил его на кровать, снова сел в кресло. Он приходил в себя довольно долго, что ни говори, а двойной удар по ушам очень дезориентирует. Пока к нему возвращался слух, я сидел и ждал. Наконец мне надоело.

– Отвечай, ты был на ее даче?

– Она когда-то приглашала меня, чтобы развлечься, но я не поехал. А потом ни разу не был.

– А позавчера?

– Нет, не был.

– Учти, тебя видели.

Он облизал губы.

– Нет, это был не я.

– Тогда как ты объяснишь, что тебя видели?

– Таких, как я, много… В чем он был одет?

– Кто?

– Ну, тот, кого приняли за меня? – он снова сел, потряс головой. – У меня только куртка и плащ. Больше ничего нет, если не веришь, можешь обыскать.

– Вот еще, обыскивать тебя. Сам все скажешь, – произнес я лениво, в блатной манере, через губу. Он дрогнул, посмотрел на меня расширенными от ужаса глазами. – Тогда так, кто взорвал эту дачу вчера днем?

– Какую дачу?

– Все ту же дачу Ветлинских, идиот!

Орать вообще-то не рекомендовалось, потому что от крика такие типы, как этот подонок, только восстанавливались. Но мне тоже нужно было ваньку валять, вот я и работал.

– Не знаю. Меня там не было ни позавчера, ни вчера. Никогда не было, не взрывал я ее.

– Ты врешь. Менты нашли за пару домов до этой дачи отпечатки колес твоей тачки. Там был ты.

Он снова потряс головой.

– Нет, не я. А тачку я переобул уже после Нового года. Может, просто у той, которую ты ищешь, тоже новая зимняя и той же фирмы?

– Ну и что у тебя за фирма на колесах?

– Не знаю. Я тачкой не занимаюсь, просто плачу, сколько нужно, и все.

– Ты как-то юлишь все время, – сказал я с деланным презрением. – Если тебя проучить…

Он откинулся назад, поднял ноги, прикрываясь ими от меня, как в детском саду, честное слово.

– Не трогай меня, я правду говорю.

Я пнул его по этим самым ногам, он зашипел, но не убрал их.

– Еще тебя видели с Метелей. Вы пытались пролезть по крышам в дом Аркадии.

– Это опять сестра Веточки? – он снова вытер лицо, на этот раз, наверное, стараясь стереть пот, выступивший от страха. – Нет, мы с Метелей такими делами не занимаемся. По крышам то есть не лазаем.

– Ну-ка, вспомни. Ночью, со спортивной мелкашкой при глушителе? Нет, не вспоминается? А кто-то еще прикрывал ваш отход – и когда это было?

Он сел, ударил почти от настоящей досады кулаком по кровати.

– Не знаю, когда, понял?! Я вообще все это первый раз от тебя слышу.

– Ах, первый? – я стал подниматься.

Он вскочил, скривился от боли в ногах, но все-таки не упал, прижался спиной к стене, выставил вперед кулаки.

– Не трогай меня! Я ничего не знаю. И к Ветке ни разу не прикоснулся даже, она не захотела, ее парни повыше интересовали… Когда я к ней как-то пристал, она не далась, даже в живот меня боднула, а не далась… Не трогай, понял. Я от этих дел давно в стороне!

Он голосил, от страха у него начиналась истерика. Не потому, что этот приступ меня беспокоил, а так, чтобы почувствовать что-то надежное в руках, я достал свой «узи» и положил на колени. Снял с предохранителя, но затвор не передернул. Нежно погладил по стволу, по мушке, по дульному срезу.

– Ты не поверишь, как мало эта машинка шумит. Просто муха не взлетает, когда стреляешь короткой очередью. А я очень люблю, чтобы патронов на дермецов, вроде тебя, немного расходовалось.

Он посмотрел на «пушку», сглотнул слюну, смешанную, вероятно, с кровью.

– Слушай, мы только разговаривали с ней, правда.

– О чем?

– Ну, она с глупыми вопросами приставала.

– С какими?

– Что я, еврей? – Он, казалось, искренне удивился. – Два года помнить какие-то разговоры? Да если бы мы даже трахались, я бы и то за это время забыл, как это у нее получалось!

– Вспомнить никак не можешь? – я вытянул руку с автоматом в его сторону. Правую положил на затвор.

Он не отвечал, смотрел на меня как загипнотизированный.

– Отвечай!

Он вздрогнул. Помотал головой.

– Нет. Не помню. Сказал же – глупые вопросы были, я их и понять не мог.

Я положил автомат на колени.

– Эх ты, придурок. Может, ногу тебе прострелить, как средство для памяти?

– Не нужно, я… – Он не знал, что будет дальше.

Я долго-долго вздохнул. Сделал вид, что успокоился. Почти. Он тоже слегка расслабился.

– Ладно. А что это у вас с Метелей за банда? Где вы собираетесь, что делаете?

Он покачал головой.

– Нет, не спрашивай. Меня пришьют, если скажу.

Я передернул затвор, выбросил руку вперед, к его ногам.

– Скажу, скажу!..

Я не выстрелил, да, в общем-то, и не собирался. Хотя, конечно, мог и выстрелить. Я плохо контролирую иные ситуации, а за этого Жалымника даже угрызений совести, наверное, не почувствовал, даже если бы и выстрелил.

– Мы собираемся в разных местах. Раскладываем кой-кого, ставим на хор, а потом режем на куски. У них там еще какие-то песни есть, вроде молитвенных…

– Ерунда, молитвами такое не прикрывают. Молитвы вообще-то о нормальной любви сложены.

– Ну, они называют это псалом Сатане. Я не знаю, как это по-твоему называется.

– Сколько раз ты на такой вечеринке присутствовал?

– Только однажды, меня не очень пускают.

– Не пускают, а в такой тачке мотаешься? Что-то ты туфту гонишь, парень.

– Это другое, я у них вроде как сборщик налогов, вот и достается мне. Хотя больше, конечно, отдаю.

– Рэкет?

Он кивнул.

– Ну, ладно, это мне не интересно. – Я внимательно посмотрел на него. – Пока. Может, когда-нибудь, после того, как я сделаю этого обидчика Веточки, мы вернемся к этому разговору.

Он снова кивнул. Но в глубине его потемневших от боли глаз мелькнуло что-то очень похожее на торжество. Он не верил, что я справлюсь с его «крышей». Пусть так думает, они все так думают, пока их старшого не заметут. А когда это случится, то сразу во все верят, и ищут нового пахана, и ждут возможности снова сбиться в стаю.

«Шестерка», просто записной «шестерка». Таких всегда будет очень много, его даже бить расхотелось.

– Слушай, вы всегда девиц режете?

– Нет, говорят, иногда и пацаны попадаются. Но редко.

Так, это уже было интересно. Но этим пусть занимается Шеф, у меня своя проблема.

– Где в следующий раз будете веселиться?

– Ну, где-то по Ленинградке, в районе Малина.

– Когда?

– Я…

– Когда? – Я помолчал. – И учти, еще раз заставишь повторить вопрос, будешь лечить ноги. А если разозлишь, то и вовсе придется пули из башки выковыривать. Сам не сможешь, в морге помогут.

Он кивнул.

– Завтра, в полночь. У нас всегда все в полночь происходит. Сатана все-таки нас защищает…

Я скептически посмотрел на него. Встал. Поставил машину на предохранитель.

– И сегодня?

– Только ты, знаешь… – он поднял голову.

Я размахнулся и изо всей силы вмазал ему рукоятью автомата в челюсть. По треску кости стало ясно, что пару зубов ему придется вставлять. Я только надеялся, что уже в тюремном госпитале. Там это делают очень плохо и очень больно. Если вообще до этого доходит.

– Я все знаю, – сказал я ему на прощание и ушел.

Про себя я подумал, что теперь многое будет зависеть от того, о чем он догадывался, а о чем нет. Но это должно было выясниться довольно скоро.

Глава 33

Я сидел в своей машине, поставленной уже на знакомом месте, и злился. Я злился, что не выяснил, как он будет врать про деньги, про свои доходы, а это стоило бы послушать. И еще – что начальники сняли «наружку».

И вот приходится сидеть и смотреть, что будет. Но просто уехать я тоже не мог. Никогда бы не простил себе, если бы что-то произошло незамеченным. А то, что должно произойти, – я знал точно.

Вообще-то, даже в блатне для наблюдения используют кого попроще, мальчишек, порченных фраеров, штымпов, но с этим в нашей Конторе считаться не желали, и вот приходилось работать мне. Никуда не деться. Впрочем, я решил сидеть не больше часа. Если за это время ничего не произойдет, значит, он будет звонить, и я обязательно получу его разговоры в сводке Шефа. Но и меньше сидеть мне нельзя было, потому что Жалымнику нужно было привести себя в порядок, кое-что собрать, и лишь потом он вздумает винтить, если вздумает. А моим делом будет – посмотреть, куда и к кому он уваливает.

Пока все было тихо, я представил себе, что он говорил правду. Если на даче подстроил взрывное устройство не он, если с ним работал не Метеля, который, по всей видимости, был его корешом, значит, я не учел какую-то вторую силу, выступающую против меня. И это был тупик, дальше я ничего даже представить не мог.

Поэтому я решил зря нервы не тратить, надеяться, что Жалымник просто артист и потому не раскололся, и потому же не дрогнул, когда я ввалился к нему первый раз – что тоже смущало меня, – а вот сейчас он устроит что-нибудь, что выдаст его с головой, и я с блеском завершу это дельце.

Вот так я себя уговаривал, хотя ни минуты не надеялся на это по-настоящему, не надеялся, что расследование может быстро кончиться тем, что завтра около Малина возьмут всю банду, и пришьют срока, и выбьют из кого-нибудь хоть что-нибудь о Веточке.

Но тут из подъезда вышел Жалымник. Он был в темных очках, чтобы скрыть синяки под глазами, и нес коробку от немецкого пива. В коробке что-то было, мне очень захотелось посмотреть, что именно. Я уже было положил руку на дверцу, чтобы выскочить и обшмонать Жалымника, пока он будет греть машину, но он греть ее не стал. Просто сел, швырнул коробку на заднее сиденье и выкатил на проезжую часть перед домом.

Мы вышли на Волоколамское шоссе, потом покрутили по Соколу. И вот тут у меня зародились подозрения, что он меня увидел и решил избавиться. Уж очень он странно задергался, смысл в его передвижениях пропал.

Мы прошлись по Марины Расковой, по Песчаной, вдруг повернули и по Алабяна вновь оказались на Соколе. Теперь сомнения у меня не было.

Теперь он шел очень быстро. Чтобы не потерять его на очередном светофоре, мне пришлось подобраться совсем близко. Ну, думаю, если он ошибется и куда-нибудь вмажется, прижму его и все-таки обшмонаю. Но он всегда выкручивался.

За площадью перед Белорусским он ушел вправо, едва не сцепился с тремя машинами одновременно у Тишинки и спасся, только заехав на бордюр совершенно нелепого и уродливого памятника брежневской поры, кажется, имени Дружбы народов, который по всей Москве даже добропорядочные граждане с первого же дня называли Гогин Член, намекая на его сугубо фаллическую форму и странные буквы, пущенные сбоку, как блатная татуировка.

Потом он что-то попытался сделать на Кольце. Мне удалось не столкнуться с грузовиком, хотя правый бок я ободрал изрядно. На Зубовской он покружил, хитро пройдя через двор дома, примыкающего к Академии Фрунзе, и вернулся назад, а я мысленно поблагодарил его, потому что ловушка для дураков была отменная. Я сам не мог до площади перед Павелецким вокзалом понять, почему он от меня там не оторвался. Наконец на Таганке, выйдя из правого ряда налево, подрезав сразу три ряда машин, он пошел вниз по Радищева, мимо двадцать третьей больницы, в которой я как-то лечился от очереди из самодельного автомата.

К этому времени мне удалось уже заметить, что за нами идет по меньшей мере три гаишные машины – один «ВАЗ», один новенький «мерс» и еще «газон» военной автоинспекции. Они орали невероятно, они пытались что-то выкрикивать мне по громкоговорителям, именуемым в просторечии матюгальниками, они визжали на поворотах, но все-таки отставали, и я бы мог, наверное, уйти от них, если, конечно, они не перегородили впереди движение намертво, или в укромном месте не выставили какой-нибудь «скорпион», или другую такую же прелесть.

Но в любом случае до сих пор я держался молодцом. А вот на выходе перед высоткой я дал маху – чуть отпустил Жалымника вперед. А он, наоборот, поддал и через мост через Яузу перелетел, как в «американских горках» или же в американских фильмах, так что от крыльев искры полетели, когда приземлялся. Потом он очень лихо развернулся и ушел налево, на Большой Устьинский мост через Москву-реку.

А я тоже перепрыгнул через Астаховский мост через Яузу так, что у меня едва невесомость в машине не возникла, попытался повернуть, но тут справа выкатил трамвай.

Вообще-то, трамваям всегда все уступают, потому что, как ни лебези потом, а сцепившись с ним, ты будешь всегда виноват. И может быть, это правильно. Но это у трамвайщиц вырабатывает ложное чувство уверенности, что они превыше всего, а мне попалась, как на грех, самая отпетая из них, она перла, как танк на параде через Красную площадь в прежние времена, и я понял, что лечу, не могу затормозить и врежусь в нее обязательно.

Тогда я повернул каким-то совершенно каскадерским образом влево и с оглушительным скрежетом врезался правым боком в трамвайный вагон. Именно тут, ни секундой раньше, он остановился. И у меня заглох мотор. Потому что расцепиться без помощи трамвая я теперь не мог, а помощь его должна была заключаться в том, чтобы он, в порядке исключения, не останавливался.

Но он остановился, народ в окошки стал с интересом все происходящее рассматривать, девица высунулась в форточку своей кабины и стала что-то очень смачное выкрикивать. Я тоже вылез, нужно же было объяснить ей, чтобы она хоть пару метров еще проехала.

Но объяснить я ничего не успел. Через мост, тоже изрядно подпрыгивая, но все-таки пониже, чем мы с Жалымником, вынеслись три машины нашей дорожной полиции, затормозили удачнее, чем я, а потом все, как в американском боевике, повыскакивали и наставили на меня свои «пушки».

А я смотрел, как через Устьинский мост на очень тихой, прямо лицемерно правильной скорости переползает черная как смоль «Ауди», а мне до нее на этот раз не добраться ни за что в жизни.

Глава 34

Шеф вытаскивал меня из ментуры часа три. Когда мы наконец вышли на свежий морозный воздух и пошли к моей машине, поставленной на служебной стоянке, потому что к тому моменту, когда ее кто-то отвел сюда, в ГИБДД, в моем кармане уже нашли липовое удостоверение о том, что я сам вроде бы гаишник. И хотя никто не сомневался, что я уголовный авторитет, а не нормальный мент, меня-таки обеспечили минимумом комфорта.

В машине было холодно. Я с облегчением включил печку, потом впустил Шефа, потом достал свой «узи», который мне тоже вернули, и аккуратно проверил его. Были случаи, когда менты, поиграв оружием, оставляли его взведенным или даже с «масленком» в стволе. На всякий случай я даже еще раз пересчитал патроны в обойме, но все было нормально, они не обманули. Вернули все, даже мое липовое удостоверение.

Шеф тем временем задумчиво посмотрел, как рассеивается морозный пар от его дыхания на ветровом стекле, и наконец изрек:

– Нужно будет менять тебе «крышу». Пожалуй, перебросим тебя в налоговую полицию.

Я последний раз щелкнул машинкой, сунул ее в кобуру и принялся проверять свою «астру», которую достал из ножной кобуры. Шеф заинтересовался.

– Это что такое?

– Какая-то перепечатка «браунинга» калибра шесть тридцать пять. Мне сказали в оружейке, что клеймо «астра» скорее всего указывает на испанское происхождение.

Шеф взял, пальцами завзятого оружейника осторожно проверил все особенности. Отдал назад, вытер пальцы о салфетку, которую нашел в моем перчаточном ящике – я всегда держал там салфетки, и он знал об этом. Так рекомендовала инструкция, потому что бумажки лучше всего стирают и впитывают не только масло и пороховую копоть, но и отпечатки пальцев.

– А почему ты его таскаешь?

– Легкий, а подбрючную кобуру даже наши менты не проверяют, навыка нет.

Он кивнул.

– Ну так, что у тебя все-таки за проблемы возникли? Чего рады ты гоняешь и светишься на всю Москву, в «Формуле-1» собираешься выступать?

Я рассказал про Жалымника, рассказал, что он выдал сведения об их сборе завтра в Малине.

Шеф особыми значками записал это в свою записную книжечку. Ох, не нравилась мне эта книжечка, но шеф был начальник, к тому же компьютерщик, и мне следовало себя убедить, даже если кто-то и умыкнет эту книжку, то прочитать ее не сможет.

Выслушав все, он решил:

– Дело это мы спустим ментам. У них есть в МВД неплохие ребятки, которые занимаются сектами, пусть они и светятся. Конечно, кого-нибудь из наших тоже вышлем, но так, для проформы.

– Шеф, а я?

Он посмотрел на меня прищурившись.

– Нет, ты останешься в стороне.

– Я хотел посмотреть. Хоть постою рядом, слово даю, из машины не выйду.

– Тебя там менты снова заметут. Ты и так за последние три дня у них возникаешь, как прыщ на носу.

– Шеф, пусть кто-нибудь из наших меня прикроет. А номера я затру.

– А машину ты тоже перекрасишь?

– Кстати, о машине, двери кто менять будет? Учти, у меня денег нет. Одно спасение – Аркадия кормит, а то бы ноги протянул. Только на бензин и хватает.

Получали мы и в самом деле не ахти. Но я-то был богат, богаче, чем Шеф вместе с Основным когда-либо будут, и мог бы выписать себе кое-что из Берлина. Но все это я сообразил уже после того, как высказал.

Шеф это тоже, кажется, вспомнил, потер пальцами лоб и разрешил:

– Ну ладно, можешь там быть, но не светиться. А о машине не беспокойся. Сегодня же, если удастся, поменяем.

Я кивнул, взялся за руль, мы поехали. Медленно, как катафалк с пешим сопровождением. А Шеф принялся по своему сотовику кому-то звонить, объяснять про машину и про документы. Документы обещали привезти вечером, а машину соглашались дать прямо тут же, на Котельнической набережной, примерно там, где я в трамвай врезался. Там же Шеф решил забрать мою серую «волжанку» и отогнать ее в ремонт.

Когда он кончил эти организационные труды, у меня появилась одна идея. Я спросил:

– Шеф, ты на что рассчитываешь с сатанистами?

– Если повезет, найдем оружие. И повяжем всю банду.

Я деланно рассмеялся.

– Шеф, сейчас за оружие не сажают. Находят таких громил, что только в смирительной рубашке их держать, с целыми арсеналами на хазе, под полой, в карманах – да как угодно. А появится адвокат, и через час клиент на свободе.

Шеф кивнул.

– Ну, этих мы не выпустим. За оружие уже будет три года. Начнем следствие. А если кого-нибудь расколем, то пойдут под бандитизм. Тут уж можно порезвиться, от суда не уйдут.

Я все-таки в такой благоприятный исход не верил.

– Ну, ты как хочешь, а мне кажется, у них не будет не то что бандитизма, а даже статьи. Адвокат на суде скажет, что это была игра, инсценировка артистических натур – и больше ничего. Свидетели отопрутся, на жертву, если такая и объявится, накинут узду компромата какого-нибудь, хоть из песочницы детского садика отроют, и все. Дело закроют. Ну, в крайности, свалят на стрелочника.

Шеф вдруг раздражился.

– Да знаю я все. Но что-то делать надо?

– Нужны трупы, на месте.

Он посмотрел на меня почти с ненавистью.

– Ты что же, хочешь ждать, пока они жертву эту захарят, а потом разрубят, и тогда мы в белых смокингах?..

– Нет, Шеф, не так. Жертву спасать – наш прямой долг. Я спать не смогу, если что-то выйдет не так, честно. Но нужен труп, хоть один. И он будет, если вперед пустить меня.

Он посмотрел на меня, как на полоумного.

– Ты что, в ниндзя играть задумал? Один против всех?

– Никаких тайн, я появлюсь в открытую. Они увидят одиночку, решат, что от меня смогут избавиться, и я уложу хоть одного. Вот тогда все будет чисто для любого суда.

Шеф думал долго. Мы успели поменяться машинами, и я уже примерялся нырнуть в салон новой «Волги», когда он сказал:

– Значит, так, ты в Малине не будешь. Это приказ.

– Шеф, я это все раскопал…

– Тебя там не должно быть. Предупреждаю.

Я влез в машину, но он наклонился к открытой двери, сурово, начальственно посмотрел на меня и добавил:

– Замечу – замету, как соучастника. Пойдешь второй срок мотать.

Хлопнул дверью. Ну, в эту угрозу я не верил ни мгновения. Но придумать что-то теперь следовало. Например, получить приглашение от ментов, которые пойдут на это дело.

И лишь подъезжая к особнячку Аркадии, я решил с ментами тоже не связываться. Они нас не любили почти так же, как мы их. Поэтому они скорее всего заложили бы меня еще до операции.

Я посигналил, объяснил Воеводину, что теперь буду на новой машине, а когда он растащил створки – въехал в наш дворик, раздумывая, как хорошо, что гордость из меня начисто вышибла зона и я действительно знаю, как сохранить задницу, отступив. Хотя не сомневался, что должен увидеть, как менты напортачат, проводя операцию в Малине. В том, что они напортачат, я тоже не сомневался.

Глава 35

По машине, припаркованной в самом углу дворика, я понял, что Березанский еще тут. Кстати, из-за этой машины мне пришлось маневрировать чуть не четверть часа, пока он не выскочил, увидев мои мучения в окошко, и не поставил ее более приемлемым образом. Но я не успел его даже поблагодарить, он убежал наверх, лишь махнув рукой, что, мол, все в порядке.

Я поднялся к себе, таща пук бумаг, которые мне дал Шеф, и вдруг Воеводина передала мне предложение спуститься к обеду, который сегодня состоится чуть позже обычного. Я быстро вымылся, переоделся и спустился.

Березанский выглядел утомленным, Аркадия тоже, но ее даже утомление странным образом красило. Если бы я был поэтом средневековья, я бы вообразил за этой усталостью некую утонченную работу духа, а если бы был ловелас прошлого века, то представил бы, что она занималась любовью несколько часов кряду и измоталась.

Снова посуда, еда, от которой представить себя во Франции не очень трудно, и тихие голоса людей, о которых я почти ничего не знаю, но которые все время приглядываются ко мне с таким любопытством, что приходится носить маску равнодушия или надменности.

– Вы выяснили что-нибудь сегодня? – спросила Аркадия.

Я посмотрел на Березанского. Было бы разумным потолковать с ним, узнать, что он знает. Веточка вполне могла доверить ему что-то. Но я почти был уверен, что стоит мне обратиться к нему прямо, он побежит консультироваться у Аркадии. Пусть уж лучше Аркадия сама дозревает и поведает что-нибудь из того, что могло мне пригодиться.

Но произвести на него впечатление было необходимо. И я рассказал, не опуская некоторые живописные подробности, как метелил Жалымника, а потом гонялся за ним по всей Москве. Искоса посмотрев на адвоката, я понял, что на него это произвело необходимое – или требуемое – впечатление. На Аркадию, впрочем, тоже.

– То, что вы сделали, – она поколебалась, – и то, как вы это сделали, было необходимо?

– Думаю, да.

С этим словами я отправил в рот изрядный кус поджаренного филе индейки. Березанский был взволнован, он даже пытался понять, что происходит, поглядывая на Аркадию. И чего он так уж волновался, или у него есть на это особые причины?

– Но ведь вы можете оказаться жестоким по отношению к безвинным людям? – настаивала Аркадия.

Я и сам так думал, вообще почти никогда не был свободен от сомнений и колебаний. Но для дела требовалось ответить так:

– Ха, безвинные люди… Все возмущаются жестокостью профессионалов, но совершают ее, когда доходит до собственных профессиональных обязанностей. Интересно, почему? Потому ли, что видят свои проблемы иначе, чем остальные? Врачи, оперируя практически без наркоза и ржавыми ножами, твердят, что болезнь хуже, чем все, что бы они ни делали. Экономисты, вроде Гайдара, лишают несколько десятков миллионов человек всего, что они заработали в продолжение всей сознательной жизни, считают себя честными людьми потому, что полагают экономический тоталитаризм, или как вы это называете, большей бедой, чем свою безоглядность…

– Гайдар не экономист, – угрюмо произнесла Аркадия, – он действовал как политик.

– А я, – я ее не слушал, вернее, делал вид, – молочу молодчиков, которые могут оказаться преступниками, потому что преступность кажется мне более страшным злом, чем несколько синяков на морде подозреваемого.

Они помолчали. Потом Аркадия отставила тарелку и блеснула глазами.

– Вы в чем-то обвиняете нас… вернее, меня?

Я не ожидал такого оборота, но решил его использовать.

– Вы знаете о моей проблеме, но помалкиваете, потому что полагаете это необходимым. Может, вы и имеете на это право, но тогда не надейтесь, что вы можете осуждать меня или хотя бы изображать потрясение, когда дело доходит до практических шагов, заполняющих бреши в моем представлении об этом деле, возникшем, в частности, по вашей же вине.

Аркадия покрутила головой.

– Сложно, но… весомо, – она посмотрела на своего адвоката, ища поддержки. – И, может, даже справедливо. Или играй по-честному всю партию, или не изображай невинность, когда кто-то пускает в ход кулаки.

Я с удовлетворенным видом дожевал свое филе, налил полную кружку ароматного кофе – нужно будет потом спросить Воеводину, где она такой покупает? – и ушел, не попрощавшись.

Вообще-то, будь у меня больше времени, я бы, наверное, не оставлял Аркадию с таким грубым представлением о моих взглядах на этот предмет. Но Аркадия, как умная женщина, должна была сообразить, для кого я так говорил. К тому же нам предстоял ужин на двоих или ночь в этой вот самой комнате у камина…

В своей комнате я разложил материалы, касающиеся сатанистов. Это были три огромные папки. Я посмотрел на даты. Одна была сшита еще в советские времена. Вторая была не намного новее, но все-таки очень старой, и следовательно, отражала не столько фактическую сторону дела, сколько подлизывалась к начальству – было такое время, когда даже официальные бумаги писались специально для того генерала, который будет их читать.

Третья была лишь полугодовой давности. Я открыл ее. Воды в ней тоже было немало, но, по крайней мере, факты не все еще устарели. И в следственных изоляторах еще томились люди, обвиняемые в излагаемых тут преступлениях.

Преступления были довольно жуткие, многие способны были бы испортить аппетит каждому, кто полагает, что человек – венец природы. Но чем дольше я читал, тем меньше понимал, при чем тут сатана или какие-то дьявольские культы.

Все, что делали эти люди, а обзор охватывал всю страну, носило просто черты эмоциональных преступлений, лишь изредка в этом проявлялось нечто, что в западной криминологии называется социопатией. Я, конечно, не спец в криминальной психологии, но мне показалось, что большинство из них следовало просто лечить, и никакими культами там и не пахло.

Досмотрев эту папку до конца, отложив ее в сторону и пожалев, что кофе кончился, я решил, что на этом просто кто-то очень ловкий и располагающий сильными покровителями делает диссертацию, или мечтает закрепиться на теплой должностенке, или просто не хочет заниматься утомительной текучкой и выдумывает, выдумывает…

Но в этой папочке была одна зацепка, я ее сразу заметил. Там было сказано, что в подразделении МВД, которое занималось преступными и запрещенными сектами, сатанисты были закреплены за майором Колымниковым. И приводился его телефон. Посмеявшись над теми прозвищами, которыми, без сомнения, нарекали его подследственные, – а диапазон был от Колымы до Калыма, – я позвонил ему и застал его на месте.

Он ответил ворчливо, был даже груб, но к грубости мне было не привыкать. А после моего обещания, если он не захочет потолковать со мной, добиться приема через начальство, все-таки смирился, только попросил быть поскорее, потому что у него скопилась масса дел.

Я взял с собой на этот раз только «ягуар» и поехал в знаменитое здание на Петровке, чтобы выяснить – чем же все-таки сатанисты отличаются от других людей.

Глава 36

Колымников действительно оказался майором. С того момента, которым оканчивался доклад, прочитанный в комнате особняка Аркадии, ему дополнительную звездочку не повесили.

Вообще-то, майоры лучше других. Нет, в самом деле, они еще не чувствуют себя слишком уж вознесенными над основной служилой массой, и в то же время у них уже появилось чувство ответственности, которое в нашей системе почему-то вскармливается только неким набором полномочий и в нижних этажах вопиюще отсутствует. Так что мне повезло, решил я, усаживаясь за стол Колымникова, миновав три других стола, за которыми никого в этот момент не было.

Он смотрел на меня хмуро, подозревая в тайных интригах. Это было нормально, интриги в таких вот кабинетах и коридорах – вещь обычная.

– Я прочитал доклад вашей структуры по диагонали, но весь, – сказал я.

– Ну и что?

– Мне нужно знать, что ими движет? Что заставляет этих ребят отрекаться от общепризнанного и уходить в такую экзотику? Ведь согласись, сатанизм – экзотика.

Он ответил неохотно:

– Психи они. Вот и все.

– Все? – Я едва верил, что не ослышался. – Но тогда слишком многое в деятельности человека можно объяснить тем, что у него не в порядке психика. Даже то, что вполне нормально, – религия, философия…

– Меня тут посадили не за религией наблюдать, – произнес майор Колымников. – Мне нужно рассматривать совершенные преступления и анализировать – не чернокожие ли их совершили?

– Чернокожие?

– Ну, так сатанистов называют простые уголовники. Потому что они все время носят куртки из черной кожи. Или нашивают полоски кожи на одежду.

– Понятно. Ну а все-таки, что их группировки в целом отличает от прочих бандитов?

Он пожал плечами и скучно проговорил:

– Ритуальность, прикрывающая слабость этих индивидов за щитом коллективной ответственности. Жестокость как мера компенсации социальной неполноценности и, может быть, отрешенность от ценностей и нормативов обычного преступного сообщества.

– Например?

– Ну, вы же читали доклад? Там много примеров, и мне не хочется их повторять.

– Пример на бумаге совсем не то, что пример, который приводит живой человек, принимавший участие в расследовании.

– Да ничего я не расследую. Мне кажется, работать с конкретной ситуацией и потому анализировать ее – не очень грамотно. Эмоции лишают ясности…

Так, если бы я встретился со сфинксом, у него было бы больше заинтересованности, чем у Колымникова. К тому же он уже не говорил, а цедил ответы, а это означало, что его терпение на исходе.

– И все-таки, в этом должны быть какие-то элементы веры, какие-то особенности мотивации. У членов должны складываться некие присущие только им психологические стереотипы…

– Нет у них ничего подобного, – прервал он. – Вся их мотивация – рэкетом заняться. Как и всякая прочая угла делает.

– Рэкетом? Простым рэкетом?

– Самым что ни на есть простым.

– А где их территория?

Он помялся.

– Ну, сразу за Сухаревкой. И где-то еще у Кольцевой дороги по Рязанскому шоссе. Я не специалист по дележке города на зоны влияния, но, кажется, рязанское направление всерьез бандитами никогда не рассматривалось, вот они там и осели без труда.

– А на Сухаревке сели с трудом?

– С трудом, – он чуть оживился. – Тот район довольно долго, чуть не два года, пасла группировка почти в полста боевиков. Район-то золотой. И командовал ими вполне представленный в верхах авторитет. Кликуху я его сейчас не помню, но о нем газеты писали, когда он один из первых из своей братии вздумал баллотироваться в Думу. Тогда это было внове – уголовный авторитет, и вдруг… В общем, он все равно не прошел, но их банду все стали называть Делегатами.

– У них была война?

Он кивнул.

– Самая настоящая. У Делегатов человек десять постреляли, прежде чем они смирились и перестали рыпаться.

Я наклонился к Колымникову, насколько позволял стол.

– А почему они выиграли эту войну? Ведь их, наверное, было меньше, чем полста. И экономически они были слабее, не было откуда финансы сосать?

– Да, и меньше, и слабее. Но выиграли. – Он задумался. Я буквально чувствовал, что за этим вот лбом мыслителя роятся идеи одна другой оригинальнее. – Главным образом потому, что чернокожие дрались изобретательно. И… – он посмотрел в потолок, стараясь там прочитать подсказку, – они были согласны дорого платить за любую информацию о своих врагах. Так дорого, что почти каждый из прикрываемых Делегатами торгашей их продавал. То есть противнику все о них было известно. Только выслеживай и бей. Отбирай деньги у кассиров, лупи отдельных «быков», поджигай фирмы, которые Делегаты опекают…

Майор немного оживился. Его глаза потеряли сонное выражение, а руки выползли из-за стола и стали порхать в воздухе, выражая жестами то, что майору трудно было выразить словами. Во всем его облике – даже в чубе над лбом – появилось что-то мальчишеское, и мне стало ясно, почему он пошел в менты. За романтикой, как ни странно это будет звучать для прожженных ментовских волкодавов. Но романтикой особого рода, где не нужно особенно думать или сомневаться, а нужно лупить и взрывать.

– Так. А где находится база Делегатов?

Он стал подозрительным, как собака, у которой кто-то пытается украсть кость.

– А зачем тебе?

– Ну дай хоть телефон их связи. Ведь у них должен быть какой-то канал?

Он вздохнул, полез в стол и выволок на свет объемистую тетрадь с коленкоровыми корочками. Порылся, потом продиктовал мне один-разъединственный телефон, и им я вынужден был удовольствоваться. Я, конечно, еще не знал, зачем он мне будет нужен, но зачем-то запомнил.

– Это телефон их «попки»? За этим номером, конечно, никто реальный не стоит?

– Конечно.

Но я надеялся, что если будет что-то стоящее, то интерес появится довольно быстро. Как и силовая поддержка.

– Как у Делегатов дела ныне обстоят?

Он спрятал тетрадь.

– Нормально. Теперь-то оправились, даже набрали, как я слышал, еще десяток людей, чтобы быть посильнее. И прикупили еще пару фирмочек, над которыми держат «крышу».

– Что же, поражение прошло для них бесследно?

– Нет, конечно, как всегда бывает в таких случаях, поклялись отомстить, когда им представится возможность.

Колымников уже окончательно завял.

– Что-то ты не очень бодро все это рассказываешь, – решился я упрекнуть его.

– Послушай, – он тоже окончательно перешел на «ты». – ты, наверное, думаешь, нам заняться нечем? Если тут только я один, это еще не значит, что ни у кого больше дела нет, как с тобой кукарекать. Между прочим, нашим предстоит большое дело. И я должен тоже к нему готовиться. А ты меня держишь… Понял?

Я все понял. Я его задерживал. И он очень хотел скорее от меня отвязаться, потому что я был обузой. Сказал бы сразу… Или нет, быстренько ответил бы на все, что меня интересует, и я бы исчез. Но теперь то, как он поступил, мне не понравилось, и я решил отомстить.

– Операция секретная, наверное?

– Еще бы.

Я изобразил тщательно подавляемый интерес и зависть. Потом невинно поинтересовался:

– Завтра в полночь? В районе Малина?

У него челюсть отпала.

– Откуда ты знаешь?

– Сколько бы вас там ни было, вы поедете туда по моей наводке. – Я встал. – Видишь, я не скрывал то, что знаю. А ты…

Я протянул ему пропуск. Он автоматически расписался.

– Что же ты раньше не говорил? Ведь если все получится, мы…

Но я уже выходил из кабинета.

– Сам мог бы догадаться, что такое оживление интереса к сатанистам не всплывает, как покойницы на Борисовских прудах. Знаешь, – я решил продемонстрировать свое доброе отношение даже к ментам, – позволю тебе заметить – все в мире взаимосвязано. Ты подумай об этом, когда начальство предложит тебе хоть раз проанализировать проделанную работу.

Шагая по коридорам этого бесконечного и нелепого здания, я подумал, что ментов вполне можно не любить, но у меня нет сил хотя бы просто уважать их. А это уже плохо – это значит, что кто-то не прав – или я, или они. В любом случае, как любил выражаться один популярный политический комментатор, это свидетельствует о кризисе системы.

Глава 37

Все следующее утро, как и предыдущий вечер, я добывал новые документы на машину, а потом пробовал читать остальные материалы по сатанизму. Оказалось, что нашим экспертам известно не очень много, хотя шлейф преступных следов, оставленных этой квазирелигией, должен быть широк и длинен. Поэтому, несмотря на слабость теоретической базы, читать эти бумаги было довольно познавательно. Авторы то и дело сбивались и начинали вещать о средневековой Франции или о папских буллах. В общем, я проразвлекался так до обеда, пообедал для разнообразия в своей комнате и, только ощутив сытость, вдруг вспомнил, что предполагал кое-что выяснить помимо нынешнего налета на сходку чернокожих в Малине.

В агентстве народу было не очень много. Секретарша, замещающая Клавдию, уже полностью вошла во вкус, бодро отвечала на звонки, перекладывала какие-то бумаги, постукивала, хотя и не вслепую, по клавишам компьютера. Должно быть, ей тут нравилось. Именно это и выдавало ее временный статус. Профессионалки-секретарши должны источать скуку, должны одним своим видом внушать, что они слишком хороши для этого мира и этой должности.

Застучали бамбуковые висюльки, и я прошел в глубь выгородки.

Боженогин – будущая журналистская знаменитость – сидел у низкого столика, на котором были разложены какие-то бумаги, сопел, а свои загорелые, но все-таки дряблые ноги, как ни странно, держал в ярком пластмассовом тазу, от которого поднимался пар.

Увидев меня, он отложил бумаги, сделал вид, что совершенно не боится, что я, например, для интереса вылью этот таз ему на голову, и пояснил:

– Простудился. Вот пытаюсь выздороветь на ногах.

– Ты не переутруждайся только, – посоветовал я ему довольно мирно. – Иначе начальство привыкнет, что ты безотказный, и придется тебе пахать до скончания жизни.

Он шмыгнул, попробовал улыбнуться, но тут же потянулся к пачке носовых салфеточек. Да, он определенно вызывал жалость.

– Других начальников все равно нет, пока это безопасно. У вас какое-то дело?

– Дело у меня непростое, – я устроился поудобнее в кресле напротив. – Костя, попробуй вспомнить, как уезжала Запашная? Не думаю, что это очень важно, так что можешь высказывать не только факты, но и соображения. Или даже сплетни.

Он улыбнулся, но в этой его гримасе проявилось что-то непристойное, как в обложке порнографического журнала.

– Тут нет ничего удивительного, вы же знаете. Она же всегда на него западала. Потому и не уходит в какое-нибудь более достойное местечко. А предложения были, я даже помню одно, гораздо мощнее, чем наши, – он огляделся, – фанерные катакомбы.

– Да, так мне и передали.

– Так и есть. – Он вдруг стал немного печальным. – Ее подводит то, что она очень… цельная девушка. Ложь, даже в собственных интересах, ей не свойственна.

Меня должна была насторожить эта его грусть, но я не придал ей особенного значения. Тем более что у моего собеседника все менялось чрезмерно быстро, и я не верил ему. Хотя, конечно, начинать опросы следовало с него, что я и делал.

– Значит, она могла уйти из Прилипалы в любой момент, но не уходила из-за Барчука. А он?

Он кивнул, но тут же был вынужден потянуться за салфеткой. Это в самом деле был великолепный способ отгораживаться от собеседника.

– У него более сложно. Он то вспыхивает, то остывает. Он очень дерганый и не очень верный.

Я покачал головой, это было мне знакомо.

– Но на этот раз он выволок ее из-за стола, предложил поездку в горы, и она согласилась?

– Она всегда соглашалась, они уже пару раз так уезжали, когда ему хотелось именно таким образом провести время.

– То есть это не было чем-то необычным ни для одной из сторон этого… гм, альянса?

Он снова растянул губы улыбкой из порнографического журнала.

– Если вы подразумеваете не слишком высокую нравственность такого времяпрепровождения, то совершенно правы.

– А когда здесь работала Веточка, они были соперницами?

– Конечно. Они же были две девицы в окружении парней и, безусловно, соперничали. Хотя… – он помялся, – внешне все выглядело вполне дружелюбно. До открытого выяснения отношений, конечно, не доходило.

Я вспомнил глаза Запашной, когда мы в ресторане говорили о Веточке, и почувствовал фальшь. Едва я начинал вникать в слова, которые произносил этот типчик, который уютно устроился передо мной с тазом горячей воды, у меня прямо закладывало уши. Хотя я не очень музыкален, мне начинало казаться, что мне вой бензопилы нагло пытаются выдать за пение скрипки.

Я разозлился снова, уже в который раз. Он это почувствовал. Я процедил:

– Послушай, Костя, все может быть гораздо сложнее, чем ты тут мне выписываешь. Они могли дружить – Веточка и Клава, одна из них могла отступить, потому что считалась с чувствами подруги…

Я поднялся, прошелся по кабинету. Нужно было, кажется, попробовать еще раз.

– Костя, мне не кажется, что ты говоришь дело. Попробуй еще раз. Помимо личных, тут были какие-то другие отношения? Например, служебные или формально-приятельские?

– У Барчука с Клавой?

– И у него с Клавой, и у него с Веточкой?

Он посмотрел на меня, как на придурка. Может, я и в самом деле спрашивал о чем-то, чего не бывает на свете? Например, о дружбе начальника и подчиненной? Или я неправильно задал вопрос?

– Подумай, не могла Веточка – или Клава – узнать о Барчуке что-то такое, что поставило бы его в неприятное положение. Например, перед владельцами вашей конторы, о которых тебе, как ты говорил, ничего неизвестно.

Он наконец-то понял.

– А, так вы хотите узнать, не шантажировала ли Клавдия чем-то… Нет. Она из той породы исполнительных девушек, что на работе переступят через труп в кабинете шефа и даже не подумают, что на этом можно выторговать себе какие-нибудь привилегии. – Он хмыкнул, его развеселила придуманная им аналогия. Он подумал еще немного. – Вот в чувствах всяких или в игре типа любит-не-любит она действительно разбиралась. Но тут Барчука невозможно шантажировать, он не женат.

– А Веточка?

– Она не стала бы шантажировать, а приготовила бы материал…

Мы оба замерли, пораженные его словами. Причем мне показалось, он сам здорово испугался своей догадки. Вернее, испугался того, что эта догадка попала ко мне.

– Нет, я хотел сказать… – начал было он, но я не дал ему договорить.

– Значит, материал мог быть?

Он развел руками так энергично, что вода в тазу слегка плеснулась.

– Но ведь материала нет.

– Откуда ты знаешь?

Он серьезно и почти жестко посмотрел мне в глаза.

– Если бы он был, он бы давно уже всплыл. Да я бы сам, если бы он был, дал ему ход. Пусть даже для этого пришлось бы…

Он умолк.

– Ну, договаривай, – подбодрил его я. – Пусть даже для этого пришлось бы утопить Барчука – это ты хотел сказать?

Он не сделал ни одного жеста, подтверждающего мои слова, но и не отрицал ничего. Я внимательно посмотрел на него и понял, что на этот раз он говорил правду. Такой не остановится. Вот только было еще одно соображение…

– Да, – сказал я раздельно, – ты бы дал ход уже подготовленному материалу. Но для этого нужно не сидеть в тазу с кипятком, а бегать. Таз – это только для литераторов, как я слышал, а в твоей профессии полагается как-то иначе добывать результат.

Глава 38

Я почти час ходил по Прилипале, разговаривал с людьми, представляясь сотрудником особого подразделения секьюрити, что и давало мне возможность избежать нежелательных расспросов.

Но почти никто ничего не мог сказать ни о Клавдии, ни о том, как именно она исчезла в свой отпуск. Предположение, что ее отгулы странно совпали с отсутствием Барчука, вызывало кривые ухмылки, но в них было не больше информации, чем в рисунке обоев на стенах этого заведения.

Наконец мне это надоело, да и время поджимало. Мне еще следовало вернуться в дом Аркадии, вооружиться, выучить район предполагаемых боевых действий и успеть засесть в засаду до прибытия ментов, которые, вероятно, по своей очень крепкой традиции займут позиции за два часа до операции, то есть к десяти вечера.

Поэтому я просто прошел к секретарше, сел напротив, убедился, что все посетители, которые могли шататься по коридору, распихались по кабинетам, и сказал напрямик:

– Значит, так, вы – моя последняя надежда.

Девушка смотрела на меня с опаской. Но в ее глазах читалось и заметное любопытство, к тому же я ей нравился, она не чувствовала, что я был опасным, а значит, разговор у нас мог получиться.

– Разве бывает, чтобы секретарь исчез со своего места, а никто даже предположительно не знал, куда именно он подевался?

Она улыбнулась, совсем не к месту, и тряхнула кудряшками.

– Нет, конечно. Это невозможно, – ответила она. – У хорошего секретаря такая куча знакомых, что кто-то обязательно что-то знает.

– А если все происходит внезапно, в течение пары часов?

Она снова мотнула головой.

– Тогда знает подруга. Не бывает такого, чтобы подруга не знала всего.

Я подумал, достал записную книжку и накрутил номер телефона Клавдии. Когда в трубке раздался незнакомый голос, я мигом представил себе одинокую женскую фигуру, которая ждала Клавдию ровно в десять из ресторана в большом окне хрущевки на третьем этаже. И голос и фигура вполне совпадали.

– Здравствуйте, я с работы вашей дочери, – представился я. – У меня возникла чисто рабочая проблема, которую можно разрешить только с участием Клавы. Вы не скажете, когда она вернется?

– Она сказала, что путевка недельная, но если все будет хорошо, они еще прикупят пару дней. Так что раньше начала будущей недели я ее не жду.

– Вы сказали – они? Значит, она поехала не одна?

– Нет, там будет целая компания. У нее очень много друзей, и они часто выезжали в прошлом…

– А она не сказала, будет ли в этой компании Федя Бокарчук?

Голос в трубке стал суше.

– Послушайте, какое вам дело до того, кто будет в этой компании? Если это не относится к работе, то почему вы спрашиваете об этом?

– Бокарчук – шеф нашей конторы, мне хотелось знать… Ну, впрочем, это неважно. Еще один вопрос, она не оставила адрес, куда направлять ей какие-нибудь запросы, если они появятся?

– Девочка всего лишь секретарь. Какие могут быть запросы? Вы не могли бы пояснить?..

– Большое спасибо, извините за беспокойство, – я положил трубку.

Секретарша насмешливо смотрела на меня.

– Неужели вы думаете, матери кто-то рассказывает о том, куда и с кем она отправляется?

– Ну, – я попробовал оправдаться, – если любишь мать, если она подруга… Почему бы нет? Девушка снова тряхнула кудряшками, и мне показалось, что она специально повторяет это движение, подражая бамбуковой занавеске на входе в начальственную выгородку. Она тут придется к месту, решил я, хотя пока у нее шансов немного.

Я сунул записную книжку в карман, встал. Подошел к вешалке для посетителей, снял свою куртку.

Только время потерял и ничегошеньки не узнал.

Вдруг факс, стоящий на журнальном столике, ожил и стал, попискивая, выдавливать из себя рулончик бумаги. Но это было уже не мое дело. Я проверил, не сунул ли чего случайно в карман, и взглянул на секретаршу. Слова прощания застряли у меня в горле.

Вид девушки был страшен, она побледнела, и одновременно в расширенных зрачках читалось странное, совершенно безумное веселье. Но как ни была она испугана, она не забывала потряхивать своими кудряшками. Или это было что-то вроде заевшей пластинки, только беззвучной?

Я подошел, чтобы понять, что с ней происходит. Она держала выползающий листок бумаги, читая его по ходу. Едва нож проскрипел, отсекая лист, она подняла его, еще раз прочитала и поднялась, слегка покачиваясь от волнения, чтобы идти, вероятно, к начальству. Тут ее взгляд упал на меня.

– Как странно, – прошептала она.

– Что именно?

– Вы только что о ней спрашивали. Какие бывают совпадения…

Довольно бесцеремонно я взял факс и прочитал его.

В рукописном послании бухгалтерия и администрации Прилипалы уведомлялись, что их сотрудница Клавдия Запашная разбилась, спускаясь на горных лыжах по одному из плохо провешенных спусков неподалеку от Алма-Аты. Поэтому, чтобы доставить тело девушки в Москву, запрашивалась некая сумма и кое-какие документы. Под всем этим сообщением стояла подпись, в которой я не без труда разобрал фамилию Бокарчука.

Послание было довольно сухим, официальным. Но почерк, а я был уверен, что писал сам Барчук, выдавал и дрожь пальцев, и неуверенность, и страх… Гораздо больший страх, чем мог бы проявить трезвый начальник, сообщая о несчастном случае, происшедшем с сотрудницей. Так мог бы написать любящий мужчина, осознавший конец каким-то пусть запутанным, но безусловно искренним отношениям с любящей и любимой девушкой…

Или так мог написать не очень умелый убийца, избавившийся от опасной свидетельницы, но еще не знающий, сойдет ли это ему с рук. Эта версия показалась мне более подходящей.

В самом деле, что может быть лучше – увезти девушку и избавиться от нее в незнакомом месте, где никто не будет задавать опасные вопросы даже в случае не очень толково имитированного несчастного случая, просто потому, что это никому не нужно. Или потому, что местное ментовское начальство не прочь получить пухлую пачку купюр, как бы в уплату за беспокойство. Или потому, что эти люди вообще слишком издалека приехали и поскорее уехали бы прочь… Или по всем трем причинам разом.

А потом он вернется домой, разыгрывая безутешное горе, одновременно прикрывшись кипой оформленных местной милицией документов, которые даже суд будет считать валидными на все случаи жизни.

Это гораздо проще и легче, чем убивать дома, где что-то может пойти наперекосяк или найдется кто-то, кто свяжет нежелаемые концы, например, смерть Запашной и двухлетней давности смерть Веточки…

Я вздохнул. Секретарша стянула у меня с ладони факс и убежала к начальству. А я подумал, что дело гораздо сложнее, чем я надеялся еще пару минут назад. И что лучше всего будет выбросить из головы все свои скороспелые идейки, а отправиться домой, вооружиться, смотаться в Малино и посмотреть, что из всего этого произойдет. Может, что-то достойное?

Но, спускаясь в лифте, рассматривая в мутном зеркале свое лицо, я решил, даже если все разрешится с Запашной там, где она погибла, и все разъяснится с Веточкой на сегодняшней операции, я буду продолжать это дело, чтобы узнать правду. И накажу виновного, хотя бы он был замаскирован так, что добираться до него потребуется неделю, месяц, много месяцев…

«Да, – подумал я, – очень хорошо, что не мне сегодня брать этих сатанистов, а холодным, рассудительным ментам, иначе в морг увезли бы слишком много трупов». Я знал свое настроение и знал, к чему оно приводит. Будет много трупов – а может, в морг увезут и меня. Потому что я переоценю себя или вообще пойду на невозможное дело, как тогда, когда вышел на швеллер, протянутый на двадцатиметровой высоте…

Подойдя к машине, я снял с ветки дерева немного снега и умылся им. Потом сунул остаток в рот и раскусил его хрустящую влагу зубами. Я залез в машину, защелкнул замок и позвонил Шефу. Он отозвался сразу.

– Слушай, – сразу начал он, едва я представился, – если у тебя нет дела поважнее, перезвони…

Я прервал его и коротко изложил новые сведения. Он вздохнул.

– Да, похоже, дело намного сложнее, чем мне показалось сегодня утром.

– Точно.

Он подумал еще немного.

– Но ты звонишь не для того, чтобы порадовать меня тем, что мы скорее всего не там роем?

– Я прошу тебя… – я сделал паузу. – Только не надейся, что я сошел с ума. Я думаю – это даже важнее, чем ваша операция с сатанистами.

– Ну ладно, излагай скорее.

– Нужно прикрыть Сэма. Это нужно сделать как можно скорее. Иначе они вполне способны добраться и до него, а потом выдадут за отравление некондиционным алкоголем или бутулизмом в банке с грибами.

– Ты уверен, что это важнее, чем?..

– Да, – сказал я так, что этим коротким словцом, кажется, можно было резать алмазы.

Шеф снова вздохнул.

– Тогда так. Считай, что «наружка» за Сэмом поставлена.

– Он не выходит из дома уже неделю, гриппует.

Все-таки Шеф был профи, с таким неутомительно было работать. Ничего не нужно было объяснять.

– Понял. Отыщем возможность познакомить пост с фигурантом и особо сориентирую на наблюдения за комнатами.

– У него окна на разные стороны дома, пусть смотрят хотя бы за кухней, – попросил я. – Если что-то и случится, то именно там.

– Сам знаю, – буркнул Шеф. – Там всегда все и происходит. Что-нибудь еще?

– Нет.

– Тогда – до связи.

Глава 39

Я не поленился, объехал все Малино, хотя ездить, собственно, оказалось почти негде. Подозрительных объектов было три – старое, обветшалое совсем железнодорожное депо близкой уже станции Крюково или Зеленограда, одна совершенно обвалившаяся стройка и какие-то склады близкого колхоза. В колхозных стенах вряд ли могло произойти что-то серьезное, потому что проемы дверей, окон и даже несколько прорех в стенах не обещали конфиденциальности сборищу. Свет – а я был уверен, что свет им понадобится, – выдал бы их любопытным. А на улице даже нынешней деревушки всегда толокся кто-то, кто не поленится сходить и взглянуть на происходящее.

Поэтому оставалась стройка. К тому же ее и менты выделили как место операции. Они стали собираться, как я и предполагал, понемногу накапливаясь, за два часа до темноты, только у них не всегда хватало ума соблюдать радиомолчание, но по сравнению с другими операциями, в которых я участвовал, все было проведено довольно толково.

Потом мы стали ждать. Я думал о Клаве и представлял, как она падала по зимнему склону, засыпанному твердым, как наждачная бумага, крупным искрящимся снегом, ее крики и стоны на самых сильных толчках и ударах, ее хриплое, тяжелое дыхание, пока она, еще не умерев, лежала на этом снегу, едва различая что-то затуманенным жуткой болью в переломанном теле зрением… И все-таки различая его настолько, чтобы в конце концов увидеть смутную фигуру, закрывающую горное солнце, – человека, который все и подстроил.

Поняла ли она, что послужило причиной нападения, от чего хотели избавиться, подстроив этот несчастный случай?

Это не мог быть несчастный случай, иначе я вообще уже ничего не понимаю в этих делах.

А раз так, то провернул его скорее всего Барчук. Пусть даже добиваясь своего алиби, он и нанял кого-нибудь, кто выступил сбоку, закрыв своей тенью солнце…

Я не знал, как можно погубить горнолыжника, что именно нужно сделать, чтобы он разбился. Да и не собирался искать. Это не входило в мои возможности – лететь туда, разбираться с экспертами по практически решенному для них делу, преодолевать сопротивление милицейских чинов, уже списавших все на несчастный случай…

Я разберусь со всем тут. Разберусь, главное, с теми, кто это задумал, а тот, кто осуществил, всплывет сам, когда главные окажутся в кабинете следователя. В этом торге мелкая сошка будет всего лишь эпизодом, и уж ее-то каждый из начальников сдаст с торопливостью, от которой даже следователю будет противно.

Вдруг у стройки что-то началось. Я достал свой бинокль ночного видения, осторожно просмотрел здание и подходы к нему. Но там всего лишь одинокий работяга пытался проехать на огромном, темном, как ночной лес, «КрАЗе». Он немного побуксовал перед въездом во внутренний двор, но довольно быстро выбрался из грязевой, выбитой машинами за день ямы и гордо удалился в сторону Ленинградского шоссе.

Правильно, для верности заглянули во двор и ушли. Я был уверен, что в кузове машины у борта лежал ящик или бесформенный мешок, скрывающий наблюдателя с ночной оптикой. И пока шофер-бедолага, вероятно, профи высшего класса, разыгрывал спектакль, этот кто-то в мешке все увидел и изучил. Скорее всего ничего сомнительного не заметил, иначе он подал бы какой-нибудь сигнал.

Я взглянул на часы, было почти половина двенадцатого. Так, если они где-то и собрались, то только не тут. Потому что вокруг было очень тихо и спокойно. Ни машин тебе, ни звуков. А ведь должны уже собираться. В тех отчетах говорилось, что приверженность неким магическим, по их пониманию, элементам у сатанистов просто-таки потрясающая. Одним из таких элементов, едва ли не самым почитаемым, называлась полночь.

Вдруг за холмиком, закрытым от стройки парой домишек, показалась машина. Она шла без фар, я бы ее не увидел, если бы не находился в очень удобной для обзора точке со своим прибором. Я даже фигуры снайперов различал на фоне стен соседних зданий.

Так вот, из машины, подошедшей к домикам, вышел вдруг… Кто бы мог подумать, сам Основной – Отто Германович Шлехгилбер. Фигура по-своему уникальная. И очень для меня любопытная.

Когда-то он спас меня, завербовав в нашу Контору, потом пару раз выручал, когда на меня вешали статьи за разные мелкие и крупные прегрешения – совершенные, конечно, по долгу службы. Потом вообще переключил на Шефа, а мой ушастый начальничек рассматривался прямым преемником Шлехгилбера, так что большего доверия от него ждать мне не приходилось.

Он был высок, сутул, совершенно лыс и очень любил длинные, почти как шинель Дзержинского, пальто. Сейчас он тоже был в таком пальто. И к тому же опирался на палку. Должно быть, нога разболелась. Он получил эту рану в ногу уже в довольно зрелом возрасте, в Афгане, а такие вот зрелые раны плохо заживали.

Он постоял, подождал, не стесняясь нарушить все правила маскировки. Сообразил, кажется, как и я, что ничего тут не будет. Что нас провели. Но теперь ему следовало красиво разрешить ситуацию.

Итак, он подождал. Потом к нему подошли, не скажу подбежали, но все-таки притрусили, еще двое. Одного я узнал сразу – это был Колымников, второй, наверное, его командир. Основной поднял руку в приветствии, а потом стал ругаться. Это было ясно. Колымников выпрямился чуть не по стойке «смирно», пару раз попытавшись что-то сказать. Но ему не дал один раз Основной, а другой раз – его командир.

Так, все понятно. Шлехгилбер требует служебного расследования об утечке информации.

И пока он так говорил, я понял, что все это – очень плохой признак. Сегодня ночью, хотим мы того или нет, скорее всего умрет еще один человек. Умрет плохо, в пытках, жуткой смертью, которую я не желал бы самым злобным моим врагам…

Потом я подумал, что следует сделать, не теряя видимость углы, жигана, уголовника до кончика ногтей, Терминатора, бандита, насильника и убийцы, чтобы этой смерти избежать… И ничего не мог придумать.

Я еще раз посмотрел на Основного, потому что за три года, пока работаю на Контору, я видел его всего-то раз десять. А потом отложил свою ночную машинку и тихо, не включая фонарей, отбыл на Ленинградку.

Плана у меня, конечно, не было. Но я был убежден, если останусь этой ночью в живых, объяснять придется много. Потому что трупов будет хоть «КрАЗами» вывози.

К тому шло. Провал малинской засады, смерть Запашной, тот странный факт, что меня на целых два дня оставили в покое, хотя до этого донимали чуть не покушениями на мою драгоценную жизнь…

И все-таки я не был ни в чем уверен. Могло так получиться, что меня все-таки остановят. Встретится амбал какой-нибудь, от которого пули отскакивают, и остановит, например переломив через колено. Или опустив, с размаху, двенадцатым позвонком на чугунное ограждение какого-нибудь моста…

Когда я въезжал в Москву по мосту через канал, уже знал, куда еду. В «Преисподнюю». И кольцо страха привычно размоталось, как в детстве, как в рукопашном бою с многократно превосходящим противником. Когда знаешь, что сейчас тебе тоже вломят, но все равно готов не останавливаться, даже дойдя до края, а попробуешь перепрыгнуть и пустоту, хотя с той стороны не видно никакой опоры…

Вот за эту безудержность и злость, за это умение не поддаваться страху смерти меня и прозвали так в лагере. Нужно было проверить, не зря ли они меня величали Терминатором. А то моя кликуха немного подзаржавела.

Глава 40

Здание «Преисподней», как оказалось, было выстроено давным-давно, при царе Горохе, в допетровской России. Собственно, это было, кажется, какое-то служебное или складское помещение какого-то серьезного терема значительного боярина либо очень богатого лабазника. Прямоугольное, сложенное из тяжелого, едва ограненного булыжника, с маленькими окошками, забранными коваными, действительно старыми решетками с косыми прутьями, связывающими коваными же кольцами.

Уже в наши дни его, конечно, перестроили. Появилось крыльцо с деревянной крышей, появилось новое крыло, сплошь забранное решетками. По верху к нему подходил довольно мощный пук проводов, кажется, связь тут была на уровне.

И все. Больше вокруг не было ни одного строения за тридцать, не меньше, метров. Просто голое пространство, засыпанное снежком, в двух местах укатанное машинами, но не очень сильно, впрочем. Сейчас ни машины на этих ресторанных стоянках не было.

Я проверил «узи» под мышкой, «астру» на ноге, запасные магазины, «ягуар» на спине, ближе к левой руке, и вылез. Куртку, чтобы не мешала, я вообще скинул. И натянул тонкие нитяные перчатки с крохотными резиновыми пупырышками на ладонях, в которых никакое оружие не скользило. Потом выбрал из-под сиденья шерстяную шапочку с прорезями для глаз и очень длинную, чтобы ее можно было натягивать до шеи.

Для начала я обошел все строение. Оно выглядело мертвым, не менее, чем разбомбленный дворец Дудаева. Но этот лабаз должен был хранить в своем чреве какую ни на есть информацию – я на это очень рассчитывал.

Решетки на окнах пристроечки были сварными, стилизованными под старину и достаточно большими. По идее они должны были защищать от проникновения. На деле они представляли собой на удивление удобный, как парадная лестница, вход на крышу, с которой, при желании, всегда легко пройти внутрь.

Я огляделся. Вокруг не было ни души. Я был уверен, что окрестные жители ненавидели этот ресторанчик за шум, за пьяных посетителей. А раз ненавидишь, то и не смотришь в ту сторону.

Решетки в самом деле были крепко пристегнуты к окнам, я со своими восемьюдесятью килограммами поднялся по ним легко, словно по шведской стенке. На крыше, как и ожидалось, обнаружилась дверца с грубым врезным замком. Я копался не дольше минуты, чтобы открыть его, а потом спокойно вошел в помещение «Преисподней» и аккуратно закрыл дверь за собой, чтобы снегу не намело, если поднимется метель.

В ресторане было тихо. Наверное, все участники черной мессы собрались или глубоко внизу, в подвале, который в зданиях такого типа должен быть очень просторным и удобным для такого вот рода занятий, или вообще в другом месте.

Ступени не скрипели подо мной, свет от редких ламп помогал не споткнуться, двери были заперты. Я спускался тихо, как привидение. Натянул шапочку поглубже.

Неожиданно я оказался в большом зале с расставленными столами, осмотрелся. Дверь на кухню была заперта. С противоположной стороны находилась дверь для гостей.

Опасаясь, что могу пропустить телекамеру или сигнальный датчик, я осмотрел все стены. На одной висел черный, очень броско изготовленный лозунг: «Сатана – оборотная сторона человека!» Даже вот так, с восклицательным знаком, как призыв ЦК к празднику Первомая.

Я расслышал какие-то тихие голоса. Мужской, потом женский. Женский, конечно, умолял о любви. Мужской, конечно, уже терпеть эту любовь не мог и приводил какие-то аргументы против… Телевизор. Там, где этот ящик, там и люди. Я подошел к двери, из-за которой неслись стенания покинутой подруги, чуть-чуть толкнул ее. Она приоткрылась ровно на три сантиметра. Этого было достаточно.

Перед телевизором, сонно кивая, сидел мордоворот за сто тридцать килограммов, стриженный очень коротко, в камуфляжной куртке и слаксах. По его виду нетрудно было понять, что телевизор составляет всю его компанию и что его сморило. Я бы оставил его в покое, но мне нужна была информация.

Я вошел и помял руки, подготавливая их.

Он стал поворачиваться, когда я мог его уже уделать. Примерно, хотя и не в полный мах, я это и опробовал. Сначала маваши ногой в голову, потом другой ногой ура-маваши по скуле. Но он был очень здоровым. Он все-таки вскочил.

Он дернулся вправо и тут же он согнул руку, приготовившись поймать меня там – соображал он от недосыпа и моих ударов не очень. Я тут же боком зашел слева, кулак его так и остался неиспользованным, а я сделал великолепную подсечку правой на возврате под его коленку. Такой подсечкой мог бы сам Стивен Сигал гордиться.

Он грохнулся так, что я даже забеспокоился, не сломал ли он себе что-нибудь. Но он попытался подняться.

Я прыгнул коленом ему на солнечное сплетение, а когда он все-таки почувствовал себя неуютно, заработал обоими кулаками со скорострельностью пулемета по скулам, по лбу – в перчатках мне было не больно – и по шее.

Он отключился через десяток ударов.

Я обыскал его, нашел ключик от наручников, потом и сами наручники и сковал его, пропустив руки под тяжелым офисным креслом старого образца, на котором он смотрел свой телик.

Потом плеснул ему водой в лицо. Пока наливал эту воду в его кружку, я заметил, что электрический кипятильник «Мулинекс» только что выключился, приготовив крутой кипяток для чая или для того, чтобы добывать у угрюмых охранников интересующие меня сведения.

Он вздрогнул, очнулся, уставился на меня. Самочувствие у него было, вероятно, очень скверным. По себе знаю, пару раз приходилось оказываться на его месте. Но он еще и трусил. А это определенно внушало надежду.

Я наклонился к нему очень близко, чтобы он видел мои глаза прямо перед собой, и спросил шепотом:

– Где остальные?

Он разжал слегка разбитые, мокрые от воды губы.

– Не знаю. Кто ты такой, да тебя наши ребята…

Я налил в кружку кипятка, не вставая. Он уже боялся, он понял, что я буду делать.

Тоненькой струйкой, так, чтобы это выглядело наиболее эффектно и чтобы вода остывала, потому что пока в мои намерения не входило причинить ему серьезный вред, я стал лить кипяток ему между ног. Он тоненько заверещал, корчась, стараясь выбраться из-под обжигающей струи.

Он был из негодяев с той стороны, на их совести были жертвоприношения и десятки затерроризированных торгашей.

Теоретически, правда, он мог не участвовать в их банде, но кто же поверит в такую смехотворную гипотезу? Тот, кто здесь служил, обязательно был одним из них. Я в этом сомневался гораздо меньше, чем в том, например, что Земля – круглая.

– Больно, – наконец пожаловался он.

– Пока не скажешь, будет больно, – я снова шептал, словно злодей из фильма ужасов. Как ни странно, это действовало на таких вот обломов.

Он вздрогнул. Шепот не позволял возникнуть и укрепиться в нем истерическому сопротивлению.

Я снова вылил ему на мошонку кружку кипятку. Уже поближе к интересному органу. И чуть быстрее.

Он зашипел, как кот перед дракой. Подергал наручники, они только сильнее впились ему в кожу.

– Когда этот кипяток кончится, я просто опущу твою мужскую гордость в этот кипятильник и сварю тебе пару яиц.

Он уже трясся. Он понял, в самом деле могу так сделать.

– Нет.

– Да, мальчик. Впрочем, скоро ты будешь не вполне мальчиком…

– Что мне будет, если я скажу?

Я снова приблизил к нему свои глаза. Он пытался сфокусировать зрение то на моем правом зрачке, то на левом. Я смотрел неподвижно, как бы сквозь него. Вообще-то, это один из приемов гипноза.

– Я уйду.

– А я? – он глотнул, поморщился от боли. – Я останусь живым?

– Ты останешься жить, потому что, если солжешь, должен будешь заплатить за ложь.

Он посмотрел, скосив глаза, на кипятильник.

– Месса состоится на стройке, в километре от дома Духовного. Мы там часто служим в последнее время.

– Кто такой Духовный?

– Второй человек у нас.

– После Папы?

Он кивнул.

– Как его зовут?

– Не знаю, у нас все на кличках.

– Какая кличка у тебя?

– Голобый, – он насупился, словно я собирался над ним смеяться, используя свое служебное и прочие превосходства.

Смеяться я не собирался. Через систему кличек можно было многое спрятать, особенно на суде. Поэтому мне было не до смеха.

– А где этот ваш Духовный живет?

– За Пушкином. Там такой будет поворот налево сразу за городом.

И вдруг на руке, странно вывернутой, словно он собирался меня отталкивать, я заметил татуировку. Наклонился, не обращая внимание на его боль, потянул руку на себя. Там была черная звезда с какими-то причиндалами. От этого открытия я даже растерялся немного. Потому что теперь я точно знал, кто такой Духовный. И точно знал, где состоится их месса.

– Слушай, Голобый, а почему вы все время по стройкам шастаете?

– Там ветра нет. И хоронить… концы проще.

Тогда я разозлился. И он это почувствовал. Хотя мгновение назад он колебался, но тут зачастил, стараясь упредить любые мои действия:

– Я не виноват, меня самого втянули, я уже давно хотел признаться…

– Заткнись.

Он задрожал. Теперь он боялся меня по-настоящему. Но мне было все равно. Меня ожидала сложная и ответственная работа. Я лишь подошел и разбил телефон. А пока он доберется до другого – если захочет все-таки поднимать шум, – я буду уже далеко.

После этого я вышел из комнатухи вышибалы и стал подниматься. Я решил уйти так же, как и пришел, не заставляя этого дубаря провожать меня до дверей. Но, перед тем как выйти, я с мальчишеской злобой и обидой сорвал тот плакатик, на котором было про человека.

Глава 41

Ярославское шоссе было почти пустым. Я мчался по нему, выжимая из своей новой тачки все, что только можно было, притормаживая, лишь когда стрелка спидометра уходила за сто двадцать. Пару раз, впрочем, пришлось сбросить скорость до черепашьей, потому что сбоку засветили посты. Но постовые спали или занимались другим полезным для души делом, и я прошел до места минут за тридцать. Я сам поверил в это, только когда посмотрел на часы, а они едва перевалили за четверть первого.

В городе я ехал как приличный гражданин, только не остановился на красный, но и этого никто не заметил. Когда я адаптировался к медленной скорости, то достал свой сотовик. Полагалось доложить Шефу, чтобы он был на подхвате, и, может быть, даже вызвать подкрепление. Удержать банду рэкетиров и множественных убийц в одиночку все-таки могло оказаться не очень легко.

Номер Шефа я набирал, пока проезжал целый квартал. Едва в телефонной трубке послышался знакомый, очень усталый голос, я произнес:

– Это я…

И все… Что-то произошло. Я не мог объяснить сразу, но я стал только слушать, а не говорить.

Вообще-то сотовая связь в Москве зря носит такое название, она настолько плоха, что не заслуживает звания связи вообще. И дело не в цене, по ценам она вполне приближается к мировому стандарту и даже слегка перекрывает его, а вот качество ее такое, что даже голос иногда не разберешь. И все-таки на этот раз было что-то иное.

Голос проходил, но он гудел. А еще в школе все наши спецы по прослушкам твердили – если что-то не то, лучше не рискуй.

В одной из последних ориентировок нас известили, что из Германии завезена очень сложная система, которая почти не дает эффектов на линии и позволяет прослушивать все сотовики, как стандартные линии, только еще лучше.

А стандартные линии у нас слушают все, кому не лень. Были даже совсем курьезные случаи, когда слухачи, получая конфиденциальную информацию, скажем, на депутатов, по служебным каналам, продавали ее мелким шантажистам, чтобы те превратили этот горячий материал в живые деньги. И превращали, и вокруг слухачей кормилась не одна дюжина шакалов… А прослушивание моей линии, наверное, даже не очень дорого стоило. Впрочем, тут я не специалист, вполне могло оказаться, что расценку увеличили, поскольку обо мне идет не очень добрая слава.

Так или иначе, я прошептал измененным голосом только одно слово:

– Жди.

Это значило, что я перезвоню и буду излагать не кодом, что в принципе тоже было возможно, только муторно кодовое послание в уме составлять, да еще за рулем. Значит, оставался другой, дедовский способ – позвонить по чистой линии. И выйти на чистый запасной телефон Шефа, до которого он должен добраться.

Я знал, что он доберется. Хотя, если бы возникла необходимость, я бы мог позвонить и по его сотовику. За то, что он чистый, я мог почти поручиться, потому что каждое утро спецы очень высокой пробы проверяли телефон Шефа и еще кое-кого.

В уме я сделал отметку, что пора их загрузить и моими проблемами. А еще лучше – пусть сделают тотальную чистку аппаратуры и помещений. Если мне ничего не говорят, если приоритет этого дела до сих пор неизвестен, пусть попотеют и в доме Аркадии.

На улице, где стоял дом того, кого я подозревал как Духовного, горел только один фонарь. Почти все окна были темны. И все-таки я не решился проехать по ней.

Нет лучшего наблюдательного пункта, чем дом с темными окнами, который стоит на единственной дороге, ведущей в их сатанинское капище. Посади туда человека с релейной связью, и каждый незваный гость окажется очень горячо принятым.

Я развернулся и поехал по соседней улице, тихонько, вглядываясь чуть не в каждый дом. Сама улица была не длиннее первой.

Внезапно и она кончилась. Дорога уходила в поле, но куда-то вбок. Кроме того, я не был уверен, что уже через сотню метров моя «волжанка» не окажется на засыпанном свежим снегом по ступицу проселке, который в темном поле и не рассмотреть будет.

Я вздохнул с некоторым раздражением. Мне нужна была помощь, а взять ее пока было неоткуда.

Вдруг мне почудилось какое-то шевеление под фонарем. Я присмотрелся. Его производил некий неказистый мужичок в драном зимнем пальтишке из черного синтетического меха. Лет десять назад такие вот синтетические шубейки, делающие каждого похожим на чуть мрачноватого игрушечного медведя, продавались на каждом шагу и народ попроще накупил их в таком количестве, что одно время в любой толпе можно было увидеть этот образец позднекоммунистической мануфактуры.

Мужичок очень насторожился, когда я затормозил около него. Но сначала я проверился, не видно ли меня из окошек дома Духовного. Нет, скорее всего оттуда разглядеть мои маневры было невозможно.

Я вылез и подошел к мужику. Тот вдруг заголосил:

– Нет, начальник, я с тобой не пойду. У меня и документы есть, только жена в дом не пускает.

Я остановился и внимательно посмотрел на него. Испитое, рябое лицо. И пьяное, конечно.

– Не дури, – строго сказал я. – Я по делу.

– Дело? – он обеспокоился еще больше. – Я тут просто стою, меня жена домой не пускает, говорит, пока не протрезвею, не пустит. Вот и стою уже час… Или больше.

Я кивнул.

– Телефон дома есть?

– Конечно, а как же. У нас, почитай, почти каждый дом провел себе телефон. Да моя благоверная, пусть ее псы заедят, если часа три по телефону вечером не поговорит, то взорвется, наверное.

– Номер московский?

– Нет, в Москву звонить нужно через коммутатор. Но это скоро. А ты чего хочешь-то?

Он все еще опасался, что я буду его, может быть, даже грабить. Но мне нужно было совсем другое.

– Так, еще вот что. Куда эта дорожка ведет?

– Как куда – на стройку. Там, сказывают, центр по ремонту чего-то будет.

– А дорожка по соседней улице?

– Она ведет на бывшую птицеферму. Там, почитай, полгектара всяких строений, только заброшено все.

– А свет, тепло есть?

– А бог его знает, может, и есть. Туда никто из местных давно не забирался, только строители, но они все хохлы. Так что их часто меняют.

Да, место для шабашей идеальное. Если и строители, которые ходят на эту птицефабрику от случая к случаю, меняются, то никто из них, даже и заметив что-то странное, не поднимет крик.

– А от центра чего-то до птицефабрики пройти по целине можно?

Он посмотрел в голую темную целину.

– Ну, морозы стояли всю неделю, так что наст должен быть прочным, может, и дойдешь. А зачем тебе? Ты проезжай по дороге, она ведет от соседней улицы и дальше никуда не сворачивает. Не заблудишься. Да там и машины сегодня проезжали. Я слышал и видел. Все больше легковушки, так что, если они прошли, значит, и ты проедешь.

– Сколько от стройки чего-то до птицефабрики?

– Наискось? Ну, полкилометра будет.

– Значит, так, пойдем. Если дашь мне позвонить по телефону, получишь десятку.

– Ты сейчас давай десятку. А отведу я тебя потом.

– Нет, отдам при жене. Это будет плата за телефон.

Он обреченно вздохнул.

– Ну, пошли.

Мы зашли за ближайший штакетник, и он, преувеличенно потопав на хлипких ступеньках, постучал в дверь.

Я ничего не мог с собой поделать. Против воли рука моя легла на рукоять «ягуара». А может быть, именно такие вот рефлекторные движения и спасают иногда жизнь оперативника. Но тут все оказалось чисто.

– Ты чего стучишь так, окаянный?

Женский голос, уверенный, твердый, словно замороженный.

– У нас гости, Клав.

– Кого еще бесы принесли?

– Не бесы, – я сам вступил в переговоры. – Я из милиции. Мне нужно срочно позвонить, но за это я заплачу.

– Ну, если это один из твоих дружков…

Но дверь она открыла. Увидев меня, сразу шагнула назад, пропуская в дом, хотя никакого удостоверения я не показывал.

– Мне позвонить в Москву. Я заплачу за это… – Я достал десятирублевую бумажку. Тут это были деньги, и серьезные.

Но деревенская порядочность еще не окончательно выветрилась из этих людей.

– Да что вы! Мы и так поможем…

– Нет, зачем же. Звонок стоит денег, я плачу. Только вот что, вы отойдите подальше, это дело непростое – мой разговор.

Тут в ее глазах появилось некоторая подозрительность, но я твердо плюхнул десятку на стол, она взяла ее, и, перешептываясь, супруги вышли из комнатухи.

Я дозвонился до Шефа и как можно быстрее изложил ему последние события.

– Все понял. Слушай, если все так серьезно, может, напустить туда местных ментов? Они будут очень быстро, уж я постараюсь.

– Нет, приедет какой-нибудь гаврик, который и «пушку»-то доставал только на стрельбище, а против него будет такая банда, что их с огнеметом не сразу возьмешь. Так что, не сочти за труд, заставь тех омоновцев, которые, наверное, еще у Малина загорают, прошвырнуться сюда. Это быстро. Я за сорок с минутами успел.

– Ну, такую кучу людей за сорок не перебросишь… Может, подождешь?

– Шеф, там на жертвенном алтаре у них какой-то человек, наверное, еще корчится под пытками, ты делай, что нужно. А я попробую сделать что-нибудь со своей стороны.

– Ладно. Действуй, как считаешь нужным. Основной все покроет.

Я положил трубку и позвал Клаву. Они вошли вместе. Мужичонка выглядел слегка пристыженным, но уже прощенным. Хозяйка быстро осмотрела свой буфет и дешевый, очень маленький сервант. Не пропало ли чего?

– Еще вот что. Мне нужно две простыни, лучше неразрезанные, и три-четыре английские булавки. Я заплачу сколько вы скажете. – Я улыбнулся, набиваясь на доверие и стараясь погасить все расспросы. – Просите больше, втрое больше, у меня деньги есть.

– Господи, да зачем это вам?

Тем не менее она подошла к комоду, открыла один ящик и достала стопку белого постельного белья.

– Вот как раз на ноябрьские купила рулон хлопка широкого, если две простыни от него отрезать, это будет…

– Режь, Клава, и побыстрее, я очень тороплюсь.

Про себя я еще подумал, не попросить ли у хозяина еще и лыжи, но решил, что простой палки будет достаточно, в такой мороз наст в самом деле должен быть крепким.

Она назвала цену, я заплатил, аккуратно выложив деньги из бумажника. Я старался, чтобы они не увидели оружия, но его на мне было столько, что они увидели ремни, и глаза их чуть дрогнули.

Потом я сложил простыни, скрепил их по бокам булавками, которых Клавин муж принес чуть не десяток, и проделал своим стилетом две дырки для глаз. Когда я устроил все сооружение поверх своей темной одежды, Клава всплеснула руками.

– Это еще зачем, а? Такой хлопок испортил!

Но ее мужичок все понял.

– Эх, женщина, это же маскхалат. Ловок ты, парень.

Я улыбнулся и пошел к выходу. Но у двери остановился.

– Да, еще вот что. Я уже вызвал помощь из Москвы. Если вы попробуете вызвать здешних ментов, то они привлекут вас как свидетелей. Что это значит – сами знаете.

Они кивнули. Они, конечно, знали, что с ментами свяжешься, потом хлопот не оберешься.

Я вышел на крылечко и не услышал звука запираемой двери. Я понял, что они смотрят мне вслед из окошка.

Теперь беспокоиться следовало только о жертве сатанистов и о себе. Больше меня никто не волновал.

Глава 42

Машину я оставил на стройке чего-то. Выбираясь из нее, отключил освещение салона. Как водится, едва не забыл это сделать, но все же вспомнил. В который раз уже подумал, что следует отключить эту лампочку совсем. Потому что вот на такой ерунде засыпаться – плевое дело.

Наст, по которому я пошел, мог бы держать и получше. Я то и дело проваливался чуть не по колено, но зато мой маскхалат вел себя идеально. Даже на порывах ветра он только плотнее облеплял меня, и я оставался невидимым.

Птицефабрику нашел в самом деле очень быстро, потому что у меня был ночной бинокль. В приборе она сразу нарисовалась на сером от светлых снеговых туч небе как огромное нагромождение кубов, плоскостей и темных теней. Фабрика в самом деле была очень большой.

Когда я вышел на развезенную по снегу около стройки закаменевшую грязь, меня, наверное, можно было увидеть на этом рябом фоне, но я даже не сбавил шага. Лишь пару раз свернул так, чтобы оказаться поблизости от крупных пятен снега. Я торопился.

Именно теперь, когда я оказался совсем близок к цели, когда все было определено и я знал, что следовало делать, меня угнетало опасение, что я все-таки опоздал.

Стены фабрики, когда я к ним прижался, показались ледяными. Но они обещали защиту даже более надежную, чем маскхалат. На их грязно-светлом фоне я, может, и смотрелся заметно, но снимать его все равно не стал, рано еще было его снимать.

Зато я прикрутил к револьверу глушитель. И заодно взял в левую руку свой стилет. Это был хитрый нож, и стоил он если не целое состояние, то верную его половину. Я выиграл его в пари у одного офицера из Владивостока, который служил в группе подводных террористов. Стилет меня ни разу не подводил. Когда я точил его, то думал об этом офицере и надеялся, что он себе выпишет со склада еще один такой же. У них снабжение гораздо лучше, чем у нас.

Помимо многих особенностей, этот нож не имел ни одного клейма или значка, по которому его можно было бы идентифицировать. Так что он вполне мог оказаться и нашим, русским, но больше ни у кого я ничего подобного не видел.

В правую я взял «ягуар». Все, для первого контакта я был готов. И пошел вдоль стеночки.

Она кончилась довольно неожиданным провалом. Я пролез в эту дыру, чуть ушибив коленку и звякнув пару раз «ягуаром». В морозном воздухе этот звук должен был разнестись на десятки метров, но я надеялся, он не поднимет слишком большого переполоха.

Поднялся на второй этаж, присел за низкой поперечной балкой и выглянул наружу, во внутренний двор. Тут было на что посмотреть.

В середине двора качалась под жестяным колпаком от дождя и снега одинокая, тоскливая лампочка. Качалась она неторопливо, едва-едва, ветра во внутреннем дворе почти не было.

В дальнем по диагонали от меня углу двора в стене было что-то вроде туманного облачка. Оно поднималось снизу, из небольшой дверки, ведущей в подвал, которую обозначали на темном фоне не очень плотно подогнанные доски.

Пар поднимался довольно медленно, крадучись, но иногда вдруг взрывался, заполняя часть двора, и тогда на его сырой поверхности появлялись тени.

Кроме того, во дворе стояли машины. Около десятка наших легковушек, две иномарки и два микроавтобуса на базе «газели». Я посчитал число посадочных мест и поежился. Получалось, что этих ублюдков могло быть более пяти десятков. Такую прорву сатанистов я задержать не мог, я не Брюс Уиллис.

Но не ждать же, пока они начнут разъезжаться. Если бы у меня была надежная связь, я бы обсудил ситуацию с Шефом, но сейчас звонить по этой коробочке я побаивался. Кстати, а выключил ли я сигнал вызова?

Я достал ее, так и есть. Ведь собирался же оставить приборчик в машине, но вот забыл. И теперь можно было лишить его голоса только условно, до конца он не выключался.

Я чуть высунулся, чтобы получше нащупать выключатель, и тут же услышал шаги. Медленный, осторожный хруст мелких камешков на бетонной плите под чьими-то ботинками…

Я прокатился по полу и устроился в тени несущей колонны. Я видел все, что происходило неподалеку, а меня рассмотреть было трудно. Кроме того, я сидел на корточках, а это делало мою фигуру очень неопределенной. Это могло дать пару секунд перед выстрелом.

Длинные пролеты недостроенного промышленного здания уходили в такую отдаленную тьму, что я и не пытался там разглядеть что-нибудь. Я только прислушивался. Шаги отражались от сплошной внешней стены, закрывающей ту сторону, откуда я пришел, и казалось, они идут со всех сторон.

В какой-то миг я даже думал, что кто-то топает снаружи, во дворе. Но выглядывать не стал. Потому что лампочка непременно ослепила бы меня, а сейчас это было смертельно опасно.

Шаги стали ближе. Теперь я отчетливо слышал даже тихий скрип кожи ботинок или сапог. Проверяющий шел слева. Я осторожно выволок руку с ножом, проверил, до отказа ли взведена его пружина, и направил ее налево.

И тогда стало ясно, что кто-то идет и справа. Ерунда, решил я, одного охранника вполне достаточно. И стал смотреть, что творится слева. Но «ягуар» все-таки смотрел направо. Хотя, я знал это совершенно точно, – стрелять первым не буду. Даже с глушителем, это вызовет шум. А если поднимется шум, то операция пойдет насмарку.

Парень шел очень ловко. Он не просто прижимался к стене, он подолгу замирал, проверяя, не начну ли шуметь я. Пару раз, по его движениям, стало ясно, что он пригибается, вероятно, чтобы не попасть под свет этой лампочки. Впрочем, труда это не составляло, потому что столб с лампой был гораздо ниже того бордюрчика, у которого я уже побывал. И свет по-настоящему падал только на потолок.

Он появился слева, выпрямленный, как столб. Я поднял свой нож, прицеливаясь, и вдруг он заговорил:

– Странно, мне показалось, тут кто-то есть.

– Мне тоже послышалось звяканье…

Справа от меня, в паре шагов за углом моего кирпичного укрытия, стоял другой. Может быть, был еще третий?

Но раздумывать было некогда. В руках левого я видел «пушку», кажется, помповую. И он искал цель. Я уже получил одну пулю из такой же на этой неделе, ждать вторую не хотелось. К тому же и рука была уже наведена.

Плавно, как на учении я нажал на спуск. Удар выстреливаемого лезвия издает жесткий, очень странный шум, и он совершенно непривычен даже вполне тренированному бойцу. Поэтому, когда этот левый согнулся, уронив с грохотом свое ружьишко на пол, прижимая руки к пробитому горлу, хотя я целил чуть ниже, в верхнюю часть груди, чтобы не наткнуться на бронежилет, правый повел себя неправильно.

Он громко, уже и не шепотом спросил:

– Ты чего? – и шагнул инстинктивно вперед, оказавшись рядом со мной.

Он был большой, уверенный в себе, качок, наверное. Поверх его курточки, довольно легкой для такого мороза, был надет чешуйчатый бронежилет. Он выглядел неуязвимым в нем, как римский легионер, и таким же мощным.

Но он сделал этот шаг, которого мне как раз не хватало…

Я выпрямился и оказался совсем рядом. Обрез глушителя уперся в голову слишком торопливого легионера. Тихо и по возможности спокойно я произнес:

– Не заставляй меня делать это.

Парень слева корчился на бетонном полу, лезвие перебило ему трахею, он не мог ни вздохнуть, ни крикнуть. Если бы этот тип повел себя тихо, все могло бы обойтись.

Но он не повел себя тихо, он с самого начала показался мне чересчур самоуверенным. Он поднял руку, чуть присел и мигом перехватил мой пистолет. Сколько раз я тренировал захват заложника, и никогда с глушителем это у меня не получалось. Слишком ствол длинный, чуть по руке дашь, и «пушка» уже смотрит в сторону. В это мгновение я подумал, что во второго нужно было стрелять.

Правой он размахнулся и вмазал мне в голову. Я лишь чуть-чуть наклонился, потому что мне очень нужно было, чтобы его рука ушла от тела… И я дождался, к счастью, его удар был не очень силен, по крайней мере я не вырубился.

А он поднял руку. И открыл брюшину.

Да, он был в бронежилете, и эти чешуйчатые панцири держат «ТТ» и даже легкие автоматы. Но они не держат удара ножом, если правильно развернуть его, а именно плоскостью поперек, и ударить снизу вверх.

Я именно так развернул его и именно так ударил. А мой замечательный нож, помимо того, что выстреливал на двадцать метров летающее лезвие, тут же автоматически выбрасывал и стационарное, длиной чуть не в пятнадцать сантиметров, которого должно было хватить.

Его и хватило. По глазам моего противника, а они оказались прямо напротив моих, потому что он присел, я понял, что удар дошел. И теперь он не может ни крикнуть, ни вздохнуть, потому что мой нож пробил ему легочную мембрану. А когда она пробита, любое движение легкими вызывает такую дикую боль, что некогда даже была такая пытка, только она непременно вела к быстрой смерти, и ее в двадцатом веке забыли то ли как негуманную, то ли как невыгодную: подследственный слишком быстро умирал.

Он закатил от боли глаза и отключился.

Добив его коротким ударом под ухо, я постарался не запачкаться в его крови. Обыскал его, но ничего не нашел. Тогда я снял с первого охотничий патронташ с патронами калибра шестнадцать миллиметров, подобрал помповый «ремингтон» с пулей в стволе и со снятым предохранителем и пошел вниз.

Глава 43

Перед дверью меня слегка замутило, я знал, что ждет меня внутри, но особенно переживать было некогда. Не для того я торопился как угорелый, чтобы теперь очень уж тут припухать. Я вошел. Попетлял по тесному и узкому коридорчику, а когда наконец вышел из него, вынужден был зажмуриться. Но глаза привыкли, и я огляделся.

Передо мной был очень большой подвал, со стенами, уходящими в такую даль, что конец его был едва виден. Колонн посередине не было, так что спрятаться никто тут не мог. Центральная часть была освещена полусотней люминесцентных ламп без колпаков. Некоторые были розовые, некоторые ртутного, совершенно неживого света. От их смешения все вокруг казалось слегка диким, как на карнавале. Но только на противном карнавале.

Потому что посередине этого квадрата лежала совершенно голая девица. Я увидел ее довольно отчетливо, потому что она лежала на очень высоком столе, чуть не до плеч нормальному человеку, а я к тому же стоял на приступочке у входа.

Людей было немного, десятка три. Они стояли двумя расходящимися рядами около стола, сложив руки перед собой в жесте, похожем на индийское приветствие, только ладони их были странно вывернуты вниз. У головы девицы, по ту сторону стола, стояли две фигуры в длинных черных шелковых одеяниях. Эти чуть нервно оглядывались.

Впрочем, они все тут были нервными, возбужденными, нетерпеливыми. И негромкие причитания, сливающиеся в нестройный гул, тоже заряжали горячим нетерпением.

Я внимательно рассмотрел девицу, она была целехонькой. Ни одного пятнышка крови, ни одного синяка на ее белоснежном теле не было видно. Я с некоторым облегчением вздохнул. Потом отставил свой «ремингтон» и пошел на толпу.

Пока я шел, один из типов, стоящий у края стола, вдруг произнес низким, очень красивым басом:

– Папа, может, снимем ей повязку с пасти. Пусть хоть поорет перед удовольствием? И нам будет в радость…

Один из главных сделал успокаивающий жест.

– Придет палач, он и снимет. Не торопись, Грохот. Он скоро появится.

И он посмотрел на дверь, вторую в этом подвале, помимо той, в которую я вошел. Она была устроена в дальнем углу и освещена пятью странно мерцающими красными лампами, как в проявочной какой-нибудь провинциальной газетенки, честное слово. Почему-то именно эти красные лампы меня разозлили.

– Палач пришел, – сказал я довольно громко, снимая «узи» с предохранителя. – Только не тот, которого вы ожидали. Все – руки за голову.

Пара этих ослов сделали странные движения. Они стояли рядом, я всадил в них очередь злую, как матерная ругань на рынке перед дракой. Оба повалились снопами.

Впрочем, я ударил очередью чуть длиннее, чем было нужно. Высокий, очень сутулый парень, стоящий рядом с ними, но ближе к голове этого темного треугольника, тоже осел, прижимая руку к животу. Через его тонкие, хрупкие пальцы, которые вполне могли быть пальцами музыканта или скульптора, заалела кровь.

Я встал в центре зала, контролируя всех, даже двух главных, все молчали и смотрели на меня так, что даже мой бронежилет стал слегка нагреваться. Но окончательно раскалиться ему я не дал.

– Ну-ка, молча и в полном порядке, сначала правый ряд, потом второй – к стене. Ноги шире, руки за голову, ну да вы сами знаете, наверное. Кто не знает – пусть привыкает, на ближайшие десять-пятнадцать лет вам эта стойка обеспечена… Правые – пошли.

Один из амбалов, стоящий у самого стола, как-то замешкался. Я посмотрел на него, он смотрел на меня слишком пристально.

Я выстрелил ему в ногу, он повалился, сжимая почти отрубленную выше колена ногу. Я сказал:

– Эй, один из тех, кто стоит рядом с этой сволочью, подними его. Мне недосуг ждать, пока он доползет до стены.

– Хрен я тебе поползу… – произнес раненый сквозь плотно сжатые губы. Я вытащил «ягуар» из кобуры сзади, все-таки патроны в «узи» уже нужно было жалеть. У меня палец, как я ни храбрился, был слегка зажат, вот и не получалось отсекать очередь так быстро, как хотелось бы… Я прицелился и выстрелил. Пуля вышибла из этого героя мозги и измазала ими без того грязный пол. Потом я сказал остальным:

– Ублюдки, я только и жду, чтобы вы побольше сопротивлялись. Кто следующий?!

Правый ряд дружно, как на учениях, повернулся с руками за головой и пошел к стене. Выстроив их, я проверил левый ряд. Момент был очень тяжелый, кто-то мог и рыпнуться, а мой «ягуар» в левой руке, направленный на них, что ни говори, был слабым оружием, им следовало стрелять только прицельно. Но они были подавлены. И никто не рыпнулся.

Зато вдруг заскрипела дверь, я выпустил такую очередь в сторону освещенный красным светом двери, что даже в ушах заломило. Теперь у меня оставалось меньше, чем полрожка, и, конечно, подонки об этом тоже догадывались.

Сначала я не знал, насколько попал. Но я попал. Дверь в углу вдруг распахнулась, и вперед вывалился рожей наружу крупный малый с красным чехлом на голове. Больше там никого не было. Да, приятно брать такую дисциплинированную банду. Повернувшись к левому ряду, я сказал:

– Теперь вы, скоты. И побольше глупостей, чтобы у меня были основания закровянить тут пол.

Эти вели себя послушно, как овечки. Руки за головой, подошли к стене. Я сместился влево, держа всю кодлу на мушке. За столом оставались только эти двое. Я направил на них «ягуар» и приказал:

– Снимайте свои чехлы, но так, чтобы я видел руки. – Тот, что был повыше, делать этого не хотел. Я взял его на мушку. – Я не очень ясно говорю?

Тот, что был низким, сдернул капюшон, как будто его подпалили коровьим клеймом. Второй снял медленно.

Низкий был Джазоховым, я узнал его по тюремным фотографиям. Только тогда он был помоложе, хотя и выглядел похуже. Теперь он стал красивее, начал слегка лосниться и отпустил холеные усы. Второй оказался Запамоловым. Я, конечно, так и думал.

– Да, Папа и Духовный. – Я прицелился. – Положить вас разве что?

Кто-то из ряда у стены дернулся, я выстрелил из «ягуара», направив на всякий случай туда и «узи». Я стрелял не целясь, просто навскидку, на убой, но промахнулся. Впрочем, пуля впилась в стену совсем близко от головы виновного – парня, который попытался опустить вниз руки, вероятно, у него там было оружие. Но теперь он застыл неподвижно, руки замерли на уровне пояса, но больше не шевелились. Он решил, что я его просто предупреждаю.

– Предупреждать больше не буду, гад. Просто вмолочу меж лопаток, понял?

Он очень медленно поднял руки и медленно кивнул. Я посмотрел на главарей.

– Духовный, руки за голову и к стене. Папа – на месте.

Запамолов стал у стены рядом с остальными.

– Теперь ты, козел опущенный. Подойди к девице, только не загораживай мне ряд этих подонков, ошибешься, положу в живот, чтобы дольше мучился, понял? Снимай-ка с нее эти завязки.

Девица могла повести себя неправильно, поэтому пришлось на нее тоже прикрикнуть.

– А тебе, подруга, я вот что посоветую. Ты встанешь, никаких лишних воплей и благодарностей издавать не надо. Накинешь что-нибудь на себя, я не прочь с тобой познакомиться и нагишом, но чуть позже, если ты захочешь, хорошо, милая? – Ей нужно было вернуть самоуважение, а женщине лучше всего помогало ласковое ухаживание. Вот я и попытался его изобразить, уж не знаю, как это у меня получалось, судя по обстановке, не очень. – Потом ты должна будешь мне помогать. У двери стоит «ремингтон», обращаться с ним умеешь?

На это все равно следовало пойти. Она могла быть и из их шайки, но очень долго держать их – необысканными под прицелом почти пустого автомата – я не сумел бы. Кто-нибудь из них обязательно решился бы укокошить меня, и я мог промахнуться еще раз. Так что приходилось ей верить, как пишут в криминальных романах – не было другого выбора.

– Умею, – хрипло и зло ответила девица. Папа уже освободил ее руки, и она сорвала лейкопластырь с губ. Они кровоточили.

– Вот и хорошо… Ты, петух, тоже вали-ка к стене, остальное она доделает сама. Только не забудь – руки за головой.

Джазохов пошел, встал рядом с Запамоловым. Я оглянулся на девицу. Она действовала толково, нашла в сумках, почти как в спортивной раздевалке расставленных в ряд поблизости от входной двери, шелковый балахон, который был ей не очень велик, потом накинула поверх него еще и чью-то дубленку, а на ноги надела высокие мужские сапоги из очень дорогой кожи. Мне показалось, она даже не очень торопилась, а выбирала с толком. Крутая девица, это было лучше всего.

Потом вдруг она подала голос:

– А оружия-то тут, оружия! Может, что-нибудь поаккуратнее взять, не это железное коромысло?

Она имела в виду «ремингтон». А заодно стало ясно, почему они так легко сдались. Дергались только те, кто не оставил оружие в сумках. Да, конечно, они были вооружены, но не рассчитывали, что их захватят прямо у алтаря, и оставили свои «пушки» поблизости, но не на себе.

– Нет, сударыня, все, что поаккуратнее, требует прицеливания, а железное коромысло просто стреляет и попадает, у него там картечь, а это единственное, из чего ты будешь сейчас попадать.

Она больше не спорила, взяла «ремингтон», повесила патронташ через плечо. Проверила предохранитель, взяла еще один патрон и вставила его в магазин. Правильно, когда сторож пошел меня искать, он дослал патрон в ствол, и одно место в магазине освободилось. Теперь ее пушка была заряжена под завязку. Ее определенно кто-то учил.

Она неторопливо прошла вдоль строя мужиков. Вообще-то, она загораживала мне ряд, и кто-то это понял… Он дернулся так быстро, что я даже не успел завопить:

– Вниз, на пол…

Но девица и не думала укладываться на пол. Она выбросила свою «пушку», и ее раскат даже не прозвучал, а оглушительно прорычал в подвале. Парень, которого она затемнила, отлетел назад, потом, ударившись о стену, растянулся на полу.

Я подошел к ней, она смотрела на труп расширенными глазами. Потом опомнилась, передернула затвор. Дымящаяся гильза вылетела из «ремингтона» и упала на пол, крутясь юлой. Я сказал:

– Ты отойди чуть назад, чтобы держать весь ряд, я их сейчас обыскивать буду, так что слушайся и больше пока ни о чем не переживай.

Она кивнула, отошла. Но перед тем, как начать их обыскивать, я сдернул дурацкий колпак с парня, которого положила эта девица. Он сполз не очень быстро, за что-то цеплялся, но все-таки сполз.

Это был Жалымник. Я внимательно посмотрел на девицу.

Ба, да это же подруга Жалымника, которую он обозвал «коровой» и которую я уже видел на кухне его квартиры. Я улыбнулся:

– Я тебя сразу не узнал.

Она тоже усмехнулась, хотя губы у нее были белее мела и мелко-мелко дрожали.

– А я тебя узнала.

– Ну и молодец. – Я кивнул и наконец-то решился поменять магазин в «узи». Это прошло вполне спокойно. Теперь, под двумя стволами, эти ребята начали скисать еще быстрее. – Как же ты здесь оказалась? Ты же с ним… васькалась, кажется?

– Этот гад меня продал, представляешь? Продал за деньги!

Я покивал, да, бывает и такое.

– Это он научил тебя стрелять? – Она кивнула. Это слегка развеселило меня. – Тогда так, подружка, если что – стреляй их, сколько влезет. Хоть всех положи, ты это заслужила. Только главных пока оставь, им уготована другая смерть.

– Какая? – хрипло спросил вдруг Запамолов.

Я подошел к нему и изо всех сил вмазал ему носком сапога по кобчику. Он застонал, едва удержавшись на ногах.

– Говорить будешь, скотина, когда я разрешу.

Как говорили наши психи, голос придает человеку сил, побуждает к сопротивлению, пусть даже истерическому, заставляет возмутиться… Поэтому одним синяком бывший режиссер заплатил за молчание остальных. Потому что все еще совсем не кончилось. Решающая для меня фаза только приближалась.

Глава 44

Обыск почти ничего не дал, только два «макарова» и один «марголина». Да пару ключиков от наручников. Зато золотых браслетов и цепочек с замысловатыми медальонами – из их символики, наверное, – было завались. Так, эту фазу я провел быстро и даже не очень устал.

Но теперь нужно было их как-то зафиксировать, и довольно быстро. Группа захвата могла появиться довольно скоро. Я осмотрелся.

На столе, больше похожем на разделочную колоду даже под черной шелковой тканью, я нашел четыре пары браслетов. Это было хорошо, но мало. Все-таки я решил действовать.

– Ну-ка, Папа с Духовным – на месте, следующие двое, быстро промаршировали к той стене. – Они послушались, как два робота. Я вручил им одну пару наручников. – Пропустить за трубой отопления, а потом защелкните на своих ручках.

Один из них помедлил. Я вскинул «ягуар», он закричал:

– Все понял! Сейчас…

Продел и защелкнул.

Я критически осмотрел их работу и еще раз трубу. Полудюймового диаметра, изогнутая, как компенсатор, она держалась на глухих кронштейнах, прочных – хоть слона на них вешай. До ментов должна вполне продержаться.

Пошел за следующей парой. Девица смотрела на то, что я делаю. Вот лопух, забыл, что работаю с непрофессионалом. Если бы кто-нибудь из этих обернулся…

– Больше так не делай, – сказал я как мог мягко. – Они еще не зафиксированы. Смотри только на них и стреляй, не задумываясь. Потом вдвоем подумаем, ладно?

Она как-то странно посмотрела на меня, и я понял, что она думает о таком, от чего у меня возникла неколебимая уверенность – эта девица в постели способна меня сожрать, а потом закусить всем моим оружием… Нет, как-то двусмысленно получилось, но рядом с такой подружкой все на свете получится абсолютно двусмысленно. Поэтому я решил до конца с ней не доводить – если будет нужно, уеду у Берлин, все-таки у меня там жена, она должна меня отстаивать.

– Ладно, птенчик, – сказала она.

Я повел приковывать к трубе вторую пару.

Потом мне пришлось рыться в тряпье и вещах всей банды, разыскивая наручники. Как ни странно, их оказалось много, достаточно, чтобы пристегнуть почти всех. Помимо начальников, только трое оказались необихоженными. Я оторвал от покрывала их алтаря куски ткани и связал трех локтями по одному довольно старому, как сказывали, индейскому способу. Через пару-тройку часов руки пленным после этой затяжки можно было ампутировать, кровь просто переставала поступать туда даже в минимальном количестве. Освободиться от такой затяжки было практически невозможно.

Потом остались только двое – Папа и Духовный. Я подошел к ним. Запамолов стоял не очень хорошо, к тому же его уже покачивало, но Папа вел себя очень старательно – сказывался опыт отсидки.

– Значит, теперь вы.

– А что мы? – спросил Джазохов тонким, испуганным голосом.

– Вас я скую около трубы своими личными наручниками. Это будет как бы привилегия. Пошли.

Мы дошли до трубы, я пропустил свои браслеты за трубу и собственноручно защелкнул их на запястьях обоих главарей. Все было в порядке. Теперь на сердце у меня стало чуть легче. Внезапно Папа прошептал:

– Она жжется.

– Кто? – спросил я.

– Труба. Слишком наручники близко склепаны…

Запамолов выдернул свободной рукой из-за пояса свой капюшон и проложил его вокруг трубы. Теперь он смотрел на Папу с презрением.

Зато мне разом стало легче. Мы контролировали ситуацию все тверже и уверенней.

Это почувствовала и жертвенная девица. Она опустила свое ружье и подошла ко мне, стараясь прижаться всем телом. Совсем без внимания оставлять ее порыв было нельзя, и я ей подмигнул. Она спросила:

– Что теперь?

– Ну, теперь мы вызовем тех дядей, которые будут очень рады взять на себя заботу об этих козлах. И которые отомстят за тебя.

Кто-то из сатанистов дернулся и раздельно произнес:

– Мне сразу показалось, что он сука, цветной…

По глубокому, красивому тону я узнал Грохота. Я подошел к нему и ударил его ногой в печень, он согнулся, потом я обработал кулаками его морду, сдернул капюшон.

Губы его были разбиты, в глазах страх. На розовых, каких-то начальственных щечках пробивалась светлая, поросячья щетина.

– Почему тебе показалось, что я из ментов? Ты что обо мне знаешь, Грохот? Я приблизил свои глаза к его лицу и стал смотреть сквозь его череп. Он струсил.

– Нет, – даже сейчас он не мог унять силищу своего голоса. – Я про тебя ничего не знаю.

– Тогда помалкивай. А то не будешь петь даже в лагерном хоре, просто не доживешь до той поры. – Я еще раз, уже не очень сильно, ударил его по уху и отошел. – Видите ли, господа сатанисты, хотя вы, по-моему, просто стайка испуганных дермецов и ничего больше, вам следует знать, что мне за вас обещали заплатить. И я согласился. Разумеется, такую сделку предложили не менты, а те ребята, которым вы несколько раз очень больно наступили на пятки и которые хотят прояснить это окончательно… Я звоню Делегатам.

С этими словами я вытащил свой сотовик и принялся бодро нажимать кнопки, выговаривая вслух те цифры, которые мне в припадке откровенности дал Колымников.

Но набрать весь номер я, разумеется, не успел. Среди сатанистов поднялась паника. Кто-то завыл, кто-то заорал на начальничков, чтобы те что-то сделали. Папа совсем обмяк и упал бы, если бы не был прикован к трубе.

Способность думать сохранил только Запамолов. Он орал:

– Тихо, тихо, сволочи!..

Постепенно установилась тишина, только мой телефон попискивал. Я усмехнулся и нажал на сброс. В трубке что-то треснуло, и послышался гудок свободной линии. Это пение, на самом деле не громче комариного писка, теперь звучало вполне доходчиво для каждого из этих бандитов.

– Послушай, Терминатор, – отчетливо и зло сказал Духовный. – Ты нас одолел, это правда. Но не все еще кончится, когда ты отсюда уедешь…

– Ты мне угрожаешь? – спросил я.

– Нет, я предлагаю тебе выкуп. – Он обвел всех своих нанизанных на отопительную трубу сатанистов, как не очень удачливый рыбак оглядывает свой кукан. В отличие от рыбака, этот кукан был почти полон.

– Что? Ты считаешь, я могу за твои деньги нарушить свое слово?

– Все зависит от суммы, – твердо проговорил Духовный. – Ради иной суммы стоит и нарушить.

Я сделал вид, что заинтересован.

– Сколько?

– Сто тысяч через неделю, и еще триста через месяц.

Я улыбнулся и обвел взглядом всех этих мужичков. Они были злыми, испорченными, многие из них не заслужили за всю жизнь ни единого доброго слова. Но сейчас их лица светились такой надеждой, что показались почти человечными.

– М-да, хороша была бы банда, если бы к правильному человеку попала, который выдрессировал бы, дурь выбил… Да, хороша банда, вот только руководители придурки.

Я стал снова набирать номер. Снова кто-то завыл.

– Я правду говорю. Мы заплатим, ты уходишь, если хочешь, с это шалашевкой, только нам один ключ оставляешь…

Девица вдруг обиделась и выстрелила, что было совершенно законно, потому что я сам разрешил ей это. Я едва успел ударить по стволу снизу, картечины завизжали вверху, над головами Запамолова и Папы.

– Их пока стрелять не нужно, красавица, – очень мирно попросил я девушку, – дай договорить. А если некоторые выражения тебя коробят, он извинится. – Я повернулся Запамолову. – Эй, Духовный, девушка требует извинений.

Это был цирк чистой воды, но мне нужно было подумать. Я и думал, пока он извинялся перед девицей. Та все равно осталась чем-то вроде бы недовольной. Теперь приходилось и с нее не спускать глаз, чтобы она меня не угостила свинцом в спину, вздумав получить весь выкуп.

– К тому же и помимо Делегатов мне за вас обещали заплатить если не больше, то вернее. Придется все-таки сдать по старым ценам, – наконец сказал я.

– Кто, кто еще за нас заплатит вернее? – выкрикнул вдруг оживший было Папа-Джазохов. Запамолов окинул меня ненавидящим взглядом:

– Та стерва парализованная.

Я подскочил к нему.

– Откуда знаешь? Следил за мной, верно?

Он покачал головой.

– Нет, не следил, иначе хрен бы ты нас взял. Мне сказал… – Он поискал глазами что-то за моей спиной. Я тоже обернулся, он высмотрел труп Жалымника: – Вот он.

Это была правда. Жалымник всегда действовал по его приказу. И неправильную наводку на Малино тоже дал по приказу Духовного-Запамолова.

– Ладно, в конце концов, нужно когда-то и отдыхать. У меня скоро кончается рабочее время, пора вызвать вторую смену.

Я отошел, стал чирикать на своей трубке. Но теперь голос подал Джазохов:

– А если мы тебе заплатим не за свободу, а за то, чтобы ты сдал нас ментам?

Это было то, что нужно. Но я сделал вид, что просто поражен этой идеей. И растерянно развел руками.

– Да, – он был тверд. – Ментам.

Понять его было можно. С ментами было бы спокойнее, они не стали бы очень уж пытать, вели протоколы и в конце дела не стреляли, а передавали дело в суд. Впрочем, еще до суда появлялся адвокат. Идея заинтересовала и Запамолова. Он поддержал Папу.

– Да, ты сдашь нас ментам и деньги получишь. Ну, так что?

Глава 45

Внезапно чья-то рука легла мне на плечо. Я едва удержался, чтобы не выстрелить, но сумел медленно обернуться. Это была моя голубка с «ремингтоном».

– Может, в самом деле, лучше будет денег срубить? – голосок ее звучал напряженно, в нем проскальзывала алчность.

Я улыбнулся ей по-дружески.

– Подружка, я и пытаюсь смолотить казну, но без пули в спину. И не ждать смерти под пытками где-нибудь на снежной полянке в лесу или в таком вот уютном месте.

Я обвел «узи» подвал. Она усмехнулась и шагнула назад, но я чувствовал, что не совсем убедил ее. Она все еще верила людям. И почему в этой стране таким вот симпатичным дурочкам так хронически не везет?

Я повернулся к Запамолову. Подошел к нему и изо всех сил ткнул стволом в брюхо, чуть в стороне от брюшины, чтобы глубже войти, он согнулся, но в глазах его читалась выдержка и воля.

– Тебе меня действительно не перекупить, режиссер. Но можешь все-таки немного откупиться. Кто убил Веточку?

Он закусил губу до крови, потом попробовал выпрямиться, я ему не дал. Его желудок сейчас, наверное, болел, как будто его уже пробила пуля.

– Мы ее не убивали.

– Почему около нее появился Жалымник?

– Я приказал ему. Но он оказался еще тем обормотом, даже закрутить с ней не мог, она его отшила… Отпусти, – попросил он.

Я и не думал его отпускать.

– Это было до того, как ты ушел из Прилипалы?

– Не знаю, не помню. Он разве не говорил тебе? Он же все должен был рассказать, я просил его не скрывать ничего, чтобы ты отвязался от нас еще тогда, вначале…

Я отпустил его, он уже ни о чем другом, кроме своей боли, думать не мог.

– Он много что говорил, все не упомнишь, – процитировал я покойного слесаря.

Он вытер свободной рукой пот со лба. За спиной я разобрал отчетливый вздох, как ни странно, банде очень нравилось, что я мучаю Духовного, многие были разочарованы тем, что я его отпустил. Скоты и есть скоты.

Но не это сейчас было главным. Нужно было думать. Итак, я начал думать.

Режиссер переходит в Прилипалу. Там крутится Веточка. Она что-то разузнает, он пробует ее держать под контролем и подсылает самого большого бабника, который попадается ему на глаза, но у того не выходит. Разный уровень интеллекта и воспитания.

Но все-таки Веточка что-то знает, причем такое, что ее убивают. Впрочем, режиссер тогда уже вне Прилипалы, иначе он бы не упустил возможность что-то узнать. Потому что сразу из этого агентства он переходит к Папе, а просто так, без криминальных склонностей в банду не идут. Он решил делать бандитскую карьеру, и вроде бы она у него задалась, потому что очень скоро они уделали Делегатов, которыми руководил совсем не новичок в этом бизнесе. Конечно, Папа для такого слаб, тут чувствуется рука Духовного.

А банда явно сменила почерк, стала более решительной, твердой, четче понимала свои интересы и могла их отстаивать на самом жестком языке – блатном с московским выговором.

Значит, так, режиссер Запамолов мог чего-то не знать про смерть Веточки, но Духовный, задумавший пробиться к серьезным криминальным деньгам, не мог совсем ничего не знать об этом. И сейчас он темнил. Это следовало исправить.

Я снова подошел к нему.

– Слушай, Духовный, ты темнишь, как последний фраер. Неважно, до твоего ухода из Прилипалы или после убили Веточку. Важно, что ты бы не упустил возможности что-то про это узнать. Верно? – Я внимательно посмотрел ему в глаза. – И ты узнал.

Он ничего не ответил, но я был уверен, что прав.

– Тогда так, или ты колешься, или я зову Делегатов.

Снова вздох по прикованным сатанистам. Они нервничали, потому что ничего уже не понимали. Но они и не должны были понимать.

– В чем он должен расколоться? – спросил Папа.

– Он знает, кто убил Веточку. Только молчит, а меня это обижает.

Запамолов отвернулся от меня, вернее, попытался это сделать, потому что я взял его вежливо всей пятерней за нижнюю челюсть и повернул к себе.

Он молчал, он смотрел на меня с тоской, от которой хотелось завыть. Он боялся, он знал, что, если проговорится и я дойду до чего-то, его точно грохнут, не менты по закону, так в зоне, без всякого закона. Вернее, по воровскому приговору, а это еще вернее, чем вышка в суде.

– Ну ладно, – я и в самом деле разозлился. – Тогда звоню. И завтра поутру все вы, мужички, со следами довольно изобретательных пыток начнете всплывать, может, на Яузе, а может, на каких-нибудь соседних прудах…

Кто-то заорал, потом еще, через мгновение орали уже все. Они орали на Запамолова. И их можно было понять. Им, как рядовым членам банды, срока грозили даже не очень крупные. Я врал, когда обещал им по десять-пятнадцать. Если кому-то удастся доказать угрозы, насильное вовлечение, принуждение и все такое, они могли выйти уже через считанные годы, учитывая срок предвариловки, который, как известно, шел один к двум.

Я повернулся к Духовному.

– Да, тяжело тебе будет в лагере, они же, – я кивнул на его бандитов, – разнесут по всем лагерям, что ты их не выкупил, и тогда… М-да, не завидую я тебе. Помнишь, Папа, как с такими дермецами в лагере обращаются?

Папа вдруг задрожал и мелко-мелко закрестился, только странно, ведя священные движения наоборот, потом завыл. Все умолкли и смотрели на Папу.

«А вот он у них злобы не вызывает», – отчетливо подумал я, вглядываясь в лица тех, с кого догадался снять колпаки. Именно из-за него они все тут и оказались.

– Хорошо, – Духовный поник головой, – только потом ты вызовешь ментов.

– И тридцать тысяч, – твердо сказал я. – Бесплатно такую услугу я вам оказывать не хочу.

– И пятнадцать мне, – почти так же твердо, как я, сказала моя напарница.

Да, быстро она все-таки оклемалась. Прямо загляденье, нужно будет ее порекомендовать Шефу, уж очень цепкая.

– Да, и десять ей.

– Пятнадцать, – попробовала было спорить она.

– Десять, я от своих слов в жизни не отказывался. – Я повернулся к Духовному. – Ну, давай, кто убил Веточку? Кто отдал приказ?

Он набрал в легкие воздуху и прошептал:

– Комарик.

Я подумал было, что ослышался:

– Кто?

– Комарик. Его, правда, давно никто не видел, но это точно он.

– Он что, в законе? Откуда он взялся?

– Я знаю только кличку.

Вот это да. Таким вот Комариком мог оказаться почти любой, даже кто-то из тех, кого мы все знаем.

– Ты опять темнишь, Духовный?

– Нет, я сказал, что знал. И даже за это меня…

И я ему поверил. Такое вполне могло быть. К тому же он был не совсем спец в воровском мире, поэтому мог и не знать. Вернее, знать так мало.

Я повернулся к выходу. Ладно, займемся Комариком. Кстати, судя по кличке – это свирепейший мужик. Потому что часто бывает так, именно самым спиногрызам и давали милые и незлобивые прозвища… Впрочем, я забыл о своей. Но я по легенде играл роль не блатаря даже, а беспредельщика, а это значит, что мне их воровские законы – до лампочки. И с кличкой тоже.

– Так, я жду тридцать тысяч в течение недели. И десять кусков – моей помощнице. Иначе устрою тебе и Папе веселую жизнь даже в зоне.

Я пошел в выходу. Она мне крикнула в спину:

– Как я тебя найду?

Я повернулся.

– Когда приедут менты, ты будешь у них главным свидетелем обвинения. Так что пойдешь по делу. И я сам тебя найду, все-таки у нас остались общие интересы… Держи их на мушке и не поддавайся ни на какие уговоры. Лучше взять меньше, но наверняка, чем польститься и потерять жизнь.

– Первому, кто раскроет пасть, я влеплю заряд вот из этого, – она потрясла «ремингтоном» в воздухе.

– Правильно, ты способная девочка. До встречи.

Я изобразил свою самую великолепную улыбку и вышел.

До машины мне еще пришлось идти по снегу. Но я шел почти с удовольствием, потому что чувствовал, как напряжение помалу оставляет меня. Оно стекало, как грязная, вонючая вода.

А я шел, проваливаясь на этот раз уже даже не по колено, а гораздо глубже, едва вытаскивая ноги из снежной целины, и думал – уцелел и на этот раз. Не должен был, но вот уцелел. И еще я взвешивал, стоит ли то, что я узнал, всех этих волнений.

Но на самом деле, я знал, все было правильно. Вот только бы эта девица не поддалась на их обещания до приезда ментов.

Глава 46

Менты приехали минут через сорок. Я уже успел разуться, вытряхнуть весь снег из сапог, согреться и даже слегка прикорнуть. Но едва они появились, я проснулся.

Приехали они здорово, с мигалками, с визгом тормозов, только что сирену не включили. Тоже мне группа захвата!

Покручивая настройку своего ночного бинокля, я различал некоторые их действия, и хотя они мне не очень нравились, я все же чувствовал облегчение. Все было в порядке. Ребят из Преисподней – в прямом и фигуральном смыслах – выводили по одному, девицу упаковали в «Скорую помощь», хотя она в ней не очень и нуждалась, а начальство гордо расхаживало кругами, иногда путаясь под ногами тех, у кого действительно была работа.

Наконец, убедившись, что и Шеф оказался в рядах наших славных правоохранительных органов, я позвонил ему. Когда он выдернул свою трубку, я чужим голосом пророкотал:

– Посмотри на юг.

Потом, подождав секунд пять, включил и выключил фары.

– Так, вижу, – ответил он. – И как я к тебе доберусь?

– По предыдущей улице.

Он задумался на добрых полминуты, вероятно, сказывалась усталость. Или он слишком долго пробыл в окружении ментов и это отразилось на его умственных способностях.

– А, – наконец сообразил он. – Жди, буду.

Он подъехал в своей темно-серой тачке, один. Когда пересел ко мне, я понял, что очень рад его видеть. Он, кажется, тоже, потому что улыбался.

– Ну, ты цел? Лишних дырок нет?

– Нет, только я вот думаю, стоило ли все это такого риска? Может, следовало более правильно и безопасно?

Он хлопнул меня по плечу.

– Ну, если все получилось, можно пока не волноваться. Критику наводить – дело Основного. Это он потом устроит нам головомойку, и не одну…

Он был в очень хорошем настроении. Конечно, мы взяли с поличным довольно опасную группировку.

– Я там покрошил кое-кого…

– Не волнуйся, – быстро сказал он. – Я с ментами уже договорился. Только нам отчет напишешь, как принято, и все. Дальше не пойдет. Я же обещал.

– Да, ты обещал. А двух охранников на втором этаже уже нашли?

– Еще двое на втором этаже? С этой стороны? – Он потянулся за ментовской рацией, я остановил его.

– Потом, будет еще время им все рассказать. Кстати, не мешало бы проверить и дом Духовного, то есть Запамолова. Мне показалось, было бы глупо, если бы он не разместил дальнее обнаружение у окошек на своей веранде. Уж очень удобно.

Шеф кивнул.

– Да, только санкцию… Да и сбежал этот внешний, если он и был.

– Обыск все равно нужен.

Он кивнул. Посмотрел на меня, широко улыбнулся и хлопнул меня по коленке.

– Да ладно тебе – живой, банду взял в одиночку и дуешься, Терминатор! Так нельзя, нужно больше радоваться жизни.

Я вздохнул, радости в самом деле не получалось.

– Ну, ладно. Тогда докладываю, чтобы ты тоже не радовался. Во-первых, кто-то слушает. И довольно нахально.

– Это я понял. Завтра с утра займусь.

– Второе, проверить нужно и помещение Аркадии. Все, включая двор, одежду и выходящие к нам крыши.

Он снова кивнул, уже менее радостно.

А потом я рассказал ему, что там произошло, и подытожил тем, что мы снова, как в начале следствия, не знали, кто же и почему расправился с Веточкой.

– Он правду говорил? – с недоверием переспросил в конце Шеф.

Я рассказал про тридцать тысяч зеленых, про угрозу продать его за эту сумму в зоне и все такое. Он поверил, что Духовный скорее всего сказал все, что знал.

Мы посидели. Я стал замерзать, включил обогрев. Шеф зевнул, шум работающего мотора стал нагонять на него дрему. На меня тоже, но я еще боролся, потому что не весь адреналин выгорел в моих жилах, хотелось еще немного пободрствовать.

Вот и доеду на этом керосине до дому, решил я. Все очень удачно получается, не нужно и волноваться о будущем. И прав Шеф, следует радоваться жизни. А то я очень давно не просыпался по утрам с ощущением, что только начинаю жить. Вот разрешим мы это дело, и я обязательно хоть пару дней помедитирую, похожу в спортзал в Реутово, жизнь опять пойдет безоблачная…

В салоне стало тепло, он еще раз хлопнул меня по плечу, открыл дверь.

– Завтра с утра у тебя будет материал на Комарика. Если на него что-то известно, а я думаю, что известно немало, ты это сможешь прочесть. И выспись как следует. Что-то ты не очень уверенным выглядишь, – он улыбнулся через силу. – Просто удивительно, как тебя сатанисты испугались.

– А я их не пугал. Я стрелял, и все больше попадал.

– Молодец, – он уже вылез. – Только не зазнавайся. Попадешь к Основному, он тебе растолкует о том, где и как ты неправильно поступил.

– Я знаю, – ответил я.

Шеф захлопнул дверцу, я опустил шпентик с его стороны и стал смотреть, как он идет к своей машине, разворачивается и уезжает. А потом завел мотор и сам стал разворачиваться.

В Москву я ехал со скоростью катафалка, но все равно чувствовал, что могу вот-вот уснуть и разбиться в кювете. Когда показались огни Мытищ, это немного отвлекло и разбудило меня, но когда столбы с фонарями пошли на Ярославском шоссе сплошной линией, в сон потянуло – спасу не было.

Как странно устроена жизнь, все шиворот-навыворот. Хорошее превращается в плохое, и самое безнадежное вдруг оборачивается выигрышем… Нет, нет, только от меня зависело, чтобы расследование на этом не оборвалось и чтобы моя безнадега вдруг хоть немного рассеялась.

Я уже собрался свернуть на улочку, ведущую к дому Аркадии, как вдруг меня остановили менты. Увидев мой арсенал под незастегнутой курткой, они навели на меня все свои «пушки», а было их немало.

Я попробовал их успокоить, но ничего не получилось. Пришлось даже не самому доставать удостоверение, а предоставить им эту возможность. Убедившись, что я из их стаи, они успокоились. Пожилой сержант вдохнул морозный воздух:

– Да тебе, друг, и стрелять пришлось. Гарью подносит.

Я кивнул.

– На Ярославке. Скоро прочтете в ориентировках.

– И немало, – еще раз вдохнул воздух сержант.

– Теперь всю одежду в химчистку сдавать, – обреченно ответил я и полез в свою машину.

Эх, если бы можно было в химчистку так же сдать мозги, душу и память… Хотя нет, даже тогда я бы не решился на это, кто их знает, в такой стране живем – могут вычистить что-то не то. А у меня там, помимо сора, есть и полезные вещи.

Глава 47

Вот ведь какое свинство бывает, ехал – едва не уснул. А приехал, лег в постель – только сомкнул глаза, через пару мгновений уже раскрыл их и уставился в потолок. Сна – ни в одном глазу.

Посмотрел на часы, нет, все-таки четыре часа я проспал. Но кажется, что не было этого. Вот и верь своим ощущениям, как говаривали классики материализма.

Я провел рукой по простыням, странно, словно я в пруду бултыхался – такими они были влажными, неужели это с меня натекло?

Я потащился в душ. Усталый, даже вымотанный, как побитая собака, забрался под воду и попытался понять, что происходит. И почему я проснулся?

Спустя минут пять, когда горячая вода уже стала делать свое благое дело, я вспомнил. Я проснулся от наплывающих человеческих лиц, то женских, то мужских, иногда даже детских, и за этим мнился какой-то великий смысл.

В общем-то, наверное, ничего страшного, как заявил бы наш психолог – посттравматический синдром, осложненный разладом со своей совестью и чувством ответственности. Хороший диагноз, хорошие слова. Человечество прожило не одну тысячу лет, пока додумалось до них и научило даже таких дурней, как я, понимать их.

Но только в них был один дефект, они не очень соответствовали действительности. Вернее, я твердо знал, что синдром от того, что сотворил с теми мужиками на втором этаже стройки и в подвале – был. Но я работал там, отключив чрезмерную восприимчивость, а это приводит, я давно это заметил, не только к более эффективным действиям, но и снимает многие неприятные ощущения и воспоминания впоследствии.

Нет, как такового синдрома не было. А было?..

Было очень трезвое, очень убежденное мнение, что следствие зашло в тупик. И что найти выход из этого тупика могу только я один, потому что сколько бы материалов на Комарика мне завтра ни прислали, сколько бы я их ни изучал, они не дадут выхода на истинного убийцу Веточки. То, что лежит в архивах МВД, только очень тупым дядям в очень высоких кабинетах кажется нетленным и надежным. Настоящие оперативники знают, как быстро это устаревает, как легко можно превратить это в кучу бумажного хлама.

Достоверным остаются только отпечатки пальцев – аккордеон, как во всем мире называют эти следики, – и, конечно, интуиция следователя. Отпечатки у всех снимать не будешь. А с интуицией у меня почему-то стало очень неважно, отсюда и убежденность, что все рухнуло.

Конечно, я не сомневался, что менты выколотят из Духовного все, что он знает о Комарике, но я знал заранее, что это будет или неточно, или не то.

А что же мне нужно?

Я растерся совершенно новым, восхитительно душистым полотенцем, которое мне подложила на полку Воеводина, и даже с легким раздражением подумал, что вот привыкну к комфорту, который дает мне жизнь под крылышком Аркадии, пусть тогда начальнички побегают, выискивая мне следующее такое же задание… Но любые мои настроения, конечно же, ничего не значили. Скорее всего меня пошлют теперь, просто чтобы привыкал к контрастам, в такую помойку, в которой не то что душистого полотенца, душа не будет.

Оружие я вычистил еще вчера, но как-то не очень тщательно, поэтому я сел и принялся его перечищать. Теперь, пусть и невыспавшийся, я чистил его так, что любой сержант был бы доволен. И это правильно, оружие должно быть совершенным или не быть вовсе…

А нужно мне, как ни странно, понимание того, в какую сторону начнет дрейфовать сознание этого Комарика, когда он захочет замести след. Но понять это можно было, только придумав, какой род преступлений он вздумал проворачивать. И на что именно стала выходить – не скажу, что вышла – Веточка. И конечно, было бы неплохо, если бы я понял, какой уровень покровительства он себе сумел обеспечить… Об этом в России поневоле думает каждый следователь.

Дело в том, что иногда бывает, находишь явного бандита, даже убийцу, а взять его не можешь. И не потому, что не работает Уголовный кодекс, как долго кормили байками обывателей журналисты. Нет, не в законе дело. А в том, что у преступника случался покровитель, который не давал ему за это преступление загреметь. Если уж очень прижимали, то следствию отдавали какого-нибудь «шестерку», который часто и не понимал даже, что происходит.

Разумеется, за это покровительство приходится платить, иногда вульгарно – деньгами, иногда сложнее – услугами какого-нибудь криминального толка… Но если покровительство мощное, они ничего не боятся. Валят на исполнителей и считают, что им должны верить.

Получить ответ на вопрос, кто прикрывает Комарика, я и не рассчитывал. Если ему практически сошло с рук убийство – значит, дело серьезное. И не потому, что убийство сложнее всего прикрыть, как раз нет, в России убийство – довольно дешевый вид преступления и очень просты варианты ухода от ответственности за него. Но меня с самого начала насторожило, что не было проведено даже необходимого расследования покушения на убийство Аркадии. Этот наезд даже не квалифицировался как покушение на убийство… Правда, в то время она еще не была миллионершей, так, одна из армии банковских служащих, не более.

Я сложил «пушки» аккуратной стопочкой на столе, пересчитал патроны, обновил магазины, оделся и пошел на кухню, пить чай. Он поспел так быстро, что мне и ждать не пришлось.

Но пить на кухне не хотелось. Вот ведь, привык к роскошной жизни, уже и кухня мне не казалась самым уютным местом в доме. Я налил кружку побольше и пошел наверх, в гостиную.

Каково же было мое удивление, когда тут я обнаружил… Нет, это я лукавлю, я почти ожидал увидеть тут Аркадию. Она сидела у почти погасшего камина, откинувшись в своем кресле, как марионетка с перерезанными веревочками. Лицо ее хранило сонную одутловатость и было бледным, каким-то даже помятым, чего я раньше у нее ни разу не видел.

Она мне обрадовалась. Я принес ей свежего чаю, который Воеводина – душа-женщина – оставила для меня засыпанным в сухой и чистый чайник под ватной бабой на столе у плиты, а потом сел рядышком и стал неторопливо рассказывать, что произошло вечером сначала в Малине, потом в Пушкине.

Она слушала внимательно, очень благодарно и спокойно, словно я читал роман, а не пересказывал судьбы живых людей, которые сейчас, в это самое время страдали, бились в камерах предвариловки, залечивали раны или покойно, бледно лежали в морге, ожидая последнего путешествия – в могилу.

Аркадия оставалась слишком спокойна. Я даже немного разозлился на нее за это и стал слегка драматизировать происшедшее, чтобы она хоть что-то почувствовала, но это ничего не изменило. Наконец я понял – это было не спокойствие, а тот довольно редкий случай, когда твердый человек приходит к окончательному решению.

Правда, ее решение осталось непонятным. Потому что едва я кончил, она суховато поблагодарила меня, развернула кресло и укатила в свою спальню. Мне осталось только унести ее и свою пустые кружки.

Я решил подняться к себе, надеясь все-таки хоть немного поспать. На последней ступеньке я замер, пораженный внезапно пришедшей мне в голову идеей, но потом решил, что она очень уж бредовая.

А заключалась она в том, что следовало бы проследить все действия Аркадии, по полной программе – «наружка», подслушка, финансовое состояние, контакты, здоровье и, конечно, мнения людей, которые с ней сталкивались.

Только, я решил, это будет затруднительно, потому что ее прикрывает Шеф. А это хоть и не очень серьезное прикрытие по российским меркам, но для меня вполне достаточное.

Глава 48

Уснул я по-настоящему, когда за окошком уже стало светать. И шум появился вполне рабочий. Если бы Аркадия купила дом чуть ближе к Садовому кольцу, уснуть уже, наверное, было бы невозможно. Но, в общем, поспать мне и не удалось. Потому что меня почти тут же разбудил Воеводин.

Он стоял надо мной, как грозный, угрюмый призрак, и что-то талдычил. Почему-то я сначала подумал, что до револьвера теперь не дотянусь, и лишь потом стал разбирать слова:

– …тебя требует. Говорит, ты вызвал. А я понять не могу, что им нужно?

Я уже продрал слегка глаза и сел в кровати.

– Кто?

– Ну, они говорят, что они телефонисты. Приехали по твоему вызову. Я же говорю, требуют тебя.

Я понял. Это были ребята, которых направил к нам Шеф. Но кто же думал, что они появятся в такую рань? Могли бы опоздать хотя бы часов до двенадцати, я бы тогда, может, и выспался.

Слез с кровати, неофициальный обыск дело серьезное, будет лучше, если я похожу с ними по дому, чтобы они не вздумали сачковать и чтобы они не нарушили здешний устав больше необходимого.

Мы спустились к ним минут через десять. И успели как раз к трели, которую принялся рассыпать своим клаксоном Березанский. Он, как ни удивительно для адвоката, считал, что запрещение сигналить в Москве не для него.

Впрочем, сейчас многие так считали. Особенно хороши были те, кто ставил на своих тачках едва ли не корабельные колокола громкого боя как противоугонное средство. С одной стороны, это было понятно, нормально и особых возражений не вызывало. Но с другой – сигнал, бьющий в и без того перенапряженные нервы по полчаса, до полного озверения всех окружающих, независимо от времени суток, возраста и состояния здоровья, – средство довольно подлое. Особенно если не отработано и машина начинает возмущаться каждые пятнадцать минут и реагировать на любого бродячего кота, не говоря уж о человеке.

Итак, Березанскому ворота открыли, но тем, кто попытался проникнуть внутрь следом, преградил дорогу уже я. Впрочем, ненадолго. Старший команды едва заметным жестом сунул мне в руки записку. Я сделал вид, что плотнее запахиваю куртку, и прочитал записку от Шефа.

«Диспетчер наших же контрольных записей оказался дураком, думал, что работает на гэрэушников. Хитрый микрофон в розетке, благодарю за службу, разрабатываем. И как ты услышал?»

М-да, думал, что работает на военную разведку – это он, конечно, для отмазки придумал. Но, в общем, могло и сработать, соперничество спецслужб – дело обычное, так что даже до суда вряд ли дойдет. Просто выгонят, или не просто, но без большого треска. Ведь то, что из-за этого остолопа у меня могла голова слететь – моя проблема, и ничья больше.

Что касается полускрытого обещания провести расследование, я был уверен, оно ничего не даст: уйти от чрезмерно любопытного исполнителя по поводу закупок чьих-то разговоров – плевое дело. Да и сам прослушивальщик был заинтересован в том, чтобы поменьше знать, это всем известно. Теперь его хоть на полиграф сажай, хоть на раскаленную печь – ничего он не выложит.

Ребят-телефонистов было трое. Вернее, двое ребят и одна девушка. Она оказалась очень маленькой и, кажется, самой старательной из всех. Она нашла первого «клопа». После этого и двое других, как мне показалось, стали работать внимательнее, потому что поняли – тут что-то есть.

Они ходили по дому с самым задумчивым видом, таская иногда довольно сложные приборы, опутанные проводами, иногда вполголоса переговаривались, иногда поругивали что-то, чего я даже уразуметь не мог – то ли мировой эфир, то ли квантово-волновую теорию.

Наконец, когда все уже от них окончательно устали, они проползли пару раз по обоим нашим крышам и сообщили о результатах. Собрание состоялось в гостиной. Присутствовали Аркадия, оба Воеводина, Березанский и я, конечно, как главная причина устроенного шмона.

Главный телефонист, парень с очень худыми, едва ли не прозрачными пальцами выложил на полированный стол три маленьких «жука», из тех что крепятся на длинной игле и работающих как пассивный микрофон, и одно подслушивающее устройство, устанавливаемое к телефону. Причем не на микрофон, конечно, а более сложное и дорогое, то, что ставится в аппарат.

Я вообще-то такие сложные приборы не люблю, их устанавливать всегда довольно долго, нужно многое раскручивать, потом скручивать, и никогда они не работают как следует. Почему-то чем сложнее поставить подслушку, тем чаще ее потом приходится переустанавливать, и снова нужно куда-то проникать, продумывать варианты, отходы…

Потом появились еще два, которые девушка не сразу положила к остальным. По ее словам, один был на служебном пиджаке Воеводина, а последний – в обоях коридора, ведущего в мою комнату.

Я повертел этого «моего» «жука» в пальцах.

– Он мог пробить стену? – спросил я.

– То есть списать разговор, идущий по ту сторону стены? – вежливо поинтересовался длинный, с прозрачными пальцами. Я кивнул. – Думаю, что нет. Хотя…

Он посмотрел на девушку, как, наверное, у них уже вошло в привычку, и ответил более решительно:

– Если у него есть и некоторое виброустройство, то не исключено, что мог. Тут многое зависит от фона, от места говорящего в самой комнате… Это не алгоритмируется.

– Понятно, – как всегда, эксперты ничего не говорят конкретно. А это значило, что следует включать в следственную схему самые плохие варианты.

– Но я хотела бы знать, – голос подала Аркадия, она выглядела не намного лучше, чем ночью, но была причесана и умыта, – как это все попало в мой дом?

Девушка чуть усмехнулась. Полноватый парень с красными щеками пояснил:

– Ну, чаще всего нанимают специального человека. Он залезает в дом и всаживает…

– У них по крыше – сигналка, – негромко предупредила его девушка.

Парень отмахнулся.

– Да заметил я, только эту сигналку пройти – пара пустяков, если на десяток минут обесточить весь дом, или замаскировать проникновение под другие работы, например, кровельные на соседней крыше, или подкупить кого-нибудь…

– Это исключено, – твердо сказала Аркадия.

А ведь умная женщина и должна бы научиться преодолевать ложную гордость, как и ложное достоинство, в интересах дела. Беда, наверное, была в том, что ее дело как раз тренировало эту ложную гордость, заботу о реноме, о репутации не только своей, но и ближайших сотрудников, а значит, кое-что все-таки даже для нее проходило незамеченным.

Ну, ладно, это была моя проблема, и я ею уже занимался. Прошел с Воеводиным до самых ворот, провожая телефонистов, и попросил его, едва он запер замок, чтобы он составил мне два списка – сколько-нибудь странных происшествий за последний месяц и всех персон, попавших хоть на пару секунд внутрь дома. Он покивал головой, попробовал было оправдываться, но я сказал, что это преждевременно, может, дело не в нем, а в ком-то еще, и пошел в гостиную.

Глава 49

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я встретил Воеводину. Она доверительно наклонилась ко мне и прошептала, слегка выпучив глаза:

– Они потрясены. Ждут вас в гостиной.

В гостиной было тихо, Аркадия грелась у огня, Березанский тянул какую-то ядовито-зеленую жидкость из стакана. Так в его представлении должны были вести себя настоящие специалисты своего дела там – в нормальной, правильной, киношно-зарубежной жизни. Лишь чуть позже, по запаху я понял, что он пробовал аперитив.

Кроме аперитива, я разобрал еще один запах – страха. Он проник в эту красивую, уютную гостиную, наверное, вместе с «жучками», но не выветрился, когда их унесли. Страх чувствовался в позе Аркадии и Березанского, в моем нервическом настроении, в том, что теперь никто определенно не мог знать – кто из нас друг, а кто только притворяется другом.

В самом деле, верить теперь было трудно, а это отвратительное чувство. Даже Аркадия понимала, что теперь-то находится под подозрением. Она вполне могла переметнуться и продать собственные секреты. Или могло возникнуть что-то еще, например, ее вынудили… В общем, я просто терялся в догадках.

Дошел даже до мысли, чтобы Шеф срочно поставил «наружку» над дочерью Воеводиных, потому что их семью могли как-то прищемить, а в уплату за безопасность потребовали, чтобы Анатолич понатыкал эти микрофончики сам или впустил кого-то…

Нет, решил я, это исключено. Не он, так Воеводина верит во всесилие своей Аркадии, а значит, попросили бы защиты. Кроме того, они слишком законопослушные, а это значит, не верили во всесилие бандитов и непременно проговорились бы. Искать вражеские подходы к нам следовало как-то иначе.

Потом я понял, что стою у окна и смотрю на дворик внизу, потому что не могу смотреть на тех, кто собрался в этой комнате. И что от этого моего невнимания к ним у них только растет и крепнет паническое, совершенно сокрушительное неверие во все на свете. Поэтому я повернулся и твердо сказал:

– Как бы там ни было, для паники нет причины.

– А для шока? – спросил Березанский. Он налил себе уже вторую порцию зеленого пойла. Не слишком ли он рано начинает? К тому же приехал на машине, погореть может – менты объявили какой-то месячник, как в прежние времена.

– Ну а вы-то что скажете? – спросила меня Аркадия, указывая на кресло недалеко от себя.

Я пожал плечами, сел. Вид у нее был не очень, она как-то поблекла за то время, что я вел это дело. Тяжесть грехов – настоящих или вымышленных – заставляла ее мучиться, высасывала из нее силы. К тому же она за что-то опасалась, как мне казалось, не за свою жизнь.

– Как давно вы делали чистку в своем доме? – спросил я.

– Чистку? Ах, вы имеете в виду вылавливание этих… микрофонов? – Она подумала. – Я проворачиваю эту операцию по просьбе Владлена, – она кивнула в сторону адвоката, – раз в три месяца, не чаще. Последний раз это было… Да, полтора месяца назад.

Это было не так плохо. Хотя в нашем деле и пары дней было достаточно, чтобы погубить не только всю мою заслуженную блатную репутацию, но и расследуемое дело.

– Кого вы можете подозревать в установке «жучков», Аркадия? Подумайте и скажите – кто?

Она задумалась, наморщила даже свой лоб. Потом вздохнула и звякнула колокольчиком. Когда Воеводина вошла в комнату, она попросила совершенно расстроенным голосом:

– Галина, подавайте завтрак.

Березанский, как мне показалось, вздохнул с облегчением. Что ни говори, а доля подозрений падала и на него. Я встал и сказал:

– Пойду вымою руки.

У себя в комнате я пристегнул кобуру и вставил туда замечательную штуку – «пушку», стреляющую резиновыми пулями. Она не убивала, но сила ударов была такова, что почти каждого вырубала с гарантией.

Я и сам не мог объяснить, почему так повел себя. Почему даже тут, в доме, где мне не грозила никакая видимая опасность, решил ходить вооруженным. Наверное, это возникло из-за провала всей моей предыдущей работы. Наверное, я просто потерял ориентировку и, как и было положено, хватался за оружие, прежде чем начать думать.

За завтраком все были настроены так похоронно. Я допивал необыкновенно вкусное какао, когда зазвенел звонок моего сотовика.

Старательно подражая господам из новых клипов, я вытер губы и раскрыл свою коробочку.

– Привет, падло.

Голос был низким, хриплым, почти наверняка сильно измененный.

– Алло, с кем я говорю? – Я заставил свой голос звучать индифферентно.

– Вообще-то, ты молодец. Раскусил, что вы на «стуке». И нашел его. Только вопрос – всю нашел или что-то твои «шестерки» забыли проверить?

Это значило, он хочет, чтобы я нервничал. Обычная тактика людей определенного типа, которым кажется, что они могут управлять всем на свете. Я таких видел много. И именно потому, что им многое удавалось испоганить мне в жизни, ненавидел лютой ненавистью.

– А голос ты здорово изменил, я даже не догадываюсь, кто ты такой, – сказал я со всей возможной беспечностью. Хотелось, чтобы он тоже хоть немного занервничал, тогда мог и ошибиться. Но на самом деле я знал, это – для подлецов не такого калибра. Их такими комариными укусами не пробить.

– Да, я этого не ожидал. И все равно ты меня не достанешь.

– Так любили говорить все, кому светила отсидка. Но тебе отсидка вряд ли уже грозит. Скорее – «вышка» ломится.

– Я-то знаю, кто из нас раньше на парашу сядет. И вот что могу тебе предложить – ты там недолго протянешь. Как ссучившегося – кончат. – Он помолчал, подумал. Сказал с большой убежденностью: – Ты ведь ссучился, да?

Этот разговор уже был откровенно в духе камерных разборок. И то, что он велся по сотовому телефону из роскошного особняка по крайней мере с моей стороны – хотя скорее всего он говорил даже из более роскошных апартаментов, – не меняло сути дела. Мы оба были порчеными.

То, что он судил меня, как блатаря, и даже предполагал, что я могу снова зачалиться к Хозяину, означало, что он не знал о моей настоящей службе. Это так вдохновляло, что я даже испугался, что выдам это голосом или нечаянной проговоркой.

– Кто это? – спросила Аркадия, рассматривая меня, словно я был неведомым ей зверем. – С кем вы говорите?

Я перевел взгляд на Березанского. Он смотрел на меня с испугом.

– Что-то ты слишком много про меня знаешь, парень. И слишком быстро узнаешь новости. Сам-то, случаем, не цветным заделался?

– Это ты у нас ребят Духовного сдал цветным. За это…

– А ты совсем придурок, Комарик. Думаешь, как все бывшие воры-законники, а этого уже нет в помине. Сейчас, можешь усвоить, частное предпринимательство. Я не ментам их сдал, а использовал новый рычаг. И мне за это заплатят…

– В общем, предупреждаю, сядешь на парашу – кончим.

Я попробовал рассмеяться, хотя это не очень-то и получалось. Меня душили гнев и ненависть.

– С кем будешь кончать, мастодонт? Там таких, чтобы тебя поняли, уже и нет. Всех извели, одних отмороженные постреляли, другие сами в бизнес переканали.

– Там нет наших, потому что не попадают. – Он мгновение помолчал. – И я там больше не буду. Но тебя, если захочу, посажу. А может, на воле достану. – Он снова помолчал. В его низком, хриплом голосе появилась почти такая же ненависть, какая горела во мне, хотя я ему еще ничего очень плохого не сделал, просто не успел. – Когда созреешь. Понял?

Он дал отбой. Я сложил свой аппарат. Убрал в карман. Да, это было здорово. Он знал даже мой номер. А ведь его знали не больше десятка человек, и всем я верил до недавних пор… Впрочем, может, тут виноват купленный оператор? Да, скорее всего он.

Я посмотрел на кружку, остаток какао даже не успел остыть, хоть для меня в мире за последнюю минуту так много изменилось.

Почему он меня так ненавидел? Это ведь была ненависть конкретная, не ненависть вообще к удачливому конкуренту. Как он мог так ненавидеть, не зная меня?

Или знал? И я ему действительно чем-то уже насолил?

– Кто это был?

Я посмотрел на Аркадию. Она волновалась и действительно уже мало что понимала. Это можно было использовать.

– Это был человек, который отдал приказ убить вашу сестру, – сказал я. – И в том, что он позвонил, можно найти только одно хорошее – у присутствующих тут имеется довольно надежное алиби.

Глава 50

Хотя я совсем не шутил, мне до конца завтрака пришлось выслушивать нытье по поводу неуместности шуток с некоторыми предметами, и личностями, и репутациями… В конце концов Березанский мне так надоел, что я попросил его заняться чем-нибудь еще, а потом покатил Аркадию в ее кабинет, в котором еще ни разу не был.

В кабинете у нее все было очень обычно, если не считать того, что за огромным конторским столом из карельской березы не было рабочего кресла – она использовала свое, на колесиках.

Устроившись за этим чудом мебельной фабрики, явно не расположенной в пределах одной шестой части суши, потому что сознание, сформированное коммунистами, никогда бы не могло представить, что такой стол кому-то нужен, Аркадия обрела большую уверенность. Впервые за то время, которое прошло после обнаружения первого «жучка». Я даже пожалел об этом, потому что это не входило в мои планы. Но мне нужно было как-то отвязаться от Березанского, и лучше было сделать это явно и нахально.

– Итак? – спросила она.

Она вообще стремилась первой подать голос, и не только со мной. Уж не скрывалась ли за этим растущая неуверенность? Впрочем, тут я, может быть, злоупотреблял своими дилетантскими представлениями о психологии, она была достаточно сильной натурой.

– Хочу сообщить, что мне действительно звонил человек, который, как я подозреваю, отдал приказ убить вашу сестру.

– Это я уже поняла.

– Следовательно, словам Духовного-Запамолова, главаря сатанистов, о том, что не они приложили к ее смерти руку, а просто по случайному знакомству с Веточкой приставили к ней Жалымника, ныне покойного, можно верить.

Аркадия нахмурилась. Кажется, она поняла, что я буду давить. И ей это было неприятно. Я тоже не получал удовольствия, но решил быть однозначным, как презерватив. Который, кстати, уже изучают в школе как необходимый для выживания в этом мире предмет.

– Я не совсем улавливаю.

– Мне кажется, что вы улавливаете достаточно, чтобы помочь мне. Наконец-то помочь. Вам произнести это слово по буквам, чтобы вы лучше поняли?

Она внимательно посмотрела на меня.

– Да, кажется, вы окончательно сбиты с толку. Или потерялись в этом ворохе проблем. Или…

– Не нужно обсуждать мое состояние. Я просто прошу сообщить мне некоторые из ваших соображений. Всего лишь соображений. Не больше. Но и не меньше.

– Вы…

– Мы теряем время, – сказал я. – Учтите, если вы сейчас не поймете этого, я просто уеду. Обещаю вам, что уеду и никакой Борь-Борь не заставит меня вернуться.

– Вы шантажируете меня.

– Он знает что-то, чего не знаю я. А это не просто плохо, это напрямую ведет к проигрышу. Помнится, вы как-то переживали по этому поводу, так вот, у вас, кажется, будет повод попереживать по поводу еще не одной кончины, если вы не сообразите, что ситуация очень трудная.

Она вздохнула, подкатила кресло к одному из шкафов и вытащила файлер с пластмассовыми корочками. В нем были подшиты обыкновенные листочки с каракулями, сделанными плохим почерком.

Потом она вернулась за стол, разложила файлер перед собой. Я не выдержал:

– Можно я сам посмотрю?

– Нет, вы просто ничего не поймете. Это писала я, своим собственным шифром. Как каждый из серьезных финансистов, а я привыкла так думать о себе за последние пару лет, я разработала свою систему тайнописи. Она не очень сложна, но для ее разгадки вам все же потребуется специалист, а это долго. Я сама все расскажу.

Я устроился в кресле для гостей.

– Я весь – внимание.

Она посмотрел на некоторые из своих записей, спокойно разгладила листы, похлопала по другим кончиками пальцев. У нее оказалась такая манера концентрироваться. Другие вертят карандаш или грызут кончик ручки.

– Это будет целая лекция. – Она наклонила голову набок. – И должна сообщить, что еще никто, кроме меня, этих материалов не видел. Даже Борь-Борь.

– Вы ничего не говорили об этом Шефу? Ну, тогда у меня есть шанс выслужиться перед ним. – Но я был просто доволен, что моя просьба наконец дошла до нее.

– Много, о чем пойдет речь, звучит не очень понятно, и тем не менее это все реально. – Она отлистала папку назад, потом вдруг вообще ее закрыла. – Вкратце все обстоит так. Вложение даже средних капиталов – очень сложная операция. На Западе, да и везде в мире, к этому относятся, как к целому искусству. Существуют специальные инвестиционные компании, которые ведут очень серьезный поиск путей вложения средств, определяют надежность партнеров, учитывают доходность операций. Это высокое финансовое посредничество, основанное на мастерстве и… секретах.

Она подняла трубку телефона, попросила принести чай и листала свою папку, пока Воеводина не внесла поднос с чашками и чайником. Я даже немного устал. Но студенты профессоров обычно не торопят, не стал нарушать эту традицию и я.

– Когда в России появился рынок ценных бумаг, – продолжила она, едва Воеводина закрыла за собой дверь, – когда стало ясно, что у нас возможны и прямые инвестиции, многие западные компании положили на это глаз. И мы бы действительно прорвались к высокому месту по вложениям в мире, если бы наше безграмотное экономически и еще более хищное, чем просто безграмотное, чиновничество поняло, что финансовая инфраструктура – не просто банки, а и система обслуживающих, в первую очередь, консалтинговых и информационных фирм.

– Прилипала – одна из таких фирм?

– Частично, да. Но лишь частично. Потому что серьезные консалтинги несовместимы с широкой журналистской деятельностью, а эту контору организовали именно для распространения информации, а не для сбора и обработки. И все же они занимались такими делами. И спрос на них от западников, почему-то в первую очередь со стороны немцев, одно время был очень высок.

– Должно быть, они процветали?

– Они могли бы процветать, потому что этот рынок практически не имеет конкуренции, здесь еще каждому можно найти работу, но несколько очень серьезных западных фирм забили тревогу. Оказалось, что вложения в Россию, говоря бухгалтерским языком, должны изначально проходить по статье убытков. Просто потому что ориентировки на здешнее информационное обслуживание более чем в трети случаев – ложны. За серьезную экономическую информацию выдавалась либо высосанная из пальца белиберда, либо западников напрямую наводили на нечестного партнера, и деньги, выложенные за какой-либо завод, технологию или другое имущество, таяли без следа, а партнеры оказывались плутами.

– Как с инвестиционными фондами.

Она нетерпеливо мотнула головой. Мой любительский комментарий не пришелся ей по вкусу.

– У тех все было построено по принципу пирамиды. А тут явное мошенничество с желанием урвать и удрать, не оглядываясь. И это у наших воришек получалось очень часто, потому что даже в наших судах трудно было доказать факт мошенничества, а сделки в целом не страховались.

Я покрутил головой.

– И каковы были суммы?

– По моим представлениям, сотни миллионов. Но на самом деле, скорее всего миллиард. Зелеными деньгами, конечно.

– У нас есть мошенники такого класса? Почему же тогда я не слышал ни одного скандала подобного рода?

– Потому что финансовые круги – не та среда, где скандал в принципе может быть громким. Любая, повторяю, любая без исключения инвестиционная компания лучше спишет десять миллионов, чем открыто признается, что ее обворовали на сотню тысяч. Потому что это ставит под сомнение ее надежность, а надежность – единственный товар, которым они, в сущности, торгуют.

– Значит, так, если я правильно понял, у нас есть мошенники, которые прикидываются консультантами. Они по сговору или по изначальному плану договариваются с подставками, которым легко исчезнуть с горизонта, проводят некие инвестиционные суммы на счет наших воришек, засвидетельствовав лживую надежность перед простодушными западниками, а потом делят куш. И никто их даже не пытается ловить?

– Переводят, а не проводят, и не суммы, а фонды… Ну да ладно. В целом, для неспециалиста, вы правильно понимаете проблему.

Я подумал, потом еще раз взвесил полученную информацию.

– Сотни миллионов зелеными? И никому из наших нет дела?

Она кивнула.

– Вот поэтому инвестиции с Запада и не пришли к нам. А если пришли, то так, что эти деньги почти всегда можно вытащить назад, на Запад, а это уже не может понравиться даже нашим дилетантам в правительстве.

– И теперь этим решили заняться, но прикинувшись, так сказать, частным чайником? Очень интересно! – Я снова подумал. – Но это невозможно сделать без серьезного чиновничьего прикрытия.

Она чуть-чуть усмехнулась.

– Ну, как правило, они тоже в доле. Только в маленькой, не всегда равноценной даже тем подписям, которые ставят на иные из подтверждающих бизнес фальшивок.

– Вот это да! А ведь статью под такое не сразу подберешь. Под мошенничество не очень подходит, потому что заведомую лживость информации очень трудно доказать, все спишут на ошибку или недостаточный анализ… Да это лучше, чем устроить казино!

– Я и говорю, через наши суды это не проходит. У судебных просто не хватает умения понять проблему. Они налоги-то собирать не научились.

Я понял, что она имела в виду. Но теперь следовало двигаться дальше.

– А как все-таки это соотносится со смертью Веточки?

Аркадия пожевала губами, как старушка.

– Мне кажется, именно этой проблемой занималась Веточка перед смертью.

– Вы уверены?

– Я сама предложила ей исследовать этот тип преступлений.

Я напрягся.

– На примере Прилипалы?

И тут Аркадия потерялась.

– Не знаю. Не уверена. Через Прилипалу она могла выйти на десяток других, мелких и средних, фирм.

– Но вы ведь говорили, что тут важен консультант. А это место может занимать только Прилипала?

Аркадия еще раз подумала.

– Я всего лишь описала вам общую схему. А подробности могут быть разными. Она вполне могла выйти на конкретного мошенника. У Прилипалы в то время как раз было три или четыре таких неверных партнера. Но тогда никому и в голову не приходило, что партнер должен быть надежным по определению. Знаете, тогда инвестиционные фонды ломались, как сосульки весной.

– Значит, ее могли… задействовать и со стороны?

Аркадия кивнула.

– Боюсь, я вам не очень помогла.

– Конкретно вы ничего больше не хотите мне сообщить? Например, из этого файлера?

Она похлопала его кончиками пальцев.

– Это мои заметки примерно по двум десяткам дел, которые имели все признаки фальшивых банкротств или вульгарного воровства сразу после получения крупных западных вливаний. Но это ничего не доказывает. Кроме того, что опасность превратиться в выжженную пустыню в плане инвестиционной помощи реально существует.

Красиво это звучало. Оказывается, финансисты тоже могут быть романтиками. Я встал. Но у двери оглянулся и спросил, глядя на милое, тонкое лицо этой прожженной бизнесвумен, неожиданно открывшей новый способ… даже новый тип преступления. И способной заткнуть за пояс многих из наших прохиндейских академиков.

– Почему вы сразу мне об этом не сказали?

Он опустила голову, но все-таки ответила:

– Я надеялась, что ее смерть была связана с какой-нибудь уголовщиной. Например, с этими вашими сатанистами. В противном случае слишком однозначно получалось, что это я толкнула Веточку на смерть.

Я поверил, что она говорит правду.

– И все равно, если бы раньше…

– Я не хотела вам мешать. – Она подняла голову, я видел перед собой твердого, как сталь, финансиста. – Как только вы пришли к этой идее, я сразу все рассказала.

Это опять же было правдой. Мне почти не пришлось давить. Я повернулся и ушел. Но спокойнее от этого мне не стало. Наоборот, стало хуже. Потому что именно теперь стало немного понятнее, почему именно наш отдел занимался этим делом, почему выбраны все эти способы маскировки, и почему мне об этом так мало рассказали с самого начала. Я до всего должен был дойти сам. И определить, есть тут финансовое преступление или простая уголовщина случайно совпала с сатанистами или с чем-то еще.

Но я теперь думал, что простой уголовщины в этом не было ни на гран с самого начала. И от этого начал переживать. Потому что это дело могло оказаться мне не по зубам, как Комарик и обещал мне, когда разговаривал по телефону.

Да, это вполне могло оказаться мне не по плечу. Потому что здесь начинала светить во все прорехи политика. Или финансовая политика. А это уже – очень сложно.

Но если не мне, то кому же?

Глава 51

Довольно скоро после этого разговора мне доставили материалы по Комарику. Когда из машины выволокли четырнадцатую папку, я не выдержал и попросил дать мне только первую и последнюю, а остальные свалить в прихожей. Это было довольно по-барски, но курьер, высокий, сильный парень, видимо, в обычных условиях за словом в карман не лазающий, посмотрел на меня и увидел что-то такое, что заставило его ничего не высказать мне, а сделать так, как я просил.

Это меня насторожило, и я думал об этом до того момента, пока не погрузился в изучение материалов Комарика или иначе – Запорожного Виктора Захаровича по его первой отсидке. За первой, как оказалось, сразу пошла вторая, потом покатилось… Авторитет, но в крутые не лез, сидел в камышах, впрочем, в зону входил всегда и без малейшего для себя труда. В обращении был известен мягкостью и кротостью. Кличек я насчитал пять, это обычно значило, что сокамерники – а среди них непременно попадались известные психологи, правда, без университетского образования, все больше практики – его не понимали. Пока не утвердилась именно эта – Комарик.

Якобы он получил ее по привычке обращаться к самым отпетым и крутым – эх, комарик ты мой. Когда его как-то следователь спросил, чем эти люди ему напоминают комаров, он ответил, что и надоедливы, и жалить пытаются, и прихлопываются, когда уже присосались к кровушке, так же легко, как комары. Следователь тоже ничего не понял, да и я, признаться, не мог разобраться, чего в этом было больше – своеобразного юмора или желания поиздеваться, не выпендриваясь, не нарываясь на встречную злобу.

Если последнего, то получилось наоборот, кличку получил он сам. В общем, характеризовался он как человек, может, не очень спокойный, но в лагере неопасный, в верха не карабкающийся.

Тут мне пришлось сходить за другими папками, потому что я тоже не все понимал в том, что читал. Дальше выяснилось вот что.

Всего сидел Комарик более двадцати лет, последний раз вышел на свободу уже давно. Это его и спасло, иначе загремел бы уже по-серьезному. В такой лагерь, в такую зону, что даже ему не сдюжить, кончили бы его там, не конвоиры, так голод и болезни. Или отвезли бы на рудники. Там, как сказывают, кормят икрой и даже работать заставляют чуть не по хотенью, но через полгода, много через год человек кончается. Уран-то по-прежнему нужен…

Сейчас Комарик в месте поселения отсутствовал, но в других местах не всплывал. Или ушел, как теперь говорят, в Черную Дыру – в Чечню, в Карабах или куда-то в том же духе. Или вообще подался за дальние горизонты. Но мне почему-то верилось в это с трудом.

Лет ему было сорок пять, приличный уже возраст. Но на фотографиях своих выглядел хорошо, ни седины, ни явных признаков старения. И разумеется, ни на кого из тех, кого я видел в последние пару недель, не был похож. В этом я был уверен, у меня была вытренированная, как принято говорить, фотографическая память на лица.

Никаких опознавательных знаков он практически не допустил. Даже татуировки сделал так, чтобы их можно было при желании легко удалить, а это с его-то стажем – вещь исключительная. Не считая того, что последние два раза он отбывал в черной зоне, а там отход от воровского закона кончается одним – завернут в одеяла и роняют на бетонный пол, пока внутренности не оторвутся. Или просто задушат полотенцем, да так, что и следа не будет. Но от этого не легче. Говорят, быть удушенным полотенцем – хуже чем «сицилийский лук».

«Сицилийский лук» придумали еще в средние века «люди чести»: глотку пропускают через петлю, а другой конец веревки привязывают к заломленным назад ногам. Тело человека напоминает лук, откуда и произошло название. Мышцы ног от усталости выпрямляются, и человек сам себя душит, иногда это длится часами, и очень болезненно. Я читал в одной статье Джованни Фальконе, когда он впервые увидел труп после этой казни, то не мог спать почти месяц, так на него подействовала гримаса боли, ужаса, муки, застывшая на лице умершего. Это что-то такое, что даже в Италии применяют только к своим, нарушившим «омерту».

Я читал, ходил из угла в угол, раздумывал, прикидывал, пытался представить себе этого Комарика до поздней ночи. Особенно меня удивляло, что Комарик почти всегда сидел только за мошенничество. Даже при проведении очень крупных по старым нормам операций, на миллионы прежних, брежневских рублей, он старался не убивать. И действительно, не убивал, скорее откупался или, в самом крайнем случае, пытался запугать.

А это было очень странно, потому что в моем деле с самого начала фигурировал труп – Веточки. С него-то все и началось.

И еще было удивительно вот что. Многие из его «шестерок» относились к нему с настоящим человеческим, а не блатным, в общем-то, основанным на страхе, доверием. Никто из серьезных воров не продал его ни разу. Лишь однажды удалось расколоть совсем уж сосунка, даже не вора, а скорее штымпа, почти фраера, которого Комарик, уже будучи опытным мошенником, случайно подпустил к себе слишком близко.

Пока в этом деле я совершенно потерялся. Я не знал, что мне думать об этом человеке, не знал, каким он мог быть, не знал, каким он вообще был. И это после изучения четырнадцати толстых дел!

В общем, единственное, что я понял, когда уже укладывался в кровать, мне достался очень талантливый, заматеревший противник. И на этот раз он не будет рассусоливать, как бывало прежде, теперь он готов убивать, потому что правила изменились, мы жили в другой России, и он не собирался попадать на рудники. Он все сделал для этого. И замаскировался так, что мне даже не приходило в голову, кто он, хотя я по-прежнему был уверен, что видел его, разговаривал с ним и даже, может быть, успел выдать что-то очень серьезное.

Глава 52

За завтраком следующего дня я все еще находился под впечатлением своего вчерашнего разговора с Аркадией и спросил ее, сколько может заработать талантливый мошенник в новых условиях.

– Вы имеете в виду, у нас?

Она аккуратно отрезала кусочек сыра и пальцами отправила его в рот. Я был убежден, что это правильно и ее манеры не испортили бы приема в Виндзорском дворце, но все-таки меня это позабавило. Это напоминало о временах, когда даже знать, формирующая этикет, ела руками.

– Да, при нынешних наших манерах.

Она посмотрела в окно. Там наливалась теплом зимнего антициклона январская Москва.

– Эту цифру невозможно определить даже теоретически. По мнению господина Сакса, например, Тюменские нефтяные разработки стоят не менее ста миллиардов долларов. Проданы они по остаточной стоимости за бумажки, не имеющие не то что ценности, но даже котировки. И в добавок ко всему, энергетические начальники требуют от правительства, то есть от нас с вами, бешеных капиталовложений, а не то грозят оставить нас без бензина, тепла, света. Каково?

Я немного смутился.

– Ну, я не имел в виду таких крупных воротил. Я справлялся о рыбке помельче, примерно того калибра, о котором мы с вами говорили вчера.

– Они связаны между собой, и об одних невозможно говорить без учета аппетитов и влияния других.

Я энергично почесал за ухом, старательно изображая стремление понять.

– Все верно, и все-таки, сколько может заработать фальшивый консультант, затесавшийся в Прилипалу?

Она пожала плечами и повернулась к огню. Теперь ее не интересовал ни сыр, ни даже чай.

– Какая разница. Когда масштабы экономического краха всех сколько-нибудь широких социальных групп будут подсчитаны и нам честно объявят цифру, мы опять будем не возмущаться бездарностью и подлостью правительств и президентов, а начнем гордиться, как гордимся самыми большими потерями во Второй мировой или самым большим в мире числом абортов.

Она была настроена на скепсис, а это меня сейчас совсем не устраивало. Я и сам мог излагать свои соображения примерно тем же печально-заунывным тоном. Меня интересовала конкретная возможность найти решение задачи, а не болезненное упоение нашими бедами.

– И все-таки?

Она посмотрела на меня и покатила к двери. Почему-то она меня сегодня не любила.

– Можете считать эту цифру бесконечной. Западники кидаются, как сумасшедшие, а суммы оборотных средств, гуляющих в мире, чрезвычайно велики.

Но бесконечная цифра меня тоже не устраивала. Впрочем, реакция Аркадии и ее заключительное утверждение привели меня к мысли, что я не очень не прав, когда предположил, что Комарик не мог свалить за границу. Такой тип, уверенный в собственной безнаказанности, в своей непогрешимости, в своем воровском мастерстве, – не мог уйти от кормушки. Он здесь, где-то поблизости. Только не ловится, и лишь я мог это изменить.

Чтобы набраться ума-разума да заодно получше понять психологию этого воровского Паганини, я снова просмотрел некоторые дела. Он был действительно молодец. Просмотрев все, что хотелось запомнить, я вдруг понял, что в его внешне бессистемных делах был все-таки один признак системы – он никогда не повторялся. Он постоянно менял поле и правила игры. Он был изобретателен и неистощим.

Даже странно, что его при советской власти все-таки сажали. Поразмыслив над этим, я вдруг понял, что только при советской власти его и могли сажать, когда не столько закон, сколько репрессивная склонность к наказанию, внутреннее убеждение следователей, прокуроров и судей в том, что вор должен сидеть, приводили его в лагерь. При любой другой, например, при сильной правовой системе или конституционной защите личности, как в Штатах, он остался бы вообще безнаказанным.

Я пошел обедать. Удивляясь уже не столько Комарику, сколько тому, как быстро пролетело время, полагая, что при такой жизни у Аркадии я скоро зарасту жиром, я съел все, что мне было предложено, убедился, что настроение у моей хозяйки не стало лучше, и позвонил Шефу. Я изложил свои замечания, соображения и предложения. Он их не очень-то понял. Тогда мне пришлось пересказать лекцию Аркадии, которую я уже переварил довольно основательно.

– Понятно, – буркнул мой высокоинтеллектуальный Шеф, – только вот что странного ты в этом находишь? Обыкновенная ломка валюты, по Москве таких дел – море.

– Нет, не обыкновенная, – решил поспорить я. – Странного в этом немало, например, представь, главным зачинщиком, организатором и главарем является, собственно, наводчик. И он в любом случае останется непойманным. А тот, кто ломает деньги, получает лишь комиссию, как подручный.

– Ну, тогда да, тогда это странно. Но и то – не очень. Нынешние боссы на дела не ходят…

Об уголовных авторитетах мы могли бы говорить очень долго, но это меня не устраивало. Я прервал его.

– Шеф, тут не наши с тобой мнения интересны, тут важно, что скажут эксперты.

– Ладно. А за сатанистов, как меня просили передать, тебе благодарность не светит. Слишком много крови на бетон набрызгал.

– Они сами лезли, – буркнул я.

– Но с другой стороны, приказано тебя не ругать. – Он отхлебнул чай и радостно закончил: – А в отношении тебя я такое указание получаю впервые. Так что – растешь. Кстати… – Я терпеливо ждал, пока он погремит, как следует, ложкой. – Зря ты в это дело Комарика приплел. Это новый оборот, не спорю, но я навел справки. Вчера и все сегодняшнее утро потратил.

– Ну и что выяснил?

– Зря все это. О нем ничего не известно более трех лет.

Тогда-то я и рассказал ему о звонке Комарика. Но он только флегматично спросил:

– Он представился? Подтвердил, что он – Комарик?

Я вынужден был сказать, что нет. Тогда Шеф так красноречиво хмыкнул и положил трубку, что я даже почувствовал себя задетым.

Так, с мыслью, что нет в мире благодарности, я позвонил, а потом отправился на консультацию к Стерху. Он как раз случился на месте, о чем мне радостно сообщила зеленоволосая дива, которая тоже там случилась. И это, совершенно отчетливо, поправило мне настроение.

Глава 53

Мой новый друг сидел изрядно поддавши. Но в его глазах, как и прежде, я заметил все признаки соображения. И для Вики это было, должно быть, привычное зрелище. Она просто указала на начальничка ладошкой, без улыбки заглянула мне в глаза и ушла на кухню.

Стерх был мрачен. Он смотрел на темные деревья Тимирязевского парка, простершиеся до самого горизонта, и вертел в руке самую колоссальную трубку, какую я только видел. Впрочем, трубок я видел не очень много. Но эта действительно была величиной чуть не с заводскую, скажем, химкомбината имени Войкова, который, кстати, находился и дымил отравой совсем неподалеку от этого места.

– Привет, – начал я, усаживаясь.

Он зыркнул в мою сторону и криво дернул уголком губ. Я решил подождать, и правильно, как выяснилось, сделал. Потому что через пяток минут, не больше, он все-таки ответил:

– Мне почему-то кажется, ты теперь будешь наведываться с регулярностью маятника.

– Зато твоей Вике проще – выписывай себе чеки и получай…

– Не проще. Разовая консультация стоит дорого, а когда ты возникаешь часто, цена падает, и в итоге сумма даже меньше, чем за один раз.

– Не очень-то похоже, что ты рвешься в работу.

Он улыбнулся. Я его достал. Теперь он был готов меня выслушивать и даже, как мне показалось, отвечать.

– Ловко, однако. Тогда ладно, я твой, – подтвердил он.

– Что значит – умение пошутить.

Он покачал кудлатой головой.

– Не только. Еще умение расправиться в одиночку с бандой…

Я удивился. Нет, я правда удивился. Это как же нужно работать, чтобы уже на второй день получить такую информацию и не просто где-то, а в наших, так называемых, правоохранительных органах? Или они совсем уже не умеют держать служебную информацию?

– Слушай, об этом в газетах еще не писали, по телеку не рассказывали – откуда знаешь?

– Свои источники.

Он воровато посмотрел в сторону двери, откуда доносились вполне мирные звуки кухонных перестуков-перезвонов, достал из ящика бутылку водки.

– Будешь?

Я покачал головой. Он налил себе в пластмассовый стаканчик, выпил, быстро все убрал. Эти пластмассовые стаканчики были хороши тем, что не звякали, а как известно, звяканье стекла о стекло – самый противный звук после близкого выстрела гаубицы.

Вообще-то, по-моему, он спивался. А жаль, талантливый человек.

– Итак, ты чего?

Я подвинулся и задал вопрос, который меня больше всего сейчас интересовал:

– Слушай, Стерх, как можно без труда и пыли поменять паспорт на чистый?

– Ты имеешь в виду на другие установочные данные?

Я даже не стал кивать. Он вздохнул.

– Эх, чекисты… Да каждый мент об этом может лекцию прочитать! Но, – он с сомнением посмотрел на меня, – к ментам у вас отношение особое. Поэтому ты спрашиваешь, как поступает нормальный постсовок?.. Сейчас проще всего это сделать через беженцев.

– Как это?

– Они продадут тебе свой, и уверяю, у тебя будет даже выбор по возрасту, бывшей прописке, по полу. – Он хмыкнул, ему понравилась собственная шутка. – Очень ценятся паспорта из районов, откуда уже невозможно получить проверочных опровержений. Так, одно время ценились паспорта из Куляба. Перед этим – из Карабаха. Но тут приходится мириться с национальным вопросом. Поэтому сейчас хорошо пошли паспорта из сельского Крыма. С одной стороны – бывшая Россия, с другой… Правда, оттуда не очень беженцев выпускают, зато какую-то перерегистрацию затеяли. К тому же никто не знает, как теперь к хохлам обращаться – уже паны или еще товарищи, так что – хорошо получается.

– Ну, ладно, – решил я, – люди, которые бегут из Куляба, способны не только паспорт продать, только бы хоть немного денег на переезд выручить, чтобы своих оттуда вытащить, и все такое. Но как они будут на новом-то месте?

Стерх хмыкнул, волна свежевыпитой водки докатилась до его мозгов, и настроение поднялось.

– Им все равно светит только поселение в наших деревнях, а там они могут себе хоть все придумать заново – и имена, и дома, и родственников, и судьбы… А если не везет и въедливые начальники попадаются, то говорят – сгорело, отняли, украли… Одним словом – провалилось. И остается им только верить. Проверять-то таких людей не пошлешь, скорее самого пошлют.

Я вздохнул.

– Хорошо, а отпечатки пальцев? Ведь в министерстве все должно быть зафиксировано?

– Оно и зафиксировано. Но только на судимых. А если нет подозрения, что ты судим, тебя никто на аккордеоне сыграть не заставит. Да никому это и в голову не придет. Я тебе больше скажу – есть такое поветрие, если за год кого-либо не поймали и в СИЗО не заткнули, это уходит как в песок. Просто прощается за давностью. Людей нет, денег нет, техники нет… В Штатах электроника, базы данных по финансовому состоянию каждого отдельного гаврика и компьютерный доступ к нему, и то меняют установочные данные, только держись. Даже такса есть, правда, немалая, но есть. Что уж про нас говорить. У нас можно одновременно жить по трем жизням, и никто никогда тебя не засечет. Система-то осталась нетронутой практически со сталинской поры…

– Хорошо, про беженцев я понял. Как еще можно изменить документы?

– Еще? Есть схема, когда меняешь документ на иностранный, а там фамилия написана, как известно, не русскими буквами. Да еще так, что и себя не узнаешь. Потом старый русский убираешь и пытаешься получить новый по заграничному. Но если в ксиве стоит штамп об отсидке, например, эта операция будет очень дорого стоить. Хотя у совсем «новых русских» именно эта схема становится популярной. Может, она дает какие-то преимущества, до которых я не докумекал?

Я проигнорировал его самокритику и попытался докумекать самостоятельно. Нет, не получилось у меня. Примитивную, бытовую уголовщину я в самом деле знал плоховато. А мошенничество – и того хуже. Мне оставалось только утешаться, что и в ментуре на мошенничествах специализируются всю жизнь, и всегда остается что-то новое.

– Так, а есть трюки с операциями на пальцах?

Он посмотрел на меня с любопытством.

– Ну, у нас в отечестве по старинке жгут их кислотой или чем-то вроде сильного проявителя, и дело с концом. Но в более цивилизованных странах, кажется, что-то делать научились. На время, правда, но все-таки получается. Недаром они решили окончательно перейти на хромосомный набор. Только это недешево, и до нас дойдет, как свет далеких звезд, с таким опозданием, что нам с тобой и рассчитывать на это не приходится.

Словоохотливость из него вдруг выветрилась. За стеклом уже темнело. Красиво было, даже уходить отсюда расхотелось.

– Слушай, Стерх, а фотографы могут знать, что пальцы от их химии становятся дефектными?

– Если фотограф настоящий, профи, то, конечно, знает. У них даже шутка какая-то на этот счет есть, только я ее забыл. Мне фотография давно опротивела, и не помогает она ничуть. Сейчас гримом меняют рожу так, что не узнаешь. Что уж говорить о пластических операциях.

– О пластических операциях, кажется, я и сам знаю, – быстро ответил я ему. – У меня жена этим занимается.

– Ну, тогда все. Дела окончены?

Я встал. Эх, вытащить бы его в зал, вычистить из него эту алкогольную дурь, такого человека можно было бы сделать. Ведь и сейчас в нем было что-то от матерой стати бойца, а вот поди ж ты…

– Так, дела, конечно, не окончены, но кое-что я выяснил. А счет ты пиши, не стесняйся, я увяз в таком деле, что бухгалтерия скупиться не будет.

Он недоверчиво хмыкнул:

– С деньгами попробую в порядке эксперимента. А если не секрет, что ты, собственно, выяснил?

Я и сам в этом не был уверен, поэтому не попытался ему даже ответить. Только загадочно блеснул глазами и пошел в сторону темного уже провала двери, ведущего в коридор.

Я не мог это сформулировать даже в лифте, когда за мной никто уже и не следил. Не мог выразить и в машине. Лишь подъезжая к дому Аркадии, понял, почему вдруг так на этом зациклился – из всех фигурантов дела под роль Комарика подходил, и то с огромным количеством оговорок, только Сэм.

Или мне следовало расширять круг поиска, чего очень не хотелось делать. Я и с этими-то людьми не знал, как быть, а если их станет больше – хоть в отставку подавай. Но из нашей Конторы, как известно, в отставку не подают.

Глава 54

Я поднимался по лестнице на второй этаж, когда задребезжал мой сотовик. Я открыл его с самыми дурными предчувствиями. Так и оказалось.

– Алло, докладывает «наружка» Самуила Бреера.

Я поразился. По этому телефону не могли звонить простые оперативники, это было для меня верной смертью.

– Послушай, «наружка», как ты на меня вышел, напрямую?

– Нет, я позвонил диспетчеру, и мне сказали, что эту информацию лучше передать вам. – Он не мог знать моего чина, поэтому решил пока соблюдать служебную вежливость. Против этого я ничего не имел, хотя по чину он, наверное, был выше меня. Чин-то у меня сняли, а после отсидки накинуть хотя бы прежний не спешили. – И еще мне сказали, что вы сразу все поймете, потому что в курсе.

– Я в курсе. И что у вас?

– Он вытащил какой-то конверт с вечерними газетами.

– В нем бомба?

– Что? – В голосе наружника зазвучала паника. – Откуда вы знаете?

– Ниоткуда, это я пошутил.

– Ну и шутки у тебя… – Он понял, что я не генерал. Ладно. – Теперь Бреер поднимается наверх.

Я подумал. Нет, ничего не получалось. Не было повода поднимать панику. Тогда я подумал еще раз. Все было по-прежнему невинно, но теперь хотелось все проверить.

– Слушай, «наружка», ты смотрел в его почтовый ящик?

– Конечно. Но там было очень много газет, письма я не разглядел, а не то…

Так, теперь понятно, почему он озаботился об этом позвонить. Он просто пропустил это письмо и теперь решил переложить ответственность на другого, и лучше на кого-то, кто не начальник, потому что в России начальники занимаются тем, что продают подчиненных, поэтому нужно сигналить не наверх, а вбок. Мне, например.

– В инструкции о наружном наблюдении черным по белому написано, проверка почтового ящика обязательна. А теперь ты…

– Ты мне уставы не читай. Я их лучше тебя знаю.

Но до конца грубить он не решался. Вдруг я найду способ отпихнуться от этого его упущения, и тогда он снова окажется со своей залепухой на руках. Он ждал, как повернется дело.

– Потому и знаешь, что не выполняешь. Выполнял бы, давно перевели бы на какую-нибудь толковую работу. – Это я так, ворчливость изображал. Начальственность изобретал.

И не хуже самих наружников я знал, что внешнее наблюдение, как бы низко оно ни котировалось, – это талант, и притом редкий. От хорошего наружника и в самом деле невозможно было уйти, таких типов мне показывали. Впрочем, от очень хороших наружников никто и не уходил, их просто не замечали, они умели раствориться не то что на улице, это многие умеют, а в голом поле или на пустынной аллее парка. Как говорил Основной, на хорошего наружника даже сторожевая собака не лает, и такие люди действительно есть.

Пока я думал об этом, решение пришло.

– Ладно, выручу тебя, съезжу. Но ты, если еще раз лопухнешься, получишь и за письмо вкупе.

Он промолчал, а я вернулся в машину, попросил Воеводина выпустить меня и поехал к Сэму.

Машину «наружки» я не заметил, да и не приглядывался. Они к тому же, почти наверняка, подготовились к моему появлению. Поднявшись наверх, я позвонил в знакомую дверь и прождал так долго, что даже начал немного беспокоиться.

Сэм принял меня почти не удивившись.

– Я почему-то так и подумал, что вы скоро будете, – сказал он вместо приветствия.

– Почему? – вместо своего приветствия спросил я.

Он вздохнул. Его, вероятно, глубоко ранила моя невежливость.

– Входите. – Я вошел. – И посмотрите, что я выудил из своего ящика сегодня.

Он сходил на кухню и вынес надорванный конверт. Письмо было написано на клочке бумаги с картинкой горного пансионата. Но эта картинка могла и не иметь никакого отношения к тому месту, где отдыхали Барчук с Клавой и где Клава умерла.

Я прочитал письмо вслух:

– «Милый Самуил Абрамович. Я тут случайно обнаружила нечто, что напомнило мне о Веточке. Это может напомнить и вам одну особенность, которая, кажется, здорово поможет тому молодому человеку, который на последней неделе расспрашивал о Веточке всех в Прилипале. Мне очень хочется ее с вами обсудить. Не уезжайте никуда до моего возвращения, ладно? Клава».

Я поднял глаза на старика.

– Самуил Абрамович, вы понимаете, что это может быть ключ к тому, из-за чего умерла Веточка?

– И Клава?

Я сразу завелся, даже не понял, откуда у меня появилась эта агрессивность.

– А откуда вы знаете, что Клава тоже умерла?

Сэм очень удивился.

– Я звонил в Прилипалу, молодой человек. Я там работаю, и каждый день, пока болею, звоню, чтобы они знали, что я не умер, и чтобы случайно не пропустить такую работу, на которую я способен поехать даже больным.

– Извините меня. Нервы стали, как тряпки.

– Ну ладно. Я-то переживу. А вот с этим что будем делать?

И постучал письмом по ногтю.

– Кому вы это показывали?

– Никому еще. Я же сказал, я взял это в своем ящике минут за двадцать до того, как вы вошли.

Ну, положим, прошло все сорок минут, пока я сюда добирался, решил я про себя, но вслух никак не откомментировал эту ошибку. Лишь заметил, что у Сэма не очень хорошо с чувством времени, но как это может мне пригодиться, пока не знал.

– А вы догадываетесь, что она имела в виду? Сами-то ничего не вспоминаете?

– Нет. Я уж думал, думал, но пока ничего не придумал. – Он посмотрел на меня с некоторым сомнением. – А теперь, когда ее нет, могу и вовсе ничего не придумать. Мне, знаете ли, чтобы понять, о чем идет речь, нужна подсказка.

Я покачал головой.

– Подсказку мы можем организовать только с помощью спиритического сеанса, но ему веры нет. – Он тоже покивал головой, соглашаясь, что спиритизм – не выход. – Что же это может быть?

– Мне кажется, – он был уверен, что прав, – это может быть, что угодно.

– Не уверен. Предположим, это был предмет, а в горный пансионат много не возьмешь. Вот и подумаем вместе, что это было? К тому же скорее всего это принадлежало не ей, а Бокарчуку… – я остановился, и без того наплел слишком много допущений.

– Ну а если это была не сама вещь, а идея, вид, запах?

Так, он прав, решил я. Но если это была даже идея, ее тоже можно было проследить.

– Знаете, поехали, снимем копию с этого письма. Я покажу его грамотным людям, они многое подскажут по почерку.

– Экстрасенсы?

– Нет, графологи. А это наука, на которую можно рассчитывать не меньше, чем на все остальные экспертизы.

– Но не лучше ли тогда показать им оригинал письма, а не копию?

– Вообще-то лучше, но мне хочется, чтобы и вы подумали над этими закорюками, вдруг придет что-нибудь в голову. Говорят, предметы впитывают отпечаток мысли, так что оригинал я оставлю вам. Моим спецам хватит и хорошей копии.

Я посмотрел на часы, магазины, где стоял платный ксерокс, уже закрыты. Но выход был. Я снял его старую дубленку, надеясь, что он поедет, как был, и не будет час прихорашиваться, бриться, переодеваться.

– Но зачем ехать? Давайте я сделаю точнейшую фотокопию, с увеличением, и дело с концом.

– Лучше все-таки давайте прошвырнемся на Главпочтамт, там можно сделать за гроши хорошую ксерокопию, и не будем мудрить с вашими выдержками-проявителями.

– Но я не хотел бы в таком виде…

– Посидите в машине. Просто накиньте кожушок, как говорил мой дед, и подумайте, что бы письмо это значило?

– Я не знаю, может, в самом деле…

– Знаете. В самом деле.

Подталкиваемый дружески в бок, он спустился, сел в мою таратайку, и мы с ветерком рванули на Тверскую. Центральный телеграф был открыт, как ему и полагалось, ксерокс работал, и хотя пришлось сделать пять вариантов, потому что валик у него был не в порядке, и порошок какой-то серый, а не черный, через час все пять копий уже лежали у меня в кармане. Сэм вел себя молодцом, не капризничал, пока я сражался с российским сервисом, и даже, по его словам, получил удовольствие, слушая приемник.

Мы вернулись так быстро, что, кажется, иные няни с ребятишками еще не ушли домой. Впрочем, в этих спальных районах жизнь была какая– то не такая, тут и дети могли рождаться сразу совами – с родителями надо же хоть немного общаться.

Но главное заключалось в том, что Сэм, как я его ни обрабатывал, ничего не вспомнил. А я до последнего момента не терял надежды, подталкивая его всеми видами явной и косвенной информации, какие только мог изобрести – письма, дневники, магнитофонные ленты, фотографии, дискеты, обрывки календарей…

Так или иначе, он устал, и мне стало ясно, что на сегодня все попытки придется оставить. Я был достаточно аккуратен, отдал ему письмо, еще раз попросил ночью подумать, проводил его до двери, даже постоял в прихожей, пока он раздевался, чтобы убедиться, что тут ему не уготована засада, и лишь потом повернулся и ушел.

Про «наружку» я ему не сказал. Эти ребята держались так близко, что будь Сэм подозреваемым, я бы устроил им головомойку через Шефа. Потому что настоящий уголовник все понял бы, проезжая первые два квартала. Совсем разучились работать. Но может быть, им было скучно и они не работали, а просто оставались в поле зрения.

В лифте я вдруг вспомнил, что хотел попросить его никому не открывать, но потом решил не возвращаться, а передать это по телефону. Очень домой хотелось, залезть в горячую воду и полежать, думая о чем-нибудь приятном, например о хорошей тренировке. Вот я и намылился если не домой, то по крайней мере восвояси.

Но далеко не ушел.

Глава 55

Едва я открыл дверь парадной и шагнул на бетонное крылечко, как понял, что-то не так. Потом услышал бегущего ко мне человека. Я стоял на свету, а он был где-то в темноте. Я отскочил в тень, доставая «ягуар». Но тревога оказалась ложной, по крайней мере, в отношении меня.

Это были ребята из «наружки». Один прокричал:

– У него свет погас.

Я подумал было, что следует выйти на середину двора и приглядеться к окнам Сэма, но потом понял, что так сказывалась усталость. Я спросил:

– Как именно?

Один из них был помоложе и держался сзади, привычно пропуская более опытного опера вперед. Молодой и ответил:

– Лампу смахнули со стола.

Все, больше выяснять, как, да что, да почему, уже не следовало. Мы рванули к лифтам. Ни одного из них, как назло, не было. Я повернулся к тому, что помоложе.

– Ты парень шустрый, давай по лестнице, и слушай, чтобы они отходных не оставили.

Он кивнул и исчез. В доме он уже ориентировался уверенно. Я повернулся к старшему.

– Кто-нибудь подозрительный входил в подъезд?

Он покачал головой, но не очень уверенно. Я снова спросил:

– Проглядеть могли?

– Могли, конечно. Кто же не может проглядеть-то.

Понятно. Проглядеть, конечно, могли, но засаду могли устроить, пока мы ездили, а это уже другое дело. И потому ругать их, по крайней мере сейчас, не следовало. Тем более кто-то из них, я думаю, молодой, заметил странно погасший свет.

Из лифта наконец вышла какая-то толстая и неповоротливая, как броненосец, нестарая еще дева. Я чуть не клацнул на нее зубами от злости, хотя злобствовать не следовало. Она была не виновата, она просто жила на свете.

В лифте я спросил:

– Что все-таки странного в том, что гаснет лампа?

– Ну, свет так скользнул по потолку… И погас резко, а потом включился верхний свет.

– Может, он просто за шнур зацепился, пока за бутылкой шел?

Опер пожал плечами. Я вздохнул. В то, что он просто опрокинул лампу, я и сам не верил.

Мы изрядно обогнали того молодого, которого я послал бежать по лестнице. И это было неплохо, будет меньше хлопот, если придется стрелять. Иметь такого вот бойца за спиной, как тот жук, что сейчас пыхтел, должно быть, на темной лестнице, мне не хотелось. Старики, они как-то надежнее.

– Я вхожу первым, что бы ни случилось, – приказал я шепотом. Опер кивнул и вытащил табельный «макаров».

Мы подошли к двери Сэма уже на цыпочках, уже скользящим боевым шагом. У нас все так слаженно получалось. Он и затвор передернул, плотно обхватив пушку полой куртки, чтобы она не очень звякала, значит, прошел неплохую школу. Совсем новые об этом приеме не знают, звенят затворами, как колоколами, а его слышно даже в лесу почти за километр – сам проверял.

Дверь была открыта. Из-за нее доносились голоса, и в щель проскальзывал слишком яркий верхний свет. Слов я не разобрал, но было ясно, что кто-то на кого-то орет.

Я приготовился, оглянулся. Наш парень не показывался. Может, он кого-то нашел на лестнице? Нет, вряд ли. Мы бы сигнал услышали или крик. Просто слишком аккуратно выполняет мой приказ идти по лестнице осторожно, проверяясь. Эх, был бы он поопытней, втроем у нас все получилось бы, как говорят преферансисты, без вариантов.

Я перевел взгляд на старшого. Тот потел. «Макаров» перед его носом, кажется, тоже потел, но со сталью так бывает, если ее принесли с мороза.

– Дверь в кухню направо. Из нее видно эту дверь, – прошептал я ему, – держи кухню. Но стреляй только прицельно, там объект.

Потом я подмигнул и тихонько стволом револьвера попытался сделать щель между дверью и косяком пошире. Она заскрипела. Тогда я ударил ее ногой и вкатился в прихожую.

Выстрел из кухни ударил сразу же, едва я присел. Здорово, так среагировать и я бы не успел, а мне при стрельбе на скорость трех секунд для прицеливания с избытком хватает. Я прыгнул за стенку сбоку от кухонной двери, выставил револьвер и всадил три пули в худенького паренька, который дергался прямо под кухонной лампой с помповым «ремингтоном». Еще в тот момент, когда я стрелял, он мне показался знакомым.

Мои пули влепились ему в живот, в грудь и куда-то в область левого плеча. Скорее всего с ним было кончено. Он отлетел назад, но не очень сильно, и стал оседать. Но и у меня не хватило времени, чтобы отдернуться назад, за спасительный край дверного проема.

Откуда-то сбоку прозвучал, надымив, один, очень расчетливый выстрел, и левая нога, чуть выставившаяся за край двери, отскочила назад. Я посмотрел на нее, ткань на ладонь выше колена стала наливать кровью с внешней стороны. Он попал и ранил меня.

Почему-то именно в этот момент мне очень резким и ярким показался свет, идущий с кухни, и тени, лежащие передо мной на обычном дешевом московском паркете, и звуки зашуршавшей куртки опера, оставшегося по ту сторону двери, в коридоре…

Нет, опер не остался в коридоре, он вдруг вылез в дверь и выстрелил из своего «макарова». Стрелял он не очень точно, это было видно по его лицу… А этого нельзя было делать.

Он просто высунулся, и плохо выстрелил, и получил три пули в живот. Они отбросили его назад, к противоположной стеночке коридора, и я почему-то понял, что переоценил этого наружника. Никакой он был не матерый опер, просто спокойный и неумелый человек, который зарабатывал на жизнь только слежкой, но не стрельбой.

Прежде чем он опустил голову, чтобы увидеть свой вспоротый выстрелами живот, я выпал на левое плечо на пол, словно тренировал подсечку лежа, и выбросил вперед руки.

Но меня выручило, конечно, не то, что я высунулся очень низко, практически вровень с полом. Просто пока я выпадал из-за стены, Сэм, мирнейший и рассудительнейший фотограф, толкнул второго громилу в руки, сжимающие его «пушку».

Громила стал разворачиваться к Сэму, опуская «пушку», чтобы одним махом рассчитаться с этой мелкой, такой слабой помехой… Как раз эту сцену я и застал, плюхнувшись на пол. Револьвер сам запрыгал у меня в руке, впрочем, не сильно, у револьверов отдачи практически не бывает, как известно. Пули вошли в здоровяка, как булавки, пришпиливая свободную, спортивную одежду к его мощному, сильному телу…

Он упал на одно колено, попытался повернуться ко мне, Сэм уже стоял совсем в стороне. А я вдруг понял, что этот парень может еще повоевать. Он был готов еще стрелять, убивать, мстить… Тогда я не «астру», как можно было бы ожидать, как было бы разумнее и быстрее, – я вытащил «узи».

Конечно, я никогда не справился бы с этим в скоротечном огневом контакте, просто не успел бы, мне не позволили бы… Но и раненый громила стал медлительным. Кроме того, он не сразу увидел меня, а лишь когда я чуть привстал с пола на левом локте. В общем, меня спасло то, что я не промахнулся, когда всадил в него предыдущие две пули.

Его огромный пистолет, кажется, девятимиллиметровый, и мой автоматик заговорили одновременно. Он промахнулся, его руки уже гуляли от боли. Мой автомат резал свинцовой струей, как из шланга.

Он умер сразу, вся грудь у него была разворочена.

А за моей спиной все-таки упал на пол старший оперативник. Я оглянулся. Он завалился на пол, его голова свесилась, кровь под его брюками уже собралась в небольшую лужицу. Почему-то особенно яркой она показалась в тусклом свете коридорных ламп на белой руке, бессильно упавшей на кафельный пол. Тоненькой струйкой она выкатывалась из-под рукава и медленно исчезала между пальцами.

Хотя по инструкции полагалось оказать ему помощь, я не стал этого делать. Мне было ясно, что он мертв.

Из-за угла вышел Сэм. Руки его тряслись, лицо было искажено гримасой отвращения и страха. Он посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на два трупа, развалившиеся на его кухне, и гулко глотнул.

– Я так и думал, что вы заметите мой сигнал. Нужно вызвать врача.

Я попытался подняться.

– Нет, подожди, со мной, кажется, не очень серьезно. Я и сам справлюсь. А остальным врачи уже не нужны.

Вдруг Сэм отдернулся, его лицо стало еще белее, чем мгновение назад. Я повернулся.

– Явился, не запылился, молодец.

Молодой опер разглядел труп своего товарища, меня, Сэма и то, что было на полу Сэмовой кухни, даже не изменившись в лице. Он был совершенно спокоен.

– Зато я могу вызвать «Скорую», – сказал он и спрятал свой пистолет в подмышечную кобуру.

Я поднялся. Нога болела, но не больше, чем от очень сильного удара, например, при выпаде снизу. Скорее всего я мог добраться до дому… Вернее, вернуться под крышу Аркадии.

– А вот с этим, – сказал я, – придется повременить. Дело в том, что нам нужна легенда для ментуры. Для наших шефов все должно быть, конечно, честно.

Глава 56

Я сел на кухонную табуреточку, ощупывая ногу, пробитую навылет, с целой костью, иначе я не смог бы стоять, и начал расследование. Вернее, заметание следов…

Я обратился к Сэму.

– Ну, рассказывай. Как ты их впустил? – на вежливость и реверансы у меня не было сил.

Он пожал плечами.

– Они ждали, пока мы вернемся, на верхнем лестничном марше. Когда вы ушли, они спустились и позвонили. Я думал, это вы, очень уж быстро они позвонили, я даже разуться не успел.

Я посмотрел на его ноги, верно, он был в высоких зимних ботинках.

– Чего они хотели?

Он снова пожал плечами.

– Наверное, собирались выяснить, что имела в виду Клава, когда писала мне это письмо.

– Они знали о письме?

Сэм кивнул. Я повернулся к оперу.

– Вызовешь телефонистов. Пусть обыщут тут все.

Опер нахмурился.

– Меня не послушают, может, вы сами?..

Я взбеленился, но вида постарался не подавать.

– Парень, ты остался сзади, когда нужен был тут. Если бы не это, может, твой напарник был бы жив, – это было очень жестко и скорее всего не соответствовало правде, но он должен был, черт подери, чувствовать ответственность за происшедшее, а этого пока не замечалось. – Если я напишу как все было пункт за пунктом, тебя так начнут давить, что мясной фарш покажется монолитным и неделимым, поэтому помалкивай и выполняй распоряжения.

Парень кивнул, но молчать явно не умел.

– Я хотел сказать, мне труднее вызвать прослушку, чем вам, со мной не больно считаются.

– Так заставь их, этот случай дает тебе такой шанс. – Я повернулся к Сэму. – А намека, о чем письмо, они вам не дали?

Сэм подумал, глядя на труп громилы, и честно ответил:

– Я не очень их понимал, думал, все. И немного испугался.

– Ладно, посмотрим, кто это такие.

Я встал, доковылял до маленького бандитика с хреновой реакцией.

Без сомнения, это был тот, кто уложил меня на даче Ветлинских выстрелом в бронежилет. Я узнал и его «пушку», и его руки. Даже странно, что этот мозгляк снился мне пару раз с тех пор как олицетворение угрозы возмездия за все мои грехи и неотвратимой погибели.

Я дошел до громилы. Этот был, определенно, качком. Я сразу бы это понял, если бы не его слишком свободная, спортивная одежонка. Вот только нужно было чуть-чуть поупражнять воображение и представить его в черной маске…

– Сэм, а масок на них не было, когда они вошли?

– Не было. Они прямо так и вошли, только от двери меня отпихнули.

– Оружие уже было у них в руках?

– У здорового не было, а маленький был с ружьем.

Я повернулся к нему.

– Сэм, считайте, вы родились сегодня второй раз. Они, судя по всему, собирались от вас отделаться. Иначе были бы в масках.

Он кивнул.

– Мне тоже так показалось. Потому я и смахнул лампу.

Я снова сел.

– Значит, так. Нужно идти, наверняка кто-то из соседей уже вызвал ментов. – Я посмотрел на молодого наружника. – Все возьмешь на себя. Менты, конечно, начнут орать, что у тебя только «макаров», а я тут «узи» наследил, но ты держись до приезда Шефа.

– Кого?

Да, вот такие проговорки и могут отправить на Луну всю нашу хваленую конспирацию. И почему это я решил, если он следит за «моим» объектом, значит, знает, на кого работает? Нет, конечно, он был из Конторы, но определенно не из нашего отдела. Хорошо еще, что я брякнул кличку и вывернуться теперь было несложно. А не то…

– Ну, начальства, которое сверху на все это безобразие снизойдет. – Парень кивнул. – Держись и тверди, что от обоих избавился ты. А рапорт напишешь честный только для наших.

– Понял. А как мне вас называть?

Я уже дошел почти до выходной двери, когда решил ответить:

– Назови следователем с неустановленным именем.

В лифте я накапал на пол, но, подобрав подошвой кусок грязи побольше, растер все это безобразие в мокрую темную кашицу. А вот на снегу ничего поделать с кровью не мог. Она капала, зараза, как будто у меня больше дел на свете не было, как снег пятнать.

Едва я хлопнул дверцей машины, как тут же к подъезду подкатил «газончик», из которого выкатило пятеро ребят с автоматами. Водила остался на месте. Это были не все. Обыкновенные менты на дело так не выезжают, иначе арестованных везти не в чем.

Так и оказалось. Прошло три минуты, как к подъезду подкатила «Скорая помощь» и еще одна ментовская тачка, на этот раз «жигуль» всего с двумя патрульными.

Окно квартиры Сэма мне было не видно, поэтому, не зажигая фар, я поманеврировал, чтобы стало видно, что наверху происходило. Но свет был верхний, на окна не падала ни одна тень, а подходить и докладывать мне, что там происходит, никто не собирался. Поэтому я приспустил брюки, залепил обе дыры в ноге плотными матерчатыми тампонами и заклеил их пластырем.

Крови вокруг раны было очень много, пластырь приклеился с трудом. Волоски на коже от крови стали какими-то вялыми, безжизненными, как полегшая от града трава. Глядя на них, я с болезненным раздражением подумал, что еще не раз увижу, как из меня течет кровь. Но делать было нечего, такая была у меня работа.

Я надел брюки и порадовался тому, что ни один из больших сосудов не задет, иначе хрен бы эти тампончики остановили кровь, а так все почти уже и останавливаться начало. Только на сиденье в ямку от моего седалища немного натекло, но вытирать ее тут, на виду ментов было бы глупо. И я решил, что придется пока посидеть в этой луже.

Вообще-то мне очень хотелось уехать и заняться собой более основательно, но нужно было дождаться наших. Вот я и ждал.

В какой-то момент мне показалось, я не дождусь, потому что вдруг дверь подъезда распахнулась, и через уже собравшихся зевак я сумел рассмотреть молодого наружника и Сэма, которых волокли ребята с автоматами. Сэма уже засунули в «газон», но молодой еще упирался, хотя и получил под ребра пару тычков совсем не дружественного характера, когда вдруг в дальнем конце подъездной дорожки появилась черная «Волга». Мне сразу стало легче.

«Волга» подъехала, из нее вышел один долговязый тип, подошел к ментам, что-то показал одному, потом похлопал молодого наружника по плечу, заглянул в машину, где сидел, как мышь в норке, Сэм, и ушел наверх, искать, как я решил, ментовского главного. Ребята с автоматами еще суетились, кто-то из них даже проявил рвение и отправился посмотреть на машину наших наружников, чтобы проверить, не врет ли тот, что остался живым. Но даже со стороны было заметно, что они приуныли.

Прошло совсем немного времени. Дверь подъезда распахнулась, и из нее вышел мой тощий коллега, а за ним суетливо семенил мент, который тут, наверное, всем распоряжался. Он смотрел себе под ноги, размахивал руками, доказывая, что концы с концами не сходятся, а это ведь их – ментуры – территория, и автомат не найден, и то да се…

Парень в плаще на миг остановился на крылечке и медленно осмотрелся. Казалось, он просто разглядывал фонари, но я знал, что он высматривает меня. Это могло быть и сигналом, что, мол, все понимаю, но подойти незаметно не могу. Я же решил, что он разрешает мне отваливать.

Поэтому я включил фары, завел мотор и неторопливо, самой дальней от веселого подъезда дорогой покатил из этого московского дворика прочь.

И лишь подъезжая к «Форуму», я вдруг понял, что ничего еще для меня на сегодня не кончилось. Потому что из ноги текла кровь и потому что я не понимал, как Сэм догадался так ловко подать сигнал, так ловко толкнуть этого амбала, так ловко увернуться от всех пуль… В этом было что-то фантастическое.

Или ему сказочно везло, не меньше чем мне иногда, или он все это продумал заранее. Разумеется, своим орлам, которых он потом подставил под мои пули, он сказал одно, но когда мы поднялись, он уже действовал с другой задачей – избавиться от исполнителей, причем нашими руками, и окончательно «сделать» свидетелей, которые могли бы отвести его как жертву от любого суда.

Нет, нет, решил я. Что-то все слишком уж сложно. Это не для обычного человека, не для простого уголовника даже. Парня с такими талантами в воровской среде подняли бы наверх даже против воли.

Но тут же гаденький голос подозрительности проговорил мне словно бы на ухо – все правильно, он не простой уголовник, и даже не мошенник. А Комарик. И мошеннику такого класса подставить двух «шестерок» под мой «узи» вполне по силам.

Если он Комарик.

Я подрулил к воротам Аркадиного особняка и коротко мигнул фарами. Проблема была в том, что я не знал – Комарик ли он?

Глава 57

Дома я почувствовал себя несколько без сил. То есть во двор я въехал и даже помахал рукой Воеводину, а вот вылезти из машины уже не мог. Особенно меня огорчило, что я достал свою коробочку сотовика, а вытащить антенну вдруг не получилось. Она просто выпала у меня из пальцев, плюхнулась куда-то вбок и закатилась в такую темень за сиденьем, что я решил – никогда в жизни не достану.

Хотелось положить голову на руль и успокоиться. Что мне все эти лопухи с их деньгами, связями, властью, планами и выборами? Я сам по себе. Я сижу тут и ничего не понимаю.

Я пришел в себя только после того, как внезапно открылась дверь и доброе широкое лицо Воеводина нависло надо мной. Это было похоже на сны в детстве, когда просыпаешься, и кто-то из взрослых рядом…

– Что-то случилось? – спросил он.

Я честно попытался встать, но кровь подо мной каким-то образом залипла, и подняться я не смог. Так в Германии в старину присуждали звание мастера пивовару. Мазали его пивом лавку, потом сажали мастеров в специальных кожаных штанах и заставляли, когда пиво высохнет, подняться. Мастер варил такое пиво, что подняться было невозможно. Каково было мое пиво – не знаю, не уверен, но на мастера я бы сдал, если бы мне на лавку налили хотя бы простой воды.

Потом Воеводин ушел наверх, через пару минут появилась Воеводина, она обняла меня за плечи и что-то зашептала на ухо.

Я попытался объяснить ей, что мне нужно достать сотовик, чтобы вызвать врача, но вдруг все изменилось.

Появился Анатолич, которому ничего не стоило поднять меня на руки и вытащить на снег. Потом меня повели наверх. Лестница была длиною с Млечный Путь. На середине этого пути я раздражился, потому что лестничные ступени все никак не кончались.

Немного отошел в кресле перед камином. Меня трясло, и кресло подо мной опять становилось мокрым от крови. Я спросил Аркадию, которая сидела близко-близко, всего лишь на расстоянии вытянутой руки, зачем она портит мной кресло, но она лишь дрогнула, словно я ее ущипнул за чувствительное какое-нибудь место, и похлопала своей тонкой рукой с прозрачными пальцами по моему окровавленному колену. Я задумался, почему она коснулась именно окровавленного колена, и нет ли тут скрытого эротического намека, и не потайная ли она садистка – и вырубился уже окончательно.

Пришел в себя, когда надо мной стоял доктор, а с другой сторона – Шеф. Рожа у него была вся мокрая, и он что-то делал с блестящей штучкой, которую у него то брал, то снова куда-то откладывал доктор.

Шеф потел, потому что помогал при операции. И операцию делали, по всей видимости, мне. Это было бы забавно, если бы я что-то понимал. А я понимал только, что Шеф очень переживает или боится, вот и потеет. Это было совсем неуместно, потому что я-то был холодным, как мышь, случайно забравшаяся в холодильник. Меня всего прямо трясло от холода. Ну и от боли немного.

Доктор все время что-то говорил. Нес какую-то околесицу про то, что он шьет меня тайком уже четвертый раз, что еще немного, и мне можно будет делать железные кости, как настоящему Терминатору, что меня вообще-то полагается сунуть в госпиталь…

Шеф мрачно цедил, что в госпиталь меня нельзя. Что половина агентуры была продана угле через госпитальных, и даже в Центральном сейчас полно первостатейных сволочей, с которыми никто пока не может разобраться.

Доктор был седенький, умный и циничный. Он был почти бездушный, так налечился нашего брата. Кажется, когда он меня штопал второй раз, он сказал, что может, вероятно, лечить уже простой иголкой и перочинным ножиком. И так тогда сказал, что я ему поверил.

После этого доктора, даже если бы он резал и перочинным ножиком, все заживало наилучшим образом. По крайней мере у меня. Есть такие доктора, они и делают все небрежно, словно лучины строгают, и ругаются, а после них все зарастает, словно и не было ничего. И есть другие, которые без света, без ассистентов, без инструментов и еще каких-то причиндалов даже не подойдут. А после них подняться не можешь и через месяц.

На этот раз, впрочем, все у дока было почти правильно – и инструменты, и свет и даже лигатура, как он мне похвастался, не капроновая, а настоящий немецкий кетгут, который, в отличие от обычного, совкового, не должен рваться. Он держал меня в сознании до такой степени, что я ему, когда он приступил к обработке выходного отверстия, даже сумел высказать:

– Доктор, – сказал я ему, и это был едва ли не самый большой подвиг в моей жизни, – по живому шьешь.

Своего голоса я не узнал. Но док совсем не к месту ответил:

– Смотри-ка, покойник заговорил. – Он хмыкнул так, что становилось ясно, настроение у него каким-то образом улучшилось. – Ну, ты, парень, все равно терпи. Я тебя не хочу новокаином накачивать…

Я снова отрубился. Очнулся после того, как часы Аркадии с боем вдруг пробили два ночи.

Камин пылал так, что у меня от его жара кожа ссохлась на ногах и щеках. Доктор сидел в кресле чуть поодаль. Кажется, он дремал. За ним, уже почти в тени, за краем каминных воротец, сидела в своем кресле Аркадия. Она не спала, она блестящими, как у белки, глазками следила за мной, и весь ее вид выражал размышление и внимание.

Подо мной больше не хлюпало, я чувствовал, что лежу на сухих, пахучих простынях и мне хорошо. Вот только запах мне не нравился. Для простыней я люблю только один запах – лаванды. А это был гвоздичный или что-то близкое к ромашке. Вот и мучился я.

От мучений даже заговорил:

– Док, почему бы меня не отнести в кровать?

Он проснулся сразу. Улыбнулся, хлопнул ладонями по подлокотникам кресла.

– Это мы тут послеоперационную реанимацию тебе организовали. Как ты себя чувствуешь?

– Здорово меня?

Он покачал головой.

– Нежный ты какой-то стал. С твоей раной ты должен был сам позвонить и даже не отпадать без чувств. А ты… Как барышня, честное слово.

– Может, я слишком долго ждал, пока наши подъедут?

– Где ждал?

– На месте… Не важно. Когда я поднимусь?

– Пару дней я бы не ходил, все-таки дырка была из девятимиллиметрового самопала, а не из шприца. Но ты сам все почувствуешь.

Когда меня перевели в мою спальню и док ушел, мне сквозь сон показалось, около кровати появилась Аркадия. Она по-прежнему ничего не говорила, и я чувствовал, что мается она ужасно. Вероятно, она чувствовала за что-то свою вину. Я решил непременно выяснить, за что именно, когда поднимусь. И буду эксплуатировать эту ее виноватость, пока она мне все не скажет.

Глава 58

Когда я открыл глаза, она снова смотрела на меня с легкой смесью собственнического превосходства и виноватого участия. Я и не подозревал, что ее собственный богатый опыт болезней и инвалидности проявит в ней такое зверское желание заботиться о ком-нибудь.

Казалось бы, она должна быть эгоистичной, визгливой и тупой, а она была полна сочувствия, молчала до сих пор нерушимо и была чуткой, как сверхдорогой радиотелескоп, который мог обнаружить иные цивилизации на планетах, вращающихся вокруг далеких звезд. Я был полон благодарности и тепла к этой полупарализованной женщине.

– Почему вы не спали? – спросил я ее.

Она хмыкнула, колокольчиком, который держала на специальной полочке кресла, вызвала Воеводину и попросила ее приготовить мне какой-нибудь бульон. Бульон скоро появился. Это было что-то очень аппетитное, не очень горячее и не очень жирное – все в самый раз.

Я выпил одну кружку, потом вторую, подумал было о третьей, но тут появился ароматный, как луговое сено, чай. Я выпил и чай. А потом вдруг обнаружил сбоку от себя сотовик. Это было очень предусмотрительно.

Я протянул к нему руку, взял. Он был чисто обтерт, но все-таки на пластмассе задней крышки, где она была чуть бугристой, как хорошая кожа, остались частички коричневого сухого вещества. Это была моя кровь.

– Анатолич принес его, когда вымыл машину.

Я хмыкнул:

– Анатолич знает, что принести, чтобы я чувствовал себя человеком.

– Вообще-то я была против, – сказала она чуть смущенно.

– Почему?

– При виде этой штуки хочется все бросить и бежать расследовать что-нибудь…

Я подумал.

– Вы хотите сказать – стрелять следующих бандитов?

Она вздохнула.

– Как я слышала, вчера вы застрелили двоих?

– Кто вам сказал?

– Борь-Борь переговаривался с доктором, когда вас зашивали.

– А он сказал, что они уложили одного из наших?

– Сказал. – Она опустила голову, потом подняла ее. – Я не виню вас. Я верю, что это было необходимо.

– Это были те самые мерзавцы, что стреляли в меня на даче, что вообще взорвали дачу. И которые пытались прорваться к нам по крышам. Помните, я как-то носился по всей округе со стрельбой и бодрыми воплями?

– Конечно, помню. Это, кстати, вы тоже раза три сказали, когда вас обрабатывали. Доктор вас поддерживал, считал – это лучше, чем ничего.

– Странно, мне показалось, я молчал. В отрубе, конечно.

– Нет, вы много говорили… любопытного.

Мы помолчали. Я посмотрел, как всегда бывает, в окно. Снег на подоконнике стал ниже, но холоднее и противнее на вид. Наверное, надвигался мороз.

– Это были они. Вот это я и говорил, а больше ничего.

– Значит, вы нашли всех?

– Нет, одного не нашел. Самого главного, того, кто у них варит котелком, как говорят в лагере, кто репу чешет.

– А его обязательно находить?

Я не понял ее. И что-то в этом непонимании было очень важное. Я спросил ее:

– Ну так ведь это вы все затеяли! Теперь вы хотите от всего отказаться?

– Нет, я ни от чего не хочу отказываться. Мне просто кажется… Что цена этого расследования слишком велика.

Странная какая-то у нее терминология, решил я. Это следовало потом как-нибудь уточнить. Это может довольно многое выяснить.

– В нашем деле так, оставишь «шестерок», они потом всплывут, но большого вреда не будет. Оставишь корень, то есть начальников, они все восстановят. И начнут действовать еще более нагло и круто, так сказать, с учетом прежних ошибок. Вот корень и нужно найти. Иначе дело будет незаконченным. И этим корнем является пресловутый Комарик.

– Я это уже поняла. – Она грустно улыбнулась. – Как с вами тяжело.

Я покачал головой, не соглашаясь.

– Нет, со мной – проще простого. Но вот управляться с обстоятельствами – действительно трудновато. Но это их свойство, а не мое.

Внезапно зазвонил мой сотовик. Вот не вовремя, решил я. Но все-таки вытащил антенну и прислушался. Если это был он, я его просто обругаю, решил я, не буду никакую игру вести, ничего узнавать, цеплять, производить впечатление – просто обзову и отключусь. Но это оказался не Комарик, а Шеф. Он был краток.

– Три часа назад с помощью одной из московских специализированных фирм Бокарчук привез тело Клавы Запашной.

– Принято, – сказал я. – У тебя у самого вопросы-то есть?

– Нет, все, кажется, ясно. Те, кого ты вчера сделал, – Берендей и Череп. Проходили по одному из давних дел Комарика.

– Ну вот видишь? – сказал я. Слаб еще был, не удержался. За что и получил тут же.

– Что значит – видишь? – переспросил Шеф. – Я вижу, только что? С Комариком все в прошлом. О нем никто ничего не знает.

– Эти двое знали. И действовали по его приказу.

– Ну, этого мы уже никогда не узнаем. Слишком ты сильно на курок «узи» давишь. Я когда кучу гильз на полу увидел, сразу понял, хреново тебе было.

– Они как-то очень уж быстро дергались. Вот я и занервничал, особенно когда ногу подстрелили.

– Ну да.

– Слушай, чуть не забыл. На квартире у Сэма – подслушка.

– Это точно?

– Железно. Я прошу… В общем, пока не снимайте. Мне почему-то кажется, он не уйдет совсем в кусты, он попробует как-нибудь сверяться с ситуацией и будет слушать. А это… Пока не знаю, не придумал еще, много неясного, но не снимайте. И обнаруживайте как-нибудь незаметно.

– Слушай, вообще-то Основной думает, можно это дело уже спускать на тормозах. Ты полежи в постельке, подумай о возвышенном, помедитируй, как ты любишь. А через недельку-другую…

– Эх, Шеф, мне бы ваши заботы. Ну ладно, впрочем, посмотрю.

– Вот именно, посмотри.

Он отключился, а я посмотрел на Аркадию. Кто знает, распространяется ли секретный режим операции на нее, или после вчерашних посиделок у камина со мной в роли извергающегося Везувия она у нас будет одним из свидетелей? Или свидетелей, как принято говорить, не будет, возьмут с нее подписку о неразглашении, и все? Ничего я уже не понимал. Но поступить намеревался наилучшим для себя и для дела образом.

А поэтому поднялся, свесил голые ноги с кровати и посмотрел на левое бедро. В бинтах оно выглядело мощно, как у Шварценеггера, но вот силы в нем было не больше, чем в комарином писке. М-да, дались мне эти комары-комарики…

– Вы куда собираетесь? – Аркадия смотрела на меня, словно я был каким-то Циклопом, а не человеком.

– Так, нужно прокатиться к одному приятелю…

– Вы с ума сошли!

– Нет, это нужно сделать сейчас, может быть, уже через пару часов будет поздно.

– Нет, вы определенно полоумный! Взгляните на себя!..

– Тише, пожалуйста. У меня еще слабость не прошла, голова кружится, а вы кричите.

– Я вас не пущу. Вас сейчас любой бандит застрелит.

– Я воспользуюсь бронежилетом и не забуду «узи».

– Об этом не может быть и речи.

М-да, все женщины одинаковы. А раз так, то у мужчин против этого есть только одно оружие – хитрость.

– Ну вы же слышали, – я указал ладонью на свой сотовик, – я получил приказ. Его при моей работе полагается выполнять.

– Борь-Борь просто бездушный служивый чурбан! Я позвоню ему и попрошу…

– Вы просто уедете сейчас из моей комнаты и никому ничего не скажете. А я прошвырнусь по делу за пару часов… И давайте не спорить.

– Я еду звонить вашему Шефу.

Ого, она уже и его кличку переняла.

– Если вы это сделаете, я вам никогда не расскажу о своей жене. – Она посмотрела на меня, я улыбнулся ей самой мальчишеской улыбкой, на какую был способен, и добавил: – Никогда не возьму играть в мою песочницу.

Она сверкнула глазами, развернулась и укатила. А я стал одеваться, стараясь попасть петлями рубашки и штанов на нужные, предназначенные для них пуговицы. Это оказалось так трудно, что пришлось остановиться на майке и свитере. Неужто я и в самом деле так ослабел?

Несмотря на все шутки и бравурное поведение, я совершенно не знал, что меня ждет там, куда я собирался. Но что-то очень нехорошее ждать могло, если я не буду осторожен.

Глава 59

Адрес Барчука я узнал, еще когда гадал, кто верховодит в Прилипале в действительности. Жил он в большом доме на Хорошевском шоссе. Почему-то, проезжая это место, я вдруг вспомнил, как мальчишками нас гоняли на Хорошевскую плодоовощную базу перебирать картошку. Тогда эта база была воплощением брежневского лозунга о том, что экономика должна быть экономной. Генсеку показывали это очень грязное и вороватое учреждение как образец борьбы за отсутствие потерь в плодоовощах Советского Союза.

Это место было еще известно своими Магистральными тупиками. Так назывались довольно короткие улочки, упирающиеся в железную дорогу.

Тот, кто придумал это название, должно быть, не имел не только здравого смысла, но и филологического слуха. Потому что слово «магистраль», с которым связано представление о протяженности, определяло нечто противоположное по смыслу – тупик. Сей казус невольно наводил на мысль, что и вся эта страна, возможно, есть некий Магистральный тупик…

Перед его дверью я остановился и попытался продумать предстоящий разговор. Но ничего в голову не приходило, кроме того, что этот вот молодчик убил – а в этом я не сомневался – хорошую, красивую и умненькую девушку, с которой я как-то сидел в ресторане, а теперь будет дальше спокойно жить, считаться законопослушным гражданином, и ничего ему не грозит, если он не убьет еще одну девушку и не налетит на непредвиденные обстоятельства… Нет, он уже налетел на одно неприятное обстоятельство – на меня. И хотя у этого обстоятельства снова стала сочиться через перевязку кровь, хотя оно едва могло стоять, не опираясь рукой на стену, оно было полно решимости сделать свое дело.

Я нажал кнопку звонка. Он открыл, дрогнул, попытался закрыть, я ему не мешал. Просто стоял и смотрел на него. В голове внезапно возникла одна довольно простая мысль, что если он не пустит меня, то ничего и не будет.

Должно быть, то, что я не размахивал оружием, не рвался вперед, настроило его на относительно мирный лад. Он приоткрыл дверь:

– Входите.

Я вошел, меня пригласили. Я был тут теперь на совершенно законных основаниях. Едва дверь за мной закрылась, я спросил:

– Как ты убил ее?

Он чуть-чуть отшатнулся от меня и вяло проговорил:

– Это был несчастный случай. Она переоценила себя, поехала по неповешенному склону… Там была скала, за скалой обрыв в тринадцать метров, она не знала…

– Тебе удалось ее толкнуть и никто этого не увидел?

– Не так, это был несчастный случай! Она умерла уже после того, как разбилась, я пытался оказать помощь, но…

– Или она все-таки оставалась в живых, ты подбежал к ней и сломал шею, чтобы она не проговорилась?

– Там было расследование, оно признало факт несчастного случая. У меня есть документы.

Он быстро выскочил из прихожей и тотчас вернулся, размахивая не очень толстой папочкой.

– Вот, я привез дубликаты всех документов!

– Сколько тебе стоило замазать следствие? Пяток тысяч зелеными или больше? Сколько стоит убийство девчонки?

Он вдруг отошел к дальней стене, оперся на нее спиной.

– Уходите.

Стараясь не очень хромать, я подвалил к нему и вдруг с размаха, как на тренировке, врезал правым коленом в корпус. Он застонал и согнулся.

– Не думай, что это сойдет тебе с рук. Я сам отправлюсь туда и найду, слышишь, найду кого-то, кто видел, как ты ее толкал, и найду того, кто слышал, как хрустнула кость, когда ты доламывал шею… Понял?

Он выпрямился и вытянул руки вперед, чтобы схватить меня за горло. Я ушел влево, чуть не завыл от боли в раненой ноге и ударил кулаками по печени и желудку. От этого он должен был отлететь назад, как плюшевый медвежонок, но сзади была стена, и он только захлебнулся от боли, на мгновение перестав дышать.

Это был очень удобный момент – воздуха в его легких почти не было, и стоило мне как следует ударить в грудь, как в легких образовалось бы тяжелейшее внутреннее кровоизлияние… А если бы я врезал ногой, можно было бы даже травмировать диафрагму… Но я не стал бить. Я не собирался серьезно калечить его.

Я отошел, но заорал еще громче:

– Что она узнала? Говори! Нашла фотографию твоего дружка, который дал ворованных денег на твое гребаное агентство? Или нашла список подставных клиентов? Или вычислила тех, кого вы облапошили, подведя под фальшивое партнерство? Отвечай!..

Он выпрямился и твердо, как положено в таких случаях, процедил:

– Пошел вон.

Я посмотрел на него оценивающе. Больше он бросаться на меня не собирался. Это уже было хорошо, но еще недостаточно хорошо, чтобы он хоть как-то выдал себя.

– В конце концов есть же и на вас управа. Стоит в какой-нибудь популярной газетенке опубликовать одну разнесчастную статью про ваши фокусы, как с тобой будет кончено, никакой суд не отмоет…

– У нас репутация! – Это его, как ни странно, волновало. Ну и убийцы пошли! А он тем временем добавил: – А вот бывшему уголовнику никто не поверит!

Я тут же подскочил и ткнул носком сапога чуть ниже колена, не сильно, иначе нога могла сломаться.

– Откуда знаешь, что я сидел? Кто тебе об этом сказал? Комарик? Что он тебе еще про меня рассказывал?

Он попытался было оттолкнуть меня, я перехватил руку, заломил кисть вбок, он выгнулся вперед, я взял другой рукой его спортивную маечку с легким, рыхлым капюшончиком и рванул, раздирая почти до пояса. Это всегда было хорошим средством давления и гораздо более безопасным, чем просто тычки и пинки. Мы русские, мы всегда жили в такой нищете, что для нас потеря грошовой тряпки вызывает стресс, а это мне и было нужно. Вогнать их в состояние бесконтрольного стресса…

– Я на тебя в суд подам.

– Никуда ты не подашь, – я отпустил его, лишь слегка толкнув назад. – И передай твоему пахану, я, может быть, и не тронул бы вас, если вы не имели прямого отношения к Веточке. Но теперь трону. И если мои подозрения верны, то тебе, голубь, даже не сидеть. Я сам с этим разберусь. И задолго до того, как я кончу, ты о тюряге начнешь мечтать, как о тихой гавани.

Он выпрямился, провел ладонью по волосам. С сожалением попытался поправить маечку.

– Ни о какой тюряге я мечтать не буду. А вот тебе, голубь, – он даже дразнился, – сидеть как миленькому. И еще не раз. Сегодня же напишу на тебя заявление.

– А репутация? – спросил я ехидно.

– Для репутации у меня есть вот это, – он потряс в воздухе папку.

Странно, как это ни один листочек оттуда не вылетел. В самом деле, он берег ее пуще своей майки. Тогда я сильно толкнул его на стену. Он оперся о стену, чтобы не удариться головой и чтобы не упасть, но я уже был рядом и выхватил папку из его ослабевших пальцев.

Когда я повертел ее в руках, рассматривая даты, подписи и прочее, он вдруг заныл:

– Знаешь, лучше отдай. Если ты ее отберешь, мне просто деваться будет некуда, останется только заявление в милицию писать…

Я посмотрел на него и ответил:

– И не рассчитывай.

Так, главное тут было сделано. Я повернулся, чтобы уйти. Тогда-то он и бросился.

Но я ждал этого, и, когда он рванул, используя стену, как опору, я ткнул ногой назад. Он налетел на ногу всем телом. И отвалился уже в полубессознательном состоянии.

Тогда я сказал ему:

– Всегда любил подсмотреть, какие козыри у противника.

Но он не ответил, он полз, опираясь рукой о стену, в сторону ванны. Эх, будь я в форме, я бы непременно последил, что он будет делать, когда немного оклемается, и скорее всего выяснил бы Комарика с нужной для меня точностью.

Но и мне было паршиво, я чувствовал, что кровь уже струится по ноге и пора было ее останавливать. Поэтому я просто убрался, так и не использовав достигнутого преимущества.

Глава 60

Как я и предполагал, все было предельно просто. Трое свидетелей утверждали, что Клава вдруг поехала по очень опасному склону, потом потеряла контроль над скоростью, вылетела на скалу, упала, плохо упала, осталась лежать. А когда к ней подкатили те, кто собирался оказать ей помощь, около нее уже метался Бокарчук, рыдая и взывая к небесам. Хирург на базе сразу же установил множественные переломы, но причиной смерти послужил перелом основания черепа.

Да, как я ни импровизировал, но, кажется, попал довольно точно.

Вообще-то, если знать кое-что и иметь сильные руки, позвоночник у основания черепа можно сломать даже не напрягаясь. Что Барчук скорее всего и проделал. Но доказать это будет очень сложно. Были свидетели, причем подобранные умно – двое из Сибири, один – белорусский миллионер. Было заключение врача, что характер перелома вполне мог быть вызван падением с обрыва. Было заключение ментов, что следствие проведено и закрыто ввиду отсутствия состава преступления.

Все было ловко и даже умно. При всем, как говорится, честном народе провернуть такое дело и… Неподсуден. Даже наоборот, вызывает сочувствие, все-таки подругу потерял, и так вот трагично, когда только-только у них стало что-то налаживаться в личном плане…

Все это было тошнотворно. И очень скверно для меня, потому что трудно было теперь что-то доказать – Сэм вряд ли поймет, о чем думала Клава, когда писала ему свое письмо.

Окончательно расстроившись, я ушел в гостиную, сел перед огнем и стал смотреть, как горят чистые сосновые поленья.

Что же делать, как найти другие подходы к Комарику?

Скольких этот субчик еще убьет со своим подручным, скольких облапошит, прежде чем попадется? И попадется ли вообще, если замаскировался так, что даже Шеф в него не очень-то верит.

Затрубил сотовик. Я поднял трубку. Это был Шеф. Докладывать очень просторно мне сегодня не хотелось, я просто перечислил то, что сделал. И предложил провести дополнительное расследование гибели Запашной. Он согласился, что как дополнение к общему делу это помогло бы, но как изолированное преступление – сомнительно, что суд примет его к рассмотрению. Я сказал, что готов передать папку ему для размышления, а потом спросил, чего он звонит.

– Да, собственно, скорее по привычке, – он хмыкнул, – не думал, что ты уже гоняешься за злодеями… В общем, в телефонной трубке Бреера действительно обнаружен хитрый микрофон. Сложный, дорогой. Такой слушает всю комнату, даже если трубка лежит на рычагах.

– Получается, что ребятки, которых я у него подстрелил, узнали о письме Клавдии, прослушав эту игрушку?

– Получается, что есть канал, – согласился Шеф. Наличие канала всегда служило косвенным доказательством невиновности. Едва я это представил, как Шеф тут же подтвердил: – Значит, может быть, инсценировки с покушением на него, как ты полагаешь, и не было вовсе.

– Ты уверен?..

– Я думаю, ты ошибаешься, предполагая, что Бреер и Комарик – одно лицо. Да и проверка Бреера дает основания полагать, что подмена ни в коем случае невозможна.

– А жаль. Представь, жена умерла, дети уехали, соседи вряд ли будут очень тщательно рассматривать одинокого старика, смена работы… Подмениться легко, и приличный послужной список, и чистота в криминальном плане – гарантированы. А рожу, как мы уже говорили, подделать – вопрос времени и денег.

– Это все понятно, но… не то. Считай, это доказано.

– Шеф, вы его показывали старым тассовским сослуживцам?

Шеф довольно хмыкнул:

– Я бы не назвал это показыванием. Мы устроили очень серьезное посещение, с воспоминаниями о прошлом. Легенда звучала безупречно, якобы по криминальной сводке пришло сообщение о перестрелке, и пара его друзей приехала выпить-проведать. Пару вопросов придумал я сам… Он прошел все. Ты подумай, может, чутье теряешь? Но это я так, от близящейся старости. У тебя все?

– Ладно, попробую что-нибудь еще придумать.

– Курьер за папкой заедет через десяток минут.

Мысли мои переключились на Сэма. Но и тут я, сколько ни напрягался, ничего не понял. Это стало уже раздражать, я чувствовал себя как чурка в печке, лежу, горю со всех сторон, а поделать ничего не могу. В таком вот виде меня и застал Воеводин, когда сказал, что у ворот кто-то опять меня требует. Я передал ему папку и посмотрел на часы.

Было почти двенадцать. Да, время за размышлениями, особенно бесплодными, летело незаметно.

Я уже приготовился было отправиться подремать, как вдруг дверь открылась и в гостиную вкатила Аркадия.

Несмотря на полночь, она была свежа, тонка, надменна и прекрасна, как супермодель. Если бы не ее инвалидность… Тогда я понял кое-что и о себе. Я понял, почему смерть Клавы так меня завела, почему я бросился расследовать это с таким жаром. Я устал от одиночества.

Что будет с некогда вполне недурным оперативником, штатным убийцей и душегубом Терминатором, если он вдруг опустит руки и ничего не придумает?

– Вы не в постели?

Я посмотрел на нее и почему-то очень отчетливо осознал, что она не даст мне сегодня ни сил, ни тепла. Она могла бы дать информацию, но это было не самое то, что нужно. Поэтому я вдруг решительно достал сотовик и заказал Берлин.

Странно, я бы мог уйти, мог избавиться от присутствия такой нежелательной свидетельницы, как Аркадия, но мне не хотелось уходить от огня, не хотелось вставать из удобного кресла… И я решил примириться с ее присутствием. Тем более что мне ничего особенно и не нужно было обсуждать, просто услышать голос.

Галя взяла трубку после пятого гудка. Это был рекорд для нее, она определенно становилась деловой женщиной. Я ей так прямо об этом и сказал. Она засмеялась:

– Здравствуй, милый. Я и представить не могла, что это ты. Почему-то решила, что кто-то ошибся номером, тут так поздно не звонят.

Ее фраза очень меня расстроила.

– Может, я и в самом деле ошибся номером?

– Ну что ты? Я просто неудачно выразилась. – Она вздохнула. – Прости дуру.

Я почувствовал, как моя рожа бессмысленно расползается в счастливой улыбке.

– Ты теперь даже в аргументации очень трезва и по-деловому кратка.

– Можешь думать, что захочешь, но наши миллионы растут. Мой салон процветает, клиентов навалом.

– Интересно, где же ты их достаешь?

– Да это все наши, русские. Их тут столько, что скоро и немецкий не понадобится. И все косят под запад. Вот только, как лопухи, лезут в столицу, словно Берлин это Москва.

– А разница есть?

– Здесь порядочным людям следует жить в провинции.

– Ну, ты с твоими миллионами вполне могла бы жить в провинции.

– Нет, я салоном занята. А в провинции салон загнется.

Я плыл в этом голосе, я наслаждался им, я торжествовал оттого, что он звучал в моих ушах.

– Так занята, что и позвонить некогда? По-прежнему легально меняешь людям фотографии? Пластические операции, подтягивание морщин и все такое?

Она хмыкнула.

– Можешь смеяться, но это уже устаревший вариант. Сейчас я, видишь ли, перехожу на самый ходовой тут товар – борюсь с возрастом. Когда я поняла, насколько это важно, мы такое дело затеяли, что, если получится, нам конкурентов просто складывать вдоль автобана придется…

– Что же это такое?

– Новый тип омоложения. Не просто пластические штучки-дрючки, вроде подтягивание кожи на шее, не просто сглаживание морщин или сжигатели жира, вроде ньювейса, не просто восстановители волос, а новая технология на генном уровне. Ею сейчас пользуются Майкл Джексон и Тина Тернер…

Я рассмеялся.

– Ну, ты так здорово натренировалась произносить свои рекламные тексты, что и со мной уже говорить по-другому не можешь.

Она помолчала, потом хмыкнула.

– Да, пожалуй. Извини. Ты, наверное, позвонил, чтобы что-то свое рассказать?

– Нет, просто тебя послушать. О том, как ты там продаешь вечную молодость.

– Ты не поверишь, но это действительно так. Я одного сорокалетнего клиента недавно так обработала, что ему больше двадцати пяти никто не дает.

– И меня так могла бы?

– С тобой было бы проще других. У тебя тело не дряблое. Ну, – я очень хорошо представил себе, как она хмурится, подбирая слова, – можно проимитировать очень многие внешние признаки. Но вот двигательную активность мышц без тренировок воссоздать невозможно. А у тебя с этим все в порядке. По крайней мере так было, когда мы виделись последний раз.

Я кивнул, забыв, что меня видит совсем другая женщина.

– Да, с этим все в полном порядке.

Я лгал, испугавшись вдруг, что как-нибудь проговорюсь о ране в ноге и она начнет напрасно волноваться. Но она была очень далека от моей жизни, вдруг хмыкнув вовсе не так, как я ожидал.

– Кстати, теперь подружка этого парня, голландская судовладелица, миллионерша и все такое, требует, чтобы мы сделали ее на двадцать. А ей скоро будет пятьдесят. Представляешь? Но делать нечего, попытаемся. Если получится, у нас будет такая реклама…

– Не завидую я европейским мужикам, познакомился в кафешке с девицей, женился, а она – уже бабушка.

– Ну, для этого нужно лишь гормональный фонд восстановить, тут это давно умеют.

Я хотел было сказать, что у меня вот с гормональным фондом все отлично, а этого никто не ценит, но посмотрел на Аркадию, которая деликатно уставилась в огонь, и сказал о другом.

– А ты сама можешь стать молодой, как прежде?

– Это не сложно, только дороговато. И незачем.

– Как незачем, я вернусь, а всех этих лет, что мы прожили врозь, как бы и нет.

– Для этой проблемы существуют не технологии омоложения, а транспорт. Знаешь, есть такие штучки с крыльями, самолеты называются?

Я был с ней согласен. Но при этом еще у человека не должно быть дела, подобно моему. И не должно быть Шефа, Основного, преступности, Комариков… Кажется, мы уткнулись в тупик. В Магистральный тупик, уж не знаю какой по счету.

– Если бы не телефон, я бы вовсе не знал, что делать.

И вот тут она выдала совершенно замечательную фразу.

– Без телефона ты бы читал письма. Их можно перечитывать много раз. И этим оправдался бы, что не со мной.

Это было неправда. Я очень хотел к ней. Но сермяга в ее заявлении была. И еще была тоска, ожидание, может быть, и меня, и даже просьба что-то с этими ее переживаниями сделать.

Я попрощался и сунул свой телефон глубоко в карман. Словно прятал, чтобы случайно не украли это мое настроение, мою любовь и надежду на более счастливую жизнь, которая когда-нибудь и у меня случится.

Глава 61

Я сидел перед камином и смотрел на огонь. Нога болела еще сильнее, чем если бы я ею работал вовсю, натрудил и теперь оставалось только ждать, пока пройдет.

Впервые за долгое время мне захотелось выпить, и я выпросил у Аркадии немного коньяку. Она самолично подъехала к специально устроенному на высоте ее кресла бару и налила нам в две рюмки какой-то очень редкий и дорогой греческий сорт.

Когда я увлекался коньяком, я уважал армянский, а любил молдавский. Правда, пару раз мне доводилось пить и украинский, так называемый «Киевский», пятнадцатилетней выдержки. Он был грубоват, но в целом похож на французский. Так что он тоже вызывал у меня теплые чувства.

Но по-настоящему распробовать французские коньяки я не успел, в те годы они были предназначены только вождям, а когда стали появляться в магазинах для всех, слишком опасно стало пить хоть что-нибудь, потому что, как и власть, это была сплошная подделка. Но я все-таки попробовал кое-что.

Немецкий коньяк я нахожу слишком пресным, болгарский – очень сухим, а греческий – сладким. Но так как Аркадия выбирала по своему вкусу, пришлось смириться. Впрочем, коньяк был неплох и даже не чрезмерно сладок.

Мне нужно было успокоиться, и я успокаивался. Это было настолько очевидно, что Аркадия это тоже поняла. Она подкатила ко мне очень близко, лизнула свою рюмку и положила свою теплую, очень нежную руку мне на запястье. В этом прикосновении было столько нежности, что я долгое-долгое мгновение верил, что она и в самом деле испытывает ко мне приязнь.

Она попросила:

– Расскажите мне о вашей жене.

Это было очень удобно. Позволяло не выдавать никакой значимой информации, а располагало собеседника к себе, да и подразумевало какую-то ответную откровенность.

Я рассказал кое-что о нашей странной любви, как венчались и как во время венчания меня завербовали.

– А что теперь? – спросила она.

Ведь вся эта история была странной, настолько, что, даже рассказывая, как все было, я не мог поверить, что она произошла с нами, а не с кем-то другими.

– Она живет своей, размеренной и очень красивой жизнью, держит салон красоты в Берлине и омолаживает русскую клиентуру. А я здесь борюсь с экономическими преступниками и рискую жизнью непонятно чего ради.

Мы посидели молча. Вообще-то мне можно было бы и подлить, но я стеснялся просить Аркадию об этом, она очень уж глубоко задумалась. Впрочем, стоило мне сделать движение, чтобы встать к бару, она очнулась, посмотрела на меня, улыбнулась и извинилась:

– Я плохая хозяйка. Давайте вашу рюмку.

Когда вернулась с новой порцией, я с удовольствием погрел тонкое стекло. Запах был лучше вкуса, хотя эти слова не совсем справедливы к такому благородному напитку, как этот коньяк.

Я вздохнул. И спросил:

– Ты работаешь на Контору?

Она удивленно посмотрела на меня. Помялась, наверное, ей было неприятно в этом сознаваться. И правильно, мне тоже иногда было это не к лицу. Но сейчас речь шла о более серьезных поворотах дела, поэтому я твердо посмотрел на нее, и она ответила.

– Конечно, иначе как бы я привела весь этот механизм в действие?

– Тебя за это так приложили? – я подбородком, со всем доступным мне тактом указал на ее укутанные пледом ноги.

– Нет, работать на вас я стала позже. Когда у меня нарисовались существенные успехи на западных биржах. В Конторе с этим как раз обстояло очень скверно. Почему – не знаю, они не все говорят, как ты понимаешь.

– И тут еще Шеф, твой старый друг, нашелся, и прибыль им была нужна позарез. Да, я понимаю, как они все это организуют.

Она улыбнулась. Допила свой коньяк, съездила еще за немалой толикой золотистой жидкости.

– Наверное, ты правильно понимаешь. Они не только внедряют туда своих агентов, они и тут не теряются.

Я кивнул.

– Да, было бы странно, если бы они не придумали ничего тут, на своей, так сказать, территории. Но вообще-то, этот вывод не очень хорош для меня. Потому что получается… Ты извини меня, получается, это дело – всего лишь мелкая война за рынок?

– Ну, для меня это – и возможность поставить точку в смерти Веточки. И борьба за очень крупного клиента. Действительно очень крупного. На сотни миллионов марок, ну, только не сразу, конечно, а постепенно. Ведь пойдет этот клиент через Прилипалу, его кинут, и он разместит рабочие места в Польше или Болгарии. А сейчас немцы очень серьезно смотрят на Россию, когда думают об организации новых производств. Цена на труд совсем другая, чем у них. И от этого всем будет хорошо, разве не так?

Мы, кажется, уже об этом говорили. Только тогда я не думал об этом с такой определенностью. – Я за честность. Но мне почему-то не нравится, что чиновники из нашей Конторы наживутся, используя свою тайную власть в таком деле, в котором любое их экономическое участие было бы расценено по законодательству нормальной страны как противоправное.

Она блеснула глазами.

– Мне странно слышать это от Терминатора. Ты сам не очень законопослушен, когда нажимаешь на курок автомата.

Не следовало ей этого говорить.

– Это вполне в русских традициях – подставлять под пули дураков вроде меня, а потом упрекать их в жестокости…

Она опустила голову. Но все еще пыталась защититься.

– Так же нехорошо упрекать нас в том, что мы используем свое оружие – деньги и наживаемся на этом.

Я покачал головой. – Ты не поняла. Я не тебя упрекаю, ты – делец, деляга, барыга, финансист, у тебя действительно – деньги вместо «узи». Но я полагал, что государственным чиновникам в Конторе нужно думать о чем-то ином, а не о выгоде и прибылях.

– Они и думают, как ни странно. И они не виноваты, что только под их очень жестким контролем можно допустить вложение денег в так называемые технологии двойного назначения. Для России это нормально. Да так, кажется, поступают во всех странах.

– Для других стран – не знаю, не думаю, что все именно так. Там для этого существуют предприниматели, они делают это лучше. А для России почему-то именно чиновник стал предпринимателем, и даже такие дельцы, как ты, полагают, что это сойдет для России. Это очень ответственно внедряется в наше сознание и принимается как норма на самом высоком уровне. Вообще, считается нормальным все, что ни взбредет в голову очередному клану патентованных сволочей, урвавших способность влиять на реальные события. И они влияют. И лишь тогда научатся, может быть, не влиять, когда за иные влияния их будут судить по-настоящему, а не по-кукольному. Вот ведь получается, есть преступники, есть военные преступники, но нет статуса политического преступника – лица или группы лиц, которые совершили преступления против человечности и конкретных лиц, используя свою политическую власть и влияние. А жаль, здорово с этой точки зрения было бы оценить действие всей нашей так называемой элиты. Как ты думаешь?

Она смотрела на меня очень большими, печальными глазами. На мгновение мне стало тяжко. Показалось, это погибшая Веточка смотрит на меня. Как-то очень уж Аркадия помолодела сегодня вечером.

Я пригляделся… Ах, осел, она же сделала себе лицо, а я и не заметил. Она постаралась, навела тени, какие-то краски и стала в самом деле гораздо привлекательнее, чем была. Я смутился. Я не знал, что теперь сказать.

Она вздохнула, поставила свою рюмку на край стола и поехала к двери.

– Способность думать чересчур концептуально так же мешает делу, как умение видеть только детали и не понимать общего плана. И еще, вы ругаете начальство, почему-то, мне кажется, у вас это стало привычкой. А это должно изрядно мешать. С таким чувством горечи не сделаешь ничего путного.

Она укатила, дверь за ней закрылась.

Я допил коньяк, поставил свою рюмку рядышком с ее и ушел спать.

Глава 62

Спал я на редкость плохо. Почему-то сознание у меня вдруг стало похоже на реку во время ледохода. Плыли мимо, словно льдины, какие-то мысли, соображения, представления, идеи, образы… Только, в отличие от обычного состояния, они были неподатливые и очень острые. Я ранился о них, как об обрезки металла на свалке.

Кроме того, все время звучали какие-то звуки, как будто я был композитором, мне полагалось придумать какую-то невероятно сложную симфонию. Это было так тяжело, что я даже не пытался больше уснуть, когда вдруг понял, что лежу с открытыми глазами и смотрю в темный потолок над собой.

Но сознание еще, вероятно, спало, потому что в нем остались все эти образы и идеи… Стоп, я вдруг все понял. Я даже понял то, чего не знал, не мог знать до сих пор. Я представил все дело в таком ракурсе, в таком ключе, что мне стали понятны более глубокие причины поступков всех фигурантов, кроме, пожалуй, себя самого. Почему-то в этом состоянии полуподвешенности и необыкновенной ясности я не знал и не понимал только себя.

Зато я знал, кто такой Комарик, и знал, что не я шел за ним, а он вел меня безжалостно и нахально по уготованной дорожке. И лишь теперь я знал, как сорваться с этого поводка. И уж вовсе определенным становилось желание расправиться с Барчуком и сжечь Прилипалу. За Веточку, за Запашную, за всех тех лопухов и дурней, которых они обманули, погубили, ограбили, а таких было, вероятно, очень много.

Вспомнил слова Гали: старческое тело. Может, устроить ему освидетельствование через медэкспертов? Только живого, конечно, так, чтобы это было не освидетельствование даже, а обследование. Но на этом его не возьмешь. Суд не сочтет никакие доводы достаточным основанием. Это должно быть лишь одним из пунктов доказательства, но отнюдь не первым. А что, если все-таки попробовать?

Я позвонил Шефу. Тот, как ни странно это звучит в четвертом часу ночи, спал. Диспетчер отказался переводить на него мой звонок, но я назвал свой код, и он как миленький позвонил Шефу на квартиру, о которой даже я ничего не знал – все мы обречены прятаться, скрываться и таиться.

Шеф, хотя голос у него был хриплый от сна, врубился в ситуацию довольно быстро. Он выслушал меня и без малейшего раздражения сказал, что я молодец, что позвонил, что я отлично сработал в этом деле, но что они не хотят ставить Комарика перед судом. Во-первых, прокуратура никогда не сочтет нашу просьбу достаточно законной. Во-вторых, это долго, а значит, те, кто управляет Комариком, успеет подготовиться и инициатива перейдет к ним. Так что до суда дело вообще может не дойти, его просто выпустят за недоказанностью, или того лучше, он перейдет в разряд случайных свидетелей, а козлом отпущения подставят кого-нибудь другого, хотя бы, например, меня.

– Хорошо, Шеф, – вынужден был согласиться я, – что же делать? Давай, я не знаю всей ситуации в целом, командуй, как мне поступить?

Конечно, я лукавил. У меня уже сложилось решение, что я примерно сделаю, но для выполнимости моего плана нужно было изображать покорность.

– Попробуй не расширять зону поиска виновных в этом деле дальше Комарика. Это очень важно.

– Понял.

Я и в самом деле понял. Нужно лишь убрать их исполнительную фигуру, вора в законе, уголовника и авторитета, а чиновники сами никогда ни на что решительное не пойдут, и все деньги, о которых и речь, обломятся по замыслу Конторы тем, кому нужно. Будет это Аркадия или другое заведение – чисто техническая деталь, а потому не интересная ни мне, ни Шефу.

Самое забавное было в том, что мне действительно было это не интересно. Еще вечером, до разговора с Аркадией я бы заинтересовался, попросил бы Шефа разузнать хоть кое-что об этом, но теперь знал, что она – одна из таких же подставок, как Комарик, только легальная, и мне стало неинтересно.

С мотивами ее поступков и решения мне, возможно, предстояло разобраться потом, но и это было не очень интересно. Все-таки я был солдат, оперативник, Терминатор, а не клерк. И разбирать предысторию собирался только в той мере, чтобы прояснить, в какую сторону стрелять, не более.

– Мне кажется, ты не все понял. – Да, чуткости у Шефа было изрядно, можно было даже как донорскую кровь переливать другим, например, мне. – Пойми, схватки под ковром – не наша специальность. Пусть этим занимаются другие.

– Основной?

– Он не будет тратить на это время. Поверь, у него сейчас полно других дел. Это я с тобой нянчусь, а у него таких, как я, несколько, и таких, как ты, под два десятка.

– Ты, кажется, выдаешь секретные сведения.

– На суде я скажу, что качал тебе дезу. Или проверял тебя, я еще не выбрал вариант защиты, – он сухо хмыкнул. Я не был уверен, что в этой шутке была хотя бы доля шутки. – Ну, в общем, так, нам не следует светиться тут ни при каких обстоятельствах. Мы сделаем свое, а потом отвалим в неизвестном направлении.

– Ладно, ладно, я понял. Если возникнет слишком громкий скандал, то сорвется вся операция в целом и инвесторы перейдут в более спокойные воды.

– Вот теперь ты – молодец.

– Но это твое разъяснение не значит, что ты даешь на дело отбой?

– Нет, для Комарика никакого отбоя быть не может.

– Но если его нужно взять, но в то же время сделать так, чтобы он не вывернулся, то это означает одно – нужно взять его по старинке – «пушка» на «пушку». И посмотреть, кто первый?

Он даже поперхнулся от моей прямоты.

– Ну, ты даешь. Хоть линия почти наверняка защищена, но не до такой же степени!

– А знаешь, мне и самому это сейчас почему-то больше нравится, чем все остальное. Все-таки я человек простой, мне кажется, что в иных делах предпочтительно, как говорят итальянские мафиози, окончательное решение.

– Ты слишком много читаешь криминальных романов.

И он положил трубку. Да, эта концовка была вполне в его духе.

Я сходил под душ, а потом улегся, хотя был совершенно уверен, что не засну. Мне нужно было обдумать проблему, как сделать так, чтобы любой уркан и впредь думал, что я из их кодлы, только одинокий. И еще, очень уж нога разболелась, а мне она скоро понадобится. В полной мере.

Так я пролежал, пока на улице не стало светать. Я лежал и со все более острым отчаянием ощущал, что ничего путного в голову не приходит. В конце концов я стал даже сомневаться, что верно угадал, кто такой Комарик. Уж очень странной и неправдоподобной выглядела правда.

Глава 63

Сумерки стали опускаться на снег, когда вдруг меня попросил к телефону Воеводин. Я подошел и спросил слегка шепелявя:

– Алло?

Эта шепелявость – самая лучшая маскировка голоса, которую только можно навести. Спроси потом моего собеседника, какой голос у меня, он ничего не ответит, но шепелявость вспомнит обязательно. То, что ее так же легко убрать, как и вытренировать, многим вовсе не приходит в голову.

На том конце провода молодой и взволнованный голос стал требовать чего-то. Я не сразу вспомнил, в чем дело. И лишь после третьей попытки понял, что это были адвокаты сатанистов, они уже довольно давно им продались, вероятно, были у них на доверии и сейчас предлагали мне, как и было договорено, тридцать тысяч американских долларов.

Вот этого мне и не хватало. Я сразу, почти как в озарении, понял, как, пожалуй, смогу купить Комарика. Я знал, что мне нужно делать, и знал, как я это сделаю.

– Ну, так что же? Вы решили, как мне их вам передать, Терминатор?

– Как передать? – адрес им наверняка был уже известен, если они звонили по этому телефону. – Подъезжайте к воротам, вы же знаете теперь, где я нахожусь, и передайте деньги охраннику.

Это я Анатолича назвал просто охранником, ну ничего, решил я, потом извинюсь.

– А он не… Я хотел сказать, не свистнет половину?

– То есть?

– А потом вы скажете, что мы сломали две трети суммы?

Ну и адвокаты пошли на Руси?! Вручают деньги, а сами о ломке думают.

– Слушай, ты, ломщик, – я зашепелявил больше нужного, – ты не забывай, кот, с кем говоришь. Я банду этих горемык уделал, уж с тобой-то разберусь еще быстрее.

– Ну, ну, я не хотел тебя сердить. – Так, тон выбран правильно. – Я всего лишь…

– Деньги мне нужны быстро, понял?

Я повесил трубку, посмотрел на удивленную Воеводину, которая стояла в дверях, ведущих на кухню, и виновато улыбнулся.

– Не люблю, когда мне угрожают.

Хотя адвокат скорее всего не угрожал даже, а всего лишь прощупывал, я нашел удачную версию. Воеводина кивнула, повернулась и ушла. За ее спиной оказался Анатолич. Я объяснил, что к воротам подъедут скорее всего двое, скорее всего на иномарке. Их внутрь не впускать, ворот не открывать. Но принять деньги в окошко. Без расписки, без счета, демонстративно захлопнуть окошко и уйти молча.

Он кивнул.

– А сколько там будет?

– Три десятка кусков «капустой». – Потом вспомнил, с кем говорю, попытался поправиться: – Тридцать тысяч американскими.

Он хмыкнул и хлопнул меня по плечу. Он все понял, наверное, видел в переводных боевиках.

Потом я ушел к себе на третий этаж и стал думать.

Так, все чего-то боятся. Должен уже бояться и Комарик. Он много вложил в это дело, даже оставил на нем своих людей, притом верных, которые ему не один год служили, и теперь вряд ли откажется от мысли провернуть дельце до конца. Хотя бы в первой ее, пробной стадии, когда сумма будет скорее залоговой, но все-таки для нормального московского воришки очень большой, на миллионы марок.

Потом, нервы у него должны гулять, а это всегда мешает точно мыслить. Я и сам не раз испытывал… Только мне удавалось вывернуться, а я сделаю так, что Комарик не вывернется.

Я лег, помассировал, как мог, раненую ногу и снова попытался сосредоточиться. Кроме того, у Комарика будет очень мало времени. Это тоже плюс.

Так, мне вдруг пришло в голову, что не знаю, где находится контора Березанского. Не поднимаясь, я позвонил по рабочему телефону Аркадии. Она сидела на месте и очень сухо, деловито объяснила, что главный офис ее адвоката находится в здании Международного торгового центра. Это меня вполне устраивало, потому что за этой стоянкой можно было легко наблюдать, даже не используя бинокль. А машину его я уже и так видел.

Потом я стал готовиться. Я не готовился так, даже когда брал сатанистов. Почти все свои штучки-дрючки, какие только оказались под рукой, я как-то приспособил и укрепил на себе. И даже пластину под жилет взял новую, которую еще ни разу не использовал. Было в этом что-то от приготовления летчика к длительному полету, вот только куда путь держим? Может, в неизвестность?

Снизу раздались шаги, а потом в дверь постучал Анатолич. Я крикнул, чтобы он входил.

Он положил завернутые в полиэтиленовый пакет деньги на стол и спокойно, без единого слова удалился.

Теперь пора было начинать игру.

Я взял свой сотовик и набрал домашний номер Сэма. Он взял трубку очень скоро, как будто ждал меня.

– Слушаю.

– Сэм, это я, – теперь я не шепелявил, конечно. – Предлагаю вам дело, от которого нелегко будет отказаться.

– А именно?

– Вы должны будете выступить моим козырем и доказать возможным клиентам Прилипалы их нечестность. Конечно, это будет не суд, просто частная беседа. Вы расскажете, что знаете, и уйдете спокойно, никто больше ни о чем не попросит.

– Сколько я за это получу?

– Пять тысяч. Деньги получите от меня, думаю, это вполне убедительно для вас.

– Да, вы производите впечатление человека, который держит слово. Но, Илья, пять тысяч! Мне кажется…

Я сразу понял свою ошибку.

– Пять тысяч долларов.

На том конце линии возникла пауза. Потом:

– Вы не ошиблись?

– Я сказал, пять тысяч долларов.

Я говорил, а сам слушал. Никаких признаков того, что нас подслушивали, не было. Или у него очень хорошая аппаратура, и не просто хорошая, а самая лучшая, или я неправильно все рассчитал. Так или иначе, но нужно было переходить к главной информации. Тем временем Сэм произнес:

– Вообще-то, Илья, я слышал, что финансовым посредничеством зарабатывают большие деньги, но чтобы такие…

Мне стало смешно, но я не рассмеялся. В деле, в котором решалось, в чьи карманы попадут десятки, если не сотни миллионов, он получал лишь крохи, но полагал, что это очень много. Впрочем, в абсолютных цифрах это было действительно немало, пять кусков зелеными он должен был зарабатывать года полтора, а то и два.

– Послушайте, Сэм, сейчас не время долго говорить. Мне кажется, вы не все понимаете. Решайтесь, но помните, что главным фигурантом в деле выступите не вы. Я соблазнил основного посредника, и он уже решил переместиться на мою сторону. Вы будете лишь подкреплением, очень может быть, ваше участие вообще не будет необходимо.

– Существует еще и основной посредник?

– Ну, есть тут один адвокатишка… Вам не обязательно знать его имя. Он все устроит, он уже давно искал подкопы под крупное дело и решил не упускать его на этот раз. До сих пор он работал на одну особу, но на самом деле собирался снести золотое яйцо совсем в другую корзинку, и вот теперь, после того, как его шеф понес ощутимые потери, решил переметнуться. Очень вовремя, могу заметить, иначе мне пришлось бы отменить его, как я это проделал…

Я нес всю эту чушь, стараясь сделать так, чтобы Сэм понял из нее как можно меньше. Но чтобы тот, кто будет слушать ее помимо Сэма, мог как следует раскинуть мозгами. Да так, чтобы найти в этих словесах больше смысла, чем видел я сам. Кроме того, я хотел, чтобы за этими оборотами проскальзывала определенная степень моей неуверенности, это было очень важно, чтобы Комарик не вздумал все-таки затаиться.

– Кстати, первую часть денег я уже получил, так что вы уже не можете ничего остановить, все уже пошло-поехало и решится, может быть, в несколько ближайших часов. Поэтому будет лучше, если мы придем к решению как можно скорее.

Он наконец сумел вставить:

– Но, Илья, если дело уже пошло, если все схвачено, кажется, так принято говорить, то зачем вам я?

– Поймите, это деньги представительские, а не инвестиционные. Так сказать, плата за возможность выбора. В том числе, за откровенный разговор с вами о Прилипале.

Он молчал долго. Он определенно уловил ту неуверенность, которую я пытался демонстрировать Комарику. Но это определило и его решение.

– Скажите, Илья, а вы не хотите их обмануть? Так, как, может быть, устроила бы и Прилипала, будь у нее такая возможность?

Я внутренне настроился на возможность потерять дружеское расположение Сэма, но другого выбора не было. Я погрубел и слегка заблатнел.

– Ну и что, Сэм? Может, я и хочу их кинуть, но до вас-то эта волна явно не докатится. Вы-то сойдете с круга раньше, на предварительной стадии. И учтите, мне это нужно очень быстро. Поэтому, как ни хорошо я к вам отношусь, если вы ничего не придумаете, я обращусь к кому-нибудь другому.

– И я вам нужен, чтобы сказать, что Прилипала не всегда поступала разумно?

– Что она не совсем честна с клиентами. Что у нее случались такие огрехи, что партнер нес на обманных операциях большие потери. Даже в международных операциях. Вы, Сэм, будете моим главным и истинным свидетелем обвинения, говоря судейским языком.

Он молчал почти минуту. Я не торопил его. Наконец он выдавил из себя:

– Мне нужно подумать.

Он сказал это таким голосом, что мне стало ясно, он сделает все, чтобы больше никогда со мной не встречаться.

Милый, честный, бестолковый, нищий, талантливый и почти всегда пьяненький Сэм. Как я в этот момент был за него. Но на словах я сделал все иначе:

– Ну что же, Сэм, я считаю, мы не договорились.

И опасаясь, что он скажет что-то еще, я положил трубку. Он великолепно сыграл свою роль. Если бы я его специально готовил, все получилось бы гораздо хуже. А так…

Если я все продумал правильно, то Комарик должен был клюнуть. И узнать об этом я должен был скоро.

Глава 64

Я бросился к машине с той скоростью, какую мне позволяла развить раненая нога. Когда я выезжал, я даже посигналил Воеводину, и мне показалось, на его лице мелькнуло выражение обиды, но мне сейчас было не до его обид. Теперь жизнь другого человека подвергалась нешуточной опасности, и создал ее я, и я намеревался вытащить его, хотя он влез в нее по своей жадности и глупости.

Я вышел на Кольцо, как вдруг понял, что за мной идет знакомый «вазон» с наворотами. Могли бы и поменять себе машину. Но, с другой стороны, в случае погони он сделает даже «Мерседес» старых годов.

Я свернул на Новослободскую и выскочил на довольно лихо закрученную развязку перед Савеловским вокзалом. Здесь я порезвился, делая совершенно бессмысленные ходы. «Вазик» следовал за мной как привязанный.

Странно: и водитель был там не очень, и движок под моим капотом был форсированный, а я ничего не мог с ним поделать. Вот что значит новое авто, а не развалюха.

Времени возиться с ним у меня не было. Поэтому у светофора неподалеку от «Динамо» я просто вышел из машины и пошел назад, как уже раз было. Он сдал было назад, но я не зря следил за ним в зеркальце заднего вида. Сзади его прижимала уже старая, изрядно побитая «девятка». Она затормозила резко и вовремя для меня – он ни назад, ни вперед сдать не мог.

Я стал на ходу вытаскивать «ягуар». Комариков наружник за рулем нервно задергал ремень безопасности, освобождаясь от него, потом так рванул к правой дверце, что я и подскочить к машине не успел, а он уже улепетывал. Я думал не очень долго, мне действительно следовало спешить. Я выстрелил в переднее и заднее левые колеса и вернулся назад.

Светофор дружелюбно подмигнул зеленым, я газанул и ушел с линии стопа еще до того, как на месте появился первый милиционер.

Оказавшись у Центра международной торговли, я позвонил Шефу и рассказал ему, что задумал. Он занервничал.

– Ты понимаешь, что там, куда ты суешься, тебя наверняка будет ждать ловушка?

– Ну, я попробую увернуться от нее.

– Он очень умный. Он всю жизнь вынашивал такие вот подленькие хитрости и нежданные обманки, чтобы дурачить оперов вроде тебя.

– Раньше он не убивал.

– Это было раньше. Раньше и куш был всегда меньше. А теперь он разохотился и способен не то что убивать, но даже с удовольствием убивать.

– Слушай, Шеф, может, брать его я бы и не пошел вот так, без прикрытия. Но я-то собираюсь всего лишь замочить его, о чем разговор?

– У меня тут немного телефон забарахлил, я последнюю твою фразу не слышал…

Так, значит, пишут.

– Я хочу сказать, все будет в полном порядке, не волнуйся. Он и так уже нервничает.

– А ты? – поинтересовался Шеф. Он, конечно, не спрашивал меня о самочувствии на самом-то деле, он просто думал.

– Я нервничаю меньше, – ответил я, надеясь, что не очень ошибаюсь. – Ты лучше вот что скажи. Нам что-то известно о Березанском?

– За ним все чисто. Пару раз его пытались прищучить на незаконном посредничестве, но он каждый раз выворачивался. И не потому даже, что очень ловок, просто ему везло.

– Ох, не верю я в везенье, когда веду такое дело…

– Нет, правда. Я в начале, когда был посвободнее, даже говорил с одним из следователей, который вел дело с его предполагаемым участием. Он вспомнил несколько подробностей, и мне показалось, там не рисовалось ни прикрытия, ни взяток, ни неквалифицированных сыщиков – только везенье. В конце следствия он мог бы даже выступить с заявлением как потерпевшая сторона, но, конечно, не стал и пробовать.

Огни в Центре уже горели вовсю. Люди, наполнявшие его, преимущественно иностранцы, как ни странно, научились работать по-русски, то есть поздно начинать и кончать уже ночью. Куда только девалась немецкая страсть вставать пораньше и французская мания заниматься делом только в отведенные часы?

Вдруг машина, за которой я следил, дернулась и начала развороты. Значит, волна докатилась и до моего подследственного. Вот только какая? Та ли, что я поднял, или другая?

Мы выехали сначала на Кольцо, потом рванули вниз, на Люсиновскую, и вышли на Варшавское шоссе.

Где-то в середине Чертанова он пошел петлять. Если я не совсем потерял направление, он двигал куда-то в сторону Бирюлева, этот район я знал плохо. Но делать было нечего.

На будущее я решил тут немного покататься, чтобы выучить местность, если, конечно, будет это будущее.

Наконец «Вольво» Березанского выкатила совсем уж на неодушевленные улицы. Нет, это были, конечно, не проселки, мы все-таки оставались в черте Москвы, и фонари изредка тут встречались. Но вокруг не было ни души. Лишь где-то очень далеко, чуть не на горизонте, вздымались обычные многоэтажки, окна которых правильными и бесчисленными рядами светили чуть тревожным светом. Там жили люди.

А здесь меня ожидало что-то, придуманное одним из самых хитроумных и изворотливых преступных умов нашей весьма многосторонней блатни. Не удивительно, что мне и свет московских квартир казался тревожным.

Потом из темноты вывалились склады. Их было очень много. Над дверями и воротами некоторых горели лампочки, но гораздо больше было совершенно темных углов. Где-то близко загрохотала электричка, это звучала Павелецкая дорога. Я решил, что тут под звуки проходящей электрички можно стрелять из автомата – никто не услышит.

Внезапно «Вольво» исчезла. Он просто растворился в темноте, а я не уследил, где именно.

Я засек время, когда потерял его, прошвырнулся на всей скорости, на какую была способна моя «волжанка», вперед по дороге, чтобы догнать его, если он выключил габариты, ничего не обнаружил, вернулся назад. И стал методично исследовать все сугробы.

Две или три щели показались мне вполне достойными внимания, я сбегал и осмотрел их пешком. В них оказались обыкновенные тупики, малопригодные для засады.

Я начал побаиваться. Прошло уже пятнадцать минут, как я потерял Березанского. Он вполне мог въехать во двор какого-нибудь склада или даже укрыться в самом складе, и тогда мне, чтобы найти его, пришлось бы вызвать помощь. Вернее, чтобы найти его труп. А сволочь Комарик по-прежнему будет неуязвим и недосягаем. Потому что, как было обговорено с начальством, на косвенных уликах его не посадишь.

После третьего возвращения к машине мне вдруг позвонил Шеф. Я ответил, что мне некогда с ним разговаривать, что сейчас, быть может, Березанского мочат, но примерный район своего нахождения все-таки сообщил. Шеф, как показалось, расстроился, что я упустил адвоката.

И когда я уже потерял надежду, «Вольво» вдруг нашлась. Машина затесалась между рядами тесных гаражей, построенных в полосе отчуждения железной дороги. Радиатор уже остывал.

Я осмотрелся. Его следы от машины вели к гаражам, за которыми начиналась Павелецкая железка. Дверь одного из гаражей, чуть побольше остальных, как мне показалось, была приоткрыта. Но света из него не пробивалось. Он казался таким же пустым и брошенным, как все в округе.

Прошла еще одна электричка. Я подкрался совсем близко к двери и вытащил «узи».

Времени, как я отстал от него, прошло двадцать три минуты. Я решил подождать еще минут семь, а потом входить в гараж.

Конечно, это могло оказаться ошибкой, но все-таки я решил немного выждать. Вдруг нервы не выдержат у того, у другого. Хотя, судя по всему, трепетание его нервов я переоценил. Может, они куда больше гуляли у меня, чем у него. Уж очень здорово он выбрал место нашей последней разборки.

Глава 65

Я подумал, что даже Березанский подкатил к этому гаражику без засвеченных фар. Тут же вспомнил о своей машине. Вовремя я ее бросил, если Шеф пойдет меня разыскивать, им легче, чем мне, будет определить исходную точку. Но вот порыскать придется основательно, если не догадаются собаку взять. Наверняка не догадаются. А когда менты приедут, все будет уже кончено.

Я встряхнулся, посмотрел на свои «Командирские». Время вышло. Я сделал оставшийся мне до двери один шаг. Положил руку на ребра у замковых петель. Очень солидное устройство, не слабее, чем ворота в особняке Аркадии.

Потянул, ворота хорошо были смазаны, они только чуть зашипели, и сразу открылась щель сантиметров в тридцать. Если бы я был в летнем, я бы в нее пролез, но сейчас на мне было столько всего, что я даже и не думал проскочить в нее. Я собрался с духом, почему-то очень не хотелось ползти в эту нору.

Дверь была тяжелая, сваренная из чего-то потяжелее, чем просто листовое полумиллиметровое железо. И ходила в петлях очень тихо.

Потянул еще, тут же остановил, ощутив в руке под перчаткой инерцию тяжеленной конструкции. Но я все-таки остановил ее ровно в том месте, где хотел, теперь я мог проскочить, не зашумев и не открывая дверь шире. Эти миллиметры, возможно, не давали упасть лопате, или ведру, или еще чему-то, что он поставил как сигнальное устройство.

Я сделал шаг, потом еще полшага, тут же отставил ногу в сторону, в диком темпе, почти волевым усилием заставляя глаза поскорее привыкнуть к темноте. И вдруг… Это был обрезок сетки рабицы, выставленный полукругом около двери. Невысокая, сантиметров сорок, чтобы нельзя было случайно перешагнуть или нащупать рукой, совершенно невидимая в темноте. Очень умная ловушка…

Стоило мне зашуметь, сейчас же стало что-то происходить.

Я еще попытался было отвернуться, чтобы спасти глаза, почему-то мне показалось, именно глаза нужно беречь, я даже руку почти донес до лица, выдергивая другой «узи», но все равно опоздал. Вспышка под ногами замазала мои глазные яблоки вернее, чем если бы кто-то вывернул их из черепа как перегоревшие лампочки из патронов. И странное дело, от этого и остальные мои движения стали ненадежными, неуверенными, словно у паралитика.

Я еще пытался достать «узи», но уже запутался в перевязи и, не соображая почти ничего, пытался вспомнить, что делать, чтобы заставить его выстрелить хоть раз. Потом я услышал сквозь ошеломительно сильный ток крови в ушах легкие шаги сбоку и почувствовал сильный, очень сильный удар по затылку.

Что-то очень холодное, плоское и тяжелое сильно ударило меня по всему телу разом, по лицу и по плечу, и лишь выставленный с «узи» локоть немного смягчил этот удар. Я понял, что упал на пол и сознание уходит от меня. Я еще боролся, чтобы сохранить понимание происходящего вокруг, но все было черно, и такая же чернота залила мое сознание…

Я пришел в себя на редкость удачно, то есть быстро – голова еще не начала по-настоящему болеть. Но с этим все было в порядке, все было впереди. Меня, я знал наверняка, ждала такая боль, словно я выстоял против Мохаммеда Али добрых шесть раундов, и бил он исключительно в голову.

Под потолком горела слабенькая, ватт на пятнадцать, лампочка. Вокруг нее был сделан абажур из жести, очень неудачный, по-моему, потому что он бросал на меня почти весь свет, который вырабатывала лампа, а три угла в гараже оставались неосвещенными.

В одном углу сидел на стуле Березанский. Он был в полном сознании, глаза его лихорадочно блестели, а иногда он дергал руками, скованными наручниками под стулом, на котором сидел. Это был хороший способ зафиксировать человека, я и сам его часто использую, его все используют, как теперь выяснилось, даже Комарик. Рот адвоката был заклеен, и я почему-то сразу вспомнил, что такую же ленту взял с собой, когда переезжал к Аркадии, но вот ни разу в этом деле ею не воспользовался.

В другом углу стоял небольшой верстак. На нем, помимо инструментов, которые я не видел, лежали теперь мои вещи. Это я понял по свисающим через кромку верстака ремням от «узи» и по тому, как человек в черной маске изучал все, что там лежало.

Так, а теперь еще и человек. Он стоял ко мне боком, на его голове был мотоциклетный шлем с очень темным забралом, который теперь был поднят, чтобы можно было рассматривать мои вещи. Он был в темной мешковатой куртке, под которой я без труда определил бронежилет высшей защиты. В такой бронежилет можно было стрелять не только сзади, но и сбоку. Он выдерживал, кажется, «ТТ», а это не шутки.

Я попытался сесть, человек в шлеме тут же выставил в мою сторону отменный «люгер» с глушителем.

– Лежать, ублюдок, поднимешься – конец.

Я понял, что он не шутит. Он боялся, боялся меня, скованного, лежащего на ледяном полу, не вполне пришедшего в себя от удара по голове. «Вот что значит слава, – с горечью подумал я. – Лучше бы меня держали за шута горохового и изредка предоставляли возможность обдурить своей видимой незащищенностью».

Я послушно лег на пол и стал так же тщательно, как и все вокруг, анализировать свое положение. Оно было не ахти.

Руки были скованы моими же наручниками сзади. Нога набухала от крови, затылок болел так, что иногда приходилось смаргивать, чтобы невольные слезы не размывали окружающего. Я подвигал пальцами, пытаясь найти свой запасной ключ от наручников, но не нашел часов. Он и их снял, мародер. А ключ как раз и был в браслете, так что я остался пока надежно скованным. Потом стал проверяться дальше, но это уже было совсем незаметно.

– А у тебя крепкий череп, Терминатор. Другой бы после такого удара полчаса валялся, вытянув копыта, а ты уже через пяток минут пришел в себя. Ну да мне и этих пяти минут хватило.

Голос его звучал из-под шлема глухо и невыразительно.

– Сними шлем, дай посмотреть на тебя, а?

Он поднял левую к шлему, предупредил:

– Как я и говорил – дернешься вверх, стреляю.

Потом он снял шлем. Как я и предполагал, это был Боженогин. Только теперь это не был чуть испуганный столицей провинциальный мальчик, случайно получивший приличное образование.

То ли свет был тому причиной, то ли я слишком много уже знал про него, но теперь ему меньше сорока невозможно было дать. Даже несмотря на молодежную, довольно замысловатую стрижку, несмотря на тонкую, очень гладкую, без морщинки, шею, несмотря на ясные, как казалось, незамутненные никаким избыточным опытом глаза – все равно, сорок лет, и ни днем меньше. Хотя и сорок лет не соответствовали действительности.

Он удовлетворенно улыбнулся.

– Ну что, не ожидал?

Я тоже попытался улыбнуться.

– Вот как раз и ожидал. Я тебя вычислил, только для уверенности решил провериться. Поговорим?

Он насторожился.

– О чем?

– Ну, ты и сам хочешь поговорить, иначе давно бы хлопнул.

– Когда хотел тебя пришить, тебе удавалось увернуться, а теперь я могу сделать это в любой момент. Или ты ждешь подкрепления?

Я удивился.

– Ты же знаешь, я действую один.

– А этих козликов Духовного ментам кто сдал?

Я снова улыбнулся, стараясь не выдавать своей боли.

– Мне за них заплатили. И сначала я предполагал, что сдам их Делегатам. Они сами напросились на ментов. Да ты и сам все знаешь.

Он вздохнул, отодвинул мои приспособы на верстаке в сторону и сел. Он любил комфорт и удобство чуть больше, чем было нужно. Это было неплохо. Я имею в виду то, что он оставался теперь в одной точке. Во-первых, теперь я мог развернуться так, чтобы он не все видел, что я делаю. Во-вторых, теперь я мог стрелять в него и в темноте, потому что быстро с верстака не соскочишь, слишком это неудобное сиденье, а упасть резко вниз он не сумеет, плохо тренирован, да и староват, несмотря на свой младенческий вид.

– Ты мне туфту не гони. Ты продался. Ты цветной, мент, мусор. И приговор тебе один – маслина. И то, – он улыбнулся, открыв свои великолепные зубы, – если я не захочу тебя перышком пощекотать.

«Эх, – снова подумал я, – и чего они меня так боятся?» Может, мой излишне самоуверенный вид их настораживает? Нужно будет потом с психологом на эту тему проконсультироваться и вытренировать пару приемов подчинения, заискивания, слабости, чтобы они пробовали нагличать. Когда они борзеют, они становятся уязвимей. Но это была проблема завтрашняя. А сейчас мне следовало подождать электричку. Вернее, тот шум, который она производит.

– И все-таки, давай поговорим, – сказал я тоном, в котором уже не было вопроса. Я почти приказывал.

Глава 66

– Ты кого-то ждешь, мент. Кого?

– Я не мент. Я в найме. И ты знаешь, кто меня нанял. Если мне не веришь, спроси его, – я мотнул головой в сторону Березанского.

– Спрошу, и про кое-что другое спрошу. А пока я тебя спрашиваю – ты где сидел?

– Мезеньспецлес.

– Слабо. Это не лагерь, а так, отдых. Там, говорят, даже вольнонаемные подрабатывают.

Это значит, что трудовое воспитание у нас было на недостаточно высоком для уголовника Комарика уровне. Вот ведь угла пошла, прямо хоть в политакадемию записывай.

– Там, где был я, вольнонаемных не видели. А что касается зоны… Как тебе сказать, когда начальник хочет кого-то наказать, он заставляет баланы втроем носить, мало не покажется. У мужиков за сотню килограммов через месяц во-от такая грыжа вываливалась. Так что…

– Ты мне зубы не заговаривай. Ты мне лучше ответь – кто там начальником служит?

Он отложил свой «люгер» и вытащил из кобуры мой «узи». Снял с предохранителя, медленно, любовно взвесил на пальце, проверяя центровку. Перехватил за рукоять. У меня закралось подозрение, что не один я ждал электричку. И сейчас же мне даже немного захотелось, чтобы она не приходила слишком быстро.

Я назвал, кто да что у нас там было. Он еще покачал меня на косвенных. Не знаю, насколько он представлял себе этот лагерь, но вопросы он задавал умные. Сказывалась все-таки выучка. По мере моих ответов он добрел, если так можно выразиться. Он, кажется, начинал верить, что я был там. Но под своим одобрением он подвел черту в лучших традициях углы:

– Не знаю, все сходится, но… все равно не верю. О чем ты, кстати, хотел поговорить?

Я чуть-чуть изменил позу, он тут же выставил вперед мой же «ствол». Судя по всему, обращаться с этим оружием он умел. Да, не тот стал Комарик, каким был когда-то. Больше я не шевелился, я вдруг понял, что стоит мне слишком бурно вздохнуть, и он нажмет на собачку.

– Ты остался один, твоих орлов я сделал. И это доказывает, что я лучше. Тебе нужен исполнитель, я предлагаю помаракать вдвоем. Твоя Прилипала, мои кулаки – нам нет преград, как поется в песне.

– Я тебе не верю. А что касается исполнителей, то мне стоит только свистнуть, их соберется – на изрядную кодлу потянет.

– Я лучше, чем все, кто соберется. И ты это знаешь. А что касается недоверия – испытай меня.

Он отвел в сторону «узи». Нехотя, словно жалел, что не может его проверить сейчас и на полную обойму.

– Я не знаю, когда ты продашь, может, даже до проверки?

– Ну а если так, будь я мент, разве пошел бы я один, без прикрытия, или хотя бы без микрофона?

– Да, микрофона на тебе нет, я сразу проверил. Будь на тебе микрофон, я бы тебя уже давно зарезал как цыпленка.

– Так как насчет сотрудничества?

Вдруг он соскочил с верстака и сделал ко мне шага три. Еще таких же три шага, и я попробовал бы атаковать его даже лежа, даже скованный, даже с моим «узи» у него в руках. Но он остановился.

Лампочка сейчас отбрасывала на него такую тень, что он стал зловещим, как какой-нибудь оживший бес.

– Ты давил и орал на меня с самого начала. Ты даже мне рубашку разорвал! Ты чувствовал что-то, только не знал, что именно. А чувствовал ты во мне тюремную вонь, вот что!

Не исключено, он был прав на сто процентов. Но я не подал и вида.

– У меня такая привычка. Спроси Духовного, как я на него давил?

– Хорошо, а как про него узнал? – он мотнул в сторону Березанского.

– Вычислил. Только он мог поставить микрофончик в кабинет Аркадии. – Так, теперь пришла пора сыграть дурочку. – А вот как ты узнал, что я веду свою игру помимо Аркадии?

Он задумался на мгновение, но вида не подал, что понял меня. Я и сам себя не понял, и другого не понял бы, если бы он задал подобный вопрос, но такой уж у нас получался разговор.

– Ты почему решил, что он ко мне едет?

– Знал бы, что к тебе, разве сунулся бы сюда как последний фраер?

Он купился на это. По крайней мере о чем-то таком подумал. А может, вспомнил о своем наружнике, которому я прострелил колеса. Я почти не сомневался, что это его «шестерка», и ничья больше. Потом он буркнул:

– Все равно не верю.

Разговор, каким бы он ни казался глупым нормальному человеку, был по существу. С его воровской точки зрения, если я был мент, меня следовало мочить и не разговаривать даже. Но если я был настоящий блатарь и он меня замочил бы без веских причин, ему могли это припомнить. Может быть, и не припомнили бы, времена пошли странные не только на воле, но и в зонах, но он был вором старой выучки и с такими вещами привык считаться.

Ему нужно было увериться, что я – мент. Мне следовало маскироваться под Терминатора еще тщательней, чем обычно. И именно под крутого блатняка, потому что даже за битого фраера он ответственности не нес и мог замочить меня без причины. Именно таков был в некоторых аспектах их воровской закон.

Последняя его фразочка давала мне шанс. Я спросил довольно резко:

– Кстати, за что все-таки Веточку замочил?

Он вскинулся:

– Проверяешь? А ведь «пушки» у меня, а не наоборот.

Я скрипнул зубами, выражая сдержанное негодование.

– Придумываю аргумент покрасивее, чтобы открутиться от Аркадии.

– А от нее зачем откручиваться?

– Она все-таки мне должна заплатить.

– Ты рассчитываешь получить эти деньги?

– Ты не первый день живешь. Если что-то между нами будет, тебе придется очень долго объясняться, и не в ментуре, как ты понимаешь, а там, где спрашивают по-другому.

– Ты меня на понт не бери. Кто за тебя спросит?

Это «за тебя» было таким тюремным, что я мог представить, как он кичманом зовет крытку, то есть тюрягу по-вольному. Наверное, это осталось еще от дореволюционных одесских урканов, придумавших половину до сих пор действующего жаргона.

– Нет, – я деланно вздохнул, – не хочешь ты по-хорошему разговаривать.

Он подумал. Прищурил левый глаз. Потом осторожно, одной рукой достал сигареты. «Молодец все-таки, – подумал я про него. – Знал, что дым или огонек выдаст его, и не курил, когда меня ждал. А ведь хотел, наверное».

Он засмолил цигарку, пустил струю дыма под лампу, проговорил лениво:

– Она много узнала про одну операцию, которую я тогда готовил.

– А на Аркадию зачем наезд устроил? Вполне можно было ее за нос поводить и отпустить с миром.

– Ты ее тогда не видел. Она вполне могла дознаться до чего-нибудь и подловить. Денег у нее настоящих не было, а так бы она полгорода на ноги поставила… Что она и сделала на этот раз.

– Плохо сработали, это я как спец тебе свидетельствую.

– Да, Берендей от меня по голове получил за то, что она выжила. Но тогда мне казалось, это уже не важно. А когда она снова поднялась, я ее упустил… Эх, переиграть бы, не сидел бы я тут, да и ты не лежал бы.

– А Запашная? Она-то, овца, в чем виновата?

– Ее затемнили, потому что она письмо написала Брееру. Барчук, хоть лопух, но все-таки догадался посмотреть, что она писала на следующем листе в стопочке бумаги, и там что-то такое отпечаталось… Он позвонил мне, я определенно не понял, но разрешил ему обезопаситься. – Он вернулся к верстаку, но не сел на него, а просто оперся задом. – Я думаю, она вспомнила, каким я появился в Прилипале. Бинты после пластического мордокроя мне уже сняли, конечно, но осталась такая бледность… Знаешь, я ведь крытник.

Крытниками называли тех, кто отсиживал не в зоне, а в тюрьмах. Это означало, конечно, воровскую элиту. Как я это пропустил в его деле? Это кое-что объяснило бы. Хотя теперь такие просчеты не имели значения.

Я кивнул.

– Да, досталось тебе.

– Я вообще-то давно хотел ее выгнать, потому что не верил, что она совсем ничего не заметила тогда, когда мы только начинали. Но Барчук, скотина, романы с ней крутил время от времени. А потом вдруг запаниковал и… В общем, сделал для фраера он все культурно. Если бы не ты…

– А Сэма тоже грохнешь?

– Сэма тоже хотел выгнать. Но за его зарплату я такого фотографа не сыщу. Они теперь все начинают работать при цене от тысячи зелеными и выше. Да еще гонорары на других сшибают. А этот – скромняга. Не хотел его терять, может, и не захочу впредь. Посмотрим, как пойдет.

Он определенно разговорился. Я не знал, как все пойдет, говоря его словами, но обстановка менялась. И мне стало даже немного жалко, что я не смогу выяснить все, что следует выяснить.

– А до этого убирали всех твои орлы?

Он чуть шмыгнул носом.

– Эх, ты даже не знаешь, кого ты затемнил. Череп с Берендеем на меня лет десять пахали. Верные были, как…

Но особых переживаний в его голосе я не заметил. И мстительных ноток тоже. Может, вправду ситуация менялась в мою пользу и я еще мог рискнуть что-то выяснить?

Хотя нет, пожалуй. Учебники говорят, что такие вот тюремные волки откровенничают, когда уже все решено. И не в пользу подозреваемых, как правило. Поэтому я оперся о плечи и как мог вытянул вниз руки. Одну ногу тоже подтянул под себя. Он этого не заметил, все-таки говорение – сильный отвлекающий фактор. А у него по его меркам просто словесный понос случился.

Ну и, конечно, я изо всех сил прислушивался к тому, что творилось на железной дороге. Там кипела жизнь. Где-то гремели вагоны, где-то лязгали сцепки, но электрички все не было. А я был уже почти готов.

Впрочем, меня не оставляло соображение, что Комарик-Запорожный-Боженогин готов чуть-чуть лучше и настроен решительнее, чем я. Но этого я изменить уже не мог. Оставалось надеяться только на удачу и на электричку.

Глава 67

– Я вот что хочу спросить, что за предложение провести все деньги помимо Прилипалы? Ты соображаешь, что это для меня значит? Я ведь не один, у меня обязанности перед клиентами?

Так вот почему он не захотел выйти из этого дела. А ведь хотел, очень хотел. Иначе так бы меня не боялся.

Я разулыбался изо всех сил, словно нашел сто долларов в проруби.

– Вот и вторая причина, почему тебе не следует убивать меня. Уберешь, ничего не узнаешь о конкурентах и как сделать, чтобы деньги наверняка пошли через тебя. – Я сделал вид, что задумываюсь и ежусь, хотя руки оказались практически на месте, осталось сантиметра три. – Вернее, по необходимому тебе адресу.

Но он встревожился. Мой «узи» смотрит мне прямо в лоб.

– Ну-ка, лицом к стене, руки назад! Покажи наручники?

Я делаю вид, что мне это даже странно слышать, переваливаюсь на бок и выставляю руки.

Он приставляет, почти втыкает мне за ухо ствол моей боевой машинки и наступает ногой на бедро, чтобы почувствовать чуть раньше, чем увидеть, что я рыпаюсь. Толковый малый, ему бы вертухаем работать. Вернее, за свои годы отсидки он столько перевидал, что любому вертухаю мог уроки давать.

Позвенел моими совершенно целыми наручниками, отошел. Я снова перевалился на спину, руки уже на месте. Свою странную позу объяснил так:

– Холодно же. – Подумал и добавил: – И больно.

Он ухмыльнулся, его зубы блеснули. Если жив останусь, решил я, обязательно потом узнаю, почему они так блестят.

– Будет еще больнее, но попозже.

Он определенно успокоился, это следовало использовать. Это необходимо было использовать, осталось уже не так много времени. Где же электричка, где эта чертова электричка?!

Он стоит сразу за лампочкой, она отбрасывает на его лицо, на его фигуру очень странные, рельефные тени. Так бывает только во сне или в компьютерных играх, где нужно носиться по странным комнатам и без перерыва убивать странных чудовищ. Вот только он был не компьютерный, а самый настоящий. И палец его трепетал на курке совершенно реально, и предохранитель уже был по-настоящему снят.

– Тебе не вырваться, Терминатор. Не на этот раз. А это значит – другого раза не будет.

– Слушай, – я даже время не тянул уже, просто балаболил. Наверное, боялся, хотя по моему виду это могли бы заметить, наверно, только пара-тройка людей, которые меня очень хорошо знали. – Я давно хотел тебя спросить. Это ты на самом деле в Стетсоновском университете стажировался или просто мозги купил, и они за тебя все задания сделали, чтобы ты диплом получил?

Он медленно, как бы через силу улыбнулся. Впрочем, радости в его улыбке было мало. Он как-то деревенел, становился не совсем уже и нормальным, он приближался к убийству, распалял себя. Только другим нужно орать и брызгать слюной, а этот деревенел. Очень мне это не понравилось.

– Сам, как ни странно. И даже получил от этого удовольствие. Но консультанты, конечно, у меня были. Нужно же подумать о том, что я буду делать там, когда кончу свои дела здесь.

– Ты собираешься в Штаты? То-то они тебя ждут! Думаю, у них и своего дерьма хватает.

Я заговорил так, потому что совершенно отчетливо расслышал где-то недалеко уже электричку. И теперь мне нужно было немного завести его, я свято верил, что гнев и злоба загружают восприятие паразитными нагрузками, и другого отвлекающего фактора просто не мог придумать. Но на него мои слова не произвели ровным счетом никакого впечатления. Он лишь обронил:

– Я так тебе и не поверил.

– Я знаю. Когда я увидел твоих ребят у Сэма без масок, я сразу решил, что твои бестолочи готовы стрелять. Иначе поговорил бы с ними, может, и договорился бы до чего-нибудь.

– Господи, – он сделал издевательски умоляющий жест, – зачем нам в этой стране маски? Достаточно только попросить свидетеля не говорить, и он будет молчать как рыба. Если он глупый свидетель, нужно очень попросить, но это всегда срабатывает, уверяю тебя. – Он хмыкнул, и это показало, что деревянности в нем стало еще больше. – А ребята просто играли в казаков-разбойников. Я им разрешил, думал, вреда от этого не будет. Тебя только не учел и ментов, которые там случились. Ты как ушел от них-то?

Я молчал, даже не очень соображая, что следует говорить. Теперь понятно, почему он мне все-таки не поверил. Ну, ладно, эту отмазку я и в самом деле не подготовил, нечего было и рыпаться.

Он снова провел рукой по моему автомату, приучая руки к близкой стрельбе.

– А что касается разговоров, то ты, как всегда, врешь. Ребята собирались поговорить с Сэмом, вот только…

Задумался на мгновение, наверное, представляя себе ситуацию с Черепом и Берендеем. Электричка стала ближе. Я сказал:

– Сэма они взять не смогли. Он только кажется простецом, а на самом деле покрепче иных крутых. И микрофон в своем телефоне он открыл задолго до того, как твои ребята это прочухали.

– Ты знаешь о микрофоне? Это интересно. Значит, ты и это подстроил? Тогда займемся тобой позже. А сейчас…

Он повернулся к Березанскому, подошел ближе. Кажется, он тоже слышал электричку. Одним резким жестом, чтобы было больнее, сорвал пластырь. На губах адвоката выступили капельки крови.

– Стони, потом тебе эта боль покажется лаской неземной. – Он несильно хлопнул адвоката по щеке, чтобы просто показать ему свою власть. – Ну а что ты можешь сказать о новом клиенте для моих денег? Кому ты собирался их передоверить?

– Он, – Березанский кивнул в мою сторону, – лжет. Все оставалось по-старому.

– Я не думаю, что он просто так лжет. Ему ведь передали сегодня какие-то деньги, мой человек это видел. Кстати, где он? – Он повернулся ко мне.

– Я прострелил ему колеса, чтобы он не следил за мной. Он жив, я дал ему удрать.

– Вернее, ты не погнался за ним, потому что у тебя был более крупный живец, – он кивнул на адвоката.

Я ничего не ответил. А он подождал, что скажет Березанский. Тот со страхом и недоверием смотрел на раздувшегося от большой куртки Комарика, облизнул губы и сказал:

– У этого Терминатора все глупо и неубедительно. Поверь, мне, Костя.

– Я тоже думал, что у него все глупо, пока он не пошел в одиночку на сатанистов. И взял их. Это тоже было глупо, но уже по-другому. – Он снова посмотрел на меня, электричка подкатила совсем близко. – Кстати, ты здорово их уделал. Они давно всех раздражали и знали что-то про меня. А теперь их не будет очень долго. Жалко только, ты не поверил, что Веточку не они грохнули. Ну да это поправимо, граждане судьи и следователи могут захотеть, чтобы кто-то из них сознался.

Я кивнул. Да, выбрать щенка помягче, надавить, заставить взять на себя – чего проще для наших следователей? Он вдруг пристально посмотрел, как я лежу. Что и говорить, поза была странная, но я надеялся, если свет так резко менял его лицо, значит, он частично маскирует и мою позу. Чтобы у него не было сомнений, я произношу, едва шевеля губами:

– Окоченел совсем, можно я сяду?

– И не думай, – говорит он и поворачивается к Березанскому. – Так все-таки ты должен сказать, где…

Все, электричка загрохотала сразу за стеной. Я ждал ее почти полчаса, рискуя налететь каждый миг на пулю. Да и не будет более выгодного момента, потому что грохот стоял оглушительный, а он был уже заведен и смотрел в другую сторону…

Я задрал штанину, вытащил обеими руками свою «астру», которую Комарик сдуру не заметил, потому что не знал, вероятно, что такие штуки существуют, или забыл об этом, вытащив только «узи», «ягуар» и все, что было в карманах.

Снял предохранитель, электричка заглушила это лязганье, и встречной пули от него все не было… Передернул затвор, оперся на плечи, встав почти в борцовский мостик, и посмотрел в его сторону.

Все-таки чутье у Комарика было отменное, он почувствовал – что-то происходит, но не понимал что и почему-то дернулся в сторону двери. Это меня, вероятно, и спасло.

Ноги мои были очень близко от ствола, я не мог вытянуть в этой куртке руки так далеко вбок, как мне бы хотелось, но пусть уж лучше я обожгу ногу, чем потеряю еще хоть мгновение. Я начал стрелять. Первая же пуля, хотя я и бил в голову Комарику, попала ему лишь в плечо. А там был жилет…

Он качнулся и стал стрелять. Это была чисто рефлекторная реакция. Пули из моего автоматика, вылетающие из ствола с невероятной частотой, прошили ноги Березанского… Потом очередь стала подниматься.

Я выстрелил еще раз, потом еще. С третьего раза я все-таки попал, я отчетливо видел, как сбоку от шеи Комарика разлетелись клочки мяса и капли крови. Он стал поворачиваться, все время поднимая руку с автоматом.

Очередь уже прошила пах адвоката и стала чертить кровавую дорожку к его левому плечу. Он дергался, как в падучей, но это были уже чисто мышечные судороги, он был мертв, никто с такими ранами не мог бы прожить и доли секунды…

Всюду стало очень много крови, я почему-то подумал, что теперь и сам перепачкаюсь в крови, как мясник при разделке свежих туш…

Комарик догадался повернуться ко мне. Автомат в его руке, зажатый словно неодушевленным манипулятором робота, пошел в мою сторону, пули стали впиваться в стенку надо мной.

Четвертый выстрел попал ему в плечо. Это был не тот выстрел, которым следовало гордиться, но он толкнул его назад, и «узи» чуть дрогнул. Может, пуля там даже встретила пластину бронежилета и не ранила его, но она сделал главное, она остановила приближение смертоносной струи свинца к моему животу, ногам, к моей выставленной для прицеливания голове.

Пятый и последний выстрел я сделал, коротко вздохнув и прицеливаясь чуть тщательнее, чем прежде. Почему-то я знал, что он будет живуч. Если я сейчас не укокошу его по-настоящему, он сумеет меня достать, пока я буду отползать…

Пуля воткнулась в стену рядом с его ухом, я увидел крохотные искорки и крошки, выбитые из бетонной стены гаража. Я решил, что промахнулся, но тут же увидел, что голова Комарика заливается кровью, а это значило, что я попал, хотя и не наверняка.

Он умирал, тут двух мнений быть не могло, но еще был жив. И что-то видел. Теперь мои пули не били его, он собрался с духом, прицелился и выставил автомат вперед. Он выстрелил очень точно, гораздо точнее, чем я. Остаток всего рожка вошел именно в то место, где я лежал…

Вот только я уже успел перекатиться вбок. И вся выдержка Комарика, вся его жажда убийства прошла мимо.

Он зашатался, упал и умер у ног Березанского. А я только подивился, что еще жив и даже не прострелил себе ногу. Да, пожалуй, я в самом деле еще и не начинал жить, если мне так везет.

Я подождал, пока электричка пройдет мимо, теперь она была мне не нужна, поднялся на ноги, прихрамывая, дотащился до верстака, отыскал ключ от наручников, дрожащими от напряжения и пережитого страха пальцами расковался и стал медленно готовиться к отъезду из этого места.

Глава 68

Я укладывал свои вещички и попутно рассказывал, громко охая, когда неловко припадал на больную ногу. Вот всегда так, только дело кончается, как болячки, неудобства и прочее, чего раньше и не замечал, наваливается так, что начинаешь казаться хлюпиком. Наш псих говорит, этому есть какое-то научное объяснение, но я все равно не любил, когда так происходило.

– Ну, вот, – закончил я, после очередного приступа оханий, – а потом я вызвал Шефа, но он велел мне убираться, и я даже не знаю, кто и с чем там работал.

Конечно, это было еще не все, но то, что я опустил, я бы рассказывать Аркадии не стал. До дома я ехал почти два часа, так дрожали руки. А когда почти доехал, вдруг начал так переживать, что даже остановился. Противно все было – до тошноты. И особенно противно было то, что никому из людей, которые так легко устроили эту мясорубку, не бывает видно, во что превращается человек – с его мыслями, эмоциями, любовями и телесами, – когда он убит. Они никогда не узнают, какая поднимается вонь, когда из размягченного сфинктора вываливается дерьмо, которое мы в себе привычно носим, каким плоским становится живот даже у толстяков, какими набрякшими делаются куски мускулов и как заостряется лицо, даже если смерть была относительно безболезненной…

Вот их бы вывести на такую прогулку хоть раз, хоть один-разъединственный раз, и тогда они, может быть, научатся отдавать приказы о чьей-либо смерти чуть с большей осторожностью.

Нет, они ничего не поймут в этом, они даже найдут в этом что-нибудь приятное-познавательное для себя. И по-прежнему будут устраивать нам каждый день свою маленькую Чечню, полагая, что у них есть на это право.

Потом я доехал до особняка Аркадии, поднялся в свою комнату и рухнул, не раздеваясь, на кровать. Потом кто-то приходил, приносил что-то, уходил… Я не очень хорошо помню, в каком приступе ненависти ко всему миру прожил несколько часов. Или просто от того, что мне приходилось делать и что делали другие. Далеко за полночь меня вывел из ступора звонок от Шефа.

Он был холоден, рассказал, как примерно все выглядело, я подтвердил, он похвалил и стал прощаться, но на прощание все-таки сказал:

– Ты только не переживай очень. Дело закрыто, все, точка. Можешь надраться до чертиков и забыть… Ах, да, ты же не пьешь.

– Иногда думаю начать, – вяло отозвался я.

– Не нужно. На самом деле, если не набрел на эту расслабуху раньше, то теперь она будет действовать наоборот, только вспоминать все будешь отчетливо и ярко. Так что это не для тебя.

– А что же делать? – я понадеялся, что он знает, что может мне помочь.

– Спать или, может быть, принимать успокаивающие таблетки.

Я усмехнулся.

– Совесть таблетками не лечат.

– Тогда сходи в церковь. Совесть – по части бога.

Он трубку все-таки не вешал. И тогда я заподозрил, что он из ясновидящих. Уж очень точно поймал мой момент переживаний. Я его спросил:

– Шеф, а как ты узнал?

Он расхохотался почти так же весело, как над свежим анекдотом.

– Ты только не думай ничего особенного. Я же послал к тебе врача с приказом осмотреть твою шишку на голове, ну и проверить, нет ли других дырок. А он доложил, что… Ты что, его не заметил?

Признаваться мне в этом не хотелось.

– Понятно.

– Эх ты, – он еще смеялся, но теперь его смех стал искусственным, – оперативник хренов. Ну, спи спокойно, и главное – дольше. Твоя работа окончена.

Я встряхнулся, спустился в гостиную, где в самом деле сидел и пил свежий черный кофе очень деловой док. Они о чем-то дружески толковали с обеспокоенной Аркадией. Она выглядела, наверное, не намного лучше меня.

Док увидел меня, угостил своими пилюлями, и я проспал до четырех часов следующего дня, а когда поднялся, глаза все время слипались и тянуло на откровенность.

Тут-то меня и поймала Воеводина. Заботливо, как больному, она принесла мне бульону, жареной курицы и свежайших хрустящих салатиков. Последний салат оказался сметанно-ягодным, с настоящими клубниками, вишнями и крошечными дольками груши. Я такой вкуснятины не ел никогда в жизни.

Галина Константиновна сказала, что за этим салатом Аркадия послала Анатолича в какой-то ресторан специально. Я оценил ее заботу, но все-таки обошелся бы и без этого. Тем более что за этим подозревал некое продолжение.

Так и оказалось. Не успел я толком собраться, она вкатила собственной персоной в мою комнату, кажется, впервые за все время моего постоя тут.

Она была бледной, без малейших признаков косметики, очень спокойной. Но губы то и дело раздвигались в нервической улыбке. Она переживала, и не только за меня, как я понял из ее вопросов.

Собственно, этот разговор был лишним, но она очень просила, и, памятуя ее хорошее ко мне расположение, ее обеды, а также завтраки и ужины, ее предупредительность, в особенности фруктовый салат, я принялся кое-что рассказывать.

– А что будет с Барчуком, ведь не исключено, он тоже принимал участие в устранении… в убийстве Веточки?

– Как я понял, по распоряжению Шефа всех свидетелей перепроверяют. И кажется, кое-кто теперь по-новому смотрит на происшедшее. – Вообще-то, я не должен был это говорить, но она была почти что одна из наших, так что нарушение служебной тайны здесь было сомнительным. И от салата осталась еще половинка порции, так что я мог порадоваться жизни. – Он имел возможность толкнуть Клаву, а затем сломать ей шею. Его допрашивают именно с этой версией, и мне кажется, он в конце сознается.

– Сломается?

– Сознается. Не забывай, у меня есть устное подтверждение убийства от самого Комарика. Тот сказал, что дал санкцию…

– И все-таки, – сказала Аркадия, – мне не совсем ясно…

– Послушай, – я вскипел, и это было зря, но я уже не мог остановиться, даже обращался к ней на «ты», – в этом деле останется полно неясностей и умолчаний. Уйдут от расплаты те, кто стоял за Комариком, не будет преследования иных из его клиентов, которые в нормальном государстве вполне должны были бы сидеть. Все свалят только на Прилипалу. А жаль.

Она вздохнула и все-таки продолжила:

– Не знаю, может, то, что не стали копать дальше, и правильно. Бизнес – это война… Тогда я решил и с ней разобраться. Чтобы по крайней мере в одном вопросе для меня наступила та ясность, которой она так хотела.

– Скажи, ты напустила меня, Шефа и наш отдел на Комарика и его банду за сестру?

Она провела по лицу тонкой рукой, словно снимая невидимую паутину.

– Ну, в общем, да. Конечно, именно за Веточку…

– А ты не лжешь? Он должен был получить заказ на проведение в России каких-то довольно значительных средств, и ты примерно этим же занимаешься. И теперь, когда Прилипала сгорела…

– Теперь, когда Прилипала сгорела, эти вложения, очень может быть, пойдут по нужным нам каналам. Потому что с тем грузом, какой ты навесил на Прилипалу, ни один честный инвестор не будет иметь с ней дело.

– И ты в этом концерте будешь не последней скрипкой, и не последней в разделе пирога?

Она опустила голову, потом подняла ее.

– Да, ты правильно все понимаешь.

Я набрал побольше воздуха.

– А Березанского тебе не жаль?

– Двурушник. Пытался, как сказал Борь-Борь, даже ставить в моем доме подслушивающие микрофончики…

– Но не слишком ли сурово он получил за свои игры? Согласись, очередь из «узи» в упор…

– Он сам выбрал свой путь. Таким цена – копейка в базарный день.

Так, вот эта милая, красивая даже в своей болезни женщина была из их клана – из клана тех, кто приказывал воевать, а потом считал, что все правильно.

Странно, чем больше я смотрел на нее, тем естественней мне казалась ее позиция. У нее не было с тем, что она делала, ни малейшего расхождения. Она и не спала-то, наверное, лишь потому, что ее мучили мысли, как это она не смогла захапать больше…

– Значит, – спросил я ее, чтобы случайно не ошибиться, – в этом было больше делового расчета, чем желания рассчитаться за сестру?

– Ну, ты меня переоцениваешь, все-таки операцию придумывала не я. Были люди, которые…

– Конечно, вы и не могли продумать, как все получится. Операцию вел я, и чтобы она была более жесткой, вы даже не поставили меня в известность о многом, что вполне могли бы, как я понимаю сейчас, рассказать. Жаль, – сказал я, подводя итог, – ты мне казалась другим человеком.

Она вскинулась.

– Долго?

– Почти все время. – Я подумал и уточнил: – Практически до сегодняшнего дня. Со смертью Веточки ты примирилась. И, в общем-то, не слишком о ней уже горевала, но тут пошло дело о крупных деньгах… И тогда ты подумала, что этот аргумент вполне может выйти на первый план. Знаешь, мне почему-то кажется, Веточка так никогда бы не сделала.

Все, последний патрон был уложен в сумку, да их и осталось немного. Все тряпки и мелочи. И даже моток клейкой ленты, которым я ни разу так и не воспользовался. А ведь собирался. Но вместо ленты все решили «стволы».

– Да какое право ты имеешь так думать? – вдруг заявила она возмущенно. – Это ведь ты все провернул, ты все устроил…

– Я, кто же спорит?

Я пошел к двери, но остановился и посмотрел на нее еще раз.

– И самое интересное, я на тебя не злюсь. Я теперь знаю, из какой гипотезы вы исходите, когда принимаете подобные решения. Я прочитал это на стене в «Преисподней» – кабаке сатанистов.

– Я помню, – сказала она.

Я не мог вспомнить, рассказывал ли об этой детали, но это было не важно. Она знала, что имелось в виду.

– Так вот что думаю я – мочила, которого приглашают для убийств и окончательных расчетов. Вы не правы. Вы всего лишь предполагаете свою сущность в других людях, а это не так. Видишь ли, помимо оборотной и лицевой частей, есть шар, у которого все стороны одинаковы. И к тому же он состоит из одной-разъединственной поверхности. Таковы люди, по крайней мере, большая их часть.

Я поклонился на церемонный восточный манер и ушел, закинув сумку со своими игрушками за спину. Как после тренировки.

Content

Николай Басов
Высший пилотаж киллера

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68