Анна Берсенева

АНТИСТЕРВА

Часть I

Глава 1

Дорогу освещали только звезды.

Никакого другого света не было здесь уже давно, поэтому Лоле иногда казалось, что звезды в самом деле могут что-то освещать. Хотя по правде-то, конечно, она просто знала эту дорогу так хорошо, что могла идти по ней вообще без света и даже с закрытыми глазами. Она ходила по ней ровно двадцать семь лет.

Лола взошла на мостик, привычно прислушалась к однозвучному шуму воды в арыке, потом прошла мимо высокого Рустамова забора, так же привычно прислушалась к тому, как твердо постукивает спелая айва на свесившихся через забор ветках. Конечно, постукивание айвы ей только мерещилось – так же, как и то, что дорога освещена звездами. Ветра ведь не было, и плоды висели на ветках тяжело, неподвижно и беззвучно.

Наконец она прошла по асфальтовой дорожке между кустами ежевики и, доставая ключ, остановилась у двери своего дома. Дорога домой была благополучно пройдена, и, как всегда теперь бывало, Лола вздохнула с облегчением.

Как выяснилось, радовалась она преждевременно. Темная фигура поднялась со стоящей в ежевичной тени скамейки и медленно качнулась к ней.

– Долго домой ходишь, – услышала Лола и вздрогнула от неожиданности.

И тут же успокоилась: никакой неожиданности в появлении этого человека не было. Хотя и радости не было тоже. Но к отсутствию в своей жизни каких-либо радостей Лола давно уже привыкла.

– Опять ты меня караулишь, – вздохнула она. – Ну что тебе не спится, а?

Глаза ее настолько привыкли к темноте, что она различила, как лихорадочно сверкают глаза у ее собеседника, и ей все-таки стало не по себе. Вообще-то Мурод был незамысловат, и все, что он мог сказать и сделать, Лоле давно было известно. Но ведь кто его знает, не придет ли в затуманенную анашой голову что-нибудь новенькое.

– Тебя хочу, – незатейливо ответил он.

– Хочется, перехочется, потерпится, – усмехнулась Лола. – Иди спать, а то мать ругаться будет.

Обычно в ответ на это Мурод начинал ныть, уверяя, что ему хватит одного раза, и ничего ведь с ней не случится, если она ему даст, а он все сделает так, что она будет довольна, и пусть не обращает внимания, что он ростом невысокий, ведь член у него стоит хорошо, крепко… Мурод называл вещи своими именами с особенной отчетливостью, присущей человеку, который говорит на неродном языке.

– Да пошел ты!.. – рассердилась Лола. – Дай пройти, придурок недоделанный!

В конце концов, сколько можно выслушивать его хамские требования со снисходительным терпением! Раз не поставила его на место, другой, третий – вот он и наглеет с каждым днем. Вернее, с каждым вечером, когда встречает ее у двери с одной и той же опостылевшей претензией.

Обычно Мурод тащился за нею в подъезд, повторяя свое дурацкое «хочу» снова и снова до тех пор, пока она не захлопывала у него перед носом дверь квартиры. Но сегодня он был настроен иначе, не зря Лоле сразу показалось, что глаза у него сверкают как-то слишком возбужденно.

– Кого недоделанный? Меня недоделанный? – прошипел он и схватил Лолу за руки так крепко, что она вскрикнула. – Я тебе покажу, как обзываться, сука! Всем даешь – мне не даешь, целка себя показываешь?

В другой раз Лола, может быть, засмеялась бы над этими его словами – очень уж возмущенно он требовал ее благосклонности, как будто отстаивал свои законные права! – но сейчас ей было не до смеха. Мурод сжимал ее запястья так, что у нее чуть искры из глаз не сыпались, и в его голосе вместо обычных интонаций капризного переростка слышалась настоящая угроза. Да и похоже было, что сегодня он не обкурился, как обычно, анашой, а принял что-нибудь покрепче – героин, скорее всего.

– Мурод, я устала на работе, – стараясь, чтобы голос звучал без дрожи, сказала Лола. – Пусти, я спать пойду.

– Ты со мной спать пойдешь, – все с той же зловещей, шипящей интонацией заявил он. – Ты теперь всегда со мной будешь спать, когда я тебе скажу.

Черт его знает, что такое с ним произошло, отчего он стал таким решительным! Может, просто захотел наконец самоутвердиться, настояв на своем, и даже, скорее всего, именно это. Но ей-то какая разница, что с ним произошло? Вырваться бы поскорее…

– Открывай дверь! – скомандовал Мурод.

– Как же я открою? – вкрадчиво возразила Лола. – Ты меня за руки держишь, я ни ключ не могу достать, ни даже в подъезд войти. Отпусти, Мурод, я ключ достану…

Лола надеялась, что, как только он ее отпустит, она успеет заскочить в подъезд и захлопнуть дверь. А в углу за дверью она недавно спрятала железную палку, которую можно будет вставить в дверную ручку, чтобы успеть вбежать в свою квартиру прежде, чем Мурод все-таки ворвется в подъезд.

«Опять стекла перебьет», – с мгновенной тоской подумала она, представляя себе все его действия в их унылой последовательности.

Но с разбитыми стеклами так или иначе приходилось мириться, и хорошо бы это оказалось единственной неприятностью сегодняшнего вечера.

– Думаешь, дурак, да? – хмыкнул Мурод. – Я тебя отпущу – ты опять убежишь, да? Не-ет… – протянул он с той самодовольной интонацией, которая присуща невменяемым людям, когда они восхищаются своей сообразительностью. – Ты сегодня со мной будешь спать, я сказал!

И вдруг, одной рукой по-прежнему держа Лолу за запястье, он быстро сунул другую руку в карман своих широких, поблескивающих дешевой индийской тканью штанов. Через секунду Лола почувствовала, как что-то уперлось ей в бок – остро и злобно уперлось, так, что мурашки пробежали у нее по всему телу.

– Бье, бье! – подтолкнул ее Мурод. И повторил по-русски, как будто она не знала таджикского: – Пош-шла! Будешь вырываться, сразу ножиком порежу, поняла, да?

Что уж тут было непонятного?! И что уж тут было удивительного? Когда-нибудь даже такое ничтожество, как Мурод, должно было сообразить, что вся ее независимость продлится ровно до той минуты, пока ей хорошенько не пригрозят…

Стараясь двигаться как можно медленнее – хотя теперь-то уже понятно было, что, чему быть, того не миновать, – Лола пошла к подъезду. Мурод тянул ее за руку и одновременно подталкивал приставленным к боку ножом, и нож был такой острый, что царапал Лоле кожу – значит, уже разрезал платье.

Она всегда знала: если произойдет что-нибудь подобное, то кричать ей не надо. То есть просто бесполезно кричать, все равно никто не бросится на помощь женщине, которая ходит вечерами по улицам одна. Но только теперь, чувствуя, как нож подгоняюще упирается ей в бок, Лола поняла это как-то… по-настоящему. Что звать некого, просить не о чем и надеяться на то, что этого все-таки не произойдет, бесполезно. Противно только было, что произойдет это именно с Муродом, которого у них в классе никто не воспринимал всерьез и про которого мама всегда говорила, что такой никчемный сын послан Хасият в наказание за склочный характер.

Но, в конце концов, какая разница, с кем это произойдет в первый раз? Мурод, по крайней мере, не убьет… А тот, кто следующим захочет предъявить на нее права, может и убить – запросто. Почему же не убить, если точно знаешь, что тебе за это ничего не будет? Все достоевские вопросы решились быстро, просто и никаких особенных сомнений больше ни у кого не вызывали. Да и были ли они вообще когда-нибудь, эти вопросы, и сам Достоевский – был ли?.. Даже Лоле казалось теперь призрачным его существование, а Мурод, конечно, и прежде о нем не догадывался. И тот, кто будет после него следующим, наверняка не догадывается тоже.

– Ты все равно не сможешь, – сказала Лола. – Ты обкуренный, обдолбанный – у тебя не встанет.

Она сама не понимала, как вырвались у нее эти, явно для него оскорбительные, слова и, главное, зачем они вырвались! Скорее всего, это были просто остатки прежней… не роскоши, конечно, но хотя бы независимости, той самой, которой она с таким безнадежным упорством дорожила.

– Су-ука! – с присвистом завизжал Мурод. – Какой сука ты!

При этом он то ли случайно, от собственного вопля, то ли вполне сознательно дернул рукой, в которой держал нож. Лезвие скользнуло по Лолиному боку, и это было уже не зловещее покалывание, а резкая, режущая боль, от которой она вскрикнула – непроизвольно, бесцельно, забыв о том, что это совершенно бесполезно…

Что произошло сразу же после ее вскрика, Лола не поняла. Она вдруг почувствовала, что рука Мурода разжалась, потом – то есть не потом, а вот именно сразу же – что он уже не дышит жадно и тухло прямо ей в лицо, а кричит, но не рядом, а чуть в стороне и словно бы где-то внизу. Потом она услышала, как зазвенел по асфальту нож, и увидела, что Мурод тоже лежит на асфальте и снизу вверх изумленно смотрит на нее, громко и отчетливо матерясь. Еще через секунду Лола поняла, что и взгляд, и мат обращены вовсе не к ней. Стремительно обернувшись, она различила у себя за спиной еще одну фигуру – мужскую, высокую – и непроизвольно отшатнулась.

– Видишь, как ты девушку напугал, – услышала Лола. – От собственной тени шарахается.

– Это вы, что ли, моя тень? – поинтересовалась она.

Мужчина засмеялся и сказал:

– Нет, все-таки, видно, не очень-то он вас и напугал. Может, зря я ему помешал?

– Это уж вам решать, зря или не зря, – пожала плечами Лола. – Я же не знаю, зачем вы вдруг взялись ему мешать.

– Ну и характер у девушки! – снова засмеялся ее неожиданный собеседник. И тут же рявкнул: – К-куда? – Теперь Лола различала его отчетливее, поэтому заметила, что одной ногой он наступил на валяющийся на асфальте нож, а другой пнул подбирающегося к ножу Мурода. – Кинжал не надо трогать, ты с ним обращаться не умеешь, – назидательно добавил он, подбирая нож. – И вообще, вали-ка ты отсюда, как тебя – придурок недоделанный?

Он снова засмеялся. Лица его Лола разглядеть не могла – все-таки свет звезд был ведь ее выдумкой, – но смех у него был необычный. То есть, может быть, и обычный, но просто Лола давно уже не слышала такого беспечного смеха, да еще в обстоятельствах, которые явно не располагали к беспечности.

– Вали, вали, – повторил он, для верности еще раз подтолкнув ногой Мурода, который, впрочем, и так уже отползал в сторону, только что не поскуливая. – Вы в этом доме живете? – обратился этот смешливый человек к Лоле.

– А что? – настороженно переспросила она. – Собираетесь ко мне в гости?

– Ну уж! Я без приглашения в гости не хожу, – возразил он. – Я в том смысле, что про соседку вашу не подскажете? Которая на втором этаже живет, во-он там, где форточка открыта.

– Как форточка открыта? – вздрогнула Лола. – Вот дура я!

– Почему же именно вы дура? – удивился он. – Это разве ваше окно?

– Вы почему в темноте один ходите? – вместо ответа спросила Лола. – Вас могут убить, вы разве не знаете?

– А вас не могут?

– Могут любого, – кивнула Лола. – Но военного с большим удовольствием.

Еще пока он разбирался с Муродом, она разглядела и военную форму, и шеврон погранвойск на рукаве его гимнастерки.

– Начальству моему хотите настучать? – хмыкнул он. И добавил: – Ну давайте, стучите, если вам не стыдно!

В его голосе послышались такие дворовые, такие подначивающие нотки, что Лола не выдержала и тоже засмеялась.

– Так-то лучше, – удовлетворенно заметил ночной военный. – А то кидаетесь на людей, как еж какой-то.

– Разве ежи на людей кидаются? – сквозь смех спросила Лола. – Вы откуда такой взялись, а?

– Меня мама учила, что с девушками на такие темы разговаривать неприлично, – важно заявил он. – Тем более с такими восточными красавицами, как вы. Или не очень-то вы восточная красавица, а? В темноте толком не разглядеть, но язычок для трепетной розы Шираза уж больно острый.

Лола хотела сказать что-нибудь ехидное по поводу того, красавица она или нет, но вместо этого сказала совсем другое… И даже не сказала, а глупо, как девчонка, закричала:

– Ой, отойди, посмотри!..

Собеседник отреагировал немедленно, хотя и совсем не так, как она призывала. Ни отходить, ни смотреть он не стал, а вместо этого сделал какое-то стремительное, хлесткое движение – то ли разворот, то ли рывок, то ли удар, то ли все это одновременно. Мурод дико заорал и снова упал на асфальт – теперь уже не упруго, как в первый раз, а глухо, как мешок.

– Как ты его разглядела? – удивленно спросил военный. – Вот непонятливый какой! Сказал же ему… Ну, пусть теперь на себя обижается.

Он произнес это сквозь зубы; Лоле показалось, что он поморщился.

– Я его не разглядела, – словно извиняясь, объяснила она. – Я просто… как-то поняла, что он хочет сделать. У меня так бывает. – И, приглядевшись, быстро спросила: – Что у вас с рукой?

– По ножику провел, – немного смущенно ответил военный. – И ведь уже отобрал один! Он их что, мешками с собой носит?

При этих его словах Лола почувствовала, что и у нее заныл бок, разрезанный еще первым Муродовым ножом; от волнения она об этом просто забыла.

– Пойдемте, – сказала она. – Надо вашу руку перебинтовать.

– Напросился все-таки в гости, – с явно притворным раскаянием вздохнул ее хоть и непрошеный, но очень кстати появившийся защитник. – Ладно, я ненадолго, не волнуйтесь.

Присмотревшись к нему еще внимательнее, Лола поняла, что он совсем молодой – лет двадцати с небольшим, пожалуй. Просто он был высокий и широкоплечий, потому она не определила этого сразу.

– А вы его не убили? – взглянув на неподвижно лежащего Мурода, опасливо спросила она.

– Обижаете! – хмыкнул парень и деловито поинтересовался: – А что, надо было убить? Он вам вообще-то кто? Вы с ним так по-домашнему обсуждали, встанет у него или не встанет, что я и вмешиваться не хотел.

– Да никто, – сердито ответила Лола. – Придурок недоделанный, вы же, кажется, слышали. Ну, еще – бывший одноклассник.

– Ничего ему не сделается, полежит немного и очухается, – успокоил военный. – Просто болевой шок. А ночи же теплые, не замерзнет.

Железную палку в дверную ручку Лола все-таки вставила. Неизвестно ведь, как поведет себя Мурод, когда очухается. Да и без Мурода хватает тех, кого тянет на подвиги после первой же дозы анаши. Увидев, как старательно она закрепляет железку, ее спутник хмыкнул:

– Думаете, поможет?

– Навсегда нет, но на ночь, может, и поможет, – ответила Лола. – Проходите, проходите, а то кровью истечете, – добавила она.

– Да прям уж! – засмеялся он. – Тоже мне, смертельная рана. Но, все равно спасибо.

Каждый раз, когда Лола входила в квартиру, еще даже до того как включала свет – только переступала порог, только погружалась в знакомое, любимое пространство, – ее охватывало чувство защищенности и покоя. Она сознавала обманчивость этого чувства, но его убаюкивающая сладость была сильнее того, что говорил разум. А ее усталость от того, во что превратилась жизнь, была еще сильнее.

– Посидите, пожалуйста, в комнате, – сказала она, сразу проходя на кухню. – Сейчас я воду согрею, вас перевяжу, а потом поужинаем.

– За что люблю Восток, – заявил ее спутник, – так это за гостеприимство. Привели человека с улицы, как зовут, не знаете, а ужинать – пожалуйста. Матвей меня зовут, – представился он, стоя на пороге тесной кухоньки.

– А меня Лола, – не оборачиваясь, потому что зажигала конфорку под большой кастрюлей с водой и переливала часть воды в маленькую кастрюльку, чтобы поскорее согрелась, ответила она. – Сейчас я вас перевяжу, буквально через минуту.

– Я и сам могу, – сказал Матвей. – Вы мне только бинт дайте и что-нибудь вроде йода, если есть.

– Давайте руку, – велела Лола. – Сначала помоем, а потом перевяжем.

Он послушно подошел к раковине, коротко вздрогнул, когда Лола начала лить воду ему на руку – все-таки порез на ладони был довольно глубокий, – потом спросил виноватым тоном:

– Может, не надо полотенце пачкать?

– Вы бы лучше о себе подумали, а не о полотенце. – Лола обернула его руку белой льняной салфеткой. – Что начальству скажете?

– Что ежевикой укололся, – улыбнулся он. – Вон у вас ежевики сколько возле дома. Скажу, ягоды воровал.

Он был очень легкий человек, с ним было так же спокойно, как спокойно было в квартире одной, это Лола определила мгновенно. И даже еще спокойнее с ним было, чем одной, потому что спокойствие ее одиночества давно ведь было только иллюзией, а от Матвея просто физически исходила какая-то ненавязчивая уверенность, из-за которой и возникало чувство защищенности.

Впрочем, может быть, и это чувство было иллюзорным; у Лолы не было сейчас времени в этом разбираться.

– А теперь пойдемте в комнату, – сказала она. – Бинт у меня в комоде и йод тоже.

– Ух ты! – сказал Матвей, останавливаясь в дверях комнаты. – Вот это да!

Лола выдвинула ящик комода и незаметно улыбнулась. Папина библиотека производила ошеломляющее впечатление на всех, кто видел ее впервые. Когда-то все друзья читали эти книжки, и у каждого первая реакция была именно такая – изумленние.

– И Чехов синий, и Толстой коричневый, – восхищенно произнес Матвей. – Ничего себе роза Шираза!

– Еще Некрасов цвета старой слоновой кости и черный с красным Шекспир, – насмешливо добавила Лола. – А что вас так удивляет? Вы думали, я не умею читать? Давайте руку.

– Извините, – смутился он. – Я не думал, что не умеете. Просто я здесь ни у кого вообще ни одной книжки не видел, а тем более полных собраний.

– Много вы здесь могли видеть! – фыркнула Лола. – Где, интересно, вы хотели увидеть книжки, в кишлаке, что ли? Вы же в горах где-нибудь служите, наверное.

Она осторожно полила йодом его ладонь – не в рану, а вокруг, как мама когда-то учила, – и быстро перебинтовала ему руку.

– Я совсем не хотел вас обидеть, – повторил Матвей. – Я правда не ожидал, потому и ляпнул. У нас дома такой же Толстой, и Чехов тоже такой, с письмами. И Шекспир, кажется, именно черный с красным. Шекспир у нас в суперобложках, поэтому я не помню, – улыбнулся он.

– Да-да… – пробормотала Лола. – Вы посмотрите пока книжки, я сейчас…

Голова у нее закружилась так сразу и так сильно, что мгновенно стало не до Толстого и не до черного с красным Шекспира. И бок заболел тоже мгновенно, как будто Мурод провел по нему ножом не полчаса назад, а только сейчас.

«Не здесь же раздеваться, – вяло подумала она. – Не при нем же».

Держа в руках жестяную коробку с лекарствами, Лола направилась к двери. Вода, наверное, уже согрелась, и надо было взять кастрюлю, отнести ее в ванную, снять платье, посмотреть, что там на боку…

На кухне она прислонилась к стене, потом медленно съехала на пол, хотела поставить коробку с лекарствами рядом с собою, но вместо этого выронила ее из ставших какими-то воздушными рук и под жестяной грохот удивленно подумала, снизу глядя на расплывающиеся очертания кухонного стола: «И почему говорят, что руки ватными становятся? Никакими не ватными – воздушными…»

Глава 2

– … восточные штучки дурацкие! – услышала Лола прежде, чем открыла глаза.

Голос у говорящего был сердитый. И тут же она почувствовала, как целый сноп холодных брызг обрушился ей прямо на лицо! Это было так неожиданно, что она чихнула и села так резко, как будто под плечи ее толкнула тугая пружина.

– Вы что?! – воскликнула Лола. – Вы… зачем?

– Затем, что дурой не надо быть, – тем же сердитым голосом ответил Матвей; от неожиданности она сразу вспомнила, что его зовут Матвей, хотя в первую секунду посмотрела на него с недоумением. – Ведешь себя как дура из гарема, так носи хотя бы паранджу, чтоб понятно было, чего от тебя ожидать. А то – Некрасов цвета старой слоновой кости! – передразнил он.

– Вы почему так со мной разговариваете? – стараясь изобразить возмущение, спросила Лола.

– А как с тобой разговаривать? Сама вся в кровище, а царапины какие-то хватаешься перевязывать! Ты бы еще ужин побежала готовить. Как же, мужчина кушать хочет, первое дело его обслужить!

– Никто тебя не собирался обслуживать, – таким же, как у него, сердитым тоном ответила Лола. – Выметайся откуда пришел, и нечего меня тут передразнивать!

– Теперь фиг ты меня выгонишь, – невозмутимо заметил Матвей. – Тебе, может, в больницу надо. Одна пешком потопаешь или одноклассника возьмешь сопровождающим?

– Да уж, наверное, ты меня на руках понесешь, – сообразив, что лежит она не на полу в кухне, а на диване в комнате, сказала Лола.

И, не выдержав, улыбнулась. Глаза у Матвея были сердитые и веселые одновременно, к тому же они были зеленые, и, глядя в них, совсем не хотелось сердиться, а хотелось, наоборот, попросить, чтобы он перевязал ее, уложил в постель, накрыл одеялом, согрел чаю с медом и никуда не уходил.

Но, конечно, ни о чем таком просить она его не стала. Хотя не похоже было, что он сильно удивился бы, если бы и попросила.

– Спасибо, – виновато сказала Лола. – Я, честное слово, не специально, а просто забыла про это совсем. Не сердись!

– Это ты не сердись, – наконец улыбнулся Матвей. – Платье-то разорвать пришлось.

– Ладно, – вздохнула она. – Все равно оно уже разрезанное было.

Говоря это, она быстро взглянула на свой бок, к которому была приложена белая салфетка, которой она только что вытирала Матвею руку. То есть бывшая белая, потому что теперь она была вся в пятнах крови, то ли его, то ли ее собственной.

– Вообще-то ничего страшного, – сказал Матвей. – Такая же царапина, как у меня. Просто ты ведь барышня все-таки, – смешно объяснил он. – Поэтому у тебя реакция более… трепетная.

– Ну и хорошо, раз царапина. – Лола опустила ноги на пол. – Я ее сама перевяжу, а потом мы все-таки поужинаем.

– Давай, трепетная барышня, – кивнул Матвей. – Не буду тебя смущать.

Что ни говори, а платья было жалко. Оно было шелковое, легкое, как цветы на яблоне. Лола чуть не заплакала, когда бросила его, разорванное и перемазанное кровью, в тазик в ванной.

Сейчас, вечером, вода из крана, конечно, уже не шла, поэтому мылась она, поливая себе из ковшика. Обмотавшись вокруг талии бинтом, Лола надела другое платье – тоже шелковое, но таджикское, черное, в несимметричных белых полосках – и вышла из ванной.

– Может, ты легла бы все-таки? – Матвей зашел к ней на кухню совсем неслышно. – Не сильно-то я и голодный.

– Зато я сильно, – возразила Лола. – Я же после работы.

– А где ты работаешь? – тут же спросил он.

– В Оперном театре.

– Ух ты! – восхитился Матвей. – Так ты, что ли, певица?

– По-твоему, в Оперном театре одни певицы работают? – засмеялась она. – Он вообще-то Театр оперы и балета, так что балерины тоже есть. Но я не певица и не балерина, а просто бутафорша. А ты мне не мешай, пожалуйста, посиди в комнате.

– Я и не собирался мешать, – обиделся Матвей. – Может, даже помог бы. На подсобных работах.

– Все уже готово, – объяснила Лола. – В плов только рис осталось положить, и он быстро сварится, потому что рис афганский. А салат я сама быстрее сделаю, чем с твоей помощью.

– Ну, как хочешь, – кивнул Матвей и, выходя из кухни, не преминул поддеть: – Восток – дело тонкое.

Салат Лола приготовила азиатский – с помидорами, огурцами, разноцветным перцем, сладким луком, с целой горой пахучей кинзы – и, тоже по-азиатски, полила его темным хлопковым маслом. Как ни быстро готовился разваристый афганский рис, который она перебрала и помыла еще утром, перед работой, но плов, конечно, не мог быть готов одновременно с салатом. Поэтому и подавать на стол она стала по-азиатски: сначала зелень и лепешки, а потом горячее.

– И как это у вас умеют! – удивленно сказал Матвей, когда она принесла в комнату огромную касу с благоухающим салатом. – Только в дом вошли, раз-два – и стол накрыт.

– Да ничего особенного ведь не накрыто, – засмеялась Лола, доставая из буфета пеструю скатерть. – Обыкновенный салат.

– Ну, все-таки не обыкновенный, – возразил он. – Пахнет так… Как в праздник.

– А у меня сегодня… Ну, не то чтобы праздник, но все-таки день рождения, – вдруг сказала Лола. – Я потому все и приготовила.

Она и сама не поняла, как сорвались с языка эти слова. Она вовсе не собиралась сообщать об этом Матвею. Ей казалось, если она вот сейчас, после всего произошедшего, скажет про день рождения, то в этом будет что-то… жалкое, что ли, или непонятно какое еще. В общем, что-то неловкое. Но вот сказала же! Видно, та легкость, которую она сразу в нем почувствовала, была все-таки не иллюзорной.

– Ну вот, а я без подарка, – расстроился Матвей.

– Ты же не знал, – улыбнулась Лола. – Так что не смущайся. Ешь пока салат с лепешкой, потом плов принесу. Может, – помедлив, спросила она, – вина выпьем?

– Конечно, – кивнул он. И догадливо добавил: – Ты тоже не смущайся. Я-то мужчина не азиатский, в обморок не упаду, если ты вина хлебнешь, и с кулаками на тебя не наброшусь. Можешь даже вусмерть напиться, – великодушно предложил он. – А что, стресс-то у тебя был приличный!

«У меня таких стрессов – как снега зимой. Как в Москве твоей снега, конечно», – подумала Лола.

Но тут же старательно отогнала от себя эти мысли. Ничего в них хорошего не было, сплошной мрак, а ей сейчас совсем не хотелось мрака. Хотя бы на ближайший час. Напиться вусмерть, правда, тоже не хотелось – просто не привыкла напиваться, ни от горя, ни от радости, – но графинчик с вином она из буфета все же достала и спросила:

– Домашнее будешь пить? Оно сладкое.

– Я всякое буду, – ответил Матвей. – Отвык, правда, за два года. Тут же у вас больше по наркоте ударяют, чем по алкоголю. Великое дело традиция, – насмешливо добавил он. – Вот вино пророк Мухаммед запретил употреблять, народ и воздерживается, вина приличного днем с огнем не найдешь, а насчет травки не оставил указаний, так даже дети курят лет с пяти.

– И неправда, – обиделась Лола. – У нас сладкое вино очень хорошее, не хуже, чем во Франции. Даже лучше, наверное, потому что климат жарче. Мы вино всем двором делали. Видел, кишмиш во дворе растет? Из него и делали каждую осень. Раньше, – уточнила она.

– Ты села бы уже, а, именинница? – сказал Матвей, наливая вино в бокалы с таким же, как на графинчике, морозным хрустальным узором. – Скатерть постелила, закуску поставила, вино на столе – садись, выпьем наконец за твое здоровье и счастье.

– Особенно за счастье, – улыбнулась Лола. – Что ж, спасибо за пожелания. – Сладкое вино, сделанное из дворового винограда, стояло в буфете уже неизвестно который год, но не портилось, а только становилось лучше. – А зачем тебе моя соседка нужна? – напомнила она, отпив два глотка.

– До дна, до дна, – потребовал Матвей. – Не хочешь вусмерть, не напивайся, но до дна положено. За собственное-то здоровье! А соседке я деньги должен передать. Зое Петровне Гордеевой.

– Ой, так ты, значит, с Людкой вместе служишь! – наконец сообразила Лола; до сих пор за всеми волнениями у нее просто не было времени догадаться о таком простом обстоятельстве. – Ну, как она там у вас?

– Там у нас она прекрасно, – пожал плечами Матвей. – Она же не в рейды ходит, а бухгалтерию ведет и вообще с бумажками возится – что ей сделается? А вот вы здесь у себя, по-моему, не очень.

– Ну да, – вздохнула Лола. – Тетю Зою в больницу вчера положили. С гипертоническим кризом. Еще брать не хотели, – сердито добавила она. – Говорили: не инсульт же! А форточку у нее закрыть я забыла.

– Завтра закроешь, авось не влезут, – успокоил ее Матвей. – Вон решетки какие, как в зоопарке. Что у тебя, что у нее.

– Только хищники не внутри, а снаружи, – усмехнулась Лола. – Но тетю Зою ведь теперь не скоро выпишут. Все-таки подлечат немножко, раз уж положили.

– Я деньги тебе оставлю. А то я же завтра обратно на заставу отбываю. Мы с начальником на два дня только приехали, приборы ночного видения купить. Инкассатора взяли, вот деньги и появились, – объяснил Матвей.

– Как – инкассатора взяли? – удивилась Лола. – И что, можно вот так спокойно тратить… такие деньги?

– Не все, конечно, – пожал плечами он. И вдруг догадался: – А ты что, подумала, мы того инкассатора взяли, который выручку из магазина вез? – Он расхохотался так, что вино заплескалось в бокале. – Мы же бандитского, ну, который в Афганистан деньги за наркоту носит! Часть денег нам на техническое оснащение и оставили. А то у них ведь, у наркобаронов, только тарелочки с неба не хватает, а у нас нету ни фига, – объяснил он.

– Как же ты к своему начальнику собирался возвращаться? – спросила Лола. – Ночью через весь город, да еще русский, да еще в форме! Здесь тебе не Москва, знаешь ли.

– Да я вообще-то и не собирался сегодня возвращаться, – ответил Матвей. – Замотался днем, к вечеру только сюда выбрался. Думал, у Зои Петровны этой переночую, не выгонит же она дочкиного сослуживца.

– Конечно, не выгнала бы, – кивнула Лола. – Но и я не выгоню, можешь не волноваться.

– Я и не волнуюсь, – улыбнулся он. – Ты барышня самоотверженная – перевязываешь защитника родины, пловом угощаешь…

– Ладно-ладно, без намеков, про плов я и так помню, – засмеялась Лола. – Через десять минут будет готов. Каждый сорт риса требует своего времени, своей соли и своей воды, – объяснила она. – Моя мама сырую рисинку на зуб пробовала и с точностью до минуты все это определяла.

– А где она сейчас? – спросил Матвей.

Лола не ответила, и он не стал переспрашивать.

То ли вино настоялось за несколько лет до немыслимой крепости, то ли просто она, тоже впервые за несколько лет, наконец ослабила напряжение, в котором жила постоянно, – но, выпив до дна первый бокал и до половины второй, Лола почувствовала, что голова у нее приятно кружится, а перед глазами летают легкие золотые искорки. В их неожиданном праздничном сверкании все выглядело необыкновенным и прекрасным – и яркий салат на узорчатой скатерти, и хрустальный графин, и подрумяненная лепешка, от которой Матвей отламывал большие куски… Есть он хотел зверски, это сразу было видно, но точно так же было видно, что воспитание сидит в нем все-таки глубже, чем может проникнуть даже самый сильный голод.

Только теперь, расслабившись, Лола наконец разглядела его получше. Да, собственно, и разглядывать было особенно не надо: что парень красавец, понятно было сразу. Одни зеленющие, как молодая трава, глаза чего стоили!

– Загорел ты сильно, – чуть заплетающимся языком сказала Лола. – Прямо как таджик.

– А может, я таджик и есть, – засмеялся он. – А что, памирский таджик, скажешь, не похож? У них же у всех глаза зеленые, вот как у меня. Или как у тебя, кстати. У вас тут на Памире, говорят, воины Александра Македонского в свое время нашалили, потому и глаза у народа светлые. Так что я за местного схожу без вопросов.

– Пока говорить на начинаешь, – заметила Лола. – Тут уж тебя с местным не спутаешь: говоришь по-московски.

– А ты откуда знаешь, как по-московски говорят? – хмыкнул он.

– Приходилось слышать. Как же тебя мама с папой в солдаты отпустили? – поинтересовалась она, кивнув на сержантские лычки на погонах его гимнастерки.

– А они и не отпускали. Я без спросу.

– Настоящим мужчиной хотел стать? – насмешливо спросила Лола.

– А я с самого начала настоящий был, – в тон ей ответил он. – Без дополнительной обработки.

– Тогда зачем?

– Зачем, зачем! Затем, что та жизнь, которую я вел, – та жизнь была не по мне, – сказал Матвей.

Вид у него при этих словах был серьезный, но в глазах плясали чертики.

Лола расхохоталась так, что выступили слезы, и золотые искорки, летающие перед глазами, превратились в целые озерца веселого света.

– У тебя что, жена беременная? – отсмеявшись, спросила она. – Или светскую жизнь очень любит?

– Да-а, коричневого Толстого девушка читала! – Матвей покрутил головой и тоже улыбнулся.

– Экзамен окончен? – поинтересовалась Лола. – Можно плов подавать?

– Ой, можно!.. – простонал он. – Такой запах из кухни, что я сейчас сознание потеряю!

Плов она сварила не совсем обычный – с айвой, и только теперь, выкладывая на блюдо поверх риса и мяса желтые айвовые ломтики, засомневалась: а вдруг гостю не понравится такая экзотика?

Это круглое глиняное блюдо, которое любил папа, Лола не доставала из буфета лет уже, пожалуй, десять. Папа говорил, что краски, которым оно расписано – сияющая яркая лазурь и глубокая охра, – это и есть настоящий Восток: выжженная солнцем земля и невыцветающее жаркое небо.

Опасения насчет айвы оказались напрасны: Матвей набросился на плов так, что Лола еле успевала подкладывать ему на тарелку все новые порции.

– Ижвини… – пробормотал он с набитым ртом. – Я, понимаешь, ш утра не ел…

– Может, руками? – предложила Лола. Ей было так весело, как не бывало с самого детства. – Таджики ведь руками едят, так что этикет ты не нарушишь.

– Да я не умею просто, – отдышавшись, ответил он. – А то бы, конечно, руками ел. Правильный, я считаю, обычай!

– Ну, ешь, не отвлекайся, – сказала Лола. – Я чай заварю.

К тому времени, когда она внесла в комнату большой фарфоровый чайник с зеленым чаем и вазочку с абрикосовым вареньем, Матвей, кажется, наконец наелся. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и вид у него был совершенно умиротворенный.

– Хорошая все-таки вещь Восток, – сказал он. – Хотя, скажу тебе, развивает в мужчинах свинство.

– Не переживай, – успокоила Лола, – в тебе свинство вряд ли разовьется, так что, раз хозяйка подает, ешь и помогать не рвись. А если покурить хочешь, то кури, не стесняйся, – предложила она.

– Разве что кальян, – пробормотал он. – После такого-то плова! Но вообще-то я не курю.

– Спортсмен? – улыбнулась Лола.

– Непрофессиональный.

– А дерешься профессионально.

– Так ведь рукопашным боем занимался, – кивнул он. – Предполагал, что в жизни пригодится, и, как выяснилось, не ошибся. Я же группой специального назначения командую, приходится соответствовать.

– Но ты ведь не офицер, – удивилась Лола. – Как же ты можешь группой командовать?

– А уже представление послали. Дефицит кадров, – усмехнулся Матвей. – Так что, скорее всего, зачтут мне первый год службы как сборы и лейтенанта дадут. Я все-таки МГУ почти что закончил, и военная кафедра у нас была.

– А почему почти что?

– Я же тебе уже объяснил: читай коричневого Толстого. Ну, обрыдло мне все, понимаешь? До того дошел, что на «бумера», красавца, и то смотреть не мог.

– На что ты смотреть не мог? – не поняла Лола.

– На машину свою. На «БМВ» то есть.

– И где же она теперь?

– В Москве, где ей быть, – пожал плечами Матвей. – В гараже стоит. Ну что ты так на меня смотришь? Думаешь, я такой дурак, что за романтикой в армию подался?

– Не знаю… – медленно проговорила Лола. – На дурака ты не похож, конечно, но странно все это… Ты появился в моей жизни, как бог из машины. Поэтому я ничего про тебя понять не могу.

– Ладно я, а вот ты-то что здесь делаешь, в этом Душанбе? – спросил Матвей. – «Войну и мир» наизусть помнишь, про бога из машины тоже… Я и не знаю, кто это такой! За каким чертом ты здесь сидишь, а? Ждешь, пока одноклассник прирежет?

– Бог из машины – это персонаж античной трагедии, – сказала Лола. – Который появлялся в финале и разрешал все проблемы. А сижу я в этом Душанбе потому, что я здесь родилась и прожила двадцать семь лет. И сидеть мне больше негде.

– Это неправильно.

– Правильно или неправильно, но это реальность. Ты почему варенье не ешь? – спросила она. – Между прочим, довольно вкусное.

– Кто бы сомневался. Сама варила? – Лола кивнула. Матвей зачерпнул из вазочки полную ложку и отправил в рот. – Ух ты, с ядрышками! Говорю же, хорошее место Восток. Это ж надо – косточку из абрикоса достать, разбить, ядрышко обратно засунуть, потом варенье так умудриться сварить, чтоб абрикосины с ядрышками целые были… Тонкое дело!

Лола вспомнила, как, когда она варила это варенье, слезы лились у нее по щекам, скатывались по носу и капали в большой медный таз, прямо на оранжевую пенку. Этим летом в театре не платили и обычную микроскопическую зарплату, денег не было совсем, продукты тоже кончились совсем – не осталось даже муки на самые примитивные, без ничего, лепешки, брать еду у тети Зои, которая норовила ее подкормить, было уже стыдно до обморока, но и есть хотелось тоже до обморока… Тогда она и обнаружила в глубине буфета, за стопкой салфеток, ситцевый мешочек с сахаром, стоявший там, наверное, лет сто. Сахар превратился в цельный, тверже мрамора, комок, и Лола долго растапливала его в тазу, чтобы получился сироп.

Вообще-то она никогда не варила варенье, тем более с ядрышками, но в тот день ей было так тоскливо и так хотелось вспомнить маму, что она провела целый день, колотя молотком по скользким урюковым косточкам.

Но рассказывать об этом Матвею она, конечно, не стала. Зачем об этом рассказывать – чтоб пожалел? Или чтобы, как капитан Грэй, увез в Москву на галиоте с алыми парусами?

«А на капитана Грэя он очень даже похож», – вдруг подумала Лола и невольно улыбнулась.

– Над чем смеемся? – тут же заметил он. – Ем много?

– Ты что? – испугалась Лола. – Ешь сколько хочешь, на здоровье! Сам же говоришь, я восточная женщина. Мне и нравится, когда мужчина ест.

– Что ж ты замуж не вышла? Вон готовишь как, язык откусить можно, – хмыкнул Матвей и тут же осекся: – Извини, совсем я что-то… От обжорства одурел! Не обижайся.

– На что обижаться? – пожала плечами Лола. – В Москве, что ли, все, которые хорошо готовят, замужем? Не нашлось, кто бы взял. Да я, если честно, не сильно-то и искала. Вон, Мурод на мне жениться не прочь, – улыбнулась она. – Хорошую таджичку за такого не отдадут, да он и на плохую не заработал, чтобы калым заплатить. Значит, остается только на русской бесплатно жениться. А, кроме меня, поблизости русских не осталось. Тетя Зоя старая уже, Люда у вас на заставе…

– А почему тебя Лола зовут, если ты русская?

– Вообще-то и не совсем русская, и не совсем Лола, – объяснила она. – По паспорту Елена Васильевна. Папа у меня был русский, а мама таджичка. Она Лолой называла, и мне так привычнее.

– Давно они умерли? – помолчав, спросил Матвей.

– Папа давно, а мама не очень, – коротко ответила Лола.

Она видела, что он хочет расспросить об этом подробнее. Но, наверное, и он видел, что она не хочет об этом говорить, и не спросил больше ничего.

– Я тебе в спальне постелю, – сказала Лола. – И окно открою. Я, когда решетки ставила, попросила так окна переделать, чтобы вовнутрь открывались. У нас ведь с закрытыми окнами невозможно спать, – объяснила она. – Летом мы вообще всегда на улице спали. Там садик есть под окнами, он раньше наш был, а тот, что с другой стороны, тети-Зоин. Но они не официально наши были – просто каждый себе участок огородил, посадил что-то… В общем, теперь это все не наше. Но сейчас уже прохладно, тебе и в доме жарко не будет.

– А что это, кстати, твоего одноклассника не слышно? – вспомнил Матвей. – Давно уже должен был очухаться. Может, сходить глянуть? Как бы окна со злости не перебил.

– Он это периодически делает, – усмехнулась Лола. – А сейчас, скорее всего, просто тебя испугался. Сквозь занавески же видно, что я не одна. Он вообще-то трусливый, как шакал. Героина сегодня перебрал, вот и геройствовал.

– Лен, – почти жалобно сказал Матвей, – уезжала бы ты отсюда, а? Нет, я понимаю, советовать каждый молодец. Но чего же ты здесь дождешься-то? Пока этот придурок в один прекрасный вечер последние мозги прокурит, да и… – Он махнул рукой.

– Я вечерами не хожу, – холодно произнесла Лола. – Если задерживаюсь, то в театре ночую.

– Но сегодня шла же.

– Это случайность, – еще холоднее ответила она.

Сегодня она пошла вечером домой потому, что не хотелось оставаться в день рождения – вернее, в ночь рождения – одной в огромном, пугающе пустом театре. Конечно, можно было посидеть с охранником, но не хотелось и этого. К тому же сегодня дежурил Саид, а он всегда смотрел на нее таким сально-голодным взглядом, что его общество было немногим приятнее, чем общество Мурода.

У них дома никогда не было весело, но при папе ее день рождения праздновали всегда. Хоть и без веселья, но как-то очень… нежно праздновали, трепетно – так, как папе вообще было свойственно жить. И после папиной смерти мама неукоснительно соблюдала эту традицию, хотя Лола знала, что в семье ее родителей никогда не помнили о таких пустяках, как дни рождения дочерей. Характер у мамы был скорее суровый, чем нежный, но свою единственную дочь она любила самозабвенно.

Только поэтому Лола продолжала отмечать свой день рождения, даже когда осталась одна, и когда разъехались последние подружки, и когда этот день, как и вся жизнь, перестал быть праздником.

Объяснять все это Матвею было бы слишком долго и, главное, просто неприлично. Видно же: парень порядочный – вот-вот предложит перебраться в Москву, прямо в квартиру его родителей, и кататься на его «бумере». Представив себе все это, Лола едва сдержала улыбку.

– В ванной два ведра, – сказала она. – В одном теплая вода, в другом холодная. Можешь оба выливать, я завтра еще наберу. Воду утром дают. И вообще, – добавила она, – жалеть меня не надо. Это я в твоем обществе расслабилась и стала белая и пушистая, а в принципе у меня стальные нервы и ледяное нутро. Так что беспокоиться обо мне незачем.

– Не преувеличивай, – усмехнулся Матвей. – Глаза у тебя и правда довольно… ледовитые, но насчет стального, или какого там, нутра – это ты не подумав сказала. В местных условиях, кроме нутра, нужна элементарная физическая сила, а ее у тебя нет. Ладно, пойду мыться. – Он поднялся с дивана. – Что толку в таких разговорах? Свои мозги в чужую голову не вставишь.

– Вот и нечего время на это терять. Полотенце на крючке, – в спину ему сказала Лола. – Твое – которое белое.

– И пушистое, – хмыкнул Матвей.

Пока он, пофыркивая, плескался в ванной, Лола убрала с кровати свою постель и постелила чистую, хрустящую крахмалом. Мама всегда подсинивала и крахмалила постельное белье – говорила, что без этого оно как будто и не стирано. Лола такими изысками не занималась, но мама ведь умерла всего год назад, и накрахмаленное ею белье еще было свежим.

Она зажгла настольную лампу у широкой, с блестящими никелированными шишечками кровати, потом, прикрыв за собою дверь спальни, вышла в переднюю комнату и села за стол в ожидании Матвея.

– Я окно пока не открывала, – сказала она, когда он показался в дверях; пятна воды темнели на его гимнастерке. – Может, ты еще почитать перед сном захочешь – мошки на свет налетят. Потом, когда лампу выключишь, откроешь.

– Ладно, – кивнул он. – А…

– А со стола я сама уберу. Ты же в Азии, – напомнила Лола. – Здесь свои порядки. Вот вернешься в Москву, будешь жить по своим.

– Мысли читаешь! – Он удивленно покрутил головой. – А также и стремления.

– Бывает иногда, – кивнула она. – Но вообще-то стремление помочь несчастной женщине написано у тебя на лбу такими крупными буквами, что слепой бы не прочитал. Во сколько тебя разбудить?

– В пять. Только будить меня не надо, я сам проснусь. Спокойной ночи, ясновидящая, – улыбнулся Матвей.

Он взял с полки первый том Толстого и скрылся в спальне, а Лола принялась составлять в стопку тарелки и пиалы. Но тут из спальни раздался такой возглас, что она бросила свое занятие и распахнула дверь.

«Может, я окно случайно открыла и кто-нибудь в комнату влетел?» – глупо мелькнуло у нее в голове.

– Ты что? – спросила Лола, заглядывая в спальню. – Здесь мышь? В смысле, летучая, – объяснила она. – Бывает, что они на свет залетают.

– Какая еще мышь! – махнул рукой Матвей. – И без мыши есть от чего рот открыть.

– А! – догадалась Лола. – Куколок моих увидел?

– Кто это тебе таких куколок надарил? – поинтересовался он.

– Никто не надарил. Я их сделала, – пожала плечами Лола.

– Нич-чего себе! – Восхищение светилось в его глазах ярким зеленым светом. – Да ты прям этот… папа Карло! Это что, автопортрет?

Он показал на куклу, стоящую у края полки; всех полок над кроватью было пять, а кукол на них – штук двадцать. Та, на которую указывал Матвей, в самом деле была похожа на Лолу. Волосы у нее были черные и прямые, глаза зеленые и длинные, а выражение лица – холодновато-отстраненное.

– Не совсем, – ответила Лола. – Это безымянная красавица из гарема. В которую до смерти влюбился бедный юноша по имени Аль-Мутайям. Папа говорил, что была про это какая-то старинная пьеса, но она не сохранилась. Ну, и мы решили заново ее написать. Для кукольного спектакля.

– Почему для кукольного? – Восхищение сменилось в глазах Матвея вниманием.

– Потому что про такую любовь лучше кукольный спектакль делать, чем человеческий.

– Почему? – снова спросил он.

– Потому что естественнее, когда все это произносят куклы. Отстраненнее, – объяснила она. – В жизни ведь такой любви не бывает, а в куклах есть что-то невозможное.

– Интересный, наверное, спектакль получился, – сказал Матвей.

– Он вообще не получился. Режиссера убили, актеры разбежались, и все развалилось. Я этих кукол уже потом, так просто, сделала. На память о себе в юности, – усмехнулась она. – А Аль-Мутайям – вот этот, видишь – на режиссера похож, который спектакль хотел ставить.

– Ты его что, любила, этого режиссера? – осторожно спросил Матвей.

– Никого я не любила. Но я себя с ними со всеми чувствовала человеком, и с режиссером этим, и с его актерами, а потом их не стало. И никого не стало. А вот этих кукол я к сказкам Андерсена делала, когда еще совсем маленькая была, – быстро отвернувшись от Аль-Мутайяма и его безымянной возлюбленной, показала она. – Вот Пастушка, вот Трубочист, а вот Снежная королева.

Воспоминание о том, как похожего на Аль-Мутайяма кукольного режиссера Тимура Сабирова убили за то, что он происходил из Тавильдары, а не из Куляба, или откуда там следовало происходить, было слишком тяжелым. А она давно уже приучила себя не предаваться тяжелым воспоминаниям, иначе не выдержать было реальных, нынешних тяжестей.

– Очень профессионально, – заметил Матвей. – Даже не скажешь, что ребенок делал.

– Ты-то откуда знаешь, профессионально или не профессионально? – насмешливо поинтересовалась Лола. – В университете этому учился или в погранвойсках?

– В университете я государственному управлению учился, – не обращая внимания на ее тон, ответил он. – Начальником хотел быть. А всяких таких штук, вроде твоих куколок, я у мамы на работе насмотрелся. Она у меня искусствовед.

«У тебя же мама педагог, у тебя же папа пианист – какой ты, на фиг, танкист?» – мелькнули у Лолы в голове слова какой-то песенки.

Песенка была хоть и дурацкая, но смешная, и она улыбнулась. Впрочем, она, наверное, улыбнулась бы и без песенки. С Матвеем не хотелось быть настороженной, а хотелось болтать, что в голову взбредет, и показывать кукол, которых делала в детстве, и вспоминать, что говорил, уходя в армию, князь Андрей в «Войне и мире»…

– А вот этих я сравнительно недавно сделала, – сказала она, поворачиваясь к противоположной стене, на которой висело уже не пять, а целых семь полок с куклами. – Это мертвая Царевна в хрустальном гробу, а это Ветер, Месяц и Солнце.

Хрустальный гроб она сделала из кусочков прозрачного кварца. Он и при дневном свете был красивый, а при электрическом вообще сиял как бриллиант, и мертвая Царевна в нем выглядела хрупкой драгоценностью.

– А царевич Елисей где? – улыбнулся Матвей.

– В пути, наверное, – пожала плечами Лола. – Я его почему-то в этой композиции не представляю.

– Так, – вдруг сказал Матвей, и Лола взглянула на него с недоумением, потому что голос у него переменился совершенно. – Так… А это кто?

– Это? – Она проследила за его взглядом. – Это фотография.

– На фотографии, на фотографии – кто?

Фотографий на стене висело несколько, и Лола не поняла, о какой он спрашивает таким неожиданно охрипшим голосом.

– Это папа на Памире в экспедиции, это мама у нас во дворе виноград собирает, – начала перечислять она. – Это я в первый класс иду. Это папа в детстве со своими родителями.

– Оч-чень интересно… – пробормотал Матвей. – Слушай, Лен, а как фамилия твоего папы?

– Ермолов. Василий Константинович Ермолов. А тебе зачем?

– Мама дорогая! – Он быстро провел рукой по темно-русым, коротко остриженным волосам и покрутил головой, как будто хотел избавиться от какого-то наваждения. – Да быть такого не может!

– Что значит – быть не может? – рассердилась Лола. – Какое тебе вообще дело до его фамилии?

– Да не до его, а до своей! – Матвей сел на край кровати, как будто его не держали ноги, и посмотрел на Лолу так, словно она мгновенно превратилась в привидение. – Это моя фамилия Ермолов, понятно?

Ей ничего не было понятно.

– Ну, значит, мы с тобой однофамильцы, – пожала плечами она. – Очень мило, но ничего особенного. Если бы моя фамилия была Чимша-Гималайская, я бы удивилась. А Ермоловых в России много.

– Ермоловых в России, может, и много, – сказал Матвей, – но дело в том, что точно такая фотография есть у нас дома. Только мы почти ничего про этих женщину и мальчика не знаем. А мужчина – это Ермолов Константин Павлович, отец моей бабушки. Мой то есть прадед. Поэтому, если бы твоя фамилия была Чимша-Гималайская, я бы удивился гораздо меньше.

– Как… твой прадед? – пробормотала Лола.

Теперь уже она смотрела на Матвея как на привидение.

– Вот так. Да ты приглядись – я ж на него похож, как брат-близнец. Просто генетическая фантастика какая-то!

Приглядываться к фотографии Лоле было ни к чему: она помнила ее столько же, сколько помнила себя, и знала на ней каждую черточку.

Это был старинный черно-белый фотопортрет, сделанный в профессиональном ателье – наверное, в московском, потому что папа родился ведь в Москве. В углу стояли циферки 1923, значит, ему было тогда всего два года. На этой фотографии он был похож на девочку – вернее, просто был очень похож на свою маму. Лола всегда знала, что этой ее неведомой бабушки давно нет в живых, хотя никаких достоверных сведений о ней не было. Но у нее глаза и даже губы были слишком… трагические, у этой Анастасии Васильевны Ермоловой; с такими глазами долго на свете не живут.

А у ее мужа, папиного отца, глаза были лихие и молодые и ресницы – как стрелы. На нем был ладно пригнанный полушубок с выпушкой. Папа говорил, что такие полушубки назывались романовскими, их выдавали офицерам в Первую мировую войну, и те долго еще их носили, даже после революции. Но главным в Константине Павловиче Ермолове были, конечно, не ресницы и не полушубок, а бесшабашное, за душу берущее обаяние, которое сразу бросалось в глаза, которого так много было в Матвее и из-за которого он действительно был похож на своего прадеда как две капли воды…

– Этого быть не может, – растерянно и почти сердито сказала Лола.

– Потому что этого не может быть никогда? – усмехнулся Матвей. – Но это реальность, – передразнил он ее недавние слова. – Хотя, конечно, довольно ошеломляющая… Мы этой фотографии еще год назад в глаза не видели. Мама ее случайно в Италии обнаружила, когда в командировке была, и Константина Павловича на ней узнала. У бабушки его фронтовая фотокарточка есть, но очень маленькая. Он под Сталинградом погиб. Мама говорит, просто остолбенела от того, как я, оказывается, на прадеда в юности похож, – засмеялся он. – И правда, впечатляет! Там еще дневник был, в Италии, этой женщины дневник, но из него мало что можно было понять. Только то, что она с моим прадедом жила, потом за границу уехала, а ребенка почему-то оставила. А раньше, до фотографии, мы ни про нее, ни про ребенка понятия не имели. Странно даже. – Он пожал плечами. – Ну, она, положим, уехала, но сын-то ее куда подевался? Мы думали, он маленьким умер, и, может, Константину Павловичу тяжело было об этом вспоминать. Но все равно странно! Чтобы даже дочери своей не сказать, бабушке моей то есть, что у нее брат был… Почему это, не знаешь?

– Это долго объяснять, – с трудом выговорила Лола. Она была ошеломлена гораздо больше, чем он. – Я тебе потом… когда-нибудь расскажу…

– Конечно, расскажешь, куда ты денешься, – весело сказал Матвей. – Уж я тебя теперь в покое не оставлю! Из чисто биографического интереса. Вот так вот всегда и бывает… – элегическим тоном произнес он; в глазах, впрочем, зеленые чертики так и прыгали. – Только совершишь романтический поступок, спасешь девушку от хулигана, только подумаешь: а не полюбить ли мне ее, красавицу? – как она, пожалуйста, оказывается, твоя… Кто ты мне оказываешься? – поинтересовался он. – Внучатая племянница?

– Нашелся дедушка! – махнула рукой Лола. – Я тебе оказываюсь… Ну да, мой папа твоей бабушке родной брат, а я, значит, тебе двоюродная тетя. Если, конечно, все это правда.

– Правда, тетушка, правда, не сомневайся, – кивнул Матвей. – Какой мне смысл тебя обманывать? Я, знаешь ли, не сторонник инцеста, – важно добавил он. – А то бы, конечно, погодил в кровном родстве признаваться и тебя бы обольстил!

– Когда же ты меня собирался обольщать? – улыбнулась Лола. – Ты же спать лег.

– Доверчивая ты, тетушка, как малое дитя, – усмехнулся Матвей. – Я что, по-твоему, из облаков воздушных сделан? Мало ли что лег! Через полчаса перелег бы.

– А я тебя, конечно, так бы и пустила перелечь! – хмыкнула Лола.

Матвей едва заметно улыбнулся и ничего не ответил. Если бы так улыбнулся и так промолчал любой другой мужчина, Лола не задержалась бы с ответом на эту его неуместную самонадеянность. Но этот мужчина был совсем особенный – он был такой, как будто она его знала сто лет. Ей даже смешно было представить, что он стал бы ее обольщать.

– Ты не обижайся, – сказала она, – но я тобой вряд ли обольстилась бы. Я в тебе сразу что-то такое почувствовала… близкое. Какое уж там обольщение! Мне с тобой сразу было легко, и я этому очень удивилась.

– Почему удивилась? – не понял Матвей.

– Потому что, во-первых, мне легко ни с кем не бывает – характер недоверчивый. А во-вторых, я тоже не из облака сделана и прекрасно понимаю, что одинокой женщине с таким парнем, как ты, через стеночку спать – это по меньшей мере глупо. Но я с тобой собиралась именно через стеночку спать.

– Да теперь уж наплевать, что там во-первых и во-вторых, – махнул рукой Матвей. – Переедешь в Москву, разберемся, какой у тебя характер.

– С чего это ты взял, что я перееду в Москву? – Голос у Лолы мгновенно стал холодным.

– Лен, ты что?.. – Впервые она расслышала в его голосе растерянность. – Как это – с чего я взял? У нас же с тобой даже глаза одинаковые, я же в том самом доме родился, где и твой отец! И бабушка моя там родилась, и мой отец, ты не сообразила, что ли? И это же, считай, твой дом тоже! Там же все и сейчас так, как всегда было, ничего не изменилось, ты что, не понимаешь?!

Если бы он рассердился на ее упрямство, если бы показал уверенность в своем – неважно, родственном или не родственном, но совершенно мужском – праве распоряжаться ее жизнью, Лола знала бы, что ему ответить. Но он не рассердился, и он не собирался ничего показывать – он говорил что-то сбивчивое, взволнованное про одинаковые глаза, а какие же они у них одинаковые, совершенно разные, хоть и у обоих зеленые, но у него молодые и веселые, как весенняя трава, а у нее – как глубокий речной лед, и такие же, как лед, холодные, как будто она не знает! – и он стоял перед нею растерянный, как мальчик… Да он и был мальчик, но при этом он был абсолютный мужчина, в нем так отчетливо чувствовалась та самая мужская сущность, о которой она читала столько всяких глупостей в никому теперь не нужных книжках и которой не было в жизни, – что Лола растерялась и сама. Сначала растерялась, а потом вдруг почувствовала, что горло у нее будто проволокой перехватывает, и она задыхается от всего, что на нее вдруг свалилось, и совсем не знает, что с этим теперь делать, как теперь с этим жить…

И, почувствовав все это, она судорожно сглотнула, потом всхлипнула, а потом разрыдалась так, словно внутри у нее плотину прорвало.

– Лен, Леночка, ну ты что? – Ее лоб как-то оказался прижат к Матвеевой груди, к каменным мускулам. – Ты на меня обиделась, да? Не обижайся, я же пошутил насчет обольстить, то есть не пошутил, а я же не знал, но теперь же…

Он говорил так смешно, он так не понимал, почему она плачет, что Лола улыбнулась сквозь судрожные всхлипы и, не отрывая лица от его груди, пробормотала:

– Я не обиделась… Просто я всегда знала… папа говорил, что… там ничего больше нет, и никого больше нет, и я думала, что… совсем одна, а я… больше не могу-у…

Тут она разрыдалась еще отчаяннее и вжалась в Матвея лбом так, что ему должно было бы стать больно, несмотря даже на мускулы.

– Мало ли чего тебе папа говорил. – Матвей погладил Лолу по голове и, положив ладони ей на щеки, оторвал ее лицо от своей груди, заставил ее посмотреть ему в лицо. – Он же не знал, что я на свете есть, а ты теперь знаешь. И мало ли чего у них там было! Может, они все между собой перессорились, ну и что? Я-то с тобой не ссорился, и родители мои тоже не ссорились, и вообще, все это теперь забытый мрак веков! – Он чмокнул ее в нос и сказал уже не растерянным, а обычным своим бесшабашным тоном: – Так что нечего тут слезы лить, можешь прямо сегодня собираться.

– Ты что, прямо сегодня в Москву возвращаешься? – сквозь слезы улыбнулась Лола.

– Я пока не знаю, когда в Москву возвращаюсь, – ответил он. – Мне пока и здесь есть чем заняться. Но тебе меня дожидаться совершенно незачем. Живешь ты несколько… веселее, чем надо, так что собирайся давай поскорее. Я родителям завтра же напишу. У нас парень дембельнулся, в Москву летит, так что письмо быстро дойдет. А ты им, когда билет возьмешь, сразу позвонишь, и они тебя в аэропорту встретят.

– Главное, чтобы в аэропорту, – уже почти спокойно сказала она. – Только давай сборы все-таки до завтра отложим, ладно? А сегодня ты поспи хоть немного. До пяти утра всего три часа осталось, и ты из-за моей дурости не выспишься.

– Высплюсь, не беспокойся, – махнул рукой Матвей. – Я, Лен, не то что за три часа – за пять минут могу выспаться, если есть возможность. Правда ведь людей не хватает. У нас рейды чуть не каждый день, сутками в камышах сидим, а если кого высидим, то потом еще… дополнительная возня. Я и сидя могу спать, и стоя, и даже на четвереньках, а не то что в крахмальной постели.

– Ты хоть постарайся, чтобы тебя не убили, – жалобно попросила Лола.

Теперь она совсем не стеснялась о чем-то его просить, и жалобного своего тона тоже не стеснялась.

– С чего это меня вдруг убьют? – улыбнулся он. – Я у родителей единственный, да и тебя кто будет замуж выдавать?

Он сказал это так, что невозможно было сомневаться: конечно, ни в коем случае не могут его убить. Хотя на самом деле это было до жути вероятно, и Лола это понимала, и он, конечно, понимал тоже… Но когда он говорил, что это невозможно, – это становилось невозможным; так он умел говорить. Самое удивительное заключалось в том, что Лола прекрасно знала эту способность: убеждать в невозможном так, что оно мгновенно становилось возможным. Папа ни в чем не был похож на Матвея – в нем совсем не было этой лихой мужской силы, и, главное, совсем не чувствовалось в ее папе уверенности в своей силе, которая так чувствовалась в ее неожиданно обретенном племяннике. Но вот это умение говорить так, чтобы от одного только слова Лола чувствовала спокойствие, пусть даже разум ее знал об иллюзорности такого спокойствия, – это у обоих Ермоловых, навсегда разделенных жизнью, было совершенно одинаковое. Оно было настолько сильным, это загадочное умение, что его дуновение не угасло в доме даже через много лет после папиной смерти. Поэтому Лола и чувствовала в родных стенах покой и защищенность, хотя никаких оснований для таких чувств давно ведь не было.

И то же самое мгновенно узнаваемое умение прозвучало теперь в Матвеевом голосе.

– Ты меня подожди сватать, я замуж не собираюсь. Спи, племянничек, – сказала Лола и быстро поцеловала его в щеку. – И будильник в голове не включай, я тебя сама разбужу.

Конечно, он уснул сразу же, как только коснулся головой подушки. Лола лежала на диване, прислушиваясь к его ровному молодому дыханию за стеной. Ей не только не хотелось спать, но странно было даже подумать о сне.

Все в ней было взбудоражено, встревожено, взвихрено так, что, казалось, не уляжется никогда. Хорошо было Матвею говорить про забытый мрак веков – она улыбнулась, вспомнив его лихие глаза, – а для нее все это было вовсе не так очевидно… Она слишком хорошо помнила, каким делалось папино лицо, когда он смотрел на эту свою детскую, с родителями, фотографию. И как он говорил, что в отцовском доме ему и прежде не было места, и тем более нет места теперь, – это тоже помнила.

К тому же, хоть Лола и обещала что-то рассказать Матвею, но на самом деле она знала о прошлом своего отца очень мало. Она знала, что прошлое это было отмечено очень сильным горем, но все-таки оно было – «темна вода во облацех». Так папа сказал однажды о своей жизни, и она запомнила эти странные слова, хотя была тогда совсем маленькая, а больше он их не повторял.

Лола лежала без сна, боялась подумать о будущем и потому думала о прошлом. Она разглядывала рисунок ковра на стене, и ей казалось, что она вглядывается в темную, глубокую во облаках, воду.

И ничего не может в ней разглядеть.

Глава 3

Темная ночная вода в арыке казалась особенно глубокой и живой после дневной, бесконечной, выжженной солнцем до самых травяных корней степи. Или это еще не арык был? Василий не знал, как здесь, в Голодной степи, называется такой ручей. Да это было и неважно.

Проводник сказал, что стоять на этом полустанке будут часа полтора, не меньше – пропускают какой-то важный состав, – поэтому Василий не беспокоился, что отстанет, если отойдет далеко от перрона и от саманной будки, которая здесь называлась вокзалом. Он стоял над нешироким темным арыком, прорезающим сухую землю, и тяжесть его мыслей не уносилась даже бегущей водою, как это всегда с ним бывало.

Впрочем, всегда это бывало в Ленинграде, когда он смотрел на любую из его прекрасных рек – хоть на широкую Неву, хоть на узкую Невку. А как оно будет в Средней Азии, где ему теперь предстоит жить и работать, это ведь неизвестно. Вот, смотрит на темный арык, а на сердце по-прежнему тяжело, и бегущая вода не помогает.

«Совсем от жары одурел, – усмехнулся про себя Василий. – При чем тут арык?»

Арык с его быстротекущей, но не приносящей душе покоя водой был, конечно, совершенно ни при чем. Да и вся Азия была ни при чем – Василию даже интересно было: какая-то она будет, новая его жизнь на совсем новом месте?

Дело было только в отце – в его неожиданном, накануне отъезда, появлении в общежитии. Василий даже растерялся, войдя в комнату и увидев отца, сидящего на стуле у кровати. За все время, что он учился в Горном институте, тот ни разу не приехал к нему в Ленинград. Да Василий и сам выбрался за все время учебы в Москву только однажды – на первом курсе, в зимние каникулы. Отец был тогда дома всего одни сутки, потом уехал в командировку куда-то на Дальний Восток, и Василий на следующий день вернулся в Ленинград: оставаться с Натальей ему было незачем. Правда, была еще новорожденная сестра Тоня – с ней он остался бы, потому что она была нежная и серьезная. Ему даже удивительно было: как это крошечный, в три ладони длиной, ребенок может быть таким серьезным? Но Наталья так явно не хотела, чтобы он остался, и злоба так отчетливо читалась на ее широком лице, что Василий не стал пробиваться через эту злобу. Зачем? Если из-за сестры, то что сестра? Вырастет и будет ему такая же чужая, как все в этом доме, как сам этот дом.

– Здравствуй, – сказал отец, вставая и протягивая руку. – Думал, ты уехал уже.

– Как же уехал, если вещи все здесь? – Василий пожал протянутую руку. – Здравствуй, папа.

– Может, в городе где-нибудь посидим? – предложил отец.

– Конечно, – кивнул Василий. – Здесь у нас и негде.

В комнате жили пятнадцать человек, и толком посидеть в ней, конечно, было невозможно. Точнее, можно было вот именно только посидеть на стульях, а спокойно поговорить – едва ли. Другое дело, что Василий не был уверен, надо ли это отцу… Никогда между ними не случалось такого разговора, который требовал бы особенной, доверительной обстановки, и с чего бы вдруг это понадобилось сейчас?

У общежития Константина Павловича ждала машина.

– Ты ведь полковник уже? – спросил Василий.

Отец был не в форме, а в темно-сером габардиновом костюме, который, впрочем, сидел на нем так же ладно, как военная форма. На нем любая одежда сидела как влитая.

– Да, – кивнул он. – А ты откуда знаешь?

– Ты на почтовом переводе написал. Где место для сообщения, – напомнил Василий. – Как Тоня?

– Ничего, – пожал плечами отец. – Растет. Тихая девочка. К гостинице «Европейская», – сказал он водителю. – Ах ты, как же она теперь-то называется?..

– «Красногвардейская» она теперь, – весело сказал пожилой кряжистый шофер. – Есть, товарищ полковник, доставим.

– А вы откуда знаете, как она раньше называлась? Говор у вас не питерский.

– У вас тоже, – с легким оттенком фамильярности, впрочем, едва ощутимым, заметил водитель. – Но про «Европейскую», однако, знаете. А я из Карелии сам. Так ведь начальство вожу, наслышан про рестораны.

Отцу дореволюционные названия были, наверное, известны по студенческим годам. Василий знал, что он учился в Петербурге, в Институте Корпуса инженеров путей сообщения, но не успел окончить до Первой мировой – призвали в армию, а там революция и Гражданская, а потом Москва, наркомат. В Наркомате путей сообщения Константин Павлович Ермолов служил до сих пор, и Василий не знал, надо ли говорить о чине отца после двадцати лет службы «уже полковник» или «еще полковник»…

Ресторан гостиницы «Красногвардейская» оказался ошеломительно роскошным – с широкой мраморной лестницей, с тускловатой бронзой бесчисленных завитушек, со скульптурами и зеркалами в огромном зале, где стоял особенный, казавшийся таинственным, вечерний гул. Но, может быть, только Василию все это казалось роскошным и даже таинственным, потому что в свои двадцать лет он попал в ресторан впервые. Едва ли, правда, и отец был завсегдатаем ресторанов – трудно было предположить в нем интерес к такому времяпрепровождению. Но Константин Павлович выглядел в любых обстоятельствах так, как будто в них и родился, и прожил всю жизнь. Обстоятельства сидели на нем так же ладно, как одежда, и так же, как одежда, не имели для него никакого значения.

Этому редкостному качеству можно было бы даже позавидовать, если бы Василий не понимал его причину. И, понимая, он испытывал не зависть, а сочувствие – насколько вообще можно было испытывать сочувствие к его отцу… Дело было в том, что в глубоком горе, которым, как темным облаком, был окружен Константин Павлович Ермолов, не могли существовать никакие человеческие чувства, тем более такие мелкие, как удивление или неловкость в ресторане. Может быть, когда-нибудь это было иначе, но таких времен Василий не помнил. Горе было с отцом всегда, оно было у него внутри, как сердце, и, наверное, из сердца-то оно и исходило.

Такой же роскошный, как весь этот ресторан, метрдотель встретил отца так почтительно, словно тот был здесь почетным гостем. Он провел их к столику на двоих, которого не было видно от входной двери, и исчез с какой-то виртуозной деликатностью.

– Выбери, что будешь есть, Васька, – сказал отец. – И мне то же самое закажи.

– Может, лучше ты? – смущенно пробормотал Василий. – Я как-то…

У него было такое чувство, словно он уселся ужинать в парадном зале Зимнего дворца.

– Ничего, учись. – Отец не то чтобы улыбнулся – он никогда не улыбался, – но глаза его слегка посветлели. – Ты взрослый уже, в жизни пригодится.

– Где же мне такое пригодится? Я ведь в Азию уезжаю.

В ответ на едва заметный проблеск света в отцовских глазах Василий улыбнулся так широко, как будто произошло что-то неимоверно радостное. Константин Павлович был из тех людей, про которых говорят: «Посмотрит – рублем одарит». Именно благодаря ему Василий понимал, что означает эта пословица, хотя такой вот отцовский взгляд был вообще-то редчайшей редкостью.

– Есть же и в Азии какой-нибудь общепит. Чайхана, например.

– Разве что чайхана! – засмеялся Василий. – Интересно, судака под польским соусом в чайхане подают? – поинтересовался он, заглянув в кожаную папку, которую положил перед Константином Павловичем официант, еще более незаметный, чем метрдотель, то есть напоминавший уж просто дуновение ветра. – Это что за соус такой, не знаешь?

– Растопленное сливочное масло, – ответил отец. – С чем-то еще, по-моему, но точно я не помню. Заказывай, заказывай. Все подряд, на что взгляд упадет.

– Гуляем, папа? – снова улыбнулся Василий.

Он не видел отца так давно, что уже должен был бы забыть его лицо и чувствовать себя с ним как с чужим человеком. Но странное дело – вместо этого он чувствовал невероятную легкость. Как будто не расставался с отцом ни на день.

Василий заказал шашлык по-карски, какой-то салат с каперсами – интересно, что это такое? – и хлеб. Отец попросил принести водки и к ней «что-нибудь пристойное закусить».

– Когда ты едешь? – спросил он, как только официант отошел от столика.

– Завтра.

– И куда?

– Сначала в Сталинабад, а оттуда – куда пошлют.

– Деньги есть у тебя?

– Конечно. Мне подъемные уже выдали, да и ты ведь…

Василий уехал из дому в четырнадцать лет, сразу после восьмого класса. Отец его не удерживал, хотя понятно было, что сыну нет никакой необходимости уходить из школы в фабрично-заводское училище, да еще почему-то не в московское, а в ленинградское. И геологии тоже можно было выучиться в Москве, а не только в Ленинградском горном институте. Но они не стали объясняться по этому поводу. Отец понимал, почему сын уезжает, а сын понимал, почему отец этому не препятствует.

С того самого дня, когда Василий обосновался в своем первом, еще от училища при Путиловском заводе, ленинградском общежитии, Константин Павлович присылал ему гораздо больше денег, чем требовалось на жизнь, даже если бы он вел такую жизнь, которой не вели обычные студенты и которой он тоже, конечно, не вел. Василий подозревал, что отец отсылает ему половину своей зарплаты, и хотел написать, что столько ему просто не надо. Но потом почему-то не стал этого делать. Не то чтобы привык к большим деньгам – потратить их он не умел, когда был подростком, и не научился, да и не стремился научиться, когда вырос. Но как-то… Он с самого детства знал: обеспечить все внешние блага жизни, которые есть у нормальных детей, – это единственное, что отец может для него сделать, и это он делает с упорным постоянством, не обращая внимания на тихое бешенство Натальи и даже, скорее всего, ее бешенства не замечая.

И Василий не мог сказать отцу, что ему не нужны деньги, потому что это означало бы, что ему не нужно от отца ничего… Поэтому он просто клал деньги на сберкнижку, даже не интересуясь, сколько их там накопилось, и только вчера, перед самым отъездом, с изумлением узнал, как велика эта сумма.

– У меня есть деньги, – повторил он. – Спасибо, папа.

– Не за что.

Официант принес водку в хрустальном графинчике, летящим движением расставил стопки и разложил приборы, потом установил посередине стола вазочку с черной икрой, тарелку с прозрачно-оранжевым балыком, белый ноздреватый хлеб, густо-желтое масло.

– Аральск будешь проезжать, там рыбу к поезду приносят, – сказал Константин Павлович. – А перед этим Голодную степь, как раз изголодаешься. Вот рыбы-то наешься, Васька! – Отец едва заметно улыбнулся, и глаза тут же, хотя и всего на мгновение, сверкнули молодыми бесшабашными искрами; как будто роса упала на молодую весеннюю траву. – Водки выпьешь? – поинтересовался он.

– Да я вообще-то не пью, – с сомнением в голосе ответил Василий.

– Я вообще-то тоже, – кивнул Константин Павлович. – Но с тобой выпью. А ты… со мной?

То, что прозвучало в его голосе – неуверенная, печальная просьба, – было так неожиданно и так полоснуло по сердцу резкой, пронзительной болью, что Василий изумленно взглянул на отца. Вопрос, безмолвно стоявший у того в глазах, был гораздо мучительнее, чем если бы он был высказан вслух.

– Конечно. – Василий судорожно сглотнул. – Конечно, выпью с тобой, папа.

Он действительно почти не пил, это было в их студенческой компании как-то не принято – и без выпивки было по-молодому весело. Если и пили иногда на вечеринках, то не водку, а только вино. Поэтому водка непривычно обожгла горло, и Василий закашлялся.

Отец протянул руку и постучал его по спине – легко постучал, как будто погладил, а потом задержал ладонь у него на плече, на секунду сжал пальцы и быстро убрал руку.

Хоть водка пошла плохо, зато подействовала быстро. Смахнув со щек слезы, Василий почувствовал, что боль, легшая на душу от непривычного отцовского взгляда, словно бы начала растворяться. И ведь всего лишь от какой-то противной жидкости, вот удивительно!

– Закусить не забудь, Васька, – напомнил отец, отставив свою пустую рюмку. – Хлеба с маслом поешь, тогда меньше опьянеешь. Да и икра не повредит. – И вдруг, без всякого перерыва сказал: – Я тебе фотографию привез. Мы там с Асей и с тобой, я ее раньше тебе не показывал.

Василий медленно, как завороженный, отодвинул вазочку с икрой, так же медленно положил на тарелку нож. Он впервые в жизни слышал из уст отца имя своей матери. Если бы не Наталья, то он, пожалуй, даже и не знал бы, как ее зовут… Да нет, знал бы, конечно: во всех анкетах приходилось писать, что мать его, Ермолова-Раевская Анастасия Васильевна, с 1924 года проживает за границей, а где именно, ему неизвестно, поскольку никаких отношений с ней ни он, ни его отец не поддерживают. Конечно, и отцу приходилось писать то же самое в анкетах, и, наверное, именно с этим, а даже не с дворянским происхождением была связана нестремительность его служебной карьеры. Но с сыном он об этом не говорил никогда.

Константин Павлович достал из внутреннего кармана пиджака конверт из плотной сиреневой бумаги, положил его на стол рядом с Василием и попросил:

– Я ее тебе отдам, фотографию, так что потом посмотришь. Без меня. Мне, Васька, это тяжело и… Потом, без меня, – повторил он.

То, что говорил сейчас отец, а главное, то, как он это говорил, было так непривычно, что казалось невозможным. Вряд ли такое преображение произошло от рюмки водки, но Василий вдруг понял, почему отец почти не пил: просто не давал себе даже этой маленькой, призрачной возможности расслабиться. Его горе было абсолютным, и он не хотел обманывать свое горе.

– Она… жива? – с трудом выговорил Василий.

– Не знаю. Это я у тебя хотел спросить. Я про нее ничего не знаю.

– У меня? – удивился Василий. – Но откуда же я…

– Я думал… Думал, может, она хотя бы тебе писала когда-нибудь, – едва слышно произнес отец. – Мне и не должна была, это понятно, но хотя бы тебе… Значит, вряд ли жива, Васька. Ты не сердишься, что я тебя так называю? – вдруг спросил он.

– Не сержусь. Она меня всегда так называла, я помню.

– Да, – кивнул Константин Павлович. Голос его стал как-то спокойнее, наверное, он просто подавил в себе волнение, ну конечно, он ведь всегда подавлял в себе чувства, поэтому постороннему человеку могло показаться, что у него и вовсе нет никаких чувств, но Василий-то не был посторонним. – Я на нее сердился даже. Нельзя, говорил, мальчишку как котенка называть. А она только смеялась. Я не думал, что ты это помнишь, ты же совсем маленький был, когда она…

– Я себя очень рано помню, пап, – сказал Василий. – Хочешь верь, хочешь не верь, но помню даже, как ходить учился. И ее поэтому помню.

– Я тоже.

Оркестр сидел довольно далеко от них, поэтому сменяющие друг друга мелодии звучали негромко и не мешали разговаривать. Это были обычные ресторанные мелодии, и что-то пела слабеньким, но чистым голоском певица; песни из кинофильмов, кажется. Но как раз в ту минуту, когда отец сказал: «Я тоже», – она запела не из кинофильма, а вальс про сопки Маньчжурии, где русских не слышно слез.

«Пусть гаолян навеет вам сладкие сны…» – неожиданно громко и высоко прозвучало в ресторанном гуле.

Василий заметил, что отец вздрогнул. Наверное, тот догадался об этом и торопливо, словно себе в оправдание, произнес:

– Я ведь был в Маньчжурии. Там Китайско-Восточная железная дорога проходит, меня посылали, когда военный конфликт был. А гаолян – это, оказывается, обыкновенные кусты.

Василий всю жизнь знал, что его отец – сильный и суровый человек, которого так же невозможно увидеть растерянным или смятенным, как веселым. Но теперь смятение в отцовском взгляде не казалось ему неожиданным и ошеломительным. Смятение сливалось в глазах Константина Павловича с постоянным, въевшимся в зрачки и в зеленую радужку горем, и Василий вдруг подумал, что то всегдашнее горе и это нынешнее смятение, может быть, самое живое и даже единственно живое, что есть в его отце.

– А звучит красиво – га-о-лян, – улыбнулся Василий. – Ты думаешь, она может быть в Маньчжурии? В Харбине? – спросил он, помолчав.

– Не знаю я, Васька. Ничего я про нее не знаю, честное слово. Она в Берлин уехала, к своему отцу, тот профессор философии был и еще в восемнадцатом году через Литву в Германию выехал. А куда она потом, как она потом… – Отец замолчал, словно захлебнулся, но почти сразу же, с какой-то страстной к себе беспощадностью, продолжил: – Она к жизни совсем приспособлена не была, я до последней минуты не верил, что она от меня уедет, потому что… Ну, пусть даже только потому, что она совершенно ни к какой нынешней жизни не сумела бы приладиться, и за границей тоже, я уверен. Наверное, там она в кабаре стала танцевать, она же танцорка была. Богемьерка, кабаретьерка – так она себя называла. – Константин Павлович улыбнулся, глаза стали совсем молодые. Но уже через секунду Василию показалось, что отец сейчас заплачет, хотя этого совершенно точно не могло быть. Тот, конечно, не заплакал, а сказал: – И пела еще. Голос у нее не сильный был, но очень такой… Не могу объяснить. За душу брал ее голос.

– Почему она меня с собой не взяла? – вдруг спросил Василий. – Ты же знаешь, папа, скажи: как она могла меня оставить?

Он не думал, что решится задать этот вопрос. Это был единственный вопрос, который мучил его всю жизнь и на который он не мог найти ответа сам, без чужой помощи. То есть не без чужой, а без единственной отцовской помощи.

Он не преувеличивал, когда говорил, что помнит себя почти с младенческого возраста. Это было удивительно, невероятно, но это было так. И маму он помнил настолько отчетливо, что достаточно ему было закрыть глаза, как из темноты проступали черты ее лица: карие, словно изнутри подсвеченные золотом глаза, темные, вьющиеся на висках волосы, большой, как у девочки, рот… Но главным воспоминанием о матери было даже не это. Главным было то ощущение, которое он помнил еще яснее, чем помнил ее внешность, потому что оно связывалось в его сознании только с нею.

Главным было ощущение направленной на него любви.

Любовь, исходившая от нее, накрывала его, маленького, как огромное облако и была настолько осязаема, что ему становилось щекотно в носу. Кажется, в детстве он даже плакал от непонятности, щекотности этого ощущения. Правда, это он как раз помнил неясно, словно в тумане; все-таки, когда мама исчезла, ему было только три года. Но саму ее он все равно помнил ясно, и в ясности этой не понимал: как она могла его оставить, что должно было случиться, чтобы она его оставила?..

И он ждал ответа от отца, потому что никто другой не мог ему этого объяснить.

Отец молчал.

– Почему? – повторил Василий. – Я не верю, что ты этого не знаешь!

– Я и не говорю, что не знаю, – наконец произнес Константин Павлович. – Я знаю, почему она тебя оставила. Потому что я не дал ей тебя увезти.

– Но… как это?.. – растерянно выговорил Василий. – Но зачем же… Зачем я тебе был нужен?!

Эти слова вырвались сами собою, он совсем не хотел обидеть отца, но ведь это была правда, правда такая сильная и острая, что любые обиды казались мелкими по сравнению с нею! Разве он был нужен этому до глубины души одинокому и в одиночестве своем совершенно самодостаточному человеку, и разве он мог быть ему нужен настолько, чтобы не дать матери увезти его с собою – все равно куда, только бы не оставлять его в том безлюбовном пространстве, в котором он без нее остался?!

– Я догадывался, что ты это понимаешь. – Отцовские слова падали тяжело, как свинцовые капли. – Что ты про меня это понимаешь. Оттого у нас с тобою все вот так… Не по-человечески. Ты, конечно, вправе мне ни в чем теперь не верить, но ты все же… Ты все же хотя бы в одном мне поверь: я не для того тебя ей не отдал, чтобы ее тобою удержать. Не такой я все-таки был подлец. Да она и все равно не осталась бы, даже из-за тебя. Ни за что она со мной не осталась бы. Тогда я себя еще как-то пытался оправдывать – революция, мол, война, объективные обстоятельства, время требует… Но вообще-то и тогда уже понимал: душу я себе выжег всякими… объективными обстоятельствами. А за это бывает наказание. Так ведь и вышло… Она нас с тобой не на счастье оставила, Васька, но и сама не за счастьем уехала.

Как будто Василий спрашивал его, за счастьем ли уехала мама! Да и о том, что отец несчастлив, он знал без его объяснений. А про какие-то объективные обстоятельства он понял не очень. Ну, наверное, отец сделал что-то такое, из-за чего мама не смогла с ним жить. Но его-то почему это коснулось вот так… безжалостно?!

– Зачем ты меня ей не отдал? – мертвым голосом выговорил он.

– Затем, что ты никому там не был нужен, – твердо сказал отец. – Ты вот говоришь, что мне не был нужен. Но ведь здесь все твое, понимаешь? Захотел ты геологом стать – и стал, и кем угодно стал бы. А там – кем бы ты мог стать? Половым в трактире? Ася этого не хотела понимать, а я… Да и я до сих пор не понимаю, правильно ли сделал, – неожиданно закончил он.

– Прости, – помолчав, сказал Василий. – Я не хотел тебя обидеть.

– Обидеть? – усмехнулся отец. – Да меня убить мало. Во всяком случае, убить меня – это было бы милосердное решение.

– Почему? – Василий даже вздрогнул: с таким спокойствием отец это произнес.

– Потому что самому это делать противно, а жить так, как я живу, довольно… нелегко, – снова усмехнулся тот. – Я же ее люблю, Васька, – как что-то само собой разумеющееся, сказал он. – Живая она или нет, а я ее люблю. Поэтому нынешний мой ад, может, даже похлеще, чем тот, что меня после смерти ждет.

– Почему… ад после смерти? – растерянно проговорил Василий. – Ты что, папа?..

Василий никогда не боролся с чужими религиозными заблуждениями, хотя, конечно, был комсомольцем. Еще живя дома, он читал даже старую Библию – просто потому, что это была мамина книжка, – и помнил из нее какие-то разрозненные фразы. Но одно дело не мешать людям заблуждаться, раз они этого хотят, и совсем другое – услышать от собственного отца, разумного человека, такие странные слова про ад…

– Потому что я не надеюсь после смерти с ней встретиться, – все с тем же жутким спокойствием объяснил отец. – Ничем я не заслужил с ней встретиться, а значит, и после смерти все то же будет. Ладно, Васька! – Он легонько стукнул ладонью по столу. – Вон шашлык твой несут, давай поужинаем. Фотографию ты себе оставь. Я ее и без фотографии помню.

Больше он не говорил ни о матери, ни об аде, и Василий больше ни о чем его не расспрашивал. Только в самом конце вечера, уже расплатившись с официантом, Константин Павлович вдруг сказал:

– А вообще-то она была права. Она в двадцать четвертом году уезжала, а тогда ведь всем казалось, что все наконец налаживается, и я тоже думал: ну, страшная была революция, но ведь все революции такие, Французская, что ли, лучше была? Но теперь, думал, все станет по-человечески. А она мне, помню, сказала: «Здесь больше нельзя жить, Костя. Здесь стыдно жить». Так оно и есть: стыдно.

– Но почему же стыдно? – Василий снова, уже в который раз за этот вечер, расслышал в собственном голосе растерянность. – Все ведь живут, работают, и вообще… Ничего такого я не вижу, чтобы стыдно! – сердито выпалил он.

– Потому что ты еще детскими глазами смотришь, – ответил отец. – Это, может, даже и хорошо, лишь бы не затянулось. Ну а я из детского возраста уже вышел, и обманывать себя мне незачем. А когда я таких, как Ася, в лагерях где-нибудь вижу – в Сибири или в Средней Азии твоей, – мне и вовсе жить не хочется.

– Ты разве в лагерях бываешь? – удивленно пробормотал Василий. – Но почему… И в каких же лагерях? Я думал, ты туда ездишь, где железные дороги строят…

– А железные дороги, по-твоему, не лагерь? – жестко бросил отец. – Или их одни добровольцы строят? Зэков побольше будет, и женщин среди них хватает. Через одну такие, как мама твоя была, – богемьерки, кабаретьерки… Ну, что теперь о них! Снявши голову, по волосам не плачут.

Непонятно было, о какой голове он говорит и почему называет лагерных женщин волосами этой головы, но переспрашивать Василий не стал. Он был слишком ошеломлен всем услышанным, чтобы задавать какие-то вопросы.

Ему показалось, что в ресторане сидели совсем недолго – наверное, потому что он тяготился всей этой музейной роскошью, – но, когда они с отцом вышли на улицу, сумерки уже стали серыми, смутными. Они всегда такими бывали в мае, потому что вскоре должны были начаться белые ночи.

«Я их в этом году и не увижу, – подумал Василий. – А когда увижу? Может, уже и никогда».

Странно, но, подумав об этом, он не почувствовал даже сожаления. Он любил Ленинград, но любил его не больше, чем любой другой город, и только умом понимал, что Ленинград красивее любого другого города, красивее, пожалуй, даже Москвы. Но с Москвой было связано печальное, мучительное чувство – расставания, вечной разлуки. А с Ленинградом, в котором прошла его юность, таких чувств связано не было, и Ленинград он поэтому покидал легко.

Отец довез его до общежития. Выйдя из машины, он протянул руку для прощания, но Василий не ответил на рукопожатие. Вместо этого он обнял отца – обнял неловко, потому что никогда этого не делал и делать, конечно, не умел, но все-таки крепко.

«Не увидимся больше», – вдруг с какой-то странной и страшной отчетливостью подумал он.

Если бы такая мысль пришла ему в голову всего лишь день назад, вряд ли она вызвала бы в его душе такое смятение, какое вызвала сейчас. Но она вряд ли пришла бы ему в голову день назад – с чего бы, ведь он и так подолгу не виделся с отцом… А теперь он стоял перед ним растерянный и не знал, что сказать и что сделать.

«Наверное, и он не знает», – подумал Василий.

Он боялся взглянуть на отца. Но, к его удивлению, когда тот заговорил, голос его прозвучал с каким-то особенным спокойствием.

– Если со мной что-нибудь случится, – сказал Константин Павлович, – ты от меня отказывайся сразу, даже не раздумывай.

– Как это? – опешил Василий.

Он ожидал каких угодно слов, но не этих! И что они вообще значат, эти слова?

– Очень просто. Если меня арестуют, тебе со мной в родстве состоять ни к чему. И учти, что десять лет без права переписки – это на самом деле расстрел. С такими сроками людей в лагерях нет. Так что в этом случае тем более отказывайся. С легким сердцем, – спокойно объяснил Константин Павлович. – Ну что ты так на меня смотришь?

– Как-то ты про это говоришь… – пробормотал Василий. – Как будто и не боишься даже.

– Васька, Васька, малое ты еще дитя! – улыбнулся Константин Павлович. – Я и рад бы тюрьмы и сумы бояться, да не получается. Этого те боятся, кого что-нибудь в жизни держит, а меня… Не обижайся, но меня – ничто и никто. Тебя я люблю, но не так сильно я тебе нужен, чтобы за твою соломинку мог удержаться.

– А Тоня? – тихо спросил Василий.

– А Тоню мне просто жалко, – ответил отец. – Ты хотя бы от любви родился, может, тебя это в жизни согреет, а она-то… Что это такое, любовь, Наталья никогда понятия не имела – ни ко мне, ни к ребенку. Хотела в квартире закрепиться, вот и родила. Я ее вообще-то и без Тони не выгнал бы, – усмехнулся он. – Так что зря старалась. В общем, если тебе что-нибудь нужно будет, пиши мне, не стесняйся. А если меня возьмут, отказывайся сразу, – повторил он.

– С легким сердцем? – сердито переспросил Василий. – Сильно же ты меня любишь, папа! А главное, знаешь меня хорошо.

– Ну ладно, ладно, не фыркай, – улыбнулся Константин Павлович. – Я же как лучше советую. Думаешь, я сам не понимаю, что в жизни как лучше редко получается? Прости меня, Васька, – помолчав, сказал он. – Если сможешь.

Он быстро притянул сына к себе и обнял так крепко, что у него хрустнули кости и сердце зашлось болью и счастьем одновременно. И в это короткое, на одно объятье, мгновение Василий вдруг понял: если отец и маму вот так обнимал, то каким же адом стала без него ее жизнь… Точно, что не меньшим, чем у него без нее.

– Напиши, когда на место прибудешь. – Отец оттолкнул его от себя легким, почти неощутимым движением. – И будь-ка ты счастлив, Васька. Хотя бы за нас с Асей.

Паровозный гудок прозвучал в темноте и тишине так резко и тревожно, что Василий вздрогнул. Не хватало только отстать от поезда на полустанке в Голодной степи! Он с трудом отвел взгляд от темной воды в арыке и, все ускоряя шаг, пошел к платформе.

Оказалось, он не единственный пассажир, чуть не опоздавший к отправлению. Правда, присмотревшись, Василий понял, что люди, входящие в вагон, прибыли к поезду только что, на этом вот полустанке. Их было довольно много, и они вносили в вагон что-то громоздкое. Подойдя поближе, Василий понял, что «много» – это всего лишь четверо: два солдата, командир и женщина, а громоздкий груз – это носилки, на которых лежит еще один человек, укрытый до подбородка одеялом.

– Живее, живее, – торопил командир; солдаты все не могли развернуть носилки так, чтобы протиснуть их в узкие вагонные двери. – Состав задерживаем, график движения срываем!

Засуетившись, солдаты дернули носилки и накренили так, что лежащий на них человек чуть не упал. Женщина вскрикнула и бросилась к нему.

– Бекмурадов, ты что, покойника грузишь?! – заорал командир. – Держи левее, а то не занесешь!

– Папа, ты не ушибся? – спросила женщина.

– Не беспокойся, Люша, все в порядке, – ответил лежащий на носилках человек.

– Учишь их, учишь, все одно дубины без мозгов, – сердито сказал военный. – Недоразвитый народ, таких и армия людьми не сделает.

«Смешное какое имя! – подумал Василий. – Люша… Как у маленькой. Интересно, как полностью будет? Людмила, наверное. Или Ольга».

Солдаты наконец протиснули носилки в вагон. Командир вошел вслед за ними – предстояло еще разворачивать носилки в узком вагонном проходе. Женщина со смешным именем Люша поднялась по ступенькам последней. Поднимаясь за нею, Василий машинально поддержал ее под локоть. От неожиданности она вздрогнула и на секунду замерла, а потом обернулась – очень медленно, словно ожидала увидеть у себя за спиной что-то страшное.

– Извините, – поспешно сказал Василий. – Поезд вот-вот поедет, может дернуться.

– Ничего. – Ему показалось, что она вздохнула с облегчением. – Спасибо, я поднимусь сама.

Тусклая вагонная лампа освещала ее лицо, от этого неравномерного света по нему мелькали, не давая толком его разглядеть, беспорядочные тени. Но даже тени не могли изменить того отчетливого впечатления, которое возникло у Василия сразу: поразительной, необыкновенной завершенности. Именно завершенности – как будто все, на что была способна природа, воплотилось в этом лице.

Но, конечно, он не думал об этом такими внятными, такими холодными словами – он лишь потрясенно смотрел женщине в лицо. Василий стоял ступенькой ниже и поэтому смотрел тоже чуть снизу, но ему казалось, это не из-за ступенек, а потому только, что на нее и невозможно смотреть иначе. Он где-то читал, что античные богини, оказывается, были высокого роста – для того, чтобы простые смертные не могли прямо смотреть им в лицо.

Она была совсем не похожа на античную богиню – уж точно, что у богини не было такого тоненького, чуть вздернутого носа, – но на нее тоже невозможно было смотреть иначе.

– Спасибо, не беспокойтесь, – повторила она. – Вряд ли поезд тронется, пока мы не погрузимся.

И эти обычные, ничего особенного не значащие слова она тоже произнесла так, как будто за ними стояла какая-то никому не доступная жизнь – ее жизнь…

И, не глядя больше на Василия, скрылась в проходе темного вагона, в который внесли на носилках ее отца.

Глава 4

– Вы, Василий Константинович, просто недооцениваете глубину человеческой убежденности.

Его никто еще не называл по имени-отчеству, поэтому Василий чуть ли не вздрагивал каждый раз, когда Клавдий Юльевич произносил его имя и отчество: ему казалось, тот обращается к какому-то другому человеку, а не к нему.

– Ну почему же недооцениваю? – сказал Василий. – Без убеждений вообще нельзя. Но ведь это без серьезных убеждений, общих, а вы же про какие-то другие говорите? Про какие-то, мне кажется, частные убеждения. И почему вы думаете, что они могут иметь силу над большим количеством людей?

– Они не просто могут иметь силу над большим количеством людей. – Клавдий Юльевич улыбнулся. – Они могут заставить миллионы людей вообще забыть про собственные убеждения и желания. Да что там про желания – про собственную жизнь могут заставить забыть! И эти миллионы людей будут без размышлений исполнять то, что прикажет им один-единственный человек в своем частном послании. В той самой фетве, в действенности которой вы сомневаетесь. Ну а уж забыть не про собственную, а про чужую жизнь, если таковой приказ будет содержаться в фетве, – это и вовсе с большим удовольствием.

– Убить, потому что какому-то незнакомому человеку это ни с того ни с сего в голову взбрело? – недоверчиво переспросил Василий. – А если сам ты про это даже не думал?

– Даже в таком случае. Об этом я и говорю. Сила мусульманского фанатизма современным сознанием как-то не учитывается. Но настанут времена, когда эта сила будет определять жизнь отдельных людей и целых народов, никакого отношения к исламу не имеющих.

– Как это? – не понял Василий.

– Ну вот представьте. – Клавдий Юльевич оперся локтями о подушку и приподнялся повыше. – Представьте, например, что я – или нет, скорее вы – написали книгу.

– Скорее все-таки вы, Клавдий Юльевич, – вставил Василий. – Я не умею книги писать.

– Кто знает, Василий Константинович? – улыбнулся тот. – И все-таки – скорее вы. Потому что у вас, как у человека молодого, с большей вероятностью может возникнуть желание совершить нечто необычное, сотрясти устои. Так вот, предположим, некий аятолла, то есть духовный вождь мусульман, усмотрел в вашей книге нечто такое, что счел оскорблением ислама.

– Но зачем же я стал бы оскорблять ислам? – пожал плечами Василий. – Я про него вообще ничего не знаю. А если стал бы, то и правильно бы ваш аятолла обиделся.

– Вы, может быть, и не имели бы намерения оскорбить ислам, – терпеливо объяснил Клавдий Юльевич. – И аятолла просто высказал бы свое частное о вашей книге мнение. Сюжет ваш, к примеру, показался бы ему слишком вольным по отношению, скажем, к пророку Мухаммеду. Хотя вы, разумеется, заботились бы в своем произведении лишь о том, чтобы сюжетная увлекательность позволила вам выразить некую мыслительную глубину.

– И что этот аятолла сделал бы? – с интересом спросил Василий.

Интерес у него к этому разговору был прямо-таки жгучий! Клавдий Юльевич спокойно рассказывал о чем-то таком, чего Василий не просто не знал, но и как-то… Для него как-то не существовало той жизни, о которой рассказывал Делагард. Она совершенно не соединялась с тем миром, в котором Василий жил до сих пор, – в котором он заканчивал училище, а потом институт, сдавал экзамены, ходил на комсомольские собрания и студенческие вечеринки… Невозможно было представить, чтобы о чем-нибудь таком зашел разговор, например, в общежитской комнате перед сном!

Это была какая-то особенная, тонко и сложно организованная жизнь, о которой он никогда не думал и не знал. Хотя, может быть… Может быть, только в детстве Василий чувствовал мимолетное дуновение такой жизни – когда почти со страхом брал с книжной полки в отцовском кабинете тоненькие книжечки в пожелтевших бумажных обложках. Это были старые, еще с «ятями», сборники стихов; Василий понимал, что, конечно, не отец покупал их когда-то. Был в этих книжечках какой-то особенный, нездешний трепет, которого совсем не было в его отце. А значит, их покупала мама, и они остались в этом доме после нее и словно бы вместо нее…

– А сделал бы он как раз то, что называется фетвой, – улыбнулся Делагард. – То есть попросту высказал бы свое личное мнение о вашей книге. Сказал бы, что она оскорбляет ислам, а посему автор ее достоин смерти. Ну а поскольку он является аятоллой, то есть, как вы помните, духовным учителем и вождем, то его личное мнение немедленно было бы воспринято миллионами правоверных мусульман как обязательное руководство к действию. И вас, талантливого автора, в том только и виновного, что талант подсказал вам тот или иной сюжетный ход, стали бы преследовать до тех пор, пока не убили бы.

– Не может быть! – поразился Василий. – Средневековье какое-то, прямо инквизиция! А если бы другой аятолла сказал, что, мол, книга хорошая и убивать меня не надо? – с любопытством спросил он.

– Это было бы уже его личное мнение, – объяснил Клавдий Юльевич. – И оно никак не могло бы отменить личного мнения, то есть фетвы, другого аятоллы. В общем-то, в этом есть даже определенный демократизм. Но софистика состоит в том, что демократизм в данном случае становится орудием тоталитаризма. И с этим ничего не поделаешь – таков ислам. Да и не только ислам, – после короткой паузы добавил он.

Про демократизм Василий понял не очень – впрочем, как и про тоталитаризм. Что такое демократизм, он, конечно, знал – буржуазная идеология, это им еще в школе говорили, и в училище, и в институте, – а о тоталитаризме имел самое приблизительное представление. Это война так называется, что ли? Но выяснять это у Клавдия Юльевича он не стал. Гораздо интереснее было подробнее расспросить про фетву.

– А если бы я куда-нибудь уехал? – спросил он.

– Удивительно, что такая мысль пришла вам в голову, да еще сразу, – улыбнулся Клавдий Юльевич.

– Почему удивительно? – не понял Василий.

– Потому что вы выросли в такой… в таких условиях, когда отъезд куда бы то ни было не является спасением, так как любой человек, сколько бы ни менял местожительство, тем не менее остается в пределах досягаемости. Тех, кто в этом заинтересован. И поэтому…

– Папа, ты много говоришь, – перебила Елена. – То есть долго. А тебе ведь этого нельзя.

До сих пор она молча сидела на вагонной полке, рядом с Василием и напротив отца. И, разговаривая с Клавдием Юльевичем, Василий все время чувствовал, что она сидит рядом, хотя и не смотрел в ее сторону.

– Все-все, не буду больше расспрашивать! – торопливо пообещал он. – Вы только скажите, чем бы все это кончилось?

– Если сам аятолла не отменил бы свою фетву, то, скорее всего, вашей смертью, – ответил Клавдий Юльевич. – Ну, разве что какое-нибудь могущественное государство направило бы всю свою мощь на защиту вашей жизни. Приставило бы к вам охрану, изменило вам имя, перевозило вас с места на место. И то я не поручился бы за вашу безопасность. Что, например, если бы аятолла умер? Ведь отменить его фетву может только он сам и никто другой! Так она и повисла бы в пространстве вечным вам приговором.

– Папа, завершай лекцию, – велела Елена. – Лучше поспи. Скоро Термез, погранконтроль. Тебе надо отдохнуть.

– Доктор в семье – это катастрофа. – Делагард улыбнулся детской, обезоруживающей улыбкой. – Не женитесь на враче, Василий Константинович! Не то жена станет оценивать каждый ваш шаг с точки зрения его полезности или вредности для здоровья и все неполезное решительно вам запретит. Вот как Люша.

– Ничего я тебе, папочка, не запрещаю, – заметила она. – Но инфаркт не шутка, и тебе нужен покой, ты это и без меня понимаешь.

Покой в жестком вагоне, в котором ехал Василий, а в последние сутки и его новые соседи, был, конечно, относительный. Народу было много, и поэтому постоянно, даже ночью, кто-нибудь ходил по вагону, или ел, или зачем-то перекладывал вещи, или ссорился, или смеялся… Три места, на которых расположились Клавдий Юльевич, его дочь и зять, до полустанка в Голодной степи оставались последними незанятыми местами. И, кажется, это были последние свободные места во всем поезде. Во всяком случае, Еленин муж сразу же сходил к начальнику состава и, вернувшись, сердито сказал жене:

– Все твоя спешка! Чего было сутки не подождать? Ехали бы в спальном, как положено. Нет, вздурилась: скорей, скорей! Будто на свадьбу торопимся.

Сейчас ее мужа на месте не было – наверное, снова отправился выяснять, не освободились ли более подходящие места. По ярко-голубым петлицам было понятно, что служит Игнатий Степанович в НКВД, и, конечно, к новому месту службы ему положено было ехать в мягком, а не в жестком вагоне.

– Отдыхай, папа, мы тебе мешать не будем, – сказала Елена, вставая. – Мы с Василием Константиновичем в тамбуре покурим.

Она тоже называла его по имени-отчеству, но – вот странность! – если в устах ее отца такое обращение звучало так, словно он обращался к какому-то, Василию незнакомому, взрослому человеку, то Елена произносила его имя и отчество так, что он казался себе еще моложе, чем был. А рядом с нею он и так казался себе слишком молодым…

В тамбуре было грязно, душно, и свет пробивался сквозь оконное стекло так тускло, что солнечный день выглядел смутным вечером.

– Вы извините, что я прервала вашу беседу, – сказала Елена. – Но папа в самом деле еще не оправился после инфаркта, и уставать ему категорически нельзя.

– Я понимаю, ну что вы! – горячо возразил Василий. – Надо было сразу сказать, чтобы я к нему не приставал. Просто он рассказывает интересно, – оправдываясь, добавил он.

Ему впервые в жизни было жаль, что он не курит и поэтому не может поднести зажженную спичку к ее тоненькой папироске. Когда-то, еще до школы, он ходил в детскую группу соседской дамы-фребелички Греты Гансовны, и та научила его многим подобным вещам, притом не только обычным – вроде того, как пользоваться столовыми приборами, но и совершенно неожиданным – например, что мужчина должен помочь даме закурить, даже если не одобряет подобного ее занятия. Впрочем, Василий одобрял любое Еленино занятие.

Она закурила сама и легко взмахнула рукой, отгоняя дым от его лица.

– Вам, наверное, очень надоело ехать, – улыбнулась она. – Курить со мной выходите, хотя вы ведь не курите. Ничего, еще сутки – и Сталинабад, вам недолго осталось терпеть. А мы дальше отправимся, в самые горы.

Она сказала об этом с какой-то непонятной интонацией: словно бы мечтательной, а скорее, страстной. Да, именно страстной – как будто ей предстояло ехать не в горную глушь, куда получил назначение ее муж, а куда-нибудь… В Париж, вот куда! Василию почему-то казалось, что такая женщина, как Елена Клавдиевна, должна была бы говорить о предстоящей ей жизни в Париже именно с таким выражением – страстного, напряженного ожидания.

За сутки, прошедшие после водворения в вагоне Клавдия Юльевича Делагарда с дочерью и зятем, Василий успел узнать, что едут они к новому месту службы Игнатия Степановича и что Елена Клавдиевна тоже надеется получить на этом новом месте работу.

– Потому что врачи ведь всюду нужны, – объяснила она. – Даже и в горнорудном поселке. Золото ведь тоже люди добывают, а они могут заболеть.

– Врачи, может, и всюду нужны, да не всюду штатная единица предусмотрена, – буркнул ее муж. И добавил, понизив голос: – Ты вообще думала бы, что говоришь. Золото добывают… Это никого не касается, что где добывают!

– Но Василий Константинович ведь сам геолог, – смутилась Елена. – Я не думала, что…

– А надо думать, – жестко отрубил ее супруг. – С чем его начальство ознакомит, то ему, значит, и положено знать. А все остальное, соответственно, не положено.

Но, в общем, он испытывал такое явное и постоянное раздражение из-за необходимости ехать в неподобающих условиях, что почти не разговаривал даже с женой и тестем, а на попутчика и вовсе не обращал внимания. Окинул его в самом начале быстрым, оценивающим взглядом и тут же потерял к нему интерес.

Да и Василий не испытывал никакого интереса к Игнатию Степановичу. Если что и казалось ему необычным в этом приземистом, кряжистом человеке с вислощеким лицом и недовольно поджатыми бесцветными губами, то лишь наличие у него такой жены, как Елена.

Теперь, когда Василий видел ее перед собою каждую минуту уже два дня подряд, он понимал, что ничего античного в ее внешности нет. Но ощущение небывалости, невозможности того, чтобы в заплеванном вагоне, да что в вагоне, вообще на белом свете, существовала такая женщина, – это ощущение его не покидало. И дело было даже не в том, что она была красивая – мало ли красивых! Она была словно окружена загадочным и вместе с тем до дрожи знакомым облаком, которое казалось Василию таким же осязаемым, как облако ее волос. Волосы у нее были странного цвета – прозрачного серебра. Они доставали до середины щек, и Василию было жаль, что они такие короткие. Вот если бы это прозрачное серебро окутывало ее всю, с головы до ног… Сегодня ночью, лежа без сна на своей полке наверху и прислушиваясь к ее дыханию внизу, он вдруг представил ее, накрытую длинной прозрачно-серебряной волной, и чуть не задохнулся от внутреннего жара, который мгновенно стал жаром внешним, как только он понял, что скрывалось бы под этой волной – узкие, не шире его ладони, плечи, и нежно очерченные бедра, и маленькие, длиною в его ладонь, ступни…

– Сколько вам лет, Василий Константинович? – вдруг спросила Елена.

– Двадцать. – Он ответил не сразу: просто не сразу вспомнил собственный возраст, а точнее, вдруг забыл, что у него есть возраст, что вообще есть у него какие-то внешние приметы, что не весь он – одно лишь странное состояние, в котором нет ничего внешнего, а есть только облик этой женщины, которая тоже и не женщина вовсе, а что-то неназываемое, из чего сейчас весь состоит он сам… Запутавшись в непривычной смуте этих ощущений, Василий даже головой потряс, а потом повторил: – Да, двадцать.

– Я так и подумала, – улыбнулась она. – Только не могла понять, как же вы так рано окончили институт.

– Я рано поступил, – ответил он. – Сразу после училища. Вообще-то надо было на Путиловском заводе отработать, я же на токаря учился, но мне разрешили сразу. Я очень хотел геологом быть, и мне хотелось поскорее. И институт поскорее хотелось закончить, хотя учиться тоже, конечно, было интересно.

– Почему же хотелось поскорее закончить, раз интересно? – с той самой улыбкой, в которой он боялся разглядеть снисходительность, спросила она.

– Потому что мне хотелось уехать. Куда-нибудь далеко. Где все другое.

Он никогда и никому не рассказывал об этом своем желании. Он даже для себя не обозначал его такими простыми и жесткими словами: уехать куда-нибудь далеко, где все другое. Это было его главное желание с тех пор как он осознал, что его жизнь – сплошное и какое-то случайное, какое-то неправильное одиночество.

– От себя не уедешь, Василий Константинович.

– Но вы же пытаетесь, Елена Клавдиевна.

Елена вздрогнула, услышав эти слова, и, помолчав, сказала:

– Я не от себя… У меня другие обстоятельства. Можно, я вас буду по имени звать, без отчества? – вдруг спросила она.

– Конечно! – воскликнул Василий. – Я, знаете, никак не привыкну, что меня по отчеству зовут. Но, правда, мне мое имя как-то не нравится, – смущенно добавил он.

– Почему? – удивилась Елена.

– Не знаю. Просто так. Какое-то оно… Смешное, по-моему.

– Ну что вы! – возразила Елена. – Никакое не смешное, а очень даже красивое. – И вдруг она засмеялась: – А особенно красивое будет от него отчество. Вашим детям повезет! Я когда-то запоем читала Игоря Северянина – был такой поэт, вы, верно, не знаете. И меня просто завораживало его имя-отчество – Игорь Васильевич. Какой он, думала, счастливый: его так красиво зовут… Мне ведь тоже мое имя совсем не нравится. – Она снова засмеялась, сморщив свой тоненький вздернутый нос. – Я его поэтому переделывала как могла, пока папа Люшу не придумал. И, кстати, вы меня тоже по отчеству можете не называть.

– Спасибо, – кивнул Василий. – Но только я Люшей вряд ли смогу… А Северянина я знаю, – торопливо, чтобы скрыть смущение, добавил он. – То есть не знаю, конечно, а просто видел его стихи. Ну, и читал немножко. Но они какие-то нежизненные, по-моему. Про мороженое из сирени…

– У него разные есть, – улыбнулась Елена. – И жизненные тоже. «Деревушка. Из сырца вокруг стена. Там, за ней, фанзы приземисты, низки. Жизнь скромна, тиха, убога, но ясна без тумана русской будничной тоски».

Она произнесла это так, как будто не стихи читала, а просто говорила то, что пришло в душу при взгляде в тусклое окно.

– А дальше как? – тихо спросил Василий.

Он не столько хотел, чтобы она читала дальше, сколько – чтобы она как можно дольше стояла рядом с ним в полутемном тамбуре, и чтобы волосы ее светились так странно, словно бы изнутри, и чтобы нос она морщила так смешно… Папироса была почти докурена, и, значит, Елене не было никакой причины стоять здесь с ним рядом.

– Я вам потом расскажу, – пообещала она. – У него хорошие стихи, поверьте.

– Всего сутки осталось ехать, – сказал Василий.

Кажется, он не сумел скрыть тоску в голосе, хотя и старался.

– Мы с вами за сутки не раз еще покурить выйдем, я и расскажу, – улыбнулась она. И неожиданно добавила: – А может быть, мы и потом с вами когда-нибудь увидимся. Мир ведь тесен, правда? А Средняя Азия тем более.

– Правда, – судорожно сглотнув, ответил он.

Он не верил, что когда-нибудь увидит ее, пусть даже и тесна Средняя Азия. Слишком отчетливым было у него в душе чувство невозможности, даже почему-то потери, когда он на нее смотрел.

– Пойдемте, Васенька. – Елена бросила окурок в ящик с песком, стоящий в углу тамбура. – Надеюсь, папа уже уснул.

– У вашего папы такая фамилия необычная! – неизвестно зачем сказал Василий. То есть очень даже ему известно было, зачем. Затем же, зачем и про стихи Северянина – чтобы задержать ее еще хотя бы на минуту. – Она французская, да?

– Да, необычная, – каким-то неопределенным и торопливым тоном ответила Елена. – Изначально, конечно, французская, но вообще-то папа коренной петербуржец. Красивая фамилия, мне было жаль ее менять.

– А какая у вас теперь?

Он видел, что ей почему-то неприятен и даже тягостен этот разговор, и понятно было, что таким образом никак невозможно продлить общение с нею. Но глупые и никчемные слова сами срывались у него с языка – наверное, от растерянности. Или от отчаяния.

– Крюкова. Теперь у меня фамилия по мужу – Крюкова.

Она отвернулась и, не дожидаясь своего спутника, вышла из тамбура в вагон.

Идя вслед за нею по узкому проходу между полками, Василий чувствовал себя то ли идиотом, то ли наглецом, то ли тем и другим вместе.

Клавдий Юльевич не спал.

– Извини, Люша, мне даже не дремлется, – виноватым голосом сказал он. – Возможно, это из-за близости границы. Я ведь бывал в Афганистане, – повернулся он к Василию. – Хотя занимался не афганской, а персидской литературой. Вот смотрю сейчас в окно и понимаю, что ничего здесь не изменилось… И веков двенадцать, пожалуй, уже не менялось. Да, истинный восьмой век.

Он кивнул на окно, за которым медленно проплывал однообразный каменистый пейзаж. Василий уже перестал обращать внимание на эти долгие то серые, то охристые повторы. Сейчас, в мае, невысокие ближние горы еще пестрели зеленым и алым – травой, маками, тюльпанами, – но и в этом отцветающем разнообразии уже чувствовалась скорая выжженность, пустынность. Только дальние, высокие горы были прекрасны. Стояли себе, неколебимые, и верхушки их были погружены в невозможно синее, словно расплавленное небо.

– Почему же именно восьмой век? – пожала плечами Елена. – Горы, я думаю, от сотворения мира такие.

– Я имею в виду не горы, а человеческую жизнь, – объяснил Делагард. – В нашей части Азии наверняка изменилось многое. А в афганской, уверен, почти ничего. И это очень будоражит, интригует, – снова смущенно улыбнулся он. – Если бы мне прежде кто-нибудь сказал, что меня взбудоражит близость границы с Афганистаном, я, пожалуй, и не поверил бы. А теперь волнует и это. Потому что…

– Папа, не стоит об этом, – резко произнесла Елена. – Граница и граница, ничего особенного. В Термезе остановимся, я кипяток возьму, заварю тебе валерианы.

– Да-да, – торопливо кивнул Делагард и обернулся к Василию: – Что ж, Василий Константинович, я вам много баек порассказал – расскажите теперь и вы мне что-нибудь интересное.

– Да я, наверное, ничего и не знаю такого, чего вы не знаете, – пожал плечами Василий. – Вы, наверное, даже про полезные ископаемые больше знаете, чем я, да и вообще про Таджикистан.

– Вам, Василий Константинович, по-моему, сильно недостает уверенности в себе, – сказал Делагард. И тут же, спохватившись, добавил: – Извините мою назидательность! Иногда как-то забываешь, что старость еще не дает на нее права.

– Ничего, – улыбнулся Василий. – За что же извиняться, если так оно и есть? Ну, может, в Таджикистане уверенности поднаберусь. Совсем ведь все другое будет…

– Совсем другое – это без сомнения, – кивнул Клавдий Юльевич. – Таджикистан – мечта каждого, кто занимается Персией. Впрочем, вы ведь не филолог. Но все равно, чрезвычайно интересная страна и интереснейший народ. Знаете, таджиков ведь называли голубой кровью Востока, и здесь просто кладезь не освоенного наукой материала. Туркестан вообще считался местом контакта многих цивилизаций. Классики геополитики Макиндер и Хаусхофер называли его сердцем мира. Не зря сюда стремились фаланги Александра Македонского! Да и все сюда стремились. На берегах Кафирнигана, можете себе представить, находят развалины буддийских молелен и зороастрийских святилищ. Или вот было, например, такое явление – арабский кукольно-теневой театр. – Видно было, что, начиная разговор в состоянии скрытого волнения и почти нескрываемой тоски, Делагард постепенно увлекся и снова стал говорить о любимом своем предмете, как говорил и все это время, – так, что Василий слушал его с открытым ртом, как маленький мальчик. – Содержание пьес нетрудно себе представить: обычная плутовская новелла или комедия нравов. Что-нибудь о пьянице-эмире и его прекрасной наложнице, или о хитром заклинателе змей, или о мошеннике-астрологе. И вот, представьте, среди этих незамысловатых, хотя и трогательных в своей простоте перлов существовала пьеса о юноше по имени Аль-Мутайям. Это имя означает «пленник любви», – пояснил Делагард. – Это была, насколько я понимаю, такая страстная, просто-таки раскаленная история! Как здешнее небо. – Клавдий Юльевич кивнул на окно, и Василий проследил за его кивком так завороженно, словно до сих пор ему видеть здешнее небо не приходилось. – Аль-Мутайям влюбился в четвертую жену визиря, что мусульманской моралью, естественно, воспринималось как неслыханное преступление, она ответила ему взаимностью… Что происходило потом, история умалчивает, но догадаться нетрудно.

– И чем все кончилось? – спросил Василий.

– Явлением ангела смерти, перед лицом которого Аль-Мутайям должен был покаяться в своем преступлении.

– И он покаялся?

– А вот это как раз и неизвестно, пьеса-то не сохранилась. Сохранились только свидетельства о том, как горячо народ воспринимал эту историю. Представьте себе, бывало, что артистов забрасывали камнями прямо на рыночной площади! Даже не артистов, а кукол, которые все это разыгрывали, и даже не кукол, а их тени – зритель ведь наблюдал только движение теней. Видно, очень сильная была история, если даже тени ее вызывали такой шквал эмоций, притом в буквальном смысле шквал.

– Неужели все только камнями швырялись? – спросила Елена. – Все-таки, папа, мусульманство – это какой-то ужас. Не понимаю, что тебя в нем привлекло.

– Я и сам не понимаю, – улыбнулся Делагард. – Необычность, может быть. Странность для европейского ума и глубина, европейский ум поражающая. К тому же в Сорбонне арабистика была сильная, и я, конечно…

– Собирай вещи, живо! – вдруг раздалось у Василия за спиной.

– Что случилось?! – Елена вскочила так стремительно, что ударилась головой о верхнюю полку, но совершенно не обратила на это внимания. – Нас… снимают с поезда?..

– С чего вдруг? – удивился Игнатий Степанович. Он появился незаметно и, стоя между полками, смотрел на супругу со снисходительным недоумением. – В Термезе люди сходят – места в спальном освобождаются. Так что живо давай. Как только поезд остановится, надо те места занять, а то какая-нибудь шишка сядет. Я с начальником поезда договорился – он в Термез не сообщил про места. Так что билетов на них не продадут, но побеспокоиться не мешает.

– Хорошо, я сейчас, – сказала Елена.

Как только она узнала, что дело всего лишь в перемене вагона, голос у нее стал спокойный – точно такой, каким она разговаривала с мужем и до сих пор. И этот ее спокойный, бесстрастный тон вдруг показался Василию таким мучительным, таким даже оскорбительным, что у него потемнело в глазах. Хотя кто сказал, что она должна выказывать какие-то эмоции? Да и какие эмоции – недовольство тем, что ее отцу будет удобнее ехать, что ли?

Все было глупо, все неправильно, никчемно, и эта неправильность, словно грубая рука, мгновенно сжала и выжала его сердце.

Он хотел спросить: «Елена Клавдиевна, вам помочь?» Хотел достать ее кофр с багажной полки – она встала на нижнюю полку и приподнялась на цыпочки, но все равно не могла достать этот огромный, из потертой добротной кожи кофр… Хотел, но не мог. Он не мог произнести ее имя таким вот спокойным, как только что у нее, голосом. И не мог представить, что это – все, что вот сейчас, через полчаса, все и кончится. Хотя с самого первого взгляда на эту женщину знал, что все и должно кончиться, не начавшись, что по-другому и быть не может… Она была предназначена для потери, для разлуки, а почему – он не понимал.

Василий встал и, не говоря ни слова, пошел в тамбур, задевая плечами вагонные полки.

Глава 5

Если бы не Матвей, Лоле, конечно, пришлось бы добираться до Москвы поездом. Вернее, если бы не Матвей, она и поездом вряд ли уехала бы, а уж про самолет и вовсе не пришлось бы думать.

Да она и про сам отъезд не думала – рассеянно, как о чем-то не имеющем к ней никакого отношения, слушала, как он объясняет за завтраком, что с вещами возиться не надо, потому что все равно она их вывезти не сумеет, а надо просто закрыть квартиру, спрятав самое ценное у каких-нибудь надежных друзей, и…

– У меня нет надежных друзей, – тряхнув головой, сказала она, придвигая поближе к нему блюдо с разогретым вчерашним пловом. – У меня и никаких друзей нет. Все давно разъехались. Кто жив остался. И вообще, это пустой разговор, и не трать на него время. Ешь лучше – неизвестно, когда пообедаешь.

– Ленка, твое бы упрямство да в мирных целях! – рассердился Матвей. – Сама подумай, ну кому хорошо, что ты здесь сидишь? Друзей, говоришь, нету, родных тем более. Какого… черта ты здесь делаешь, а? Кукол караулишь?

– Ох и стукнула бы я тебя по нахальной твоей башке! – рассмеялась Лола. – Да жалко тебя, солдатика безответного. Ну не могу я все это бросить, как же ты не понимаешь? – уже серьезно сказала она. – Здесь я дома, папа эти книги всю жизнь собирал, да и вообще…

Что «вообще», она уточнять не стала. «Вообще» было то, что здесь, в давно к ней враждебном городе, она все-таки чувствовала хотя бы иллюзию независимости. А что было бы, если бы ей взбрела в голову мысль послушаться Матвея и уехать в Москву? К совершенно чужим людям, неведомая, нежданная и никому не нужная родственница… Только в его бесшабашную молодую голову могла прийти такая глупость!

– Лен, я тебе все эти книги потом привезу, – решительно сказал он. – Дембельнусь и привезу, честное слово. Можешь даже опись составить! Доставлю под счет, не сомневайся. И кукол тоже.

– Ладно, племянничек, я обдумаю твое предложение, – улыбнулась Лола.

Конечно, ничего она обдумывать не собиралась – просто ей хотелось поскорее закончить этот неприятно жалостливый разговор, а иначе как подобным обещанием от Матвея было не отвязаться.

– Не «обдумаю», а чтоб через три дня – крайний срок через неделю – духу твоего тут не было. Деньги, адрес и телефон я тебе оставлю, – сказал он. – Дашь телеграмму, а лучше позвони, отец тебя в Домодедове встретит.

– Какие еще деньги?! – воскликнула Лола. – Ты что, от недосыпа совсем ничего не соображаешь? Может, еще и на содержание меня возьмешь? Я, между прочим, работаю и в гарем к тебе не собираюсь!

– Ты мне, между прочим, кровная родственница, так что в свой гарем я тебя не приглашаю, – в тон ей ответил Матвей. – И деньги тебе оставляю не на парчу и перлы, а всего только на билет. Не вздумай поездом ехать, черт знает во что по дороге можно вляпаться. Да и в самолете поосторожнее, как бы не подкинули чего. Этим рейсом наркоту возят, так что шмонают его в Москве будь-будь.

Он не обращал на Лолины восклицания никакого внимания и говорил так, словно ее отъезд был делом решенным и оставалось только обсудить подробности.

– Все-таки русские мужчины на Востоке очень быстро осваиваются, – сердито заметила она. – Вот ты – вроде бы воспитанный молодой человек, а пожалуйста, всего два года в Азии, и уже воспринимаешь женщину как бессловесную тварь, которой можно помыкать.

– Если б ты, Ленка, была настоящая восточная женщина, то всю ночь упаковывала бы вещи, как мужчина велел, – хмыкнул Матвей. – А ты вместо этого, не успела проснуться, уже какие-то глупости несешь. Хороша бессловесность! Ничего, – пообещал он, – в Москве теперь насчет феминизма почти как в Америке, так что там тебе самое место. Все, тетушка. – Он отодвинул тарелку и встал из-за стола. – Я в семь обещал вернуться, до штаба час пешком. Учти, Людка скоро в Душанбе собирается, и если она мне доложит, что ты все еще здесь…

– Слушаюсь, товарищ сержант! – отрапортовала Лола.

Сердце у нее так сжалось, когда Матвей обнял ее у порога, и слезы встали у горла таким тяжелым комом, что она обо всем забыла и совсем утратила бдительность.

И вот пожалуйста – убирая со стола, обнаружила под чайником эти его дурацкие доллары, завернутые в тетрадный листок!

«И откуда у него столько?» – сердито подумала Лола, разворачивая пухленькую стопку.

«Деньги не за наркотрафик, не волнуйся, – прочитала она; почерк у Матвея был такой же ясный, как взгляд, и казалось почему-то, что такой же бесшабашный. – Это мне родители с оказией передали, а тратить здесь все равно не на что. Хотел гарем завести, но потерплю. Тетушка, будешь свинья, если не уедешь! Ключи от квартиры оставь у Людкиной мамы и скажи ей, что я приеду за твоими вещами. Не забудь про телеграмму».

И адрес родителей – Малая Дмитровка, двадцать девять…

И когда он только успел написать эту записку? Наверное, когда она разогревала плов, другого времени и не было.

Ничего ей не оставалось, кроме тяжкого вздоха от новой головной боли: где держать эти деньги, пока не приедет Людка, с которой их можно будет передать обратно?

«В театре спрячу, – решила Лола. – Дома все-таки опасно».

Спрятать доллары лучше всего было в реквизите от снятых с репертуара спектаклей; она прятала таким образом зарплату, чтобы не ходить с деньгами по улице. А ехать она никуда не собиралась и вещи кому-то оставлять – тем более.

И не собралась бы, если бы через неделю не оказалось, что ей уже просто нечего оставлять.

Очередь к таможенной стойке двигалась так медленно, словно пограничники и таможенники просвечивали каждого пассажира душанбинского рейса рентгеном. Да, может, так оно и было. Во всяком случае, двух молодых таджиков ни с того ни с сего попросили открыть чемоданы, а одну женщину и вовсе увели в отдельную комнату, и больше она оттуда не вернулась.

Ноги у Лолы затекли, а тоска, лежавшая на сердце все последнее время, стала такой, что казалась гораздо тяжелее, чем сумка с вещами. Впрочем, взятая у тети Зои афганская сумка из потертой кожи была совсем не тяжелая.

От нечего делать Лола разглядывала людей, стоящих перед нею в очереди. Стояли они нестройно, толпились, и лишь у самой стойки выстраивались в ровную, по одному человеку, цепочку. Лола давно уже сторонилась людей, даже знакомых, а уж тем более незнакомых, и поэтому теперь ей почти интересно было видеть так много новых лиц сразу.

Прямо перед ней стояла толстая пожилая таджичка с целым выводком юрких детей. Странно, что она была без мужчины, но мало ли какие странности можно было увидеть в этом городе! Москва меняла каждого, кто в нее попадал, и меняла сразу, еще до того, как человек выходил за таможенную стойку. Это Лола тоже почувствовала сразу, как только вышла из шаткого самолетного «рукава» и оказалась в длинной очереди прибывших. Москва раскачивала человека, как вот этот самый «рукав», и от такой раскачки с человеком что-то сразу же происходило. Он словно бы терял свои прежние связи и переходил в другое состояние – тревожное, нервное, отмеченное обостренностью всех чувств.

Лола и сама не была исключением: из-за этой обостренной тревоги ей казалось, что в глаза у нее вделан такой же рентген, как тот, которым просвечивали багаж. Она видела, например, что стоящая перед ней таджичка сильно волнуется, но не из-за детей и даже не из-за того, что оказалась одна в толпе посторонних людей, а из-за чего-то совсем другого. Лола не понимала, как она все это видит, и вообще видит ли или понимает как-нибудь иначе. Но ощущение было таким отчетливым, словно таджичка сказала ей об этом вслух.

– Зря мы сюда поперлись, Роман Алексеич, – услышала Лола. – Через vip-зал давно б уже дома были.

На этот раз она действительно просто услышала слова, а не почувствовала и не увидела их каким-то странным, никчемно ясным зрением. Их произнес мужчина, стоящий в очереди перед таджичкой. Он был не то чтобы высокий, но весь какой-то плотный, как туго набитый матрас. Широкий такой матрас, поставленный на попа рядом с другим мужчиной, такого же роста, но поуже. От этого второго мужчины просто исходило ощущение особенной значительности, и потому его стояние в очереди казалось таким же странным, как его дорогой, стального цвета плащ на фоне пестрого таджикского тряпья.

– Стандартно мыслишь, – ответил он. – Может, и быстрее, хотя тоже не факт. Но с меньшей пользой. Или вообще во вред.

Голос у него был спокойный, даже бесстрастный.

– Больно много пользы с чурками в очереди тереться! – хмыкнул «матрас» и тут же зло прикрикнул: – К-куда лезешь? Еще заразит, выблядок, какой паршой или чесоткой.

С этими словами он точным движением отшвырнул в сторону таджичонка, который в очередной раз отбежал от матери и завертелся рядом с мужчиной в стальном плаще. Тот обернулся, окинул таджичонка холодным взглядом и пожал плечами – мол, мне все равно. Лицо у него было бледное, но не болезненно, а аристократически бледное. Во всяком случае, именно такой Лола представляла себе аристократическую бледность, когда читала о ней в романах Дюма.

Но и холодный взгляд, и стальной плащ, и бледность она заметила как-то мимолетно, словно бы краем собственного взгляда. Или – не краем, а просто своим обычным взглядом, которым смотрела всегда. Тем же особенным взглядом, который тревожными импульсами шел откуда-то у нее изнутри именно сейчас, она заметила не плащ, не бледность и не холодность этого человека, а неожиданную опасность, которая вдруг, совершенно ни с того ни с сего, оказалась с ним связана. Почему так произошло и что это вообще за опасность, Лола не поняла, но ощущение было просто до болезненности острым.

Она огляделась, пытаясь сообразить, отчего возникло это ощущение. Но все было как и минуту назад: дети галдели, взрослые переговаривались и передвигали чемоданы; очередь пошла быстрее.

Лола прикрыла глаза – и тут же поняла, что именно случилось минуту назад. Она отчетливо – вряд ли так, как это было в то мгновение, когда происходило в реальности, – увидела грязную ручку таджичонка, быстро юркнувшую в боковой карман стального плаща и так же быстро оттуда вынырнувшую. Вынутая из кармана рука была пуста – мальчишка ничего не взял. Но зачем-то ведь он проделал это виртуозное и совершенно неразличимое движение?

Лола открыла глаза. До таможенной стойки ей оставалось пройти метра три, не больше. Перед «матрасом» и его спутником – ясно, что начальником, – оставался в очереди всего один человек, да и тот уже забрал свой паспорт у пограничника и что-то объяснял таможеннику.

Лола обошла таджичку с детьми, которых та наконец собрала в тесную кучку, и подошла к мужчине в стальном плаще почти вплотную.

«Сейчас и меня отшвырнет», – подумала она, заметив угрожающее движение, сделанное в ее сторону «матрасом».

Но прежде чем его рука коснулась ее плеча, Лола негромко произнесла, глядя прямо в глаза обернувшегося к ней человека:

– Вам что-то положили в карман. Только что. Мне кажется, будет лучше, если вы проверите, что именно.

Мужчина вглядывался в Лолино лицо не больше пяти секунд; взгляд его при этом оставался таким же бесстрастным, как и до ее сообщения. Потом он коротко кивнул, достал из внутреннего кармана плаща носовой платок и, мгновенно обернув им руку, опустил ее в боковой карман. Потом быстро вынул руку из кармана, уронил платок, сразу поднял… Лола увидела, что на том месте, куда упал платок, остался лежать прозрачный пакетик с чем-то белым внутри. Что это такое, догадаться было нетрудно, во всяком случае, ей: героин она видела в Душанбе едва ли не чаще, чем сигареты.

Не глядя на Лолу, мужчина сказал своему остолбеневшему спутнику:

– Сеня, бери чемоданы – приехали.

И шагнул к таможенной стойке.

Лола вглядывалась в бесчисленные аэропортовские табло, пытаясь понять: куда ей надо идти, чтобы попасть на тот самый экспресс, на котором, как объявили еще в полете, можно по самолетным билетам бесплатно доехать до метро? Ей нужна была станция «Дмитровская», потому что поблизости от этой станции, как откуда-то знала тетя Зоя, находилось несколько рабочих общежитий, в которые за сравнительно небольшую плату можно было устроиться на ночь. Что она будет делать потом, когда уже устроится – если вообще устроится – в общежитие, Лола совершенно не представляла. Но сейчас она об этом и не думала… Ее охватила такая паника и такой леденящий страх, какого она никогда не испытывала в жизни!

«Ну почему я, дура такая, в самом деле телеграмму не дала, не позвонила? – дрожа, словно от холода, тоскливо думала она. – Что за храбрость, что за гордость такая идиотская?!»

Она не знала, как правильно назвать то чувство, которое не позволило ей сообщить о приезде своим неизвестным родственникам. Но если бы они каким-нибудь чудом оказались сейчас здесь, в Домодедове, то она бросилась бы к ним как к самым близким людям. Она просто не представляла, что одиночество в огромном враждебном городе – еще и не в городе даже, а только в аэропорту – окажется таким ужасным и вся ее воля мгновенно будет этим ужасом парализована!

«Может, лучше прямо отсюда на Малую Дмитровку поехать? – тоскливо подумала она. – Далеко это, интересно? Или все-таки сначала до «Дмитровской» добраться, может, это рядом – названия похожи…»

При чем здесь «Дмитровская», почему она уцепилась именно за это название, такое же незнакомое, как любые названия улиц и станций этого пугающего города, Лола не знала. Просто вертелось что-то в разом опустевшей голове.

– Девушка, кто вас встречает? – вдруг услышала она.

И вздрогнула, как будто над нею раздался трубный глас.

Однако глас был хотя и басистый, но отнюдь не трубный. Стремительно обернувшись, Лола увидела всего-навсего «матраса» по имени Сеня. Она потеряла из виду Сеню и его начальника сразу же, как только те прошли контроль. А потом, растерявшись при мысли, что ей предстоит как-то устраиваться в этом жутком городе, и вовсе про них забыла. И вот теперь, словно из-под земли вынырнув, Сеня интересовался, кто ее встречает.

– Никто, – машинально ответила Лола. И тут же спохватилась: – А вам какое дело?

– Тогда пойдемте, – сказал он и, прежде чем она успела возразить, взял ее под руку.

Хватка у него была такая, что Лоле показалось: если она попытается высвободить руку, то он ее просто сломает.

– Куда это – пойдемте? – все-таки воскликнула она и сама услышала, как жалко, с дрожью звучит ее голос.

– В машину. Поговорить надо.

Не снисходя больше до объяснений, Сеня зашагал к выходу на улицу. Лола заскользила с ним рядом по гладкому полу; ноги не слушались ее.

Сеня открыл перед ней заднюю дверь машины – какой именно, Лола не поняла, успела только разглядеть, что черной и длинной, – и втолкнул ее в салон. Сам он уселся на переднее сиденье рядом с шофером и предупредил:

– Двери заблокированы, дергать не надо.

– Здравствуйте, – услышала Лола. – Итак, я вас слушаю.

Человек в стальном плаще сидел рядом с ней. Впрочем, не совсем и рядом: салон был так просторен, что их разделяло довольно большое расстояние. И с этого расстояния было видно, как холодно поблескивают в полумраке его глаза.

– И что же вы хотите услышать? – поинтересовалась она.

Наконец-то вместо ужаса она ощутила собранность и такую же, как у собеседника, холодность, которые вообще-то и были ее главными жизненными состояниями. Почему это вдруг произошло, Лола не поняла, но ей стало почти весело. Она словно бы встретилась с собой прежней, с собой всегдашней, и обрадовалась этой встрече.

– Хочу услышать, кто вам поручил за мной следить и какие последствия это будет для меня иметь.

– Мне никто ничего не поручал, – пожала плечами Лола. – Я увидела… То есть не совсем увидела, но это неважно. Можно считать, что увидела, как мальчишка что-то положил вам в карман. На этом рейсе могут подбросить наркотики, меня об этом предупреждали. И я решила предупредить вас.

– Кто вас предупреждал? – Его голос прозвучал настороженно.

– Какая разница? Этот человек не имеет к вам никакого отношения.

– Как знать, – усмехнулся собеседник. – Полчаса назад вы тоже не имели ко мне никакого отношения.

– А сейчас, по-вашему, имею? – с такой же, как у него, усмешкой спросила Лола.

– Уверен. Хотя вы упорно это отрицаете. Ну, неважно. Как вас зовут?

– А вам не кажется, что, прежде чем задавать этот вопрос, надо представиться самому?

– Кажется. Но еще мне кажется, что вы и сами прекрасно знаете, кто я. Ваше имя? – повторил он.

Лола поняла, что спорить с ним бесполезно. К тому же паспорт лежал у нее во внутреннем кармане пальто, и она была уверена, что для Сени не составит ни труда, ни стеснения в одно мгновение его оттуда извлечь.

– Елена Васильевна Ермолова.

– Елена Васильевна? – переспросил он. – Странно. У вас что-то восточное есть во внешности. Какая-то почти неощутимая, но довольно эффектная перчинка. Откуда?

– Может быть, нарисовать мое генеалогическое древо? – сердито спросила Лола.

– Сеня, дай Елене Васильевне бумагу и ручку.

– Послушайте, вам что, больше нечего делать? – Он все-таки вывел ее из себя! – Зачем вам мое генеалогическое древо? Или вам просто доставляет удовольствие надо мной издеваться?

– Еще раз повторяю: я пытаюсь понять, кто вы такая и что вам от меня надо.

– От вас мне надо только одного: чтобы вы немедленно выпустили меня из машины.

– Прямо на ходу?

Только теперь Лола заметила, что машина не стоит на месте, а плавно и бесшумно едет и, наверное, уже давно, потому что за окнами мелькают не аэропортовские строения, а придорожные деревья.

– Куда вы меня везете? – воскликнула она.

– В город. А по дороге, надеюсь, вы объясните мне более подробно, куда именно вам надо попасть и зачем.

– А если не объясню?

– Тогда я отвезу вас туда, куда сочту нужным.

Лола не знала, что на это ответить. Перед этим человеком она была так же беспомощна, как перед городом, в который он ее вез. Это была данность, не признавать которую было бы глупо.

– Хорошо, – кивнула она. – Я объясню. Только это действительно не имеет к вам никакого отношения. Вообще-то мне не надо никуда и низачем…

Машина бесшумно неслась вперед, рассекая октябрьские сумерки и незаметно начавшийся дождь. Выражение холодных глаз собеседника не менялось во время Лолиного короткого рассказа.

– Почему же вы не позвонили родственникам? – спросил он, когда она замолчала.

– Вы ничего не поняли, – вздохнула Лола. – Вот вы – стали бы вы обращаться к незнакомым людям с просьбой устроить вашу жизнь?

– Я – не стал бы.

– Почему же вы думаете, что стала бы я?

Впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на чувство. Вернее, на отблеск какого-то внятного чувства – удивления.

– Но ведь вы – не я… – произнес он.

В его голосе не слышалось уверенности. Лола сдержала смех.

– На Николину, – скомандовал он шоферу. И, снова обернувшись к Лоле, сказал: – Меня зовут Роман. Будем знакомы.

Глава 6

Дом был безупречен.

Лола ожидала увидеть все что угодно: краснокирпичный замок под медной крышей – она слышала про эти образцы нуворишеской безвкусицы, – долговязую бетонную башню, еще какую-нибудь махину размером с самолетный ангар, – только не это прекрасное, деревянное, цвета червонного золота строение. Оттого, что все окна были ярко освещены, ощущение глубокого, золотого покоя, исходящего от этого дома, усиливалось многократно.

Только когда въезжали в ворота, Лола заметила, что их машина движется в сопровождении двух других машин. Выходя из нее, она увидела, что впереди массивного «Мерседеса» остановился еще более массивный джип, а позади – вообще что-то невообразимое, напоминающее бронетранспортер.

Но дом был прекрасен, как редкостная драгоценность.

Невысокий, всего в два этажа, он раскинулся на просторной поляне под березами и соснами так, словно вырос прямо из устланной разноцветными листьями и влажными от дождя иголками земли как что-то живое. Внизу его поддерживали тонкие деревянные колонны, а весь верхний этаж был окружен балюстрадой. Изгибаясь, она образовывала то широкие открытые балконы, то округлые застекленные «фонари», за которыми мерцали бесчисленные огоньки – Лоле показалось, что свечные.

Если бы рядом с ней шел по дорожке к дому не этот, а любой другой человек – любой из тех, кого она знала до сих пор, – она непременно сказала бы, что ее поразил этот дом. Но выказывать какие-либо чувства Роману казалось ей неуместным.

– Посидите пока вон там, в холле, – сказал он, пропуская ее перед собою в прихожую, тоже отделанную золотистым деревом. – Вам приготовят спальню, а потом мы поужинаем.

– Зачем же спальню? – вздрогнула Лола. – Я…

– Устраиваться в общежитие сегодня уже поздно. Вы успеете это сделать завтра с утра. Я вернусь через полчаса.

И, не глядя больше на Лолу, Роман пошел вверх по деревянной лестнице, которая спиралью завивалась вокруг столба, стоящего посередине огромного холла.

– Пальто снимай, – проводив начальника взглядом, сказал Сеня. – У нас тут тепло, небось не замерзнешь. Надо будет, еще и камин растопим. В общем, сиди пока, жди.

Лола думала, что он тоже куда-нибудь уйдет, предоставив ей осматриваться в одиночестве. Но Сеня и не подумал уходить. Он уселся в широкое кресло, придвинул к себе журнальный столик и принялся листать один из лежащих на нем пестрых журналов.

– Садись, садись, – повторил он, заметив, что Лола по-прежнему стоит посреди холла. – В ногах, люди говорят, правды нет.

– Где моя сумка? – спросила она.

Сумку как-то незаметно взял у нее из рук один из мужчин, сопровождавших Романа в дом.

– Контроль проходит, – усмехнулся Сеня. – Кто тебя знает, чего ты в нее напихала. Я и тебя б хорошенько проконтролировал, да пока что команды не поступало.

– Может, мне вообще все с себя снять, не только пальто? – поинтересовалась Лола.

– А чего – снимай! – хмыкнул Сеня. – Добровольное, так сказать, сотрудничество со следствием. Я, куколка, в такие случайности не верю, – жестко добавил он. – Вроде чего-то там увидела, дай скажу… Мы в эту поездку как Штирлицы собирались – никому ни гугу, на рейсовом самолете затраханном, как будто своего нету. Как не навернулись еще… А тут вдруг наркоту в карман суют, а потом на выходе хуже, чем таджиков, шмонают, только что в задницу не лезут! Скажешь, тоже случайность?

– Не знаю, – пожала плечами Лола. – Меня это не интересует.

– Кому-нибудь другому расскажешь. И что это он придумал, первую встречную поблядушку с улицы в дом тащить! – покрутил головой Сеня. – Ладно, у начальства свои причуды. Только учти: я с тебя глаз не спускаю, так что лучше без фокусов.

Ей не верилось, что все это происходит с нею. Эти подозрения, эти угрозы казались ей такими же невероятными, как расчерченная тонкими деревянными рамами стеклянная стена, за которой в темной сумеречной дымке виднелись только поле да роща… Как необозримый холл и спиральная лестница, ведущая неизвестно куда. Как тускло поблескивающие красноватым деревом полы. Как все, что с ней произошло за последние полтора часа.

– Елена Васильевна, вы можете подняться наверх, – услышала она у себя за спиной. – Я вас провожу.

Обернувшись, Лола увидела женщину лет пятидесяти, одетую в темно-синее платье. Та смотрела на нее без любопытства, с отстраненной вежливостью.

– Пусть мне вернут сумку, – сказала Лола. – Мне даже руки нечем помыть.

– Вам все приготовлено, в том числе и мыло, – ответила женщина. – И сумка ваша уже наверху. Вы можете пройти со мной.

Никогда еще Лоле не приходилось видеть, чтобы обычная домашняя жизнь была отлажена так ровно и бесстрастно. Внутри этого красивого дома словно бы работал какой-то надежный механизм, и люди были такой же частью этого механизма, как то приспособление, с помощью которого – Лола видела – бесшумно закрылись ворота, как только в них въехали машины.

– Хорошо, – сказала она и пошла вслед за женщиной по той же винтовой лестнице, по которой несколько минут назад поднялся хозяин этого безупречного дома.

– Вы поступили глупо и бездарно. Было бы смешно вам этого не сказать, а я не люблю выглядеть смешным.

В этом Лола как раз не сомневалась. Представить, что он мог бы выглядеть смешным, было просто невозможно.

– Что же бездарного в моем отъезде оттуда? – пожала плечами она. – По-вашему, я должна была сторожить родное пепелище, пока в следующий раз вместе с квартирой не сожгли бы уже и меня?

Она вспомнила, как зияли темными провалами окна с лопнувшими от жара стеклами, и невольно вздрогнула.

– Вы не должны были бросаться в никуда. – Роман отставил бокал с недопитым вином; карминные блики завораживающе заволновались на скатерти. – Вы не мальчишка-беспризорник, который мчится в хлебную Москву на попутных электричках.

– Я прилетела на самолете.

– В вашем возрасте пора понимать фигуральные выражения.

Лола хотела что-нибудь на это ответить, но только бестолково вздохнула. Она никогда не видела таких людей и не знала, как себя с ними вести. Что отвечать человеку, который заявляет тебе в лицо, что ты немолода, глупа и бездарна?

– Ешьте салат, – словно не замечая – а может быть, и в самом деле не замечая – ее растерянности, сказал Роман. – Мясо будет готово, я думаю, минут через пять.

Когда, в самом начале ужина, он спросил, какое мясо и какое вино она предпочитает, Лола не сразу нашлась с ответом. Она словно забыла на мгновение, что у нее вообще могут быть какие-то предпочтения… Как она себя ни уговаривала, что, мол, нет ничего необыкновенного ни в белоснежной спальне – ей показалось, что она вошла внутрь лилии и лепестки плотно сомкнулись над нею, – ни в ванной цвета топленых сливок, которая к этой спальне примыкала, чувствовать себя совершенно невозмутимой ей не удавалось. К тому же у нее не было одежды для торжественных случаев, поэтому ее подготовка к ужину заключалась лишь в том, что она помыла руки.

– Приготовят баранину, – не дождавшись ответа, сказал Роман. – Я не ем другого мяса.

Лола тогда мельком взглянула на камин – не в нем ли эту баранину собираются готовить? Но в камине только потрескивали жаркие березовые дрова и никакого мяса, конечно, не было.

Она была уверена, что взглянула на камин совсем незаметно. Роман, однако же, все прекрасно заметил и усмехнулся:

– Вы хотите, чтобы мясо жарили прямо здесь? В этом нет никакой романтики, только посторонние запахи, которые гораздо уместнее на кухне.

– А почему вы едите только баранину?

Чтобы хоть что-нибудь сказать, она сказала очередную глупость и сразу это поняла.

– По гемокоду.

Спрашивать, что такое гемокод, Лола не стала. Скорее всего, это было что-то общеизвестное – здесь, конечно, общеизвестное, в Москве, – и ей не хотелось еще раз демонстрировать свою неосведомленность.

В те полчаса, которые прошли за уставленным закусками столом, она ни одной минуты не чувствовала себя не то что раскованной, но хотя бы относительно спокойной. К счастью, ей по крайней мере не приходилось опасаться того, что она неправильно воспользуется столовыми приборами. По просьбе папы Лола ела ножом и вилкой с тех пор, как вообще научилась держать их в руках. Папу тоже научили ими пользоваться года в три, когда он посещал детскую группу пожилой дамы Греты Гансовны, жившей по соседству с его отцом на Садовой-Триумфальной улице. До революции Грета Гансовна окончила курсы Фребеля, занимавшиеся подготовкой домашних педагогов; по фребелевской системе она и воспитывала детей, отдаваемых ей на попечение.

И все-таки Лола поймала себя на том, что, попробовав маслины, обрадовалась, что в них нет косточек: она не знала, что с этими косточками делать – класть прямо на край своей тарелки или искать какую-нибудь другую тарелку, специально для косточек предназначенную? Поняв, что от незнания таких вещей ей неловко, она рассердилась на себя еще больше.

А теперь этот самовлюбленный барин еще учит ее, должна она была бросаться в никуда или не должна!

– Ваша фигуральность очень незамысловата, – сердито сказала она. – А ваши поучения совершенно неуместны. Я не собираюсь вам отчитываться ни в своих поступках, ни в намерениях.

– Я вас об этом и не прошу. Но догадаться, что с вашими исходными данными – я имею в виду и внешность, и материальные возможности – в мегаполисе вас ожидает только панель, согласитесь, вам было бы не так уж и трудно. Если бы вы хоть пять минут подумали, прежде чем гордо отказываться от помощи каких ни на есть, а родственников. Именно панелью дело и кончится, когда вы устанете мыть полы в овощных магазинах спальных районов. Потому что, учтите, мыть полы в приличном супермаркете вас без московской регистрации не возьмут. Это произойдет примерно через три месяца. Нет, с вашей амбициозностью, пожалуй, через четыре, – смерив ее взглядом, уточнил он. – Советую вам купить газету бесплатных объявлений и устраиваться в бордель сразу – вас возьмут даже в элитный. Это гораздо безопаснее, чем стать бордюрщицей и ловить клиентов у обочины.

– Как доехать до города?

Лоле показалось, что она не проговорила эти слова, а прошипела.

– Можете обзванивать бордели прямо отсюда, – невозмутимо разрешил Роман. – Я пошлю кого-нибудь за газетой.

– Я не звонить собираюсь, а уехать. – Лола сначала произнесла это объяснение, а уж потом сообразила, как глупо оно звучит. – Немедленно! – Это восклицание прозвучало еще глупее, и она разозлилась так, что почувствовала, как у нее вздрагивают губы.

– Ваши желания меня не интересуют. И я не обязан предоставлять машину по первому вашему требованию. Общественного транспорта здесь нет, так что вам придется остаться до завтра.

Он говорил тем же ровным тоном и смотрел на нее тем же холодным взглядом. Он как будто бы и не заметил, в какую ярость она пришла. Да и не «как будто бы», а действительно не заметил: ему было до нее не больше дела, чем до таджичонка, который подбросил в его карман наркотики.

И снова, как при первом, еще в машине, разговоре с этим человеком, его бесстрастность подействовала на Лолу совершенно противоположным образом, чем он, возможно, ожидал. Глядя в его лицо, на котором не дрогнула ни одна черта, она почувствовала, что не разъяряется еще больше, а, наоборот, успокаивается. Правда, успокаивается примерно так же, как если бы ее окатили ведром холодной воды, но это уже неважно. Главное, ей и самой становится совершенно безразлично, что думает о ней этот ко всему безразличный человек.

– Что ж, придется остаться, – пожала плечами Лола. – Вы действительно не обязаны давать мне машину. Вы вообще, видимо, очень заботитесь о своем удобстве, – насмешливо добавила она.

– Конечно, – согласился он. – А по-вашему, я должен заботиться о чужом удобстве? Учтите, если вы станете таким образом подходить ко всем тем людям, которых встретите в ближайшее время, вас ожидают многочисленные разочарования. – И, прежде чем Лола успела сказать, что никаких очарований насчет людей, с которыми ей предстоит встречаться, она и без его советов не питает, Роман сказал: – Кстати, забота об удобстве – это первый признак цивилизации. Вот, к примеру, этот стол. Да-да, этот, за которым мы сейчас сидим. – Он постучал по отливающей бронзой скатерти. – Его высота от пола до столешницы – ровно семьдесят шесть сантиметров.

– Почему именно семьдесят шесть? – невольно улыбнулась Лола.

Она вдруг почувствовала в его педантизме что-то наивное, и ей стало почти весело.

– Потому что, согласно расчетам кривой Гауса, человек среднего роста, когда сидит за столом, должен, согнув руку, свободно положить ее на столешницу.

– И вы вычерчивали кривую Гауса, прежде чем купить этот стол?

Теперь она уж просто еле сдерживала смех.

– Ее вычертили английские мебельщики в девятнадцатом веке. А я склонен им доверять. Да и в нашем отечестве до определенного периода тоже относились к своему делу иначе, чем это принято теперь. Вон тот чайный столик, видите? – Он указал на противоположный камину угол гостиной. – Его сделали в восемнадцатом веке на Тульском оружейном заводе. И, при абсолютной своей оригинальности, он так же безупречен, как любой классический английский стол. Что является поводом для патриотизма. Одним из немногочисленных поводов, – добавил он.

Только теперь Лола вдруг догадалась, почему ей кажутся такими необычными его глаза. Они не имели цвета. Это было так странно, что казалось и вовсе невозможным, но это было так. Глаза у него были перламутровыми – они переливались разными цветами, ни один из которых нельзя было отчетливо обозначить, и поэтому выглядели совершенно непроницаемыми.

– А я думала, это современный столик, – отрываясь от изучения перламутровых глаз, сказала она. – Я как-то не связывала такие вещи с восемнадцатым веком.

– И тем не менее это личный чайный столик Екатерины Великой. Хотя выглядит, согласен, как очень стильный хайтек. Но это потому, что он сделан из стали и бронзы. Воздушная работа, приятно смотреть.

Никакого восторга по поводу необыкновенного столика в его голосе, впрочем, не послышалось.

– Да у вас тут прямо Эрмитаж, – заметила Лола. – Дом тоже в восемнадцатом веке построен?

– Дом построен год назад. Из канадского красного кедра.

– Весь – из канадского кедра? – поразилась она. – Неужели поближе дерева не нашлось?

– Любое другое дерево дает усадку, поэтому в течение как минимум десяти лет меня ожидала бы жизнь с перекошенными окнами и незакрывающимися дверями. А канадский кедр – лучший строительный материал. К тому же на сосновые смолы у меня аллергия, а на кедровые нет. Но в отделке, конечно, использован не только красный кедр. Еще сосна Дугласа и белый клен.

– И как вы только живете? – сказала Лола. – Просчитанность каждого вашего шага может свести с ума. Вас свести, – уточнила она.

– Меня свести с ума невозможно. А живу я прекрасно. Потому что сам определяю законы, по которым мне удобно жить. Да, кстати, мне почему-то кажется, что вы кривите душой, когда недоумеваете по поводу излишней просчитанности моей жизни. Вы не похожи на женщину, которой свойствена импульсивность.

– Это правда, – кивнула она. – И это меня нисколько не угнетает.

Тут в гостиную вкатился столик, на котором стояло блюдо с мясом. То есть, конечно, столик вкатился не сам собою – его ввезла та женщина в синем платье, которая час назад провожала Лолу в спальню.

– Роман Алексеевич, мне нарезать мясо или вы сами? – спросила она, останавливая столик в нескольких шагах от большого стола.

– Сделайте вы, – ответил он, но тут же спросил Лолу: – Может быть, вы хотите нарезать мясо?

– Ни малейшего желания, – пожала плечами она. – Или это является знаком какой-то особой привилегии?

– В моем доме ни у кого нет никаких привилегий.

Бесчисленные маленькие лампочки хрустальной люстры, висевшей над столом, множились в точно таких же хрустальных бокалах, огоньки сияли в столовом серебре, и все это вместе создавало у Лолы впечатление абсолютной нереальности происходящего с нею. Чтобы развеять это неприятное ощущение, которое казалось ей похожим на помешательство, она придвинула к себе бутылку вина в надежде на легкое винное головокружение. Придвинула – и засомневалась: вино в этой бутылке оказалось белым и, значит, к мясу не подходило.

– Пейте какое хотите, – сказал Роман. – Разнарядка вин по мясу и рыбе – это такой же идиотский предрассудок, как сумочка в тон туфлям.

Лола была уверена, что мысль о мясе и вине промелькнула у нее в голове в одну секунду и не успела оформиться даже в мимолетное движение.

– С вами страшно находиться рядом, – сердито сказала она. – Вы читаете мысли, а это очень неприятно.

– Когда ваши мысли приобретут достаточно своеобразия, чтобы не читаться у вас на лбу, эта неприятность исчезнет.

– Давайте прекратим говорить обо мне.

– А о чем еще мне с вами говорить? – поморщился Роман. – У нас нет общих тем для разговора, а сами вы все-таки новое лицо в поле моего зрения, поэтому на некоторый период привлекаете мое внимание.

– Надеюсь, этот период скоро закончится… – пробормотала Лола. – Расскажите лучше еще что-нибудь про… Да вот хоть про люстру! Это у вас лучше получается.

– Вы правы, предметный мир гораздо интереснее, чем человеческий, – согласился он. – Кстати, есть журнал «Предметный мир», очень профессионально делается, если хотите, можете почитать перед сном, я его получаю. А люстра эта из Вены, стекольной фирмы «Лобмайер», она лет двести уже существует, если не больше. Бокалы тоже оттуда. Видите, ничего лишнего – никаких дурацких финтифлюшек, даже насечки нет, только чистое стекло. Это и есть настоящая роскошь, которую только в Вене и найдешь. – Он прикоснулся к шарообразному, на тоненькой высокой ножке бокалу, в который Лола так и не налила белого вина. – Если вы его толкнете – вот так, прижимая ладонью к столу, – то он будет качаться ровно сколько-то секунд. Я забыл, сколько именно.

– Неужели забыли? – Лола не сдержала улыбку. – Даже не верится!

– Если вам необходимо это знать, я могу посмотреть точно. У меня есть каталог, я время от времени выписываю у «Лобмайера» посуду. А пока ешьте мясо, оно уже у вас на тарелке.

Заглядевшись на люстру и бокалы, Лола не заметила, как женщина разложила мясо по тарелкам и вышла из комнаты. Впрочем, та, наверное, была специально обучена быть незаметной.

– Тарелка тоже от «Лобмайера»? – еле сдерживая смех, поинтересовалась Лола.

– «Лобмайер» – это только стекло, – не реагируя на ее насмешливый тон, ответил Роман. – А фарфор от «Аугартена». Тоже из Вены. Рисунок на этом сервизе называется «Мария Терезия», а есть еще «Венская роза». Это два знаменитых мотива, такие сервизы поставляли к императорскому двору.

– Все это очень интересно, но я от вас устала, – сказала Лола. – Вы держите меня в каком-то странном напряжении, которое мне совершенно не свойственно.

– Можете идти спать, – пожал плечами Роман. – Я вас не задерживаю. Сейчас принесут десерт. Кофе я не пью, но вы можете выпить.

– Нет, спасибо, – отказалась она. – Не надо ни десерта, ни кофе. Я, наверное, устала просто так, от дороги, а не от вас. Извините.

Глава 7

Спальня не случайно с первого же взгляда показалась ей похожей на лилию. Теперь, лежа в постели под невесомым, но теплым одеялом и разглядывая при рассеянном свете ночника стены и потолок, Лола заметила, что они отделаны не обоями, а серебристо-белым шелком. Рисунок на этом шелке все-таки был, и именно в виде лилий, но он был только набит на ткань, не отличаясь от нее по цвету.

Хотя Лола действительно чувствовала какое-то непонятное напряжение в обществе хозяина всего этого великолепия, все-таки она была ему благодарна. И даже не за неожиданный ночлег и изысканный ужин, а за то ощущение холодного внутреннего равновесия, которое он ей незаметно вернул. Вся ее недавняя растерянность, такая непривычная и неприятная, исчезла бесследно, и Лола наконец могла спокойно обдумать свое будущее.

Правда, ничего обнадеживающего это обдумывание ей не принесло. Если не прятать голову в песок, надо было признать, что Роман абсолютно прав: ее самостоятельное обустройство в Москве невозможно. Вернее, возможно, но именно тем способом, который он сразу же ей назвал: устройством в бордель.

Лола знала, что ее внешность выразительна и необычна, и не испытывала по этому поводу ни малейшей радости. Потому что вся эта никчемная выразительность вела только к одному – к жадному мужскому интересу, который она ощущала постоянно. Кстати, общение с Романом было сравнительно приемлемым еще и потому, что как раз с его стороны она ничего подобного, к счастью, не ощутила. Но все остальные… Конечно, может быть, московские мужчины не станут бросаться на нее прямо на улицах, как это готовы были делать, да и делали, таджики с их вечной сексуальной озабоченностью. Но то, что любая ее попытка устроиться хоть на какую-нибудь работу сразу же будет направлена в постель, – это Лола понимала прекрасно. А значит, следовало решить, как она должна к этому относиться. Относиться здесь, в Москве, потому что, как относиться к этому в Душанбе, она знала: пореже выходить на улицу и отгородиться от всего белого света решетками. Правда, это и в Душанбе недолго ей помогало, а теперь у нее не было даже окон, на которые эти решетки можно было бы поставить, так что прежние правила становились недействительными.

«В общем-то, он дал мне абсолютно правильный совет, – холодно, как о посторонней, подумала Лола. – Лучше сразу начать этим зарабатывать, чем сперва лечь под коменданта какого-нибудь общежития бесплатно, ради крыши над головой, а потом все равно прийти к тому же самому заработку».

Мысль была такой отчетливой и такой пугающе здравой, что Лола выключила ночник: показалось, эти слова звучат словно бы не внутри у нее, а откуда-то со стороны, и стыдно было слушать их при свете – как будто в спальне находился кто-то, их произнесший.

Но в спальне стояла тишина, а теперь еще и темнота.

«Не по объявлениям же, в самом деле, звонить, – продолжала рассуждать Лола; от этих рассуждений ею снова стал овладевать страх. – А как тогда? К обочине выйти? Хватит! – приказала она себе. – Так и свихнуться недолго. Завтра поеду на эту «Дмитровскую», поищу какое-нибудь общежитие. С комендантом… Да прекрати же ты! – Она рассердилась на себя уже всерьез. – Или лучше к родственникам? Да какие они мне родственники… Но все-таки…»

– Что делать завтра, можно завтра и решить, – вдруг услышала она. – Вы ведь, помнится, даже от кофе отказались, так хотели спать. Почему же не спите?

Лола вздрогнула и стремительно села на кровати.

– Вам никогда не говорили, что, входя в комнату к женщине, надо стучаться? – сказала она в темноту. – Врываетесь бесшумно, как… как… – Она хотела сказать «как кот», но не сказала: он совсем не походил на это уютное животное. – Как хищник! – сердито проговорила она наконец.

– Я подумал, что вы, скорее всего, не спите. И, как видите, не ошибся.

Его голос звучал в темноте так же невозмутимо и отстраненно, как при свете венской люстры.

– Вас это совершенно не касается, – пробормотала Лола, включая ночник.

Ей было неприятно разговаривать с ним в темноте: почему-то показалось, что это только она его не видит, а он видит ее прекрасно – в самом деле, как какой-нибудь сильный и непредсказуемый зверь.

– Почему же? – В рассеянном ночном свете его переливчатые, как ракушечные створки, глаза выглядели еще более бесстрастными. – Я тоже устал с дороги – она оказалась гораздо беспокойнее, чем я ожидал, – и тоже не сплю. Для нас обоих будет гораздо полезнее снять напряжение естественным физиологическим путем, чем снотворным.

– Вы просто… просто… – Лола задохнулась от возмущения.

– Не тратьте время на слова, – посоветовал он. – Про хищника я уже слышал. Лучше решайтесь поскорее, я же не собираюсь вас насиловать.

Он стоял в двух шагах от кровати, в длинном бархатном халате, держал в руке книжку, постукивал ее корешком по ладони другой руки, и весь его вид говорил то же, что он произнес вслух: «Мне некогда, я хочу поскорее заснуть, и вы вполне устраиваете меня в качестве снотворного».

Лола меньше всего ожидала, что в такую минуту – неприкрыто циничную, даже гнусную – ей захочется смеяться. Но ей захотелось именно этого, и она с трудом сдержала свой неуместный смех.

– Вы правы, – сказала она, глядя в створки его глаз. – Не то чтобы я не могла без этого уснуть, но в вашем обществе я чувствую себя как-то увереннее. По крайней мере, мне не лезут в голову глупости. Что ж, ложитесь – попробуем.

Она снова потянулась к выключателю.

– Оставь свет, – сказал Роман. – И сними ночную рубашку. У тебя хорошая фигура, это возбуждает.

– Черт знает что! – воскликнула Лола. – Интересно, в борделе, куда вы меня направляли, все происходит именно так?

– Во всяком случае, осмотр тела включен в оплату.

– Значит, надо тренироваться, – усмехнулась она, стягивая с себя рубашку. – Думаю, ваше отношение к этому делу окажется типичным для моих будущих клиентов.

Вместо ответа он снял халат, под которым, как оказалось, ничего не было, и, наклонившись над кроватью, поцеловал Лолу – не в губы, а в шею, под горло, и поцеловал очень сильно, до боли. От неожиданности она упала на подушку и вскрикнула. Роман навалился на нее сверху, прервал поцелуй и произнес – впервые не ровным, а чуть срывающимся голосом:

– У меня в последнее время не было женщины – кончу по-быстрому. Ты же этого хочешь?

– Д-да… – выдавила из себя Лола.

– Ну и хорошо.

Все, что он делал дальше, оказалось менее неприятным, чем она ожидала. Он действительно был похож на хищника – она назвала его так хотя и в досаде, но точно. У него даже мускулы были похожи на мускулы тигра, которого Лола видела в детстве в зоопарке. Сначала они были почти незаметны и тело казалось поэтому ровным, словно обтянутое шелком, но потом он вдруг сделал какое-то едва уловимое движение – и сразу под его гладкой кожей прокатилось что-то длинное, странное, что должно было бы пугать, но не пугало, потому что было так же красиво, как переливчатые мускулы под гладкой шкурой тигра.

Он положил ладони ей на колени и резко их раздвинул; наверное, она судорожно сводила ноги, и это ему, конечно, мешало. Может быть, он должен был бы попросить, чтобы она раздвинула ноги сама, вместо того чтобы дергать их в стороны так коротко и жестко. Но Лола была даже рада такой его бессловесной жесткости: она все равно не знала, что ей надо делать и как, и наверняка делала бы все бестолково, если бы стала прислушиваться к каким-нибудь словам, а не подчиняться простым и понятным движениям.

Она все время помнила, что надо постараться не вскрикнуть от боли, и тогда он, может быть, не заметит той глупой странности, которая его ожидает, – и не вскрикнула, хотя ей в самом деле стало больно, когда он наконец вдавился в нее, именно вдавился, даже протиснулся; иначе невозможно было назвать то, что ему с трудом удалось сделать между ее послушно раздвинутыми ногами.

Вскрикнуть-то она не вскрикнула, но губы все же прикусила, потому что боль оказалась не мгновенной, а долгой, натужной, как его давящее движение в глубь ее тела.

– Этого только не хватало… – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Голос звучал сердито, но глаза, приблизившиеся почти вплотную к Лолиным глазам, сверкали каким-то совершенно другим чувством – впервые чувством, а не перламутровым равнодушием, хотя это чувство все-таки было в его глазах таким же неуловимым, как их цвет.

Ей показалось, что после этих слов он заторопился. Или так все и должно было происходить, даже если бы он не старался закончить все это поскорее? Этого Лола уже не поняла – от стыда она зажмурилась и поэтому больше не видела его глаз, а только чувствовала его движения у себя внутри; эти-то движения почему-то и казались ей торопливыми.

Через минуту он замер над нею, весь как-то выгнулся, задергался, словно в коротких судорогах, сразу же перекатился через нее и лег рядом. Лола не знала, что теперь делать, что говорить и надо ли вообще что-нибудь говорить. Он, во всяком случае, молчал, и она решила промолчать тоже.

– Тебя что, в гарем готовили? – наконец произнес Роман. – Сколько тебе лет?

– Двадцать семь, – пробормотала она.

– Азия, конечно, есть Азия, но я думал, у вас там от девственности все-таки пораньше избавляются. Оставь свет! – прикрикнул он, заметив судорожное движение, которым она потянулась к выключателю. И добавил уже чуть мягче: – Не злись. Хоть предупредила бы, а то и правда как будто изнасиловал… Ничего, это только в первый раз противно, а потом разохотишься.

– В борделе?

– Все-таки ты мне нравишься, – усмехнулся он. – Правильно реагируешь. К тому же у меня в связи с тобой, можно сказать, знаменательное событие произошло: ты первая девственница, которая попалась на моем сексуальном пути. Представь себе, даже в четырнадцать лет не удалось попробовать, что это такое: одноклассница оказалась опытной, как портовая блядь. Так что отдавать такой уникум в бордель, пожалуй, будет чересчур расточительно. – Он повернулся на бок, оперся локтем о подушку и окинул Лолу откровенно оценивающим взглядом. – Правда, имя у тебя примитивное. Лена… Стандартнее только Света и Наташа.

– Если бы я реагировала на тебя правильно, – пожала плечами она, – то сказала бы, что это не твое дело. Но поскольку мне наплевать, правильно я реагирую на твои претензии или неправильно, то сообщаю: меня зовут Лола. Меня все так называют, ничего доверительного лично для тебя.

– Лола, конечно, тоже не бог весть что, – невозмутимо заметил он. – Во всяком случае, я что-то такое слышал. В каком-то фильме, кажется. Но все-таки не слишком затасканно. Если ты еще научишься не кутаться после секса в одеяло, то будешь смотреться вполне приемлемо.

Одеяло она натянула на себя как-то незаметно: ей было неловко лежать перед ним совершенно голой, и свет ночника казался ей теперь не матовым, а даже слишком ярким. Ей неловко было и смотреть на него, голого, но не накрывать же было одеялом и его! Он явно не стеснялся своего наготы, да ему и нечего было стесняться: у него были узкие, но ровные плечи, и гладкая кожа, и коротковатые, но не кривые ноги, и плоский, без капли жира живот. Промежуток между его животом и ногами Лола стыдливо обходила взглядом. И он, конечно, сразу это заметил, хотя как он мог это заметить, она не понимала. Он вообще не смотрел на ее лицо, только оценивающе разглядывал тело, словно размышляя, подходит оно ему или нет.

Роман усмехнулся, взял ее за руку, потянул к себе – довольно резко, так, что Лола ткнулась плечом в подушку, – положил ее ладонь к себе на живот, потом подтолкнул ниже…

– Ну-ка сожми пальцы, – приказал он. – А теперь разожми. И еще раз то же самое. Сильнее, резче! Не стесняйся, мне это нравится. Вот так, молодец. – Он одобрительно похлопал ладонью по ее руке, вздрагивающей у него между ног. – Это даже хорошо, что ты ни хрена не умеешь, зато сразу научишься правильно. Веди себя во время секса так, как тебе это свойственно – резко, жестко, без соплей.

– Это соответствует желаниям мужчин? – насмешливо спросила Лола.

Изображать насмешливость ей было нелегко. Его тело жгло ей ладонь, она не чувствовала ничего, кроме стыда, и единственное, чего ей хотелось, это поскорее отнять руку. Но сделать этого она не решалась – все-таки она совсем не умела вести себя во время секса так, как это было ей свойственно в обычной, дневной жизни.

– Это соответствует моим желаниям. А тебе очень хочется выполнять чьи-то еще?

– Да уж твоих более чем достаточно.

– Вот и договорились.

– О чем? – удивилась Лола.

– Ты будешь выполнять мои желания, а я за это позабочусь о твоем быте.

– Твои предки не из бухарских эмиров происходили? – поинтересовалась она. – Такое впечатление, что женщин ты видел только в гареме.

– У меня самые обыкновенные предки, но дело не в них. Просто я не понимаю, зачем мне нужна женщина, если она не выполняет моих желаний.

– А вдруг ты окажешься извращенцем?

Услышав это, Роман расхохотался.

– Для азиатской девственницы ты слишком просвещена в половых вопросах, – отсмеявшись, заметил он. – Не беспокойся, бить тебя плетьми из секс-шопа я не буду. В этом нет никакой необходимости: ты еще ничего не пробовала, так что раззадорить тебя будет нетрудно и незамысловатыми способами. Такой свежачок, как ты, – редкая штука, а я люблю редкости. По-твоему, это извращение?

– Я не знаю, – вздохнула она. – Я ничего не понимаю… Я всего этого совсем не ожидала.

– Ну и что, что не ожидала? Я, знаешь ли, тоже не ожидал, что так оригинально проведу сегодняшний вечер. Но это же не помешало мне провести его именно так. Резче, жестче, – напомнил он. – Не ожидай сантиментов – ни от себя, ни тем более от других. Содержать женщину, которая привлекла мое внимание, это для меня такая малость, о которой не стоит даже задумываться. Просто мне кажется удобным распробовать тебя получше, а потом уж решить, не ошибся ли я в первом впечатлении. И тебе тоже это удобно. Скажешь, я не прав?

– Не скажу, – снова вздохнула Лола.

– А раз прав, то и не вздыхай так томно. И руку с моего члена уже можешь убрать. В следующий раз поучимся правильно с ним обращаться, а сейчас мне надо выспаться. День завтра и так намечался нелегкий, а теперь еще придется разбираться с этой подставой в аэропорту.

Он встал с кровати и, не одеваясь, поднял с пола халат и книгу.

– Я… – начала было Лола.

– Ты можешь не оправдываться, – оборвал ее Роман. – Мы эту ситуацию проясним завтра же, вне зависимости от твоих объяснений.

– А ты не боишься оставлять в своем доме женщину с непроясненной ситуацией?

– Не боюсь. Нет такой женщины и нет такой ситуации, которой я стал бы бояться. Так что спи спокойно, Мата Хари. Завтра обсудим подробности нашего сексуально-бытового соглашения.

И, не глядя больше на Лолу, он вышел из комнаты.

Глава 8

Лоле казалось, что она не спала всю ночь. Ее окружали странные видения: лилии на стенах казались клеймами на плечах преступниц – как у миледи из «Трех мушкетеров»; ветер, свистящий за окном, словно прижимал к стеклу чьи-то сумрачные лица… Ей было так тоскливо и одиноко, как не было ни разу за весь этот год, который она провела в одиночестве.

Но утром, едва открыв глаза, она увидела, что часы на ночном столике показывают половину одиннадцатого. Получается, она все-таки спала, просто сон не показался ей отдыхом, и тело ломило, как будто она всю ночь таскала тяжести.

И тут же Лола вспомнила, как провела эту ночь и от чего болит все тело, и, вспомнив, поежилась. Этой ночью она совершила самый разумный поступок в своей жизни, да и вообще все устроилось для нее так удачно, как и ожидать было невозможно. Но ничего, хотя бы отдаленно напоминающего радость, она при этом не ощущала.

«Ну и дура, – злясь на себя, подумала она. – Пора бы научиться тому, что есть, радоваться. Еще ладно бы хотела чего-то особенного, а то ведь и ничего вообще-то не хотела. Так, бросилась от отчаяния в белый свет… В самом деле, как беспризорница. Вот и радуйся, что не под забором ночевала!»

Потом она заставила себя порадоваться горячей воде, текущей из крана, и жемчужному гелю для душа, и большому, подогретому на блестящей металлической трубе полотенцу. Потом оделась в свое вчерашнее платье из выцветшей и вытянувшейся «шотландки» – вся ее одежда сгорела, а это платье было на скорую руку перешито из старого Людкиного на тети-Зоиной допотопной машинке, – и спустилась вниз. Оказавшись в нижней части центрального зала, она заглянула в примыкающую к нему комнату, где вчера ужинала с Романом. Здесь было уже убрано, камин погашен, скатерть снята со стола.

Все-таки красный кедр, пожалуй, действительно был таким деревом, которое наилучшим образом подходило для строительства жилья. Тишина, стоявшая в доме, была не могильной и не больничной, а живой, теплой; о нее можно было потереться щекой. Лестница в середине зала была освещена льющимся из окон второго этажа светом, и поэтому казалось, что вокруг нее, словно вокруг оси, кружатся все комнаты этого огромного дома. Впрочем, это и не казалось: дом действительно был спланирован таким необычным круговым образом.

На нижней ступеньке лестницы сидел деревянный гном и оценивающе разглядывал каждого, кто собирался подняться наверх. Вчера Лола его не заметила, а сейчас, приглядевшись, не удержалась от улыбки. У гнома было лицо Романа – надменное, с правильными чертами и выпуклым, кажущимся особенно большим из-за наметившихся залысин, лбом. Глаза гнома были искусно сделаны из каких-то переливчатых камней или из ракушечного перламутра. Бесстрастные и проницательные, они сразу заставляли вспомнить хозяина дома.

То, что этот самовлюбленный человек все же склонен к самоиронии, почему-то было приятно. Лола коснулась руки деревянного существа. Та оказалась такой же гладкой, как рука прототипа. Она вздрогнула, вспомнив, как Роман раздвинул ее колени, а потом заставил ее положить руку у него между ног, сжать пальцы…

Вряд ли она была в доме одна. Возможно, вчерашняя дама в синем была где-нибудь на кухне, и можно было бы поискать ее, чтобы позавтракать. Но есть хотелось так же мало, как видеть здешнюю прислугу, поэтому Лола поскорее отыскала переднюю, где вечером оставила свое пальто, и, одевшись, выскользнула из дома через балконную дверь, которую еще вчера заметила в сплошной стеклянной стене холла.

День был холодный и сумрачный, тучи плыли так низко, что едва не задевали верхушки деревьев небольшой рощицы, окаймляющей пустынное поле. Наверное, за этой рощицей находились другие дома или еще какие-нибудь признаки цивилизации. Не Сибирь же здесь, не просторы необъятные, обычное Подмосковье, и дом наверняка не стоит один-одинешенек на сотни километров вокруг. Но рощица так удачно отгораживала этот дом от всего белого света, что от одного только взгляда на золотые деревья под низкими серыми тучами Лола почувствовала в душе тихий, как этот октябрьский день, покой.

Совсем рядом с домом росло несколько плодовых деревьев. Листья с них уже облетели – может быть, от сегодняшнего ночного ветра, – но Лола легко узнала яблони и сливу. Наверное, это были остатки прежнего сада.

Слива была старая, с узловатым корявым стволом и перекрученными временем ветками. Точно такая же росла у них в саду; папа посадил ее, когда родилась Лола. Полгода назад, зимой, ей приснилось, что на самой большой ветке папиной сливы сидит растрепанный ангел со сложенными крыльями и держит на руках такую же растрепанную собаку. Той ночью ветер выл и свистел так, что в окнах жалобно звенели стекла, а утром Лола вышла из дому и увидела, что ветка, на которой в ее сне сидел ангел, отломилась и упала на землю. Ветка была большая, из нее можно было бы сделать несколько кукол. Но Лола сделала только ангела с собакой. Вырезать из сливового дерева было гораздо труднее, чем, например, из липы – оно было тверже и сопротивлялось ножу. Зато меньше был риск придать лицу ангела случайное выражение, как это могло бы произойти с более податливым деревом. Слива останавливала случайные движения руки, поэтому ангел получился точно такой, какого Лола видела во сне, – растерянный и печальный.

Конечно, он сгорел вместе со всеми ее куклами, и, скорее всего, сгорел одним из первых, потому что был деревянный, в бумажной одежде, и собака у него на руках была сделана из стружек. От ангела осталось только серебряное сердце – мамино колечко с зеленоватой афганской бирюзой, которое Лола спрятала в его деревянном туловище. Сердце-колечко почему-то почти не оплавилось. Уезжая из Душанбе, она надела его и больше не снимала.

– Елена Васильевна, – вдруг услышала она, – Роман Алексеевич просит вас к телефону.

Оглянувшись, Лола увидела, что вчерашняя женщина стоит в двух шагах от нее под яблоней. Пальто на ней было аккуратно застегнуто, и она протягивала Лоле телефонную трубку с таким видом, словно это входило в ее обычные утренние обязанности.

– Доброе утро. – Голос Романа тоже звучал в телефонной трубке так, словно он привык начинать каждый свой день именно беседой с женщиной, гуляющей вокруг его дома. – Осмотрелась? Позавтракай, а потом поезжай с Аллой Гербертовной в магазин.

– Зачем? – оторопела Лола. – И кто…

– Алла Гербертовна стоит рядом с тобой. Она у меня ведет дом. В Жуковке есть бутики, она тебе покажет. Купи себе платье и всякое прочее. Сумочку там, туфли, побрякушки – не знаю, что еще нужно.

– Кому нужно? – поинтересовалась Лола. – У меня есть платье.

– Это которое вчера на тебе было? Из бабушкиной скатерти? Вечером мы едем потусоваться, купи другое.

– Я обязательно должна ехать с тобой? – на всякий случай уточнила она.

– Конечно. Бухарский эмир желает, чтобы его сопровождала новая наложница. А раз ты все еще здесь, значит, тебя это не шокирует.

Его слова звучали как шутка, но произнесены были совершенно серьезным тоном. Этот человек вызывал у Лолы если не шок, то оторопь. Может, все богатые люди так разговаривают с женщинами и так себя с ними ведут, или только в Москве, или только он? Она никогда не видела богатых людей, никогда не была в Москве – давний детский приезд не в счет – и ничего во всем этом не понимала.

Наверное, оторопь почувствовалась даже в ее молчании.

– Вот и хорошо, – восприняв молчание как знак согласия, сказал Роман. – Я буду в восемь, к этому времени успеешь привести себя в порядок.

Лола опустила руку, и домоправительница тут же взяла у нее гудящую телефонную трубку.

– Елена Васильевна, завтрак на столе, – сказала она. – Я накрыла в маленькой столовой. Это рядом с кухней, Роман Алексеевич всегда завтракает там. Машину подадут в половине первого. Вам хватит получаса, чтобы поесть?

– Д-да… – пробормотала Лола. – А куда мы поедем?

– В Жуковку. Это рядом, и там достаточно магазинов. Ехать сейчас в Москву нет смысла – самые пробки. Лучше в Жуковке купите себе что-нибудь на вечер, еще и отдохнуть успеете.

«От чего отдохнуть? – подумала Лола. – Что я, бетонные плиты собираюсь покупать?»

Но, видимо, представления домоправительницы о том, что такое усилие и что такое отдых, были иными, чем у нее. Лоле вообще было не по себе в обществе этой безупречной дамы. У них в доме всегда было чисто, и обеденный стол всегда был застелен скатертью, и ножи были так же обязательны, как вилки и ложки, но все же еда никогда не становилась таким размеренным ритуалом, каким она смотрелась в исполнении Аллы Гербертовны. Когда та наливала кофе из серебряного кофейника, то это выглядело так, будто идут съемки какого-то фильма. А движение, которым она, окинув взглядом сервировку, на сантиметр переставила сливочник, и вовсе показалось Лоле пугающим в своей необъяснимой значительности.

– Мой дед был англичанином, – сказала Алла Гербертовна. – Поэтому любовь к ритуалу у меня в крови.

– А Роману Алексеевичу вы случайно не родственница? – спросила Лола. – Мысли, во всяком случае, читаете, точно как он… Он тоже англичанин?

– Нет. Хотя среди его предков, возможно, были скандинавы. Его фамилия Кобольд – это ведь, кажется, какое-то существо из северных мифов? А я ему не родственница, просто была когда-то его соседкой по лестничной площадке. Когда Роман разбогател, а я обеднела, он предложил мне работать у него. И мы оба довольны. Он – потому что дом ведется так, как он всегда мечтал, а я – потому что зарабатываю на жизнь нетягостным трудом. Это в наше время дорогого стоит, Елена Васильевна, – бесстрастно улыбнулась она. – Насколько мне известно, Роман решил оставить вас у себя? Считайте, что вам повезло.

– Вы так говорите, как будто я кошка, которую хозяин по доброте душевной принес с помойки. И все его домашние качают головами: ах, как ей, приблуде, повезло!

– По сути, так оно и есть, – кивнула домоправительница. – И чем спокойнее вы будете к этому относиться, тем лучше для вас. Главное, чему я научилась у Романа, – это называть вещи своими именами без ложного стеснения. Я кандидат филологических наук, доцент, моя специальность теперь оплачивается плохо, поэтому меня наняли прислугой. Как видите, я не схожу от этого с ума. Вы красивая нищая женщина, которую богатый мужчина взял с улицы в дом. Только не по доброте душевной, как вы почему-то полагаете, а для своих естественных надобностей. Елена Васильевна, дорогая, да что же в этом стыдного? Нам обеим повезло, каждой по-своему. Красивых женщин в Москве еще больше, чем доцентов, и на вашем месте могла оказаться любая из них. Так радуйтесь, что оказались вы, а комплексы оставьте неудачницам, пусть они вам завидуют. Роман прилично оплачивает услуги, которыми доволен. И при этом не имеет потребности унижать того, кто эти услуги оказывает. Между прочим, если вы не знаете: любая работа, за которую прилично платят, в наше время чаще всего бывает связана с ежедневным унижением. Во всяком случае, для женщины. А вам будут платить за оригинальную внешность и правильное поведение. По-моему, это называется – быть хорошо устроенной.

Алла Гербертовна произносила все это ровным голосом, аккуратно намазывая медом поджаристый ломтик белого хлеба.

– Вы считаете, что мое пребывание в этом доме – работа? – уточнила Лола.

– По характеру обязательств – безусловно. Работа с определенными обязанностями. А по характеру отношений с работодателем – как сложится. Семен, например – вы его видели, Роман с ним в Душанбе летал, – тоже обычный наемный работник, но за хозяина горло перегрызет, не всякий пес так предан. Может быть, и вы со временем станете относиться к Роману душевно.

– Думаете, он ожидает от меня душевности?

Этот вопрос вырвался у Лолы случайно; ей вовсе не хотелось, чтобы Алла Гербертовна подумала, будто она хочет влезть хозяину в душу. И мечтаний о принце на белом коне у нее никогда не было, и Роман Кобольд меньше всего был похож на романтического принца.

– Что он этого ожидает, не думаю, – ответила Алла Гербертовна. – Но что это может произойти с вами – почему бы и нет? Живя с мужчиной бок о бок, женщина вполне может к нему привязаться. Секс, знаете ли, очень сближает. Только учтите, те дамы, которые были у него до сих пор, надолго здесь не задерживались. Потому что не умели скрыть своего желания прибрать его к рукам, – объяснила она. – А вы, мне кажется, сумеете.

– Мне нечего скрывать, – пожала плечами Лола. – У меня нет такого желания.

– Может быть, в самом деле нет, а может быть, вы просто умело его маскируете, – снова улыбнулась Алла Гербертовна. Холодность и вежливость сочетались в ее улыбке удивительным образом. – Роман сказал, вы жили в Таджикистане? Просто не верится!

– Почему не верится?

– Потому что восточные люди гораздо более открыты и темпераментны. У меня была коллега из Ташкента, она всегда говорила, что искренние люди рождаются только под горячим солнцем. И она действительно очень отличалась от нас, москвичек. Веселая была, глаза всегда блестели интересом к жизни. А у вас, Елена Васильевна, глаза как льдышки. Извините, если я вас обидела, – добавила она, впрочем, без тени неловкости в голосе.

– Вы меня не обидели, – сказала Лола. – Я и сама это знаю – что глаза как льдышки. И что я не открытая, тоже знаю. Для Азии это в самом деле нетипично, но я действительно родилась и всю жизнь прожила в Душанбе. Кстати, меня не обязательно называть по имени-отчеству, можно просто Лола. Моя мама была таджичка, она так называла.

– Я всегда считала, что от смешанных браков рождаются красивые дети, – сказала Алла Гербертовна. – И умные. Остается надеяться, что к вам относится не только первое, но и второе, а потому вы правильно поймете свое место в этом доме. Вы совсем не едите, – заметила она, – а времени осталось мало, нам пора ехать.

– Можем ехать, – сказала Лола, вставая.

– Мой вам совет: не надо стесняться. Ешьте вволю, от этого здесь никто не обеднеет. Да и вообще, что хотите, то сразу говорите. Роман все равно догадается о ваших намерениях, он у нас проницательный.

– Я и не стесняюсь. Просто я не голодна. Я вообще мало ем.

– Фигуру бережете? Это правильно. То, за что вам платят, должно иметь товарный вид.

Еще полчаса назад Лола, пожалуй, растерялась бы от этих слов, циничных и унизительных. Но полчаса беседы с Аллой Гербертовной каким-то неведомым образом научили ее относиться к этому иначе.

«Неизвестно, что будет дальше, – подумала она, – но сейчас она прислуга хозяина, а я любовница хозяина. Такая у нас пока что табель о рангах. И хамить мне она не будет».

– Алла Гербертовна, вы должны убрать со стола сейчас или можете сделать это потом? – ледяным тоном поинтересовалась Лола. – Чем раньше мы поедем, тем лучше. Я в самом деле хочу привести себя в порядок до возвращения Романа Алексеевича.

– У вас все получится, Лола, – без тени обиды сказала домоправительница. – Вы хорошо обучаемы. Через полгода Роман сделает из вас такую женщину, какая никому здесь не снилась.

Неизвестно, что собирался сделать из нее Роман через полгода, но через полчаса, входя в маленький магазинчик, расположенный в самом конце вылизанной, сплошь состоящей из высоких заборов улицы, которую язык не поворачивался назвать дачной, Лола совершенно не представляла, что она должна купить для сегодняшнего вечернего выхода. Во-первых, она просто не знала, куда он собирается ее повести – в театр, в ресторан, в гости? А во-вторых, даже если бы и знала, куда ей предстоит идти, то все равно не знала, как туда принято одеваться. Ясно же, что те гости, в которые ходит Роман Кобольд, отличаются от привычных ей гостей – от дома папиного сослуживца Виктора Герасимовича, или от дома подружки Малики, к которой она когда-то забегала после школы и подолгу пила чай с сушеным урюком, сидя на ковре в светлой беленой комнатке, или от тети-Зоиной квартиры, где она вообще чувствовала себя как дома…

И что же она должна покупать, если понятия не имеет, что здесь носят и по какому поводу?

Наряды, которые она увидела в магазинчике, нисколько не прояснили картину. Их было не слишком много, но они были слишком разнообразны, чтобы по ним можно было составить какое-то общее представление о том, что вообще здесь принято носить; это Лола поняла сразу. Они были разнообразны не только по цветам и фасонам, но вот именно по степени нарядности. Здесь было платье из блестящего шелка в черно-белую полоску, с открытыми плечами, юбкой-колокольчиком и широким ярко-алым поясом. Кажется, оно было вечерним, но Лола легко могла себе представить, что такое платье надевается и для приема гостей где-нибудь на лужайке перед одним из тех домов, крыши которых едва виднелись над глухими заборами.

А другое платье, с высоким, как у свитера, воротником и открытой до самой талии спиной, было уж точно предназначено для вечерних приемов – все оно переливалось и струилось холодным серебром.

А третье платьице очень напоминало пляжное, оно было коротенькое, на тонюсеньких бретельках, и такое яркое, что от взгляда на него рябило в глазах. Но вместе с тем легко было представить, что очень молодая и очень стройная женщина может надеть его на многолюдный вечерний прием… Лола никогда не носила таких коротких и таких открытых платьев, да ничего подобного и невозможно было бы носить в Душанбе, но она вдруг словно со стороны увидела себя в таком наряде и поняла, что он будет сидеть на ней как влитой. И, может быть, надо купить на сегодняшний вечер именно его? Или не надо – ведь на дворе не лето, а глубокая осень?

Спрашивать совета у Аллы Гербертовны явно не стоило. И потому, что та могла не иметь представления о таких вещах, и, главным образом, потому, что Лола вообще не хотела ни о чем ее спрашивать. Холодная, смешанная с цинизмом вежливость, которую продемонстрировала домоправительница, совершенно не располагала к расспросам. Алла Гербертовна меньше всего была похожа на немолодую опытную женщину, которая склонна опекать женщину молодую и неопытную. И, по правде говоря, Лолу это вполне устраивало. Куда хуже было бы, если бы та вдруг полезла с материнскими советами.

Но едва ли умозрительная опытная женщина посоветовала бы купить то платье, которое вдруг бросилось Лоле в глаза так, словно было не палевого, а какого-нибудь ярко-золотого цвета. Платье висело в самом углу магазинчика, как будто специально было убрано с глаз подальше.

– Что-нибудь выбрали? – спросила продавщица.

Как только Лола вошла в магазин, она окинула ее быстрым взглядом, потом, еще быстрее, взглянула в окно на привезшую ее узкую светло-зеленую машину – не «Мерседес», а уже другую, названия которой Лола не знала, – и сразу же выбрала определенную тактику поведения: не приставать с советами, но и не демонстрировать пренебрежения. Наверное, к женщине, которая приезжает в такой дорогой магазин на такой дорогой машине и в таком дешевом платье из выцветшей «шотландки», следовало относиться именно так.

– Да, – кивнула Лола. – Можно примерить?

– Конечно, – улыбнулась продавщица. – Скажите, какое, я принесу в примерочную. – Это? – удивилась она. – Надо же, а я думала, никто не заинтересуется. Только из уважения к Отару Георгиевичу взяла. Это его дочка придумала, – объяснила она, как будто Лола не могла не знать, кто такой Отар Георгиевич; наверное, имя было известно всем, кто посещал этот магазин. – Девочка из Англии вернулась, выучилась на дизайнера, вот он и попросил повесить пару ее вещичек, чтобы ребенок порадовался. Он-то вообще не понимает, как такое можно носить, – засмеялась продавщица или, пожалуй, владелица магазинчика. – Да и мне, по правде говоря, кажется, что можно бы и поэффектнее. Авангард хорош в меру! Ну, примеряйте, не буду вам мешать.

Платье выглядело так, словно было сделано из мятой оберточной бумаги. На ощупь оно было очень нежным – Лола даже не знала, как называется такая ткань, – но на глаз казалось жестким, сплошь состоящим из четких линий. И лишь очень внимательный взгляд мог уловить в этих линиях не только жесткость, но и изысканность – отчасти выверенную, отчасти непредсказуемую.

«Девочка не зря училась», – подумала Лола, глядя на свое отражение в высоком зеркале примерочной.

Видно было, что дочка Отара Георгиевича обладает не только знаниями, но и природным талантом: при несколько утрированной авангардности платье было отмечено таким безупречным вкусом, который не дается одним только учением.

Оно не было украшено ничем – ни каким-нибудь ярким пятном, ни контрастной отделкой. Но если очень хорошо приглядеться, то можно было рассмотреть, что его примятость оттенена едва заметными штрихами неуловимых тонов, которые словно бы получились от прикосновения тонкой кисти. Из-за этих штрихов ткань казалась рельефной и такой живой, как будто не была сделана до того, как из нее сшили платье, а ткалась прямо сейчас, пока оно надевалось.

Точно такая одежда была у Лолиного сливового ангела – из оберточной бумаги и очень простых очертаний.

– А ничего себе платьице… – удивленно протянула хозяйка, когда Лола вышла из примерочной. – Нет, ну очень себе ничего! Ай да девочка! – Непонятно было, к кому относятся эти слова, к дочери Отара Георгиевича или к Лоле. – Надо же, и как это я сразу не разглядела? Будете брать? – спросила она.

Платье Лола снимать не стала: слишком уж неприглядной была ее «шотландка». К платью она купила и туфли – французские лодочки, такие мягкие, как будто это были не туфли, а перчатки, – и сумочку, похожую на маленькую перевернутую пирамиду. Туфли были темно-оливкового цвета, а сумочка светло-зеленого: Лола вспомнила, как Роман сказал, что сумочка в тон туфлям – это идиотский предрассудок.

Алла Гербертовна дала ей деньги заранее. Это были непривычные русские рубли, поэтому, расплачиваясь, Лола не поняла, дорого стоили ее покупки или не очень. Да, в общем, ей это было не слишком интересно. Все эти красивые вещи – действительно красивые, этого невозможно было не понимать – она покупала словно бы не для себя. Ее, прежней и самой себе знакомой, больше не было, и ей казалось, что нет и ее новой – что вообще больше нет живой женщины Елены Васильевны Ермоловой, а есть только ее внешний облик, и этому облику она почему-то должна придать совершенную форму. А раз она всего лишь выполняет свой долг неизвестно перед кем, то и нечего размышлять, дорого это обходится или дешево.

Домоправительница ожидала ее в машине.

– Все? – спросила она безразличным тоном, когда Лола открыла дверцу. – Одно платье?

– И туфли, и сумка, – ответила Лола. – По-моему, речь шла только о сегодняшнем выходе. Или в течение вечера мне придется менять туалеты?

– Вряд ли, – пожала плечами Алла Гербертовна. – Впрочем, не знаю. Купите верхнюю одежду, – посоветовала она. – В вашем пальто ехать нельзя, а в платье холодно.

– Разве все это будет происходить на улице?

– Не знаю, – повторила Алла Гербертовна. – Ну, как хотите. У вас есть косметика?

– Раньше я ею не пользовалась. Не стоит начинать именно сегодня. К тому же я вряд ли сумею накраситься.

Накраситься она вообще-то сумела бы, потому что с самого детства видела, как работали театральные гримеры, но ей в самом деле не хотелось экспериментировать. В новом «ангеловом» платье она чувствовала себя совершенно свободно, но это еще не значило, что то же самое будет, если она сделает макияж.

– Все-таки купите духи, – сказала Алла Гербертовна. – Смотрите, какие подороже, а уж из дорогих выбирайте, какие вам подходят.

Смотреть, какие подороже, Лола не стала, рассудив, что дешевых духов в здешнем магазине быть не может, и просто выбрала узкий флакон с почти неуловимым запахом, который назывался «Зеленый чай». Название было написано по-французски, а чайный лист, нарисованный на шершавой коробочке, был такого же цвета, как ее глаза.

«А может, у меня и глаза теперь другие?» – подумала она, пряча духи в новую сумочку.

Но тут же отогнала от себя эти никчемно тревожащие мысли.

Глава 9

– Все-таки он в самом деле загадочная личность… Ну ты скажи, где он ее откопал? Ей-богу, в каком-нибудь подземелье выколдовал!

– Да брось ты – в подземелье! Может, в эскорт-агентстве нанял, с него станется. Он на всех плевать хотел, кого угодно сюда притащит и не поморщится.

– Может, и так. Молчит она, во всяком случае, как выдрессированная. И правильно, между прочим. Вон, Гришка Розенбург завел себе хохлушку… Видела? Красоты девка неописуемой, жопа, как у Мэрилин Монро, а рот откроет, сразу «шо?», «дак же ж» – ухохочешься. Он ей преподавателя сценической речи нанял, надеется хоть немного очеловечить.

– Эта вроде бы на хохлушку не похожа…

– Да, эту черт разберет, на кого она похожа. Ну Кобольд, ну дает! Неделю назад у него бабы не было, я тебе клянусь.

– Неделю! Чему ты тогда удивляешься? За неделю можно семь баб поменять, не то что одну найти.

– Вообще-то да, но он же интроверт.

Женщины у Лолы за спиной хотя и говорили негромко, но явно не слишком беспокоились о том, что она может их услышать. Их голоса если и не жгли ей спину, то все-таки пробегали по позвоночнику неприятными мурашками.

«И как они вообще догадались, что это он меня привел?» – сердито подумала она.

Сердилась она не случайно. Конечно, догадаться о том, кто именно привел ее на тусовку, было нетрудно, но так же нетрудно было понять, что этот мужчина не слишком дорожит ее обществом. Роман то беседовал с какими-то людьми, которым не считал нужным ее представлять – он вообще никому ее не представил, и Лола не знала, как ей к этому относиться: может, это считается правильным, ведь здесь все друг с другом знакомы? – то, отвернувшись, коротко разговаривал по телефону. А если и стоял рядом с ней, то обращал на нее не больше внимания, чем на всех остальных участников этого немноголюдного, но довольно шумного сборища.

Единственное, чему можно было порадоваться, это правильно выбранному платью. Как только Лола вошла в небольшое строение, похожее на черно-белый кубик, сложенный из спичек, она сразу поняла, как глупо выглядела бы, вздумай вырядиться в вечерний туалет. То, что все женщины, входящие в распахнутые двери, над которыми красовалась надпись: «Дача», одеты тщательно, было понятно. Но точно так же было понятно, как умело замаскирована эта тщательность. Впрочем, несмотря на маскировку, перепутать ее с небрежностью было так же невозможно, как перепутать дощатые двери этой «дачи» с обычными деревенскими воротами только потому, что те тоже сбиты из некрашеных досок.

Лола отошла подальше от обсуждающих ее дам, с трудом преодолев соблазн обернуться, чтобы рассмотреть, кто позволяет себе такие разговоры. Или чтобы по выражению их лиц понять, что такие разговоры – это здесь совершенно обычное дело.

– Скучаешь?

Кажется, Роман обратился к ней впервые за целый вечер.

– Нет. Почему ты решил?

– Потому что веселье на твоем лице как-то не читается.

– По-твоему, я способна только на веселье или скуку?

– У меня еще не сложилось определенного мнения о том, на что ты способна, – усмехнулся он. – Пока я вижу, что ты похожа на кого угодно, только не на таджикскую погорелицу.

– Ты видел много таджикских погорелиц?

– Не знаю, погорелиц или нет, но на ваших баб я за последнюю неделю нагляделся. Пока у вас там был, – пояснил Роман. – В глазах либо вековая униженная льстивость, либо униженная тупость такой же длительности. А ты похожа на внучку восточного шейха.

– Почему на внучку? – удивилась Лола.

– Ну, или на правнучку. Во всяком случае, выглядишь так, как будто от восточного шейха тебя отделяет как минимум одно поколение, родившееся и прожившее жизнь в Англии. И наблюдаешь ты за всеми, как хорошо воспитанная аристократка наблюдала бы за гулянкой горничных и шоферов: вид невозмутимый, но явно ждешь, когда все это убожество закончится.

Лола ждала, когда все это закончится, только оттого, что чувствовала себя в этой компании крайне неуютно. И совсем не по причине своего особого аристократизма, а ровно наоборот – потому что ей было тоскливо и неловко среди этих уверенных в себе, абсолютно раскованных людей, и неловкость была такой сильной, что немели ноги и плечи.

– Ты плохо разглядел восточных женщин, – сказала она; ей не хотелось, чтобы Роман догадался о ее скованности и тоске. – Тебе, наверное, показывали только старших жен секретарей обкомов. Или как они теперь называются – бизнесмены?

– Возможно. Во всяком случае, у меня не возникло желания приобрести которую-нибудь из этих дам в личное пользование. Я даже решил, что все эти истории про какие-то там гаремные жемчужины – просто восточные байки. Но, как выяснилось, ошибся.

– Ты уже прояснил мою ситуацию? Или все еще опасаешься, что меня подослали враги?

Роман ничего не ответил. Лола не поняла, что означает его молчание – что она прошла проверку или наоборот? Но переспрашивать не стала.

– Кобольд, а ведь правильно я всегда и всем говорю, что ты тщеславная сволочь! – вдруг услышала она. – Привел такую бабу и молчишь. Интриган хренов!

Лола вздрогнула от неожиданности. Первый раз за этот вечер кто-то в открытую обратил на нее внимание, и сразу так!.. Она быстро обернулась, чтобы разглядеть женщину, которой принадлежал низкий голос, произносящий такие бесцеремонные слова. Она даже забыла на секунду про необходимость сдерживаться и никого не разглядывать, о которой помнила весь этот бесконечный, мучительный вечер.

Женщина была такая высокая и длинноногая, что казалась аистихой, бредущей по болоту. Лола, правда, видела аистиху только на картинке в детской книжке, но там эта птица была изображена именно такой – немолодой, сильной, некрасивой и очень выразительной. Сходство с аистихой довершалось еще и тем, что шея у женщины была длинная, а голова маленькая из-за очень короткой мужской стрижки.

– Почему интриган? – пожал плечами Роман. – Если ты не спрашиваешь, кого я привел, то почему я должен ее представлять?

– Хамло ты, Роман Алексеич, – заявила длинноногая дама. – Мало ли что я не спрашиваю? Я, может, до самого сердца потрясена, язык отнялся от изумления. А ей, – она кивнула подбородком на Лолу, – думаешь, приятно безымянной тут слоняться? Или она у тебя глухонемая?

– Как будто бы нет. Я вот и ждал, когда она наконец попросит ее представить. Но, кажется, зря ждал: просьб от нее не дождаться. Ее зовут Лола.

И смысл его слов, и невозмутимость, с которой он говорил о ней – в самом деле, как о глухонемой или неодушевленной, – были так унизительны, что у Лолы потемнело в глазах. Она уже готова была произнести что-нибудь резкое, но не сразу нашлась со словами. А пока, сдерживая бешеное сердцебиение, она эти слова искала, дама сказала:

– Что ж, будем знакомы. Я Альбина. Пойдем, я тебя сама со всеми познакомлю, а на Кобольда плюнь.

– Как это плюнь? – хмыкнул Роман, впрочем, с обычной своей холодной усмешкой. – Ты мне, Бина, женщину не порть.

– Слюной плюнь, – уточнила Альбина. – Пойдем, пойдем, а то стоишь как в зверинце. Мы не кусаемся.

– Это как сказать, – заметил Роман. – Ладно, знакомь ее со всеми сама.

– Да уж как-нибудь без твоих указаний соображу, – бросила Альбина и слегка подтолкнула Лолу: – Пошли, чего ждешь? Боишься от мужика отлипнуть?

– Не боюсь, – ответила Лола.

Напряжение как-то незаметно отпустило ее, и она с удивлением поняла, что это произошло благодаря бесцеремонной Альбине.

– Ну и правильно. Сейчас Оксанка будет свою зимнюю коллекцию показывать, заодно посплетничаем. А платьишко на тебе ничего. Хоть и самопал, но стильное. У кого шила?

– Бей резче, не раздумывай. Все равно ты рассчитывать удар пока не умеешь, да, по большому, счету, это и невозможно. В бильярде важно чутье и везение. – Альбина обошла стол и остановилась напротив Лолы. – Как и в жизни, впрочем. Ты вообще-то как, везучая?

– Не знаю.

Желтоватый костяной шар, лежащий ровно посередине зеленого суконного поля, притягивал Лолино внимание так, как будто был сгустком раскаленного металла. На секунду ей даже показалось, что она сама становится этим шаром, и ровно в эту секунду она ударила по нему кием – не резко ударила и не плавно, а так, что он тяжело стронулся с места и как по нитке вкатился в лузу.

– Везучая, – кивнула Альбина. – Невезучие за полчаса шары катать не обучаются, тем более не в американский пул какой-нибудь, а в настоящую русскую пирамиду. Везучая, холодная, стервозная.

– Не знаю, – повторила Лола. – Просто я почувствовала, как эти шары двигаются. Во всяком случае, мне показалось, что почувствовала.

Она была уверена, что дело действительно только в этом. Но если Альбине хочется считать, что дело в ее холодности и стервозности, то пусть считает.

«Да, может, так оно и есть, – подумала Лола. – Ничего я про себя уже не знаю. Что я теперь такая, какой никогда не была, это точно. Так почему бы и не стервозная? Даже хорошо – жить будет проще».

Роман вот тоже сказал, что она похожа на аристократку, наблюдающую за гулянкой горничных, хотя на самом деле она чувствовала во время этой гулянки не превосходство, а неловкость и тоску. Но возражать ему она ведь не стала.

– Выпьешь? – предложила Альбина. – Ты вискарь уважаешь?

– Я его никогда не пила.

– Значит, вискаря и дерни. Когда-то надо же попробовать. А то жизнь пройдет, и будет мучительно больно за бесцельно прожитые годы, как революционный паралитик предостерегал. Выпей, выпей. – Альбина плеснула виски в тяжелый стакан и протянула Лоле. – Боишься, что шарик в лузу не вкатишь? Может, как раз наоборот, меткости прибавится. Вон, сосед мой, звезда сермяжной попсы, вообще без выпивки не играет. Это ему, говорит, помогает преодолеть сомнения в своих способностях. – Альбина хрипловато рассмеялась. – Или у тебя таких сомнений нет?

У Лолы не было сейчас не то что каких-то неведомых сомнений – у нее вообще не было никаких внятных мыслей. Она словно бы видела себя со стороны, и это не удивляло ее, а лишь вызывало вялое недоумение: неужели это она, и кто – она, и что делает здесь, и если делает что-то не то, то что же должна делать?.. Вряд ли эти смутные мысли можно было считать сомнениями в своих способностях – слишком много в них было безразличия к себе.

Виски оказался таким обжигающе-крепким, что Лола чуть не задохнулась после первого же глотка. Но все-таки допила до дна.

– Ну, что застыла, как Зоя Космодемьянская перед фашистом? – насмешливо спросила Альбина. – Закашляйся, слезки утри. Можешь даже сблевать, я не обижусь. Ты ведь, похоже, водку и то не пьешь? Вот и реагируй соответственно. А без выпивки жить нельзя – сломаешься от напряжения. Тем более ты, я смотрю, вообще ледяная, тебе расслабляться сам бог велел. Только одним глотком надо, это же не компот. Учись, пока есть у кого!

С этими словами она вскинула руку и опустошила свой стакан; видно было, как большой глоток виски вкатился в ее длинное горло. Закусывать Альбина не стала – поставила пустой стакан на низкий столик и взяла второй кий. Удар у нее в самом деле был резкий, и не заметно было, чтобы она примеривалась, прежде чем его сделать. Подчиняясь этому удару, два шара сухо стукнулись друг о друга и с одинаковой стремительностью вкатились в лузы.

– Надо будет тебе кий подобрать, – сказала Альбина. – Свой кий – это святое. Я вот только этим играю, он у меня все равно что рука, даже надежнее. В бильярде вообще все важно: какое сукно, какая резина на бортах. Сам стол две тонны весит, представляешь, на каком основании он должен стоять? У меня под ним мраморная плита, но, говорят, пора поменять. Сейчас их чуть не космическая промышленность делает, и вроде бы из чего-то такого, что лучше мрамора. Я мастера периодически вызываю, он мне горизонталь стола проверяет, зазоры луз. – Она рассказывала все это с видимым удовольствием и смотрела на свой огромный бильярдный стол так, как мать могла бы смотреть на своего во всех отношениях удачного и горячо любимого ребенка. – В общем, много тонкостей. Тебе понравится – ты, по-моему, приметливая. В аэропорту-то как ты, а? – хохотнула Альбина, наверное, вспомнив Лолин короткий рассказ о знакомстве с Романом. – Посидел бы Роман Алексеич в обезьяннике за наркоту, то-то посмеялся бы! Или закрыли бы его по случаю лет на пять, тогда не до смеха стало бы… Что это его, кстати, в Таджикистан понесло, не знаешь? – небрежным тоном поинтересовалась она.

– Понятия не имею.

– Опять партизанку из себя корчишь, – поморщилась Альбина. – Да не бойся ты меня, я твоему Кобольду вообще не конкурент и даже в партнеры не набиваюсь: не та весовая категория. На его высоте бабы не летают! Вон, президент недавно с представителями малого бизнеса встречался, так какие там представители – представительницы одни. По мелочи-то сплошь бабы суетятся, и я в том числе. А если олигархов в Кремль зовут, то бабенки, как ты заметила, ни одной. Только Роман Алексеич и прочие мужики восседают. Хотя что ты могла заметить в своей Азии, – махнула рукой она. – В общем, я со своими фитнес-клубами в калашный ряд не лезу, так что за Кобольда можешь в связи со мной не переживать.

– Я за него вообще не переживаю, – улыбнулась Лола. – Я его совсем не знаю, о чем же мне переживать?

Хоть виски и был противным, но действие его оказалось приятным. Лола почувствовала, как напряжение, в котором она находилась весь этот бесконечный вечер и которое лишь слегка ослабело с появлением Альбины, наконец отпустило ее совершенно.

– Не знаешь – узнаешь, – уверенно сказала Альбина. – Такую женщину, как ты, только дурак из рук выпустит. А Кобольд уж точно не дурак. Он тебе как, нравится хотя бы?

– Нравится?.. – медленно проговорила Лола. – Вряд ли нравится. Но в нем есть что-то неожиданное, и мне с ним поэтому… не скучно.

Сказав это, она тут же вспомнила то главное, что было неожиданным в Романе: его резкое, какое-то непонятное – может быть, просто мужское? – ночное бесстыдство, которое так трудно было угадать за его дневной невозмутимостью. Да просто представить было невозможно, что этот холеный, весь погруженный в житейские мелочи мужчина, подробно и с удовольствием рассказывающий об императорских сервизах, вдруг положит ее руку себе между ног и скажет, что ему это нравится… А он сказал именно так, без стыда, и без стыда сжал ее вздрагивающие пальцы. При одном воспоминании о том, как это было, Лола почувствовала, что внутри у нее, внизу живота, шевельнулось что-то непонятное, прежде неведомое и, пожалуй, приятное.

– Не скучно? Что ж, уже немало. Скука, конечно, есть отдохновение души, но… Это, кстати, кто сказал, не помнишь? – прищурившись, быстро спросила Альбина.

– Пушкин. Но он, кажется, тоже кого-то цитировал.

– Я и говорю, такую бабу Кобольд из рук не выпустит, – усмехнулась та. – Так вот, скука хоть и отдохновение души, но она же и душевная отрава. Постепенно, незаметно, а глядь – и уже все в тебе остыло и застыло. Так что мой тебе мудрый совет: не бросайся тем, что хоть какой-то интерес вызывает. Я в молодости тоже дура духовная была – только тебе Ницше или там Хайдеггер, а не то чтобы бильярд какой-нибудь… А с годами ума-то набралась. Если бильярд кровь будоражит или, к примеру, кругосветное путешествие, то и катай шары, и путешествуй, а про Хайдеггера забудь. И про любовь, кстати, тоже: спокойней жить будет. Или ты принца ждешь? – спросила Альбина, внимательно вглядываясь в Лолины глаза.

– Не жду. И никогда не ждала.

Она чувствовала себя с Альбиной так легко, как никогда не чувствовала с посторонними людьми. Да и не только с посторонними… Даже с папой, который был все равно что она сама, ей не было легко: в нем была слишком ощутима та душевная утонченность и печаль, с которыми легкость общения просто не сочеталась. Впрочем, ей и с самой собою легко не было тоже. С мамой – да, с мамой было совсем легко. Но мама ничего не знала о тех вещах, о которых говорила сейчас Альбина, а они, эти вещи, были Лоле не только понятны, но и необходимы.

– Вот и хорошо, что принца не ждешь. Поэтому бери от Кобольда все, что он тебе может дать. А может он много, не сомневайся. Что тень по личику пробежала? – насмешливо заметила Альбина. – Моральные принципы не позволяют из мужика деньги тянуть? Не волнуйся, не обеднеет. Пусть еще спасибо тебе скажет. Куда ему такую прорву денег девать, одному-то? Он же, чтобы тебе масштаб был понятен, недрами владеет. И правда кобольд, или тролль, или кто там в сказках недрами владел? Говорящая, в общем, фамилия, как в добротной пьесе Островского. И в Таджикистан наверняка по этим делам втихую ездил. Какое-нибудь полезное ископаемое хочет прикарманить, боится, чтоб не опередили. У вас же там, кажется, вся таблица Менделеева в горах зарыта?

– Да, – кивнула Лола. – Папа был геолог, он тоже про таблицу Менделеева говорил. Его во время войны даже на фронт не отпустили, потому что он стратегическое сырье разведывал.

– Значит, хорошо разведал, раз Кобольд заинтересовался. Он рисковать не любит, только наверняка действует. Ну, тебя это интересовать не должно. Какое тебе дело до его дел, ты к нему в секретарши не нанималась! А меня не стесняйся, – вдруг добавила Альбина. – Ты мне понравилась. – И, невесело улыбнувшись, объяснила: – Не с кем же словом перемолвиться. У нас тут бабы все… Ну, про деловых, вроде меня, я вообще не говорю, я и от себя-то дурею, еще мне таких же не хватало! А другие… Если не слишком тупые, то скучные, как манная каша без перца, только и квохчут вокруг своих мужиков. А которые постервознее, поживее, те дуры беспросветные, им, кроме брюликов и Канар, ничего не интересно.

– Вы же сами про бильярд и кругосветные путешествия говорили, – напомнила Лола.

– Есть нюансы, – засмеялась Альбина. – Канары Канарам рознь. А на «вы» меня не называй, я тебе в матери не гожусь, на десять лет всего старше. И жизни учить не буду, сегодня это я так, для знакомства. Сейчас домой отвезу. Ночь уже, ты небось устала с непривычки. Или, если хочешь, у меня ночуй, – предложила она.

– Да нет, наверное… – неуверенно сказала Лола.

Когда после демонстрации моделей, которую устроила в галерее «Дача» жуковская жительница Оксана, Альбина предложила заехать к ней и поболтать часок, Роман отказался:

– Мне твоя болтовня неинтересна. И в бильярд я не играю, так что делать мне у тебя нечего.

– Тогда я Лолку заберу? – сказала Альбина.

– Хочет, пусть едет.

Восторга в его голосе не прозвучало, но, во-первых, восторга он не выказывал вообще ни по какому поводу, во всяком случае, при Лоле, а во-вторых, подумать, как правильно поступить, она не успела, потому что Альбина тут же схватила ее за руку и потащила к своей машине – приземистой, узкой, ярко-алой.

Но все-таки Лоле показалось, что Роман не обрадовался ее самостоятельности. Поэтому она, хоть и не слишком уверенно, отказалась ночевать у Альбины.

Они вышли на крыльцо. Альбинин дом совсем не был похож на дом Кобольда – это была старая дача из потемневшего дерева, и крыльцо было старое, скрипучее, и сосны скрипели от почти неощутимого ночного ветра так же, как ступеньки крыльца.

– Нравится машинка? – спросила Альбина, заметив, что Лола разглядывает блестящие красные бока ее автомобиля. – Тогда почему молчишь? Спроси, спроси – как называется, какая скорость. Сколько стоит, тоже спроси.

– Какая мне разница, сколько она стоит? – пожала плечами Лола. Но машина ей действительно понравилась, в этом Альбина не ошиблась. Да, кажется, она не ошибалась ни в чем, что касалось живых человеческих проявлений, даже – или особенно – тщательно скрываемых. Подумав об этом, Лола улыбнулась и спросила: – А как она называется?

– «Феррари». Я на эту модель сразу запала, как только в первый раз увидела. Даже раньше, чем бильярдный стол, ее купила. У нее, знаешь, двигатель так ревет, что у меня, ей-богу, крышу сносит. Ну, садись, не бойся, что я выпила, я на ней вообще никакая могу ездить.

Альбина действительно водила машину мастерски и с такой же рассчитанной лихостью, с какой загоняла в лузу бильярдные шары. Перед домом Кобольда она посигналила, но въезжать в медленно открывшиеся ворота не стала.

– Сама дойдешь, не заблудишься, – сказала она, высаживая Лолу. – А я домашних разборок не люблю. Я тебе свою визитку в карман положила, мобильный и домашний ручкой приписаны. Звони!

Последнее слово прозвучало одновременно с хлопком дверцы. Взревел феррариевский двигатель, машина рванула с места, и через несколько секунд ее огни растаяли в темноте.

Дом сиял светом сверху донизу и сверху донизу был пуст. Никого не было ни в холле, ни в столовой с камином, ни в коридоре второго этажа. В некоторой растерянности Лола остановилась у двери своей спальни. То есть не своей, а той, в которой она спала прошлой ночью, – может быть, просто гостевой?

«Надо его найти? – подумала она. – Или, наоборот, лучше не искать?»

Никаких подсказок о том, как лучше поступить, вокруг нее не было. И было понятно: в этом доме, с этим человеком, их не будет никогда.

Лола толкнула дверь спальни, нащупала выключатель.

– Могла бы обойтись без психологических экспериментов. – Его голос прозвучал одновременно со вспышкой света; Лола вздрогнула от неожиданности. – Я же тебе, кажется, ясно сказал: мне не нужна женщина, которая делает не то, что я хочу.

Роман лежал на кровати поверх покрывала. При виде Лолы он не встал, а только положил себе на живот книгу, которую до сих пор держал в руках. Видимо, свет он выключил только что, услышав ее шаги.

Что ответить на эти его слова, она не знала. Можно было сказать, что она вовсе не думала ни о каких психологических экспериментах, но в таком ответе он сразу расслышал бы желание оправдаться, а этого она не хотела.

– Если бы ты вдобавок сказал, чего именно от меня хочешь, то мог бы предъявлять претензии, – сердясь на себя за желание угодить ему своим ответом, произнесла Лола.

– Ложись – скажу. Вернее, покажу. Иди-ка сюда.

Он бросил книгу на ковер и развязал пояс своего халата. В этом не было страсти, но было что-то другое – то, чему Лола не знала названия, и что, не зная, называла поэтому неожиданностью. В самом деле – глядя на его недовольное лицо, на презрительно кривящиеся губы, можно было ожидать чего угодно: что он станет нудно ее отчитывать, что пригрозит ей чем-нибудь, что попытается оскорбить, даже ударить… Но только не того, что он без предисловий и объяснений распахнет халат, под которым ничего нет, и проведет по своему голому животу таким движением, от которого Лола остолбенеет, не зная, что сказать, и чувствуя только, как кровь бросается ей в лицо.

– Сюда, сюда, – повторил он, похлопывая себя между ног. – И прямо по дороге раздевайся, не теряй времени. Люблю стриптиз.

Черт его знает, чего он ожидал! Что она смутится, обидится, отшатнется? А может, ничего он не ожидал, кроме того, о чем и сказал с той прямотой, от которой она терялась?

Думать об этом было некогда, да, по правде говоря, и не хотелось ей об этом думать. А хотелось почему-то одного: как можно скорее преодолеть несколько метров, отделяющие ее от этого непонятного мужчины, который лежит голый поверх покрывала и разглядывает ее с холодным вниманием, как инфузорию под микроскопом.

– Сама ведь хочешь, чтобы я тебя трахнул. Вон, глаза еще больше позеленели, – усмехнулся Роман. – Ну и делай, что хочешь. Не так уж много у тебя желаний, по-моему. Хотя бы, какие есть, не сдерживай.

«Ангельское» платье снялось легко, как кожа с Царевны-лягушки. Оно просто упало на ковер, как только Лола расстегнула несколько пуговиц на груди и повела плечами.

– Это оставь, – приказал Роман, когда она закинула руку назад, чтобы расстегнуть узкий черный лифчик. – Смотрится эротично, с ним я сам разберусь.

И, больно сжав ее запястье, с силой притянул к себе и поцеловал в шею плотно сжатыми губами.

– Ты понятливая. – Он потянулся – с хрустом, с нескрываемым удовольствием. – Быстро усваиваешь, как в койке себя вести. Если бы я лично не сломал тебе целку, то подумал бы, что ты еще и опытная. А так – откуда бы?..

Лола с удивлением поняла, что ее уже не смущают такие его речи – внятные, прямые, в которых он все называет… не то чтобы своими, а какими-то грубыми именами.

– Генетическое чутье, – усмехнулась она. – Доставить удовольствие мужчине – это у таджикской женщины в крови.

– Если бы это твое чутье распространялось за пределы постели, тебе цены бы не было. Вот о чем я тебя должен предупредить. – Его голос из довольного стал жестким. – Обычно я целый день на работе, так что ты с утра до вечера будешь предоставлена сама себе. Мне тебя развлекать некогда. Можешь заниматься чем хочешь. Надеюсь, ты не вздумаешь трахаться с охранниками, этого я не потерплю. Все остальное – на твое усмотрение. Листай журналы, слоняйся по магазинам, обертывайся водорослями, складывай паззлы – понятия не имею, что тебе нравится, да мне это и неинтересно. Но когда я дома, ты должна появляться по первому свисту. В койке, в соседней комнате – это смотря по обстоятельствам. По моим обстоятельствам, а не по твоим. Чтобы я полночи ждал, пока ты наболтаешься с соседскими бабами, – такого не будет.

– Это и есть подробности нашего сексуально-бытового соглашения? – вспомнила Лола.

– Да. Если тебя это не устраивает, я просто дам тебе денег. И задерживать не стану. Можешь ехать к родственникам, или куда ты там хотела, в общежитие? Но ты мне, не буду скрывать, подходишь, поэтому я предпочел бы, чтобы мое предложение тебя устроило. По-моему, оно гораздо приятнее, чем предложение руки и сердца. Или ты жаждешь романтики?

«Я – жажду романтики? – холодно, как о посторонней, подумала Лола. – Вот это уж точно нет».

– Твое предложение меня устраивает, – медленно проговорила она. – Примерно так, мама рассказывала, жили все мои предки по женской линии. Да и она жила бы… – Впрочем, объяснять Роману, почему ее мама жила иначе, Лола не собиралась. Что толку рассуждать об абстрактных вещах, когда реальные обстоятельства складываются так, как складываются, и никогда не сложатся по-другому? – Меня все устраивает, – повторила она. – И изменять тебе с охранниками я не буду.

– Изменять! Что, «трахаться» не можешь выговорить? – догадался Роман. – Ничего, научишься, губки у тебя подвижные. Ну а раз тебя все устраивает, то губками и поработай. Нет, не здесь – пониже, пониже… Забыла? Молодец, не забыла… Ага, и языком, правильно… Черт тебя знает, от каких ты предков этого набралась, но до чего ж классно у тебя выходит!

Глава 10

Конечно, это была не какая-нибудь другая, а та самая страна, в которой он родился и вырос.

Даже на выцветшем куске розовой ткани над пыльной привокзальной площадью было написано: «Хуш омадед!» – хотя и непонятно, но русскими буквами, и можно было догадаться, что это означает «Добро пожаловать!».

И все-таки жизнь здесь была совсем другая, и не заметил бы этого разве что слепой.

Когда Василий спросил сидящего под огромным раскидистым деревом таджика в засаленном ватном халате, не знает ли он, как пройти к управлению геологии, тот отставил пиалу с зеленовато-желтым чаем, поднялся и проводил Василия до самого здания – два квартала. А когда Василий стал благодарить, то лишь улыбнулся, сверкнув ярко-голубыми глазами, и сказал что-то по-таджикски. Понятно было, что он вообще не понимает по-русски и в речи Василия распознал только слово «геология». И точно так же было понятно, что он и представить себе не может, как это – не проводить приезжего человека туда, куда ему надо.

Это было первое впечатление от Таджикистана, и оно лишь подтверждалось каждый день из тех трех месяцев, которые Василий жил в городе, недавно переименованном из Душанбе в Сталинабад.

Вернее, впечатлениями были полны только первые два месяца. Потому что после двадцать второго июня ему стало не до впечатлений, не до города и вообще ни до чего. И Сталинабад он возненавидел так, как не ненавидел в своей жизни ничего и никого, даже отцовскую жену Наталью.

В той жизни, которая с рождения была его жизнью, шла война – страшная, невозможная, неожиданная, – а он почему-то сидел в этом застывшем от жары городе и только слушал сводки Совинформбюро, как какая-нибудь многодетная таджичка, которая все равно ведь ничего не может сделать для страны там, на фронте. Василию казалось, что, если он еще раз увидит бараньи глаза своего начальника и услышит знакомую фразу: «Надо, Василий Константинович, работать там, куда вас послала партия», – то просто не выдержит и запустит в этого невозмутимого типа графином с теплой водой.

Хотя, конечно, это была чистая правда: он был дипломированный специалист, специалистов не хватало, партия послала его в город Сталинабад и почему-то не хотела изменить это свое решение, послав его теперь туда, где он явно был нужнее, – на фронт. А значит, он должен был сидеть здесь, в глубоком тылу, уговаривая себя, что его долг перед родиной состоит именно в этом.

Отчаяние его было особенно сильным оттого, что настоящей работы он еще, собственно, и не делал. Так – разбирал бумаги в управлении, знакомился с геологическими картами и отчетами Памирской экспедиции и в тысячный раз выслушивал фразу о том, что «вопрос решается». Эта фраза обычно сопровождалась многозначительным возведением глаз вверх, что, как ему по секрету объяснила хорошенькая секретарша Катя, означало: Василия Константиновича Ермолова ожидает какое-то важное назначение, поэтому он должен пройти проверку. А проверка означала запросы, которые послали в Москву и в Ленинград, а сколько будут идти эти запросы по военным дорогам и дойдут ли вообще, – кто это знает?

Ожидание настолько измотало его, что Василий даже как-то не обрадовался, когда однажды утром, придя на работу, услышал от Кати долгожданные слова, сказанные торжественным тоном:

– Василий Константинович, зайдите к Мирзоеву. – И дальше, уже торопливым шепотом: – Решилось насчет тебя, Васечка! Зашлют теперь… – Катя состроила недовольную гримаску.

«На фронт отпускают!» – мгновенно мелькнуло у него в голове, и сердце зашлось счастливым холодком.

Наверное, эта мысль так ясно читалась на его лице, когда он вошел в кабинет начальника управления, что Мирзоев, даже не предложив ему сесть, торопливо произнес:

– Назначение на вас получено, товарищ Ермолов, завтра можете отправляться.

– Куда? – судорожно сглотнув, спросил Василий. – На…

– В специальную геологоразведочную партию, – раздался у него за спиной незнакомый голос.

Он резко обернулся к человеку, который произнес эти слова. Тот сидел у входа в кабинет, под самой дверью, поэтому его невозможно было заметить сразу.

– Как-кую партию?.. – растерянно пробормотал Василий. – Я думал, на фронт…

– Вы, Василий Константинович, я смотрю, подзабыли, что такое комсомольская дисциплина, – усмехнулся тот. – Согласен, Восток с непривычки расхолаживает. Или как правильно – разгорячает? У вас же пятерка была по русскому языку, а, товарищ Ермолов? И в школе, и в училище?

Незнакомец встал и подошел к столу Мирзоева, рядом с которым, так и не получив приглашения сесть, стоял Василий. Лицо у этого человека было не таджикское, а русское, круглое; блестела гладко выбритая голова. Глубоко посаженные маленькие глаза были такого неопределенного цвета, что казалось, их нет вовсе – взгляд растворялся прежде, чем собеседник успевал его уловить.

– Да, – мгновенно, словно от ушата холодной воды, придя в себя, ответил Василий. – Я с отличием окончил. И училище, и Горный институт тоже.

– Вот именно. Поэтому руководство сочло нужным оказать вам доверие. Несмотря на отсутствие опыта – и трудового, и, так сказать, жизненного. И несмотря на некоторые особенности биографии, – многозначительно добавил он. – От мамаши не имеете известий? Ладно, можете не отвечать, знаю, что не имеете. Иначе ваш вопрос по-другому решился бы. А решился он положительно на высоком, так сказать, уровне. Ну что, товарищ Ермолов, ознакомились с составом полезных ископаемых Памира? – не обращая внимания на Мирзоева, который сидел на своем начальственном месте неподвижно, как камень, спросил этот человек без взгляда. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь, в ногах, как говорится, правды… Народный фольклор. В общем, будете работать в партии, которой поручена разведка стратегического сырья. Урана, – понизив голос, добавил он. – С его свойствами вы, надо думать, по таблице Менделеева знакомы. Значит, должны понимать, почему руководство страны считает необходимым наладить его добычу. В свете, так сказать, происходящих военных событий. – Он зачем-то выдержал изматывающе-длинную паузу и произнес: – А если не понимаете, то, значит, и не положено вам понимать. Ваше дело найти, а потом без вас разберутся. Так что, Василий Константинович, почитайте какую там следует литературку, а главное – пройдите инструктаж. Товарищ Мирзоев вам скажет, у кого. На все про все вам ровно сутки. Потом выезжаете по месту назначения. В Обигарм. Где Язгулемский хребет, знаете? Ну, не знаете, по дороге узнаете. Вещи отберите те, которые подходят для работы в полевых условиях. Обигарм – это только первый пункт, оазис, так сказать, цивилизации. Да, и ко мне попрошу зайти, в первый отдел. Непосредственно перед отбытием. Получите последние инструкции. Там вам, имейте в виду, не детский сад, дело серьезное. И хоть глубокий тыл, а тайна – военная. Жду вас у себя, товарищ Ермолов. Не задерживайтесь со сборами.

А какие у него были сборы? Да и вещи отбирать ему было незачем: все они умещались в рюкзак, стоящий под койкой в саманном бараке – общежитии геологов, в которое его поселили, – и все подходили для работы в полевых условиях. Других вещей он сюда просто не взял – зачем бы?

Единственной вещью, не имевшей отношения к будущей работе, была фотография, которую отдал ему отец. Хотя нет, не единственной: была еще одна бесполезная вещь – книга «Три мушкетера». Ее Василий сам взял когда-то из дому, уезжая в Ленинград. Это была его любимая книга, он нашел ее на полке в отцовском кабинете – бывшей маминой комнате, – еще когда ему было десять лет, и с тех пор читал и перечитывал постоянно. По-французски и по-немецки он научился читать едва ли не раньше, чем по-русски, а говорил и вовсе без затруднений, хотя никому этого не демонстрировал. Языкам его научила все та же Грета Гансовна. Отец не зря считал, что выпускница дореволюционных педагогических курсов справится с воспитанием его сына гораздо лучше, чем Наталья.

Книга была старая, с гравюрами, покрытыми желтоватой папиросной бумагой, и на ее титульном листе был оттиснут экслибрис «Из книг Аси Раевской».

Кроме того, книга была большая, поэтому Василий положил фотографию между ее страницами, и иногда, душными, нестынущими ночами, ему казалось, что мама смотрит на него сквозь локоны госпожи Бонасье и мушкетерские плащи своими странными, неизвестно отчего печальными глазами. Он старался прогнать от себя такие мысли, но это не всегда ему удавалось.

И теперь, когда рюкзак лежал в кузове раздолбанного, невыносимо скрипящего и дребезжащего грузовика, на котором он ехал по узкой горной дороге в поселок Обигарм, Василий ловил себя на мысли о том, что фотографии – да не фотографии, а просто маме – тряско и неудобно на такой дороге. И сердился на себя за эту мысль, потому что она не добавляла ему счастья.

Да, впрочем, счастья все равно и не было. Конечно, работать в геологической партии, которой поручено ответственное задание, это было лучше, чем изнывать от безделья в сонном здании управления. Но это все-таки был не фронт, и Василий думал, что, если бы он рассказывал об этом своем назначении кому-нибудь из институтских друзей, то говорил бы виноватым голосом, словно оправдываясь.

Может, Обигарм и считался центром цивилизации, но разве что по сравнению с другим поселком, Калаихумом, через который проехали вообще без остановки. Калаихум был просто кишлаком – таким же, как кишлаки на окраинах Сталинабада: глинобитные домики и заборы, чисто выметенные и политые водой дворы с увитыми виноградом навесами и невысокими деревянными помостами – суфами – посередине.

Базой геологоразведочной партии был другой поселок; о нем рассказал Василию лысый особист во время последнего инструктажа в первом отделе. Вместо названия этот поселок имел номер, и ни на одной карте местности он обозначен не был. Ну, разве что на какой-нибудь специальной, секретной. Работали в нем заключенные, и это было Василию тягостно: он помнил, что говорил отец про женщин, похожих на его маму, которых он видел в таких вот зэковских поселках по всей стране. Утешало лишь то, что работать предстояло все-таки не на базе, а в горах.

Вечер начался в горах так быстро, словно они просто провалились во тьму. Только что солнце сияло горячим расплавленным пятном в пронзительно-синем небе, и жара была такой осязаемой, что, казалось, текла по спине и груди вместе с потом, – и вдруг солнце исчезло, и небо стало темно-синим, и прекрасные, несмотря на целодневную жару, горы слились с этим небом.

Василий немного опасался: сможет ли шофер вести машину в темноте по горной дороге? Но тот так лихо крутил баранку и так беззаботно пел что-то по-таджикски, не умолкая даже на крутых поворотах, что он перестал об этом думать.

Когда за очередным поворотом машина вдруг остановилась, Василий решил, что в ней наконец что-нибудь сломалось: невозможно было поверить, что она доедет до места невредимой, так она была стара и ненадежна.

– Что случилось, Ватан? – спросил он. – Может, помочь?

– Приехали на твой база! – широко улыбнулся Ватан.

– Где? – удивился Василий, распахивая дверцу кабины. – Какая же здесь база – одни горы!

– На база пешком надо идти, – объяснил Ватан. – Машина не дойдет, только ишак дойдет. Ишак нет, пойдем пешком. Я Калаихум родился, все тут знаю – доведу. Один час дойдем. Сейчас машина в дырка поставлю, и идем.

Василий вышел из машины и дождался, пока Ватан загонит грузовик «в дырку» – расщелину между скалами.

– Как же туда остальные ходят? – спросил он. – И ведь там много людей работает – продукты нужны, вообще все… Неужели на руках носят?

– Сначала на машины, потом на ишаки привозят, – объяснил Ватан. – Два раза в год или три привозят. Геологам тоже все привозят. Если начальству надо – еще раз на ишак привозят. А люди там работает, ничего не надо, – махнул рукой он. – Враг народа!

Василий впервые оказался в таких горах – настоящих, огромных, каких-то… всепоглощающих. Конечно, и Сталинабад был окружен горами, они начинались прямо за городской чертой. Но те горы, хотя и были тоже Памиром, больше напоминали высокие холмы. Эти же поражали воображение своей необъяснимостью. При взгляде на них было как-то понятно, что они появились одновременно с Землей и с тех пор нисколько не изменились.

Ватан больше не пел. Они шли вверх, но при этом словно не поднимались, а, наоборот, погружались в глубокую тишину. Где-то шумела река, но и шум был здесь не шумом, а частью тишины. В этом шуме Василий слышал тревогу и одновременно – обещание счастья, которое как-то было с этой тревогой связано. И сердце у него замирало без всяких на то причин.

– Уже пришли, товарищ Ермолов, – сказал Ватан примерно через час пути по узкой горной тропе. – Сейчас осторожно надо – охрана остановит, надо сказать, геолог на работа пришел. Я за тебя скажу. На русский скажу, – пояснил он. – Охрана весь русский, таджицкий не понимает.

– Так, может, лучше я скажу? – предложил Василий.

– Ты потом скажешь, когда поселок придешь. Тут я скажу – лучше умею. А то застреляет охрана!

И он рассмеялся с той же беззаботностью, с какой пел на крутых поворотах горной дороги.

Вряд ли те слова, которые Ватан прокричал в ответ на неожиданное: «Стой, кто идет!» – можно было с уверенностью считать русскими словами. Василий, во всяком случае, их не понял. Но, видно, Ватан действительно лучше разбирался в здешних порядках – или, вернее, его здесь просто знали.

– А, Бабакулов! – раздалось из темноты. – Кого ведешь?

– Ермолов Василий Константинович, – ответил Василий. – Прибыл по назначению в геологоразведочную партию номер…

– Геолог? Ну, иди к своему начальству, раз геолог. Заодно и к нашему загляни, доложись по форме. А то мало ли, – произнес его невидимый собеседник. – Ватан, курево привез?

Только теперь, оказавшись наконец в назначенном ему месте, Василий понял, как устал за этот бесконечный день. Сначала восемь часов по жаре, в ни на секунду не прекращающейся тряске, потом еще почти два часа пешком вверх, по осыпающимся под ногами мелким камешкам… Но дело было даже не в физической усталости – он был достаточно крепок, чтобы вообще не заметить ее, если бы… Дело было в этом самом «если бы» – в томительном ощущении второсортности, неправильности его жизни. Он никогда не мечтал стать военным, но теперь, кажется, все отдал бы за то, чтобы оказаться на войне.

Он брел по безлюдной улице в самый конец поселка, где, как ему сказали, несколько глинобитных домиков были отданы под базу геологов. Было темно, и казалось, дорога видна только потому, что ее освещают звезды. Только их сияние нарушало темноту, а ночное небо сливалось с землей, и поэтому звезды стояли совсем близко, над самой головой.

Звезды усиливали темноту, далекий ровный шум реки усиливал тишину, и, наверное, поэтому Василий не заметил, как на повороте улицы появилась какая-то тень. В звездном свете она казалась высокой, легкой и такой стремительной, как будто ее отбрасывала летящая птица. Но уже через мгновение он понял, что не птица, а женщина летит ему навстречу по темной улице.

За то небольшое время, которое он провел в Таджикистане, Василий успел понять, что здешние женщины не ходят одни по улицам, да еще ночами. Значит, у этой женщины случилось что-то особенное, может быть, опасное, и значит, ей может понадобиться помощь.

– Здравствуйте, – сказал он; голос прозвучал в темноте и тишине слишком громко и слишком странно. – Что-то случилось? Может быть, я…

Он не успел закончить эту фразу, вежливую и неуместную. Женщина приглушенно вскрикнула, остановилась, потом снова вскрикнула, но уже как-то иначе, удивленно и, ему показалось, радостно – и вдруг бросилась к нему так, словно именно для того и шла одна по ночной улице.

– Василий Константинович! – услышал он. – Васенька, ведь это вы, да? Боже мой!

И прежде, чем он успел понять – да нет, не понять, а просто произнести внутри себя, кто это, – Василий почувствовал, как к его груди, к самому сердцу, вдруг остановившемуся, прижимается горячая щека, и звезды исчезают в сплошном облаке волос, которое встает у него перед глазами, как серебристая завеса над целым миром.

Глава 11

– Мир тесен, Василий Константинович. Вам кажется банальным это утверждение? Ну а я пребываю в таком возрасте, когда уже понятно, что большинство банальностей на самом деле являются вечными истинами. То, что нам привелось свидеться с вами, и так скоро, относится как раз к их числу.

Клавдий Юльевич поставил на скатерть свою пиалу – небольшую, расписанную такой тонкой вязью, что казалось, рисунок вот-вот растворится в прозрачном фарфоре. Василий держал в руке другую пиалу, побольше, и каждый раз, когда он ставил ее на стол, а Елена подливала в нее горьковатый зеленый чай, он вспоминал, как она сказала в тот первый вечер – вернее, в ночь, когда он встретил ее на улице и потом пришел к ней в дом:

– Пиалы у нас разномастные, Вася, но это ничего, правда? Мы и дома сервизом редко пользовались, хотя он кузнецовский был, очень красивый. Но у нас у каждого была своя чашка. И у папы, и у меня, и у Игоря с Димой – все разные. И для каждого из друзей свои чашки были. Так лучше, вы не находите?

Он находил прекрасным и наилучшим все, что она говорила и делала. И пиалу, которую она ему подала, нашел бы лучшей из лучших, даже если бы та оказалась бумажным фунтиком.

В тот первый вечер они вошли в дом не сразу – пришлось полчаса провести на улице, потому что Елена не хотела, чтобы отец видел ее заплаканное лицо.

– Я потому и ушла, – сказала она. – Вообще-то мне никуда не надо. Я вышла, только чтобы не расстраивать папу, потому что… Ну, неважно. Как я рада вас видеть, Вася, если бы вы знали! – И коснулась его руки.

Прикосновение было такое легкое, что, может быть, его и вовсе не было, как не было света звезд. Но ведь сами звезды были, и Елена была, и даже если он просто домыслил ее прикосновение, как домыслил свет звезд, то в этом домысле было больше правды, чем в существовании мира вообще.

Она была, она дышала коротко и часто, чтобы остановить слезы, которые, он чувствовал, были слезами отчаяния. Он чувствовал это потому, что и сам был охвачен отчаянием все время после того, как узнал о начале войны. Наверное, Еленино отчаяние происходило от чего-то другого, но то, что оно есть, Василий понял сразу.

Он хотел спросить, что случилось и отчего она плачет, но не мог спросить – чувствовал, что ей будет неприятен и, может быть, даже мучителен этот вопрос, а он лучше язык себе откусил бы, чем стал бы причиной мучительных для нее чувств. Поэтому он просто ждал, пока она справится со слезами, при этом еле сдерживая желание обнять ее, чтобы успокоить. А потом пошел за нею в дом, потому что она его позвала.

С тех пор прошло два месяца, которые он провел, конечно, не здесь, на базе геологов в поселке, а в горах. И каждый день из этих двух месяцев Василий думал о том, как снова войдет в ее дом и никто не помешает ему смотреть на нее сколько угодно.

И вот он сидел на покрытой пестрым ковром суфе посреди чисто выметенного и политого водою двора; виноград, насквозь пронизанный осенним вечерним солнцем, сиял на глиняном блюде, сияло и переливалось серебряное колечко на Елениной руке, когда она наливала ему чай, и, как небо над горами, синела бирюза на ее светлом колечке. Василий почему-то глаз не мог отвести от этой пронзительной бирюзовой искры. А может, он просто боялся поднять глаза и встретиться взглядом с Еленой. Он еще не привык, что она совсем рядом и ее совсем не стыдно видеть наяву, а не в изматывающем сне, который весь – один сплошной ночной стыд.

– А вторая банальность, Василий Константинович, заключается в том, что судьба никого и никуда не посылает напрасно, – сказал Делагард. – Поэтому ваша горечь оттого, что вы оказались вдали от войны – очень понятная для юности горечь! – должна смениться сознанием пользы и правды. Ведь ваша работа полезна, я уверен, а значит…

– Я это понимаю, Клавдий Юльевич, – сказал Василий. – Но я это как-то… только умом понимаю. Ну да, стратегическое сырье, конечно, польза. Но все равно ведь…

– Не думайте об этом, Вася, – сказала Елена. – Вы же, наверное, сто рапортов уже написали, чтобы на фронт? – Василий кивнул. – Вот и не думайте, от ваших дум все равно ничего не зависит. Хотя не мне советовать – я и сама на фронт просилась бы, – улыбнулась она. – Я, конечно, не хирург, а терапевт, но, думаю, если переподготовку пройти, то могла бы… Ну, что об этом говорить! – Она вдруг оборвала себя, и тень мелькнула по ее лицу так быстро, что ее можно было не заметить. Если бы не смотреть на ее лицо так, как он смотрел. – А мне, представьте, недавно чуть без всякой переподготовки оперировать не пришлось, – снова улыбнулась Елена. Василию показалось, что эта ее улыбка, как черта, за которую никому нет доступа. – Неделю назад привозят из кишлака – здесь еще выше кишлак есть, совсем, по-моему, за облаками, – так вот, привозят оттуда девочку. Совершенный ребенок, лет одиннадцать на вид, не больше. Отец ее привозит, говорит, живот болит. Удивительно еще, что к врачу догадался обратиться. Правда, мне потом Мирзо объяснил – это мальчик, сосед наш, я его переводить позвала, – что он просто барана зарезал, привез сюда продать, вот ее и захватил заодно. Вижу, у девочки кровотечение сильнейшее – умирает, на глазах прямо умирает! Я давай расспрашивать, что такое, почему, а папаша мне и отвечает: муж, мол, ее вернул, больная, мол, зря калым за нее плачен. Я – какой муж, какой калым, сколько лет ребенку?! А он – большая, тринадцать лет. Выдали замуж, забеременела, да вот больная оказалась. В общем, я понимаю, что у девочки то ли выкидыш, то ли вообще внематочная. В любом случае надо в больницу везти, у нас же здесь какая помощь, так, видимость одна… – Тень снова пробежала по ее лицу. – Объясняю все это отцу, а тот ни в какую. В больницу, говорит, нельзя, в больнице живот разрежут, шрам будет, со шрамом муж обратно не возьмет, придется калым возвращать. Думала, своими руками его задушу.

– И что? – спросил Василий. – Не повез?

Он представил, какое у нее было лицо, когда она объясняла все это отцу той девочки – как сверкали глаза, и губы сжимались, и гневная морщинка перерезала лоб…

– Сам не повез бы, конечно. Да, к счастью, мой муж как раз в Сталинабад ехал. То есть не к счастью, а вез… В общем, по работе. – Тень мелькнула снова, лицо на мгновение застыло. – Я папаше пригрозила, что в милицию на него заявлю, и девочку отправила. Действительно, оказалась внематочная беременность, чудом успели прооперировать. Это мне муж сказал, когда вернулся, я его просила узнать. Такие вот традиционные ценности, пропади они пропадом совсем!

– Здесь так живут, Люша, – сказал Делагард. – То есть девочку, конечно, жаль, и очень хорошо, что тебе удалось ей помочь. Но здесь тысячи лет так жили, и нам эту жизнь не переделать. Во всяком случае, не переделать без очень серьезных потерь и непредсказуемых последствий. Или ты сторонник срывания паранджи и прочей бездумной европеизации Востока?

– Я сторонник того, что с людьми нельзя обращаться как со скотами, – отчеканила Елена. – И я не могу видеть, когда…

Она вдруг замолчала, как будто запнулась. И Василий понял, почему она замолчала, почему застыло ее лицо – понял яснее, чем если бы она сказала об этом вслух.

Ее муж, Игнатий Степанович Крюков, был начальником здешнего золотого прииска, то есть лагеря, которым этот прииск являлся. И можно было только догадываться, как он обращается с теми людьми, жизнь которых находится в его полной власти. Вернее, трудно было об этом не догадаться, глядя на животные лица охранников, из которых, вперемешку с геологами и местными таджиками, состояло население поселка…

– Вы совсем не едите виноград, – сказал Делагард. – Или вот урюк попробуйте, тоже прекрасный. Люша, налей Василию Константиновичу еще чаю.

Елена молча придвинула к Василию расписную касу с урюком и налила чай в его пиалу. Он физически чувствовал тягостность и ее молчания, и вежливых слов ее отца.

– Урюк местный, а изюм мы еще в Душанбе по дороге купили. То есть в Сталинабаде, – продолжал Клавдий Юльевич. – Там отличный базар, вы были, конечно? Я нас там купил и табакерку к нему – знаете, такая изящная тыквочка. Не приходилось нас пробовать?

– Нет, – ответил Василий. – Нас – это же наркотик, кажется?

– Если и наркотик, то очень легкий, не серьезнее табака. Да, собственно, это и есть жевательный табак. Я вот жую иногда, знаете ли. Жара, горы, виноградные лозы и мудрый старик, жующий нас, сидя на суфе!

Делагард засмеялся – беспечно, по-детски. Но его смех почему-то показался Василию неприятным. Чтобы избавиться от этого ощущения, он сказал:

– Пиалы у вас красивые. Это вы тоже в Сталинабаде купили?

– Нет, пиалы я когда-то в Париже купил, в квартале Сен-Жермен. Там много лавочек, и товар в них встречается самый неожиданный. Мы посуду с собой привезли, – ответил Клавдий Юльевич. – У нас, знаете, есть такой специальный дорожный шкаф. Да-да, дорожный шкаф! – заметив удивленный взгляд Василия, подтвердил он. – Что-то вроде складня – боковые части закрываются внутрь, как ставни, и получается ящик, внутри которого посуда оказывается в совершенной безопасности. Мы уж сколько лет с этим шкафом путешествуем, и ничего не разбилось.

– Интересно придумано, – сказал Василий.

– Это мой старший придумал, Игорь. И сделал тоже он. Он Тенишевское училище заканчивал. У нас в Петербурге, может быть, вы слышали, было такое учебное заведение. Юношей там учили, в числе прочего, ремеслу. Это ведь в каждой хорошей семье было положено, – объяснил Делагард, – чтобы человек умственного труда умел что-нибудь делать руками. Вот Игорь в пандан классической филологии и выучился на краснодеревщика.

Василий хотел спросить, где теперь его старший сын, но прежде чем он успел открыть рот, Елена сказала:

– Если интересно, Вася, пойдемте, я покажу вам шкаф.

Дорожный шкаф, о котором говорил ее отец, стоял в средней комнате дома. Справа и слева, за занавесками, находилось еще две комнаты. Наверное, одна из них принадлежала Клавдию Юльевичу, другая Елене с мужем, а средняя была общей. Это было обычное жилье, такое же, как у всех здесь, в горах – камень, глина. Только стены были побелены, в отличие от большинства кишлачных домов. На полках большого деревянного шкафа, действительно необычного, состоящего из трех створок, стояли книги и посуда. Василий успел разглядеть тоненький сборник Северянина – в самом деле, точно такой, какой стоял на маминой полке…

– Игорь погиб в девятнадцатом году в Крыму, – глядя ему прямо в глаза серыми, вдруг похолодевшими глазами, сказала Елена. – Он воевал в частях генерала Врангеля. А Дима, наш младший, служил во флоте. Я надеюсь, он жив, во всяком случае, его эскадра успела уйти из Севастополя в Бизерту. Это в Африке, в Тунисе, – зачем-то добавила она.

– Клавдий Юльевич не знает? – тихо спросил Василий. – Про то, что ваш брат погиб?..

Он вспомнил, с какой гордостью говорил Делагард о своем сыне, который сделал такой прекрасный дорожный шкаф, и сердце у него тоскливо сжалось от сочувствия к этому человеку с ясным взглядом ребенка.

– Почему? Конечно, знает, – пожала плечами Елена. – И вам следует знать.

– Но я же не спрашивал, Лена, – пробормотал Василий. – Вам же, наверное…

Он хотел сказать, что ей, наверное, тяжело об этом вспоминать, – но не успел сказать.

– Если уж судьба нас свела, то вы должны отдавать себе отчет в том, что отношения с нами могут быть неполезны для вашей карьеры, – резко оборвала его Елена.

Когда она сказала «судьба нас свела», сердце у него дрогнуло и провалилось в такую пропасть, в которой было одно только счастье. Но она сразу произнесла эти холодные, лишь для чужого человека предназначенные слова про карьеру – и счастье сразу кончилось.

– Извините, – пробормотал Василий. – Я вовсе не собирался вмешиваться в вашу жизнь.

И тут она улыбнулась снова, такой улыбкой, которой он никогда не видел на ее лице. И глаза сразу стали совсем другими – серые пронзительные лучи, которыми они минуту назад были расчерчены так холодно и отчужденно, превратились в нежные серебряные нити.

– Вы очень хороший человек, Вася, – сказала Елена. – Такой хороший! Я позабыла, что такие бывают, потому и говорю с вами вот так… Да разве я о том беспокоюсь, что вы вмешаетесь в нашу жизнь? Я о вас беспокоюсь, мальчик нежный, это ведь для вас может оказаться опасно поддерживать такие контакты. Видите, я уж и разговариваю их словами… Простите меня, Васенька, я не хотела вас обидеть!

– Вы меня не обидели, – с трудом, задыхаясь, проговорил он. Невозможно было говорить спокойно и внятно, глядя в ее серебряные глаза! – Лена, я так… Я люблю вас, вот в чем все дело, я так вас люблю, что вы все равно догадались бы, даже если бы я не сказал, и потому…

Он говорил эти торопливые, сбивчивые слова, хотя еще мгновение назад не представлял, что сможет их произнести, хотя почему же не сможет, они ведь были у него внутри с той самой минуты, когда он ее увидел, там, на полустанке в Голодной степи, ну конечно, с первой минуты, он и представить не мог, что так в самом деле бывает, и он тогда подумал еще, что она похожа на античную богиню, но этот ее вздернутый нос смешной, и серебряные волосы как облако, и…

И, не в силах больше думать о ней вот так, отдельно от себя, и вспоминать ее, видя перед собою, Василий обнял Елену и прижал к себе так сильно, что она тихо ахнула – от неожиданности или еще от чего-то; он не понял.

Он ожидал чего угодно – что она оттолкнет его, что презрительно пожмет плечами и, не оборачиваясь, выйдет из комнаты, что заплачет… Да ничего он не ожидал, у него было темно в глазах и сердце комом стояло в горле, не давая дышать! И уж точно не ожидал он, что Елена замрет в кольце его рук, а потом осторожно, с какой-то изумленной опаской, положит голову ему на плечо.

Она положила голову ему на плечо и замерла, словно слушая что-то. Он ничего не видел сквозь серебряное облако ее волос и ничего не хотел видеть. Все, чем была его жизнь, – война, отчаяние от невозможности быть на этой войне, любовь, отчаяние от невозможности этой любви, и большие горы под простым синим небом, и одиночество, – все стало сейчас этим прозрачным сияющим облаком, и если бы он мог, то сам стал бы им тоже, стал бы весь, потому что не было в его жизни ничего дороже, чем эта женщина в его объятиях.

Может быть, он даже не дышал, и она не дышала тоже. Во всяком случае, он не слышал дыхания – только пронзительную тишину.

Тишина не нарушилась и когда Елена выходила из комнаты – ее шаги были слышны только у него в сердце.

О том, что она может не выйти к нему ночью, Василий совсем не думал.

Конечно, они ни о чем не договаривались, они вообще не сказали друг другу ни слова, когда вышли во двор, к суфе, на которой сидел под виноградными лозами ее отец. Только здесь Василий вспомнил, что у нее есть отец, и есть муж, и что она назвала его нежным мальчиком, и дурак бы не понял, что это значит…

Но все, что он понимал умом, не значило ровно ничего. Он еле дождался темноты, которая здесь, в кишлаке, была абсолютной: таджики не зажигали вечерами огня, потому что он был им ни к чему, а служащие прииска должны были рано вставать и поэтому ложились тоже рано.

Кажется, она говорила, что муж часто задерживается допоздна, а иногда и до утра, да, так она говорила, и голос у нее при этом был какой-то холодный и даже брезгливый, или ему просто показалось?

Где ее муж ночует сегодня, Василий не знал. Но он знал, глядя на темные маленькие окошки ее дома, что сейчас она выйдет сюда, к зарослям ежевики, которые живой изгородью отделяют кишлак от гор.

Хорошо это или плохо, что он ждет ночью замужнюю женщину под окнами ее дома, Василий не думал вообще. Такое безразличие было для него необъяснимо, потому что в его представления о порядочности – неизвестно откуда, надо сказать, взявшиеся, никто ведь не говорил с ним на такие темы – ничто подобное не укладывалось. Но это не казалось ему странным, а почему, он не понимал. Он ждал Елену.

Он не удивился, когда она вышла. Не могло быть иначе; Василий знал, что она понимает это так же сильно, как он. И, когда она протиснулась в просвет между ежевичными кустами и тоненько ойкнула, оцарапавшись о колючие ветки и зацепившись за них платьем, он помог ей отцепить платье так, словно делал это всю жизнь и словно это было самое важное дело в его жизни.

– Пойдемте к реке, – сказала Елена; он сразу взял ее руку в свою, и она не отняла руки. – Да?

У реки, которая текла между скалами за кишлаком, их шаги уже не звучали как гром небесный – сливались с шумом стремительной воды. И говорить можно было не таясь.

– Вася, милый, что же теперь?.. – Отчаяние, которое он всегда чувствовал в ней, сейчас звучало открыто. – Лучше бы тебе уехать, может быть, ты сумеешь как-нибудь, Васенька, а?.. Ничего тебе со мной не будет, кроме горя, и зачем тебе оно, за что?

Зачем – это был последний вопрос, который он сейчас себе задавал. Вернее, этого вопроса не было вовсе. Он знал, что не жил до той минуты, когда ее увидел, и знал, что за все блага мира не вернется больше в ту жизнь, в которой не было ее, – не вернется в жизнь, которой не было.

– Ты не говори так, не говори, – не сказал, а выдохнул он. – Ты скажи только, что мне сделать, чтобы ты ни о чем плохом не думала?

Он спросил об этом, уже не видя ее лица – Елена снова прижалась головой к его плечу, как тогда, в беленой комнатке. И ответ стал ему не нужен.

У реки было прохладно, почти холодно – теперь, в октябре, ночи уже не были такими же жаркими, как дни, а в горах особенно. Василий запахнул полы своей брезентовой штормовки у Елены за спиной, и в этой, ставшей общей, одежде ему все время, пока они целовались, казалось, что никаких преград между ними уже нет.

Да их и в самом деле не было. Это было так необыкновенно, так счастливо! И о каком его горе она говорила, и отчего всхлипывала, уткнувшись ему в плечо, если не могло для него быть большего счастья?..

Если бы Василий мог сейчас чему-нибудь удивляться, то, может быть, удивился бы тому, что он, никогда даже не целовавший женщину, сейчас делает все без тени неловкости, с каким-то необъяснимым умением – нет, не умением, совсем не умением, а с тем сильным чувством, которое позволяет не ошибаться во всем, что слабее этого чувства. То есть вообще ни в чем позволяет не ошибаться.

Наверное, выходя к нему, Елена одевалась торопливо: под платьем у нее ничего не было, а само платье было такое легкое и тонкое, что совсем не мешало, как будто не было и его.

Он расстелил штормовку в тени высокой скалы, нависшей над берегом, и Елена легла на нее прежде, чем он успел подумать, что камни и через штормовку слишком твердые и что же сделать, чтобы ей не было больно лежать на камнях? Он подумал об этом, конечно, подумал, но одновременно с этой своей мыслью услышал ее шепот:

– Не хочу я теперь ни о чем думать… Господи, дай же хоть немного счастья!

И, не зная, кого она просит о счастье, его или Бога, Василий лег рядом с нею.

Что она счастлива с ним, он чувствовал каждое мгновение. Это было так странно! Никогда и никто не был счастлив просто оттого, что он рядом, а сейчас он ведь всего лишь был рядом и делал все так же просто, как дышал. Он прикасался губами к ее щекам, губам, к груди в глубоком вырезе платья; она сама расстегивала пуговки, чуть опережая его поцелуи, и вдруг вышло так, что он уже целует ее грудь, совсем ему открытую. И еще одна была странность: вечером, когда он только обнял ее, то в глазах у него сразу потемнело и он перестал сознавать, что с ним происходит, а теперь, когда его близость к ней стала уже близостью в ней, в ее теле, – теперь он чувствовал и видел все совершенно отчетливо и ясно. Оказалось, в Елене есть что-то… проясняющее, да, именно проясняющее! Он почувствовал это в ту самую минуту, когда она обняла его спину ногами и немного, совсем чуть-чуть, помогла ему – помогла даже не сделать все правильно, а только понять, что же он должен делать, чтобы слиться с нею совсем, влиться в нее, как речной поток, шумевший рядом, вливался в предназначенные ему берега.

И все время, пока это длилось – наверное, очень недолго, но так для него пронзительно, – Елена обнимала ногами его спину, охватывала руками его шею и прижималась к нему, и прижималась с таким же, как у него, счастьем. Да, ее счастье было таким же, этого невозможно было не почувствовать. Он и чувствовал, он всю ее чувствовал – до тех пор, пока все у него внутри не забилось и не перестало быть чувством, потому что превратилось в пульсирующий горячий клубок, который покатился по всему его телу, от головы до кончиков пальцев на ногах. Ему показалось, что он перестает быть собой – человеком, а становится чем-то таким же природным, как электрический ток или магнитный импульс.

То есть, конечно, он подумал об этом уже потом, когда все это – судороги, в которых он забился, стон, которого не сумел сдержать, даже заскрежетав зубами, – кончилось, и оказалось, что Елена лежит уже не под ним, а рядом, а он часто и коротко дышит в ее растрепавшиеся волосы.

Он совсем не стеснялся видеть ни ее голую грудь, ни даже собственное голое тело. Хотя невозможно ведь было не понимать, как непригляден он сейчас – потный, в спущенных штанах и в задравшейся рубахе.

В Елене была какая-то особенная правда, рядом с которой неважными становились все неловкости, из которых наполовину состояла первая близость.

Она подняла голову от его плеча и посмотрела ему в глаза, прямо и чуть снизу. Василий видел ее глаза так ясно, как будто ночь расступилась вокруг ее лица.

– Ты такой хороший, – тихо сказала Елена. – И за что мне это? Я понимаю, глупо сейчас об этом говорить, но я все равно хочу сейчас, сразу… Я ему давно не жена, то есть… то есть я… только с тобой, ты понимаешь?

Василий понял, что это из-за него она так осторожно подбирает слова, а не называет свои отношения с мужем просто и прямо. Она больше не говорила ему «мальчик нежный», но в ее нынешней боязни прямых слов те, прежние слова, все равно звучали.

– Зачем ты, Лена? – Он положил руку ей на голову; волосы были как тоненькие серебряные провода, по которым шел почти неощутимый ток. – Мне это все равно. Я тебя люблю. Ты же теперь со мной будешь, да?

Он совершенно случайно произнес это вопросительным тоном. Ему казалось, что иначе и быть не может. Конечно, она будет теперь с ним, и совсем не потому, что не близка с мужем, а потому… Потому что в этом состоит единственная правда, а единственную правду они оба понимают одинаково.

Поэтому, когда Елена вдруг отшатнулась от него, как будто он сказал что-то страшное, Василий оторопел.

– Нет! – вскрикнула она.

И тут же прижала руку ко рту. И в этом ее безотчетном жесте было что-то такое, от чего у него мгновенно похолодело в груди. Потому что в короткие страстные минуты она совсем ведь не замечала, как громко звучат их голоса, их вскрики, стоны, обрывки горячих слов, – а теперь вот заметила, значит, стала думать о каких-то посторонних, совершенно для него неважных вещах.

– Нет, – повторила Елена; теперь ее голос звучал спокойно, не громче речного шума. – Я с тобой не буду. Жить с тобой не буду.

– Но я не могу… так, – пробормотал он.

– Я понимаю. – Ее улыбка была в темноте почти не видна, но ясно слышалась в голосе. – Еще бы ты так мог, мальчик мой хороший! А я, Васенька, вся холодная до костей, и даже ты меня своей трепетностью уже не отогреешь. Поэтому лучше тебе про эту ночь забыть, и поскорее.

– А тебе? – Его голос прозвучал так глухо, что странно, как она его вообще расслышала. – Тебе это тоже лучше?

– А что мне лучше, что хуже, тебе думать ни к чему. Хочешь смолоду камень себе на шею повесить? Не выйдет, Вася, я не позволю. Камень, камень, – повторила Елена. Наверное, она без слов почувствовала его недоумение, потому что до сих пор, несмотря на холод всего, что говорила так безжалостно, не вынула свою руку из его руки. – С замужней путаться и всегда-то обуза, а тем более с такой, как я. Одни родственники чего стоят… А муж у меня злобное ничтожество, что ему в голову взбредет, никому не известно. И неужели ты думаешь, я тебе позволю во все это влезть? Мне, конечно, цинизма давно уже не занимать, но все же не настолько. Поэтому ты к нам больше не приходи, так и правда лучше будет. И ночами здесь не стой. А то я сегодня уснуть не могла – чувствовала, что ты за ежевикой прячешься, – улыбнулась она. И повторила еще спокойнее: – Не надо, Вася. Извини, но жизни ты совсем еще не знаешь. Вот этой блевотины, из которой она на три четверти состоит. И не надо тебе ее знать – поживи с молодой душой. А я десять лет, на которые тебя старше, за тридцать считаю – такие были годы… Пусти руку, милый, я встану.

Пока она, отвернувшись, застегивала пуговки на платье и поправляла волосы, Василий тоже оделся, отряхнул штормовку. Как ни странно, ее слова успокоили его. Может, он и не знал всей той блевотины, которой так много было в жизни, но кое-что узнать успел – годы, прожитые под одной крышей с отцовской женой, не прошли бесследно. И его трудно было обмануть словесной грубостью: уж как-нибудь он мог ее отличить от грубости сердечной.

– Пойдем, – сказал он, подавая Елене руку; она сняла белую резиновую тапочку с голубой перепонкой – такие тапочки почему-то назывались райскими, их носили летом многие девушки в Ленинграде, – и, балансируя на одной ноге, вытряхивала мелкие камешки. – Что загадывать, Лена? Я завтра с утра в горы. Еще на месяц. Вернусь – поговорим.

Она быстро вскинула на него глаза, что-то вроде удивления промелькнуло в них и тут же исчезло. Может быть, она хотела что-то спросить, но не спросила, а отвела взгляд и пошла вперед – прочь от реки, к своему дому.

В бараке, где жили геологи, когда возвращались с гор на базу, все еще спали. Василий пробрался к своей койке, взял рюкзак, чтобы не рыться в нем в темноте, и снова вышел на улицу. Все равно он не уснул бы сейчас, и не хотелось ворочаться с боку на бок, ожидая, когда наконец нальются ярким светом окна и выкатится из-за гор свежее утреннее солнце.

Он сел на суфу, стоящую под лозами одичавшего винограда – наверное, она осталась с прежних пор, когда вместо барака на двадцать человек в этом дворе стоял обычный дом, – и открыл «Трех мушкетеров». Эта книга всегда увлекала его, хотя он давно уже выучил ее наизусть. В ней была какая-то особенная правда – Василий знал, что такой правды не бывает в жизни, но точно так же он знал, что это самая настоящая правда и есть.

Читать было легко – не из-за выдуманного звездного света, а оттого, что над горами стояла луна, и ее-то свет был необыкновенно ярким, азиатским.

«Госпожа Бонасье ответила не сразу, но сердце ее забилось от радости и глаза загорелись надеждой.

– А что будет мне порукой, – спросила она, – если я решусь доверить вам эту задачу?

– Порукой пусть служит моя любовь к вам. Ну говорите же, приказывайте! Что я должен сделать?

– Боже мой, – прошептала молодая женщина, – могу ли я доверить вам такую тайну! Ведь вы еще почти дитя!»

Василий смутился и даже немного рассердился, прочитав эти слова, на которых книга открылась сама собою. Как будто Елена снова сказала «мальчик нежный»… Но тут же он вспомнил не слова, а всю ее – такую, какой она была всего полчаса назад, когда вся была его и была счастлива с ним, – и смущение, и другими неважные глупости тут же вылетели у него из головы. В глазах у него потемнело от единственного желания: чтобы это повторилось – повторилось сейчас и повторялось бы снова каждый раз, когда она появится в его голове и в сердце. То есть всегда.

Пот выступил у него на лбу: так ясно она стояла перед ним – счастливая, в расстегнутом на груди платье, с серебряными глазами. Он потряс головой, опустил глаза и снова уткнулся в страницу – как назло, в ту самую, где было написано, как госпожа Бонасье проводила д’Артаньяна тем долгим и нежным взглядом, каким женщина провожает человека, пробудившего в ней любовь.

И что он мог поделать с этой правдой?

Часть II

Глава 1

– Ей-богу, Лолка, если б я не знал, что ты эту шляпку сделала сама из какого-то дерьма, то подумал бы, что тебе ее подарила лично королева Елизавета! У нее, кстати, шляпка гораздо паршивее, посмотри.

Роман отвел бинокль от королевской трибуны и оглядел Лолу с таким очевидным удовольствием, словно она была лошадкой по имени Мейли Мосс, поставить на которую его уговорил милейший старичок в потрепанной клетчатой кепке – главный «жучок» ипподрома в Эйнтри. Старичок был так колоритен в этой своей кепке и в таком же потертом клетчатом пиджаке с кожаными заплатами на локтях, что, заглядевшись на него, Лола пропустила тот восхитительный момент, когда прямо перед их трибуной Мейли Мосс миновала финишную черту. Она встрепенулась только оттого, что совсем юная девушка, сидевшая рядом с ней, в досаде стукнула по барьеру розовым зонтиком, притом с такой силой, что зонтичные кружева разлетелись во все стороны, как бабочки.

– Видите? – воскликнул старичок, хлопая Романа по плечу. – Я говорил, что Мейли придет первой, а вы мне не верили!

– Я верил. Но я хотел сначала посмотреть, – ответил Роман.

Он подбирал английские слова осторожно, как человек, идущий вброд через реку, подбирает направление каждого следующего шага.

– Надо играть сразу, – с назидательностью, смешанной с восторгом, сказал старичок. – Вы, русские, очень странные! Почему вы не хотите жить? – И вежливо добавил: – Вы выиграли тринадцать на каждый фунт. С вас десять фунтов за консультацию, сэр.

– Вот так они, оказывается, понимают широкую русскую душу, – расплачиваясь, усмехнулся Роман. – Мы, оказывается, не хотим жить! Ты хочешь жить? – поинтересовался он у Лолы.

– А где Мейли Мосс? – спросила она, глядя вниз, на толпу у финишной черты. – Я ее что-то потеряла.

– Да черт ее знает. Тебе не все равно? Сейчас сходим к Мартелю, поблагодарим за приглашение – и до свиданья. Или ты еще не наигралась?

Кажется, Роман был единственным человеком на этом ипподроме, который не испытывал ни восторга, ни азарта во время главных скачек сезона. Все остальные гости господина Мартеля, собравшиеся в его личном павильоне, были увлечены скачками чрезвычайно. Они то ожесточенно спорили о чем-то, то вглядывались в программки, словно собираясь проглядеть их до дыр, то громко и горячо обсуждали достоинства многочисленных разномастных лошадей. А уж когда Мейли Мосс выиграла мартелевский кубок, по всем трибунам пронесся такой вопль, от которого, казалось, должна была разверзнуться земля. Барышня, размолотившая о барьер розовый зонтик, была еще не самой страстной зрительницей. Остальные барышни – юные, очаровательные, словно попавшие на ипподром под Ливерпулем прямиком из позапрошлого века, – вели себя еще эмоциональнее. Одна из них даже зарыдала, и это было ужасно мило и смешно, потому что выглядела она при этом точно так, как, наверное, выглядела, приезжая на эти же самые скачки, ее прабабушка: вся розовая, в полудлинной юбке и в широкополой шляпке из итальянской соломки.

Пожалуй, Лолина шляпка действительно была самой красивой – во всяком случае, на трибуне, где разместились личные гости месье Мартеля, главного спонсора скачек. Хотя вообще-то в этой шляпке не было ничего особенного: широкая лента вокруг тульи, кружевная вуаль… Наверное, дело было лишь в том, что накануне, еще в Москве, когда она делала эту шляпку из тафты и кружев, Лола почему-то вспомнила, как Анна Каренина следила за скачущим на лошади Фру-Фру графом Вронским. Почему вспомнила, непонятно – самой ей совершенно не за кем было следить на этих скачках, так что повода для ассоциаций не было никакого. Повода не было, но результат оказался впечатляющим: зеленоватая неплотная вуаль добавляла загадочности Лолиным глазам, и без того непроницаемым. Обрывком такого же зеленого кружева «шантильи» она отделала туфли, и эта совсем уж малая мелочь придавала всему ее облику такой шарм, который было совершенно невозможно объяснить словами.

– Мало в тебе азарта, – сказала она Роману. – Смотри, как все взвились из-за Мейли Мосс.

– Азарта во мне достаточно. Только я не вижу причин впадать в него из-за какой-то кобылы. Мой азарт в том, чтобы заставить противника ошибаться. И моя удача тоже в этом. Думаешь, этого мало?

Лола хотела ответить, что вообще об этом не думает, но Роман, как обычно, не ожидал от нее ответа. Он вышел из ложи и направился к месье Мартелю, которого уже окружала плотная толпа; Лола пошла за ним.

Она еще в первую свою поездку с Кобольдом заметила, что он не любит Европу. Не любит глухо, тайно, со скрытой злобой на себя же за эту нелюбовь – и все-таки не любит. Удивительно, но Лола сразу же поняла, почему, хотя к тому времени сама она едва успела привыкнуть хотя бы к Москве, а уж Европа была для нее настоящей терра инкогнита, и ничего она в ней не понимала. Зато в Романе ей многое уже было понятно, и потому загадку этой его нелюбви она разгадала так легко, как будто ответ был написан на перламутровой поверхности его глаз.

Он был здесь не вторым и даже не третьим человеческим сортом – он был никаким. Просто чужим. Это совершенно не проявлялось внешне – он не ел с ножа, не сморкался на тротуар, не бил зеркала в парижских ресторанах и, главное, не испытывал во всем этом ни малейшей потребности, – но это было так, и не понимать этого он не мог. Здешняя жизнь отторгала его, выталкивала из себя, как соринку из глаза, и невозможно было разобраться: потому так происходит, что эта жизнь ему не дорога, или наоборот – он тайно ненавидит здешнюю жизнь именно потому, что всегда остается в ней чужим.

Это с трудом поддавалось внятному словесному выражению, но чувствовалось во всем. Едва ли, например, Роман привык ездить в загаженных вагонах подмосковных электричек, но, когда они с Лолой ехали в Эйнтри специальным поездом «Мартель Пульман», билеты на который организаторы скачек вручали словно великую драгоценность, – он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Все здесь было не его – и обитые плюшем кресла, и старомодные светильники на столах, и мутноватые – от древности, конечно, не от грязи! – окна, и даже то, что вагоны этого престижного поезда были не пронумерованы, а поименованы. Вагон, в который они получили билет, назывался «Лорд Гиллен» – в честь хозяина какой-то особо выдающейся лошади, выигравшей несколько лет назад кубок Мартеля.

– Идиотский снобизм, – процедил Роман, увидев табличку на вагоне. – На собственной машине ехать в Эйнтри, видите ли, неприлично! Ей-богу, как вникнешь во все это, так начинаешь понимать пролетарскую революцию.

– Здесь не было революции, – сказала Лола. – Во всяком случае, в обозримом прошлом.

– А жалко! – хмыкнул Роман. – Им не помешало бы. И почему тебе все это нравится, не понимаю.

– Кто тебе сказал, что мне все это нравится? – пожала плечами Лола.

Она взяла с подноса у официанта широкий стакан и, позвякивая ледяными кубиками, отпила глоток виски. Хорошо, что вуаль на шляпке отчасти скрывала ее глаза – Роман не замечал в них насмешку.

– А то нет! Сидишь, хоть бы бровью повела. Как будто родилась в этом их дурацком «Пульмане»!

– Вряд ли кто-нибудь родился в «Пульмане», – заметила Лола. – И зачем ехать на машине, когда поездом в два раза быстрее?

– Да, их кретинские традиции обычно объясняются на редкость рационально, – нехотя процедил Роман.

Правда, на обратном пути он выглядел повеселее. Может, радовался, что все это немыслимой светскости и немыслимой же престижности мероприятие наконец закончено, а может, просто добрал нужную дозу в одном из бесчисленных баров на ипподроме или в поезде. Впрочем, к спиртному он был равнодушен, поэтому вряд ли перемена настроения могла объясняться правильной алкогольной дозой.

– Устала? – спросил он, когда Лола прижалась лбом к оконному стеклу. – Учти, мы в отель не заедем. Прямо в аэропорт.

Недавно Роман продал свою лондонскую квартиру, потому что присмотрел какой-то сверхъестественный дом, который собрался купить. Дома этого Лола не видела, знала только, что он находится на дорогой улице Кенсингтон Палас Гарденс, отделан тем же мрамором, что и индийский Тадж-Махал, и стоит каких-то немыслимых денег, а потому переговоры о покупке затянулись, и, пока они ведутся, Кобольд останавливается в отеле.

– Не устала.

Она отодвинулась от окна, за которым быстро сгущались апрельские сумерки, превращая и без того пасторальный пейзаж совсем уж в викторианскую картинку.

– Интересно, удастся мне когда-нибудь обнаружить, что тебе не чуждо хоть что-то человеческое? – насмешливо поинтересовался Роман. – Ладно, не напрягайся. Грош тебе была бы цена, если б не твоя невозмутимость. – И деловито добавил: – В Париж мы на два дня. Если хочешь что-то купить, рассчитывай время.

Лола вспомнила, как они приехали в Париж впервые год назад. Роман тогда сказал, что они пойдут в какой-то очень дорогой ресторан, и она спросила: «Мы будем есть устриц?» – а он только усмехнулся: «Какие устрицы в мае?»

Уже потом Бина объяснила ей, что устриц едят только в те месяцы, в названии которых есть буква «р». Роман никогда не снисходил до объяснений. Сначала это повергало Лолу в оторопь, потом стало злить, а потом она поняла, что это удобно, потому что не требует с ее стороны никакого душевного напряжения. С Романом вообще было на редкость удобно; она с самого начала в нем не ошиблась.

Он много ей давал, не требуя при этом никакой сердечной отдачи, и это было для нее важно, потому что душа ее была по отношению к нему как-то совершенно… неподвижна: ни страстей, ни горечи, ни счастья. Ну да, счастья тоже не было. Но разве оно вообще было у нее когда-нибудь? Его ведь и не было с тех пор, как кончилось детство, когда счастье заключалось в самом существовании и было так же безотчетно, как дыхание.

Лола давно уже запретила себе об этом думать, но прежде, в тот бесконечный год, который она провела в одиночестве в Душанбе, думала об этом часто… Почему его никогда не было, счастья, и почему она всегда, с тех самых пор, как начала относиться к жизни осмысленно, знала, что счастья у нее и не может быть?

Она знала это, когда смотрела на фотографию папиных родителей. На Анастасию Ермолову – ее глаза были почти не видны в тени широкополой шляпки, но несчастье стояло в них так отчетливо, словно она говорила о нем вслух. На Константина Павловича – весь его облик был отмечен лихим, за душу берущим обаянием, но счастья в нем не было тоже.

Лола знала об этом глубоком, ненарушимом несчастье и тогда, когда вспоминала самого папу. Она всегда считала, что пушкинские слова «гений чистой красоты» относятся к нему, и всегда понимала, что это сказано, конечно, не о внешности… И поэтому никогда не удивлялась, как могут жить вместе такие разные люди, как ее родители. Наверное, только с той внутренней суровостью, какая была в маме, и можно было прожить жизнь с человеком, в душе которого не было и не могло быть счастья.

Но почему это всегда было так для папы и будет так для нее самой, Лола не знала.

Зато она знала, что более подходящего мужчины, чем Роман, ей не найти никогда. Ему было все равно, счастлива она или несчастлива, и ее это вполне устраивало. И она тоже устраивала его, потому что во всем удовлетворяла его требованиям: не обременяла его ни глобальными проблемами, ни мелкими женскими капризами; молчала, когда он хотел молчать, и не говорила глупостей, когда ему хотелось поговорить; не требовала секса, но когда секс требовался ему, легко догадывалась, чего именно он хочет, и сама была изобретательна. И ко всему этому обладала еще тем особым качеством, которому невозможно научиться, если оно не дано от природы…

Лола была роскошной женщиной, и это становилось понятно с первого же взгляда на нее.

Правда, сама она об этом и не догадалась бы, если бы не Бина с ее живой бесцеремонностью.

– Тебя, Лолка, можно с аукциона продавать! – заявила она однажды, заехав вечером, чтобы забрать ее в театр. – Как картину Ван-Гога.

– Почему именно Ван-Гога? – улыбнулась Лола. – Я что, на подсолнух похожа в этой юбке?

– Потому что Ван-Гога в личном пользовании иметь – этого всякая шваль себе не позволяет, – объяснила Бина. – И даже не из-за денег как таковых. Просто все знают: кто сотню миллионов отстегнул не за алюминиевый комбинат, а за какие-нибудь «Подсолнухи», тот, значит, ну о-о-чень респектабельный. Так и ты – на тебя только глянуть, сразу ясно: у кого такая женщина под боком, тот, значит, всего уже достиг. Не понимаешь, что ли? – удивилась она. – Ну, бывают бабы-дешевки, на них хоть килограмм брюликов навешай, все равно за версту видно, что дешевки, и над их мужиками все потихоньку хихикают. А бывают как ты – очень дорогие.

– Не знаю, – пожала плечами Лола. – По-моему, не так уж дорого я ему обхожусь.

– Глупая ты еще, – вздохнула Бина. – Да разве я о деньгах? Хотя я и сама не знаю, о чем… О породе, может. У тебя каких-нибудь шейхов не было в роду?

– Кобольд уже спрашивал. Не было, – улыбнулась Лола. – Папа, правда, был дворянин, но он об этом как-то не вспоминал. А мама вообще из глухого кишлака была, читать в пятнадцать лет научилась, какие там шейхи!

– А может, и не в породе дело, – протянула Бина. – Вот, скажем, юбка у тебя – ничего особенного, обыкновенный «карандаш». Но ты в ней как Марлен Дитрих, ей-богу. А спроси почему – хрен тебя знает. В общем, имей в виду: ты для Кобольда все равно что коллекционный «Роллс-Ройс» первого выпуска. Что, не нравится сравненьице? – насмешливо прищурилась она.

– Да нет, все равно, – пожала плечами Лола. – Я же не Лариса-бесприданница, рыдать: «Ах, я вещь, вещь!» – не стану.

– Еще и классику читала, – хмыкнула Бина. – Ван-Гог отдыхает! – И добавила: – А что ты ему недорого обходишься, это надо исправить. Кобольд в вещах толк знает, вот и пусть дорогой женщине обеспечит что положено. Когда в Париж поедете, предупреди: я тебе скажу, куда пойти и что купить. Мало ему не покажется! – довольно засмеялась она. – И деньги его экономить не надо – говорю же, их у него немерено. Зря он, что ли, народные недра опустошает? А ты у нас что, не народ? Вот и пусть просоответствует.

Роман просоответствовал без звука. Видно было, что само количество роскошных вещей, которые Лола купила в свой первый приезд в Париж, доставило ему буквально физическое удовольствие. Он рассматривал все эти шубки, труакары, платья, юбки, туфли, ботильоны, сумочки, чулки, духи, шарфики и лифчики так, как будто они могли разговаривать и как будто речь их звучала с такой же отдельной от него и непонятной ему обворожительностью, как речь парижанок, болтающих о чем-то своем в открытых кафе на Больших бульварах.

Это его уважение, пусть и опасливое, к умело сделанным вещам было тем качеством, которое нравилось в нем Лоле безусловно.

«Лифчики надо будет новые купить, – вспомнила она уже в самолете. – Раз ему прежние понравились».

Приобретенными ею разноцветными лифчиками, каждый из которых стоил как приличное платье, Роман остался особенно доволен. Даже сказал, чтобы она не забывала их носить, несмотря на то что вообще-то грудь у нее и так торчком, поэтому они ей без надобности. И добавил к лифчикам и прочим прекрасным предметам, купленным Лолой, платиновое колье в виде виноградной лозы, такое же кольцо и сережки – длинные изумрудные виноградины с крупными каплями бриллиантовой росы.

Самолет у него был свой: Кобольд вознаграждал себя за необходимость соблюдать чрезмерно демократичный европейский этикет, запрещавший приезжать на светские мероприятия вроде кубка Мартеля даже на собственном автомобиле. Лоле было все равно. Сначала она удивлялась своему равнодушию – ей действительно все равно было, передвигаться на личном самолете по Европе или на раздолбанном рейсовом автобусе по таджикским дорогам; а потом она привыкла и к этой составляющей своей невозмутимости.

Но Париж она полюбила – той глубокой необъяснимой любовью, которой, как ей казалось, невозможно было не полюбить этот город. У всех это так или только у нее, Лола не знала. И не могла спросить об этом даже Бину, не говоря уже о Романе.

В Париж они прилетели поздно вечером и сразу поехали в отель. Роман всегда останавливался в «Плаза Атене» на авеню Монтень. Это было не просто дорого, а очень дорого и очень престижно. Но при всей дороговизне и престижности в этом отеле-дворце не было ни капли дешевого пафоса, которым непременно было бы отмечено подобное заведение, находись оно в Москве. Почему это так, Лола тоже не поняла бы сама, и причину ей тоже объяснила Бина.

– А потому что это долгие деньги, – сказала она, выслушав рассказ Лолы о том, как на исходе своего первого парижского дня она пила чай в гостиничной Галерее гобеленов, как играла арфа, как тихо разговаривали люди за соседними столиками, как звуки растворялись в золотящемся воздухе зала, как неслышно скользили по наборному паркету официанты и как все это почему-то казалось таким естественным, привычным и правильным, словно иначе и не могла идти жизнь. – Очень долгие деньги, Лолка, очень долгие. У них прабабушки в этих гобеленах чай пили, так что все лишнее за сто лет уже отсеялось. И демонстрировать, какие они крутые, никому уже не хочется. Это тебе не наши ублюдки в Куршевеле.

Что такое «наши в Куршевеле», Лоле рассказывал Роман. Когда он ездил на этот французский горнолыжный курорт, Лола болела гриппом и лежала с температурой сорок. Правда, она готова была ехать и с температурой: она трезво оценивала свое положение при Кобольде и понимала, что он справедливо считает ее специально предназначенным для подобных мероприятий атрибутом своей жизни. Но Роман сам решил оставить ее в Москве.

– Не хватало мне еще труп твой перевозить, – сказал он. – Что я, зверь? К тому же все и так тебя уже видели.

Сам он съездил туда без удовольствия, только по необходимости – надо было, как он сказал, обозначить статус и появиться сразу после Нового года, когда в Куршевеле собирался московский бизнес-бомонд. Вообще же Роман с его интровертностью ненавидел подобные мероприятия: когда тихое альпийское местечко гудело от безудержной гульбы и русские олигархи наперебой демонстрировали друг другу, у кого круче номер в отеле, бутылка вина в ресторане, шуба у любовницы и даже такая мелочь, как горные лыжи. Его все это злило, но злило ровно в той же мере, в какой злили его скачки в Эйнтри. Лола догадывалась, что он хотел бы находиться где-то посередине – между европейской аристократией с ее долгими непоказными деньгами и богатыми русскими с их страстным желанием взять от жизни все и сразу.

Но никакой середины не было, и с этим он ничего не мог поделать.

Войдя в номер, Лола остановилась у окна и долго смотрела на сияющую огнями авеню Монтень. Улица спускалась к Сене, к мосту Альма, тому самому, на котором начиналось действие «Триумфальной арки». Она знала Париж по книгам, которые были в папиной библиотеке, – Дюма, Гюго, Ремарк, Хемингуэй… Этого оказалось достаточно, чтобы сразу, в первый же приезд, почувствовать, какой значительной и глубокой жизнью пронизан этот город.

«Как же ты знал, что я его увижу?» – подумала Лола.

Она даже не подумала это, а произнесла, пусть и не вслух. Ей казалось, если она проговорит эти слова, хотя бы мысленно, то папа сможет ей ответить.

– Вещи завтра разберешь. – Оказывается, Роман наблюдал за ней все то время, что она стояла у окна и смотрела на потоки огней, текущие по авеню Монтень и по Елисейским Полям. – Давай лучше в койку побыстрее. – И добавил: – Так тебя трахнуть хочу, аж скулы сводит. Достала меня за целый день вся эта тухлятина.

Лола вздрогнула и отошла от окна.

Ее давно не смущало, что, когда он хочет ее, то всегда говорит об этом вот так, прямо, и что никогда не позволяет выключить свет во время секса. Она уже поняла, что жизненная ненасытность выглядит у мужчин именно так, и вовсе не мечтала о том, чтобы эта ненасытность была подернута каким-нибудь романтическим флером. В конце концов, это было совсем не худшее, чем жизнь сообщала о том, что она до грубости понятна. А телу это было даже приятно.

– Все снимай, а туфли оставь. – Роман расстегнул брюки. – Порадуем себя эстетическим извращением. Я бы и шляпку на тебя опять нацепил: голая баба в вуальке – это возбуждает. Да все равно слетит. Ну, Лолка, погнали, погнали, – нетерпеливо выдохнул он, подталкивая ее перед собой в спальню. – Сегодня сзади давай, по-мусульмански.

Спереди, сзади, сверху, снизу – это было ей все равно. Она давно уже научилась получать удовольствие от любой позы – для этого надо было только закрыть глаза и не думать о мужчине, который каждый раз набрасывался на нее с таким жадным нетерпением, как будто ему приходилось воздерживаться подолгу, а не получать желаемое по первому требованию. Да и вообще ни о ком не надо было думать, только о себе; на эти-то правильные мысли тело и отвечало удовольствием. И в этом удовольствии тела при полном спокойствии сердца жизнь проявлялась как она есть, без обмана. Так же она проявлялась и в прямых, коротких словах, которыми Роман обозначал свою потребность в этой роскошной женщине, в которой его возбуждало все: и непонятный блеск ледяных зеленых глаз под вуалью, и гибкое тело, которым он мог распоряжаться полностью, но которое все равно принадлежало только ей самой, и даже кружево «шантильи» на туфельках, каблуки которых остро царапали его бедра, когда эта женщина выполняла все, что он хотел, но принадлежала ему при этом не больше, чем покрытая снегом вершина памирской скалы.

Глава 2

Чем хорош был Париж – это, конечно, тем, что по нему можно было бродить бесконечно, притом по кругу, и каждый раз натыкаться на что-нибудь новое. Иногда это новое можно было увидеть – пьешь чай в знакомом кафе и вдруг замечаешь на стене какие-то ноты в рамочках, спрашиваешь хозяйку, и та сообщает, что это оперные партитуры, собственноручно записанные Моцартом… А иногда увидеть это новое было нельзя, но зато можно было почувствовать яснее, чем видимое глазами.

С Лолой такое случилось в первый же приезд. Роман был на каких-то переговорах и, как обычно, не заботился, чем она занята в его отсутствие. Это являлось одним из тех качеств, которые Лола вообще ценила в нем и которому в Париже просто не было цены. И вот она шла поздним вечером одна по короткой улочке между бульварами Сен-Жермен и Сен-Мишель, соображая, как бы ей поскорее выбраться на авеню Монтень, потому что Роман вот-вот вернется и к его возвращению ей надо быть в отеле, – и вдруг почувствовала острый запах цветов. Было совершенно непонятно, откуда он взялся: только что вокруг пахло лишь южной кухней из многочисленных греческих ресторанчиков, которыми изобиловала эта улица. Лола остановилась в тени какой-то церкви, на колокольне ударил колокол, цветы запахли еще томительнее, и она вдруг поняла, почему этот запах кажется ей таким знакомым. Она стояла на той самой улице, по которой д’Артаньян, сгорая от ревности, шел вслед за Констанцией Бонасье, когда та несла батистовый платок герцогу Бэкингему, чтобы вызвать его на свидание к королеве… Люксембургского сада тогда еще не было, но, наверное, было много других садов, и цветы пахли точно так же, и тревожно звучал в тишине стук дверного молотка, и колокол церкви Сен-Северен звонил в кромешном мраке…

«Три мушкетера» – это была любимая папина книга. Он читал ее Лоле по-французски лет с пяти вместе со сказками Андерсена и стихами Северянина, и поэтому она запомнила все парижские улицы, которые в ней были описаны, так ясно, как будто исходила их сама, и не раз.

Она стояла в тени колокольни очень долго, уже и звон давно утих, и кончился бессловесный разговор, который она вела… Потом взяла такси и через пятнадцать минут была в отеле.

Но сегодня Лола даже боялась таких вот нежданных впечатлений, которые слишком бередят душу. У нее просто не было времени ни на что подобное: надо было купить множество дамских мелочей, которые так понравились Роману и которые можно было купить только в Париже. К счастью, в квартале Сен-Жермен располагались не только недавно открытые большие магазины всех модных домов мира, которые во всем мире были одинаковыми, но и многочисленные маленькие магазинчики, которых нигде в мире больше не было и в которых можно было купить все что угодно.

Впрочем, на это соблазнительное «все что угодно», от старых французских книжек в букинистической лавке до китайских похоронных извещений, которые продавались почему-то в лавке таитянской вперемежку с ожерельями из искусственных цветов, Лола изо всех сил старалась не обращать внимания. Бутик, в котором она в прошлый раз купила восхитительное французское белье, находился поблизости, на рю Дофин, и на его посещение у нее имелось ровно полчаса. Значит, отвлекаться на такие прекрасные в своей бесполезности вещи, как таитянские ожерелья, было невозможно.

Хозяйка бутика узнала ее сразу; трудно было понять, вследствие Лолиной запоминающейся внешности или собственного профессионализма.

– Я же сказала, что вы вскоре придете к нам снова, мадам, – улыбнулась она.

– А я ответила, что не очень слежу за модой, и того, что я купила в прошлый раз, мне хватит надолго. Видимо, я ошиблась.

Лола тоже улыбнулась в ответ, потому что улыбка хозяйки была хотя и служебной, но очень располагающей.

– О, мадам, дело совсем не в моде! У вас врожденное чувство стиля, я сразу заметила. Поэтому вам необязательно быть модной – достаточно оставаться собой.

– Почему вы так решили? – удивилась Лола.

– Это видно по всему, и, кстати, по вашему макияжу. Он у вас очень умелый, очень. Я полагаю, дело в том, что вы чувствуете, какой вас увидят другие, и руководствуетесь не своим, а их впечатлением. Правда, это могут себе позволить только женщины, индивидуальности которых ничто не угрожает. Кроме того, мне кажется, вы умеете представить свою мимику со стороны, это важно.

– Вообще-то да, – согласилась Лола. – Но это и нетрудно: у меня лицо не очень подвижное.

– И в этом ваше очарование – эмоции не превращаются в гримасы, – заметила хозяйка и предложила все с той же профессиональной располагающей приветливостью: – Может быть, кофе?

– Нет, спасибо, – отказалась Лола. – Сегодня у меня, к сожалению, мало времени.

Макияжу ее научила старая театральная гримерша еще в те дни, когда Лоле и в голову не пришло бы воспользоваться косметикой. Она просто приходила к маме на работу, бродила по огромному, как город, театру и часто сидела в гримерке, наблюдая, как Маргарита Ароновна накладывает тон, приклеивает роскошные, словно опахала, ресницы и наводит румянец оперным звездам. Поразительно, но Маргарита Ароновна говорила о главном секрете макияжа примерно то же самое, что хозяйка парижского бутика. Еще она уверяла, что пудриться следует непременно заячьей лапкой, потому что только от нее пудра ложится ровным и тонким слоем.

«Старость я буду запудривать только ею», – усмехнулась Лола про себя, а вслух сказала:

– Я хотела бы купить такой же бюстгальтер, как в прошлый раз. С чашечкой в форме лепестка. Моему мужчине он понравился.

– У вас правильные критерии выбора белья, мадам, – улыбнулась хозяйка. – Но знаете… Такой же бюстгальтер я вам, безусловно, предложу, но, кроме него, не посмотрите ли кое-что новенькое? Мне кажется, вам должно пойти авангардное белье. Эта марка называется «зажигающая спичка». Очень точное название, уверяю вас! – Она щебетала, словно июньская утренняя птичка; обыкновенные слова из рекламного проспекта звучали в ее устах одухотворенно. – Посмотрите: вот это совершенный минимализм, называется «теплый огонек», а вот та же самая марка, но какая колоссальная разница! Модель «обжигающее пламя». На вас будет смотреться и-зу-ми-тельно! – уверенно объявила хозяйка. – Ваш мужчина оценит. К тому же имейте в виду, материалы заказываются отдельно под каждую модель. Когда она уходит в прошлое, их прекращают выпускать. Ведь вас вдохновляют невидимые тайны, правда?

– Правда, – засмеялась Лола. – Я примерю все эти спички и огоньки.

Она чувствовала себя легко и почти радостно только в мире вещей, и маленький бутик в квартале Сен-Жермен был одной из самых ярких точек этого мира. Когда она примеряла разноцветные лифчики, стоя перед высоким зеркалом, то ясно, до дрожи сердечной, понимала, что хочет делать кукол. И даже – что уже может их делать…

Ей так хотелось сохранить в себе это чувство, что, выйдя из бутика, она почти побежала по улице. Как будто кукол можно было делать прямо в отеле «Плаза Атене».

Лоле казалось, что она смотрит только на проезжую часть, выискивая взглядом такси. Но, отойдя от бутика метров на сто, она вдруг обернулась и медленно подошла к витрине другого маленького магазинчика, на этот раз антикварного. Наверное, она увидела эту витрину на бегу, краем глаза, и, наверное, было в этой витрине что-то такое, мимо чего невозможно было пройти равнодушно.

Присмотревшись уже не краем глаза, а обоими, да еще широко открытыми от изумления глазами, Лола поняла, почему.

На витрине стояла большая старая шарманка, украшенная деревянными фигурками. Лола разглядела сапожника, кузнеца, солдата, даму с веером… Забыв о том, что день клонится к вечеру и что сегодня Роман собирается улететь в Москву, она вошла в лавку.

– Конечно, мадам! – воскликнул маленький кареглазый антиквар. – Конечно, она играет, как же иначе! Это прекрасная итальянская шарманка, она сопровождала выступления уличного театра. Ей двести лет, – гордо сообщил он. – По правде говоря, я собирался снять ее с продажи и выставить на аукционе…

При этих словах он многозначительно взглянул на Лолу.

– Я хотела бы проверить, как она играет, – сказала та. – Не волнуйтесь, я не сломаю.

Лола догадывалась, что такая необычная шарманка должна производить сильное впечатление. Но того, что с ней произошло, когда она стала вертеть ручку и из шарманки полились заунывно-мелодичные звуки, Лола все-таки не ожидала… Она словно завороженная смотрела, как оживают фигурки: кузнец поднял свой молот, а потом опустил его на наковальню, сапожник принялся тыкать иглой в сапог, солдат взмахнул саблей, дама – веером… Был среди фигурок еще пьяница – он поднес ко рту бутылку и закинул голову назад, и был ученый – он открыл книгу; ростовщик бросил в сундук монету, а влюбленные принялись целоваться.

– Это смешно, мадам? – удивленно спросил антиквар.

– Это очень трогательно, – ответила Лола. – Потому я смеюсь. Но это и немножко печально. Видите, у любовника печальное лицо, хотя девушка не отказывает ему в поцелуе… Сколько вы хотите за шарманку?

Она еле сдержалась от того, чтобы сказать: «Я куплю за любые деньги». Кстати, она и не знала, сколько денег у нее осталось. Роман давно уже выдал ей золотую банковскую карточку, но ведь она много потратила в бельевом бутике… Поэтому, поизображав в течение пяти минут прижимистую, умеющую поторговаться даму, Лола наконец протянула карточку повеселевшему антиквару, подумав при этом: «Если денег на счете не хватит, с ума сойду».

Когда она стояла у таможенной стойки в Домодедове, одетая в чужое убогое платье, и не знала, где ей придется ночевать, то ее отчаяние было гораздо меньшим.

– Это будет для вас уже в кредит, мадам, – предупредил антиквар, проверив карточку. – Ваш банк позволяет вам пользоваться кредитом, но что скажет супруг?

– Пусть в кредит! – Лола воскликнула это с таким жаром, что Кобольд, увидь он сейчас свою ледовитую любовницу, глазам не поверил бы. – Если супруг сократит другие мои расходы, я это переживу, – добавила она уже обычным своим тоном.

Лола не лукавила ни перед антикваром, ни перед собой. Если бы Роман раздел ее догола и запер в чулане вместе с этой волшебной шарманкой, она ничуть не расстроилась бы. Впрочем, едва ли он отреагировал бы так бурно. Кобольд вообще не был жаден, и дорогие вещи были для него необходимым атрибутом жизни, и чем дороже, тем необходимее. Лола ведь и сама была ему необходима именно в этом качестве – как очень дорогая вещь, – и ее это не угнетало, а сейчас даже радовало. Да, в конце концов, шарманка, несмотря на свою дороговизну, явно стоила меньше, чем, например, бриллиантовый пояс, который Роман заказал для Лолы у израильских ювелиров, когда она должна была сопровождать его на какую-то важную тусовку в закрытом бизнес-клубе на Остоженке. Пояс сиял и переливался тогда у нее на бедрах, и какой-то Кобольдов то ли коллега, то ли конкурент смотрел на него, как кардинал на алмазные подвески, которые привез королеве д’Артаньян.

Шарманку Лола привезла в отель сама. Она побоялась, что антиквар задержится с доставкой, а при мысли о том, что придется улететь в Москву без этого приобретения, ей становилось так тоскливо, словно не было в ее жизни ничего дороже этих смешных влюбленных, сапожников и солдатиков.

– Сундук купила, что ли? – окликнул ее Семен.

Он сидел в гостиничном холле за столиком и что-то пил из большого бокала. Лола знала, что личный телохранитель Кобольда ее не любит – вернее, относится к ней настороженно. Может быть, он просто ревновал к ней хозяина, которому был предан в самом деле как пес, а может, имел какие-нибудь другие причины для неприязни; это ей было все равно. И неприязнь Семена, и та смесь уважения и презрения, с которой относилась к ней экономка Алла Гербертовна, не имели для нее ровно никакого значения. И дело было совсем не в том, что она являлась не прислугой, а любовницей Романа; к табели о рангах она была равнодушна. Просто это были посторонние люди, они не затрагивали ее душу, и ей не было дела до их любви или нелюбви.

Кстати, Алла Гербертовна, как Лола довольно быстро поняла, прекрасно об этом знала.

– Если бы вы посвятили себя какому-нибудь самостоятельному делу, – сказала она однажды, – то ваша карьера, возможно, была бы ошеломительной. Может быть, даже в бизнесе, хотя его правил я не знаю, в отличие от правил социума как такового. Вы самодостаточны, Лола. Вас не смущает негативное отношение окружающих и не расслабляет позитивное. Это вообще редкость, а в женщине особенно: все-таки нутро у нас обычно мягковато, да и эмоций в избытке. Если бы я верила в экстрасенсорные байки, то сказала бы, что у вас сильная энергетическая защита.

В экстрасенсорные байки Лола тоже не верила – точнее, просто о них не знала, – но с чеканными экономкиными формулировками согласилась. По правде говоря, она даже не понимала, почему для других все это обстоит иначе. Почему для кого-то может быть важно, что думают о нем люди, живущие какими-то посторонними, вне его сердца, жизнями?

– Что тащишь-то? – повторил Семен, хотя шарманку Лола тащила, конечно, не сама: к такси, остановившемуся у отеля, мгновенно подскочил багажист. – Да сядь, расслабься, чего мчишься как лошадь? Алексеич вылет отменил покамест, переговоры у него затянулись. Крюшон будешь?

Услышав, что вылет в Москву на сегодня отменяется, Лола присела в кресло напротив Семена. Не потому, конечно, что ей хотелось с ним поговорить, а только для того, чтобы узнать подробности: когда они все-таки полетят, собирать ли вещи и прочее в том же духе.

Крюшонница, стоящая на столике перед охранником, была наполовину пуста. Лола сомневалась, что крюшон принято пить в холле, но знала, что Семену нравится делать то, что вот именно не принято. Не то чтобы плевать на пол, но так, по мелочи… А крюшон из белого французского вина с земляникой он пил с особенной охотой. Кажется, ему доставляло удовольствие сознание того, что такой бессмысленный, изысканный и дорогой напиток он может пить стаканами, как воду.

– А тут Мату Хари повязали, – сообщил Семен, когда Лола налила себе крюшон во мгновенно поданный официантом бокал. – Прям в этом отеле, я в ихней брошюрке от нечего делать прочитал. Шпионка такая была, еще до войны. Типа тебя.

– Шпионка типа меня? – усмехнулась Лола.

– Ну, кто шпионка, кто еще кто – это дело темное, – усмехнулся в ответ Семен. – А типа тебя, потому что мужики на нее западали. На свою голову.

– Как же ты, интересно, прочитал? – оставив без внимания это заявление, спросила Лола. – По-французски?

– А тут все, что надо, уже по-русски написано-перенаписано. Спрос-то есть! Вон, в королевском люксе наши ребята второй месяц живут и съезжать не собираются.

Королевский двухэтажный люкс с собственным тренажерным залом и сауной стоил что-то около пяти тысяч евро в сутки, поэтому проживание в нем казалось Лоле верхом дешевого идиотизма. Хотя, конечно, вид из окна был хорош – прямо на Эйфелеву башню. В прошлый раз они с Романом останавливались именно в королевском люксе, и Кобольд только плечами пожал, когда Лола спросила, зачем ему это нужно. С тех пор она еще более утвердилась в мысли, что спрашивать его не надо ни о чем.

– Что купила? – в третий раз повторил Семен.

– Тебе не все равно?

– А я по долгу службы. Может, ты бомбу в номер волокешь.

Он говорил ироническим тоном, но при этом его глаза сверлили Лолу, как шурупы. Если бы она обращала на него хоть немного больше внимания, то ей стало бы не по себе.

– Купила нижнее белье и шарманку, – ответила она. – Еще будут вопросы?

– Шарманку? – удивился Семен. – На хрена?

– Понравилась.

– Любишь ты деньги тратить, – хмыкнул он. – Ладно бы еще по делу, на камешки или там на тряпки, чтоб выглядеть как положено. А то на всякую фигню… Ну, насчет этого пускай Алексеич парится, это дело не мое. Ему это, похоже, нравится. А что, и правильно вообще-то! – Видимо, слабенький крюшон все-таки возымел некоторое действие: Семен склонен был пофилософствовать. – Это только у кого с деньгами напряженка, тем хозяйка нужна, домовитая там, и все такое. А у кого с финансами проблем нету, те и стерву могут себе позволить. Зато все на тебя слюнями обливаются и Алексеичу завидуют. Поди плохо!

– Когда мы в Москву?

Все эти рассуждения Лола слышала не раз, и они ей надоели.

– Вроде завтра с утречка. Вот начальство освободится и сообщит. Он тут, на втором этаже, в переговорном зале. Так что – как дело пойдет. Может, пока ко мне поднимемся, вместе расслабимся? – подмигнул он.

Эту нехитрую провокацию Семен тоже пробовал на ней не впервые. Непонятно только было, чего он ожидал: что Лола радостно воскликнет: «Побежали скорее!» – или что даст ему пощечину? Ни того ни другого она делать, конечно, не стала – поднялась из кресла и, не глядя на охранника, пошла к лифту.

Глава 3

– Что ни говори, а куколки эти – бесовская выдумка. Хоть я и не монашка, а точно тебе говорю. Неужели сама не чувствуешь?

Самое удивительное заключалось в том, что Бина действительно смотрела на шарманку с некоторой опаской. Особенно когда Лола крутила ручку и фигурки оживали.

– Ничего я такого не чувствую, – пожала плечами Лола. – И с чего ты вдруг, а?

– Да вот есть с чего, иначе не говорила бы. Ладно, поехали поклубимся, а то смотреть на тебя жалко. Засела тут со своими уродцами, в самом деле как в гареме, только паранджи не хватает!

Еще с большей опаской, чем к шарманке, Бина отнеслась к тому, что, вернувшись из Парижа, Лола устроила в мансарде кедрового дома мастерскую. Как ни странно, Лолу это даже не обидело, хотя Бина все-таки была единственным человеком, чье мнение ей было небезразлично.

Но теперь ей стало просто не до обид… Да ей вообще стало ни до чего – все, что еще недавно занимало ее внимание: покупка одежды, «чтоб выглядеть как положено», уроки инструктора, который учил ее водить машину, даже одинокие прогулки по московским улицам, которые, конечно, по душевной наполненности не шли ни в какое сравнение со всеми остальными ее занятиями, – все это не просто отошло на второй план, а словно бы исчезло, растворилось, как каждый вечер растворялись в сумерках деревья возле дома.

Единственный магазин, который ее теперь интересовал, это был магазин для художников: в нем продавались японский ладолл и испанский пластик, из которых она стала делать кукол. В Душанбе, кроме дерева, в ее распоряжении был только гипс с клеем или совсем уж простая смесь – мука с солью. А пластик и ладолл были так послушны ладоням и пальцам, с ними так легко было делать все, что только рождалось в воображении, что Лоле даже сны начали сниться, впервые с тех пор, как она оказалась в Москве. Ей снились кукольные лица, бесчисленные, прекрасные, гораздо более живые, чем лица человеческие, снились нежные руки и летящие, похожие на дымку, одежды…

К счастью, Кобольд был занят какими-то своими бизнесменскими неприятностями, которые, как можно было понять, начались в Лондоне, продолжились в Париже и теперь никак не заканчивались в Москве. Днем он совсем не появлялся дома, а когда приходил поздним вечером, то всегда бывал замкнут и мрачен. Это Лолу устраивало; главное, что он не обратил на ее новое занятие почти никакого внимания. В мастерскую он поднялся лишь однажды, когда вернулся ночью и не застал Лолу в спальне.

– Что ты тут за музей восковых фигур развела? – спросил он, окинув быстрым взглядом заготовки для кукол. – Мало тебе манекена дурацкого!

С манекеном, который стоял прямо в Лолиной спальне, была связана отдельная история. Она увидела его в магазине, в котором срочно покупала платье на вечер. В тот день Роман взял ее с собой на деловой обед, трапеза затянулась, и оказалось, что они уже не успевают заехать домой, чтобы переодеться к вечернему приему в американском посольстве, на который, как было указано в приглашении, дамы должны были прибыть в платьях с открытой спиной. Кобольд привез ее в Третьяковский проезд и заявил, что в течение получаса, пока он покупает смокинг, она должна одеться так, как требуется, чтобы в следующие пятнадцать минут он мог приобрести к ее платью украшения.

– Мы в армии вообще за сорок пять секунд одевались, – хмыкнул Семен, высаживая Лолу из машины у сияющей витрины бутика. – Пока спичка горит. Без брюликов, правда. Ну так на брюлики тебе дополнительное время и дается.

Подходящее платье – темно-зеленое, длинное, с закрытым горлом и со спиной, открытой, как потом заметил Семен, «по самое не могу», – она обнаружила на манекене. Самое смешное, что у этой узкобедрой куклы, стоящей в центре небольшого зала, была такая же прическа, как у Лолы: прямая, почти до самых глаз, челка и ассиметричное каре – черные волосы слева доставали до середины щеки, а справа касались ключицы.

– Символично, – усмехнулся Кобольд, появившийся в бутике, когда Лола стояла в новом платье рядом с голым манекеном.

Что он имел в виду, она не поняла, но эти слова ее просто взбесили – тоже непонятно почему.

– Я хочу купить и манекен, – процедила она.

– Зачем? – удивился Роман.

– Символично. Ты же сам сказал.

Символом чего являлась безглазая кукла, раздражающе похожая на нее, Лола и теперь не понимала. Но ей почему-то было необходимо, чтобы она стояла в углу ее комнаты. Было в этом что-то… отчуждающее. Манекен не мог находиться там, где люди живут домашней жизнью, он был частью жизни внешней, сторонней; наверное, все дело было в этом.

Клуб, в который ее привезла Бина, назывался по-французски «Fabrique». Открылся он недавно, в самом деле вместо фабричного склада на Космодамианской набережной, и это всячески обыгрывалось в интерьере: всюду проглядывали какие-то металлоконструкции, стены были выкрашены масляной краской, из огромных окон тянуло сквозняком…

– Дизайн дизайном, а окна могли бы и утеплить, – поежилась Бина. – Что мы им, тюки с изюмом?

– Почему с изюмом? – улыбнулась Лола.

– Ну, с текстилем. Или что тут при совке хранили? Ладно, посмотрим вешалок и отвалим. Может, платьишко какое прикупим.

При первом же взгляде на платья, которые демонстрировали фланирующие по «языку» модели, Лола поняла, что ничего они здесь не купят. При всей своей нарочитой авангардности коллекция именитого дизайнера была словно пылью присыпана. Это чувствовалось просто физически – Лоле казалось, пыль сейчас полетит даже с перьев, которыми были обильно украшены платья.

Судя по всему, так казалось не ей одной. Многочисленная публика бросала скучающие взгляды на подиум и куда оживленнее налегала на водку: вместе с дефиле была объявлена дегустация какой-то новой марки.

– Вы не знаете, от каких птиц эти перья? – вдруг услышала Лола.

Обернувшись, она увидела у себя за спиной маленькую дамочку, на вид лет пятидесяти.

– От ворон, – ответила Бина.

– Ну что вы, – совершенно серьезно возразила дамочка. – У ворон перья гладкие, а эти, видите, пушистые. И очень большие. Может быть, от павлинов?

– Я думаю, от страусов, – с такой же серьезностью сказала Лола. – Именно у страусов большие и пушистые перья.

– Как же я сама не догадалась! – воскликнула дамочка. И радостно добавила: – Конечно, они просто выкрашены. А я просто дура.

Лола едва сдержала улыбку. Да и трудно было не улыбнуться, глядя на эту женщину. Хотя бы потому, что она была одета так наивно и нелепо, что на это невозможно было не обратить внимания. На ней было темно-синее платье с белым кружевным воротничком и такими же манжетами. Наверное, именно такие платья носили провинциальные учительницы лет сто назад, хотя видно было, что дамочка не просто извлекла это платье из сундука своей прабабушки, а специально купила его где-то и специально принарядилась к выходу в люди. Правда, как она попала в эти «люди», понять было невозможно: здешнюю публику составлял в основном бомонд – телевизионный, театральный, киношный, деловой. Все это были очень успешные люди, успехом сверкала каждая пуговица на их одежде, и было очень странно видеть среди них маленькую дамочку в очках, в кружевных манжетах и, в довершение облика, с атласным бантом над туго заплетенной, нелепой в ее возрасте косой.

– Меня зовут Клариса Кульсон, – сказала дамочка.

Тут уж улыбнулась даже Лола, а Бина чуть не поперхнулась водкой, которую как раз опрокидывала фирменным движением прямо себе в горло.

– Интересно, вы-то как здесь оказались? – бесцеремонно поинтересовалась она, откашлявшись.

– А меня пригласила коллега, – ничуть не обидевшись, ответила Клариса. – Она моя соседка.

– И по какой специальности коллега, если не секрет?

Приглядевшись повнимательнее, Бина переменила тон и спросила об этом с такой же серьезностью, с какой Лола ответила на Кларисин вопрос о перьях.

– Ну что вы, какой секрет! Мы с ней работаем в детском театральном коллективе. Только я аккомпаниатор, играю на фортепиано, а она учит детей танцевать. Она очень красивая, поэтому ей предложили поработать моделью. У нее сегодня дебют. Я за нее, знаете, очень волнуюсь, – доверительно сообщила Клариса Кульсон. – Она совершенно домашняя, доверчивая девочка, а мир модельного бизнеса, мне кажется, очень жесток. Ведь правда? – обратилась она к Лоле.

– Может быть, – пожала плечами та. – Почему вы думаете, что я знаю, какой мир модельного бизнеса?

– А я подумала, вы тоже модель. Извините, если я ошиблась, – смутилась Клариса. – Просто вы похожи. Вы такая, знаете… Не только красивая, но очень эффектная. Извините, – повторила она.

– Можете не извиняться, – успокоила ее Бина. – Лола девушка не обидчивая. А что это вы, Клариса, водки не пьете? Или вы за рулем? А что, я уже и этому не удивлюсь.

– Ну что вы! Я не умею водить машину, даже боюсь, сейчас ведь все ездят по Москве совсем без правил. Просто я вообще не пью. От алкоголя смещается сознание, а это, мне кажется, должно быть неприятно.

– Пойдемте тогда, Клариса, выпьем с нами… ну, чего там…

– Чаю, – кивнула Кларисса. – С удовольствием.

– Чаю так чаю, – вздохнула Бина. – С малиновым вареньем.

– Возьми трубку, – вдруг раздалось из Лолиной сумочки.

Голос Романа прозвучал так громко, что Клариса вздрогнула и посмотрела на Лолу с испугом.

– У вас… кто-то… – пробормотала она.

– А у нее, Кларисочка, любовник карлик, – объяснила Бина. – Она его всюду носит с собой в сумочке и достает только по нужде. Он тогда превращается в нормального мужчину, а потом, когда нужды в нем больше нет, опять становится карликом. И она его опять в сумку прячет. Мечта, а не мужчина!

– Бина, перестань, – улыбнулась Лола. И, расстегивая сумочку, сказала Кларисе: – Это просто телефон. Вместо звонка специально записан голос, чтобы я знала, кто мне звонит.

– Ты дома? – спросил Роман.

– Нет, – ответила Лола. – Я думала, ты поздно вернешься.

– Уже возвращаюсь. Ты на машине?

– С Биной.

– Тогда я тебя заберу по дороге. Где?

Чай был зелен, как Лолины глаза. Это был какой-то особенный японский чай, и он действительно был зеленый, не только по названию. Роман смотрел на изумрудные переливы в Кларисином стакане так, будто мечтал, чтобы чай превратился в яд. В чем причина его раздражения, Лола не понимала. Она даже растерялась, когда увидела, как выводит его из себя каждое слово этой маленькой смешной женщины. Клариса могла вызвать какое угодно чувство, кроме раздражения, это было совершенно очевидно, и Романова злость по отношению к ней была необъяснима.

– Конечно, не будет, – сказала Клариса. – Я думаю, даже мы с вами доживем до такого времени.

– Когда у нас денег не будет? – уточнила Бина.

– Ну да. Только не у нас, а вообще. Когда денег вообще не будет.

– Вы хоть понимаете, какую плетете чушь? – Роман едва разжимал губы, выговаривая это. – И что же, интересно, будет вместо денег? Добрые улыбки?

– Этого я пока не знаю, – ответила Клариса. – Но, Роман Алексеевич, подумайте сами: ну сколько веков существуют деньги? Тридцать, сорок? А ведь рабство тоже существовало восемь или десять веков, и множество поколений на всей земле рождались и умирали в уверенности, что без рабства никак невозможно. Но ведь мы с вами так уже не думаем, правда? То же будет и с деньгами.

– То есть наступит всеобщее равенство? – хмыкнул Роман. – Свежая идея!

– Ну что вы, всеобщее равенство никогда не наступит, – покачала головой Клариса. – Я много об этом думала и пришла именно к такой уверенности. Между людьми действительно существуют серьезные различия. А деньги их неудачно маскируют, и поэтому люди не понимают, в чем же эти различия на самом деле состоят.

– Между прочим, довольно логично, – усмехнулась Бина.

– Логика блаженной идиотки, – процедил Роман; Лола вздрогнула. – Поехали, – не глядя на нее, сказал он и поднялся из-за стола.

– Я останусь.

– Даже так?

– Лолочка, – торопливо и немного испуганно произнесла Клариса, – я думаю, вам надо ехать. Знаете, мне кажется, с мужчинами лучше не спорить, – объяснила она. – Они для меня непонятнее, чем марсиане, и я их как-то даже боюсь.

– Езжай, Лолка, – сказала Бина. – А я Кларису отвезу.

– Но я ведь еще подожду Наташу, – предупредила Клариса. – Уже поздно, а у нас такой двор, что девочке одной опасно.

– Ничего, я женщина одинокая, домой не тороплюсь, – успокоила ее Бина. – Лолка, не заводись, – негромко сказала она, глядя в спину уходящему Кобольду. – Не тронь дерьмо – не завоняет. Первый раз, что ли?

– Такое – первый раз, – дрогнувшим голосом подтвердила Лола.

– Все когда-нибудь бывает впервые, – философски заметила Бина. – Езжай домой, дай повеселее, или как там ему больше нравится, он и отстанет. Если хочешь, потом ко мне приезжай. Выпьем, нервишки успокоим. Иди, иди.

Глава 4

От Романова дома на Николиной Горе до Жуковки, где жила Бина, езды было минут пятнадцать. Лола впервые ехала ночью одна, но совсем не боялась. И потому, что вообще не боялась водить машину – научилась с трех занятий, изумив инструктора, – и потому, что сейчас ей было не до такой мелочи, как страх перед темнотой. Да и не так уж было темно: теперь, в середине мая, светало рано, и в небе на востоке уже проступало нежное утреннее обещание.

Сразу же, как только Лола освоила машину, Роман оформил на нее бледно-зеленую «Ауди» – ту самую, на которой она в первый день своего пребывания в его доме ездила с экономкой за покупками. Узнав об этом, Бина усмехнулась:

– Любовнице под цвет глаз? А про тяжелое детство Кобольду пора бы уж и забыть… Ладно, машинка-то недурственная. Катайся, Лолка, на его понтах!

На то, что Бина называла «его понтами», Лола и раньше не обращала внимания. А сейчас они и вовсе были ей безразличны.

Она догнала Кобольда, когда Семен уже закрывал за ним дверцу машины, ожидавшей возле клуба. Чего ей это стоило, лучше было не вспоминать. Всю дорогу он молчал и, только когда въезжали в ворота, проговорил – жестко, четко:

– Чтоб я тебя с этой дурой в бантике больше не видел.

– Наблюдение приставишь? – поинтересовалась Лола.

– И так догадаюсь. По тебе.

– Слушай, что ты на нее вызверился? – не выдержала Лола. – Что такого особенного она сказала?

– Идиотка! – Роман снова выговорил это со злобой, но теперь Лола не поняла, к кому относятся его слова, к ней или к Кларисе. – Денег не будет… Это у нее их не будет. Никогда!

– Ну и что? – пожала плечами Лола. – Тебе-то что до ее денег?

– Ничего. – Его голос снова прозвучал спокойно, но Лола уже знала оттенки этого голоса неплохо, поэтому без труда различила в нем напряжение. – Мне до таких, как она, вообще не может быть дела. Я с такими не пересекаюсь. Поэтому я имею то, что имею. А она не имеет. И никогда не будет иметь. Ладно, это тебя не касается, – оборвал он себя. – Лепи своих куколок, хорошее занятие для бабы. А всей этой бредятины я не потерплю в радиусе километра.

Размышлять, как именно ему дать, весело или как-нибудь еще, Лоле не пришлось. Роман набросился на нее сразу, как только они вошли в дом, не дожидаясь даже, пока ретируется сопровождавший их Семен. Против обычного, он не ожидал и того, что она предложит ему какие-нибудь «эротические фокусы», которым, как он с удовольствием говорил, она выучилась еще скорее, чем вождению машины. Он был тороплив, груб, и Лоле все время казалось, что он вот-вот ее ударит. Но ничего особенно унизительного не произошло. Роман лишь вдавливал ее плечи кулаками в теплый деревянный пол – ни на кровать, ни даже на ковер он ложиться не захотел – с такой силой, что на них оставались алые пятна, которые завтра явно должны были превратиться в синяки. Впрочем, те движения, которыми он вбивался в нее, можно было считать и ударами, такими они были резкими и короткими. К счастью, движений было немного – через минуту он часто задышал, захрипел, сразу выдернулся из нее и встал на ноги.

– Иди спать, – сказал он, застегивая брюки и глядя сверху вниз на лежащую Лолу.

Деревянный гном смотрел на нее тоже сверху вниз, и точно такими же перламутровыми глазами. Лола лежала рядом с лестницей, ведущей на второй этаж, и ей казалось, что, когда Кобольд уйдет, его сменит над ее телом этот его двойник. И еще казалось, что Роману, хотя он и не смог дотерпеть до спальни, все это нужно не больше, чем деревянному гному.

– С тобой спать? – уточнила она.

– Я тебе что, половой гигант? На сегодня хватит. В другой раз кончишь. И страдалицей себя не воображай. Не так уж плохо тебе живется. И не так уж дорого ты за это платишь.

Это было правдой. Пока Роман поднимался по лестнице, Лола трижды успела повторить про себя эту фразу.

Потом она встала и, поморщившись от боли между ногами, тоже пошла наверх, к себе в комнату. Ей хотелось вырваться из этих стен как можно скорее, но еще больше хотелось помыться и переодеться.

Когда через полчаса она попыталась заглянуть в спальню к Роману, чтобы убедиться, что он спит, у нее за спиной, как призрак, неожиданно возник Семен.

– Тебе туда зачем? – сказал он, кладя руку ей на плечо.

– Трахаться, – дернув плечом, чтобы сбросить его руку, ответила Лола.

– Потерпишь. Спит, будить не велено. А трахаться что, в куртке собралась? – прищурился он.

– Такая у меня эротическая фантазия.

– Ты мне эти фантазии брось, – с угрозой в голосе произнес Семен. – Куда намылилась?

– Еще одно слово, – процедила Лола, – и я тебя убью. Думаешь, барину пожалуюсь? Убью. Отравлю азиатским ядом. Понял?

– Ну ладно, ладно, – примирительно пробормотал он. – Сразу «отравлю»… Должен же я знать, где тебя искать, если вдруг Алексеичу понадобишься. Так-то ты не блядь вроде – честная давалка. Езжай себе, раз приспичило. К Бинке небось?

– Да, – нехотя ответила Лола.

– Сказать Кольке, чтоб отвез?

– Сама доеду.

Ее перестало трясти, только когда она выехала из ворот на дорогу к Жуковке. Можно было сколько угодно повторять себе, что ничего особенного не произошло, что он всегда был с нею такой, что ей, в общем-то, и нет никакого дела до того, какой он с нею, потому что он ей никто, как охранник Семен или водитель Николай, – но что-то у нее внутри вздрагивало и ныло. Слишком живо, слишком больно. Как будто она протискивалась сквозь узкий просвет в колючих зарослях и, вздрагивая от бесконечных уколов, не понимала: куда протискивается, зачем? И только из-за какого-то самой себе непонятного упрямства продолжала этот свой бесцельный и мучительный прорыв.

Бина встретила ее уже в домашнем – в широких, расшитых золотой нитью шароварах и в длинной узорчатой косоворотке.

– Дрыхнет? – спросила она. – Ладно, Лолка, не переживай. Мужики все хамье, чего от них другого ждать? Или совсем их на хер послать, как я, или уж… Ну сама подумай: сколько ты их за год перевидала – не в гареме же Кобольд тебя держит, таскает же за собой – хоть один получше попадался?

– Я получше не присматривала.

Все-таки вид у нее, наверное, был смятенный, раз Бина сразу принялась ее успокаивать:

– Которые получше, все женатые и на тебя не клюнут. А если клюнут, так, значит, никакие они не получше, а обычное дерьмо. Такое же, как все остальные.

– Почему это на меня только дерьмо может клюнуть? – улыбнулась Лола.

Бинина бесцеремонность успокаивала гораздо лучше, чем любые увещевания.

– Выпьем – скажу, – пообещала та. – А то у тебя, глянь, ручонки-то до сих пор гуляют. Вискаря или так, винчика?

– Что и тебе.

– Что и мне – с этим ты поосторожнее, – хмыкнула Бина. – А то сопьешься, пожалуй. А тебе рановато еще.

Лола все-таки выпила виски. Спиться она не боялась, а расслабиться хотелось резко и сразу, как не получилось бы от вина.

Она любила Бинин дом – старую дачу, не тронутую дизайном. Только бильярдная была устроена сравнительно недавно и по последнему слову, все остальное напоминало о временах, когда хозяином дачи был покойный Бинин отец, получивший ее за какие-то секретные научные заслуги.

Они сидели в просторной гостиной на первом этаже. Диван и кресла были застелены потертыми персидскими коврами. Ковры были старые, как все в этом доме, но при этом совершенно не казалось, будто все здесь присыпано тусклой пылью, как страусиные перья на авангардных платьях. Наоборот, видно было, что каждый предмет знал множество прикосновений – ласковых, сердитых, страстных, печальных и обязательно живых. Бутылка с виски стояла на ломберном столике, в углы которого были вделаны медные блюдечки с вычеканенными на них монетками. За столиком давно уже не играли в карты, но он все равно был живой, как и все в этом доме.

– Я музыку поставлю? – спросила Бина. – Фадо. Слышала когда-нибудь?

– Не-а, – покачала головой Лола. – А что это, фадо?

– А страдания, – усмехнулась Бина. – Португальские жестокие романсы. Естественно, про любовь. Безоглядную и невозвратную.

Музыка, разлившаяся по комнате, действительно дышала безоглядностью и невозвратностью. Лола вспомнила, как запускала с папой самодельных воздушных змеев, как над горами за домом плыли по зеленому вечернему небу человеческие лица, которые они с папой на этих змеях нарисовали, – и сердце у нее сжалось. Хотя, конечно, томительный женский голос пел на непонятном языке совсем не про это.

– Почему на тебя только дерьмо может клюнуть? – повторила Бина, глядя, как, торопливо выпив, Лола морщится от резкого запаха виски. – Не обидишься?

– Не обижусь. Уж если на Кобольда не обижаюсь…

– И правильно, – кивнула Бина. – На обиженных воду возят. А на тебе хрена провезешь. А дерьмо клюет, потому что красивая ты слишком. Даже не то что красивая, а…

– Дорогостоящая, – вспомнила Лола. – Ты уже говорила.

– И это тоже. Но ты еще, знаешь… Ну, бывают бабы – только глянешь на нее, сразу понятно: на такой не женятся, с такой детей не заводят, такую только все мужики хотят, а некоторые имеют. Которым она сама даст или которые подсуетиться успеют, пока она не опомнилась. Вот как Кобольд с тобой. Обиделась? – спросила она, заметив, что по Лолиному лицу мелькнула тень.

– Да нет… – проговорила Лола. – А это… Это точно, Бин?

Она удивилась растерянности, прозвучавшей в собственном голосе.

– Точно. Уж ты прости, но точно. Если бы у тебя это не было написано на лбу аршинными буквами, я б тебе давно сказала: посылай Кобольда подальше, найдешь себе человека. А так… Не найдешь, Лолка. Конечно, бесхозная не останешься, живо подхватят. Но – шило на мыло, вот и все. Тебе это надо?

– Но вот ты же… – начала было Лола.

– На меня ты не равняйся, – оборвала ее Бина. – Я же! Такая я счастливая, прям обзавидуешься. Что ты в бизнесе не потонешь, если тебе в голову придет им заняться, это да: ты девушка со стержнем. Ну и что? За это такую цену надо заплатить, что врагу не пожелаю. Мужики, конечно, сволочи, но сейчас они тебя хотя бы хотят. Ты для них сейчас соблазнительный приз в жизненном соревновании. А станешь бизнесвумен, и будешь ты им конкурент и компаньон. А от этого, поверь мне, удавиться хочется, больше ничего. Потому что скука это, Лолка. Страшная скука. – Бинины глаза блеснули таким темным, таким бездонным мраком, что Лоле сделалось не по себе.

– Зря ты так про себя… Просто я ведь помоложе, вот они и смотрят, – пробормотала она.

– Возраст тут ни при чем. Они же, мужики, на раз вычисляют, кто есть кто. Сейчас ты где-нибудь в клубе сидишь, вот как сегодня, а на тебя все подряд пялятся и мечтают: как бы себе такую девочку отхватить. А на меня только мальчики-альфонсики глядят-прикидывают: сколько мне эта тетка заплатит, если я ночку на ней отработаю? Может, на содержание возьмет? Правда, Лолка, правда, – предупреждая ее возражения, поморщилась Бина. – И не сильно-то я об этом переживаю. Отпереживалась уже. И охотно его, альфонсика, беру. Ненадолго, правда, пока не обнаглеет. Так что Ромкины комплексы терпеть – это, поверь мне, не худший вариант.

– Объясни ты мне, какие комплексы? – спросила Лола. – Что из него вдруг полезло, почему? Мне страшно стало, Бин.

– Ну, страшно – это ты зря, – пожала плечами Бина. – Ничего в нем особенного нету. Говорила же тебе – тяжелое детство. Мать у него дворничихой была, двор наш убирала. Мы на Большой Бронной в правительственном доме жили. Может, видела, когда гуляла, – кирпичный такой, с оградой, весь в мемориальных досках видных партийцев? Ну вот, это наш. А у нее по соседству комната была, в служебной коммуналке. Нам-то, детям, все равно было, у кого родители дворники, у кого академики – все вместе собак гоняли. А вот Ромочке и тогда было не все равно. Мать его заставляла ей помогать – тележку за ней по участку возить, с большим таким баком, в который она мусор собирала. Я до сих пор помню, какое у него лицо было, когда я из музыкальной школы шла, а навстречу он, с мусорным баком заплеванным… Вот тебе и комплекс, вот тебе и нефть, и доцентша в прислугах. Он, помню, когда только-только приподнялся, ночью однажды ко мне заявился. Вот сюда, в этот дом. Пьяный в зюзю. Я, говорит, Бинка, подводную лодку себе купил. Пойдешь, говорит, за меня замуж? Я от хохота чуть не уписалась. Что, говорю, ты себе купил?! Нет, Роман Алексеич, я только за того пойду, кто космическую ракету купит. Подводной лодки мне мало, без ракеты я мужика в упор не вижу. Так что пусть пыжится, не обращай внимания, – заключила Бина. – У вас же там, на Востоке, все они пыжатся, неужели не привыкла? У меня партнер был, грузин, – жалко было смотреть: икру черную в ресторане мисками заказывал. Мы с ним потом по бизнесу разошлись, так я ему ведро икры подарила на прощанье. Не удержалась, доставила себе такое удовольствие.

– Странно все-таки… – задумчиво произнесла Лола.

– Что странно?

– Что он из простой семьи. Я, конечно, ничего в этом не понимаю – как в олигархи выходят, что для этого надо. Но он какой-то… непростой.

– Просто он московский, – улыбнулась Бина. – Простой московский парень. У нас ведь простые парни совсем другие, чем в Урюпинске. Или даже чем в… ну, не знаю – в Новосибирске. Конечно, если по жизни не вялые. Мозги иначе устроены, а главное, реакция другая. Резче, точнее. Они от роду такие, даже если без образования. А Кобольд к тому же «керосинку» закончил. Институт нефти и газа, – пояснила она, встретив недоуменный Лолин взгляд. – Вот поживешь в Москве еще годик-другой, приглядишься – поймешь, о чем я.

– Я вообще-то и так понимаю, – сказала Лола. – У папы моего тоже реакция мгновенная была, как ни странно.

– Почему странно? Он же у тебя вроде бы в Москве вырос?

– Да. Но он, знаешь, такой был… С Кобольдом ничего общего. Я до сих пор помню, как к нам соседка зашла с дочкой. Тетя Лютфи. Мне тогда лет пять было, а ее девчонке годик. И она ей кольцо свое дала, чтоб та игралась и болтать не мешала. А девчонка это кольцо, конечно, в рот засунула. И все, задыхается – синяя стала, хрипит. Мама у меня не робкая была…

– Да уж по тебе видно, – ввернула Бина.

– … но и она растерялась. Они с тетей Лютфи девчонку друг у друга из рук вырывают и кричат, я вокруг них бегаю и тоже кричу… А папа как раз с работы пришел. И, знаешь, он же ничего не знал – что случилось, почему крик. А все равно, прямо с порога к ним, меня оттолкнул, девчонку у них из рук выхватил, сразу руку ей в рот засунул, чуть губы не разорвал, и кольцо это из горла у нее пальцем вытащил.

– Ну вот видишь. Может, дожил бы твой папа, тоже олигархом стал бы.

– Не стал бы, – улыбнулась Лола. И тут же лицо ее помрачнело. – Не знаю, как я с ним теперь. Может, это правда оттого, что во мне какая-то генетическая память по маминой линии работала, но раньше меня все его… ну, пусть комплексы как-то не задевали. Даже интересно было: какой он сегодня со мной будет? В постели и вообще. А теперь…

– Ты на нем вообще-то не зацикливайся, – успокаивающим тоном заметила Бина. – А то я тоже молодец, нагнала на тебя мрака. В смысле, насчет твоих с мужиками перспектив. Да плевать на них с их перспективами! Хочешь, у меня оставайся? – предложила она. – Прямо сейчас. А что такого? Я тебе в первое время помогу, а потом ты сама сориентируешься. У меня же, Лол… Ты у меня вообще-то единственный живой человек на тыщу верст вокруг. Ну да, на тыщу, – кивнула она. – Скука на тыщу верст и никакого просвета. Как подумаешь: ну чего мне от жизни надо? Да ничего и не надо. Все радости освоены и пройдены. Как деньги зарабатывать, как тратить… Влюбиться бы, да я ведь не девочка, понимаю, что это нереально. Я одно время рулеткой увлекалась – думала, азартная. А потом и это надоело. Путешествовать – то же самое. Ну, поеду еще куда-нибудь… В Полинезию, сейчас как раз модно. И что мне в этой Полинезии? На дикаря посмотреть с членом в чехольчике? Думала, может, ребенка завести. От донора спермы, чтоб надежно. А потом как прикинула, что из него при моей-то жизни вырастет… Я однажды в лицей наш заехала. Знаешь, в Жуковке лицей, для здешних элитных наследников? Соседка попросила ее дочку после уроков забрать. Как раз детишек домой развозили. И за одним там – я его папашу хорошо знаю, он раньше на таможне ударно трудился в больших чинах, а сейчас в Думе о народном благе печется, в смысле, преумножает капитал, – так вот, говорю, за мальцом машина не приехала. Шофер позвонил – сломался, на обочине стоит. Училка и говорит: «Что ж, Витечка, поезжай школьным автобусом, он тебя до самого дома довезет». Что с Витечкой было, словами не передать! По полу катался и орал: «Ты, сука старая, что мне предлагаешь?! Я тебе что, с людьми должен ехать?!» И нужен мне такой урод?

– Почему обязательно такой? – сказала Лола. – У тебя, может, совсем другой будет.

– Ничего у меня другого не будет. Я к детям вообще равнодушная, и как их воспитывать, не представляю. Точно такое же чмо и выращу, в общем-то потоке. Разве что в Англию его отправить, в закрытый интернат. Лет в пять, пока не сговнился. И зачем он мне, в таком случае, вообще нужен? Капитал передать? – Бина быстро отвернулась, чтобы налить себе еще виски, но Лола снова успела заметить в ее глазах тот беспросветный мрак, от которого по спине бежала дрожь. – Так что стесняться не надо. Хочешь – оставайся. Я за твоими вещами сама съезжу.

– Не в вещах дело… Просто я пока не понимаю: как мне с ним дальше, надо ли вообще – дальше? А вещей моих там и нет никаких.

– А куколки? – напомнила Бина. – Хотя правильно, куколок лучше в помойку.

– И чем уж тебе куколки так не угодили? – пожала плечами Лола.

– А у меня, может, вся жизнь из-за них наперекосяк! – вдруг сказала Бина.

В ее голосе прозвучали такие неожиданно страстные интонации, что Лола оторопела. Впрочем, может быть, страсть была связана только с тем, что виски в бутылке оставался уже на донышке, а Бинин бокал ни минуты не стоял пустым.

– Из-за кукол? – осторожно спросила она.

– Из-за себя. Из-за своей дурости молодой. Фадо эти слышишь? Могу сама тебе спеть. Я же иняз окончила, язык до сих пор помню. А в молодости вообще всеми португальскими прибамбасами увлекалась. Ну, и однажды, курсе на втором, где-то заклинания старинные нашла. Фольклор, вроде фадо. Как разлучницу от любимого отвадить. И так мне, знаешь, стало интересно! Любимый у меня, правда, был довольно кислый. В том смысле, что я сама еще не разобралась, любимый он или не любимый. Но разлучница была. Светка Якунина из немецкой группы. Вроде бы он с ней на прошлой дискотеке три раза танцевал, а со мной только один… Или что-то в этом духе. Судьбоносное! – усмехнулась Бина. – Ну и вот, начиталась я этих фольклорных инструкций и давай колдовать. Куколку сделала из тряпок, волосы ей прицепила рыжие, как у Светки, а сердце нарисовала красное, большое, чтоб не промахнуться. Надо было заклинания прочитать и иголку ей в сердце воткнуть, – объяснила она. – И что-то меня, понимаешь, в последнюю секунду удержало… Как за руку кто схватил. Ткнула я ей эту иголку не в сердце, а всего только в ногу. Ну, ткнула и ткнула, назавтра забыла. А через два дня иду на занятия, навстречу Светкина мамаша, она у нас лингвистику читала. Вся в слезах. Я ей: что случилось? А она: такое, Альбиночка, со Светочкой несчастье – под машину попала, слава богу, хотя бы выжила, но ногу ей не спасли ведь… Я так и встала столбом.

– Но это же случайность, Бин, – сказала Лола. – Я тебе таких глупостей сколько хочешь могу рассказать.

– Про себя?

– Не про себя, но все равно. У нас все соседки сплетничать обожали, так это же одна из любимых тем была: кто кому чего наворожил. Вечно кого-нибудь колдовкой объявляли. Меня тоже, – улыбнулась она. – Глаза потому что зеленые. Я Муроду, помню, в пятом классе камнем прямо в лоб заехала, чтоб не болтал зря.

– Может, и глупости, – пожала плечами Бина. – Но у меня с тех пор как отрезало. Ну, про любимого того я вообще не говорю – через неделю забыла, как его и звать. Но и вообще… Душу как отрезало, вот что. Какой-то, знаешь, смертный холод. Я даже к бабке потом ходила, лет уже через десять, порчу хотела снять. Надоело несчастной быть!

– И что?

– И ничего. Не помогло.

– Думаешь, это из-за той куклы?

– Не знаю я, Лол. Может, и не из-за куклы. Может, прапрадеды сильно нагрешили, вот оно и гуляет по коленам, несчастье это, кто его знает? – усмехнулась она. – Не совсем же я дура, понимаю, что в жизни и пострашнее есть загадки, чем какая-то детская игра. Да и незачем их разгадывать. Что дано, то и есть, другого не будет.

– Да, – сказала Лола. – Другого не будет.

Глава 5

За те полгода, что Василий провел в горах, Сталинабад сильно изменился. Он не сразу сообразил, в чем состоит перемена, и только через несколько дней после возвращения, идя по центральной улице под облетевшими декабрьскими деревьями, наконец догадался: город стал более многолюдным, и это было многолюдство приезжих.

– Сонечка, здесь, наверное, нет булошных, – услышал он. – Здесь ведь пекут лепешки.

Это сказала женщина, вышедшая ему навстречу из-за угла. Она держала за руку маленькую черноглазую девочку, очень на нее похожую, и Василий сразу понял, что обе они, мама с дочкой, – москвички. Он понял это не только по тому, как женщина произнесла «булошная», но и по всему их облику. Что-то в них было такое, что невозможно было назвать словами и от чего сжималось сердце – так же, как от голоса Левитана, когда он в октябре сказал в сводке Совинформбюро, что немцы подошли к московским окраинам.

Понятно было, что там, под Москвой, готовится огромное сражение – не могли же мы сдать немцам столицу! – а он был здесь, и его пребывание здесь выглядело теперь совершенно безнадежным.

Экспедиционный период был на Памире гораздо длиннее, чем, например, на Эльбрусе, куда Василий ездил на студенческую практику. Но все-таки в конце ноября работы пришлось свернуть: в горах вот-вот должен был лечь снег, и заниматься геологоразведкой становилось невозможно. На базе в кишлаке оставляли только местных сторожей, а все геологи возвращались на зиму в Сталинабад.

Когда начальник партии сказал об этом Василию, тот встрепенулся. Но начальник, Тарас Григорьевич, тезка великого украинского поэта, по фамилии, правда, не Шевченко, а Сыдорук, сразу же вернул его к реальности.

– И не мечтай, Ермолов, – сказал он. – Не отпустят тебя, хоть упишись своими рапортами. Вопрос по урану остро стоит, тут не до «хочу не хочу». Мне через Крюкова кое-какую информацию передали… – Василий вздрогнул, услышав фамилию Елениного мужа. – Что наших геологов даже с фронта отзывают, во как! Вроде бы немцы в Судетах уже вовсю разработки ведут, и у американцев планы на это дело тоже серьезные. А здесь, сам видишь, есть урановая руда. Есть! – Сыдорук даже хлопнул ладонью по столу для весомости. – И много ее, и добывать нетрудно будет, можно открытым способом.

– Открытым лучше бы не надо, – мрачно произнес Василий. Как он ненавидел сейчас эту проклятую урановую руду, запасы которой, как показывали даже первые результаты геологической разведки, действительно были здесь огромными! – Свойства мало еще изучены, непонятно, как для людей будет, которые рядом с отвалами будут работать.

– А ничего хорошего не будет, – усмехнулся Сыдорук. – Хреновые у урана свойства для людей, что тут непонятного. Но это уже не нашего ума дело. Это стратегическое сырье. – Взгляд его стал тяжелым. – И на его разработку государство никаких сил не пожалеет. Не журись, Василько, – добавил он. – Тут ты фронту больше пользы принесешь, чем с винтовкой. Я тебя сразу отметил – чутьем ты не обижен, парень знающий, голова варит как золотой горшок. Читал такую сказку? Не журись, не журись, – повторил он. – Перезимуем в городе, отчеты сдадим, планы напишем и опять сюда. А тебе полезно будет.

– Что полезно? – не понял Василий.

– Охолонуть маленько, вот что. Убраться из здешних мест от греха подальше. И подумать молодой своей башкой, надо лезть, куда ты лезешь, или лучше поберечься. Понимаешь, про что я?

Конечно, Василий понимал, о чем говорит его начальник. Но он лучше бы язык себе откусил, чем стал бы обсуждать эту тему. Это и не тема была, а… Ни с кем он не хотел об этом говорить!

Да вообще-то и не о чем было говорить… Когда через месяц после той ночи у реки он вернулся с гор на базу и, конечно, сразу пошел в дом Делагарда, Елена вела себя с ним так, словно ничего между ними и не было. Нет, она не держалась с подчернутой холодностью – была приветлива, угощала пловом, который научилась готовить на местный лад, с айвой, расспрашивала о работе. Но глаза ее при этом были непроницаемы, как серебристые слюдяные пластинки, и ее приветливость была для Василия так мучительна, что лучше бы она его ударила. А когда, воспользовавшись минутой, в которую они случайно оказались наедине – именно случайно, потому что Елена все время оставалась в маленькой общей комнате, и здесь же был ее отец, – Василий взял ее за руку, она спокойно отняла руку и сказала:

– Вот что, Василий Константинович, или ты про это забудешь навсегда, или вот тебе Бог, а вот порог.

И, сколько бы он ни приходил потом, вообще не смотрела больше в его сторону, предоставляя ему слушать, как Клавдий Юльевич с обычной своей увлеченностью рассказывает о геополитическом значении Туркестана.

– Не лезь ты к ним, Василько, – повторил Сыдорук. – Обходи ты их на пушечный выстрел с ихними женами. На твой век дивчин и так хватит. Не стоит это дело того, чтоб голову в петлю совать, поверь мне, старику.

– Ничего я никуда не сую, – пробормотал он, отводя глаза. – О чем вы, Тарас Григорьевич?

– Да уж кой-чего кой-куда сунул, это и к бабке не ходи! – хохотнул тот. – Оно и понятно, в твои годы без этого нельзя, и тетка она сладкая, есть за что приятно подержаться, а только… – И, видимо, заметив, как изменилось лицо Василия, торопливо добавил: – Все, Ермолов, через три дня отбываем. Отчет уже можешь обдумывать и образцы не забудь.

И вот он идет по бесснежным зимним улицам тылового города Сталинабада, и он на этих улицах чуть ли не единственный молодой мужчина в гражданской одежде, и ничего с этим нельзя поделать. Короткое письмо от отца, которое Василий получил три дня назад, было слабым утешением. Отец писал, что на фронт не отпускают и его, потому что он, оказывается, человек большого масштаба и его присутствие необходимо в Москве. В этих словах, написанных четким ермоловским почерком, Василий расслышал такую горечь, как будто отец произнес их вслух, глядя тем своим взглядом, в котором стояло глубокое, никогда не проходящее горе. Константин Павлович писал еще, что отправил Наталью с четырехлетней Тоней под Лебедянь, в деревню Сретенское, где жил когда-то сам. Там был дом его деда, он мальчишкой приезжал туда каждое лето, и поэтому сретенский дом до сих пор кажется ему какой-то надежной защитой, хотя, наверное, теперь это совсем не так, потому что война идет небывалая, опрокидывающая все прежние представления о надежности и защищенности.

«Возможно, придется отправить их в Среднюю Азию, – писал отец. – Увидишь тогда сестру. Если будет у тебя такое желание».

И в этих словах была та же горечь и то же неизбывное горе.

Пока Василий работал в горах и жил в палатке, у него еще оставалась какая-то иллюзия того, что он занят нужным делом. Но когда он ежедневно ходил на работу в управление, а вечерами возвращался по городским улицам в общежитие, то никаких иллюзий у него не оставалось. Он чувствовал себя чиновником из рассказов Чехова, и иногда ему казалось, что он вот-вот заговорит какими-нибудь суетливыми словами вроде «я вас, ваше-ство, давеча обрызгал».

Если раньше таджикские женщины почти не показывались на улицах, то теперь изменилось и это. Они стояли в очередях вместе с эвакуированными русскими женщинами и детьми или везли на ишаках какую-нибудь поклажу, и Василий ловил себя на том, что ему неприятно встречаться с ними взглядом. Глаза каждой из них словно говорили ему: «А ты-то что здесь делаешь?»

И, завидев впереди очередную женщину в пестрых восточных шароварах, он заранее отводил глаза.

И от этой, совсем молодой девушки, просто даже девчонки, он отвел глаза тоже. Девчонка вынырнула из-за старой, в три обхвата, чинары, которая росла у поворота от управления к общежитию – Василий уже знал эту дорогу наизусть, – и на бегу ткнулась лбом ему в грудь. Она тут же ойкнула, отпрыгнула в сторону, как будто укушенная скорпионом, и быстрым безотчетным движением прикрыла лицо краем платка.

– Ты что, Манзура? – услышал Василий. – Кого на этот раз испугалась?

Он-то никого не испугался. Но при звуках этого голоса замер, как будто что-то впилось ему в сердце, и он еще живой, еще все понимает, но уже не может сойти с места, произнести слово. Он смотрел, как Елена выходит из-за чинары вслед за девчонкой, и не мог сделать ни шагу ей навстречу. Только глаза ему отвести на этот раз не хотелось – наоборот, взгляд превратился в живую, осязаемую линию, которая начиналась в его, а заканчивалась в ее глазах.

Она тоже замерла, и он всем собою почувствовал, что причина в том же: во мгновенном и сильном, как удар, счастье. Это читалось в ее глазах – теперь они совсем не были похожи на слюдяные пластинки! – так ясно, что у него зашлось сердце. Сухой, похожий на растопыренную ладошку лист упал с чинары ей на голову, скользнул по лбу. Елена вздрогнула и шагнула к Василию.

– Иду и о тебе думаю, – сказала она, словно продолжая долгий разговор, который прервался между ними буквально на минутку. – В сердце ты у меня, милый мой, мальчик ненаглядный. Иду и думаю: вот встречу, сейчас встречу. Маленький ведь город.

Она улыбнулась, положила руку ему на плечо, тут же отдернула и тут же положила снова, и на этот раз провела рукой по его плечу так, что у него потемнело в глазах и непонятно стало, что горит сильнее, сердце или тело. Ладонь у нее была сухая и легкая, как лист чинары; он чувствовал это, как будто она касалась ладонью не грубой ткани штормовки, а голого его плеча.

– Я за медикаментами приехала, – сказала Елена. – Вот, с Манзурой. Помнишь, рассказывала про девочку беременную? Которая чуть не умерла? Выздоровела, видишь. Муж ее обратно не берет, отец тоже выгнал, вот она ко мне и прибилась.

Она рассказывала, Василий кивал, но на самом деле не понимал, о чем она рассказывает, и не видел девочку, которая стояла рядом.

– Ты… прямо сейчас уезжаешь? – с трудом выговорил он.

Секунды уже пульсировали у него в голове, отсчитывая, сколько еще можно будет смотреть на нее, говорить с нею и… И он лихорадочно раздумывал, куда можно пойти – сейчас, немедленно; все его тело тряслось, как под электрическим током.

– Завтра, – сказала Елена. – Мы теперь как в крепости – снег уже лег. А медикаментов на прииск не завезли. У нас ведь там вообще врач не положен. Охранников, случись что, в Калаихум отвезут, а зэков зачем лечить – проще новых нагнать.

Теперь она говорила совсем по-другому, резко и жестко, но и в первых ее словах, про ожидание встречи, и в этих была вся она, и всю ее он любил больше жизни.

Только теперь Василий заметил, что и Елена, и девочка держат в руках какие-то мешки. То есть Елена уже ничего не держала, ее рука лежала у него на плече, а девочка стояла в сторонке и смотрела исподлобья, одновременно на Василия и на мешки.

– Проводишь нас? – спросила Елена.

Василий взял мешки, стоящие у ее ног, и они медленно пошли рядом по улице. Манзура шла за ними, и ее шаги были тише, чем шелест сухих листьев у них над головами.

– Тебе пора?

Елена подняла голову от его плеча. В полумраке комнаты ее лицо было видно так отчетливо, что Василию казалось, свет исходит от ее серебряных волос. Он коснулся их ладонью – теперь показалось, что и ладонь засветилась от этого прикосновения, – и снова прижал ее голову к своему плечу.

– Нет. Вера Андреевна скоро вернется?

– Она сегодня не вернется. – В Еленином голосе послышалось легкое смущение. – Она у родственников останется ночевать. А ты должен вернуться… куда-нибудь?

– Куда бы? – улыбнулся он.

– Ну, я не знаю… Ведь у тебя могут быть дела, или… Или ты, может быть, женился.

– Нет. Я не женился.

Это предположение показалось ему таким смешным, что он снова не сдержал улыбку. И, приподнявшись на локте, поцеловал ее плечо, которое светилось так же, как и волосы – изнутри, серебряно. Вся она светилась изнутри, и ему хотелось раствориться в этом свете.

– Надо Манзуру позвать, – сказала Елена. – Она замерзла, наверное. И голодная.

Он и забыл уже про девочку, которая шла за ними как тень до самого дома и даже, кажется, поднялась в комнату, а потом куда-то пропала.

– Она разве здесь? – удивился он.

– Ну а где же? – Елена улыбнулась. – Во дворе под деревом сидит. Надо ее позвать.

– Подожди еще чуть-чуть, а? – попросил он. – Потом… позовем…

Он и так еле дождался минуты, когда хозяйка комнаты выпила последнюю пиалу чая и сказала:

– Я племянницу проведаю, Люша. Можно, сахару для нее возьму?

– Зачем вы спрашиваете, Вера Андреевна? – тихо сказала Елена.

– Теперь нельзя не спрашивать, – спокойно ответила та. – Много воды утекло. Мы все переменились.

Она ушла, и еще долго после ее ухода Василий чувствовал, как вздрагивают Еленины плечи под его руками, как напряжено все ее тело и какая она вся чужая, настороженная.

– Я не переменился, – шепнул он ей в висок. – Лена, совсем не переменился. Я тебя люблю.

И тут она наконец прильнула к нему, обхватила за шею и стала его целовать – горячо, исступленно, не в губы, а куда-то под горло, в пуговицы рубашки. Он сам нашел губами ее губы и сам раздел ее – после первого порыва она вдруг как-то обмякла, стала неподвижна, но подчинялась каждому его движению и позволяла делать с собою все, что он хотел. На этот раз она совсем ему не помогала, и сначала ему даже казалось, что он ей совершенно безразличен. Но с каждым его движением это безразличие спадало с нее, как тягостная оболочка, и через несколько минут Василий уже чувствовал, что ее желание становится таким же сильным, как его, что уже непонятно, кто кому отвечает, а просто их тела, переплетенные на узком, застеленном рваной курпачой топчане, становятся одним телом, и это их общее тело никогда уже не будет существовать в виде двух раздельных, разделенных.

Конечно, ему не хотелось звать со двора девочку и садиться за стол – там белел колотый сахар, и горкой лежали лепешки, и была другая какая-то еда, – а хотелось еще хоть раз повторить это невозможное, неизбывное, долгожданное счастье полного с нею слияния, а лучше бы повторять его бесконечно!

К тому же он знал, он чувствовал, что во второй раз это и не будет повторением, что все будет совсем по-новому и опять как в первый раз. Он знал это у себя внутри, знал как-то не умом – и не ошибся, когда это произошло наяву и снова. На этот раз Елена с самого начала так сильно, так откровенно хотела его, так не скрывала своего желания, что теперь уже сам он подчинялся каждому ее движению, и были мгновения, в которые он вообще не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, да это было в те мгновения и не нужно, потому что она все делала с ним сама: целовала его в губы до сладкой боли, потом зубами прихватывала подбородок, потом касалась губами груди, живота, вела по нему языком, все ниже, все горячее, а потом дышала уже совсем внизу, и все, что с ним при этом происходило, – происходило уже за тем пределом, где он еще мог хоть что-то осознавать… И если бы это не кончалось никогда!

Но кончилось и это, и снова они лежали рядом, снова он прижимал ее голову к своему плечу, а она терлась о его плечо то носом, то щекой.

– Васенька, я схожу за ней все-таки, а? – сказала Елена. – Девочка не виновата же, что мы с тобой друг от друга оторваться не можем.

– Ну да. – Он смущенно взглянул в ее сияющие, расчерченные прямыми лучами глаза. – Сходи, конечно. Я сейчас оденусь.

Одеваясь, он смотрел в окно: ему хотелось видеть ее каждую минуту, хотя бы издалека, если уж невозможно каждую минуту видеть ее рядом. Елена спустилась во двор по открытой деревянной лестнице. Комната ее знакомой находилась на втором этаже, а весь этот дом, которым двор был окружен с трех сторон, напоминал улей, так много в нем жило людей, в основном эвакуированных.

Девочка сидела на корточках под раскидистым тутовым деревом. Увидев Елену, она вскочила и, сперва отрицательно помотав головой, потом все-таки пошла за ней. Войдя в комнату, она остановилась у двери, не решаясь пройти дальше. Василий только теперь разглядел ее. Не то чтобы она была красавицей – слишком уж настороженным и даже почему-то суровым было ее лицо, – но все-таки внешность у нее была из тех, которые обращают на себя внимание. Главным образом из-за выразительных черных глаз – больших и длинных, как неочищенный миндаль. Только глаза и виднелись из-под пестрого платка, в который она была замотана, да поверх мужского ватного халата спускались ниже колен две толстых косы.

– Надо поужинать, Манзура, – сказала Елена. – И Василия Константиновича не бойся, пожалуйста. Как ей тебя называть? – засмеялась она, обернувшись к Василию. – По имени она постесняется, а отчества не выговорит. Она по-русски пять с половиной слов пока что знает. Но вообще-то девочка очень сообразительная.

– А тебя она как называет?

– Люша-апа. Старшая сестра, значит.

– Ну, меня пусть тогда Василий-ака называет. Не ата же ей меня звать!

«Ака» означало старший брат, а «ата» – отец. Эти обиходные слова Василий знал, да он и вообще уже понимал немного по-таджикски, а Елена и вовсе говорила без затруднений: наверное, научилась у отца.

Манзура присела к столу – видно было, что ей непривычно сидеть на стуле, – и взяла с тарелки немного изюма.

– Мясо, мясо ешь, – сказала Елена. – И лепешку маслом намазывай.

Мяса – вяленой баранины – девочка проглотила крошечный кусочек, а сливочное масло намазала на лепешку таким слоем, что показалось, будто лепешка просто чуть-чуть мокрая.

– Ну что с ней делать? – вздохнула Елена. – Запугана, забита, смотреть невозможно. Боится, если будет много есть, я ее выгоню. Отец же выгнал, не говоря уж про мужа – тот вообще калым обратно потребовал. Муж ее до свадьбы изнасиловал, – объяснила она. – Ей тогда двенадцать лет было. И жениться не собирался: у них, если до свадьбы порчена, неважно кем, то уже не женятся, – зло усмехнулась она. – Но отец ее умный оказался. Его сын, Манзуры старший брат, на сестре того, который изнасиловал, женат. Отец и сказал: раз он на твоей сестре не женится, ты свою жену – его, значит, сестру – из дому выгоняй вместе с ребенком.

– Как это? – не понял Василий. – А сестра, то есть жена, при чем?

– Да вот так. Жена ни при чем, но выгнал ее супруг за милую душу, в чем была. С грудным ребенком, как папаша велел. Никто, между прочим, и не удивился. Родственники посовещались и решили, что выгоднее того мерзавца на Манзуре женить, чем его выгнанную сестру с ребенком кормить. Такая вот семейная идиллия. Ну а уж когда она в больницу попала!.. – Елена махнула рукой. – Родить не смогла, на животе шрам, доктор ее голую видел, когда резал… Хорошо, что только в дом не пустили, могли и убить.

Пока Елена рассказывала все это оторопевшему Василию, девочка встала и, подойдя к ней поближе, что-то проговорила.

– Не выдумывай, Манзура, – сказала Елена. – Куда это ты пойдешь на ночь глядя?

Но та отрицательно покачала головой, еще что-то быстро пробормотала по-таджикски и выскочила из комнаты.

– Куда она? – спросил Василий.

– Сказала, у соседей переночует, – пожала плечами Елена. – Она с их дочками в лянгу играла, пока нас ждала, и те ее позвали ночевать.

Кажется, Манзура в самом деле играла в лянгу – подбрасывала ногой обрывок бараньей шкуры – вместе с другими девочками, пока ждала во дворе; теперь Василий вспомнил, что мельком видел это в окно. Или просто ему хотелось так думать? При мысли о том, что они с Еленой могут так и не остаться до утра вдвоем, его охватывало отчаяние. И ему совсем не хотелось переживать о девочке с длинными суровыми глазами.

– Машина утром будет, – сказала Елена, глядя в окно на убегающую Манзуру. И, не оборачиваясь, добавила почти неслышно: – Иди ко мне, родной мой…

– Но почему, Лена, почему? – Василий слышал свой голос словно со стороны и чувствовал отвращение от того, как жалко, как беспомощно звучит его голос. – Ты же сама говорила, что это дикость средневековая – ну, про Манзуру, – и сама же… Зачем тебе к нему возвращаться, кто он тебе? Как будто он за тебя калым заплатил! – Эти, совсем уж глупые, слова вырвались у него с особенным отчаянием.

– Калым? – усмехнулась Елена. – Можно считать, что так. Васенька, не будем об этом говорить, а? Одна ночь у нас с тобой, и ведь светает уже…

– Да почему же одна? – выдохнул он, притягивая ее к себе. Не сопротивляясь, Елена сразу же подалась к нему, уткнулась лбом ему под горло и поцеловала в грудь, в твердую ее середину. – Лена, мне жить не хочется, как подумаю, что ты… Я завтра комнату сниму, то есть сегодня уже, а потом, может, мне от работы дадут. Или сразу на фронт отпустят! – Он сам не заметил, как вырвалось то, что гвоздем сидело у него в голове постоянно. – И мы тогда с тобой вместе можем уйти, ты же врач, помнишь, тоже хотела?.. Что ты? – спросил он, заметив улыбку, мелькнувшую в ее глазах.

– Ничего, просто… Чище тебя я не знаю человека. – Она провела пальцами по его лбу, легко коснулась ресниц. – Другой бы Париж и бриллианты обещал, а ты – на фронт.

– Но я же не могу – Париж… – растерянно пробормотал Василий.

– А мне и не надо. Париж! Да я, если бы с тобой, в погребе без света готова всю жизнь просидеть, у тебя вон огонечки золотые в глазах так и сияют, всю ты мне душу растревожил!

– Никуда я тебя не отпущу, – сказал он. – Как хочешь, Лена, – никуда. Медикаменты Манзура отвезет, а ты…

– Чистый, чистый мальчик… И недолюбленный, – тихо проговорила она. – Вася, я не хотела с тобой об этом, но, видно, не получится умолчать. Я ведь хуже прокаженной, неужели не понимаешь?

– Не понимаю. Ты преувеличиваешь, Лена. Все преувеличивают, – сердито добавил он, вспомнив Сыдорука.

– Все еще и преуменьшают. Думают, дело только в том, что я супруга чекистского начальника. А я не супруга его, а заложница, в самом деле хуже, чем Манзура у своего мужа! – почти выкрикнула Елена. – Ту хотя бы купили за мешок риса, и все. Рис верни и иди на все четыре стороны, если не боишься с голоду подохнуть. А я… Он меня прямо у себя в кабинете купил, – жестко сказала она. – Непосредственно при исполнении служебных обязанностей. И возвращать мне ему в обмен на свободу нечего. Нас тогда из Петербурга выселяли, – уже спокойно, как о посторонней, сказала она; глаза ее погасли, голос звучал теперь бесстрастно. – Ты, может быть, слышал, целый процесс был по высылке дворян. Хотя ты, наверное, учиться уже позже приехал. Ну, неважно! То есть это вообще дворян выселяли, а папу не выселить должны были, а посадить или расстрелять. Из-за Игоря с Димой, – пояснила она, предупреждая его вопрос. – Мне товарищ Крюков так и сказал: вы, сказал, Елена Клавдиевна, что предпочитаете – чтобы папаша ваш скорым делом от пули скончался или чуть позже, естественной лагерной смертью?

– Лена… – выдохнул он, снова пытаясь притянуть ее к себе.

Но на этот раз Елена отстранилась и продолжила, глядя перед собой пустыми глазами:

– Но я вам, сказал, могу предложить еще один вариант. Учитывая вашу привлекательную внешность и хорошие манеры. Я думала, он меня просто здесь же, на столе в кабинете, изнасилует, – усмехнулась она. – Но у него, оказывается, были на меня более радужные планы. Он, оказывается, все свое босоногое деревенское детство грезил, что сделается большим человеком и возьмет себе такую жену, как барышня из имения. Чтобы фамилия у нее была благородная, чтобы по-французски говорила и с супругом на «вы». Такая вот была у мальчика мечта. И он ее осуществил.

– Но ведь это давно было, – с трудом выговорил Василий. – Теперь же, ты сама говоришь, он…

– А что изменилось? – пожала плечами Елена. – Он все эти годы по таким дырам служит, что, кажется, там и грамотных на сто верст вокруг не должно быть. А все равно мы с папой как под дамокловым мечом. То и дело кто-нибудь из крюковских сослуживцев отметит: а у отца-то вашего, Елена Клавдиевна, фамилия редкая… Иностранная, наверное? У вас небось и родственники за границей имеются? И все, у меня сразу лихорадка начинается, думаю, вот-вот папу арестуют. Перед Крюковым на коленях ползаю, чтобы он перевода добился. На новом месте ведь, может быть, не вдруг догадаются…

– Лена, ты прости, что я так, – задыхаясь, проговорил Василий. – Я понимаю, чужую беду руками разведу… Но ты же мне не чужая! Ну не могу я, чтобы с тобой все это!..

– А со мной ничего вообще-то особенного. – Она улыбнулась так жутко, что у Василия мороз прошел по коже. – Вон, Вера Андреевна – она соседкой нашей была, на Малой Морской в одном доме жили, – так мне и сказала, когда мы с ней здесь встретились: ты разумно устроила свою жизнь, Люша, ты сыта, твой престарелый отец в безопасности, и то, что ты спишь с нелюбимым мужчиной, мизерная за все это плата. И она знает, что говорит. – Елена улыбнулась еще страшнее. – Ей-то никто такой выгодной сделки не предлагал – намыкалась. А если бы она еще знала, что я с товарищем Крюковым даже не сплю, то вообще считала бы меня счастливицей. Не сплю, не сплю, – повторила она, как будто Василий спрашивал ее об этом. – Он довольно быстро разочаровался в моих интимных качествах. Не знаю, может быть, думал, что у благородных все как-нибудь по-особенному устроено. Во всяком случае, вскоре после первой брачной ночи сообщил, что ему скучно спать с такой вареной селедкой, как я. Ну а поскольку недостатка в женщинах при его должности нет, то он оставил меня в покое. Уверен, что этим облагодетельствовал так, как я и мечтать не смела. И, между прочим, не ошибается. Я к нему однажды на работу прибежала, это в Голодной степи было, откуда его сюда перевели. Там тоже лагерь был, оросительную систему строили. Папе с сердцем сделалось плохо, надо было в больницу, я и прибежала. В приемной у него пусто, я в кабинет, а он на диване развалился, штаны спущены, кожаный такой диван, солидный, перед ним секретарша на коленях стоит и… Он на меня так недовольно посмотрел, как будто я его от важных государственных дел оторвала, и говорит: ты чего врываешься? Я, говорит, попросил даму показать, что такое французский поцелуй, а ты мне удовольствие перебиваешь. Интересно, долго ли упрашивать пришлось? – Ее лицо исказилось еще более жуткой, чем прежняя усмешка, гримасой. – Даму-то он себе, секретаршу, из лагеря взял, попробовала бы она не показать… Она на меня даже не обернулась, только потом уже, когда Крюков машину дал, чтобы папу отвезти, и я из приемной выходила, в спину мне говорит: вы же все понимаете, Елена Клавдиевна, не осуждайте меня.

– И ты думаешь, я тебя теперь к нему отпущу? – Василию казалось, что слова выкатываются из его губ тяжело, как камни. – Вот после всего, что ты мне рассказала?

Наверное, в его голосе и взгляде появилось что-то такое, чего не было прежде. Во всяком случае, Елена не стала больше говорить, что не хочет все это обсуждать, а откинулась на подушку – обессиленно откинулась. Капельки пота выступили у нее на лбу, словно она была тяжело больна и вот прошел кризис.

– Давай поспим немного, а? – просительно сказала она. – И жалко рядом с тобой на сон время терять, и так хочется… Я, знаешь, мечтала об этом много раз: что у тебя на плече сплю, просто сплю, ничего больше.

Он лег рядом, и она тут же положила голову ему на плечо, закрыла глаза.

«Пусть спит, – подумал Василий. – Проснется и сама поймет, что нельзя ей возвращаться. Я потом за отцом ее съезжу… за отцом… как же он-то позволил такое… люблю… ее…»

Он был уверен, что не уснет – так сильно, так страшно потряс его Еленин рассказ, и так горько, горестно вздрагивала она сама во сне на его плече. Но, наверное, было в этом потрясении что-то слишком тяжелое, невыносимое, от чего его молодой организм защищался инстинктивно, вопреки тому, что говорили сердце и разум. «Люблю ее», – это были последние слова, которые еще мелькнули в его сознании ясно, отчетливо, а потом все заволокло туманом, таким же горестным, как Еленино дыхание.

Василий проснулся оттого, что солнечный луч коснулся его глаз. Он потер глаза ладонью, не открывая, и тут же вскочил и лихорадочно огляделся. В комнате стоял полумрак. Единственный луч пробился в дырку на плотной занавеске, он-то его и разбудил.

Василий лежал – то есть теперь уже сидел – на топчане, на рваной курпаче. Елены рядом не было. Ее не было рядом, не было в длинном общем коридоре, не было во дворе, куда он выскочил, едва натянув одежду… Ее не было вообще, как будто все, что было этой ночью, было с ним во сне.

– Она уехал, – сообщила маленькая таджичка, к которой Василий бросился со сбивчивыми расспросами. – На машина сел. И Манзура уехал.

Он ожидал чего угодно, только не этого. Это было невозможно, это не могло быть правдой! Это было страшное, неожиданное, как удар, горе. Этого не должно было случиться не потому, что такого вообще не должно было случаться в мире – он-то знал, что в мире много случается такого, чего быть не должно, – но этого не должно было случиться потому, что… Потому что жизни без нее ему не было. А он ведь был живой, он стоял посреди двора в расстегнутой штормовке, и сердце у него колотилось прямо в горле, значит, оно не остановилось, его сердце! И, значит, Еленино исчезновение не могло быть правдой.

Вся она была в его сердце, и то, что сердце его билось, было самым верным залогом того, что он ее увидит.

Глава 6

Городок Будва был такой маленький, что казался игрушечным, выстроенным из спичечных коробков. Хотя все в нем было настоящее, и даже какое-то особенно настоящее, потому что старинное: стены из больших серых камней, крыши из красной балканской черепицы, тяжелые ворота из темного дерева. И колокол бенедиктинского монастыря звучал так же мощно, как звучит любой колокол – хоть Успенского собора в Кремле, хоть Нотр-Дам в Париже.

Лола раскинула руки и коснулась ладонями двух домов, стоящих по разные стороны улицы. Настоящая-то она настоящая, эта улица, но такая узкая, что кажется, широкоплечий человек пройдет по ней только боком.

Лола сошла на берег чуть больше часа назад, но ей до сих пор казалось, будто земля то и дело накреняется у нее под ногами. В последний переход, от Италии до Балканского полуострова, шли по Адриатике почти двенадцать часов – она уже усвоила, что на яхте ходят, а не плавают, – и за час, конечно, не привыкнуть было к неподвижной мостовой. К счастью, хотя бы разговоров о пагубности присутствия женщины на корабле никто не вел: яхта и была предназначена для того, чтобы на ней находились женщины и прочие излишества.

Во всяком случае, на огромной яхте Кобольда точно. От нее так и веяло богатством – даже в море, под ветром и солеными брызгами, когда роскошь дерева, мрамора, мягкой кожи и золота ее кают и салонов становилась как будто бы менее заметна. А уж в черногорском порту, где яхты в основном были небольшие и без изысков, – тем более. Да и странно было бы, если бы Роман ограничился какой-нибудь утлой лодочкой с тесной каютой и душем в качестве единственного удобства. Войдя в свою каюту неделю назад, Лола обнаружила, что ванная отделана ониксом, на полу лежит персидский ковер, а на столе стоит мейсенский сервиз. После этого, увидев, что на борту имеется также и вертолетная площадка, она уже только усмехнулась. На этой яхте было все, включая катер для катания на водных лыжах и оборудование для стрельбы по тарелочкам.

Видимо, и тридцати лет не хватило, чтобы воспоминания о тележке с мусорным баком изгладились из его памяти…

В первый же день плавания, еще на Балеарах, когда шли от Майорки к Менорке, Лола загорела, потому что весь этот день провела рядом со шкипером. Смотреть, как управляется яхта, это было совсем другое, чем слоняться по ее роскошным помещениям. С капитанского мостика яхта выглядела не шестизвездным отелем, а тем, чем она и была: могучей лодкой, которая бежит себе в живых, опасных волнах на раздутых парусах. Паруса ловили ветер высоко над головой, и Лола чувствовала, что легкие ее раздуваются от этого ветра так же, как паруса.

– Мажься кремом, – поморщился Роман, увидев ее за ужином. – Загар тебе не идет. Простит слишком.

– Хорошо, – кивнула она. – Я знаю.

Что восточным женщинам не идет загар, она поняла лет в десять. Балетная труппа театра уехала тогда на все лето на гастроли в Ленинград и Петрозаводск, а когда в октябре вернулась, все ахнули: проведя почти полгода без палящего душанбинского солнца, балерины выглядели как статуэтки из бледно-розового фарфора. Вахтер дядя Сухроб ходил за своей дочкой, примой Зухрой, с большим зонтиком и заслонял ее от солнечных лучей.

– Рустам из Москвы вернется, – восхищенно приговаривал он, – пусть увидит, какую красавицу я за него отдаю.

Поэтому во все следующие дни, тоже проведенные на капитанском мостике, Лола мазалась кремом от загара. Но вообще-то она совсем не думала о такой ерунде, как собственная внешность. Плавание захватило ее, а когда входили в Неаполитанский залив и она увидела, как солнце опускается в море, словно тяжелая капля алого огня, ей показалось даже, что жизнь полна какого-то тайного, до сих пор ей непонятного смысла и счастье возможно.

Так что обращать внимание на ониксовые ванны было бы еще более глупо, чем на стоимость королевского люкса в отеле на авеню Монтень. Даже если закатное солнце над Неаполитанским заливом было для Романа всего лишь побочным эффектом свежекупленной яхтенной роскоши, то никто ведь не мешал Лоле смотреть на все это собственным взглядом. Она и смотрела.

Тем более что на этот раз Кобольд вообще не требовал от нее участия в его жизни. Это было немного странно, потому что в Неаполе на яхте появился гость. Когда Лола увидела высокого полноватого мужчину, который представился только по имени, Борисом, ей стало не по себе. Взгляд у него был такой, что хотелось отвести глаза: безразличный и пронизывающий одновременно.

– Спросил бы я, Роман Алексеевич, во сколько тебе все это счастье обошлось, – небрежно бросил Борис, – да не хочу попасть в ловушку Перпонта Моргана.

– Это в какую ловушку? – таким же, как у гостя, тоном поинтересовался Роман.

– Спроси для начала, кто такой Перпонт Морган, – усмехнулся Борис. – Был такой командор Нью-Йоркского яхт-клуба на заре существования этой организации. И вот когда спросил его один нефтяной магнат, во что обходится содержание яхты, он ответил: «Тот, кто задает подобный вопрос, вообще не имеет права владеть яхтой».

– Придется вступить в Нью-Йоркский яхт-клуб, – ответно усмехнулся Роман. – Я же не задаю подобного вопроса.

– Ну-ну. Успехов при вступлении, – пожелал Борис. – Многие пытались.

Лола вызвала у него не больше интереса, чем яхта. Во всяком случае, он окинул ее таким же взглядом – быстрым, равнодушным и оценивающим одновременно – и больше уже не обращал на нее внимания. Впрочем, и с Кобольдом Борис держался точно так же, но тот, в отличие от Лолы, нервничал по этому поводу. Хотя Роман свою нервозность умело скрывал, Лола изучила его достаточно, чтобы заметить.

Еще она заметила, что Сеня наблюдает за гостем так, словно тот в любую минуту может подсыпать яду в стакан хозяина. И в этом тоже была странность, и было напряжение, которое она, впрочем, всего лишь отметила про себя, чтобы тут же забыть. Шкипер учил ее управлять яхтой, и по сравнению с этим нервозность Романа, снобизм его гостя и настороженность охранника значили так же мало, как загар или прическа.

Гораздо важнее было то, что к берегам Черногории яхта подошла под ее управлением. Лола представить не могла, что от чего бы то ни было ее может охватить такой восторг! Правда, на входе в бухту шкипер Никола вежливо отстранил ее от штурвала.

– Долазимо в Бококоторску бухту, – сказал он. – То сложный фиорд, нужен опыт.

Но Лола ничуть не расстроилась: бухта была так сказочно хороша, что не любоваться, открыв рот, ее причудливыми изгибами и скалистыми берегами мог только тот, кто, вроде Николы, вырос, глядя на все это.

Никола был прямым потомком первого главы Братства моряков, которое, как он объяснил Лоле, было основано в городе Которе – вот здесь, на берегу этой бухты – еще в девятом веке и существовало до сих пор. Он мог идти по сложному фарватеру с закрытыми глазами, и, будь ее воля, Лола осталась бы с ним на яхте. Но Роман сказал не терпящим возражений тоном:

– Не строй из себя морскую волчицу. Потерпишь пару дней без игрушки. Сейчас едем в Будву, потом на Святого Стефана.

И вот Лола бродила по узким будванским улочкам, и мостовая кренилась под ее ногами.

– Изучаете достопримечательности? – услышала она.

Борис появился так неожиданно, что Лоле показалось, будто он вышел прямо из стены. Но, приглядевшись, она поняла, что никакой мистики с его появлением не связано: просто на ту улочку, по которой она шла, выходила еще одна, совсем узенькая.

– Может быть, выпьем кофе? – вдруг предложил Борис.

Лола посмотрела на него с некоторым удивлением: не ожидала, что он вообще узнает ее при встрече, и тем более не ожидала, что предложит совместное кофепитие.

– Выпьем, – пожала плечами она. – Я как раз собиралась. Только я вообще-то собиралась выпить виски.

– Тогда лучше не виски, а лозовой, – ничуть не удивившись таким ее утренним планам, сказал Борис. – Это местный виноградный самогон. Ровно то же самое, что виски, уверяю вас.

Они сели за столик в летнем кафе на маленькой, как комната, площади.

– Любите путешествовать? – спросил Борис.

– Наверное. Вряд ли это любовь, но путешествовать мне в самом деле нравится.

– Интересно, что в вашем представлении любовь? – усмехнулся он.

– А почему вам это интересно?

– Потому что вас трудно заподозрить в любви. Трудно представить, что это чувство вообще вам знакомо. К Роману Алексеевичу уж точно.

– А вам не кажется, что вы лезете не в свое дело? – заметила Лола.

– А это важная составляющая моей деятельности – лезть в чужие дела. Только не все это понимают.

– И не всех это интересует, – добавила она. – Меня это не интересует совершенно.

– Попробуйте самогон, – напомнил Борис. – Я заказал еще грушевый и сливовый. Так что вы составите себе полное впечатление о нехитрых радостях Монтенегро. – И, заметив в ее взгляде недоумение, объяснил: – Так венецианцы когда-то назвали Черногорию. Да так ее, собственно, и до сих пор называют. Это же только у России с ней славянское братство, а для всего мира, на общепонятном языке, она Монтенегро – «черные горы».

Виноградная водка – лозова – действительно оказалась похожа на виски: была в ней та же самогонная отдушка. И, главное, она действовала сходным с виски образом. Лола сразу почувствовала себя как-то… отдельно от себя. Ей нравилось – точнее, ей было необходимо – это легкое самораздвоение; оно было сродни тому, что она чувствовала, когда видела похожий на себя манекен в углу своей комнаты. И от взгляда на манекен, и от глотка виски появлялось отчуждение от себя, без которого невозможно было жить так, как она жила.

– Доверительно пьете, – заметил Борис, когда Лола поставила на стол пустую рюмку.

– То есть? – не поняла она.

– То есть не стесняетесь собеседника. Ваша манера выпивать очень интимна, вы ею многое о себе сообщаете.

– И что же я вам о себе сообщила? – усмехнулась она.

Усмешка, впрочем, маскировала интерес, который вызвало у нее это его наблюдение.

– Ну, например, то, что вы женщина решительная, бесстрашная, с сильным характером. Который странным образом сочетается с абсолютной беззащитностью. Мне вот только непонятно, с какими чертами вашего сильного характера эта беззащитность связана. И я с интересом пытаюсь нащупать ваши слабые места, – невозмутимо объяснил он.

– Зачем? – спросила Лола.

Ей стало настолько не по себе от его проницательности, что даже приятный лозовый туман в ее голове мгновенно развеялся. И с чего он взял, что она беззащитная? Вот уж нет!

– Затем, что никогда не мешает знать слабые места человека, с которым собираешься общаться.

– Вы уверены, что я собираюсь с вами общаться?

– Но вот мы же с вами разговариваем уже… – Он взглянул на часы над старинной аптекой, напротив которой располагалось кафе. – Уже десять минут. Возможно, проговорим еще минут пять. А за пятнадцать минут, бывает, жизни меняются до неузнаваемости. Так что совсем нелишнее вычислить слабые места даже кратковременного собеседника.

– Не буду вам мешать, – сказала Лола, вставая. – Вычисляйте мои слабые места в одиночестве.

– До встречи на Святом Стефане, – ничуть не обидевшись и не выказав ни малейшего удивления, кивнул Борис.

Лола перешла площадь, не оглядываясь. На балконах маленьких, как игрушки из старинной коробки, домов сушилось пестрое белье. Мальчишки играли в футбол под мощными стенами собора. Она спиной чувствовала взгляд этого умного человека, и его взгляд был ей неприятен.

Глава 7

Если Будва была хоть и маленьким, но все же городом, то остров Святого Стефана, куда Роман в сопровождении Лолы, обслуги и охраны прибыл спустя час, городом вообще не выглядел. Улицы этого крошечного острова напоминали коридоры, домики были как комнаты, и только черепичные крыши над каждым доказывали их друг от друга отдельность.

– Когда-то был рыбацкий остров, – сказал Роман. – Теперь отель. Да уже, кстати, и не остров, а полуостров. Видишь, перешеек построили.

Правда, короткий перешеек, по которому они доехали до острова, заканчивался у таких массивных ворот, что, если их закрыть, Святой Стефан вполне можно было по-прежнему считать островом, таким же неприступным, как в Средние века, когда рыбаки обороняли его от пиратов.

Историю Святого Стефана Лола прочитала в проспекте, который взяла у портье.

– Стильным местом считается, – заметила она. – Софи Лорен здесь бывала, Элизабет Тейлор тоже. Написано, входит в десятку лучших мест отдыха в Европе.

Это было уже в номере – мрачноватом из-за низких потолков, но действительно стильном, как комната в замке на Луаре, где они однажды ночевали. Лола листала проспект, сидя на краю широкой, массивной кровати.

– Ничего особенного, место как место. А просвещаться будешь позже. – Роман подошел к узкому, как бойница, окну, открыл его и выглянул на затененную виноградными листьями улицу. – На эту жемчужину Адриатики у меня два дня. И я намерен провести их с пользой.

– С какой? – поинтересовалась Лола. – Осмотреть достопримечательности?

– Плевать я хотел на достопримечательности! – с неожиданной злостью бросил он. – Мне сейчас не до всякой фигни! Дела надо делать, и срочно, пока… – Тут Роман замолк, как будто кто-то остановил его, и закончил обычным своим тоном: – Вечером парадный ужин. Оденься понаряднее, здесь, кажется, так положено.

– Здесь – это где? – усмехнулась она. – На рыбацком острове?

– Здесь – это на Балканах, – в тон ей ответил Кобольд. – Положено, чтоб баба сверкала золотом-брильянтами. В знак уважения к деловому партнеру.

– А что, твой деловой партнер балканец? – удивилась она.

– Балканец. Он вообще-то не Борис, а Борислав. Родился в Москве, но сам черногорец и очень этим гордится. Родители его от Тито сбежали после войны, когда все это еще Югославия была. И мне он не партнер, а… Ну, тебя это не касается. Оденься как положено.

– Что это с тобой? Слишком ты нервничаешь, – прищурилась Лола. – Может, к деловому партнеру и в постель свою бабу укладывать положено?

– Надо будет – ляжешь, – бросил Кобольд. – Ужин в девять. Отдыхай пока.

– Мерси, – сказала она уже ему в спину.

Роман вышел из комнаты.

Настроение у нее испортилось окончательно. Конечно, вряд ли он стал бы укладывать ее в постель даже к самому нужному деловому партнеру, во всяком случае, раньше ничего подобного за ним не водилось. Но выслушивать его нервное хамство все равно было неприятно, и одеваться к ужину поэтому было неприятно вдвойне.

К тому же Лола как раз таки сомневалась, что ее перетянутый резиночкой хвостик, короткие шорты и не достающая до пупа пестрая маечка будут расценены Борисом как неуважение к нему; он не показался ей глупым, даже наоборот. Но, в конце концов, ей было все равно, во что одеваться, и выбор туалета не доставлял ни малейшего затруднения.

Она выбрала оптимальное сочетание простоты и дороговизны: платье из черного шелка в шанелевском духе и тот самый израильский бриллиантовый пояс, который Роман заказал когда-то к подобному же мероприятию. Заодно она решила обновить духи, не менее драгоценные, чем бриллианты. У изготовившего их парижского парфюмера было всего три десятка клиентов в Европе, и возможность войти в их число давалась не богатством. Кобольд получил эту возможность по чьей-то очень высокой протекции – такой же, какая помогла ему получить личное приглашение от месье Мартеля на скачки в Эйнтри.

Духи, впрочем, в самом деле были необыкновенные. Они были сделаны из грасского жасмина, в них была добавлена золотая пыль, и налиты они были в хрустальный флакон, который сам по себе являлся произведением искусства. Правда, Лола была уверена, что ни один участник вечернего мероприятия не отличит эти особенные духи от тех, что продаются в подземном переходе. Но, в общем, ей и до этого не было дела. Совершенные создания человеческих рук были для нее ценностью сами по себе, без сторонней оценки.

Ужин оказался многолюднее, чем она предполагала. И не только потому, что на нем зачем-то присутствовал охранник Семен. Кроме Бориса, Кобольда и Лолы, в самом большом доме острова-отеля, в зале со сводчатым потолком и просторной верандой, собрались еще какие-то люди. Может быть, Кобольд, как это часто бывало, не утрудился бы тем, чтобы представить их своей спутнице, но Борис сделал это сам.

– Почетные гости президента Черногории, – сказал он, подводя Лолу к трем мужчинам, которые стояли на веранде, увитой розовыми цветами бугенвилеи, переговаривались и потягивали красное вино. – Русские космонавты.

– Космонавты? – удивилась она.

– Да, – улыбнулся один из этих мужчин, кряжистый и усатый. Кажется, он представился Игорем; Лола не запомнила, кого как зовут. – А что это вы так удивились?

– Я как-то не думала, что еще бывают космонавты, – пожала плечами она. И, спохватившись, что из-за плохого настроения говорит бестактности, добавила: – Извините.

Усатый раскатисто расхохотался.

– Бывают, бывают, куда ж они денутся? – сказал он. – Вот Иван как раз космонавт, месяц назад из полета вернулся. С Международной космической станции. Его ведь по телевизору сто раз показывали, неужели не видели?

– Я мало смотрю телевизор.

Лола попыталась улыбнуться, чтобы не выглядеть совсем уж невоспитанной, но улыбаться одними губами она не умела, а настроения для настоящей улыбки не было. Да она и вообще редко улыбалась.

Правда, космонавт, кажется, ничуть не обиделся. Он посмотрел на Лолу с интересом, и интерес в его глазах отличался от того интереса, к которому она привыкла, встречаясь взглядом с посторонними мужчинами – да вот хоть и с Игорем, кстати. В черных глазах Ивана не было ни праздного любопытства, ни желания потрогать и попробовать новую красивую женщину, ни подчеркнутой, как у Бориса, проницательности. Что это за интерес, Лола не поняла, но ей и не хотелось в этом разбираться. Она лишь мельком отметила, что космонавт почему-то кажется смуглым, хотя на самом деле лицо у него обычное, как у всех; сама она загорела гораздо сильнее. А почему так кажется, Лола понять не успела.

Гостей пригласили к столу, накрытому в зале, и Борис как-то незаметно усадил ее рядом с собой. Она тут же вспомнила слова Кобольда: «Надо будет – ляжешь», – и настроение у нее испортилось окончательно. Вдобавок еще и Сеня уселся рядом с хозяином прямо напротив Лолы, сверля ее таким взглядом, словно у нее в лифчике была спрятана бомба. Хорошо, хоть стол был широкий, поэтому взгляд охранника не упирался ей в лоб. А Кобольд и вовсе не смотрел в ее сторону, беседуя с разговорчивым усатым Игорем.

«Да что это я? – рассердилась на себя Лола. – Какая мне разница, кто где сидит, кто на меня как смотрит? Пропади они пропадом все!»

Покачивалась где-то на поверхности чистой воды яхта, обступали ее причудливые берега фиорда, а она сидела тут среди чужих людей и не чувствовала в своей жизни даже того маленького, чуть теплящегося смысла, который едва ли не впервые после детства почувствовала, когда входили на закате в Неаполитанский залив и на рассвете – в Бококоторскую бухту.

– Попробуйте пршут, – услышала Лола и вздрогнула: так некстати ворвался в ее мысли голос Бориса.

Впрочем, и мысли были не такие, о которых стоило бы сожалеть.

– Пршут – это что, вино? – спросила она.

– Это копченый окорок. В горах в каждой деревне есть сушарня, коптильня то есть, в которой его делают. А вино к нему подходит «Вранац про корде». Вот это, красное.

Он налил вина в Лолин бокал; алое пятно переливчато легло на скатерть.

– «Про корде»? – переспросила она. – Сердечное вино?

– Да, кажется, латинский корень именно такой, – кивнул он. – Хорошее вино. Хотя самое лучшее, чтобы вы знали, домашнее, молодое. Называется «црмничко вино». Его тоже в горах делают и закусывают свежим инжиром. Если вы приедете в октябре одна, я вас отвезу, попробуете.

Последнюю фразу он добавил с такой невозмутимостью, как будто не было бы ничего удивительного, если бы Лола специально приехала в октябре, чтобы путешествовать с ним по горам и пить молодое вино.

– Странно, что вы сказали хотя бы «если», а не «когда», – усмехнулась она.

– Я похож на хама? – Борис приподнял бровь.

Этот эффектный жест недоумения был так же отточен, как все его жесты и слова.

– Не похожи, – согласилась Лола. – Да, я забыла, ведь вы отсюда родом, кажется?

– Не вижу связи между хамством и моим происхождением, – заметил он.

– Я не то имела в виду, – смутилась она. – Конечно, никакой связи. Я просто догадалась, что вы приглашаете меня попробовать црмничко вино потому, что хотите показать здешние достопримечательности.

– Совсем не потому, – возразил Борис. – Если я не хам, это еще не значит, что я экскурсовод. А вы сами, кстати, откуда родом?

– Из Таджикистана.

– Да? – Лоле показалось, что в его голосе мелькнул какой-то особенный интерес. – Так Кобольд, значит, в Душанбе с вами познакомился? Когда интересовался комбинатом?

– Понятия не имею, чем он интересовался, – пожала плечами она. – Мы познакомились в Москве.

– Занимательно… – пробормотал Борис. – Ладно, оставим это пока. Вы на горячее что предпочитаете, мясо или рыбу?

– Все равно.

Она заметила, что он постарался перевести разговор на другую тему. И что сделал это на редкость неуклюже, тоже заметила: предпочитает она мясо или рыбу – это могло интересовать скорее официанта, чем его.

– Здесь хорошая рыба – дорада, бранцин, зубатец. Ловят в реке Бояне, но туда она заходит из моря. Правда, и мясо неплохое – молодой ягненок.

Теперь Лола совершенно отчетливо почувствовала, что вся эта кулинарно-этнографическая беседа – нарочитая, какая-то… отвлекающая. От чего ее пытаются отвлечь, зачем, она не поняла, но почему-то ощутила тревогу. И тревога эта была тем определеннее, чем меньше поводов давал для нее выдержанный тон Бориса.

И когда она почувствовала, что его колено прикоснулось под столом к ее колену, то не возмутилась и даже не удивилась. А только поняла, что этот жест, в котором вообще-то нет ничего странного – почему бы уверенному в себе мужчине и не позаигрывать с красивой женщиной, пусть и чужой? – является частью тревоги: в нем тоже чувствовалось что-то нарочитое. Она не привлекала Бориса как женщина, она ясно это чувствовала, и его умелое прикосновение не могло ее обмануть.

Она не стала даже отодвигаться от него – просто холодно следила всем телом, чем кончится этот обман.

Дождаться какого-нибудь внятного результата ей, правда, не удалось: первая часть ужина закончилась, и все встали из-за стола. Музыканты, сидящие на веранде, заиграли громче, словно призывая к танцам. Гости, разгоряченные «сердечным вином» и всеми видами домашней фруктовой водки, тоже вышли на веранду. Сумерки сгустились мгновенно, как это всегда бывает в горах и у моря; на широких каменных перилах уже было зажжено множество свечей. Свечные огоньки даже не трепетали в неподвижном августовском воздухе.

Между подсвечниками были расставлены маленькие вазы с букетами незнакомых цветов. Лола поискала глазами Бориса: ей хотелось узнать, что это за цветы.

Он подошел к ней сразу же, как только она нашла его взглядом, хотя для этого ему пришлось прервать разговор, который он вел с одним из космонавтов, Толей. Правда, в ходе застольной беседы Лола поняла, что космонавтом, собственно, является только Иван, а остальные сопровождают его: Толя в качестве врача, Игорь – как руководитель программы его послеполетного восстановления. И в той поспешности, с какой Борис оставил гостей, которых сам же пригласил на этот ужин, Лола тоже почувствовала какую-то ей непонятную, но отчетливую тревогу.

– Какие цветы? – переспросил Борис. – А!.. Это камелии.

– Камелии! – ахнула она.

– Впервые слышу в вашем голосе интерес, – заметил Борис. – Почему?

– Просто… Просто название красивое, – уже спокойным тоном объяснила Лола. – Я в детстве читала «Даму с камелиями» и представляла, что цветы должны быть какие-то необыкновенные.

– Они здесь на всех скалах растут, как сорняки, – пожал плечами Борис. – А я и не думал, что вы такая романтичная особа!

– По-моему, в романтичности меня так же трудно заподозрить, как в любви, – не глядя на него, усмехнулась Лола. – Вы же сами, помнится, это отмечали.

Она не смотрела на него, потому что разглядывала камелии. В трепете свечного пламени они казались густо-фиолетовыми, и Лола пыталась понять, какого они на самом деле цвета, эти небывалые, похожие на мотыльков цветы, которые росли здесь, оказывается, как сорняки.

– Вот проснетесь завтра, а под вашим окном будут стоять вазы с тысячами камелий, – сказал Борис. – Неужели и тогда романтизм не взыграет?

– Миллион алых роз? – пожала плечами Лола. – Я, знаете, даже в детстве удивлялась, когда эта песня только появилась: что уж во всем этом такого впечатляющего? Обычная пошлость и показуха. А вы о ней еще и заранее предупреждаете, – добавила она.

– Я впервые встречаю такую женщину… – протянул Борис; уязвленность все же чувствовалась в его голосе. – По-моему, для Романа Алексеевича явный перебор.

– Ничего, он не обижается.

– Еще бы он обижался! Я имею в виду, такая женщина ему разве что по карману, но не… Не по масштабу.

– А по масштабу, разумеется, вам.

– Разумеется. И я со всей ответственностью заявляю: как только вы осознаете эту очевидность, я готов…

– Контракт будем подписывать? – перебила его Лола. – Или так, в устной форме решим?

– В любой форме. Я готов даже украсть вас прямо с балкона, но вам, как я понял, такие формы не нравятся.

– Мне никакие формы не нравятся.

Лола вдруг почувствовала, что ее охватывает скука.

«Страшная скука, Лолка», – вспомнила она.

И темные, как пропасти, Бинины глаза тоже вспомнила, и мороз снова, как тогда, прошел у нее по коже, хотя вечер был теплый, южный, и в воздухе нежно пахло цветами – наверное, вот этими, камелиями.

– Тогда давайте хотя бы потанцуем, – предложил Борис. – Музыка располагает.

– Но никто ведь не танцует, – сказала Лола, обводя взглядом веранду.

Никто действительно не танцевал, зато все усиленно выпивали. Даже Роман выглядел на удивление возбужденным: алые пятна горели у него на щеках, глаза блестели не обычным перламутровым непроницаемым блеском, а как-то лихорадочно. Не пьян был разве что Сеня; он смотрел на Лолу не отрываясь.

– А это потому, что вы здесь единственная женщина, – объяснил Борис. – И танцевать с вами будет самый удачливый.

И, прежде чем Лола успела что-нибудь на это ответить, он обнял ее за талию и закачался вместе с нею в такт музыке.

«Не вырываться же, – подумала она. – Ну, пусть считает себя самым удачливым».

Борис придерживал ее за талию уверенно, грудь у него была широкая, как стена, но… Но то чувство, которое у Лолы связалось с ним сразу, оставалось неизменным и сейчас, когда он сжимал ее в объятиях, – она чувствовала, что безразлична ему. В нем не было даже той единственной страсти, которая была по отношению к ней в Романе и которая была для нее единственно привлекательной в нем: жадного желания обладать ею. Когда Роман хотел ее, то хотел так, что у него сводило скулы; она это чувствовала. В этом все-таки было что-то живое, не поддающееся контролю разума. А в том, как Борис вел ее в танце, был только разум.

Но зачем, с какой неведомой целью она нужна была его разуму?

– Подумайте, Лола, – чуть наклонив голову, негромко сказал Борис ей на ухо. – Я действительно могу увезти вас прямо сейчас. Я понимаю, у вас с Кобольдом дела. Но со мной те же самые дела можно вести ничуть не хуже. Даже лучше. Вы не ошибетесь, уверяю вас.

– У меня нет с ним никаких дел. – Она попыталась отстраниться от Бориса, но его руки на ее талии вдруг сделались стальными. – У меня ни с кем нет никаких дел.

– Никогда не поверю, что такая женщина довольствуется ролью постельной принадлежности, – уже не на ухо, а обычным голосом сказал он. – И что Кобольд использует вас только для сексуальных утех, тоже не поверю. Это все равно что забивать гвозди микроскопом.

Положение было такое идиотское, что скука мгновенно сменилась у Лолы злостью. Борис держал ее крепко, вырываться было глупо, танцевать с ним – да и не танцевать ведь, а просто обниматься у всех на глазах – еще глупее… К ее счастью, на веранду вышел официант и пригласил на горячее.

– Мы вернемся к этому разговору в более подходящей обстановке, – нехотя выпуская ее из своих объятий, сказал Борис.

Не отвечая и не глядя на него, она вернулась к столу.

Лола ушла, когда вечеринка была еще не закончена. Просто выскользнула незаметно из зала, прошла по лабиринту улочек и скрылась в том доме, где они поселились с Романом. Кто-нибудь другой, пожалуй, с первого раза и не запомнил бы этого причудливого пути или не нашел бы нужный дом в темноте, но она, как однажды заметил Кобольд, ориентировалась в пространстве как кошка.

Поднявшись на второй этаж к себе в комнату, Лола упала на кровать, даже не расстегнув бриллиантовый пояс. Ей почему-то было так противно, как будто она неделю не мылась. Хотя ничего особенно противного, собственно, не произошло. Ну, предложили ей поменять одного спонсора на другого, ну сделали это, может быть, слишком прямо, без обиняков. А может быть, и не слишком прямо, а всего лишь так, как это обычно и делают, да и какие могут быть обиняки…

«Объелась я просто, – решила она. – И мяса, и рыбы. Объелась на ночь, вот дурацкие мысли в голову и лезут».

Мясо и рыба, приготовленные по-черногорски, под сачем, то есть под большой металлической полусферой, на которой лежали угли, – были необыкновенно вкусны. Лола ела их так, как обычно едят от плохого настроения конфеты или пирожные. И съела слишком много: пояс давил на живот, а желудок доставал, кажется, до самого горла.

Конечно, мрачные мысли были связаны именно с вечерним обжорством, а не с какими-то смутными и тягостными чувствами, которых она не могла даже назвать.

Она лежала без света, смотрела в потолок, на котором качались неизвестные тени, может быть, от виноградных листьев за окном, а может быть, от чего-то несуществующего или существующего за гранью доступного. Чего-то такого, что доходит до человека в виде чувств и смутных теней, только ими и доказывая свое существование.

Дверь внизу стукнула, чьи-то торопливые шаги послышались на лестнице. Лола села на кровати; тени на потолке мгновенно исчезли.

«Значит, не от листьев», – почему-то подумала она.

Но эта странная мысль улетучилась мгновенно. Дверь распахнулась, и на пороге появился Роман. У него за спиной, как широкий матрас, маячил Сеня.

– Ты здесь? – коротко, резко выговорил Кобольд.

– Да, – недоуменно ответила Лола. – А где мне быть? Я устала, – объяснила она. – И живот заболел. Поэтому ушла.

– Поэ-этому? – насмешливо протянул Роман. – И где тебе, значит, быть?.. Вот и мне интересно послушать, где ты сейчас могла бы быть. И где, может, в ближайшее время будешь!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – поморщилась Лола. – Могла бы быть, буду… Что за бред?

– Бред?! – вдруг заорал он. Лола даже вздрогнула от неожиданности: никогда она не слышала, чтобы он так орал. – Сука, ты меня что, за лоха держишь?! Весь вечер с ним шепталась, а теперь – бред?!

«Ничего себе! – ахнула про себя Лола. – Да он меня приревновал, что ли?»

Эта мысль показалась ей такой смешной – Роман никогда не то что не ревновал ее, но даже не выказывал по отношению к ней чувств такой силы, которой требовала ревность, – что она невольно улыбнулась.

– Хиханьки ей… – процедил он сквозь зубы.

И вдруг, в два шага оказавшись рядом с кроватью, схватил ее за руку и рванул к себе так резко, что она вскрикнула:

– Руку вывернешь!

– Заткнись, – так же злобно процедил он и оттолкнул ее так сильно, что она ударилась спиной о стенку. – Руку ей вывернут! Да тебя всю надо наизнанку вывернуть, блядь подзаборная.

– Ты что, совсем свихнулся? – воскликнула Лола. – По-твоему, я с кем танцую, с тем и спать собираюсь?

– Да плевать мне, с кем ты спать собираешься. – Голос Романа вдруг переменился: стал холодным и жестким. Теперь трудно было представить, что он может прийти в неистовство от ревности. – Плевать, поняла? Хоть на шоссе выходи, если между ног свербит. Но Младич мой конкурент, ясно тебе? Да он только и думает, как бы шею мне свернуть! Скажешь, ты этого не знала?

– Откуда я должна была это знать? – растерянно произнесла Лола.

– Говорил я вам, не бывает таких совпадений, – подал голос Сеня. – Подумаешь, принцесса на горошине! – Он повернулся к Лоле: – Опять скажешь, в Домодедове сама по себе к нам прибилась? Кому другому эту сказочку теперь на уши вешай!

– О каких делах ты с ним только что говорила? – еще резче, не проговаривая, а словно выплевывая слова, спросил Роман. – Ну, быстро!

– Я не могла говорить с ним о делах. – Эти слова Лола произнесла уже спокойнее, хотя все еще не могла преодолеть растерянность и чувствовала внутри, где-то в животе, дрожь: слишком неожиданным было все происходящее. – У меня нет никаких собственных дел, и ты это прекрасно знаешь. Я твоя постельная принадлежность. – Она усмехнулась, вспомнив слова Бориса. – И до сих пор тебя это устраивало.

– Ты о моих делах с ним говорила, – медленно, раздельно произнес Кобольд; злоба клокотала у него в горле. – О моих! И я хочу знать, о чем ты ему докладывала – только о Карамазорском комбинате или о чем-то еще.

– О Карамазорском комбинате я понятия не имею. Я о нем читала в газете «Вечерний Душанбе», и то сто лет назад. – Дрожь в животе не проходила, но голос звучал уже спокойно, в этом Лола была уверена. – А тебе не кажется, что ты слишком вошел в образ эмира при гареме? Я тебе все-таки не…

Договорить она не успела. Роман коротко, без замаха, ударил ее по щеке.

– Я тебе, сука неблагодарная, покажу образ… – все с тем же горловым клекотом проговорил он. – Думаешь, если даешь хорошо, так я и голову потерял? И глазками не сверкай, не сверкай, меня этим не проймешь! Говорить, я так понял, не хочешь? Ну, молчи, не пытать же тебя. В Москве разберемся. И с Младичем, и с тобой.

И, не глядя больше на Лолу, он вышел из комнаты. Дверь хлопнула так, что задрожали сложенные из старых камней стены.

Впрочем, дверь тут же открылась снова. Сеня заглянул в комнату и сказал застывшей у стены Лоле:

– Отсюда ни шагу. Только рыпнешься, своими руками придушу. Не пытать ее, видишь ли! Пытать не пытать, а отметелить как следует за мной не задержится. Сиди, думай. Может, вспомнишь, кто тебя к Алексеичу подослал, когда он насчет комбината в Душанбе летал.

Он еще немного постоял на пороге, может быть, ожидая от Лолы ответа, потом вышел из комнаты. Повернулся в замке ключ.

Все это было так дико, так невозможно, что пощечина, от которой горела щека, была не самым сильным ударом этого вечера.

Оторвавшись от стены, Лола медленно прошла через всю комнату, села на край кровати. Странно, но она не чувствовала себя ни оскорбленной, ни даже уязвленной. Чувство, заполнившее ее всю, было совсем другое – отчетливое, холодное, внятное. Настолько внятное, что его можно было бы считать даже не чувством, а просто мыслью, если бы оно вот именно не заполняло ее всю – так, как не может заполнять мысль.

«Зачем все это? – говорило ей изнутри это всезаполняющее чувство. – Зачем так глупо, так пошло сложилась жизнь? Нет, не сложилась – я сама сложила ее так. Зачем?»

Взошла и встала в окне луна – круглая, оранжево-багровая. Бриллианты Лолиного пояса сверкнули в ее свете так же багрово и мрачно.

«Ради этого? – поймав взглядом их блеск, подумала она. – Нет, и никогда ради этого не было. Тогда ради чего? Почему я у него осталась?»

Она попыталась вызвать в себе то почти забытое ощущение, которое было в ней два года назад, когда она проснулась в похожей на лилию спальне Кобольдова дома. Что это было – страх перед жизнью, растерянность, одиночество, малодушие? Непонятно! Понятно было только: это было что-то такое, на чем нельзя строить жизнь. А она построила, и горящая щека – самая мелкая расплата за то, что она жила с чужим человеком, единственным чувством к которому был у нее холодный интерес, да и то недолгий.

Лола встала, расстегнула пояс – он вовсе не был похож на алмазные подвески королевы, потому что был приобретен без страсти. Пояс скользнул на пол, как сверкающая змея; Лола стянула с себя платье. Голое тело, перечеркнутое французким лифчиком с чашечками-лепестками, тоже сияло в лунном свете как драгоценность, и ей было противно сияние собственного тела.

Она открыла сумку, которую еще не успела разобрать после приезда, надела джинсы и майку, подошла к окну, распахнула тяжелые узкие створки. Второй этаж был здесь невысоким – ведь и потолки в рыбацких домах были невысокими; наверное, чтобы лучше сохранялось тепло.

Сумка глухо ударилась о каменную мостовую – в ней была только одежда, да и той было немного: чемоданы остались на яхте, а сейф с драгоценностями находился в комнате Романа. Впрочем, она и не собиралась брать драгоценности. Лола взялась рукой за виноградные лозы, оплетающие стену, и резко дернула их вниз. Лозы были прочными, как яхтенные канаты. Она вылезла на подоконник и, держась обеими руками за эти лозы, уперлась ногами в стену. Последний раз она лазала так в детстве – убежала с соседскими мальчишками в горы, чтобы поиграть в альпинистов, а когда вернулась, то впервые в жизни увидела, как мама в голос рыдает, и это потрясло Лолу так, что больше она в альпинистов не играла.

Но навык лазанья по каменной стене, выходит, остался – во всяком случае, достаточный, чтобы спуститься с невысокого второго этажа.

Правда, в самом низу, спрыгивая на землю, Лола все же ссадила локоть. Но на это уже не стоило обращать внимания. Гораздо хуже было бы, если бы Сеня догадался оставить под ее окном кого-нибудь из охранников.

Набросив на плечо ремень сумки, она быстро и бесшумно пошла по улице – туда, где за воротами начинался перешеек, соединяющий остров Святого Стефана со всей остальной Монтенегро.

Глава 8

Ворота были так неприступны, что пробить их можно было разве что каким-нибудь средневековым тараном.

Тарана поблизости не было. Лола досадливо стукнула кулаком по твердому, как железо, дереву этих дурацких ворот и на всякий случай отступила в тень крепостной стены, такой же неприступной, как они. Можно было, конечно, найти какого-нибудь стража – не в плену же держат здешних жителей, можно же отсюда выходить и ночью, – но ей не хотелось никого искать. Она вспомнила, что, когда вчера днем они входили в ворота, то показывали какие-то бумаги – наверное, о бронировании отеля. А другие люди, довольно многочисленные, покупали билеты. Значит, лучше всего было просто дождаться утра, чтобы исчезнуть незаметно, смешавшись с толпой туристов.

Но дожидаться утра, стоя у ворот, Лоле не хотелось тоже. Она представила себе Сеню, погоню, водворение ее на место и прочую подобную пошлость, напоминающую детскую игру в шпионов, и ей стало противно. Она не желала в этом участвовать, а поэтому ей надо было оказаться за воротами немедленно!

– Хотите отсюда выбраться? – услышала она у себя за спиной.

Лола обернулась так резко, что чуть не стукнулась лбом о лоб мужчины, произнесшего эти слова. Луна уже взошла высоко, свет ее стал не багровым, а ярко-серебряным, и в этом переливчатом лунном свете Лола сразу разглядела его лицо. Это был космонавт, с которым она час назад сидела за столом.

– А вам какое дело? – процедила она.

Интерес, который проявляли к ней все мужчины, оказывающиеся в радиусе ста метров, начинал выводить ее из терпения.

«Интересно, этот тоже комбинат перекупить хочет? – зло подумала она. – Или так, переспать на скорую руку?»

– Если хотите, я поищу охранника, – сказал космонавт. – Наверное, отошел куда-нибудь.

– Не надо. Я и сама найду, если понадобится.

– Как скажете, – пожал плечами он. И неожиданно предложил: – Или могу через стену вас перетащить.

Она на секунду представила себе, как этот не богатырского сложения человек перетаскивает ее через стену, будто овцу со связанными ногами или мешок с рисом, и ей стало смешно. Да и вся ситуация была дурацкая: стоит разъяренная девица перед закрытыми воротами и размышляет, каким тараном их можно пробить.

– Через стену я сама могу перелезть, – уже не таким злым голосом сказала Лола.

– А я видел. – Улыбка у него оказалась нейтральная, без намека, и это ее почему-то успокоило, хотя вполне могло быть, что он просто умело скрывает свои намерения. – Это было красиво, как… – Он поискал сравнение, но не нашел и просто повторил: – Это было красиво.

– И для чего вы, скажите пожалуйста, меня разглядывали? – прищурилась Лола.

– Я не разглядывал. Просто вышел на балкон и увидел. Я в соседнем с вами доме живу.

– И, конечно, сразу поспешили за мной, – хмыкнула она.

– Ну а почему же нет? – удивился космонавт. – Говорю ведь, это было красиво. Мне и стало интересно, куда девушка направляется таким красивым способом.

Удивительно, но его слова не усилили напряжение, в котором она находилась, а наоборот совершенно ее расслабили. Видимо, дело было в том, что он говорил правду: ему действительно стало интересно, куда направляется девушка, и ничего дополнительного в его интересе не было.

– Я в самом деле хочу отсюда выбраться, – вздохнула Лола. – И не знаю, как.

– Надо поискать место, где стена пониже, – сказал он. – Где-нибудь подальше от ворот. Пойдемте?

– Ну, пойдемте, – кивнула она. – Раз уж вам так интересно. Хотя что в этом интересного?

– Как сказать, – неопределенно заметил он. – По-моему, надо идти направо.

Он не ошибся: метров через сто уступчатая стена в самом деле стала ниже. Только вот виноград не оплетал ее здесь прочными лозами, поэтому Лола не представляла, как через нее можно перелезть. Пониже-то стена была пониже, но все-таки в человеческий рост, к тому же в очень высокий человеческий, а космонавт, как и она, был невысокий.

– Вон те камни выступают довольно прилично, – словно подслушав ее мысли, сказал он.

– Все равно я вряд ли по ним взберусь, – покачала головой Лола. – Из окна у меня вообще-то случайно получилось вылезти. От волнения, – неожиданно для себя добавила она.

– Я взберусь. А вы потом за мою руку схватитесь и тоже влезете. Стена-то широкая. Я на нее лягу и руку вниз опущу – не бойтесь, вы достанете.

И, прежде чем Лола успела приглядеться, достанет она до его руки или нет, он уперся ногой в один из нижних, выступающих из стены камней, схватился за другой, повыше, качнулся, перенося центр тяжести, и через несколько секунд оказался почти на самом верху. Там он ухватился обеими руками за верхний выступ и, подтянувшись, легко перебросил себя на широкую поверхность стены. Он проделал все это так быстро, что Лола даже не успела понять, как же, собственно, он это проделал.

– Ух ты! – восхищенно сказала она. Возглас прозвучал в ночной тишине так звонко, что она даже прикрыла рот рукой от неожиданности и спросила почти шепотом: – Это вы в космосе так научились?

– Почти, – засмеялся он. – Давайте сначала сумку. А потом сами за руку хватайтесь.

Он лег на стену и действительно опустил руку так далеко вниз, что Лола схватилась за нее, даже не привстав на цыпочки. Рука у него оказалась – как яхтенный канат и виноградная лоза.

– Видите, ничего особенного, – сказал он, втаскивая ее на стену. – А вниз будет еще легче: спрыгнете мне на руки.

– Я вас с ног собью, – засмеялась Лола.

Удивительно, но нелепая ситуация теперь вызывала у нее не злость, как тогда, когда эта ситуация начиналась в ее комнате, а только неудержимое желание смеяться, просто-таки в голос хохотать.

Конечно, она не сбила его с ног. Он бросил на землю ее сумку и сам спрыгнул вниз легко, встав для этого на очередной выступающий камень, а Лола села на край стены и почти сползла по ней – так, что он только подхватил ее внизу.

– Вот и все, – весело сказал он. – Пойдемте пить «сердечное вино»?

– Куда? – удивилась Лола. – По-моему, все закрыто.

– Ну, во-первых, все открыто, это же курорт. А во-вторых, у меня с собой бутылка.

– Я смотрю, вы хорошо подготовились к сопровождению девушки, – еле сдерживая смех, сказала Лола.

– Конечно!

Конечно, он ее, попросту говоря, клеил, к тому же самыми нехитрыми способами. Но это ее почему-то не сердило. Она вдруг некстати вспомнила, как Борис прикоснулся под столом к ее колену, но и это неприятное воспоминание не испортило ей настроения. Даже наоборот – она вдруг поняла, почему ее совсем не раздражает незамысловатый напор этого черноглазого космонавта. Ему действительно нравилось за ней ухаживать, ему хотелось, чтобы она обратила на него внимание и выпила с ним вина, романтически сидя под столетней крепостной стеной. Все это выражалось в каждом его взгляде и даже движении так нескрываемо, так прямо, что и замшелый камень ответил бы на такое живое желание.

– Доставайте вашу бутылку, – махнула рукой Лола. – Придется ее выпить, а то разобьете, когда обратно полезете.

Она поймала себя на том, что ей приятно, что он запомнил, как она назвала «Вранац про корде» «сердечным вином», хотя сидел за столом довольно далеко и вроде бы не прислушивался к ее словам.

Прямо под крепостной стеной был пляж – широкая полоса песка поблескивала в лунном свете.

– Давайте у воды посидим? – предложила Лола, глядя на темную неподвижную черту прибоя. – Странно, что здесь никого нет.

– Это же платный остров, – сказал он. – Пляж только для тех, кто в отеле живет. Так что, я думаю, до утра ни туда, ни сюда. Видите, где перешеек кончается, тоже ворота. И стена там повыше, уже современная. Придется нам ночь коротать между двух ворот. С одной-единственной бутылкой.

– Вам-то зачем ночь здесь коротать? – Лола села на песок. – Выпьете, и лезьте обратно, спать.

– Еще чего! – картинно возмутился он. – Луна, море, девушка, а я спать?

Лола взяла в руки бутылку, которую он поставил на песок. Вино было то самое, красное.

– Теплая какая бутылка, – сказала она.

– Согрелась у моего сердца, – тут же заявил он.

– По-моему, вы ее достали из бокового кармана, – заметила Лола. – Пониже спины. Возможно, правда, что сердце у вас именно там… А стакан есть? Из чего пить будем?

Он засмеялся.

– Хотел было сказать, что буду пить «сердечное вино» из ваших ладоней, но теперь помолчу. А то за вами не задержится! Стакана нет, из горла придется. Не брезгуете?

– Как-нибудь. А штопор вы тоже захватили?

– Штопор не захватил. Но ничего, оно взболталось, без штопора откроем.

С этими словами он снял с горлышка хрусткую обертку, наклонил бутылку, раскрутил ее и коротко ударил ладонью по донышку. Пробка вылетела мгновенно; немного вина пролилось на песок.

– Что ж, за знакомство. – Он протянул Лоле бутылку. – И за вашу необыкновенную красоту. Что, опять глупость сказал? – спросил он. – Вы почему смеетесь?

– Я не смеюсь, что вы! – поспешно возразила она, сдержав улыбку. – Конечно, за знакомство.

Она и сама не понимала, почему ей так весело. Он в самом деле говорил какие-то глупости, про вино из ее ладоней и необыкновенную красоту, но это не то что не сердило – было даже приятно. Видимо, дело и вправду было в луне, море и прочих прекрасных балканских красотах. К тому же ей ужасно понравилось, как он открыл бутылку этим вот коротким ударом по донышку; это в самом деле было красиво. Хотя, наверное, такую нехитрую штуку умел проделывать любой алкаш, привыкший выпивать в подворотне.

Вино согрело сразу, первым же глотком.

«И правда, от сердца», – подумала Лола и снова засмеялась.

– Извините, – сказала она, обтирая горлышко бутылки ладонью. – На меня какой-то смехунчик дурацкий напал.

– Смейтесь на здоровье, – разрешил он. – А то вы весь вечер были очень печальная.

– Я злая была как черт, а не печальная. И даже вас обидела, – вспомнила она.

– Чем это вы меня обидели? – удивился он.

– Сказала, что космонавтов не бывает.

На этот раз засмеялся он – расхохотался так, что показалось, будто смех брызнул из его черных глаз.

– Ничего, – сказал он, отсмеявшись. – Я не сомневаюсь в своем существовании.

– Просто я не представляю, – оправдывающимся тоном объяснила Лола, – почему вот сейчас можно захотеть стать космонавтом. Из патриотизма?

– Из любопытства.

Лола не ожидала такого ответа, но сразу поняла, что это правда: этот невысокий человек с блестящими черными глазами захотел полететь в космос, потому что его снедало любопытство. И, может быть, это было даже не совсем точное слово… В нем был какой-то очень сильный, очень неподдельный интерес к жизни. Из-за этого интереса он полетел в космос и из-за него же последовал за ней, когда увидел, как она спускается с балкона, держась за виноградные лозы.

Она вдруг подумала, что он и смуглым показался ей потому, что жизнь горячит его изнутри.

Лола почувствовала это так ясно, как будто интерес этот был не в нем, совершенно незнакомом человеке – она только сейчас вспомнила, как его зовут, – а в ней самой. С ней давно такого не бывало – чтобы она чувствовала происходящее с другим человеком так же отчетливо, как происходящее с нею. Ну да, в последний раз такое случилось в аэропорту, когда она почувствовала, как таджичонок что-то положил в карман Кобольду. Воспоминание было неприятным, но Лола не пустила его в себя. К ее удивлению, это оказалось нетрудно, хотя всего лишь час назад все, что было связано с той ее жизнью, заполняло ее мрачной тягостью.

– Из любопытства? – переспросила она, с удивлением глядя на Ивана.

– Ну да. Сначала из любопытства, а потом все стало по-другому.

– Как?

– Это долго рассказывать.

Он улыбнулся коротко, совсем не так, как только что смеялся. Улыбка словно закрыла в нем что-то, но Лола совсем не обиделась, что он закрывает это от нее. Ей это было как-то очень понятно.

– Вы пейте, пейте, – напомнила она. – Что вы на меня так изучающе смотрите?

– Да просто… – Он смутился. – Просто я пытаюсь понять, почему у вас щеки так… искрятся. Ну точно, искрятся, золотыми такими искрами!

– Это духи искрятся, – вздохнула Лола. – Они с золотой пылью.

– Ничего себе! А ни за что не догадаешься – духами и не пахнут, просто жасмином.

Мысль о ее необыкновенных духах была Лоле неприятна. Она провела рукой по щеке, словно пытаясь стереть с нее липкую золотую пыль, и вдруг сообразила, что сидит у воды.

– А вы не хотите искупаться? – спросила она и слегка смущенно объяснила: – Понимаете, я не очень хорошо плаваю, поэтому ночью боюсь одна… А вы ведь, наверное, хорошо?

– Конечно, искупаемся, – кивнул Иван, поднимаясь с песка. – Да вы не бойтесь, это же Средиземное море. В нем вода более соленая, чем в Черном, – хорошо держит.

Лола открыла сумку, достала купальник. Иван отвернулся и стал расстегивать джинсы.

Вода, днем казавшаяся ласковой, сейчас выглядела мрачной. Лола остановилась у линии прибоя и потрогала море ногой. Оно было теплым, но все равно покачивалось как-то слишком тяжело, темно и страшно.

– Ничего страшного. – Иван подошел так тихо, что она вздрогнула. – Море здесь очень хорошее. Знаете, как это сверху видно? В здешней Адриатике вода как в океане. Как у Сейшельских островов. Самая чистая, честное слово.

Это было очень смешно – что он ручается за воду Адриатики. Страх тут же прошел. Лола вошла в море.

Весь день стояла жара, и вода, конечно, не успела остыть. Лола так и не привыкла к тому, что вода может не обжигать холодом. Когда-то она ездила с родителями в выходные за город, на Кафирниган, а в нем вода вот именно обжигала, так холодна она была даже в самую сильную жару, потому что эта стремительная речка текла с памирских ледников.

Плыть в августовской воде Адриатики в самом деле было легко – она действительно поддерживала тело, и Лоле казалось, что она лежит на чьей-то широкой ладони. Иван плыл рядом; в отличие от Лолы, которая болтала перед собою руками по-собачьи, он плавал так же… Так же, как перелезал через стену и открывал бутылку.

– В воде как в невесомости, да? – спросила Лола.

Она наконец убедилась, что вряд ли утонет, и уже могла о чем-то спрашивать, хотя все-таки сосредоточенно смотрела прямо перед собой, потому что не чувствовала себя в воде уверенно.

– Похоже. Мы к невесомости даже готовились в бассейне.

– В большом? – опасливо спросила она.

– Очень. – Она по-прежнему на него не смотрела, но почувствовала, что он улыбнулся. Это было странно – улыбка словно передалась по воде, как колебание волн. – На миллионы литров, почти как море. Это в Америке, в Центре Джонсона, там хороший бассейн. Но в невесомости все-таки по-другому.

– Давайте дальше не поплывем, а? – почти жалобно попросила Лола. Зря он сказал про бассейн с миллионами литров воды: она сразу это представила, и плавать ей расхотелось. – Я, когда маленькая была, чуть не утонула и до сих пор боюсь.

– Как же сумели выплыть? – заинтересовался он.

– Никак не сумела. Меня папа вытащил.

– Тогда плывем обратно, – сказал Иван. – Зачем вам себя мучить?

– Ну, волю… тренировать… – пробормотала Лола.

Хотя отплыли недалеко, она устала от того, что судорожно перебирала руками под водой и шлепала ими по гладкой поверхности.

– Глупости, – сказал он. – Какая еще воля?

– А что, космонавты не тренируют волю? – усмехнулась Лола.

От усмешки она тут же глотнула воды, закашлялась и принялась отплевываться.

– Ложитесь лучше на спину, – предложил Иван. – Совсем не двигайтесь, держитесь за мое плечо. Я и одной рукой догребу. Как Чапаев!

– Хотелось бы с лучшим результатом, чем Чапаев, – хлюпнула Лола.

Он засмеялся.

– Тут до берега ста метров не будет, доплывем как-нибудь.

– Вы меня покорили в самое сердце, – сказала Лола, с облегчением выбираясь на берег. – Или поразили в самое сердце? Ну, неважно! В общем, вы очень хорошо плаваете.

– И всего-то? – обрадовался он. – А я-то гадаю, чем можно покорить ваше сердце! – И тут же предложил: – Тогда давайте еще разок сплаваем?

– Нет уж, спасибо, – отказалась она. – Давайте лучше вино допьем, согреемся.

Пока он одевался в тени крепостной стены, Лола тоже переоделась, отхлебнула вина и, как только он вернулся, протянула бутылку ему.

– Пейте. А то ведь правда зябко.

– Разве? А по-моему, тепло. – Он сделал глоток и отдал ей бутылку. – Вы на песок ложитесь, если зябко. Он теплый.

Лола легла на живот, всмотрелась в поблескивающие в лунном свете песчинки.

– Здесь какой-то странный песок, – сказала она. – Блестит, и на песок не похож.

– Я тоже заметил, – кивнул Иван, садясь рядом. – Днем еще. Это, похоже, не песок, а что-то вроде гальки. Только она мелкая очень, с рисовое зерно, не больше. И разноцветная. Я даже бирюзу видел, совсем маленькие осколки. Есть голубые, есть зеленые, как у вас в колечке. Это красиво.

– Вы замечаете, когда красиво… – медленно проговорила Лола. – Удивительно!

– Почему удивительно? – не понял он.

– Просто я думала, космонавты другие, – объяснила она. – Вернее, я вообще как-то не думала…

– Что они бывают? – вспомнил он.

– Вы ведь военный?

– Раз космонавт, конечно, военный. Но вообще-то я обыкновенный инженер. Бортинженер.

– Ну, все-таки не обыкновенный, раз в космос летаете, – покачала головой Лола. – Там же, наверное, все по-другому.

– Все по-другому, – улыбнулся он.

– Вы бы рассказали что-нибудь, – попросила Лола.

– Например, что?

– Например, какая ракета. Или не ракета, а что сейчас летает, станция?

– Станция летает. Международная космическая. Она очень большая. Вы не сердитесь, – сказал он, наверное, заметив, что Лола поморщилась. – Это и правда первое, что замечаешь. Что она очень большая. Я во второй раз на американском шаттле летел, а в первый раз на «Союзе», почти двое суток. А «Союз» – это хоть и ракета, но на самом деле просто капсула. Как… Примерно как салон «Фольксвагена»-«жука», знаете такую машину? Мы в ней втроем сидели, как сардины в банке. Колени под подбородком, довольно неудобно, особенно когда через атмосферу проходишь и перегрузки сильные. Поэтому, как только прилетели, то сразу распрямились и ахнули: какая большая станция! Я с ней потом даже разговаривал, – вдруг добавил он. – Ну, это так уж… От невесомости.

– Почему от невесомости? – возразила Лола. – У меня в детстве был железный грузовик, игрушечный, конечно, – я с ним всегда советовалась.

– И что он вам советовал?

Она снова почувствовала, что он улыбнулся, хотя и на этот раз смотрела не на него, а на крупный переливчатый песок.

На Кафирнигане, в детстве, песок был совсем другой – горячий, сухой, и пересыпался в ее ладонях так, как будто их кто-то гладил. Лола тогда могла пересыпать этот песок часами. И с тем песком она разговаривала тоже.

– Разное, – ответила она. – Грузовик был хороший советчик. Лучше только папа был, но его я не обо всем могла спрашивать, стеснялась. А грузовик обо всем.

Она повернула голову и быстро взглянула на Ивана. Слишком сентиментальный получался разговор, и непонятно было, как он к этому относится. Но понять это Лоле не удалось: он смотрел не на нее, а куда-то вперед – на море с почти растворившейся лунной дорожкой.

«Хотя ладно, – решила она. – Ничего особенного, просто обстановка располагает. Завтра оба все забудем. Утро вечера мудренее».

Неизвестно, мудрое утро ее ожидало или не очень, но оно уже наступало. Небо на востоке посветлело, луна поблекла. Был как раз тот час в самом начале рассвета, когда любое, даже чудесное балканское утро кажется не чудесным, а наоборот – унылым и тусклым.

– Интересно, во сколько ворота открывают? – спросила Лола.

– Да, наверное, уже открыли. Я вас провожу. – Иван поднялся с песка. – Или вы, может быть… хотите вернуться?

– Не хочу. Спасибо за «сердечное вино» и заплыв. – И добавила, чуть-чуть передразнивая: – Это было красиво?

– Безусловно, – кивнул он. – Вам можно позвонить в Москве?

– Нет. Мне просто некуда будет звонить, – объяснила она, сообразив, что ответ прозвучал слишком резко, а он совсем не заслужил такой неожиданной резкости.

Она сказала чистую правду: ее телефон остался в номере. Лола засунула его под подушку, второпях забыв даже выключить, и там он, наверное, разрывался сейчас от звона.

– Тогда, может быть, вы мне позвоните? Куда вам номер записать? Только не говорите, что так запомните, – предупредил Иван. – Я знаю, зачем это говорят, – сам говорил неоднократно. Лучше запишу.

– Вот сюда.

Лола открыла сумку, достала мятую обертку от жвачки, которая случайно оказалась во внутреннем кармашке.

«Жалко мне, что ли? – подумала она. – Пусть записывает».

Номер был длинный – мобильный.

«Дома, значит, жена, – догадалась Лола. – Звонки от посторонних женщин нежелательны».

Да, собственно, ей и не было дела до его жены.

«Хватит с меня экзотики, – подумала она. – И любителей прекрасного тоже хватит. Хоть олигархов, хоть космонавтов – один черт».

– «Шевардин Иван Леонидович», – прочитала она. – А меня зовут Елена Васильевна.

– Я думал, Лола, – удивился он.

– Сокращенно Лола. Но телефона все равно нет, так что это неважно.

– Жаль, – сказал он.

По его лицу было видно, что ему действительно жаль. Даже очень.

– Иван Леонидович, можно вас попросить? – спросила Лола.

– Можно! – оживился он.

– Если кто-нибудь вдруг станет вас обо мне расспрашивать, скажите, что последний раз видели меня за общим столом.

– Скажу, – кивнул Иван. – Лена… Лола… А деньги у вас есть? Вам же, наверное, на самолет надо, и до аэропорта еще… Аэропорт в Тивате, часа два ехать. Это я набиваюсь на продолжение знакомства, – торопливо объяснил он. – Вы же захотите вернуть мне деньги. Или давайте, я вас не до ворот, а до аэропорта провожу?

– Не беспокойтесь, я доберусь до аэропорта, – улыбнулась она. – Спасибо, Иван Леонидович. Знакомство с вами – одно из лучших в моей жизни. Но провожать меня не надо, даже до ворот. Я сама.

Лола взяла сумку, кроссовки и, не оборачиваясь, пошла по пляжу босиком – к крепостной стене, от которой начинался перешеек, соединяющий остров с материком. Песок чуть-чуть скользил под ногами, и, может быть, в нем была бирюза, голубая и зеленая. И это было красиво.

Как только она об этом подумала, песок погладил ее ступни так же доверчиво, как когда-то на Кафирнигане. Хотя это был совсем другой песок.

Глава 9

– Совсем ты, хлопче, с глузду зъихав! – Тарас Григорьевич перешел на украинский – наверное, от волнения. – А если б не понадобилось тому дехканину в Калаихум, а если б ишак над тобой не встал? Ушел бы на тот свет, ни за что б молодую жизнь отдал!

От последних слов Василий вздрогнул.

– Хоть про это не напоминайте, – мрачно сказал он.

Отдать жизнь из-за того, что над тобой, замерзающим, не остановился ишак, было бы, конечно, глупо и стыдно. Но разве не сплошной глупостью и стыдом была теперь сама его жизнь? Вот здесь, в тыловом городе, где время остановилось, превратившись в две мысли – о войне и о Елене… Обе эти мысли были безысходны. Война и Елена были отделены от него одинаково; то, что между ним и войной лежали пространства огромной страны, а между ним и Еленой – непроходимые от снега горные дороги, ничего не значило.

Умом он понимал, что его решение идти пешком из Калаихума, до которого он добрался на редких попутках, к золотому руднику было не чем иным, как непристойным мальчишеством. Но ничего не мог с собой поделать: расстояние, отделяющее его от Елены, было все-таки преодолимо. Если бы преодолимо было расстояние, отделяющее его от фронта, он ушел бы и туда. Но бежать на фронт он не мог. Даже не потому, что это было бы по-мальчишески глупо, а потому что быстро кончилось бы трибуналом: геологическая разведка урановых руд считалась воинской службой, и бросить ее по собственному желанию было невозможно. А дойти пешком до горной базы Памирской экспедиции было все-таки возможно, хотя бы физически. Во всяком случае, ему так казалось.

Но оказалось, что невозможно и это.

Василий понял, что замерзает, когда ему стало тепло. Вернее, когда все ему стало безразлично… Ледяной ветер перестал пронизывать до нутра; он уже не чувствовал его каждой косточкой, а только слышал его вой и в этом вое – позванивание мелких льдинок. Стылое онемение как будто бы растворилось и исчезло где-то внутри, сменившись медленным теплом. Ноги еще двигались, но, взглянув на них спокойным, словно со стороны, взглядом, Василий понял, что двигаются они на месте – просто скользят по выступающим из-под снега одиноким камням, которые он считал дорогой. А потом и скользить перестали – колени подогнулись, и, испытывая одновременно облегчение от того, что можно наконец отдохнуть, и стыд за это облегчение, Василий упал на снег.

Сначала он еще чувствовал, что острый камень давит ему слева в бок – или это не камень был, потому что давило как-то не снаружи, а словно бы изнутри? – а потом все чувства кончились. Краем сознания он вспомнил, что умирающие видят в последние свои мгновения любимых людей и чувствуют какое-то особенное счастье. Во всяком случае, так было написано в книжке про полярные экспедиции, которую он читал еще в школе. Но он не видел ничего. Просто погрузился во тьму, успев только пожалеть, что ничего не увидел перед смертью – Елену не увидел…

Наверное, все дело было просто в том, что его время умирать еще не пришло. Иначе никакой ишак, остановившийся над ним на заснеженной горной дороге, ему не помог бы. А так – вышло то, что вышло: дехканин, зачем-то спускавшийся из горного кишлака в долину, погрузил его на этого ишака, словно вязанку хвороста, и привез на калаихумский фельдшерский пункт. А уж оттуда его забрала в Сталинабад машина, высланная из управления Памирской экспедиции.

И вот теперь Сыдорук что есть сил стыдит его, сидя рядом на облезлой лавке в госпитальном коридоре.

– Когда выписывают тебя? – видимо, устав воспитывать своего непутевого подчиненного, наконец спросил Тарас Григорьевич.

– Завтра обещали.

– Ну и добре. Еще ночку подумай, прежде чем на люди выходить. Эх, Василько! Оно тебе надо, за любовь за эту жизнью рисковать? – И, не дождавшись ответа, вздохнул: – Выходит, что надо. – И неожиданно добавил: – А может, и правильно. Вот говорят, жизненный опыт, трезвая голова… А что в нем радости, в таком опыте? Проживешь жизнь, узнаешь, что в ней почем, да и подумаешь: да чего ж ради я от того отказался, от этого?.. А ты, видно, от роду это понимаешь. Ну, выздоравливай. Я тебе там кишмишу принес, дуже добре силы восстанавливает.

Сыдорук тяжело поднялся с лавки и пошел по коридору к выходу.

«Скорей бы уж и правда отсюда выйти», – думал Василий, лежа без сна на своей койке.

За окном стояла кромешная тьма февральской ночи. Здесь, в Сталинабаде, в долине, зима не была такой холодной, как в горах, но ветер все-таки иногда поднимался сильный, и в палате было зябко.

Отделение было переполнено, как, впрочем, и весь госпиталь. И хотя болезни у лежащих здесь, в терапии, были нешуточные и получены они были на фронте – в основном это были воспаления легких, как и у Василия, – он замечал: все офицеры как будто бы стесняются, что попали в глубокий тыл не с боевыми ранениями, а с какими-то несерьезными, мирными заболеваниями. Что уж было говорить о нем, не нюхавшем пороха младшем лейтенантике, который в военное время получил это звание только за то, что окончил Горный институт, и неизвестно почему занимал здесь место!

Эти унылые мысли не давали ему уснуть, а ворочаться на скрипучей койке было неловко, чтобы кого-нибудь не разбудить. Поэтому, промучившись без сна часов до шести утра, Василий вышел в коридор, освещенный единственной тусклой лампочкой.

И тут же услышал в конце этого коридора, у ведущей на улицу лестницы, какой-то шум. Распахнулась дверь, вошли сразу несколько человек, мелькнул белый врачебный халат, носилки…

– В процедурную несите, больше некуда, – услышал Василий раскатистый бас полковника Прокопьева.

Прокопьев был хирургом, и непонятно было, что он делает в отделении терапии. Хлопнула дверь процедурной, расположенной в самом конце коридора, шум стал тише – видимо, и врач, и люди с носилками зашли туда. Только один из них остался в коридоре. Василий уже собирался вернуться обратно в палату, но потом задержался, присмотрелся… Было что-то знакомое в том, как этот оставшийся человек беспомощно оглядывается, как садится на скамейку у стены, словно в вольтеровское кресло где-нибудь в профессорском своем кабинете…

В тусклом свете больничной лампочки Клавдий Юльевич Делагард был похож на нахохленную птицу. Не очень большую птицу – сойку какую-нибудь, наверное; Василий не знал, как выглядит сойка. В груди у него ухнуло, как будто что-то взорвалось в пустой бочке, и сразу грудь сдавило сбоку, как там, на заснеженной дороге, когда ему показалось, что он лег на острый камень.

– Клавдий Юльевич! – Василий оказался рядом с ним за то время, которое очень точно называют мгновением ока. – Вы… что… как здесь?..

– Вася… – Он впервые назвал его вот так, без отчества; голос у него был растерянный, тот самый, которым он всегда говорил с дочерью, – с детскими интонациями. – А мы… Люшеньку вот привезли, и я…

Не дожидаясь дальнейших объяснений – да и вряд ли их можно было сейчас дождаться от Делагарда, – Василий рванулся к процедурной. Но тут дверь распахнулась, чуть не ударив его по лбу, и на пороге появился полковник Прокопьев.

– Это еще кто? – грозно пробасил он. – Почему не в палате, товарищ раненый?

– Я не раненый. – Василий заглядывал ему за спину, в полумрак процедурной. – Мне туда надо.

– Это ваш родственник? – поинтересовался Прокопьев у Делагарда. Тот не ответил – только посмотрел все тем же взглядом растерянного ребенка. – Раз не родственник, то и нечего тут ошиваться. Марш спать!

С этими словами он взял Василия за плечо и развернул на сто восемьдесят градусов. Василий рванулся было обратно, но тут что-то словно перещелкнуло в его сознании и голова стала работать ясно, четко, вне того смятения, которое полыхало в сердце. Он пошел по коридору к своей палате. Каждый шаг давался так, будто подошвы были налиты свинцом.

«Не буду же под дверью караулить», – холодно говорил мозг.

И сумасшедше, прямо в горле, билось сердце. Оно как будто отбивалось от уколов изнутри, что становились все чаще и чаще, и пыталось вырваться из груди – из узкого пространства, в котором ему было невыносимо тесно.

Когда он наконец разрешил себе оглянуться, коридор был уже пуст. Даже Делагард не сидел у двери процедурной. Василий мгновенно вернулся обратно и открыл эту дверь.

Клавдий Юльевич сидел теперь на стуле, в головах застеленной кушетки. Но Василий уже не видел его – только белое Еленино лицо на белой подушке и спутанные пряди ее волос, не серебряных, а темно-серых, тяжелых. Глаза тоже казались темными – из-за жуткой бледности лица, на котором они зияли, как пропасти.

Он подошел к кушетке, присел рядом на корточки. Ее лицо было теперь прямо перед ним, она смотрела на него в упор, но он понимал, что она его не видит.

Он заглянул в любимые, не видящие его глаза и почувствовал счастье.

Это было странно, это было даже страшно, но это было так: счастье было первым чувством, которое пронизывало его насквозь, когда он видел ее. В душном вагоне, во дворе под виноградными лозами, на берегу горной речки, на топчане, застеленном рваной курпачой… Их встречи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и по всей логике жизни каждая должна была быть отмечена только отчаянием и ощущением несбыточности, невозможности счастья. Но каждая сплошь состояла не из несбыточности, а из самого счастья, из этого нелогичного, необъяснимого чувства.

– Лена… – Он прижался щекой к ее щеке, почувствовал, какая она сухая и горячая. – Лена, не умирай, прошу тебя.

Эти слова вырвались поневоле – он всем собою понял вдруг, что она умирает. Это чувство было таким же сильным, как счастье видеть ее, и от столкновения двух сильных чувств, исключающих друг друга совершенно, в сердце ударила такая боль, которую невозможно было выдержать.

Но он тут же забыл про свою боль, и про сердце свое забыл тоже, и вообще забыл про себя. Что-то произошло в ее глазах при звуках его голоса. Глаза словно открылись, хотя ведь они с самого начала были открыты. Или просто глубокое серебро, из которого они состояли всегда, вдруг проступило в них сквозь смерть, неизвестно почему пытавшуюся ими овладеть?

– Ты… – еле слышным, но светлеющим, как и глаза, голосом выговорила Елена. – Ты… со мной?..

– С тобой. – Он оторвался от ее щеки только на секунду, чтобы увидеть ее глаза, и тут же прижался снова. – Конечно, с тобой. Я тебя люблю, Лена, счастье мое…

– Не уходи. – Она сама нашла его руку и сжала его пальцы своими пальцами, такими же сухими и горячими, как щека. – Я сейчас… встану…

– Не надо. Не надо вставать, я с тобой посижу.

Она шевельнулась, в самом деле пытаясь привстать, и Василий осторожно прижал ее плечо рукою. Он боялся любого своего движения, потому что не знал, что с ней.

От того, что она начала говорить и глаза ее посветлели, это страшное чувство – что она умирает, прямо сейчас, рядом с ним, – исчезло. Боль в сердце сразу исчезла тоже; он вздохнул с облегчением.

– Я все время… о тебе, – сказала она; наверное, не сказала, а шепнула, но он слышал ее голос так ясно, словно тот исходил у него самого изнутри. – Что я наделала с нами, Господи, зачем?.. Не уходи, пожалуйста.

Последние слова она произнесла уже громче. Ее голос наливался силой, и Василий чувствовал, что эта сила перетекает в ее тело из него, как ток по невидимым проводам.

– Я не уйду, Лена, не уйду, – сказал он, опять отрывая свою щеку от ее щеки, чтобы увидеть ее лицо. И добавил: – И ты никуда не уйдешь.

За словом «никуда» скрывалась бездна, которая только что была в ее глазах и которая освещалась теперь живым серебряным светом.

– Папа здесь? – спросила она, не оглядываясь: у нее не было сил оглянуться.

Клавдий Юльевич вскочил и подошел поближе к кушетке.

– Да, Люшенька. Меня тоже привезли, я…

– Папа, выйди пока, пожалуйста, – попросила она. – Я хочу поговорить с Васей.

Это был уже совсем ее голос – хотя и слабый, но со знакомыми сильными интонациями.

Делагард послушно пошел к двери.

Дождавшись, когда дверь за ним закрылась, Елена сказала:

– Подними подушку повыше. Чтобы мне тебя видеть.

Василий подсунул руку ей под плечи и, приподняв Елену одной рукой, другой повыше положил подушку.

– Как хорошо с тобой… – прикрыв глаза, проговорила она. – Никогда мне так не было, ни с кем. Как будто я не с другим человеком, а сама с собою. Нет, не так! Как будто я и не с человеком даже, а только с любовью. Ты ведь весь – сплошная любовь, знаешь? Ох, Вася, я глупости какие-то говорю, не обижайся. Сядь рядом со мной.

Он по-прежнему сидел на корточках у кушетки, а теперь поднялся и сел рядом с Еленой на одеяло, которым она была укрыта до пояса.

– Что с тобой случилось, Лена? – тихо спросил он.

– Я не захотела родить твоего ребенка, – прямо глядя ему в глаза, едва слышно, но твердо сказала она. – Потому умираю. И хорошо.

Василий задохнулся от ее слов, как от удара в горло.

– Что?.. – сипло проговорил он. – Как же… это?..

– Вот так. Я забеременела той ночью. Но не могла я родить ему твоего ребенка. Пусть вся жизнь одна сплошная ложь, но не это. Чтобы у твоего ребенка отцом считался подонок… Да и неизвестно еще, захотел бы он считаться – ясно же, что не от него.

– Но почему – он, Лена, почему! – Голова у него кружилась от отчаяния. – Зачем ты уехала тогда? И почему сразу не вернулась, когда поняла?!

– Васенька, прости меня, – совсем уж еле слышно сказала она; серебро ее глаз стало ярче из-за непроливающихся слез. – Я знаю, нельзя такое простить, но ты прости мне перед смертью. И не спрашивай, почему я… Да ведь он уничтожил бы тебя, Вася! – вдруг воскликнула она. – Хотя я ему и не нужна, вся как есть не нужна, со всеми потрохами, но тебя он уничтожил бы, из одной только подлости своей, из мужицкого своего инстинкта! Просто потому, что собственность свою привык зубами держать, даже если она ему и без надобности. Он не просто собака на сене, а злобный пес, страшный!

Этот вскрик совсем истощил ее силы. Лицо стало даже не бледным, а серым, слезы наконец пролились и потекли по щекам – медленно, неостановимо, так, словно жизнь вытекала из нее вместе с этими последними слезами.

И, поняв это, Василий забыл обо всем. Он снова подхватил ее под плечи, приподнял и прижал к себе так сильно, что ей, наверное, сделалось больно. Если она еще могла чувствовать хоть что-нибудь, даже боль; жизни не было в ее теле.

– Лена, не надо! – Он не слышал своего голоса. – Все равно, пусть что угодно, только не умирай! Что ты сделала, как?.. Давай врачей позовем!

– Врачи уже смотрели. – Ее голос звучал теперь совершенно отрешенно, как будто она разговаривала не с ним, как будто не она сказала минуту назад, что ей хорошо с ним, как с любовью. – Я попыталась сама от этого избавиться, и, конечно, ничего не получилось, да и не могло получиться. Кровопотеря большая, а теперь сепсис начался. Я неделю назад это сделала, и сюда мы долго ехали… А зачем ехали? Видно, Бог хотел, чтобы я с тобой перед смертью повидалась.

– Давай перельем кровь! – Он лихорадочно огляделся, словно где-то в углу стоял какой-нибудь сосуд, в который он мог бы вылить всю свою кровь – для нее. – Я позову врачей!

– Не надо. Они сейчас сами придут. Ты меня, главное, забудь… поскорее… а то жить не сможешь… с твоим сердцем… – Голос ее становился все тише, угасал. – Как же папа теперь… Ты не сможешь ему… Да! – вдруг вспомнила она. – Манзуре помоги, помнишь, девочка со мной была? Не бросай ее, жалко, как она в этой Азии одна? Гиблое место. Да и все места для меня гиблыми оказались… Хорошо, что кончается наконец… Колечко мое возьми, отдай ей на память… А сам забудь… поскорее…

О чем она говорила, о ком, кого не бросать? Он ничего не понимал, и какое еще «потом» – без нее?! Еленина рука слабо шевельнулась в его руке. Он прижал к губам ее руку; тускло сверкнуло серебряное колечко – такое же, какими еще пять минут назад были ее глаза, – соскользнуло с прозрачного пальца ему на ладонь. И глаза снова стали темными – уже навсегда.

Он понял, что ее больше нет, именно в эту минуту. Хотя еще долго, часа два, толпились в процедурной врачи – и хирург Прокопьев, и еще какая-то высокая женщина в белоснежном халате, говорившая с московским «аканьем»; она-то и распорядилась, чтобы его не отправляли в палату – кажется, именно ей он что-то сбивчиво объяснял… И она же, обняв за плечи, вывела его в коридор – потом, когда все кончилось совсем, а не только в угаснувших Елениных глазах.

Ушли врачи. Вынесли из процедурной накрытые простыней носилки. Он остался стоять в коридоре напротив двери, за которой кончилось все, что было ему дорого в жизни. Что только и было жизнью.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, к осыпающейся побелке, смотрел перед собой, еще смотрел зачем-то вдоль коридора – и ничего не видел. Вдруг дверь процедурной скрипнула и отворилась; он вздрогнул.

Делагард вышел в коридор и огляделся. И в том, как он это сделал – с привычным ожиданием, что кто-нибудь возьмет его под руку, покажет, куда идти, скажет, что делать, позаботится, чтобы он ничем не был обеспокоен, – во всем этом было что-то такое, от чего Василий вдруг почувствовал, как в груди у него вместо пустоты поднимается холодная ярость. Никогда с ним не было того, что происходило сейчас, когда он смотрел на этого старика, похожего на беспомощную птицу!

– Вася… – сказал Делагард. – Как же теперь?..

И от того, что он назвал Василия по имени, ярость только увеличилась, заполнила его всего, заполыхала в сердце так, что заглушила даже колющую боль, ставшую уже привычной.

– Теперь?.. – с усилием выдохнул он. – Да какая разница, как теперь? Раньше – вот что! Раньше – как вы могли это допустить?!

– Что допустить? – растерянно переспросил Делагард. – Я ничего не знал, она так неожиданно заболела…

– Как вы могли допустить, чтобы она ради вас… – Он начал говорить внятно, медленно, но потом все же сбился. Невозможно было обозначить словами ту ненависть, которую он чувствовал к этому человеку! – Как вы могли позволить, чтобы она вас спасала такой ценой?! – Он наконец нашел слова, но ярость не стала меньше от того, что он бросил их в ненавистное лицо.

– Вася… – бледнея, сказал Делагард. – Вы еще так молоды, вам этого не понять. Ведь я старик. Что я мог? А Люша была сильной женщиной и сама принимала решения.

Он объяснил все так понятно, и, главное, так просто произнес это «была» – сразу, еще получаса не прошло, еще невозможно было поверить в это слово, – что Василий спрятал руки за спину и сжал кулаки: только тоненькая, легко преодолимая черта отделяла его от удара.

– Старик?.. – хрипло выговорил он. – Какая разница, старик или молодой? Вы мужчина – и вы могли купить свое благополучие, да хоть бы и жизнь, такой ценой?! Вы что, считали, она с этим гадом по большой любви живет? И теперь… Она ведь из-за вас стала думать, что все такие – что всех она оберегать должна, защищать, и меня тоже!.. Ведь поэтому все случилось! Она даже не поняла, что я другой, ей это даже в голову не пришло! – в отчаянии выкрикнул он.

– Василий Константинович… – Делагард побледнел еще больше, губы у него посинели. – Клянусь вам, я не предполагал, что для нее так мучительно замужество. Да, это был мезальянс, и она не любила супруга, но она была ровна, спокойна, она… Позовите врача, – вдруг хрипло проговорил он. – Пожалуйста, врача!

Голова Клавдия Юльевича глухо стукнулась о стену, он стал заваливаться на бок.

«Да что же я наделал-то!» – Василий почувствовал, что на него словно вылилось ведро холодной воды.

Он подхватил Делагарда под мышки и усадил на лавку. Ярость сменилась в его душе брезгливой жалостью.

– Сейчас позову. – Язык шевельнулся во рту тяжело, неловко. – Здесь много врачей, вам сейчас помогут.

Когда он вышел из госпиталя, был уже вечер. Выписали его быстро – бумаг почти не потребовалось, ведь он не отправлялся после выписки на фронт, – но он не мог уйти, пока заведующий терапией не сказал, что все кончилось и с Делагардом тоже.

– Что ж, может, и к лучшему, – спокойно добавил заведующий. Да и отчего бы он, наглядевшийся за полгода войны, как умирают молодые, полные сил мужчины, стал слишком переживать из-за смерти старика? – Чего ему маяться, одинокому? Еще, правда, не старый был, шестидесяти не исполнилось. Если б не второй инфаркт, жил бы да жил. Ну, видно, не судьба.

Эти слова прозвучали для Василия как приговор. Он чувствовал себя орудием судьбы, убившей Делагарда, и жить с этим было невозможно. Да и не хотелось ему жить.

Он вышел на улицу. Ветер почти утих, снег едва белел под голыми чинарами – его выпало совсем мало, и он редкими клочьями лежал только вокруг гладких пятнистых столов. Василий вспомнил, как они стояли с Еленой под такой вот старой чинарой, и она коснулась рукою его щеки, и рука у нее была – как лист, упавший с дерева. И какая горячая была у нее рука, когда она в последний раз сжала его руку, – это тоже вспомнил. Жить со всем этим было нельзя – со страшным горем ее смерти, и с его виной за смерть ее отца, и с неизбывным одиночеством.

Василий ожидающе прислушался к тому, как бьется в груди сердце. Он уже понял, что те болезненные вспышки, от которых занималось дыхание, не происходят извне, а возникают внутри, в самом сердце. И, может быть, они как-нибудь прервали бы его жизнь – прямо сейчас, поскорее?

Но сейчас никаких вспышек не было – только страшная, бесконечная тоска. И прервать эту тоску не могло ничто.

– Василий-ака… – вдруг услышал он.

Василий обернулся, не понимая, кому принадлежит этот голос, едва слышный даже в тишине. Фонарей на улице не было, горела только лампочка над госпитальным крыльцом. И в почти не существующем свете этой лампочки он разглядел маленькую фигурку. Он сразу понял, что это женщина, хотя на ней был мужской ватный халат, а на голове было накручено что-то бесформенное.

– Василий-ака, – повторила она, – Люша мертвый?

Она произнесла эти жуткие слова не спокойно, а как-то… сурово. И по этому суровому голосу Василий наконец догадался, кто она.

– Да, – сказал он. – И отец ее тоже. Иди сюда, Манзура.

Она подошла, взглянула исподлобья большими и длинными, как неочищенный миндаль, глазами и спросила:

– Ты сам видел?

– Да. Что-то она про тебя… Она тебе кольцо велела передать, – вспомнил он.

Как странно было, что он мог говорить вот так: да, мертвая, отец, кольцо… Но рядом с суровой девочкой это почему-то не казалось странным.

Он расстегнул бараний полушубок и достал кольцо из нагрудного кармана рубашки. Оно последний раз сверкнуло у него на ладони серебром, мелькнуло горной бирюзой.

– Вот. – Василий протянул кольцо девочке и тут же вспомнил, о чем еще просила Елена. – Ты как сюда попала? И куда ты теперь? – спросил он.

– С Люшей приехал. Не знаю.

Она ответила на оба его вопроса со старательностью человека, который с трудом эти вопросы понял.

– Пойдем, – вздохнул Василий. – В общежитии переночуешь. А завтра разберемся. Может, на работу тебя возьмут в управление. Ты что умеешь делать?

– Все, – так же сурово ответила Манзура.

Она пошла с ним по темной улице – не рядом, а чуть позади, как ходили с мужчинами все здешние женщины. Ее присутствие не радовало и не успокаивало. Не было ничего такого, что могло бы его успокоить и тем более обрадовать. Но оттого, что какие-то простые заботы – как уговорить комендантшу, чтобы пустила ее ночевать, куда ее уложить, не на свою же койку в комнате на десять человек, что с ней делать завтра, – от всего этого душа его как-то… притуплялась. Может, просто становилась бесчувственной, и, может, не было в этом ничего хорошего…

Но зачем ему теперь была его душа?

Часть III

Глава 1

Октябрь был в этом году такой холодный и такой солнечный, что казался сплошным обманом.

Утром солнце бьет тебе в глаза, и еще во сне, за секунду до пробуждения, ты представляешь бесконечный летний день, горячий асфальт во дворе, и в этом солнечном сне тебе десять лет, и весь ты по уши погружен в такую огромную, такую интересную жизнь, что хочется зажмуриться от счастья. Ты и пытаешься зажмуриться – и тут наконец понимаешь пробуждающимся сознанием, что глаза у тебя и так закрыты, а значит, это всего лишь сон, да еще обманчивый сон, потому что за окном не лето, а холодная, до ледяного звона на лужах, осень.

И просыпаешься.

Иван Леонидович Шевардин проснулся очень поздно, часов в десять утра. Так долго он мог спать только здесь, в родительской квартире. Во всех остальных местах, где протекала его жизнь, он всегда находился в рамках какого-нибудь определенного и чаще всего жесткого режима, поэтому просыпался так, как диктовал этот режим. И это не доставляло ему ни малейших затруднений.

А в детстве никакого режима у него не было. Он рос в полной свободе, и только теперь понял, какое это было счастье.

Впрочем, странно было бы в детстве думать такими возвышенными формулами – что жизнь, дескать, есть счастье. Она просто есть, и этого достаточно.

Шевардин редко ночевал в родительской квартире: он жил в Звездном городке, и делать ему в московском старом Центре было, в общем-то, нечего. Разве что предаваться разительным воспоминаниям.

Он поднялся, подошел к окну, из которого обманчиво било ему в глаза солнце, убедился, выглянув во двор, что лужи действительно подернуты льдом – не октябрь, а просто февраль какой-то! – и пошел в ванную, по дороге поставив на плиту чайник. Через два часа ему надо было прибыть в Королев: его послеполетное восстановление было окончено, и его снова включили в отряд космонавтов, так что пора было начинать тренировки. Жизнь входила в те берега, которые он сам для нее создал, и сегодня был последний день, даже последние полдня, когда никаких берегов у его жизни не было. Как в детстве и как в космосе. За это он больше всего и любил космос.

Двор выглядел скорее как питерский, чем как московский: слишком похож был на узкий каменный колодец. Зато в нем было удобно оставлять машину, потому что попасть в него можно было только через арку, а ее с недавних пор забрали железными воротами, ключи от которых были только у своих.

Иван Шевардин был здесь своим вот уже тридцать шесть лет. Это было единственное место на земле, где его называли Ванечкой.

– Уезжаешь, Ванечка? – спросила Катюша, глядя, как он открывает ворота. – В космос летишь?

– Пока нет, Катюша, – ответил он. – Только что вернулся.

– Ага, мы с Гришей тебя по телику видели, – похвасталась она, и ее плоское, совсем без морщин, веснушчатое лицо расплылось в безмятежной улыбке. – У нас телик сломался, только одна программа идет. Главная. Тебя по главной показывали. Не лети больше в космос, Ванечка. Высоко, стра-ашно!

Катюша с Гришей жили в этом доме, в коммуналке на первом этаже, всегда. Они были тихие, и болезнь у них была какая-то тихая – кажется, олигофрения. Во флигеле, стоящем во дворе-колодце, помещалась мастерская, в которой инвалиды шили варежки и другую рабочую одежду; в этой мастерской Катюша с Гришей и работали всю жизнь.

Когда Ване было семь лет, он избил соседского парня Вовку, на три года его старше, за то, что тот дразнил Катюшу психушкой ходячей. Вовка был гораздо сильнее, но так растерялся от Ваниного напора, что даже не сумел дать ему сдачи. Тогда Ваня и понял, что в драке главное – вот этот страстный напор. Что такой напор возникает – во всяком случае, у него возникает, – только когда им движет не простое желание подраться, а очень сильное чувство, вроде обиды за безмятежную Катюшу, – это он понял значительно позже.

На Малую Дмитровку он выехал с трудом: поздно проснулся, уже начались дневные пробки. Значит, и на выезде на Ярославское шоссе встанет надолго.

С тех пор как у него появилась эта «Тойота» с автоматической коробкой, ездить по пробкам стало значительно легче: нога не затекала от необходимости то и дело выжимать-отпускать сцепление. Поэтому он и купил ее сразу же, как только получил деньги за полет, не прислушиваясь к разумным советам – что «автомат», дескать, покупать себе дороже, коробка эта если сломается, так уж сломается, и с буксира ее не дернуть, Ванька, на кой ты ее берешь? Ему нравилась эта машина, вот и все. Она отвечала на каждую его спокойную просьбу как живое существо.

Он ехал в Королев и представлял, как начнется его первый рабочий день. Сегодня все будет идти в немного расслабленном ритме: занятия у него будут только в «греческом зале» – так они называли читалку в Центре подготовки, в которой иногда засиживались допоздна, изучая что-нибудь особо мудреное про устройство станции, – и немного на тренажерах. И старенький доктор Аркадий Павлович скажет:

– Что, Иван, сердце-то заработало? Пора, пора, хватит ему лениться, не в невесомости.

А он ответит доктору, который вот уже восемь лет занимается его предполетной подготовкой и знает его незамысловатый организм лучше собственного, что, конечно, сердце перестало лениться, заработало на всю катушку, как положено на Земле, и мышцы восстановились тоже, пожалуйста, может хоть акробатический трюк продемонстрировать.

Так это было после его первого полета и так будет теперь. Он любил это живое постоянство, символом которого был доктор Аркадий Павлович, особенно после полета любил, особенно вот в эти первые рабочие дни.

И когда старый доктор спросил его ровно про это – восстановилось ли сердце, обленившееся в невесомости без земных нагрузок, – Шевардин не сдержал улыбку. Как это было хорошо! Нигде ему не было так хорошо, как на его работе. Это было очень много, это редко кому давала жизнь. И даже не потому, что у него была редкая профессия, а просто потому, что жизнь вообще не многим дает это счастье – до замирания сердца любить то, чем ты занимаешься каждый день.

И то, что во всей остальной его жизни ничего хорошего не было, становилось неважным сразу же, как только он начинал работать.

Потом Аркадий Павлович расспрашивал про цветы, которые Шевардин выращивал на орбите для проверки новых биотехнологий. Цветы интересовали доктора особенно: он был фанатичный цветовод, подоконники в его кабинете и в «греческом зале» круглый год напоминали цветники из сказок Андерсена.

Потом Шевардин рассказывал, как восстанавливался в спортивном комплексе Игало, куда его пригласил Борислав Младич, очень заинтересованный, чтобы о Черногории говорили как можно больше и чаще во всех средствах массовой информации. Это способствовало развитию туризма, а потому отвечало, наверное, бизнесменским интересам Младича. Было большой удачей, что в круг этих интересов каким-то неведомым образом попали русские космонавты и Младич устроил для них личное приглашение президента Черногории – пройти завершающий этап восстановления на Адриатике. Это оказалось не дороже и даже чуть ли не дешевле, чем на привычной черноморской базе. Можно было, конечно, поехать с той же целью в Америку: астронавты, с которыми Шевардин провел в космосе три месяца, приглашали горячо и искренне. Но за такую программу надо было платить, и это были такие деньги, которых никто не дал бы.

О тренировках в Игало Аркадию Павловичу уже, конечно, докладывал Толик Капустин, врач, ездивший туда с Шевардиным, но доктору было интересно узнать все от него самого. Заодно он расспрашивал вообще про Балканы, тут и ребята подтянулись слушать, тут Иван вспомнил, что в багажнике у него имеется целый ящик черногорского красного вина, специально привезенный для коллег…

Вино распили вечером, по окончании тренировок – действительно, в этот первый день не слишком напряженных.

– «Вранац про корде», – прочитал Аркадий Павлович на бутылочной этикетке с нарисованным вороным конем. – Интересно! Написано кириллицей, а звучит как-то наполовину по-славянски, наполовину по-латински.

– У них там и кириллица, и латиница, – объяснил Шевардин. – И ту и другую в школе изучают. А «про корде» – это… «Сердечное вино»! – вспомнил он.

– Лозова лучше, – авторитетно заметил Игорь Федорчук. – Типа хорошей чачи. Да и сливова, на мой вкус, ничего, хоть они ее за третий сорт держат. Душевные они ребята, эти черногорцы! Только узнают, что космонавты приехали, сразу все дела бросают и рюмочку подносят. Им там космонавты в диковинку, это у нас ко всему народ привык. Скажи, Вань? Помнишь, когда нас Борислав в горы возил, все село в тот кабачок сбежалось? Где футболисты на фотографиях.

– Что? – вздрогнул Шевардин. – А-а… Да, хорошие люди.

Он думал сейчас не про сельский кабачок, украшенный фотографиями футболистов – хозяин в молодости был заядлым игроком, – а про то, как девушка с длинными глазами сказала про «сердечное вино». И как золотая пыль сияла на ее щеках, а потом исчезла – смылась морской водой, которой эта бесстрашная девушка боялась.

Он всегда обращал внимание на красивых девушек, и они обращали внимание на него. И он давно уже догадался, почему: не из-за внешности, вполне, на его взгляд, обычной, и даже не из-за профессии, на взгляд многих девушек, тоже обычной, а вот именно потому, что чувствовали его к ним небезразличие. Это было примерно то же самое, что в драке: все решали страсть и напор. И точно так же, как в драке, их невозможно было вызвать в себе усилием разума – они возникали сами.

И с этой девушкой, Лолой, Еленой Васильевной, они, конечно, возникли сразу и сильно, потому что внешность у нее была такая, которая будоражит воображение. При первом же взгляде на нее Ивану представились древние сокровища, мерцающие в кованых сундуках, пиратские корабли с черными флагами, полярные карты, дуэльные пистолеты и все прочее, мальчишеское, что волновало его до сих пор и чего уже можно было бы стесняться, но он не стеснялся, а просто никому про это не рассказывал.

И, конечно, когда он увидел, что такая девушка спускается по стене, держась за виноградные лозы, то, ни секунды не думая, тоже перемахнул через балконные перила, успев только засунуть в карман бутылку вина, стоявшую тут же, на балконе, на пластмассовом столике.

Оставалось жалеть только о том, что так прекрасно проведенная с нею ночь не завершилась совсем уж прекрасно, как он, конечно, надеялся. Но он сейчас жалел о чем-то другом, а о чем, понять не мог. Это было что-то слишком неуловимое, но почему-то очень знакомое; только поэтому он, наверное, до сих пор вспоминал ту девушку, хотя прошло уже два месяца.

Телефон запиликал в кармане, когда Иван открывал дверцу машины.

– Домой едешь? – спросила Лида. – Купи кефир.

– Ладно. Что еще?

– Еще спагетти. Только итальянские не бери. Наши дешевле, а точно такие же. С красной этикеткой. Знаешь, где колоски нарисованы? Купи их. И кетчуп.

Наши спагетти, даже с красными колосками, были совсем не точно такие же, они разваривались и слипались, но объяснять это Лиде было глупо. Так же глупо, как и думать об этом. Надо было только дослушать, что она еще попросит купить – хлеб, яйца, говядину? Лида никогда не говорила всего сразу – она словно проверяла: чего от него сегодня можно добиться простым усилием, чего более изощренным, а чего не добьешься совсем, как ни старайся. Этот ее ежедневный бытовой расчет, связанный с каждым шагом и словом, сначала выводил Шевардина из себя, потом стал нагонять тоску, а теперь не вызывал уже никаких эмоций.

– Еще заедь к маме, забери Инку, – продолжила Лида.

– Зачем? – тускло удивился он.

– Затем, что ребенок, между прочим, по отцу соскучился. Очень жаль, что ты этого не понимаешь.

Шевардин бросил на сиденье телефон, махнул рукой Игорю, который уже выруливал на своей «девятке» со двора, и тоже сел в машину. Он знал, что Инна не соскучилась по нему, как не соскучилась и Лида. Его жена и дочь были похожи друг на друга во всем, от цвета глаз и волос до мелких повседневных привычек.

Когда он вошел в квартиру, Лида сидела за компьютером.

– А я с Милисентой болтаю, – сообщила она, быстро выходя из программы. Хотя он ведь не спрашивал. – Привет. – И поморщилась, целуя его в щеку: – Опять пили?

Он пожал плечами:

– Я ребятам вино привез из Черногории.

– Мог бы и домой привезти, – заметила Лида. – Ну, этого ожидать не приходится. Привет, лапка.

Она поцеловала и дочь. Инна подолгу жила у Лидиной матери, это было немного ближе к ее школе, а бабушка скучала одна. Или тоже не скучала? Иван ничего не понимал в этих женщинах, которые пятнадцать лет назад вошли в его жизнь. Ему казалось, у них какое-то странное сознание: оно ни на чем не задерживалось надолго, то, что сегодня занимало все их внимание и вызывало, казалось, жгучий интерес, уже назавтра становилось совершенно неважным, и сознание пускалось в дальнейшее странствие, чтобы через некоторое время снова зацепиться за что-нибудь случайное.

Или он ошибался, выдумывая какие-то сложности, а это было что-то совсем простое?

Во всяком случае, бабушка, мама и дочка-внучка понимали друг друга прекрасно, а он не понимал ни одну из них. Когда-то, на заре знакомства с Лидой, его будоражила загадка, которой невозможно было не заметить в ней. А потом он понял, что загадка эта хотя и есть, но она скучна, как загадка кроссворда. Ты не можешь разгадать его до конца, потому что не знаешь, как называется заболевание окончаний нервных стволов. Но надо ли тебе это знать?

Инна сразу же села к компьютеру и стала проверять почту. Она тоже переписывалась с десятком американских девчонок, с которыми познакомилась, когда приезжала с мамой к отцу во время его подготовки к полету на Международную космическую станцию. Американцы трепетно относились ко всему, что связано с семьей, поэтому Лида с Инной жили у него долго. И не мог же он сказать, что ему это совсем не нужно. Тем более что им обеим понравилось в Америке. Лида быстро заговорила по-английски – оказывается, ходила перед поездкой на какие-то курсы – и с удовольствием погрузилась в американский быт. А для Инны было, конечно, хорошо увидеть, как разнообразен мир, вовремя – в самой ранней юности. Может быть, это сделает ее сознание как-то шире, свободнее; так он думал.

Ему стало неловко оттого, что не привез домой вино. В самом деле, мог бы оставить хоть пару бутылок. Лида распила бы их с соседкой и похвасталась бы ими как своим семейным достижением. Вот, муж привез вино, не поленился, вез из-за границы. «Сердечное вино».

Это воспоминание пришло совсем уж некстати; Иван даже головой покрутил, отгоняя его.

– Я вам сережки привез, – вспомнил он. – Из перламутра.

Сережки он купил в Будве, прямо у старинной крепостной стены, где торговали самодельными сувенирами. Уже потом, на острове Святого Стефана, он случайно обнаружил магазинчик, в котором продавались не простенькие кустарные поделки, а какие-то полупрозрачные, легче воздуха, платки и шарфы с воздушными же узорами. Это было красиво. Но деньги у него кончились.

– Пап, ну что я, цыганка, такое носить? – скривилась Инна, разглядывая сережки – круглые, серебряные, переливающиеся сине-фиолетовыми перламутровыми вставками. – Я же тебе сто раз говорила: ничего мне не покупай, ты не понимаешь, что нужно!

Он действительно не понимал, что нужно. Сережки были явно не нужны, но он на это даже не обиделся. Все-таки он покупал их как-то совсем равнодушно – надо же было что-нибудь привезти в подарок, а они сразу подвернулись под руку. Потому и нечего было обижаться, что сережки не понравились дочке и, конечно, не понравятся жене.

– Все-таки итальянские купил? – поморщилась Лида, заглянув в пакет, который он оставил в прихожей. – До чего ты упрямый, Шевардин, просто невыносимо!

– С колосками не было.

Начинался обычный вечерний разговор – пустой, ненужный, как он подозревал, даже Лиде, а уж ему-то ненужный безусловно. В этих разговорах было даже неважно, хвалила она его, упрекала или просто сообщала ему о чем-нибудь, – все было тускло, пусто и глупо. Он совершенно не понимал, почему это так. То есть почему Лида способна говорить только о мелких подробностях жизни, это он понимал прекрасно. Вернее, просто знал, что она от роду такая, и было уже даже неважно, почему, по какому генетическому закону это так, а не иначе. Он не понимал другого: почему его вгоняют в такое глубокое уныние разговоры с нею?

Шевардин не считал себя какой-то особо возвышенной личностью, которой интересны только высокодуховные беседы. Он прекрасно находил общий язык с людьми, которые ни о чем духовном вообще понятия не имели. Да он и со всеми людьми легко находил общий язык – американцы поражались результатам его тестов на психологическую совместимость. А однажды, кстати, поразились, когда он показал, как можно ответить на один такой тест, результат которого определялся с помощью специальной сетки. Сетка накладывалась на заполненный бланк, и по числу положительных ответов, появившихся в прорезных окошечках, выводился коэффициент чего-то. Он просто поставил плюсы напротив всех ответов подряд – и результат в окошечках, конечно, получился стопроцентный. Тогда американский психолог впечатлился русской сообразительностью, но сказал, что результаты других тестов, гораздо более изощренных и проверяемых компьютером, который смекалкой не обманешь, у Ивана почти такие же.

И подробности жизни волновали его чрезвычайно, и мелкие тоже. Жизнь вообще будила его воображение разнообразием своих подробностей, он замечал многое, на что другие не обращали внимания. Ведь когда-то и Лида привлекла его даже не самой своей безусловной красотой, а вот именно едва уловимыми нюансами этой красоты: тем, что волосы у нее цвета липового меда, и такого же цвета глаза – они каким-то загадочным образом темнели не от радужки к зрачку, а наоборот, и потому казалось, что в глазах этой девушки зажжены два фонарика, и фонарики эти таинственно мерцают…

И почему же ему становилось так тоскливо именно от тех подробностей, которые она обрушивала на него каждый вечер, проводимый вместе? Он не понимал.

Ему ведь было все равно, какие макароны есть; он купил итальянские вовсе не из упрямства. Упрямства у него тоже, конечно, хватало, но ему было к чему это упрямство прилагать и без макарон.

– И деньги ты любишь швырять на всякую ерунду, – продолжала Лида. Она говорила как будто не ему, а себе самой. – А Инке, между прочим, сапоги приличные нужны. Пятнадцатый год пошел, взрослая девица. Что ей, с рынка одеваться, как мне?

– Ты надеешься сэкономить на макаронах? – спросил Шевардин.

И одновременно с этим вопросом подумал: «О чем я спрашиваю, зачем?»

Ему был неинтересен Лидин ответ, и он даже испугался как-то – того, что и сам начал произносить пустые, самому себе неинтересные слова.

– Я уже ни на что не надеюсь, – ответила Лида. – Ладно, через полчаса ужин. В спальне бра не включается, посмотри пока.

Бра не включалось потому, что в выключателе отошли контакты. Выключатель он исправил за пять минут; делать было больше нечего.

Шевардин сел на кровать, застеленную сливочным покрывалом. Это Лида сказала, когда купила покрывало и шторы, что такой цвет называется сливочным. Жена его даже не раздражала. Просто при мысли о том, что впереди целый вечер с нею, ему становилось так тоскливо, что хоть раздвинь сливочные шторы и вой на луну. Он долго готовился к полету в Америке, потом долго летал и отвык от дома, теперь надо было привыкать, но не привыкалось. А почему? Совершенно непонятно. Раньше привыкалось ведь как-то, и что же изменилось теперь?

Да еще эта кровать, приглашающе широкая… Ему неприятно было сидеть на ней в ожидании ужина, а еще неприятнее было думать, что придется на ней спать.

Лида купила ее лет семь назад, и специально такую широкую.

– Ты, Шевардин, мужик горячий, – объяснила она, когда он спросил, зачем нужно такое ложе, из-за которого в маленькой спальне можно передвигаться только боком и приставными шагами. – Вроде и в космосе облучаешься, и ходок, а смотри ты… Вот и будем на сексодроме кувыркаться. Должны же от тебя и жене быть хоть какие-то удовольствия.

Потом его включили в состав экипажа для полета на МКС, началась Америка, и Лида перестала говорить, что секс – это единственная от него радость; видимо, оценила новые возможности. Сам он давно уже не испытывал никакой радости от секса с нею, ему даже не верилось, что радость вообще была когда-то. Но физиологические процессы протекали в его организме исправно, и Лидина физиология вполне этим процессам соответствовала, поэтому с сексом у них в самом деле не было проблем.

И почему его сейчас передернуло от одного взгляда на эту кровать? Тоже непонятно.

Шевардин встал с кровати и вышел на кухню. Лида курила в открытое окно. Поднимался пар над двумя кастрюльками – с макаронами и с сардельками.

– Еще пять минут, – сказала она, не оборачиваясь.

Он посмотрел на ее точеную, с годами не оплывшую шею. Волосы были подняты высоко, и казалось, что они освещают красивый изгиб этой шеи. Лида дорожила натуральным цветом волос и никогда не красилась.

– Я не буду ужинать, – сказал Шевардин. – В Москву поеду.

– Зачем? – Она обернулась, в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. И тут же погасло, сменившись догадкой. – Очередную бабу завел? Ну, езжай.

Ему не хотелось говорить, что очередной у него нет. Во-первых, не хотелось оправдываться, а во-вторых – ну, сейчас нет, но ведь были; жена имеет полное право так думать, потому что он в самом деле был ходок, с самого начала жизни с нею. Да это и проще, если она думает, что он уезжает на ночь глядя к любовнице. Хуже было бы, если бы она стала его о чем-то расспрашивать. Он и сам не знал, зачем едет.

Когда он уже надевал куртку, в прихожую выглянула Инна.

– Ты в Москву? – тоже ничуть не удивившись, спросила она. – А на Горбушку не заедешь?

– Если хочешь, заеду, – кивнул он. – Что тебе нужно?

– Нужно диск. Я тебе напишу название, ладно? Только в магазине не покупай, там дорогие. Съезди на Горбушку.

Он с трудом сдержал улыбку, хотя настроение было совсем не веселое. Инну не интересовали макароны, но все, что интересовало ее в жизни отца, по сути, было теми же макаронами. И она точно так же, как Лида, догадывалась, что он, скорее всего, не поедет на рынок, где дешевле, а купит диск в большом магазине на углу Малой Дмитровки и Садового кольца, рядом с домом. Раньше там продавали ноты, а теперь ассортимент сильно расширился и выбор дисков был не меньший, чем на Горбушке.

Дочка оторвала уголок календаря, висящего в прихожей, быстро написала на нем что-то по-английски и протянула отцу.

– Это новая игра, – объяснила она. – В Штатах только-только появилась – мне девчонки сегодня про нее написали. Но у нас пиратские копии точно уже продаются. Только поскорее привези. Можешь в школу, если сразу домой не поедешь.

Она была обычная девочка, как все девочки ее возраста. Ей нужны были приличные сапоги, нужна была компьютерная игра, и она не спрашивала, куда отец едет на ночь глядя, потому что, как мама, думала, что он едет к любовнице, и это ее не печалило – лишь бы поскорее купил диск с игрой. Что выросло, то выросло.

Шевардин совсем не заметил, когда она стала такая. Была маленькая, смешная, просила, чтобы он сидел с ней, пока она не заснет, и рассказывал сказки. Он торопился вечерами домой, чтобы успеть к ее укладыванию, и рассказывал ей истории про какие-то необыкновенные приключения в космосе, которые придумывал на ходу, потому что сказок совсем не знал – в детстве вместо сказок сразу начал читать про приключения. А когда не приезжал, то жена говорила, что ребенок полночи звал папу, и он верил, что это правда, а не обычная Лидина уловка по воспитанию мужа во стыде за его супружескую неверность или за излишнюю увлеченность работой в ущерб семье.

Инна ушла в свою комнату, и Шевардин уже открыл входную дверь, когда в прихожую неожиданно вышла Лида.

– Задержись на минуту, – сказала она. – Подождут твои бабы. Пойдем на кухню, поговорим.

Он удивился – что это вдруг, отчего такой многозначительный тон? – но пошел за ней, на ходу расстегивая куртку.

– Ну? – сказала Лида, садясь у окна и закуривая очередную тоненькую сигаретку.

– Что – ну? – не понял он.

– Ну, спроси, о чем я тебе хотела сказать.

– Ты же хотела, не я, – пожал он плечами.

– Да, ты от меня уж точно ничего не хотел, – усмехнулась, выпуская дым, Лида. – Мне вот интересно, Шевардин: а ты меня вообще хотел? Ну хоть когда-нибудь? Хоть в молодости, а? Или просто так, из любопытства трахнул?

– Перестань, – поморщился он. – Ты меня что, ради вот этого дурацкого разговора задержала?

– Коне-ечно! – насмешливо протянула она. – Куда нам, дурам, до твоих высоких порывов! Разве мы можем понимать? Мы все больше про макароны беспокоимся. Вот что, Ваня. – Тон ее вдруг переменился – стал спокойным и грустноватым; Шевардин посмотрел удивленно. – В самом деле, нечего антимонии разводить. Я от тебя ухожу. И давай разведемся поскорее: я уезжаю. То есть мы уезжаем.

– Куда уезжаешь? – не понял он.

– Нет, ты все-таки никогда меня не любил! – сердито воскликнула Лида; грустноватое спокойствие слетело с нее мгновенно – наверное, было очередной уловкой, так же хорошо просчитанной, как она просчитывала все мелочи отношений с мужем. – Если бы любил, сразу спросил бы, к кому я ухожу!

– Значит, не прошел тестирование, – усмехнулся Шевардин; сердце все-таки ухнуло в яму. – Так к кому же ты уходишь?

– К Рону, – сказала Лида. И, выдержав паузу, в которую, наверное, должны были уложиться дальнейшие его вопросы, добавила: – Видимо, в Америке более приземленные космонавты, чем у нас. Вернее, чем конкретно ты. По крайней мере, у Рона не становилось кислое лицо, когда мы разговаривали о нормальных человеческих делах.

– Он не космонавт. Он же не летает, – машинально сказал Иван.

– Не придирайся к словам. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Рон Ваховски был инженером в Центре Джонсона. Шевардин почти подружился с ним, когда готовился к полету. Во всяком случае, Рон по-соседски приглашал его на барбекю в своем саду, а когда приехала Лида, то, конечно, стал приглашать и ее тоже. Еще он возил Лиду с Инной в Диснейленд и на Ниагарский водопад. График подготовки был у Шевардина чрезвычайно напряженный, Микки-Маус с Ниагарой в него никак не вписывались, и почему было не сделать любезность жене русского коллеги?

На секунду ему стало противно, когда он понял, что все эти дружеские любезности – кажется, их было немало, ну да, Лида довольно много времени проводила с Роном, но тогда Иван, конечно, не обращал на это внимания, – имели очень простую природу. Но уже через секунду ему стало как-то… скучно, тускло. Как всегда бывало с Лидой. Ему была очень понятна именно природа ее с Роном отношений, он сам неоднократно отвечал на зов этой природы, и какое право он имел ожидать, что на такой же зов не ответит его жена?

– Ты даже не расстроился… – внимательно вглядываясь в его лицо, проговорила она. – Ну, разозлился, как всякий самец, у которого самку отняли, и все. Пять минут вот так-то позлишься да и пойдешь с другой спариваться. Одни инстинкты у тебя, Шевардин!

Он хотел сказать, что это неправда, что… И вдруг понял, что не может и не хочет ничего говорить. Потому что по отношению к Лиде это была вот именно правда, голая правда. По отношению к ней он был именно самцом – заметил когда-то красивые перышки и сделал то, что сделал бы каждый молодой самец с каждой красивой самочкой; то, что делал впоследствии уже не с нею, а с другими такими же, как она.

– Инна тоже… с тобой? – слегка запнувшись, спросил он.

– Конечно, – кивнула Лида. – Рон счастлив, что у него будет дочка. А я ему потом еще сына рожу, – добавила она, явно стараясь уязвить мужа. – У них же там не бабы, а черт знает что. Я его однажды обедом накормила, так он обалдел просто. Ты что, спрашивает, каждый будний день готовишь такой стол?! Нет, говорю, борщ не каждый день, иногда куриную лапшу. Или фасолевый суп – тот на говяжьем бульоне. Ну, второе, конечно, всегда. А компот Инка не любит, я почти не делаю, это я сегодня для тебя расстаралась, Ронни, малиновый сварила. С бывшей-то женой они даже по воскресеньям в «Макдоналдсе» обедали. А ребенка она не хотела, потому что у нее карьера. Ближе к пенсии собиралась в Африку съездить, сиротку черномазого усыновить. Конечно, он нормальную женщину сразу оценил! А для тебя мне даже сардельки уже готовить не…

– Инна хочет ехать? – перебил Иван.

– А ты как думаешь? – пожала плечами Лида. – В космос, что ли, она хочет летать? Нормальная девка, не в папу пошла.

Хотя он сам только что думал о дочке почти такими же словами – что она нормальная, как все, и пошла не в него, – Лидины слова все-таки отдались в нем какой-то неожиданной болью; он заставил себя не думать об Инне. Конечно, ей будет лучше в Америке. Потому что… Да по всему ей будет там лучше! Ему и самому, может, было бы лучше в Америке, если бы ему могло быть хорошо хоть где-нибудь на Земле. Но ему было хорошо только в космосе и в детстве. Детство кончилось, значит, теперь только в космосе.

– Подай на развод сама, а? – попросил он. – И скажи, когда прийти. Я приду.

– А я уже подала, – сообщила Лида. – Пока ты в Черногории восстанавливался. Через неделю, наверное, вызовут. Говорят, осенью мало разводятся, очередь небольшая.

Шевардин не понял, как связано количество разводов со временем года – что это, род сезонного обострения? – но расспрашивать об этом не стал.

– Я поеду, – сказал он, застегивая куртку. – Позвони, скажи, куда прийти. И вообще, что от меня нужно.

– Я тебя когда-то любила, – вдруг сказала Лида. – Дух захватывало, так любила. А ты меня обманул, Шевардин. И любовь мою грубо растоптал.

Она говорила правду. Ее правда – про грубо растоптанную любовь – звучала, может быть, пошло, но от этого не переставала быть правдой. Иван отвел глаза от ее прекрасных глаз и вышел из кухни.

Глава 2

Он здесь вырос, он был здесь счастлив, и именно поэтому он не любил сюда приезжать.

В одну и ту же реку войти невозможно даже дважды, а в один и тот же двор – пожалуйста, хоть сто раз. Только вот контраст между ним, мальчишкой со сверкающими глазами, который когда-то вбегал в этот двор после школы, предвкушая, что еще успеет сотворить за длинный-длинный, уже свободный от уроков день, и между ним теперешним – вот этим не слишком молодым мужчиной, который осторожно, чтобы не поцарапать, втискивает машину на свободное местечко у мусорного контейнера и медленно поднимается по широкой лестнице парадного к себе на второй этаж, и никакого блеска в его глазах нет, – этот контраст был таким разительным, что осознавать его в каждый приезд сюда было нелегко.

Но теперь, пожалуй, надо было просто не обращать на все это внимания. Потому что придется, наверное, перебраться пока в пустую родительскую квартиру, и неизвестно, на сколько: подала Лида только на развод или уже и на визу, Иван не знал.

Когда ему было десять лет, папа рассказал, что они живут в той самой квартире, в которой много лет назад умер архитектор Шехтель. Ваня, конечно, понятия не имел о том, кто это такой, и тогда папа повел его по Тверскому бульвару к Никитским воротам и показал дом, который был так бесспорно, так утонченно красив, что не почувствовать этого было невозможно. Ваня и почувствовал это сразу, и дом сразу поразил его воображение. Он даже удивился: как это раньше его не замечал, ведь сто раз проходил мимо, когда гулял с мамой!

– Видишь, над входом цветы? – Папа кивнул на тонкий, словно одним движением сделанный рисунок. – Это ирисы. Их в начале века очень любили. Видимо, потому что увядание чувствуется в них сразу же, как только они зацветают. А внутри там есть лестница, похожая на волну.

– Это Шехтеля дом? – спросил Ваня.

– Это был дом купца Рябушинского. Шехтель его построил. И еще Ярославский вокзал, и многое другое. А его дом у него после революции отобрали, как, впрочем, и у Рябушинского. И поселили Шехтеля в коммуналку, которая тогда была в нашей квартире.

– Почему? – не понял Ваня.

– Потому что к власти тогда пришли люди, для которых слово «порядочность» было пустым звуком. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

– Что порядочность – не пустой звук? – уточнил Ваня.

Папа улыбнулся.

– Ты убираешь звенья из цепочки. Но, в общем, да. Если, увидев построенный Шехтелем дом, ты поймешь именно это, я буду рад.

Он часто показывал окрестные дома, к которым Ваня привык настолько, что уже и не замечал их, и рассказывал какие-нибудь необыкновенные истории. Что в маленьком доме, стоящем рядом с их большим домом, когда-то жил Чехов, который написал «Каштанку» и «Белолобого». И что в этом доме у него жил настоящий мангуст, которого он привез из Индии. А потом мангуста повезли за город, в Мелихово, и он убежал в лес. И, наверное, умер, потому что привык ведь жить в тепле.

– Может, и не умер, – мрачно сказал Ваня. Он рассердился на писателя Чехова, который не уследил за мангустом, наверное, таким же умным и отважным, как Рикки-Тикки-Тави из недавно прочитанной книжки. – Может, он к холодам привык. Белки же холодов не боятся. А у него шерсть еще теплее, чем у белок.

Были дома непонятные и какие-то… тревожные – как старый дом на улице Медведева, где жила в мезонине девушка по фамилии Денисьева.

Папа сказал, что сюда ездил к ней поэт Тютчев, что он был в нее влюблен, но жениться на ней не мог и очень этим мучился.

– Раз мучился, то взял бы и женился, – пожал плечами Ваня. – Сам виноват!

– Слишком много обстоятельств тому препятствовали. – На этот раз папа улыбнулся невесело. – И он слишком поддавался обстоятельствам. Хотя, наверное, ты прав: взял бы и женился. А что он сам виноват, в этом ты прав точно. Тогда это была не улица Медведева, а Старопименовский переулок.

Ване показалось, что папа специально перевел разговор на название переулка. Но он даже обрадовался этому: что-то встревожило его в папиных интонациях, когда тот заговорил о Тютчеве.

И все-таки, несмотря на все папины рассказы, Ваня не испытывал к старинным домам робкого почтения. В каждом из этих домов были чердаки и были подвалы, которые он излазил вдоль и поперек. На чердаках лежало множество никому не нужных вещей, и он мечтал найти среди этих вещей клад, только настоящий – старинные дублоны, например. Или, еще лучше, мушкетерские шпаги. Хотя откуда бы мушкетерским шпагам взяться на московских чердаках? Но об этом он не задумывался. А подвалы состояли из множества запутанных ходов и были похожи на древние подземелья, бродить по которым было весело и опасно.

Но, конечно, не все ближние дома были такие старые. Рядом с домом Денисьевой, например, стояла Ванина школа, которой ни Тютчев, ни Шехтель, ни живший совсем рядом, в Воротниковском переулке, друг Пушкина Нащокин никогда и не видели, потому что ее построили уже после революции.

– Твоя школа описана в романе «Два капитана», – сказал папа. – Станешь постарше, прочитаешь.

Конечно, Ваня не стал дожидаться, когда станет постарше, а прочитал роман «Два капитана» на следующий же день. Он даже стихи Тютчева прочитал, потому что о нем рассказывал папа. А уж эту-то необыкновенную книгу!.. Точнее было сказать, что он прочитал ее не на следующий день, а на следующие день и ночь: мама не сумела отобрать у него «Двух капитанов», даже когда сама уже ложилась спать. Впрочем, она и не особенно старалась отбирать. Ее пугало, что мальчик слишком много времени проводит на улице, и она радовалась, когда он был занят чем-нибудь менее опасным, нежели изобретение взрывных смесей или сражения на деревянных мечах, и жалела только, что он проглатывает книги чересчур быстро.

– У тебя совсем нет чувства опасности, – говорила она, прикладывая лед к его разбитому носу или к синяку под глазом. – И ты слишком горячо отдаешься всему этому… Этому дикарскому образу жизни, этим бандитским дворовым правилам! Как ты будешь жить, когда вырастешь, Ванечка?

До «Двух капитанов» он не знал, как будет жить, когда вырастет. Вернее, старался об этом не думать. Он жил так, как жили все мальчишки во дворе: дрался до первой крови или до победы, смотря по обстоятельствам, в девять лет выкурил первую сигарету, в десять залпом выпил первый стакан портвейна и опьянел так, что с трудом дошел до квартиры, в которой жили Гриша и Катюша, и повалился спать прямо на пол, а Катюша побежала успокаивать маму, которая вышла в темный двор его искать.

После «Двух капитанов» деревянные мечи и взрывпакеты ушли в прошлое. Мама была уверена, что Ванечка захотел стать полярным летчиком, как Саня Григорьев из книжки. Но сам он думал не об этом… Может быть, он станет полярным летчиком, а может, найдет какую-нибудь такую профессию, о существовании которой пока и не подозревает. Все дело было в другом – в том, что скучная жизнь, оказывается, совсем не такая непреложная данность, как взрослая жизнь вообще! Вот Саня Григорьев не погрузился ведь в ежедневную скуку оттого, что стал взрослым… Это открытие было таким ошеломляюще счастливым, что у Вани даже дух захватило, когда он его сделал. Во взрослой жизни можно будет, оказывается, остаться самим собою, таким, какой он есть сейчас! Он дал себе слово, что так в его жизни и будет, и был благодарен писателю Каверину, который вселил в него эту уверенность.

Большим счастьем было бы, может, только влюбиться в такую девчонку, как Катя Татаринова. Но это было единственное, в чем Ваня не поверил писателю… Не потому что вокруг не было красивых девчонок – очень даже они были, и в классе, и во дворе. Просто не было во взрослой жизни такой любви, как у Сани и Кати; это он знал точно.

Ване было семь лет, когда он вдруг понял, что мама и папа не любят друг друга. Понять это было так странно и так страшно, что он перестал спать и плакал ночами. Мама перепугалась и собралась даже вести его к врачу. К врачу Ване не хотелось, поэтому он собрал всю свою волю и плакать перестал, но не спал все равно – думал, как же ему теперь жить. Как жить, если два самых любимых человека, каждый из которых любит его самозабвенно, почему-то не любят друг друга, и эта нелюбовь стоит между ними как каменная стена?

Он и сам не понимал, как об этом догадался. Жизнь в их семье шла спокойно, без потрясений. Потому Ваня и прибегал домой чуть ли не только ночевать: ему было тесно в тихой гавани, которую являл собою его дом. И он не сразу заметил, что папа с мамой как-то… обходят друг друга взглядами, что ли.

Или стараются проводить как можно меньше времени вместе? Да, и это Ваня заметил тоже: он был не по годам наблюдателен.

Или не радуются Новому году, а только ждут, когда этот длинный вечер кончится и сын ляжет спать – и сразу ложатся спать тоже, каждый в своей комнате? Да, так оно и было. И комнаты у родителей, сколько Ваня себя помнил, всегда были отдельные. Он никогда не придавал этому значения, у него ведь тоже была отдельная комната, и хорошо, что квартира у них такая большая, оставшаяся от дедушки-профессора, разве лучше было бы жить в тесноте, как его друг Коляныч – одиннадцать человек на две комнаты в коммуналке? Но в какой-то момент он заметил, что родители стараются проводить в своих отдельных комнатах как можно больше времени и тяготятся, когда им все-таки приходится сходиться за ужином, а по выходным и за обедом.

Такая отдельность родителей друг от друга была тем более странной, что они работали в одной школе – к счастью, не в той, в которую пошел их сын, иначе им пришлось бы пережить немало неприятных минут из-за его, мягко говоря, непоседливого характера. Они работали в другой школе, по соседству, в Дегтярном переулке – папа вел историю, а мама литературу. Но Ваня ни разу не слышал, чтобы они говорили дома о своей работе, хотя, например, Колянычевы родители всегда горячо обсуждали какие-то свои трудовые дела, несмотря на то что его папа был шофером, а мама портнихой, и ничего общего в этих профессиях вроде бы не было.

А у них дома все было по-другому. Родители ничего не обсуждали друг с другом, ни о чем друг друга не спрашивали, может, только о каких-то житейских мелочах, которые требовали ежедневного внимания. Их связывал только сын, и их наблюдательный сын не мог этого не заметить.

Только вот что с этим делать, он не знал, а еще меньше знал, как с этим жить. Если бы родители поссорились, он мог бы их помирить. Но эта нелюбовь не была ссорой – она была их жизнью, и такая жизнь вызывала у него растерянность и страх.

До тех пор, пока он не сказал себе: значит, так живут все. Не может быть, чтобы не любили друг друга только его родители, самые лучшие люди на свете! Значит, все семьи живут без любви и только на людях делают вид, будто это не так. Наверное, положено делать именно такой вид. Ну, есть же правила поведения, например, пользоваться вилкой и ножом, и в гостях все люди эти правила соблюдают, хотя дома многие обходятся одной вилкой, а то и вовсе пальцами. То же самое, значит, и с любовью. Это просто такое правило, которое люди придумали из вежливости друг к другу.

Как только Ваня это понял, он вздохнул с облегчением. Он уже знал, что в жизни приходится выполнять некоторые правила. Главное, выбрать из них те, которые не мешают тебе быть самим собой. То есть, например, не сморкаться на тротуар, потому что это противно для окружающих, – это пожалуйста, а не лазить на крышу дома, потому что это опасно лично для тебя, – это ни за что. Ты ведь никому не мешаешь тем, что лезешь на крышу. Ну, разве что дворнику дяде Мустафе, но от дворника можно убежать.

Видимо, и отсутствие любви тоже не слишком мешает взрослым, раз они живут себе без всякой любви и живут. Да к тому же родители ведь у него уже старенькие, вот ему десять, а им уже по сорок пять лет. Они у него старше, чем у любого его ровесника во дворе! И, наверное, в таком возрасте уже не бывает не только любви, но даже того захватывающего интереса, который Ваня испытывал к красивым девчонкам и который те тоже, он рано заметил, испытывали к нему.

Но того, что было между Саней и Катей – нежности, от которой вздрагивало сердце даже при чтении книги, и желания быть вместе всегда, и невозможности жить друг без друга, – ничего такого в его интересе к девчонкам не было. Сначала он просто увлекался ими – примерно так же, как однажды увлекся цирком. В шестом классе он захотел стать воздушным гимнастом, чем привел маму в совершенную панику по той самой причине, о которой она часто говорила: у Ванечки, по ее мнению, отсутствовало чувство опасности. Он тогда бегал в цирк на Цветном бульваре каждый день, пробирался за кулисы, со всеми перезнакомился, научился делать несколько акробатических трюков и был уверен, что никакой другой жизни, кроме этой, не захочет никогда. А потом, в седьмом классе, все это прошло, и он даже перестал понимать: что же так привлекало его в цветистой, слишком напоказ, цирковой жизни?

И с девчонками было так же: они вызывали живой интерес, не больше. До тех пор, пока он не понял, что интерес к девчонкам – это не совсем то же самое, что интерес к цирку… Он понял это в четырнадцать лет, в очень простых обстоятельствах, в каких и все во дворе это понимали. Обстоятельства эти были – подвал дома Денисьевой, и рваный матрас, и сумасшедшая взрывная волна, которая прошла по всему его телу, когда они с Риткой Румянцевой тайком забрались в этот подвал и он просто сделал с нею то, о чем рассказывали старшие мальчишки. Это оказалось и в самом деле очень просто, но вместе с тем так хорошо, так сладко, что он готов был повторять это снова и снова, и ему было неважно, что Ритка стала гулять не с ним, а с Колянычем. Разве дело было в ней? Девчонки были разные, а мощная, как взрыв, сладость во всем теле, и особенно предвкушение этой сладости, которое горело в его глазах, – это со всеми было одинаковым. Они так ему и говорили: у тебя, Ванька, прям глаза горят, так ты хочешь… И охотно давали ему то, чего он хотел, потому что сами получали от этого не меньшее удовольствие.

К тому времени Ваня, конечно, давно забыл про тот свой детский страх – когда он понял, что мама и папа не любят друг друга. К тому же его они любили безусловно, и он их любил; этого ему было достаточно.

И потому, когда вся их жизнь в один миг не то что переменилась, а нарушилась, разрушилась, пошла прахом, это оказалось для него полной неожиданностью.

В шестнадцать лет Ваня серьезно занимался плаванием и должен был сдавать на кандидата в мастера спорта. Он вообще быстро делал успехи во всем, чем увлекался, а плаванием он вот именно увлекся, так что высокому разряду удивляться не приходилось. Летом он был на сборах, а когда вернулся, мама сказала, что папа уехал. Ваня не понял: куда это? Правда, папа говорил о каком-то санатории, куда он собирается в августе, а сейчас был июль, но, может, сроки как-нибудь перенеслись, мало ли…

– Нет, Ванечка, – спокойно объяснила мама. – Не сроки. Он уехал в Крым с другой женщиной. Мы не хотели тебя беспокоить, но он давно… с нею. И я не берусь его судить. Он любит ее десять лет, и все эти годы они не могли жить вместе. Она много моложе его, ей теперь всего двадцать восемь, а тогда она была совсем девочка. Это его бывшая ученица. Она все эти годы не выходила замуж, потому что… Ну, неважно. – Мама отвела глаза. – Когда я узнала, то попросила его не разрушать нашу семью. Ради тебя, Ванечка. У тебя с папой всегда был душевный контакт, и я боялась: что с тобой будет, если он уйдет?.. Ты с рождения такой непоседливый, такой неудержимый, просто непонятно, в кого. А ведь в переходном возрасте и более спокойные дети, бывает, срываются во что-нибудь ужасное. Он понял меня и остался, и я ему за это благодарна. А теперь ты стал постарше, и вот… Сейчас они поехали отдыхать, а зимой она ждет ребенка. Вот и все, Ванечка. Они вернутся в августе, и тогда ты, конечно, увидишься с папой.

– А… ты? – растерянно спросил он. – Как же ты, мама?

– Я? – Мама улыбнулась; душу ему перевернула эта улыбка. – Папа меня не любил, Ваня. И я его, наверное, тоже. Знаешь, мы сошлись как-то… бесцветно. По стечению обстоятельств. Оба были одиноки, оба не первой молодости, давно работали вместе… Все получилось само собой. А когда я сказала, что беременна, папа отвел меня в загс. Он очень порядочный человек, ты же знаешь.

– Знаю, – потерянно кивнул Ваня.

Папина порядочность была для него такой же очевидностью, как цветок ириса над входом в дом, построенный Шехтелем у Никитских ворот.

– В его уходе нет ничего страшного, – сказала мама. – Ведь мы много лет жили без любви.

И вдруг заплакала. Ваня никогда не видел, чтобы мама плакала вот так – тихо, без всхлипов, одними слезами. Обычно она плакала из-за его неугомонности, или из-за отсутствия у него чувства опасности, или еще из-за чего-нибудь подобного – из-за него. А теперь она плакала из-за чего-то ему непонятного, и сердце у него сжалось так, что потемнело в глазах.

– Мам, ну ты что? – Он обнял ее и стал говорить какие-то сбивчивые слова: что он же с ней… всегда… никогда…

Он был невысок ростом, но мама была еще меньше, и сверху ему было видно, что голова у нее совсем седая; раньше он этого почему-то не замечал.

– Все-таки мы долго жили вместе, Ванечка, – подняв на него глаза, вдруг сказала мама. – Любви не было, это правда, но было же что-то… Какая-то связь. Я даже не знаю, как она называется. Но вот теперь она разорвалась, и я… Ничего, это пройдет, скоро пройдет.

Она торопливо вытерла глаза.

Это не прошло скоро. Это не прошло вообще никогда. Осенью мама умерла от рака груди. Врач объяснил, что болезнь сожрала ее мгновенно и что в этом смысле ей повезло.

– Почти и не мучилась, – сказал он с таким спокойствием, от которого у Ивана мороз прошел по коже. – Быстро как сгорела, даже удивительно. Обычно это длится дольше.

Через три месяца папина жена родила мертвую девочку, а еще через три месяца Леонид Иванович зашел к сыну – Иван остался теперь один в огромной профессорской квартире папиного отца, – чтобы отметить полгода маминой смерти, и, выйдя вечером, упал на пороге подъезда. Его заметил Сергей Ермолов, парень из соседнего дома, он и вызвал «Скорую». Вернее, не вызвал, а остановил, выбежав на проезжую часть. Но сделать ничего не удалось: папа умер сразу – от инфаркта.

Иван тоже не знал, как называлась связь, которая была между его родителями. Но она была – он чувствовал ее так ясно, словно она трепетала в воздухе пустой комнаты. Уже ушли все, кто приходил на девятый день после папиной смерти, – соседка тетя Тоня, мама Сережи Ермолова, приготовила все для поминок, потом все убрала и ушла последней, – а она, эта связь, или, может быть, она называлась как-то иначе, никуда не уходила. Она билась о стены и об оконное стекло, не зная, куда ей деваться, потому что людей, между которыми она когда-то возникла, больше не было.

Иван сидел один в темноте, и его от макушки до пяток пронизывало что-то такое, чего он не испытывал никогда. И вдруг он догадался, что с ним происходит, и даже вспомнил, как это называется! Мама как-то рассказывала ему, что такое ощущение – конечности жизни и неизбежности смерти – испытал однажды ночью Толстой. И что с тех пор, как он описал это чувство, оно называется «арзамасский ужас», потому что настигло Толстого в городке Арзамасе, куда он приехал по каким-то делам. Мама знала много таких вещей – она ведь преподавала литературу. Может быть, сама она никогда ничего такого и не испытывала, просто рассказывала сыну биографию Толстого, когда тот проходил в школе «Детство». Но Иван-то почувствовал это сейчас, почувствовал не только душой, но и всем телом – ужас этот вошел в его тело так же сильно, как прежде входила чувственная сладость!..

Весь дрожа, на ходу натягивая куртку и не попадая в рукава, он выскочил из дома. У подъезда стоял Сергей Ермолов и курил.

– Может, к нам пойдем? – спросил он – так, как будто специально ждал здесь Ивана. – Анюта, наверное, Матвея уложила уже, посидим.

– П-пойдем… – стуча зубами, пробормотал Иван.

Они с Сергеем Ермоловым никогда особенно не дружили, потому что десять лет разницы – это было очень много. Теперь Сергею было двадцать семь, к тому же он рано женился, и у него сразу родился сын, а после университета ему на два года пришлось уйти в армию лейтенантом, а теперь он учился в аспирантуре… В общем, у него была уже совсем взрослая жизнь, и Иван с ним поэтому только здоровался.

И в квартире Ермоловых он оказался впервые, хотя они с Сергеем всю жизнь прожили в соседних домах.

Сидели на кухне – очень большой, как все кухни старых домов, с дверью черного хода и с еще одной запертой дверью, за которой, Сергей сказал, была редакция какого-то журнала. Пили, не чокаясь и не пьянея, курили, зажигая одну сигарету от другой.

Потом на кухню вошла Сергеева жена, которая, когда они пришли, укладывала ребенка, и сказала:

– Матюшка никак заснуть не мог. Бабушка его сегодня в цирк водила – перебрал впечатлений. Ванечка, я тебе постелила в кабинете. Ты сиди, сиди, сколько угодно. Но, как только спать захочешь, можешь сразу лечь.

Иван никогда не видел таких женщин, как эта Анюта. Ее трудно было назвать красивой – во всяком случае, ему нравились совсем другие женщины, более яркие, что ли. В Анюте ничего яркого не было – глаза у нее были серые, волосы русые и прямые, да и вся внешность была такая простая, что не поддавалась внятному обозначению.

«Ни в сказке сказать, ни пером описать», – вдруг подумал он.

В каждом движении этой женщины чувствовалась такая… завершенность, да, вот именно завершенность, иначе невозможно было это назвать, – как будто это была последняя женщина в мире. Это было странно, смутно, но Иван подумал именно так, почти что и не словами подумал. Он вдруг понял: если тебя любит такая женщина – неважно, какие у нее глаза и волосы, – то больше тебе ничего в жизни уже не надо, ты уже знаешь о жизни все. И еще он понял, что та внутренняя сила, то глубокое, скрытое от посторонних глаз спокойствие, которое он только сегодня почувствовал в Сергее Ермолове и из-за которого чуть не за руку пошел к нему домой, – это и есть любовь его жены Анюты, и эта любовь была с Сергеем всегда, и когда он курил у Иванова подъезда – тоже.

Почему это так, Иван объяснить не мог. Но он знал, что в эту ночь не сошел с ума от арзамасского ужаса только потому, что Анна Ермолова до утра сидела с ним и с Сергеем за столом. Она почти ничего не говорила, но то, что было в ней, и осязаемо ее окружало, и тянулось от нее к мужу, – разгоняло ужас и отгоняло смерть.

Иван уснул перед самым рассветом – поздним, мартовским. Сергей отвел его в кабинет, и он почти без сознания упал на постель, которую постелила ему Анна. В неярком свете он успел увидеть книжные полки, и широкий стол, в котором, как в реке, плясал огонек настольной лампы, и на этом столе какую-то птицу, почему-то с человеческим лицом, и рядом еще какие-то фигурки, тоже, наверное, старинные… И все – провалился во мрак. Но теперь, после ночи на кухне Ермоловых, это все-таки не был мрак вечности, и проваливаться в него было не страшно.

Это было тяжелое воспоминание, потому что оно было о смерти. Но вместе с тем оно было счастливое, потому что прямо у Ивана на глазах смерть отступила, и это произошло от одного только взгляда, которым едва знакомая женщина смотрела даже не на него, а на своего мужа.

Иван Шевардин не то чтобы не любил, а, скорее, боялся такой вот сшибки воспоминаний, которая происходила каждый раз, когда он попадал во двор своего детства. Когда-то он даже обрадовался, узнав, что Лиде, оказывается, вовсе не нравится жить в его просторной квартире. После первого полета ему предложили жилье в Звездном городке. Предложили ненастоятельно, только потому, что так было положено – ведь вообще-то жилплощадь у него имелась, и даже в избытке. Шевардин хотел отказаться, но Лида неожиданно заявила, что только и мечтает поскорее переехать с Малой Дмитровки – или нет, тогда это была еще улица Чехова – хоть куда-нибудь, а уж тем более в родной Звездный, поближе к маме.

– Как в могиле тут у тебя, – объяснила она.

Шевардин вздрогнул. Лида никогда не отличалась тактом, но ему от нее такт ведь и не требовался. А что ему требовалось от нее? Этого он не знал. Как ни странно, не знал не только теперь, в этот вечер, когда закончилась его нелепая, но долгая семейная жизнь, а не знал, кажется, никогда.

Иван всю дорогу пытался вспомнить: как все было, когда он женился, нет, даже не когда женился, тогда-то все произошло само собою, а в самом начале?..

Может быть, он просто пытался этими воспоминаниями о том, как Лида вошла в его жизнь, отогнать от себя другие воспоминания, которые каждый раз охватывали его в родном дворе? А может, она разбередила его словами про свою растоптанную любовь, и он мысленно искал себе оправдания?

Он не мог этого понять, но воспоминания теснились в нем, и круги его воспоминаний – круги, в центре которых он остался сейчас в одиночестве, – были очень широки.

Глава 3

Иван пошел в армию, потому что так и не решил, кем он хочет быть. То есть он, может, и решил бы это к окончанию школы: при всей своей импульсивности, внутренне он был хорошо организован, особенно благодаря спорту. Но на окончание школы пришлось то, что пришлось, и в ошеломлении потери ему было не до выбора профессии. Так что армия получилась сама собой, и даже не просто армия, а флот – его призвали на три года на Черноморский флот, в Севастополь.

И только когда это произошло, когда он уже служил матросом на флагманском корабле, Иван понял, как это тяжело для него… Нет, его совсем не угнетали физические тяготы службы: ему нетрудно было вставать по сигналу и драить палубу. Но то, что жизнь перестала ему принадлежать, что вся она подчинена теперь каким-то правилам, которые установил кто-то посторонний, но установил почему-то для него, – к этому привыкнуть было невозможно.

Когда-то папа говорил ему:

– Ваня, ты совершенно не умеешь жить в рамках относительных ценностей. Вот что такое твоя четвертная тройка по физике? Именно это! Ты все схватываешь на лету, а уж физические законы чувствуешь просто кончиками пальцев, и тебе, конечно, не составило бы никакого труда получить пятерку. Все дело только в том, что пятерка для тебя – относительная ценность, и ты не понимаешь, зачем ее получать. Разве не так?

– Ну, так, – мрачно отвечал Ваня.

Насчет относительных ценностей он понимал не очень, но то, что легко получил бы пятерку по физике, если бы учил все параграфы, а не только самые интересные, – это он знал наверняка.

– Вот видишь, – говорил Леонид Иванович. – Но ведь без этого нельзя – вся человеческая жизнь состоит из череды относительных ценностей. Абсолютных не так уж много, и совсем уж небольшое их количество относится к обществу. Как ты будешь жить с людьми, если не научишься делать то, что надо, просто потому, что это надо?

– Потому что надо? – пожимал плечами Ваня. – А зачем надо?

Папа только вздыхал.

И вот теперь этот вопрос – «зачем надо?» – вставал перед матросом Шевардиным ежедневно. Армейская жизнь сплошь состояла из относительных ценностей, абсолютной – такой, в которую Иван поверил бы мгновенно, потому что мгновенно почувствовал бы ее всем своим существом, – не было ни одной.

Все переменилось однажды ночью – теплой, какая бывает только в августе и, наверное, только в Крыму, но, в общем, вполне обычной ночью. Иван не был дежурным и даже не помнил, зачем вышел в неположенное время на палубу. Сердце теснила смутная тоска – потому, наверное.

Он подошел к самому борту корабля и остановился, глядя вниз на темную воду. Море мощно колыхалось под ним, под кораблем и под небом, которое отражалось в нем необычными лучами: звезды как будто пронизывали светом водную толщу. Он подумал вот так – что звезды пронизывают море до самого дна, – случайно и тут же задрал голову, словно хотел проверить, правда ли это.

Звезды стояли над ним так, что у него вдруг остановилось дыхание. Он тысячу раз за свою жизнь видел эти звезды – или не эти, южные, а другие, московские, неважно – и сотни раз видел их уже здесь, над Черным морем. И что вдруг произошло, от чего у него чуть сердце не остановилось? Этого Иван не знал.

Он смотрел на то, что было у него над головой – мерцало, сияло, манило, втягивало в себя, как-то по-особенному втягивало, ласково, как своего, что ли, да, наверное, так… Он смотрел на все это и чувствовал, что вот это, оно – Иван не мог найти для того, что видел, ни одного внятного названия, – то же самое, что он почувствовал ночью в квартире Ермоловых, когда смотрел на Анюту и арзамасский ужас отступал, навсегда отступал от него. Темное, полное звезд небо было сродни отступлению ужаса. Но, в отличие от того, что Иван лишь чувствовал в самом существовании Анны Ермоловой и чего совсем не понимал, – небо в торжествующих звездах было понятно, как дыхание. И, будучи таким понятным, ничуть не теряло в своей мощи.

Оно не было относительной ценностью – вот что было в нем главным!

Корабль стоял на рейде, палуба была неподвижна. И все-таки Иван чувствовал, что вся эта стальная махина покачивается у него под ногами – покачивается под небом и в такт глубким вздохам моря. Корабль, который до сих пор был для него неуютным и посторонним сооружением, вдруг стал частью той абсолютной ценности, которая была одинакова в звездном небе и в его душе и перед которой отступал арзамасский ужас.

На следующий день его армейская жизнь переменилась совершенно: все разрозненные и несущественные действия, из которых она состояла до сих пор, выстроились во внятную картину. Нет, он не захотел стать военным моряком. Просто его нынешняя жизнь, не переставая быть жизнью временной, сделалась частью жизни будущей – той, что, он знал, будет связана только с огромным небом, в котором нет относительных ценностей. В ту, будущую, жизнь нельзя было попасть, не выстроив себя изнутри, не приучив себя существовать в рамках железных правил, – и он стал себя к этому приучать; армейский быт подходил для этого как нельзя лучше.

Как обычно, когда что-нибудь захватывало его и увлекало, Иван начинал делать это с таким блеском, что казалось, все дается ему без особых усилий. Здесь, на корабле, он стал разбираться в его сложном электронном оснащении. Конечно, простого матроса не допустили бы до главных систем управления, но то, что ему положено было знать и уметь, Иван знал и умел виртуозно. Все и сверх того.

– Чувствуешь ты технику, Шевардин, – довольно замечал мичман Русаков, занимавшийся обучением матросов. – Тебя подучить, космическим кораблем сможешь управлять, не то что морским!

Мичман не подозревал, что его образное выражение было прямым попаданием. Иван действительно собирался управлять космическим кораблем, и все его мысли были сейчас направлены только на одно: как ему этого достичь.

Летное училище он отверг сразу. Эта дорога к космосу казалась ему слишком долгой и ненадежной. Конечно, он не имел точного представления о том, как из летчиков попадают в космонавты, но догадывался, что для этого надо будет налетать после училища немало часов, да и то без всякой гарантии успеха. Ивану казалось, что должна быть какая-то другая, более прямая дорога, и ему не терпелось поскорее вернуться в Москву, чтобы точно выяснить, какая именно. Он жалел даже, что попал именно во флот. Во время призыва ему было все равно, два года служить или три, но теперь каждый лишний день подогревал его нетерпение.

Когда-то мама считала, что из Ванечки непременно вышел бы хороший инженер.

– Прекрасная профессия, – говорила она. – Надежная, достойная, всегда нужна. – И добавляла со вздохом: – Если бы у тебя только было побольше терпения…

Все это мама говорила, когда, лет пятнадцати, сын переживал очередное увлечение, на этот раз радиоэлектроникой. По маминому мнению, из всех его увлечений это было самым пристойным: мальчик сутки напролет что-то паял, собирал какие-то электросхемы, чинил соседям приемники и телевизоры – в общем, был занят делом неопасным и полезным. И тройка по физике мгновенно превратилась в пятерку – как и предсказывал папа, играючи, – и учитель говорил, что у Вани золотая голова управляет золотыми руками… Правда, длилась спокойная жизнь недолго. Через полгода ребенок, к маминому ужасу, увлекся прыжками с парашютом, и освоенная радиоэлектроника была забыта.

И вот теперь воспоминание о том полудетском увлечении пришло в его голову так отчетливо, что Иван сразу понял: именно с этим может быть связано его будущее. Он припомнил, как Колькин отец рассказывал о каком-то специальном факультете, основанном Генеральным конструктором космических ракет Королевым для обучения… Кто именно обучается на этом факультете, Иван не знал, и не знал даже, в каком институте этот факультет имеется. Это он как раз и собирался выяснить сразу же, как только закончится его служба и он окажется дома.

И служба, организуемая этим ожиданием, шла легко и слаженно.

Конечно, факультет оказался засекреченным. Ивану стоило немалых усилий узнать, что за скромным названием его будущей специальности, «электроника и системотехника», притом в обычном Лесотехническом институте в подмосковных Подлипках, скрывается то самое, о чем он мечтал, – космос. Вот когда ему пригодилось умение подчиняться жесткой дисциплине, которое он интуитивно воспитывал в себе все годы службы! Все, что было связано с космосом, относилось к военному ведомству, потому студенты этого факультета ходили в военной форме, для поступления требовалась рекомендация армейского начальства, и, еще до сложных вступительных экзаменов, надо было пройти какие-то негласные проверки. Рекомендацию Ивану дали без вопросов, проверки он прошел, к экзаменам по подзабытым математике и физике подготовился с репетиторами, продав для оплаты уроков мамину жемчужную брошку, а когда он поступил, военная форма сидела на нем как влитая.

И никто не знал, что обыкновенный этот студент, ладный и уравновешенный – ну, может быть, только глаза горят поярче, чем у других, – ничем не отличается от того мальчишки, у которого сердце замирало, когда он лазал по чердаку старого дома, мечтая найти мушкетерскую шпагу или дуэльный пистолет.

Ах, какая это была девушка!..

У Ивана дыхание занялось, когда он ее увидел. Июльский полдень – вот что она была такое. В нее хотелось броситься, как в речку, она была – прохлада и зной одновременно. И волосы у нее были такие, что их хотелось попробовать на вкус, как светлый, почти белый липовый летний мед.

Даже не верилось, что такая девушка сидит в обычной деканатской комнате и старательно красит губы перламутровой помадой. Ивану так захотелось стереть эту помаду с ее губ, притом немедленно, что даже в носу защипало. Тем более что он давно не знакомился с такими девушками: то армия, то учеба, требовавшая всех сил и всего времени, а на первом курсе особенно…

На первом курсе он и зашел за чем-то в деканат и увидел Лиду.

Кажется, ее должность называлась «лаборантка», хотя она не имела никакого отношения к колбам и ретортам, а просто подсчитывала часы преподавателям и составляла расписание занятий. Это была ответственная работа, такую не каждой поручили бы. Лида сказала об этом Ивану в первый же вечер, когда он пригласил ее в кино, то есть в вечер того дня, когда он впервые ее увидел.

– Просто так, с улицы, меня бы не взяли, – вскинув на него свои необыкновенной красоты глаза, объяснила она. – Хотя я, конечно, справляюсь хорошо. А дело в том, что папа здесь преподавал, его все помнят, и декан тоже. Он в ЦУПе не последний человек был. Только он уже умер.

И потом, подробнее рассказывая, что делал ее папа в Центре управления полетами, Лида снова то и дело поглядывала на своего спутника так, что у него учащалось дыхание.

«Это все неважно, – говорил взгляд ее летне-медовых глаз. – Кто где работал, декан, ЦУП… Я на тебя смотрю вот так – это важно!»

И Иван был с этим совершенно согласен.

Лида жила с мамой в Звездном городке, ей было восемнадцать лет.

– Школу я хорошо закончила, но дальше учиться не захотела, – рассказывала она. – Ну нету у меня тяги к учебе, что поделаешь! Зато я старательная, мне любую работу можно поручить. Неужели же, подумала, я на себя без высшего образования не заработаю? И не стала поступать. Ничего же в этом плохого, правда?

Иван тоже не находил в этом ничего плохого. Вернее, он просто не думал, хорошо или плохо, что Лида решила обойтись без высшего образования. Он думал только о том, что до сеанса в кинотеатре «Форум», куда они шли по Садовой-Черногрязской, осталось всего полчаса, а значит, вот-вот погаснет свет и…

Целоваться в темноте Лида не захотела.

– Ну что ты!.. – шепотом воскликнула она, когда Иван положил руку ей на плечи и попытался повернуть ее к себе, чтобы коснуться губами ее губ. – Все же смотрят!

– Все на экран смотрят, – тоже шепотом возразил он.

– Все равно, – покачала головой Лида. – Мы с тобой еще слишком мало знакомы.

Это прозвучало немножко смешно и очень разгорячающе. Иван многое готов был отдать за то, чтобы эта пленительная девушка согласилась познакомиться с ним поближе!

После кино пошли в кафе «Север» на улице Горького – Лида сказала, что больше всего на свете любит мороженое, которое подают именно там.

– Еще в ГУМе вкусное, – уточнила она. – Но в кафе ведь приятнее сидеть, чем в магазине стоять, правда?

Все, что она говорила, было какими-то… основательными банальностями, вот чем. Иван сразу это заметил, но не придал этому ни малейшего значения. Он вообще не придавал значения тому, что говорят девушки, – гораздо важнее было, что они делают. Вернее, делают ли они то, чего он от них хочет.

Лида была первая девушка, которая не захотела ответить на его желание так, как он ожидал.

В кафе сидели долго – она пробовала разноцветные шарики мороженого один за другим, решая, которое вкуснее, малиновое или фисташковое, а заодно рассказывала Ивану о том, за кого вышли замуж ее школьные подружки, и как она прошлым летом работала вожатой в пионерлагере, и как хотела на заработанные деньги купить в рассрочку беличью шубку, но тут рассрочку почему-то отменили, а на всю шубку сразу денег не хватило и пришлось купить полушубочек, но ничего, он тоже очень хорошенький, хотя в ветреную погоду в нем, конечно, холодновато…

Он был доволен, что она так самозабвенно рассказывает обо всей этой ерунде, потому что стрелки на уличных часах тем временем отсчитывали минуты и понятно было, что на электричку она, скорее всего, уже не успеет.

– Что же ты молчишь! – наконец спохватилась Лида. – Я себе болтаю да болтаю, мороженого наелась на полгода вперед! А домой теперь как же?

– А ты у меня переночуй, – тут же предложил Иван. – Я в двух шагах отсюда живу.

– С родителями? – уточнила она.

– Нет. Один.

– Тогда не пойду, – решительно заявила Лида. – Ты что! Думаешь, я совсем дурочка, не понимаю, чем такие ночевки кончаются?

– Чем уж таким страшным они кончаются? – пожал плечами Иван. – Ну, если боишься – квартира большая, я тебя за стеночкой уложу.

– Ладно, – вдруг засмеялась она. – Если за стеночкой, то пойдем!

В укладывание «за стеночкой» Иван, конечно, не верил. Лида смеялась так завлекающе, глаза ее переливались в полумраке раннего вечера так таинственно, что ее слова наверняка можно было считать обыкновенным кокетством. Каково же было его удивление, когда, оглядев кровать в маминой спальне, она деловито сказала:

– А белье где, в комоде? Ну иди, ложись, я расстилаться буду. Иди, иди!

А потом, засмеявшись своим головокружительным смехом, вытолкала его из комнаты и – кто только придумал эти замки на внутренних дверях, которые были во всех старых квартирах! – повернула ключ.

Минут пять Иван не мог опомниться – чувствовал себя полным идиотом. А потом ему стало так смешно, что он даже воду открыл на кухне, чтобы заглушить свой хохот. Лида так ловко завлекла его в эту азартнейшую из игр «даст – не даст», что отступиться было теперь просто невозможно.

Все произошло только через месяц. Может, он добился бы своего и раньше, но на ухаживания просто не было времени. Да, по правде говоря, и страсти на это оставалось маловато. Учеба настолько увлекла его, что все остальное стало неважным. Он впервые понимал радость знания – не краткого эмоционального впечатления от новой информации, а вот именно глубокого, разветвленного и протяженного знания. Сергей Павлович Королев когда-то пригласил на свой факультет самых сильных педагогов, обучение было поставлено на высший уровень, и эта традиция оставалась крепкой даже после смерти Королева. Так же, как и традиция жгучего интереса, который испытывали к учебе все студенты; вялых, инертных здесь просто не было.

Иван уже представлял, кем будет после окончания института – инженером космической промышленности, – и точно знал, что сразу же напишет заявление с просьбой зачислить его в отряд космонавтов. Это было реально, это было достижимо, но для этого надо было блестяще знать все, чему его учили. А ему и нравилось знать все это именно так.

Потому времени на Лиду оставалось не так уж и много. Зато его напор стал во сто крат сильнее оттого, что Иван вынужден был укладываться в краткие временные промежутки. Или его напор усиливался потому, что Лида разжигала его своим кокетством?

Во всяком случае, в тот воскресный день, когда они зашли к нему домой, чтобы отдохнуть после электрички, а вечером идти в театр Ленинского комсомола, находившийся здесь же, на улице Чехова, Иван готов был на куски себя дать разрезать, но не упустить эту девушку. Он не понимал, чем она больше возбуждает его, своей красотой или своим сопротивлением!

Впрочем, в этот день она не сопротивлялась. Он стал целовать ее сразу же, как только за ними закрылась входная дверь, и, вместо того чтобы, как обычно, упереться руками ему в грудь и шутливо, но твердо оттолкнуть его, Лида вдруг прижалась к нему. Губы ее приоткрылись под его губами, и, на секунду высвободившись из его поцелуя, она прошептала:

– До чего же ты неугомонный, Шевардин! Ну как против такого устоять?

– Не надо стоять, – пробормотал он. – Пойдем лучше ляжем.

И тут же, устыдившись мужицкой простоты своих слов, подхватил ее на руки и, целуя на ходу, понес в спальню.

Конечно, она была девственницей, он знал это заранее и в этом не ошибся. Да и в остальном, что он знал о ней заранее, Иван не ошибся тоже… Многое можно было отдать за близость с такой девушкой! Все ее неуменья оборачивались такой сладостью, какой, наверное, он не испытал бы с самой опытной женщиной. Иван был так благодарен ей за эти ее сладкие неуменья, что весь превратился в одну только нежность, хотя сгорал от нетерпения и ему приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не быть слишком торопливым.

Все ее тело отзывалось нетронутостью на каждое его прикосновение; он не знал такого даже в четырнадцать лет – даже девчонки-одноклассницы казались более опытными по сравнению с нею. Достаточно было лишь прикоснуться к ее груди – даже не губами, а только ладонью или самыми кончиками пальцев, – чтобы все ее совершенное тело тут же затрепетало, выгнулось, брызнуло невидимыми искрами, от которых его собственное тело заполыхало пожаром. А уж что происходило с нею, когда он целовал и ласкал ее всю, от мягких губ до перламутровых ноготков на маленьких, как у Золушки, ногах, – этого и представить было невозможно. Она вздрагивала, стонала, она не могла пошевелить ни ногой, ни рукой, ни даже пальцем – он понимал, что от неожиданности связанного с ним телесного впечатления, – но этой своей неподвижностью заводила его больше, чем могла бы завести самыми страстными ласками.

Он ласкал ее так долго, как только мог, и, может быть, поэтому она почти не ощутила тот момент, когда сил на ласки у него больше не осталось и все завершилось мгновенно, как резкий удар – в ней, в ее совершенно расслабленном теле. Наверное, этот момент был для нее болезненным, да не наверное, а наверняка, – но тут уж он ничего не мог поделать: весь огонь, который она разожгла в нем, собрался у него между ног, и трудно было ожидать, что такой огонь может не обжечь…

Когда все кончилось, Лида заплакала.

– Ну что ты? – Иван притянул ее к себе, стал целовать с торопливой благодарностью. Да он и в самом деле был ей благодарен за тот восторг, который только что взорвался у него внутри и до сих пор вспыхивал приятными искорками то в голове, то в животе. – Что ты, милая, не плачь…

– Ага, не плачь! – всхлипнула Лида. – Думаешь, не жалко? Была девушка, а стала баба… Один раз такое бывает.

Он удивился ее словам: ему казалось, что он ведет себя с нею как-то слишком попросту, а тут вдруг – баба, жалко… Удивился – и сразу обрадовался. Оказывается, для нее все в самом деле довольно просто. Ну и хорошо!

– Не расстраивайся, – улыбнулся он. – Ты что, до старости собиралась свое сокровище хранить?

– До старости, может, и нет, а до замужества не помешало бы. – Она шмыгнула носом. Иван слегка напрягся. – Вы же, мужики, все одинаковые. Подай вам девственную плеву и первую брачную ночь. А откуда оно возьмется, когда сами же – дай да дай?

– Да не надо мне никакой плевы… – оторопело пробормотал он, мысленно добавив: «А брачной ночи тем более».

На это Лида ничего не ответила. Она села на постели, накинула на голые плечи розовую кофточку и стала поправлять пышные растрепавшиеся волосы.

– Вставай, Шевардин, – сказала она. – Ты меня в театр пригласил или забыл? Приятно с тобой, что и говорить, но я девушка провинциальная, в Москву не часто выбираюсь. Пошли!

– Конечно!

Он пружинисто вскочил, потянулся всем телом – с удовольствием от недавней близости и с приятным облегчением от того, что не надо изображать неземную страсть, когда близость завершена.

«Легко с ней будет, – подумал он. – Повезло!»

С Лидой в самом деле оказалось легко. Может быть, потому, что она ведь работала на факультете, то есть хорошо понимала, какого времени требует у Ивана учеба – практически всего времени. Теперь он был благодарен ей уже не только за удовольствие близости, но и за то, что это случалось не когда Лиде приходил такой каприз, а когда позволял его жесткий распорядок.

Единственное, за чем он следил со специальной бдительностью, это за ее женским календарем. Про дни, в которые женщинам «можно» или «нельзя», он знал чуть ли не с детства, а Лидины слова про первую брачную ночь запомнились ему слишком хорошо… Правда, Лида вскоре догадалась, что он за этим следит.

– А что это ты сегодня такой осторожный, а, Шевардин? – с подозрением в голосе спросила она однажды. – Неделю назад вроде в самый приятный момент из меня не выдергивался!

Она без стеснения называла вещи своими именами. Ну да и он не Институт благородных девиц заканчивал: дворовая школа даром не прошла.

– С резинками ты не хочешь потому что, – спокойно объяснил он. – А раз с резинками не хочешь, приходится по-другому беречься.

– Ой, не могу! – засмеялась Лида; глаза ее сверкнули так, словно осветились изнутри каким-то таинственным счастьем. В ее внешности вообще было много загадок. Вернее, ее внешность как-то… не соотносилась с нею самой, так, наверное. – А я, по-твоему, совсем дура, что ли? Ляльку тороплюсь завести? Да тебе же еще учиться и учиться, пока на свои ноги встанешь, кто ж от тебя рожать-то надумает?

Иван чуть не ляпнул, что для нее ничего не изменится и когда он «встанет на свои ноги», да вовремя прикусил язык. Зачем было обижать Лиду? Она не сделала ему ничего плохого – наоборот, с ней было связано так много приятных моментов, и она была так необременительна, что грех было жаловаться.

И все-таки и она ошиблась, и он ошибся.

Они встречались год – не слишком часто, но со взаимным удовольствием. Им ничего не мешало – а что им могло мешать? Иванова квартира всегда была в их распоряжении, а Лидина мама не донимала дочку требованием непременно ночевать дома. В общем, ничто в их отношениях не предвещало каких бы то ни было осложнений.

Поэтому, когда однажды во время свидания Иван заметил, что Лида как-то мрачна и скованна, ему и в голову не пришло то, что было тому причиной. Впрочем, причину она назвала сразу же, как только он поинтересовался, не случилось ли у нее каких-нибудь неприятностей на работе.

– А у тебя одна работа на уме! – раздраженно воскликнула Лида. – Как будто и жизни другой нету, как с твоим космосом!

– Получается так, – усмехнулся он. – Ну и что?

– Да тебе-то, конечно, ничего больше и не надо.

Она села на постели и сердито отвернулась.

– Почему же ничего? – Иван притянул ее к себе и поцеловал в родинку под лопаткой.

– Ну да, в кровати поваляться – это ты молодец! – с неожиданной злостью сказала Лида. – А я теперь расхлебывай.

– Что – расхлебывай? – не понял он.

– Ты что, маленький? – Лидины глаза сделались совсем светлыми, так она была сердита. – Залетела я, вот что! Считает он! – передразнила она. – А то, что женщина, если здоровая, хоть и во время месячных может залететь, это тебе невдомек!

– И что ты собираешься делать? – помолчав, спросил он.

Новость, что и говорить, была не из приятных!

– Вот сам и думай, что делать, – отрезала Лида. – Твой ребенок, ты и думай.

Это прозвучало так странно, так… пронзительно – «твой ребенок», – что Иван не нашелся с ответом. Если бы она произнесла какое-нибудь другое слово – «врач», «аборт», «деньги», да мало ли! – может, все сложилось бы иначе… Но она сказала то, что сказала. И что он мог ответить?

– Придется тебе за меня замуж идти, Лида, – тусклым голосом сказал он. – Что теперь остается?

Иван ожидал чего угодно: слез, возражений, каких-нибудь неоспоримых доводов, на которые она была мастерица, – вроде того, что он еще только второй курс заканчивает, да и времена сейчас непонятные, вон, даже в ЦУПе зарплату задерживают, что вообще с космосом будет, никто не знает; она часто говорила ему что-то подобное и, в общем, была права… Но он совсем не ожидал того, что произошло на самом деле.

В ответ на его предложение, высказанное далеко не радостным тоном, Лида обернулась к нему так стремительно, что простыня, в которую она закуталась, соскользнула на пол, обнажив все ее прекрасное тело, и вдруг обхватила его руками за шею, прижалась к нему и, задыхаясь, прошептала:

– Ты правду говоришь, Ваня?

Она так дрожала, так сжимала руки вокруг его шеи, как будто ожидала, что он сейчас оттолкнет ее, расхохочется и скажет, что пошутил, что это не его дело и пусть она сама разбирается со своим ребенком. Ему стало невыносимо стыдно. Значит, было в нем что-то, что позволяло ей предполагать такую его реакцию?

– Конечно, правду, – шепнул он в светлый висок, на котором испуганно билась голубая жилка. – Не великий я подарок в мужья, но уж какой есть.

– Ой, Ванюшик! – воскликнула она и прижалась к его шее горячим лбом – так сильно прижалась, что он чуть не задохнулся. – Да как же мне с тобой сладко, если б ты знал! Не поверишь, иной раз прямо на работе представлю, как ты меня целуешь, аж в глазах темнеет! – И, отстранившись, со смешной серьезностью пообещала: – Я тебе буду хорошая жена, вот увидишь. Я же все-все умею, хозяйка замечательная. И в постели ничего, – добавила она, весело сверкнув глазами. И совсем другим, деловым тоном сказала: – Только надо со свадьбой поторопиться. Все, конечно, люди современные, без предрассудков, но все-таки неприятно с пузом до носа в загс идти.

– А свадьба зачем? – вздохнул он. – Может, без нее обойдемся?

– Ты что! – воскликнула Лида. – Да у отца покойного сколько друзей было, и ведь не последние все люди. Они же обидятся, если Андрей Палыча дочка втихомолку замуж выйдет! А соседи? Нет, Ванюшик, без свадьбы нельзя. И приличную надо сделать, чтоб разговоров не было потом. У нас с мамой кое-что отложено, ну, и отсюда можно что-нибудь продать. – Она обвела взглядом комнату. – Комод этот, например. Он же, смотри, из красного дерева, дорогой, наверное. А постельное белье можно и в шкафу держать.

Ивану было все равно, где держать постельное белье. И без комода он прекрасно обошелся бы. Впрочем, как и без свадьбы. Но спорить с Лидой он не стал.

Свадьбу сыграли через месяц в Звездном городке. У Лидиной матери нашлись знакомые в загсе, и молодых расписали вне очереди. Друзей Лидиного отца действительно собралось много. Все вспоминали Андрей Палыча, говорили, как бы он радовался, что дочка выходит замуж не на сторону, желали жениху успешной работы на космос, а невесте уютного дома и детей побольше. В общем, все было так человечно и искренне, что смутная тоска, которая лежала у Ивана на сердце, сама собой развеялась.

И только поздним вечером, когда, оставив гостей догуливать, молодые уехали на такси в Москву, он осознал, что произошло.

Он вдруг понял: вот эта красивая, цветущая, любящая, во всех отношениях безупречная женщина, которая входит с ним в его дом, – это его жена, и она будет с ним в его доме всегда, каждый день, каждый вечер, каждую ночь… И когда он это понял, ему стало страшно.

Иван даже сам не поверил, что чувство, которое зашевелилось в его груди, это именно страх, потому что вообще-то он был бесстрашен. Вернее, он был бесстрашен перед лицом любых опасностей, которые были связаны с явлениями действительности. Но тот страх, который пришел к нему сейчас, не был связан ни с чем реальным.

Это был страх того, что рядом теперь всегда будет абсолютно чужой человек.

«Но ведь так у всех! – глядя, как Лида снимает перед зеркалом в прихожей фату, подумал Иван. – Все женятся на чужих, не на сестрах же родных! А потом привыкают. И я привыкну. Привык же ко всем… относительным ценностям».

– Ты что, Ваня? – Наверное, Лида увидела его отражение в зеркале, и выражение его лица ее насторожило. – Возьми там в сумке себе шампанское, а мне газировку. Выпьем, да и спать. Ой, как я устала! – Она сладко потянулась; с треском расстегнулся крючок на ее белом кружевном платье. – Все-таки на третьем месяце уже, самый токсикоз. Ну, слава богу, кончилось все.

– Что – кончилось? – Он вздрогнул от этих слов.

– Да свадьбу отгуляли. – Она посмотрела с недоумением. – И вообще… Неопределенность кончилась.

– Пойдем спать, Лида, – отводя взгляд от ее счастливого лица, сказал он. – Что там тебе принести, лимонад?

Ему грех было жаловаться на нее как на любовницу и грех стало жаловаться как на жену. Лида действительно была замечательной хозяйкой: она вкусно готовила, вовремя стирала, и он не помнил, чтобы в квартире когда-нибудь было неубрано, хотя она уже дохаживала последние месяцы беременности и он просил ее не перегружать себя домашней работой.

– Я же в армии научился убирать, – говорил Иван. – Знаешь, как палубу заставляли драить? До блеска! Уж с квартирой-то справлюсь как-нибудь.

– А зачем ты тогда женился? – смеясь, говорила Лида. – Чтобы самому по хозяйству копошиться?

Он не знал, зачем женился. И, по правде говоря, ему гораздо проще было бы самому убирать квартиру, чем видеть в ней свою красивую и умелую жену. Но не говорить же ей было об этом!

Инна родилась, когда Иван проходил практику на Байконуре. Из всей космической техники его особенно интересовали системы аварийного спасения, и он изучал их так основательно, как будто ему уже пора было выбирать тему дипломной работы. Впрочем, и руководитель их практики, как раз читавший курс по спасательным системам, говорил, что глубокое их изучение никому еще не повредило.

– Ты только на чем-то одном пока не останавливайся, Шевардин, – добавлял он. – Раз в космос хочешь, надо больше знать, шире знать. И интуицию свою не теряй – наоборот, воспитывай ее, тренируй. В космической станции узлов тысячи, деталей миллион, любые внештатные ситуации могут случиться. Тут знание и чутье друг другу помогать должны.

И он воспитывал в себе интуицию, впитывал в себя знания, и это так увлекало его, что все остальное казалось неважным. Солончаковая степь, в которой не было ничего живого, огромные комары, укусы которых всех раздражали, – всего этого он вообще-то и не замечал. Он присутствовал при запуске ракеты – что могло с этим сравниться! Даже отдельные ее узлы, которые Иван изучал в монтажно-испытательном комплексе, были такими огромными, что казались живыми. А уж сама она, вся!.. Ее красные сопла напоминали пасти какого-то могучего зверя; тепловозы, вывозившие ракету на старт, казались рядом с нею спичечными коробками… Вся мощь человеческого разума и воли, все стремление к тому, что человеку недоступно, воплотились в ней, и огромное небо – Иван часто смотрел на него ночами, здесь, над пустынной степью, оно казалось совсем близким и ложилось прямо на сердце, – это огромное небо было словно специально для нее предназначено.

Ракета ушла в небо, смерчем взвихрив степь, и у Ивана даже в носу защипало – так жалко было, что не он унесся в ракетном чреве. Он весь день ходил как сомнамбула: все время казалось, что он не здесь, а там; это ощущение было отчетливее, чем все ощущения реальности.

И когда вечером ему принесли телеграмму, в которой теща сообщала о рождении дочери, он вчитывался в короткие строчки только с удивлением. Ему не верилось, что где-то идет жизнь, в которой есть Лида и вот теперь… ребенок… Его жизнь?!

Но девочку он полюбил сразу: сердце у него дрогнуло, как только он взял ее на руки. Она оказалась такая маленькая – он и не представлял, что человечек может быть таким маленьким! – и она так понимающе взглянула на него светло-медовыми глазами…

Дочку назвали в честь тещи. Иван заметил было, что хорошо бы назвать ее Катей в память мамы, однако Лида ласково, но твердо возразила:

– Нет, Ванюшик, по покойникам только евреи называют. Да к тому же Екатерина – великомученица, нехорошо ребенку такое имя. А Инночка и звучит оригинально, и бабушке приятно. Охотнее будет с внучкой возиться!

Возражать он не стал. Да и что он мог возразить? Времени на то, чтобы помогать жене, у него совсем не было. У него не оставалось времени даже на то, чтобы подработать для содержания семьи: он учился не на таком факультете, который позволял бы это делать. К тому же он продолжал заниматься спортом – теперь уже не только потому, что любил плавание, а потому, что должен был находиться в хорошей физической форме, иначе о космосе нечего было и мечтать.

Поэтому Иван не стал возражать и когда Лида предложила потихоньку продавать «на прожитье» дедову библиотеку.

– Это же все по истории, – резонно заметила она, изучив книжные полки. – Тебе по работе не пригодятся. Только пыль собирают, а стоят, между прочим, немало, я в букинистическом спрашивала. Особенно журналы эти – раритет, сказали.

Журналы были совсем старые, с хрупкими желтыми страницами. Были даже из восемнадцатого века, один назывался смешно – «Трутень». В детстве и ранней юности Иван любил листать эти журналы, разбирая затейливые, с «ятями», строчки. Но теперь у него в самом деле не было на это времени.

Лиде он впервые изменил через месяц после рождения дочки. Даже не потому, что его так уж сильно тяготило неизбежное после ее родов воздержание. Просто при виде девчонки, которая открыто и весело напрашивалась на секс, он почувствовал, как все у него внутри встрепенулось, как исчез тот тусклый налет, который, он думал, теперь будет лежать на душе всегда. Девчонка была своя, дворовая, Ирка. Она рано вышла замуж и укатила с мужем куда-то на Север, а теперь вот приехала одна, навестить родных. Иван встретил ее на дне рождения у Коляныча.

– Ой, Ванька! – засмеялась Ирка, когда, нацеловавшись до боли в губах и налюбившись до такой же сладкой боли, они лежали на узкой кровати Колянычевой сестры; гулянка продолжалась в соседней комнате. – И чего я замуж поспешила, не знаешь? Муж у меня парень простой, незатейливый, да у нас там и все такие. А ты на мне как на скрипочке играешь! Может, плюнем на всех и поженимся? – подмигнула она.

– Нет уж. – Иван поцеловал ее в припухшие губы. – С меня хватит.

– Ну и правильно, – кивнула Ирка. – Что в этой семейной жизни? Привычка, больше ничего. А страсть должна вспыхивать и отгорать мгновенно, – авторитетно добавила она.

Иван засмеялся. Но, в общем, Ирка была права. Его семейная жизнь была сплошной привычкой, притом с самого начала.

Так жили все. Так жили его родители – совершеннейшие люди, с которыми он даже рядом не мог поставить себя, далекого от совершенства.

О другой жизни, которая коснулась его лишь однажды, мимолетно и сильно, в ту ночь в квартире Ермоловых, Иван старался не вспоминать.

Он приехал в Москву так поздно, что в своем дворе места для машины не было, поэтому пришлось ставить ее рядом, возле углового дома. Он уже шел к своему подъезду, когда вдруг услышал:

– Ваня! Шевардин! А ты что на Земле делаешь?

Иван улыбнулся такому философскому вопросу, заданному вовсе не философским тоном, и пошел навстречу парню, который и сам уже шел ему навстречу, раскинув руки.

– Привет, Матвей Сергеич, – сказал Шевардин, обнимая его. – Я-то ладно, а вот ты почему здесь?

Матвей Ермолов ушел в армию, кажется, уже давно. Шевардин узнал об этом от его отца, когда ненадолго приезжал из Америки перед вторым полетом. Ушел неожиданно для всех: не из такой он был семьи, в которой принято отпускать мальчиков в армию из университета. Впрочем, Матвей был и не совсем обычный интеллигентный мальчик. То есть интеллигентности ему было не занимать – Шевардин с самого Матвеева детства замечал, что и внутренним ненапускным тактом, и всей манерой держаться тот неуловимо похож на свою маму. Но при всем этом такте, при всем безупречном воспитании очень уж он был… лихой парень. Даже непонятно, в кого: Сергей был совсем другой, спокойный, закрытый человек. А сын у них с Анютой получился бесшабашный и подвижный, как ртуть.

Поэтому, может быть, не приходилось удивляться, что Матвей бросил университет и уехал служить к черту на рога – в Таджикистан, на границу.

– В отпуске, что ли? – спросил Шевардин.

– Ты, Вань, у себя в космосе совсем в теорию относительности погрузился и счет времени потерял, – засмеялся Матвей. – Я три года отслужил, какой отпуск? Вернулся уже. И так лишний год пересидел на сверхсрочной.

– Так понравилось в армии? – удивился Шевардин.

– Да не то чтобы понравилось… Просто как-то неловко было уходить. Людей не хватает, ребята пашут каждый за пятерых. Ну, а теперь таджикские братья сказали, что в услугах наших больше не нуждаются. Сами будут свою границу охранять, чтоб наркота мимо их карманов не проходила. – Его лицо на секунду стало жестким, глаза прищурились, и вся бесшабашность мгновенно исчезла. – Ну и хрен с ними. Насильно мил не будешь.

Видно было, что говорить об этом Матвею неприятно.

– Девушку ждешь? – спросил Шевардин, окидывая его быстрым взглядом.

Похоже, что Матвей был одет «на выход» – с хорошей простотой уверенного в себе мужчины.

«Вырос парень, – подумал Иван. – И возмужал за три года. Небось девчонки теперь так и липнут. Да они от него и раньше вряд ли бегали».

– Тетушку сопровождаю, – улыбнулся Матвей. – Она в моей квартире будет жить, на Ломоносовском, а я у девчонки одной пока перекантуюсь.

– Какую еще тетушку? – удивился Иван. – Что-то я у тебя никакой тетушки не помню.

– Так раньше и не было, я ее случайно в Таджикистане обнаружил. Отца двоюродная сестра. Зато какая! – Зеленые Матвеевы глаза весело сверкнули. – Ей-богу, Вань, если б не родная кровь, не удержался бы. Да вон она идет – оцени.

Шевардин повернулся на звук открывшейся подъездной двери и почувствовал, как глаза у него лезут на лоб. Буквально, не фигурально.

– Да, – сказал он. – Тетушка что надо. Здравствуйте, Лола. Елена Васильевна.

Глава 4

– Вместо счастья? – переспросила Анна. – Нет, не вместо. Как данность. Я ведь Пушкина лет с пяти наизусть помню. Ну, если не все его, то очень многое. Вот с детства и знала, что на свете есть покой и воля. А когда Сережу увидела, то сразу почувствовала: вот он – покой и воля. И не вместо счастья, а счастье и есть. Я не знаю, почему так, Лена, не спрашивай, – улыбнулась она.

А Лола и не думала спрашивать. Эти пушкинские слова в самом деле относились к ее двоюродному брату так же, как свет относится ко дню – неотъемлемо. Достаточно было поговорить с Сергеем Ермоловым пять минут, чтобы это понять. Да можно было и не говорить – просто понаблюдать, как он курит, разговаривает по телефону, ведет машину… Покой и воля были в нем так же очевидны, как в его жене, – особенное, очень тонкое и точное прикосновение к жизни.

Родственники оказались такими, что уже после первых трех дней, проведенных в их доме, Лола не понимала: почему, по какой необъяснимой глупости она не пришла к ним сразу же, два года назад?

«Дура набитая! – сердито думала она. – Как будто по Матвею было непонятно».

Оставалось только радоваться, что на этот раз она не повторила свою тогдашнюю дурость.

Надо было радоваться, но радости Лола не чувствовала. Все в ее душе стало как-то тускло, вяло. А почему, она не знала.

Лола приехала на Николину Гору прямо из аэропорта. Надо было взять паспорт – с собой у нее был только заграничный – и что-нибудь из вещей.

«Если за ворота пропустят, – усмехнулась она про себя. – От Романа Алексеевича всего можно ожидать».

Но ворота открылись сразу же, как только она остановилась перед глазком камеры наблюдения. И охранник ни о чем не спросил ее, как будто само собой разумелось, что хозяйская любовница вернется домой одна и на такси.

– Вы пройдете к себе, Лола? – Алла Гербертовна встретила ее у входа в дом. Она едва кивнула, но тон у нее был обычный – вежливый и отстраненный. – Я должна пойти с вами.

– Пожалуйста, – пожала плечами Лола. – Вы боитесь, что я обворую вашего работодателя?

– Я не знаю ваших планов, – спокойно заметила экономка. – Поэтому должна присутствовать при всем, что вы будете делать в этом доме.

Паспорт лежал там, куда Лола положила его два года назад, – в спальне, в ящике под зеркалом. Спрятав его в сумочку, Лола положила на его место банковскую карточку: она сняла с нее тысячу долларов еще в Тивате и не собиралась больше пользоваться кредитом.

«Если бы он меня в эскорт-сервисе нанял для поездки, больше заплатил бы», – подумала она, снимая деньги.

Она думала об этом спокойно, не чувствуя ни оскорбления, ни обиды, ни сожаления – ни-че-го. Ей надо было уйти из этого дома, и только.

Подмосковный август заметно отличался от средиземноморского: вечера еще светились солнечным покоем, но в них уже чувствовалось зябкое обещание осени. Лола положила в чемодан куртку и два свитера. Ей странно было видеть открытый шкаф – не верилось, что она сама покупала все эти красивые, очень дорогие вещи, и казалось, что теперь они смотрят на нее с таким же недоумением, с каким она смотрит на них.

Только манекен смотрел на нее совершенно бесстрастно. Все-таки не зря она поставила его в спальне. Может, это он помог ей ни разу не почувствовать, что здесь она дома?

– Вы взяли все, что хотели? – уточнила экономка, когда Лола задвинула зеркальную створку шкафа. – Или пройдете еще в гардеробную?

– Я взяла все, что мне необходимо. Если бы я взяла то, что хотела, то ушла бы голой. Алла Гербертовна, мне надо подняться в мастерскую. Туда вы тоже пойдете? – насмешливо поинтересовалась Лола. – По-моему, куклы – не такая большая ценность для господина Кобольда, чтобы вам необходимо было их охранять.

Экономка не ответила – поднялась за ней в мансарду молча.

Лола ожидала, что хотя бы в мастерской почувствует что-нибудь вроде трепета душевного. Все-таки она провела здесь лучшие свои в этом доме часы, неужели и это не значит совсем ничего?

Она подошла к шарманке, повернула тугую рукоятку. Кукольный домик ожил – влюбленные принялись целоваться, пьяница опрокинул рюмку… Но одного оборота было мало: жизнь замерла, едва начавшись, и фигурки застыли, словно застигнутые врасплох какой-то беспощадной силой.

– Роман просил, чтобы вы его дождались, – произнесла Алла Гербертовна; Лола вздрогнула от неожиданности этого постороннего вмешательства в только ею ощутимую жизнь. – Он прилетит завтра.

– Просил? – усмехнулась она. – Может, он еще и рыдал в телефонную трубку?

– Он не рыдал, но говорил тем тоном, которого от него максимально возможно ожидать. Не слишком ли многого вы требуете от жизни, Лола?

– Алла Гербертовна, не знаю, заметили ли вы: я не требовала от жизни с ним ничего, – изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно, сказала она. – Мне трудно объяснить вам, что произошло. Едва ли мои претензии повысились. Видимо, я просто взглянула на свою жизнь иначе. И я, знаете ли, даже благодарна ему за то, что он позволил мне это сделать.

– Вы собрались полностью? И едете к Альбине? – уточнила экономка.

– Да.

– Она не сможет вас принять.

– Неужели?

– Она погибла. Разбилась на машине.

Это прозвучало как гром. Среди хотя и неясного, но до сих пор казавшегося понятным неба.

– Как… разбилась?.. – Лола почувствовала, что у нее холодеют щеки.

– В этом нет ничего удивительного. Она часто ездила пьяной, да и трезвая всегда лихачила. Мало дорожила своей жизнью. Впрочем, как большинство одиноких людей. Так что вам надо будет вести себя за рулем поосторожнее. Или вы уходите не в одиночество? – спросила экономка.

Алла Гербертовна всегда разговаривала с ней так, будто хотела то ли оскорбить, то ли унизить. Сначала это приводило Лолу в оторопь, потом она перестала обращать внимание. А теперь эта вежливость в сочетании с плохо скрываемым презрением оказалась даже спасительной: подействовала, как вовремя вылитое на голову ведро холодной воды.

– Я не собираюсь ездить за рулем, – ответила она.

Голос все-таки прозвучал глухо: слишком жесткий комок стоял в горле.

– Но ведь «Ауди» записана на вас. И никто не запрещает вам ее забрать.

– До свидания, Алла Гербертовна, – глядя не на нее, а на замерших кукол, сказала Лола.

Сидящий у лесницы гном взглянул на нее снизу вверх. Перламутровые глаза, как обычно, ничего не выражали.

«Страшная скука, Лолка», – вспомнила она.

Страшная скука жизни кончилась такой же скукой смерти; Лола чувствовала это так ясно, как будто Бина умерла при ней.

Ей хотелось спросить, как это произошло, когда, но спросить было некого.

Она не отпустила такси – знала, что соберется быстро.

– Куда едем, барышня? – поинтересовался водитель.

Он смотрел весело – был доволен, что прибыльная поездка из Шереметьева продолжается так долго, а значит, будет оплачена дополнительно.

– В Москву.

Она не знала, куда едет. Это надо было решить, и решить теперь иначе, чем в прошлый раз.

– У вас есть телефон? – спросила Лола. – Не волнуйтесь, я заплачу за звонок.

– Да ладно! – великодушно хмыкнул водитель. – Звоните, если недолго.

Она помнила телефон Ермоловых наизусть, хотя ни разу за два года им не позвонила – только послала почтовым переводом деньги, которые Матвей давал ей на дорогу. По адресу, который тоже помнила наизусть, – улица Малая Дмитровка…

– Здравствуйте, – сказала она в трубку. – Это Лола. Елена Васильевна, ваша…

– Тетушка! – вдруг заорала трубка. – Здравствуй, ты наша тетя! Ты куда пропала, а?

И, услышав эти родные, с детства знакомые интонации, от которых, когда они звучали в папином голосе, всегда становилось понятно, что все будет хорошо, потому что он с тобой, – Лола заплакала.

С того дня, когда она впервые вошла в этот дом, прошло всего два месяца, но Лоле казалось, что она знает об этом доме все. Не то что даже знает, а как-то… чувствует его, словно прожила в нем всю жизнь.

Она не понимала, с чем может быть связано это странное чувство, но оно было таким отчетливым, что сомневаться в нем не приходилось. Оно было из тех чувств, которые возникали у нее внутри редко, но ярко, как прозрения. Лола помнила все случаи, когда это происходило в последние два года. Когда она почувствовала, что невменяемый Мурод хочет ударить Матвея ножом. Когда таджичонок подсунул наркотик в карман Кобольду. Когда Иван Леонидович Шевардин сказал, что стал космонавтом из любопытства, и она поняла, что это правда, потому что интерес к жизни горел у него в глазах.

И вот теперь она точно так же чувствовала жизнь дома, в котором родился ее отец.

Матвей не обманул, когда сказал, что все здесь осталось таким же, каким было когда-то. Сам-то он просто знал об этом от бабушки Антоши – от папиной родной сестры, представить невозможно! – а Лола вот именно чувствовала это, глядя на каждую старинную безделушку, стоящую в кабинете на широком столе из карельской березы.

Ей говорила об этом глиняная посеребренная птица – Анна сказала, что это Сирин и что он сделан в начале двадцатого века каким-то очень известным скульптором.

И музыкальная шкатулка – в ней было много красивых и сложных мелодий, а одна была совсем простая, но она-то и говорила сердцу больше всего.

И держатель для бумаг, сделанный в виде двух сложенных ладоней с тонкими, нервными пальцами.

И даже плоская, как платок, фаянсовая пепельница, украшенная непонятными рисунками.

– Это на ней ребус нарисован, – объяснила про пепельницу Анна. – Какой-то старинный ребус. Все в доме знают, что он означает, кроме меня. Матюшка в восемь лет разгадал, а я и в сорок два не могу.

– А я знаю! – воскликнула Лола, приглядевшись к рисункам. – Здесь написано, что…

– Ленка, молчи! – завопил Матвей; он незаметно вошел в кабинет в самый разгар беседы. – Хочешь, чтобы я мамульке шампанское проспорил? Она говорит, что разгадает, а я говорю, что нет. Вот и пусть развивает абстрактное мышление. Зря она, что ли, у нас искусствовед?

И взглянул на Анну так, что у Лолы защипало в носу. Ей никогда не хотелось иметь детей, она даже представить не могла, что они могут у нее быть, но при виде того, как Матвей, который сразу стал ей роднее некуда, смотрит на свою маму, она почувствовала, что у нее замирает дыхание.

– Все-таки я этого никогда не пойму, – сказала Анна.

– Чего – этого? Ребуса? – переспросил Матвей.

– Почему мы про Василия Константиновича не знали, вот чего. Ну хорошо, он уехал, когда бабушка Антоша младенцем была, но потом-то!.. Почему ее мама даже не сказала ей, что у нее брат есть? И почему он ни разу не приехал? Все-таки родительский дом…

– Он приезжал, – помолчав, сказала Лола. – Два раза. Один раз сразу после войны, а второй – уже со мной. Мне тогда шесть лет было.

– Но как же это?.. – ахнула Анна. – Тебе шесть, Сереже, значит… Да уже Матвей даже был, не то что Сережа! И почему же мы все…

– Мы не заходили, – объяснила Лола. – Поэтому вы нас и не видели. Мы под окнами постояли и ушли.

– Вот, елки, поэт Некрасов, размышления у парадного подъезда! – сердито хмыкнул Матвей. – Ты не обижайся, Лен, но папа твой… неправильно себя повел.

– Он считал, что правильно, – снова улыбнулась она. – Он сказал: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

– Это вообще-то не он сказал, – заметила Анна. – Об этом, если верить Библии, несколько раньше догадались.

– Но я узнала об этом от него.

Москва ошеломила Лолу так, что она весь день не могла произнести ни слова. Папа поглядывал на нее с тревогой и время от времени спрашивал:

– Ты устала? Может, отвезти тебя в гостиницу?

Но она тут же испуганно сжимала его руку и убыстряла шаг, чтобы папа не задерживался и не отвез бы ее из-за этого куда-то, где она будет одна, без него.

Первый вопрос она задала только к вечеру, когда все папины дела были закончены и они ехали в метро.

– Пап… – спросила Лола. – А почему по радио сказали: «Октябрьское Поле»? Ведь это Москва. И поля никакого нету.

Она представила то октябрьское поле, которое было в Душанбе совсем рядом с их домом, – огромное, все белое от раскрывшихся хлопковых коробочек. На хлопок осенью выезжал весь город – прекращались занятия в школах, в институтах, чуть ли не заводы останавливались ради белого золота, которым гордился Таджикистан. Мама рассказывала, что во время этой страды милиция останавливала машины, проезжающие мимо полей, и заставляла каждого пассажира набрать по три фартука хлопка.

– Когда папа меня в роддом вез на такси, нас тоже остановили, – вспоминала она. – Сказали: ну и что, что беременная? Хлопок соберет, пользу стране принесет, тогда пусть рожает себе сколько хочет.

– И что? – спрашивала Лола.

– Папа мне не дал собирать. Пистолет у милиционера отобрал и сказал, что ему плевать, что в тюрьму сядет – сначала его убьет.

– И милиционер вас пропустил? – смеялась Лола; она могла слушать эту историю бесконечно.

– Пропустил. Какая ему радость была бы, чтобы папа в тюрьму сел? Он сам ведь уже мертвый был бы.

Все это вспомнилось сейчас, в огромном чужом городе, в котором не было никакого поля.

– Это просто название, – улыбнулся папа. – В Москве много таких названий. Есть переулок Сивцев Вражек. Есть Никитские Ворота, есть Арбатские, хотя никаких ворот там нет, это просто площади. Маленькая… – вдруг сказал он. – Может, задержимся еще совсем чуть-чуть? Или ты очень устала?

– Я не устала. – Она помотала головой. – Поехали куда хочешь.

– Не то чтобы хочу… Но поехали.

Улица, на которую они вышли из метро, называлась улицей Чехова. Лола научилась читать в три года, а «Каштанку» прочитала перед самой поездкой в Москву, поэтому обрадовалась знакомому имени, написанному синими буквами на белой табличке.

Они дошли до самого конца этой улицы, и папа остановился возле углового дома, который показался Лоле необыкновенно высоким и необыкновенно красивым. Он был желто-белый и даже в сумерках – как солнечный праздник. Пока она разглядывала лепные узоры вокруг окон, папа медленно пошел через двор. Спохватившись, Лола побежала за ним. Он ее даже не заметил – стоял, запрокинув голову, смотрел вверх на светящиеся окна. И то, что он не замечает ее присутствия, не обидело Лолу, а только испугало.

– Па… – тихо произнесла она. – Мы зачем сюда пришли?

– Зачем? – Он вздрогнул, потом улыбнулся. – Я и сам не знаю. Не сердись. Сейчас поедем в гостиницу, отдохнешь.

Лола никогда не понимала, что происходит от папиной улыбки с ее сердцем. Папины глаза – большие, карие, когда он улыбался – зажигались золотыми огоньками. Только улыбался он очень редко.

– Я совсем не устала, – повторила Лола. – Но мне тебя жалко. Почему ты стал такой печальный?

– Я здесь родился, – сказал он. – Здесь жили мои родители. Отсюда моя мама уехала за границу, и я никогда ее больше не видел. Отсюда мой папа ушел на войну. Он погиб, и я с ним даже не простился. Это очень тяжело, дочка.

– А кто здесь теперь живет? – спросила она.

– Теперь – не знаю.

– А ты зайди и спроси, – предложила Лола. – Это же твой дом, да?

– Уже нет.

– Все равно, – сердито сказала она. – Если кто-нибудь где-нибудь жил, то он и потом может туда прийти. Вот тетя Лютфи раньше в нашем доме жила, она же приходит, хотя в ее квартире теперь тетя Зоя живет. Значит, и ты можешь!

– Наверное, могу. Но не хочу.

– Почему? – не отставала Лола.

– Потому что… Потому что – какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

– Душе своей – что?.. – растерянно переспросила она.

– Пойдем. – Папа взял ее за руку. – У тебя же завтра день рождения, не забыла? И командировка моя закончена. Мы с тобой утром пойдем в Третьяковку, а потом – обедать в ресторан.

– В какой ресторан? – сразу заинтересовалась Лола.

Она не то что никогда не бывала в ресторане, но и не знала, что это такое. Только догадывалась, что это вроде столовой – раз там обедают. Но, наверное, ресторан настолько же красивее столовой, насколько вот этот дом в Москве, где папа родился, красивее того дома, в котором они теперь живут в Душанбе.

– Мы пойдем в ресторан «Славянский базар», – сказал он. – Папа мне рассказывал, что моя мама этот ресторан любила. Там пекли очень вкусные пирожки, они назывались «расстегаи».

– Расстегаи лучше, чем мамина самбуса? – недоверчиво спросила Лола.

Слоеная самбуса, которую мама жарила в раскаленном хлопковом масле, тоже таяла во рту, и Лола почему-то обиделась на эти неведомые расстегаи, о которых папа рассказывал так, словно ничего вкуснее их на свете не бывает.

– Мамина самбуса, конечно, самая лучшая. – Он снова улыбнулся. – Но мы завтра все-таки попробуем и расстегаи тоже, ладно?

– Ладно, – важно кивнула Лола. И, зажмурившись, добавила: – Я с тобой куда хочешь пойду. Я тебя люблю!

– Я всегда это чувствую, моя родная, – сказал он. – Как бы я жил, если бы не это?

Глава 5

Война закончилась для него, даже не начавшись.

Сначала у Василия еще оставалась надежда, что с него снимут ненавистную броню и пошлют на фронт, но зимой сорок второго – той зимой, когда умерла Елена, – эта надежда развеялась окончательно. Он снова попал в госпиталь через месяц после того, как выписался оттуда.

– Сердечко-то у вас никуда, молодой человек, – сказал тот самый Прокопьев, который был, по словам главврача, и швец, и жнец, и на дуде игрец вследствие своего огромного опыта и нехватки специалистов. – Толком вас здесь обследовать, конечно, невозможно, но поверьте: это у вас врожденное. Порок аортального клапана. Но ничего, – успокоил он, заметив, как изменилось лицо Василия. – С этим не враз помирают, еще до старости проживете с дорогой душой. Конечно, придется поберечься. Но при всем обережении пешком ходить побольше. Движение – это жизнь. Для вас в прямом смысле слова.

– Мне бы на фронт, – мрачно пробормотал Василий.

Прокопьев только хмыкнул:

– А вот это, юноша, лучше сразу из головы выкинуть. Волнения вам не показаны, особенно пустые. С вашим заболеванием не воюют. Скажите спасибо, если инвалидность не дадим. Вы у нас кто по специальности?

Инвалидность ему, к счастью, не дали, но радости в этом было мало.

«Год прошел, как сон пустой» – эти слова из пушкинской сказки то и дело всплывали в памяти, сопровождая все, что он делал в этот бесконечный год: готовился к летним изысканиям, потом, летом, занимался геологоразведкой – уже не на Язгулемском хребте, а в Карамазоре, где тоже обнаружились урановые руды…

В декабре сорок третьего Василий получил письмо, в котором майор Сергеичев сообщал о том, что его отец, полковник Константин Павлович Ермолов, пал смертью храбрых под Сталинградом.

«Официальное извещение послано супруге, – писал майор, – но, поскольку мы с вашим отцом дружили, то я выполняю его волю и извещаю вас отдельно. Мы с Константином Павловичем так и договорились: кто в живых останется, тот семье дополнительно сообщит. Он просил, чтобы я написал вам. Может, не надо бы, но, мне кажется, лучше, если вы будете знать: жизнью ваш отец совсем не дорожил. Это происходило не от бесшабашности – он был взвешенный человек, знающий специалист, и стержень характера у него был крепчайший. Железнодорожное сообщение на Сталинградском направлении – в огромной степени его заслуга, он его наладил блестяще, хотя это, поверьте мне как тоже неплохому специалисту, было нелегко, так как дорога после нашего летнего поражения была почти разрушена. Но, поскольку мы тесно работали вместе, я всегда отмечал, что Константин Павлович не учитывает в работе своих личных обстоятельств, в том числе и собственной жизни. Не знаю, понятно ли я излагаю. Вы, Василий Константинович, вероятно, лучше это знаете, так как вам известны те моменты жизни вашего отца, которые мне, конечно, неизвестны. Он погиб при артобстреле железнодорожного узла, обеспечивая отход эшелонов. Извините, если я высказал в этом письме какие-то слишком личные соображения. Вы можете гордиться своим отцом. В том решающем переломе, который происходит сейчас к нашей великой победе, есть его заслуга».

Этот удар оказался не по силам: Василий попал в госпиталь снова, и на этот раз отделаться от инвалидности, которая лишила бы его возможности работать даже в тылу, оказалось очень непросто. Он знал, что выкарабкаться, выздороветь ему помогло единственное стремление: не стать совсем уж никчемным существом; других побуждений к жизни у него не осталось.

В Москву Василий попал только весной сорок шестого вместе с Сыдоруком: их вызвали для отчета по изысканиям, связанным с ураном. Он знал, что это будет его последний приезд в дом, бывший когда-то родным.

Василий с детства был немного дальнозорким и поэтому сразу увидел, что занавески на окнах квартиры те же, что были всегда, хотя окна шестого этажа трудно было разглядеть снизу, со двора. А может, дело было даже не в дальнозоркости. Сразу же, как только он вышел на Площадь трех вокзалов и увидел сказочные купола Казанского, и теремок Ярославского, и европейскую простоту Ленинградского, сердце у него забилось быстрее, и перед глазами словно встали волшебные стекла, сквозь которые он видел все отчетливо, как… Как в последний раз.

И так же отчетливо он увидел узорчатые вышивки на оконных занавесках.

– Кто? – раздалось за дверью.

– Открой, Наталья, – сглотнув стоящий в горле острый комок, сказал Василий. – Это я.

Он почувствовал, как она замерла за дверью, как колеблется: открыть – не открыть.

– Открывай, – повторил он. – Не бойся, я ненадолго.

Звякнули цепочки; дверь распахнулась. Наталья стояла на пороге, глядя на него исподлобья своими бесцветными, глубоко посаженными глазами. Василий не видел ее почти десять лет, но она совсем не изменилась: тот же взгляд, полный глухой настороженности и недоверия, то же широкое, словно топором вырубленное лицо, те же тусклые соломенные волосы… Теперь, когда отца не было на свете, Василию еще труднее было понять: ну пусть ему нужна была женщина – в постель, к плите, в няньки к сыну, – но почему этой женщиной должна была стать Наталья? Более несходных людей, чем отец и она, невозможно было представить. Она всегда была здесь инородным телом, и ее присутствие делало дом не домом, а местом ночлега.

«А может, ему этого и надо было», – вдруг подумал Василий.

В самом деле, трудно было представить, что отец стал бы искать женщину, похожую на маму…

– Явился… – протянула Наталья. – Ну, и чего тебе надо?

– Ничего мне от тебя не надо, не беспокойся.

Василий вошел в квартиру. Наталья отступила от двери, только когда он отодвинул ее плечом. Она действительно не изменилась, первое впечатление его не обмануло, и вести себя с ней приходилось ровно так же, как всегда.

Он прошел в комнату; здесь ничего не изменилось тоже.

«Неужели по-прежнему боится?» – Василий даже улыбнулся, хотя ему было совсем не весело.

Когда-то отец запретил супруге что-либо менять в этом доме. Запретил, как обычно, без объяснений, да Наталья никогда и не требовала от него никаких объяснений: она его панически боялась, поэтому ни одна безделушка на мамином письменном столе, ни одна книжка на полке, сколько Василий себя помнил, не была сдвинута ни на сантиметр. И вышитые занавески мачеха только стирала, хотя они были уже совсем ветхие и их, наверное, в самом деле пора было обновить.

Занавески подарила маме какая-то деревенская женщина, когда она в восемнадцатом году ездила под Смоленск, чтобы поменять свои платья на муку, и ее чуть не расстрелял командир заградотряда.

– И жалко, что не расстрелял змеюку, – всегда добавляла Наталья в этом месте своих воспоминаний, рассказывая маленькому Ваське о его матери.

Но занавески на окнах не меняла.

– Где отца похоронили? – спросил Василий, с трудом отрывая взгляд от стоящей на столе посеребренной глиняной птицы; круглолицый Сирин смотрел на него так же таинственно, как в детстве.

– Да уж до Кремлевской стены не дослужился! – со знакомой злобой произнесла Наталья. Василий немного удивился: раньше ее злоба не проявлялась по отношению к мужу. – Где убили, там и закопали, как собаку. Ты небось за наследством приехал? – Злоба клокотала в ее голосе так, словно Наталья полоскала горло. – А вот тебе! – Она резко выбросила вперед руку со сложенной фигой. – Он за свою жизнь нитки собственной не нажил! С его работой мог бы на золоте есть, так куда-а там – ничего ему было не надо, все только Аськино берег, как в музее каком. А что меня голую-босую оставил, это ему по херу! Я вам всегда была прислуга, что ему, что тебе. Так вот же хрена ты теперь получишь, а не наследство! Если хочешь, в Сретенское поезжай, – вдруг усмехнулась она. – Может, там тебе что и обломится. Там папаши твоего родовое гнездо, дом от деда его остался справный, ничего не скажу. Он же меня на всю войну туда отправил, хоть и мог бы по-людски на юга пристроить. Отсиделась бы не хуже тебя, в тепле-то! А в деревне этой чуть с голоду не подохла, бывало, одни яблоки жрала с ихнего сада ермоловского, чтоб ему сгореть.

– Замолчи, – поморщился Василий. – Где Тоня?

– А тебе что? – насторожилась Наталья. – Думаешь, с нее что получишь? Померла Тонька! – с необъяснимым торжеством заявила она. – Нечего тебе ее сторожить.

– Как… умерла? – растерянно проговорил он. – От чего?

– А с голодухи!

– С какой еще голодухи?! Ты что, аттестат отцовский не получала?

– Твое какое дело, чего я получала, чего не получала? Сколько денег он тебе перегнал, не счесть, еще и аттестат полковничий надо было тебе пересылать?! – прошипела Наталья. И добавила со злым упорством: – Захворала Тонька и померла. Нету у тебя родни! – выкрикнула она. – И прав на квартиру никаких нету, ты с нее еще до войны выписался. Я к адвокату ходила, он сказал. Так что езжай, откуда приехал, и дорожку сюда забудь.

Василию всегда казалось, что у Натальи существует какой-то свой русский язык: вроде бы все слова звучат знакомо, но смысл у них совсем другой. Вот и теперь – в его вопросе о сестре она расслышала только покушение на полковничий аттестат.

– И как он только жил с тобой, а? – медленно выговорил Василий.

Это было единственное, что его еще интересовало в связи с этой женщиной.

– Говорю же, в прислуги нанял дуру деревенскую, – усмехнулась она. – Днем постель стираю-глажу, ночью на той постели передок подставляю. Хорошо он устроился, папаша твой! Думал, от милицейских один раз укрыл, так я ему всю жизнь обязанная. – Тут Наталья замолчала, словно поперхнулась.

Впрочем, Василий и без напоминаний знал эту историю, хотя мачеха, наверное, считала, что он был слишком маленький, чтобы это помнить. Но она любила долгие, с завистливыми попреками, истории из прошлого и когда-то сама же рассказывала ему о том, как ее мать и братьев арестовали за разбой, а она успела через дверь на кухне выскочить в соседнюю квартиру, к Константину Павловичу, у которого после отъезда его жены была домработницей и потому имела от кухонной двери ключ. И как тот пожалел ее и сказал милиционерам, что она его гражданская жена, потому что иначе ее арестовали бы тоже, хотя она к мамашиным и братовым делам была совсем непричастная.

Василий понимал, что Наталья вошла в жизнь его отца как-то… само собою. И теперь сердце его мучительно сжалось от жалости к нему – оттого, что сами собою происходили в его жизни такие вот события…

– Ладно, – сказал он. – Ничего мне отсюда не надо, зря беспокоишься.

– Уж какие вы бескорыстные! – процедила она. – И ничего-то вам не надо, из наших-то рук. В чем пришли, в том ушли. Дворя-яне, куда нам, мужичью!

– Мамино что-нибудь возьму на память, – усмехнулся он.

– А ничего не осталось, – торопливо сказала Наталья. – Драгоценности, какие были, Аська еще в Гражданскую продала. Жрать-то надо было, какая ни есть дворянка, а уметь она ничего не умела, плясать только.

Не слушая ее больше, Василий подошел к книжной полке. Наталья встала у него за спиной, как будто опасалась, что он отыщет среди книг бриллианты. Он взял с полки несколько тоненьких книжечек в бумажных обложках, открыл одну. Мелькнул знакомый экслибрис «Из книг Аси Раевской».

Тайна смерти непонятна

Для больших умов;

Разгадать – мы, вероятно,

Не имеем слов.

Мне догадка шепчет внятно:

«Верь моим словам:

Непонятное – понятно,

Но не здесь, а там», —

прочитал Василий и вздрогнул. Совпадение с тем, что он чувствовал сейчас – да и не сейчас только, а уже давно, с той самой минуты, когда умерла Елена, – было слишком сильным, каким-то даже нарочитым. Он не любил таких совпадений. Но книжечку – на обложке стояло имя Северянина – все-таки взял.

– Книжки тоже денег стоят, – проворчала Наталья.

– Не разоришься, – отрезал он.

Может, она и хотела возразить, но промолчала. То, что Наталья труслива, Василий понял еще лет в шесть. И тогда же понял, что она, как большинство злобных и завистливых людей, готова подчинять свои поступки не любви, не жалости, вообще не чувствам, а только внешней силе. Он понял это по очень простой истории: разглядывал отцовскую зажигалку, сделанную из ружейной гильзы, – отец привез ее еще с Первой мировой войны – и опалил себе брови. Наталья тогда отвесила ему здоровенную пощечину, от которой Василий отлетел в угол комнаты и ударился спиной о шкаф. В этот день отец вдруг вернулся из командировки, хотя его ожидали только через две недели, и, конечно, сразу заметил и опаленные брови, и красные следы на Васькиной щеке.

– Он, Константин Палыч, чуть дом не спалил, – наябедничала Наталья; она всегда называла мужа по имени-отчеству.

– А это что? – спросил отец, проводя пальцем по щеке сына.

– Так обпалился же, – торопливо проговорила она – видно, боялась, как бы Васька не опередил ее, сообщив отцу, откуда взялись длинные пятна у него на щеке.

Василий молчал, старательно отводя взгляд от прямого взгляда зеленых отцовских глаз. Не мог же он ябедничать, как мачеха!

Но отец и не ждал от него ответа. Он взял Наталью за плечо и, коротко встряхнув, проговорил – медленно, раздельно:

– Запомни: еще раз пальцем его тронешь – убью. Не разведусь, не выгоню – убью. Если по-другому не умеешь, убирайся прямо сейчас.

– Да что вы, Константин Палыч! – заскулила Наталья. – Я ж к Васеньке как к родному дитю, хоть кого спросите, весь дом видит! Напугалась же я: а ну как глаза себе выжгет? Простите, Константин Палыч, сама не знаю, как вышло!

Василий не знал, как относилась бы Наталья к родному дитю, но то, что его она ненавидит, он знал точно. Ненавидит и боится. Лет до двенадцати она боялась его из-за отца, а потом Василий и сам научился отвечать на попытки оскорбить его или унизить, которых она не оставляла никогда. Пожалуй, было даже и хорошо, что он впервые столкнулся с этой стороной человеческой натуры так рано: зато так же рано понял, как вести себя с такими людьми.

– Зажигалка отцовская где? – спросил он.

Конечно, зажигалка не представляла собой никакой ценности, но Василий знал, что жадность не позволит мачехе выбросить ничего из доставшегося ей добра. Значит, если отец не взял зажигалку с собой на фронт, она была где-то в доме.

– Дурень ты, Васька, – вздохнула Наталья. – Даже жалко тебя. С чем в жизни-то останешься? Вот она, твоя зажигалка, забирай.

Она открыла ящик стола и достала зажигалку. Знакомые инициалы К.Е. были процарапаны на медном боку.

– С чем-нибудь да останусь, – сказал Василий, пряча зажигалку в карман. – Прощай.

Уже спускаясь по лестнице, он подумал, что надо было забрать ордена. У отца было три Георгиевских креста еще за Первую мировую, и орден Красного Знамени за Гражданскую, и такой же орден за Маньчжурскую операцию… И, наверное, были награды за Отечественную войну. Но понятно было, что ордена мачеха не отдаст, потому что они могут ей пригодиться для получения каких-нибудь житейских благ. И как их отнять, как хотя бы найти в этом навсегда теперь чужом доме?..

Василий прошел через двор, не обернувшись. Наверное, Наталья следила из-за занавески, уходит он или нет. Но зачем ему было на нее оборачиваться?

Впрочем, и вперед он тоже не смотрел – шел как во сне, ног под собою не чуя. Поэтому, когда у самого выхода со двора перед ним вдруг появилась девочка, Василий вздрогнул: непонятно было, откуда она взялась. Он даже шагов ее не слышал и чуть не сбил ее с ног прямо в широкую весеннюю лужу.

– Извини, – пробормотал он. – Не заметил тебя.

– Ничего, – сказала девочка.

Они вскинули друг на друга глаза – у нее они были как весенняя вода, того же непонятного цвета, с тем же ощущением глубины и речной необъяснимости – и обошли лужу с разных сторон.

Девочка вошла в подъезд. Василий зачем-то проводил ее взглядом.

«А ведь это Тоня могла быть, – подумал он. – Если бы жива была… Или соврала Наталья?»

То, что мачеха могла ему соврать, не подлежало сомнению. Но обычно ее ложь бывала осмысленной, а эта – зачем бы?..

«Может, вернуться? – подумал он. – Нет, не вернусь».

Та жизнь была окончена. Она оказалась совсем короткой, она промелькнула, как падающая звезда мелькает в небе, и вернуть ее можно было не больше, чем упавшую звезду.

И ему не хотелось даже, чтобы другая жизнь, в которую он теперь входил, оказалась длиннее.

Глава 6

Василий проснулся под утро от ясного ощущения, что он умирает. Страшная слабость разлилась по всему телу, не давая не только пошевелиться, но даже вздохнуть – легкие просто не наполнялись частыми судорожными вдохами.

Мгла за окном уже стала тускло-серой, но солнце еще не осветило ее даже заревым предвестьем. Жизнь в этот предрассветный час казалась унылой, и такой же унылой, бесцветной должна была стать в этот час смерть.

Василий попытался поднять руку, чтобы постучать в стену соседям, но даже это оказалось не по силам – он потерял сознание. Когда он снова пришел в себя, солнце било в окно радостным апрельским светом. Утро это или уже день, понять было невозможно. Он вернулся из Москвы всего неделю назад, но весна в Азии была ведь совсем другая, чем в России. Здесь была яркая, сияющая весна, и каждый новый день расцветал мгновенно, с первым солнечным лучом.

Встать он по-прежнему не мог, но постучать в стенку на этот раз удалось. Барак, в котором он снимал комнату, был такой же, как все подобные бараки в азиатских городах, – большой, двухэтажный; на длинные открытые подмостки, тянущиеся по второму этажу, выходило множество дверей. В соседней с Василием комнате жила огромная семья Мирзоевых, у которых кто-нибудь всегда был дома. Прибежала их старшая дочь Зебо с младенцем на руках, покачала головой и сказала, что сейчас же пошлет младшего брата в больницу за врачом.

– И на работу ко мне пусть забежит, – еле ворочая языком, попросил Василий. – Предупредит…

На сегодня Сыдорук назначил собрание партии, последнее перед летней экспедицией, и Василий, конечно, должен был присутствовать. Управление геологии находилось в пяти минутах ходьбы – даже ближе, чем больница, поэтому предупредить о болезни было нетрудно. Младенец на руках у Зебо заплакал, и под его плач Василий снова провалился в забытье.

Правда, забытье это было какое-то странное: вынырнув из него, он не забыл, что происходило, когда он в него погружался. И, придя в себя снова, сразу же прошептал, не открывая глаз:

– Зебо, ты не сиди со мной, иди…

Он чувствовал, как чья-то рука вытирает холодный пот у него со лба, и движения этой руки были по-женски легкими, потому он и понял, что соседка не ушла.

– Сейчас доктор придет, Василий-ака, – услышал он. – Ты тихо лежи, ничего не говори.

Василий открыл глаза и несколько секунд не мог понять, что за девушка сидит на стуле, придвинутом к его кровати.

– Это ты, Манзура? – наконец узнал он. – Ты почему здесь?

– Мальчик прибежал, сказал, ты заболел. Я товарищу Сыдоруку сообщила и пошла, – объяснила она. – Ты совсем слабый, не надо говорить.

Врач пришел через полчаса. За это время Манзура куда-то сбегала и принесла теплый отвар из сушеных фруктов. Отвар, пахнущий персиками и вишней, подействовал на Василия как живая вода – даже дышать стало легче.

– Можно в больницу, – без особого, впрочем, рвения сказал врач, выслушав стетоскопом его грудь. – Это ведь у вас хроническое? Конечно, если бы здесь обеспечить уход, то медсестра могла бы на дом приходить, уколы делать для поддержания сердечной деятельности…

Василий хотел сказать, что в таком случае лучше он ляжет в больницу. Он понимал, что соседи непременно возьмутся его опекать, и это вызывало у него неловкость. Но вдруг Манзура – оказывается, она все еще была здесь, Василий просто не мог повернуть головы, потому этого и не заметил, – сказала:

– Не надо в больницу. Скажите, какие уколы, я буду делать.

– Не выдумывай, Манзура, – с трудом проговорил он. – Разве ты умеешь уколы делать? И вообще…

– Я умею, – перебила она. – Меня Люша научила. Не волнуйся, Василий-ака, ты дома выздоровеешь.

И, услышав Еленино имя, которое Манзура произнесла с обычным своим суровым спокойствием, Василий почувствовал, что у него нет сил возражать. В конце концов, какая разница, выздоровеет он или нет? И где лежать задыхающимся бревном, здесь или в больнице, не все ли равно?

– Вот и хорошо, – поспешно кивнул врач; видно, больничные койки были не в избытке. – Я рецептик выпишу, купите ампулки. Шприц получите у нас под расписку. Стерилизовать умеете?

На то, чтобы сбегать в больницу и в аптеку, у Манзуры ушло полчаса, не больше. После укола, который она сделала так ловко, что Василий этого даже не заметил, по всему его телу разлилась приятная легкость, и он уснул.

И проснулся только вечером. Или это уже ночь была?

В комнате стоял полумрак, наверное, фитиль керосиновой лампы был прикручен почти до отказа. Василий проследил за высокими тенями, которые плясали по углам – кто отбрасывал эти зловещие тени? – медленно перевел взгляд на лампу… И увидел, что Манзура сидит у стола и что-то шьет при этом тусклом свете. Он понял: стоит ему пошевелиться, и она сразу же вскочит, примется что-нибудь делать для него; этого ему не хотелось. Но спать не хотелось тоже, и он стал незаметно следить за нею сквозь смеженные ресницы.

Василий видел Манзуру редко, хотя она четыре года работала уборщицей в управлении геологии. В войну город был наводнен эвакуированными, после войны стали возвращаться мужчины. Найти хоть какую-нибудь работу, а тем более работу с жильем, кишлачная девчонка, да еще изгнанная мужем, то есть все равно что прокаженная, да еще без влиятельных родственников, не могла и мечтать. Манзуру приняли на работу в тот же день, когда Василий привел ее к начальству. Она тогда была настороженная, мрачная, хотя все-таки казалась не испуганной, а лишь суровой, с этими своими длинными глазами, выражение которых невозможно было понять. Она убиралась ранним утром и поздним вечером, когда сотрудников в управлении не было, поэтому Василий с ней почти не сталкивался. Знал только, что ей дали койку в общежитии и что она пошла учиться в вечернюю школу.

– Тебе помочь чем-нибудь, Манзура? – спросил он, когда однажды пришел на работу пораньше и она еще домывала коридор.

– Нет, Василий-ака. – Она решительно помотала головой, глядя ему прямо в глаза. – Все есть.

– Тебя не обижают? – на всякий случай поинтересовался Василий.

– Не обижают. Спасибо тебе.

– Не за что.

Он отвернулся. Эта девочка была живым напоминанием о Елене, и видеть ее было нелегко.

Но теперь, в легкости полузабытья, Василий смотрел на нее как-то совсем по-другому. Или просто она изменилась за эти годы? Глаза ее были опущены, а потому это было не очень понятно. Он видел только, что косы теперь не спускаются ниже колен, а закручены вокруг головы, и на них надета маленькая расшитая тюбетейка. Руки Манзуры двигались быстро и изящно, в свете лампы коротко сверкали то иголка, то бисер, то серебряное колечко на ее пальце. От нежного блеска этого колечка сердце у Василия сжалось. Четыре года прошло, а Елена все не становилась хотя бы воспоминанием – и теперь была реальнее, чем живая девочка, которую она оставила с ним и которая так ловко, почти без света, вышивала бисером.

Его взгляд сквозь ресницы длился минуту, не больше. Манзура подняла глаза, отложила шитье и подошла к кровати. Хотя Василий голову готов был дать на отсечение, что даже не пошевелился.

– Ты не спишь? – Она наклонилась, вглядываясь в его лицо. – Я шурпу сварила, покормлю тебя. Силы надо, Василий-ака.

– Ну зачем ты?.. – с укоризной сказал он. – Думаешь, ты должна со мной возиться?

– Думаю, ты один умрешь. Не хочу, чтобы ты умер. Люша тебя любила.

Видимо, та прямота каждого слова, которую Василий когда-то считал следствием незнания языка, была у нее природной. Теперь она говорила по-русски чисто, но эта краткая, без прикрас прямота осталась прежней.

Он попытался возразить, когда она, присев на край кровати, стала кормить его шурпой – густым таджикским супом, – и даже забрал у нее ложку. Но руки плохо слушались его, и суп сразу же пролился на постель.

– Не стесняйся, Василий-ака, – сказала Манзура. – Ты заболел, как ребенок слабый сейчас. Выздоровеешь, будешь опять сильный мужчина.

Он улыбнулся простоте ее слов и открыл рот, с изумлением чувствуя, что его почему-то больше не стесняет и не раздражает собственная беспомощность. Закончив его кормить, Манзура вытерла ему губы белоснежной салфеткой – где она только ее взяла у него такой не было точно, – а другой такой же салфеткой вытерла ему лоб, по которому во время еды снова заструился пот.

Он думал, что уснуть теперь не сможет – ведь проспал целый день! – но глаза закрылись сами собою, в голове поплыл туман, и Василий не заметил, как уснул снова.

Так, в чередовании сна и странного бодрствования, тоже похожего на сон, он провел неделю. Ему казалось, что Манзура не отходит от него ни на минуту и ни минуты не спит. Во всяком случае, когда бы он ни открыл глаза, она была рядом: наливала из кастрюльки в касу суп, приготовленный в общей кухне на примусе, или заваривала зеленый чай в расписном чайнике, или вышивала. Василий спросил, когда же она спит, и она ответила:

– Ты спишь, и я сплю. Вот здесь, на курпаче. – Она показала на расстеленное в углу одеяло, которого он не замечал. – Потом знаю: скоро проснешься. И я тогда просыпаюсь.

– Знаешь, когда я проснусь? – удивленно переспросил он.

– Да, – кивнула Манзура. – Всегда знаю. – И, предупреждая очередной вопрос, добавила: – Я в отпуск пошла, на работу не надо.

Через неделю он начал вставать и вздохнул с некоторым облегчением, потому что по крайней мере смог сам пользоваться судном, которое Манзура принесла из больницы вместе со шприцем. Ей теперь оставалось только выносить эту посудину. Это его, впрочем, тоже не радовало, и он с нетерпением ждал, когда сможет выходить во двор, в туалет. К счастью, это произошло уже на следующий день после того, как он встал с постели: слабость уходила из тела быстро, хотя голова еще кружилась и спускаться со второго этажа было нелегко.

В этот день, после первой своей прогулки во двор, Василий лег рано. Но ему не спалось – видно, выспался за время болезни надолго вперед. Манзура уселась в углу с шитьем.

– Можно посмотреть, что ты вышиваешь? – спросил Василий. – Я же издалека только видел. По-моему, что-то красивое.

– Я платья вышиваю. – Она тут же подошла к кровати и, присев на край, положила свою работу ему на грудь. – И тюбетейки. Потом одной женщине отдаю, она на базаре продает, за работу мне платит. Много платит, – гордо уточнила она. – Мои платья хорошо покупают. Зимой я еще джуробы вязала, теплые, их тоже хорошо покупали.

– Манзура! – ахнул Василий. Только теперь до него вдруг дошло, что все время болезни она кормила его наваристым супом, и свежей бараниной, и ранней зеленью, и теплыми лепешками с кунжутом, и поила то компотом, то чаем с медом, и покупала лекарства. – Ты же столько денег потратила, а я, дурак, совсем соображать перестал! Могла бы и напомнить, – укорил он. – У меня что, по-твоему, денег нет? Да мне их тратить некуда!

– Не волнуйся, Василий-ака, – привычно повторила она. – Мне тоже некуда тратить.

– Ты все-таки больше свои не трать, – сказал он. – Вон там, на гвозде, штормовка моя висит – возьми в кармане.

– Хорошо, – кивнула она. – Завтра возьму. Сейчас спи.

– Что-то не спится. – Василий виновато улыбнулся. – Я скоро на работу выйду. А сегодня побудь еще со мной, ладно? Манзура… – помедлив, сказал он. – Помнишь, ты говорила, что… она меня любила? Это… она сама тебе сказала?

– Да, – снова кивнула Манзура. – Люша сказала. – Она прижмурилась, вспоминая, и повторила внятно, как школьный урок: – Сказала: такого мужчину, как Вася, только встретить в жизни – уже счастье, полюбить – еще больше счастья, а если он полюбит, тогда и умереть не жалко. Она правду сказала, Василий-ака.

– Какую же правду? – Горло у него перехватило. – Много я ей счастья принес?

– Она с тобой счастливая была. Без тебя не могла жить – умерла. Если с тобой совсем немного побудешь, потом ни с кем не захочешь жить, – убежденно сказала Манзура.

– Ну уж!.. – Все-таки безыскусность ее слов вызывала у него неловкость. – Это ты что-то выдумываешь.

– Я не выдумываю. – Она покачала головой. – Я знаю.

И вдруг, быстро наклонившись, обняла его за шею и прижалась к его груди. Это было так неожиданно, что Василий чуть не задохнулся. И тут же почувствовал, как по всему телу разливается такое горячее, такое всезаполняющее желание, справиться с которым он не может.

Как только Манзура отстранилась от него, он обнял ее уже сам и стал приподниматься на локтях, одновременно откидывая одеяло.

– Ты лежи, – шепнула она, снова прижимаясь к нему. – Тебе хорошо будет, лежи.

Что ему не просто хорошо, а как-то… непредставимо, он убедился уже через минуту. Манзура погасила лампу, разделась и легла рядом с ним. Все это она сделала, казалось, одновременно и так быстро, что ему и минуты не пришлось ее дожидаться. Прежде чем он успел повернуться к ней, она легко коснулась его лба ладонью, словно еще раз прося не двигаться, и стала что-то делать с ним, лежащим на спине, – вот именно «что-то»; он не знал названия тому, что происходило с его телом от прикосновений ее рук и губ. Он не смог бы пошевелиться, даже если бы захотел. Это было подобно первым минутам его болезни, но, в отличие от тех минут, теперь сила не уходила из него, а, наоборот, вливалась как мощный поток. Весь он наливался силой, переполнялся и не знал уже, что делать с этим неожиданным даром – даром судьбы, женщины?

И в ту самую секунду, когда вся эта сила совсем перестала помещаться у него внутри, Манзура отстранилась от него, встала рядом на колени, потом перекинула ногу через его живот… Ее руки легли у него между ног, помогая ему едва уловимыми движениями пальцев, и уже через мгновение она гибко покачивалась над ним, оставляя его тело неподвижным и одновременно раскачивая его внутри себя томительными изгибами собственного тела – так, что вся сладость доставалась ему без малейшего усилия. Его взгляд привык к темноте, он видел, как поблескивают ее длинные непонятные глаза, как приоткрываются губы, как, невозможным образом изогнувшись, она касается его груди своей обнаженной грудью… Еще через мгновенье его залила такая могучая волна, что он не видел уже ничего; тьма взорвалась у него перед глазами ослепительной всецветной вспышкой.

Когда Василий пришел в себя – нет, не пришел: еще чувствовал во всем теле такую сладкую истому, какой не мог бы чувствовать в обычном состоянии, – она уже лежала рядом с ним, не прислоняясь и, казалось, не дыша. Он нашел в темноте маленькое круглое плечо и, положив на него ладонь, попытался притянуть Манзуру к себе. Она тут же отозвалась на это, едва обозначенное, его желание и прижалась к его боку всем своим гибким телом.

– Спасибо, – шепнул Василий. – Так неожиданно все. Я и сам не понимал, что этого хочу, а ты догадалась…

– Я сразу узнала, что ты хочешь. – Она ответила обычным своим голосом, спокойным и ясным. – Нет, неправильно сказала. Я не узнала, а… – Тут она наконец замялась, не находя нужного определения.

– Почувствовала? – догадался Василий.

– Да! – Она обрадовалась правильному слову. – Я почувствовала, что тебе уже надо женщину. Раньше тебе нельзя было, а теперь надо. Только осторожно надо, чтобы сердце не заболело.

Ему стало смешно от ее наивной откровенности. Эта девочка с суровыми глазами и всегда спокойным голосом была непонятна, как непонятен был ему Восток. Но он жил на Востоке уже пять лет и не чувствовал себя здесь чужим. И ее он тоже не чувствовал себе чужою. С ней было легко, и он был ей за это благодарен. Да и за все он был ей благодарен – если бы не она, его уже не было бы на свете, это было очевидно.

Василий нашел в темноте ее губы и поцеловал долгим благодарным поцелуем. Целоваться она не умела совсем – открывала рот, как галчонок, и старательно повторяла движения его губ. Это было удивительно, потому что все, что она делала с ним до сих пор, выдавало в ней такой женский опыт, которого трудно было и ожидать. Его взяло любопытство, и, вспомнив ее наивную прямоту, он порадовался, что с ней можно говорить без стеснения.

– Манзура, – спросил Василий, – а откуда ты все это знаешь? Ну, от чего мне хорошо будет… – Ему все-таки трудно было говорить с совсем юной девушкой вот так, прямо.

Она улыбнулась – впервые за все время, что он ее знал. Его глаза уже привыкли к темноте настолько, что различили эту улыбку. А она, похоже, вообще видела в темноте как кошка.

– У нас все девочки это знают, – сказала Манзура. – А как замуж выходить? Муж ночью приходить не будет, мало детей родится. У нас для женщин отдельный двор, там всю работу делают. Когда работа не тяжелая – пух для подушек щипать, рис перебирать, из шерсти нитки делать, – женщины про все разговаривают. Чай пьют, тюбетейки вышивают – тоже разговаривают. Как плов варить, как детей кормить, как лечить надо, если кто-то заболел… Как с мужем спать, тоже разговаривают. Старшие сестры рассказывают, свекровь невесткам рассказывает, невестки одна другой рассказывают. Девочки все слушают, чтобы уметь. Если не будешь уметь, муж еще одну жену возьмет, у нее больше детей родится.

– Ну, ты-то можешь не беспокоиться! – засмеялся Василий. Очень уж смешным был этот ее рассказ о любовной науке! – Ты все умеешь. Я вторую жену не возьму.

– Тебе нельзя, чтобы я была твоя жена, – спокойно сказала Манзура. – Я к тебе буду просто так приходить. Когда ты женщину захочешь.

– Почему? – опешил Василий. – Тебе что, религия не позволяет за русского замуж выйти? Ну, Манзура, это даже стыдно! Ты же учишься, работаешь, современная девушка – и вдруг такие глупости.

– Я про религию совсем не думаю. – В ее голосе неожиданно прозвучали сердитые нотки. – Мой муж сильно Аллаха боялся, пять раз в день намаз делал, а со мной плохо жил. Совсем со мной не спал, только бил, чтобы я помнила, что его жена. Мне не по религии нельзя твоей женой быть. А потому что у меня ребенок в неправильном месте получился, его из живота вырезали, теперь, доктор сказал, может совсем детей не быть.

– Сколько тебе лет, Манзура? – спросил Василий.

– Уже очень много. Восемнадцать.

– Это хорошо, что уже восемнадцать. Завтра пойдем в загс и распишемся. Если ты не против, – спохватился он. И добавил: – Я тебя бить не буду.

Ему тут же стало стыдно. Наверное, это должно было прозвучать для нее убедительно, и все-таки – как он мог сказать такое женщине? Но что еще ей сказать, он не знал.

– Нельзя со мной жениться, Василий-ака, – упрямо повторила она, глядя на него исподлобья. – У меня детей не будет.

– И не надо.

Он произнес это резко, словно отрубил. Все равно он не сумел бы объяснить ей, почему сам не хочет иметь детей. Он чувствовал в своей душе какое-то глубокое, изначальное несчастье, которое было в его отце и каким-то необъяснимым образом перешло к нему. Василий не знал, отчего оно возникло, – отец ведь так и не рассказал ему об этом. Он понимал только, что мама уехала именно из-за этого – из-за чего-то, что было однажды сделано отцом и что не позволяло ей с ним остаться, несмотря на всю его любовь…

А может, все было совсем не так. Но, во всяком случае, передавать это несчастье дальше Василий не хотел.

Манзура вдруг заплакала. Спохватившись, что за своими невеселыми мыслями совсем забыл о ней, Василий притянул ее к себе, положил ее голову на свое плечо и стал гладить по косам, по виску, по тонкому изгибу щеки. Она замерла, словно прислушиваясь к его прикосновениям, потом вдруг подняла голову и, вглядываясь в его лицо, жарко проговорила:

– Ты самый хороший! Я тебя буду всегда… любить, да? Так правильно, да?

– Да. – Василий снова обнял ее и поцеловал в дрожащие, соленые от слез губы. – Правильно – любить.

Глава 7

– Здравствуйте, Иван Леонидович, – сказала Лола. Невозможно было не удивиться, увидев его здесь. Но она почему-то не удивилась. – Я рада вас видеть.

Это было чистой правдой. Лола произнесла эти слова просто так, как обычные слова вежливости, и только после того, как они уже прозвучали, поняла: их смысл точно совпал с тем, что она почувствовала, увидев космонавта Ивана Леонидовича Шевардина во дворе дома Ермоловых.

– Я тоже, – сказал он.

И по огоньку, мгновенно сверкнувшему в его черных глазах, было понятно, что он тоже говорит правду.

– Так вы, получается, уже знакомы? – удивился Матвей. – Ну-ка, тетушка, колись: в космос ты, что ли, успела слетать?

– Да нет, – ответила Лола. – Мы познакомились при вполне земных обстоятельствах. Хотя и красивых. «Сердечное вино», помните? – улыбнулась она.

Теперь, в московском осеннем холоде, в облике Ивана Шевардина не было той порывистости, которая так ей понравилась, когда они плыли по темной воде Адриатики. Но что-то в нем осталось неизменным. Что именно, Лола не понимала, но чувствовала эту его неизменность совершенно отчетливо. Она не успела удивиться неожиданной ясности, с которой опять почувствовала постороннего человека, потому что этот человек сказал:

– Как не помнить, Елена Васильевна!

И его слова прозвучали с такой необыкновенной, такой живой простотой, что Лола даже опешила. Она давно не слышала таких интонаций. И вместе с тем ей показалось, что она слышала их всю жизнь. Это было очень странно. Лола посмотрела на Шевардина с некоторой растерянностью.

Впрочем, долго разбираться в своих ощущениях ей не пришлось.

– Пошли, Ленка, пошли, – поторопил Матвей. – Космонавт наш в соседнем доме живет, увидитесь еще, будет время для воспоминаний. Или ладно, постой пока здесь, я машину поймаю.

– А твоя где? – спросил Шевардин.

– Продал. Я, Вань, никак не разберусь, что мне в этой вашей жизни делать, – слегка смущенно объяснил Матвей. – Ну а деньги-то нужны во дни сомнений и тягостных раздумий. Вот «бумер» и продал. Езжу пока на…

Тут у него под курткой зазвонил телефон. Лола засмеялась – Матвей выхватил его из-за пазухи таким жестом, каким д’Артаньян выхватывал шпагу из ножен.

– Да! – воскликнул он и поспешно отошел в сторонку, к песочнице. – Конечно, не передумал… Через часок точно… Нет, раньше не получится… Ну, не обижайся… Потому что не получится. Почему обязательно по бабам?.. Нет… Нет… Да! А ты сомневалась?.. – доносилось оттуда.

Судя по всему, племянничек беседовал с девушкой, у которой собирался перекантоваться, пока тетушка будет жить в его квартире. Он предложил Лоле переехать сразу же, как только заметил, что ее все-таки тяготит житье при родственниках, даже при таких, как его родители. Лола долго не соглашалась, но потом решила, что ее нашествие на квартиру Матвея не продлится долго. Анна пообещала познакомить ее с галеристами, которые выставляли и продавали кукол, а значит, можно было ожидать хоть какого-то заработка. Вряд ли он оказался бы большим – все-таки если у нее, как утверждала Анна, и был талант, то имени не было никакого, – но Лола надеялась, что на съемную квартиру должно хватить.

Вообще-то она решила воспользоваться предложением Матвея после того, как его отец сказал ей:

– Лена, ведь ты имеешь столько же прав на эту квартиру, сколько и мы. И можешь в ней жить вместе с нами. Или можно ее разменять.

Только этого ей не хватало! О чем-то подобном она и догадывалась, еще когда Матвей заявил ей в Душанбе, что она должна сообщить его родителям дату прилета, чтобы они приехали за ней в аэропорт!

И тем же вечером она случайно услышала, как, сидя на кухне, Сергей говорил жене:

– Эту квартиру она разменивать вряд ли захочет. Значит, я должен купить ей другую. Надо же когда-нибудь прекратить эту несправедливость.

Что ее двоюродный брат относится как раз к тем людям, которые прекращают всяческие жизненные несправедливости, Лола поняла едва ли не с первого взгляда на него. Наверное, бизнесменские дела Сергея Ермолова позволили бы ему купить ей квартиру. Но Лола не хотела становиться очередной его заботой! Насколько она успела понять, все женщины, так или иначе попадавшие в круг его внимания, именно этим и становились. Правда, Анна работала сама, и у нее даже был собственный, хотя, как говорил ее сын, и эстетский, но бизнес – журнал по искусству «Предметный мир», которым Лола зачитывалась еще в доме Кобольда. И мама Сергея жила отдельно на даче в Абрамцеве, и жила почти безвыездно; после первых охов и слез у Лолы еще не было случая толком поговорить с нею. Но все равно: даже теперь, когда жизнь этих женщин была, в общем-то, налажена, неизменность Сергеева к ним внимания была очень ощутима. Во всяком случае, для Лолы, которая вообще была чутка к тщательно скрытым, защищенным от внешнего мира проявлениям человеческой натуры. К тому же Анна однажды сказала, что когда-то, чтобы заняться своим нынешним бизнесом – поставкой из Англии высокотехнологичного оборудования, – ее муж бросил университет, в котором преподавал высшую математику. Лолу это настолько поразило, что она даже решилась осторожно расспросить брата, почему он это сделал.

– Так получилось, – сказал Сергей, и Лола поняла, что более подробных объяснений от него не дождешься.

Подробнее это объяснила ей Анна.

– Мы все тогда растерялись, – сказала она. – Ты хоть и юная еще была, но помнишь, наверное, какое в начале девяностых время было… Мы все растерялись, каждая по-своему. Потому что не знали, что завтра будем есть. Потом-то много было виражей, привыкли. А тогда такое было внове – и растерялись. Я поняла, что журнала больше не будет. Он же тогда не мой был, а обычный, государственный, деньги на него выделять перестали. А тут еще Матвей маленький… Антоша начала вещи распродавать, которые у нее на память от отца остались. Ну, и Сережа так вот повернул свою жизнь… И нашу тоже. Он был преподаватель от бога, – помолчав, добавила она. – Студенты его любили невероятно, я такого никогда не видела – они у нас дома дневали и ночевали. И он их любил. Я пыталась его отговорить, но есть ситуации, в которых он делает только то, что сам считает нужным. Такая натура.

Про ермоловскую натуру Лоле ничего объяснять было не надо. Она знала, что это такое. И не хотела, чтобы брат взваливал на себя ее биографию.

– Все, тетушка. – Матвей вернулся, все еще сжимая телефон в руке; зеленющие глаза горели молодым нетерпением. – В нашем распоряжении ровно полчаса. Вперед!

– Матюшка, я и сама прекрасно доеду, – улыбнулась Лола. – Я, конечно, азиатская женщина, но такси уже не боюсь.

– Ленка, бить тебя некому! – рассердился он. – Была б ты правильная азиатская женщина, топала бы сейчас в указанном мужчиной направлении, на три шага позади. А ты независимость демонстрируешь. У меня в подъезде, между прочим, наркодилер живет. К нему не зарастает народная тропа. И народ все специфический. Тебе к этому, понятно, не привыкать, но мне спокойнее будет, если…

– Давай я твою тетушку отвезу, – вдруг сказал Шевардин. – Не волнуйся, доставлю до самой квартиры.

– Да? – Видно было, что Матвей обрадовался. – Ну, не знаю…

– Не задерживайся, Матвей Сергеич. – Шевардин говорил серьезно, но по блеску его глаз Лола поняла, что он смеется. – Похоже, в твоей ситуации стоит поторопиться.

– Это точно, – хмыкнул Матвей. – Спасибо, Вань.

Пока он объяснял, где находится квартира, Шевардин взял Лолин чемодан и деревянный короб.

– Какие-то у вас вещи невесомые, – заметил он. – Пойдемте, Елена Васильевна, вон там моя машина.

Как только завернули за угол дома и выехали на Садовое кольцо, Лола сказала:

– Иван Леонидович, меня в самом деле не обязательно сопровождать. Вы же, наверное, с работы, устали. Я прекрасно на такси доеду.

Теперь, когда он смотрел не на нее и не на Матвея, а просто на дорогу, его лицо показалось Лоле каким-то осунувшимся.

– Я не устал, – возразил Шевардин. – И ехать-то двадцать минут, пробок ведь уже нету.

«Да, не усталый, а какой-то… подавленный», – поняла Лола, приглядевшись повнимательнее.

– Елена Васильевна… – начал он.

– Еще и по имени-отчеству меня все время зовете, – расстроенно сказала она. – Я себя чувствую идиоткой!

– Просто у вас имя-отчество красивое.

Тут он наконец улыбнулся, и Лолина неловкость мгновенно прошла.

– У вас тоже! – засмеялась она. – Но все-таки, Ваня, зовите меня как-нибудь попроще.

– И на «ты», – кивнул он. – Раз уж мы, оказывается, соседи.

Подъезд дома, в котором находилась квартира Матвея, выглядел вполне мирно и был чистым. Квартира же и вовсе сияла – даже не похоже было, что в ней живет молодой парень с таким лихим характером, как у него.

– Племянничек любит порядок, – заметила Лола, окидывая взглядом комнату.

– Мама, наверное, приучила, – сказал Иван. – Анюта его, помню, с каждой конфетной бумажкой к урне отправляла, когда во дворе маленького выгуливала. Он тогда сильно сопротивлялся.

– Видимо, теперь понял мамины резоны, – засмеялась Лола. – Подожди, Ваня, не уходи – выпей чаю. Ты же, наверное, и домой не успел зайти. Или ты торопишься? – спохватилась она.

В самом деле, на дворе почти ночь, его, конечно, семья дома ждет, а он тут чаи будет распивать! Лола поняла, что совершенно утратила ощущение реальности.

– Спасибо, – кивнул он. – Выпью.

Несмотря на идеальный порядок на кухне, электрический чайник оказался сломан.

– Если подождешь немного, я починю, – предложил Иван.

– Нет-нет, – торопливо отказалась Лола. – Я в кастрюльке воду вскипячу. Еще с чайником будешь возиться!

Но тут выяснилось, что вскипятить воду в кастрюльке тоже затруднительно: плита была газовая, но при этом в квартире почему-то не было ни спичек, ни зажигалки. Правда, Матвей не курил, но газ зажигал же как-то!

– У тебя тоже зажигалки нет? – поинтересовалась Лола.

– Тоже, – кивнул Иван. И, словно оправдываясь, объяснил: – Курить еще в школе бросил. То спорт, то космос. Я сейчас в киоск схожу.

– Хорошо я тебя пригласила чайку попить! – расстроилась Лола. – Может, и вода из крана не идет? Подожди! – вдруг вспомнила она. – Есть у меня зажигалка.

Зажигалка, сделанная из старинной ружейной гильзы, была папина. Вернее, она принадлежала еще его отцу, а папа не пользовался ею по назначению: она была чем-то вроде талисмана, и для Лолы тоже. Правда, она чистила ее и заправляла, но все-таки не сразу сообразила, что ею можно зажечь огонь.

Лоле понравилось, как зажигалка легла в его руку тусклым медным боком – так, словно из этой руки и вышла. И разобрался он в ее устройстве сразу, как будто всю жизнь пользовался зажигалками, сделанными из гильз Первой мировой войны. Лола вдруг вспомнила, как он выбил пробку из бутылки коротким ударом по донышку, и незаметно улыбнулась. Похоже, он чувствовал любые предметы, и любые предметы слушались его.

Она заваривала чай в прозрачном французском заварном чайничке, расстилала салфетку, расставляла чашки, искала в посудном ящике ложки. Иван молча следил за тем, как происходят перемены на маленьком кухонном столе, в тихом свете низко висящей лампы.

– Это красиво? – бросив на него быстрый взгляд, догадалась Лола.

– Да! – Он вздрогнул от неожиданности. – Что, очень глупо тогда сказал, раз до сих пор помнишь?

– Я не потому помню, что глупо. – Она вдруг с удивлением поняла, что сама не знает, почему помнит все это так ясно, и торопливо пригласила: – Давай чай пить.

Ей почему-то казалось, что с ним можно молчать – просто пить чай, думая о чем-нибудь своем. Что-то в нем было такое, что делало общение простым, как дыхание. Но вместе с тем ей не хотелось молчать, а хотелось, чтобы он говорил с нею, и интерес к жизни, сейчас почему-то погасший, горел бы в его глазах.

– А про космос ты мне тогда ничего и не рассказал, – вспомнила она. – Только то, что станция большая.

– Космос тоже большой. Такой, знаешь… абсолютный.

Лола видела, что он произнес это как будто бы нехотя. Но, как только он это произнес, глаза его сразу сверкнули – если и не жизнью еще, то все-таки дальним ее отсветом.

– Ты давно оттуда вернулся?

– Три месяца назад. Только что на работу вышел. Сначала в клинике восстанавливался, в Институте медико-биологических проблем, потом в Черногории – там спорткомплекс оказался хороший. Лола, – сказал он, – меня совсем не обязательно развлекать беседой. Я сейчас поеду, не буду тебе мешать.

– А я не развлекаю. Мне как-то… тревожно, вот я у тебя про космос и выспрашиваю.

Лола сначала сказала это и только потом поняла: она говорит ровно то, что чувствует. Это происходило уже не в первый раз: обращенными к нему словами она легко называла то, что наедине с собой было неуловимо даже в виде бессловесной мысли.

– Тогда пожалуйста, – улыбнулся Иван. – Что тебя интересует? Расскажу как на пресс-конференции.

– Не надо как на пресс-конференции! – Лола невольно улыбнулась тоже – таким тоном он это предложил. – Можно попроще. В первый раз ты летал?

– Во второй. В первый еще не на МКС, а на «Салют». Ты, скорее всего, не знаешь – была такая станция, ее затопили потом. Я на ней полгода провел.

– Почему – знаю. Раньше ведь все космосом интересовались и всех космонавтов знали в лицо и по именам. Тебе, наверное, обидно, что сейчас всем все равно? Ну, не всем, конечно, – спохватилась Лола.

– Не обидно, – пожал плечами Иван. – Я и сам удивляюсь, но мне не обидно. Хотя вообще-то… – Он помедлил, бросив на нее короткий взгляд, и сказал: – Вообще-то и не удивляюсь. Об этом не стоило бы говорить, потому что получается, будто я эфирный ангел, а это, мягко говоря, не соответствует действительности. Ну ладно! Просто я же с самого начала ни о чем… постороннем в связи с космосом не думал. Поэтому мне не обидно. Я хотел полететь и полетел. А престижно это, на чей-то взгляд, или не престижно, меня не беспокоит. Меня другое беспокоит…

– Что – другое? – тут же спросила Лола.

– Еще хочу, вот что!

Тут она не выдержала и расхохоталась. Его подавленность развеялась совершенно – так же, кстати, как ее тревога; глаза зажглись знакомыми яркими огоньками. Даже лицо как будто посмуглело – конечно, от того самого огня любопытства, который снова разгорелся у него внутри.

– Сколько тебе лет, Ваня?

Она в самом деле не могла этого понять. Седина мелькала в темных волосах, но это ничего не значило: мама рассказывала, что у папы седина была уже в двадцать пять. А когда глаза Шевардина загорались этим вот мальчишеским блеском, определить его возраст и вовсе было невозможно.

– Тридцать шесть. Многовато, конечно. Но если повезет, могут и еще разок послать. Все-таки опыт… Да и, может, НАСА замолвит словечко. Я же у них хоть и не национальным, но героем числюсь. Мы в этот раз отлично вместе слетали, даже без внештатных ситуаций почти, – похвастался он. – Видно, я за первый полет все свои внештатные ситуации исчерпал.

– Это какие? – насторожилась Лола.

– Да разные. В последний день и то влип. Нам радиотелескоп прислали, а у него антенна – огромный такой сетчатый зонтик, очень красивый. И в конце полета нужно было телескоп от станции отстрелить. Мы отстрелили, но он вот этой своей сеткой зацепился. И все, к станции, получается, уже ничего пристыковать невозможно. То есть само ее существование находится под угрозой.

Полчаса назад ей и дела не было до существования какой-то космической станции, а теперь, когда он рассказывал об угрозе этому существованию, Лоле вдруг показалось, будто это угроза ей лично. Что и говорить, увлеченный Иван Леонидович Шевардин производил сильное впечатление!

– И что же ты сделал? – не в силах отвести взгляд от его лица, спросила Лола.

– Пришлось в открытый космос выходить. Такие выходы вообще-то заранее планируются, отрабатываются, а тут непонятно было, чем кончится. И неприятно.

– Почему? – тем же завороженным голосом спросила она.

– Потому что скафандр начал перегреваться. Система охлаждения почему-то не сработала. А он же герметичный, скафандр, если нет отвода тепла, то в нем просто закипаешь. Это и неприятно.

– Это, по-моему, смертельно, а не неприятно… – пробормотала Лола.

Иван пригляделся к ее лицу и вдруг рассмеялся.

– А по-моему, я переборщил с повествованием о своем невиданном героизме. Мне, конечно, хотелось произвести на тебя впечатление, но не до такой же степени! У тебя такое лицо, как будто с тобой покойник разговаривает. Ничего страшного же не случилось, Лола, ты что? Вот он я, живой-здоровый, охмуряю красивую девушку.

– А что же с этим зонтиком получилось?

Все-таки он, видимо, обладал способностью зажигать мгновенно, с полспички: ей в самом деле ужасно хотелось узнать, чем кончилась история с космическим зонтиком!

«Это, что ли, я?» – изумленно подумала Лола.

– Все получилось хорошо, – успокоил Иван. – Я его отцепил. Прошел вдоль станции и отцепил. И система охлаждения включилась, хотя и не сразу. Мне потом ребята из ЦУПа рассказывали, что у меня тогда от жары голос был как у робота – тяжелый такой, медленный. Все, Лола! – Он легонько хлопнул ладонью по столу. – Про меня хватит. У тебя там в деревянной коробке, по-моему, что-то интересное лежит. Я заметил, когда ты зажигалку доставала. Не покажешь?

– Да уж национальному герою как не показать? – улыбнулась Лола. – Хотя это, конечно, не космический зонтик. Просто куклы. Я делаю кукол. Делала, – поправилась она.

– Почему в прошедшем времени?

– Потому что теперь… как-то не получается. Не знаю почему, Ваня, не спрашивай. Какие есть, тех покажу.

Кукол в деревянном коробе было совсем немного. Лола забрала из дома Кобольда только некоторых: ей неприятно было разбираться в этой части своей жизни под цепким взглядом экономки.

Она достала игрушки из ящика, расставила на журнальном столике и, установив рядом настольную лампу, выключила верхний свет. Это была довольно большая композиция, состоявшая не только из кукол, но и из деревьев. Куклы изображали влюбленных и напоминали персонажей песенок Вертинского, а в дупле самого большого дерева – Лола сделала его из ствола спиленного дуба – сидело страшное существо, похожее на филина или даже на дьявола. Его огромные круглые глазищи сверкали алыми сполохами в неярком свете настольной лампы, и казалось, он вот-вот вылетит из дупла и набросится на хрупкую парочку. На суку того же дерева сидел тощенький ангел и надевал крылья. Лола не понимала, почему ей не дают покоя влюбленные и ангелы.

– Ну, он их защитит, – кивнув на ангела, сказал Иван. – Очень попросту крылья надевает, как плащ перед дождем. Или как скафандр. Сразу верится. – И добавил, восхищенно глядя на Лолу: – А ты про какие-то зонтики слушаешь! Если бы я что-нибудь такое умел…

– То что? В космос не полетел бы? – улыбнулась она.

– Нет, пожалуй, все-таки полетел бы. Но куклами такими ужасно гордился бы и всем бы их показывал. Давно ты их делаешь?

– По-моему, всегда. Во всяком случае, я не помню, когда их не делала. Разве что сейчас… Папе они когда-то нравились. Он со мной воздушных змеев делал.

– Твой папа – он Ермоловым кто? – спросил Иван. – Если ты Матюхина тетя, то…

– Он старший брат Антонины Константиновны.

– Постой, – удивился Иван, – если старший, то сколько же тебе лет, в таком случае? То есть это неважно, конечно, – спохватился он.

– Он умер пятнадцать лет назад, – сказала Лола. – А мне двадцать девять лет. Когда я родилась, ему было уже за пятьдесят. У мамы долго детей не было, и она ужасно переживала, на Востоке же это вообще трагедия. А когда смирилась с тем, что и не будет, вдруг я родилась. Мама говорила, когда забеременела, то даже не поняла, что это с ней такое – думала, просто стареет. Ей вообще-то, я думаю, и до меня забот хватало. У папы был порок сердца, на инвалидность уходить он не хотел… Она за его сердцем только и следила днем и ночью. Пока я не родилась. Потом-то они оба уже надо мной стали трястись, как над бриллиантом каким-нибудь.

– Думаю, побольше, чем над бриллиантом, – заметил Иван.

– Ну да, к бриллиантам они были равнодушны, – кивнула Лола. – А ко мне нет.

Воспоминания ударили в сердце так сильно и остро, что мгновенно вернули ее к действительности.

– Спасибо, Ваня, – сказала она. – И домой доставил, и тоску развеял.

– Пора и честь знать, – усмехнулся он и встал.

Лицо его изменилось тоже мгновенно. Подавленность, которую она заметила сразу, снова легла на него, как маска.

Лола тоже встала. Они стояли в двух шагах от друг друга и не могли понять, как это возможно – вот это, что он сейчас повернется и уйдет, и она закроет за ним дверь. Лола ясно видела, что он не понимает этого так же, как она.

– Если хочешь, я тебе какую-нибудь куклу подарю, – сказала она. Ей надо было что-нибудь сказать, чтобы развеять это пронзительное ощущение близости с совершенно чужим человеком. – У тебя сын или дочка?

– Дочка. Четырнадцать лет.

– Ей, наверное, будет интересно.

– Наверное.

Лола взяла одного из влюбленных, потом второго, потом ангела…

– Забирай лучше всех, – сказала она, складывая фигурки в деревянный ящик и не глядя на Шевардина. – Их как-то трудно разделить.

Он поднял деревянный короб с такой недоумевающей покорностью, как будто она дала ему задание, смысл которого он не понимал, но и не выполнить которое не мог. Лола вышла в прихожую, чтобы его проводить. Иван надел куртку, открыл входную дверь.

– До свидания, Лола, – сказал он, глядя на нее все с тем же мучительным недоумением. – Спасибо за подарок.

– Не за что.

Она ждала, когда наконец закончится это странное прощание, и ей хотелось, чтобы оно закончилось поскорее. Но когда дверь закрылась, щелчок замка прозвучал как выстрел.

И тут же на тумбочке зазвонил телефон. Лола вздрогнула.

– Лен, – услышала она голос Матвея, – я же тебе не объяснил, как плиту зажечь. В смысле, что спичек нету. Ты возьми там на полке над столом зажигалку. Мне ее приятель один сделал, гений дикого дизайна, она на зажигалку совсем не похожа, а похожа на… Ты почему молчишь? – вдруг насторожился он. – Тебя Шевардин до квартиры проводил?

– Да. До квартиры, Матюшка, не волнуйся. И я нашла зажигалку. Все в порядке.

Она еле выговорила все это и, не дожидаясь дальнейших расспросов, положила трубку.

Когда прямо у нее над головой взорвался трелью звонок, Лола распахнула дверь почти мгновенно. Чуть задержал только замок: руки у нее дрожали, и она не сразу сообразила, как его открыть.

– Я твою зажигалку случайно захватил. – Иван стоял на пороге и смотрел на нее с тем же выражением, которому она не знала названия, но которое, она чувствовала, было сейчас и на ее лице, обычно непроницаемом. – Положил в карман. Машинально. Вот.

Зажигалка блеснула тусклой медью на глубоких линиях его ладони. В следующее мгновенье Лола коснулась этих линий, чтобы взять зажигалку, и поняла, что никакая сила не заставит ее отвести руку. Да никакой посторонней силы и не было, вся сила была только в нем – Иван шагнул через порог и обнял Лолу прежде, чем за ним захлопнулась дверь. Свет в прихожей был выключен, только отсветы из комнаты освещали их лица. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Они не понимали, как можно не смотреть. Иван держал Лолу за плечи, как будто боялся, что, если он опустит руки, она упадет. Она знала, что так оно и было бы, если бы он их опустил. Ноги ее не держали. Она не понимала, что с ней, но и не хотела этого понимать. Она видела, что и он не понимает, что с ним. Весь опыт, которым была прежде отмечена их жизнь, вдруг оказался напрасным.

– Не сердись, – наконец проговорил он. – Я не могу уйти.

– Но ведь надо? – с непонятной интонацией сказала Лола.

– Скажи, что это надо.

– Как я могу это сказать? Я… так не думаю.

Деревянный короб стоял у его ног. Иван снял куртку и, чуть не споткнувшись о него, прошел в комнату. Лола шла за ним – вернее, не за ним, а как-то… рядом или одновременно с ним. Она не понимала, как идет. Его руки так и лежали у нее на плечах, и идти было вообще-то невозможно.

Они остановились снова, теперь уже посреди комнаты. Что делать, было непонятно. Обоим было понятно только, что делать что-то обычное, привычное, делать то, что должны делать мужчина и женщина, раз уж их потянуло друг к другу, – они не могут. Тяга была очень сильной, но природы ее Лола совсем не понимала. Разум работал словно бы отдельно от нее, и ее отдельный разум говорил ей, что это не есть тяга чувственности, не есть телесное влечение. Именно такими, странными словами говорил с нею ее отделившийся разум. Всей же собою она чувствовала что-то необъяснимое, бессловесное, не ведущее ни к каким знакомым действиям.

– Ваня, я… ничего почему-то не могу, – растерянно проговорила она. – Я ничего не понимаю.

– Я тоже.

Лола слышала, что сердце у него бьется сильно и часто – так, словно закипает кровь, может быть, как тогда, в открытом космосе. Но и биенье сердца, и кипение крови тоже шли как-то… не из тела; это она странным образом понимала.

– Но тебя же это должно раздражать? – сказала она.

– Давай сядем, а? – попросил он. – Не бойся.

Лола послушно села на стул, почему-то стоящий посередине комнаты. Иван присел на журнальный столик. Теперь они упирались друг в друга коленями и держались за руки как невменяемые.

– Разве я боюсь? – удивленно спросила Лола.

– Ты вся дрожишь.

– Но вряд ли от страха. И вряд ли от вожделения. – Она судорожно улыбнулась дрожащими губами. – Тебе это обидно?

– Не обидно. Какое уж тут вожделение! Сердце бы не разорвалось. У меня, – уточнил он. И повторил: – Я не могу уйти.

– Делай что хочешь, – сказала она.

– Ты не поверишь, но я, идиот, хочу держать тебя за руки. Хотя полчаса назад хотел совсем другого. Более понятного. Но как только понял, что через минуту не буду тебя видеть, то вот… Хочу держать тебя за руки.

– Держи! – засмеялась Лола. – Ты почему такой смуглый? У тебя цыган в роду не было?

– Не было. Это меня опаляет страстное желание держать тебя за руки!

Кажется, он обрадовался тому, что она повеселела, – сразу заговорил веселыми словами жестокого романса. Как тогда, у моря, когда объяснял, что собирается пить «сердечное вино» из ее ладоней, и смех плясал у него в глазах.

– С ума с тобой можно сойти! – Лола больше не дрожала и готова была смеяться бесконечно. – Может, ты не космонавт, а оперный певец?

– У меня нет музыкального слуха. Я вообще плохо слышу.

– Почему? – удивилась она.

– После полета со всеми так. На станции все время вентиляторы шумят, от этого слух садится. Так что, если ты тихо скажешь, чтобы я шел куда подальше, я этого даже не услышу.

– А если я тихо скажу, что никуда тебя не отпущу?

Она в самом деле произнесла это совсем тихо. Но он, конечно, услышал. Или догадался. И чуть сжал ее пальцы.

– Но это же невозможно, Ваня, – сказала она. – Не можешь же ты вот так просидеть всю ночь.

– Почему? Могу. Я тренированный.

– Ты опять меня охмуряешь? – засмеялась она.

– Чистую правду говорю. Сколько скажешь, столько и буду сидеть. Но лучше давай ляжем. Ты не бойся, не бойся, – поспешно проговорил он. – Мы… просто так ляжем. Чтобы ты не устала.

– Мне кажется, я не могу устать. Я сама сейчас… как робот. Не обижайся. Просто я слышу, как говорю. Очень странно говорю. Я не понимаю, что со мной, Ваня.

– Я бы тебе объяснил. Если бы сам понимал.

Он встал, и Лоле пришлось встать тоже: она не могла отпустить его руки. Он отпустил их на минуту, чтобы раздвинуть диван. И всю эту отдельную от него минуту ее снова била дрожь.

Они легли не раздеваясь, только сбросили туфли. Раздеться – это было бы сейчас самым спокойным, самым рациональным действием; они не могли его совершить. Они лежали, повернувшись друг к другу, и по-прежнему смотрели друг другу в глаза, только теперь глаза были совсем близко. И губы тоже были близко – Лола чувствовала жар его губ.

«Порох на губах», – вдруг вспомнила она.

Так кричали однажды на свадьбе, на которую Лола пришла в большой толпе окрестных детей. Невеста была местная, а жених из-под Рязани, он только что отслужил в Душанбе срочную. На свадьбу приехали его родственники из далекой русской деревни, они и кричали молодым, кроме «горько», вот это – «порох на губах».

Лола осторожно прикоснулась губами к губам Ивана. Это не был даже поцелуй – только прикосновение, на которое он ответил таким же прикосновением, осторожным и горячим одновременно.

– Не смейся, – сказал он. – Меня как будто паралич разбил.

– Разве я смеюсь? – удивилась она.

– Конечно. Я по губам чувствую.

– Это я не смеюсь, я… Ваня, тебе же надо хотя бы предупредить…

Она понимала, что на самом деле ему надо не предупредить жену о том, что он якобы задерживается на работе, а просто встать и уйти. Но сказать ему это она была не в силах. Она постаралась отогнать от себя это свое понимание.

– Спи, не думай ни о чем, – сказал он.

– А ты что будешь делать?

– Тоже усну. Я завтра рано уеду. Мне же на работу.

– Ты в какой-нибудь жаре будешь тренироваться, да? – каким-то детским тоном спросила Лола. – Чтобы привыкнуть к скафандру?

– Нет. – Он улыбнулся. Его улыбка прошла по ее губам, как волна по морю. – В сильной жаре теперь не держат. Считается, лишние перегрузки на тренировках ни к чему. А завтра у меня по графику вообще – только поиграть.

– Во что поиграть? – не поняла она.

– За компьютером. Просто отработка разных ситуаций. Ручное управление станцией, например. Я рано уйду, не буду тебя будить.

Ей не хотелось думать, что будет завтра. Ей страшно было об этом подумать – как она просыпается, а его нет…

«Вряд ли усну», – подумала Лола.

Но в эту минуту он притянул ее к себе и повернулся как-то так, что ее голова легла прямо в дышащую впадинку у него на плече. Забытое, небывалое, счастливое тепло сразу заполнило ее всю, от пальцев на ногах до кончика носа.

– Не сердись, Ваня, черт знает что со мной… – пробормотала Лола.

– С тобой хорошо, – как из другого мира донесся его голос.

И это было последнее, что она услышала в этот невозможный, словно с неба свалившийся вечер.

Глава 8

Шевардин проснулся от того, что плечо подернулось легкой судорогой.

Он улыбнулся, не открывая глаз и сознавая, какой блаженный идиотизм разлит сейчас по его лицу. И хорошо. И неважно, как это называется. Он давно не просыпался с таким ощущением счастья. Да что там давно – ему казалось, он и никогда не просыпался с таким ощущением. Потому что время, прошедшее после детства, было уже почти равно слову «никогда».

Всю ночь он помнил, что Лола спит у него на плече. Он не то чтобы не спал, просто и сам не знал, как называется состояние, в которое был погружен всю ночь. И не только ночь – с той минуты, когда Иван увидел, как она идет по двору дома Ермоловых, он перестал понимать, что с ним происходит. Сначала он даже растерялся от такого непонимания, но растерянность быстро прошла. Ему ведь было это знакомо: новизна состояния, неожиданность всего, что с тобой в этом состоянии происходит, и готовность принимать все происходящее без опаски и размышлений. Именно таким было состояние невесомости; Шевардин хорошо помнил, как вошел в него впервые. Он тогда словно бы перестал быть собою, но это преображение только обрадовало его. Во всех проявлениях обрадовало, даже в смешных – в том, например, что пальцы на ногах стали сами собой заворачиваться вверх.

Не было ничего удивительного в том, что он обрадовался, увидев красивую девушку, с которой провел красивую ночь на берегу красивого моря. Правда, радость его оказалась какой-то… подавленной, но и этому удивляться не приходилось. Долгое время его жизни закончилось в этот вечер, и чувство опустошенности было естественным. То, что принято называть личной жизнью, и должно было его опустошить, потому что эта часть его существования была слишком мелкой и вместе с тем слишком продолжительной.

И вот он тускловато обрадовался, увидев Лолу, и отметил про себя, что надо будет встретиться с нею как-нибудь в другой раз, в более подходящем настроении, благо она теперь соседка, а повод зайти к Ермоловым у него всегда найдется. И так он думал до той минуты, когда она попросила рассказать что-нибудь про космос. Попросила, конечно, из вежливости – Иван понимал, что интереса к какому-то там космосу такая женщина испытывать не может. Она была совершенная вещь в себе, к тому же в ней была слишком очевидна изысканность – всего, от взгляда и манеры держаться до одежды. В том мире, где живут такие женщины, никакого космоса просто не существовало, Иван это прекрасно знал, и его это нисколько не уязвляло. Да он и вообще не говорил о своей работе с женщинами; это были четко разделенные сферы его жизни. Он и теперь только из вежливости произнес пару слов про космос – и вдруг, взглянув на ее лицо, почувствовал, как все у него внутри сместилось, взметнулось и совершенно преобразилось. Как, почему такое с ним произошло – этого он даже не понял. Он понял только, что ему хочется сказать ей все, что когда-либо происходило с ним в жизни. Все хорошее и неназываемое, что он успел понять и почувствовать, все тяжелое, что камнем лежало на сердце, все счастливое и все горестное, что сберегалось в памяти.

В первую минуту этого понимания Шевардин растерялся. Невозможно ведь было выразить все это именно так, как оно существовало в нем! Но уже в следующую минуту он понял, что очень даже возможно. Надо просто говорить все, что говорится, а главное, надо смотреть в ее глаза. Они были такого же цвета, как речной весенний лед, это он заметил еще в первую встречу с нею, но сейчас неважен был даже их необычный цвет – они были как самые прекрасные штрихи Земли, которые он видел оттуда, сверху…

Он так и говорил, глядя в эти глаза, совсем непонятные и вместе с тем распахнутые для него, именно для него, это не было обманом – ее глаза сияли ему навстречу, как сияла ему из космоса Земля, сияли так, что все лучшее, что было в нем, само собою притягивалось к этому удивительному сиянию.

Лолины слова, смысл которых был в том, что ему пора уходить, прозвучали как гром небесный. Шевардин подумал, что сию секунду превратится в соляной столб. Да он и хотел бы превратиться в соляной столб – в этом случае можно было бы остаться, и лучше было остаться рядом с нею соляным столбом, чем уйти от нее живыми и сильными ногами. Но он все-таки сделал то, что она сказала, – вышел из квартиры. При этом он чувствовал себя примерно так, как во время прохождения через атмосферу, когда все тело крутила, давила, изменяла страшная сила перегрузки.

Через ту перегрузку надо было пройти, и он прошел, и вышел в невесомость. А через эту перегрузку расставания, разрыва проходить было не надо; Иван чувствовал это тоже физически, всем телом. И он вернулся. Поднялся по лестнице, позвонил в дверь, и дверь перед ним распахнулась.

А вот то, что происходило с ним после этого, уже не имело названия. И сравнить это было не с чем – не было в его жизни ничего, хоть как-то соотносимого с тем, что он почувствовал, когда обнял ее на пороге.

Он сказал Лоле: «Меня как будто паралич разбил», – но и это было неточно. Просто он боялся, что она примет его беспомощность за равнодушие к ней, а эта беспомощность не имела ничего общего с равнодушием. Наверное, она была сродни тому состоянию, которое наступает после удара молнией. То, что он почувствовал, когда понял, что перестанет видеть ее через пять минут, через минуту, вот уже не видит совсем, – было подобно удару молнии и ничему другому. А то, что он чувствовал всю ночь, когда она спала на его плече и легкая волна ее дыхания гуляла по его груди, вообще ничему не было подобно.

И вот он лежал теперь с закрытыми глазами и с блаженной улыбкой и думал о том, что не отпустит ее от себя никогда и что скажет ей об этом уже сегодня вечером, когда вернется с работы и снова увидит ее сияющие, как Земля, для него распахнутые глаза.

Иван осторожно высвободил затекшую руку. Лола вздрогнула, когда ее голова оказалась вместо его плеча на диванной подушке, но не проснулась. Он знал, что она не проснется, потому что и сам был погружен в такой же зачарованный сон, и сам тоже не проснулся бы, если бы его внутренние часы не срабатывали уже без всякого его участия.

Из зеркала в ванной на него глянул какой-то незнакомый человек: в глазах смешаны растерянность и восторг. В сочетании с темной щетиной – вылитый беглец из психушки. Шевардин провел рукой по щеке и понял, что на работе наверняка придется отшучиваться от приметливых женщин, которые будут хихикать про сочинение на тему «Как я провел ночь». На подобные темы он и раньше не разговаривал, из самых обычных представлений о том, что является темой для разговора, а что не является. Но теперь все его представления не то чтобы исчезли – они оказались просто ни при чем: как он провел сегодняшнюю ночь, Иван не мог объяснить даже самому себе.

Ему страшно хотелось заглянуть в комнату, но он боялся разбудить Лолу. Он не представлял, как уйдет, если увидит ее глаза.

В прихожей у двери стоял деревянный ящик. Иван заколебался: брать его или оставить? Но потом решил взять: сам-то он никуда от нее не уйдет, но ведь Лола сказала, что куклы – для его дочки… Он все равно собирался заехать к Инне в школу, чтобы отдать диск с игрой, которую ей не терпелось освоить, значит, можно заодно передать и кукол.

На улице было темно, морозно, и этот легкий октябрьский мороз усиливал ощущение счастья. И лед на лужах во дворе, хрустя у Ивана под ногами, говорил ему звонко и радостно: «Это правда. Ты не веришь? А это все равно правда».

И он верил морозу и льду, как своему сердцу.

В школу Шевардин выбраться за весь день так и не смог: его график неожиданно изменился, в него включили тренировки не только на компьютере, но и на тренажерах. Поэтому он поехал к Инне только вечером – вспомнил, что по средам она занимается бальными танцами. Студия работала прямо в школе. Лида отдала дочку в эту студию лет пять назад, потому что считала, что бальные танцы полезны девочке для красивой походки. Пока Инна была маленькая, заниматься ей не нравилось, а когда подросла, то согласилась с мамой и, кажется, стала получать от полезного занятия если не удовольствие, то удовлетворение. Впрочем, Шевардин все-таки не мог понять, нравится ей заниматься или нет. Ему казалось, что Инна относится к этим своим танцам так же, как относится ко всему, из чего состоит ее жизнь, – с каким-то снисходительным, негорячим интересом. Наверное, такое отношение было удобно для жизни, но его оно приводило в недоумение, поэтому он предпочитал не задумываться о том, что нравится или не нравится его выросшей дочке.

Шевардин поставил машину у въезда в школьный двор и, опустив стекло, ждал, когда закончатся занятия. Еще днем неожиданно пошел снег и не прекращался до сих пор. И хотя на земле он мгновенно таял, косящее круженье тяжелых хлопьев в осеннем воздухе создавало странное ощущение: будто люди и события куда-то смещаются, становятся нереальными…

Стемнело рано; когда дети стали выходить из школы, Ивану пришлось внимательно вглядываться, чтобы узнать Инну. Все девочки были стройные, все шли через двор легкой походкой; видно, танцы в самом деле были им на пользу. Наконец он поймал взглядом дочку и, выйдя из машины, быстро пошел к ней, окликая. Инна остановилась, всмотрелась, помахала рукой подружкам и повернула к нему.

– Ой, пап, привет! – воскликнула она. – А ты… почему здесь?

Она слегка запнулась на этом вопросе, и Иван понял, что Лида рассказала ей об их вчерашнем разговоре. Дочка смотрела на него красивыми Лидиными глазами, светлые волосы выбивались из-под круглой нежно-голубой шапочки, и снежинки падали на них, мгновенно превращаясь в блестящие капли. В отличие от большинства сверстников, Инна никогда не одевалась ни в каком-нибудь экстремальном, ни даже просто в спортивном стиле – говорила, что у нее романтический тип внешности, поэтому и одеваться надо соответственно. Иван услышал это соображение случайно и даже посмеялся над такой ее недетской рассудительностью, но тут же с нею и согласился. Инна ведь была похожа на свою маму, а внешность более романтического типа трудно было и представить.

– Я тебе диск привез, – сказал он. – Этот?

– Этот! – обрадовалась Инна. – Пиратский?

– Кажется, нет, – улыбнулся он. – Я не успел к пиратам.

Инна разглядывала пеструю коробочку в тускловатом свете уличного фонаря. Шевардин смотрел на дочку и не знал, что ей сказать. Спросить, хочет ли она жить в Америке? Или – будет ли о нем скучать? Или поинтересоваться, когда они с мамой уезжают? Но к чему обо всем этом спрашивать?.. В Америку она хочет, это и без вопросов понятно. К тому, что отец почти всегда где-нибудь далеко, а если не далеко, то все равно приходит домой только ночевать, да и то не всегда, она привыкла, так что скучать о нем будет едва ли. А дату отъезда ему сообщит Лида.

Тягостная неловкость поднялась у него в душе, и, кажется, Инна каким-то образом об этом догадалась. Во всяком случае, она оторвалась от диска, подняла на отца глаза и спросила:

– Ты что, папа?

Ее голос прозвучал как-то непривычно; впрочем, может быть, просто слишком тихо.

– Я? – торопливо переспросил Иван. – Нет, ничего. Я тебе кукол привез.

Он произнес это для того, чтобы прогнать у себя изнутри эту никчемную тягость, и не сразу сообразил, что сообщение звучит нелепо. Просто ему трудно было представить, что происшедшее с ним этой ночью не произошло одновременно со всем белым светом.

– Каких кукол? – удивилась Инна.

– Красивых. Необычных. Мне их подарили для тебя.

Он распахнул заднюю дверцу машины, придвинул ящик с куклами к самому краю сиденья и открыл его. Влюбленная девушка взглянула ему в лицо так, что у него зашлось сердце.

– А кто тебе их подарил? – спросила Инна, глядя на кукол из-за его плеча.

– Одна… – сглотнув подступивший к горлу комок, сказал Шевардин. Он не знал, как назвать Лолу. Он просто не знал слова, которое точно обозначило бы, кто она для него. – Одна художница.

Инна помолчала. Потом, так и не произнеся ни слова, повернулась и пошла прочь. Это было так неожиданно, так на нее не похоже, что Иван опешил. Но тут же опомнился, догнал дочку и, положив руку ей на плечо, спросил:

– Что случилось?

– Ничего не случилось, – не глядя на него, ответила Инна.

И вдруг заплакала. Она плакала горько, безутешно, совсем как в раннем детстве, но при этом не пыталась спрятать лицо у него под подбородком, не всхлипывала где-то у него за ухом, как это бывало тогда; она вообще на него не смотрела. И этот контраст между детскостью ее слез и ее взрослой от него отстраненностью был так разителен, что Шевардин растерялся.

– Что же ты… Почему же ты… Почему ты плачешь? – глядя на ее вздрагивающие плечи, пробормотал он.

Неожиданно Инна обернулась; сверкнули мокрые дорожки на ее лице.

«Как в парке когда-то, – вдруг подумал Иван. – Она после дождя по мокрым дорожкам любила бегать. Когда маленькая была…»

– Мама сказала, что ты меня скоро забудешь! – громко, отчаянно выговорила Инна. – А я сказала, что не забудешь! Ни скоро, ни не скоро. Я ей не поверила! А это, оказывается, правда. Ты меня уже забыл. У тебя и без меня хватает…

Тут она махнула рукой и снова отвернулась. Ивану показалось, что его ударили в солнечное сплетение прямым безжалостным ударом. Он застыл, по-дурацки открывая рот и не в силах произнести ни слова. Смещенный мир, весь день будораживший его счастьем, вдруг дернулся, рванулся куда-то и резко встал на место. На свое место.

И на этом месте надо было что-то делать.

Он обнял дочку, повернул к себе и, вытирая ладонями слезы с ее пылающих щек, проговорил:

– Ты что, маленькая моя? Инуська, да ты что?! Какая же это правда? Никогда я тебя не забуду! Я о тебе всегда скучал, ты что?

Эта последняя фраза – торопливая, беспомощная – была неправдой. Бывали дни, и очень много было таких дней, когда он вообще не вспоминал о ее существовании. Он увлекался, загорался, он любил свою работу, и он давно уже сказал себе, что дочка, как и жена, живет отдельной жизнью и в этой своей жизни прекрасно обходится без него. Ему удобно было так думать. Но теперь правда, неудобная правда жизни, напомнила о себе так, что стало невозможно дышать.

Инна перестала всхлипывать и замерла, вглядываясь в его лицо.

– Никогда-никогда не забудешь? – спросила она. – Правда?

Точно так она когда-то спрашивала его, правда ли, что был на свете красивый юноша Фаэтон и теперь он летает по космосу в виде многих-многих звездочек, или это просто выдумка. И он тогда отвечал: «Конечно, правда, вот я полечу в космос и расскажу тебе, какой он, этот Фаэтон, и, может, он мне даже подарит для тебя звездочку, самую красивую».

– Конечно, правда, – сказал Иван. – Ты у меня знаешь где? Вот здесь. – Он взял ее руку и, положив себе за пазуху, прижал к груди. – Слышишь, как ты у меня там бьешься? Как же я могу тебя забыть, если я тебя все время слышу, даже когда сплю? Где бы ты ни была, хоть и очень далеко, я тебя все равно буду слышать.

– Ой, пап, ты иногда такое можешь сказать, что прямо… внутри щекотно становится! – Инна засмеялась, вытерла слезы и уже с другой, взрослой и очень маминой интонацией добавила: – Если б ты почаще так говорил – хоть мне говорил, что ли, – все, может, по-другому было бы… Ну ладно, я же уже не маленькая.

Он хотел сказать, что маленькая, совсем маленькая и всегда такой будет для него, – но не смог. Невыносимый стыд стянул ему горло и губы.

– Ты… возьми все-таки кукол, – зачем-то сказал он.

– Да нет, не надо. Вон какая коробка большая.

– Я тебя до дома довезу, – спохватился Иван. – Ты сегодня у бабушки?

В самом деле, предложил подарок! Это же не диск, в карман не положишь. Как она должна нести его домой?

– Не потому, – покачала головой Инна. – Мы сейчас и то, что есть, будем распродавать: не везти же с собой. Вот хорошо было бы, если б ты в Милисент влюбился, – вдруг совсем уж по-детски вздохнула она. – Ты бы тогда тоже в Штаты уехал, и мы бы даже жили рядом.

Милисент О’Рейли была астронавткой. Шевардин провел с ней и с командиром экипажа Стивом Костнером три месяца на орбите, встречая другие экипажи, а перед этим три года в почти непрерывной совместной подготовке. Он вдруг вспомнил, как уже перед самым полетом, в последнюю ночь, которую экипаж провел при космодроме на мысе Канаверал, они с Милисент гуляли перед сном по берегу океана, и она сказала:

– Видишь, дельфины плывут? Я только сейчас осознала, что долго не смогу их видеть. Странно, но мне будет их не хватать. Хотя я из Юты, у нас нет дельфинов… А тебе чего будет не хватать в космосе, Иван?

И он вдруг понял, что не может ответить на этот вопрос. Не было на всей огромной Земле, которую он завтра должен был оставить, ничего такого, что ему жаль было бы оставлять.

– Мне? – переспросил он. – Да, наверное… тоже дельфинов.

Милисент была отличной девушкой, веселой, открытой и доброжелательной. Да иначе она и не стала бы тем, кем стала: даже чувство юмора было равно обязательным и для космонавтов, и для астронавтов, не говоря уже о других способностях к общению. Но представить, что с ней могут быть какие-нибудь отношения, кроме дружеских, Ивану было, мягко говоря, затруднительно.

– Не получилось у меня в Милисент влюбиться, – улыбнулся он.

– Мама говорит, ты вообще не знаешь, что такое влюбиться, – сказала Инна. – Наверное, я в этом смысле в тебя. У нас все девчонки в классе уже по сто раз влюблялись, а я еще ни разу. Ну и не надо! Так проще жить, – рассудительно заметила она.

Иван не знал, что ей сказать. К счастью, Инна и не ждала от него никаких на эту тему объяснений. Она вытерла последние слезинки, высморкалась в белый бумажный платочек, сразу повеселела и попросила отвезти ее к бабушке, которая, наверное, уже волнуется. Шевардину показалось: если бы он попробовал снова сказать ей что-нибудь такое, что говорил несколько минут назад – хотя бы то, что она у него в сердце, – дочка знакомо пожала бы плечами и поморщилась бы.

Он отвез ее домой, чмокнул в щеку и, стоя внизу у лестницы, дождался, пока она поднимется на третий этаж и теща откроет ей дверь. Ему было так тошно, что впору было биться головой об изрисованную стену подъезда, и еще ему почему-то было страшно.

Он знал, что так будет.

Он знал это, когда ехал к Москве, когда поток машин вливался в Кольцевую, когда его «Тойота» словно сама собою повернула на Ломоносовский проспект… Он знал, что это не может быть иначе, но все же, увидев темные окна, сказал себе – торопливыми, трусливо внятными словами сказал: «Это ничего не значит. Может, она уже спит».

За дверью квартиры стояла тишина. Только за соседской дверью лаяла собачка, видимо, рассерженная тем, что чужой человек неизвестно которым по счету звонком нарушает ее покой. Шевардин даже толкнул дверь, как будто надеялся, что она приглашающе распахнется перед ним. Конечно, она не распахнулась. Только что-то упало ему на ладонь, когда он провел рукой по дверному косяку. Это был сложенный вчетверо листок. Иван вздрогнул, как будто бумага загорелась у него на ладони.

«Не приходи больше», – было написано на листке.

Ни подписи, ни имени того, кому это предназначено, только ясный, легко читаемый почерк. Но он и без подписи знал, кто написал записку. Даже не потому, что почерк был ермоловский, приметный, точно как у Сергея – тот когда-то на спор решил подброшенное Иваном хитрое уравнение, которого не мог решить никто на королевском факультете, и подробно расписал логику своих рассуждений, а потому почерк его был Шевардину известен. Но кто написал записку, он знал не по почерку.

И кому эта записка предназначена, знал тоже.

Это не могло быть иначе. Иван стоял на лестнице, как громом пораженный, и все-таки знал, что иначе и быть не могло. То, что потрясло его сегодня ночью, что он не умел и боялся назвать словами, что было вне логики, вне опыта, вне всей его жизни, – не могло продолжиться, продлиться, а тем более остаться с ним навсегда. Вся та его жизнь, которую он почему-то разрешил себе считать ушедшей безвозвратно, не позволила бы этого, и это было справедливо.

Потому что в той своей жизни он не сделал ничего такого, что давало бы ему право на это невесть откуда взявшееся счастье – на эти глаза, сразу родные как Земля, на эти губы, которые прикасались к его губам так, что по ним искрами пробегала нежность, на то, чтобы просыпаться, чувствуя, как плечо покалывает от счастливой тяжести ее головы…

В той, прежней своей жизни он не просто обманывал женщин – всех женщин, которые выбирали его среди других мужчин или которых он сам жадно и часто выбирал для своих нехитрых удовольствий, – он отказался от лучшего, что было в его душе, что делало его человеком, а не животным, которому необходимо совокупляться, и только.

В той своей жизни он в каком-то унылом обмане прожил пятнадцать лет с женщиной, с которой ему тягостно было провести вместе даже полчаса, и до сих пор не знал, зачем это сделал – зачем изуродовал свою душу, обернув ее этой тусклой, никому не нужной пленкой.

В той жизни он как-то мимоходом, почти не заметив этого, родил с нелюбимой женщиной девочку, которая стала считать, что без любви проще жить, потому что видела, что так живет ее отец. И мало того – он решил, что может забыть об этой девочке, потому что она перестала быть маленькой, потому что сделалась похожа на мать. И даже слова утешения, которые он говорил своей дочке в растерянности, он выдумывал, а не находил в своем сердце.

И вот теперь, в совсем другой жизни, на которую он, бесчувственный идиот, почему-то счел себя вправе строить радужные планы, – в этой жизни он стоял перед закрытой дверью, и руку ему жгли слова: «Не приходи больше».

И в этих словах была правда – страшная для него, невыносимая, но единственная, и на эту правду надо было иметь мужество.

Глава 9

Во сне Лола услышала, как он уходит.

Она даже не услышала это, а почувствовала: ей показалось, из нее вынимают что-то. Не руку свою он вынимает из-под ее головы, а вот именно какая-то зловещая сила вынимает что-то у нее изнутри.

Она хотела проснуться, но не смогла. Она лежала в своем сне, как в зачарованном хрустальном гробу. И потом, через два часа, все-таки проснувшись, долго ходила по квартире как сомнамбула.

Лола читала где-то, что каждые семь лет человек полностью меняется и вступает в новый период своей жизни.

«Может, со мной как раз сегодня ночью это и случилось?» – думала она.

Конечно, ее новое семилетие должно было начаться еще не скоро. Но то, что с нею произошло, было таким сильным преображением, которое она ощущала даже физически. Хотя физически-то как раз ничего не должна была ощущать: она провела ночь с мужчиной, от одного взгляда которого, не говоря уже о прикосновении, все замирало у нее внутри, и за всю эту ночь они даже не поцеловались толком, хотя губы у этого мужчины были как порох.

И как теперь возвращаться к обычной своей жизни?

Но возвращаться надо было – жизнь сама о себе напоминала, и очень даже настоятельно. Позвонила Анна и сказала, чтобы Лола пришла к ней в редакцию не в три, как они договорились вчера, а в два часа, потому что галерист что-то переиграл и будет пораньше.

Редакция, собственно, была частью квартиры Ермоловых. Они только от Лолы узнали, почему прежняя квартира – та, в которой родился Василий Константинович, – была разделена на две половины, странным образом соединявшиеся через кухонную дверь. Просто Константин Ермолов не захотел жить под одной крышей с крикливым и наглым семейством Акуловых. Глава этого семейства, мужеподобная Антонина, еще до его появления приехала из деревни и вселилась со своими многочисленными отпрысками в квартиру Аси Раевской, очень быстро превратив это утонченное московское жилье в шумный барак. Уезжать из своего дома Ася не хотела, выгнать Тоню к чертовой матери не позволяла, потому что не желала пользоваться служебным положением мужа – в двадцатом году Константин Павлович был начальником Московско-Брестской железной дороги, и это была очень высокая должность… В один прекрасный день Ермолов, не спрашивая больше согласия жены, прислал рабочих, и те разделили квартиру надвое стенкой, сделав для Тони отдельный выход на лестничную площадку. Потом Тоню с сыновьями арестовали за грабеж, ее дочь Наталья перебралась к Константину Павловичу – сначала на кухню, а вскоре и в постель. Что происходило дальше со второй половиной ермоловской квартиры, Лола, конечно, не знала, как не знал этого ее отец. Во всяком случае, к тому времени, когда Анна вышла замуж за Сергея, за стеной уже располагалась редакция журнала «Декоративно-прикладное искусство», который назывался теперь «Предметный мир» и принадлежал ей. Туда Лола и собиралась сегодня, чтобы встретиться с галеристом и попытаться устроить свою судьбу каким-нибудь самостоятельным образом.

Только перед самым выходом она вспомнила, что показать галеристу нечего: кукол-то она подарила вчера Ивану. Лола слегка растерялась – получалось, что сегодняшняя встреча не имеет смысла. Но и отменить эту встречу было бы неприлично, поэтому она все-таки вышла из Матвеевой квартиры и направилась к метро, говоря себе на ходу: «Извинюсь, пообещаю, что в ближайшее время новых сделаю».

Она даже попыталась представить, какими будут эти ее новые куклы, но перед глазами сразу встало другое – как Иван посмотрел на ее ангела, надевающего крылья, а потом посмотрел на нее… Как только Лола позволила себе подумать о нем, целый поток воспоминаний сразу хлынул в эту брешь, пробитую в защитной оболочке, которой она умело окружила свою душу.

Вот он втягивает ее за руку на крепостную стену, и его рука похожа на виноградную лозу – так же много незаметной и живой силы… Вот они плывут по темной воде, и вода эта кажется ей пугающе глубокой, а он смеется над ее детскими страхами, и его плечо, в которое она судорожно вцепилась, движется легко и мощно… Вот он говорит: «Меня как будто паралич разбил», – а жизнь горит в его глазах вопреки этим словам…

Лола даже представить не могла, что в две короткие встречи может вместиться так много воспоминаний! Они теснились у нее внутри все время, пока она ехала от Ломоносовского до Малой Дмитровки, и ни одно из них ни разу не повторилось. Ей пришлось закрыть эту внутреннюю брешь сознательным и настойчивым усилием воли: иначе она просто не смогла бы внятно вести себя во время делового разговора, который ей предстоял.

Лола подошла к ермоловскому подъезду, начала набирать код и вдруг услышала у себя за спиной:

– К родственникам торопишься? А может, сначала со мной поговоришь?

Она обернулась и увидела Романа Алексеевича Кобольда. Он стоял в двух шагах и смотрел на нее гладкими перламутровыми глазами.

– О чем мне с тобой говорить? – Лола пожала плечами. – О Карамазорском комбинате? По-моему, мы обо всем уже переговорили. Тебе что-то непонятно?

– Мне-то как раз все понятно, – усмехнулся он. – А вот тебе, по-моему, не все.

– О тебе – все, – в тон ему ответила Лола.

Она не удивилась его появлению. Не зря же она только что силком вернула себя в обычную свою жизнь. В ее обычной жизни существовал, в числе всего прочего, и Роман Кобольд, поэтому не было ничего удивительного в том, что он ее нашел. Да ему и нетрудно было это сделать: она сама рассказывала ему о своих родственниках, и их адрес вместе с фамилией значился в журнале, который он выписывал.

– Я уже переговорил с твоей Анной Александровной, – словно предупреждая ее вопрос, сказал Роман. – Она производит впечатление достаточно умной дамы.

– Тебя беспокоит уровень ее интеллекта?

– Меня беспокоит твоя дальнейшая жизнь. Поэтому я попросил ее отменить ваши сегодняшние переговоры.

– Да какое ты… – возмущенно начала Лола.

– Такое право, что переговоры со мной для тебя гораздо существеннее.

– Что для меня существенно, что нет, решать не тебе.

– А я и не собираюсь ничего решать, – пожал плечами Кобольд. – У меня есть для тебя кое-какая информация, и я хочу донести ее до твоего сознания. Если не веришь, что встреча отменяется, можешь позвонить родственнице.

– У меня нет телефона, – сердито сказала Лола.

– У тебя вообще ничего нет. Тебе не кажется, что это глупо? Я считал, у тебя достаточно ума, чтобы обойтись без красивых жестов.

– Что ты называешь красивыми жестами?

– Эффектный побег через окно. Швыряние кредитками. Уход в чем пришла.

– Если ты помнишь, я пришла к тебе в платье из – как ты сказал? – да, из бабушкиной скатерти, – напомнила Лола. – Но его я не нашла. Поэтому вполне рационально воспользовалась оплаченным тобой гардеробом. И сняла с твоего счета достаточно денег, так что никакого швыряния кредитками…

– Вот что, – перебил он, – вести такие разговоры в подворотне – как раз красивый жест и есть. Поехали куда-нибудь, все обсудим.

Лола хотела было сказать, что никуда не поедет, потому что обсуждать ей с ним нечего. Но тут она краем глаза увидела, как со стороны Садовой-Кудринской во двор входит Матвей. В ту же секунду она представила, что может произойти, если в его присутствии она станет… А что, собственно, она станет делать? Орать и вырываться из рук Кобольда вряд ли придется… Хотя кто его знает? Ей, во всяком случае, известно, что в стремлении добиться своего Роман Алексеевич способен на многое. И хотя он не похож на обкуренного наркомана, реакцию племянничка на его настойчивость предугадать нетрудно.

– Ладно, поехали, – торопливо сказала Лола. – На беседу с тобой у меня полчаса.

– А больше, скорее всего, и не понадобится, – усмехнулся Кобольд.

Ресторан «Лед» на Сретенке был очень дорогой, поэтому в нем было достаточно мест для уединения. Обедать Лола отказалась, и Кобольд сразу провел ее в зимний сад. Утро было солнечным, а теперь, днем, вдруг пошел снег, и Лоле казалось, что все как-то… сошло со своих мест. Вокруг цвели и благоухали немыслимые тропические растения, за сплошными стеклянными стенами падали крупные снежные хлопья, и ощущение абсолютной нереальности происходящего было от всего этого совершенно отчетливым.

Лола села на стеклянную садовую скамейку. Конечно, скамейка была сделана не из стекла, а из какой-то прозрачной пластмассы, но эффект зачарованного царства она дополняла удачно. На этот эффект здесь работало все. Даже пол в благоухающей галерее был такой, что казалось, будто все яркие здешние цветы растут из тускло-зеленого речного льда. Рядом со скамейкой стояла огромная ваза-аквариум, выстеленная упругими прутьями с маленькими снопиками беби-нарциссов. Ваза смотрелась очень стильно и тоже свидетельствовала о дороговизне дизайна.

– Что ты хотел мне сообщить? – спросила Лола.

Роман сел на скамейку напротив и молча смотрел на нее – окидывал с ног до головы знакомым оценивающим взглядом.

– Ты не изменилась, – наконец сказал он.

– Мы не виделись всего два месяца, – напомнила Лола. – Ты думал, я постарею от разлуки с тобой?

– Я имею в виду, когда мы с тобой виделись в последний раз, ты была неплохо упакована, не то что теперь. Но выглядишь и теперь точно так же.

Кобольд был в своем репертуаре. Он совсем не чувствовал, как устроена жизнь, а потому относился к ее внешнему устройству с дотошностью и путался в мелочах.

Лоле стало смешно.

– Спасибо за комплимент, – сдерживая улыбку, кивнула она. – Это все, что ты хотел мне сказать? Хватило бы и подворотни.

– Да нет, я хотел… – Он вдруг запнулся. Лоле показалось даже, что он покраснел, во всяком случае, под скулой вспыхнуло неровное алое пятно, очень заметное на бледном, как всегда, лице. – В общем, я тогда погорячился. Но ты тоже!.. Сама прикинь: вроде бы только вчера с Младичем познакомилась, а беседуешь как с родным, под танцы-обжиманцы он тебе на ушко про какие-то совместные дела шепчет… Что я должен был подумать? Тем более, ты мне ведь и правда как раз тогда подвернулась, когда я насчет Карамазора суетился…

– Я это уже слышала, – поморщилась Лола. – У меня не появилось никаких новых доказательств того, что я не занимаюсь промышленным шпионажем.

– В общем, давай возвращайся, – сказал Кобольд. – Проехали и забыли.

Он говорил небрежным тоном, нарочитость которого была для Лолы очевидна. Эта нарочитая небрежность выглядела трогательно; она понимала, что Роман говорит на пределе своей способности извиняться. Да она и сама не чувствовала никакой потребности в том, чтобы он упал перед нею на колени и бился лбом об пол. Они оба не любили эффектных жестов. Они вообще подходили друг другу как нельзя лучше.

– Мы с тобой друг другу подходим, – словно подслушав ее мысли, сказал Роман. – По-твоему, этого мало?

– По-моему, это большая редкость. До тебя я не встречала мужчины, который подходил бы мне по всем… разумным критериям.

– Тогда в чем дело?

День назад Лола не знала, в чем дело. Теперь она это знала, но отвечать на его вопрос все равно не стала.

– Если скучно дома сидеть, можешь чем-нибудь заняться. Чем хочешь, – не дождавшись ответа, предложил Роман. – Хочешь бизнесом – без проблем, у тебя для этого все данные. Или галерею открой, выставляй своих куколок. Здесь, в Париже, в Нью-Йорке – где скажешь. Это вообще не вопрос, ты же понимаешь. Приглашай всяких маргиналок с бантиками. Они будут говорить, что искусство есть истинная духовность, а деньги человечество скоро отменит. Если тебе нравится слушать этот бред – ради бога, хоть сутки напролет! Ну что ты молчишь? – Он сердито стукнул себя кулаком по колену и привел последний довод: – Ну, хочешь, женюсь на тебе? Штамп поставлю в паспорт, могу в церкви обвенчаться, могу даже в мусульманство перейти, мне без разницы. Елы-палы, Лолка, ну какого хера ты ломаешься? Ты хоть понимаешь, чего можешь добиться?

– Откуда ты знаешь, чего я могу добиться? – усмехнулась она. – Ты стал разбираться в куколках?

– Да фиг с ними, с куколками! В жизни, в жизни можешь добиться! Какой бы ты стервой была, если б захотела! Ты красивая, умная, голова у тебя холодная, интуиция – как у кошки нюх. Любым мужиком можешь вертеть как угодно и добилась бы чего хочешь. Но не хочешь же ты ничего, вот же в чем дело!

«Я не хочу ничего такого, чего можно добиться», – подумала Лола.

Она подумала эти слова так внятно, как будто произнесла вслух. Но произносить их вслух ей не хотелось. И потому, что Кобольд не понял бы, и потому… Потому что ее вдруг охватила тревога. Что-то неясное, но зловещее коснулось сердца, и коснулось так же сильно, как сегодня ночью коснулась… О том, что коснулось ее сердца сегодня ночью, Лола запретила себе думать.

– Я не вернусь, – сказала она.

Лицо Романа вспыхнуло, он привстал – и тут же, всмотревшись в Лолино лицо, медленно откинулся на спинку скамейки.

– Это… окончательно? – глухо проговорил он, не отводя глаз от ее лица.

В его глазах, растворяя их гладкий перламутр, стояло одиночество.

– Окончательно. Извини. Я тебе очень благодарна, правда. Но я не хочу тебя обманывать.

Ей жаль его стало – вот такого, с глубоко скрытой опаской перед жизнью, в которой он добился всего и сверх того и которая осталась для него загадкой, и с его исступленным желанием выглядеть не тем, что он есть, постоянно доказывая себе и окружающим, что он добился всего, и с его потребностью иметь только ту женщину, которая являлась бы тому доказательством… И с его одиночеством.

– Это тебе только сейчас кажется, что тебе нужна именно я, – уже не скрывая за холодом тона свою жалость к нему, сказала Лола. – Найдешь другую, и красивую, и умную, и в постели еще лучше будет. И тебя она будет… Ты ей будешь нужен.

– Другую? – Он невесело усмехнулся. – Ты по сторонам часто смотришь? Где ты их видела, других? Я им буду нужен! Деньги им будут нужны. Оно бы и ничего, если б они этих денег хотя бы стоили. Как ты. Что, не нравится? – Он прищурился, и этот знакомый жесткий прищур мгновенно освободил Лолу от жалости, которая уколола сердце, когда она разглядела одиночество в его глазах. – Ну да, ты любых денег стоила. И не только в койке. Я тебя объективно оценивал, но ведь и ты меня тоже. Царевич на белом коне тебе был без надобности. Как и мне какая-нибудь… – Он щелкнул пальцами, подыскивая подходящее сравнение. – Спящая Красавица! И ради чего ты от меня отказываешься? Надеешься лучше найти? А я тебе скажу, кого ты найдешь и что с тобой будет! Ну, встретишь мужика, который поразит твое воображение. Ты ведь этого ждешь? Этого, этого, – уверенно кивнул он. – Больше тебе ждать нечего, все остальное у тебя уже было. А у того – нежно любимая жена, на которой он на первом курсе женился, и еще нежнее любимые детишки. А ты как думала? Такие мужики долго бесхозными не ходят, не одна ты умная. И окажешься ты со своим потрясенным воображением в такой жопе, какая тебе не снилась! Нет, он-то за тобой, понятное дело, сразу пойдет, как бычок обалдевший, за такой бабой как не пойти? Но тебе-то твои принципы – думаешь, я слепой, не вижу, что они у тебя есть? – не позволят его из семьи увести ради своего удовольствия! – Роман произносил каждое слово резко, остро, как будто всаживал в мишень дротики со стальными иголками. – Помучаетесь вы вот так взаимно, помучаетесь, а потом – ты на край света, он об стенку головой. Ну, или в бутылку, в зависимости от природных склонностей. Думаешь, я не прав? Мало тебе со мной взаимной благоустроенности, хочешь любовь на зуб попробовать?

Он был прав. Он даже сам не догадывался, насколько прав.

– Мне не надо ничего пробовать на зуб, – медленно проговорила Лола. – У меня достаточно воображения. Непотрясенного, – усмехнулась она.

– Так какого ж ты… – начал было он.

– Полчаса прошло. – Лола встала со стеклянной скамейки. – Вполне хватило, ты не ошибся.

Снег, скользящий за стеблями экзотических растений, уже выглядел привычным. Мир соединился с самим собою, с болезненным скрежетом, жестко вошел в свои пазы. Лола вышла из цветущего ледяного сада.

Глава 10

– На Ломоносовский проспект, – сказала Лола, захлопывая за собой дверцу такси. – Или нет – на Малую Дмитровку.

– Вы, девушка, определитесь сначала, – скривился таксист. – А то потом Бирюлево закажете, а по деньгам…

– Я уже определилась, – перебила его Лола. – На Малую Дмитровку.

На Ломоносовский она все равно должна была заехать за вещами, но это можно было сделать потом. Малая Дмитровка была ближе, и там она вчера забыла паспорт. Надо было действовать разумно: без вещей, в крайнем случае, уехать можно, а без паспорта нет, значит, сначала надо взять именно его. Лола собиралась действовать теперь только разумно – запас порывов, отпущенный ей судьбой, явно был исчерпан.

Она боялась, что никого не окажется дома: все-таки пятница, будний день. Правда, ключи от квартиры у нее были, но ей не хотелось уходить, ни с кем не простившись. Она понимала, что совершает то самое бегство в белый свет, о котором говорил Кобольд, и ей хотелось совершить это бегство как можно скорее, ничего – опять же по его словам – не пробуя на зуб. Но проститься с родственниками было нужно. У нее не было никого ближе, она успела их полюбить, и обижать их было не за что. Лола совсем не боялась, что они станут ее отговаривать, удерживать… Удержать ее теперь было невозможно.

Дома оказалась Антонина Константиновна; Лола меньше всего ожидала увидеть именно ее. Папина сестра оставалась для нее загадочной фигурой, и даже не потому, что она жила отдельно, за городом, и Лола ее почти не видела, а по какой-то непонятной внутренней сущности этой женщины. Лоле казалось, что сущность ее похожа на дуновение ветра или на течение реки – так же очевидна и так же необъяснима. У нее даже глаза были как река – такого же неназываемого природного цвета и, главное, такого же неуловимого состояния.

– Леночка, как хорошо, что пришла! – обрадовалась Антонина Константиновна. – А у меня, знаешь, сердце не на месте: и не поговорила ведь с тобой толком… Не обижайся. – Она улыбнулась; улыбка была такая же, как взгляд. – Очень уж все это нелегко мне. Я-то знала, конечно, чего моя мамаша стоила, но такого даже от нее не ожидала. Бедный твой папа, что он пережил… И ничего ведь уже не исправить. Ты обедала?

Антонина Константиновна сказала все это так, как будто они с Лолой только на минуту прервали разговор и вот теперь вернулись к нему снова. С легкой руки Матвея все Ермоловы называли свою новую родственницу Леной, но только в устах папиной сестры это имя прозвучало сейчас так, что Лола легко соединила его с собою. Хотя дома ее называли только Лолой; папа назвал ее по-другому всего один раз в жизни.

– Вы надолго приехали? – спросила Лола, садясь за стол на кухне.

Надо было как-то начать разговор и поскорее сообщить, что она уезжает. Куда уезжает – об этом она старалась не думать. Да и зачем об этом думать? Белый свет велик. Его величина, которая вообще-то должна была пугать ее, сейчас, наоборот, успокаивала. В нем явно было где исчезнуть.

– Нет, сегодня и уеду. Пенсию пришлось переоформлять, правила какие-то новые. Но, к счастью, до обеда все успела.

– И не переночуете даже? – удивилась Лола.

Было что-то странное в поспешности, с которой Антонина Константиновна стремилась туда, где жила одна и где ее явно никто не ждал. Впрочем, поспешность была последним ощущением, которое с ней можно было связать. Она была очень гармонична, но ее гармония казалась печальной и какой-то временной. Она была – словно случайная гостья и, как Лола смутно догадывалась, казалась такою не только в родном своем доме, а вообще в жизни. Почему это так, Лола, конечно, не знала.

– Да нет, какая необходимость ночевать? – пожала плечами Антонина Константиновна. – Абрамцево ведь совсем рядом, дети ко мне приезжают. Матюшка чаще всех бывает, – улыбнулась она. – Зачем же я стану их здесь тревожить? – И, бросив на Лолу быстрый взгляд, спросила: – Тебе это странным кажется, Леночка?

– Не то чтобы странным… – проговорила Лола. – Но, конечно, не совсем понятным.

Вообще-то все в этой маленькой пожилой женщине с легкой, как полет ласточки, походкой было непонятным. Но зато с ней легко было говорить о непонятных вещах. Вот как сейчас.

– Я их люблю, – сказала Антонина Константиновна, – и они меня любят. И пока Матюшка маленький был, я, конечно, жила с ними. Ане ведь нелегко было – и учеба, и работа, и ребенок маленький… Но вообще-то мне лучше быть от них отдельно.

– Почему? – опешила Лола.

– Потому что… Это долго объяснять, Лена. Вернее, не столько долго, сколько трудно. – Она помедлила, словно приглядываясь к племяннице, и сказала: – Я чувствую, что приношу несчастье.

– Но… почему? – растерянно проговорила Лола. – И какое же вы им несчастье принесли?..

– Я старалась, чтобы никакого, – улыбнулась Антонина Константиновна. – Да в обычной жизни, повседневной, это и не проявляется. Я всегда была мама как мама, свекровь как свекровь… Даже, наверное, лучше многих. Во всяком случае, как Сереже жить, не указывала, с Аней не ссорилась, Матюшку растила как могла. Я за него больше всего и боюсь.

– Но почему?

Лола совершенно ничего не понимала! И ей как-то страшновато было это слушать. Папина сестра, обычная и даже неприметная женщина, словно подводила ее к краю какой-то слишком глубокой пропасти…

– Потому что я его люблю. Слишком сильно. А я как-то… не для любви родилась, Лена. И счастья моя любовь принести не может. Я папу так же, как теперь Матвея, любила, – помолчав, сказала она. – Я его самого плохо помню, маленькая была, но любовь свою к нему помню очень сильно – до темноты в глазах. Он-то меня почти не замечал: и работал много, вечно в командировках, и вообще – дом для него был не дом, а так, переночевать только. Ну, с матерью моей иначе и быть не могло. А я его любила. У него глаза были точно как у тебя, – вздохнула она. – Думаю, если бы он улыбался, то были бы как у Матвея. Но я его улыбки никогда не видела, и глаза у него поэтому были… как у тебя. Он, когда на фронт уходил, приезжал со мной проститься. Мы тогда в эвакуации жили, в Сретенском. Не рассказывал тебе папа про такую деревню?

– Рассказывал, но очень мало, – ответила Лола. – Говорил, что с родителями туда однажды ездил, когда совсем маленький был. А он маму свою, Анастасию Васильевну, очень хорошо запомнил, хотя ему три года было, когда она уехала. И Сретенское поэтому тоже запомнил – через нее. Там, кажется, имение большое, и, папа говорил, у его деда в деревне дом стоял.

– Не у деда, а еще у прадеда. И даже, я думаю, у прапрадеда. Он и сейчас есть, этот дом, – кивнула Антонина Константиновна. – Над рекой стоит, над Красивой Мечей. Мы в нем всю войну прожили. И имение есть, хотя и полуразрушенное. Там парк старый, в этом имении, таинственный такой… А в парке есть аллея Печальных Вздохов и аллея Счастливых Встреч, – улыбнулась она. – Но это, мне кажется, просто девчонки выдумали. Рядом летный полк стоял в войну, они к летчикам на свидания бегали. На аллею Счастливых Встреч. Я, когда папу увидела, сразу поняла, что он с войны не вернется, – помолчав, сказала она. – У него такое желание смерти было в глазах, такое глубокое несчастье… Я, конечно, тогда словами все это назвать не могла, мне ведь в сорок третьем всего шесть лет было. Но почувствовала сразу. Видно, мне он часть этого несчастья от рождения и передал.

– Все-таки вы, наверное, преувеличиваете… – пробормотала Лола.

– Думаю, даже преуменьшаю. У меня любовь и несчастье всю жизнь рука об руку шли.

– Вы про Сережиного отца говорите? – догадалась Лола. – Про вашего мужа?

– Я за Сережиным отцом никогда замужем не была.

– Почему? – вырвалось у Лолы. – То есть извините…

– За что же извиняться, Леночка? – возразила Антонина Константиновна. – Мы с ним и были-то вместе всего одно лето. Да и то не вместе. Так уж сложилось. А почему… Наверное, потому что не от любви я родилась, вот и вся причина. Мамаша боялась, что папа ее выгонит, ну и подсуетилась родить, а вообще-то я ей была без надобности. А он, как я теперь понимаю, только жену свою любил. Твою бабушку…

– Если бы мой папа знал, что вы не умерли! – вздохнула Лола. – Он говорил, вы маленькая очень серьезная были и такая родная, так он говорил. Он, когда после войны в Москву приезжал, очень хотел вас увидеть.

– Ну а мамаша моя, понятно, этого не хотела, – печально улыбнулась Антонина Константиновна. – Лишние наследники ей были не нужны, и почему же не сказать, что я умерла? Лишь бы отвадить. Да она и не расстроилась бы, если б и умерла: еще одной обузой меньше. Не поверишь, когда она за капитана дальнего плавания выскочила и в Мурманск уехала, я в церковь пошла и свечку поставила, хотя про Бога мне, пионерке, никто ни слова не говорил. Мне тогда двенадцать лет было, а я как о самом большом счастье думала: пойду теперь подъезды мыть, хотя бы никто куском не попрекнет. Ох, Лена, хватит об этом! Никому такого детства не пожелаю. Такого безлюбовного. Оттуда, видно, ниточка через всю жизнь и потянулась. – Она встряхнула головой, словно прогоняя эти воспоминания, и сказала уже спокойным голосом: – Ну а если попросту объяснять: у мужчины, от которого Сережа родился, была семья, и я не могла его семью разрушить. Обычная ситуация.

– Да, – сказала Лола. – Обычная.

– И когда с Сережей это его несчастье случилось, я себя корила. Хотя никакой видимой связи со мной во всем этом не было.

– Какое с ним несчастье случилось? – не поняла Лола.

– А ты не знаешь? Ну да, вряд ли он стал бы рассказывать. Просто он встретил женщину, которая чуть не разрушила его жизнь. Если бы Аня чуть меньше его любила, то все и разрушилось бы. Но Аня – это Аня, и она не сказала, чтобы он уходил, хотя у него была другая семья. Никто не знает, чего ей такая жизнь под одной крышей с ним стоила… Не год и не два – восемь лет. Восемь лет у него была та женщина и ее дочка… Не его дочка, – уточнила она. – Но он эту девочку любил как свою. А маме ее, по-моему, нравилось его мучить – нравилось, что такой мужчина из-за нее всю свою жизнь перекорежил. Тоже обычная история.

– И что же теперь? – спросила Лола.

Ей казалось, что Антонина Константиновна говорит не о Сергее. Представить, чтобы с ним – сдержанным, закрытым, крепко держащим в руках и себя, и жизнь мужчиной, – могло случиться подобное, было просто невозможно!

– А теперь это кончилось. Она уехала с очередным любовником. Далеко куда-то, в Южную Америку. Она необычная была женщина, яркая, тем, наверное, с ума его и свела. Или другим чем-нибудь, кто это может знать? Даже он, я думаю, не знает. Девочку Сережа с ней не отпустил, просто спрятал ее, и все. В Сретенском, кстати, – улыбнулась она. – Хотя до того, как понадобилось ее спрятать, он про это Сретенское вообще не вспоминал.

– А где она сейчас? Девочка, – уточнила Лола.

– А сейчас она влюбилась. Год назад, только восемнадцать исполнилось. И, по-моему, в какого-то негодяя. Во всяком случае, когда она с ним невесть куда сбежала, Сережа переживал страшно. Если б с Аней у него к тому времени не наладилось, то и не пережил бы. Это все такая мучительная, такая несчастная была история – и для него, и для Ани, и для Матюши, – что о ней и говорить тяжело. Хотя, если со стороны взглянуть, ничего особенного. Со всяким мужчиной может такое помрачение случиться.

– Да, – сказала Лола. – Со всяким. – Ей тоже тяжело было об этом говорить. Только совсем по другой причине. И, чтобы отойти подальше от опасного края, к которому, сама того не зная, подвела ее Антонина Константиновна, она спросила: – А дом этот, ну, в Сретенском, в нем что, можно жить?

– Конечно. Его, Леночка, на века строили, он как из стали. Бревна, наверное, издалека привезли. Они ведь дубовые, а лесов там нет, сады яблоневые только. Сады там удивительные… А почему ты спрашиваешь?

– Потому что… Я хотела бы туда поехать, – выпалила Лола.

Минуту назад ей и в голову это не приходило и вдруг вырвалось как-то само собою, без размышлений.

– Что, прямо сейчас?

– Да. Прямо сейчас.

– Ну, поезжай, если хочешь, – совсем не удивившись такому странному желанию, сказала Антонина Константиновна. Впрочем, трудно было представить, что ее можно чем-нибудь удивить. – Это под Лебедянью, в Липецкой области. Тургеневские места. Можно поездом, можно автобусом, от Москвы часа четыре. А лучше подожди, тебя Сережа на машине отвезет.

– Не надо на машине, – поспешно отказалась Лола. – Вы Сергею вообще не говорите, что я туда поехала. И никому не говорите, ладно? Я… Мне… В общем, мне надо побыть одной, – торопливо соврала она.

На самом деле ей надо было просто уехать, и уехать далеко, но вместе с тем ей надо было уехать сегодня же. Лола решила это меньше часа назад, поэтому ей трудно было сразу понять, куда она может исчезнуть вот так, мгновенно. Сретенское показалось ей хорошим перевалочным пунктом между «сегодня» и «далеко» и подходящим местом для того, чтобы спокойно обдумать дальнейший маршрут.

Она почти обрадовалась своему неожиданному решению. Вернее, она обрадовалась бы, если бы вообще могла сейчас радоваться. Во всяком случае, сужение белого света до какой-то ясной точки, в которой был построенный на века дом, и яблоневые сады, и река Красивая Меча, – немного ее приободрило.

К тому же с этим решением были связаны понятные и последовательные действия. Надо было взять ключи от сретенского дома – Антонина Константиновна достала их из музыкальной шкатулки; когда она откинула крышку, колокольчики сыграли простую, прямо к сердцу прикасающуюся мелодию. Надо было позвонить на Казанский вокзал – оказалось, сегодня еще есть поезд, идущий через Лебедянь, и уходит он ночью. Надо было…

Надо было поехать на Ломоносовский и забрать вещи. И это надо было сделать до того, как Иван придет туда после работы. Лола знала, что он придет, и знала, что к этому времени должна исчезнуть. Она должна была исчезнуть из его жизни раньше, чем все, что произошло с ними этой ночью, приобретет дневные черты.

«Надо – значит, сделай, – говорила ей в детстве мама. – Не будешь решительная – будешь несчастная».

Мама в самом деле была человеком простых и решительных действий. Когда-то Лола даже сердилась на нее за это качество: ей казалось, что жизнь достойна более тонкого подхода. Но теперь она собиралась сделать все именно так – решительно, раз и навсегда.

Она хотела избавиться от всего, что произошло этой ночью, потому что понимала, что это обман – может быть, не зрения или слуха, но обман состояния, обман самоощущения. Она даже вспомнила, как это называется по-французски – трамбле, изменчивое впечатление. Во Франции это было утонченное и очень модное направление жизни: маскировать все вокруг под что-нибудь другое. Готовить курицу так, чтобы казалось, будто ешь грибы. Мужчинам преображаться на театральной сцене в женщин и наоборот. В дорогом парижском ресторане, где Лола была с Кобольдом, на столике лежала старинная перчатка – с потертостями на швах, с зеленоватыми плесневелыми пятнышками. А когда она взяла перчатку в руки, оказалось, что это серебряная пепельница, на которой стоит клеймо известного дизайнера…

И, конечно, почувствовать то, что она почувствовала сегодня ночью к совершенно чужому человеку, было тем же самым изменчивым впечатлением, которое хорошо только где-нибудь… в театре. А в жизни все должно оставаться таким, какое есть на самом деле.

И это значит, что ее, Лолы, в жизни Ивана Леонидовича Шевардина быть не должно.

Глава 11

Василий заболел очень не вовремя.

Конечно, другому человеку любая болезнь показалась бы несвоевременной, но он уже привык к тому, что приступ может начаться в любую минуту, а поэтому мог говорить себе: лучше бы не сейчас, хотя бы через неделю.

Нынешний приступ случился как раз накануне дочкиного четырнадцатилетия – еще более некстати, чем когда-то перед летними экспедициями. Тогда из-за этого ломались планы не только Ермолова, но и других людей. Теперь же Василию было жаль, что вместо подготовки ко дню рождения Лола то и дело заглядывает в спальню и спрашивает, как он себя чувствует и не надо ли ему чего-нибудь. В Оперном театре только что начался сезон, и Манзура не смогла уйти в отпуск или хотя бы взять отгулы, как она делала всегда, когда он болел. Поэтому Лола являлась из школы раньше, чем обычно – Василий догадывался, что она сбегает с уроков, – и не отходила от него ни на шаг.

– Да ничего мне не нужно, маленькая, – говорил он, когда она в очередной раз предлагала ему бульон или чай. – Я неплохо себя чувствую. Просто лучше отлежаться, тогда быстрее пройдет. Не волнуйся, не в первый же раз.

Конечно, девочка видела его приступы не впервые и вообще-то не должна была пугаться всего этого: его внезапной слабости, и невозможности подняться с кровати, и уколов, и лекарств… Она и не пугалась – она просто переставала жить всем, чем жила, когда он был здоров, и полностью переносила свою душу на его болезнь. А это было для Василия мучительно, потому что он не хотел тревожить ее душу своими унылыми проблемами. Она была – счастье, негаданный, поздний, драгоценный подарок судьбы, он готов был сделать все, чтобы уберечь ее от ударов, которые могла приготовить та же судьба, которая так неожиданно ее подарила. И понимал, что немногое способен для этого сделать из-за проклятого сердца, которое не позволяло ему рассчитывать на свои силы.

Пока не родилась Лола, болезнь не слишком расстраивала его. Конечно, сердила беспомощность во время приступов, но Манзура вела себя в это время так, как будто ничего естественнее, чем беспомощность мужа, и быть не может. Василий знал, что она не притворяется: способность его жены принимать жизнь такою, как есть, без сомнений и сетований, была абсолютно органичной. И она с ее глубокой, просто осязательной догадливостью наверняка знала, как мало он дорожит жизнью.

«Хороший летчик-испытатель из меня получился бы, – с усмешкой думал он о себе – отвлеченно думал, как о постороннем человеке. – Да бодливой корове…»

Конечно, он успешно выполнял бы работу, для которой требовалось бесстрашие, – не потому, что был как-то особенно бесстрашен, а лишь потому, что не дорожил жизнью. И, возможно, по этой же причине жизнь не дала ему сил не только для опасной, но и для любой сколько-нибудь напряженной работы… Геология требовала крепкого здоровья, и, хотя его уважали коллеги, Василий понимал, что серьезных успехов он в своей профессии не добьется. Бесконечные «невозможно», «не получится», «с вашим заболеванием» стояли на его пути как бастионы. Сначала он пытался их штурмовать – ездил в горы, как все, жил в палатке, тоже как все, плавал в горных речках, которые особенно любил за их стремительный, обжигающий холод. Но после того как несколько раз ему пришлось прерывать работу в экспедиции и уезжать в Душанбе – собственно, он не уезжал, а его увозили на «Скорой», – Василий понял, что незачем ставить в глупое положение товарищей по работе. Не просят уйти на инвалидность, спасибо и на том. А требовать, чтобы они заботились о человеке, который упрямо не желает рассчитывать свои силы, – это уже слишком.

Из-за болезни его работа – рутинная работа в республиканском Министерстве геологии – была такой же блеклой, как и вся его жизнь вообще, и он привык не мучить себя осознанием этого. Единственной радостью постепенно стало чтение, и Василий считал, что этого достаточно. В конце концов, прочитал же он у Чехова: так бывает, что люди за всю жизнь не получают ни одной капли счастья; должно быть, это так нужно.

И так это было до тех пор, пока не родилась дочка.

Когда Манзура сказала, что беременна, Василий утратил дар речи – впрямую утратил, не фигурально.

– Ты что-то путаешь, – выговорил он, когда прошло первое остолбенение. – Тебе ведь… Нам ведь уже много лет.

– Я не путаю, Вася. Сорок семь лет мне, я знаю. Конечно, таджички и позже рожают, но чтобы в первый раз… А все-таки это правда.

Ему показалось, она боится громко говорить, чтобы не повредить той неожиданной жизни, которую чувствует в себе. И тогда он понял, что Манзура не ошибается.

До самого рождения ребенка Василий не знал, как он относится к этому, все приближающемуся, событию. В молодости у него было отчетливое чувство, что детей иметь он не хочет. Да он вообще-то и в молодости не размышлял на эту тему, потому что его мысли о детях расстроили бы Манзуру, которая всегда каким-то загадочным образом знала, о чем он думает и как себя чувствует. Ну а в пятьдесят четыре года тем более странно было об этом думать. Он и не думал – до самых родов не думал, и с недоуменной опаской смотрел на растущий живот жены. Впрочем, живот у нее был небольшой, сзади даже незаметно было, что она беременна. Фигура у нее с юности была как стебель, это не менялось с годами, и походка оставалась гибкой, как будто она несла на голове высокий кувшин с водой, хотя Василий никогда не видел ее за таким занятием. К тому же она на редкость легко переносила беременность. Даже в больницу ни разу не легла, хотя Василий, напуганный врачами, которые рассказывали ему всяческие ужасы про пожилых родильниц, уговаривал ее это сделать. В общем, девять месяцев прошли для него незаметно и необременительно.

Как все это будет, когда она родит, он не представлял.

И только когда Василий забрал жену из роддома и впервые увидел новорожденную девочку, которой почти боялся, и впервые взял ее на руки, – тогда это с ним и произошло.

Он откинул кружевной край белого покрывальца, ожидая увидеть красное сморщенное личико и глаза-щелочки без ресниц; именно такими были все младенцы, которых он за годы жизни в Душанбе перевидал немало, потому что они во множестве рождались у всех соседей и их рождение праздновалось всеми же соседями за длинными столами во дворе.

У этой девочки глаза были широко открыты, она смотрела внимательно и… как-то еще. Василий так растерялся, что с минуту вглядывался в глаза своей дочки, не понимая, что же в них такого особенного, отчего они не отпускают его. И только через эту долгую, просто бесконечную минуту понял: она смотрела на него так, как до сих пор смотрела вся его жизнь, – на него словно бы смотрели теперь все люди, которые были его жизнью.

Глаза у девочки были зеленые, как у его отца, но при этом они были большие и длинные, как у Манзуры, и еще они были серьезные, как когда-то у его маленькой сестры Тони, которую он и видел-то всего ничего, но запомнил навсегда, и еще они были… Еще они были такие, как у мамы. Нет, они были совсем другого цвета; цвет маминых глаз Василий помнил так ясно, как будто видел их вчера, да у него и у самого глаза были в нее, карие. Но дело было не в цвете, а в том, что только в детстве, глядя в мамины глаза, он чувствовал такое же безграничное, всезаполняющее, безмятежное, неизвестно за что данное счастье, которое чувствовал теперь.

С этой минуты он понял, что жизнь его переменилась совершенно: он стал этой жизнью дорожить.

И вот сегодня, в день четырнадцатилетия дочери, Василия томила печаль от того, что его жизнь проходит и скоро пройдет. Он не мог понять, почему возникло это чувство. Приступ с ним случался в самом деле не впервые… Но прощание билось в этот раз у него в груди так же слабо и прерывисто, как сердце.

– Бульон не хочешь, а гранаты все равно придется съесть. Ты, пап, как маленький. В них же весь твой гемоглобин, тебе же доктор сказал!

Лола вошла в спальню так тихо, что Василий не расслышал ее шагов из-за шелеста листьев на сливе, которая росла под окном. Дочка держала в руке пиалу, доверху полную темными гранатовыми зернами.

– Не сердись, – улыбнулся он. – Поем, конечно. Я помню, что доктор сказал. И не надо целый день со мной сидеть, тебе же скучно.

– Мне не скучно, – возразила она. – Я читаю.

– Что же ты читаешь такое увлекательное? – поинтересовался он.

– «Три мушкетера».

– Ты ведь уже сто раз читала, – напомнил Василий. – Неужели все еще интересно?

Вообще-то ему и самому было интересно читать «Трех мушкетеров» сто раз подряд, и именно свою любимую французскую книгу со старыми гравюрами, которую читала теперь его дочка. Он просто старался отвлечь Лолу от мыслей о его болезни. Ее лицо оставалось спокойным, но Василий знал, что она думает об этом постоянно и что в душе у нее сейчас страх и тревога. Лолина невозмутимость могла обмануть кого угодно, но не его: они чувствовали друг друга не то что с полувзгляда, а даже и вовсе без единого взгляда – на расстоянии. И сейчас это было не очень для него хорошо, потому что означало, что прощание, бьющееся внутри, он от девочки не скроет.

Ей легко было читать по-французски, да и говорила она неплохо. Правда, в ее школе учили немецкий, и то через пень-колоду, потому что Ермоловы жили на окраине Душанбе, у самого подножия Памира, и школа здесь была не слишком хорошая. Но еще когда Лоле было пять лет, Василий нашел для нее учительницу французского – ту самую Веру Андреевну, которая была Елениной соседкой в Петербурге. После войны она осталась в Средней Азии, побоявшись возвращаться в Ленинград; Василий случайно встретил старушку на улице и договорился об уроках для дочки.

– Мне интересно, – сказала Лола. – Я каждый раз про что-нибудь другое в «Трех мушкетерах» читаю. Сейчас, например, про Париж. Тебе жалко, что ты там не был, па?

– Конечно, – ответил он. – Но я, знаешь, как-то… не трагически об этом жалею. Я хотел бы там побывать, и хотел бы пройти по этим улицам, и… – Он чуть не сказал: «И чтобы со мной была Лена», – но вовремя спохватился, что Лола о ней не знает. Присутствие Елены в его жизни было таким естественным, что ему часто приходилось вот так спохватываться. – Я думаю, когда ты вырастешь, то обязательно там побываешь.

Франция была словно на другой планете, и уж совсем на космическом расстоянии были друг от друга Душанбе и Париж; трудно было найти два настолько далеких города. Но Лола ни на секунду не усомнилась в его словах.

– С тобой, – кивнула она.

– Может быть, и не со мной. Но ты меня там вспомнишь, и будет уже не очень важно, иду я рядом или нет.

– Ты будешь идти рядом и все мне показывать, – упрямо возразила она. – Не говори по-другому, пап.

– Ты закончила д’Артаньяна? – спросил он, чтобы уйти от темы, которая возникла так неожиданно и так некстати.

– Показать? – оживилась Лола.

– Ну конечно!

Она побежала в сад, где в сарайчике у нее была оборудована мастерская. Кровать стояла у самого окна, и Василий видел, как дочка бежит под деревьями. Персики, гранаты и яблоки отяжелели от спелости, они висели так низко, что Лола на бегу отводила их от своего лица. Она родилась среди этих жарких, налитых жизнью плодов, она была здесь своею. Но, глядя на нее, Василий почему-то понимал, что точно так же она чувствовала бы себя в Париже – абсолютно в своей стихии. И как много он отдал бы, чтобы она могла узнать ту стихию, и другую, и любую – все города и страны и все счастье, которым манит чуткую душу огромный мир!.. Все он отдал бы за это. Но у него ничего для этого не было.

– Вот он, д’Артаньян.

Лола присела на стул у кровати. Она так торопилась принести своего мушкетера, что даже запыхалась. Василий взял куклу в руки и сразу опустил себе на грудь, на белоснежное покрывало, которым был укрыт. Руки у него подрагивали от сердечной слабости, и он не хотел, чтобы Лола это заметила. Она смотрела на него с ожиданием, для нее было важно, что он скажет, и не надо было ей сейчас отвлекаться на жалость к нему.

Василий всегда удивлялся, откуда у нее этот редкостный, труднообъяснимый талант. Она делала кукол так, что их трудно было назвать куклами – жизни в них было больше, чем в иных людях. Удивляться, впрочем, не приходилось: под руками ее мамы тоже оживали любые предметы. Правда, Манзура относилась к своему таланту очень спокойно и использовала его исключительно в практических целях: вышивала тюбетейки и платья на продажу, чтобы иметь возможность не ходить на работу и ухаживать за мужем, пекла пирожки, которые таяли во рту, крахмалила скатерти и простыни так, что они принадлежали, казалось, какой-то другой, а не их скромной жизни.

Василий только однажды увидел, что она вспомнила про свой талант как-то… сама для себя. И, увидев это, сразу понял, чем она должна заниматься.

В Душанбе открылся Театр оперы и балета. Ермолов получил в министерстве билеты и вместе с женой пошел на самый первый балет – это был «Спартак». За весь вечер Манзура не произнесла ни слова. Она не отводила глаз от сцены, она никуда не пошла в антракте – смотрела на колышущийся тяжелый занавес с таким же напряженным вниманием, с каким смотрела на артистов. К тому времени они жили вместе уже десять лет, но Василий никогда не видел свою жену в таком потрясении.

– Тебе нравится? – осторожно спросил он.

Манзура взглянула на него обычным своим непроницаемым взглядом и вдруг сказала:

– Я тоже могла бы так.

– Что – так? Танцевать? – удивился он.

– Нет. Сделать так красиво. Такие платья, и эти ткани, и все-все… Видишь? – Она показала на мерно вздыхающий занавес. – Ты думаешь, я не смогла бы?

– Конечно, смогла бы, – медленно произнес он. – Я думаю, этим тебе и надо заняться.

На следующий день Манзура пошла в театр и устроилась работать в пошивочный цех. Перед этим она не спала всю ночь, даже плакала, и Василию пришлось, как маленькую, пугать ее, что он немедленно заболеет и умрет, если она не станет заниматься тем, что ее так поразило.

– Ты правда хочешь, чтобы я там работала? – всхлипывала Манзура. Василий уже и забыл, когда видел ее плачущей! Кажется, в их первую ночь, а больше и никогда. – Ты не будешь сердиться, что я не дома?

Он понимал, какие страсти борются сейчас в ее душе, да этого и невозможно было не понимать. Конечно, нынешняя Манзура сильно отличалась от той забитой девочки, которая старалась поменьше есть, потому что боялась, как бы Елена ее не прогнала. Но все-таки поворот, который должен был произойти теперь в ее жизни, был слишком серьезным. Она знала своего мужа столько лет и до сих пор не поняла, что ее неожиданная страсть к тому, что не есть он, не может обидеть его, а может только обрадовать! Василий сердился, что она этого не понимает, и все же ему было немножко смешно.

И вот теперь ее дочка – его дочка – смотрела на него ожидающим взглядом, потому что для ее жизни было так же важно, что он скажет.

– Как глаза у него горят! – сказал Василий. Конечно, ему хотелось порадовать Лолу, но слова эти все-таки вырвались непроизвольно. – Совсем живые глаза, так и сияют. Чем это он у тебя так сильно увлечен, а?

Он увидел, что она обрадовалась – у самой глаза засияли куда как ярче, чем черные осколки антрацита, из которых она сделала глаза деревянному д’Артаньяну.

– Он увлечен жизнью, – серьезно сказала она. – Он очень увлечен жизнью, папа, ты же читал! Конечно, у него сияют глаза. И потом, он же влюблен. Ведь от этого глаза сияют, да?

– Конечно, маленькая, – улыбнулся Василий. – Только от этого они и сияют. Знаешь, я когда-то слышал историю про одного влюбленного юношу. Его звали Аль-Мутайям, это значит «пленник любви». Вот у него, я думаю, в глазах просто огонь горел.

– А в кого он влюбился? – с интересом спросила Лола.

– В красавицу из гарема. Они не могли быть вместе, но их страсть была раскалена, как небо.

– Как наше небо? – уточнила Лола.

– Наше, наше. – Василий с трудом сдержал улыбку. – Вот такое, как сейчас. Накануне твоего дня рождения.

– И что с ними случилось? – Видно было, что она даже дыхание затаила, как будто боялась, что это помешает отцу рассказать историю до конца.

– Они… В общем, к Аль-Мутайяму явился ангел смерти, перед которым он должен был покаяться в своей любви.

– И он покаялся? – спросила Лола; в ее голосе послышалось разочарование.

Василий не знал, чем закончилась эта история – вернее, этого не знал Клавдий Юльевич Делагард, от которого он ее услышал. Но что сказать дочке, он знал точно.

– Конечно, нет. В чем же каяться? Ничего лучше в его жизни не было и быть не могло. Он не покаялся, и его любовь прогнала ангела смерти.

– Ну и правильно! – Лола облегченно вздохнула. И тут же сказала: – Папа, ты заговариваешь мне зубы. А сам гранаты не ешь.

Василий понял, что ей не хочется говорить о таких вещах – даже с ним не хочется. Она была не то чтобы скрытная, а… Она очень защищала все, что было у нее в сердце, и Василий надеялся, что это ей поможет. Потом, когда его не будет.

– Много у тебя завтра будет гостей? – спросил он.

– Не-а. Пять девочек.

– Позвала бы весь класс, – предложил он. – Вот закончите школу, разлетитесь кто куда, будете жалеть, что мало встречались.

– Весь класс я не хочу, – покачала головой Лола. – Мурод, например, ничтожество и ужасный гад, и он все время… Ну, я не хочу, чтобы он приходил. И вообще, если шумно, то не обязательно весело.

– Ты из-за меня не хочешь? – расстроился Василий. – Думаешь, мне шум помешает?

– Я сама не хочу, – улыбнулась Лола. – Я такая же, как ты, папа, разве ты не знаешь?

Девочки разошлись, когда отсветы вечернего солнца уже потихоньку гасли на персиках и яблоках. Они ели плов и пили чай в саду, потом во что-то играли и чему-то смеялись, и их общий смех, в котором Василий легко различал смех своей дочки, казался ему такой же естественной частью осенней жизни, как спелость плодов на деревьях и синева неба над Памиром.

Манзура и Лола убирали с садового стола посуду. Вечерний воздух уже стал осязаемым, оставаясь при этом прозрачным. Василий больше всего любил именно это время года и это время суток и знал, что дочка любит его тоже. До ее рождения он спокойно думал, что хорошо бы умереть как раз в такое, любимое свое время. Но с появлением Лолы он стал бояться этой мысли. А сегодня она вдруг пришла снова и как-то… не испугала.

Все-таки он растревожился вчерашними воспоминаниями о пленнике любви Аль-Мутайяме. Глаза Клавдия Юльевича Делагарда – голубые, с детским удивленным выражением – стояли перед ним так отчетливо, как будто он в последний раз видел их не сорок с лишним лет назад, а только вчера. И вина за его смерть была так же неизбывна, хотя Василий и сейчас, в старости, думал обо всем, что произошло с Еленой, так же, как в юности. Но как же ему тяжело было об этом думать!.. Эти мысли всю ночь держали его за сердце, как безжалостная рука, а сейчас они легли ему на грудь, придавили, не давая дышать…

– Тебе плохо, пап? – услышал Василий. – Я за мамой сбегаю!

Он открыл глаза и только после этого понял, что они были у него закрыты. И что ему плохо, он понял только в ту минуту, когда услышал, как об этом сказала его дочка.

– Почему… плохо?.. – с трудом шевеля губами, произнес он. – Я просто… вспоминаю.

– Ты совсем белый, папа!

Василий почувствовал, как она взяла его за руку. Он и раньше чувствовал, что живет только в те минуты, когда его жизнь как-нибудь соприкасалась с нею. Но сейчас он понял, что пугает ее любым своим прикосновением, потому что любое его прикосновение – уже из того мира, в который ей нельзя заглядывать.

– Где… мама?.. – выговорил он. – Позови ее…

Ему хотелось, чтобы Лола ушла. Он чувствовал, как дрожат ее пальцы.

– Она к тете Зое, пирожки отнести… Папа, давай я тебе какой-нибудь укол сделаю! Папочка, ты же умираешь!

Он расслышал в ее вскрике слезы. Она никогда не плакала, разве что в самом раннем детстве, да и тогда очень редко. И по этим слезам в дочкином голосе Василий понял, что ее страх не напрасен. Она всегда была чуткая и сейчас все почувствовала правильно.

«Еще бы хоть немного, – мгновенно мелькнуло в нем. – Маленькая, еще маленькая…»

Он не понимал, когда это стало с ним – только что смотрел на отсветы солнца на яблоках и думал о том, что это любимое его время… Но теперь его дочка была права – он умирал. Он понял это по тому, что не боялся даже испугать ее. Он подошел к той черте, где уже нет страха.

– Лола… – последним усилием воли удерживая себя на этой черте, прошептал Василий. – Лена… Глаза сияют!..

Смысла своей последней фразы он уже не понял. Он произнес ее потому, что там, где стояла его дочь и куда он смотрел невидящим взглядом, было сплошное сияние, сплошной серебряный свет. И он шагнул к своей дочке, шагнул к Елене, шагнул в этот бесконечный свет, чувствуя одно только счастье.

Глава 12

Лола любила осень больше всех времен года, а больше всего в осени любила ее свет – особенный, осязаемый, из-за которого воздух становился похож на расплавленное стекло. В Москве этот свет почти не был виден, да и в загородной усадьбе Романа он был совсем не такой, к какому она привыкла в детстве. Cад возле дома Кобольда был слишком декоративный, а такой вот настоящий осенний свет можно было, наверное, увидеть только в настоящем саду.

Здесь же, в Сретенском, сад был не просто настоящий, а какой-то бесконечный. Он начинался у самого крыльца и спускался к реке, которая, если смотреть на нее из окна, казалась бесконечно далекой. А потому и бесконечности сада удивляться не приходилось.

Лола приехала в Сретенское первым утренним автобусом, который шел от вокзала в Лебедяни. Она думала, что придется долго возиться с замком: ведь, кажется, Ермоловы редко бывали в этом доме. Но замок открылся легко.

«Здесь же девочка жила, – вспомнила Лола. – Которая Сережино несчастье».

Когда она вошла в дом, то подумала, что Антонина Константиновна, может быть, ошиблась насчет девочки. Никакого ощущения несчастья в этом доме не было; Лола чувствовала такие вещи сразу и никогда не ошибалась. А может, дело было в том, что девочка жила здесь давно?

Впрочем, ей совсем не хотелось разбираться сейчас в жизни какой-то чужой девочки, даже имени которой она не знала. Здесь было чисто, тихо и только немного сыро. Поэтому дом следовало поскорее протопить, а потом уж размышлять о таких отвлеченных вещах, как его неведомый дух. Лола любила простую работу, и не только потому, что к ней ее с детства приучила мама, но и потому что в любой простой работе было много жизни, а жизнь, скрытую внутри дел и предметов, она тоже чувствовала безошибочно.

Печку ей прежде топить не приходилось: в родительской квартире было паровое отопление, а камин в доме Кобольда печкой считать было невозможно, да она и не разжигала этот камин. Но ничего хитрого в устройстве голландки не оказалось; Лола легко растопила ее найденными в сарае дровами. Дров было мало, и они были яблоневые. Ну конечно, ведь кругом совсем не было лесов. Только широкие пространства – то луга, то тускло поблескивающие осенние поля – и огромные сады, сквозь которые светилось октябрьское небо. Небо было такое густо-синее, что не верилось: неужели вчера оно затягивалось серой пеленой и рассыпалось снежными хлопьями?

Лола принесла в дом целую охапку яблоневых дров. Папа любил делать шашлык на сухих ветках, которые мама обрезала с яблонь, персиков, слив, – говорил, что именно от них получается самый лучший жар и самый вкусный дым. И Лола всегда спрашивала: «Пап, ты на мой день рождения какой шашлык сделаешь, абрикосовый или сливовый?»

День рождения у нее был завтра, и его предстояло встретить в полном одиночестве.

В этом саду росли только яблони. Лола застала урожайный год – ветки склонились до самой земли, яблоки широко раскатились под деревьями. Они лежали и на просторном крыльце, по которому она, пройдя дом насквозь, спустилась в сад. И на всех деревьях они были разные. Богатая желтая антоновка, и лихая ярко-алая «цыганка», и томный бело-розовый штрифель, и еще какие-то, названия которых Лола не знала, – те были самые красивые, наливные, прозрачные, похожие на стеклянные фонарики…

«Сейчас, наверное, соседка придет», – вспомнила она.

Антонина Константиновна сказала, что за садом ухаживает девочка, с которой она дружила, когда жила в Сретенском в войну, и уточнила:

– Конечно, она старуха уже. Ты ей скажи, что моя племянница, она тебе докучать не станет.

Соседка и в самом деле вскоре пришла, и в самом деле оказалась недокучливой. Спросила, как Тонино здоровье, да вернулся ли из армии ее внук, а то был, говорят, в горячем месте, вот убили б, и Тоню жалко было бы, она в нем души не чает. Обо всем этом соседка расспрашивала не то чтобы без интереса, а как-то… Лоле показалось, точно так же расспрашивала бы ее о чем-нибудь яблоня, если бы вдруг заговорила.

Когда старуха ушла, она побродила еще немного по саду, постояла над рекой – неширокой, но глубокой и быстрой, с полуразвалившейся водяной мельницей, которая выглядела очень таинственно, – и, вернувшись к дому, села на крыльцо.

Этот дом был построен так, чтобы человек мог быть в нем счастливым, и точно так же был посажен сад; это Лола понимала. Но, представив, что впереди бесконечный день – пусть даже вот такой, наполненный ее любимым осенним светом, который отражается от спелых яблок или от них исходит, – Лола почувствовала, что ей не хочется и этого прекрасного дня.

«Да почему же?» – спросила она себя.

И не стала отвечать, потому что знала ответ.

Ей не жаль было, что кончилось все интересное, необычное, из чего два года состояла ее жизнь. Кончился Париж, и Неаполитанский залив, и лондонские улицы, и… Да все это кончилось, и ни о чем она не жалела.

Она приобрела весь мир, так сильно повредив своей душе, что потеря этого мира оставила ее равнодушной.

Все, что она чувствовала сейчас, не было даже отдаленно похоже на тот ужас, который охватил ее, когда два года назад она вернулась с работы и увидела, что ее квартиры больше нет. Нет книг на стеллажах от пола до потолка, и нет салфеток и скатертей, которые крахмалила мама, и нет фотографий на стене – только черные ямы выбитых окон, запах мокрой гари и ухмыляющееся лицо Мурода в толпе сочувствующих и любопытствующих. После той потери был ужас невосполнимости, а после этой не было ничего – ни страха, ни сожаления. Ни-че-го. И с этим «ничего» предстояло жить дальше. То единственное, что могло бы его отменить, было невозможно, это Лола знала точно, и знала, что если не заставить себя привыкнуть к этому «ничего», то лучше сразу броситься в речку – благо плавает она плохо.

Дом прогрелся быстро. Стены впитали в себя весь жар яблоневых дров; запах спелых яблок, и раньше стоявший в доме, от тепла стал сильным и острым. Лола вспомнила, что ела в последний раз вчера у Ермоловых, и удивилась тому, что есть ей при этом совсем не хочется. Она все же поела яблок, и они неожиданно подействовали на нее как снотворное. Она с трудом добрела до кровати – даже не до кровати в зимней половине дома, а до дощатого топчана в летней, – с трудом отыскала матрас, одеяло, подушку, цветастые простыни…

«Может, мне эти яблочки какая-нибудь волшебница подбросила? – подумала она, уже засыпая. – Усну тут, как мертвая Царевна, а проснусь в хрустальном гробу…»

Ей стало немножко смешно от этой мысли, но глаза закрывались сами собою, и она даже улыбнуться не успела.

Лола проснулась от непонятного стука.

Она села на топчане и растерянно огляделась, не понимая, где она и что с ней. В комнате стоял полумрак, на улице – тишина, в окно заглядывали ветки с тяжелыми яблоками, что-то поскрипывало и покряхтывало в бревенчатых стенах… Лоле стало не по себе. Чтобы не бояться, она решила, что стук ей почудился. Но, как только она это решила, стук повторился снова. Он доносился с противоположного, выходящего не в сад, а на улицу крыльца, и, хотя не был сильным, пронизывал дом насквозь.

Лола завернулась в одеяло и босиком, на цыпочках, прошла к двери. Половицы скрипели так громко, что этот скрип слышался, казалось, далеко за стенами дома. В другое время Лоле это даже понравилось бы – она любила живые таинственные звуки, – но теперь она думала только о том, что дом стоит на отшибе, что деревня и днем показалась ей какой-то безлюдной… Все это не добавляло ей мужества.

Она остановилась у двери, хотела спросить, кто стучится, но побоялась спрашивать.

«Может, уйдут? – подумала она. – Все-таки света в окнах нет… Подумают, что и дома никого нет!»

Человек, стоящий за дверью, не уходил. Он стоял молча, даже ступеньки крыльца не скрипели под его ногами, но он не уходил. Лола больше чувствовала это, чем слышала. Она прижалась к двери ухом и щекой, потом положила на нее ладонь, провела по молчащим доскам, потом… Потом она отодвинула тяжелый засов и быстро распахнула дверь; руки у нее дрожали. В эту минуту она уже знала, кто стоит на крыльце.

Но больше она не знала ничего. Все, что можно было бы обозначить словом «знать», – кончилось. А то, что началось, не имело названия.

Этот порох на губах, и жар его рук, и биенье сердца, стремительность которого она чувствовала сквозь свои всхлипы и слезы, и дышащая впадинка под его плечом, в которой однажды лежала ее голова и в которую она теперь утыкалась то носом, то лбом, и весь он, весь, совершенно от нее неотдельный, единственно необходимый, мгновенно родной, невозможный, но – существующий!..

– Как же… ты… приехал?.. – всхлипывала Лола. – Как же…

– На машине приехал. – Он говорил с нею как с маленькой, и она этому совсем не удивлялась, потому что именно такой себя сейчас и чувствовала. – Сел в машину, проехал через Ефремов, перед Лебедянью на Сретенское повернул. А дом ведь приметный, у реки, и сад большой, не перепутаешь.

– Но ты же не мог… догадаться, что я…

Она наконец смогла поднять на него глаза. Впрочем, лучше бы она этого не делала, потому что сразу заплакала снова.

– Конечно, не мог, – согласился Иван. – Белый свет вон какой большой, как бы я догадался, что тебе в голову взбрело? Это Сергей догадался. Видно, по родственному сходству. Догадался и мне сказал.

– Почему… сказал?.. – совсем уж глупо всхлипнула Лола.

– Потому что я спросил.

– Я совсем дура, Ваня. – Она улыбнулась сквозь слезы. – Ну что я у тебя спрашиваю? Пойдем.

Они прошли в летнюю половину дома, туда, где в окно заглядывали яблоки. Луна уже взошла – не луна, а тоненький и ясный молодой месяц.

– Уже ночь? – спросила Лола.

Она понимала, что спрашивает очередную глупость, но ей вдруг показалось, что Иван сейчас исчезнет, и от этого ее охватил такой ужас, что необходимо стало спросить любую глупость, чтобы попытаться этот ужас прогнать, хотя бы звуком собственного голоса. Ужас не прогонялся.

– Да. – В слабом, почти не существующем свете месяца Лола все-таки увидела, что он улыбнулся. – А боишься ты зря.

– Откуда ты знаешь, что я боюсь?

Ничто не могло прогнать ужас, а его улыбка смогла. Лола засмеялась.

– А откуда ты узнала, кто за дверью стоит? Ведь не спросила даже. Ну, оттуда и я знаю. Лена, я… Ты подожди, не убегай от меня! – торопливо сказал он, заметив, что Лола как будто бы отшатнулась. На самом деле она просто почувствовала, что одеяло сползает с ее плеч на пол, и судорожно его подхватила. – Я понимаю, ничего этого не заслужил… И не мне бы… – Иван говорил сбивчиво, как будто боялся, что сейчас она исчезнет и он не успеет сказать. Лола понимала это потому, что и сама чувствовала точно такой же страх. – Но я тебя люблю, Лена, это в первый раз со мной такое, я понимаю, трудно поверить, я и сам сначала не поверил, но… Да нет, сразу я поверил! Это ни с чем не перепутаешь, и… И не могу я от тебя уйти, хоть не запиской, а палкой меня прогоняй.

Он замолчал, как будто задохнулся. Глаза его блестели. Лола шагнула к нему. Одеяло опять поползло с ее плеча, оно было деревенское, тяжелое. Она опять попыталась придержать его, но тут же отпустила. Все это было уже неважно, а важно было только то, что сияло в его глазах ярче, чем молодой месяц на небе.

– Я умру, если ты уйдешь, – сказала она. – И правда, ни с чем не перепутаешь…

Они целовались так, словно порох у них на губах наконец вспыхнул. Тот жар, который Лола с самого начала чувствовала в его сердце, горел теперь во всем его теле, и ей казалось, если бы одеяло не упало на пол, то просто заполыхало бы, когда Иван разделся тоже и прижал ее к себе.

– Мы не сгорим, Ваня? – шепнула Лола, когда они легли на топчан.

С той минуты, когда она его увидела, она не произнесла, кажется, ни одного хотя бы не дурацкого слова!

– Нет. – А он с той же самой минуты отвечал на все это так, как будто ее глупости были вовсе не глупостями и требовали ответов. – Разве я тебе дам сгореть? Я тебя потушу.

– Вот уж вряд ли. – Она засмеялась и потерлась щекой об его щеку. – Чем же потушишь? Ты ведь сам как огниво, знаешь? Из сказки. Ты вообще… из сказки.

– Сомневаюсь, что бывают такие нахальные сказки… – пробормотал он, прижимаясь к ней всем своим пылающим голым телом.

И она сразу поняла, что ни в каких сказках такого, конечно, не бывает. Это могло быть только в жизни, этого никогда не было в ее жизни, и без этого ее жизни не могло теперь быть.

Иван был худощав, мускулист и так точен в каждом своем движении, что Лола наконец поняла, что означают слова, всегда казавшиеся ей преувеличением: «слились воедино». Он все делал с нею так, что они даже не слились воедино, а сплавились; ей казалось, их ноги и руки переплелись навсегда, и точно так же переплелись души, потому что души их были сейчас во всем – в руках, в ногах, в губах.

Сначала, в первые минуты, он был с нею как-то… слишком осторожен. Лола чувствовала, что он сдерживает себя, как будто боится ее обидеть или даже сделать ей больно.

– Ты что? – сказала она, снизу заглядывая в его затуманенные, но и сквозь этот страстный туман блестящие глаза. – Я же тебя люблю, ты что?

Он вздрогнул, на мгновение замер, коротко вздохнул, как будто застонал, и тут же припал к ней, прижался – сначала, очень сильно, твердыми плечами, потом, очень медленно и сверху вниз, грудью, горячим животом… Еще через мгновение он уже не прижимался к ней, а был в ней – словно вплавлен был между ее ног и сжат ее вздрагивающими коленями. Колени у нее вздрагивали потому, что его жар, влившийся теперь в нее, в самом деле обжигал до боли. Если только можно было назвать болью это странное чувство, телесное и нетелесное одновременно. Нет, конечно, это называлось иначе!..

Это и была любовь, в которой они боялись признаться даже самим себе, без слов, и вдруг разом, без всякого страха, признались друг другу – и словами, и вот этим полным слиянием горящих тел.

Наверное, это длилось долго. Когда Лола пришла в себя и почувствовала, что и Иван перестал вздрагивать у нее внутри, то подушка под ее головой была мокрой. И ночь за окном была уже совсем темной – тоненький месяц не мог рассеять ее темноту. Правда, им это было уже и не надо: они видели друг друга без света.

– Счастье ты мое… – шепнул Иван в Лолин висок. От этих едва слышных слов у нее перехватило дыхание. – А я-то, дурак, до седых волос дожил и думал, такого не бывает… Леночка, как же это, а?

– Я, когда думала, то тоже думала, что не бывает, – сказала она и улыбнулась путанице объясняющих слов. – А теперь я не думаю, и ты тоже не думаешь, а совсем по-другому. Потому оно и… бывает.

Он тоже улыбнулся. Его голова легла ей на грудь, и Лола кожей почувствовала его улыбку. Потом он перевернулся на спину, притянул ее к себе – Лола уткнулась макушкой ему под мышку – и сказал:

– Не прогоняй ты меня… Ну как я от тебя уйду?

– А ты не говори так, – ответила она. – А то я тебя поцеловать хотела, а теперь не могу.

– Почему? – испугался он.

– Потому что плакать хочется.

– Не надо! – Он положил руку на ее плечо и, повернув к себе, поцеловал сам. – Лена… – И, почувствовав какое-то ее движение, спросил: – Не надо так называть? Я просто… Мне по-всякому хочется тебя называть. Но ты скажи, как надо, я так и буду!

– Как хочется, так и называй, – улыбнулась Лола. – Я и сама не знаю, как надо. Вообще-то, наверное, Леной, но дома меня так не называли. Потому что папе это было нелегко. – И объяснила, заметив его недоуменный взгляд: – Он всю жизнь любил одну женщину, Лену. Ее еще Люшей называли, и она умерла, когда ему двадцать два года было. Он думал, я про нее не знаю… Но я знала, конечно, – мама мне лет в десять рассказала. Я, помню, удивилась ужасно: разве может быть, что ее уже сорок лет на свете нет, а папа ее до сих пор любит? А мама сказала: «У твоего папы по-другому и быть не может». Ну, меня о ней в память и назвали. Мама его спросила, когда я родилась: «Она будет Люша или Лена?» А он сказал: «Нет, пусть Елена, но как-нибудь иначе». Она и стала Лолой называть. Мама говорила, я на ту Елену тем похожа, что папа меня так же сильно любит, как ее.

– Ей, наверное, обидно это было, твоей маме, – сказал Иван.

– Нет. Она это воспринимала как… Как то, что днем светло, а ночью темно. Она вообще жизнь принимала как есть, без поправок. Особенно папину жизнь, – улыбнулась Лола. – Он для нее был все. Мама без него состарилась сразу, просто угасла. Как она вообще после его смерти столько лет прожила, я даже не понимаю. Ну, из-за меня, конечно. Боялась меня одну оставить. У нас там, в Средней Азии, такое началось, что из дому страшно стало выходить. На улицах средь бела дня убивали. Просто, по-моему, от нечего делать. Ой, это все тебе незачем, – спохватилась она.

И тут же, заглянув в его глаза, поняла, что ему все это… есть зачем. Она чувствовала, что нужна ему, нужна вся, и даже не так: она чувствовала, что в любом своем проявлении она для него – вся. Что всю ее он ласкает, не помня себя от сжигающего его желания, и всю ее слушает, и всю просит слышать его… Правда, сейчас он молчал, только смотрел в ее глаза своими внимательными черными глазами и чуть сжимал пальцы на ее плече. Она тоже положила ладонь на его плечо и сразу вспомнила, как держалась за это плечо в темной воде, и как легко и хорошо ей было, и как она не понимала, почему, она ведь не знала, что это и есть любовь и что счастье возможно…

Она точно знала, что счастье не для нее, и вдруг оказалось, что это неправда. Вернее, это стало неправдой, как только она увидела, как блестят его глаза, когда он на нее смотрит.

– Я не знаю, как мне так сказать, чтобы ты поверила… – не отводя взгляда от ее лица, проговорил Иван. – Я без тебя совсем не могу, дышать даже не могу. Будь ты со мной, Лена, прошу тебя!.. Все я про себя понимаю, бабник и бабник, такому, как я, сам бы не поверил, но все равно прошу тебя…

– Но ведь это не от меня зависит, – помолчав, сказала она. – Ты же не один, Ваня. И как мне с тобой быть? Знать, что из-за меня твоя дочка несчастна? У меня это не получится. Ничего мне не хочется рассчитывать, и не могу я с тобой ничего рассчитывать, но ведь это сейчас тебе кажется, что все возможно, вот в эту минуту, а на самом деле все в твоей жизни по-другому, и…

– Я один, Лена, – перебил ее Иван. – Ты не думай, я это не потому говорю, чтобы тебя порадовать – ах, как все у меня удачно складывается! Гнусно я все у себя сложил. Я перед ними страшно виноват. И перед женой, и перед дочкой особенно, и никуда мне от этого не деться. Может, эта вина меня еще догонит. Я, пока сюда ехал, все время про это думал: имею ли право тебя к себе… притягивать, не слишком же я достойный человек и не самый, мягко говоря, счастливый, и зачем тебе это, и как тебе со мной будет… И это я не знал же еще, что тебе и так хватило всякого, чтобы черт знает кому себя доверять. Но что же мне делать, Лена? – Его голос дрогнул. – Что скажешь, то и сделаю.

Эти последние слова он произнес уже твердым голосом. Твердым и тусклым.

Лола не стала ничего говорить. Она осторожно выбралась у него из-под руки и, приподнявшись, провела пальцем по его четко очерченным губам, потом коснулась их своими губами, поцеловала во вздрогнувший уголок, в тонкую, как изгиб лука, середину.

– Понял, что я сказала? – шепнула она прямо в этот ненаглядный изгиб.

– Понял…

Он зажмурился, и лицо у него стало такое, что Лола вдруг догадалась: точно таким он был в детстве – вот с этой своей мальчишеской порывистостью, с этим одновременным обещанием и ожиданием бесконечного счастья.

– Я тебя так люблю, что ничего тебя не догонит, – сказала она. – Я тебя, Ванечка, так люблю, что даже точно знаю, чего ты сейчас хочешь.

– И чего же? – не открывая глаз, спросил он; улыбка мелькнула в уголке губ.

– Еще раз ты хочешь, вот чего! Так ведь это не в космос, ничье разрешение не нужно. Хочешь – ну и… летай! – засмеялась Лола.

Смех ее затих очень быстро. Потому что полет этот начался с таких ласк, от которых она могла только стонать, сдерживая вскрики, а потом и не могла больше их сдерживать, потому что они вырывались не из губ – в его руках счастливо стонало и вскрикивало все ее тело, и этот, всем телом, вскрик невозможно было удержать. И не нужно было удерживать.

Он угадывал ее всю – больше, чем она могла бы угадать себя сама. Наверное, он был опытным и умелым мужчиной, но в том, как он сейчас угадывал ее всю, и угадывал всем собою, – не было ни опыта, ни умения, а были только чуткость и нежность. Никаким умением нельзя было найти ту единственную дорожку – от кончиков пальцев к локтю, – которую, осторожно касаясь, нашли его губы. И то же касание его губ, только уже горячее, скользящее вниз, в страстной несдержанности откровенное, она почувствовала у себя на груди, на животе – и медленно раздвинула ноги, позволяя ему делать с собою все, потому что все, что он делал с нею, было счастьем…

Когда все это кончилось, Иван сел на топчане, посадил Лолу к себе на колени и обнял так, что она чуть не задохнулась. И засмеялась. Это началось ее смехом и ее смехом закончилось. Потому что ей было так хорошо, как бывало только в детстве – в бесконечной любви.

– Не надоело тебе меня любить? – спросила она.

– Нет.

Он покачал головой, задев виском ее щеку. Волосы у него на виске были жесткие, как осенняя трава. Или как прибрежный песок, который гладил ей ладони в детстве на Кафирнигане. Лола провела ладонью по его виску и засмеялась опять. И вспомнила вдруг, что уже наступило завтра, а значит, у нее уже день рождения.

«Не скажу, – решила она. – О подарке забеспокоится… А он сам подарок и есть, другого не надо».

– Хочешь, в сад выйдем? – предложила она. – Яблоки посмотрим. И звезды. Только оденемся. Ну, не будем одеваться, так пойдем.

Последнюю фразу она произнесла торопливо – почувствовала, что ему жалко, чтобы она одевалась. Он все время гладил то ее голое плечо, то грудь, уже не страстно гладил, а только ласково. Это она и почувствовала – что ему жалко, чтобы между его ладонью и ее телом, на пути у этой ласки, появилась хоть какая-нибудь преграда.

– Нет, голые все-таки не пойдем, – улыбнулся Иван. – Если ты голая по саду пройдешься, это, конечно, будет очень красиво. Но замерзнешь ты быстрее, чем я на твою красоту налюбуюсь. Одевайся, красавица! Мой свитер надевай, что это у тебя за кофтюлька пляжная?

Звезды выглядывали из-под яблок, а яблоки были похожи на темные неизвестные планеты, потому что покачивались в небе рядом с сияющим месяцем и вровень со звездами.

– Помнишь, ты мне говорил, что сначала из любопытства в космос хотел, а потом стало по-другому? – сказала Лола. – А как тебе потом стало?

Он не ответил – обнял ее и замер, прижавшись щекой к ее макушке.

– Что ты, Ванечка? – смутилась Лола.

– Хорошо мне до невозможности, вот что.

– Почему? – улыбнулась она.

– Потому что ты это помнишь. Как мне стало? Я, знаешь, в космосе понял, что… Каким все было, когда нас не было, и каким все потом будет, уже без нас, вот что. И как только это понял, то перестал бояться. А это для меня было важно, потому что боялся я сильно.

– Чего ты боялся? И почему перестал? – осторожно спросила Лола.

Сама она боялась даже дышать – чувствовала, как важно для него то, что он сейчас ей говорит, и понимала, что он говорит об этом вслух впервые.

– Ну, вообще-то я много чего боялся, – улыбнулся Иван. – В два года, например, перышек из подушки. Мама это конструктивно использовала: везде, откуда током может ударить, по перышку прикрепляла, чтобы мой исследовательский пыл хоть немного приостановить. Я боялся, что исчезну совсем, – помолчав, сказал он. – Совсем, навсегда, понимаешь? И только в космосе понял: нет, не исчезну. Именно понял, умом, но и не только умом – как-то… весь понял. Ну, я не умею это сказать.

– Ты говори, говори, – тихо произнесла Лола. – Все ты умеешь.

Она вспомнила, что говорить надо громче, потому что он плохо слышит после своей космической станции. Но тут же поняла, что он слышит каждое ее слово, потому что смотрит на нее неотрывно. Или еще почему-то.

– Я это все время там понимал, – сказал Иван. – Там же, знаешь, голова как-то… на место становится. Делаешься таким, каким от рождения, наверное, должен был быть, но каким тебе быть все некогда было. Конечно, на станции работы очень много, и для рук, и для головы, она сложная штука, станция, но все равно… Чтобы собой быть – на это там время есть. Что люди от пустого ума придумали, это все неважным становится. – Глаза его сияли ярче, чем звезды. Лола чувствовала, как он счастлив оттого, что вот сейчас, мгновенно, находит слова, которых не находил в молчании и в одиночестве. Она чувствовала это так ясно, как если бы сама находила такие слова. – Я когда на велотренажере занимался – в невесомости каждый день это надо делать, иначе мышцы атрофируются, – в иллюминатор смотрел и так, знаешь, отчетливо понимал: во всем этом я не исчезну. Физически меня, конечно, не будет, но это неважно. И так мне от этого легко было, Лена, так хорошо! Качусь себе на велосипеде, Земля внизу сияет, медленно так поворачивается – я каждый день от Парижа до Пекина прогулку совершал, такая у меня была норма нагрузки – и понимаю, что не исчезну. Я думал, это только там можно понимать, – вдруг добавил он. – А оказывается, не только.

– А где еще? – выдохнула Лола.

Иван вгляделся в ее лицо и засмеялся.

– Да где угодно! – сказал он. – Где ты есть, там оно и понятно.

– Да ну тебя, Ваня! – махнула рукой она. – При чем здесь я?

– Еще как при чем! Ну а теперь ты мне что-нибудь про себя расскажи, – потребовал он. – Слушаю вас внимательно, Елена Васильевна. А то у меня слов мало.

– Достаточно у тебя слов, – улыбнулась Лола. – Да что мне про себя рассказывать, Ванечка? Я два года жила отвратительно и гадко, не по себе, а только по обстоятельствам. И говорить мне про это не хочется.

– Ну и не говори, – торопливо произнес он. – Лена, милая, я же совсем не про то…

– Но это было, и надо это как-то… изжить. Я думала, невозможно, – тихо проговорила она. – А ты приехал, и оказалось, зря думала.

– Ну и не думай больше ни про что.

Иван прижал Лолу к себе и подышал на ее висок, как дышат, отогревая, на замерзшее стекло.

– Совсем ни про что? – засмеялась она.

– Ладно, про что-нибудь красивое можешь думать, – великодушно разрешил он; ее смех сразу заплясал в его глазах. – Каких ты, например, кукол сделаешь. Ты, кстати, где этому научилась?

– Да нигде, – пожала плечами Лола. – Я, конечно, собиралась в художественный институт поступать. В Душанбе такого не было, и папа хотел, чтобы в Москве, и я хотела… Но к тому времени, когда школу закончила, уже понятно было – какая учеба! На Москву денег не было – родители откладывали, конечно, но деньги же обесценились. Мама хотела все продать и уехать, но ей быстро объяснили, что и вещи, и тем более квартиры теперь не покупаются, а отбираются, и пусть она сидит тихо, если не хочет, чтобы ее со мной вместе из квартиры этой выбросили в виде трупов. В Душанбе в институт поступить с русской фамилией стало невозможно, да я и не хотела. Ну, и пошла в Оперный театр работать. Бутафором. Театр, правда, в основном в виде здания существовал, и никакие бутафоры были не нужны, но меня из уважения к маме взяли – она там много лет работала. Это все правда неинтересно, Ваня, – помолчав, сказала она. – И рассказывать мне про это не легче, чем про все, что в последние два года со мной было.

– Лена, прости, – тихо сказал Иван. – Совсем я… Как глухарь на току – и голову, и слух потерял. Не надо ничего рассказывать. Иди ко мне.

Они стояли под просторной яблоней и то целовались, чувствуя пороховые вспышки нежности у себя на губах, то просто прикасались друг к другу – к лицу, плечам, ладоням… Лола чувствовала в темноте каждую линию на его ладонях.

– Ой, а я как раз на эту яблоню вчера смотрела! – воскликнула она. Для того только воскликнула, чтобы не задохнуться от этого счастья – чувствовать линии на его ладонях и видеть, как блестят его глаза, когда он смотрит на нее. – Видишь, яблоки наливные? Если в них смотреть, то все насквозь видно. И все сквозь них совсем по-другому… Я, знаешь, подумала, что можно стеклянных кукол сделать. Прозрачных, вот как эти яблоки. Я таких еще никогда не делала, и вдруг в голову пришло. Сквозь них тоже все будет по-другому. Это будет красиво, – улыбнулась она. И тут же заметила: – Ты что на меня так смотришь? Ваня, ты меня смущаешь! Смотришь, как… Как будто я не знаю на что похожа.

– Зато я знаю, на что. Так и смотрю, – сказал он. – На космос ты похожа. Абсолютная ценность.

Content

Анна Берсенева
АНТИСТЕРВА

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12