Анна Берсенева

Гадание при свечах

Часть первая

Глава 1

Яблок в этом году было так много, что утренний воздух был пронизан не только запахом, но и золотистым яблоневым сиянием.

С яблоневым запахом и светом связано было сегодняшнее Маринино настроение. Она не могла объяснить эту связь, но ясно чувствовала какой-то особенный трепет в груди, похожий на печаль и на предчувствие радости одновременно. Вот точно так яблоки и светятся, так они и пахнут – смешанный запах радости и печали.

Она сразу поняла, что поездка будет необычной. Конечно, в последнее время в ее жизни было так мало событий, что любая поездка нарушила бы однообразное течение времени. И все-таки дело было не в разнообразии ожидаемых впечатлений. Марина никогда не ошибалась в своих предчувствиях и знала, что может полностью им доверять.

Тем более – в яблоневый Спас. В такой день сокровенные тайны проясняются, словно промытые чистой водой, и даже самые незоркие люди могут их разглядеть. А уж она, Марина…

Даже толстая пожилая Нина Прокофьевна, старшая медсестра из терапии, выглядела взволнованной, почти растроганной.

– Девочки, – басила она, ни к кому конкретно не обращаясь, – день-то какой сегодня, а? И правда, праздник божий!..

– Просто праздников же не осталось у нас, до того жизнь поганая, – пыталась возразить Люся из процедурной. – Погода хорошая, выходной – вот и праздник, много ли нам надо.

Но и в голосе Люси, несмотря на природную ворчливость, чувствовалась радость.

Дребезжащий «Икарус» катил по шоссе, ведущему из Мценска в Спасское-Лутовиново. Это и была неожиданная поездка – в тургеневское родовое гнездо. Вообще-то, конечно, обыкновенная экскурсия, такие в прежние времена устраивались часто, в том числе и для работников больницы. Но то в прежние времена, а в новые – удивления достойно. Зачем бы, кажется, облздравовскому начальству думать о культурном развитии врачей и медсестер, зарплату бы выплатить вовремя.

Как и следовало ожидать, поехали в основном незамужние женщины. У семейных хватает дел в выходной, не до развлечений. Они послали вместо себя детей-школьников: не пропадать же бесплатной поездке. И детки сдержанно галдели теперь в большом автобусе, обмениваясь своими какими-то новостями, взрослым непонятными.

Рядом с Мариной сидела дочка главврача, двенадцатилетняя Катюша Наточеева. Марина давно знала ее, и девочка ей нравилась. Катюша часто приходила к отцу в больницу и всегда заглядывала к Марине в кардиологию, подолгу сидела у нее в процедурном кабинете, наблюдая, как Марина делает уколы или снимает кардиограмму.

«Конечно, врачом хочет быть», – незаметно улыбалась Марина, глядя на взволнованное, с почти благоговейным выражением Катино личико.

Как все это было знакомо – больница, большой отцовский кабинет, чувство почтительного восторга!..

Даже сейчас в пронизанном солнечными лучами автобусе Катюша думала не о хорошей погоде, не о яблоках и не о Тургеневе.

– Тетя Марина, а для чего адреналин? – спрашивала она.

Приходилось отвечать, да еще подробно. Маленькая, с прозрачным личиком Катюша была девочкой обстоятельной. Сначала Марина отвечала терпеливо и безропотно, но в конце концов ей это надоело. На очередной Катин вопрос о том, как делать непрямой массаж сердца, она ответила:

– Папу спроси как-нибудь, ладно, Катенька? Смотри, какое утро, не хочется ведь сейчас об этом думать, правда?

Девочка обиженно шмыгнула носом и умолкла. Что ей было до какого-то утра, до чудесных пейзажей, плывущих за окном, – поля и поля, куда они денутся. А о том, чтобы быть врачом, настоящим кардиологом, Катя думала всегда, это было ее самым заветным желанием. Марине даже жаль стало девочку: в самом деле, много ли их теперь, мечтающих стать врачами, а не элитными проститутками? И разве сама она не была такой когда-то – да не когда-то, а всего лет десять назад?

Но ей действительно не хотелось думать сейчас о работе, и даже не из-за того, что она любовалась пейзажем… Печальный и счастливый холодок предчувствия будоражил Марину.

Марина Стенич работала в кардиологии уже три года, и вообще-то работа ничуть не угнетала ее. Со стороны казалось, что она все делает играючи, ее тонкие пальцы прикасались ко всему легко и мимолетно.

– Ты, сестричка, вроде кардиограмму снимаешь, а вроде уже и лечишь, – сказал ей как-то пожилой пациент, которого привезли по «Скорой» в предынфарктном состоянии. – И как это у тебя получается, прямо чудо, да и только. Ей-богу, полегчало, покуда ты со мной возилась. Способности, что ли, у тебя такие?

Марина только улыбнулась в ответ.

– Может, и способности. Вы лежите, лежите, Степан Сергеевич, – сказала она, заглянув в регистрационную карту. – Думаете, чуть-чуть отпустило, так уже и вставать можно?

Конечно, способности. Сейчас – такие же мимолетные, как прикосновения Марининых пальцев, но усатый Степан Сергеевич все равно их почувствовал.

– На врача шла бы учиться, – сказал он. – Молодая, самое время, кому ж учиться-то, как не тебе?

– Пойду, наверное, – кивнула она.

– Не ленись, не ленись, – назидательно добавил Степан Сергеевич. – Молодежь теперь как все равно одурела, только деньгу загребать. Что бог дал, о том совсем не думают. Сама потом будешь жалеть, вот помяни мое слово.

– Да какие у нас здесь деньги, – пожала плечами Марина. – Разве в больнице кто-нибудь из-за денег работает?

– И то верно, – вздохнул он.

Степан Сергеевич Евстафьев оказался последним ее пациентом на сегодня. Рабочий день был окончен, и Марина чувствовала себя слегка усталой после ночного дежурства и целого дня беспрерывной беготни. Медсестер катастрофически не хватало – впрочем, так было всегда, – и она одна вертелась там, где положено было работать троим.

Но это было даже хорошо: меньше оставалось времени на то, чтобы размышлять о равномерном течении жизни – о том, что нагоняло на нее неизбывную тоску.

А мысли эти наваливались на нее сразу, как только она выходила из больницы. Марина медленно шла домой по неширокой, сбегающей к реке улочке и думала о том, что ей уже двадцать три года, а жизнь ее идет точно так же, как у всех одиноких медсестер – все равно, двадцатилетних или сорокалетних. Работа, необременительные домашние заботы – много ли надо одной! – немного больничных сплетен и слухов, то завистливо-злобных, то привычно-равнодушных, потом – тихие, неотличимые друг от друга вечера за книгами или у телевизора. И тягучее, как у всех, однообразие…

Однажды она рассказала об этом Нине Прокофьевне из терапии: несмотря на внешнюю суровость и басовитый голос, та была отзывчива, Марина сразу это почувствовала.

– А ты влюбись, – спокойно посоветовала Нина Прокофьевна. – Молодая девка, чего тебе? Все при тебе, и парни за тобой бегают. Вот нашла себе заботу – жизнь однообразная! Мне б твои годочки, Мариша!..

Марина только вздохнула, выслушав этот нехитрый совет. Зря разболталась, разнюнилась перед Ниной. Ну что толку в чужих советах? Какое такое откровение она надеялась услышать?

Все правильно говорила Нина Прокофьевна. Хотя Марина была не из тех ослепительных красавиц, которые отбою не знают от кавалеров, но и за ней не прочь были приударить не самые последние парни. Дело было не в отсутствии поклонников.

Дело было в ней самой.

Двадцатитрехлетняя медсестра Орловской областной больницы Марина Стенич не только никогда не была влюблена, но даже и представить себе не могла, как это можно влюбиться и в кого. И ни книги ее не убеждали, ни фильмы – она была сама по себе, и любовь была не для нее.

– Приехали, тетя Марина! – Катюшин голос вывел ее из задумчивости. – Смотрите, сколько яблок продают!

Действительно, у самого усадебного забора расположились женщины с ведрами, полными яблок – золотых, зеленых, красных.

– А вот посвяченные тоже есть! – наперебой зазывали они. – Яблочки берите, на Спас берите яблочки! Утречком в церковь сходили, берите!

Марина спрыгнула с подножки автобуса и медленно пошла вдоль яблочного ряда, с наслаждением вдыхая томительный запах. Краем глаза она заметила, что у входа в усадьбу уже стоит автобус с московскими номерами, а к нему подъезжает еще один. Людно, оживленно было в Спасском в это ясное августовское утро.

Марина уже была однажды в тургеневской усадьбе, и ее не слишком мучило любопытство. Просто приятно было идти ясным утром по чистой аллее, мимо церкви Спаса Преображения – туда, где сквозь стволы деревьев просвечивала зеленая крыша старинного дома.

Экскурсоводша ждала их у крыльца. Едва увидев ее, Марина удивилась: неужели здесь работает эта изящная, элегантная женщина? Конечно, не колхоз – музей, люди здесь интеллигентные, но все же… На вид экскурсоводше не было тридцати, на ней была узкая бордовая юбка, чуть прикрывающая колени. Из-за высоких «шпилек» ее ноги с тонкими лодыжками казались особенно длинными и стройными. Под вишневой шелковой блузой, свободно падающей до бедер, угадывались изгибы такой фигуры, на которую только слепой не обратил бы внимания. Марина даже вздохнула потихоньку: вот это да, не то что ее узкие, как у подростка, плечики!

Прямые черные волосы падали экскурсоводше на плечи, черные миндалевидные глаза посверкивали под длинной челкой так таинственно, точно женщина собиралась рассказать не о Тургеневе, а о чем-то невероятно интригующем и загадочном.

Но, дождавшись, пока вся группа соберется у крыльца, она произнесла самые обыкновенные слова:

– Здравствуйте, дорогие друзья, я рада приветствовать вас в музее-усадьбе Спасское-Лутовиново! Меня зовут Наталья Андреевна Спешнева, я проведу с вами экскурсию по дому и парку.

Живя в Орле, трудно ничего не знать о Тургеневе. Даже если совсем ничего не читать, даже если ни разу не сходить в музей, все равно – само собой как-то знается о нем, такой уж город. А для Марины и вовсе ничего нового не было в том, что приятным, низким голосом рассказывала Наталья Андреевна. Она только с непроходящим удивлением рассматривала ее фигуру, костюм, прическу, гадая: что же за птичка такая залетная?

– Здесь властвует гармония изящных линий ампирной мебели, – говорила Наталья Андреевна. – Всюду теплые блики красного дерева и карельской березы. Мы с вами увидим столовую, гостиную, «казино», библиотеку, «комнату Полонских»…

Марина прислушивалась, как маняще звучит голос, произносящий простые фразы. Она сразу почувствовала необычность этой женщины, и смутная тревога почему-то шевельнулась в ее душе…

Она была сама по себе. Не было, наверное, во всем городе Орле человека, который был бы так не подвластен никаким внешним влияниям, как Марина Стенич. Она и в детстве была такая, и теперь. И это не была замкнутость или нелюдимость – наоборот, все, кто знали Марину, знали и ее приветливый, доброжелательный нрав. Это было что-то другое – необъяснимое…

Марина чувствовала вокруг себя какой-то прозрачный, невидимый радужный круг – не воображала его, а физически чувствовала. Он начинался где-то у плеч, вздымался вверх, подрагивая от каждого ее движения, как огромный мыльный пузырь, и уже внутри этого круга была она, Марина, – невысокая, хрупкая, с чуть угловатыми плечами и светло-рыжими волосами. Он ничуть ей не мешал, никто его не видел, а Марине было в нем легко и спокойно. И она никогда не чувствовала одиночества, и никто не мог ей повредить – просто потому, что круг надежно защищал ее от любых внешних влияний.

Вот только любовь… Любовь ведь тоже была внешним влиянием и была так же вне Марининого спасительного круга, как чужая зависть, недоброжелательность или любопытство.

Она была словно защищена от любви и знала это – и ничуть об этом не жалела. Что ж, такою, значит, уродилась. Бывают же люди, которым совершенно недоступна, например, музыка – и ничего, во всем остальном прекрасно себя чувствуют.

Жизненная тоска – это было единственное, неясное, но ощутимое, что ее угнетало. Но любовь здесь была совсем ни при чем, в этом Марина была уверена и даже проверила это однажды – самым простым способом.

В нее влюбился больной из шестой палаты, Саша Сташук. В пятницу вечером его привезли с сердечным приступом и даже подозрением на инфаркт. Странно, конечно, для крепкого парня, которому нет и тридцати, но ведь все больше бывает сейчас таких вот молодых инфарктников: жизнь такая.

Марина дежурила в ночь на субботу, и все было как обычно: сделала испуганному Сташуку укол, измерила давление. Потом взяла его за руку, послушала пульс и сказала, улыбнувшись:

– Саша, не волнуйся. По-моему, все у тебя в порядке. Сердце чуть-чуть прихватило, но ничего страшного. Полежишь немного и домой пойдешь, вот увидишь.

– Правда? – Сашка посмотрел на нее с надеждой и недоверием. – Ты просто так говоришь или по медицине знаешь?

– По медицине, по медицине, – успокоила она. – У меня ведь опыт уже, вот честное слово!

– Да какой у тебя опыт… – недоверчиво протянул Сташук, окидывая Марину быстрым взглядом.

Инфаркт у него не подтвердился, и уже к понедельнику Сашка повеселел. Друзья принесли ему гитару, и он вовсю развлекал медсестер страдальческими песнями и взглядами. Развлекал всех, но предназначены и песни, и взгляды были только Марине…

Он даже не слишком обрадовался, когда завотделением Иосиф Давыдович сообщил ему о выписке.

– Ты, Сашенька, не рад, кажется? – удивился зав. Он симпатизировал веселому, разбитному парню. – Или на работу неохота? Так мы ведь больничный выпишем, это ты не беспокойся!

– Да нет, Иосиф Давыдыч, я ж не потому, – смутился Сашка. – Коллектив у вас хороший, я и привык…

– Я тоже, – усмехнулся заведующий. – Особенно медсестрички, правильно, Саша?

Вообще-то Саша Сташук был не первый пациент, влюбившийся в медсестру Марину. Ей и цветы дарили, и норовили приобнять, когда народу поблизости не было, и даже любовные записочки писали. Но Сашка, кажется, влюбился по-серьезному – так пылко, что камень бы растрогался.

На следующий день после выписки он ждал Марину в больничном сквере. Она увидела его издалека, хотя уже смеркалось. Заметив ее, Сашка быстро поднялся со скамейки. На нем был новый джинсовый костюм, в руках он держал цветы в зеркальном целлофане.

– Мариночка, а я тебя жду! – обрадованно сказал он, быстро шагая ей навстречу. – Что долго так сегодня?

– Ну зачем ты бегаешь по городу, Саша? – укоризненно сказала Марина. – Думаешь, если не инфаркт, так можно и совсем о здоровье не думать?

– Да ну! – махнул рукой Сашка. – Чего о нем думать, что я, старик? Переработался немного, вот и прихватило, оно ж понятно. Отдохнул в больнице, все и прошло!

Марина невольно улыбнулась бесшабашности, так трогательно выглядевшей в этом крепком высоком парне со светлым волнистым чубом и широкими плечами.

– Можно домой тебя проводить? – спросил Саша, бросая на Марину быстрый взгляд.

Он не производил впечатления человека, привыкшего спрашивать разрешения у девушек, и поэтому его неожиданная робость была особенно привлекательна. Марина жила недалеко от больницы, и дошли они быстро, хотя Саша явно старался растянуть этот недлинный путь.

Весенняя тополиная зелень окутывала улицу легкой дымкой. Саша незаметно взял Марину под руку, она чувствовала, как подрагивает его локоть, и знала, что Саша хочет ее обнять, но не решается. Он рассказывал, что работы у него теперь стало предостаточно, что в деньгах он нужды не знает… Но не хвастался, а просто рассказывал, то и дело поглядывая на Марину с прежней трогательной робостью.

– Строителям теперь раздолье, – говорил он. – Если, конечно, квалифицированные и непьющие. Хоть у нас в Орле, хоть, говорят, и в Москве. А я, знаешь, люблю, когда возможности. По мне, так ничего, если и трудности временные, лишь бы перспективы были.

Марина улыбалась, слушая его. Он был очень хороший и спокойный, от него так и веяло теплом и уверенностью.

– А вот и мой дом, – сказала она, останавливаясь у калитки. – То есть не мой, а я здесь комнату снимаю.

– Снимаешь? – удивился он. – Разве ты не местная?

– Нет, – покачала головой Марина. – Я в Орле после медучилища осталась.

– Так ведь, наверно, надоело тебе по чужим углам? – спросил Сашка.

– Да нет, – засмеялась Марина. – У меня здесь уютный угол, я и не замечаю, что он чужой.

– Все равно, – протянул Саша. – Долго ли так сможешь…

Его намерения по отношению к ней были так очевидны, что он даже не старался их скрыть. Он встречал ее с работы каждый день, пока длился больничный, а потом – каждый раз, когда их рабочий день заканчивался одновременно. Он дарил ей то цветы, то духи, и был робок, как мальчик, сидя рядом с нею на скамейке в парке. Он подолгу держал ее руку в своей, стоя у калитки и почему-то все не решаясь ее поцеловать.

Все это было трогательно, хорошо, и ей легко было с Сашей Сташуком, как не было легко ни с одним парнем из тех, что пытались за ней ухаживать. Да Саша и не похож был ни на кого. Во всяком случае, никто из них не отличался застенчивостью.

Но Марина была отдельно от него, и ничего нельзя было с этим поделать.

Не стоило ожидать, что ей встретится в жизни кто-нибудь лучше Саши Сташука, это Марина прекрасно понимала. Да вовсе она и не ждала какого-то неведомого принца, и вовсе не мучили ее неясные предчувствия, из-за которых обычная жизнь проходила бы мимо. Просто – Саша так же оставался во внешнем мире, как и все остальные, так же мало значил для нее, и совсем не важно было даже, плохой он сам по себе или хороший.

Когда Саша впервые поцеловал ее, Марина поняла это ясно и окончательно – словно и вправду проверила. Губы у него были мягкие, нетерпеливые – и как он заставил себя ждать так долго? – и поцелуй длился, пока у них обоих хватало дыхания. И все это время, чувствуя Сашины губы на своих губах, Марина понимала, что не отстраняется только потому, что ей жаль его обидеть.

Поцелуй кончился, и Саша медленно опустил руки.

– Ох, Марина… – вдруг сказал он удивленно и немного испуганно. – Ты прости меня, но я чего-то… Не знаю я!

– Что – не знаешь? – спросила она, вглядываясь в его лицо, пытаясь поймать его взгляд.

– Что это со мной… было, вот чего не знаю. Вроде полюбил я тебя, вроде подходим мы друг другу… А чего же тогда? Почему ты такая?

– Какая, Саша? – тихо спросила Марина.

– Да как ледышка холодная, вот какая! Ну, я сначала думал, это просто что не было у тебя никого, что стесняешься ты. А потом смотрю – нет, другое чего-то. Я что, совсем тебе не нравлюсь?

Марина молчала. Что можно было объяснить простому и ясному Саше? Вот сейчас он уйдет, и, наверное, она больше никогда его не увидит. И что? Ей это так же безразлично, как безразлично было сегодня утром, увидит ли она его после работы. И он в этом нисколько не виноват.

– Странно прямо, – нарушил молчание Саша, не дождавшись ответа. – А говорят, рыжие – горячие… Я и не думал, что ты бесчувственная такая.

Этим вечером она окончательно убедилась, что любовь – не для нее.

Расставшись с Сашей и войдя к себе в комнату, Марина долго смотрела в зеркало. Оно у нее было старинное, бабушкино, Марина привезла его с собой даже в общежитие медучилища. Из темной резной рамы смотрела не красавица и не уродина – таких принято называть девушками с оригинальной внешностью. В ореоле пышных рыжих волос лицо не казалось бледным: они словно бросали на него медовый отсвет. Высокие тонкие скулы, глаза не маленькие, но кажутся не большими, а какими-то длинными – потому что, пожалуй, узковаты. Даже не сразу разглядишь, какого они цвета.

А цвета они были странного, непонятного и неназываемого. Смесь зеленого с карим, а по всей радужке – множество переливчатых разноцветных точек, и от этого цвет меняется по всему кругу. Когда Марина вглядывалась в свои глаза, ей самой становилось как-то не по себе от этих неуловимых переливов цвета. И она спешила перевести оценивающий взгляд на свою фигуру.

Вот фигура уж точно была самая обыкновенная – и плечи как у подростка, и совсем нет того пленительного изгиба талии и бедер, который так бросается в глаза и создает впечатление совершенства, и грудь маленькая.

Марине было совершенно все равно, как оценивают ее внешность мужчины, но ей казалось, что из-за обыденной внешности бывает обыденная судьба. Вздохнув, она отправилась на хозяйскую кухню ставить чайник.

Вот у Натальи Андреевны Спешневой судьба точно не обыденная. Марина так увлеклась разглядыванием этой необычной женщины, так заслушалась ее голосом, что почти не замечала комнат, по которым вела их экскурсоводша. Она отвлеклась, только когда группа уже направлялась к выходу, и ей стало неловко: все-таки тургеневский дом, а она думает невесть о чем!

Но Наталье Андреевне было, кажется, совершенно все равно, слушают ее экскурсанты или нет.

– Мы с вами переходим в тургеневский парк, – сказала она, не меняя интонации. – Собственно, это не парк в строгом значении слова. В нем нет ни подстриженных деревьев, ни заморских растений, ни мраморных статуй в аллеях. Тургенев всегда называл его садом.

«Интересно, как она по саду пойдет на таких каблуках?» – мельком подумала Марина, выходя из дому вслед за экскурсоводшей.

Катенька, шедшая все это время рядом с ней, молчала и совсем не задавала вопросов: ей было интересно только то, что относилось к медицине. Экскурсоводша шла по саду легко, как по паркету, – впрочем, дорожки были гладкими.

– Перед вами дуб, посаженный самим Тургеневым. Сейчас это могучий стопятидесятилетний великан, в его тени соловьи не смолкают даже днем, – рассказывала она. – А теперь мы с вами пойдем к знаменитому скрещению липовых аллей…

Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким, но в старинном парке было прохладно и спокойно. Наверное, так было здесь всегда, в любое время года. В глубине одной из аллей показалась другая группа, и Наталья Андреевна остановилась, пропуская ее, – чтобы можно было рассмотреть красивую перспективу вдалеке.

Впереди группы шел молодой человек – наверное, тоже экскурсовод. Он подходил все ближе, и группа подходила все ближе. Наталья Андреевна ждала, прикрывая глаза от солнца, пробивающегося сквозь густую листву, а Марина смотрела на этого парня в клетчатой рубашке, шедшего впереди всех по прямой и светлой липовой аллее.

Солнце вдруг ударило в глаза, ей даже показалось на мгновение, что оно подожгло волосы, – и Марина судорожно поднесла руку ко лбу, словно сбивая пламя. Парень в клетчатой рубашке шел ей навстречу, Марина почти не видела его из-за пронзительного солнечного света, но сердце у нее билось стремительно, и она чувствовала, что начинает задыхаться от этого бешеного биения.

– Тетя Марина, вы что? – услышала она испуганный Катенькин голос – словно издалека, сквозь какую-то давящую толщу. – Вам что, голову напекло?

– Да, кажется, да… – прошептала она, по-прежнему держа руку у лба и чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног.

Она ответила Катеньке машинально, едва шевеля губами. На самом деле Марина не знала, что с нею происходит. Она ни разу в жизни не теряла сознания и не представляла, как это бывает, хотя за время своей работы в кардиологии навидалась всякого. Она чувствовала только полную свою беззащитность. Вместе с неисчислимыми солнечными лучами ее пронизывали еще какие-то лучи, они сотрясали даже не тело, а саму ее кровь, они взрывали ее изнутри! Но это было совсем не больно – это было странно, незнакомо, невообразимо…

Марина услышала Катенькин вскрик и тут же увидела, как стройные липовые стволы стремительно взлетели вверх и закружились над нею, пока не исчезли в неожиданной тьме.

Глава 2

– Боже мой, но отчего может быть солнечный удар? – услышала Марина, еще не открыв глаза. – Мы только что вышли из дома, и потом – ведь совсем не жарко в саду! Нет, я просто не представляю…

Женский голос звучал взволнованно, Марина с трудом узнала невозмутимую Наталью Андреевну.

– Не волнуйся, Наташа. По-моему, она очнулась, – ответил мужской голос, и Марина тут же открыла глаза, чтобы увидеть говорящего.

Но голоса звучали где-то в стороне, а над нею были только липы, ласково шелестящие в струящемся воздухе.

– Ты думаешь, Женечка? Может быть, все-таки надо вызвать «Скорую»?

– Нет-нет, не надо «Скорую»… – прошептала Марина.

– Вот видишь! Это какая-то досадная случайность, – снова произнес мужчина. – У нее уже лицо порозовело, сейчас она совсем придет в себя.

Марина поняла, почему она не видит говорящего: ее голова лежала у него на коленях, и он был поэтому где-то сзади. Но его руку она чувствовала у себя на лбу. Рука была прохладна и легка, и Марине вдруг показалось, что пальцы осторожно гладят ее лоб.

– Мне ведь надо экскурсию продолжать… – произнесла Наталья Андреевна слегка смущенно.

– Ну конечно, иди, Наташа, – тут же ответил мужчина. – Не волнуйся, я уже закончил и вполне могу помочь.

Марина почувствовала, как дрогнули его колени, на которых лежала ее голова. Тут же он подхватил ее рукой под плечи, не отнимая другую ото лба.

В глазах у нее прояснялось, она уже видела и столпившихся вокруг людей, и Катеньку, и Наталью Андреевну. И только парня в клетчатой рубашке она не видела – но чувствовала его руки на своем лбу и на плечах.

– Извините, я сама не понимаю, что случилось. – Маринин голос звучал прерывисто. – Голова закружилась. Из-за солнца, наверное.

Голова у нее теперь не кружилась, а болела: наверное, Марина ударилась, упав на дорожку.

– Вы можете сесть? – спросил невидимый парень. – Давайте я вам помогу. Лучше перейти на траву, да там и прохладнее.

Едва не вскрикнув от резкой головной боли, Марина села, потом оперлась рукой о песок и встала на ноги.

– Тетя Марина, я так испугалась! – Катенька подставляла ей маленькое плечо. – Я подумала: а вдруг у вас с сердцем плохо стало, а я же ничего не умею…

Парень в клетчатой рубашке поддерживал ее под руку. Так, втроем, они свернули с дорожки и сели на густую траву в тени старых лип.

Тут Марина впервые подняла на него глаза – и сразу поняла, что с ней произошло.

Она с трудом могла смотреть на него. Это было совершенно непонятно – почему, но сердце у нее снова стремительно забилось, едва она взглянула в его лицо. Только головная боль немного притупляла неодолимое чувство изумления и восторга, пронзительнее которого Марина ничего в своей жизни не знала.

Парень смотрел на нее сочувственно и спокойно. Несмотря на биение сердца, несмотря на головную боль и растерянность, Марина видела его лицо так ясно, словно воздух между ними приобрел какую-то особую прозрачность.

У него были большие светло-серые глаза с расходящимися из центра тонкими лучиками, и даже сейчас, хотя он смотрел прямо на Марину, взгляд у него был задумчивый и слегка рассеянный. Все остальное было как будто и неважно – только эти задумчивые глаза с серыми лучиками, которые Марина видела однажды и которые теперь узнала сразу…

Черты лица у него были правильные и такие же спокойные, как взгляд. Прямой нос, небольшой рот с чуть припухшей нижней губой, выгоревшие на солнце брови…

– Меня зовут Женя, – сказал он.

– А меня – Марина. Извините, Женя, столько неожиданных хлопот… – начала было она.

– Ну что вы, – тут же остановил ее Женя. – Хлопот для меня совершенно никаких, мне только жаль, что вы ушиблись. У вас, наверное, голова болит? Вы так упали, Марина, даже издалека можно было испугаться!

– Я и сама не понимаю, что произошло, – смущенно сказала она, морщась от головной боли и изо всех сил стараясь, чтобы боль ушла.

На самом деле Марина уже понимала, что с ней произошло. Или, по крайней мере, понимала, что произошло это сразу, как только она увидела Женю в глубине аллеи.

– Вы из московского автобуса? – спросил он. – Тогда, наверное, придется поторопиться: ваши скоро уезжают.

– Нет, я из Орла. Нас вообще на целый день сюда привезли. Сначала в Спасское, в музей, а потом на пикник куда-нибудь, – объяснила она.

– Тогда, значит, есть время, – сказал Женя, и Марине показалось, что в голосе его мелькнула короткая радость – или только показалось? – Я имею в виду, что вы можете спокойно собраться с силами, – пояснил он.

– Катюша, – спохватилась Марина, – ты почему здесь сидишь? Ну-ка беги за экскурсоводом! Не хватало еще, чтобы ты из-за меня не дослушала.

– Да ну! – скривилась Катюша. – Я про это Лутовиново сто раз в школе слышала, и мы здесь с классом были в мае.

– Беги, беги, – не согласилась Марина. – Ты умница, спасибо тебе, но дослушай экскурсию, я тебя очень прошу.

Волей-неволей Катюше пришлось подчиниться. Она отряхнула платье и выбралась на аллею. Вскоре ее фигурка исчезла среди стройных липовых стволов.

Марина смотрела теперь на Женю неотрывно. Она привыкла к его лицу, как привыкаешь к солнечному свету, выйдя из темноты. Пожалуй, она смотрела на него даже слишком пристально – так, что Женя смущенно отвел глаза. Марине было уже лучше, и головную боль ей удалось приглушить, но ей так нравилось сидеть на прохладной траве рядом с Женей, что она по-прежнему молчала, как будто не совсем оправившись.

Женя первым нарушил неловкое молчание.

– Может быть, вам воды принести? – спросил он. – Вам бы, конечно, родниковой сейчас хорошо, но хотя бы просто холодной, хотите?

– Приносить не надо, – покачала головой Марина. – У вас ведь рабочий день, правда? Я и без того вас отвлекла.

– Рабочий день – правда, – согласился Женя. – Но вообще-то у нас сейчас нет недостатка в экскурсоводах, так что меня заменят, если я попрошу.

Сердце у Марины снова забилось быстрее, когда она это услышала. Попросит! Значит, он не хочет поскорее избавиться от нее, как от неожиданно свалившейся обузы? Она вдруг поняла, что и Женя ощущает необычность их встречи на перекрестье липовых аллей, необычность всего, что произошло так мгновенно и неотменимо.

– Тогда – попросите? – полувопросительно произнесла она. – Сегодня день такой хороший, даже жаль работать…

– Хорошо, – улыбнулся Женя. – Пойдемте к дому, я с директором поговорю, а вы пока воды выпьете.

Пока он договаривался с директором и с пожилой экскурсоводшей в растоптанных тапочках, Марина умылась возле колонки, причесала влажные волосы. Она чувствовала себя даже бодрее, чем утром, когда шла по аллее к тургеневскому дому. Но странное, незнакомое чувство примешивалось к этой бодрости: как будто она потеряла что-то, но потеря эта не печалит ее и не тревожит, а даже радует.

– Все! – Женя стоял перед нею, глядя по-прежнему внимательно и чуть рассеянно. – Я договорился, Марина, и теперь вполне могу вам помочь.

– Знаете, а я уже совершенно хорошо себя чувствую, – сказала она с легким смущением. – Наверное, я напрасно вас от работы оторвала…

Женя засмеялся.

– Вы как будто извиняетесь, что не лежите без сознания! Очень хорошо, что вам лучше стало, мы теперь можем просто погулять. Ведь и правда день хороший.

– Я только водителю нашему скажу, что не поеду на пикник, – сказала Марина. – Чтобы меня не ждали.

Ей нравилось, что они говорят об этом как о чем-то самой собой разумеющемся – как будто давно ждали этого ясного августовского дня, как будто не увидели друг друга впервые всего час назад.

Они обошли дом и вошли в парк другой дорогой – не сговариваясь, чтобы не столкнуться с Марининой группой. И она снова поняла, что они с Женей думают об одном…

Они прошли через весь парк в полном молчании, но молчание не угнетало их. Когда обогнули пруд, Марине показалось, что они вышли на какую-то дорогу – только не современную, асфальтовую, а старинную, с высокими ракитами по краям.

Она спросила об этом у Жени, и он согласно кивнул.

– Здесь Екатерининский тракт начинался, – сказал он. – По нему Тургенева в три года увезли в Париж – в карете, с продуктовым обозом…

Марине показалось, что Женя вглядывается вдаль так, словно видит там удаляющийся обоз. Потом он повернулся к ней, прищурился.

– А знаете, – сказал он, – я ведь до сих пор лицо ваше не разглядел.

Тут только она поняла, отчего он прищуривается, вглядываясь в нее: просто плохо видит вблизи, дальнозоркий.

– Я отойду во-он к той раките, – засмеялась она. – И вы тогда лицо мое разглядите, как на портрете!

Время было совсем неощутимо в этот удивительный день, оно словно притаилось меж деревьев старинного парка. Марина и Женя бродили по дорожкам, то спускаясь к пруду, то выходя на поляну «лесного зала», окаймленную огромными елями. Чудесное, ничем и никем не нарушаемое одиночество охватило их; даже экскурсионные группы не попадались навстречу, словно исчезли, чтобы не мешать их самозабвенному кружению.

Марина не заметила, что они с Женей уже давно держатся за руки, как дети. Кажется, и он этого не замечал. Они то молчали, то разговаривали о чем-то – ни о чем особенном, и даже не о себе, но все равно о себе, об этом необыкновенном дне, который не мог кончиться никогда…

– Женя, вы ведь не ели сегодня! – спохватилась Марина. – Как же я об этом не подумала!

– А вы разве ели? – улыбнувшись, сказал Женя. – По-моему, мы весь день не расставались.

– Я? Да, и я… Но я не заметила.

– Я тоже…

– А вы что же, из Москвы сюда на работу приезжаете? – спросила Марина.

– Нет, – удивился он. – Не приезжаю. Почему вы решили?

– Просто… Не похоже, чтобы вы были, например, из Мценска.

– Конечно, я из Москвы вообще-то, – сказал он. – Но живу здесь, в Петровском. Это деревня такая рядом.

Марине показалось, что при этих словах по его лицу промелькнула какая-то тень. Но она не стала расспрашивать.

– А я вас даже не спросил ни о чем, – медленно произнес Женя, словно удивляясь самому себе. – Даже не спросил, кто вы. Это так странно, Марина! Я не понимаю, что со мной происходит. Мне кажется, вы были здесь всегда…

Она всматривалась в его светлые, не видящие ее вблизи глаза и думала о том же: что он был всегда и что невозможно представить, как же это – расстаться…

– Вы сказали, что в Орле работаете? – спросил он.

– Да, медсестрой в больнице, – кивнула Марина.

– Как же вы домой доберетесь сегодня? По-моему, в выходной нет вечернего автобуса, – сказал он задумчиво.

Марина почувствовала, что сердце у нее сжимается. Она вообще забыла о том, что придется куда-то добираться. Но она и не думала, что надо будет устраиваться на ночь. Ей просто казалось, что время остановилось и они с Женей всегда будут блуждать по старинному парку.

Конечно, этого быть не может, он правильно говорит. Марина почувствовала, как медленно, словно из сновидения, возвращается в привычный мир – и тут же ощутила странность происходящего: тургеневский парк, парень в клетчатой рубашке, которого она еще утром совсем не знала и которого теперь держит за руку… И одновременно – чувство легкой, необидной какой-то потери.

– Не волнуйтесь, Женя, я на попутке доеду до Мценска, а там уж как-нибудь, – сказала она.

Наверное, ее голос звучал как-то по-другому, чем пять минут назад. Женя тут же спросил:

– Вы обиделись на меня, Марина? Извините, мне действительно не надо было… Не надо было разрушать это хрупкое очарование! Моя проклятая рациональность всегда оказывается неуместной.

Ей тут же захотелось его успокоить: она сразу почувствовала, как искренне он расстроен.

– Нет, что вы! Вы же не сказали ничего обидного. Просто… Какой-то день сегодня… странный, правда? Все происходит так… мгновенно – то вспыхивает, то исчезает, ничего невозможно задержать. Вы сказали то, что есть.

Он посмотрел на нее чуть удивленно, словно не совсем понимая, о чем она говорит, но тут же согласно кивнул.

– Правда, необычный день. Знаете, Марина, я, наверное, совсем к необычному не готов и веду себя по-дурацки. Неблагодарно себя веду!

Теперь он смотрел на нее ожидающе: поймет ли она, о чем он говорит? Но Марина понимала его еще прежде, чем он умолкал. Она чувствовала гораздо больше, чем он мог сказать, больше, чем вообще можно было высказать.

Они снова стояли у самого дома, только сзади, не у парадного крыльца. Солнце уже налилось вечерним огнем, и весь парк полыхал закатным пожаром. Марина действительно не чувствовала ни голода, ни жажды, ни головной боли. Она смотрела на Женю, вглядывалась в его лицо и чувствовала, что ей почему-то хочется прикоснуться губами к выступам его ключиц, проглядывающим в расстегнутом вороте рубашки. Ей так хотелось этого, что губы у нее вздрагивали…

Она едва сдержала себя, но все-таки медленно подняла руку и прикоснулась пальцами к его губам. Они шевельнулись под ее прикосновением – нежно, едва ощутимо, – и Марина почувствовала, как Женя осторожно поцеловал ее пальцы.

Они медленно шли вдвоем по дороге от усадебного забора – туда, где утром шумели яблочные ряды. Солнце освещало их последними лучами, и Марина ясно чувствовала, как что-то кончается в жизни, какой-то перелом совершается в ней.

И вдруг она поняла, почему не покидает ее отчетливое ощущение потери! Ее спасительный круг, радужный контур – исчез, и ничто больше не отгораживало ее от мира! Это была не фантазия; Марина вздрогнула, поняв это. Но тут же она посмотрела на Женю – и ей стало все равно, есть ли круг, нет ли его. Да и был ли он вообще, не привиделся ли ей в одном из ее странных снов наяву?

Они дошли до шоссе, и Марина подняла руку, увидев вдалеке одинокий грузовик с брезентовым верхом. Другую руку она прижимала к Жениной ладони.

Грузовик остановился сразу, и Женя растерянно смотрел, как Марина открывает дверцу. Она не поняла, что даже не простилась с ним: совсем не чувствовала, что они расстаются, даже не заметила, как разнялись их руки, потому что по-прежнему ощущала тепло его ладони.

– Марина… Подождите же! – воскликнул Женя, когда она уже забралась в кабину. – Подождите, как же так! Мы… не увидимся больше?

Тут только она поняла, что это в чувстве ее, в самой глубине ее существа они не расстаются. Но наяву Женя оставался на пыльной обочине шоссе, а она захлопывала дверцу случайного грузовика.

– Женя, простите меня! – Марина мгновенно соскочила с подножки. – Я… Мы увидимся очень скоро, если только…

– Если – что?

– Если вы не передумаете меня увидеть.

Она смотрела на него своими длинными переливчатыми глазами, и взгляд ее завораживал, заставлял верить каждому движению ее губ. Женя кивнул и медленно, осторожно привлек ее к себе, коснулся губами ее виска, провел пальцами по щеке. Его рука лежала на ее плечах, обнимая их, и Марина приникла к нему, закрыв глаза.

– Правда? – прошептал он, и прядь волос шевельнулась у нее над ухом от его ожидающего шепота.

– Да!

Она прижалась к нему так крепко, что всем телом почувствовала его вздрагивающее тело, потом мгновенным движением поцеловала заветные выступы ключиц в расстегнутом вороте его рубашки – и отпрянула, быстро пошла к машине.

Невозмутимый водитель ждал, скучающе глядя на них: подумаешь, прощаются, чего тут такого?

Марина захлопнула дребезжащую дверцу, грузовик тронулся с места, и она долго смотрела на удаляющуюся Женину фигуру на обочине.

Глава 3

Домой она добралась только к ночи. Пришлось долго ждать автобуса на станции во Мценске, потом идти через весь город к себе, к своему дому у реки.

Марина сказала правду Саше Сташуку: за три года она так привыкла к своей комнатке, что та действительно не казалась ей чужим углом. Пришлось, правда, будить хозяйку, запиравшуюся на ночь на крючок и цепочку, но та была не ворчлива и любила свою спокойную жиличку.

Ночной воздух охладил пылающее Маринино лицо, вихрь мыслей стал спокойнее. Но то, что чувствовала она к Жене… Это не утихло, осталось таким же пронзительным и ясным, как утром, в блеске солнечных лучей. Это была любовь – та самая, от которой можно потерять сознание. Она и потеряла сознание; уже одно это было знамением.

Марина вдруг поняла, что сидит у стола в своей комнате, даже не включив свет. Впрочем, это было неважно: она и в темноте видела не хуже, чем при свете, ее даже дразнили из-за этого в детстве рыжей кошкой.

А сейчас она все равно видела только Женю – видела так ясно, словно все еще стояла рядом с ним, прижимая руку к его ладони и всматриваясь в его рассеянные дальнозоркие глаза. Она чувствовала его дыхание на своем виске, и все ее тело пронизывал такой неведомый ей прежде трепет, от которого в глазах у нее действительно темнело – все равно, при свете или в темноте.

Марина встала, неслышными шагами прошла через всю комнату и распахнула окно. Свежее дыхание реки ворвалось в дом, и Марина неожиданно засмеялась. Ни смятения, ни растерянности не чувствовала она сейчас, хотя любовь впервые налетела на нее, закрутила вихрем! Это было так хорошо, и не было в ее жизни чувства сильнее и прекраснее…

Свет она так и не зажгла. Постелила себе в темноте, легла, сразу сбросив одеяло с пылающего тела. Чувство ее было ясным и спокойным, а вот мысли кружились, тесня и сменяя друг друга. Она подумала об отце, потом о бабушке, потом почему-то о том, как золотились в корзинах яблоки сегодня утром, и о скрещении липовых аллей…

Потом она поняла, что снова думает о Жене – или чувствует его? Снова – но совершенно иначе, чем несколько минут назад. Теперь она не просто вспоминала их сегодняшний день таким, какой он был, с ясностью каждого мгновения, а видела Женю – сейчас, в эту самую минуту.

Марина не удивилась этому и не испугалась. Она просто смотрела, затаив дыхание. Вот он выходит на какую-то просторную веранду, садится на ступеньки, ведущие в сад. Достает сигарету, закуривает. Огонек зажигалки освещает его лицо, и видно, что Женя всматривается куда-то – хотя там, впереди, только темнеют кусты.

Марина улыбнулась ему и увидела, как он вздрогнул, обернулся. Потом затушил сигарету, быстро поднялся и ушел в дом. Она тихо засмеялась его испугу и тут же почувствовала, что засыпает.

Ей так понравилось это: всматриваться в то, как идет Женина жизнь, окликать его едва слышным шепотом. Она даже не замечала, как идет время – так радостно ей было…

А время шло обычно: рабочие дни, ночные дежурства, от которых она не слишком уставала, короткая дорога домой. Но не было больше никакой тоски, не чувствовалось никакого жизненного гнета. Любовь избавила ее от этого – наверное, навсегда.

Марина даже не знала, хочет ли увидеться с Женей, не понимала, почему на следующий же день не поехала к нему в Спасское-Лутовиново. Она видела его, чувствовала его – и была счастлива.

Ира Фролевич зашла к ней как раз в такую минуту – вечером, когда Марина сидела у распахнутого окна и смотрела, как подергивается вечерней дымкой река вдалеке.

Дверь была не заперта, и Ирка вошла без стука.

– Марусь! – воскликнула она с порога. – Ты только не сердись. Ну пообещай, что не будешь!

Марина повернулась к Ирке, встретила ее смущенный бесхитростный взгляд. Ириша Фролевич тоже была медсестрой, только в хирургии, и они с Мариной дружили – насколько вообще можно было дружить с Мариной, которая, при всем ее дружелюбии, вполне могла жить в одиночестве.

– А что случилось, Иришка? – спросила она.

– Нет, ты сначала пообещай, – настаивала Ирка. – А то не скажу!

– Ну, обещаю, – засмеялась Марина.

О чем, интересно, может просить Ирка? Скорее всего, снова дать ключ от комнаты на время Марининого дежурства. Иришка жила с родителями, а кавалеры у нее менялись гораздо быстрее, чем мама и папа успевали к ним привыкнуть, поэтому и приходилось использовать для встреч Маринину территорию.

Но оказалось, что Ирка смущается из-за другого.

– Понимаешь, Марусенька… Ты помнишь тетю Дашу – ну, мою тетю Дашу, у которой сын алкоголик?

Марина не могла помнить Иркину тетю Дашу – просто потому, что никогда ее не видела. Но зато слышала о ней много: Ирка обожала обсуждать бытовые проблемы и рассказывать истории «из жизни», поэтому о тете Даше Марина знала, кажется, все что возможно.

– Так ты представляешь, она все-таки разъехалась со своим Витькой! – продолжала Ирка, не дождавшись от Марины ответа. – Все меняться не хотела: пропадет он без меня, сопьется. А потом: все, сил моих больше нет ни на пьянку его, ни на девок. Вот и разменялась.

– Ну и что?

– Вот именно – что! – воскликнула Ирка. – Она месяц назад вселилась в свою однокомнатную, а жить там не может! – И, встретив Маринин вопросительный взгляд, Ирка продолжала: – Понимаешь, у нее там черт знает что происходит… Ну, шумит как будто кто-то, даже стонет, и падает все. Ваза с цветами упала со шкафа…

Марина нахмурилась. Наконец она поняла, чего хочет от нее Иришка, и рассердилась.

– Ира, – сказала она решительно, – я же тебя просила! Не ходи ты ко мне больше с этим, не хочу я этого и не могу, как ты не понимаешь!

– Марусенька, милая, – заныла Ирка, – ну последний раз, ну честное слово! Жалко же тетю Дашу, разве мало она намучилась, чтоб опять покоя не знать? А она же знаешь какая: плачет, говорит, это мне наказанье, что сыночка единственного на произвол судьбы бросила. А при чем тут сыночек, гад такой!

– И ты, конечно, ей сказала, что знаешь, кто может помочь?

– Ну, не совсем так… – снова смутилась Ирка.

– Но почти, – убежденно сказала Марина. – Ох, Ирина Анатольевна, что ты за человек!

Иркина просьба и вообще была некстати, а сейчас особенно. Думать о какой-то неведомой старушке, будоражить в себе то, что нельзя было тревожить просто так, походя, – и именно теперь, когда все мысли заняты Женей, когда ему принадлежат все чувства! Марина едва не расплакалась, представив себе все это.

– Ты пойми, Марусенька, – снова затараторила Ирка. – Там же ничего даже не надо делать, только сказать, в чем дело, и все! Даже проще, чем когда ты мне кольцо нашла, честное слово!

– Проще, труднее… Много ты в этом понимаешь! – расстроенно сказала Марина. – Лучше бы я тебе не искала кольцо это дурацкое!

История с кольцом была такая же нехитрая, как все Иркины истории, и Марина действительно жалела, что помогла ей тогда. Ирка надела на очередное свидание мамино золотое кольцо с бриллиантом. Очень уж парень был богатый и перспективный, хотелось пофорсить. И, по закону подлости, кольцо это, разумеется, потеряла.

– Что мне теперь делать, что? – рыдала она, упав на Маринину кровать. – У матери больше и нет ничего, она ж его и не носила поэтому, держала на самый черный день! И к тому же: а про Гришу что мне теперь думать? А вдруг это он?.. Я же под утро уснула…

– Дура ты, Ирка, – сказала тогда Марина вполне искренне. – Что же ты с ним спать ложишься, если сомневаешься, не снял ли он кольцо с пальца?

– Да-а, тебе хорошо говорить, – всхлипнула Иришка. – Ты вон вообще без никого обходишься и горя не знаешь! А как его удержать, если он хочет? Что же мне, девочку из себя было строить или кольцо в рот положить?

Ирка была, конечно, сама виновата, но Марине стало ее жаль. И еще больше было жаль ее маму, учительницу математики. Откуда у скромной и сдержанной Зои Лукьяновны могло взяться кольцо с бриллиантом, было совершенно непонятно, но Марина тут же представила себе какую-то необыкновенную семейную историю – и сердце у нее дрогнуло.

– Знаешь что… – медленно сказала она. – Давай попробуем найти…

И вот теперь Ирка снова явилась к ней, на этот раз просить за какую-то тетю Дашу. И Марина снова смотрит в ее круглые бесхитростные глаза, понимая, что не сможет отказать.

Тетя Даша жила на окраинной улице в блочной пятиэтажке; ее обмен никак нельзя было назвать удачным. Еще поднимаясь по заплеванной лестнице на третий этаж, Марина представила себе квартиру – тесную комнатушку с низким потолком – и, конечно, не ошиблась.

Правда, тетя Даша успела сделать ремонт, и комната была оклеена светлыми обоями в мелкий цветочек, но чувство бедной, безрадостной жизни уже не могло покинуть этот дом.

Наверное, Ирка предупредила тетю, для чего приведет к ней подругу, потому что та смотрела на Марину испуганно, как на пришелицу из космоса или из горсобеса.

– Вроде еще я в своем уме и капли в рот не беру, – торопливо рассказывала она. – Не должны бы мне черти мерещиться. Я бы вас, Мариночка, не стала тревожить, да Ирочка вот… Ты, мол, тетя, так с ума сойдешь. И ведь правда – жуть берет! Каждую ночь, только свет выключу, сначала вроде стонет кто-то, а потом плакать начинает – тихенько так, всхлипывает. Помолчит – потом опять. Как тут уснешь? Встану, свет зажгу – замолчит, и нету никого. А лягу – опять. Ваза потом еще упала… Я из сада цветов привезла, лето все-таки. А ночью – грохот, я вскочила, а ваза-то на полу…

– Может быть, вы просто на край ее поставили? – на всякий случай спросила Марина.

– Да нет, Мариночка, какое там! Я же аккуратная, не привыкла абы как делать. На стул встала, хорошо поставила, как следует. Не сама она упала, ваза эта!..

Сказав это, старушка вздрогнула и побледнела.

– Почему вы так уверены? – спросила Марина, вглядываясь в ее лицо.

– А цветы-то… Цветы-то как лежали – не приведи господь! – тетя Даша перекрестилась. – Поломанные все, вот как! Я батюшку позвала, водой святой побрызгал – не помогает. Той же ночью снова оно плачет, да так горько, как все равно я его обидела чем…

Старушка еще говорила что-то, объясняла, но Марина уже не слышала ее. Ей казалось, что она слышит внутри себя нарастающий гул – властный, заглушающий все внешние звуки. Она почувствовала, как немеют пальцы, руки, плечи, как страшное это онемение охватывает ее всю…

– Вы выйдите пока, на кухню пока… – прошептала она – уже почти не слыша своего голоса и торопясь сказать, пока не онемеют губы.

Она не видела, как торопливо выскользнули на кухню Ирка с тетей Дашей. Ей было так тяжело, словно земляная толща навалилась на нее – только не снаружи, а изнутри, из собственной ее глубины. И Марина чувствовала, что эта внутренняя тяжесть вот-вот разорвет ее…

И вдруг – это прекратилось! Распирающая тяжесть исчезла, словно лопнула мыльным пузырем, и наступила тишина – звенящая, осязаемая. И в ней, в этой лишенной внешних звуков тишине, Марина услышала совсем другие звуки: тайные шепоты и шорохи, похожие то на птичий щебет, то на чье-то дыхание. Сначала звуки были отрывистыми, но вскоре Марина почувствовала их ясный строй и тут же услышала:

– А мне – ни цветов, ни слова…

Это произнес женский голос – тихий, шелестящий и такой печальный, что сердце замирало от жалости. Глаза у Марины были закрыты, но она тут же открыла их, словно разбуженная этим печальным голосом.

И увидела говорившего. Прозрачный контур медленно, как облако в безветренную погоду, перемещался по комнате под низким потолком, и от этого контура исходило ощущение обиды, печали и горечи. Это очертание показалось Марине усталым, старческим и неприкаянным…

– Марусенька, что с тобой? – испуганная Ирка трясла ее за плечи. – Вот я дура, и правда дура! Тетя Даша, воды принесите скорее! Господи, если б я знала! Кольцо-то тогда так просто нашлось…

Маринины глаза снова были закрыты, на лбу выступила испарина, и лицо ее стало таким бледным, словно кровь не просто отхлынула от него, а ушла навсегда. Она сидела на полу, привалившись спиной к дивану, и со стороны казалась мертвой. Ничего удивительного, что Иришка перепугалась! Тетя Даша – та вовсе потеряла голову: металась из комнаты в кухню, готова была бежать на улицу за «Скорой», забыв, что дома есть телефон.

Наконец Маринины ресницы слегка вздрогнули, глаза открылись. Но ничуть не легче стало смотреть на ее белое лицо с огромными темными глазами. Глаза стали теперь совсем не такими, как обычно. Не всегдашнего Марининого цвета, а именно темными, как омуты, из-за расширенных зрачков.

Ирка испуганно ахнула, заглянув в них, и тут же замолчала. Марина оперлась рукой о край дивана, приподнялась с пола и села, закрыв лицо ладонями.

Когда она отняла руки от лица, глаза ее были прежними – узковатыми, переливчатыми – и лицо медленно начало розоветь.

– Ой, Марусенька, ну ты нас и напугала! – облегченно вздохнула Ирка. – Мы же и правда не знали, что так… Что это с тобой было?

– Да ничего, Ириш, – тихо ответила Марина. – Неважно, уже прошло. Душно здесь, а я сосредоточилась, вот и… Но вообще-то ничего здесь нет страшного. Тетя Даша, – обратилась она к насмерть перепуганной старушке, – в этой квартире кто жил до вас, вы знаете?

– Да бабуля одна жила, – ответила та. – Умерла, правда, но я ж спросила у родственников ее, когда менялась. Тихо умерла бабуля, среди своих, девяносто лет ей было. Плохо ли – такая смерть? Не то чтобы самоубийца какой или, например, человек одинокий, несчастный…

– Все равно, – покачала головой Марина. – Ей, кажется, родственники цветов не носят, да и вообще – забыли ее сразу, вот и все. Она, наверное, обидчивая была при жизни, вот после смерти и осталась ее обида, в комнате осталась – это бывает…

– Господи, что ж теперь делать? – всполошилась тетя Даша.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Марина. – Сходите к ней на могилу, цветы отнесите – раз, другой. Она и успокоится, ей ведь немного надо.

Спускаясь на ватных, слабых ногах по лестнице, Марина уже не думала ни об Ирке, ни о тете Даше, ни о неведомой старушке. Она чувствовала только усталость, каменную усталость, и больше ничего.

Она не помнила, как добралась до дому, как открыла дверь дрожащими руками, не раздеваясь, упала на кровать и, не шелохнувшись, пролежала до самых сумерек.

«Зачем я согласилась? – думала Марина. – Ведь я знала, как это может быть, ведь я видела, как это бывает… Иркину тетку пожалела! Кто бы меня пожалел…»

Действительно, кольцо нашлось тогда легко: надо было только немного сосредоточиться, чтобы представить комнату их с Иркой общей приятельницы Надежды, свежую постель на широкой кровати и маленькую дырку в досках пола – след от выпавшего сучка у ножки кровати… Марине все это удалось почти в шутку, ей даже интересно было попробовать.

Но сегодня… Она чувствовала, что согласилась не из-за жалости к чужой тетке. Какое-то другое чувство – властное, не дающее покоя – владело ею, когда она заставила себя по-особому вглядеться в незнакомую комнату. Это чувство было сродни любопытству, но гораздо сильнее его. Марина понимала, что, повторись оно, она снова не смогла бы ему противиться…

– Я больше не буду этого делать! – в отчаянии произнесла она вслух, и в голосе ее прозвучали слезы. – Просто так, ни для чего… Как я могла?

И тут она поняла, что было самым ужасным в сегодняшнем дне: лежа на своей кровати в одиночестве, измотанная и опустошенная, она не могла думать о Жене! То есть она думала о нем, но это были просто мысли, так она могла бы думать о ком угодно, хоть о своем завотделением. Тех, особенных, мыслей, которые позволяли ей видеть Женю яснее, чем если бы она стояла рядом с ним, больше не было…

Марина вскрикнула и вскочила. Что же теперь делать, что?! Она металась по комнате, натыкаясь на какие-то углы и предметы – мешающие, ненужные! – она сжимала пальцами виски и замирала в бессильном недоумении. Она включила свет, словно надеясь увидеть что-то, что могло бы ей помочь…

Наконец, не в силах больше оставаться в пугающем, сковывающем пространстве комнаты, она выбежала на крыльцо.

Все переменилось на улице за то время, что Марина пролежала в странном забытьи. Последний августовский день был теплым и ясным – и тем необыкновеннее была ночь, в которую Марина нырнула, как в омут.

Сначала усталая, а потом занятая своими переживаниями, она не слышала дальнего грома и первого осторожного шума дождя. И только теперь, схватившись за балясину крыльца, Марина увидела, что на улице бушует гроза. И какая!

Небольшой хозяйский сад гудел, и его гул сливался с шумом ветра над рекой, с долгими громовыми раскатами. Сполохи молний разрывали небо так часто, что оно даже не казалось темным: светилось грозным красноватым заревом.

– Рябиновая ночь! – вдруг поняла Марина. – Рябиновая, воробьиная – ночь на сентябрь!

Ей стало так страшно, что она прижалась к двери, не решаясь даже подойти к краю крыльца. Она вспомнила, как бабушка говорила: в такую ночь небо накажет чаровника… И хотя она не считала, что сделала что-то плохое, страх не проходил. Она чувствовала, что не может стоять здесь, на крыльце, и не может вернуться в дом: всюду был ужас одиночества.

Ей нужно было увидеть Женю – сейчас, немедленно! Впервые после того, как они расстались неделю назад, Марина ощутила свою оторванность от него – и ей тут же захотелось снова соединиться с ним, чтобы не расставаться больше никогда. Это не было прихотью: она чувствовала, что вся ее жизнь зависит от этого…

Марина спрыгнула с крыльца и тут же ощутила, как туфли увязли в грязи; холодная, мокрая трава прикоснулась к ногам. Она уже не обращала внимания ни на гром, ни на молнии, ни на зловещее небесное зарево, но дождевой поток обрушился на нее, заставив снова отпрянуть под навес.

Она вернулась домой, достала из шкафа свернутый отцовский дождевик – тяжелый, брезентовый – и, надев его, рассовала по глубоким карманам деньги, какие-то мелочи, случайно попавшиеся ей под руку. Потом выскользнула в сени, где стояли резиновые сапоги, которые она всегда надевала, когда ездила за грибами.

Все это она делала, стараясь успокоиться, взять себя в руки. Надо было как-то добраться до автовокзала, взять билет до Мценска… Все это просто невозможно было сделать в том лихорадочном состоянии, в котором она находилась.

Марина набросила капюшон и, остановившись на пороге, обвела комнату прощальным взглядом – хотя ей не с кем было здесь прощаться…

Через пять минут она бежала по улице, освещаемая вспышками молний, придерживая рукой капюшон дождевика и задыхаясь от единственного желания: поскорее преодолеть и ночь, и дождь, и расстояние.

Глава 4

Женя Смоленцев не знал, случайно ли он оказался в Спасском-Лутовинове. С одной стороны, он писал диплом по Тургеневу, заканчивая филфак, и аспирантский реферат у него был по Тургеневу – так что его появление в Спасском было вполне закономерно.

Но с другой стороны, ни Жене, ни его родителям-филологам в голову не могло прийти, что из-за диссертации по Тургеневу ему придется уехать из родного дома, из Москвы, разорвать все связи с привычным своим миром.

И действительно, Тургенев был здесь ни при чем.

Все дело было в Алине. История Жениной любви была так банальна, что он сам стеснялся ее. Но это была история любви, и все в ней было всерьез, как бы ни выглядело со стороны.

Алина была самая необыкновенная девушка, какую Жене довелось встретить в жизни. Вообще-то он не сразу заметил ее: на картошку, где перезнакомились все первокурсники, он не ездил, потому что как раз вывихнул ногу, неудачно спрыгивая с подножки троллейбуса. А когда начались занятия, в большой аудитории-амфитеатре было так много красивых девушек, что мудрено было сразу выделить какую-то одну.

Женя разглядел Алину только на вечеринке, которую староста группы Лена Яшкевич устроила в первый же выходной. Лена жила недалеко от университета, на проспекте Вернадского, квартира у нее была большая, но уж тут-то Женя увидел наконец Алину.

Увидел и обмер – такая она была необыкновенная. То есть, может быть, она не всем казалась такой, хотя, без сомнения, была красива: высокая, русоволосая, с большими темными глазами и с фигурой старомодно пропорциональной, как у скульптурной Венеры. Но мало ли красивых девушек, которые совсем не кажутся необыкновенными?

У Алины был необыкновенный взгляд. Она смотрела задумчиво и немного печально, даже когда смеялась. Жене сразу показалось, что она всматривается не столько в окружающий мир, сколько в саму себя. Но это не было самолюбованием – это было что-то совсем другое. Наверное, это и называлось загадкой…

Женя не относил себя к робкому десятку, он был нормальный московский парень из интеллигентной семьи, не обремененный комплексом неполноценности. Да и с чего бы ему было страдать от комплексов – начитанному, симпатичному, занимавшемуся к тому же плаванием и, соответственно, имевшему отличную фигуру? Он не был ни ловеласом, ни нахалом, но девушки всегда были к нему благосклонны, и в свои восемнадцать лет он хорошо представлял, как себя с ними вести.

Он и с Алиной Ясеневой повел себя так, как повел бы с любой понравившейся девушкой: пригласил потанцевать, предложил выпить шампанского, присев на небольшой диванчик в углу комнаты.

Но при этом Женя не мог избавиться от чувства растерянности: этот ее взгляд… Алина улыбалась, разговаривала с ним о каком-то новом фильме, и вообще – ничего не говорило о том, чтобы ей неприятно было Женино общество. Но все время, пока они болтали и танцевали, его не покидало ощущение, что она в любую минуту встанет и уйдет.

Может, мне это просто из-за дальнозоркости кажется? – думал Женя. Очки он не носил: какая-то косточка на переносице располагалась у него так, что от очков болела голова.

Он проводил Алину до общежития и шел домой все в том же состоянии растерянности. Как только за Алиной закрылась дверь, Жене показалось, что ее и не было вовсе, этой удивительной девушки…

Но Алина все-таки была, и они с Женей стали встречаться не только на лекциях и семинарах. Хотя Женя по-прежнему терялся, пытаясь ее понять.

Он, например, чуть ли не с детства знал, что будет учиться на филфаке. Не только потому, что родители работали в Институте мировой литературы, но и потому, что чувствовал интерес ко всему, что так или иначе было связано с книгами.

Когда он сказал об этом Алине, она улыбнулась.

– А я просто так на филфак поступила. Школа кончилась, надо было поступать…

Это само по себе было странным: вот так, мимоходом, поступить на филфак МГУ! Еще более странным было то, что училась Алина блестяще и была лучшей не только в их группе, но едва ли не на всем курсе.

– И что, ты теперь разочарована? – спросил Женя.

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Я и не была очарована, в чем же разочаровываться? Женя, – мягко добавила она, поймав его почти испуганный взгляд, – ты не думай ничего плохого. Просто мне вообще трудно чем-то очароваться. Ну такой характер, что поделаешь.

– И мной? – тихо спросил Женя.

– Тобой? Тобой – нет, – ответила она и неожиданно поцеловала его, обвив его шею плавным движением мягких рук.

Лицо ее приблизилось вплотную, стало размытым в его глазах и от этого еще более привлекательным. Женя обнял Алину и поцеловал ее сам, чувствуя, как сердце его колотится у самого горла, заставляя дрожать губы. Он полжизни отдал бы сейчас, чтобы закрыться с нею где-нибудь, где им никто бы не мешал, – только прямо сейчас, сию минуту!

Но Алина спокойно сняла руки с его плеч и еще раз поцеловала его в щеку, прощаясь: они уже стояли возле общежития.

Все остальное произошло потом, на квартире Жениного приятеля. И Женя вел себя как мальчишка, впервые увидевший голую женщину. Хотя Алина была у него не первой и он знал, что ему не стоит беспокоиться о своей мужской состоятельности.

Но какая она была! С ума можно было сойти от ее нежной кожи, от стройных ног, раздвигаемых пленительно-послушным движением при одном его прикосновении, от каждого томящего изгиба ее тела… И от того, как она принимала его в себя, сливаясь с ним и все равно оставаясь загадочной, не произнося ни звука даже в те, самые страстные, мгновения, когда он исходил стонами, наслаждаясь ею…

Она принадлежала ему, принадлежала безраздельно, а он так ничего и не понимал в ней. Страстна ли она была? Он не знал, но сам задыхался от страсти, едва расстегивались первые пуговки блузочки и, овеваемая легким запахом духов, обнажалась ее упругая грудь.

Хорошо ли ей было с ним? Наверное, хорошо, раз она готова была отдаваться ему снова и снова, раз подчинялась его захлебывающимся просьбам повернуться, лечь на него сверху или прикоснуться губами к его напряженной плоти…

Он не понял даже, был ли у нее первым, – но и это было неважно. Женя влюбился так, что каждое воспоминание об Алине в те часы, когда ее не было с ним, сводило его с ума.

Да и нужно ли понимать такую удивительную женщину? Не главное ли чудо сама ее загадка?

Он хотел жениться на Алине как можно скорее. Одна мысль о том, что каждый раз надо отрываться от нее, торопливо одеваться в какой-нибудь чужой квартире, – одна мысль об этом была невыносима. А это происходило снова и снова, да еще на каникулах приходилось расставаться, потому что Алина неизменно уезжала к родителям в Кишинев.

– Ну не уезжай! – стал просить Женя, когда это произошло уже в который раз. – Неужели ты не можешь хотя бы после зимней сессии разок не поехать, неужели так уж обидятся твои родители? Или у тебя там есть кто-то?

– Никого у меня нет, – пожимала плечами Алина, глядя на него темными, как вишни, глазами. – Я еду, потому что так привыкла, и вообще – мне нравится ехать в поезде, в окно смотреть и думать…

– Тогда поедем куда-нибудь вместе! – хватался он за эту мысль. – Поехали на Байкал, например, – сколько суток идет этот поезд? Возьмем купе на двоих, насмотришься в окно до одурения!

Она только улыбалась и качала головой, и Женя понимал, что все его доводы резонны только для него самого. Алина жила по каким-то другим законам, ему неведомым.

И все равно он был готов жениться на ней в любую минуту, несмотря даже на то, что она категорически не понравилась его маме.

Он познакомил Алину с родителями вскоре после того, как они начали встречаться. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Женя с трепетом ждал маминого решения. Он любил родителей, но с детства привык к тому, что они предоставляют ему свободу выбора.

Тем более удивился он, когда, проводив Алину и вернувшись, почувствовал, какая напряженная тишина стоит в квартире. Родители разговаривали на кухне и замолчали, как только он вошел.

– Что-нибудь случилось, мама? – поинтересовался Женя, садясь на подоконник и вопросительно глядя на мать.

– Женечка, эта девушка… У тебя к ней серьезное чувство? – вдруг вместо ответа спросила Элеонора Андреевна.

Женя слегка напрягся. Что, в самом деле, произошло? Они пили чай, беседовали о каких-то ничего не значащих вещах – вроде того, как теперь читается курс введения в литературоведение и как он читался в студенческие времена Жениных родителей. Мама держалась с неизменной любезностью, и незаметно было даже, чтобы она как-то особенно приглядывалась к гостье. И вдруг – этот странный вопрос…

– Допустим. А почему это тебя так волнует? – ответил он.

– Потому что эта девушка – не для тебя, – ответила Элеонора Андреевна.

Женю поразило уже то, что мама не обиделась на его нагловатый тон. И сразу ответила, без тени сомнения в голосе. Это его-то интеллигентная мама, которая любую фразу начинала с «может быть, я не права…».

– Интересно… – медленно проговорил он. – Интересно, мама, как это ты так быстро в этом убедилась?

Он посмотрел и на отца, но тот молчал, хмуро глядя в пол. Зато мама ответила сразу:

– Главным образом интуитивно. Все-таки ты мой сын, и я тебя люблю. А она тебя не любит и никогда не будет любить, не обольщайся.

Мать невольно задела больное место. Ведь Женя и сам сомневался, любит ли его Алина, и старался не задавать себе этот вопрос. Он ни разу не слышал от нее признаний в любви – да и вообще никаких не слышал признаний…

Обида на родителей овладела им вдруг, какая-то детская обида!

– Вы просто ревнуете! – воскликнул он. – Вам просто хотелось бы, чтобы я до седых волос оставался ребенком! Или, может, из-за прописки ее опасаетесь?

– Ну зачем так, Женька? – укоризненно сказал отец. – Когда это мы тебя считали более ребенком, чем ты есть? А уж насчет прописки – это ты вообще зря. При чем прописка, был бы человек…

Отец был прав, но Женя все равно не мог успокоиться – тем более что мама молчала, словно не считала нужным ничего больше объяснять. Наконец она подняла на него глаза, и он едва не заплакал сам, увидев в них слезы.

– Бедный мой мальчик… – сказала мама. – Надо же было тебе в нее влюбиться! Да ведь она сама не знает, чего хочет. И как это – любить, тоже не знает. Она не то что бесстрастная – но в ней страсть, если когда-нибудь и проснется, будет направлена только на себя саму, на удовлетворение своих желаний. А уж через тебя она перешагнет не задумываясь, даже не вспомнит, что ты был…

Это были слишком жестокие и несправедливые слова, и при всей своей любви к матери Женя постарался как можно скорее их забыть.

Пусть Алина кажется бесстрастной – он-то знает, что это не так! Да у него во рту пересыхает при одном воспоминании… И если она пока не понимает, любит ли его, то он добьется, что она его полюбит! Это не может быть иначе, он-то знает ее лучше всех…

Как же он ликовал, когда наконец оказалось, что он был прав! Через пять лет после того дня, когда он увидел ее впервые, после бесконечного изматывающего ожидания, после ежедневных сомнений в ее чувстве к нему Алина согласилась выйти за него замуж.

– Женя, если ты хочешь, – сказала она, – если ты не передумал, мы можем пожениться.

Это было после ресторана, где вся их группа во главе с неизменной старостой Леночкой Яшкевич праздновала защиту дипломов. Женя был слегка пьян, голова у него кружилась, и он боялся верить своим ушам. Но он знал, что Алина не пьянеет никогда; у нее только глаза становились от выпитого еще темнее и взгляд – еще задумчивее.

– Я… – он задохнулся от волнения. – Аля, я… Как я мог передумать!

Они стояли на тротуаре у двери ресторана «София», вокруг шумели развеселые однокурсники. Женя как раз поднял руку, чтобы остановить такси – да так и застыл на обочине с поднятой рукой.

– Эй, парень, чего махал-то? – вывел его из оцепенения оклик таксиста.

– Но я не хотела бы, чтобы свадьба как-то меняла твои планы, – сказала Алина уже в машине. – Тебе надо подготовиться в аспирантуру, а пожениться мы можем и зимой.

Планы, аспирантура… Все плыло у него в голове, ни о чем не мог он думать! Женя принялся целовать Алину, рука его скользила по ее груди, он забыл даже о том, что они едут в такси по Садовому кольцу и что сейчас снова придется расстаться с Алиной у двери общежития…

Алина мягко отвела его руку, кивнув на широкую спину шофера.

– Только переходи ко мне жить сейчас! – попросил Женя. – Сколько можно, Алечка, я же до свадьбы не доживу, ведь мы ж не дети…

– Хорошо, – кивнула она. – Я съезжу домой до осени и приеду уже к тебе, с вещами.

– Господи, это еще зачем? – взмолился Женя. – Опять до осени, опять ты уезжаешь! В конце концов, почему бы нам не съездить к твоим родителям вместе, раз уж мы решили?.. Почему бы им наконец не узнать о том, что у тебя есть жених?

Женю давно уже удивляло, что Алина никогда не предлагала ему познакомиться с ее родителями, к которым ездила с такой завидной регулярностью и которые ведь приезжали несколько раз к ней в Москву. Но это был один из ее необъясняемых поступков, и он не мог настаивать.

– Вот поженимся – и узнают, зачем что-то объяснять? А ты будешь готовиться к экзаменам, не отвлекаясь на меня, – спокойно заметила она, и Женя понял, что возражения по-прежнему бесполезны.

Все и было так, как она сказала. Она вернулась в октябре и перешла жить к Жене, и он сдал экзамены уже при ней. Родители не возразили: то ли привыкли за пять лет к мысли о том, что судьба их сына вверена Алине Ясеневой, то ли тоже поняли, что возражать не имеет смысла.

Свадьба была назначена на пятнадцатое февраля, раньше не удалось уговорить регистраторшу в загсе. Но свадьба не имела для Жени никакого значения: Алина была с ним, и какая разница, когда состоится свадьба?

Пятого февраля Алина не пришла ночевать. То есть не просто не пришла ночевать – в этом случае Женя, наверное, уже обзвонил бы все морги и отделения милиции или сошел с ума. Но она позвонила в половине десятого и сказала, что не придет ночевать.

– Но почему?

Женя даже не сразу понял, в чем дело – подругу она встретила, что ли?

– Я встретила человека, к которому иду ночевать сегодня, – прозвучало в трубке из далекого, полуисправного автомата.

– А… завтра? – спросил Женя, понимая глупость своего вопроса.

– Завтра – не знаю. Но сегодня – да.

И все, короткие гудки вонзились ему в голову.

Она пришла через два дня, чтобы забрать вещи. Элеонора Андреевна была дома, но, увидев Алину, тут же оделась и куда-то ушла. Но и это было Жене безразлично: он только смотрел на Алину и не верил в то, что произошло.

– Что же это, Аля? Как же это?.. – наконец спросил он – так беспомощно, что самому стало неловко.

– Я не знаю, – ответила она, и, вслушиваясь в ее мелодичный голос, он понял, что вернуть ее невозможно. – Женя, я сама не понимаю, как это произошло. Я вышла из ателье после примерки, а тут вдруг повалил такой снег, ни зги не видно. Я решила такси остановить, а остановилась какая-то «Волга», водитель сказал, что подвезет на Новый Арбат. Мы разговаривали, музыка играла. Он вообще-то военный, но был в штатском. Потом он спросил, поеду ли я к нему. И я сказала: «Да». Пойми, Женя, это было совсем другое… Не так, как случайной женщине предлагают поехать…

– А как? – тихо спросил он. – Да и какая разница, каким тоном он это сказал?..

– Дело не в нем. Я поняла, что не могу не поехать с ним, вот и все…

– Ты думаешь, что влюбилась в него?! – Женя сглотнул комок, вставший в горле. – Ты думаешь, что вот так, с первого взгляда, способна в кого-то влюбиться?! – Он говорил теперь громко, почти кричал, но это ему было все равно. – Ты думаешь, будто вообще знаешь, что такое любовь?!

– Я не знаю, влюбилась ли в него, – ответила она, и Женя увидел, как глаза ее полыхнули темным пожаром – никогда прежде он не видел этого в ее глазах. – Но это сильнее меня… Мне мало его, ты понимаешь? Вот он был со мной, мы вообще не отрывались друг от друга эти двое суток – а мне каждую минуту было его мало и хотелось, чтобы его было еще больше! Я не знаю, любовь ли это, но я знаю, что это так…

Ее слова еще не отзвучали, а Женя уже понял: этот бред кажется ей таким же резонным объяснением неизбежного расставания, как желание ехать в поезде и смотреть в окно…

Вскоре он понял и другое: невозможно, чтобы жизнь шла так, как будто ничего не случилось. Невозможно ходить в университет на лекции, сидеть в своей комнате и слушать ту же музыку, которую они слушали с Алиной, невозможно отводить глаза, встречаясь взглядом с родителями.

Особенно родители… Мама взяла отпуск – посреди зимы, хотя Женя знал, что в июне они с отцом были приглашены к друзьям в Болгарию. Отец не засиживался теперь допоздна с аспирантами, а спешил домой, как будто там находился тяжелый больной. Да еще пирожки какие-то вечно пеклись, покупалась икра, старательно и шумно праздновались все праздники…

Женя почувствовал: еще пару месяцев такой жизни – и он выбросится в окно. К тому же Алина мерещилась ему повсюду, на всех поворотах улиц, по которым она любила гулять, в подъезде его дома и в лифте, в его комнате и в постели… Надо было что-то делать, и немедленно.

И Женя принял решение. Конечно, Алина на какое-то время парализовала его волю. Но теперь, когда от нее осталась только боль, он знал, что надо делать.

– Вот что, милые предки, – сказал он однажды вечером, когда мама разливала чай, а отец делал вид, будто полностью погружен в чтение «Известий». – Я должен уехать. Может быть, ненадолго, – добавил он успокаивающе, заметив, как замерла мамина рука, держащая заварник.

– Куда же, позволь узнать? – спросил отец. – В кругосветное путешествие?

– Нет, – усмехнулся Женя. – Кругосветное путешествие мне не по карману. Так что пришлось найти что-нибудь попроще. Я уезжаю в Спасское-Лутовиново.

– Та-ак… – протянул отец. – Что ж, тоже очень романтично.

– Да плевать мне на то, как это выглядит! – взорвался Женя. – Я все понимаю – выглядит пошло: неудачная любовь, разбитое сердце и бегство в леса! Но что мне делать, если я не могу… Ну не могу я здесь сейчас оставаться, как вы не понимаете! Пусть пошло, пусть бегство…

– Ну почему же не понимаем, – вдруг спокойно возразила мама. – По-моему, Женечка, нас не стоит упрекать, будто мы чего-то не понимаем. В леса так в леса. Но, во-первых, почему в Спасское? А во-вторых – как же аспирантура?

– Во-вторых, я уже перевелся соискателем. Буду писать диссертацию сам по себе, приеду потом, сдам минимумы. А во-первых, ты помнишь Наташу Спешневу? Ну, она у нас на третьем курсе семинар вела, еще аспиранткой была тогда? Вот она и ездит в Спасское летом, подрабатывает экскурсоводом. Я ее недавно встретил – говорит, там сейчас как раз освободилось место научного сотрудника. Папа! – Женя повернулся к отцу. – Ты же знаешь, я тебя никогда не просил, но сейчас…

Отец был понятлив и на все готов ради сыновнего спокойствия – и уже через две недели Женя шел по расчищенной от снега дороге к тургеневскому дому…

Спасское-Лутовиново оказалось как раз тем местом, в котором он и должен был сейчас находиться. Это Женя понял сразу, едва вошел в тургеневский дом. Теперь, зимой, в отсутствие посетителей, он действительно был домом, созданным для творчества и душевной гармонии.

«Вот и все, – подумал Женя, осторожно проводя ладонью по темно-глубокой поверхности круглого столика в библиотеке. – Только так и возможно жить: чисто, ясно и покойно, и так я буду теперь жить…»

Глава 5

Марина работала на фельдшерско-акушерском пункте деревни Петровское всего две недели, а количество людей, приходящих на прием, увеличилось так, словно по окрестным деревням прошла эпидемия.

Приходили старухи, у которых ломило поясницу, и беременные, у которых «что-то вот тут вот колет по утрам», и молодые девушки с собственным диагнозом – «точно, что сглазили, и рука отнимается, и парень бросил»…

Марина не знала, отчего пошла о ней слава, как о какой-то особенной медсестре, к которой есть смысл обращаться по всякому поводу, – но она и не слишком об этом задумывалась.

Все время, что не было занято у нее работой, она думала только о Жене. С той самой ночи, когда, насквозь промокшая, в тяжелом дождевике, с которого ручьями лилась дождевая вода, она поднялась по ступенькам веранды и постучалась в его дверь.

За дверью было тихо, но Марина видела, как спит он, раскинувшись на широкой кровати, как вздрагивают во сне его полураскрытые губы. Она ждала, когда он проснется, когда услышит ее зов – и даже не постучала еще раз, чтобы не мешать ему услышать…

Женя распахнул дверь, не спросив, кто там. Он был без рубашки, одной рукой застегивал джинсы и, щурясь, всматривался в темную фигуру на веранде.

– Это ты! – тихо воскликнул он. – Марина, это ты!..

Он шагнул ей навстречу и тут же обнял ее. Сквозь мокрый дождевик, сквозь собственное влажное платье Марина почувствовала, как затрепетало его тело, словно между их телами не было всех этих случайных преград.

Она откинула капюшон, чтобы яснее видеть Женино лицо в предрассветном полумраке, и он тут же поцеловал ее – второпях, в краешек губ. Он не произнес больше ни слова после первого своего тихого вскрика, и Марина тоже молчала, прижимаясь к нему, замерев у его сердца и забыв обо всем.

Она не заметила, как они оказались в комнате. Кажется, Женя так и не выпускал ее из объятий, но уже через несколько минут она стояла босиком на домотканом коврике, мокрый дождевик лежал на полу, а Женя торопливо расстегивал длинную «молнию» сзади на ее платье – то ли желая освободить ее от холода промокшей одежды, то ли торопясь обнажить ее тело.

Платье сползло наконец вниз – и тут же Женины губы прикоснулись к холодной Марининой коже.

В нем было много того юношеского трепета, который с ума сводит женщин постарше, способных оценить искренность и чистоту порыва. Но Марина не знала этого, не могла знать: Жена был у нее первым, и она просто чувствовала, что трепет его тела пронзает ее, заставляет трепетать в ответ и стремиться к нему, к нему – неостановимо…

Он соскучился по женскому телу, по наслаждению близости – но и этого Марина не знала: все было у нее впервые, и значит, впервые в мире совершалось таинство любви, таинство соития.

Будь у нее побольше опыта, она поняла бы, что Женины ласки не только трепетны, но и торопливы, что он еле удерживается от того, чтобы не быть с нею грубым.

Она же чувствовала только, как он прикасается губами к ее груди, языком ласкает соски, как его руки сжимают ее бедра и дрожат его ладони, сходясь между ее ног, пытаясь их раздвинуть…

Они лежали теперь на кровати, на еще не остывшей после Жениного одинокого сна постели. Тяжело дыша, чуть постанывая, Женя прижимался ногами, животом к Марининому обнаженному телу и просил ее:

– Милая, ну милая, ну Мариночка, ноги раздвинь немножко…

Марина едва не плакала, слыша его страстный шепот. Она не знала, что с ней происходит, отчего вдруг охватило ее оцепенение. Ноги ее точно судорогой свело, она чувствовала, какими острыми стали плечи. Ей казалось, что к ней неприятно прикасаться сейчас, как к ледышке. С трудом, словно преодолевая какое-то незримое сопротивление, она раздвинула ноги – и тут же почувствовала, как Женя, слабо вскрикнув, проник в открывшуюся вздрагивающую глубину…

Она не чувствовала, что происходит с нею, но чувствовала, как хорошо стало ему, как его нетерпение сменилось наслаждением.

Хриплые, бессвязные слова вырывались из его губ, но слова были неважны сейчас, а важно было только то, что он любил ее. И если твердой его плоти хотелось быть там, между Марининых ног, то это должно было быть так…

– Мариночка, я не могу больше, я так быстро… Но я не могу, я уже все, Мариночка…

Она не знала, быстро все произошло или медленно, но и это было неважно для нее: она чувствовала, как ему хорошо в ней, как торопливыми толчками выходит из него напряжение…

Все тело его выгнулось – и тут же забилось, точно в судорогах. Она даже испугалась: он стонал и дергался так, словно ему было больно, и до боли сжимал ее грудь. Но это длилось лишь несколько мгновений. Потом его движения стали спокойнее, и глаза его, которые она все время видела, несмотря на полумрак, приоткрылись, прояснели.

Женя замер, изредка вздрагивая, и приподнялся, вглядываясь в ее лицо.

– Милая, ты прости меня… – произнес он, и голос у него больше не был хриплым: тихая ласка слышалась в его голосе. – Все так быстро получилось… Я открыл – ты стоишь на пороге. А я все время о тебе думал, ты мне снилась – и вдруг… Я не мог ни секунды больше ждать, я даже сказать ничего не смог толком…

Марина вслушивалась в его шепот, в чудесный его голос и чувствовала, что даже ответить не может ему. Ей так много хотелось ему сказать – так много, что она могла только молчать…

Осторожно высвободившись из нее, Женя лег рядом. Потом повернулся к Марине.

– Мы с тобой так странно расстались, – сказал он уже спокойным голосом. – Правда, мы и встретились странно… Я хотел тебя искать, но ведь ты даже фамилию свою не сказала, и я мог только ждать. А иногда – ты знаешь? – мне и не верилось, что все это было на самом деле: ты лежишь на дорожке, потом идешь рядом со мной, волосы у тебя мокрые… Это все правда было, Марина?

– Правда, – Марина наконец смогла ему ответить. – А я все время знала, что мы скоро встретимся. Я вот только не понимаю: почему не приехала к тебе сразу?

– Но ведь приехала все-таки, – улыбнулся Женя. – К чему теперь говорить о том, что было? Ты здесь – сегодня ты здесь…

– Я не уеду больше от тебя, – сказала Марина. – Я не могу больше без тебя…

Ей показалось, что он вздрогнул после этих слов, и она заглянула ему в глаза.

– Ты не хочешь? – спросила она.

– Я не знаю… Это слишком… неожиданно.

Марина расслышала легкий отзвук испуга в его голосе, но это было так понятно! Ночь, дождь, вдруг появляется какая-то девушка, которую он и знал-то всего несколько часов, и заявляет, что останется навсегда.

Но после того как судьба так властно бросила ее в его объятия, так неотменимо свела их жизни, – после этого невозможно было делать вид, будто ничего не произошло и завтра жизнь пойдет по проторенной дорожке.

– Не бойся, не бойся, Женечка… – Марина провела пальцем по Жениным губам, по шее, коснулась впадинки между выступами ключиц. – Я тебе не надоем, это просто невозможно…

Марина не обманула Женю, сказав, что не надоест ему. Как она могла бы ему надоесть, когда она догадывалась о его желаниях прежде, чем он успевал высказать их вслух?

В то, первое, утро ему пришлось уйти рано.

– Я же не знал, Мариночка, – сказал Женя извиняющимся тоном. – Я хотел этого, теперь я понимаю, что хотел этого с самого начала… Но я же не знал, что ты появишься именно в этот день, и у меня много экскурсий на сегодня…

– Женя, ну что ты говоришь? – расстроилась Марина. – Зачем ты оправдываешься и в чем? Думаешь, я появилась, чтобы мешать тебе жить?

Оставшись одна, Марина впервые оглядела комнату, в которую зашла сегодня ночью с веранды.

Впрочем, смотреть здесь было особенно не на что. Обычная комната в чистом деревенском доме, похожая на ту, которую сама она снимала в Орле. Высокая кровать с блестящими металлическими спинками, большой платяной шкаф, герань на окнах… В этой комнате Женя спал, а в смежной, наверное, работал: сквозь открытую дверь виднелся старомодный сервант, письменный стол у окна.

Марина встала, набросила на плечи влажную, сбитую за ночь простыню. И тут только, прикрывая свою наготу, вспомнила: да что ж это было со мной ночью, отчего я была так холодна, когда единственный, первый мужчина сгорал от страсти?

Марина подошла к шкафу, открыла его и посмотрела в высокое зеркало на внутренней стороне дверцы. Нет, ничего по-женски заманчивого! Ну что это за фигура – полусформировавшаяся, как у подростка! Она и раньше, бывало, рассматривала себя в зеркало, но раньше – совсем по-другому. А теперь Марина пыталась понять, насколько привлекательна она для Жени, и ничего утешительного сказать себе не могла.

Привлекательны ли эти, слишком худые, бедра? А грудь – не грудь, а бугорки какие-то? И плечи эти, с их остротой и белизной, и слишком маленький островок волос между ног…

Марина вдруг вспомнила, как Саша Сташук когда-то сказал, что она холодная, как ледышка, – вспомнила и ужаснулась. Ведь и сама она почувствовала это сегодня ночью в Жениных объятиях! И отчего эта холодность, и что с нею делать?

Едва не плача, смотрела Марина на свое тело, ненавидя даже его жемчужную белизну, оттененную рыжими волосами.

Она и представить себе не могла, как пленительна ее хрупкая красота, как много обещают непроявленные, робкие изгибы ее тела. Чтобы понять это, нужен был взгляд женщины искушенной, знающей мужские пристрастия. А что могла понимать в этом Марина, над которой только недавно разомкнулся очарованный круг?..

Она достала из шкафа Женину клетчатую рубашку, джинсы. Все это было ей великовато, но ее собственная одежда еще не высохла и выбирать не приходилось. Потом Марина застелила постель, прислушиваясь, как хозяйка громко созывает кур во дворе, с другой стороны дома.

Так началась их жизнь в Спасском-Лутовинове. Так, подобно яркому осеннему цветку, зацвела их любовь.

На следующий день Марина поехала в Орел за вещами. Женя вызвался было ей помочь, но она отказалась: не хотелось, чтобы он присутствовал при всех этих хлопотах, когда она будет договариваться насчет машины, увольняться с работы. Он был удивительный, она надышаться на него не могла – и зачем ему все это?

Поэтому, как ни жаль было расставаться даже на день, Марина поехала в Орел одна.

– Как я скучал по тебе! – встретил ее Женя. – Едва дверь за тобой закрылась…

Чемоданы и узлы стояли у порога, тускло поблескивало старинное зеркало, а Марина и Женя целовались, забыв обо всем, не видя, как сплелись и слились их руки и тела в глядящей на них зеркальной глубине.

У Жени на неделю набралось отгулов, и он взял их все сразу, чтобы как можно больше быть с Мариной. Хозяйке Клавдии Даниловне он представил Марину как свою невесту, и та одобрительно кивнула:

– И то, Женечка, правильно! Дело молодое, чего ж одному-то горевать? Обустраивайтесь, детки, кого вам стесняться!

Женщины вообще чувствовали к Марине мгновенное расположение, это и на ФАПе сразу стало так. Но фельдшерско-акушерский пункт – это было потом, а первые две недели Марина не думала ни о чем, кроме Жениной любви; весь белый свет растворился в его страсти.

Сначала она панически боялась, что холодность первой ночи повторится. Но уже в тот день, когда она перевезла вещи, Марина к радости своей поняла, что опасения ее были напрасны.

Какая там холодность! Они с Женей чуть не разбили зеркало, прислоненное к стене, потому что просто не дошли до кровати в день ее приезда… Марина сама расстегнула его брюки, сама разделась и раздела его, видя, какое удовольствие доставляют ему движения ее рук, снимающих то его рубашку, то свой лифчик.

– Как же ты чувствуешь все… – прошептал Женя, когда Марина поцеловала его сосок и призывно прижалась грудью к его груди.

Она всегда чувствовала все, что совершалось в мире, но то, как она чувствовала Женю, было совсем иное… Что значил перед этим целый мир!

Всю эту удивительную неделю они остыть не могли от испепеляющей тяги друг к другу.

– Бывает же в жизни награда за все… – повторял Женя, отдыхая рядом с Мариной от любовной истомы.

Она не понимала, что значат эти слова, но понимала, что он рад ей, что он тянется к ней и не может оторваться от нее ни на мгновение.

А сама она словно вознаграждала себя за те годы, что прошли в одиночестве, в холодности собственной защищенности. Теперь же ей казалось, что она живет совсем без кожи: так остро, до боли, чувствовала она каждое прикосновение Жениных рук и каждое его движение…

Ночами, даже не одеваясь, они выходили на веранду. Никто не мог увидеть их здесь, хозяйкин вход был с другой стороны, а вдоль забора росли густые кусты малины. Женя садился на ступеньки, ведущие в сад, закуривал, а Марина обнимала его сзади, прижимаясь бедрами к его плечам и ожидая, когда он почувствует прилив желания и отбросит сигарету.

Они почти не разговаривали в эти дни и ночи, понимая друг друга без слов. И только в последний «отгульный» день, ближе к вечеру, они вышли наконец из дому, решив прогуляться немного по окрестностям.

День был тихий, осенний и безветренный, и им хорошо было идти вдвоем по дороге в полях. Сначала они молчали – просто потому, что уже привыкли молчать вдвоем. Марина прислушивалась в такие мгновения к биению Жениного сердца, которое даже в отдалении слышала отчетливее, чем собственное.

– Правда, хорошо здесь, Машенька? – спросил наконец Женя.

Это он однажды ночью так ее назвал – Машенькой, а потом стал называть так все время, и у нее сердце замирало, когда он произносил это имя. Это было не ее имя, но это было имя ее матери. В том, что Женя вдруг назвал ее именно так, таилось чудо их встречи и чудо перемен, произошедших с нею.

– Правда. Здесь ничего нам не мешает, – кивнула Марина, беря его под руку.

– Нет, не только. Эти места лечат душу, ты чувствуешь?

– Твою душу надо лечить?

Марина внимательно посмотрела на него; Женя отвел глаза.

– Нет, я просто так сказал… Я здесь полгода всего, а полюбил эти места. Машенька, – вдруг сказал он, – а ведь я совсем ничего о тебе не знаю.

– Что ты хочешь знать? – улыбнулась она.

– Да хоть что-нибудь. Ты сама из Орла?

– Нет, – покачала головой Марина. – Я в Карелии родилась, в поселке Калевала.

– В Карелии? – Женя посмотрел на нее удивленно. – Странное перемещение… Как же тебя в Орел занесло?

– Так получилось. Я врачом хотела быть, но… Просто не успела к институту подготовиться, не поступила бы. Пересмотрела справочник, нашла Орловское медучилище. А мне все равно было куда, лишь бы подальше. Поехала, поступила, закончила. Я училась хорошо, а в Карелию возвращаться смысла не было, я и осталась в Орле. Медсестрой в кардиологии.

Она говорила спокойно, стараясь не будоражить печальных воспоминаний: ей просто не хотелось сейчас нарушать покой своей любви. Но, наверное, Женя почувствовал недоговоренность того, что она рассказала.

– А родители твои? Они в Карелии остались?

– Нет, – покачала головой Марина.

– А где?

– Их нет. Они умерли.

Женя растерянно замолчал. Родители, дом – все, что надежной стеной стоит за спиной любого человека, – казалось ему незыблемым. И вот перед ним стоит девушка, в жизни которой всего этого нет. И как разговаривать с ней?

– А бабушка, дедушка – ну, хоть какие-нибудь родственники?

– Бабушка тоже умерла, а других родственников просто не было. То есть они были и сейчас есть, наверное, но далеко – все равно что нет, и они обо мне даже не знают.

Эти слова ничего не прояснили, наоборот – добавили Жене растерянности.

– Это… давно произошло? – осторожно спросил он.

– Не очень. Папа шесть лет как умер, бабушка – через год после него. А мама – давно, я ее вообще не знаю. Она умерла, когда я родилась.

Все это было так необычно, так загадочно и трагично, что Женя молчал, не зная, что тут сказать. Марина остановилась, и он остановился тоже. Она смотрела на него, и Женю вдруг охватил испуг, когда он вгляделся в ее переливчатые глаза…

– Женечка, тебе не надо этого бояться, – сказала Марина, и Женя вздрогнул оттого, что она прочитала его мысли. – Я совсем не такая уж… беспомощная. Тебе не придется меня защищать.

– Защищать? – он посмотрел на нее удивленно. – Но я не знаю… Я не думал об этом… От кого же защищать?

– Ни от кого, – улыбнулась она. – От жизни. Меня не надо защищать от жизни.

Это был какой-то странный разговор, и Женя обрадовался, когда Марина сама прекратила его.

– Смотри, как рано звезда поднялась! – сказала она, указывая на открытую линию горизонта, которой уже коснулось золотым краем солнце.

За разговором они не заметили, что идут уже довольно долго; вечер застал их посреди просторного поля.

– «Звезда дрожит в огнях заката, любви прекрасная звезда, а на душе легко и свято, легко, как в детские года», – произнес Женя, глядя на далекое пылающее небо.

– Это Тургенева стихи? – спросила Марина.

– Да, – Женя посмотрел на нее с легким удивлением. – Ты их знаешь?

– Эти – нет, просто догадалась. Другие знаю – лучше, чем эти. Тютчева.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался он, поняв, о каких стихах она говорит. – «Прощальный свет любви последней, зари вечерней», что ли? А эти, что я прочитал, чем плохи, скажи мне!

– Они слишком про любовь, в них все высказано – и зачем тогда стихи, если кроме слов ничего не остается?

– Вот это да! – восхитился Женя. – У вас в кардиологии все медсестры такие?

– У нас не хватало персонала, – засмеялась Марина. – Поэтому я одна такая.

Они развели костер неподалеку от оврага, заросшего орешником и калиной, и сели у огня, друг напротив друга. Марина смотрела на пламя, а Женя – на его отблески в Марининых глазах.

Глава 6

Ничего им не мешало в Спасском, в этом Марина оказалась права. Наверное, поэтому каждый день их здешней жизни растягивался, удлинялся – и уже через месяц и Марине, и Жене казалось, что они живут здесь вдвоем давным-давно.

Марина проводила на своем ФАПе не слишком много времени, только пока Женя был в музее. Если бы что-нибудь случилось, все знали, где найти новую медсестричку. А следить за трудовой дисциплиной было просто некому: районное начальство и так было до смерти радо, что нашлась медсестра на давно закрытый пункт в Петровском.

Она не знала, нравится ли ей заниматься хозяйством – занималась, и все, без лишних эмоций. Ей даже непонятно было, как это женщины моют посуду и представляют, что делают это для любимого. Она думала о Жене всегда, это было так с самого начала, а посуду она мыла просто так. Чтобы чистая была.

Ей нравилось слушать его рассказы о детстве, о Москве и университете, но она всегда знала, что он не рассказывает ей всего.

– Ты… Женя, ты любил кого-то – несчастливо любил? – наконец спросила она однажды.

Женя сжал свои пальцы так, что хрустнули суставы.

– Почему ты решила, Маша? – спросил он, помолчав.

– Не надо об этом говорить, если ты не хочешь, – ответила она. – Я это знаю, и мне не нужны подробности. Я не хочу тебя торопить. Но ты не бойся, милый мой, вся боль сама собою пройдет, и очень скоро.

– Откуда ты знаешь? – Женя смотрел на нее недоверчиво и даже слегка испуганно; впрочем, он все чаще смотрел на нее так.

– Почему же мне не знать? – пожала плечами Марина. – Я же люблю тебя…

Она не хотела говорить с ним о том, что трудно было бы ему объяснить.

– И все-таки это странно, – настаивал он. – Скажи, Маша, отчего ты так думаешь? Понимаешь, я не хотел бы, чтобы в моем поведении проскальзывало что-то… неадекватное тому, что есть на самом деле.

– Не волнуйся, Женечка, ничего не проскальзывает… – начала было Марина.

Но тут кто-то постучал в окно, и она с удовольствием оборвала разговор – встала и, приблизив лицо к стеклу, вгляделась в тьму октябрьского вечера.

– Наталья Андреевна пришла, – сказала она, обернувшись к Жене.

– Наташа! – обрадованно воскликнул он. – Да ведь она уехала уже.

– Значит, приехала.

Она вовсе не обрадовалась, разглядев в темноте изящный силуэт Натальи Андреевны. И не удивилась тому, что обрадовался Женя. Наталья Андреевна заходила к ним и раньше «на чаек и поболтушки», и Марина прекрасно видела, как меняется Женино лицо при виде этой женщины. Чему же ей было радоваться?

– Привет, ребята! – весело сказала Наталья Андреевна, являя свою стройную фигуру в проеме двери. – Как рада вас обоих видеть, Женечка, дружок!

«Особенно меня», – подумала Марина.

– Заходи, Наташа, – сказал Женя, помогая ей снять плащ. – А я уже, признаться, думал, что до следующего лета тебя не увижу. Или до Москвы…

– Ах, милый Женечка, если бы я стала дожидаться, когда ты появишься в Москве, мы бы с тобой никогда не увиделись, пожалуй. – Наталья Андреевна улыбнулась своей обольстительной улыбкой. – Ты и раньше предпочитал тургеневское уединение, а уж теперь, когда твоя очаровательная Машенька делит его с тобой…

– Ну почему, – смутился Женя. – Мне скоро французский минимум сдавать.

– Разве что поэтому. И то я не уверена, что ты позвонил бы мне. Я ведь, можно сказать, Женина преподавательница, – сказала она, поворачиваясь к Марине; на лице ее играла все та же милая улыбка, но глаза скользнули по Марининой фигуре оценивающе и холодно. – И он до сих пор меня стесняется, как будто я могу ему двойку поставить!

– Это ты, положим, преувеличиваешь, – заметил Женя. – Садись, Наташа, чай будешь?

– А я вам вина привезла, – сообщила Наталья Андреевна. – Не надоела еще портвушка наша деревенская? «Бордо», между прочим. Толик Гуськович прямо из Парижа привез, в подарок любимой учительнице. Это Женин однокурсник, – пояснила она, снова специально для Марины. – Он решил, что лучше заниматься не русской литературой, а бизнес-переводом – перспективнее. Бог его знает, кто из нас всех прав – но вот Толик теперь возит мне подарки из Парижа…

«Что же ты здесь сидишь, а не в Париже с Толиком?» – снова сердито подумала Марина.

– А приехала я по весьма прозаическому поводу, – точно отвечая на ее вопрос, сказала Наталья Андреевна. – Я ведь премию не получила за свой летний ударный труд, вот и пришлось лишний раз побеспокоиться. Сочетать приятное – видеть вас – с полезным.

Пока она щебетала, Женя поставил на стол стаканы, достал из буфета печенье. Марина сидела у стола и, не отрываясь, смотрела на Наталью Андреевну.

– А ты, Женечка, я смотрю, стал такой домовитый, – насмешливо заметила она. – Как положительно действует на тебя любовь!

– А я не сторонник домостроя, Наташа, ты же знаешь, – спокойно заметил Женя. – И мне нетрудно достать стаканы из буфета, зря ты иронизируешь.

– Что ты, какая ирония! Я тоже терпеть не могу вести хозяйство и мечтаю о муже, который меня от этой радости избавит.

Марина видела, с каким удовольствием Наталья Андреевна втыкает в нее эти острые шпильки. Но что она могла сказать и зачем? И она молча разглядывала новое платье Спешневой – точнее, не платье, а элегантный черный костюм с огромными белыми пуговицами и тонкими белыми кантами вокруг карманов. От Натальи пахло такими головокружительными духами, которых Марина и представить себе не могла. На ногах у нее были черные шнурованные ботиночки с неизменно тонкими каблучками.

Только совершенно наивный человек мог поверить, что в таком наряде отправляются в деревню, чтобы получить зарплату!

«Правда, она ведь и экскурсию тогда на каблуках вела», – вспомнила Марина.

Наталья Андреевна принялась рассказывать о каких-то общих знакомых – кажется, о Жениных однокурсниках. Какая-то Леночка как была занудой, так и осталась: преподает литературу в школе. А Витя Черепанов ушел в бизнес, но погорел и даже, говорят, скрывался от мафии.

– А про мадемуазель Ясеневу, между прочим, рассказывали какие-то невообразимые истории. Что-то душераздирающее! Будто бы она жила с каким-то генералом-афганцем, у которого кроме нее было еще две семьи, будто бы он ее чуть ли не бил, а она страдала, но ни за что не хотела его оставить. В общем, что-то бредовое, – хохотнула Наталья Андреевна. – Но Алина всегда была сумасшедшая, это же все знали. А почему ты не спросишь, Женечка, чем кончились ее любовные страдания? – добавила она, бросив на Женю быстрый взгляд.

– Потому что мне это неинтересно, – сказал он.

Марина вздрогнула, услышав, как звучит его голос. Значит, Алина Ясенева…

– Да? – усмехнулась Наталья Андреевна. – Очень жаль. А то бы я тебе рассказала, что генерал в конце концов сам ее бросил, попросту товарищу подарил, будучи подшофе. И она жила потом с товарищем, потому что, видите ли, считала, что так надо для ее неверного возлюбленного…

– Перестань, Наташа, – оборвал ее Женя. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

Голос его прозвучал глухо. Он стоял у окна, отвернувшись, и только белые костяшки пальцев, вцепившихся в подоконник, выдавали то, что он чувствовал в эти минуты.

– А почему бы и нет? – мило удивилась она. – Я думала, тебе небезразлично, как устроили свою жизнь однокурсники. Особенно те, кто, в отличие от меня, подчинил свою судьбу страстям…

«Ладно – мне, – думала Марина. – Но ему-то она зачем делает больно?»

И как только она поняла, что Наталья Андреевна сознательно и безжалостно причиняет Жене боль, – словно что-то лопнуло у нее в груди. Марина знала этот неслышный треск ломающейся преграды – знала и боялась его.

Она вдруг вспомнила, как давным-давно, больше десяти лет назад, услышала его в себе и как страшно обернулась та сила нацеленного желания, которую она позволила себе отпустить…

– Я совсем забыла, Женя, – сказала она, вставая. – Мне же на работу надо.

Он ничего не ответил, не попытался ее удержать. Он по-прежнему, не оборачиваясь, стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу.

– На работу? – притворно удивилась Наталья Андреевна, и глаза ее блеснули из-под длинной челки. – Какая же работа ночью?

– Мне больную надо навестить, – объяснила Марина. – Больную, сердечницу, я обещала.

– Ну конечно, конечно! – воскликнула Спешнева. – Как это благородно с твоей стороны – ночью оставить любимого человека ради незнакомой больной!

Но не за ироничный тон, не за нескрываемое презрение к себе и даже не из ревности ненавидела она сейчас красавицу Спешневу. За эти Женины побелевшие пальцы…

Проходя мимо Жени, она прикоснулась ладонью к его плечу и на мгновение остановилась рядом с ним. Пальцы ее вздрогнули, когда она держала руку на его плече, потом скользнули к милой впадинке между ключицами и замерли там.

Женя взглянул на нее – сначала удивленно, потом обрадованно; лицо его просветлело.

– Ты надолго, Машенька? – спросил он. – Проводить тебя?

– Нет, – покачала головой Марина. – Я скоро вернусь, но вы меня не ждите, пейте вино.

Когда она вернулась, Натальи Андреевны уже не было. Бутылка «Бордо» была открыта, но невыпитое вино краснело в стаканах.

– Ушла? – спросила Марина, снимая куртку.

– Да. – Женя смотрел на нее, стоя в углу комнаты, у кровати. – Она немного посидела после твоего ухода, а потом плохо себя почувствовала. Голова у нее заболела, что ли, побледнела так…

– Что же, в Москву она на ночь глядя поехала? – спокойно поинтересовалась Марина.

– Да нет, пошла в усадьбу ночевать. К Анне Гавриловне, экскурсоводше нашей. Сказала, утром поедет… Маша! – сказал он, помолчав и глядя, как Марина неторопливо надевает халат, стоя перед своим старым зеркалом. – Я же вижу, ты хочешь меня спросить о… О том, что она рассказывала!..

– Нет. – Марина обернулась к нему, и он видел теперь в зеркале россыпь золотящихся волос у нее на спине. – Зачем мне спрашивать об этом, Женя? Я же тебе сказала – это все пройдет. Уже почти прошло, разве нет?

– Наверное… – произнес он медленно и слегка растерянно. – Но как странно все это…

– Ничего странного, мой любимый, – тихо сказала Марина. – Ничего странного, давай лучше спать ляжем.

Она смотрела на него, и любовь переливалась в ее глазах, мгновенно меняя их неуловимый цвет. Халат она так и не застегнула, и, подняв на нее глаза, Женя сделал шаг ей навстречу…

Глава 7

Народу в этот день на прием пришло столько, что Марина устала к вечеру, как будто мешки таскала.

Правда, все было как обычно: жаловались на колики, понос, даже зубную боль. Ей пришлось доставать нагноившуюся занозу, делать прививку младенцу и вызывать «Скорую» из Мценска, чтобы отправить старика с подозрением на аппендицит. И когда наконец вошла последняя посетительница, Марина облегченно вздохнула.

– Ну, а у вас что? – спросила она маленькую полненькую женщину лет тридцати.

Впрочем, это и так было понятно – что. На лбу у женщины были наклеены пластырные ленты, лицо отекло так, что Марина не сразу ее и узнала.

– Что случилось, Галина? – повторила она.

Галина Трофимова, уборщица из местной администрации, как-то приводила к ней дочку, растянувшую ногу. И после того как девочка стала ходить, притащила в благодарность целое лукошко свежих яиц.

– Ой, Мариночка, мочи моей больше нет! – тонким голосом затянула Галина. – За что мне напасть такая, чтоб ей, стерве, сдохнуть!

– Галя, хватит выть! – прикрикнула Марина. – Дай-ка я посмотрю.

Она осторожно отмочила пластырь – и глазам ее открылся огромный фурункул на лбу у Галины. Фурункул был плотный, неназревший, она сразу поняла, что вскрывать его рано.

– Будешь на УВЧ ездить во Мценск, – сказала она. – Не созрел еще твой нарыв, придется потерпеть.

– Какой там нарыв! – снова запричитала Галина. – Нешто это простой нарыв? Нешто ты, Мариночка, не видишь, какой это нарыв?

Она зыркала на Марину заплывшими щелочками глаз, и та невольно отвела взгляд.

– Что я должна видеть? Фурункул, довольно большой…

– Да сучье вымя это, Марина, вроде ты не знаешь!

Конечно, она знала. Но не хватало еще, чтобы к ней все повадились ходить с такими вещами!

– Хватит глупости болтать, Галя, – решительно сказала она. – Вскрывать я не буду, придется поездить. И не вздумай дома иголкой проткнуть – костное воспаление может быть, помереть недолго.

– Мариночка, да разве его иголкой вылечишь? Помоги ты мне, милая, Христом-богом тебя прошу! Никто помочь не может, бабка Тимофеевна – и та…

Марина молчала. Нетрудно было понять, что настырная Галина от нее не отвяжется, да и вправду жаль было ее…

– Помоги! – сказала она наконец. – С чего ты взяла, что я могу помочь в таких делах?

– Ой, Мариночка, да ты не подумай, чтобы я чего плохое про тебя!.. – горячо зашептала Галина, оглядываясь на дверь. – Люди говорят, а уж люди знают! Тимофеевне ты руку лечила, она тоже говорит – такие дела по учебе не лечат, такие дела по крови лечат…

«Вот бабка паскудная! – сердито подумала Марина. – А ведь как ныла: помоги, деточка, ты медицину постигла…»

Она собралась уже выставить Галину, как вдруг та, словно почувствовав Маринины намерения, снова заголосила и бухнулась на колени.

– Не уйду от тебя, не уйду, хоть убей! – рыдала она. – Лягу тут и помру, все одно мне не жить! Может, она на меня смертную порчу навела, откуда я знаю, и куда мне теперь идти? И доченька моя сиротой останется, бедная девочка неповинная!

– Да замолчи ты! – Марина даже ладонью по стулу стукнула. – Что ты плетешь, какую смертную порчу! Просто позавидовала дура, обозлилась – что тут страшного?

– Помру я! – не унималась Галина. – Голова у меня сгниет – и помру!.. Разве ж я виноватая, что Колька ко мне стал ходить, а не к ней, разве ж я его присушила? За что она меня так, подлюга, а?!

– Ну, за что, за что – да ни за что, – успокаивающим тоном сказала Марина. – Такой, значит, человек, что тут поделаешь? Сядь, Галя, успокойся. Воды выпей.

– Рассказать? – тут же деловито спросила Галина, быстро поднимаясь с колен.

– Не надо, – покачала головой Марина. – Мне это неважно. Да помогу, помогу, – остановила она уж было снова открывшую рот женщину. – Только я тебя прошу, Галя, как человека тебя прошу: не болтай ты об этом всем и каждому! Я же не бабка Тимофеевна, зачем мне такая слава? И смешно же это, пойми: из ФАПа заговорную избу сделать!

– Никому, вот те крест – никому! – быстро перекрестилась Галина. – Ты только помоги, Мариночка, а я – могила!

«Так-таки и могила», – подумала Марина.

Но что было делать с неотвязной Галей?

Она вышла в сени, превращенные в комнатку для посетителей, убедилась, что там никого нет. Потом зачерпнула из ведра воды в тонкий стакан и вернулась к Галине. Та, открыв рот, следила за тем, как Марина открывает дверцу печи в углу, долго и внимательно смотрит на догорающие березовые полешки. Сполохи тлеющего пламени освещали ее лицо под низко надвинутой белой шапочкой, плясали в расширенных глазах… Галина замерла, глядя на это и боясь произнести хоть слово.

Марина вынула из печи три уголька и, подбрасывая их на ладони, подошла к столу. За окном уже стемнело, полумрак стоял и в комнате. Занятые разговором, женщины не включили верхний свет, и только настольная лампа освещала теперь стол.

Марина поставила стакан на стол и медленно, по одному, бросила туда угольки. Они плавали на поверхности воды, тихо шипя. Галина следила за ними, не в силах отвести глаз. Маринины глаза тоже были устремлены на эти три уголька на поверхности воды, губы ее беззвучно шевелились…

– Знаешь – кто? – спросила она наконец, не отводя взгляда от угольков.

Галина кивнула.

– Тогда – о ней думай и смотри.

Голос у нее стал таким властным, что Галина вперилась в угольки совсем уж неотрывно, хотя и прежде смотрела на них.

– Не смей плохое думать! – негромко прикрикнула Марина. – Хуже заболеешь! Просто так думай, вспоминай…

И Галина увидела, как легкие угольки, медленно кружась, один за другим начали опускаться на дно! Они падали, как камни, и от них отделялись прозрачные пузырьки. Пот выступил у Галины на лбу, она испуганно посмотрела на Марину. Но та по-прежнему смотрела только на воду, и губы ее шевелились.

– Все! – сказала она вдруг. – Выпей воду, Галя, а угольки оставь. Пройдет твое сучье вымя, не бойся. А зла ты ей зря пожелала сначала… Мне тяжелее было.

С этими словами Марина присела на стул, медленно стянула с головы медицинскую шапочку.

– Ой, Мариночка, да как же я тебе благодарная, да как же мне тебя… – начала было Галина.

– Ну постарайся все-таки не болтать, – устало попросила Марина. – Не хочу я этого, тяжело мне это, как же вы не понимаете? Учти, Галя, если кто-нибудь еще с этим явится – уйду я с вашего ФАПа, так и знай.

Бормоча слова благодарности, Галина попятилась к двери и, задом распахнув ее, вывалилась в сени.

Марина впервые обрадовалась, что Жени не было дома к ее возвращению. Она так устала, что ей хотелось одного – лечь, закрыть глаза.

Но, несмотря на усталость, сначала Марина разделась и, встав в тазик, облилась водой. От омывающих холодных струй ей стало немного легче. Не вытираясь, она накинула махровый халат и села в кресло, в котором любил сидеть Женя. Она не волновалась, что его до сих пор нет: в музее как раз шла инвентаризация тургеневской библиотеки и Женя часто задерживался допоздна.

«Опять, опять!» – тоскливо думала она.

Ей не было жаль потраченных сил, и зла на настырную Галину она не держала. Она боялась только того, что снова разбудила в себе – как тогда, по просьбе Иришки. И снова разбудила просто так, не из собственной души…

Марина уже знала, как нелегко ей теперь будет успокоиться. Волны, поднимавшиеся у нее внутри, подступали к самому горлу, от их мощного наплыва темнело в глазах, и мучительная тоска охватывала ее.

Она сидела в кресле, обхватив колени руками, невидящими глазами глядя куда-то в угол. Глаза ее расширились, казалось, на пол-лица, темная глубина ставших огромными зрачков залила их до краев.

Ясные виденья проплывали перед нею, и Марина погружалась в них, плыла в их медленном течении. Ей виделся город – огромный город с просторным размахом улиц, с толпами людей и потоками машин. Потом – она видела себя, идущую по какому-то тихому переулку над прудом, но это не был переулок в провинциальном городе вроде Орла: она ступнями почувствовала мощное дыхание залитой асфальтом земли и вдруг поняла, что это – Москва…

– Маша! – услышала она Женин голос и медленно, с невообразимым усилием взглянула на него.

Он вошел незаметно и стоял теперь в дверях, глядя на Марину.

– Что с тобой, Маша? – тихо спросил он, по-прежнему не подходя ближе. – Почему ты… такая?

– Не волнуйся, Женечка, – произнесла она, с трудом шевеля языком. – Ничего со мной, я просто устала. Я сейчас лягу, я ужасно хочу спать…

– Ты сможешь сама лечь? – спросил он. – Или тебе помочь?

– Я сама, смогу сама, – пробормотала Марина. – Ты почитать еще хотел? Не обращай на меня внимания, Женя, милый…

Она действительно доплелась сама до кровати – и тут же уснула, провалилась в сон, как в яму.

Глава 8

На следующий день, в субботу, Марина проснулась поздно. Только легкий отзвук головной боли напоминал о вчерашней усталости, и она чувствовала себя почти спокойной.

Женя уже встал, она слышала, как он ходит по смежной комнате, открывает буфет, звякает чашками. Марина зажмурилась, с удовольствием слушая эти счастливые звуки его присутствия. По комнатам был разлит приятный запах утреннего кофе, который Женя варил на маленькой электроплитке, стоявшей прямо в комнате.

«Надо вставать, – подумала она. – Как хорошо – он здесь и надо вставать!»

– Женечка, – сказала она извиняющимся тоном, выходя в соседнюю комнату, – опять тебе с завтраком возиться пришлось! А я, знаешь, так устала вчера – уснула как убитая, ты извини…

– Ничего, Маша, – ответил он. – Это ерунда.

Что-то в его спокойном тоне насторожило Марину. И то, что Женя не смотрел на нее, делая вид, будто наблюдает за кофейной пенкой…

– Что случилось, Женя? – спросила она, подходя к нему и кладя руки ему на плечи.

– Случилось? – Он по-прежнему не оборачивался. – Что могло случиться – ничего.

Тон его был таким натянуто-безразличным, что не мог бы обмануть даже ребенка. Марина убрала руки с его плеч и вышла в сад. Осень была теплая, и они до сих пор умывались под медным рукомойником.

Когда она вернулась, кофе уже стоял на столе.

– Ты не хочешь мне сказать? – повторила Марина.

Женя наконец поднял на нее глаза. Наверное, что-то в ее лице убедило его, что дальше притворяться бесполезно. Да и хотел ли он притворяться перед нею?

– Да! – сказал он. – Да, случилось, и ты знаешь что!

– Не знаю, Женя… – тихо произнесла она. – Правда, я не знаю, поверь мне.

– Но ты же все знаешь! – воскликнул он. – Ты же все знаешь: что было в моем прошлом, что происходит со мною сейчас – все! Я не хочу скрывать от тебя, Маша: я боюсь тебя…

– Ты – меня? Боишься? – спросила она с невыразимым изумлением. – Но почему вдруг, Женя, почему?

– Можно подумать, ты действительно не понимаешь почему! Ну хорошо, я объясню. Сначала я думал: потому что я мало тебя знаю, ведь мы так недавно вместе. Я думал – любовь, мы сблизимся, все наладится… Но потом я понял: я не то что пока не знаю тебя, Маша, – я вообще не понимаю тебя и никогда не пойму. Есть ведь такие женщины, которых никогда не поймешь, сколько с ними ни проживи! И ты – как раз такая… – Он посмотрел на нее взволнованно и почти умоляюще. – А с меня хватит этого, Машенька, пойми! Со мной… У меня уже была такая женщина – и я зарекся от этого на всю жизнь. Второй раз я этого просто не выдержу. Я хочу понимать женщину, с которой живу. Понимать так же глубоко, как я люблю ее в постели, извини за пошлость.

Марина смотрела на него молча, не в силах произнести ни слова. Ей хотелось кричать, плакать, объяснять ему…

«Женя, единственный мой, чего ты боишься! – готово было сорваться с ее губ. – Меня ли тебе бояться, этого ли вообще бояться в жизни! Да ведь я люблю тебя…»

Но она молчала, и он молчал тоже.

– Ты даже сейчас молчишь так, что я теряюсь, – наконец произнес Женя. – Что клубится в твоей голове, что у тебя в душе – я не знаю… А вчера, когда я тебя увидел, глаза твои увидел, – я просто ужаснулся, Маша. Этот темный пожар, которым они полыхали… Никогда больше, ты слышишь, никогда больше я не позволю, чтобы такой пожар сжигал мою жизнь! Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она кивнула.

– И когда ты сказала – помнишь, на лугу? – о том, чтобы защищать…

– Я ведь сказала, что тебе не придется этого делать, – тихо произнесла Марина. – Я совсем не жду от тебя этого, Женя… Да ты и не сможешь этого – защитить, ты даже удержать меня не сможешь, если я вдруг захочу уйти. Я люблю тебя совсем не за это… Я просто так тебя люблю, Женя, ни за что и ни ради чего!

– Вот именно! – воскликнул он и сжал руки тем самым жестом, от которого белели его суставы. – Вот именно: а вдруг ты захочешь уйти? А что будет со мной, с моей душой, что я буду делать – об этом ты подумала?

– Я не захочу уйти, Женя, я неправильно сказала, просто потому, что я волнуюсь… Мне просто трудно говорить, вот и все, я совсем не думала о том, чтобы уйти!..

– Сейчас не думала, а потом можешь и подумать! И я не смогу этого предотвратить, ты сама только что сказала. Маша, с тобой связано столько… необъяснимого, что для меня это слишком много. Ты вся необъяснимая, ты пугаешь меня всем, что делаешь. И тогда, когда Наташа вдруг побледнела и ушла…

Он быстро ходил по комнате, а Марина остановившимся от невыносимой боли взглядом смотрела, как вьется тонкая струйка пара над остывающим кофе.

– Но я ничего не сделала ей! – воскликнула она, услышав имя Спешневой. – Я не сделала ей ничего плохого, ты же сам видел! Что с того, что она ушла, что немного голова у нее заболела? С нею не случилось ничего плохого! Я просто не могла видеть, как она специально мучает тебя, Женя!

– Да ерунда это все – подумаешь, какая мука! Обычная женская ревность – понятная, Маша, по-нят-на-я! А то, что произошло потом, – непонятно… И я не хочу этого, я ничего не хочу от тебя!

Она невольно вскрикнула, услышав это. Он ничего не хочет от нее!.. Слезы полились по ее щекам потоком, она захлебнулась рыданием и закрыла лицо руками.

– Ты… больше не любишь меня? – спросила она, почувствовав, как Женя отнимает ее руки от мокрых щек. – Женя, неужели ты больше меня не любишь?!

– Машенька, ну прости меня, – сказал он, и Марина затрепетала, услышав его ласковый, любимый голос, заглянув в его глаза – так давно знакомые, с этими тонкими серыми лучиками и рассеянным дальнозорким взглядом. – Прости, что я так грубо… Я не хотел тебя обидеть, но я должен был сказать: я больше так не могу. Наверное, я… не совсем разлюбил тебя, – торопливо сказал он, поймав ее молящий, устремленный на него взгляд. – Или не совсем успел полюбить… Все произошло так стремительно, ты же помнишь, так независимо от моей воли! А теперь… Я не знаю, Маша! Знаешь, что со мной недавно было?

– Что? – спросила она, хватаясь за призрачную возможность удержать его. – Что-нибудь случилось с тобой?

– Нет… То есть да. Это на днях было, да, дня три назад. Я экскурсию вел по парку, туристов сейчас мало, и день дождливый, одна группа всего была. Я шел по аллее, все шли за мной, я рассказывал – все как всегда. И вдруг… Я тебя увидел за поворотом, ты понимаешь? Ты стояла не двигаясь, и я почувствовал, как ты меня зовешь, манишь. Я так ясно тебя видел – подумал, случилось что-нибудь, раз ты пришла. И… я побежал к тебе, ты так сильно меня звала, что я не мог даже идти спокойно! Люди, наверное, подумали, что я сумасшедший…

Марина знала, о каком дне он говорит. Три дня назад она оставалась дома, и ей вдруг так невыносимо стало в одиночестве, так захотелось увидеть Женю, что слезы выступили у нее на глазах. Она тогда вскочила, прошлась по комнате, заставляя себя успокоиться.

«Ну что хорошего, если ты побежишь сейчас к нему, – уговаривала она себя. – Что он подумает и что ты ему скажешь? Будет неловко, экскурсоводши будут смотреть, как на ненормальную… Зачем тебе это?»

Но думала она о нем неотрывно, несмотря на все здравые доводы о том, что этот неожиданный порыв к нему – просто блажь, которой нельзя потакать. Она думала о нем, она хотела к нему, хотела его и звала…

– Я просто… Я ничего не делала, Женечка, поверь мне… – прошептала она. – Я просто тосковала по тебе, я же люблю тебя, вот и получилось так сильно…

– Да я и не упрекаю тебя, и вообще – я, признаться, не верю во все эти мистические штучки. Но… Я объяснил тебе, Маша. Мне нечего больше сказать.

Медленно, как во сне, она поднялась, пошла к двери. Она чувствовала его каждой клеточкой своего тела, она надеялась, что он остановит ее. Но Женя молчал, и дверь за нею бесшумно закрылась.

Весь день Марина шла куда-то по дороге, ведущей мимо тихих, застывших в ноябрьском молчании деревень. Она шла не останавливаясь, как будто была у нее какая-то особенная цель. Но на самом деле она просто не могла остановиться, ей просто незачем было останавливаться.

Только один раз она присела у какого-то родника в глубине оврага. Через этот овраг вела проселочная дорога, и Марина спустилась в него машинально, все так же бесцельно.

Вода была так холодна, что рука стыла в ней мгновенно, и, глядя на свою белеющую в воде руку, Марина хотела только одного: чтобы такое же спасительное онемение охватило ее всю…

Она не помнила, сколько просидела так, глядя на журчащую среди камешков воду. Но ей не хотелось уходить: вода успокаивала, утешала душу. Впервые за весь этот невыносимый день Марина могла думать если не спокойно, то хотя бы связно.

«Этого нельзя изменить, – думала она. – Этого нельзя изменить сейчас и нельзя будет изменить потом. Я не смогу стать другой, и он не вывернется наизнанку. Значит, так суждено – нам не суждено…»

Она вдруг вспомнила, как отец сказал ей однажды, глядя на догорающий закат: «Только время лечит, девочка моя дорогая, только время». Он не обманывал ее никогда, и сейчас, в мучительную минуту своей жизни, Марина поняла: остается только подчиниться этим словам, принять их правоту.

Но одно дело понять и совсем другое – решиться!.. Как уйти от Жени, как отдаться целительной силе времени, как оставить себе только надежду? Надежду – вместо его глаз, вместо его ласковых рук и страстного, горячего дыхания…

Застонав, Марина сжала ладонями виски. Что угодно, только не это!

«Но что, если не это? – услышала она в глубине собственного сознания неумолимый голос. – Что? Дождаться, когда он станет захлопывать перед тобою дверь, когда начнет скрываться от тебя? Или, того хуже, отпустить в себе то, что нельзя отпускать – чтобы удержать его?»

Эта, последняя, мысль заставила Марину содрогнуться. Нет, вот этого она не сделает! Ей не нужна такая любовь и не нужна та цена за любовь, которая, наверное, вполне устроила бы какую-нибудь Галю Трофимову!

Она готова была все отдать ради того, чтобы Женя любил ее, но ей нужно было только то, что было в его душе, а не то, что может быть вызвано помимо его желания.

Она резко встала, отряхнула пальто. Ноги у нее затекли, мелкие судороги побежали от щиколоток. Медленно, словно неся какой-то невыносимый груз, Марина выбралась из родникового оврага и пошла обратно по дороге.

Она вернулась домой только к утру: сама не заметила, как далеко забрела за день. Но, наверное, это было даже хорошо: что они делали бы этой ночью наедине?

Когда она вошла, Женя быстро поднялся ей навстречу из кресла: он тоже не спал, сидел одетый.

– Где ты была, Маша? – спросил он.

В голосе его чувствовалось волнение, но Марина сразу расслышала: не такое бывает волнение, когда думают о любимом человеке. Просто – волновался, не случилось ли с ней чего.

– Гуляла, – пожала плечами она.

Ей тяжело было разговаривать с Женей вот так – спокойно, почти безразлично. Но как было иначе сделать то, на что она все-таки решилась?

– Гуляла? – удивленно переспросил он.

– Да. А теперь я уезжаю, Женя. – Она поймала его вопросительный взгляд и добавила: – Я уезжаю в Москву.

– В Москву? – теперь голос у него стал совершенно изумленным. – Но почему в Москву? Разве у тебя там есть кто-нибудь?

– А у меня нигде никого нет, – прищурившись, ответила она. – И в Орел мне так же незачем возвращаться, как в Карелию. Я еду в Москву, потому что я так хочу. Мне так надо.

Женя пожал плечами. Наверное, он совсем не ожидал этого спокойного тона, уверенных Марининых движений.

– Ты, кажется, не совсем ясно себе это представляешь, – произнес он. – Хорошо, ты приезжаешь в Москву, выходишь, предположим, на Курском вокзале – дальше что? Куда ты пойдешь, где ты будешь жить? Об этом ты подумала?

– Завтрашний день сам о себе подумает, – сказала Марина, глядя ему в глаза.

– Терпеть не могу, когда Библию цитируют, чтобы оправдать свои бытовые глупости! – сердито воскликнул он. – Нет, я не могу этого допустить! В конце концов, ты прожила со мной какое-то время, и мне небезразлично…

– … как я устрою свою жизнь, – закончила Марина. – Я правду сказала, Женя: завтрашний день подумает обо мне. Но только если сегодня я сделаю то, что надо сделать.

С этими словами она открыла шкаф, достала чемодан. Женя молчал, смотрел на нее. Кажется, он понял, что удерживать ее бесполезно. Или ей только казалось, будто он вообще хочет ее удержать?

Пока он оставался в комнате, Марина украдкой смотрела на него. Он ходил из угла в угол, скрестив руки на груди, его светлые брови были сердито сдвинуты. На нем была та самая клетчатая рубашка, в которой Марина увидела его впервые и которую надела сама, когда насквозь промокла по дороге к нему. И все его тело дышало под рубашкой, и билась душа в нежной впадинке между ключиц…

Пока Марина собирала вещи, Женя то выходил на веранду, в сад, то возвращался. Она собиралась торопливо, складывая в чемодан самое необходимое, а все остальное увязывая в узлы. Но бабушкино зеркало было ей дорого, и она сняла его с гвоздя и положила на дно чемодана.

– Я Клавдию Даниловну попрошу, чтобы она все это в кладовку пока спрятала, – сказала Марина. – Я не смогу сейчас все забрать, извини, Женя.

Он молчал, и она впервые не чувствовала, о чем он думает.

Она собралась за полчаса – да и какие у нее были вещи? Потом остановилась у двери – уже в пальто, уже завязав большой зеленый платок в красных павловских розах. Все в ней звенело от единственного желания: чтобы Женя даже не остановил ее, но хотя бы поцеловал на прощание…

Он молчал, и она сказала:

– Все, Женя, прощай, мой любимый.

– Мы… больше никогда не увидимся? – вдруг спросил он, и голос его дрогнул.

– Увидимся, – сказала Марина. – Я к тебе приеду, Женя.

– Ты – приедешь? Но… когда? И куда?..

– Я тебя найду, – улыбнулась она, чувствуя, как слезы неотвратимо подступают к глазам. – Я найду тебя, где бы ты ни был. Но только тогда, когда тебе это будет необходимо.

И, пока он не заметил ее слез, Марина подняла с пола чемодан и вышла через веранду в сад.

Глава 9

Ей повезло с этим последним экскурсионным автобусом. Молодой разбитной водитель подмигнул Марине.

– Не сомневайся, красавица! На резвой домчим до столицы, садись!

В автобусе стоял густой яблочный дух: туристов было немного, и предприимчивый водитель заставил ящиками с яблоками все свободное место. Марина прошла в конец салона и села одна, закрыла глаза, чтобы не видеть, как медленно плывут за окном знакомые окрестности, как исчезает вдалеке и тургеневский парк, и крыши деревни Петровское…

Но запах яблок преследовал ее, терзал ее душу, заставляя вспоминать тот день, когда она впервые увидела Женю. И не спрятаться было, не скрыться…

Она сказала Жене, что едет в Москву, потому что так ей надо поступить сегодня, чтобы был в ее жизни завтрашний день. Она не обманула его, ей просто не хотелось обсуждать с ним подробности – вот именно те, которые наступят, когда она выйдет на Курском вокзале.

У нее действительно никого не было в Москве, но она знала, к кому едет. Хотя еще два дня назад ей и в голову бы не пришло поехать к той женщине, о которой она думала сейчас.

Впервые Марина увидела ее недели две назад. Увидела, как ни странно, по телевизору, который вообще-то смотрела редко. А тем вечером вдруг включила случайную ночную передачу – просто потому, что Женя читал допоздна, а ей читать не хотелось, но хотелось дождаться, когда он ляжет.

Женщину звали госпожа Иветта, и она назвала себя колдуньей. Услышав это, Марина слегка вздрогнула, а потом улыбнулась. Была какая-то наивность в том, чтобы так вот, сидя в московской телестудии, назвать себя именем, которое имело право на существование только в сказке или в простой деревенской жизни.

Но ничего в облике госпожи Иветты не казалось ни загадочным, ни пугающим. На вид ей было лет сорок, она была дородная, красивая, с блестящими черными волосами, венцом уложенными вокруг головы, и с ярко-голубыми глазами.

Говорила она спокойно и медленно: рассказывала о своих посетителях, внимательно выслушивала вопросы телезрителей по студийному телефону и, улыбаясь, приглашала их к себе в магический салон.

Марина не отрываясь просмотрела всю передачу. Она и сама не догадывалась сначала, отчего возник у нее интерес к этой красивой голубоглазой женщине, отчего та вызвала у нее такую мгновенную приязнь. И только потом, когда передача кончилась, Марина поняла: впервые то, чего она так боялась в себе, что отнимало у нее силы и надрывало нервы, стало предметом спокойного разговора, предметом внимания и уважения, а не завистливого страха.

И теперь, после всего, что произошло с нею, после Жениных слов: «Мне ничего не надо от тебя!» – она чувствовала не только боль разлуки, но и обжигающую, мучительную обиду.

«Почему я должна чувствовать себя отверженной, почему все должны отшатываться от меня? – думала Марина, глядя в пыльное окно автобуса. – А ничего в жизни не чувствующие бабы, которым вообще плевать, что происходит в душе их мужчин, – те, значит, нормальные? И от них никто не отшатнется, и все думают, что так все и устроено в жизни: просто, объяснимо… «По-нят-но!»

Время за этими невеселыми мыслями прошло незаметно. Сумерки еще не опустились на город, когда Марина вышла из экскурсионного автобуса на площади Курского вокзала и поставила на тротуар свой чемодан, тяжелый из-за старинного зеркала.

Телефон госпожи Иветты она помнила, хотя и не запоминала специально: просто он утонул в ее памяти и всплыл сейчас, подтверждая свою необходимость. И Марина пошла к телефонным будкам у входа в здание вокзала.

Невеселые мысли, сопровождавшие ее всю дорогу, были так неотступны, что до нее как-то не сразу и дошло: да ведь она в Москве! И только потом, уже подойдя к телефонному автомату и вспомнив, что у нее нет карточки, Марина внимательнее всмотрелась и в многолюдную площадь, и в стремительные потоки машин у самых тротуаров.

Москва! В ее, Маринином, сердце действительно так много отзывалось на этот чудесный звук, что пушкинские слова не были для нее отвлеченным восклицанием. Это был ее город. Здесь она могла бы родиться, здесь, совсем по-другому, могла пройти жизнь ее отца… Но тогда, значит, здесь могла бы родиться не она?..

Это были слишком запутанные и смятенные мысли, чтобы погружаться в них, стоя в грязной телефонной будке. И, вздохнув, Марина окликнула первого же прохожего:

– Извините, где можно купить карточку?

Госпожа Иветта жила в Медведкове. И та Марина, которая, проплутав среди однообразных пятиэтажек, позвонила наконец в обитую черным дерматином дверь, сильно отличалась от той, что вышла три часа назад на площади Курского вокзала.

Все дело было в Москве.

Москва ошеломила ее, закружила и захлестнула своими мощными волнами, которые Марина почувствовала сразу, как только вышла из телефонной будки.

Это был не просто большой город, не просто шумный город. Это был город властный, требующий от человека так много и так сразу, что надо было обладать недюжинной стойкостью, чтобы не сломаться под этим могучим напором.

И он не прощал ошибок, даже самых мелких. Марина едва не попала под машину, переходя дорогу на зеленый свет – потому что здесь нельзя было просто переходить дорогу на зеленый свет, а надо было еще помнить при этом, что любая машина может ехать по каким-то собственным правилам, и смысла нет этим возмущаться – смысл в том, чтобы перейти дорогу.

Здесь надо было двигаться по-другому! И все эти люди, такие разные, действительно двигались по-другому – так, как не умела двигаться Марина со своим дурацким чемоданом, со своим разочарованием и обидой. Этих людей ничем было не удивить, ничем не сбить с намеченного каждым для себя пути: они ко всему были готовы.

Нет, они не показались Марине недоброжелательными. Наоборот, охотно останавливались и объясняли раскрасневшейся девушке в павловском платке, как пройти через турникет в метро, на какой станции сделать пересадку. Но они были другие, все эти люди; она никогда не видела таких. Что в них было другое, Марина не понимала. Но жить среди них так, как она жила прежде, было невозможно, это ей стало ясно еще раньше, чем она села в поезд метро, неловко пристроив в углу свой чемодан.

В дверь, обитую черным дерматином, позвонила растерянная, испуганная и во всем отчаявшаяся девчонка.

– Вы – Марина Стенич, – сказала госпожа Иветта.

Она стояла в освещенном дверном проеме, улыбалась и смотрела на Марину так, словно сама проделала с нею путь от Курского вокзала до Медведкова и теперь понимала ее смятение.

Когда Марина поднималась на третий этаж, ей встретилась спускавшаяся вниз большая крыса. Увидев ее, Марина испуганно вскрикнула, а крыса остановилась, спокойно посмотрела на нее и неторопливо пошла дальше.

«Боже мой, даже и крысы здесь другие!» – с тоской подумала Марина.

Эта «встреча» так потрясла ее, что она прямо на пороге рассказала о ней госпоже Иветте.

– Мариночка, какая прелесть! – воскликнула та и расхохоталась. – Проходите же скорее, что же мы стоим в коридоре!

Через полчаса, когда Марина сидела за столом в тесной кухне и, все еще не опомнившись, пила чай с какими-то душистыми травами, госпожа Иветта сказала:

– Вы так наблюдательны, Мариночка! Мгновенно – крыса, люди на светофорах… У вас интересный ум.

– Не знаю, – пожала плечами Марина. – Просто все это так бросается в глаза…

От горячего травяного пара слегка закружилась голова, и Марина наконец почувствовала себя спокойнее. И смогла получше разглядеть госпожу Иветту, сидевшую напротив за столом. Она тут же решила, что телевизионное впечатление не обмануло ее: перед ней была удивительно красивая, располагающая к доверию женщина.

Сейчас, воскресным вечером, госпожа Иветта выглядела так, словно опять собиралась выступать на телевидении. Волосы ее были уложены таким же пышным венцом, и на них была накинута тонкая сеточка с золотистыми точками, поблескивающими в неярком свете лампы. Ее большие голубые глаза были обведены темно-синими контурами по краям век и от этого казались еще больше и выразительнее. И так же, по контуру, были обведены красивые, чувственно изогнутые губы. К губам она то и дело подносила длинную черно-золотую сигарету, с наслаждением затягивалась и выпускала ароматный дым.

Но даже больше, чем выразительная внешность, Марину поразил наряд госпожи Иветты. На ней было черное шелковое платье – свободное, блестящими волнами спадающее до полу. Платье подчеркивало и выделяло очертания соблазнительной полнеющей фигуры; движения женщины казались в нем еще более плавными, изящными. Но больше всего притягивал Маринин взгляд рисунок, которым было украшено это удивительное платье.

Точнее, это был не рисунок, а замысловатая вышивка – шелком, золотой и серебряной нитью, какими-то блестящими камнями. На черном таинственном фоне был изображен дивной красоты сад. Золотились яблоки на деревьях, струились серебряные ручьи, взмахивали крыльями сказочные птицы и драконы. Каждое движение госпожи Иветты оживляло всю картину. Пожалуй, даже слишком оживляло: движения птиц выглядели пугающе естественными, их глаза вглядывались в Марину, заставляя ее ежиться, как будто это и в самом деле были взгляды живых существ.

Госпожа Иветта сидела, положив ногу на ногу. На узком носке ее шелковой туфельки была вышита мордочка какого-то зверька, и он тоже, то и дело выглядывая из-под подола, зыркал черными глазами прямо на Марину.

– Значит, ты решила жить в Москве… – медленно произнесла госпожа Иветта, выслушав сбивчивый Маринин рассказ.

– Я не то чтобы решила, – поспешила пояснить она. – Но я чувствую, что так надо…

– Ты не договариваешь, – слегка поморщилась госпожа Иветта. – Любовное крушение, отчаяние – все это понятно и знакомо, но ведь миллионы провинциальных девочек пережили что-то подобное, и вовсе не все они отправились в Москву.

– Но я… – смущенно начала было Марина.

– Не говори, не говори, если не хочешь, – остановила ее госпожа Иветта. – Все равно все тайное становится когда-нибудь явным, зачем торопить события? Тем более что, я полагаю, тебе есть смысл остаться у меня.

– Правда? – обрадовалась Марина.

– Если, конечно, ты согласишься на мои условия, – уточнила госпожа Иветта. – Но, по-моему, тебе необходимо согласиться – тем более что в них нет ничего невыполнимого. Рассуди сама: ну куда иначе ты пойдешь, что ты будешь делать в Москве?

Госпожа Иветта была совершенно права, Марина и сама думала именно об этом, идя к ней, и старалась не думать о том, что будет делать, если ей откажут. Но ей почему-то стало неприятно, когда госпожа Иветта сама сказала о безвыходности ее ситуации – да еще вот так, прямо и жестко. Впрочем, взгляд у нее был при этом ясный, доброжелательный – и Марина отогнала от себя никчемные мысли.

– Я соглашусь на ваши условия, – медленно сказала она. – А какие они?

– Ну, не все сразу! – рассмеялась госпожа Иветта. – Ты сегодня устала, перенервничала. Аура твоя так сбита, что я, по правде говоря, почти и не знаю, есть ли смысл… Утро вечера мудренее! Поэтому я предлагаю тебе принять ванну и лечь спать, согласна? А обо всем остальном поговорим завтра.

Марина кивнула, и госпожа Иветта первой поднялась из-за стола.

Марина и представить себе не могла, что так приятно может быть просто лежать в ванне! Баня, общежитский душ, медный рукомойник в саду… Да ведь она и не знала вообще-то, что это такое – нежиться в душистой пене, погружаться в зеленую горячую воду и чувствовать, как блаженный покой охватывает не только тело, но и душу.

Ванная в квартире госпожи Иветты меньше всего напоминала убогое «удобство» в блочной пятиэтажке. Вся она была облицована какой-то необыкновенной плиткой с причудливыми травяными узорами. Казалось, что эта плитка сделана из китайского фарфора. Сняв колготки и стоя босиком на золотисто-зеленом полу, Марина почувствовала, что от него исходит приятное тепло. Она даже специально рукой его потрогала: действительно, пол был теплый и согревал ладонь.

В огромном, на всю стену, овальном зеркале Марина увидела себя – голую, с прямыми светло-рыжими волосами, распущенными по плечам. Она никогда не восхищалась собственной фигурой, но здесь, в роскошной ванной, Марина вдруг показалась себе не то чтобы красивее, но как-то изящнее, очаровательнее, даже, пожалуй, таинственнее, чем обычно.

Ее тело тоже казалось хрупким, фарфоровым, и причудливые узоры на стенах, и высокая шапка пены в ванне выглядели подобающим обрамлением к необычной, странной Марининой красоте…

Она лежала в воде, окунув подбородок и волосы в пену, и, борясь со сном, разглядывала множество флаконов, баночек, коробочек и вазочек, стоящих на стеклянных полках. Пожалуй, они-то больше всего создавали впечатление утонченности, изысканности, которое мгновенно производила эта комната – даже на неискушенную в изысканности Марину.

Как ни жаль было вылезать из воды, но когда-то ведь надо было это сделать. И, вздохнув, Марина облачилась в длинный махровый халат, который дала ей госпожа Иветта. От халата исходил тот же тонкий, непонятный запах, что и от пены в ванне.

«А сейчас – уснуть, поскорее бы уснуть, – подумала Марина. – Действительно, вся я сегодня какая-то сбитая…»

Глава 10

Марина проснулась поздно. То есть сначала она даже не открыла глаз, но уже почувствовала, что находится в каком-то незнакомом и необычном месте. Постепенно, словно вытаскивая себя из успокоительных объятий сна, она вспомнила все, что было с нею вчера.

Ее сегодняшнее утреннее чувство совсем не напоминало то, с которым она просыпалась в Женином доме и прислушивалась к его шагам в соседней комнате. Того счастливого покоя ей не ощутить больше нигде…

Но здесь, у госпожи Иветты, Марина чувствовала себя хорошо, и глаза она открыла даже с некоторым любопытством.

Вчера она настолько устала, что почти не разглядела комнату, в которой ей было постелено на разложенном широком диване. Но сегодня, при ярком утреннем свете, Марина с интересом разглядывала свое необычное пристанище.

Самое удивительное, что эта комната в обыкновенной блочной пятиэтажке так же не создавала ощущения убожества, как вчерашняя изысканная ванная. Марина вдруг вспомнила почему-то комнатенку Иришкиной тетки в Орле, в которой светился под потолком обиженный старушечий контур.

«Нашла с чем сравнивать!» – усмехнулась она про себя.

Комната, в которой она находилась сейчас, выглядела просторной, несмотря даже на стандартные низкие потолки. Мебели в ней почти не было, а та, что была, показалась Марине совершенно необычной. Она, во всяком случае, никогда такой не видела.

Посредине комнаты стоял низкий журнальный столик из переливчатого стекла, к нему были придвинуты два круглых кресла, сплетенных, как показалось Марине, из серебряной проволоки. Такая же серебристая угловая горка, в которой поблескивала посуда, диван с блестящими подлокотниками, раздвинутый так, что занимал полкомнаты, – вот, пожалуй, и все. Стены и пол в комнате были бело-голубого цвета, и того же цвета – полупрозрачные шторы, драпирующие окно.

«Неужели здесь она и посетителей принимает?» – удивилась Марина.

Очень уж не похожа была эта подчеркнуто современная комната на колдовскую келью. Впрочем, если называешь себя колдуньей прямо в телестудии, то все же ведь не обязательно обитать в избе со ступой?

Марина встала, с удовольствием ощутив босыми ступнями, что пол в комнате такой же теплый, как в ванной. Она сняла свою ночную рубашку, вдруг показавшуюся ей слишком простой и даже грубоватой, и набросила вчерашний махровый халат.

– Проснулась, Мариночка? – услышала она мелодичный голос.

Госпожа Иветта стояла на пороге комнаты и улыбалась приветливо и ободряюще. Сегодня она была одета не так загадочно, как вчера вечером, но не менее изысканно. И, что самое удивительное, точно в тон цвету стен и окон!

«Переодевается она, что ли, когда в другую комнату выходит?» – мелькнула у Марины смешная мысль.

– Да, я так хорошо отдохнула, – кивнула она. – Просто удивительно, до чего у вас здесь легко…

– Ничего удивительного, – усмехнулась госпожа Иветта. – Почему бы не создать себе максимальный комфорт?

По дороге на кухню, куда госпожа Иветта позвала ее завтракать, Марина успела рассмотреть, что квартира состоит из двух комнат и узенького коридора, как большинство подобных квартир в «хрущобах». Но тесноты поразительным образом не чувствовалось даже в коридорчике. Как это достигалось, Марина понять не могла.

Завтрак состоял из апельсинового сока, множества сортов прозрачно нарезанного мяса, золотистого поджаристого хлеба и фруктов, уложенных в большую вазу.

– Кофе я не пью, – сказала госпожа Иветта, наливая Марине такой же, как вчера, душистый чай. – Но ты, разумеется, можешь пить все, что тебе нравится. Если останешься у меня.

Марина не знала, как следует понимать эти слова: как просьбу остаться или как сомнение в том, надо ли ее оставлять. Словно отвечая на ее вопрос, госпожа Иветта тут же пояснила:

– Я должна понять, не было ли ошибочным мое первое впечатление. Не скрою, ты мне понравилась, я чувствую в тебе… известные способности, благодаря которым ты могла бы стать моей помощницей. Но я должна быть уверена…

– Конечно, – кивнула Марина. – Я понимаю.

Она не знала, как ей называть эту женщину: по отчеству, по имени? Слишком уж необычным и каким-то неподходящим для домашней обстановки было пышное именование «госпожа Иветта, колдунья»…

– Очень хорошо, что ты догадлива, – улыбнулась госпожа Иветта. – В таком случае, мы можем перейти в салон, чтобы выяснить все до конца.

– А разве вы работаете не здесь? – удивленно спросила Марина.

– Ну конечно нет! – засмеялась госпожа Иветта. – Милая, ты просто не совсем хорошо представляешь себе мой уровень! Хотя и откуда бы, в самом деле?.. Здесь я не только не работаю, но даже и не живу. Да разве можно жить в таких условиях! Но Медведково – рабочий район, здесь множество придавленных жизнью людей, и было бы глупо пренебрегать такой обширной клиентурой. Ты ведь совершенно случайно застала меня своим звонком: обычно у меня здесь включен автоответчик.

Не задавая больше вопросов, Марина пошла за госпожой Иветтой.

Салон, о котором она говорила, располагался в соседней квартире. Странно было выходить на грязную лестничную площадку из бело-голубой комнаты…

Марина сразу вспомнила о вчерашней крысе и вздрогнула. Но госпожа Иветта, казалось, не замечала здешних неприятных мелочей. Она открыла два замка замысловатыми длинными ключами, и Марина вошла вслед за ней в темный коридор.

Вот эта квартира действительно напоминала колдовскую келью! Идя за госпожой Иветтой, Марина на ходу заглянула в открытую дверь и поняла, что одна из комнат явно предназначена для ожидающих посетителей. А вот вторая, в которую они и направлялись…

Во второй комнате было совершенно темно, несмотря на ясный день: окно в ней было задрапировано тяжелой красной с золотом парчой. Это Марина увидела, когда госпожа Иветта зажгла массивные медные лампы, свисавшие на цепях с потолка. Лампы были не электрические: как только в них вспыхнули мерцающие огоньки, по комнате распространился кружащий голову запах.

Стены комнаты были задрапированы такой же парчой, как и окно, и все это золото таинственно поблескивало при неровном и неярком свете медных ламп.

Вдоль стен располагались невысокие комоды с большими ящиками, и Марине вдруг показалось, что в этих ящиках может храниться все что угодно – чуть ли не отрезанные головы. Но на комодах и столиках стояли не головы, а многочисленные кувшины и чаши, свечи в старинных подсвечниках, зеркало, медная кадильница и даже большое чучело совы с желтыми круглыми глазами. На стенах висели иконы, и Марина всмотрелась было в них, но госпожа Иветта отвлекла ее от этого занятия.

– Садись, – сказала она, указывая Марине на высокий стул с резной спинкой, стоящий рядом с большим низким круглым столом.

Сама она села напротив Марины, внимательно вгляделась в нее.

Марина чувствовала себя немного растерянной, но совсем не испуганной, когда разглядывала келью. Стол перед нею был застелен бордовой бархатной скатертью, на нем были разложены карты – но какие-то необычные, со множеством фигур.

Она подняла глаза на госпожу Иветту и увидела, как изменилось ее лицо – или это просто отблески от ламп падали на него сейчас? Во всяком случае, лицо ее казалось теперь суровым, голубые глаза внимательно всматривались в Марину.

– Я хочу, – медленно и внятно произнесла госпожа Иветта, – чтобы ты употребила сейчас все свои способности. От этого будет зависеть твое будущее. Не экономь силы, сейчас в этом нет необходимости. Ты поняла?

– Да, – ответила Марина. – А что я должна сделать?

– Я покажу тебе фотографию человека, – сказала госпожа Иветта. – Ты должна всмотреться в нее – по-настоящему всмотреться, ты понимаешь? – и постараться передать этому человеку вполне определенный посыл. Например, заставить его рассмеяться ни с того ни с сего. Ты сможешь это сделать?

– Я попробую, – сказала Марина. – Где фотография?

– Я смогу потом проверить, действительно ли смеялся этот человек в тот самый момент, когда ты этого захотела, – сказала госпожа Иветта, не отвечая на Маринин вопрос. – Это ведь только проверка, поэтому я и выбрала фотографию того, с кем можно будет потом переговорить.

– Хорошо, – снова кивнула Марина.

Госпожа Иветта достала из ящика комода небольшую черно-белую фотографию.

– Смотри внимательно, – сказала она, протягивая ее Марине. – И не береги сейчас силы – я должна видеть все.

Марина посмотрела на фотографию. На ней была запечатлена девушка лет шестнадцати – большеглазая, светловолосая, с косой, заплетенной так, что волны волос закрывали виски и немного – щеки. Девушка улыбалась, но глаза у нее при этом были печальные.

Марине не надо было даже заставлять себя всмотреться в эту фотографию – таким милым и ясным было выражение лица девушки. И ей тут же захотелось сделать так, чтобы печаль ушла из этих глаз и девушка засмеялась…

Марина смотрела на фотографию не отрываясь, чувствуя, как постепенно исчезает для нее все, кроме этого нежного лица. Потом и очертания лица потеряли отчетливость, поплыли, как будто из глаз Марины потекли слезы. Но слез не было: просто она почувствовала, как из фотографии поднимается туманное облако. Оно приближалось к Марининому лицу, переливаясь и меняя очертания в своем неторопливом движении, и наконец Марина почувствовала, что погружается в него…

И тут же, в это самое мгновение, холод пронзил ее, смертный холод! Она почувствовала, как страшный обруч сдавливает ей виски, и одновременно – будто кто-то положил ей на горло неумолимую руку…

Марина попыталась разжать этот неодолимый захват, но почувствовала, что не может шевельнуть рукой, что кровь стынет у нее в теле. В последнем стремлении высвободиться из страшных объятий смерти она вскрикнула и потеряла сознание.

Свет сначала забрезжил где-то в глубине глаз, не позволяя спать. А спать очень хотелось, и она постаралась избавиться от этого навязчивого света. Но он становился все ярче, неотвратимее – и наконец Марина поняла, что свет находится не у нее внутри, а освещает ее извне.

Она открыла глаза. Над нею был бело-голубой потолок, голова у нее болела. Марина приподнялась на локте, пытаясь встать, – и тут же со стоном упала на подушку. В комнате пахло чем-то похожим на резкие духи – наверное, она и очнулась от этого запаха.

– Наконец-то! – услышала Марина. – Ты меня почти напугала, Мариночка, нельзя же так!

Она увидела над собой склоненное лицо госпожи Иветты. Голос у той был слегка встревоженный, но глаза – спокойные, без тени даже легкого недоумения.

– Зачем же вы так?.. – тихо произнесла Марина. – Почему вы мне не сказали?.. Ведь вы знали, что эта девушка мертва…

– Ну, Мариночка, зачем же так трагично! – усмехнулась госпожа Иветта. – Ты говоришь так, будто я убить тебя хотела. Согласна, я поступила не совсем… тактично. Тебе, наверное, показалось, что даже слишком жестоко. Но ведь такова жизнь, разве ты еще не поняла? Я должна была проверить тебя, вот и все. Я была совершенно уверена, что смогу вовремя вмешаться. О чем же я должна была тебя предупреждать? И я убедилась в том, в чем хотела убедиться, – добавила госпожа Иветта, помогая Марине сесть и спустить ноги на пол. – И в том, кстати, что ты, при своих великолепных способностях, совершенно не умеешь распределять энергию. Нельзя так, Мариночка!

– Но вы же мне сами сказали… – попробовала возразить Марина, прикасаясь пальцами к ноющему виску. – Вы же сами сказали, чтобы я не берегла силы…

– Мало ли что я сказала! Тебе надо научиться не просто выплескиваться, а работать, понимаешь – ра-бо-тать! Если ты, конечно, собираешься как-то развивать свое дарование.

– Я не знаю, – тихо сказала Марина. – Теперь – не знаю…

Госпожа Иветта понимающе посмотрела на нее и усмехнулась.

– Бедная девочка, – сказала она, но в голосе ее не слышалось сочувствия. – Что ж, этого следовало ожидать. Хотя… – Госпожа Иветта прищурилась, и ее голубые глаза сверкнули, как закаленные клинки. – А на что ты, собственно говоря, рассчитываешь? Что твоя жизнь будет ясной и безмятежной, что все будут пылинки с тебя сдувать?

Марина молчала. В глазах у нее было темно от невыносимой головной боли, и сейчас она не рассчитывала ни на что. Не дождавшись ответа, госпожа Иветта продолжала:

– Ты должна понять, Марина, ты – необычный человек и незачем просить для себя обычной судьбы. Надо быть готовой к тому, что люди будут относиться к тебе со страхом и даже с неприязнью. Да и что здесь такого? Какой смысл так уж оглядываться в своей жизни на людей – это они пусть оглядываются на тебя! Ты правильно сделала, что приехала в Москву. Здесь люди посвободнее и жизнь они видят шире. Ты меньше встретишь недоумения. Но и жестче здесь люди, Марина! Этого вашего провинциального сюсюканья и всепрощения ты здесь не жди. Жизнь тебя каждый день будет проверять на прочность.

Марина едва слышала, что говорит ей госпожа Иветта. Всепрощение, прочность… Неужели она права, неужели надо одеться в непробиваемую броню, чтобы защитить себя от сторонней жестокости?

В глубине души Марина понимала, что это действительно так. Она поняла это давно – в тот самый день, когда шла с кладбища в Калевале и понимала, что думать о ней больше некому.

Безжалостная проверка, устроенная госпожой Иветтой, только подтвердила то, что она уже знала…

Но сейчас голова у нее болела так сильно, что даже мысли стали вялыми.

– Подумай, Марина, я тебя не тороплю, – услышала она голос госпожи Иветты. – Но и ждать долго я не могу. Мне нужна помощница, и если ты не согласишься, я должна буду искать другую – как можно скорее.

С этими словами госпожа Иветта пошла к двери. Но, уже стоя у дверного косяка, неожиданно остановилась, вгляделась в Марину, съежившуюся на диване. Потом быстро подошла к ней и, словно прислушиваясь, прикоснулась пальцами к ее вискам.

Марина и сама умела снимать головную боль; казалось бы, ей удивляться этому не приходилось. Но чтобы так мгновенно! Медленным, тягучим жестом госпожа Иветта отвела пальцы от Марининых висков – и боль ушла, вытянутая ее руками, как нитки из ткани.

Заметив удивление в Марининых глазах, Иветта улыбнулась:

– Надо уметь направлять энергию, я же тебе говорила.

И, не глядя больше на Марину, она вышла из комнаты.

Глава 11

Марина незаметно надела пальто и открыла входную дверь. Госпожа Иветта что-то напевала на кухне, и Марина не стала ее беспокоить.

Память на места у нее была не хуже, чем на цифры, людей и события; у нее вообще была хорошая память. И она быстро добралась от Полярной улицы до метро.

Вообще-то все это было странно: столько лет жить в Орле и ни разу не побывать в Москве, в городе, который она с самого детства ощущала особенным своим городом. А может быть, не было в этом ничего странного – именно потому, что Москва была для нее особенной…

И сейчас она знала, куда едет, благо станция так и называлась «Арбатская». Правда, Марина все-таки поплутала по ее запутанным переходам, почему-то всякий раз снова оказываясь на перроне.

Но не найти Арбат было невозможно, и Марина нашла его сразу, как только выбралась наконец на поверхность.

Ее не узнать было, эту улицу, по которой она столько раз проходила мысленно, слушая неторопливые отцовские рассказы! Марина даже растерялась, увидев вереницу круглых фонарей посредине, толпу галдящих подростков с розовыми и зелеными гребнями волос на лысых головах, услышав разноязыкий шум, громкое пение под гитару и щелканье фотоаппаратов. От всего этого веяло неживым лоском, и она не могла поверить, что именно сюда, на Арбат, в кондитерскую Трамбле ребенком водили ее отца…

Фасады старинных особняков были выкрашены в приятные тона – розовый, голубой, оранжевый, – но Марину не покидало ощущение, что даже цвета эти – неестественные, как фонари посредине улицы.

– Красавица, дай погадаю! – услышала она у себя за спиной и резко обернулась.

Перед нею стояла цыганка – средних лет, полнеющая, в яркой цветастой юбке, выглядывающей из-под коротковатого пальто.

– Всю правду скажу, что было, что будет, чем сердце успокоится… – завела было она, но тут же осеклась, внимательнее вглядевшись в Марину.

И вдруг, словно и не пыталась приставать со своими гаданьями, цыганка быстро развернулась, мазнув Марину юбкой по коленям, торопливо отошла и тут же затерялась в пестрой толпе.

Марина не слишком удивилась ее мгновенному исчезновению. Более странным было то, что цыганка вообще к ней подошла! Марина уже привыкла, что ей никогда не предлагают погадать уличные предсказательницы – даже если она шла в компании подруг, которых на ходу за руки хватали.

Ей грустно было идти по Арбату – мимо рядов пестрых матрешек и шкатулок, мимо невменяемых поэтов, громко выкрикивающих стихи… И она свернула в какой-то переулок – совершенно машинально, не думая, куда идет.

Плутать по этим переулкам можно было бесконечно! Они вились, кружились, пересекались друг с другом, неизвестно где начинались и заканчивались. Но Марина шла по ним без всякой цели, и ей нравилось разбираться в их пленительных поворотах.

Незаметно для себя она вышла на Сивцев Вражек – и тут остановилась, словно ноги ее приросли к мокрому асфальту.

Она знала, где стоит этот дом. Знала, как найти его в запутанных арбатских переулках. Но одно дело знать и даже мечтать ночами, что это когда-нибудь произойдет, и совсем другое – стоять так близко от этого дома, что становится ощутимым его дыхание…

Марина не могла решиться идти к дому, в котором родился ее отец. Она вдруг вспомнила, как он сказал ей однажды:

– Я помню его так ясно, как будто покинул вчера. Но как же тяжело вернуться, как же тяжело!.. Наверное, хорошо было бы, если бы ты родилась в нем. А может быть, и нет – иначе ты испытывала бы такой же беспричинный трепет…

И вот теперь Марина наконец поняла, о чем говорил отец. Она стояла совсем близко от его дома, и трепет сковывал ее так, словно и она родилась здесь и теперь не решалась вернуться…

Вздохнув, она оторвала ноги от земли и медленно пошла в заветный переулок. На стене дома, рядом с которым она остановилась, была разбита бело-голубая табличка.

Марина огляделась, словно ища кого-нибудь, кто мог бы подтвердить ее догадку. И тут же увидела маленькую сухонькую старушку, осторожно переходящую через пустую дорогу. От старушки издалека пахло нафталином: наверное, не часто надевала она свое потертое черное пальто с облезлым норковым воротником.

– Извините, – спросила Марина, – ведь это… Это Гагаринский переулок?

Старушка посмотрела на нее без тени удивления. Впрочем, Марина уже привыкла к тому, что удивить кого-нибудь на московской улице почти невозможно, разве что на руках пройтись, да и то…

– Разумеется, – охотно ответила старушка; видно было, что спешить ей особенно некуда, и она с удовольствием поболтает с симпатичной рыжеволосой девушкой. – Теперь это снова Гагаринский переулок. А была улица Рылеева. Какое глупое, бессмысленное было переименование! Кондратий Федорович никогда здесь не жил, можно только догадываться о логике тех, кто это придумал, – если у них вообще есть логика…

Старушка говорила еще что-то, Марина вежливо кивала, но уже не слышала ее слов. Она смотрела на небольшой особняк – трехэтажный, с облезшей краской – и горло у нее перехватывало от чувства, которому не было названия.

Так трогателен был облезлый ампир этого особняка, такое благородство линий чувствовалось в нем, что Марина просто не могла бы его не узнать.

Отец рассказывал, как вечером в Сочельник любил прятаться под лестницей, чтобы не отправили спать. И она ясно видела и эту лестницу, и мальчика, который таит дыхание, прислушиваясь к шаркающим нянькиным и легким материнским шагам…

– Спасибо, – сказала она старушке. – Действительно, как глупо было переименовывать… Спасибо!

– За что же спасибо? – удивленно проговорила ей вслед старушка.

Марина вошла в подъезд, про себя радуясь тому, что в доме не разместился какой-нибудь банк и можно по крайней мере войти в подъезд и увидеть ту самую лестницу…

Лестница была грязная, с выщербленными ступеньками, но – та самая, широкая и величественная, несмотря ни на что. Только двух мраморных статуй, о которых тоже рассказывал отец, не было в ее начале – одни опустевшие постаменты.

И, глядя на эту обветшалую красоту, Марина почувствовала такой ясный покой, какого не могла себе представить. Она входила в свой дом, и все остальное было неважно…

– Девушка, вы ищете кого-нибудь? – вдруг услышала она.

И тут же увидела человека, окликающего ее с площадки второго этажа. Точнее, только его голову увидела, пышную кудрявую шевелюру.

– Нет, никого, – сказала Марина.

– А мне показалось, вы что-то припоминаете, – сказал он, быстро спускаясь вниз.

Кажется, он не собирался выходить на улицу, а просто выглянул зачем-то из квартиры и увидел Марину. И теперь стоял на половине первого лестничного пролета и, не особенно стесняясь, внимательно рассматривал ее.

Из-за его пышной шевелюры и густых усов Марина не поняла, сколько ему может быть лет. Но, кажется, он был довольно молод, хотя глаза у него были какие-то туманные.

– Послушайте, девушка, – вдруг сказал он. – Вас как зовут?

– Марина, – ответила она и тут же подумала: «Зачем, разве я собиралась с ним знакомиться?»

– А вы не позволили бы мне, Марина, вас нарисовать? – вдруг предложил молодой человек. – По-моему, вы так вовремя появились, просто перст судьбы! А я как раз думал о чем-то подобном…

– Что значит – о чем-то подобном? – спросила Марина.

Эти странные слова заинтересовали ее. Тем более что они были произнесены таким естественным тоном, словно молодой человек спрашивал у нее, как пройти в ближайший гастроном.

– Да о том, как меняются человеческие глаза и как передать это на холсте, – пояснил он. – А ваши глаза – просто живая иллюстрация к моим мыслям.

– Да как же вы их разглядели? – невольно улыбнулась Марина. – Вот так, сверху, издалека?

– Говорю же – перст судьбы, – сказал молодой человек. – Меня зовут Глеб, будем знакомы. Так как, Марина, согласны?

«А что? – подумала Марина. – Может быть, и правда – перст?»

Ей стало весело и смешно. Как же все-таки удивительно устроена жизнь, какие неожиданные сюрпризы она готова преподносить ежечасно! Или – не жизнь, а только Москва?..

Она уже готова была кивнуть и подняться наверх к художнику Глебу, как вдруг что-то переменилось в ней. Словно исчезли куда-то и покой, охвативший ее, когда она вошла в этот дом, и легкое веселье, связанное с появлением художника, – и осталось только одно пронзительное, мучительное чувство: невозвратность…

Марина знала, почему оно пришло – вот так, вдруг. Она вспомнила Женю, и не было в мире ничего сильнее этого воспоминания. Может быть, странный взгляд художника Глеба напомнил ей Женины дальнозоркие глаза или что-то другое – неважно.

Радость ее исчезла, и остался только ноябрьский день, давно не мытая лестница и незнакомый человек, почему-то собирающийся рисовать ее глаза.

– Извините, Глеб, – сказала Марина, – я просто ошиблась, дом перепутала. И я спешу, мне некогда.

– Подождите же, Марина! – воскликнул Глеб. – Может быть, вы мне телефон ваш хотя бы дадите? Я бы позвонил, когда у вас будет время!

Не слушая его, Марина вышла из подъезда.

Теперь ей было все равно, куда идти. Ей вообще не хотелось идти, а хотелось только одного: сесть где-нибудь, где никто не будет ей мешать, и, глядя перед собою, не видеть ничего. Только вслушиваться в себя, в Женю, трогать ту невидимую нить, которая протянулась между ними.

Впервые с того момента, когда она попала в Москву, Марина пожалела о своей уютной комнатке в Орле. Там, вернувшись после первой встречи с Женей, могла она часами думать о нем, видеть его и чувствовать, как все в ней соединяется с ним…

Наверное, Женя тоже думал сейчас о ней. Но он думал о ней совсем иначе… Марина вдруг ощутила такой сильный зов его плоти, что ноги у нее задрожали. Она прислонилась плечом к стене какого-то дома, до которого дошла незаметно для себя, и едва не застонала, вздрагивая от пронзающих ее горячих ударов.

Она не помнила, как долго стояла так, закрыв глаза и прислонившись к стене. Хорошо, что на улице, наверное, немного было людей. Никто не подошел к ней, не спросил, что случилось: Марина не нашла бы в себе сил отвечать.

Она приходила в себя постепенно. Удары в ней становились реже, слабее, напряжение понемногу отпускало ее. И ей немного жаль было, что все это кончается…

Но все, что произошло с нею в этот необыкновенный день, – от Иветтиной «проверки» до встречи с художником на лестнице отцовского дома, – стало постепенно выстраиваться в единый ряд.

Может быть, и не было никакого перста судьбы в ее встрече с Глебом. Но в том, что именно судьба ведет ее каждый день, что именно судьба привела ее в Москву и в Гагаринский переулок – в этом Марина не сомневалась.

Так же, как не сомневалась в том, что судьба свела ее с Женей.

«Я буду искать другую», – вспомнила она слова Иветты и ужаснулась. Неужели это возможно: лишиться и Москвы, и дома, который мгновенно почувствовался родным, и того, что могло ждать впереди? И почему же? Только потому, что хочется, чтобы все люди были с нею ласковыми и предупредительными?

«Да ведь так действительно не бывает! – подумала Марина. – Не было, нет и не будет такого никогда, а для тебя – особенно. Так чего же ты ждешь?»

Не раздумывая больше, Марина быстро пошла по Арбату к метро.

Глава 12

Госпожа Иветта не стала расспрашивать Марину, что же она решила: сама догадалась, открыв ей дверь.

– Вот и прекрасно, Мариночка! – сказала она, глядя, как Марина снимает платок, стряхивает с него холодные капли. – Теперь мы можем поговорить предметно, ведь правда?

Разговор продолжался до позднего вечера. Вернее, говорила в основном госпожа Иветта, Марина только кивала.

– Мне нужна помощница. – Госпожа Иветта затянулась душистым сигаретным дымом. – Но не для того, чтобы вести канцелярию и выполнять вспомогательную работу. Для этого у меня достаточно людей. Мне необходима помощница, которая могла бы взять на себя часть моей работы, – слово «работы» она подчеркнула и внимательно посмотрела на Марину. – Ты понимаешь, о чем я говорю? У меня огромная клиентура, Марина, и есть вещи, на которые меня просто не хватает. А обращаются ко мне с ними часто, и отказывать я не хочу. Деньги, милая! – усмехнулась Иветта. – Деньги и сила мира сего, очень просто. Сильным мира сего требуется примерно то же, что и простым бабам: чтобы муж любил, чтобы деньги дома водились, чтобы болезни не беспокоили и дочки замуж вовремя выходили. И я охотно им в этом помогаю. – По лицу Иветты снова скользнула загадочная улыбка. – Я работаю уже давно и прекрасно знаю, какой помощи от меня ждут… Но это неважно, – оборвала она саму себя. – Сейчас – о тебе. Ты, по-моему, серьезно относишься к тому, что тебе дано природой. А это то, что мне надо. В общем, я хочу, чтобы ты занималась тем, для чего и требуется серьезность – тем, что действительно надо видеть, а не притворяться, будто видишь. Ты понимаешь?

Марина кивнула. Она уже поняла, чего хочет от нее госпожа Иветта, но не знала еще, как к этому отнестись.

– Но это нелегко… – медленно произнесла она. – Вы же видели, как у меня это происходит… Смогу ли я превратить это в работу?

– А вот слишком серьезно – не надо, – тут же ответила госпожа Иветта. – Я же тебе говорила: надо разумно расходовать энергию, незачем постоянно надрываться из-за пустяков! Но этому я тебя научу, – махнула рукой она. – Это проще, чем ты думаешь. Мне важно другое: я не хочу, чтобы у тебя были срывы. Я работаю с такими людьми, с которыми срываться нельзя, – многозначительно пояснила она. – И те деньги, которые они платят, просто так брать тоже нельзя. Если они хотят, чтобы им должника нашли по фотографии или похищенного ребенка – сама понимаешь, они не из любопытства об этом просят. Но бояться тоже не надо, – сказала Иветта, заметив испуганный Маринин взгляд. – Ты уже сейчас умеешь больше, чем требуется, я достаточно в этом убедилась. Тебе в основном и нужна-то огранка, внешняя шлифовка, вот и все. Как одеваться, двигаться, говорить… Ах, Марина! – Иветта улыбнулась, и впервые за этот день Марина заметила в ее улыбке истинное удовольствие. – Ведь все это – преувлекательнейшие вещи! Одни духи, кремы и косметика чего стоят! А как восхитительно составлять гардероб, ты знаешь?

– Не знаю, – улыбнулась в ответ Марина. – Откуда мне об этом знать?

– Как я тебе завидую! – вполне искренне воскликнула Иветта. – Если бы мне только предстояло всему этому научиться! Подбор одежды – это само по себе искусство, а уж для таких женщин, как мы… Нет, это первое, чем мы с тобой займемся!

Ее голубые глаза засверкали в предвкушении «преувлекательнейшего занятия», она даже в ладоши слегка прихлопнула.

– А практические вопросы пусть тебя не волнуют, – сказала госпожа Иветта, предупреждая Маринин вопрос. – Получать ты будешь достаточно, чтобы ни в чем не знать нужды, в этом ты можешь быть уверена. Жить ты будешь здесь, если тебя не слишком пугают крысы на лестнице, – усмехнулась она.

– Здесь? – удивленно спросила Марина. – А вы где же?

– Ну конечно, мы не будем жить вместе, – успокоила Иветта. – Я же говорила, что ты и застала-то меня здесь случайно. Я живу совсем в другом месте, и ты туда непременно придешь. Потом, когда я решу, что ты органично будешь там смотреться. А здесь… Ну, нужно же мне было какое-то пристанище вблизи места работы, правда? Вот я и купила эту квартирку. А теперь она в твоем распоряжении, и ты можешь чувствовать себя здесь как дома.

Все складывалось так удивительно, что Марина не верила своим ушам. У нее будет квартира в Москве, да еще такая уютная и изящная, она будет чувствовать себя независимой и уверенной!.. Да еще ей предстоит какая-то чудесная наука…

Марина была, пожалуй, немного диковата во всем, что касалось обычных женских уловок и обольщений: ей было все равно, что надеть, она не пользовалась косметикой и не носила драгоценностей.

Атмосфера ее детства и юности была атмосферой фантазии и сдержанности одновременно. А потом она жила одна, в очарованном кругу своего одиночества, а потом появился Женя, и любовь затмила для нее все…

У нее просто не было случая думать о том, что волнует любую женщину, является предметом ее неизменных забот. И вот теперь, слушая госпожу Иветту, Марина впервые ощутила дразнящие уколы любопытства.

– Но – завтра, завтра, Мариночка! – сказала госпожа Иветта, заметив интерес, блеснувший в Марининых глазах. – Сегодня ты много передумала, устала, а для таких вещей нужен истинный пыл! Ложись спать, я сегодня еще раз переночую здесь, чтобы завтра заняться тобою сразу после приема.

То ли слова Иветты растревожили ее, то ли воспоминание о том, как входила она сегодня в дом своего отца, не давало покоя, – но Марина долго не могла уснуть. Она перебирала в памяти все, что подтверждало правильность ее сегодняшнего решения, – и память услужливо подсказывала ей то, что невозможно было забыть.

Бабушка умирала так тяжело и долго, что сама хотела только одного: чтобы это кончилось поскорее. Марина упрашивала ее перейти в отцовский дом, но та не соглашалась ни в какую, с обычным своим упорством.

– Бабушка, ну невозможно же здесь! – чуть не плакала Марина.

– Я тут жизнь прожила, – отвечала та. – Где ж мне смерти ждать?

Марина приходила в отчаяние.

– Да жить-то можно было, но ведь ухаживать по-человечески здесь невозможно! – восклицала она. – Холодно, сыро, воду пока вскипятишь… А у меня тебе спокойно было бы, хорошо, – уговаривала она. – Ну пойдем ко мне, если уж в больницу не хочешь!

– Не проси, Маринка, – отвечала бабушка. – В тягость тебе – не ходи, а отсюда я не пойду.

Взламывая очередную ампулу морфия, Марина только вздыхала. О том, чтобы не ходить, она не думала, но как же нелегко было поддерживать здесь чистоту и тепло! Все это отнимало много сил, и у нее почти не оставалось времени думать о том, что уходит из жизни последний родной человек…

Но стоило ей зайти за чем-нибудь домой, эти мысли подступали к ней неотвратимо, пугающе. И Марина сама старалась поскорее собрать все необходимое и уйти, убежать из чистого и пустого дома к умирающей бабушке – убежать от страха перед будущим…

Она быстро шла по тропинке к стоящему в конце улицы бабушкиному дому.

– Маришечка! – услышала она.

Евдокия, бабушкина соседка, спешила к ней от своей калитки, торопливо вытирая руки о передник.

– Ну, чего? – сочувственно спросила она, и Марина поморщилась от неприкрытой фальшивости ее сочувствия. – Все никак не отойдет?

– Куда это она спешить должна? – спросила Марина, отворачиваясь от любопытных Авдотьиных глаз.

– Ну да, ну да, – закивала та. – Туда, известно, спешить незачем. А все ж таки… Уж ежели с больницы ее вернули… Тоже б за жизнь ей держаться ни к чему. Ты, Маришечка, – вдруг зашептала Авдотья, – поостереглась бы, ей-богу!

– Бросьте глупости говорить, тетя Евдокия, – поморщилась Марина. – Пройти дайте, спешу.

– Нешто это глупости? – Авдотьин шепот стал еще более торопливым, горячим; Марина отодвинулась от брызжущих слюной губ. – Это все знают: когда такие, как бабка Игнатьевна, помирают, родным-то ихним поосторожней надо быть! Вон в Вопь-озере было: старик такой же вот умирал. Уж как все береглися, как следили – а за внучком, за малым ребеночком, не углядели! Никого в избе не было, а дед, который помирал-то, и попроси его: возьми у меня, дескать, внучек, веник. Малый и взял, отчего ж не взять у дедушки, раз просит. Ну вот, дед помер, а с дитеночком-то что началось! Ночью не спит, все эти его тревожат, так к нему и подступают… Слава богу, вовремя матери про веник про этот рассказал, отчитали его в церкви. А то бы… Ты гляди, Мариночка: ничего у бабки из рук не бери! Зачем тебе эти дела у ней принимать?..

Марина так устала за две недели, которые бабушка провела дома после больницы, что торопливая Авдотьина болтовня совсем вывела ее из себя.

– Хватит! – зло сказала она. – Всю жизнь глупости эти слышу, дайте вы ей хоть умереть спокойно!

– Так ведь не может она – спокойно, сама же видишь! – тут же подхватила Евдокия. – Оно бы досточку из крыши выломать над ней, говорят, им от этого легче помереть…

– Пустите, тетя Евдокия, – сказала Марина. – Не о чем вам больше подумать, мне бы ваши заботы! Ну что вы лезете в нашу жизнь, что вам неймется?

– А как же! – всплеснула руками Авдотья. – А кто ж тебя, сироту, теперь уберегет? Ты девка молодая, глупая, а Леонид Андреич – покойник, царство ему небесное! Некому остеречь…

– Сама как-нибудь, – сказала Марина, решительно обходя Авдотью. – Вы идите себе, куда шли, тетя Евдокия.

– Авдотья пугала? – спросила бабушка, едва Марина вошла в комнату.

Марина не спрашивала, откуда она об этом знает: давно поняла, что бабушка если говорит – никогда не ошибается.

– Делать ей нечего, – сказала она. – Давай укол тебе сделаю. Что за люди, ей-богу!

– Обыкновенные люди. – Бабушкины губы раздвинулись в слабой улыбке. – Завистные, одни больше, другие меньше. А ты вниманья не обращай, верней всего убережешься.

– Я и не обращаю, – ответила Марина, нащупывая пальцем вену.

– Я бы и рада тебе что передать, – тихо говорила бабушка, глядя, как игла медленно входит в тело. – Да ведь больше, чем богом дано, не передашь. Пустые люди только думают, будто это из рук в руки можно сунуть. Леониду пожить бы еще, рано мы тебя одну оставляем, ничего ты еще не понимаешь…

Марина смотрела, как медленно, словно с трудом, катится по бабушкиной щеке слеза, и неотвратимая, неотступная тоска сжимала ей сердце.

Воспоминание об этой тоске было мучительным и сейчас, спустя пять лет.

«Нечего мне ждать, – подумала Марина, подбивая большую подушку в кипенно-белой наволочке. – Нечего ждать от людей, и все я правильно сделала…»

Глава 13

Весь следующий день Марина провела дома. Госпожа Иветта не позвала ее в соседнюю квартиру посмотреть, как идет «прием», и Марина не стала просить об этом. Ей не было скучно в одиночестве: просто потому, что ей вообще никогда не бывало скучно. Воображение ее было сильнее, чем медленное течение времени, и она не скучала наедине с собою.

В пять часов вечера щелкнул дверной замок, и госпожа Иветта заглянула в комнату.

– Ты дома? – спросила она.

– Ну конечно, – ответила Марина. – Вы же сказали…

– Мало ли! Я ведь еще не знаю, как ты вообще относишься к тому, что тебе сказали…

– Нормально отношусь, – улыбнулась Марина. – Особенно если я что-то обещала.

– Похвально, – улыбнулась в ответ госпожа Иветта. – Редкое ныне качество. Вот и прекрасно! Тогда мы можем заняться наконец тобой.

– Но разве вы не хотите отдохнуть? – удивленно спросила Марина.

Она слышала, что Иветта вышла из квартиры рано утром, еще в темноте. Слышимость в панельном доме вообще была отличная, и весь день Марине было слышно, как шаркают ноги по лестнице, открывается-закрывается дверь «кельи». Неужели после такого напряженного дня госпожа Иветта даже не хочет прилечь?

– А зачем? – усмехнулась та. – Не так уж я устала. Только душ приму, – добавила она.

Минут через пятнадцать, выйдя из ванной, она позвала Марину в свою комнату. Это была обычная спальня: широкая низкая тахта, на всю стену – зеркальный шкаф с раздвижными дверцами, другая стена занята еще одним огромным овальным зеркалом. И, конечно, множество флаконов, баночек и тюбиков на подзеркальнике – так же, как и в ванной.

«Неужели можно запомнить, как всем этим пользоваться? – подумала Марина. – И зачем?»

В углу комнаты стоял круглый пуф, обитый шелком, и госпожа Иветта присела на него. Она была в длинном темно-бордовом атласном халате, влажные волосы распущены по плечам. Лицо ее с неподведенными глазами и ненакрашенными губами показалось Марине старше, чем в первый день знакомства, но все-таки эта женщина была на редкость красива.

Марина поискала глазами, куда бы присесть, но госпожа Иветта сказала:

– Разденься, Марина, – все снимай. Работу над своей внешностью надо начинать не с того, чтобы накрасить губы.

Марина удивленно посмотрела на госпожу Иветту, но подчинилась, развязала пояс махрового халата.

Госпожа Иветта внимательно оглядела Марину и не менее внимательно – ее отражение в зеркале.

– Что ж, – сказала она, – как я и предполагала, ты обладаешь всем, что требуется.

– Для чего требуется? – спросила Марина.

– Прекрасный вопрос! – усмехнулась госпожа Иветта. – Именно в этом все дело: для чего ты занимаешься собою? Можно делать это для того, чтобы нравиться мужчине – или мужчинам, это все равно. Тогда надо внимательнейшим образом присматриваться к их вкусам и мгновенно отвечать их желаниям – еще прежде, чем они сами о них догадаются. Но это скучно. – Она слегка скривила губы. – И, собственно говоря, на одно это не стоило бы тратить время. Не менее скучно, по-моему, отдавать время тому, чтобы нравиться самой себе: ублажать себя новыми платьями, кольцами и туфельками. Я знаю, ты можешь с этим не согласиться – многие женщины с этим не согласятся…

– Почему же я не соглашусь? – возразила Марина. – Я просто не знаю…

– Вот и отлично, что не знаешь. Значит, ты можешь начать именно с того, что одно и имеет смысл. То есть – с того неотразимого магнетизма, который действует на всех: на любого мужчину, на любую женщину, даже на целую толпу. Тебе не приходилось видеть, как это бывает? Когда среди роскошно одетых, ухоженных дам появляется одна – и все смотрят только на нее, и пытаются добиться ее расположения. Хотя, – улыбнулась Иветта, – где бы ты могла это видеть?

Она поднялась со своего пуфа, подошла к Марине. Марина смотрела на отражение госпожи Иветты в зеркале рядом с собою и понимала: уж она-то в избытке обладает этим самым магнетизмом, уж на нее-то любой обернется.

– Я не стала бы затевать все это с тобой, – сказала госпожа Иветта, – если бы в тебе не было того, что необходимо изначально, без чего не имеет смысла самое роскошное платье, самые редкостные драгоценности…

– Без чего? – снова спросила Марина. – Что во мне есть такого, без чего невозможно обойтись?

– В тебе есть загадка, – спокойно сказала госпожа Иветта. – Но пока еще нет сознания того, что она в тебе есть. Ты держишься так, как будто такие глаза, как твои, встречаются у каждой третьей, как будто твоя фигура – нечто само собой разумеющееся. А это совсем не так, и забывать об этом нельзя ни на минуту.

– Но что такого уж необыкновенного в моей фигуре? – искренне удивилась Марина. – Ну, глаза еще ладно – цвет, может быть, необычный…

– Цвет, форма, даже их расположение над твоими высокими скулами. А главное – то, как они меняются по сто раз за пять минут! Тот, кто в них смотрит, только успевает приглядеться, понять – а уж они другие, и опять он должен вглядываться, и опять не успевает…

– Вы думаете, это хорошо? – тихо спросила Марина.

Она вдруг вспомнила, что именно об этом говорил ей Женя…

– Хорошо, плохо – какие глупости, Марина, забудь ты эти слова! Это – неотразимо, и значит – это власть. – Госпожа Иветта произнесла это спокойным тоном, но Марина почувствовала, какая страсть вспыхнула на мгновение в ее голосе. – Смешно было бы тебе этого не замечать. Так что помни, на чем должна держаться твоя уверенность в себе. А теперь посмотри на свою фигуру, – сказала Иветта. – Не просто посмотри, а пойми, насколько она необычна.

– Но я правда не понимаю… – медленно произнесла Марина. – Я просто не вижу…

– Мариночка, да были ли мужчины у тебя? – вдруг насмешливо спросила госпожа Иветта.

– Д-да, – пробормотала Марина. – Был…

– А чего ты стесняешься? – Тон у Иветты был по-прежнему насмешливый. – Девственность вовсе не является достоинством, а уж об истинном очаровании девственнице можно вообще забыть. Я только не понимаю: раз у тебя был мужчина, почему же ты не догадалась, как возбуждающе-сексуальна твоя фигура? Неужели он тебе об этом никогда не говорил?

Марина молчала. Женя действительно никогда не говорил ей об этом. Он шептал ей слова любви, и голос у него был страстный, задыхающийся от желания и наслаждения, но он никогда не произносил таких спокойно-оценивающих слов…

Она вздохнула и ничего не ответила госпоже Иветте. Но та и не очень ждала ответа.

– Мужчины вообще становятся косноязычны, как только добиваются своего, – заметила она. – Но что нам до них и до их слов! Посмотри на свои бедра, Марина. Ты видишь, какие они: не пошло-роскошные, а покатые, как будто с них вода стекает. На такие бедра нужен легкий шелк, чтобы он тоже стекал с них, как водопад, чтобы невозможным казалось уловить этот поток! Ты вообще в кости тонкая, – добавила она. – И любая твоя одежда должна это оттенять. А плечи? Плечи у тебя должны быть открыты – или, если это невозможно, по крайней мере подчеркнуты. Они немного угловаты, но это не грубая, а именно сексуальная угловатость. Знаешь, какое чувство они вызывают? Их хочется сжать, и в то же время кажется, что к ним даже прикоснуться невозможно.

Марина слушала госпожу Иветту и не верила своим ушам. Неужели все это действительно так – то, что она говорит? Неужели она, Марина, обладает таким несомненным и очевидным очарованием? Все это было так ново, так необычно и неожиданно, что Марина не могла прийти в себя и готова была слушать бесконечно.

Но госпожа Иветта вдруг рассмеялась.

– Хватит об отвлеченных вещах! – воскликнула она. – Пора поговорить о вещах простых: например, о прическе. – С этими словами она прикоснулась к Марининым волосам. – Волосы у тебя роскошные, и цвет великолепный, но это не производит совершенно никакого впечатления.

– Почему? – удивилась Марина.

– Потому же, что и все остальное. Волосам необходимо придать форму, притом очень простую: они сами по себе хороши. Лицо у тебя узкое, выразительное, и надо, чтобы прическа это оттеняла. К сожалению, у меня просто не будет времени, чтобы этим с тобой заниматься – так же, как и твоими туалетами. Но я отведу тебя к своему парикмахеру, к портнихе, – пообещала она. – Мне было важно, чтобы ты поняла главное, а уж как подобрать частности – с этим, я уверена, ты вскоре и сама разберешься. А вот косметику я тебе покажу прямо сейчас. Ее тебе надо немного.

С этими словами госпожа Иветта ногой подвинула к зеркалу пуф и, властно прикоснувшись к Марининому плечу, заставила ее сесть. Заметив, что Марина собирается надеть халат, она отвела ее руку.

– Не одевайся. Во-первых, ты должна видеть, как будет сочетаться косметика с цветом не только твоего лица, но и тела. А во-вторых, ты должна прекрасно чувствовать себя обнаженной, тебе совершенно нечего стыдиться.

Госпожа Иветта протянула руку к одной из полочек под зеркалом и взяла небольшую банку с кремом – граненую, темно-фиолетового стекла.

– Совсем чуть-чуть, – сказала она. – У тебя хорошая кожа, но в Москве плохая вода, так что кремом пользоваться все равно придется. Но не увлекайся, – предупредила она. – Не надо приучать себя к посторонним подпиткам.

Говоря все это, Иветта быстрыми и плавными движениями втирала крем в Маринино лицо. Марина не знала, что это за крем, – на баночке не было этикетки, – но ощущение от него было такое, словно кожа начинала светиться и дышать.

– Я тебе его оставлю, – сказала госпожа Иветта, заметив, что Марина пытается рассмотреть крем. – Мне еще сделают, я ведь специально заказываю. А теперь, – продолжала она, – глаза. Тон наносить не будем, у тебя естественный цвет лица хорош.

Это Марина знала – и сама замечала, и Женя как-то сказал ей:

– У тебя такая кожа, Марина, – как кожура яблочная, с этим нежным восковым налетом, или как жемчужная раковина изнутри, – и осторожно провел пальцами по ее щеке…

Вспомнив это, Марина и сейчас едва сдержала волнение.

– Тени – очень легкие, – рассказывала госпожа Иветта, прикасаясь к Марининым векам тонкой кисточкой. – Никаких зеленых, синих – только нежно-золотистые тона. Чуть-чуть – айлайнером.

– Что это – айлайнер? – переспросила Марина.

– Подводка для глаз. И ресницы… Они у тебя светловаты, – пояснила она. – Но достаточно немного их оттенить, не нужны эти черные хлопья над глазами. Помада – светлая, кораллового тона: губы у тебя и так соблазнительные. Вот и все, Марина! – сказала она наконец. – Просто, быстро – а получился настоящий бриллиант. Для вечера, конечно, чуть-чуть надо будет тронуть скулы румянами – нежными такими, розово-бежевыми. А сейчас и этого достаточно, посмотри!

Марина давно уже с изумлением смотрела, как меняется ее лицо. Самое удивительное заключалось в том, что изменений и не было никаких. Она прекрасно помнила, как относились к косметике девчонки в медучилищной общаге. «Лицо нарисовать» – так это называлось. Но Иветта сделала что-то совершенно другое… Лицо не казалось нарисованным, но разве у нее, у прежней Марины, были такие изящные, причудливо изогнутые губы, такие длинные ресницы? И даже глаза ее – действительно неуловимо-загадочные, – разве они сияли прежде таким выразительным блеском?

– Нравится? – с удовольствием заметила госпожа Иветта, поняв ее удивление. – А ведь еще – духи, украшения! Но это уже сложнее, об этом потом…

– Так красиво – даже смывать жаль! – воскликнула Марина.

– Оставь, если жаль. Но на ночь макияж надо снимать. Если ты ложишься в постель с мужчиной, тогда перед тем, как уснуть. Ему же и не понравится, если ты проснешься с потеками под глазами.

– Я не собираюсь ложиться в постель с мужчиной, – смутилась Марина.

– Никогда? – усмехнулась госпожа Иветта. – Не волнуйся, дорогая, ты скоро забудешь свои любовные страдания. Поверь мне, твое разочарование в каком-то мальчишке не стоит того, чтобы помнить об этом больше недели. И уж тем более того, чтобы из-за этого шарахаться от мужчин. Надо только не позволять им собою распоряжаться, вот и все. И это очень просто.

Марину слегка удивило, что госпожа Иветта показывала ей эти изящные ухищрения так, как показывала бы, наверное, любой несведущей женщине. А как же тогда то особенное, необычное, присущее женщинам магическим? Чуть поколебавшись, она решилась спросить об этом.

– Ах, Мариночка! – расхохоталась госпожа Иветта. – Как же ты еще наивна, как мало знаешь жизнь и даже себя! Я же сказала: необходима только огранка. Все остальное гримом не нарисуешь, даже если изобразить по всему лицу звезды и полумесяцы. Все, на сегодня хватит, – сказала она. – В восемь часов придет машина, я уезжаю к себе, и ты можешь провести вечер по собственному усмотрению. Книг здесь нет, но можно посмотреть телевизор или пойти погулять. Вечером будь поосторожнее, – добавила она. – И прошу тебя: никого сюда не приводи. Пока.

– Я же сказала: я не собираюсь… – начала было Марина.

– Пока, заметь – пока, – настойчиво повторила госпожа Иветта. – И только потому, что ты неопытна и не знаешь московской жизни. Если захочешь мне позвонить, нажимать надо вот эту кнопку на аппарате. Приятных сновидений, дорогая!

Глава 14

Маринина жизнь стала такой разнообразной и захватывающей, что у нее просто не оставалось времени для того, чтобы выныривать из этого стремительного потока.

Самое удивительное заключалось в том, что внешне дни ее проходили довольно однообразно. Правда, она много гуляла по Москве, и уже одно это было так хорошо, что Марина была готова проводить на улице весь день, несмотря на ударившие наконец декабрьские морозы.

Это был ее город, и она убеждалась в этом ежедневно. Москва не просто нравилась ей – Марина чувствовала себя так, словно была связана с нею самой прочной связью. Наверное, так оно и было. Что может быть прочнее, чем связь рода, связь через предков, похороненных на Новодевичьем?..

Она долго стояла над белым мраморным надгробьем и читала на нем свое полное имя: «Марина Леонидовна Стенич». И хотя она знала, что ее просто назвали в честь прабабки, так же как ее отца – в честь его прадеда, – все-таки страшновато было думать о собственном имени, написанном над могилой…

Часами кружа по арбатским переулкам и по заснеженным бульварам, выходя то на Пречистенку, то на Остоженку, забредая в Замоскворечье и глядя с Балчуга, как сияют в лучах заката кремлевские башни, Марина узнавала все эти места, как будто видела их не раз.

Конечно, в Медведкове Москва была совсем другой: в основном хмурой, грязной, безрадостной, как людские лица в метро на этой линии. И все-таки это была Москва, и ни один заводской район ни в одном другом городе не мог с нею сравниться.

Необыкновенность, особость Москвы Марина чувствовала, даже когда просто смотрела телевизор. Ни в Карелии, ни в Орле для нее ничего не значило то, о чем рассказывают в «Новостях». Ей было безразлично, кто куда приехал и кто с кем встретился. Правда, и теперь все это как будто бы не влияло на ее жизнь. И все-таки жизнь представала теперь перед нею совсем по-другому.

Премьера в Большом, даже какое-нибудь вручение верительных грамот американским послом – все это больше не казалось ей происходящим на другой планете. Марина и сама не смогла бы объяснить, как и почему все переменилось. Может быть, потому что американский флаг хлопал на ветру прямо у нее над головой, когда она проходила по Садовому кольцу мимо посольства. И лишний билетик у нее спрашивали на Театральной площади, и в булочной на Кутузовском проспекте она однажды разминулась в дверях со знаменитым телеведущим…

Все было рядом, все было возможно, и Марина чувствовала иногда, что у нее дух захватывает именно от этого: от безграничности возможностей.

Первое время госпожа Иветта предоставляла ей полную свободу. Марина даже чувствовала неловкость, видя, как та приезжает утром, трижды в неделю, и тут же уходит в соседнюю квартиру, к которой весь день тянется вереница посетителей. Неловко было брать деньги, всегда оставляемые на столе в кухне, неловко было пользоваться дорогой косметикой, несмотря на то, что Иветта требовала, чтобы Марина это делала.

– Не переживай, дорогая, – усмехалась госпожа Иветта. – Надо спокойно использовать то, что дает тебе жизнь, и не изобретать для себя трудностей. Их и так достаточно.

Конечно, Марина была теперь другою, чем в тот день, когда, испуганная и растерянная, сняла цветастый платок в коридоре Иветтиной квартиры.

Даже внешне она выглядела иначе. Иветта не зря говорила, что освоение «косметических хитростей» не составляет особого труда. Если чуткости Марининых пальцев хватало на то, чтобы по пульсу определить, болят у человека почки или печень, – могло ли ей быть трудно легкими, точными движениями наносить тушь на ресницы!

К тому же в каждое свое появление Иветта небрежно, словно бы мимоходом, показывала ей что-нибудь новое, мгновенно увлекавшее Маринино воображение.

И первыми были – духи, таинственный парфюм, стоявший у Иветты в особом шкафчике, притом в невероятных количествах. Марина даже растерялась, впервые увидев это благоуханное великолепие.

– Впечатляет? – спросила госпожа Иветта, заметив ее растерянность. – Если бы ты знала, какое это удовольствие – подбирать запахи, прислушиваться к своему настроению!

– Я и правда не знаю… – пробормотала Марина.

Ей вдруг стало стыдно признаться, что она никогда в жизни не пользовалась духами. Ей показалось, что это делает ее в глазах Иветты примитивной дурочкой, не понимающей главных жизненных очарований.

Но госпожа Иветта ничуть не удивилась.

– Какие же восхитительные открытия тебя ждут, – улыбнулась она. – Духи – это то, о чем женщина не должна забывать ни на минуту! Знаешь, что ответила Мэрилин Монро, когда ее спросили, в чем она ложится в постель? В двух каплях «Шанель № 5»…

Иветта знала множество секретов, связанных с духами, и охотно делилась ими с Мариной. Она сразу объяснила ей, что не бывает духов «для блондинок» или «для брюнеток».

– Все это глупости, – уверенно заявила она. – Духи должны дополнять аромат твоего тела, не скрывая его полностью. «Шанель» пахнет деревом, корнями ириса… Кто возьмется раз и навсегда определить, к какому цвету волос это идет? Нет уж, дорогая, тут надо обладать чутьем. Впрочем, не тебе беспокоиться о его отсутствии.

Марина и не беспокоилась. Ей нравилось сравнивать ароматы духов, нравилось слушать Иветту, когда та объясняла, что «Каландр», например, принадлежит к духам, присутствие которых всегда заметишь, но поймешь не как навязчивость, а как таинственность.

Эти рассказы слегка будоражили ее воображение. И все-таки, наверное, она слушала Иветту как-то не так…

– Марина! – не выдержала однажды та. – Нельзя же так!

В этот момент она как раз показывала ей похожий на выпуклые губы флакон духов «Сальвадор Дали».

– Как – так? – спросила Марина.

– Нельзя быть такой равнодушной к этим очаровательным мелочам! Я все понимаю, ты и правда немного не от мира сего, но не до такой же степени! Хоть полюбопытствовала бы…

– Просто я сразу все понимаю, – извиняющимся тоном сказала Марина. – О чем же любопытствовать?

Она почувствовала облегчение, когда госпожа Иветта сказала ей однажды:

– Сегодня ты будешь работать со мной. Одевайся, и пойдем.

– Но… Во что одеваться? – Марина слегка растерялась, хотя давно ждала этого приглашения. – В любое платье?

– Пока – в любое, – усмехнулась госпожа Иветта. – Сюда я приглашаю людей непритязательных. Вот это набрось.

И она протянула Марине черную накидку, расшитую блестящим бисером. Накидка окутала всю Маринину фигуру, и она показалась себе похожей то ли на фокусницу, то ли на фею.

– Вполне, – оценила госпожа Иветта. – Ты будешь делать только то, что я тебе скажу. И наблюдай за моей реакцией, старайся ее улавливать.

В «келье» уже были зажжены лампы на цепях, стоял густой, кружащий голову запах. Марина заметила, что он исходит из медной кадильницы, в которой курилась какая-то трава.

Первой вошла женщина – немного испуганная, с печатью отчаяния на лице. Марина много раз видела и эту печать, и исплаканные глаза. Именно такие женщины приходили к бабушке из всех окрестных деревень…

Сейчас она больше всего поразилась перемене, произошедшей с госпожой Иветтой. Вместо изящной красавицы с насмешливым взглядом и иронией в голосе посреди комнаты сидела совсем другая женщина.

Ее голубые глаза сияли так же таинственно, как блестки в волосах, но это была какая-то сочувствующая, обволакивающая таинственность. Женщина, вошедшая в «келью», смотрела в эти глаза как завороженная.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала госпожа Иветта; голос у нее тоже был другой – мягкий, внимательный. – Расскажите, Зоя Николаевна, что случилось?

– Понимаете… – Зоя Николаевна волновалась, и голос у нее дрожал. – Ничего мне не помогает, у кого только не была! Травматолог даже смотрел, хоть и не падала же я. Сохнет рука, пошевелить не могу!

– Болит? – спросила госпожа Иветта. – Что врачи говорят?

– Да ничего они не говорят! Невралгия, мол, ничего больше. А я-то знаю…

Иветта еще внимательнее вгляделась в глаза Зои Николаевны, потом встала и неслышными шагами подошла к стулу, на котором та сидела. Ее ладонь медленно поднялась над плечом женщины, поплыла в воздухе, повторяя форму ее руки.

– Не волнуйтесь, Зоя Николаевна, – сказала госпожа Иветта. – Сейчас Марина с вами поработает, и все пройдет.

Марина вздрогнула от неожиданности. Неужели прямо сейчас? Впрочем, она не боялась: едва эта женщина вошла в комнату, Марина почувствовала, в какой атмосфере неуверенности, испуга и безрадостности проходит ее жизнь…

Она подошла к Зое Николаевне, и Иветта тут же отступила в сторону.

Марина сразу поняла, что не ошиблась: не прикасаясь ладонью, она чувствовала, как вздрагивает рука этой женщины, словно та все время оглядывается на кого-то.

– На соседку думаете, Зоя Николаевна? – спросила Марина.

– На нее, да, – торопливо закивала женщина. – Как на нее не думать, когда она меня ненавидит, я же вижу! А за что? Мне и позавидовать-то не в чем… И приходит все время – то ножницы попросит, то молоток. А как у нее может ножниц в доме не быть, когда семья и детей двое?

Марина часто сталкивалась с подобным, но никак не могла понять: как это люди, имеющие детей, решаются так направленно, так страстно кого-то ненавидеть? Неужели хотя бы за детей не боятся? Она вспомнила, какими белыми от гнева, незнакомыми были однажды глаза отца…

– Не волнуйтесь, Зоя Николаевна, – сказала Марина. – Посидите спокойно, пока я с вами немного повожусь, и забудете, что с рукой было.

Рука у Зои Николаевны не болела, и совсем не трудно было сглаживать, успокаивать ладонью тот испуг, который поселился в каждом ее суставе…

Уже через десять минут Марина последний раз провела рукой над плечом женщины и поискала глазами, куда стряхнуть руку. Большая медная миска с водой стояла на комоде – конечно, для этого. Марина отряхнула над водой почти не уставшие пальцы.

– Все, Зоя Николаевна, – сказала она. – Идите домой и не волнуйтесь.

– Спасибо вам, – удивленно сказала женщина. – Правда, будто потеплела рука… А потом-то как же?

– Что – потом? – спросила Марина.

– Ну, она ведь… опять придет! Что тогда делать?

– А вы не обращайте внимания, – сказала Марина. – Не обращайте внимания, не бойтесь ее – и ничего она вам не сделает.

– И все? – изумленно спросила Зоя Николаевна. – Так просто?

– Конечно! Это же самое верное – то, что просто.

Зоя Николаевна ушла, и Марина вопросительно посмотрела на госпожу Иветту. Впрочем, она знала, что все сделала правильно. Каково же было ее удивление, когда она увидела нахмуренные Иветтины брови.

– Марина, так нельзя! – сказала Иветта.

– Как? – растерянно спросила Марина.

– Нельзя забывать, с кем ты дело имеешь и для чего сюда приходят! Как же можно говорить с ней на равных! Она на тебя смотрит, как на божество, и ты не должна ее разочаровывать. А ты – «просто, не обращайте внимания»! Разве может колдунья, магическая женщина такое посоветовать?

– Но ведь это действительно так! – расстроенно сказала Марина. – Вы же понимаете…

– Я понимаю, – оборвала ее Иветта. – А Зоя Николаевна не понимает, и понимать ей этого не надо. Ей одно надо понимать: ты сделала то, чего никто, кроме тебя, не умеет. Она с благоговением должна от тебя выйти и всем своим знакомым о тебе, необыкновенной, рассказать!

– Но что же я должна была ей сказать? – спросила Марина.

– Да что угодно! Ты все уже сделала, теперь безразлично, что ты ей скажешь. Сказала бы, чтобы принесла кольцо свое самое красивое, ты ей, мол, заговоришь кольцо – и никакая завистница не будет страшна. Ведь результат все равно тот же: она будет думать, что кольцо ее защищает, поэтому и внимания не станет ни на кого обращать. И кстати, – добавила Иветта, – она заплатит еще за один визит. А заговор на кольцо, между прочим, стоит двести долларов.

– Неужели двести долларов? – ахнула Марина.

– А ты как думала? Услуги колдуньи – дорогое удовольствие. А мои – особенно.

– Да ведь она в месяц столько не получает… – задумчиво произнесла Марина.

– Это меня не касается, – жестко ответила госпожа Иветта. – Она получает столько, сколько заслуживает, а я должна получать столько, сколько заслуживаю я. И очень тебе советую, – добавила она тем же тоном, – забывать о проблемах своих посетителей сразу же, как только за ними закрывается дверь.

Сейчас Иветта выглядела совсем не той прелестной женщиной, которая с упоением показывала парфюм. Но Марина начала понимать: о том, что связано с работой, Иветта всегда говорит жестко, с беззастенчивым цинизмом. Может, так оно и должно быть?

После случая с Зоей Николаевной госпожа Иветта долго не тревожила Марину. И той становилось стыдно, неловко. Сколько можно жить здесь, ничего не делая, брать деньги, которые Иветта оставляет для нее вечером на телевизоре?

В конце концов она не выдержала:

– Вы думаете, мне нельзя доверять работу? – спросила она. – Думаете, я дурочка, простушка?

– Не думаю, – спокойно ответила госпожа Иветта. – Я тебе уже говорила, что думаю: тебе надо научиться разумно распределять энергию.

– Но вы же не учите, – сказала Марина.

И тут же усомнилась в справедливости своих слов.

– Разве? – усмехнулась госпожа Иветта. – А как ты представляла себе я буду тебя учить? Пассы над твоей головой совершать? Ты вот именно не дурочка, Марина, должна сама улавливать. – Глаза госпожи Иветты сузились и блеснули знакомым закаленным блеском. – Я тебя встряхиваю время от времени и напоминаю, как надо себя вести. Разве этого не достаточно?

Этого действительно было достаточно. И когда примерно через неделю госпожа Иветта снова позвала ее с собой в «келью», Марина знала, чего от нее ждут…

Ее удивляло только, с какими простыми и незамысловатыми проблемами приходили сюда люди. Соседка сглазила, отчего-то тошнит, что-то в груди тянет, белый свет не мил… И конечно: муж гуляет на сторону, завел себе кралю или подружка увела; этих жалоб было особенно много.

Точно с тем же самым приходили всю жизнь к бабушке, и Марина вспоминала теперь, как та усмехалась про себя, распутывая эти однообразные вереницы житейских забот.

Но ведь те женщины, что идут к госпоже Иветте, они-то должны быть другими, в Москве ведь живут совсем по-другому, чем в затерянной в лесах деревне! Почему же тогда?..

– Я же тебе говорила, – объясняла госпожа Иветта, – везде одно и то же, всем надо одного и того же. Не над чем особенно голову ломать! Если что-то особенное будет, ты сразу почувствуешь.

– А почему только женщины приходят? – спрашивала Марина.

– Женщины вообще чаще обращаются к колдуньям и к экстрасенсам, – говорила Иветта. – А я здесь мужчин и не принимаю. Зачем мне это? Они жестче, к ним труднее приглядеться, закрытые они. Ради чего силы тратить? А не принимать их ведь просто: говорю, что у мужчин для меня планета закрыта, вот и все.

– Как это – планета закрыта?

– Да никак. Разве я обязана объяснять? Женщин вполне достаточно, а мужчины нужны совсем не для того, чтобы разбираться в их проблемах!

Марина уже знала, что дважды в неделю госпожа Иветта работает в другом своем салоне. И там, наверное, бывали совсем другие женщины и мужчины, там шла настоящая Иветтина жизнь, в которую Марине не было доступа…

Впрочем, она и не знала, хочется ли ей попасть в эту «настоящую жизнь». Несмотря на то, что Марина вскоре научилась быть спокойнее, не выкладываться по просьбе каждой посетительницы, – несмотря на это, она чувствовала постоянный гнет того, чем занималась…

Она вспоминала все, что делала когда-то бабушка, и понимала, что сейчас сама в точности повторяет ее. И чего, в таком случае, ей бояться? Может быть, даже наоборот: радоваться надо тому, что не пропало с бабушкиной смертью ее уменье, что она, Марина, подхватила ниточку, которая должна была оборваться во тьме…

Но отец – он не давал ей успокоиться! Она вспоминала его голос, взгляд, вспоминала их давний разговор – как раз об этом…

Отец сидел в кресле, покрытом вытертым шотландским пледом, – высокий, прямой, одетый в мягкую домашнюю куртку, – и смотрел на Марину с тем странным выражением любви и печали, которое часто светилось в его обращенных к ней глазах. Он говорил, и голос у него тоже был такой, как всегда, – глуховатый, глубокого тембра:

– Это не для тебя, милая моя девочка, не для тебя.

– Но ведь бабушка… – пыталась возражать Марина. – Разве она делает что-то плохое?

Ей было тогда всего четырнадцать лет, и она хотела во всем наконец разобраться.

– Ничего плохого, – подтвердил отец. – Но бабушка совсем другой человек, чем ты. В ее жизни не было того, что непременно будет в твоей. В тебе очень много от матери, Мариночка, и поэтому я уверен в том, что говорю.

Марина не поняла этих загадочных слов и ждала, что отец, как всегда, объяснит непонятное. Но он молчал, смотрел, как она ворошит кочергой угли в печке-голландке.

– Чего не было в бабушкиной жизни, папа? – спросила она наконец. – И чего во мне много от мамы?

Отец улыбнулся. Марина любила, когда он улыбался – все лицо его освещалось улыбкой, каждая морщинка. Но сейчас она просто ждала: что он все-таки скажет? Или он просто смеется над нею?

– Мы поговорим с тобой об этом потом, – сказал отец. – Пока в таком разговоре нет смысла. Единственное, что я могу тебе сказать уже сейчас: мне бы хотелось, чтобы ты серьезно училась медицине. Я понимаю, все, что делает бабушка… будоражит твое воображение. Но поверь мне, Мариночка: да, мир сложен, в нем много необъяснимого, но это вовсе не значит, что в голове должен клубиться туман.

Это-то она понимала. Да отец и раньше говорил то же самое – что надо учиться, и все такое. Но что еще он хотел ей объяснить, да так и не объяснил?

Что-то не так было теперь в ее жизни, хотя она не делала ничего плохого. А почему – Марина не знала.

Глава 15

Может быть, Иветта начала замечать приступы тоски, охватывающие Марину, темные тени у нее под глазами. А может быть, сама по себе решила, что пришло время изменить Маринину жизнь. Она вообще действовала, подчиняясь только собственным решениям, не обращая внимания на мелкие обстоятельства вроде чьей-то беспричинной печали.

– Что, моя дорогая, – спросила она однажды, – не надоело тебе сидеть в этой дыре и выслушивать жалобы глупых теток?

Марина теперь заменяла госпожу Иветту не реже раза в неделю. Это было, в общем-то, немного – учитывая, что остальные шесть дней были у нее полностью свободны. Но Марине иногда казалось: за этот день она выматывается так, что остальные дни ей уже и не нужны.

– Я ведь не так уж много сижу дома, – попыталась она возразить. – Я гуляю, в театры хожу…

– Я знаю, – поморщилась Иветта. – Ты молодец, культурную программу себе обеспечиваешь. Но извини, моя дорогая, чтобы сходить в Малый театр и в Пушкинский музей, не обязательно перебираться в Москву. Можно на выходные из Орла приезжать и за год обойти все достопримечательности.

Марина понимала, что она права. Когда прошел первый восторг узнавания, охвативший ее в Москве, она почувствовала, что неприкаянность ее никуда не исчезла. Но что можно было с этим поделать?

Она знала: если бы Женя ходил по этим улицам, если бы можно было встретить его, хотя бы случайно, – все было бы здесь у нее по-другому. Но он только снился ей, и она чувствовала, что его нет в Москве.

Он снился ей часто – так ясно, словно лежал рядом с нею. Марина чувствовала его ласковые прикосновения, и как пружинит кровать, когда он прижимается к ее телу, к ее раскрывающемуся под ним лону, когда его бедра судорожно вздрагивают в темноте…

Она просыпалась, и подушка была мокрой от слез.

Но в Москве его не было, в этом она не обманывалась. И поэтому Иветта была права: что толку разглядывать достопримечательности?

– Я, помнится, обещала тебе заняться твоим гардеробом и прической, – сказала Иветта. – По-моему, пора.

Марина пожала плечами. Она не была уверена в том, что ей это так уж необходимо… Правда, теперь по крайней мере не приходилось стесняться того, что она живет за чужой счет: поток посетительниц позволял зарабатывать достаточно.

– Я заеду за тобой в пятницу, – сказала госпожа Иветта. – Будь дома после шести.

Машина пришла ровно в половине седьмого. Марина увидела ее из окна: она уже знала эту изумрудно-зеленую «Вольво». Ей показалось, что госпожа Иветта сидит рядом с водителем – и тут же раздался телефонный звонок.

– Спускайся вниз, Марина, – услышала она Иветтин голос.

– А вы разве не в машине? – удивилась Марина.

– В машине, – послышалось в трубке. – Я звоню с сотового. Спускайся скорее, не задавай глупых вопросов.

Конечно, Марина отлично понимала, что госпожа Иветта не бедна, и машину ее она видела не впервые. Но, устроившись в просторном автомобильном салоне, она не просто поняла, а отчетливо почувствовала, что значит это изысканное московское богатство. В салоне пахло Иветтиными любимыми духами «Кабошар»; сиденья были кожаные, того же темно-изумрудного цвета, что и машина. Играла негромкая музыка, затылок водителя был так неподвижен, что Марина даже не решилась с ним поздороваться.

– Мы едем к портнихе? – спросила она, чтобы что-нибудь сказать. – Или к парикмахеру?

– Мы едем ко мне, – последовал ответ. – И портниха с парикмахером приедут ко мне.

Марина плохо ориентировалась в Москве, а в Медведково она вообще приезжала только на метро. Поэтому она узнала, куда они едут, только когда машина выехала на Кутузовский.

Войдя в подъезд серого восьмиэтажного дома с какими-то массивными советскими скульптурами под самой крышей, Марина не поверила своим глазам. Это был даже не подъезд, а роскошный холл – с цветами в больших кадках, с мраморными стенами. Двое молодых людей, стоявших у входа, пропустили их, едва взглянув на госпожу Иветту.

Марина смотрела, как та идет к лифту, как переливается в свете ярких ламп мех ее длинной шубы из чернобурки, – и не решалась идти следом по гладкому, как стекло, полу.

– Что же ты? – обернулась Иветта, и Марина, вздохнув, пошла за ней.

Госпожа Иветта жила на последнем этаже. Пока она открывала входную дверь, Марина подумала: «Отсюда, пожалуй, в трубу вылетать поближе…»

А что, если существует сверкающий подъезд, и лимузин, и безмолвный шофер, почему бы не уметь владелице всего этого летать на метле?

– Проходи, – пригласила Иветта.

В голосе ее совсем не слышалось того, что непременно послышалось бы в голосе любой другой женщины: предвкушения Марининого восторга, желания удивить наивную провинциалку, обыкновенного хвастовства, в конце концов. Иветта, похоже, меньше всего думала о Маринином удивлении – она спокойно входила в свою квартиру.

Марине сразу показалось, что с ее сапог натекла грязная вода, хотя она всего-то и прошла по улице несколько метров от машины до подъезда. Ей неловко было вешать свою шубу из искусственного серого меха в высокий встроенный шкаф, из которого на нее пахнуло тонким запахом лаванды.

Она молча прошла через большую прихожую, заметив только, что на стенах висят картины, и оказалась в комнате. Наверное, это была гостиная. Она показалась Марине огромной – большей, чем может быть комната в восьмиэтажном доме, пусть даже в таком роскошном, как этот. Иветта зажгла свет, и Марина едва не ахнула.

А ей-то еще казалась изысканной та квартирка, в которой она теперь жила! Гостиная госпожи Иветты была обставлена с настоящей изысканностью – той, которая невозможна без старинной мебели, ручной работы ковров и множества безделушек, от которых веет подлинностью.

Ковер, лежащий на блестящем дубовом паркете, был персидский; Марина сразу оценила искусность, с которой он был выткан. В отцовской библиотеке была книга о персидских коврах, и она читалась как захватывающий, полный тайн приключенческий роман. При одном взгляде на ковер вспоминались гаремы, наложницы и опахала…

Правый угол комнаты явно был задуман как место неторопливой беседы. Вокруг невысокого овального стола размещались три кресла, обитые золотистым шелком; на столе в низкой китайской вазе стояли белые и желтые розы.

Высокие, как шкаф, часы в другом углу пробили половину какого-то часа; Марина не могла сообразить, какого. Теперь она рассматривала освещение гостиной – и это было едва ли не самое увлекательное, что здесь вообще было.

Высоко под потолком, в лепной розетке, висела старинная бронзовая люстра – в том же стиле, что и кресла, и огромный мягкий диван. Но люстра сейчас не горела, а свет струился прямо со стен: по ним вились, как экзотические стебли, гирлянды золотых лампочек. Или не гирлянды – ведь гирлянды на новогодней елке бывают? Марина не знала даже, как назвать сплетения светящихся линий на стенах; каждый предмет в этой комнате получал с их помощью самое выгодное освещение.

– Тебе нравится здесь? – прервала ее созерцание Иветта.

– Да, – кивнула Марина, не высказывая ни восхищения, ни растерянности; она уже привыкла, что подобные чувства как-то неуместны в присутствии этой женщины.

– Ты тоже выглядишь здесь вполне органично, – заметила Иветта. – Сейчас придет Анеля.

Марина и сама не знала, как она, собственно, относится к роскоши. И даже не потому, что у нее не было случая это узнать, а главным образом потому, что с самого детства привыкла к контрастам. Мог ли быть больший контраст, чем тот, что существовал между домом ее отца и бабушкиной избой? А она чувствовала себя равно легко в каждом из них.

Вот и сейчас: Марине нравилось рассматривать мебель, и ковер, и картины со сценами охоты, но она не чувствовала ничего похожего не только на зависть, но даже на естественное желание остаться подольше посреди этой красоты и роскоши. Она была от рождения готова к ней, сама того не сознавая…

Портниха Анеля появилась через несколько минут. Это была невысокая женщина неопределенного возраста с такой неприметной внешностью, что даже описать ее было невозможно. Казалось, и нет настолько невыразительных слов, которые могли бы этой внешности соответствовать.

Анеля двигалась по гостиной легко, как мышка. Судя по всему, ей просто все равно было, по какой поверхности перемещаться.

– Анелечка, – сказала госпожа Иветта, – эскизы я тебе после покажу. А сейчас взгляни-ка на эту девочку.

Портниха окинула Марину быстрым и ничего не выражающим взглядом.

– Прическа будет другая, – поспешила заверить Иветта, как будто объясняя какой-то чертеж. – Надо сшить одно платье, остальное потом, или она сама купит готовое. Но вечернее платье сделаешь ты. У меня времени не было рисовать, так что послушай.

Марина с самого начала удивлялась ясности и точности Иветтиной речи. И теперь, слушая ее приятный грудной голос, она тут же представляла себе платье, которое та описывала.

Анеля же, казалось, вовсе не слушала Иветту: она снимала с Марины мерки. Но когда Иветта замолчала, Анеля сказала:

– Плечи лучше не совсем открывать, а газом прикрыть.

– Хорошо, – согласилась Иветта. – Но только легкий флер.

Обе женщины говорили коротко, односложно, но видно было, что они давно понимают друг друга с полуслова.

Когда Анеля вышла, Иветта сказала:

– Анеля – уникальная портниха. У нее совершенно отсутствует фантазия, поэтому она никогда не станет крупным художником. Но мне ее фантазия и не нужна, у меня своей достаточно. А вот сделать все так точно, как она, ни один кутюрье не сможет: безразличия ни у кого не хватит.

«Как безошибочно она умеет использовать человеческие недостатки, – вдруг подумала Марина. – Кому бы в голову пришло, что у портнихи не должно быть фантазии!..»

И вдруг неприятный, мгновенный холодок пробежал у нее по спине. А ее, Марину, как использует эта непонятная женщина? Она-то ей зачем?

– Но мне не хотелось бы… – медленно проговорила она. – Мне не хотелось бы получать от вас больше, чем я смогу вернуть. Сколько будет стоить это платье? И все остальное…

– Вот что, дорогая. – Иветта сидела на диване и стряхивала пепел в изогнутую океанскую раковину, стоящую на резном столике у подлокотника. – Я прошу тебя сразу уяснить: ты согласилась работать со мной, а это значит, что ты не должна выглядеть этакой Золушкой в деревянных башмаках. И если я занимаюсь твоим гардеробом, я делаю это вовсе не ради благотворительности.

Голос у Иветты стал стальным, но Марина знала и собственную незаметную несгибаемость.

– Я это понимаю, – сказала она. – И именно поэтому мне надо знать: сколько я буду вам должна? Я не хочу обещать вам больше, чем могу сделать.

– Того, что ты можешь сделать, достаточно, – усмехнулась Иветта. – Уверяю тебя, двести долларов за заговор на колечко – это совсем не максимум, а наоборот – минимум.

– И что же, – вдруг бесцеремонно спросила Марина, – неужели на деньги от заговоров можно жить так, как вы живете?

Она ожидала, что Иветта рассердится, даже разгневается, но та осталась невозмутима.

– Жить так, как я, может тот, кто имеет очень важный природный дар – голову на плечах. И знает, во что надо вкладывать деньги. А еще важнее – в кого их надо вкладывать. Я знаю, чего хочу, не только каждый день, а каждый час – и я своего добиваюсь, – спокойно ответила она.

Несмотря на прямоту этого ответа, Марине стало не по себе. Она чувствовала себя странной Золушкой: ей не хотелось стать принцессой. Да еще эта синеглазая колдунья в качестве феи…

Но в гостиную уже входил совсем не принц, а сморщенный маленький старичок.

– А вот у месье Жоли фантазии наоборот в избытке! – Иветта приветствовала его приятной улыбкой. – Мариночка, ты сейчас же сама в этом убедишься.

Месье Жоли был парикмахером – вернее, куафером, как назвала его госпожа Иветта. Он действительно оказался полной противоположностью Анеле: болтал без умолку, мило улыбался, склонив на плечо голову, слушал, что говорила ему Иветта. Оказалось, что его французские предки жили в России с незапамятных времен и всегда в качестве придворных куаферов.

– Дорогому месье Жоли не хватает только высочайшего двора, – заметила Иветта.

– Вы, мадам, способны затмить всех царствующих особ Европы, – в тон ей ответил старый куафер.

Эти странные люди были похожи на фигуры какого-то паноптикума. И откуда они вообще появлялись в гостиной – без стука, без звонка?

«Но могло ли быть, чтобы госпожу Иветту окружали обыкновенные люди?» – подумала Марина.

Между тем куафер оглядел ее так, словно на голове у нее росли не волосы, а тряпки.

– Мадам? – он вопросительно посмотрел на Иветту.

– Да, друг мой, – полностью на ваше усмотрение. Но только ничего такого, чем надо было бы заниматься постоянно. По-моему, Мариночка этого не любит, – усмехнулась госпожа Иветта.

– Прошу вас, мадемуазель. – Жоли жестом пригласил Марину идти за собой. – Я не отниму у вас много времени.

Трудно сказать, что в его представлении значило «много», но Марина представить себе не могла, что ей придется потратить целый час на прическу. Правда, месье Жоли болтал без умолку и слушать его было даже интересно, но все-таки…

Он привел Марину в ванную, которую она не успела и рассмотреть, потому что месье Жоли тут же окутал ее мягкой белой простыней и ловко принялся за мытье ее головы. Закрыв глаза, Марина чувствовала, какой необычный шампунь выливается ей на волосы – с едва уловимым запахом свежей травы.

– Детка, прелестные волосы! – щебетал старик. – Но чем вы их моете, позвольте узнать? Полное впечатление, что хозяйственным мылом. Ваши волосы должны сиять и переливаться, как золотой дождь, а они у вас тусклые, как будто вы их мукой обсыпали. Надо подобрать хороший французский шампунь, с витаминами. А к нему я вам дам мою собственную настойку. И никакого лака – ни-ког-да, запомните! Живой золотой блеск – вот в чем ваше очарование.

Марине казалось, будто ее волосы прямо под его руками становятся легкими и шелковистыми – то ли от шампуня, то ли от убедительного стариковского голоса. Закончив мытье, месье Жоли мгновенным движением перекинул их на лицо и принялся стремительно щелкать ножницами где-то у Марининого затылка.

– Все очень просто, – приговаривал он. – Вам это сделают в любом салоне, достаточно показать. Пышно, свободно, прямые ниспадающие линии.

Когда после всех его ухищрений с ножницами и феном Марина взглянула наконец на себя в зеркало, она едва сдержала возглас удивления.

«Действительно – золотой дождь! Или водопад», – подумала она.

Ее волосы больше не были разбросаны в беспорядке по плечам – они струились вдоль щек, оттеняя высокие тонкие скулы, и, словно объятия, сходились у ключиц двумя волнами. Очертания Марининого лица приобрели невыразимое изящество в этом мягком обрамлении, и она невольно залюбовалась собою – так, что даже не успела разглядеть ванную, в середине которой сидела на высоком круглом табурете. Только цвет стен и пола сразу бросался в глаза – бирюзовый, ярчайший.

– Мадам Иветта будет довольна, – заметил Жоли, тоже с удовольствием разглядывая Марину. – Пойдемте, барышня.

– Спасибо! – искренне сказала она. – Я и не думала, что со мной можно такое сотворить.

Старик загадочно улыбнулся.

– С вами – можно, – сказал он. – Конечно, и мои способности кое-что значат. Но у вас, барышня, особенное лицо… Интересно было бы полюбоваться вашим генеалогическим древом. Роскошное, должно быть, растение.

– Вот теперь ты выглядишь пристойно, – встретила их госпожа Иветта. – И платье будет готово в срок.

– В какой срок? – тут же переспросила Марина.

– Ах да, ведь я тебе еще не сказала, – вспомнила госпожа Иветта. – Через неделю я хочу тебя представить моим… скажем так – гостям. Людям, с которыми тебе придется работать.

– Здесь? – удивилась Марина.

– А что, ты всю жизнь собираешься раз в неделю снимать порчу с жительниц Медведкова? – насмешливо посмотрела на нее Иветта. – Милая, для меня это слишком дорогое удовольствие.

Марина слегка покраснела. В самом деле, ведь Иветта сразу предупредила ее, что о благотворительности речи нет.

– Хорошо, – пожала она плечами. – Ведь вы меня предупредите, когда это произойдет?

– Невозмутимость – главный твой козырь, – ответила Иветта. – Или умение держать себя в руках?

Глава 16

Прием, обещанный госпожой Иветтой, был назначен на пятнадцатое февраля – в Маринин день рождения. Она случайно проговорилась об этом Иветте: вообще-то не собиралась, но просто удивилась совпадению.

– Очень мило, – сказала та. – В таком случае, твое появление будет особенно уместно и ненавязчиво.

– А почему мое появление надо как-то объяснять? – спросила Марина.

– Мне никому ничего объяснять не надо, – отрезала госпожа Иветта. – Дело состоит только в том, что ты должна будешь заменять меня в некоторых случаях. Естественным образом заменять – когда потребуются именно те способности, которыми обладаешь ты. Твоя серьезность! – хохотнула она. – Поэтому я хочу, чтобы к тому времени мои клиенты тебя уже знали и твое появление не вызывало у них недоверия.

Туфли к этому вечеру Марина купила сама в подсказанном Иветтой итальянском бутике на Никольской. Они были удивительно хороши, эти ее первые дорогие туфли – жемчужно-серые, с едва заметным голубоватым отливом. Они были завернуты в мягкую шелковистую бумагу, и казалось, что из коробки пахнет не новой кожей, а какими-то необычными духами. Каблук был высокий и тонкий; и без того довольно высокая, Марина выглядела еще выше и стройнее. Правда, она никогда не носила таких каблуков и сомневалась, сможет ли в них нормально ходить, поэтому надела туфли накануне и целый вечер ходила в них по квартире. Но туфли не терли и не жали, и походка в них стала даже изящнее – с плавным покачиванием бедер.

Но все это было приятно главным образом потому, что отвлекало от печальных и тревожных мыслей: что я делаю здесь, об этом ли думала, когда смотрела на свою стынущую в родниковой воде руку и вдруг решила, что должна ехать в Москву?..

Вечернее платье, сшитое Анелей, выглядело ничуть не хуже туфель. Оно висело на прозрачных «плечиках» в Иветтиной гардеробной, и Марине показалось, что оно уже облегает чью-то невидимую фигуру. Она надела платье, провела ладонями по своей талии и поняла, что эта фигура – ее…

Две широкие полосы ткани сходились на груди и казались небрежно наброшенными на плечи – так, словно они вот-вот соскользнут к локтям, открывая грудь. Издалека плечи выглядели обнаженными, и только легкая жемчужная дымка показывала, что верх платья состоит из того, что Иветта назвала флером. А от корсажа, обливая хрупкие Маринины бедра, спадала чуть ниже колен юбка из плотного шелка.

Марина смотрела в зеркало и думала: «Как странно, неужели эта стройная жемчужно-голубая женщина – я?»

Действительно загадка… И длинные глаза переливаются загадочно, почти теряясь уголками в золотистых волосах…

– Безупречно! – заявила Иветта, придирчиво оглядев Марину.

Марине искренне хотелось поблагодарить ее, и в то же время она не решалась это сделать. Что-то в Иветтином взгляде, во всем ее облике исключало искренность. Да что там – Марина до сих пор не могла решить, как же ей называть свою странную работодательницу! Так и говорила с ней, никак не обращаясь.

Марина думала, что прием состоится в гостиной, но оказалось, что гости соберутся в магической студии, располагавшейся этажом выше.

«Надо же! – удивилась про себя Марина. – Не зря я про помело и трубу подумала!..»

Правда, когда она вошла в студию, мысли о помеле исчезли сами собою. Крутая лесенка вела вверх прямо из прихожей. И там, наверху, располагалось необыкновенное помещение!

Это был круглый зал, стены которого состояли из сплошного стекла. Но это не было обычное оконное стекло. Оно было дымчатым, туманным, и весь еще не освещенный зал казался таинственным, окруженный этими полупрозрачными стенами.

Марина подошла к стене – или к окну? – и невольно отшатнулась. Она стояла прямо над бездной, крыши окрестных домов громоздились у ее ног, и весь огромный вечерний город раскинулся в необозримой перспективе.

– Испугалась? – заметила Иветта, подходя к Марине. – Не беспокойся, это стекло не разобьется.

Пока Марина любовалась лежащим у ее ног городом, Иветта отдавала какие-то распоряжения девушке, вошедшей вслед за ними. Марина мельком услышала что-то о бокалах, салфетках и хрустальных тарелках.

И вдруг в студии вспыхнул свет, мгновенно заставив Марину отвлечься от созерцания вечерней Москвы. Зал замерцал, засиял, прямо в глаза Марине брызнули бесчисленные радужные искры – так, что она невольно поднесла руку к лицу.

Мебели в зале не было совсем, но весь он был уставлен множеством разнообразных фигур – хрустальных, стеклянных и даже, казалось, сделанных из каких-то прозрачных камней. Здесь были шары, пирамиды, конусы, всевозможные многогранники – да все эти фигуры состояли из бесчисленных мелких граней и поэтому искрились и сверкали так, что больно становилось глазам.

У Марины дух захватило от этого зрелища – сияния, блеска, тайного торжества, которым дышал весь зал. Ощущение магического пространства создавалось мгновенно, как только подсвечивались эти необыкновенные стеклянные скульптуры.

Присмотревшись, Марина увидела, что они к тому же разных цветов и расположены так, что цвета то перетекают друг в друга, то, наоборот, друг с другом контрастируют. Это тебе не какое-нибудь чучело совы!..

Как завороженная рассматривала она эту богатую игру цвета, света, форм. Она не заметила даже, что в студии начали собираться гости.

От созерцания Марину отвлек голос Иветты:

– Мариночка, познакомься – мои друзья!

И только тут она ощутила наконец растерянность. Больше всего в своей жизни Марина терялась от многолюдства. И не от того многолюдства, которое преследует на шумной улице, а от многолюдства в замкнутом пространстве. Она физически ощущала то невидимое, что окружало каждого из собравшихся, и ее охватывало смятение от этих теснящихся, наплывающих друг на друга объемов. Она путалась среди них, не знала, как вести себя в этом столпотворении, даже если ниоткуда не исходила на нее враждебность.

Марина выросла в местах безлюдных, среди нетронутой природы. И хотя дом ее отца меньше всего был похож на деревенский дом, уединение было в нем естественным семейным состоянием. Это был особый мир, наполненный книгами, китайскими миниатюрами и рукописями, множеством старинных предметов, от которых веяло благородством. Но посторонних людей не было в этом мире…

Она легко чувствовала себя с Женей среди полей и перелесков, окружавших Спасское-Лутовиново и словно бы охранявших их любовь.

Училище, больница – это было совсем другое. Это была работа, а Марина с детства привыкла, что работа требует сосредоточенности и самоотдачи. Больным надо было помогать, каждая минута была заполнена совершенно необходимыми делами, не оставляющими времени для размышлений. Но что делать среди людей, собравшихся просто так, ни для чего?

Во время учебы, да и после, уже работая в кардиологии, Марина избегала даже обычных молодежных посиделок. И теперь она почти с испугом смотрела, как появляются в магической студии незнакомые люди.

– Марина, вот так встреча! – вдруг услышала она.

Неожиданный оклик вывел ее из растерянности, и она даже обрадовалась ему. Она стояла рядом с тонким стеклянным столиком, на котором сиял и переливался большой граненый шар, и к ней торопливо направлялся мужчина в темно-синем пиджаке с заправленным за лацканы красным шарфом.

– Здравствуйте, Марина, – повторил он, протягивая ей руку. – Вот уж не ожидал вас здесь увидеть!

Она внимательнее всмотрелась в него, но так и не узнала.

– Не узнаете? – догадался он. – Забыли – перст судьбы?

– Ну конечно! – обрадовалась Марина. – Вы живете в Гагаринском переулке?

– И я невообразимо хотел вас нарисовать, – подтвердил художник. – Но вы исчезли так стремительно, что я усомнился: да не во сне ли это было? Я ведь, знаете, ночь перед этим не спал, могло и померещиться.

– И что же вы решили теперь? – улыбнулась Марина. – Поверили в мое существование?

– Еще бы! – хмыкнул художник. – Вы, между прочим, совсем не изменились по сути, хотя и выглядите немного иначе, чем при нашей первой встрече. И вы, значит, знакомы с госпожой Иветтой?

– Я работаю у нее, – сказала Марина.

– Что ж, неплохо, – заметил он. – Во всяком случае, это значит, что мы будем с вами встречаться.

– Почему? – поинтересовалась Марина.

– Потому что я часто здесь бываю. И тоже в некотором роде с ней работаю.

– То есть? – Маринины брови удивленно приподнялись.

– Я магический художник, – сказал он. – Я на холсте воплощаю то, что Иветта – да и вы, вероятно? – воплощает в реальности. Кроме того, я астролог.

За разговором Марина не заметила, как собрались все гости. Их было довольно много – не меньше тридцати человек, – но в просторном зале места хватало всем.

Она не знала, каким образом Иветта собирается развлекать своих гостей – магическим сеансом, чтением мыслей или еще чем-то подобным? Пока, во всяком случае, казалось, что они будут развлекаться сами. Люди расхаживали среди мерцающих стеклянных фигур и непринужденно беседовали.

– Я вас потом непременно приглашу к себе в мастерскую, – пообещал художник. – Уж теперь-то я вас не упущу!

Марина вспомнила, как его зовут – Глеб. Правда, она не знала, захочется ли ей прийти к нему, посмотреть его картины. Какое-то странное безразличие все больше овладевало ею, и ничто не могло его разрушить…

– Прошу вашего внимания, господа! – раздался голос Иветты.

Иветта вышла в центр зала, и Марине показалось, что она стоит не просто в центре большого помещения, а в той точке, где сходятся взгляды собравшихся. Попадая в скрещение взглядов, Иветта выглядела еще красивее, чем обычно. Ее глаза сияли под стать стеклянным скульптурам, и так же таинственно сияла ее платиновая диадема с крупными сапфирами.

– Я обещала вам, друзья мои, – начала Иветта, – показать хотя бы малую толику того, на что способно человеческое сознание, жаждущее самораскрытия. Только нужна именно жажда, – подчеркнула она. – Кто из вас хотел бы попробовать?

Желающих было достаточно, но Иветта выбрала одну женщину – совсем, как показалось Марине, неинтересную. Женщина выглядела ровесницей Иветты, но как же велика была разница между ними! Рядом с элегантной, уверенной в себе Иветтой стояла расплывшаяся особа с ярко накрашенными глазами. Она не знала, куда девать руки, то и дело переминалась на месте, как будто чувствовала себя неудобно в лакированных красных туфлях. Видно было, как польщена эта дама вниманием Иветты и как приятно ей неожиданно оказаться в центре общего внимания.

– Садитесь, Валюша, дорогая. – Мило улыбнувшись, Иветта указала даме на высокий стул.

Марина только сейчас заметила его, потому что стул был совершенно прозрачный, словно тоже сделанный из стекла. Дама с трудом взобралась на него, ее ноги не доставали до пола, и от этого казалось, что она парит в воздухе; при ее фигуре это выглядело комично.

Госпожа Иветта встала за спиной у Валюши и, не прикасаясь, поднесла руки к ее вискам. В зале воцарилась тишина. Гости оставили разговоры и внимательно следили за происходящим.

– А вы так можете, учитель? – услышала Марина шепот за своей спиной и, обернувшись, заметила молодую девушку с серьгами в виде огромных английских булавок, которая с горящими от восхищения глазами одновременно следила за происходящим и поглядывала на своего спутника.

– Разумеется, – важно ответил тот. – Более того, я и тебе могу передать свое знание, если ты откроешь мне свою душу…

Мужчина был полный, дородный, с окладистой бородой. На нем был просторный синий костюм, а поверх красного шелкового галстука висели янтарные бусы и большой наперсный крест на серебряной цепи.

«Странных людей она называет друзьями!» – подумала Марина.

Между тем Иветта водила пальцами у висков дамы – так, словно втирала в них что-то. Лицо дамы делалось при этом все более безразличным, каким-то обвислым; ее волнение совершенно исчезло. Потом она закрыла глаза, и Марина увидела, как губы ее приоткрылись и в уголке рта выступила капля слюны.

Минут через пять, прошедших в полной тишине, Иветта спросила:

– Вы слышите меня?

Голос у нее стал еще более глубоким, чем обычно, в нем слышалась мягкая вкрадчивость и одновременно настойчивость.

– Да, – неожиданно отчетливо произнесла Валентина.

– Тогда ответьте: где вы находитесь сейчас?

Марина перестала вслушиваться уже после первой Иветтиной фразы. Это был обычный гипнотический сон. И хотя здесь, в прозрачном зале над Москвой, среди сияющих геометрических фигур, он являл собою довольно фантастическое зрелище, да еще дама была словно приподнята над полом, – Марина прекрасно знала, как все это будет протекать. Отец часто использовал гипноз, чтобы, как он говорил, «внушать здоровье». Стоило ли собираться, чтобы посмотреть на это из праздного любопытства?

Она ясно видела, какое сильное, направленное тепло исходит от Иветтиных рук, и понимала, что незамысловатая Валюша будет говорить именно то, что захочет Иветта. И при чем тут самораскрытие?

Действительно, то и дело облизывая губы, Валентина начала рассказывать про пустыню, колючие растения, верблюдов, про то, как сама она сидит в роскошном шатре и ей прислуживают чернокожие рабыни…

Марина с удивлением наблюдала, с каким интересом собравшиеся внимают каждому слову. Ей же казалось интересным только видеть, как все горячее становится воздух вокруг Иветтиных рук; он даже начал трепетать, как трепещет воздух над костром.

Голос Иветты вдруг стал громким и властным.

– Возвращайтесь! – приказала она. – Возвращайтесь обратно!

Дама открыла глаза, заморгала испуганно и недоуменно.

– Где вы находитесь сейчас? – спросила Иветта.

– У вас… В гостях… – неуверенно ответила она.

Иветта все еще не опускала рук, и Марина видела, почему: вызванная изнутри энергия еще не ушла из них, ее оставалось слишком много, и она мешала Иветте.

Оглядевшись, словно поискав что-то, та сделала несколько шагов к высокой подставке, на которой лежал аметистового цвета шар. Она приблизила к нему руки, словно поманила шар к себе. Присутствующие ахнули: медленно, как будто нехотя, шар оторвался от подставки и поплыл на этот повелительный зов! Он замер в воздухе, и весь горячий трепет протянутых Иветтиных рук влился в него.

Шар висел над полом секунд тридцать, но каждая секунда казалась бесконечно длинной. Потом Иветта резко убрала руки – и шар упал, разбился с хрустальным звоном.

– Захватывающее зрелище, не правда ли? – услышала Марина шепот Глеба.

– Наверное, – пожала она плечами.

Глеб удивленно посмотрел на нее:

– Разве вам не понравилось?

Марина не ответила. Ей было настолько безразлично происходящее, что не хотелось даже разговаривать.

«И так теперь будет всегда? – вдруг подумала она с пронзительной, леденящей ясностью. – И со мной?»

Гости зашумели, раздались аплодисменты. Иветта улыбалась и царственно наклоняла голову. Марина ждала, когда закончится этот бесконечный вечер.

– Вам все это кажется шарлатанством? – не отставал Глеб. – Но ведь это по крайней мере зримо, наглядно! Я вот однажды наблюдал, как одна довольно известная колдунья в академии своей преподает. Она, можете себе представить, учила, как надо развивать в себе интуицию.

– И как же? – улыбнулась Марина.

– Оказывается, надо закрыть глаза, вытянуть руки и представить, что в правой лежит слово «да», а в левой – «нет». А потом мысленно задать вопрос, как тебе следует поступать в той или иной ситуации, и ждать. Какая из двух рук опустится вниз – то слово, значит, перевесило…

Марина рассмеялась.

– Неужели, Глеб? Да быть не может!

– А вы Иветтой не восхищаетесь! Да человек, бывает, только научится сигаретку, не прикасаясь, по столу перекатывать – и уже бежит на телевидение сниматься. Маг, дескать. А она ведь многое умеет… И потом, у нее интересные люди собираются. Вон тот, например. – Глеб показал на худенького старичка с быстрыми, как мышки, глазами, вокруг которого стояло несколько человек. – Знаете, кто это? Это господин Чомутов, знаменитый врач-натуропат.

– Кто-кто? – переспросила Марина. – На-ту-ро-пат?

– А почему так недоверчиво? – почти обиделся Глеб. – Он, между прочим, многим помог. Думаете, это невозможно?

– Не думаю, – пожала плечами Марина и улыбнулась. – Но знаете, Глеб, мне трудно серьезно воспринимать врача, который называется натуропатом. Ну нет в русском языке такого слова, а если есть, то звучит оно смешно! Разве нет?

Она посмотрела на Глеба, тот невольно улыбнулся в усы, и Марина почувствовала приязнь к этому смешному магическому художнику.

Гости толпились вокруг госпожи Иветты, несколько девушек внесли подносы, уставленные разноцветными бокалами. Марина и Глеб присели на серебристую банкетку.

– Хотите, – предложил Глеб, – я ваш гороскоп расскажу? В самых общих чертах, конечно.

– Расскажите, – согласилась Марина.

Художник Глеб был, наверное, неплохим парнем, но ей хотелось одного – уйти. Она чувствовала давление неестественности, царившей в зале.

– Вы когда родились? – спросил Глеб.

– Пятнадцатого февраля, – ответила Марина. – Мне двадцать четыре года.

– Так у вас сегодня день рождения! – воскликнул Глеб. – Почему же вы молчите?

– А что я должна говорить? Всем объявить об этом?

– Я вас потом нарисую в подарок, – пообещал Глеб. – Итак, вы Водолей. Ваш символ – серебряные руки и полет птиц. Вы родились под влиянием Луны, и оттого, что вы женщина, это значит для вас даже больше, чем сам знак Зодиака. Вы сдержанны, чувствительны, правдивы и непреклонны, в вас всегда будет сохраняться задумчивая грация молодости. В вашем характере легко сочетается несочетаемое, и вы можете оказаться чужой собственным эмоциям.

То, что говорил Глеб, показалось Марине странным, и она слушала с интересом.

– Ваша интуиция направлена на будущее, – продолжал он. – А чувствительность легко сливается с собственным воображением. Вы готовы окружить объект любви мистическим ореолом…

– Глеб, ты совсем заговорил Марину. – Госпожа Иветта подошла к ним незаметно. – А я хотела, чтобы она познакомилась кое с кем из моих сегодняшних гостей.

– Разумеется! – тут же согласился Глеб. – Я надеюсь, у нас с Мариной еще будет время поговорить.

– Спасибо, Глеб, – сказала Марина, вставая с банкетки. – Мне было интересно вас слушать, хотя в ваших словах была какая-то… общая неточность. Я не могу правильно назвать…

– Ничего удивительного, – подтвердил Глеб. – Это ведь был самый приблизительный гороскоп, вот потом я составлю его специально для вас…

– Пойдем, дорогая. – Госпожа Иветта увлекла Марину за собой.

Глава 17

После вечера с магическим сеансом Марина решила, что уйдет от госпожи Иветты. Она еще не знала, как это произойдет и когда, – вернее, просто не могла решиться окончательно. Но уйти было необходимо, это она понимала.

«Что за наваждение на меня нашло? – думала она. – Ослепление, помрачение – как угодно…»

Марина чувствовала, что ей не нужно ничего, связанного с госпожой Иветтой. Ни денег, ни житейской устроенности, ни магических шаров, ни разговоров с художником Глебом. Даже Москва стала ей казаться городом госпожи Иветты…

«Можно уехать в Орел, – думала Марина. – Конечно, я так бесцеремонно ушла из больницы… Но все равно, Иосиф Давыдович рад будет, если я вернусь. Или еще куда-нибудь уехать, медсестры везде нужны. А так – у меня скоро сил совсем не останется…»

Она думала об этом даже в метро, добираясь в Медведково после вечера в магической студии. Она думала об этом всю ночь и заснула только под утро.

Женя снова приснился ей. Но на этот раз он не лежал с нею рядом, а шел по бульвару. Его коричневая дубленка была расстегнута, шапка сдвинута на затылок, и глаза его лучились такой счастливой лаской, что Марина заплакала во сне.

Проснувшись, она поняла, что Женя в Москве, и смятение охватило ее душу. Она не могла ошибиться: он здесь! А она должна уехать… Уехать именно сейчас, когда поняла, что Женя наконец вернулся в Москву, – это было невозможно! Что-то сдвинулось и переменилось в его жизни, и невозможно было оставить его сейчас.

Телефон зазвонил в ту минуту, когда Марина готова была сказать себе и «да», и «нет».

– Я жду тебя завтра утром, – сказала госпожа Иветта. – Будет три человека, и принять их должна ты.

Днем на стеклянных стенах студии были опущены жалюзи, от этого в ней царил полумрак. Госпожа Иветта зажгла светильник внутри одного из шаров. Он освещал небольшое пространство зала, все остальное тонуло в таинственной полутьме.

– Я не знаю, с чем они придут, – напутствовала госпожа Иветта. – Мне известна только степень серьезности их визита, ты понимаешь? Можешь не беречь силы.

«А если я не хочу?» – подумала Марина.

Но первая же визитерша заставила ее забыть о собственных желаниях. Это была молодая женщина – пожалуй, ровесница. Но во всем ее облике чувствовалась жесткая завершенность, которой совсем не было у Марины.

У входа она сняла длинное замшевое пальто с шелковистыми норковыми вставками; мелькнула сплошная меховая изнанка. Она прошла к стеклянному столу, за которым сидела Марина, и уселась напротив.

Марина смогла рассмотреть черты ее лица – правильные, гармоничные, но, возможно, слишком уж правильные. Холодной красотой веяло от больших, умело подведенных светло-серых глаз.

– Меня зовут Нина, – сказала посетительница, глядя на Марину так, что ей стало не по себе. – Извините, мне некогда особенно разъяснять. Я хочу, чтобы вы навели порчу на одного человека. Заплачу любые деньги.

– Ни больше ни меньше? – улыбнулась Марина. – Чем же вам так не угодил этот человек?

– Не надо смеяться! – В глазах девушки плеснулось что-то, стершее улыбку с Марининого лица. – Я бы его убила, да к нему не подберешься, весь в охране. Тогда пусть сам сдохнет.

В ее голосе чувствовалась такая жестокая решимость, что Марина постаралась придать своему голосу как можно большую мягкость:

– Вы не могли бы все-таки рассказать мне подробнее? Иначе мне трудно будет говорить с вами.

Девушка смерила Марину недоверчивым взглядом, потом кивнула; длинная прядь темно-русых волос упала ей на лицо.

– Хорошо, если вам это так уж необходимо. Понимаете, я – эскорт-герл.

– Что это значит? – спросила Марина.

– Ах, ну как вы не знаете! – поморщилась та. – Это значит – девушка для сопровождения. Я работаю в фирме, которая обеспечивает обслуживание разных мероприятий или отдельных бизнесменов во время переговоров. Все, что необходимо: регистрация участников, звонки, цветы, вручение подарков, просто в ресторане посидеть, чтобы обстановку создать. Но без секс-услуг, в этом все дело! То есть у нас есть девочки и для этого, но – отдельно, а нам это дело категорически запрещено: престиж фирмы. Конечно, многие пристают, деньги обещают, но это себе дороже – согласиться. Еще неизвестно, как обернется, а хорошее место потеряешь. Я вообще-то фотомоделью работала, – пояснила Нина. – Но в звезды не выбилась, а все, что рангом пониже, – дохлый номер, нищета. Ну, неважно, – оборвала она себя. – Так вот, эскорт-герл. Подружка однажды предложила попробовать, и вдруг пошло дело. Знаете, как я за это держалась?

– И вы потеряли место? – осторожно спросила Марина.

– Да, вроде того. Я один бизнес-симпозиум обслуживала в «Балчуг-Кемпински». Все как всегда, ничего особенного. Сижу, хожу, улыбаюсь. Даже не сильно устала под конец. И настроение было хорошее – от этого, наверное, бдительность потеряла. Один там был, я его сразу заметила – самый шикарный. Не то чтобы особо крутой, а вот именно… Молодой, изящный такой, и глаза… И он на меня смотрел все время. Потом, под финиш, подходит: разрешите, я вас домой отвезу? Ну, это дело нам известно. Я категорически – нет. А он: тогда хотя бы телефон – можно? Кой черт меня попутал – не знаю! Глаза у него были такие… сочувствующие, такой взгляд ласковый… Ну не смотрят так мужики, когда просто трахнуть хотят! Я и теперь не верю… – Нина судорожно перевела дыхание, потом стремительно встала и прошлась по залу. – Ну вот, он мне позвонил назавтра, – сказала она, садясь. – В ресторан пригласил, а у меня выходной был, я и подумала: почему нет? Посидели в «Метрополе», поболтали о том о сем. И я в него втюрилась, как последняя дура! Никогда не думала, что на такое способна: можно сказать, с первого взгляда… Конечно, уже не стала отнекиваться, когда он ко мне поехал.

Она замолчала, и Марина увидела, как слезы блеснули у нее в глазах.

– Но… что-то не получилось у вас? – спросила она.

– Не получилось! – горько хмыкнула Нина. – Очень даже все получилось, полная гармония тела и души! Шампанское пили в перерывах, слова всякие… А назавтра он позвонил на фирму: ваша девочка на стороне подрабатывает, я лично проверил.

– Но зачем? – поразилась Марина.

– А вот спросите! Я и сама не поняла. Хотя что тут особенно понимать: люди вообще сволочи, это-то я давно усвоила. Но чтоб такие… Короче, сделайте то, что я прошу! – сказала она с несдерживаемой страстью. – Пусть сдыхает – заслужил!

– Я не могу этого сделать, Нина, – тихо сказала Марина. – И вам нельзя этого ему желать…

– А чего же я ему желать должна? – воскликнула она. – Здоровья, счастья и успехов в труде? Да вы знаете, что со мной после этого было?! Я уж не говорю, что я там переживала – это, положим, неважно. Но вообще, с работой… Шеф рассвирепел: вы, говорит, от рожденья бляди, ничего ценить не умеете, вам бы только в койку. Сначала хотел вообще выкинуть, а потом сочувствие проявил… Я полгода под такими работала, к которым вокзальная и то побрезгует пойти! Полгода, понимаете вы это?! – Ее голос сорвался на крик. – Конечно, я не девочка была, но такое мне и в страшном сне не могло присниться! А у него, значит, пусть после этого все хорошо будет?!

Нина достала сигареты, сжала узкую золотую зажигалку так, что кожа побелела вокруг длинных ухоженных ногтей.

– Пусть он сдохнет! – повторила она. – Только медленно, месяцев за шесть… Чтоб прочувствовал.

– Поймите, Нина. – Марина старалась говорить как можно более убедительно и смотрела на нее не отрываясь. – Дело не в нем – дело только в вас. Вам будет плохо от таких желаний. А тем более если они осуществятся… Такие желания возвращаются обязательно, вы понимаете? Пожалейте себя!

– А чего мне себя жалеть? – с горечью спросила она. – Зачем? Ради какого такого неведомого счастья?

– Знаете, – предложила Марина, – давайте я вас лучше успокою? Просто успокою, и вам станет легко…

– Давайте, – вяло согласилась Нина. – Что ж теперь, раз вы не можете…

Наверное, ее пыл немного угас, пока она рассказывала. Марина чувствовала, как легко она поддается ее успокаивающему посылу…

Она долго не могла прийти в себя. То есть ей пришлось прийти в себя, потому что следующим явился человек, хотевший по фотографии узнать, жив ли его пропавший брат. А за ним – другой, в таком дорогом и изящном костюме, что и виден был только этот костюм, – и просил, умолял сказать, где находятся какие-то очень важные для него документы, пропавшие из сейфа. У него так тряслись руки и в лице было такое безнадежное отчаяние, что Марина мгновенно смогла представить и сейф этот, и человека, который открывал его, озираясь, и заброшенную дачу рядом с платформой электрички…

После визита этих двоих она чувствовала себя такой измотанной, что, кажется, и думать ни о чем не могла. Но Нинино лицо – холодное и несчастное одновременно – не выходило у нее из памяти, и думать об этой девушке было даже тяжелее, чем разыскивать людей и документы.

Сначала Марина не могла понять, почему так разбередила ей душу обманутая эскорт-герл. И только в квартире на Полярной, без сил лежа на диване и глядя в потолок, она наконец поняла…

Марине было двенадцать лет, и она впервые начала догадываться, что кроме ее фантазий, лесов и книг существует еще какая-то жизнь, наполненная взрослыми отношениями и обстоятельствами.

Она замечала это через отца. Вообще-то все ее контакты с миром происходили через отца, и поэтому она не боялась ничего. Марина знала, что он может все, это изначально не подлежало сомнению и к тому же не раз было проверено. Особенно после того как она увидела, как доктор Стенич вылечил совершенно мертвого человека. Лесоруба ударило по голове падающим деревом, и он лежал в коме – Марина уже знала, как это называется.

Отец объяснял ей книги, которых она не понимала, и когда она в девять лет прочитала «Анну Каренину», он не сказал, что ей это еще рано.

Он учил ее стрелять из ружья, которое выглядело так благородно и просто, что было похоже на самого Леонида Андреевича. Марина знала, что отец не промахивается никогда, и это значило, что она тоже может научиться, хотя с трудом удерживала ружье у плеча да и вообще не любила стрелять.

Он разрешал ей сидеть за столом с любым гостем и никогда не говорил, что взрослым надо поговорить без нее. И ее не сердило, если что-то было непонятно во взрослых разговорах: она ведь так мало понимала в своем отце и все равно любила его без памяти. Поэтому уверена была в том, что все, что он говорит, – правда.

Пожалуй, она хорошо относилась к людям. Или, вернее, не умела относиться к ним плохо. Отец разрешал ей сидеть в кабинете во время приема, и к вечеру у нее голова кружилась от бесконечных лиц, жалоб, болезней. Но все это были страдающие люди, и к ним невозможно было относиться плохо, это она усвоила твердо. Но иногда, бросая быстрые взгляды на отца, проверяла: а он-то что о них думает?

Например, пришел Матвей Варенников и стонет, что у него живот болит. А в поселке все знают, что Варенников на руку нечист, да никак поймать не могут. Может, так ему и надо, что живот? Но лицо у отца было невозмутимое, и Марина видела, что ему совершенно все равно, вор Варенников или не вор.

День был летний, ясный, и Марина с утра ушла на озеро – купаться и смотреть, как первые солнечные проблески появляются на воде. Поэтому она не видела, как приехал гость, и заметила только, что возле дома стоит «газик» с брезентовым верхом.

Когда Марина вошла в комнату, отец уже сидел с гостем за круглым столом, покрытым китайской скатертью с драконами. Она удивилась, что стол не накрыт, и даже бутылка водки – наверное, привезенная гостем – не откупорена. Глаша, работавшая у них в доме, кажется, никуда не собиралась уходить; быть не могло, чтобы некому было поставить на стол еду.

Она поздоровалась и хотела тоже сесть, но отец неожиданно сказал:

– Пойди к себе, пожалуйста.

Голос у него был спокойный, но Марину поразили его слова. Она ожидала, что он, как обычно, скажет гостю: «Познакомьтесь, моя дочь Марина», – и вдруг… Но она была не из тех, кто кричит и топает ногами. Тут же повернулась и вышла, от удивления не успев обидеться.

Она даже гостя разглядеть не успела – только мельком заметила, что он тучный, но не очень толстый, а на лысину у него начесаны длинные пряди волос, похожие на крысиные хвосты. Он был никакой, его и невозможно было ни разглядеть, ни запомнить – это Марина сразу поняла.

Время шло к обеду, и Марина ждала, что отец наконец позовет ее. Но вместо отца в ее комнату заглянула Глаша.

– Чего делать-то? – спросила она. – В кабинете закрылися, сидят. Обед накрывать ли?

– Не знаю… – удивленно протянула Марина. – Вы постучитесь, тетя Глаша, папу спросите.

– Не надо, говорит, – сказала Глаша, возвращаясь через пять минут.

– Почему?

– Не сказал. Этот все у него, накурил в кабинете, хоть топор вешай. Пойдем, тебя хоть покормлю, чего ж дитенку не евши с утра.

Летом Глаша готовила в небольшом дощатом домике, стоявшем в саду. Там она и собиралась покормить Марину. Но прежде чем пойти туда, Марина обогнула дом и бесшумно подошла под окно отцовского кабинета. Она была уверена, что окно открыто: отец не выносил дыма.

– Напрасно, Леонид Андреич, – услышала она, прижавшись к стене под окном – действительно распахнутым настежь. – Знаю, человек вы упрямый. А все же не мешало бы о будущем подумать. Хотя б о дочкином, если уж вам свое безразлично.

– Я думаю о ее будущем, – ответил отец. – Именно поэтому я прошу вас прекратить этот разговор.

– Не понимаю, что вас так уж не устраивает. Как будто мы вам неприличное что-то предлагаем, ей-богу! Немного внимательнее слушать, о чем люди у вас говорят, самому расспросить иногда…

– Люди у меня говорят о болезнях, – оборвал его отец. – Ни для чего другого они ко мне в дом не приходят.

– Так уж и не приходят! – В голосе гостя послышалась усмешка. – Да вы на всю округу один такой человек, не верится, чтобы ни учитель местный поговорить не заглядывал, ни из района никто не наведывался…

– Представьте себе, нет, – твердо сказал отец. – У меня необщительный характер, и я устаю в больнице. Мне некогда болтать о пустяках.

– Не о пустяках! – голос стал суровым. – Мы вас просим об очень даже серьезных вещах! При вашей биографии…

От порыва ветра оконная створка вдруг резко захлопнулась прямо у Марины над головой, и она отпрянула, испугавшись, что отец подойдет к окну и заметит ее.

– Мари-ина! – услышала она зычный Глашин голос. – Чего есть не идешь?

Она побежала обедать, чувствуя, как гнетущий, необъяснимый страх вползает в сердце. Страх был связан с этим тучным человеком, исходил от него. Марина даже остановилась на мгновение, прислушиваясь к своему странному, прежде неведомому чувству: ей хотелось, чтобы этот человек немедленно уехал, и ей хотелось этого очень сильно…

Они не вышли из кабинета ни в пять, ни в шесть. Марина сидела у себя в комнате, держа на коленях книгу и прислушиваясь к каждому шороху. О чем можно говорить так долго, если отец уже три часа назад сказал ему, что разговаривать с ним не хочет?

– Как себе хочет, – не выдержала наконец Глаша, – а ужин я накрываю. Леонид Андреич весь день не евши, слыхано ли дело! А этот, может, выпьет да и уедет…

«Как же он выпьет, когда за рулем?» – подумала было Марина, но потом решила, что Глаша права.

В конце концов, все ездят пьяные, на грузовиках – так вообще…

Она села за накрытый стол и ждала, вызовет ли Глаша из кабинета отца с его неприятным гостем. Слава богу, вышли!

Лицо отца казалось спокойным, но Марина видела, что оно не спокойное, а каменно-непроницаемое. Гость расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и расслабил галстук. Лицо у него было такое же расплывчатое и незапоминающееся, как и фигура.

Отец сам разложил еду по тарелкам, по-прежнему не произнося ни слова; бутылка водки так и стояла неоткупоренная. Марина чувствовала, что молчание не просто стесняет и пугает ее, но начинает давить какой-то страшной, невыносимой угрозой. Но она не знала, что ей спросить или сказать. Ничего невозможно было спросить в присутствии этого человека…

А вот он, казалось, не испытывал ни малейшего неудобства от гнетущей тишины, повисшей в комнате. Что-то мурлыча себе под нос, он достал из кармана ножичек и откупорил бутылку, разлил по стаканам.

– За знакомство, Леонид Андреич! – сказал он. – Будь здорова, Мариночка!

«Откуда он знает, как меня зовут?» – удивилась Марина.

Выпив, гость еще больше повеселел. Наверное, водка натощак ударила в голову. Он откинулся на спинку стула и, улыбаясь, спросил:

– Ну, Марина, как тебе тут живется?

– Хорошо, – удивленно ответила Марина.

Как будто он приехал ее навестить!

– Это хорошо, что хорошо, – заметил гость. – Хотя, по мне, – глушь тут у вас, тоска для интеллигентного человека. Правда ведь, Леонид Андреич?

Отец молчал, а тот продолжал, снова обращаясь к Марине:

– А ты вообще-то как, с профессией определилась уже? Врачом, наверно, хочешь быть, как папа?

– Да, – кивнула Марина.

– Это ты правильно, – кивнул гость, и Марина ясно расслышала в его голосе злорадство. – Правильно дочку воспитываете, товарищ доктор! Ну, желаю тебе, Мариночка! – Он снова опрокинул в рот водку. – За осуществление, так сказать, желаний. Жалко будет, если у такой хорошей девочки вдруг жизнь не сложится… Всяко ведь бывает, жизнь есть жизнь. Бывает, человек никак из глуши не вырвется. Вроде и способности имеются, а в институт, например, поступить не может… Что ему тогда остается? За механизатора замуж выйти да на огороде копаться, вот и все мечтания.

Марина переводила взгляд то на гостя, то на отца. Она видела, как меняется выражение отцовских глаз. Впервые в жизни она увидела, как в них мелькнул страх. Страх тут же исчез, заслоненный прежней невозмутимостью, но, все-таки успев заметить его, Марина была потрясена. Страх в глазах ее отца! Этого быть не могло, этого никогда не было и не могло быть никогда!..

Она почувствовала, как все начинает дрожать у нее внутри. Это ощущение тоже было новым, и она сначала даже испугалась его. Но оно становилось все сильнее и сильнее, оно перекрывало ее испуг…

– Что ж вы все молчите, Леонид Андреич? – Голос у гостя стал уже откровенно издевательским. – Успокоили бы дочку: мол, не волнуйся, папа тебя вырастит-выучит. А то ведь мало ли что ребенок может подумать! Решит еще, что ведь папа-то в один прекрасный день возьмет да и исчезнет куда-нибудь… Поди найди потом, поди разберись. Да и кто разбираться будет?..

– Марина, ты поела? – спросил отец, и Марина увидела, как рука его сжалась в кулак и пальцы побелели. – Иди к себе.

– Что же это вы ее отправляете, Леонид Андреич? – спросил гость, и голос его стал жестким. – Пусть посидит, ей же тоже скучно одной. Пусть послушает, что умные люди советуют – у нее вся жизнь впереди…

– Марина, я тебя прошу, иди к себе, – повторил отец, стараясь говорить как можно более мягко. – Нам надо поговорить без посторонних.

Марина встала, медленно отодвинув стул. Та странная дрожь, которая началась в ней несколько минут назад, перестала быть дрожью – ей показалось, что все у нее внутри закипает, что вся кровь ее рвется наружу.

Она обошла стол и, оказавшись за спиной у отца, пошла было к двери. Но, уже взявшись за дверную ручку, вдруг остановилась и резко обернулась. Она не понимала, что с нею происходит, но чувствовала, что больше не владеет собой. Расплывчатый человек за столом ухмылялся, а глаза у него были безжалостные, и они были устремлены на ее отца…

Марина не могла сдвинуться с места и не могла отвести взгляда от этих маленьких холодных глаз. Сначала гость не смотрел на нее, но потом, словно подчиняясь ее приказу, медленно перевел взгляд и стал смотреть на нее не отрываясь, как завороженный.

Марина не знала, как долго они так смотрели в глаза друг другу, – может быть, всего несколько секунд. Она почувствовала, что напряжение в ней становится невыносимым, еще мгновение – и оно разорвет ее изнутри. И вдруг что-то лопнуло в ней, мгновенно выпустив ту неостановимую силу, которая властно рвалась наружу!

И в ту же секунду Марина увидела, как этот человек побледнел, открыл рот и начал судорожно хватать воздух. Потом он прижал руку к горлу, и лицо у него стало синеть. Стул закачался под ним и медленно, как во сне, начал падать назад.

В то же мгновение отец вскочил из-за стола. Марина подумала – медленно подумала, как никогда ей не приходилось думать прежде! – что он сейчас бросится к этому страшному гостю. Но вместо этого отец стремительно обернулся к ней, и она увидела, что глаза у него стали совершенно белыми.

– Что ты сделала? – проговорил он таким страшным, свистящим голосом, что Марина отшатнулась. – Как ты могла?!

Он сделал несколько шагов – но не к упавшему, а к ней – и, не размахнувшись, коротко ударил по щеке.

Она остолбенела, потом схватилась руками за лицо и выбежала из комнаты, в последней вспышке сознания успев увидеть, как отец наклоняется над упавшим и рвет на нем ворот рубашки.

…Все остальное она помнила такими же короткими ослепительными вспышками. Сначала – она сидит на лавке в бабушкиной избе и, наверное, кричит. Своего голоса она не слышит, но бабушкин слышит ясно, и бабушкин голос просит:

– Не кричи, Мариночка, успокойся, деточка! Господи, да что ж с тобой?!

Потом – полный провал и темнота. Потом – она лежит на кровати, уже в своей комнате, и отец сидит рядом, держит ее руку, не отпускает ни на минуту. Она приходит в себя несколько раз – он все сидит и все держит…

Потом – уже не вспышка, а долгий проблеск. Глаза ее закрыты, она только слышит голоса.

– Как же теперь, Леонид? – спрашивает бабушка. – А не очнется – как тогда?

Отец молчит, потом отвечает, и Марина едва узнает его голос:

– Тогда – не буду жить. Ее я не переживу.

Бабушкин голос смягчается, становится тихим, успокаивающим:

– Да не будет этого, что ты! Напугалось дитя, от испуга не помирают, ты что!..

– Я это сделал с ней, – говорит отец.

– Да ты ли! Она этого напугалась, злыдня-то, его и взрослый напугается, куда ребенку!

– Его она не испугалась… – медленно произносит отец. – Она его чуть не убила, сердце чуть не остановила ему…

– Ну и хай бы сдыхал! – вдруг зло говорит бабушка. – Туда ему и дорога!

– А ей? – тихо спрашивает отец. – Ей тогда – куда дорога? Что вы говорите, Надежда Игнатьевна, как будто не понимаете…

Бабушка вздыхает и ничего не отвечает отцу; Марина снова перестает слышать голоса.

… Никогда в жизни она не болела так долго. Да и болезнь ли это была? Или в самом деле испуг? Или еще что-то, чему нет названия?

Только в октябре Марина впервые сама вышла из дому. Да и то дошла только до лавочки в глубине сада, потом ноги у нее подогнулись. Ветки яблонь лежали на самой спинке лавочки, пригнутые живой осенней тяжестью. Ежик высунулся из-под листьев, прошуршал куда-то быстрыми лапками.

Марина смотрела на яблоки, на ежа – и не чувствовала ничего, кроме пустоты.

Она не слышала, как подошел к ней отец. Может быть, он и шел за ней с самого начала, когда она только спустилась с крыльца. Он присел рядом на лавочку и молчал. Марина тоже молчала: у нее не было сил говорить. Она смотрела на его похудевшее лицо, на высокие, тонко очерченные скулы и прямую линию сомкнутых губ – и ей было все равно, смотреть на него или на яблоки…

– Никогда ты меня не простишь, – сказал он наконец, и Марина не поняла, спрашивает он или говорит утвердительно. – Что же мне теперь делать, Маша?

Он никогда не называл ее так, и Марина вздрогнула: ей вдруг показалось, что отец спрашивает не у нее… И тут же ей стало жаль его! Это было первое чувство, которое прорезалось в ней за долгие, безразличные и бессмысленные дни и месяцы!.. Марина почувствовала, как слезы подступают к горлу.

– Я сама не знаю… – выдавила она. – Папа, я не знаю… Что же это было? И зачем же ты… так?

– Мариночка, я не должен был этого делать, прости меня! – Он быстро встал и положил руку на ее плечо; Марина услышала, какая боль бьется в его голосе. – Я и сам не понимаю, как мог поднять на тебя руку. Но я испугался за тебя, ты понимаешь?

– За меня? Почему за меня – за него?

– Нет, при чем здесь он? – Отец поморщился. – Я не настолько способен к христианскому всепрощению, как следовало бы… Но ты!

Он отпустил ее плечо, прошелся по дорожке, шурша опавшими листьями.

– У меня не то что нет никого дороже тебя – у меня вообще нет никого кроме тебя, – сказал он, останавливаясь перед Мариной. – Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится. Ты пока не понимаешь того, что сделала, – сказал он, предупреждая ее вопрос. – И пока ты не понимаешь, просто поверь мне: этого делать нельзя! Сила желания – страшная сила, а у тебя – особенно…

– Но почему? – спросила она. – Почему у меня – особенно?

– Я бы рад был, чтобы тебе этого не досталось… – Голос его звучал печально. – Но уж так бог распорядился – может быть, не к худу. Ты на многое способна, девочка моя, но даже ты не сможешь остановить зло, когда оно начнет возвращаться. Тебе придется научиться владеть собою, иначе никак. Думаешь, в твоей жизни не встретятся плохие люди?

Марина почти не понимала, о чем он говорит, к тому же голова у нее кружилась. Но про возвращение зла она поняла.

– Не сердись на меня, – попросил отец.

– Я не сержусь, папа, – ответила она. – А что, оно ко мне вернулось?

– Нет-нет, – сказал отец успокаивающим тоном. – Ты теперь забудь об этом.

– А тот… Он живой? – осторожно спросила Марина.

– Живой… – Глаза отца сузились. – Но, надеюсь, больше здесь не появится.

Марина была тогда слишком мала, чтобы понять, чего хотел от ее отца этот приезжий человек с крысиными хвостами на лысине. Он действительно больше не появлялся, и она забыла о нем. Но того, что овладело ею при виде этого человека, она забыть не могла…

И сейчас, из-за эскорт-герл Нины, эти воспоминания снова взбудоражились в ней.

Глава 18

Дни шли за днями, уже заканчивался март, а разговор с госпожой Иветтой так и не состоялся. Марина сама не понимала почему. И все чаще ей казалось, что она вообще не в состоянии что-нибудь понимать. Все спуталось в ее жизни, мысли и видения кружились в голове стремительным круговоротом, ломая ее сознание…

Женя снился ей каждую ночь, и Марина уже не знала даже, сны ли это. Она ждала этих снов, она мечтала о них, но к утру чувствовала себя после них такой разбитой, что не могла оторвать голову от подушки. Ничего не изменилось в ней по отношению к нему, он оставался ее единственным, она по-прежнему тонула в его глазах с ясными лучиками – в любимых, давно ей предначертанных глазах…

Однажды он приснился ей в комнате – наверное, в родительском доме. Марина видела все так ясно, как будто сама сидела рядом с ним. Письменный стол с изрезанной перочинным ножичком столешницей, глобус, большие песочные часы, которые Женя то и дело переворачивал во время разговора. Он был не один – рядом с ним сидела Наталья Андреевна, Наташа Спешнева, и Марине хотелось плакать, когда она видела, какое мгновенное торжество мелькает в ее красивых темных глазах…

Но даже после этих снов надо было вставать и ехать на Кутузовский, в студию госпожи Иветты. Марина больше не принимала людей на Полярной. Иветта прекратила это сразу после того, как во время первого своего приема на Кутузовском Марина нашла пропавшие из сейфа документы.

– Хватит, дорогая, – сказала она. – Незачем тебе тратить силы на глупых баб, с твоими-то способностями. Я все равно собиралась закрывать эту келью медведковскую. Сколько можно!

Иветта смотрела на нее как будто бы насмешливо, но в глазах ее мелькала настороженность. Марина открыла было рот, чтобы сказать наконец, что хочет прекратить не только медведковские приемы, но и вообще все, но что-то не позволило ей произнести ни слова. Ей показалось, будто губы у нее онемели… Иветта продолжала внимательно смотреть на нее, потом удовлетворенно улыбнулась.

– Ну вот и прекрасно, – сказала она. – Я рада, что ты познакомишься со многими интересными и влиятельными людьми. И знаешь, – синие глаза ее стали шире и как будто темнее, – скоро ты сама поймешь, что такое настоящее влияние…

Марина сидела у стола в магической студии и остановившимся взглядом смотрела на сапфирового цвета пирамиду, стоявшую перед нею. Первый посетитель почему-то опаздывал, и она рада была этому. Утро сегодня было пасмурным, и настроение таким же, как это утро.

– Вы одна, Марина? – услышала она вдруг и даже вздрогнула от неожиданности.

В студию заглянул Глеб. На правах своего человека в доме госпожи Иветты он заходил сюда часто. Марина и сама не знала, рада ли она его посещениям, хочется ли ей видеть его. Впрочем, так она относилась ко многим людям, с которыми мимоходом сводила ее жизнь: когда они были рядом, она чувствовала к ним расположение, но их уход не вызывал у нее ни сожаления, ни желания их удержать.

После смерти отца и бабушки Женя был единственным человеком, которого ей хотелось удержать в своей жизни. И это ей не удалось…

– Скучаете, Мариночка? – спросил Глеб, входя в студию. – Иветта просила передать, первого посетителя сегодня не будет, он звонил. Так что целый час у нас в распоряжении!

– У нас? – переспросила Марина.

Приход Глеба вывел ее из странного, заторможенного состояния, и она смотрела на него почти с благодарностью.

– Конечно! Вы ведь не будете возражать, если я использую этот час в своекорыстных целях – поработаю над вашим портретом.

Не дожидаясь Марининого ответа, он развернул стоящий у стены мольберт, тут же достал палитру, краски. Глеб писал ее портрет почти месяц, используя для этого каждую Маринину свободную минуту. Впервые увидев, что возникает на холсте, Марина улыбнулась.

– По-моему, Глеб, – сказала она, – вы вполне можете работать в мое отсутствие. Не вижу особенного сходства.

– Ну, Мариночка, не думал, что вы такая реалистка, – протянул Глеб. – Какого сходства вы хотите? Конечно, я могу взять фотоаппарат и завтра принести вам снимки. Но зачем? Мне важнее уловить, в чем состоит ваше магическое обаяние…

Марина вовсе не думала, что портрет должен напоминать фотографию, но она не стала оправдываться перед Глебом. Она еще в детстве поняла, что картина не должна быть похожа на реальность – вернее, должна быть похожа, но как-то иначе, чем видит глаз. Она привыкла разглядывать китайские миниатюры, на которых каждая фигурка казалась странной, но все вместе они создавали особый, живой мир.

Этого-то и не умел художник Глеб. Но что толку говорить? Пусть думает, что она просто не видит портретного сходства… С холста смотрела на Марину красивая девушка с огромными, тщательно прописанными глазами. Глаза менялись после каждого сеанса: Глеб никак не мог найти нужный цвет. Волосы у этой девушки были изображены в виде двух рук, сомкнутых под подбородком.

– Я сегодня работал всю ночь, – рассказывал Глеб, смешивая краски. – И я понял главное, Марина!

– Что же главное? – улыбнулась она.

– Вы бы лучше спросили, как я это понял! Путем медитации… Работал часов пять, сначала просто рисовал, а потом пришло такое состояние… Третий глаз открылся! Показалось, что я уже внутри картины – то есть внутри вашего портрета – и все могу в нем делать, даже к волосам прикоснуться… В общем, теперь я знаю, в чем дело. Посидите спокойно, очень вас прошу!

Марина слушала Глеба и видела, что ему, в общем-то, не до нее – настолько он погружен в собственный мир. И что это за мир, не призрак ли? Но, в конце концов, что ей за дело до третьего глаза художника Глеба? Пусть работает, раз он думает, будто понял что-то во время ночной медитации. Еще один человек задевает ее жизнь, ничего в ней не меняя…

– На портрете у вас должно быть по меньшей мере четыре глаза, понимаете? – говорил Глеб, и кисть мелькала в его руках. – Это-то и создаст нужное ощущение – того, что глаза меняются каждую минуту. И передаст вашу необычность…

Час пролетел незаметно, в молчании, которое Марина нарушила первой.

– Сейчас придут, Глеб, – сказала она. – Вам пора заканчивать.

Тот отвел взгляд от мольберта, посмотрел на нее туманными глазами.

– А вы даже не посмотрите, что получилось? – спросил он.

«Зачем мне это?» – едва не вырвалось у Марины.

Но вслух она произнесла, чтобы не обидеть его:

– Посмотрю, конечно, только потом. А сейчас мне ведь тоже надо настроиться на то, что я буду делать.

Глеб нехотя собрал краски, снова повернул мольберт к стене.

– Я завтра опять приду, – сказал он. – Как только вы работу закончите.

– Приходите, – пожала плечами Марина. – Вы мне не мешаете, Глеб.

Она смотрела, как закрывается за ним дверь, слушала, как он спускается по лесенке.

«Сколько их еще будет в моей жизни? – с тоской подумала она. – Сколько их будет – людей, которые ничего для меня не значат?»

А в это время еще двое таких людей уже входили в студию, и, вздохнув, Марина поздоровалась со входящими.

– Вы вдвоем? – спросила она. – По-моему, записан один посетитель.

– Это я! – тут же откликнулся первый из них. – А Алексей Васильевич так, посмотреть только.

Говоривший был маленьким, подвижным мужчиной с начинающим округляться животом и быстрыми черными глазами. Да и весь он был какой-то быстрый, легкий человек. Марина сразу почувствовала его легкость, несмотря на брюшко и полнеющее лицо. Почти ничего в его облике не мешало этой легкости, и все же…

– Иногда это невозможно – чтобы кто-нибудь смотрел, – мягко сказала она, но, увидев расстроенное лицо посетителя, добавила: – Если будет невозможно, я вам скажу.

– Да я, понимаете, побаиваюсь один, – смущенно объяснил тот. – Меня Григорий зовут, Григорий Матвеевич. Я вообще-то никогда к гадалкам или там магиням, колдуньям всяким не ходил, вот и попросил Алексея Васильича – со мной чтобы… Но о вас многие хорошо говорят, а меня так поджало, что я и… Решился, в общем.

Спутник Григория Матвеевича стоял у двери, и Марина предложила ему:

– Вы садитесь, где вам удобно. Расскажите, пожалуйста, что случилось, Григорий Матвеевич, – попросила она своего посетителя.

– Дело такое, – торопливо начал тот, усаживаясь на стул перед Мариной. – Я, понимаете, с женой развелся, уже полгода. С кем не бывает, что ж тут такого? Ну, не мог я, короче, с ней жить: разные люди, и все такое. Что я ни сделаю – все не по ней, а все равно во все лезет, шагу самостоятельно ступить не дает. Куда ж такая жизнь? Тем более у меня бизнес – вот Алексей Васильич, партнер мой, может подтвердить – свои расклады, а она во все вмешивается!

Он говорил, слегка картавя, и был похож на обиженного ребенка. Марина едва заметно улыбнулась, слушая его.

– Что же вас теперь беспокоит? – спросила она. – Вы ведь говорите, что разошлись?

– Разойтись-то разошлись, – подтвердил он. – И с имуществом вроде разобрались, никаких у нее, можно сказать, не должно быть претензий. А вот, понимаете… Не дает она мне покоя!

– Звонит, приходит? – спросила Марина, хотя ей уже было понятно, в чем дело.

– Да нет, ничего такого. Если б звонила! Я бы номер поменял, есть возможность. Но вы понимаете, хуже того! Вот нету ее, а все равно как за руки меня она держит! Не могу я от нее избавиться, так и висит она у меня над душой. Наваждение какое-то, тут во что хочешь поверишь! Однажды до чего дошло: бумагу собираюсь подписывать, а тут вдруг она – ну, мерещится мне, что ли, не знаю… Рука так и задрожала, не могу подписать, хоть убей! Сомнения всякие начались, хотя вроде дело было ясное, выгодное… Сорвалось, короче, все – ведь из-за нее, ей-богу из-за нее! И не один раз так было. Может, можно как-то… помочь, избавиться от нее как-то – можно? – осторожно спросил он, бросая на Марину смущенный взгляд своих быстрых глаз.

– Можно, – спокойно сказала она. – И очень просто даже, Григорий Матвеевич.

– Просто? – удивленно спросил он.

Тут Марина спохватилась. Пожалуй, права была Иветта, предупреждая ее. Люди не любят, когда все просто.

– То есть не просто, конечно, – сказала она. – Вы должны избавиться от робости перед этой женщиной, в этом все дело, правда? Тогда она не сможет оказывать на вас никакого влияния. А я вам в этом помогу. Что это у вас за кольцо – ведь ее, да?

Марина показала на перстень на левой руке Григория Матвеевича. Перстень был серебряный, тонкой ручной работы, с дымчато-серым, почти прозрачным камнем.

– Этот? Да, она подарила когда-то. Но ведь не обручальное же кольцо, и камень такой красивый – раух-топаз называется, она говорила. Редкий камень, все внимание обращают.

– Не жалейте, Григорий Матвеевич, – покачала головой Марина. – Поверьте мне, ничего вам нельзя от нее оставлять: она слишком сильно на вас действует.

– Что же мне делать? – растерянно спросил он.

– Вот это-то и просто, – ответила Марина. – В воду его бросьте, прямо сейчас, когда отсюда выйдете, – в Москву-реку. И забудьте о нем немедленно. Вы после этого будете совершенно свободны от вашей бывшей жены, понимаете? – Марина внимательно посмотрела в глаза Григория Матвеевича. – Вас ничего больше не будет угнетать, вы избавитесь от нее навсегда…

Григорий Матвеевич смотрел ей в глаза не отрываясь, потом торопливо закивал.

– Ага, ага, – сказал он. – Сейчас же и поедем! Надо же, кто ж мог знать… Видишь, Алексей Васильич! – обернулся он к своему спутнику. – А ты говорил!..

– Молчу, молчу, Гриша. – Тот впервые нарушил молчание; голос у него был спокойный и чуть-чуть насмешливый. – Поехали, выбросим колечко, раз девушка советует.

Марина впервые взглянула в его сторону. Спутник Григория Матвеевича был, пожалуй, старше его. Он по-прежнему стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Марину насмешливым и понимающим взглядом. Она невольно улыбнулась, встретив этот взгляд, и Алексей Васильевич улыбнулся ей в ответ самыми уголками сомкнутых губ.

– Красиво у вас, – заметил он, оглядывая студию. – Функционально, я бы сказал.

– То есть? – удивленно спросила Марина. – Что значит – функционально?

– Значит, обстановка соответствует своему назначению, – объяснил он. – Она должна завораживать и поражать воображение – и она выполняет эту задачу.

– Скажите, – спросил тем временем Гриша, снимая перстень с пальца. – А может, прямо тут где-нибудь его выбросить?

Видно было, что ему не терпится избавиться от жениного подарка.

– В воду, в проточную воду, Григорий Матвеевич, – покачала головой Марина. – Вода все уносит. Я только рассмотрю его поближе, можно?

Он протянул ей перстень, и Марина залюбовалась полупрозрачной, серо-золотой поверхностью камня. В самом деле, жаль такой выбрасывать!

– Я бы на вашем месте оставил его себе, – заметил Алексей Васильевич. – Что ж в речку-то бросать, если вам нравится?

– Нет, спасибо, – покачала головой Марина, возвращая перстень. – Григорию Матвеевичу необходимо знать, что этого кольца больше нет. При чем тут «мне нравится»?

– А вот еще, говорят, сейчас кольца на удачу в бизнесе заговаривают? – спросил Алексей Васильевич.

– Да, – кивнула Марина. – Заговаривают.

– Отлично, – сказал он.

– Что – отлично?

– Нет, ничего. Пойдем, Гриша, пора. У нас переговоры через час, а еще на Москву-реку ехать, – объяснил он Марине, и в глазах его снова мелькнула усмешка – впрочем, какая-то легкая и располагающая. – До свидания, спасибо за консультацию!

Гриша еще что-то говорил, благодарил Марину; Алексей Васильевич вышел из студии. Та кивала в ответ, приглашала приходить при малейших затруднениях… Ей стало легко и даже весело немного – может быть, потому что так просто оказалось помочь неуверенному в себе Грише? Или – из-за того, что так понимающе взглянул на нее его спутник?

Глава 19

Разговор с госпожой Иветтой все-таки состоялся – но именно тогда, когда Марина была к нему совершенно не готова.

День у нее был свободен, и она гуляла по Москве, с удовольствием отмечая про себя, что воспринимает город совсем иначе, чем в первый день. Ничего здесь больше не угнетало ее – ни люди, каждый из которых двигался в собственном замкнутом коконе, ни их постоянная готовность ко всему, так поражавшая ее прежде.

Она постояла немного в Гагаринском переулке, посмотрела на отцовский дом и вернулась на Полярную улицу к вечеру – со спокойным облегчением.

Иветта вышла ей навстречу из кухни. Марина встретила ее удивленным взглядом: та уже давно не появлялась в Медведкове, предоставив квартиру в Маринино распоряжение.

– Что-нибудь случилось? – спросила Марина.

– По-моему, что-то случилось у тебя? – вопросом на вопрос ответила Иветта.

– Нет, – пожала плечами Марина.

– Тогда почему ты решила переменить образ жизни?

Вопрос был задан так прямо и неожиданно, что Марина не нашлась с ответом. Иветта смотрела на нее в упор, и глаза ее казались темнее и шире, чем обычно.

– Но… Почему вы так решили? – пробормотала Марина.

– Неважно, почему я решила, – поморщилась та. – Важно то, что это происходит в действительности. А этого быть не должно!

Они стояли в тесной прихожей, в двух шагах друг от друга, и Марина чувствовала, какая неколебимая сила исходит от каждого Иветтиного слова.

– Так вот, – сказала Иветта, – подобные планы лучше оставить сразу, пока они не слишком овладели тобой.

– Почему же? – медленно произнесла Марина.

– Потому что они все равно не осуществятся, – отрезала Иветта. – Я этого не допущу. Ты просто молоденькая дурочка. – Ее голос смягчился, но глаза оставались прежними – темными, расширенными. – Разве можно допустить, чтобы такие способности, как у тебя, пропадали зря? Ведь ты же ясновидящая, Марина. Настоящая, не из тех, что обманывают народ в поисках легких денег! Ты не знала, а ведь я наблюдала за тобой, когда ты первый раз работала в студии. Это колоссально было, когда ты описала господину Цыплакову все вплоть до названия дачной станции и платформы электрички! Даже на меня произвело впечатление, а ведь я не девочка с улицы, и я-то знала, на что ты способна – помнишь ту историю с мертвой фотографией?

– Да, – усмехнулась Марина. – Отлично помню. И больше не хочу.

– Ну вот что. – Глаза госпожи Иветты сузились. – У меня нет времени на то, чтобы тебя убеждать. Запомни: от меня ты не уйдешь. Да, у меня есть на твой счет свои планы, но ведь и ты внакладе не останешься! Ах, Марина! Да ведь твоя сила – это не просто сила. Это власть, вот в чем вся ее прелесть!.. Ты вообразить себе не можешь, какие люди находятся под этой властью, какие это открывает возможности…

– Мне не нужны эти возможности, – сказала Марина, чувствуя, как странное, необъяснимое состояние, похожее на усталость, охватывает ее. – И власть не нужна – зачем она мне?

– Не нужна! – усмехнулась Иветта. – Ты даже того не понимаешь, что, умей ты распорядиться своим природным даром, твой мальчишка никуда не делся бы от тебя! А ты упустила его, отпустила, потому что не знала, как надо себя с ним вести.

– Я не хотела держать его! – Марина почувствовала, как у нее перехватывает горло. – Он не нужен мне был… так!

– Ладно, в конце концов, дело не в мальчишке, – поморщилась Иветта. – Я не для того сюда пришла, чтобы поговорить о твоем бывшем любовнике. Я хочу тебя предупредить: уж я-то своей властью воспользуюсь в полной мере. Всей своей властью! – Глаза ее сверкнули. – Учти, в Москве нет ни одной двери, которую я не смогла бы открыть, и ни одного человека, на которого не смогла бы повлиять. Если ты вздумаешь уйти, я найду тебя и верну, где бы ты ни была. Не переоценивай своих возможностей, моя дорогая, они несравнимы с моими. Я о конкретных вещах говорю, имей в виду, и ничего не собираюсь от тебя скрывать. Ты думаешь, кто-нибудь станет мне препятствовать, если я, например, заявлю, что хочу вернуть сотрудницу, задолжавшую мне сотню тысяч долларов? Или укравшую у меня драгоценности? Кто станет в этом разбираться, кому придет в голову тебя защищать?

Марина остолбенела. Иветта впервые разговаривала с ней так, впервые в ее голосе звучала неприкрытая угроза. И она не шутила…

– Ну подумай сама, – продолжала Иветта, и голос ее снова смягчился. – Какой смысл тебе отказываться от своего счастья? Чего ради, скажи, пожалуйста? Можно подумать, тебе плохо живется! Ведь я ни в чем тебе не препятствую, да и в чем тебе вообще можно препятствовать? У тебя нет даже друзей, да мне кажется, они тебе и не нужны. А любовники – так ведь это…

– Но я устала, – перебила Марина, и в голосе ее промелькнули почти умоляющие нотки. – Я больше не могу, иногда мне кажется, что я схожу с ума…

– Это глупости, – отрезала Иветта. – Я же говорила тебе: ты просто не умеешь распределять энергию, ты неразумно относишься к себе. Вот и учись этому, а не думай о глупостях!

– А если я просто не могу этому научиться? – тихо произнесла Марина. – Если этому вообще невозможно научиться?..

Но Иветта не стала это обсуждать.

– Вот что, – решительно сказала она. – Что ты там думаешь – дело твое, я в это не вмешиваюсь. А уйти – забудь, поняла? Мое дело – предупредить.

И, не слушая больше Марину, даже не глядя на нее, Иветта хлопнула входной дверью.

Может быть, если бы подобный разговор состоялся хотя бы месяца три назад, Марина ушла бы, несмотря ни на что. Но сейчас… Она сама не знала, что произошло с ней сейчас. Воля ее была совершенно сломлена, она не чувствовала в себе никаких желаний, и ей все чаще казалось, что она превратилась в равнодушный автомат для совершения одних и тех же однообразных действий: поднести руки к чьим-то вискам, увидеть, произнести… И через эти действия, которые она почему-то продолжала повторять едва ли не каждый день, уходила из нее жизнь.

Марина тряхнула головой, словно пытаясь сбросить с себя какую-то паутину. Ее сегодняшний день был почти окончен – оставался всего один посетитель, – но она не чувствовала даже облегчения. Все равно завтрашний день будет точно таким же, и короткий ночной перерыв между ними не изменит ничего…

– Входите, пожалуйста, – сказала она, услышав легкий стук в дверь.

– Здравствуйте, глубокоуважаемая колдунья! – с порога произнес вошедший. – Извините, я не узнал в прошлый раз вашего имени…

Его лицо показалось Марине знакомым – даже не лицо, а улыбка в уголках плотно сомкнутых губ. Улыбка меняла их твердую линию, и поэтому невозможно было понять: какое же у него лицо, у этого мужчины, – жесткое, спокойное или – печальное?

Но печали совсем не было в его голосе, да и смотрел он с усмешкой. Марина наконец узнала его.

– А! – сказала она. – Здравствуйте, Алексей Васильевич. Как поживает ваш приятель? Жена не беспокоит?

– Отвязалась, отвязалась. – Теперь он улыбнулся открыто, и на правой щеке у него появилась ямочка. – Надо было видеть, с каким серьезным видом Гриша швырял кольцо в речку!

– Ну что же вы смеетесь? – укоризненно сказала Марина. – Я понимаю, вы считаете, что я его обманула. Но ведь ему именно это было необходимо, правда?

– Правда, – согласился Алексей Васильевич. – И я не считаю, что вы его обманули. Я вот даже кольцо принес. Помните, вы мне говорили, что их на удачу заговаривают?

С этими словами он сел на стул напротив Марины и положил перед нею кольцо.

– Помню, – кивнула Марина. – Но я этого не делаю, зря вы пришли. Кажется, в аннотации нашего салона ничего про кольца и не написано.

– Возможно, – пожал плечами Алексей Васильевич.

Тем временем Марина рассматривала кольцо. Вернее, не само кольцо – тонкий серебряный ободок, – а огромный овальный камень, который был в него вправлен. Все оно и состояло из одного камня, остальное было не видно и не важно. На отшлифованной плоской поверхности угадывался удивительный пейзаж: река текла меж облетевших кустов, яснело пурпурно-серое предрассветное небо, топорщилась сухая осенняя трава. А в речной глубине проглядывали чьи-то лица, глаза, губы…

Марина глаз не могла отвести от этой необъяснимо живой картины.

– Нравится? – спросил ее собеседник.

– Да, – кивнула она наконец, поднимая на него глаза. – Это какой камень?

– Моховой агат, – ответил он. – С Подкаменной Тунгуски. Знаете такую реку?

– Нет, – покачала головой Марина, впервые всматриваясь в него внимательнее.

На вид ему было лет сорок, и он был из тех людей, которых годы красят, внося в их облик спокойную завершенность; впрочем, этого Марина не понимала. Она видела перед собой худощавого, изящного мужчину с коротко стриженными, седыми на висках волосами. Он смотрел на нее внимательно, словно изучающе, и взгляд у него был доброжелательный. Марине показалось, что глаза у него черные, но тут же она разглядела, что цвет у них другой – цвет мокрой после дождя земли. И такого же, дымчато-серого, цвета был моховой агат, лежащий перед нею на столе.

– А вы изменились, – вдруг сказал Алексей Васильевич. – Когда это мы виделись, недели две назад? У вас совсем другой взгляд.

– Не знаю, – вяло сказала Марина. – Может быть, я просто устала.

– Бывает, – согласился Алексей Васильевич. – А это кто? – вдруг спросил он.

Марина оглянулась туда, куда был направлен его взгляд. Художник Глеб, писавший с утра ее портрет, забыл повернуть мольберт к стене, и теперь с холста смотрело ее почти завершенное изображение.

– Интересно… – протянул Алексей Васильевич. – И что же, вам кажется, что это вы?

– Ничего мне не кажется, – пожала плечами Марина. – Он так меня видит – пусть, мне не жалко.

– Жалеть, конечно, не о чем, – улыбнулся он. – Но ведь смешно, согласитесь.

– Что же смешного? – удивилась Марина.

– Нет, это я неточно выразился. Скорее, трогательно. Трогательно, с какой серьезностью этот молодой человек изображает свою простенькую мысль.

Глаз на портрете было шесть – все разного оттенка.

«Странно, почему ему так не понравилось?» – подумала Марина.

Самой ей даже интересно было разглядывать эти разноцветные глаза – насколько ей вообще что-то могло быть сейчас интересно…

– Какую же мысль? – спросила она.

Не отвечая, Алексей Васильевич встал, легко прошелся по залу, щелкнул пальцем по большой хрустальной пирамиде и стремительно обернулся к Марине.

– Мне его мысль неинтересна, – сказал он, глядя на нее с прежним вниманием. – Потому что это и так сразу понятно – что у вас неуловимое выражение глаз.

– А что же вам интересно?

– А интересно, например – что с вами случилось? Почему вы такая выпотрошенная? И как вас все-таки зовут – тоже интересно.

– Марина, – ответила она. – Ничего со мной не случилось, все в порядке. Вам просто показалось, Алексей Васильевич.

– Ничего так ничего, – пожал он плечами. – Приятно, когда у человека все в порядке. Но если все-таки случится – позвоните мне, пожалуйста.

– Зачем? – удивилась она.

– Да ни зачем. Ну, может быть, мне понравилось, как быстро вы разобрались в Гришиных страхах и комплексах. И теперь мне не нравится, что вы не можете разобраться в своих. Вот по этому телефону. – Он достал из кармана плаща визитку. – Или нет, это офис… Лучше я вам сотовый номер запишу. Я по нему всегда сам отвечаю.

Он достал серебристую ручку с тонкими «папоротниковыми» насечками и быстро черкнул что-то на визитке. Марина молча смотрела, как он застегивает плащ, идет к двери.

– А кольцо! – спохватилась она. – Кольцо ведь я не могу заговорить, заберите.

– Да я его просто так принес, – ответил Алексей Васильевич. – Камень вам показать. По-моему, вам всякие необыкновенные камни должны нравиться. Носите, Марина, не бойтесь, ничего плохого от него не исходит.

Дверь за ним закрылась.

Глава 20

Сны были единственным, что ей осталось. Это были даже не сны, теперь она это понимала. Часто, вечерами, Марина сидела в кресле в своей комнате перед старинным бабушкиным зеркалом, и в глазах у нее мелькало то, что так напугало однажды Женю.

Она погружалась в свои странные видения, не чувствовала собственного тела и, наверное, выглядела в это время как мертвая.

Сама же Марина только в эти вечерние мгновения и чувствовала себя живой. Все остальное стало ей безразлично. Она машинально умывалась утром, причесывалась – благо прическа куафера Жоли не требовала особенного ухода, – слегка подводила глаза и губы, не думая, выбирала духи…

Она понимала, что с каждым сеансом в салоне госпожи Иветты сил у нее остается все меньше, но и это ее больше не волновало. А зачем они ей были – эти силы?

«Для какого такого неведомого счастья?» – все чаще вспоминала она слова эскорт-герл Нины…

Наверное, ее равнодушие ко всему так бросалось в глаза, что даже Иветта забеспокоилась.

– Зря ты так, Мариночка, – сказала она однажды, зайдя в салон, после того как разошлись все посетители. – Неужели я тебя так уж напугала? Ну извини, я ведь не хотела. Скажи, о чем ты так тоскуешь?

– Я не тоскую, – вяло повела плечом Марина. – О чем мне тосковать?

– Вот именно! – тут же согласилась госпожа Иветта. – Все у тебя есть, тосковать не о чем. Не помешал бы, конечно, мужчина… А что у тебя с Глебом?

Иветта расспрашивала так, будто была Марининой заботливой матерью, которой та обязана была отвечать. Но с Глебом у нее не было ничего, и отвечать ей было нечего… Он был погружен в свои магические картины, астрологические прогнозы, которые любил зачитывать Марине, – и это было единственное, что его интересовало. Впрочем, Марину не интересовало в нем даже это.

– С Глебом у меня ничего, – сказала она.

– Да, он, конечно… Не самый лучший вариант любовника, – согласилась Иветта. – Но и ты не производишь впечатления очень уж страстной женщины. – Иветта говорила задумчиво, словно размышляла вслух. – Хотя в этом случае как раз и нужен страстный мужчина, который смог бы тебя разбудить. Или… Я подумаю! – решительно сказала она. – Небольшое любовное вливание, по-моему, тебя очень взбодрило бы!

Марина выслушала эти слова с таким же равнодушием, с каким выслушивала в последнее время все. Какое любовное вливание, о чем она говорит?

Впрочем, ей показалось, что и сама Иветта выглядит усталой. Даже странно было видеть усталость на лице этой женщины, которая всегда казалась воплощением уверенности в себе и невозмутимости. Теперь же глаза ее то начинали посверкивать ярче, чем обычно, то как будто метались, то смотрели на Марину с каким-то непонятным ожиданием, едва ли не с просьбой…

Сначала Марина подумала, что это ей просто кажется: в том состоянии заторможенности, в котором она постоянно находилась последнее время, могло показаться все что угодно. Но прошла неделя, другая – и она стала замечать, что Иветта действительно изменилась.

Она теперь часто заходила в студию во время Марининого приема, чего никогда не делала прежде: сама она работала в другие дни. Она садилась на один из прозрачных стульев в глубине студии, и Марина постоянно чувствовала, как буравит ее неотрывный Иветтин взгляд. Марина понять не могла, в чем дело, и, наверное, давно уже насторожилась бы, если бы у нее были силы для того, чтобы сосредоточиться на чем-нибудь.

Всхлипывающая молодая женщина – последняя посетительница – вышла из студии, и Марина устало закрыла глаза. Сегодня у нее был поздний прием; за прозрачными стенами зала уже сгустилась тьма апрельского вечера. Марина неподвижно сидела на своем обычном месте, не выключая лампы и бессильно уронив голову на руки.

– Ты очень устала? – услышала она тихий голос и вздрогнула, потому что не сразу поняла, что он принадлежит Иветте.

Та стояла у нее за спиной и действительно выглядела сегодня так, что трудно было узнать ее саму, не только голос. На ней было какое-то длинное одеяние – то ли плащ, то ли свободное платье из тяжелой поблескивающей ткани. В таинственном свете студии одеяние переливалось всеми оттенками синего и голубого, и теми же оттенками переливались расширенные Иветтины глаза.

Марина никогда не видела ее такою; даже усталость немного отступила, теснимая удивлением.

– Да, пожалуй, – пробормотала она. – Но и вы… Вы какая-то странная сегодня…

Чем больше она вглядывалась в Иветту, неподвижно стоящую в центре зала, тем сильнее начинала кружиться голова. Марина почувствовала легкое покалывание во всем теле – как будто долго сидела в неудобной позе и тело затекло. Она медленно поднялась со стула, чтобы избавиться от этого непонятного покалывания, и подошла к Иветте. Та отступила в глубь студии, маня ее за собой.

– Сегодня особенный вечер, ты знаешь? – тихо произнесла Иветта, не отводя взгляда от застывшего Марининого лица. – Последний апрельский день кончается…

«Ну и что?» – хотела спросить Марина, но не смогла пошевелить губами: это был слишком простой и ясный вопрос, а в том, что происходило сейчас, невозможна была ни простота, ни ясность…

– Я хочу, чтобы ты поняла наконец… – почти прошептала Иветта. – Чтобы ты поняла, как много тебе дано – сегодня подходящая ночь для этого. Ты готова мне подчиняться? – спросила она еще тише.

Марине казалось, что между фразами, которые произносит Иветта, проходит много времени – так сильно, неостановимо втягивало ее каждое слово…

– Я… не знаю… – прошептала она в ответ, сама едва шевеля губами. – Я не знаю, что со мной…

– То, что должно быть. Ты становишься такой, какой должна стать. Не надо бояться – надо отдаться себе… – Голос Иветты набирал силу по мере того, как Марина начинала подчиняться ему. – Не бойся, делай то, что я скажу…

С этими словами Иветта поднесла руку к горлу, одним движением развязала какой-то узел – и ее одежда с тихим шелестом упала на пол. Она стояла теперь совершенно обнаженная, и Марина завороженно смотрела, как сияют на ее молочно-белом теле бирюзовое ожерелье и широкие бирюзовые браслеты на запястьях и щиколотках. Ожерелье состояло из крупных бусин, на каждой из которых был вырезан причудливый узор, напоминающий буквы.

– Разденься, Марина, – властно произнесла Иветта. – Тело должно дышать в эту ночь, оно должно впитать в себя все, что придаст ему силу…

Медленно, не отводя взгляда от Иветтиных глаз, Марина начала расстегивать платье. Во время своих сеансов она всегда была одета в какую-нибудь свободную одежду – этого требовала Иветта, – и сейчас платье снималось легко, словно само собою.

Марина давно уже знала, что весь этот зал с прозрачными стенами абсолютно непроницаем для постороннего взгляда: стены выглядели прозрачными только изнутри, снаружи они казались зеркальными. Но сейчас она не думала, видит ли их кто-нибудь, не думала о том, что вообще происходит, – она подчинялась тому, чего требовала Иветта…

Та смотрела на нее, не произнося ни слова. Когда платье упало на пол, Иветта удовлетворенно кивнула и взяла Марину за руку, как будто собиралась отвести куда-то. Но, подержав несколько минут, Иветта вдруг отпустила Маринину руку и, отступив на шаг, зажгла свет внутри одного из шаров на тонкой высокой подставке. Шар вспыхнул зеленоватым переливчатым огнем, а Иветта подошла к следующему, потом еще к одному.

Вскоре они стояли вдвоем в середине большого круга, освещаемого хрустальным сиянием. На мгновение Марине показалось, что она впервые попала в этот зал, что никогда не видела, как светятся эти шары… Голова у нее кружилась и гудела, у нее не было сил, чтобы пошевелить рукой, а граница света, обозначенная шарами, казалась непроницаемой.

Между тем Иветта снова подошла к ней. В руках у нее была небольшая стеклянная банка. В таинственном хрустальном мерцании было видно, что банка наполнена чем-то зеленым. Иветта открыла ее, и по залу распространился пряный аромат.

– Не волнуйся, Марина, – шептала она. – Я никогда не показывала тебе этот крем, а теперь ты должна видеть… Вся сила твоего тела пробудится к жизни, ты почувствуешь, как ее в тебе много… Это самое восхитительное ощущение, которое способно пережить тело, ничто с ним не сравнится, ни один мужчина не даст тебе этого…

С этими словами Иветта принялась втирать в Маринину кожу зеленоватый пахучий крем. Голова у Марины кружилась все сильнее, это было уже даже не кружение, а невыносимый звон, который усиливался по мере того, как Иветтины руки прикасались к ее обнаженному телу.

Марина чувствовала, как остатки ее воли тонут в этом сплошном звоне.

– Я… не хочу… – прошептала она, слабым движением пытаясь отвести от себя руки Иветты. – Мне… не надо… Не хочу…

– Ты просто не понимаешь, – шептала та. – Тебе многое мешает понять, тебе от многого надо избавиться, тебе надо избавиться от своего прошлого, чтобы обрести силу… Марина, Марина, это единственное, что может тебя спасти – избавиться от своего прошлого, стать другой… Иначе сила твоя уйдет вместе с жизнью, ты ведь сама это чувствуешь… У тебя нет другого выхода…

Марина чувствовала, как этот страстный шепот входит в ее сознание, заполняет его. Еще немного – и она не сможет сопротивляться, она поверит в то, что говорит Иветта, и сопротивляться будет просто ненужно…

Иветта перестала втирать крем в ее кожу, потом Марина увидела, как в Иветтиных руках что-то блеснуло. Расширенными глазами она смотрела, как сверкает длинный сине-стальной нож с черной рукояткой.

– Что вы хотите сделать? – в ужасе прошептала она.

– Ничего страшного, ты не должна бояться… Магическая энергия живет в крови, и я хочу дать ее тебе – свою…

С этими словами Иветта поднесла лезвие ножа к собственной руке, и капелька крови выступила на белой коже. Потом она прикоснулась ножом к Марининой руке. Та не чувствовала боли, только следила, как тонкая струйка сочится по запястью.

– Видишь, это не больно, – сказала Иветта. – Надо смешать кровь, и ты почувствуешь то, что есть во мне. А я получу то, что есть в тебе…

Иветтины глаза закрылись, лицо ее застыло, и Марина ощутила, как медленно немеет Иветтино тело – начиная от руки, прижатой к Марининой руке.

Но по мере того как неподвижность охватывала Иветту, с Мариной происходило что-то совсем другое. Она сама не заметила, когда это началось – может быть, когда блеснуло лезвие?

Но теперь сознание ее стремительно прояснялось, она словно со стороны начинала видеть происходящее. Ее больше не завораживал ни хрустальный свет, ни пряный запах крема на собственной коже, ни бирюзовое ожерелье вокруг обнаженной Иветтиной шеи.

И тут же ее охватил ужас! Господи, да что же это?! Что это – шабаш, чары, бред? Как же это может происходить с нею – с нею, Мариной Стенич, с ее прошлой жизнью, с отцом?.. Это было немыслимо, невозможно, все в ней восставало против этого! Избавиться от своего прошлого… Но зачем, зачем?!

Опустив глаза, она увидела собственное обнаженное тело, беспомощно опущенную руку – вторая была прижата к Иветтиной неподвижной руке. Увидела – и тут же отшатнулась, оторвалась от Иветты и отступила на шаг назад. При этом она задела плечом один из шаров на тонкой подставке – и он тут же упал на пол, разбился с резким звоном.

Марина вздрогнула, ожидая, что Иветта услышит этот звук. Но Иветтины глаза были по-прежнему закрыты; она медленно опускалась на пол, неловко подогнув под себя руку.

Марина не знала, что происходит с Иветтой – сон это или забытье, обморок? Но ей это было уже безразлично. Панический страх овладел ею – страх лишиться всего, лишиться самой себя… Она нагнулась, подхватила с пола платье и, едва не ударившись о прозрачную стену, выбежала из студии.

Остановившись наконец и оглядевшись, Марина не смогла понять, где находится. Ноги у нее подкашивались, дыхание было прерывистым – наверное, она бежала слишком быстро. Она ощупала себя руками, как человек, упавший с большой высоты и не верящий, что все кости у него целы.

Марина увидела, что ее плащ, который она сорвала с вешалки в Иветтиной прихожей, застегнут не на те пуговицы, и поэтому выглядит как-то перекошенно. Платье под плащом и вовсе не было застегнуто. Пока Марина спускалась по крутой лесенке, ведущей из студии, у нее так дрожали руки, что она не могла нащупать петель и пуговиц; она и платье-то едва на себя натянула.

Наверное, была глубокая ночь – во всяком случае, улицы были пустынны. Марина стояла под каким-то фонарем, судорожно сжимая свою сумку, и пыталась понять, где находится.

Но еще прежде, чем она об этом догадалась, другая догадка пронзила ее: а какая, собственно, разница, на какой улице она стоит сейчас? Куда она собирается идти?

Стоя под тусклым фонарем посреди ночной Москвы, Марина поняла, что идти ей некуда.

Но сознание у нее было таким ясным, каким не было уже давно. От сильного потрясения исчезла привычная в последнее время вялость, и Марина думала теперь быстро, лихорадочно. Она открыла сумку – слава богу, паспорт лежал на дне. Но денег у нее с собой не было – то есть была какая-то мелочь, но не больше, это она точно знала. Марина вообще не любила носить с собой много денег, а сегодня все они остались в квартире на Полярной улице…

«Хотя бы на билет до Орла, – с тоской подумала она. – Господи, какая же я дура, ну что стоило взять с собой побольше! А так – какие-то копейки на мороженое…»

Подойдя поближе к фонарю и присев на корточки, Марина вытряхнула прямо на асфальт содержимое сумки. Кажется, там дырка была в подкладке, не завалилось ли под нее? Она быстро ощупывала дно сумки, пытаясь найти хоть что-нибудь.

Вдруг что-то твердое оказалось под ее пальцами, и Марина чуть не вскрикнула от радости. Правда, она тут же поняла, что это наверняка не деньги, завалившиеся под подкладку, и все-таки с каким-то судорожным ожиданием Марина рванула шелковую ткань.

На руке у нее лежало кольцо – тонкий серебряный ободок, большой овальный камень. Она едва не заплакала – к чему оно ей сейчас? И в ту же минуту она вспомнила человека, который положил это кольцо перед нею на стол, – и стремительная надежда мелькнула в ней!

«Что он говорил тогда? – торопливо вспоминала Марина. – Боже мой, ведь я совсем выпотрошенная тогда была, это же он так и сказал – выпотрошенная… Что еще он тогда сказал? Визитка, да, визитная карточка, он сказал, чтобы я позвонила… Сколько времени прошло с того дня – неделя, месяц?»

Марина покопалась в кошельке – визитной карточки в нем не было. Ее охватило такое отчаяние, как будто от этого человека, имени которого она не могла вспомнить, зависела сейчас ее жизнь. А может быть, так оно и было. Вся ее жизнь зависела сейчас от того, сумеет ли она вырваться из заколдованного круга, в который сама себя загнала…

«Я попрошу его одолжить денег, – лихорадочно размышляла она, в который раз перетряхивая содержимое сумки и ощупывая подкладку. – Только на билет до Орла, не больше. Или лучше куда-нибудь подальше, чем до Орла. Куда-нибудь на Север! Но ведь это все равно не так уж много!»

Она вдруг вспомнила слова Иветты: «Я найду тебя и верну, где бы ты ни была», – и поняла, что самое простое – найти ее в Орле. Но об этом она думать сейчас не могла: не могла утратить последнюю надежду…

«Я положила ее в карман! – вдруг вспомнила Марина. – Ну конечно, машинально опустила в карман платья, даже не посмотрела на нее! А кольцо положила в сумку потом, когда уже уходила…»

Расстегнув плащ, она достала из кармана своего светло-зеленого «рабочего» платья глянцевый квадратик. Шеметов Алексей Васильевич. Телефон, факс… И еще один телефон, твердым почерком записанный внизу.

Марина достала из сумки карточку и огляделась в поисках телефонной будки.

Гудки звучали и звучали в трубке – без ответа.

«Да ведь он спит, – поняла она. – Ведь сейчас ночь, конечно, он спит, зачем же я звоню сейчас?»

Она уже хотела повесить трубку на рычаг, как вдруг длинные гудки прервались.

– Да, слушаю! – ответил голос, в котором Марине послышалось раздражение.

– Это Марина. Марина Стенич, – сказала она, в одно мгновение осознавая нелепость своего ночного звонка совершенно незнакомому человеку. – Алексей Васильевич, вы не помните меня?

– В общем нет, – ответил он. – В общем и в целом. Но неважно. В чем дело?

Голос у него был совсем не такой, каким его помнила Марина. Правда, она и помнила его едва-едва, но сейчас ей показалось, что голос у него какой-то замедленный, как будто он с трудом разжимает губы.

– Извините, что я беспокою вас ночью… Я хотела только спросить, не одолжите ли вы мне денег на билет? Может быть, хотя бы немного, чтобы я могла сегодня уехать…

– Да, – сказал он. – Да, продолжу, сейчас. Извините, это не вам. Какой билет, куда уехать? Что-то я не соображу, не соображу…

– Я Марина, – повторила она. – Помните, вы были у меня в студии вместе с вашим приятелем, которому жена мешала, и потом еще раз приходили, принесли мне кольцо?

– Интере-есно, – протянул он все тем же замедленным голосом. – Ничего я сейчас не помню, нич-чего… И помнить ничего не хочу!..

– Извините… – произнесла Марина. – Извините, я напрасно вас побеспокоила…

– Девушка, погодите! – тут же прозвучало в ответ, и голос стал немного тверже. – Никакого беспокойства! Это вы меня извините, я просто сейчас… не в форме для разговора. Давайте перенесем его на завтра, а? – Не слыша ее ответа, он повторил: – Не кладите трубку! Поговорим завтра, вы поняли? Где вас найти?

– Я не знаю, – ответила Марина. – Я стою на улице… Не знаю, на какой улице!

– Все, девушка, делаем та-ак, – голос его то становился тверже, то снова растягивался. – Я передаю трубку охраннику, вы ему объясняете, где находитесь и в чем вообще дело, и он решает по обстановке. А я говорить с вами сейчас не буду.

Где-то далеко – неизвестно вообще, где – шла чужая жизнь, и зачем она вдруг ворвалась в нее среди ночи?.. Марина едва не заплакала и собиралась уже прекратить этот странный разговор, когда в трубке зазвучал другой голос:

– На какой, говорите, улице? – спросил этот другой. – Да говорите же, говорите, чего вы молчите?

– Я… – Марина взглянула на Триумфальную арку, темнеющую невдалеке. – На Кутузовском, рядом с аркой.

– Значит, так, – распорядился тот. – Вы сейчас выходите к такой большой булочной, знаете? Там еще ресторан рядом, ночная охрана. Выходите и стоите, ждете меня. Я подъезжаю через пятнадцать минут, темный такой «Мерседес», номер… Все равно вы номер не разглядите. Ладно, я вас сам увижу. Знаете булочную-то эту?

– Знаю, – ответила Марина. – Там еще кондитерская.

– Точно, – подтвердил ее собеседник. – Через пятнадцать минут, и держитесь поближе к ресторану, в поле зрения охранников. Все, до встречи.

Машина подъехала ровно через пять минут после того, как Марина остановилась возле булочной-кондитерской. Мужчина вышел из машины и пошел к ней пружинистой походкой.

– Вы звонили Шеметову? – спросил он, останавливаясь перед Мариной. – В чем дело?

Увидев «Мерседес» на ночной пустынной улице, человека с пружинистой походкой и широкими плечами, Марина растерялась. Кто эти люди, кому она звонила? Ведь она ничего не знает даже о человеке, с которым только что разговаривала, и уж подавно ничего не знает о том, который стоит сейчас перед нею…

– Я… – пробормотала она, вглядываясь в невозмутимое, с по-детски вздернутым носом лицо своего неожиданного собеседника. – Я только хотела одолжить у него денег…

– Ладно, вас где можно будет найти завтра? – не задавая лишних вопросов, поинтересовался он.

– В том-то и дело, что я не знаю… Дело в том, что я оказалась на улице, то есть в буквальном смысле на улице, и мне надо уехать завтра.

– А до завтра где ж вы будете? – с прежней невозмутимостью спросил мужчина. – Где собираетесь ночевать?

– Ну… На Киевский вокзал, например, пойду, здесь же рядом. Это неважно!

– На Киевском ночью бомжей вылавливают, – заметил он. – И вообще, туда пускают только по билетам. В ментовку хотите?

– Нет! – отшатнулась Марина. – Но что же мне делать?

– Вот что, – объявил собеседник, – Шеметов распорядился все это дело у вас выяснить и, в случае чего, отвезти вас на квартиру.

– К нему? – испуганно спросила Марина.

– Нет, не к нему. На пустую квартиру, а он вам завтра туда и позвонит. Согласны?

– Да-а, – удивленно протянула она. – Но… почему? Зачем ему это?

– А я откуда знаю? – пожал плечами мужчина. – Может, поговорить с вами хочет, а так же проще всего. Понятно хотя бы, где вас искать. Все, поехали, раз нет возражений.

Он повернулся и пошел к машине; Марине ничего не оставалось, как последовать за ним.

Часть вторая

Глава 1

Марина поняла, что проснулась, хотя глаза ее были еще закрыты. Она услышала тихие шорохи и сначала подумала, что это те звуки, которые всегда слышны в пустой комнате, но тут же почувствовала, что комната уже не пуста.

Собственные веки казались ей настолько тяжелыми, что она не сразу смогла их приподнять. Поэтому она невольно выглядела спящей и могла рассмотреть человека, присутствие которого сразу ощутила в комнате.

Алексей Васильевич Шеметов сидел в кресле рядом с высокими книжными стеллажами – довольно близко от дивана, на котором спала Марина, – и просматривал какие-то бумаги. Голова его была чуть склонена, но черты лица ясно различались даже в тускловатом свете, пробивающемся сквозь давно не мытые оконные стекла.

Та же твердая линия сомкнутых губ, которая так запомнилась Марине с первого знакомства, те же глаза цвета мокрой земли… И широкий разлет бровей, из-за которого лицо казалось непроницаемым и чуть надменным, – впрочем, только до той минуты, когда он что-то прочитал в бумаге и хмыкнул, сердито прищурившись. И тут же нарушилась непроницаемость, и все лицо его стало сердитым.

В те несколько мгновений, когда это произошло, Марина поняла, как отчетливо его чувства могут отражаться на лице. И в то же время – как властно он может их сдерживать…

Ей стало неловко, что она тайком рассматривает человека, и вообще – что валяется на диване в его присутствии. Она открыла глаза.

Шеметов тут же оторвал взгляд от бумаг и перевел его на Марину.

– Ну наконец-то! – сказал он. – Я уж думал, не успею дождаться вашего пробуждения.

– Почему же вы меня не разбудили, Алексей Васильевич? – смущенно спросила Марина. – Мне и так неудобно, что я…

– Я не разбудил! – усмехнувшись, прервал ее Шеметов. – Неужели вы думаете, я бы так бесцеремонно сюда заявился, если бы вас удалось разбудить телефонным звонком? Я и в дверь трезвонил минут десять – безрезультатно. Так что уж извините за вторжение, милая колдунья. Должен же я был по крайней мере взглянуть, что с вами.

Марина села на диване, провела рукой по растрепавшимся волосам. Неужели она действительно спала так крепко? И который теперь час?

– Половина второго, – ответил Шеметов, хотя она, кажется, не спросила об этом вслух. – Время обеденное. Голодны вы?

– Нет-нет, – торопливо проговорила Марина. – Я только пойду умоюсь, если можно.

– Можно. А я пока кофе сварю. Кофе пьют колдуньи или им какой-нибудь особый положен напиток?

– Пьют, – кивнула Марина.

Ее смущал его насмешливый тон и такое же насмешливое выражение глаз. Даже широкий разлет его бровей казался теперь насмешливым!

Она вышла в темный коридор и, наугад пощелкав несколькими выключателями, нашла туалет и ванную. В ванной было довольно холодно и как-то мрачновато – пожалуй, из-за того, что кафельная плитка во многих местах была надколота или вовсе отбита, а ванна покрыта ржавыми потеками.

Кран зафыркал, и вода из него потекла тоже ржавая – похоже, его давно не открывали. Марина смотрела, как медленно светлеет водяная струя. Вдруг она почувствовала, что с нею самой происходит что-то подобное – медленное, нарастающее просветление – и удивилась этому неожиданному ощущению.

Запах кофе уже растекся по всей квартире, когда, порозовевшая от холодной воды, Марина вышла на кухню. Алексей Васильевич как раз снимал с огня закопченную медную турку.

– Чашки возьмите, Марина, – сказал он. – Там наверху, в буфете. Пойдемте в комнату.

Кофе был так крепок, что Марина почувствовала бодрость после первых же глотков. Или это произошло не из-за кофе?..

– Уф-ф, – вздохнул Шеметов. – Хорошо! Кофе – хорошо. А я-то переживал, что пивом нельзя поправиться – рабочий день все-таки. Кстати, извините, Марина: вы меня своим звонком застали, как говорится, в предпоследней стадии опьянения, и я, наверное, был с вами не слишком любезен.

– Ну что вы, Алексей Васильевич! – горячо возразила Марина. – Мне действительно до того неловко, что я побеспокоила вас, да еще ночью! Но мне правда не к кому было обратиться, и я так растерялась… А тут – ваше кольцо, я вспомнила, что вы разрешили позвонить, и подумала, что, может быть, вы одолжите мне денег? Но если это невозможно…

– Почему же – возможно, – остановил ее Шеметов. – Но вы мне все-таки расскажите, что с вами случилось. В моем распоряжении ровно полчаса, вы как раз успеете.

«Легко сказать – расскажите!» – подумала Марина.

И в ту же минуту с удивлением поняла, что ей действительно легко рассказать этому человеку то, что еще вчера самой представлялось запутанным, непонятным и пугающим.

– Понимаете, я приехала в Москву полгода назад… – начала она.

А дальше слова полились сами, не сбиваясь и не путаясь…

– Та-ак… – протянул Шеметов, когда Марина закончила свой рассказ. – Интересная история! Просто мистический триллер какой-то! Вы любите мистические триллеры?

– Нет, – покачала головой Марина. – Что мне делать, Алексей Васильевич?

Впрочем, она тут же смутилась: мало того что едва знакомый человек должен давать ей деньги и ночлег, так она еще обременяет его проблемами своего будущего! Менее всего Марине была свойственна навязчивость – наверное, чувство независимости и собственного достоинства передалось ей от отца – и сейчас она осеклась после невольно вырвавшегося вопроса.

– Да ничего не делать, – невозмутимо ответил Шеметов. – Это ведь и не обязательно – любить мистические триллеры.

Кажется, он просто смеялся над нею, делая вид, будто не понимает, о чем она спрашивает! Марина нахмурилась и опустила глаза.

– Ну-ну, не сердитесь, дорогая колдунья, – примирительно заметил Шеметов. – Что же я вам могу посоветовать – вот так, с ходу? Я ведь вашей этой мадам знать не знаю и возможных ее действий не представляю. Денек-другой мне понадобится, чтобы выяснить обстановку.

– Но как же… – начала было Марина.

– Да никак же. Придется вам пока здесь посидеть. Ничего не поделаешь, свежим воздухом будете через форточку дышать, – усмехнулся он.

– Да нет, при чем здесь свежий воздух… Но ведь я даже не знаю, где нахожусь и… Чья это квартира?

– А вам не все равно? – поинтересовался Шеметов. – Или боитесь, что хозяева вас отсюда выселят? Не бойтесь, это исключено. Отдыхайте, продукты вам привезут. Книги читайте, если интересно. Нелюбимых вами мистических триллеров здесь нет, о чем же беспокоиться?

Марина невольно улыбнулась, глядя в его насмешливые глаза.

– Ведь не о чем? – повторил Шеметов. – Все, Марина! Мне пора, до встречи. Значит, пожалуйста, на улицу пока не выходите и шторы вечером задергивайте. К телефону можете подходить, но отвечайте только на мой голос. Узнаете мой голос?

– Узнаю, – ответила Марина. – Я узнаю ваш голос, Алексей Васильевич.

– Вот и отлично. Через час приедет молодой человек Толя, с которым вы вчера познакомились, привезет, что требуется. Что вам привезти?

– Да ничего, – пожала плечами Марина. – Ничего особенного.

– Хорошо. Значит, на его усмотрение. У него есть ключи, так что не пугайтесь. Да, кстати, ни на один звонок я вас попрошу не открывать.

– Это все так опасно? – встревоженно спросила Марина.

– Да нет, не волнуйтесь, – успокаивающе заметил Шеметов. – Элементарные меры предосторожности. Ну, а уж все остальное – какую-нибудь энергетическую защиту или что там еще полагается? – это на ваше усмотрение.

Он снова смеялся над нею, но насмешка его не была обидной – наверное, из-за ямочки на правой щеке.

Захлопнулась дверь, повернулся ключ в замке – и остался только едва уловимый горьковатый запах туалетной воды и замирающие шорохи его присутствия.

Марина подошла к окну, взглянула вниз через белый тюль занавески. Шеметов садился в черный «Мерседес». Серебристая гладь Патриарших прудов поблескивала сквозь дымку весенней зелени.

…Оставшись в одиночестве, Марина наконец огляделась. Вчера – вернее, сегодня – ночью, войдя с охранником Толей в эту квартиру, она едва смогла его поблагодарить – и тут же рухнула на диван, провалилась в тяжелый сон.

И вот теперь она рассматривала свое неожиданное пристанище, пытаясь понять, кто может быть его хозяином.

Но понять это было трудно. Марина даже не сразу сообразила, почему, но вскоре догадалась: похоже было, что в этой квартире поочередно жили совершенно разные люди.

Первые – наверняка те, что собрали огромную библиотеку, в которой, как сказал Шеметов, не было мистических триллеров. Но даже сквозь стекла стеллажей было видно, что на книгах лежит пыль и, значит, к ним давно не прикасались.

Вообще, вся эта довольно большая однокомнатная квартира выглядела запущенной. Посредине старинного письменного стола давным-давно расплылось пятно какой-то едкой жидкости, испортив красное дерево столешницы. Хрустальные подвески бронзовой люстры потускнели, а некоторые и вовсе были разбиты.

Но и в том, что показалось Марине «вторым слоем» этого жилья, не чувствовалось порядка. Вся кухня была уставлена множеством разноцветных пластмассовых баночек и коробочек, увешана расписными дощечками и деревянными ложками. Но на всем этом стандартном убранстве тоже лежал отпечаток ненужности, и некоторые баночки были без крышек. Похоже, в последнее время пользовались здесь только закопченной туркой – той самой, что стояла теперь на письменном столе в комнате, – да водочными рюмками, которые Марина мельком заметила, доставая чашки из буфета.

Что за люди бережно собирали на этих полках стихи Серебряного века – Марина сразу заметила за стеклами знакомые корешки? Что за женщина уставила кухню полубезвкусными мелочами? И как получилось, что все это стало никому не нужным?

Вздохнув, Марина присела на диван и задумалась – теперь уже о собственной судьбе.

Глава 2

К сорока годам Алексей Шеметов окончательно убедился: добиться в жизни можно всего, кроме счастья.

Может быть, он понял бы это и раньше, но раньше в его жизни была работа, которой он полностью отдавался, и была Даша. И поэтому Шеметов вообще не думал о счастье: оно просто было, и все. И даже потом, когда работа рухнула, а Даши не стало, он все-таки надеялся, что счастье достижимо – надо только сильно захотеть.

Он хорошо знал, что такое могучая сила желания, какие горы можно своротить с ее помощью – в буквальном смысле слова – и думал, что эта сила поможет ему восстановить вдребезги разлетевшуюся жизнь.

И только уж совсем потом, когда он все-таки склеил свою жизнь по кусочку, когда она приобрела даже не прежний, а прежде совершенно недостижимый вид, – только тогда Шеметов с тоской обнаружил, что счастье так и не поселилось в этой новой, роскошной оболочке.

Но это произошло, когда ему исполнилось сорок и что-либо переигрывать было бы уже затруднительно. Да и надо ли? Может быть, так оно и должно быть в жизни – счастье отпускается человеку только в молодости, а потом он должен просто держаться на плаву, не спрашивая себя зачем?

С Дашей Алексей познакомился, когда ей было семнадцать лет. Он тогда только что вернулся из армии и поступил на геологический факультет МГУ, немного разочаровав родителей, мечтавших, что сын пойдет по отцовским стопам. Вообще-то ему и в армию было идти не обязательно – он наверняка поступил бы в университет сразу после школы, но хотелось попробовать и армию, и он пошел.

Конечно, ему прямая дорога была в этнографы. Алексею и самому стыдно было, что он не хочет продолжить знаменитую династию путешественников и этнографов Шеметовых. Но что он мог поделать: для кипучей его натуры мало было наблюдать и описывать жизнь. Он хотел не просто путешествовать, но преобразовывать мир, и геология казалась ему самым подходящим для этого занятием.

С первых же дней учебы Алексей с интересом присматривался к однокурсникам: а они-то что, есть ли в них та созидательная потребность, которая переполняет его самого?

И в первый же день он увидел Дашу. Увидел – и остолбенел, пораженный тем, как мало он, оказывается, понимает в жизни…

Для того чтобы это почувствовать, действительно достаточно было просто увидеть ее. Даша Чалей убеждала во всем одной своей внешностью, еще не произнеся ни слова.

Даже непонятно было, как она попала на геофак. Трудно было представить себе эту маленькую, нежную девушку с рюкзаком, у костра, в болоте – вообще, в любой обстановке, разрушающей ее хрупкое очарование.

Она была белокурая, голубоглазая, и щеки у нее были золотисто-бело-розовые, как яблоки «белый налив». Волосы Даша укладывала как-то по особенному, немного старомодно, как Любовь Орлова в знаменитых предвоенных фильмах, и закалывала голубыми заколками. Алексей часто садился в аудитории где-нибудь сбоку от нее и незаметно смотрел, как трепещет пушок на ее открытых висках, возле маленьких ушей.

Вскоре Даша заметила его взгляды и сама стала поглядывать на него, и улыбаться, и смущаться, встречая его улыбку. Кажется, он нравился ей, и она этого не скрывала. Но в ней было столько застенчивости, что невозможно было представить более раскованные знаки внимания с ее стороны.

Да Алексей и не ожидал ничего подобного. Успех, которым он всегда пользовался у девушек, не сделал его развязным, и ему неприятна была развязность в других. Даша была как раз такая, какая была ему нужна, это он сразу понял. И пригласил ее в театр однажды октябрьским вечером – потому что куда же лучше всего было пригласить такую девушку?

Сам он не был завзятым театралом: считал, что театр копирует жизнь. А жизнь сама по себе была хороша, лучше любой копии, и с ней можно было сделать еще так много…

Но он с детства привык ходить на лучшие московские премьеры, привык к торжественным сборам в театр, к запаху маминых любимых духов и к тому, что отец откладывал все дела ради театрального вечера. И Алексей дорожил своей привычкой, как вообще дорожил в жизни всем, в чем чувствовалась устойчивость.

В Даше он тоже сразу ощутил именно это – устойчивость и ясность. И, собираясь вечером в театр, вдруг поймал себя на том, что хотел бы, чтобы она собиралась сейчас вместе с ним, чтобы из спальни доносился ее голос и запах ее духов…

Они смотрели «Чайку» во МХАТе. Спектакль Даше понравился, она сразу сказала об этом Алексею, когда они вышли из театра и медленно шли по улице Горького.

– Мне было так интересно! – сказала она. – И так верится всему, правда? Очень хороший спектакль. А у нас в Саратове молодой режиссер из Москвы «Чайку» ставил – и мне совсем не понравилось! Ничего не похоже, все действие какое-то беспорядочное, не поймешь, что за чем. Правда, здесь совсем по-другому, Леша?

Алексей улыбнулся. Ему-то как раз и не нравилось то, что нравилось ей, – вот это самое показное правдоподобие. И он думал, что Чехов писал совсем не о том, о чем с таким пафосом говорили со сцены актеры… Но ему нравилась Даша с ее простотой и естественностью, и робким взглядом голубых глаз.

Они стали встречаться все чаще, вскоре Алексей познакомил Дашу с родителями, и она им тоже сразу понравилась. Он обрадовался, увидев, как встрепенулся отец при виде Даши, как галантно передает он ей за столом сахарницу с золотыми тонкими щипчиками и говорит незамысловатые комплименты, ввергающие ее в краску.

– Прелесть, что за девушка! – сказал Василий Павлович, когда, проводив Дашу, Алексей вернулся домой. – Прямо гимназисточка, смоляночка, я уж и не думал, что такие вообще сохранились. Правда, Лида?

– Ах, как ты увлекся, Васенька! – улыбнулась мать. – Ни одно милое личико ты спокойно пропустить не можешь!

– Они мне доставляют эстетическое наслаждение, – возразил отец, усмехаясь в усы. – Кроме того, я рад за Алешу.

Алексей и сам был рад за себя. Его чувство к Даше было таким светлым и чистым, что он сам себе удивлялся. Ему даже неловко становилось, когда он вспоминал, как в армии охотно уединялся с вольнонаемной связисткой Галей да еще спокойно слушал потом, как парни делились в казарме впечатлениями о Галиных прелестях.

Рядом с Дашей даже грязноватые, но в общем-то обычные воспоминания – вроде этого, о Гале, – казались невозможными.

Через два месяца после знакомства с ней Алексей решил жениться. Вообще-то у него даже мыслей подобных не было до сих пор, и женитьба так же казалась ему делом далекого будущего, как и любому двадцатилетнему парню. Да еще при избранной им профессии, которой он должен будет принадлежать целиком. Но раз уж появилась Даша, раз они любят друг друга – почему бы и нет? И кого еще ему дожидаться: после встречи с нею все девушки перестали привлекать его внимание.

Однокурсницы даже обижались на него за это и бросали на Дашу завистливые взгляды. Повезло девке, такой парень, можно сказать, задаром достался! Алексей действительно был хорош собою: высокий, тонкий в кости, но широкоплечий – видный, попросту говоря. К тому же в его внешности было то, что трудно определить одним словом – какая-то несочетаемость черт лица с его выражением, что ли. Сам он этого не замечал, но женщины замечали сразу и долго не могли отвести от него глаз.

У него была уверенная походка и «командирский» голос, которого хотелось слушаться как-то само собою. А взгляд при этом – словно удивленный, даже если Алексей сердился. А когда он улыбался, на правой щеке появлялась ямочка, от одного вида которой женщины сходили с ума.

Впрочем, обо всем этом Алексей знать не знал. Да и с чего бы ему было об этом думать? Поэтому он ужасно удивился, случайно услышав однажды разговор двух своих однокурсниц, Люды и Вали, как раз о себе.

На геофаке вдруг почему-то решили бороться с курением и запретили курить в здании чуть ли не под страхом исключения – просто издевательство! Все перемены приходилось тратить на то, чтобы бежать куда-то на улицу в толпе других страждущих, что страшно раздражало Алексея.

К счастью, он быстро приметил небольшой закуток в конце коридора, прямо под вентиляционным отверстием. Дым оттуда сразу выветривался, и поэтому можно было курить без опаски, а Алексея как раз больше всего и раздражала сама необходимость кого-то опасаться.

После первой пары он и направлялся перекурить, злясь на себя за то, что невольно оглядывается. И вот пожалуйста – укромное местечко оказалось занято! Дойдя до поворота коридора, Алексей услышал оживленные женские голоса и остановился, раздумывая, что лучше: повернуть обратно или с улыбкой присоединиться к захватчицам.

Походка у него была бесшумная, поэтому говорившие не слышали его, хотя он стоял в двух шагах от них. Болтать ни с кем не хотелось, и Алексей уж собрался было плюнуть и уйти, не перекурив, как вдруг услышал свою фамилию и на минуту задержался.

Говорила Люда Остапчук – крепкая деваха с короткой стрижкой. Людка дымила как паровоз, и ей, конечно, тоже не с руки было бегать с каждой сигареткой на улицу.

– Шеметов? – услышал Алексей. – Да-а, это мужик, этот не только штанами от бабы отличается!

– Ну и другие отличаются! – горячо защищала кого-то Валя Петрицкая. – Зря ты так, Люд, у нас ребята вообще-то все ничего. Хотя, конечно, Алешка – самый что ни на есть…

– Сомневаюсь я насчет остальных, – затянувшись, сказала Людка. – А Шеметов – да, спорить не буду.

Алексей смутился и развернулся уже, чтобы идти, когда Валя вдруг заявила:

– Ой, Люд, а правда, он на Шона Коннери похож, да? Ну ты посмотри, как он ходит, говорит. И глаза какие-то… Непохожие на всю фигуру какие-то – ну точно как у Коннери!

Алексей едва не расхохотался: Валечка явно стала счастливой обладательницей какого-нибудь американского журнала с фотографиями Джеймса Бонда. Выдумает же – Шон Коннери! Как все-таки женщины падки на кинокрасавцев…

– Черт его знает, я этого Коннери на фотке только видела, – ответила Людка. – Откуда ты знаешь, как он ходит и говорит? А Шеметов и сам по себе ничего, без всякого Коннери. Как его Дашка отхватила, ума не приложу!

– Я тоже… – протянула Валя. – Она вообще-то, конечно, тоже ничего, но как-то уж слишком… Прямо с конфетной коробки, ты не находишь?

– А мужикам вообще только куколки и нравятся, – заметила Людка. – Говорю же, примитивные они существа!

Дальше Алексей слушать не стал. Подумал только, что женщины готовы завидовать каждой, кто от них отличается. Конечно, разве может мужиковатой Людке нравиться хрупкая, изящная Даша!

Впрочем, собираясь жениться на Даше, Алексей меньше всего размышлял о чувствах однокурсниц. Он во всем полагался только на себя – и в чувствах своих, и в поступках.

Свадьба состоялась в мае, хотя Даша была против этого месяца.

– Нельзя же, Леша! – говорила она. – Ну кто это в мае женится – чтобы маяться всю жизнь! Давай летом, а?

Но ждать до лета Алексей не хотел. Уже в июне надо было ехать на практику в Среднюю Азию, и при чем здесь глупые предрассудки? Он и вообще женился бы еще зимой, но оказалось, что сначала надо съездить в Саратов, познакомиться с Дашиными родителями, а потом только подать заявление, да потом еще ждать три месяца, пока государство сочтет, что они «уже проверили свои чувства друг к другу»!

– Ну давай хоть заявление сначала подадим, а потом поедем, – предложил он. – Что же, если я твоим родителям не понравлюсь, ты замуж за меня не выйдешь?

– Нет, Лешенька, конечно, выйду! – Даша покраснела и едва не заплакала. – Но ведь так лучше, так как-то по-человечески… И ты им, конечно, понравишься, зря ты говоришь!

Она выглядела такой трогательно-смущенной, что Алексей не стал возражать. В конце концов, в этом ее желании поступить «по-человечески» была та самая устойчивость, которая, при собственном неуемном характере, так привлекала его в жизни и в Даше…

Праздновали в «Праге»: этот ресторан любил старший Шеметов, считая его истинно московским рестораном, в котором еще знают старый толк. Василий Павлович произносил тост за тостом, блистал неизменным своим остроумием и зарядил всех настоящим, безудержным весельем.

Вообще-то Алексей и сам был такой, и в любой другой вечер он не отстал бы от отца. Но сегодня ему было не до этого. Такое странное, такое радостное волнение поднималось в нем, когда он смотрел на Дашу… Даже не на всю ее, а только на ее щеку, розовеющую под прозрачной фатой. Никогда он не испытывал подобного!

Он был стремительный человек, волевой и решительный. Он не был поверхностен, но привык, что за мыслью должно следовать действие. И вдруг – девушка, нежная и прелестная, как цветок, и такой покой, такая тишина… И с сегодняшнего вечера она – его жена, как непривычно!

Поэтому он рассеянно наблюдал за общим весельем – за братанием поколений, как выразился отец. На свадьбу были приглашены и однокурсники Алексея, и друзья его родителей, и всем было хорошо вместе.

– Поедем, Дашенька? – шепнул он, наклонившись к невесте. – Им и без нас отлично, поедем.

Алексей жил с родителями в угловом доме у Патриарших прудов. Но сегодня родители, конечно, собирались ночевать у друзей, предоставив квартиру в полное распоряжение молодых.

И вот здесь, в родном доме, оставшись наедине с любимой девушкой, Алексей вдруг растерялся. Он и представить себе не мог, что это может быть так. Он знал себя, знал, что ему нечего беспокоиться о своих мужских способностях. Но то, что происходило с ним сейчас, не было неуверенностью. Просто он трепетал перед чудесным явлением жизни, которое стояло перед ним в образе девушки в длинном белом платье, с ожиданием в глазах…

– Ты… не голодна? – спросил он, чтобы как-то нарушить молчание.

– Ну что ты, Леша! – ответила его жена. – Там же стол ломился, я поела.

Они стояли посредине гостиной в огромной родительской квартире и молчали, глядя друг другу в глаза. Наконец Алексей стряхнул владевшее им оцепенение и обнял Дашу…

Прежде они только целовались где-нибудь на улице, потому что целоваться в Алексеевой комнате Даша не могла, хотя он уверял ее, что родители ни в коем случае не войдут. И вот теперь они были одни, они принадлежали друг другу, и ничто не должно было им помешать, и их объятия не должны были прерваться…

И, вдруг со всей ясностью поняв это, Алексей почувствовал такую свободу, такую безудержность, что даже руки у него задрожали. Он поднял Дашу на руки и понес в свою комнату, где, как он видел перед отъездом в загс, была постлана чистая постель на новой, купленной к его женитьбе кровати.

Он чувствовал, как трепещет Дашино тело в его руках, как вздрагивают ее губы, когда он прикасается к ним, одновременно расстегивая какие-то бесчисленные крючочки на ее свадебном платье…

Она не была первой его женщиной, но все, что были до нее, были именно женщинами, опытными и страстными: с другими Алексей, с его понятиями о порядочности, и не стал бы беспоследственно развлекаться. Была связистка Галя; и одноклассница Неля с узкими, хитро стреляющими глазками – самая горячая и яркая из всех; и еще – правда, совсем случайно и недолго – бывшая жена одного его приятеля.

Но все ощущения, связанные с ними, были забыты в то самое мгновение, когда он наконец почувствовал Дашино обнаженное тело в своих объятиях.

В ней, в его жене, уже принадлежащей ему, было то хрупкое очарование девственности, которое так поразило его при первом же взгляде на нее. Но одновременно с этим в Даше сразу пробудилась ответная страсть – и какая! Алексей и предполагать не мог, что она так жарко и так сразу прильнет к нему, обнимет его не руками только, а всем телом – юным, горячим…

Он даже не сразу заметил, что ей больно, – так самозабвенно она обнимала его, с такой готовностью отдавалась его ласкам. А когда заметил, что она прикусила губу и слезы выступили у нее на глазах, – уже ничего не мог с собой поделать, не мог сдержать свое тело, рвущееся в нее. Хотя, наверное, это было и ненужно…

Алексей прижимал Дашины колени к своим бедрам – так прекрасно было это ощущение полного, всем телом, объятия! – и целовал ее всю, и двигался на ней, всего себя вкладывая в каждое движение.

…Он почти испугался, когда чуть-чуть пришел в себя, и замер, положив голову на Дашино плечо. Она вдруг показалась ему такой неподвижной – что с ней? И как он мог забыть о ее боли, о ее возможном испуге, как мог думать только о себе, только о собственном удовольствии!

Он поднял голову, взглянул на нее. Дашины глаза были закрыты, а губы – полуоткрыты, как венчик цветка. Но на лице ее совсем не было выражения испуга или боли. Наоборот, оно дышало таким покоем, что Алексей почувствовал, как счастье подступает к самому горлу.

Он тихо поцеловал ее в губы и все-таки спросил прерывистым шепотом:

– Дашенька, любимая моя, я тебя не испугал?

Она открыла глаза, и ему показалось, что она и ответила ему глазами:

– Лешенька, как ты мог меня испугать? Я тебя люблю…

В первую свою брачную ночь Алексей понял, что эта женщина предназначена ему судьбой.

Их медовый месяц должен был пройти в Москве, потому что уже начиналась сессия.

– Жаль, Дашенька, – сказал Алексей, сидя рядом с женой за первым своим семейным завтраком, – но ничего страшного, наездимся еще. Через месяц уже на Памире будем.

Они учились в одной группе и на практику должны были ехать вместе. И вдруг Даша сказала:

– Знаешь, Леша, я, наверное, не поеду на Памир.

– Как это? – удивился он. – А куда же ты собираешься ехать?

– Да никуда не собираюсь. Я хотела тебе сказать… Я, наверное, уйду с геофака.

Это сообщение поразило Алексея. Конечно, Даша всегда казалась ему слишком хрупкой и нежной для того, чтобы лазать по горам и тайге, но все же… Вот так, в одну минуту, переосмыслить всю их будущую жизнь: ведь он думал, что они с Дашей всюду будут вместе…

– Ты пойми, – сказала Даша, заглядывая ему в глаза, – ведь это ты геологией увлечен, а я же совсем по-другому. Я же, Лешенька, совсем не сознательно профессию выбрала. Так как-то: надоело в Саратове, скучно там, одна промышленность. Хотелось в Москву, а на геофак конкурс был небольшой, я и подала документы. А вообще-то я совсем не хочу… Я даже боюсь этого всего. Ну сам подумай: разве это для женщины работа? Вечно куда-то ехать, ни дома нормального, ничего… А дети пойдут?

Алексей не мог скрыть удивления. Он понимал, что Даша, пожалуй, права, и удивление его относилось даже не к тому, что она говорила. Но он и представить себе не мог, что его маленькая, как цветок, девушка способна на такую трезвость суждений…

– Но… что же ты будешь делать? – спросил он. – Я-то все время буду ездить, а ты что же?

– А я буду тебя ждать, – спокойно ответила Даша. – Разве это плохо – когда тебя ждут?

– Хорошо… – медленно произнес Алексей. – Что ж, если ты уже решила…

Конечно, хорошо, когда тебя ждут, но в свои двадцать два года Алексей предпочел бы видеть любимую женщину рядом с собою почаще. И ему странно было, что она так легко отказывается от такой возможности.

– Но чем же ты будешь заниматься? – спросил он. – У окна сидеть?

– Почему – работать пойду кем-нибудь, – невозмутимо ответила Даша. – Мало ли есть работ, разве одна геология?

Алексей только плечами пожал. Трудно было что-либо возразить, Даша рассуждала вполне логично. Но его вдруг поразило несовпадение: только что, счастливой этой ночью, ему казалось, что они стали так близки друг другу… И вот, всего несколько часов спустя, он уже понимает, что совершенно не знает своей жены.

«Ну, что ж теперь, – подумал он. – Значит, так… Да и что сейчас об этом думать, еще четыре года учиться. Пока будем на лето только расставаться, а там посмотрим».

Даша устроилась работать в архив Географического общества. Точнее, Василий Павлович устроил. На такие должности, удобные и не слишком ответственные, всегда хватало претенденток, но профессору Шеметову отказать, конечно, не могли.

– Что ж, девочка, вероятно, права, – вздохнул старший Шеметов, узнав о Дашином решении. – Женщина должна думать о семье, о доме и детях. Вот мы с мамой мотались вместе по Союзу, и что? Мечтали иметь много детей, а родили одного, да и тот в экспедициях выращен.

Алексей улетел на Памир без Даши. Это было их первое расставание, а сколько еще маячило впереди?

Он так скучал о ней, что в глазах у него темнело. Днем, правда, скучать было особенно некогда, да и сорокаградусная жара словно плавила все чувства. А вот ночью, выходя из палатки и глядя на усыпанное крупными звездами южное небо, Алексей чувствовал, что ему не надо сейчас ничего – ни неба, ни звезд, только Дашу. Он все готов был отдать за то, чтобы обнять ее, прикоснуться к ней. Сначала пальцами и губами – к нежной щеке, а потом – всем телом ко всему ее телу…

Пять человек из группы попало в одну геологическую партию. Они и держались все время вместе, не отделяясь друг от друга и не выделяясь, никто не претендовал на лидерство, и Алексей – меньше всех. Ему просто нравилось работать и совсем не хотелось никем командовать.

Возможность решать за других не нравилась ему сама по себе, он не стремился к ней. Но в нем всегда была готовность ко всему – в том числе и к принятию решений, если того потребуют обстоятельства.

Обстоятельства потребовали этого довольно скоро.

Еще до поездки Алексей знал, что именно отсюда, с Памира, привозят мумие – драгоценное лекарство, о действии которого ходят легенды. Никто не мог с уверенностью определить природу этих черных, похожих на смолу камешков. Говорили даже, что это просто «продукты жизнедеятельности» каких-то доисторических горных животных.

Но мумие заживляло раны, излечивало от многих болезней, и, конечно, грех было бы не привезти его с Памира.

– А денег за него платят – закачаешься! – заметила Валя Петрицкая.

– Ты что, продавать его собираешься? – усмехнулся Алексей.

– Нет, не продавать, конечно. У меня сестра после родов болеет, ей надо, – ответила Валечка. – Давайте в выходной за ним слазаем, а?

Возражений не последовало, и в ближайший выходной, все впятером, они отправились за мумием. Проводником с ними вызвался Рахим, улыбчивый молодой таджик, давно подряжавшийся на сезонные работы к геологам и неплохо говоривший по-русски.

Поход их удался на славу, хотя к тому времени, когда солнце встало высоко и пора было спускаться в лагерь, все они устали до красных кругов в глазах. У Алексея даже ноги-руки подрагивали после долгого лазанья по почти отвесным скалам. Мумие не зря ценилось как большая редкость, добраться до него действительно оказалось нелегко.

– Не верь, мумие – не бараньи какашки, – убежденно говорил Рахим. – Из гор сила выходит, мумие получается!

Как бы там ни было, а обратно все едва плелись, мечтая только о том, чтобы добраться наконец до лагеря и окунуться в ледяную горную речку.

Из-за этой усталости, из-за палящих солнечных лучей, от которых, казалось, звенел воздух, Алексей не сразу услышал зловещий, нарастающий гул. А когда услышал – даже не услышал, а всем телом почувствовал – и поднял глаза, то увидел, как там, наверху, в раскаленном небе возникают какие-то темные пятна.

Все стояли и смотрели вверх как зачарованные, не понимая, что происходит.

– Камень падает! – вдруг услышали они сзади голос Рахима, который как раз в это время немного приотстал от остальных. – Камни пошли!

И вдруг, еще прежде, чем кто-нибудь из них успел понять, что надо делать, Валя Петрицкая закричала:

– Ой, нас же убьет, бежим!

Им оставалось пройти не больше пятидесяти метров вдоль длинной и высокой скалы, с которой и начали падать камни. Дорожка между скалой и пропастью была не узкой, но и не широкой, и бежать в общем-то было некуда. Но Валя, скорее всего, не думала об этом и не могла рассуждать здраво, оказавшись прямо под камнепадом. Да и кто мог бы здраво рассуждать в такой ситуации?

Валя шла прямо перед Алексеем, и он увидел, как она бросилась куда-то вперед и в сторону, беспомощно прикрывая руками затылок. Остальные, остолбенев, стояли посреди дорожки, в нескольких шагах от скалы.

– Стой, Валька, стой! – бешено закричал Алексей. – Все – к стене, лицом все к стене!

И, одновременно с собственным криком, он в три прыжка догнал Валю, которая уже остановилась у самого края пропасти, не зная, куда дальше бежать, и отшвырнул ее обратно, придавив собственной спиной к скале.

Все это произошло быстрее, чем можно было об этом подумать. Краем глаза Алексей успел заметить, что все уже стоят, вдавившись в скалу, спинами к потоку камней, докатившемуся наконец до них. Все остальное потонуло в диком грохоте, от которого едва не лопались барабанные перепонки.

Алексей оказался единственным, кто стоял лицом к камнепаду, хотя он с самого начала инстинктивно почувствовал: невозможно выдержать напряжение, возникающее, когда сплошной поток булыжников проносится перед самым лицом. Он зажмурился, руками прикрываясь от хлещущих осколков. Валька билась у него за спиной, как будто хотела вырваться.

Никто не знал, сколько времени все это продолжалось.

Тишина, наступившая после камнепада, была мучительнее, чем грохот. Алексею показалось, что он просто оглох. Он открыл глаза, потом снова зажмурился – теперь уже от солнца, пробивающегося сквозь оседающую пыль.

– Ах ты… – громко, не слыша себя, матюкнулся кто-то. – Неужели пронесло?

Все зашевелились, заговорили – лихорадочно, не веря в то, что действительно обошлось. Алексею хотелось опуститься на землю, обхватить голову руками, чтобы окончательно поверить, что он цел и голова его цела.

– Пошли отсюда, – сказал он. – Может, еще не все…

Они прошли оставшиеся метры, по-прежнему прижимаясь к скале, опасаясь нового камнепада. Валя шла позади Алексея и молчала, но даже сквозь скрипение мелких горных камешков под ногами он слышал, как стучат у нее зубы.

И уже почти у самого лагеря она вдруг закричала – дико, безудержно, словно от боли. Он тут же обернулся, схватил ее за плечи.

– Что ты? Что с тобой? – спрашивал он, прекрасно понимая, что с ней происходит. – Все же уже кончилось, Валька, посмотри, мы же уже пришли!

Он слегка встряхивал ее и поглаживал по плечам. Случись все это, не дай бог, с Дашей, Алексей знал бы, как ее успокоить. Но он не мог обнимать и целовать Валю даже ради того, чтобы она перестала плакать и биться.

– А-Алеша, я же чуть не… Я живая, Алеша?! – рыдала Валька, размазывая слезы по серому от пыли лицу. – Господи, я же уже могла умереть!

– Все могли, но никто же не умер. Посмотри, все целы, ну, перестань!

Руки у Вали по-прежнему дрожали, хотя рыдания начали постепенно затихать под общие дружные уговоры. Она даже улыбнулась, шмыгнув носом.

– А мумие я все растеряла, – сказала она. – Прямо даже жалко!

– Ничего, мое возьмешь, – махнул рукой Алексей.

– Да ты что, Алеша? – Глаза у Вальки сделались круглыми. – А тебе как же? Нет, ни за что не возьму! Мало того что…

– Ты что, хочешь, чтобы оно мне самому понадобилось, раз не берешь? – прикрикнул он. – Обидно же – зачем ты туда ходила? Смерти в лицо посмотреть? Бери, Валька, не болтай ерунды.

Его вдруг охватила такая страшная усталость, какой он не знал прежде – ни от жары, ни от работы, ни от лазанья по горам. Он-то знал, что действительно смотрел смерти в лицо, глядя на каменный поток…

– Большой начальник будешь! – хлопнул его по плечу улыбающийся Рахим. – Командир будешь!..

– Большие начальники в кабинетах сидят, – усмехнулся Алексей. – Ты бы, Рахим, лучше выпить чего-нибудь вечером принес, отметить второе рождение.

Он вернулся домой ранним августовским утром. Из Домодедова доехал на такси, но отпустил машину на Пушкинской площади. Алексей любил Москву во всякое время суток, а в это – особенно. Огромная она была, прохладная, ясная – его город.

Он хотел наполниться Москвой, и даже желание поскорее увидеть Дашу не заставило его отказаться от этой, первой после разлуки, прогулки по единственному своему городу. Он прошел по Тверскому бульвару до Малой Бронной, потом повернул к себе на Патриаршие. Лебеди уже проснулись и плавали по живой глади пруда, усиливая ощущение ясности и чистоты, которым дышало это утро.

Алексей тихо открыл дверь, бесшумно прошел по коридору в свою комнату. Остановился у порога и смотрел на спящую Дашу.

Она лежала на спине, но отвернув голову, и он видел только нежный абрис ее щеки, и пряди золотых волос, и розовое, как ракушка, ухо. Он смотрел на нее минут пять, не в силах сделать ни шагу, чтобы не разрушить это хрупкое очарование.

В детстве и ранней юности он много знал стихов – мать любила стихи – и сразу вспомнил: «И тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь ее во сне», – написанное чуть не сто лет назад, но о Даше…

Только сейчас, глядя на нее, спящую, Алексей понял, что это значит на самом деле: «Я буду тебя ждать». Она спала – и ждала его, и золотистые пряди ждали его, и рука, лежащая поверх одеяла. Он подошел все так же бесшумно и поцеловал ее в висок, прижавшись загорелой своей щекой к ее щеке, и она открыла глаза навстречу его взгляду…

Это было самое лучшее в их отношениях – его возвращения и ее ожидание. Никогда он не мог забыть того, первого возвращения; оно и было для него Дашей.

Во всем остальном, пожалуй, жизнь их была совершенно обычна; но ведь Алексей этого и хотел. Ему не нужны были семейные бури, он не искал пустых испытаний и всегда знал, что их и без того достаточно в жизни.

И ему нравилось, что Даша такая уютная, домашняя, что она любит красивые платья и всякие изящные женские мелочи. И ее спокойная житейская логика нравилась, и даже то, что она вкусно готовит, хотя он был неприхотлив в еде.

Она была женщиной в полном смысле этого слова, а он был мужчиной – и они были предназначены друг для друга.

У него даже не было ощущения, что он «не нагулялся», хотя женщины по-прежнему заглядывались на него, несмотря на обручальное кольцо. Валя Петрицкая – та вообще по уши была в него влюблена и совсем не скрывала этого. По правде говоря, всякое бывало во время летних экспедиций. Но эти короткие и редкие связи настолько не задевали его души, что он не придавал им значения.

Друзья даже сочувствовали ему: женился, мол, первым на курсе, хомут на шею надел, теперь от души и не погуляешь. Алексей только плечами пожимал – как будто в жизни нет ничего интереснее, чем постоянная смена женщин! У него было его дело, он не ошибся в выборе своего пути, он мог не растрачивать силы впустую – чего же еще?

За четыре летних практики Алексей успел объездить весь Союз, почти нагнав даже родителей «по наполняемости пространства», как шутил отец. Они-то с матерью уже не ездили, работали в Академии наук, но любили поддразнивать сына, в два счета доказывая ему, что в неосмысленном раннем детстве он повидал с ними гораздо больше, чем теперь один.

Алексей распределился после геофака в Гидропроект, хотя ему предлагали аспирантуру. Он сам выбрал именно это распределение – только потому, что полюбил реки. Он и не распространялся особенно об этом – наверное, стеснялся слегка: ну что это за причина для выбора места работы? Но он уже многое видел и знал, из чего выбирает. Гидропроект – это была Сибирь, а Сибирь притягивала его больше всего.

Даше, наоборот, распределение не понравилось.

– Сибирь, Леша? – недовольно спросила она. – Но это же так далеко… Мы, получается, по полгода врозь будем жить?

– Но что же делать, Даша? – возразил Алексей. – Ты же знала… И где, ты думала, я буду работать?

– Ну, я думала, в Москве… Хоть и в Географическом обществе – чем плохо? Или в аспирантуру бы пошел, да мало ли куда еще! Перед тобой же все дороги открыты, и папа бы помог. А так – за тридевять земель…

– Да ведь Гидропроект – в Москве, – сказал он. – Так что никуда я и не уезжаю дальше Волоколамского шоссе.

– А в экспедиции? Нет, Леша, это не жизнь…

Может быть, если бы он согласился с нею, все у них пошло бы по-другому. Но как он мог в этом с нею согласиться?

И все-таки ведь зимой он действительно бывал дома, только весной уезжал «в свою Сибирь» до поздней осени. Но и этих расставаний было достаточно, чтобы уводить их с Дашей все дальше друг от друга…

Раньше Алексею казалось, что Даша всем довольна в жизни. Он даже удивлялся этому: ведь у нее и работа довольно однообразная, и развлечений особенных нет.

– А учиться ты не хочешь? – предлагал он в первый год их супружества. – Не на геофаке, так еще где-нибудь?

– Не хочу, Лешенька, не хочу, – улыбалась Даша. – Какая мне в учебе этой радость? Ну что поделаешь, такая уж я… Или ты стыдиться будешь необразованной жены?

– Стыдиться я тебя не буду, – пожимал плечами Алексей. – Но тебе ведь скучно, наверное.

Теперь Даша сама часто заговаривала о скуке, о своем постоянном одиночестве и даже о том, что молодость уходит.

– Куда же она уходит, наша молодость? – пытался отшутиться Алексей. – А я думал, мы идем себе и идем, и молодость свою тащим за собою. Давай лучше в театр сходим, а, Дашенька? В Малый, что ли, ты же любишь? Или в «Современник». Или – куда ты хочешь?

Это были даже не ссоры, а словно бы предвестья ссор, которые Алексею удавалось усмирять довольно легко. Даша улыбалась, говорила, что хочет в ресторан, – и они шли в «Прагу», или в «Софию», или в «Пекин».

Однажды, после его очередного возвращения из поселка Бор, где шли изыскания по Осиновской ГЭС, когда прошла первая радость встречи, Даша сказала:

– Лешенька, я давно хотела тебе сказать… Ты не считаешь, что мы должны жить отдельно?

У него все внутри похолодело. Что значит – отдельно? Она хочет жить отдельно от него?

– От родителей отдельно, – пояснила Даша. – Все-таки ведь у нас своя семья, я хочу чувствовать себя хозяйкой дома… А здесь я вечная девочка, вечно на вторых ролях!

Он вздохнул с облегчением. Ну конечно, это так понятно! Хотя Алексей не мог взять в толк, почему Дашу вдруг стала угнетать жизнь с его родителями, но ведь и сам он не слишком любил ездить к теще в Саратов и всегда воспринимал эти короткие визиты как тяжкую повинность.

– Вы не поссорились? – спросил он.

– Нет, нисколько! – горячо возразила Даша. – И вообще, если ты против…

– Я не против, – ответил Алексей. – Надо будет поговорить на работе – может быть, с квартирой получится что-нибудь. А нет, так ведь можно и снять, правда?

Даша на это промолчала.

К его большому удивлению, разъехаться хотели и родители.

– Конечно, Алешка, вам надо жить самостоятельно, – отводя глаза, сказала мама. – Тебя все равно подолгу не бывает. А Даша хорошая девочка, но мы с ней не слишком близки… Я же вижу, ее многое раздражает в нашем образе жизни, ей даже на кухне все хочется по-своему расставить. А у нас, ты же знаешь, все уже так утвердилось – с места ничего не стронуть.

В этом мать была права. Алексей действительно знал, что все в их доме незыблемо и неколебимо, несмотря на легкий родительский характер. Просто – еще прадед собирал библиотеку, которая занимала теперь целую комнату. И мебель тоже покупалась много-много лет назад, так что к ней ничего теперь было не добавить современного, как ни старайся. И даже сердечные капли родители всегда покупали в одной и той же аптеке – мелочь, но все же…

На сердце у него было тошно, хотя и родители, и Даша были едины в своем желании разъехаться. Но здесь был его дом, и не так легко ему было смириться с тем, что дом его будет теперь где-то в другом месте… Единственное, в чем он был тверд, – в нежелании разменивать квартиру.

– А как же по-другому? – удивилась Даша. – Да ведь тебя никто даже на очередь не поставит при нашем-то метраже! И ты сам подумай, Леша, ну куда двоим старикам такие хоромы? А так бы можно было ее разменять, тебе у них остаться прописанным, а мне отдельно. И было бы две квартиры в случае чего…

– Никаких случаев чего, – отчеканил Алексей. – И я не хочу больше ничего подобного слышать. Пойми, Даша, – добавил он, уже помягче, – есть вещи, которых делать нельзя. Мой отец родился в этой квартире, я не могу ее разменивать только потому, что для нас так удобнее.

Она обиженно замолчала, и Алексей уже пожалел, что был с ней так резок. Ведь она действительно не имела в виду ничего плохого. Если бы она ждала смерти его родителей, то наоборот, не хотела бы разменивать квартиру. Конечно, ей с ее домовитостью просто хочется поскорее устроить быт по собственному вкусу, вот и все.

«Лучше бы ребенка родила, – вдруг подумал он. – Сколько лет уже живем…»

Он и сам не понимал, почему у них до сих пор нет детей. Сначала они остерегались: все-таки Алексей учился, и хотя с деньгами, при жизни с родителями, у них не было особенных проблем, но все же… А вот потом – непонятно. Алексей не раз говорил, что хочет ребенка, и Даша всегда соглашалась – но не рожала. Он боялся обидеть ее расспросами о том, не надо ли ей подлечиться, – считал, что женщина сама в состоянии в этом разобраться. Если бы она, например, сказала, что дело в нем – что ж, он готов был провериться у любых врачей. Но она уверяла, что все в порядке и просто, видно, время еще не пришло.

– Сам подумай, Лешенька: ты вечно в разъездах, родители старенькие уже. Кто мне поможет с ребенком? А чтобы мама моя к нам переехала – ведь ты же не захочешь?

После того как они решили жить отдельно, Даша стала говорить немного иначе:

– Вот скоро все наладится, можно будет и о ребенке подумать. Мы с тобой поженились рано, мне и тридцати еще нет. Как раз время подходит!

«Вернусь из экспедиции – квартиру сниму, – подумал Алексей. – В самом деле, каково ей всегда со свекрами, да еще одной! Хорошо бы мне было с тещей жить?»

Но к его приезду Василий Павлович нашел «идеальный вариант». Как ему удалось его осуществить, об этом один он знал. Вернувшись, Алексей увидел только, что здоровья у отца от бесконечных хождений по инстанциям не прибавилось. Все чаще приходилось вызывать «Скорую», и сердечные лекарства покупались все более сильные…

Дело было в том, что в соседнем подъезде их дома освободилась однокомнатная квартира: умер одинокий старик. Алексей даже не знал, что этой-то квартиры и добивался Василий Павлович для сына, вызывая у всех косые взгляды и презрительный шепот: все мало этим Шеметовым, еще хотят отхватить, и где только у людей совесть?

Если бы он знал, ни за что не позволил бы отцу в это ввязываться! Алексей прекрасно понимал, что значит для Василия Павловича необходимость унижаться и при этом думать, что и в самом деле просит лишнее.

Но к его возвращению дело было уже сделано и оставалось только вздыхать и обвинять себя, видя, как отец с трудом поднимается на третий этаж.

Алексеево тридцатилетие они с Дашей отмечали уже в новой квартире. Отмечали без родителей. Даша не требовала, не закатывала скандалов, но спокойно, как она умела, дала ему понять, что пригласить надо людей молодых – бывших однокурсников, нынешних сослуживцев, а не замшелых этнографов, которые начнут вспоминать бог знает что, никому не интересное.

Одним из самых постыдных его воспоминаний было то, что он согласился.

А в общем-то жизнь на новом месте потекла у них неплохо. К родителям Алексей, когда был в Москве, заходил ежедневно. Да и далеко ли ходить – в соседний подъезд. Кто из его друзей, теснившихся по коммуналкам, не мечтал о подобном!

А Даша – та просто расцвела после переезда. Даже странно, как будто так уж тяжело ей жилось прежде! В новый свой дом Алексей перевез письменный стол, кое-что из книг да еще какие-то мелочи; все остальное Даша устроила по-своему. Алексей одобрял все, что она делала, потому что ему это было безразлично. Те ли полочки, эти ли, каким кафелем облицевать ванную – не все ли равно?

Но Даша – она была ему не безразлична!.. Она не только внешне расцвела с этим переездом, не только помолодело ее и без того неувядающее лицо, – она стала еще горячее, еще любовнее с ним.

На десятом году супружеской жизни Алексей чувствовал, что так же ждет ночи, как в первый год. И с тем же трепетом привлекает к себе в темноте судьбой ему подаренную женщину, и она с таким же ответным трепетом обвивает его руками, ногами – всей собою…

Он и работу свою любил по-прежнему, если не больше. Нет, Алексей не сделал никакой головокружительной карьеры: слишком много для этого надо было делать такого, чего он делать не хотел. Он даже с усмешкой вспоминал иногда слова Рахима о том, что будет большим начальником. Да на кой ему это сдалось!

Но начальником геологической партии он стал и считал, что это очень даже немало. В Москве-то оно вроде не так чувствовалось, но вот когда выезжали в поле, все в его партии так считали. Авторитет Шеметова был непререкаем, и не только у своих, но и у местных – от секретаря райкома до последнего браконьера.

Наверное, его даже любили люди, работавшие под его началом. Но как-то не повелось демонстрировать ему любовь: в Алексее Шеметове была какая-то особенная жесткость – не характера, но положения.

Он и по натуре не был рубахой-парнем, а получив власть над людьми, сразу понял: только покажи слабину – на шею сядут даже самые доброжелательные. Он и сам не мог бы объяснить, где проходит граница между дружбой и панибратством, но чувствовал ее безошибочно.

В поле, где все жили бок о бок и все было на виду, никто не мог похвастаться, что хлопал его по плечу или утирал пьяные сопли. Но зато все знали: Шеметов надежен, как скала. Уж у него-то в партии не могло случиться того, что случилось у соседей – когда двоих изыскателей просто забыли на острове без оружия и припасов, и только через две недели прислали за ними, полуживыми, вертолет.

Он помнил каждого в своей партии, дорожил каждым, но каждый знал: в случае чего Шеметов не пожалеет никого. Как это и было однажды, когда он чуть не застрелил впавшего в запой техника Демиденко, который носился с ружьем по лагерю и угрожал всех перестрелять. Тогда Демиденко просто повезло: последним проблеском сознания он все-таки сообразил, что черное дуло шеметовского пистолета смотрит на него не с пустой угрозой и действительно надо тихо положить ружье и уйти в свою палатку…

Там, в тайге у Енисея, где его партия делала изыскания под Осиновскую ГЭС, и проходила теперь настоящая жизнь. И уже в аэропорту Красноярска Алексей всегда ощущал радостный холодок в груди: вот оно – то, чего он хотел и чего ждал всю зиму! Он настолько погружался в эту жизнь, что весь остальной мир казался не совсем реальным или уж таким далеким…

Настолько нереальным, что он даже не сразу поверил в известие, пришедшее из этого мира. Телеграмма догоняла его сначала в Красноярске, куда он ездил на два дня утрясать дела с экологами, протестовавшими против изысканий, потом в поселке Бор, где была база его партии. И догнала наконец в тайге, куда за ним послали вертолет.

Взглянув на дату отправления, Алексей понял, что не успеет уже и на похороны… Но, конечно, он все равно вылетел в Москву, проклиная нелетную погоду в Красноярске, и все время, без минутной передышки, думая: как же мама, как же она перенесла это в одиночестве?

На похороны он все-таки успел, но это были похороны матери. Алексей сбросил рюкзак в коридоре и пробился сквозь печальную толпу к ее гробу.

– Такое горе, Лешенька, такое горе! – услышал он Дашин голос.

«Они жили долго и счастливо и умерли в один день», – стучало у него в голове – в церкви во время отпевания и всю дорогу до Ваганьковского.

Это были мгновения полного одиночества, когда уже неважно стало, кто еще остался у него на этом свете. Навсегда кончилось детство, прошла юность, и суровая, никем больше не защищенная жизнь разверзалась перед ним. Его ничем нельзя было запугать, но это…

Тот страх, который навалился на Алексея, когда он смотрел на мертвое лицо матери, был страхом ребенка, на который больше никогда и никто не ответит утешением.

На работу ему пришлось вернуться через три дня: дела там шли из рук вон плохо, хотя и не по его вине. Но его присутствие было необходимо, и он улетел, несмотря на уговоры Даши:

– Леша, тут будет столько дел… Я не справлюсь одна!

«Каких дел? – с тоской подумал он. – Какие здесь теперь могут быть дела?»

Но оказалось, что дела действительно были, Даша не ошибалась. И справиться с ними действительно было нелегко. Это были квартирные дела, о существовании которых Алексей совершенно не думал, потрясенный случившимся.

Он не придавал значения тому, что для получения отдельной квартиры ему пришлось выписаться из родительской. Даша тогда всеми силами пыталась добиться, чтобы он остался прописанным по прежнему адресу, но еще и на это исполком не шел ни за что – и им пришлось выписаться вдвоем.

И вот теперь оказывалось, что Алексей не имеет на родительскую квартиру никаких прав, и как только он вывезет вещи, ее тут же опечатают.

Ему плевать было на метраж, на все, из-за чего эта огромная квартира на Патриарших была предметом чьего-то вожделения. Но дом, его дом! На всю жизнь Алексей запомнил холодную издевку в глазах чиновника, заявившего ему:

– Вы, товарищ дорогой, большие претензии предъявляете! Что значит – ваш дом? Квартира не ваша, а государственная, и никогда она вашей не была и не будет! Государство само решит, кому ее теперь предоставить.

– Да что ж ты ничего не делаешь, Алексей! – взывала Даша. – Пойди хоть к начальству своему, пусть они вмешаются! И писать надо, писать всюду, нельзя же так оставлять!

Но он уже понимал: бесполезно писать и ходить, потому что огромной государственной машине совершенно все равно, где стояла его детская кроватка. И он, со всей своей твердостью и душевной силой, все равно не сможет отстоять то, что принадлежит его душе, потому что на самом деле ему, Алексею Шеметову, не принадлежит в этой жизни ничего…

Даше тоже пришлось смириться. Но что-то переменилось в ней после этого – взгляд ее переменился, что ли? Она смотрела теперь на Алексея то ли сочувственно, то ли снисходительно. А он настолько ненавидел себя за собственное бессилие, такая ярость поднималась в нем, что ему было не до Дашиных взглядов.

Даша считала, что нужно продать библиотеку.

– Все равно же тебе тут половина книжек не нужна, – сказала она. – И архив еще этот… Куда все это складывать, можешь ты мне сказать? В нашу конуру?

Продавать он ничего не стал. Архив отдал в Географическое общество, а полки с книгами перевез к себе, заняв ими всю стену, на которой прежде висел ковер, и забив антресоли и кладовку.

Но ощущение того, что жизнь разрушается и ничего невозможно сохранить, – это ощущение его не покидало…

Это чувствовалось во всем, и больше всего в том, как безжалостно разрушалась его работа. Время начало меняться, а для геологических изысканий нужна была стабильность. Невозможно было в переменчивые, перестроечные времена вкладывать огромные деньги «в землю», без надежды на скорую отдачу.

Алексей видел, как приходит в упадок то, чему он посвятил годы и годы, без чего не мыслил своей жизни. И разве только своей! Иногда ему казалось, что вся Сибирь застыла в растерянности, не зная, к чему весь этот разор и развал. Решительные, ответственные люди, не боявшиеся ни бога, ни черта, не знали, что им делать со своими заводами, кораблями, стройками и гидростанциями – со всем тем, что считалось государственным, но до чего государству не было теперь никакого дела.

Бессилие одолевало его, мучительное бессилие в самом расцвете лет, и Алексей Шеметов метался по своей Сибири, не зная, к чему приложить душу.

Именно в таком настроении – бессилия и глухой тоски – вернулся он поздним осенним вечером в Москву. Он думал о том, что возвращается, наверное, с последнего своего выезда в поле; он не представлял, где и как будет работать дальше.

Только уже возле самого дома, на аллее у пруда, Алексей заставил себя отвлечься от этих мыслей. Как бы там ни было, а он приехал домой. Пусть это не совсем настоящий его дом, пусть он до сих пор не в силах смотреть, как чужие люди зажигают свет в родительских окнах. Но Даша ждет его, а это значит, что жизнь не совсем утратила устойчивость.

Даша пила кофе на кухне. Алексей, как всегда, вошел бесшумно и остановился в прихожей, впитывая в себя звуки и запахи дома. И уже здесь, не заходя в комнату, он почувствовал какую-то перемену…

– Ты, Алексей? – спросила Даша из кухни, услышав, как он снимает куртку и сапоги.

И услышав ее голос, он тут же понял, в чем дело! Она не ждала его. Не то чтобы он застал ее врасплох, нет. Но она не ждала его, ей был безразличен его приезд, и все у него внутри похолодело.

Он чувствовал это весь вечер – пока она накрывала на стол, спрашивала его о чем-то, включала телевизор. Этого невозможно было не почувствовать, но он все еще надеялся, что ошибся.

И только ночью, когда он придвинулся к ней в темноте и вдруг ощутил, как напряглось все ее тело, – Алексей спросил наконец:

– Что произошло, Даша, скажи мне.

Она помолчала, потом включила бра над кроватью и повернулась к нему.

– Я должна была сразу тебе сказать, Леша… Я больше не могу с тобой жить, я от тебя ухожу.

Он не знал, что сказать. И что вообще можно было сказать на это?

– К кому? – спросил он наконец.

Это вырвалось непроизвольно, и спросил он не потому, что когда-нибудь ревновал ее. У Алексея никогда не было повода подозревать Дашу в изменах, хотя она подолгу оставалась одна. Да он и не был ревнив, ему вообще было не до этого. Но он был уверен в том, что Даша не может уйти просто так, в одиночество, не такая она была женщина.

Кажется, она удивилась его вопросу.

– А откуда ты знаешь? Да, я к одному человеку ухожу… В общем, Леша, с моим уходом, конечно, могут быть связаны для тебя кое-какие неприятности…

– Да уж наверное, – с горечью произнес он.

– Нет, ты не понял. Дело в том, что я не просто ухожу – я уезжаю. То есть совсем отсюда уезжаю, навсегда, ты понимаешь? В Мексику.

– Куда?! – поразился Алексей. – В какую еще Мексику, почему?

– Потому что я выхожу замуж за мексиканца. За капиталиста, можно сказать. И он меня отсюда увозит.

«Какой-то бред! – подумал Алексей. – Да быть этого не может!»

Он даже успокоился слегка, услышав про Мексику: в это невозможно было поверить. Но ведь Даша никогда не была выдумщицей, она даже юмора не понимала, всегда стесняясь этого в компании Алексеевых друзей.

– Я с ним на обыкновенном дне рождения познакомилась, у Наташи Зайцевой, – торопливо говорила она, хотя Алексей совсем ее об этом не спрашивал. – Его одна дама привела – похвастаться. Вроде она на него виды имела. А он возьми и начни за мной ухаживать – танцевать приглашал, телефончик попросил. Назавтра звонит, в ресторан зовет. А потом оказалось, он какой-то промышленник там крупный, и имение еще у него огромное, и он в меня влюбился. Я не сразу согласилась, Леша! – горячо произнесла она.

– Да? Что ж, и на том спасибо, – без радости усмехнулся он.

Даша слегка смутилась, но продолжала:

– Да, я не хочу тебя обманывать: может быть, я в него и не так уж сильно влюблена. В тебя я больше влюблена была когда-то… Но ведь я не девочка, Леша! Ну что у меня за жизнь? Одна да одна, а главное, все так беспросветно, что просто жить неохота. И ведь всегда так будет – и завтра, и через десять лет, всегда!

– Что ты имеешь в виду? – глухо спросил Алексей. – Если мои отъезды, то теперь…

– И отъезды тоже, но даже не только. Да ведь мы все тут знать не знаем, что такое настоящая жизнь! Ведь мы не живем, а прозябаем и даже не понимаем, что…

– Тебе деньги нужны? – перебил ее Алексей.

– А хотя бы! Я нормальная женщина, почему я должна чувствовать себя обделенной? Только, Леша, мне не те деньги нужны, которые у тебя есть или когда-нибудь будут. Ну, предположим, прибавят тебе зарплату, будешь ты получать не триста рублей, а четыреста – разве есть разница?

– Сколько же тебе надо? – В голосе Алексея послышалась насмешка.

– Мне нужны другие деньги, – отчеканила Даша; он узнал ее ясные, спокойные интонации и понял, что все кончено. – С этими деньгами связана жизнь, которой я хочу, и таких денег ты никогда не сможешь мне дать.

Она говорила еще что-то: о том, что такая женщина, как она, достойна лучшей доли, что она оставит ему все, лишь бы развестись поскорее. Он уже не слушал. Как вдруг другие Дашины слова заставили его напрячься:

– И в конце концов, я просто обязана позаботиться о своем ребенке…

– О каком ребенке? – медленно спросил Алексей. – Ты ждешь ребенка?..

– Да! – решительно выдохнула Даша, и в ее голосе прозвучал вызов. – Да, я жду ребенка и чувствую ответственность за его судьбу!

– И… чей же это ребенок?

Алексей почувствовал, как все леденеет у него в груди. Она ждет ребенка! Вот так, легко и сразу, произошло то, о чем он мечтал и что уже казалось ему несбыточным!..

– Вот что, Леша, не надо меня об этом спрашивать, – заявила Даша. – Я не хочу тебе отвечать.

– Почему же? – Глаза его сузились, все тело напряглось. – Почему же мне не поинтересоваться, от кого ждет ребенка моя жена?

– Давай будем считать, что я тебе больше не жена. – Голос у Даши стал еще спокойнее, интонации – еще яснее. – И почему я должна тебе отвечать?

– Да хотя бы потому, что мы с тобой прожили пятнадцать лет, и детей у нас не было. Значит…

– Ничего это не значит! – сказала Даша с неожиданной злостью. – Не было, потому что я не хотела, вот и все. И делала аборты, притом не раз. Что ты на меня так смотришь, как будто я государственная преступница? Как бы я растила этого ребенка, об этом ты подумал? Кем он был бы для меня при нашей с тобой жизни? Обузой, больше никем! А теперь я смогу обеспечить ему нормальную жизнь, и я…

– Все понятно. – Алексей не узнавал своего голоса. – Подавай на развод и сообщи мне, когда явиться и куда.

Тогда же, ночью, он уехал к товарищу и до утра сидел у него на огромной коммунальной кухне, вызывая косые взгляды соседей.

Он не мог поверить в то, что все это произошло наяву, а не в кошмарном сне. Даша, его жена Даша, девушка, которая была похожа на цветок и в которой до сих пор, спустя много лет, сохранялось хрупкое очарование юности! Конечно, он привык к ней, конечно, не было больше той обостренности чувств, которая была вначале. Но ведь все привыкают друг к другу, ведь иначе невозможно в жизни!

И главное, разве Даша уходила от него из-за того, что слишком к нему привыкла, разве она искала новизны ощущений? Нет, она ведь сама сказала, что не очень любит этого своего мексиканца… Она уходила потому, что так ей было удобнее, и по сравнению с этим житейским удобством ничего не значили ни прожитые вместе годы, ни любовь, ни привычка – ничего.

Да есть ли они вообще в жизни – любовь, привычка? Есть ли тот стройный и ясный мир, который воплощен был в Даше?

Да еще эти ее слова о ребенке… Если она не врала в сердцах, если правда, что она беременела от него раньше, – значит, и сейчас это может быть его ребенок? А почему бы и нет: помнится, Даша когда-то говорила, смеясь, что она не жадная и всем женщинам советовала бы рожать сыновей от ее Алексея – хорошие, мол, будут мальчишки, если в отца пойдут…

Алексей почувствовал, что не в силах выдержать этого последнего удара, окончательно разрушающего то, что казалось незыблемым.

Но надо было жить, и он жил и так дожил до сорока пяти лет.

Глава 3

Как ни странно, Марина совсем не боялась. То есть сначала она испугалась – когда Шеметов сказал, чтобы она не выходила из дому и не подходила к окну. Но потом, оставшись в одиночестве после отъезда охранника Толи, она совершенно успокоилась.

К окну она все-таки подошла: ведь было совсем светло, и ее силуэт не виден был с улицы. А ей хотелось еще раз взглянуть на подрагивающую гладь пруда. Ей вдруг показалось, что она уже видела это однажды, только забыла, когда…

Ночью Марина снова спала как убитая, без сновидений. И сама чувствовала, как хорошо это для нее, какое страшное напряжение отпускает ее душу.

Шеметов позвонил уже следующим утром, и голос у него был веселый.

– Ну, дорогая колдунья, зря мы с вами волновались! – объявил он. – Ничего особенного эта ваша магиня собой не представляет. То есть, я имею в виду, никакая серьезная сила за ней не стоит. Ну, кроме этих ваших нечистых и неведомых сил.

Про нечистые и неведомые силы он сказал так же весело и насмешливо, как и раньше говорил о них. Даже не видя его, Марина почувствовала, как смеются сейчас его глаза.

– Снова вы смеетесь надо мной, Алексей Васильевич, – укоризненно сказала она.

– Нисколько! – прежним тоном ответил Шеметов. – Мне доставляет удовольствие разговор с вами.

Марина слегка смутилась от этих слов, но тут же поймала себя на том, что ведь и ей приятно с ним разговаривать. Непонятно, почему – просто так.

– Но тогда, значит, я уже могу выйти отсюда? – спросила она.

– Ну конечно, – заверил Шеметов. – А вы опасались, не в тюрьму ли я вас запер?

Марина ждала, что он скажет еще что-нибудь. Но в трубке слышалось только его дыхание.

– Тогда… Алексей Васильевич, вы не передумали одолжить мне денег?

– Не передумал, – ответил он и снова замолчал.

Его молчание приводило Марину в растерянность. Что у него на уме?

– Но… Где же я вас увижу? – спросила она. – Вы заедете сюда, в эту квартиру?

– Нет, – сказал Шеметов. – Я предпочел бы встретиться с вами где-нибудь в другом месте. Может быть, мы пообедаем вместе?

– Как вам удобнее, – ответила Марина. – Только… Ведь у меня нет ключей…

– А вы захлопните дверь – и все, – сказал Шеметов.

«Действительно, – подумала Марина. – Ведь я сама говорила, что собираюсь уехать. И с чего я взяла, будто еще раз войду в эту квартиру?»

Ей вдруг стало грустно, она сама не знала почему.

– Когда мы встретимся, Алексей Васильевич? И где? – спросила она.

Назывался ресторан совсем по-райцентровски – «Якорь». Марина даже улыбнулась, прочитав это название над входом на Тверской-Ямской. Почему-то ей сразу представились пьяные компании, дым коромыслом, рыбьи кости на полу…

Но, конечно, ничего подобного здесь не было. Ресторанный зал, в который она вошла вслед за охранником Толей, напоминал не провинциальную забегаловку, а палубу старинного корабля. У входа встречала гостей огромная деревянная женская фигура с непроницаемым лицом, держащая в руке маленький парусник. Казалось, она сошла с носа настоящего корабля.

В зале стоял полумрак. Дневной свет едва проникал в окна, занавешенные коричневыми шторами, матово сияли шары на высоких металлических подставках, освещая белые колонны и черного дерева столы, покрытые белоснежными и голубыми скатертями.

Марина села за столик в глубине зала и огляделась. На минуту ей стало неловко: показалось, что ее платье выглядит слишком неподходяще для этой изысканной обстановки. Она ведь даже погладить его не смогла, потому что не нашла утюг, и только разгладила мокрыми руками.

Но тут же ее внимание привлекло чудесное мозаичное панно: парусники, плывущие по мерцающей воде, золотящееся небо, город, раскинувшийся вдалеке на берегу…

Марина всегда мало думала о своих нарядах, а в том состоянии неуверенности и тревоги, в котором она находилась с того самого момента, как Шеметов предложил захлопнуть дверь, ей и вовсе было не до этого.

Толя усадил ее за стол так, что она толком не видела ни зала, ни тех, кто в нем находился. Только мозаичные парусники да портреты на стенах – наверное, на них были изображены мореплаватели. Впрочем, ей и не хотелось никого разглядывать: чувство рассеянного созерцания охватило ее…

– Извините за опоздание, Марина, – услышала она и вздрогнула, словно от неожиданности, хотя он действительно опаздывал, и она его ждала.

Шеметов отодвинул стул и сел за ее столик.

– Спасибо за все, Алексей Васильевич, – сказала Марина.

– Что это у вас за слова такие прощальные? – усмехнулся Шеметов. – Мы ведь еще и закуски не заказали, а вы уж благодарите за обед.

– Я не за обед – я вообще… – смутилась Марина.

Он постоянно заставлял ее смущаться, но это получалось у него смешно и необидно, потому что он тут же улыбался и ямочка вспыхивала на его правой щеке. Но сейчас, правда, он выглядел невеселым, усталым и, кажется, даже сердитым, хотя после их утреннего разговора, когда в трубке звучал его веселый голос, прошло всего несколько часов.

Марина вдруг вспомнила, как украдкой наблюдала за ним, когда он просматривал какие-то бумаги. Тогда он тоже на что-то рассердился – и тут же все лицо его рассердилось. И сейчас ей тоже показалось, что он сердится весь, каждым своим взглядом, каждым движением широко разлетающихся бровей. И хотя его раздражение к ней не относилось, это-то Марина сразу почувствовала, – но ей почему-то стало жаль его, такого неизвестно на что сердитого.

Одет он был безупречно, это Марина тоже поняла сразу, хотя вообще-то ничего не понимала в мужской одежде – впрочем, не особенно разбираясь и в женской.

Наверное, хорош был его маренговый, под цвет глаз, костюм и галстук со стальным отливом. Но Марина сразу почувствовала в нем другое – то, что всегда она чувствовала, когда отец выходил к обеду воскресным днем…

Алексей Шеметов, сидящий напротив за ресторанным столиком, глядя на нее то ли устало, то ли сердито, производил то отчетливое впечатление подтянутости, изящества и достоинства, которое Марина в детстве считала совершенно естественным для мужчины и которого после смерти отца не производил на нее никто.

– Что вы будете есть, Марина? – спросил он, раскрывая меню.

– Все равно, – покачала она головой. – Заказывайте что хотите, Алексей Васильевич.

– Здесь хорошее рыбное меню, – заметил он. – Хотите кассероль из моллюсков, а? Или медальон из омара? Или лучше омара с красивым названием «Термидор»?

– Ах, Алексей Васильевич, ну зачем вам поражать мое воображение? – спросила Марина.

И тут он наконец улыбнулся. И улыбнулся так же, как только что на что-то сердился – всем лицом и ямочкой на щеке.

– Вы правы, милая колдунья! – произнес он. – Я действительно хотел поразить ваше воображенье! И действительно, сам не знаю зачем… Но вы проницательны, честное слово! Не зря я сразу это заметил – еще тогда, когда с Гришей приходил. Вы неловко себя чувствуете здесь, Марина? Извините меня, я и правда повел себя как мальчишка. Может быть, вы хотите уйти?

– Да ведь мне все равно, Алексей Васильевич, – улыбнулась в ответ она. – Мне действительно все равно, я не притворяюсь. Наверное, я просто нелюбопытна или… Не знаю, как это назвать! Ко всему готова?..

– Пожалуй, – согласился он. – Тогда, значит, остаемся? И все-таки закажем что-нибудь вкусное, хорошо? Просто так, без дурацких игр с моей стороны.

Она знала это за собой с детства: в ней действительно не было того женского любопытства к мелочам, которое, как она полагала, должно быть так привлекательно для мужчин. И это вовсе не радовало Марину. Она боялась своего необъяснимого равнодушия к тому, что должно вызывать у женщины интерес. Даже Иветта ей об этом говорила…

Она так боялась в себе всего, что было странным, непонятным, что испугало даже любимого человека, а потом едва не сломало ее жизнь…

Ей не слишком интересен был омар под каким-то разноцветным соусом – хотя она никогда не видела омаров. И даже серебряная полусферическая крышка, которую официант торжественно снял с огромной, дышащей ароматным паром тарелки, тоже не привлекла ее внимания.

– А вы не смущайтесь, Марина, – сказал Шеметов. – Не нравится – и бог с ним со всем. Просто ешьте, и все.

– Но мне неудобно, что я вас обижаю этим своим равнодушием к… – начала было Марина.

– Равнодушием к омару? – перебил ее Шеметов. – Ничего страшного, я за него не в обиде. К тому же он уже разделан, и вам нет необходимости размышлять, как его есть. Зато мне не кажется, что вам так уж скучно сидеть здесь со мной, правда?

– Правда, – совершенно искренне ответила она.

Они еще не заговаривали ни о чем, что было для нее сейчас так важно и тревожно, а ей все равно хорошо было сидеть напротив него и смотреть, как посверкивает нож в его руке. Пальцы у Шеметова были тонкие, но с выделяющимися, словно набрякшими, суставами – такие бывают у человека, которому приходилось работать руками, но давно, много лет назад.

Шеметов положил прибор на тарелку и вытер губы салфеткой.

– Итак, куда вы собираетесь ехать? – спросил он.

– В Орел, – ответила Марина.

– К мужу, к родителям, на родное пепелище – зачем?

– Нет, не на родное… Мне просто некуда больше ехать, потому и в Орел. Ну, я прописана там, хотя и в общежитии облздравовском. И я там работала, меня снова возьмут…

– Кем?

– Медсестрой в кардиологии.

– Что ж… – задумчиво произнес Шеметов. – А теперь я прошу вас подумать: поехали бы вы в Орел, если бы вас не вынуждали к тому обстоятельства? Привлекает вас этот город – сам по себе? И тот расклад жизни, который с ним связан?

Марина вгляделась в его лицо. Зачем он спрашивает? Но глаза его были темны, как земля после дождя, и ничего нельзя было в них прочитать.

– Я не знаю… – ответила она наконец. – Или нет, не хочу быть с вами неискренней, Алексей Васильевич, – знаю! Не поехала бы. Но что это меняет? Мой приезд в Москву был таким… странным, таким неожиданным для меня самой и ничем не подкрепленным. Я нисколько не жалею, нисколько, хотя все это мне нелегко далось. Но теперь – хватит с меня странностей! Остается только покориться судьбе.

Ей легко было не только сидеть рядом, но и говорить с ним.

Марина давно уже ловила себя на мысли: с кем бы она ни разговаривала, всегда ей приходилось немного подстраиваться под собеседника, чтобы речь ее не показалась ему чересчур замысловатой. А теперь, впервые за много лет, она не думала об этом. Шеметов говорил коротко и всегда полунасмешливо – а она не стеснялась говорить с ним так, как ей хотелось, не выверяя ни слов своих, ни интонаций.

– Судьбе покориться, вы говорите?.. – протянул он. – А вы уверены, гадалочка, что знаете свою судьбу?

– Иногда мне казалось, что да… Раньше. Но именно сейчас – я не знаю.

– Тогда зачем же вы ее торопите? С чего вы взяли, что покориться судьбе – значит для вас уехать в Орел?

Марина не знала, что на это ответить.

– Но куда же мне в таком случае уехать? – недоуменно спросила она.

– Да никуда, я думаю, – пожал плечами Шеметов. – Может быть, я не так проницателен, как ясновидящие, но мне кажется, что вам сейчас лучше всего остановиться и оглядеться. Меня ведь, знаете, так это удивило – то, что вы рассказывали… Как вы прямо с Курского вокзала отправились к этой своей магине, как будто знали ее сто лет. Ну, хоть бы на лавочку присели в сквере, хоть полчаса бы подумали! Но извините, – тут же оговорился он. – Это, конечно, не мое дело, да я могу и не понимать чего-нибудь в колдовских ваших порывах…

– Алексей Васильевич, но как же вы это себе представляете? – тихо спросила Марина. – Остановиться, оглядеться… Где мне теперь оглядываться-то? На Курском вокзале?

Лицо у него стало особенно невозмутимым – пожалуй, даже слегка надменным.

– Почему же на Курском? Разве то пристанище, где вы провели две ночи, показалось вам недостаточно надежным?

– И как же все это будет? – так же тихо произнесла она. – Я буду сидеть в этом пристанище, а вы – навещать меня по мере вашей… надобности?

– А если нет? – быстро спросил он, и бровь его вопросительно надломилась. – Если я совершенно не буду вас навещать?

– Я не верю в это, – решительно сказала Марина. – Извините, Алексей Васильевич, но правду как-то по телевизору сказали: бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

И тут он расхохотался.

– Где-где, вы говорите? Отлично, колдунья! Жаль, что у меня не хватает времени на телевизор! Действительно, ведь так оно и есть… А вот, кстати, принесли и сыр, и фрукты тоже. – Завершая смех улыбкой, он кивнул на круглую мраморную дощечку с несколькими сортами сыра, которую держал в руках подошедший официант. – Мистическая вы личность, Марина!

– Какая же мистика? – Ей трудно было не улыбнуться, когда он улыбался. – Вы же сами заказывали сыр и фрукты…

Шеметов больше не заговаривал ни об Орле, ни о пристанище, но Марина чувствовала, что напряжение, возникшее после его неожиданного предложения, не отпускает ее.

Они ели еще десерт, какие-то ягоды под воздушным соусом, Шеметов расспрашивал о портрете, который писал магический художник Глеб. Потом он взглянул на часы и подозвал официанта.

– Что ж, дорогая колдунья, как ни приятно ваше общество, но мой обеденный перерыв закончен. Толя вас проводит, – сказал он, расплачиваясь с официантом.

– Но Алексей Васильевич… – начала было Марина.

– Да поживите вы спокойно, Марина, – сказал Шеметов, и она увидела, что лицо у него теперь не насмешливое и не надменное, а снова – немного усталое и немного печальное, как в первый день, когда он пришел в студию госпожи Иветты. – Не волнуйтесь, я не буду у вас появляться. И сыра там никакого нет… Вот ключи. Вы правда не волнуйтесь: я уезжаю сегодня вечером, в Москве меня не будет, и беспокоить вас будет некому.

С этими словами он поднялся и, кивнув Марине, пошел к выходу. Она тоже встала, провожая его взглядом. Шеметов остановился на мгновение у двери, как будто хотел обернуться. Но тут же вышел, не оборачиваясь.

Глава 4

Наверное, это и было сейчас единственно необходимым – остановиться, оглядеться. В квартире на Патриарших стояла тишина, телефон молчал, в дверь никто не звонил – и Марина почувствовала, что полностью предоставлена сама себе, своим мыслям и чувствам.

Сначала они путались и сбивались, натыкаясь на неизбежный и бесплодный вопрос: что делать дальше? Но вскоре все в ней само собою начало успокаиваться: благодатная сила времени поддержала ее. Никто не торопил время, и каждый день тянулся медленно, со спасительным однообразием.

Нежиль, запущенность, которою была пропитана вся квартира, действовали угнетающе. Марина помыла окна, полы и кафель в ванной, вытерла пыль с книг, перетерла и перемыла все на кухне, перестирала покрывала, но ей казалось, от этого мало что переменилось. Какая-то тоска и оставленность въелась в самые стены, и ничего нельзя было с этим поделать.

«Что ж, я поживу здесь, и, может быть, это уйдет?» – подумала она.

Охранник Толя оставил ей деньги, вызвав легкую краску смущения на ее щеках.

– Какие проблемы? – удивился он. – Шеметов сказал оставить – я оставил. Ты же вроде сама говорила, что одолжить хочешь? Да и что это для него за деньги! – усмехнулся Толя.

Может быть, для Шеметова деньги были и небольшие, но Марине неловко было их брать. Если бы и правда только на билет… Но теперь ей не хотелось уезжать немедленно. Остановиться, оглядеться… К тому же ей пришлось купить юбку и пару блузок, невозможно ведь было постоянно ходить в «рабочем» платье, в котором она принимала посетителей в салоне.

И в первый апрельский день, когда она вышла на улицу – просто так, без цели, – мысли ее уже были легкими, не мучили и не пугали. В самом деле, ведь ей всего двадцать четыре года, у нее все впереди! Почему надо мучить себя вопросом о будущем? Все устроится как-нибудь и уляжется, она найдет работу, и вообще – может быть, ей все-таки удастся самой подготовиться в мединститут… Ведь она уже и в Орле думала об этом, пока встреча с Женей, неожиданно налетевшая любовь не спутала все планы.

О Жене Марина тоже думала, но как-то мимолетно, едва ли не рассеянно. Сначала она даже удивилась этому, а потом решила: просто надо сначала разобраться с собою, вся она должна перемениться – и тогда сможет думать о нем по-настоящему.

Ей даже любопытно было выйти «в первый раз» на улицу. Как встретит ее Москва, какими глазами сама она увидит любимый свой город? И дом в Гагаринском переулке…

Она шла вдоль низенькой ограды над прудом, смотрела, как лебеди медленно плывут по сияющей от солнечных бликов воде, и ей снова казалось, что она уже видела и пруд, и лебедей…

Дом в Гагаринском был все тот же, и Марина так обрадовалась, увидев его, что едва не засмеялась прямо на улице. И впечатление первого дня сразу вспомнилось: когда ей показалось, что можно войти в подъезд и увидеть ту самую лестницу, под которой отец прятался ребенком.

Неожиданно дверь подъезда открылась, и из нее вышел художник Глеб. Марина как-то забыла, что он живет в этом доме, поэтому его появление показалось ей таким неожиданным, как будто он вынырнул из-под земли! Она отшатнулась и едва не побежала.

Но Глеб уже заметил ее.

– Марина, постойте, погодите! – закричал он, бросаясь к ней. – Я только хотел поговорить!

Он нагнал ее на углу, пошел рядом.

– Я все знаю, – торопливо произнес Глеб. – Мне Иветта рассказала, я же там свой человек. Где же вы сейчас живете, Марина? Я думал, вы уехали.

– Она тоже так думает?

– Нет, она говорит: уверена, что вы где-то здесь… Это правда?

– Какая разница, Глеб? – спросила Марина, прибавляя шагу. – Жаль, что вы меня вообще увидели.

– А мне так нисколько не жаль! – горячо заверил он. – Я ведь действительно уверен был, что вам придется уехать, а вам, выходит, остаться удалось…

– Почему же вы были так в этом уверены? – спросила Марина, останавливаясь.

– Ну, почему… Потому что Иветта в такой ярости была, не передать! Сказала, что из-под земли вас достанет, что вы ее унизили, что она вам этого не простит. И знаете, Марина. – Глеб взглянул на нее смущенно. – Ведь она действительно все чувствует, прямо рентген, ей-богу! Мне иногда страшно бывает к ней приходить – насквозь видит…

– Зачем же приходите? – Марина снова пошла быстро, чтобы заглушить поднимающуюся тревогу.

– Сам не знаю! – искренне ответил он. – Я ведь вроде в другой сфере работаю. Астрология – ведь это не магия, ведь это наука. А все равно – тянет необъяснимое, и ничего я с этим поделать не могу. Как это вам удалось из-под нее вырваться, ума не приложу.

– А я не хочу прилагать к этому ум! – ответила Марина с неожиданной злостью. – Я вообще не хочу больше думать о ней и знать ее не хочу!

– Но ведь она вас действительно найдет! Детектива частного наймет или еще как-нибудь, – уверенно сказал Глеб. – И что же вы тогда будете делать?

Все у нее похолодело от его тона, хотя она старалась казаться спокойной.

– А что я должна делать? С чего вы взяли, что она вообще сможет мне что-нибудь сделать, даже если и найдет? Я ничего у нее не украла – наоборот, все мои вещи у нее остались. И ради чего ей меня преследовать, что ей за дело до меня? Пришла я и ушла, пусть забудет. Так вы ей и передайте!

– Я лучше вообще не буду говорить, что вас видел, – покачал головой Глеб. – Себе спокойнее… А насчет того, что ей дела до вас нет, – это вы ошибаетесь. Она жутко мстительная, особенно когда ее до ярости доведут. Она мне сама однажды говорила: никому нельзя ничего спускать, ни разу, иначе потом другие будут вытворять с тобой что угодно. Ну, мне этим советом не воспользоваться, конечно, не такой я человек. А она именно так и живет, никому ничего не спускает. Оттого и сила, Марина, разве не так?

– Возможно. – Марина по-прежнему старалась выглядеть невозмутимой. – И все-таки я хочу забыть о ней. А вы обо мне забудьте, Глеб. Честное слово, это будет самое лучшее.

– Мне так жаль, Марина… – сказал он, останавливаясь. – Я ведь портрет ваш так и не дописал, ничего у меня не получается. Хоть сто глаз вам нарисуй, а главного не передать…

Но Марина больше не слушала Глеба: она быстро пошла по Сивцеву Вражку, а он остался стоять на углу.

«Он прав, он прав! – колотилось в висках. – Иветта именно такая, и ничего она мне не забудет. Особенно того вечера не забудет, когда она весь этот шабаш устроила… Она никого не выпустит из-под себя, он прав!»

Ей вдруг вспомнились Иветтины угрозы: о том, что та обвинит ее в краже, например. Всего один раз в жизни Марине пришлось столкнуться с тем, что такое право сильного, но этого было достаточно, чтобы запомнить навсегда…

Как будто это не она выходила утром из дому, чувствуя радостное подрагивание в груди, как будто это не ей только что казалось, что все разрешится и устроится! Даже походка у нее стала другою, даже ключ она едва повернула в замке…

И уезжать было бесполезно, и оставаться – все равно судьбу не перебороть. Марина обвела взглядом комнату, приобретшую более жилой вид за эти несколько дней, и сердце у нее сжалось.

Не то чтобы она так уж успела привыкнуть к этому дому, но все же… Сюда она прибилась, как щепка, которую несет весенняя вода, и вот, выходит, и здесь ей нет пристанища… И нигде нет, и не от кого ждать помощи.

«Все дело во мне, – подумала она с гнетущей безнадежностью. – Все дело во мне, это я такая… Это я не приспособлена для нормальной жизни, и никогда мне ее не достичь!»

Она легла на диван и отвернулась к стене, чтобы ничего не видеть. Если бы можно было вот так же отвернуться от самой себя!

Три дня Марина вообще никуда не выходила. Она даже свет боялась ночью выключать. Правда, и оставлять его зажженным тоже боялась… Ей казалось, что у подъезда уже ждут какие-то люди, от которых ей никуда не скрыться.

Но это были ночные страхи, которые, наверное, бывают у каждого человека. Утром они развеиваются, и человек видит свой мир таким, какой он есть, – приспособленным для жизни.

А Маринин утренний мир оставался таким же, как и ночью…

К концу третьего дня она чувствовала себя так же, как в последнее время у Иветты: подавленной, измученной и ничего не различающей впереди.

Ночью она решила, что все-таки уедет. Может быть, не в Орел, а куда-нибудь подальше. На Север куда-нибудь, да куда глаза глядят! Что бы ни говорил Толя, а денег Шеметов оставил достаточно, чтобы забраться в самую дальнюю глушь, где никто ее не найдет. А медсестры нужны и в самой дальней глуши. И ей ли глуши бояться, когда самое светлое, что было в ее жизни, связано с поселком Калевала, а потом – с полями и перелесками вокруг Спасского-Лутовинова!

Марина понимала, что уговаривает саму себя, сидя под включенным бра на разложенном диване. Но что ей оставалось делать?

Телефон зазвонил так неожиданно, что она вздрогнула и долго не могла решиться поднять трубку. Наконец прикоснулась к ней так осторожно, словно трубка была гремучей змеей.

– Марина, извините за ночной звонок, – услышала она. – Но вы ведь тоже как-то мне позвонили ночью, правда?

– Правда, Алексей Васильевич, – ответила Марина и тут же почувствовала, какое облегчение поднимается в душе при звуке его голоса. – Но я не спала, ничего страшного.

– Почему вы не спали? – тут же спросил он.

– Да неважно. Бессонница. А вы разве в Москве?

– Только что вернулся. Марина… – Он помолчал, словно не решаясь говорить дальше. – Я понимаю, что вопрос мой звучит слишком… бесцеремонно, и все-таки… У меня завтра – то есть сегодня уже – очень рано начинается работа. И весь день я буду занят. Можно я заеду к вам сейчас? Раз вы все равно не спите?

– Зачем вы спрашиваете, Алексей Васильевич? – укоризненно сказала Марина. – Ведь это ваш дом, и вы…

– Мой дом? – усмехнулся его голос. – С чего вы взяли? Так я буду через час, хорошо?

– Я же говорю – не надо спрашивать.

– Как же вас не спрашивать! – Он улыбнулся на другом конце разговора. – Я приеду, а вы скажете что-нибудь такое, про сыр!.. До встречи, Марина.

Марина обрадовалась, узнав, что он приедет. Все равно ей уже не уснуть и все равно надо же было бы как-то сообщить ему, что она все-таки уезжает. Интересно, что он скажет на это?

До приезда Шеметова она успела убрать постель, причесаться, подняв волосы и закрутив их высоким узлом. И теперь сидела на диване, ожидая, когда повернется ключ в замке, и думая, что скажет Шеметову, когда он войдет, и что он ответит. И почему-то – какие у него будут глаза, какое чувство прочитает она на его лице…

Но он не открыл дверь сам, снова заставив ее вздрогнуть от звонка.

– Это я, Марина, я, – послышалось на лестнице.

Похоже, он действительно заехал прямо с дороги. На нем был свитер и брезентовая штормовка. Марина даже удивилась слегка, увидев его в таком походном виде. Сумка висела у него на плече, в руках он держал какой-то высокий бумажный сверток.

– Откуда это вы приехали? – удивленно спросила она.

– Из Домодедова, – ответил Шеметов, и Марина не стала расспрашивать подробнее.

Она ушла в комнату, ожидая, пока он снимет сапоги и штормовку в прихожей, пока вымоет руки и появится наконец в дверях.

– Опять вы изменились, Марина, – сказал Шеметов, входя. – Нельзя же так! Не успеваю я привыкнуть видеть вас спокойной и почти веселой, как уже, пожалуйста – бессонница!

С этими словами он развернул бумагу и поставил на письменный стол черную низкую вазу с нежно-сиреневыми пармскими фиалками.

Это было так удивительно, так невообразимо! Пармские фиалки… Она вспомнила, как впервые увидела эти цветы в детстве, на картинке в старой энциклопедии ботаники, как понравился ей нежный рисунок под рисовой бумагой и еще больше – название, легкое, как дыхание. И как она сказала отцу, что это теперь будут ее любимые цветы, а он улыбнулся:

– Милое ты мое существо… Любишь то, чего никогда не видела. Но, может быть, так и надо: в самом названии дышит красота… И они действительно красивы наяву, поверь мне.

– Откуда вы их привезли? – спросила Марина, не отводя яснеющих глаз от цветов.

– Да ниоткуда, здесь купил, в Москве, – пожал плечами Шеметов, словно не замечая ее удивленной радости. – Подумал, что вам они должны понравиться.

Из сумки он достал бутылку вина, тоже обернутую в тонкую бумагу, несколько плоских консервных банок, ветчину, нарезанную и упакованную в пестрый целлофан, и конфеты в прозрачно-белой коробочке.

– Жаль, сыр забыл, – усмехнулся он.

– Ну сколько можно надо мной смеяться! – смутилась Марина. – Я же просто так сказала тогда…

Она посмотрела на конфеты, вино, и ей вдруг стало неловко. Ведь он говорил, что с дороги. А она и не подумала, что надо хотя бы бутерброды приготовить, даже на кухню не зашла! Сидела целый час и думала, что он скажет, когда войдет, да какое у него будет лицо…

Она принесла из кухни тарелки, хлеб, стаканы с нарисованными старомодными автомобилями.

Вино было розовое, чуть терпкое, и Марина пила его медленно, вглядываясь во французскую надпись на этикетке.

– Ну, а за эту неделю что же случилось? – спросил Шеметов, отставив свой бокал на книжную полку. – И почему вы мне сразу не позвонили?

– Вы же сказали, что уезжаете…

– Ну и что? Телефон-то при мне, я ведь вам говорил, что всегда сам по нему отвечаю.

Он сидел в кресле возле стеллажей, а Марина – у письменного стола. В неярком свете бра лицо его казалось усталым.

– Я испугалась, Алексей Васильевич, – тихо ответила Марина. – Я так испугалась, что и сказать нельзя…

– Что же вас так напугало, колдунья? – удивился он. – Привидения, феи и эльфы?

– Нет, не эльфы, – она невольно улыбнулась. – Просто… Один человек – ах да, вы же его почти знаете, тот художник, что портрет мой писал. Так вот, он сказал мне, что она все равно меня найдет и все равно отомстит…

– Мало ли что сказал какой-то мальчишка! – поморщился Шеметов. – Всему надо верить?

– Нет, дело не в нем. Я и сама это понимала, только надеялась, что, может, ошибаюсь… Она меня не выпустит, ни за что не выпустит просто так, она считает, что я ее оскорбила…

– Но что она вам реально может сделать, как вы думаете? – прищурился Шеметов. – Ну, кроме мифических колдовских штучек?

– Ах, да что угодно! Я ведь просто не хотела вам раньше говорить, неловко было, а она меня и раньше предупреждала. Может сказать, что я у нее деньги украла, что похитила у нее что-нибудь. И у нее ведь правда влиятельные всякие люди бывают, что ей стоит попросить… Неужели вы не знаете, как это бывает, Алексей Васильевич! Меня просто сомнет, как травинку, кто же станет разбираться в мелочах! – Марина встала, прошлась по комнате, стараясь успокоиться. – Нет, лучше уехать, и далеко, правда? Может быть, вы мне посоветуете куда? Ведь я медсестра, я бы везде нашла работу.

– Можно я закурю? – спросил Шеметов. – Что ж… – Он затянулся сигаретным дымом. – Но ведь это же смешно, Марина!

– Что – смешно? Смешно ее бояться? Совсем не так она безобидна, как вам кажется!

– Нет, может быть, бояться и не смешно – судя по тому, что вы говорите. Но смешно строить свою жизнь не по душе, а по обстоятельствам, разве нет?

Он смотрел на нее сквозь редеющий дым, и взгляд его показался ей суровым. Марина опустила глаза.

– Я не знаю, Алексей Васильевич… Может быть, вы и правы, но вы для себя правы, понимаете? А для меня – я все равно не выдержу… Она меня пересилит! Помогите мне уехать, я вас очень прошу! Это будет последняя просьба, честное слово!

– Да бросьте вы, – снова поморщился он. – Конечно, я могу отправить вас куда-нибудь… На край географии. Но я уверен, что это не выход. Вы окажетесь там, где не собирались быть, на месте, к которому вас ничего не привязывает. Да это же хуже тюрьмы, ей-богу! Нет, Марина, раз такое дело, у меня к вам другое предложение.

– Какое? – Она посмотрела на него с надеждой.

– Да обыкновенное: выходите за меня замуж.

– О господи! – вырвалось у Марины. – Я понимаю, вы насмешник и шутки ваши мне нравятся! Но не все же шутить, не всегда же!

– Почему же шутки? – Шеметов смотрел на нее внимательно, и лицо его казалось надменным. – Я совершенно серьезно предлагаю, и отчего бы вам не доверять моей серьезности?

Она растерялась от его слов и от надменного взгляда его непроницаемо-темных глаз. Действительно, непохоже было, чтобы он шутил. Но что все это значит?

– Но как я могу этому верить, Алексей Васильевич? – медленно произнесла она. – Да это же бред какой-то или какая-то ваша блажь непонятная! Вы хотите, чтобы я всерьез подумала, будто такой человек, как вы, может жениться на едва знакомой женщине, которую его охранник подобрал ночью на улице?

Тут он улыбнулся, и глаза его улыбнулись.

– Ну почему же? – сказал он. – Помнится, Петр Первый именно так и женился – и ни разу об этом не пожалел.

Марина не выдержала и тоже улыбнулась.

– Скромный вы человек, Алексей Васильевич!

– Хм, да, действительно… – смутился он. – Нет, я не к тому, чтобы сравнивать себя с императором. Просто я хочу, чтобы вы поняли: бывает ведь по-всякому. Хотя вы, по-моему, лучше меня это понимаете… Да и вообще: с чего вы взяли, будто я хочу, чтобы вы стелили мне постель, как юная Екатерина – Петру Великому? Вы просили меня о помощи – я вам предлагаю наиболее надежный вариант. А иначе – подумайте, Марина! – может статься, что эта ваша магиня действительно найдет какой-нибудь способ отравлять вам жизнь. Да хоть с помощью той же прописки, например, или еще что-нибудь выдумает. В эту машину ведь только попасть, вы правы… А так – стопроцентная гарантия, что моей жене никто не станет предъявлять претензии.

Марина видела, что он не шутит. Но зачем ему это? Что за благотворительность такая непонятная?

– А вы не боитесь, Алексей Васильевич? – спросила она. – Не боитесь, что я соглашусь?

– Марина, чего мне бояться? – поморщился он. – Что вы заритесь на мои капиталы? Так ведь я, как всякий другой в нашей стране, могу их потерять в любую минуту и без вашего вмешательства. Что вы отсудите у меня эту жилплощадь? Поверьте, я ею не дорожу. Чего еще мне бояться?

– Я не понимаю вас, Алексей Васильевич, – тихо произнесла Марина. – Я впервые не понимаю…

Он молчал, и лицо его было скрыто за облаком дыма. Потом он помахал рукой, развеивая облако.

– Да что здесь понимать? В конце концов, неженатый мужчина за сорок – это подозрительно. Этак меня скоро партнеры по бизнесу заподозрят в какой-нибудь оригинальной сексуальной ориентации. Мне этого не надо. Я давно разведен, у меня нет проблем с женщинами, и к выполнению постельных обязанностей я вас принуждать не стану. Нормальное деловое соглашение: я вам – поддержку, вы мне – декорацию семейной жизни. Ну, будете время от времени сопровождать меня там, где требуется присутствие супруги, вот и все. Уверяю вас, это не слишком обременительно.

– Эскорт-герл? – усмехнулась Марина.

– Откуда вы знаете эту терминологию? – удивился Шеметов. – Да, что-то вроде.

– Да ведь у меня это просто не получится! – воскликнула Марина. – Я же не умею всего этого, и столько всяких мелочей, которых я просто не понимаю! Я в деревне выросла, жила в провинции…

– Получится, – убежденно возразил Шеметов. – Вы проницательны, а мелочи и есть мелочи, сами собою поймутся. А что до провинции – так ведь вы не провинциальны, Марина. Вы и не столичная, вы вообще другая… Я пока не понимаю почему. Вы даже говорите по-другому, ведь это сразу чувствуется: фразы у вас другие, интонации… Я давно таких не слышал! Так что соглашайтесь, колдунья, ничего лучшего вы для себя не придумаете.

Все, что он говорил, было логично и убедительно. Но еще более убедителен был его спокойный взгляд и голос…

– Я согласна, Алексей Васильевич, – сказала Марина и сама удивилась тому, какое спокойствие вдруг появилось в ее собственном голосе – впервые за долгие месяцы. – Я благодарна вам и сделаю для вас все, что смогу.

– Ну вот и договорились! – Шеметов хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Что ж, тогда давайте скрепим нашу помолвку бокалом вина – да и ложитесь-ка вы, дорогая моя невеста, спать. Смотрите, уже три часа, вы устали. Да и у меня завтра день не из легких. Пейте, пейте, Марина, помогает от бессонницы.

Шеметов залпом выпил свой бокал, встал.

– Да! – вдруг вспомнил он. – А как насчет приданого, невестушка?

– Вы охотитесь за моим приданым? – улыбнулась Марина, чувствуя, что голова действительно начинает кружиться от легкого винного хмеля и от усталости.

– Ну конечно! Как же иначе? Похоже, ваши вещи остались у мадам?

– Да, – кивнула Марина. – У меня вообще-то есть ключ от той квартиры, где я жила, но я лучше умру, чем туда пойду.

– Вам и не надо ходить – Толя съездит, – сказал Шеметов. – Если там, конечно, есть что-нибудь для вас дорогое.

– Только зеркало бабушкино, наверное… Больше ничего не жаль.

– Ну и пусть заберет зеркало. А я позвоню магине, представлюсь вашим женихом и объясню ситуацию. Надеюсь, у нее не возникнет возражений. Идет?

– Идет, Алексей Васильевич.

– Кстати, вы привыкали бы все-таки по имени меня называть. Я понимаю, годы мои вас сковывают. Но ведь смешно будет, если вы своего законного супруга где-нибудь на людях по отчеству будете окликать, правда?

– Я попробую… Только сначала вы меня на «ты» зовите, хорошо? А я, может быть, потом…

– Хорошо, невеста. Спи, я завтра позвоню, обсудим подробности.

Шеметов вышел в прихожую. Марина слушала, как шуршит его штормовка, стучат сапоги. Вдруг он снова показался в дверях.

– Марина, а почему ты подумала, что здесь мой дом?

Она снова не могла понять, какое чувство стоит в его глазах, когда он спрашивает об этом.

– Нет, не совсем ваш… твой дом, и вы не были здесь счастливы, это же сразу чувствуется. Но вы читали эти книги, правда?

– Правда, – кивнул он. – Да ведь и ты, пожалуй, тоже?

Глава 5

Марина и опомниться не успела, как стала женою человека, которого видела всего несколько раз в жизни.

Впрочем, она испытывала такое безоглядное и беспричинное доверие к Шеметову, что это не казалось ей слишком странным. Ей вообще казалось, что вся она переменилась. И Марина теперь с удивлением замечала в себе то, что было в ней только в детстве.

Это было спокойное и ясное восприятие жизни. Теперь она не чувствовала в себе тех пугающих и непонятных сил, которые владели ею еще совсем недавно.

Она чувствовала, что ее освобождение от них связано с Шеметовым, но не понимала, как это произошло. Взгляд ли его – то насмешливый, то надменный, то внимательный – это сделал, улыбка ли, от которой ямочка появлялась на щеке? Все страхи разбивались о него, как о скалу, и, глядя на Алексея, Марина вспоминала детство, отца и ощущение бесконечного и счастливого будущего, которым была тогда наполнена ее жизнь…

На следующий день после ночного разговора с Шеметовым Толя привез ее чемодан и зеркало. Марина поставила зеркало на письменный стол, прислонив к стене, коснулась пальцами потускневшей амальгамы. Прошлая ее жизнь, со всеми предначертаниями, смотрела на нее из холодной зеркальной глубины…

Алексей позвонил уже через час.

– Ну, невеста дорогая, – сказал он веселым голосом, – все-таки ты не зря согласилась составить счастье моей жизни! Я уже поболтал с твоей магиней. Очень волевая дама, что и говорить. И в самом деле – неотразимо привлекательна, ведьмовски, прямо Солоха! По-моему, она на мне попробовала почти все свои чары и явно не прочь была попробовать абсолютно все. Но не витает в невидимых сферах, а понимает все с полуслова. Во всяком случае, очень быстро сообразила, что в качестве моей жены ты для нее недосягаема. И что я в состоянии это обеспечить.

– Что она вам говорила? – спросила Марина, вздрагивая при мысли об Иветте.

– Да ничего особенного. Почти пожелала семейного счастья – сообщив, правда, что ты не слишком для него приспособлена, по ее мнению.

– Да? – произнесла Марина упавшим голосом. – Наверное, она права. Даже наверняка права…

– Меня ее мнение на этот счет не интересует, – заявил Шеметов. – Как и любое другое, впрочем. Ты разве забыла, что мы заключили с тобой деловой союз? – добавил он. – При чем же здесь семейное счастье? Ты мне лучше скажи, Марина, как твоя фамилия? А то ведь неудобно будет узнать об этом только в загсе, правда?

– Стенич. Марина Леонидовна Стенич.

– Очень красиво. Менять фамилию, я полагаю, ты не собираешься. Значит, делаем так: завтра утром мы едем в загс, подаем заявление и тут же расписываемся. Паспорт не забудь, пожалуйста. Свидетелей я привезу с собой. Устраивает тебя такой вариант? Или ты хочешь куклу на машине и фату?

– Я ничего не хочу, Алексей… То есть, вернее, вы… ты можешь делать, как тебе удобнее.

– Я заеду за тобой в девять утра, – сказал он.

Хотя Алексей и сказал, что не будет ни куклы, ни фаты, Марина все-таки надела лучшее свое платье, сшитое Анелей. И волосы уложила так, как показал ей куафер Жоли: двумя охватывающими волнами. Ей просто не хотелось выглядеть рядом с ним распустехой, да ведь еще и свидетели какие-то будут…

Свидетелями оказались Толя и старый Маринин знакомый Григорий Матвеевич, когда-то приходивший к ней на прием в Иветтину студию.

– Кто бы мог подумать, что мы с вами таким образом увидимся! – воскликнул он, галантно целуя Маринину руку. – Эх, и Алексей Васильич все-таки туда же – женится! Да еще на ком – на колдунье! Нет, уж я бы теперь…

– Придержи язык, Гриша, – не зло, но решительно оборвал его Шеметов.

Он был в это утро спокоен, подтянут, и лицо его казалось надменным. Но он ведь и всегда был такой, и Марина уже даже догадывалась, когда и почему выглядит надменным его лицо…

Церемония заняла не больше десяти минут. Марина расписалась в большой книге и смотрела, как ставит твердую подпись Шеметов и закорючку – Григорий Матвеевич. Потом расписался Толя; потом они вышли из загса.

– Вот современность пошла! – удивился Гриша. – Понятно, не бог весть какая радость – жениться, а все ж таки хоть поцеловались бы.

Алексей пропустил его слова мимо ушей.

– Поужинаем сегодня все вместе, хорошо? – сказал он. – В «Метрополе», что ли. Старый все-таки ресторан, хоть и мало что от него оставили.

– Тогда лучше в «Праге», – предложил Гриша. – Он еще старше, и на веранде можно сидеть. Смотри, день какой теплый будет.

– В «Метрополе», – поморщился Шеметов. – Не люблю я «Прагу».

Марина видела, что настроение у него не радостное, но не могла понять почему. Вернее, чувствовала, что это как-то связано с сегодняшней церемонией, и совсем терялась: зачем же он все это затеял, если так?..

– Не обращай внимания, Марина, – негромко сказал Шеметов, когда Григорий Матвеевич и Толя оказались немного впереди. – Я просто не люблю официальных церемоний, у меня с ними ничего хорошего не связано. Ты чудесно выглядишь сегодня. До вечера, ладно?

Но он не стал веселее и вечером, и Марина по-прежнему терялась в догадках – что с ним? Сияли в ярком свете люстр приборы и бокалы, в самом воздухе ресторанного зала витало ощущение легкой вечерней эйфории, – а он сидел с ничего не выражающим лицом и, похоже, вообще не замечал, где находится.

Марина мало знала Шеметова, и ей не приходилось видеть, как он пьет. За своим свадебным ужином она увидела это впервые. Хмель настигал его медленно, не сбивая, но смотреть на это было тяжело.

Шеметов сжимал мельхиоровое кольцо для салфетки так, что пальцы у него белели, и опрокидывал рюмку за рюмкой, почти не закусывая. Марина не замечала ни роскошных метрополевских интерьеров, ни аппетитных блюд – только его каменеющее лицо, темный и печальный блеск его глаз, когда он невидяще смотрел прямо перед собою…

Кажется, только она это замечала. Гриша болтал о чем-то с Толей или сосредоточенно ел, играла музыка, и все были безразличны друг другу в огромном зале.

Ее трудно было удивить или напугать пьянством. В карельской деревне все мужчины пили так, как это, пожалуй, и не снилось никому в Москве. Марина прекрасно помнила, как то отец, то бабушка – по-разному – вечно спасали кого-нибудь от белой горячки.

Но те, калеваловские, мужики не слишком менялись спьяну; да они словно и родились такими. Алексей менялся весь, всего за какой-нибудь час он стал совершенно неузнаваем, закрыт для нее. Он рассеянно отвечал на ее вопросы, и Марине казалось, что он так же мало замечает ее, как цветы в вазе на столе.

Она незаметно положила руку на его руку, сжимающую мельхиоровое кольцо. Пальцы его тут же разжались, потом снова напряглись.

– Может быть, пора идти? – осторожно спросила она. – Я устала, Алексей, и ты, по-моему, тоже.

– Нет. – Он поморщился и резко убрал руку. – Я останусь, а ты можешь идти, если устала. Толя, проводи мою жену.

Марина едва не обиделась на этот неожиданный и ничем не заслуженный тон. Но на него и обижаться невозможно было сейчас: так ощутимо тяжело было то, что захлестывало его, самому ему не в радость.

– Да ты не волнуйся, – сказал Толя по дороге к машине. – Первый раз он пьет, что ли? Посуду бить не станет, морды – тоже. Он не агрессивный спьяну, ты не думай.

– Может быть, ты вернешься? – спросила Марина. – Я и сама доберусь, иди к нему.

– Ничего не случится, я ж сказал. Там еще три человека наших, из охраны, с нами же приехали, ты не заметила разве? А я через полчаса так и так вернусь, не бойся.

– Почему же он так? – медленно произнесла Марина.

– Как – так? – удивился Толя. – Пьет, в смысле? Ну, подумаешь! В грязи же не валяется, что с того, если и выпивает? Завтра с утра как огурчик будет, даже без опохмелу.

– Нет, не то, что пьет. Тяжело как пьет…

– А! – понял Толя. – Так он же и вообще невеселый, ты сейчас только заметила, что ли? Да и с чего ему особо веселиться?

Марина не стала расспрашивать, отчего невесел ее муж. Самой ей стало грустно, и в таком нерадостном настроении встретила она свою первую брачную ночь, сидя у стола перед зеркалом и вглядываясь в игру света в глубине амальгамы.

Глава 6

Алексей действительно был невесел, и не только в день своей второй женитьбы. Он вообще был невесел, давно не замечая этого.

Он привык к своему одиночеству, и ему уже не приходилось даже преодолевать его, как это было в давний, первый год после ухода Даши. Вот в ту зиму он был близок к самоубийству – хотя, конечно, этого и тогда не допустила бы его могучая, жизнелюбивая натура.

Но безысходность давила его тогда отчаянно, безжалостно. К тому же и работы мало было в ту зиму, не каждый день надо было даже появляться в Гидропроекте. И Алексей оказался совсем некстати предоставлен самому себе.

Что он делал в те бесконечные месяцы? Сейчас он, пожалуй, и сам бы толком не вспомнил. Наверное, такое состояние бывает у человека, неожиданно, в полной силе вышедшего неизвестно зачем на пенсию. Да, кажется, он даже фильм такой смотрел, с Ульяновым в главной роли.

Ходить Алексею никуда не хотелось, видеть тоже не хотелось никого. И он сидел дома, привыкая к одиночеству и к спасительному вечернему хмелю. Единственное, что было хорошо во всем этом: он стал перечитывать книги из родительской библиотеки – без видимой цели, от одной только пустоты и подавленности.

В детстве и ранней юности Алексей читал довольно много. Да и как это могло быть иначе, когда дом был наполнен книгами, когда родители могли мимоходом упомянуть в разговоре то Растиньяка, то Андрея Болконского, словно своих близких знакомых? Но потом жизнь увела его от книг. Он учился, ездил, преодолевал, руководил, и мир его был реален.

Теперь же он снова погрузился в книжный, выдуманный мир, с удивлением открывая, что он-то на самом деле – настоящий, что законы, действующие в этом мире, не только приложимы к жизни, но и более того: они-то и есть самые верные, неотменимые жизненные законы…

Алексей понял это однажды ночью, и это открытие так поразило его, что он захлопнул книгу – кажется, это был Бунин, «Жизнь Арсеньева». Ему тесно стало в четырех стенах опостылевшей комнаты. Он вышел на улицу и медленно пошел по аллее к Патриаршим.

Ночь была холодная, весенняя. Алексей стоял у самого края берега и чувствовал, как поднимается в нем ярость – такая же холодная и живая, как гладь темной воды.

Книги стали в ту зиму единственным, что спасло его от запойного пьянства; Алексей понимал, что остановился на самом краю. Да ему и просто противна была эта пошлость – пить от несчастной любви; он возненавидел бы себя, если бы допустил подобное.

Читал он в основном то, что было написано в начале двадцатого века и что в юности он считал слишком сложным. Прежде его вообще угнетала сложность, он видел жизнь ясно и отчетливо, и ему казалось, что всякие тонкости нарочно выдуманы для людей с больным воображением.

И только теперь, когда его ясный мир был разрушен, Алексей понял, что на самом деле его и не было, такого мира, и быть не могло.

Но эта догадка почему-то не испугала его, как не испугал однажды прицельный выстрел браконьера на Подкаменной Тунгуске, когда пуля только случайно просвистела у самой щеки.

А ярость была – на самого себя. Что он позволил себе, во что себя превратил?! Что оставил себе в жизни – ненавистную комнату, ежедневную бутылку и безысходность, чувство собственного бессилия?

«Что тебя сломило? – морщась от отвращения к самому себе, думал Алексей, глядя на темную воду Патриарших. – Дашин уход? Но ведь, положа руку на сердце, разве ты так уж любил ее? Вслушивался ты в ее душу, знал ее, жить без нее не мог? Ведь не было ничего этого – ни сначала, ни тем более потом! Так – хрупкий чарующий образ, обнимающие колени, абрис щеки да золотые пряди… Да иллюзия ожидания, которая так тебе нравилась… И правильно сделала, что ушла! Какая женщина захочет всю жизнь оставаться иллюзией?

А работа… Ах, разрушилось все, ах, пропало дело всей жизни! Как чувствительная барышня или секретарь райкома!.. Можно подумать, ты не знал: половина из того, чем ты занимался, и было направлено на разрушение. Кому нужна была Осиновская ГЭС, из-за которой залило бы тысячи километров земли? А ты работал на это – добросовестно, со страстью, как работал бы на самую благую цель, потому что такая у тебя натура. Да любой браконьер порядочнее тебя: он по крайней мере знает, что выгребает икру из осетра из-за денег, и не выдумывает, будто делает это ради созидательного труда на общее благо!..»

Пожалуй, Алексей несправедлив был к себе тогда и ставил себе в вину многое, в чем вовсе не был виноват. Но он знал: без этой мучительной и спасительной ярости так и останется у разбитого корыта. Не обвинив себя – так и превратится в типичного неудачника, которых столько встречал в жизни.

После полугода одиночества, водки, книг и отчаяния Алексей Шеметов понял, что за всю жизнь накопил в себе достаточно мужества, чтобы принимать жизнь такою, как есть.

Алексей поднялся на крыльцо и вставил ключ в замок. Но дверь была отперта, и, вздохнув, он вошел в дом.

Конечно, Наталья опять здесь. Сколько раз он просил ее не приходить, но рука не поднималась отобрать у нее ключ – и она приходила каждый раз, когда он приезжал в поселок Бор.

– А вот и я, Алексей Васильич! – услышал он ее певучий голос из кухни. – Не ждал увидеть, а?

– Здравствуй, – сказал Алексей, снимая сапоги. – Откуда узнала, что приеду?

– Сердце чует! – хохотнула Наташа, выходя к нему в переднюю. – Соскучилась, Леш. Дай, думаю, зайду – не приехал ли? И обед приготовила, сметаны вот свежей принесла и молока…

Тон у нее был чуть заискивающий – конечно, потому что он совсем не хотел ее видеть, и она это понимала. Но она ничего не могла поделать с собой, Алексей знал это, и ему было жаль ее – красивую, крепкую, а такую беспомощную перед самой собою.

Сердце чует! Скорее всего, просто разузнала в конторе или видела, как садился его самолет. Но ведь ходила, узнавала, высматривала…

– Обед приготовила, – повторила Наташа. – Будешь обедать?

– Буду, – ответил Алексей, хотя есть ему совсем не хотелось.

Дом, в котором он жил, приезжая в Бор, был обычным деревенским домом – большим, состоящим из трех просторных комнат. Конечно, можно было поставить здесь отличный финский дом, специально приспособленный для Сибири. Но Алексею не хотелось устраивать для себя ничего особенного. Он и в Москве просто снимал большую квартиру у Никитских Ворот, и здесь не стал менять бревенчатый дом, купленный лет пять назад. Поменял только мебель, потому что не любил панцирных кроватей и лавок, – и все.

В комнатах было жарко. Алексей мимоходом потрогал ладонью голландку – наверное, Наташа протопила горячее, чем обычно. Впрочем, топить было кому и без нее, работников хватало, и всегда здесь было тепло к его приезду, даже если она появлялась не в первый же день.

– Надолго приехал, Леша? – спросила Наташа, когда они сели за широкий стол посередине комнаты и она разложила по тарелкам дымящееся мясо.

– На неделю, не больше. Посмотрю аэродром, в Красноярск слетаю, встречусь кое с кем.

– На неделю всего, и то еще в Красноярск… – протянула она. – Чего ж мало так?

– Наталья, – сказал он, стараясь говорить как можно мягче и убедительнее, – ведь я не к тебе приехал, сколько уже объяснял. Не надо мне всего этого, понимаешь? Ты хорошая, готовишь, стараешься, чтобы я к тебе приезжал, а мне вот не надо… Ну что я поделаю?

– Ничего, – вздохнула она. – Водки выпьешь? А то у меня самогон есть, свежий тоже, бабка Андреевна вчера гнала.

– И самогон у тебя свежий, – невольно улыбнулся Алексей. – Выходила бы ты замуж, Наташа, ей-богу!

Водку он достал из сумки свою, кристалловскую «Столичную». Он не любил самогон, хотя пито его было здесь перепито за долгие годы. Наташа смотрела на него, подперев подбородок округлой рукой.

Ей было немного за тридцать, и хотя в ней, конечно, уже чувствовалась огрубелость, обычная для деревенской женщины этих лет, все же она была красива. Лицо у нее тоже было округлое, румяное, нос задорно вздернут, как у девчонки. А рот – наоборот «взрослый», красиво очерченный, с полными чувственными губами, которые всегда были призывно приоткрыты.

Наташа знала, что губы у нее красивые, и всегда тщательно их красила. Правда, у нее была какая-то отвратительная ярко-красная помада с запахом мужского одеколона, но она этого не замечала. Однажды Алексей не выдержал и привез ей из Парижа диоровскую помаду – нежно-коралловую, пахнущую какими-то странными цветами. Это так потрясло Наташу, что она заплакала, – и ему тут же стало стыдно.

Он часто «не выдерживал» с нею, и всегда злился на себя за это. Потому и хотел, чтобы она сама ушла наконец. А она понимала, что прогнать он ее не прогонит – и не уходила.

– Спасибо, Наташа, – сказал Алексей, вставая из-за стола. – Ты шла бы, правда. Устал я как собака, подремлю часок. Иди домой, а?

Ничего не ответив, Наташа принялась убирать посуду, а Алексей пошел в спальню, снял свитер и, не стеля, растянулся на кровати. Он действительно устал, сказал это не ради ее ухода. И действительно приехал ненадолго, а успеть должен был многое. Надо было, чтобы к тому времени, как сойдет снег, все было наконец готово для новой взлетной полосы. Как назло, и сердце разболелось. В Красноярске, пересаживясь в свой самолет, чтобы лететь в Бор, он бросил под язык валидол.

Разговоры о том, что надо бы перестроить аэродром на берегу Енисея, чтобы он мог принимать грузовые самолеты, Шеметов помнил столько, сколько помнил себя в Сибири. Кажется, это было даже включено в план какой-то из пятилеток, но тем дело и кончилось.

И вот теперь, когда он занялся этим наконец, потому что отсутствие хорошего аэродрома стало сказываться на всей его работе, в особенности на строительстве, Шеметов с удивлением обнаружил, что на самом деле никто всерьез и не собирался ничего строить. Многолетние разговоры об аэродроме напоминали мечтания Манилова о доме с бельведером, и всех это устраивало.

Как обычно в таких случаях, Шеметов рассердился на весь этот неторопливый бардак и решил, что доведет дело до конца ровно до следующей зимы – в придачу ко всем другим делам, которых у него и без того было достаточно. Для этого и прилетел он в Бор, пока снег еще не сошел, для этого и собирался в Красноярск. И перед всем этим должен был хоть немного отдохнуть, потому что не с курорта приехал.

Он закрыл глаза – и тут же подумал о девушке Марине, так неожиданно свалившейся на него несколько дней назад.

Конечно, Алексей не узнал ее голоса и вообще не понял, кто это, когда она позвонила ему ночью. Он действительно был пьян, но этого нельзя было показывать окружающим, потому что он сидел в тот момент в клубном казино, а правила там были строгие.

Звонок отвлек его, как раз когда выигрыш сменился проигрышем. Это будоражило нервы и даже разгоняло хмель – то есть происходило то, за что он и любил рулетку.

Женский голос в трубке пытался напомнить о какой-то недавней встрече, но Алексей совершенно не понимал, о чем идет речь. Все силы его ушли на то, чтобы выглядеть трезвым и выигрывать.

Да и вообще он радовался, что внешний мир хотя бы ненадолго ограничивается рулеточным кругом. В конце концов, зачем вникать во все остальное сейчас? Будет завтрашний день, жизнь снова навалится на него множеством дел и проблем, тогда он и поговорит, в числе прочего, с этой девушкой.

Примерно так он и сказал ей и собирался уже отключиться от разговора – как вдруг, краем сознания, по голосу ее понял, что у нее что-то случилось. И если она звонит ему среди ночи, значит, случилось что-то серьезное? И какая, в таком случае, разница, кто она вообще и откуда знает его телефон?

Толя играл за соседним столом в «Блэк Джек» и, кажется, выигрывал. Но Толя был парень спокойный, рассудительный, и Алексей знал, что он не станет слишком переживать из-за того, что его отвлекли от игры, даже самой удачной.

И только когда наутро, уже в офисе у Никитских, Толя описал ему девушку, которую ночью отвез на Патриаршие, Алексей вспомнил, кто же это такая.

Время было уже не раннее, и он тут же набрал знакомый номер, но телефон молчал. Может быть, она просто спала, но Шеметов все же встревожился. И через час она не ответила, и через два часа…

В половине первого он поехал на Патриаршие сам и, не дозвонившись в дверь, открыл ее своим ключом.

Алексей почувствовал Наташино теплое дыхание на своей груди и открыл глаза. Она уже успела снять блузку и лежала рядом в одной юбке, прижимаясь к нему голой грудью и целуя его куда-то под подбородок.

– Леш, правда ведь соскучилась, – жарко шепнула она, заглядывая снизу ему в глаза. – Ну что тебе стоит, а?

Вот это и было то, что он называл «не выдерживать» и за что всегда бывал потом зол на себя. Если бы Наталья просто хотела его, для удовольствия своего сбитого тела, – он делал бы то, что она хотела, тут же забывая об этом и ни в чем себя не упрекая.

Но он видел, что она относится к нему иначе, и знал, что на это ничем ответить ей не может. Оттого и был стыд, и злость на себя – как тогда, с этой французской помадой.

Но не отбиваться же ему было от нее, когда она расстегивала ему брюки и одновременно стягивала с себя юбку…

Давно уже прошло то время, когда страсть могла захлестнуть Алексея, заставить его забыть обо всем в женских объятиях. Но мужской силы он ведь не утратил – даже наоборот, пожалуй, приобрел уменье, которого не было в молодости. А Наталья возбуждала его несдержанностью своих ласк, своей готовностью принадлежать ему безоглядно.

Она не была особенно чутка, но зато была податлива – это вполне сочеталось в ней, в ее налитом теле, и Алексей каждый раз поддавался на ее податливость…

И сейчас тоже: он обнял ее, подтянул повыше, чтобы поцеловать, – и тут же сжал ее грудь, и услышал, как она счастливо застонала от прикосновения, которое ему самому казалось грубым.

Он действительно устал, каждым мускулом своим устал, к тому же сердце все еще ныло. И поэтому, перевернувшись на спину, он подтолкнул ее на себя. Но Наталье и это нравилось: она тут же оказалась сверху, села на него, откинувшись назад, и все ее тело задвигалось, изгибаясь и ловя в себя его плоть. Она упиралась руками в его бедра, движения ее были плавными, все убыстряющимися. Алексей чувствовал, что весь он тянется вверх – в нее, что ему приятны ее мерно-страстные движения, и он сам начинает двигаться вместе с нею, торопя собственное наслаждение.

А Наталья не торопила себя: губы ее были полуоткрыты и вздрагивали, из них то и дело вырывались короткие хриплые стоны.

– Еще, ох, еще!.. – просила она. – Ох, погоди, Лешенька, счас кончу, погоди!..

На мгновение, перед тем как вся его сила рванулась изнутри, в нее, Алексею показалось, что он и торопит себя, чтобы не слышать этих слов, не видеть ее распускающихся губ и следов от бретелек лифчика на округлых вздрагивающих плечах…

Она наконец упала ему на грудь, коротко всхлипывая и вздрагивая бедрами одновременно с ним. И замерла, прижавшись губами к его шее.

Он осторожно освободился от нее, приподнял и положил ее рядом. Все было как всегда. Ему хотелось встать, выйти на улицу или вообще уйти отсюда.

– Скотом ты меня делаешь, Наташа, – сказал он с горечью. – Когда же ты поймешь…

– Господи, Лешенька, да никогда я не пойму! – воскликнула она, приподнимаясь на локте и поправляя почти не растрепавшуюся химическую прическу. – Чего ж мне понимать, когда нам так с тобой сладко! Я не слепая, вижу – тебе ж тоже… И что тебе плохо? Все-таки ты приезжаешь часто, а тут – я, а я ж для тебя… Разве я чего от тебя требую?

– Ничего ты от меня не требуешь. – Алексей вытер выступивший на лбу пот; в спальне было еще жарче, чем в большой комнате. – Лучше бы потребовала чего-нибудь – и все на том…

– А ты ребеночка мне сделай! – вдруг сказала Наташа, и Алексей вздрогнул, услышав эти слова.

Это было действительно первое требование, которое он услышал от нее за пять лет – с тех пор как она впервые вошла в этот дом и впервые осталась на ночь. То есть у них уже был однажды разговор на эту тему – резкий, пьяный разговор. Наташа в тот раз плакала, уверяла, что просто так сказала, его проверить…

– Не надо меня проверять! – отрезал он тогда. – Забеременеешь – больше меня не увидишь. Все брошу, Наталья, гори все синим пламенем, а сюда больше глаз не покажу!

Он понимал жестокость этих слов и боялся, чтобы она не догадалась, что он просто пугает ее. Но не хватало еще заиметь от нее ребенка, чтобы уж совсем утонуть в этом безлюбовном стыде…

И сейчас он молчал, не зная, что ответить.

– Опять? – произнес он наконец. – Мы же договорились…

– Договорились, договорились! – сказала она, неожиданно зло. – Договорились, что бросишь ты меня, если залечу. Ну и бросай! Сделай сыночка – и бросай, раз так! А как же ты думал, Леша, мне ж тридцать пять уже, пора. А от кого, как не от тебя?

Ему стало до того тошно от ее неожиданно прорезавшегося рассудительного тона, от ее правоты…

– Мужиков тебе мало в поселке? – процедил он сквозь зубы.

– А я не гулящая! – тут же ответила она, не обращая внимания на это явное оскорбление. – И то сказать – мужики! Еще поди поймай их стрезва-то!

– Нашла трезвенника, – пробормотал Алексей, чтобы закончить наконец этот дурацкий разговор.

– Ну, все ж не такой… – покачала головой Наталья, протягивая полную руку к лежащему на стуле лифчику.

– Шла бы ты, а? – попросил он с тоской. – Правда ведь, спать хочу, и что ты навязалась?

Алексей знал, что она на него не обиделась и придет снова – будет приходить каждый день, пока он в поселке. И презирал себя за то, что позволяет себе так с ней разговаривать, зная собственную безнаказанность.

Пока Наталья одевалась, он снова закрыл глаза, пытаясь уснуть. Но она уже прогнала его сон – не столько их торопливым соитием, сколько неожиданными словами о ребенке, который, оказывается, был ей нужен от него и которого он от нее не хотел.

И, не засыпая, Алексей вспоминал, как позавчера увидел Марину, спящую в одежде на диване.

Он вошел в квартиру бесшумно, как всегда он ходил, и сначала долго смотрел на нее, стоя в дверях комнаты и не решаясь переступить порог – вдруг она проснется и испугается? Потом все-таки прошел в комнату, сел в кресло и снова стал смотреть на нее.

Что это была за женщина, что отражалось в спящем ее лице – Алексей не понимал. К тому же выражение ее лица менялось, даже во сне. Оно было так же неуловимо, как – он помнил – выражение ее удлиненных глаз над высокими скулами.

Он еще при первой встрече заметил, как мгновенно они меняются, даже цвет меняют – и поразился непредсказуемой красоте перемен, совершающихся в глазах этой странной девушки в каждое мгновение. И посмеялся потом над мальчишкой-художником, который попытался в придуманной картине передать эти живые переливы.

И вот она спала, и лицо ее менялось так же неуловимо, как глаза, и он не понимал, как это происходит. Но и не хотел понимать…

Алексей достал из кармана пиджака только что пришедшие факсы, которые захватил, выходя из своего кабинета. Ему стало неловко, что она проснется и увидит, как он разглядывает ее, и он стал просматривать бумаги.

И вспоминать, как при первой встрече она мгновенно поняла, что происходит с его старым гидропроектовским приятелем Гришей, и как они улыбнулись друг другу – почти незаметно, точно заговорщики. И как лицо ее оживилось, когда она вглядывалась в туманную игру света в глубине раух-топаза – красивого, таинственного камня.

И особенно то, каким было это лицо потом, когда он подарил ей моховой агат, и глубокая, пронизывающая сила воображения развеяла в ее глазах усталость.

Вся она была необычная, непонятная – и вся откликалась на его иронию, поддразнивания, на его насмешки над ее колдовскими занятиями. Он и сам не понимал, чем она так привлекает его, – и не старался понять…

И только теперь, лежа с закрытыми глазами в жаркой спальне, за тысячи километров от нее, Алексей вдруг понял… Впервые за много лет, а может быть, и вообще впервые в жизни ему было невыразимо легко – именно с этой непонятной девушкой!

Он вздрогнул и открыл глаза. Наташи уже не было, да он и забыл о ней, даже обычного стыда не осталось, даже покалывание в сердце почти прекратилось. Алексей вспоминал ту свою легкость, которой он и не заметил, когда разговаривал с Мариной, когда смотрел на нее, – настолько эта легкость охватила его тогда.

Неделя, которую предстояло провести в Бору, вдруг показалась ему бесконечной.

Глава 7

В зеркальной глубине не отражалось ничего, кроме отсветов уличных фонарей. Но Марина и смотрела в эту глубину рассеянно, не вглядываясь. Она думала о человеке, к которому успела привязаться всего за несколько недель, хотя вообще-то не была привязчива, – о неожиданном своем муже.

В первые дни их знакомства Марина с удивлением поняла, что чувство, которое она испытывает к Шеметову, сравнимо только с тем, которое испытывала она к своему отцу и которое казалось ей неповторимым. И поняв это тогда, она даже обрадовалась. Может быть, жизнь наконец дала ей хоть какую-то опору?

Вскоре она почувствовала, как утихают в ней странные волнения и видения, так мучившие ее с тех пор, как она осталась одна: все эти звуки в пустой комнате, какие-то лица, которые она ясно видела сквозь время и пространство… С появлением Алексея душу ее охватила тишина, все чувства словно сгладились – и это тоже радовало Марину.

Но вскоре, и особенно в день своей неожиданной свадьбы, Марина начала догадываться, что все в нем не так просто и с ним не так просто. Человек, подхвативший ее над самым дном жуткой пропасти, вносил в ее душу не только покой. Но что еще – этого она не понимала…

Даже ее любовь к Жене, от которой занималось дыхание и темнело в глазах, даже способность видеть то, чего никто не видит, – даже это было проще того, что охватывало ее, когда она смотрела в темные, как земля, глаза Шеметова!

Марина вдруг поняла, что ее чувство к нему – непонятное чувство, которого она и назвать-то не могла – сильнее всех чувств, до сих пор испытанных ею в жизни.

Она уснула с рассветом, когда утренняя дымка уже веяла над гладью Патриарших, уснула, так и не поняв…

Вдруг ей приснился Женя. Она думала о нем в этот вечер мимолетно и рассеянно – странно даже, что он ей приснился. В ее коротком сне он сидел на какой-то лавочке в утреннем, пустом сквере. Марина видела этот сквер отчетливо, как наяву, но понять не могла, где он находится. Это была не Москва, совершенно точно, но что – она не знала.

У Жени за спиной высились какие-то странные изогнутые столбы, напоминающие ребра гигантского животного – кажется, опоры какого-то здания.

Там, во сне, эти непонятные сооружения так заинтересовали Марину, что она почти не вглядывалась в Женино лицо. И только потом, когда телефонный звонок разбудил ее, она успела вглядеться в него в уже отлетающем сне. Лицо у него было грустное, это Марина заметила сразу, но не успела понять почему. Ей стало досадно, что звонок раздался так невовремя, прогнав сон. Она проснулась и подняла трубку.

– Извини, Марина, – услышала она голос Шеметова. – Мрака я на тебя нагнал вчера, сам даже не заметил, как это получилось.

– Нет, ничего, Алексей Васильевич, – ответила она. – Как вы себя чувствуете?

– Обыкновенно. Да, видно, я тебя обидел… Опять на «вы»?

– Нет, я просто не проснулась еще.

– Перезвони мне, когда проснешься, хорошо? Только не забудь. У меня к тебе небольшая просьба.

– Все, проснулась! – тут же сказала Марина. – Какая просьба?

Она действительно проснулась и тут же расслышала, что голос у него какой-то тусклый, слишком спокойный.

– Да ничего особенного. Мне сегодня надо быть на ужине в Президент-отеле. Не могла бы ты пойти со мной?

– Мы же договорились, Алексей, – укоризненно сказала Марина. – Деловое соглашение, ты забыл? Конечно, могла бы.

– Тогда – в семь я буду у тебя, – сказал он и повесил трубку.

Ей вдруг стало так жаль, что он не шутил, не поддразнивал ее… Случилось с ним что-нибудь? Или просто – Толя ведь сказал, что человек он и вообще невеселый…

К семи часам Марина выглядела так же, как на вчерашней своей свадьбе.

«Нужны ведь будут другие какие-нибудь платья», – мимолетно подумала она.

Но особенно раздумывать об этом ей не хотелось. Марина не могла понять, отчего так переменился Шеметов, отчего вчера он был мрачен, а сегодня – бесстрастен.

Он не вышел, как обычно, ей навстречу из машины. Незнакомый охранник открыл перед нею дверцу «Мерседеса» и сам сел впереди. Марина ни о чем не стала расспрашивать Шеметова. Она и так видела, что ему не хочется говорить, что глаза у него пустые и даже как будто бы более светлые, чем обычно.

«Опять – как земля, – подумала она. – Только когда дождя давно нет…»

– Не волнуйся, недолго продлится церемония, – нарушил наконец молчание Шеметов. – У нас сегодня весь день переговоры шли с американцами: мы у них представительство открываем. А теперь – только прощальный ужин. По-моему, мы друг другу безумно уже надоели, хотя и расстаемся успешно, в полном взаимном расположении.

– Ты устал? – спросила Марина, обрадовавшись, что он заговорил наконец.

– Нет, не очень, – пожал он плечами. – Хотя, может быть, и устал.

Машина выехала на набережную Москвы-реки, мягко притормозила у входа в Президент-отель. Марина никогда не была здесь. Но сейчас она думала только о том, от чего устал Шеметов, и поэтому не обращала внимания на сверкающий вестибюль, каскады люстр и мягкие дорожки.

У лифта стояли несколько человек, ожидая, когда откроются двери кабины. Шеметов, Марина и охранник остановились рядом с ними.

– Я тебе что сказал? – краем уха услышала Марина. – В машине сказано было ждать, не понял?

– Так я ж только узнать, когда примерно…

Обернувшись, она увидела, что один из говоривших – молодой, с широкой шеей – раздраженно смотрит на второго, похожего на него и одеждой, и всем своим видом, и непохожего только заискивающим взглядом.

– Не твое дело, понял? – отрывисто бросил первый. – Сиди жди, пока приду. Моду взял!..

В это время двери лифта бесшумно открылись, и все вошли в него, оставив того, с заискивающим взглядом, внизу.

Банкетный зал, в котором назначен был ужин, казался мраморным. И даже не потому, что в нем действительно было много мрамора, а по общему впечатлению холодноватой изысканности. Столы были уже накрыты, и люди постепенно собирались.

В зале звучала только английская речь.

– Сейчас переводчик к тебе подойдет, – сказал Шеметов, отодвигая перед Мариной стул от покрытого кремовой скатертью стола.

– Нет, не надо, – ответила она. – Наверное, я смогу по-английски и сама, хотя давно уже не говорила.

Он посмотрел удивленно и кивнул.

Световые каскады, похожие на те, что были в вестибюле, освещали и этот зал. Свет струился по стенкам хрустальных бокалов, подсвечивал лепестки роз на столе. Розы стояли в низких, как тарелки, фарфоровых вазах, тонкие веточки зелени словно росли среди них. Во всем здесь чувствовалось изящество, которое нравилось Марине и казалось естественным.

Наверное, все собравшиеся на этот ужин действительно устали за день. В их разговорах друг с другом чувствовалась именно та непринужденность, которая дается только усталостью – когда уже не хочется тратить силы на то, чтобы производить впечатление. Марине это было даже на руку: кажется, никто не замечал ее первоначальной скованности.

Впрочем, и скованность скоро прошла – наверное, оттого, что она больше думала о Шеметове, чем обо всех, кому он ее представлял, с кем разговаривал и шутил.

Правда, усталость американцев была не настолько сильна, чтобы развеять их улыбки и утишить голоса. Да и водка, в изобилии имевшаяся на столах, вскоре развязала языки, сделав атмосферу совсем уж раскованной.

– У вас очень интересный английский, миссис Шеметов, – улыбаясь, заметил мистер Моррисон, глава американской фирмы. – Ты слышишь, Алекс, как оригинально говорит твоя супруга?

– Ну, Джеймс, ты преувеличиваешь мои лингвистические способности! – усмехнулся Алексей. – Я рад уже и тому, что вообще понимаю свою жену, где мне расслышать тонкости!

Джеймс Моррисон рассмеялся шутке.

– О да, Алекс, понимать свою жену – уже большая удача, ты прав. Хотя бы на родном языке!

– Что же оригинального? – заинтересовалась Марина. – Мне в самом деле интересно, мистер Моррисон. Я давно не говорила по-английски и никогда не говорила с американцами. Да у меня и вообще не было случая проверить, насколько понятно я говорю.

– Все, разумеется, понятно, – успокоил ее Джеймс. – У вас очень правильный английский, миссис Шеметов, мне такой и не снился. – Он снова сверкнул голливудской улыбкой. – Потому я и удивился: где вы изучали его в таком изысканном, таком чисто английском варианте? Ваши интонации – они прелестны, их выразительность кажется надменной, хотя это совсем не так, я понимаю, это просто особенность произношения!

– Так меня учили в детстве, – улыбнулась Марина. – И с тех пор язык хранился во мне, как в консервной банке.

Моррисон расхохотался, и она вместе с ним.

– А правда, откуда ты знаешь английский? – негромко спросил Алексей, когда они на несколько минут оказались вдвоем посреди общего гула.

– Учила в детстве. И французский тоже, и немецкий. Но немецкий похуже – не говорю, а только читаю. Я позабыла, конечно, я ведь много лет вообще не говорила. Но знаешь, все так быстро вспоминается, даже удивительно! А ты в школе учил?

– Да нет, какой тогда в школе мог быть язык. Учитель был, конечно: родители заставляли заниматься. Я ведь потом, в университете, вообще его забросил. Уверен был, что геологу никогда не понадобится. Потом уж только вспомнить пришлось…

– Меня тоже папа заставлял, – кивнула Марина.

– Видишь, какое единство биографий! – сказал Алексей, и она увидела в его глазах улыбку.

Впервые за этот вечер он действительно улыбался, хотя и до этого поддерживал общий веселый тон. Но сейчас он улыбался по-настоящему, и все лицо его улыбалось, и ямочка появилась наконец на правой щеке.

И она тут же успокоилась, тут же забыла вчерашние свои размышления о его неожиданной мрачности и о том, что же с ним происходит. Улыбка у него была удивительная: как только она появлялась в его глазах, освещала лицо – сразу казалось, ничего и не было до нее, ни во что мрачное и тяжелое невозможно было поверить.

– Ты не хочешь пешком пройтись немного? – спросил Алексей, когда они вышли из Президент-отеля. – Отпустим машину и погуляем?

Марина кивнула, и они медленно пошли вдоль парапета набережной к мосту. Она почувствовала, как прояснилось его настроение – оно овевало ее ощутимее, чем майский ветер.

Ее каблук попал в какую-то выщербинку на асфальте, Марина споткнулась, Алексей тут же подхватил ее под локоть, и она улыбнулась, почувствовав спокойную твердость его руки – совсем другую, чем когда он сжимал мельхиоровое кольцо в «Метрополе».

– Я не очень выпадала из общего тона? – спросила она. – Знаешь, я ведь даже не заметила, как вела себя, что говорила…

– Ну и хорошо. – Улыбка снова мелькнула в его глазах. – Я видел, что ты не разглядываешь себя со стороны. Все было отлично, Марина, ты вела себя так, как надо. И по-моему, так, как сама хотела?

– Да, – кивнула она. – Действительно, все остальное – мелочи…

Теперь, когда она почувствовала наконец его спокойствие и успокоилась сама, ей хотелось расспрашивать его обо всем, что в состоянии подавленности и тревоги проходило мимо ее сознания. Чем он занимается, как идет его жизнь в то время, когда она его не видит? Она понимала, что невозможно ответить на все вопросы одновременно, и спросила его о самом простом – о работе.

– А у меня империя, – улыбнулся он. – Помнишь, ты меня в императорских замашках уличила? Ну вот, так и называют: сибирская империя Шеметова.

– Наследственная? – Марина тоже улыбнулась.

– Если бы! Нет, со всеми клондайкскими радостями – век бы их не знать.

– И чем же ты занимаешься?

– Да чем в Сибири вообще занимаются – тем всем и занимаюсь. Лесосплав, промысел, строительство – говорю же, империя.

– Но как же это можно? – удивленно спросила Марина. – Вот так, вдруг, взять и заняться лесосплавом? Или промыслами?

– Ну почему вдруг? – усмехнулся Шеметов. – Там всегда люди этим занимались, и я тоже участие кое в чем принимал. Бревна, как трава, лежали по Енисею у берегов… Просто наступил момент общей растерянности. И, по большому счету, если отбросить частности и партийные льготы, хозяином в конце концов становился тот, кто мог сказать: делай, как я. А уж если он и в самом деле понимал, как надо делать…

– И ты понимал?

– Смею думать. Не так уж все это было сложно, если знать, как на самом деле происходит, а не строить воздушные замки. А я, к счастью, не один год там работал и вот именно знал, как на самом деле, как в отчетах не напишут.

Марина заметила, как в прищуре его глаз утонула недавняя радость.

– Это… было нелегко? – осторожно спросила она.

– Да нет, – нехотя ответил Алексей. – Но уж очень жестко надо было себя переломить. Хотя, может быть, для меня тогда это было и к лучшему…

Марина поняла, что ему не хочется говорить об этом, и поспешила переменить тему, постаравшись зацепиться разговором за что-нибудь из сегодняшнего вечера.

– А ты не заметил – эти люди у лифта? – спросила она.

И тут же подумала, что он, конечно, не заметил такой мелочи и даже не поймет, о чем она спрашивает.

– С квадратными головами? – вспомнил он. – Да, я заметил, ты на них удивленно посмотрела. И что же тебя так удивило?

– Как он с тем, что остался, разговаривал…. Это так принято?

– В смысле, по-хамски? Ну, он даже не заметил, что у него тон какой-то особенный. Да и второй тоже, я думаю. В порядке вещей это, Марина. Первый уверен, что право на хамский тон – лучшее, что он купил себе за свои деньги. А второй только и мечтает, как бы заиметь такие же деньги, чтобы точно так же унижать потом свою прислугу. Да ведь так везде, Марина! В армии первогодки только и ждут, как бы стать «дедами» и измываться над другими так же, как измывались над ними. Неужели ты этого не знала?

– Как странно… – задумчиво сказала она. – И ты действительно думаешь, что это в порядке вещей? Но ты же с Толей так не разговариваешь…

– Во-первых, что бы я ни думал, воспитывать того, квадратноголового, я не собираюсь, – поморщился Шеметов. – Мама-папа не воспитали, теперь поздно. Моя забота – не допустить, чтобы он так разговаривал со мной, а уж этого-то я не допущу. А во-вторых, Толя – вообще другое дело. Он мне жизнь спас когда-то – когда еще не был моим охранником и денег за риск не получал. Наоборот, знал, что наживает себе крупные неприятности.

– Это в Сибири было? – догадалась Марина.

– Ну да, – кивнул Шеметов. – Я тогда как раз заново все начинал и об империи никакой не думал, конечно. Но деньги уже были, и рыбным ребятам я уже мешал. Ну, один и пальнул в меня как-то на Подкаменной Тунгуске. Если бы не Толя, мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Он там рыбинспектором был, при оружии. Пришлось его в Москву увезти: там бы не спустили ему, в лучшем случае упекли бы за превышение необходимой обороны.

Они незаметно перешли Большой Каменный мост и медленно пошли по бульварам.

– Ты мне лучше о себе расскажи хоть немного, Марина, – попросил Алексей, и она увидела робость, промелькнувшую в его взгляде. – Я ведь совсем ничего о тебе не знаю…

– Женился – не спрашивал, – невольно улыбнулась она. – А вдруг я аферистка?

– Думаешь, я тебя обманывал? У меня действительно нет ничего, что следовало бы оберегать. Да ничего и невозможно уберечь, разве не так?

– Так, – кивнула Марина. – Мне тоже нечего особенно оберегать, Алеша, потому я и согласилась…

Что-то сверкнуло в его глазах при этих ее словах – и тут же погасло.

– Ты ведь не в Орле родилась? – спросил он.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Марина.

– Да ведь я уже спрашивал однажды. Когда ты собиралась туда вернуться. Так где же?

– В Карелии, в одном поселке.

– И родителей нет?

– Да. Нет.

– Ты не хочешь говорить об этом, Марина? – Алексей остановился, и она обернулась к нему. – Не говори, если не хочешь, я ведь не требую.

Ей стало неловко. В самом деле, зачем она обижает его этими односложными ответами? Как будто не доверяет ему, как будто он хочет что-то у нее выведать! Да и что у нее можно выведывать?

Он смотрел на нее внимательно, она видела это напряженное внимание в его глазах даже сквозь сгущающиеся сумерки. Марина вдруг вспомнила, как вот так же шли они с Женей и так же он спрашивал ее о родителях. Все было тогда по-другому – другое выражение было во взгляде, устремленном на нее…

– Нет, Алеша, я не то что не хочу… – медленно произнесла она. – Просто у меня странная была жизнь, а я уже от странностей устала. И от расспросов устала, и от необходимости объяснять. Я однажды подружке рассказала в медучилище, потом болтовни было – на год. Хорошо еще, они решили, что я все выдумала. Я, может, и к Иветте так безрассудно бросилась оттого, что она не удивлялась ничему и не говорила, что быть такого не может.

Они уже шли по Гоголевскому бульвару.

– Хочешь, здесь немного посидим? – спросил Алексей, указывая на столики под старыми деревьями. – Ты устала идти, у тебя каблуки высокие.

Они сели за один из белеющих в полумраке столиков, неподалеку от Гоголя, похожего на бравого прапорщика. Шеметов принес из летнего киоска два пластмассовых стаканчика.

– Ничего, – сказал он, отхлебнув из Марининого глоток вина. – Можешь пить без опасений.

Себе он взял водки и выпил ее залпом, не пробуя и не пьянея.

Он сидел напротив, гирлянда лампочек, опутавшая дерево, освещала его лицо – разлетающиеся брови, сомкнутые губы, в уголках которых таилась усталость и печаль, глаза, устремленные на Марину… Руки его, лежащие на столе, казались тяжелыми.

– Мой отец ведь мог здесь и не оказаться, – Марина первой нарушила молчание.

– Здесь – это где?

– Да в России. Его ребенком отсюда увезли, хотя он говорил, что все всегда помнил так ясно, как будто жизнь здесь прожил. И дом свой, и даже кондитерскую на Арбате. Он вырос в Харбине, потом переехал в Лондон, потом учился в Сорбонне. Потом снова вернулся в Харбин, а потом – в Россию, вскоре после Второй мировой войны. Он был врач.

Шеметов молчал, не отводя от нее глаз, и Марина спросила:

– Отчего же ты не спросишь, зачем он это сделал?

Он пожал плечами.

– Зачем спрашивать? Я догадываюсь, отчего человек с такой биографией может захотеть вернуться… Надо думать, дальше карельского поселка его не пустили?

– Да, – кивнула Марина. – Он так и говорил: понял, что Калевала – единственное место, где его, может быть, не тронут. Но вообще-то он всегда был готов к тому, что его могут арестовать в любую минуту.

– Не позавидуешь… – медленно проговорил Алексей.

– Да нет, знаешь, он совсем не боялся. В нем было такое равновесие жизни, какого я никогда больше не встречала. Единственное, чего он боялся, как бы со мной чего-нибудь не случилось. Да и этого не выказывал, и мне с ним спокойно было, легко…

– А мать? – спросил Алексей.

– Я ее не помню совсем, – покачала головой Марина. – Она умерла, когда я родилась. Сердце вдруг остановилось, и ничего сделать не успели, да и не было ничего в деревне… Мне бабушка потом говорила: она думала, отец жить после этого не станет. Но я же осталась, ну и он тоже…

Марина допила вино и вопросительно посмотрела на Алексея. Он по-прежнему молчал и по-прежнему смотрел на нее, не отводя взгляда. Но что было в его глазах?..

– Может быть, пойдем? – спросила она.

– Да, – спохватился он. – Ты отдохнула, но теперь замерзла, правда? Вечера еще холодные, а платье у тебя легкое. Давай-ка ты пиджак мой наденешь.

– А ты не замерзнешь? – спросила Марина.

Она не чувствовала холода, но как только Алексей снял пиджак, поняла, что ей действительно давно уже стало зябко.

– Нет, – махнул рукой Шеметов. – Я вообще привык не мерзнуть. Да ведь и приятно на старости лет почувствовать себя юношей, набрасывающим пиджак на девичьи плечи, – усмехнулся он.

Они быстро дошли до Малой Бронной, повернули к Патриаршим.

– Он ведь в Москве родился, твой отец? – спросил Шеметов. – То-то ты ходишь по ней так, будто жизнь здесь прожила!

– Правда, – кивнула Марина. – Мне, знаешь, кажется, что я ее изнутри чувствую. Иногда вообще – как будто во сне каком-то уже видела и все теперь узнаю легко… А ты здесь родился, на Патриарших, да?

– Да, – кивнул Алексей.

– Но почему же тогда, Алеша?.. – произнесла она медленно и удивленно. – Это ведь совсем чужая квартира – та, где я теперь живу. Она вся не твоя, хотя ты жил в ней. Я так ясно это чувствую – твое несчастье в ней…

Он вздрогнул, быстро посмотрел на нее.

– Я и не был в ней счастлив, – сказал он, помолчав. – И она действительно чужая, потому я и сбежал из нее, как только появилась возможность. Я теперь у Никитских квартиру снимаю, недалеко.

Они подошли к подъезду и остановились рядом с прозрачной лифтовой трубой. Шеметовский «Мерседес» уже ждал неподалеку, охранник курил у машины.

Алексей взял Маринину руку, поднес к губам. Она почувствовала ладонью бугорки на его ладони и подумала мимолетно: не мозоли, а давнее, не исчезающее воспоминание о них.

И тут же, самыми кончиками пальцев, ощутила другое – заставившее ее напрячься…

Она так отчетливо это ощутила, что не обратила внимания даже на то, как долго он не отпускает ее руку в прощальном поцелуе.

– Алеша… – позвала она, и он поднял на нее глаза. – А ведь у тебя сердце болит. Почему ты мне не говорил?

– Да зачем тебе об этом говорить? – поморщился он, но тут же удивление плеснулось в его глазах. – Послушай, Марина, а откуда ты вообще об этом знаешь? Да оно и не болит сейчас.

– По пульсу поняла, – сказала она. – Что же, если сию минуту и не болит? Все равно по пульсу чувствуется.

– Вот это да! – поразился он. – Это что, в Орловской горбольнице такому учат? Или в медучилище?

– Нет, это отец умел. Но он по-настоящему умел, он у китайцев этому учился и многому другому. И я научилась тоже – конечно, не так, как он. Он говорил, что у меня способности есть, хотел, чтобы я тоже врачом была. Да и я хотела… Если бы он не умер так… скоро, все бы у меня вообще по-другому было…

– Послушай, Марина. – Шеметов отпустил ее руку. – Ведь отец твой, наверное, немолодой был человек? Если помнил то, что до революции было?

– Да, – кивнула она. – Ему шестьдесят лет было, когда я родилась. Но ему никто этих лет не давал, этого и представить было невозможно! Он совсем молодым выглядел, а издалека так и вовсе – походка, как у юноши… Он очень на тебя был похож, Алеша, – сказала она неожиданно для себя.

– Да? Что ж, польщен, – глухо произнес Шеметов.

– Правда, очень! Я не думала, что когда-нибудь встречу человека, с которым мне было бы так…

Ей показалось, что он вздрогнул; сумерки совсем сгустились, и холодом тянуло от пруда; его рубашка белела в темноте.

– Спасибо, Марина, – сказал Алексей. – Я поеду, пожалуй. Сейчас-то, вечером, мне легко с тобой стало, а день все-таки был тяжелый. Ты звони мне иногда, хорошо?

– Ну конечно! – ответила Марина, отдавая ему пиджак. – Алеша, тебе хотя бы кардиограмму надо сделать, нельзя так…

– Сделаю, – тут же согласился он – с сомнительной легкостью. – Да ты не волнуйся, не такой я еще и старый. Хотя конечно… Все, женушка! Спокойной ночи. – Глаза у него снова стали насмешливыми. – На приеме ты была лучше всех, глаз не отвести! Поэтому купи себе, пожалуйста, все, что надо для дальнейшей жизни в социуме, и будь готова, как пионерка. Пионеркой ты была, кстати? – спросил он, доставая из внутреннего кармана бумажник.

– Нет, – засмеялась Марина. – Никем я не была. Я вообще в школу почти не ходила. Меня там дразнили, и папа сам со мной занимался. Я экстерном сдавала, а в школе только в старших классах училась. Я же предупреждала, Алеша: у меня странная была жизнь, по всему странная!..

– Ну и что? – пожал он плечами. – Дай бог каждому такую.

Марина не успела ничего сказать: Шеметов словно растворился в весенней тьме. В руках она держала деньги, а пальцы помнили тревогу его пульса.

Глава 8

После вечера в Президент-отеле Марина поняла, что наряды для ее новой странной роли понадобятся изысканные. О самой этой роли она старалась не думать – только о платьях.

За ними она решила отправиться на следующий же день. Вдруг Алексей позвонит и скажет, что она должна сопровождать его еще куда-нибудь? Правда, она плохо представляла себе, что же, собственно, надо купить, и уж совершенно не представляла, куда можно за этим пойти.

Роскошные магазины сливались для нее в одну сияющую витрину, которая никогда не вызывала желания стоять перед нею часами – как, Марина однажды видела на Тверской, стояла девочка лет пятнадцати, не замечая даже, что ловкий цыганенок вытаскивает у нее из сумочки кошелек.

Она помнила почему-то название только одного такого магазина – «Венец Парижа». Красивое, слегка будоражащее воображение название – вот и запомнилось.

Но этот магазин находился на Кутузовском, а Марина и подумать боялась о том, чтобы оказаться рядом с магическим салоном госпожи Иветты. Да и цены в этом самом «Венце»… Кажется, пара длинных, изящных лайковых перчаток стоила долларов триста…

Впрочем, погода в этот день была такая, что, выбрав наконец бутик на Тверской, почему-то показавшийся ей наиболее приветливым, Марина мечтала купить только зонтик да какие-нибудь прочные ботинки: ноги у нее промокли насквозь, капюшон нисколько не спасал от дождя. Самое удивительное, что именно ботинки и зонтик сразу бросились ей в глаза, едва она переступила порог уютного магазинчика!

Ботинки – разноцветные, блестящие – напоминали высокие галошки на каблучке, со всем трогательным изяществом этой забытой детской обуви. Посеребренная нить пронизывала шелковую ткань зонта, причудливо оплетая его широкую фиолетовую кайму. Что-то волшебное было в этом загадочном узоре…

«Как зонтик Оле-Лукойе», – подумала Марина.

Заметив, что она рассматривает зонтик и «галошки», к ней тут же подошла улыбчивая продавщица.

– К таким ботиночкам нужен хороший плащ, – сказала она так доверительно, точно Марина была ее сестрой. – Вот этот, посмотрите! Он из непромокаемого шелка, и он теплый, а выглядит так, будто летит над плечами!

Рукава бледно-фиолетового плаща действительно напоминали крылья. Марина прикоснулась к разлетающемуся подолу, и ей показалось, будто он мелодично скрипнул под ее рукой. Этот чудесный наряд застегивался на единственную серебряную пуговицу у ворота.

Даже платье, сшитое Анелей, не восхитило ее так, как это неожиданно вынырнувшее из майского дождя сиреневое облако! Марина никогда не увлекалась вещами, ей было почти все равно, что надеть. Но этот плащ, этот зонтик и «галошки» показались ей такими изящными, что она просто не могла удержаться – впервые в жизни!

– Ну конечно, вы должны это купить! – приговаривала услужливая продавщица, придвигая стоящее на полу зеркало поближе к ее ногам. – Посмотрите, какая стала ножка! Ведь это самые модные, по всей Москве только у нас и есть. И учтите, эти ботиночки уж точно не промокнут. Моя подружка взяла – говорит, час можно посреди лужи стоять! И чулочки к ним возьмите – вот эти, под цвет, с кружевной резиночкой. Ах, девушка, с вашей оригинальной фигурой! Да вы же как веточка сирени будете в этом во всем, как же можно себе отказать в таком удовольствии!

Расплачиваясь в кассе, Марина поняла, что отдала за неожиданно увиденный наряд все деньги. Цены в этом уютном бутике ничем не отличались от «Венца Парижа»…

Уже на улице, стоя под новым зонтом на троллейбусной остановке, она покраснела от стыда. Ведь она собиралась купить только то, что может ей понадобиться для этой самой «жизни в социуме»! И что теперь – в плаще и «галошках» ходить на эти ужины? Как можно было поддаться минутной прихоти, и что с того, что полы плаща невесомо разлетаются при каждом ее шаге!

Когда Шеметов позвонил ей вечером, голос у нее был такой расстроенный, что он испугался.

– Что с тобой, Марина? – встревоженно прозвучало в трубке. – Тебя напугал кто-нибудь?

– Да нет, Алеша, нет!.. Просто я… Ты понимаешь, я пошла в магазин, чтобы купить несколько платьев и туфли, а вместо них купила какую-то ерунду – зонтик, ботинки… Это все оказалось ужасно дорого, и ведь совершенно бесполезно! Даже дождь уже кончился…

Он расхохотался так, что у Марины даже в ухе закололо.

– Да-а, это проблема! Милая колдунья, дорогая жена, да ведь ты, оказывается, вполне нормальная женщина! А ты, видно, об этом и не подозревала?

– Какая же нормальная! – едва не плача, возразила Марина. – Нормальная не стала бы покупать все это и по такой цене… Я как-то не подумала, что это будет так дорого, а потом мне неловко было отказаться…

– Да еще чего – отказываться. – Шеметов перестал смеяться, но Марина чувствовала, что он улыбается. – Я очень рад, что тебе захотелось этой милой ерунды. И потом, что значит – дождь кончился? Что Козьма Прутков советовал юнкеру Шмиту – ну, читательница? Правильно, стреляться не надо, потому что зелень оживится и лето воротится. И дождь, я надеюсь, еще пойдет когда-нибудь, так что не переживай. Какого цвета этот плащ?

– Сиреневый… – пробормотала Марина.

– Вот видишь – сиреневый, – сказал он таким тоном, как будто сиреневый цвет был какой-то особенный и пройти мимо сиреневого плаща было просто невозможно. – Представляю, как тебе идет…

– Алеша, я не собиралась так жить, – сказала Марина. – Ты очень мне помог, и я совсем не хотела этим злоупотреблять. Платья мне надо было купить, я понимаю, я же должна была прилично рядом с тобой выглядеть. А плащ у меня был и так, и ботинки эти еще… Это был просто каприз, и кто ты мне, чтобы его оплачивать?

Она тут же пожалела об этих словах, хотя говорила вполне искренне. Шеметов замолчал, она почти не слышала его дыхания в трубке.

– Да, действительно, – сказал он наконец. – И все-таки, я думаю, мне имеет смысл оплатить плащ. Вдруг тебе придется сопровождать меня где-нибудь на свежем воздухе? Ладно, Марина, жизнь твоя идет нормально, я рад. И можешь не переживать о ценах, они действительно не имеют значения. Я тебе просто оставил мало. Как-то упустил из виду, что тебе одежду надо будет купить, вот и не захватил с собой… Я тебе кредитку заказал, Толя привезет. И не надо передо мной отчитываться за каждую купленную тряпку, мне это просто неинтересно. Все, пока, увидимся как-нибудь.

Он положил трубку. И вот тут Марине стало по-настоящему стыдно! Это был даже не стыд – чувство, охватившее ее, когда она услышала, как потускнел его голос, было сродни ужасу…

Она ни о чем не спросила его, ни о чем! Она рассталась с ним, зная, что у него совсем недавно болело сердце и может заболеть снова; она видела, как часто его охватывают приступы тоски; она знала, как по-детски он радуется даже едва заметным мелочам, связанным с нею! И как улыбаются его глаза, и все лицо, и как он старается скрыть волнение под маской надменности…

И разве он когда-нибудь давал ей понять, что она должна экономить его деньги? И разве – положа руку на сердце – сама она в их непонятных отношениях придавала такое уж значение деньгам? Зачем же она вдруг принялась строить из себя рачительную хозяйку – чтобы продемонстрировать свою порядочность?

Она стала так отвратительна себе, что слезы выступили у нее на глазах. Алексей оберегал ее и опекал, как малого ребенка, а она отнеслась к нему с детской же жестокостью, неизвестно зачем сказав, будто он для нее никто!

И даже набрать его номер было стыдно. Что она скажет? Что он значит в ее жизни очень много, что она действительно благодарна ему и рада его звонкам? Или участливо поинтересуется здоровьем?

Все необходимое Марина купила через два дня, полистав перед этим несколько ярких женских журналов. Все там было описано: и фасоны, и цены, и адреса магазинов. Но, когда она выбирала какие-то изящные платья, туфли и безделушки в бутиках известных дизайнеров, когда продавщицы восхищались ее изысканным вкусом и почтительно принимали у нее кредитку, ей все это было уже совершенно безразлично.

Глава 9

Марина вообще не была уверена в том, что ей еще могут понадобиться все эти стильные наряды. Ей казалось, она обидела Алексея так сильно, что он не позвонит больше и не покажется. И ей становилось тоскливо, когда она думала, что ни голоса его насмешливого больше не услышит, ни в глаза его не заглянет.

Она волновалась: как он чувствует себя? И все-таки ей стыдно было набрать его номер – из-за одной случайной бездушной фразы…

Но в конце концов тревога стала невыносимой. Ведь его молчание могло значить не только обиду, но и то, что с ним что-нибудь случилось.

Марина уже положила руку на телефонную трубку, когда раздался звонок – и рука у нее дрогнула сердцу в такт.

Голос у Алексея был ясный и, как ей на мгновение показалось, слегка виноватый.

– Я долго не звонил, извини, – сказал он, не объясняя причин. – У тебя все в порядке?

– Да, Алеша! – воскликнула Марина. – Я сама хотела тебе позвонить, но не решалась обеспокоить…

– Я твои фразы слушаю как музыку, – усмехнулся он. – «Не решалась обеспокоить»… Я думал, так уже и говорить невозможно. Мы не могли бы встретиться сегодня?

– Ну конечно! Где, когда?

– Да ты не спрашивай так, будто на явку собираешься. Просто пойдем в театр, если ты не против.

Никогда в жизни Марина не одевалась так тщательно, как в этот вечер! Как будто от того, насколько хорошо будет смотреться на ней серебристая шифоновая юбка, зависело его прощение!

Она и духи выбрала для этого вечера паряще-легкие – «Лер дю Тамп». Их аромат был почти неощутим, и чувствовался только отзвук аромата…

Впрочем, в глазах Алексея не было ничего, что можно было бы принять за обиду.

Машина его стояла у подъезда, и он, не поднимаясь наверх, ждал у машины. Остановившись в двух шагах от него, Марина несколько мгновений пыталась понять, что же за чувство встает в его глазах ей навстречу, – и поняла только, что в них нет обиды. В ту же минуту он улыбнулся – самыми краешками губ.

– А это, значит, и есть сиреневый плащ? – спросил Шеметов. – Ну, Марина, я бы тоже не выдержал на твоем месте. Плащ летит, волосы твои летят и на солнце золотятся, юбка серебряная летит – и вся ты летишь от собственных шагов!..

Он говорил насмешливо, да и слова подбирал иронически-возвышенные, но ей было приятно слышать, что ему понравился ее наряд.

Марина уже успела понять, что вкус у Шеметова безупречный – во всяком случае, в том, что касалось одежды и поведения. В каждом его движении была та же незаметная точность, что и в выборе рубашки или костюма: ни на чем он не акцентировал внимания, все у него получалось как-то само собою.

Ей захотелось взять его за руку и послушать пульс – и тут же она устыдилась этого медицинского жеста. Впрочем, она и так чувствовала, что ему сейчас лучше. Просто так чувствовала, не прикасаясь к пульсу.

Ей вообще вдруг показалось, что она чувствует все с ним происходящее яснее, чем это возможно даже при ясновидении.

«Наверное, потому что я испытываю к нему доверие, – подумала Марина. – Конечно, поэтому».

– Куда мы поедем, Алеша? – спросила она, улыбаясь.

– В театр, если ты не против, – ответил он. – В театр «Эрмитаж» на «Дон Жуана». Мы можем пойти пешком, это ведь совсем рядом. И дождя нет, хотя я тебе его уверенно пообещал.

– Конечно, пойдем пешком, – согласилась Марина.

Они перешли Пушкинскую площадь, спустились по Страстному бульвару к Петровке, потом повернули на Каретный Ряд. Здание театра белело среди занимающейся зелени. Было какое-то удивительное очарование в стройности его невысоких колонн, в классической простоте очертаний.

– Ты здесь была когда-нибудь? – спросил Шеметов. – Мы рано пришли, можем еще по саду погулять. Другого нет такого в Москве.

Сад «Эрмитаж» действительно казался необыкновенным островком посреди огромного города.

– Он совсем не похож… – удивленно сказала Марина, когда они сели на белую скамейку у какого-то старомодного фонтана. – Трудно даже представить, что это Москва.

– Ты заметила? – обрадовался Алексей. – В нем есть какая-то чудесная провинциальность – в лучшем смысле слова, какая, может быть, только в Москве и сохранилась, как ни странно. Читальня даже была, представляешь? – Он показал на решетчатый белый павильон. – Я-то здесь давно не был, а когда-то в ней книги можно было брать, газеты – и читать прямо на скамейке. Смешно, трогательно и запоминается на всю жизнь.

Засидевшись в саду, они едва не опоздали к началу спектакля и вошли в театр, когда уже начали гаснуть лампы.

Это был самый необыкновенный спектакль, какой Марине доводилось видеть! Ей даже показалось, что она вообще попала в театр впервые. То есть она, конечно, не так уж много видела спектаклей, но все же, оказавшись в Москве, кое-что успела посмотреть. И уже с грустью решила было, что театр – зрелище не для нее.

«Если бы я в детстве ходила… – подумала тогда Марина. – А сейчас, наверное, поздно: мне все кажется нарочитым и таким скучным».

Теперь же она смотрела на сцену и забывала обо всем. Режиссер составил свой спектакль из двух разных пьес. Марина читала мольеровского «Дон Жуана», а текст Тирсо де Молина слышала впервые. Но все дело было в том, что именно два Дон-Жуана были на сцене и оба были – одно, хотя и совершенно разные. Марина смотрела на них и понимала, что жизнь одна и все в ней нераздельно…

Не отрываясь, она следила, как легкая, необременительная шутка, почти игра, связанная с одним Дон Жуаном, сменяется глубокой страстью и отчаянием второго. И все, происходящее на сцене, было ей понятно – как ни странно, именно потому, что ничего нельзя было объяснить.

Марина не замечала ни течения времени, ни того, что Алексей то смотрит на сцену, то бросает короткие взгляды на нее. И только на улице, когда закончился спектакль, она остановилась у белой театральной колонны и немного пришла в себя.

– Тебе понравилось, – сказал Алексей – не вопросительно, а утвердительно. – Тебе понравилось, Марина. Если бы ты знала, как я рад…

– Почему? – спросила она. – Чему ты рад, Алеша?

– Это долго объяснять, – ответил он. – Долго объяснять, долго рассказывать, и мне не хочется этого делать. Мне самому понравилось, почему же не порадоваться за тебя? Ведь я думал, тебе непонятным покажется… Мне казалось, что женщинам не нравится отсутствие житейской логики. Даже на сцене.

– Разве? – удивилась Марина. – Что-то было непонятно? А я не заметила.

Он ничего не ответил, улыбнулся. И та улыбка, которая в начале их сегодняшней встречи тронула только уголки его губ, теперь осветила все лицо – от ямочки на правой щеке до широкого, к седеющим вискам, разлета бровей.

– Ты не обиделся на меня, Алеша? – спросила она.

Он не стал спрашивать, на что должен был обидеться, но тень тут же пробежала по его лицу.

– Нет, – нехотя ответил он. – Я сам виноват.

И вдруг Марина почувствовала, как с ее вопросом и его ответом исчезло то ясное и мимолетное, что связало их в эти часы в саду «Эрмитаж» и в театре…

Обратно они шли молча. И только у самых Патриарших Алексей вдруг спросил:

– Тебе ведь вообще мало что кажется в жизни непонятным, Марина, правда?

– Правда, – кивнула она. – Да, наверное, вообще ничего не кажется. Когда в деревне начинаешь жизнь, ничему привыкаешь не удивляться. А у меня отец был… не такой, как все. А бабушка – и вовсе…

– Колдунья, что ли? – усмехнулся он.

– Вроде того, – подтвердила Марина. – Вернее, так это называли. Ты вот тоже смеешься, Алеша! И не веришь во все это…

– Да нет, почему? – пожал он плечами. – Я, Марина, не знаю – верю, не верю. Не думаю об этом, понимаешь? Вон мадам эта твоя. Как я могу верить в то, что она связана с какими-то потусторонними силами, если я себе привык доверять? А я вижу только красивую женщину с сильной волей, проницательную, беспощадную, со страстным желанием власти над людьми. Это и есть в ней самое сильное, неужели ты не чувствуешь? А то, что она, как ты рассказывала, шарики умеет взглядом поднимать, – это так, антураж. А еще кому-нибудь, может быть, нравится поражать массовое сознание своими предсказаниями, а третьему просто хочется больших денег…

– Ты думаешь, вообще все это шарлатанство? – тихо спросила Марина. – Вот эти тайны жизни, к которым нам почему-то дано прикоснуться? И… у меня тоже?

– У тебя – нет, – ответил он. – Но ты, по-моему, сама не понимаешь, к каким тайнам тебе на самом деле дано прикоснуться.

Марина ждала, что он продолжит, но Алексей замолчал.

– Но я же никого не обманывала, Алеша! – горячо воскликнула она. – Я правда видела, и как душа беспокойная по комнате мечется, и даже документы какие-нибудь пропавшие! И сила желания… Если бы ты знал, как это страшно! Даже сила простенькой зависти, не говоря уж о большем. Но ты так странно сказал!..

– Что же странного я сказал? – он быстро взглянул на нее.

– Да вот это: что я еще сама не понимаю… Мне папа всегда то же самое говорил: ты еще сама себя не понимаешь, в твоей жизни будет другое. А что другое – он мне так и не объяснил. Просто не успел…

Марина заметила, как снова переменилось его лицо – как всегда это бывало почему-то, стоило ей заговорить об отце.

Но говорить больше не было времени. Они уже стояли у самого подъезда, и неизменный «Мерседес» ожидал Шеметова. На мгновение Марина почувствовала, как недоумение шевельнулось в ней: да почему же они должны сейчас расстаться, почему не могут даже договорить? Но Алексей молчал, и она подавила в себе это неожиданное чувство.

– Я пойду, Алеша? – сказала она.

– Да, конечно, зачем ты спрашиваешь? – Марине показалось, что в его голосе мелькнуло раздражение – или горечь? – Указаний от меня ждешь? Спокойной ночи, Марина. Спасибо за компанию!

Когда она поднималась по лестнице, ей казалось, будто тревога идет вслед за нею.

Глава 10

Марина долго не могла уснуть этой ночью. Она старалась гнать от себя смутное, но все более тревожное чувство неправильности происходящего, возникшее у нее этим вечером. К тому же сегодняшний день разбередил в ней воспоминания детства, и это тоже не давало уснуть.

Сначала – спектакль, радость необъясненной жизни, которую он пробуждал. Потом – разговор с Алексеем о тайных силах…

Марина корила себя за то, что редко вспоминала в Москве о бабушке, погрузившись в собственные дела и тревоги. А ведь в детстве бабушке почти на равных с отцом принадлежала ее жизнь, и не было дня, когда Марина не чувствовала бы этого.

Она не могла бы сказать, что бабушка заменила ей мать. Была в облике этой высокой худощавой женщины какая-то внутренняя суровость, которая многих отпугивала от нее. Многих – но не Марину. Правда, любовь, которую она чувствовала к бабушке, не была такой доверчивой и безоглядной, как любовь к отцу, но и страха не было никакого.

А ведь именно страхом можно было назвать то чувство, которое испытывал к Надежде Игнатьевне весь поселок.

Никто уже и не помнил, когда она появилась здесь с грудной дочкой, да никто и не придал особенного значения появлению еще одной одинокой женщины. Поселок Калевала, как и многие другие поселки в Карелии, был населен ссыльными из самых разных мест и их потомками. Еще одна печальная судьба не вызвала ни удивления, ни даже сочувствия.

Но вскоре калевальские женщины почувствовали в этой пришелице, поселившейся в крайнем полуразвалившемся доме, что-то странное и пугающее. Первой это заметила соседка Евдокия, у которой Игнатьевна стала брать молоко для дочки.

Евдокия была говорлива и охотно делилась своими наблюдениями с женщинами у колодца.

– Ой, бабоньки, непростая она, еще какая непростая! – говорила она, округляя и без того круглые глаза.

– Да чего ж непростого-то? – удивлялись женщины. – Безмужняя она, вот и молчаливая такая. Легко ли одной с дитем, чему ей радоваться? А так-то что же – самостоятельная такая женщина, все сама сделает, и крышу вон даже починила. И чтоб мужиков чужих приваживать – тоже вроде не заметно за ней…

– Чего там – крышу! – махала рукой Евдокия. – Она, на мои глаза, не то еще умеет. Вон Машунька ее болела, так ведь даже к фельдшеру не носила ее, сама травами какими-то вылечила в три дня. А уж та какая плохая была, глазок даже не открывала, я ж видела… А мужики – на что ей мужики? Таким бабам и мужики-то не нужны, они сами по себе живут! И молока у ней нет, девчонку коровьим кормит…

– Ведьма она, что ли? – осторожно удивлялись женщины.

– А кто ее знает? Может, и ведьма… Хотя плохого-то вроде не делает никому, это ничего не скажу, – качала головой Евдокия.

Первые неясные догадки скоро сменились крепкой уверенностью в том, что Игнатьевна обладает какой-то особенной силой, от которой лучше держаться подальше. Убедилась в этом все та же Евдокия – да еще как убедилась!

Однажды летним вечером, когда Игнатьевна, как обычно, зашла к Евдокии после вечерней дойки за парным молоком, та встретила ее слезами.

– Случилось что, Авдотья? – спросила Игнатьевна – как-то мимоходом спросила, не выражая ни тревоги, ни сочувствия.

– Ой, Надя! – тут же запричитала Евдокия. – Мужик-то мой помирает ведь!

– Чего же это с ним? Вчера еще вроде видела его, здоровый был, – пожала плечами Надежда.

– Вчера – здоровый, а сегодня целый день лихоманка какая-то бьет, боюсь, не падучая ли!

– Какая же падучая, если целый день? – усмехнулась Игнатьевна. – Падучая приступами бывает.

– А что ж тогда? – перестала причитать Евдокия. – По всему на падучую похоже, и пена изо рта выступает…

– Так не скажу, – покачала головой Игнатьевна. – Поглядеть надо, что говорить впустую.

– Так погляди! – тут же предложила соседка. – Погляди, Надя, сделай милость! Куда его теперь везти, чего с ним делать?

Из горницы, где лежал Авдотьин муж, действительно трясущийся от какой-то странной лихорадки, Игнатьевна вышла через десять минут.

– Ну что? – Евдокия испуганно заглянула ей в лицо.

– Не знаю я… – задумчиво произнесла та. – Правду говорю, Авдотья, не знаю… И верно, необычная какая-то хворь.

– Ой, судьба моя горемычная! – тут же залилась Евдокия. – Ой, горе мое горькое! Помрет мужик, что делать буду?

– Перестань, Дуня, – поморщилась соседка. – От крика-то здоровья ведь не прибудет.

– Да от чего ж теперь его прибудет? – не унималась Евдокия. – Как его теперь лечить, ежели и понять нельзя, чего это с ним?!

– Понять нельзя, а вылечить, может, и можно, – неожиданно сказала Игнатьевна.

– Ты его вылечить можешь? – с надеждой произнесла Евдокия. – Ой, миленькая, да помоги ж ты нам! Век за тебя бога буду молить, помоги!

– Постараюсь, Дуня, – сказала Надежда неожиданно мягко. – Обещать зря не стану, а постараюсь.

– И вот зашла она в горницу к Кольке, – рассказывала на следующий день потрясенная Евдокия. – А он все трясется, и глаза у его так смотрят – вроде не видят ничего. Подходит она, значит, руку ложит ему на лоб. А я в щелку смотрела – так-то она не велела входить… Вот она одну руку на лбе у его держит, а другой водит так вокруг головы, вроде обрисовывает. Долго водила, а он все тише делается, я уж забоялась – не помер ли? Потом выходит из горницы и на двор идет. У самой лицо такое застывшее, как камень, и руки так держит, будто несет чего. Вышла во двор, огляделась. Полкан наш из будки вылез, залаял на нее – все ж чужая, хоть и соседка. А она на него посмотрела, задумчиво так, головой покачала – вроде, значит, сомневается. Жалко, видно, ей стало собаку. А потом все ж таки подходит и руками этими застывшими вокруг Полкана начинает водить. Вот уж я страху натерпелась, вот натерпелась! – Евдокия переходила на шепот. – Пес-то бедный так и взвыл, так и забился! Как все равно сбесился, ей-богу. Упал, пена повалила со рта. А она, резко так – и руки от него отняла. Поскулил он, поскулил – и затих… Подох, значит! Она рядом с ним присела, погладила его. Вижу, слезы у ней на глазах… А потом ничего, поднялась, слез уж не видать, и ко мне идет. Все, говорит, Авдотья, здоровый будет твой Николай. Жалко, мол, собаку, да всех не убережешь…

– И что, тетя Дуня? – спрашивала совсем молоденькая, только что вышедшая замуж Катерина Мелентьева. – Правда, выздоровел дядя Николай?

– Выздоровел, вот чтоб мне провалиться! В тот же день отпустило его, отдышался, выпить попросил… Страх-то какой, а?

– Отчего же страх? – удивленно спросила Катя. – Помогла же она вам, чего ж вы боитесь?

– Да как же не бояться! – воскликнула Евдокия. – Это ежели она хворь из человека вывела и в собаку вогнала – так ведь, поди, и наоборот сможет?

Женщины согласно кивали, качали головами. Никто не задавался вопросом, захочет ли эта странная женщина передавать человеку собачью болезнь, но с того самого дня никто уже не испытывал к ней никаких чувств, кроме опасливого почтения.

Надежде было не больше сорока, но все называли ее Игнатьевной, как старуху, и относились к ней соответственно. Говорили даже, что Маша – не родная ее дочь: слишком уж непохожа была милая, ясноглазая девочка на свою неулыбчивую мать.

Вскоре люди убедились, что «колдунья» и в самом деле зла никому не делает. Но от этого никто не стал относиться к ней теплее; да она, похоже, в этом и не нуждалась.

А вот обращаться к ней за помощью поселковым приходилось часто. Работавший на фельдшерском пункте Иван Мартемьяныч только числился фельдшером, а на самом деле был запойным пьяницей, давно забывшим даже то немногое, что знал по медицине. А со всякой болячкой в район ведь не поедешь, да и что там за больница, в районе!

Поэтому до тех самых пор, как в поселке Калевала появился доктор Стенич, Надежда Игнатьевна была единственной, к кому шли со всякой хворью…

Все, что делала бабушка, казалось Марине таким простым и естественным, что она совершенно не понимала той пугливой искательности, с которой относились к ней люди.

Что могло вызывать испуг? То, что бабушка знала множество трав, которые сама собирала в лесу и над которыми всегда шептала какие-то неясные, но красивые слова? Или то, что она сразу видела, с чем пришел человек, и умела в два счета выгнать любого, чьи мысли казались ей злыми? Или терпение, с которым она возилась с запойными мужиками?

Это Марина особенно ясно помнила, с самого детства. Она уже знала тогда, что бабушка в детстве жила в стране под названием Словения и что там, в этой стране, люди знали особые секреты, помогающие избавлять от пьяного недуга.

Все это было необыкновенно увлекательно – из-за той таинственной доверительности, с которой соседки приходили к бабушке вечером и приносили одежду своих мужей и свежую рыбу. Происходило это всегда в первый четверг после полнолуния. Пожалуй, Марина этого и не заметила бы, но бабушка сама сказала. Она вообще все рассказывала ей, ничего не скрывала. Потому Марина и не понимала, что же так пугает людей…

Бабушка потрошила рыбу, потом обмакивала палец в рыбью кровь и чертила на подкладке принесенной одежды три креста, что-то при этом приговаривая. Потом брала свежевыпеченный хлеб и, разрезав буханку пополам, вкладывала рыбьи потроха в одну половинку, вместо мякиша, перевязывала все это крест-накрест шерстяной ниткой и шла за поселок, к реке.

Марина шла за нею с замирающим сердцем. Она заранее представляла, как бабушка встанет на мостик над неширокой речкой и громко произнесет: «Хмель и вино, отступись от раба божьего. Выйди на чистую воду, на быструю реку, на буйный ветер. Речная гладь, ржаная плоть, рыбья кровь. Избавьте раба божьего от хмельной напасти. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь». С этими словами она бросала хлеб в воду и долго следила, как уносят его речные струи – а потом уходила, не оглядываясь.

– Бабушка, а почему ты женам их не говоришь, что надо сделать? – спросила как-то Марина. – Ты бы им показала, а они бы потом сами. Все ведь пьют, это всем надо!

– Ну, Мариночка, да разве это каждый сможет? – улыбнулась тогда бабушка. – Силу особую надо иметь, чтобы смочь так-то! Да и нельзя, чтоб сторонние люди видели…

– А я? – тут же спросила Марина. – А мне же ты разрешаешь смотреть?

– Ты не сторонняя, – покачала головой бабушка. – Ты внучка моя, кровь моя, тебя бог наделил… Того и в матери твоей не было, что в тебе есть, как же мне тебе глядеть не разрешать?

Впрочем, глядеть приходилось потихоньку, чтобы не огорчать отца. У того просто лицо темнело, когда Марина пыталась ему рассказывать о бабушкиных уменьях.

– Почему ты недоволен, папа? – удивлялась она. – Бабушка ничего плохого никому не делает, и ты ведь тоже часто так необычно лечишь, по-китайски… И сам мне показывал, как по пульсу болезнь определять!

– Это совсем другое дело, Марина, – объяснял отец. – Я лечу так, как лечит врач, даже если кому-то это и кажется необычным. И определять болезнь по пульсу для китайцев, например, так же естественно, как для европейцев – по анализу крови.

– Ты не любишь бабушку? – не отставала Марина.

– Дело не в моих чувствах к ней, – возражал отец. – Мне не за что ее не любить, я ничего плохого от нее не видел. Но я не хочу, чтобы ты перенимала от нее все это… Это не принесет тебе счастья, Марина! Только взбудоражит тебя, помешает тому, что действительно дано тебе богом.

– А что мне действительно дано? – тут же спрашивала Марина.

Отец ничего не отвечал, опускал глаза. И только однажды, словно в ответ на этот вопрос, вдруг сказал:

– Ты так похожа на свою мать, девочка моя дорогая… Нет, не внешне. Лицом, может быть, ты больше как раз на бабушку похожа – какою она, наверное, в юности была. Но всем обликом ты так похожа на маму! В тебе есть то, что было в ней, что так трудно назвать, ради чего жизни не жаль…

Непонятное, неназываемое сопровождало Марину с рождения, и она привыкла к тому, что оно есть во всем – и в этих отцовских словах.

С самого детства жизнь ее делилась на отцовскую и бабушкину части – хотя, пожалуй, неравные: все-таки отцу принадлежало больше. И жила она в доме отца – просторном, исполненном такого удивительного среди деревенского быта изящества. В этом доме было множество книг, привезенных отцом из-за границы, и были прелестные китайские безделушки, и даже картины. И распорядок дня был установлен такой, к какому Леонид Андреевич привык с детства – размеренный, неторопливый, сберегающий силы для работы, чтения и размышлений.

А в бабушкином доме все было по-другому, и Марина часто ловила себя на том, что не смогла бы здесь жить – под приземистым потолком, среди простых и грубых вещей. То есть смогла бы, конечно, если бы пришлось – не так уж она была привередлива. Но чего-то не хватало ей здесь, что-то казалось чужим…

Однажды Марине стало невыносимо стыдно, когда бабушка заметила, как она, сев за стол, вытирает с деревянной ложки остатки какой-то еды.

– Ох, дворянская, голубая кровь! – покачала головой бабушка, заметив торопливый внучкин жест.

– Да я же просто так! – Марина покраснела до слез. – Здесь прилипло что-то, я и…

– Чего закраснелась? – оборвала ее бабушка. – В отца пошла, и слава богу. Его ль тебе стесняться!

– А мама – она не такая была? – осторожно спросила Марина. – Она же не голубая была кровь?

– Машенька моя ото всех другая была, – тихо сказала бабушка, и легкая тень прошла по ее всегда невозмутимому лицу. – Ни дворянская, ни крестьянская… Таким, как она, на небесах только и жить – вот и прибрал господь.

Фонарь раскачивался за окном, бросая отблески света в прислоненное к стене зеркало. Воспоминания сменяли друг друга, не давали уснуть. Марина встала, подошла к столу и привычно вгляделась в темную зеркальную глубину.

Это было вскоре после неожиданной гибели отца, когда Марина едва находила в себе силы справляться с тоской и отчаянием. Каникулы уже кончились, но школа была закрыта из-за морозов и идти никуда было не надо. Марине не хотелось вставать по утрам, она силой заставляла себя делать то, что привыкла делать при отце: умываться ледяной водой, пить свежесваренный кофе, читать не меньше двух часов на одном из языков, которым он ее учил, потом просто читать, по-русски…

Потом она одевалась и шла к бабушке, не в силах оставаться в пустом доме.

У отца никогда не было особой душевной близости с бабушкой, хотя Марине казалось, что они отлично понимают друг друга. Но после его смерти и бабушка сильно сдала, как-то мгновенно состарилась, и Марина все чаще ловила на себе ее горестный взгляд.

Они сидели вдвоем в полутемном бабушкином доме и молчали. Холод на улице стоял такой, что у Марины смерзлись ресницы, пока она дошла сюда.

– Крещенские морозы, – сказала бабушка, словно успокаивая ее. – На Крещенье мороз да гаданье, так оно и должно быть.

– Гаданье? – Марина подняла глаза. – А ты гадала когда-нибудь на Крещенье, бабушка?

– Себе не гадала, – покачала головой та. – А другим – отчего же нет? Другим помогала.

– Почему же я никогда с тобой не гадала? – удивилась Марина. – Ты на чем гадала, на картах?

Ей было шестнадцать лет, но она уже знала все бабушкины заговоры, все ее травяные секреты. А вот про гаданье – не знала, даже как-то не думала.

– Нет, на картах не умею, – ответила бабушка. – Да и не верю я в них… Хочешь – в зеркало глянь, может, суженого разглядишь.

Марина так мало думала в то время о суженом, что пропустила бабушкины слова мимо ушей. Но погадать в крещенский вечер ей хотелось, и она кивнула.

Бабушка тут же сняла со стены зеркало, поставила его на стол, а еще одно, маленькое, установила напротив. Потом достала из сундука две необожженные свечи, вставила их в подсвечники и зажгла по бокам зеркала. В полумраке задрожали в глубине амальгамы золотистые огоньки.

– Вот тебе и все, Маринушка, – сказала бабушка. – Садись теперь, гляди, жди, не покажется ли суженый.

– А покажется он? – недоверчиво спросила Марина.

– А как же! – убежденно сказала бабушка. – Покажется, никуда не денется. Ты смотри только повнимательнее. Кого увидишь – тот и твой.

Огоньки множились в темной глубине, их трепет становился все живее и, казалось, все ближе. И только Марина подумала, что ей долго придется вглядываться, чтобы рассмотреть что-нибудь, кроме этого мерцания, – как вдруг в зеркальном провале проступили ясные очертания…

Она ожидала увидеть человеческую фигуру или хотя бы лицо – но увидела только глаза. И увидела так отчетливо, что даже цвет их смогла разглядеть. Глаза были светло-серые, с ясными лучиками, расходящимися из центра. Взгляд их казался слегка рассеянным, но манил ее так неодолимо, так любовно, что она готова была шагнуть им навстречу, если бы это было возможно…

Глаза посмотрели на нее еще немного – и исчезли, снова утонули в трепете свечей, в зеркальной глубине, из которой появились. Марина еще посидела, ожидая, не появятся ли они опять, но зеркало оставалось пустым и холодным.

Она ничуть не испугалась, увидев эти глаза так ясно, и даже серые лучики. Ее вообще не пугало то, что пугало многих. А все, что произошло в этот вечер, было так естественно и просто: она увидела того, кто был ей сужен, и запомнила навсегда.

– Что, увидала? – спросила бабушка, входя. – Кого видела-то?

– Видела, – кивнула Марина. – Глаза его видела…

Она не вскрикнула, не ахнула. Ее сдержанность – бабушкина ли, отцовская ли? – не позволяли ей бурно выражать свои чувства. Но душа ее была взбудоражена крещенским видением. Она понимала, что в жизни ее произошло что-то важное, что невозможно забыть…

– Ну и хорошо, – кивнула бабушка, приглядевшись к ней. – Видела, не напугалась – значит, хороший человек. Будешь ты счастливая, Маринушка, не пропусти только.

Марина не поняла, что имела в виду бабушка, говоря «не пропусти»: суженого из глубины зеркала или что-то иное? Тогда она поразилась только неожиданной печальной нежности ее тона…

И лишь потом, впервые всмотревшись в Женины глаза на перекрестке липовых аллей, Марина со всей ясностью вспомнила и тот крещенский вечер, и свое виденье, и бабушкины слова.

Это было неожиданное воспоминание: Марина с удивлением поняла, что давно уже не думала о Жене. Пожалуй, после того сна, когда она увидела его сидящим рядом с какими-то каменными ребрами.

Может быть, любовь к нему не была утрачена, но она как-то отдалилась, напоминая то самое крещенское видение: ясное, отчетливое, но далекое от реальности.

Глава 11

Собственная жизнь стала угнетать Марину. Единственное, что было ей небезразлично, – появление Алексея. Но его-то и не было уже две недели, и Марина чувствовала себя усталой от постоянного ожидания.

Она не понимала, почему он не звонит и не появляется, и чувство собственной вины не давало ей покоя. Но в чем она была виновата перед ним?

А главное, жизнь без него распадалась на множество разрозненных кусочков, которые невозможно было собрать.

Зачем она просыпается, зачем смотрит в окно или бесцельно бродит по городу? Даже привычные с детства молитвы, в которые она всегда вкладывала искреннее чувство, вдруг стали ей казаться бессмысленными.

«Невозможно больше жить в этой изматывающей праздности, – поняла Марина. – Я никогда так не жила, что же удивляться, если все стало для меня невыносимым?»

Это она тоже знала с детства: как много значат ежедневные обязанности, как ободряет труд и как меняется настроение даже из-за тщательно выглаженного платья.

«У меня были какие-то планы, – говорила она себе. – Я хотела быть врачом, я с детства этого хотела, и я знаю, что папа этого хотел… И что же? Что я сделала для этого? Ну хорошо, сначала осталась одна, пришлось уехать, не успела подготовиться. Но теперь-то? Чем я занята теперь, что мне мешает?»

Марина понимала, что в этом году, конечно, никуда уже не поступит: начинался июнь, до экзаменов оставалось всего два месяца. Но ведь будет следующий год, и надо же когда-то начинать то, к чему давно примериваешься, все никак не подступаясь?

Она давно уже пересмотрела обширную шеметовскую библиотеку, и книги из нее читала каждый день, скрашивая ими одиночество. Но книг по медицине там не было, это она знала точно, поэтому нашла в старом справочнике адрес магазина «Медицинская книга» и собиралась поехать туда.

Это уже было началом какой-то работы, и, проснувшись в тот день, когда предполагала отправиться за учебниками, Марина почувствовала себя бодрее и веселее.

Но какое-то неясное сожаление все-таки не уходило, и вскоре она поняла: ей просто хотелось рассказать Алексею о своем решении, увидеть, как он улыбнется ободряюще, как просияет его лицо…

И он позвонил – тем же вечером, как будто услышал! Марина так обрадовалась его звонку, что даже не сразу уловила нерадостные интонации в его голосе. И только после второй его фразы встревожилась.

– У тебя какие-то неприятности, Алеша? – спросила она.

– Нет, ничего особенного. Но я много работал последнее время – вернее, много занимался не тем, чем хотел бы заниматься. Мы не можем сегодня увидеться с тобой?

– Можем, – сказала Марина. – Я и хотела увидеться с тобой…

– Правда? – прозвучало в трубке, и Марине показалось, что мгновенная радость пробивается через обычную сдержанность его тона. – А где ты хочешь провести вечер?

– Не знаю, – удивленно сказала Марина. – Я думала, у тебя какие-то планы.

И тут же она с удивлением поняла: да ведь ни разу за все это время он не предложил ей выполнить условия их «делового соглашения» – куда-нибудь сопровождать его, где-нибудь играть роль его супруги! Но Шеметов не дал ей обдумать эту неожиданную догадку.

– Я заеду за тобой, хорошо? Часов в девять, – предложил он.

– А что мне надеть? – спросила Марина.

– Да что хочешь. Жаль, дождя так и нет, а то бы я посмотрел наконец на твои новые «галошки»!

В голосе его послышалась та самая поддразнивающая насмешка, которую она так любила, и Марина с облегчением улыбнулась – оттого, что он повеселел.

Но при встрече Алексей все-таки показался ей усталым.

– Твои неприятности на работе – их невозможно избежать? – спросила Марина, вглядываясь в его осунувшееся лицо, в едва заметные тени под глазами.

– Ну, это долго объяснять, – сказал он, но все-таки объяснил: – Я работаю в такой сфере, в которой конкурировать приходится в основном с государственной машиной. А это такое неблагодарное, тяжелое, а часто такое грязное занятие, что иногда хочется все бросить и послать всех подальше.

– Тогда, может быть, надо так и сделать? – осторожно спросила Марина.

– Ты думаешь? – Шеметов быстро взглянул на нее. – А что я буду делать после этого, в таком случае?

– Я не знаю… – растерянно сказала она.

– И я не знаю. Да ну, Марина, это у меня минутная слабость, не больше. Да никто о ней ведь и не знает. Ты расскажи мне лучше, как ты жила это время, что делала?

Она даже не ожидала, что Шеметов так обрадуется, узнав о цели ее поездки в «Медкнигу».

– Ты правда думаешь, что мне это удастся? – спросила она.

– Ну конечно! – воскликнул Шеметов с такой горячностью, которой ей никогда прежде не приходилось в нем замечать. – Кому же, если не тебе! И я тоже думал, что тебе скучно должно быть целыми днями дома, в одиночестве.

Разговор этот происходил уже в машине. Они сидели рядом на заднем сиденье, Алексей смотрел прямо ей в глаза, и Марина видела, что он любуется ею.

– Нет, не в этом дело, – покачала она головой. – Я не от скуки, Алеша, это совсем другое. Но только я не могу пока объяснить… Может быть, мне надо почувствовать хоть какую-то устойчивость в жизни?

– А ты думаешь, мне надо что-то объяснять? – улыбнулся он. – Ничего не надо, я рад за тебя и сделаю все, чтобы тебе помочь. Знаешь, я ведь так боялся все время, что ты уедешь, – вдруг сказал он.

Марина открыла рот, чтобы высказать что-то удивленное, но Алексей не дал ей говорить: быстро поднес ее руку к губам и поцеловал.

Голова его склонилась к ее руке, и она не видела его глаз. Это был мимолетный поцелуй – такой же, каким он всегда прощался с нею у двери дома. Но сейчас они ведь не прощались, поэтому Марина почувствовала легкое смущение, когда он поднял на нее глаза.

– А куда мы едем? – спросила она, отводя взгляд.

Алексей помолчал, потом отпустил ее руку.

– Я как-то не подумал, – сказал он. – Тебе ведь может и не нравиться казино.

– Казино? – удивилась Марина. – Я никогда там не была, я не знаю.

– Тогда посмотрим? – предложил он. – А я, знаешь, привык: азарт заставляет собраться… Особенно когда устану, вот как сейчас. Это клубное казино, посторонних там не бывает, скандалов тоже. Пойдем?

Ему невозможно было отказать, когда он произносил что-нибудь вот так, вопросительно, и неожиданная робость мелькала в его глазах, на мгновение меняя выражение лица и твердую линию губ.

– Пойдем, – кивнула Марина.

Казино «Зигзаг удачи» находилось на Ленинском проспекте, рядом с рестораном со смешным названием «Пивнушка». Они вошли в небольшой, отделанный черным мрамором вестибюль, и Марине показалось, что охранник у входа окинул придирчивым взглядом ее наряд. Впрочем, он тут же узнал Шеметова и кивнул, пропуская их к двери, из-за которой доносилась музыка и сдержанный гул.

Марина на ходу взглянула на себя в овальное зеркало в блестящей металлической раме, которое занимало полстены прямо напротив входа. Она еще в Президент-отеле заметила, что в таких местах ей становится небезразлично, как она выглядит, и что это небезразличие связано только с Шеметовым. Она даже не понимала, почему это происходит, ведь она слышала от него только похвалы своей внешности, хотя и иронические. Может быть, ей просто хотелось ловить на себе его взгляд?..

В этот вечер она решилась надеть платье, которое купила, готовясь к «жизни в социуме». Именно решилась, потому что в этом платье розовый цвет соседствовал с зеленым, и такое сочетание немного смутило Марину, когда дома она примеряла этот наряд, купленный по совету продавщицы. Она даже вспомнила, что в пьесе Чехова именно розовое с зеленым платье было описано как символ пошлости.

Но сейчас, глядя на себя в блестящее холодным металлом зеркало, Марина с удовольствием заметила, что странное сочетание цветов идет к ее волосам и глазам. Она отвела упавшую на глаза прядь и пошла вслед за Алексеем в зал.

Игорный зал был довольно большой, в нем стояло несколько столов, и за каждым шла оживленная игра – в карты и в рулетку. Марина заметила, что с Алексеем многие здороваются, приветственно улыбаются ему.

Но казино не понравилось ей сразу. Даже не само казино не понравилось, а отчетливое чувство тревоги, которое исходило здесь от Шеметова. Марина поразилась, ощутив эту тревогу: до сих пор каждая встреча с ним успокаивала ее…

Алексей сел за стол, и Марина вдруг заметила, как азарт мелькнул в его глазах при одном только взгляде на расчерченный круг.

– Давно видно не было, Алексей Васильич, – сказал сидящий напротив мужчина, глядя, как Шеметов кладет на стол разноцветные фишки. – Уезжали?

Визави выглядел солидно и даже элегантно, но, едва взглянув на него, Марина сразу заметила не изящный двубортный костюм и не аккуратную прическу, а то же, и даже более сильное, выражение азарта, которое было и в глазах Шеметова. И ей почему-то стало страшно, хотя никто из них не делал ничего опасного.

– Работы было много, – ответил Шеметов. – Знакомьтесь, Юрий Аркадьевич, моя жена Марина.

– Очень приятно! – оживился тот. – Не знал, что женились, поздравляю. – Впрочем, оживление его тут же сникло, и он спросил: – Что же теперь, жена-то, пожалуй, всю игру перебьет, а? Правда, здесь у нас останавливать не принято, – добавил он, в упор глядя на Марину. – Если уж играет кто, хоть исподнее с себя снимай, а отговаривать нельзя, у нас за этим следят.

Он говорил «у нас» с таким удовольствием, с каким хорошая хозяйка говорит о родном доме. Марине вдруг показалось, что она видит какой-то замкнутый круг над аккуратной головой Юрия Аркадьевича, – круг, сквозь который ничего не может к нему пробиться.

Она тут же взглянула на Шеметова, словно боясь увидеть такой же круг над его головой. Она всегда видела Алексея как-то иначе, чем остальных, и никакие круги, ауры и контуры не имели к нему отношения. Но сейчас она чувствовала в нем другое – тяжесть и мрак, начавшие охватывать его, едва он сел за стол…

– Ты будешь играть? – спросил он.

– Да, – ответила Марина, подумав, что необходимость объяснять ей правила игры отвлечет его от того мрачного азарта, который так напугал ее. – Я хочу играть, только не умею.

– Это просто, – сказал Шеметов. – Можно ставить фишки на красное, на черное, на чет и нечет, на любую комбинацию цифр. Чем больше цифр ты выберешь, тем меньше риск проиграть, но меньше и сумма выигрыша. Понятно?

– Понятно, – кивнула Марина.

Вообще-то она представляла себе, что такое рулетка, по одной старинной книге, в которой были описаны все азартные игры и даже шулерские приемы. И, спрашивая Алексея о правилах игры, она хотела только, чтобы он хоть минуту помедлил…

Шеметов подвинул к ней фишки.

– Что ж, тогда делай ставку, – сказал он. – Ты не голодна, Марина? Здесь прямо к столу могут принести поесть.

Ей невыносимы были мимолетно-извиняющиеся интонации в его голосе, и ей жаль его становилось – оттого, что он переставал владеть собою…

Марина поставила на нечет, потом на красное, и оба раза выиграла. Потом выбрала какое-то произвольное сочетание цифр – и выиграла снова. Но ей безразличен был выигрыш, она даже не посмотрела, какая цифра обозначена на фишках, которые придвинул к ней с иголочки одетый невозмутимый крупье.

Вдруг где-то под столом раздался мелодичный свист, и молоденькая девушка в ярко-алом вечернем платье, сидевшая неподалеку от Марины, достала из сумочки крошечный мобильный телефон. Она улыбнулась, отвечая тому, кого услышала в трубке, и голосок ее тоже напоминал милый свист. Да и вся она была миленькая, сияющая, и на лице ее не отражалось ничего, кроме довольства собою, своим красивым платьем, маленьким телефоном и большой тарелкой с каким-то разноцветным салатом, которая стояла перед нею на игорном столе.

«А ведь я сюда ему и позвонила – тогда, ночью, – вдруг догадалась Марина. – Как же давно, боже мой!..»

Она смотрела только на Алексея, на его руки с синими, чуть набухшими прожилками. И чувствовала, как все в ней начинает дрожать и биться, когда она смотрит на него, на сильные его руки, беспомощно лежащие на столе…

«Да что ты? – пыталась она себя успокоить. – О чем тебе волноваться? Ну, проиграет он сколько-нибудь – разве это потеря? И что плохого, если его увлекает рулетка, если он может расслабиться за игорным столом?»

Но Марина чувствовала: то, что происходит с Алексеем, можно назвать как угодно, только не расслаблением и не отдыхом. Она видела, что весь он напряжен, что воля его подавлена, что он совершенно не владеет собою – и не могла понять: как же это произошло, почему? И так мгновенно…

Всего час назад, когда они встретились, он выглядел усталым, расстроенным. Потом – обрадовался, и его радость была связана с нею, с Мариной, и она тоже радовалась, что может доставить радость ему. И вдруг – эта тоска, этот невыносимый гнет, подобный тому, что накатил на него однажды вместе с хмелем, но гораздо хуже…

Марина чувствовала неизбывность того, что происходило сейчас с Алексеем: как будто смертный холод коснулся его лица. И никакие самоувещевания не могли ее обмануть. Состояние, в котором он находился, было подобно смерти…

Кому угодно это могло показаться странным! Ничего подобного невозможно было прочитать на его выглядевшем сосредоточенным лице. Ему везло, он выигрывал, потом стал проигрывать – шла обычная игра, не привлекавшая к нему ничьего внимания. Но что ей было до чьего-то внимания, когда она видела в нем то, чего никто больше не видел!

– Алеша, может быть, нам лучше уйти? – тихо спросила Марина, стараясь, чтобы никто ее не услышал.

Блестящее колесо замедлило вращенье, остановилось, и Алексей, досадливо поморщившись, повернулся к ней.

– Я не могу, – сказал он со злой растерянностью. – Я не могу уйти сейчас, я должен остаться. И я совсем не много проиграл, зря ты волнуешься!

– Ты никому ничего не должен, – медленно проговорила Марина. – Я не волнуюсь о твоих деньгах, но нам лучше уйти, прошу тебя.

– Прекрати! – Голос Шеметова прозвучал так непривычно резко, что Юрий Аркадьевич, оторвавшись от подсчета фишек, удивленно взглянул на него. – Это тебя совершенно не касается! Не нравится – так ведь я тебя не держу, уходи!

Куда она могла уйти, видя, как белеют его губы, и чувствуя, как беспомощно пытается он сопротивляться угаданной ею смертной тоске?

Но и смотреть на этот его поединок с самим собой было невыносимо. Марина встала, отошла к стойке бара и села на высокий круглый табурет рядом с аквариумом, в котором медленно и равнодушно плавали разноцветные рыбки.

– Что будете пить? – тут же спросил молодой бармен.

– Ничего, – ответила Марина, не видя его лица, а видя только черную «бабочку» под гладко выбритым подбородком. – Я просто так посижу, можно?

– Тогда, может быть, кофе? – не отставал бармен. – Что, спонсор в азарт вошел? – участливо поинтересовался он. – Не переживайте, девушка. Вам-то что? Лишние брюлики купит потом, чтоб вину свою загладить. Вы, похоже, первый раз у нас? Ну-у, привыкнете! Это только «играющие» сутки напролет от стола могут не отходить, а их у нас раз-два и обчелся, – авторитетно заметил он. – Так что цел будет ваш спонсор, станет все о'кей! А нет, так другого найдете! Или этот сильно хорош?

– Хорош, – машинально кивнула Марина. – Сильно.

Она так и не могла рассмотреть лицо разбитного бармена. Да и всех, кто играл в небольшом высоком зале за несколькими столами, она видела не яснее, чем рыбок в аквариуме или подсвеченные струи фонтанов, бьющие по углам.

Она видела только Алексея, не оборачивавшегося к ней. Голова его была склонена, как-то побежденно склонена, и уверенный разворот плеч тоже был нарушен – как будто крылья птицы надломились…

И вдруг Марина почувствовала в этом наклоне и надломе такую боль, какой не видела и не чувствовала никогда! Этого не видел никто, она не понимала, что же с ним происходит, но выдержать это было невозможно. И это – невидимое, необъяснимое – стало для нее яснее самой ясной реальности.

«Невозможно больше! – поняла она. – Он же не выдержит больше, невозможно!..»

Она не знала, что делать, она совершенно растерялась. И вдруг почувствовала, как вся кровь закипает в ней, и тут же – словно ослепительный луч протягивается между нею и Алексеем!

Но это не было тем направленным желанием, которое Марина знала в себе и которого так боялась. Наоборот – ничего не шло от нее к нему, но вся его боль устремилась по этому лучу в нее, как по электрическому проводу, – и Марина вскрикнула, пронзенная этим током.

– Что с вами? – испуганно спросил бармен. – Девушка, что это с вами?

В глазах у Марины было темно, голос бармена она слышала как сквозь вату. И не было сил даже на то, чтобы ответить… Прижимая ладонь ко рту, она медленно соскользнула с круглой табуретки и наугад пошла к выходу.

На улице Марина почувствовала, что голова у нее яснеет, сердце замедляет свой колотящийся бег. Июньский вечер был светел и тих; она слышала эту тишину даже сквозь шум Ленинского проспекта. И тишина вечера успокаивала, утешала, и земля все вбирала в себя через тонкий асфальт…

Из ресторана «Пивнушка» вышла небольшая компания, направилась к припаркованной у самого входа черной «БМВ».

– Эй, поехали с нами! – махнул рукой один из компании – плотный, одетый, несмотря на тепло, в длинный кожаный плащ. – Поехали, поехали, кого ждешь?

Марина даже не сразу поняла, к кому он обращается. Но плотный мужчина вразвалку направился к ней, на ходу лениво цедя:

– Ну, чего стала, как целка? Поехали, а то мне как раз бабы не хватило. Да заплачу, не бойся ты!

Наверное, сила отчаяния, скопившаяся в ней за этот вечер, была так велика, что Марина почувствовала облегчение, в упор взглянув на самодовольного хама – даже не на него, а на длинную золотую цепь, видневшуюся на его голой шее в вырезе пальто.

Ей даже говорить ничего не пришлось. Кожаный остановился – и тут же как-то торопливо согнулся, словно от удара в солнечное сплетение!

– Э-э!.. – прохрипел он, выпучив глаза. – Ты чего это, а? Это кто это, а?

Не глядя больше на него, Марина пошла по проспекту к центру, все убыстряя шаг. Она ни секунды не боялась этого типа и не думала, что надо сделать; все, что произошло, случилось как-то само собою.

Через минуту Марина вообще забыла бы о нем, если бы не странная, свербящая мысль: ведь, значит, была в ней сейчас эта мощная, неуправляемая энергия желания, способная с ног сбить человека? Почему же она не выплеснулась на Алексея, ведь ей так хотелось, чтобы он ушел из казино?

Да, хотелось, но она и представить себе не могла, чтобы эта сила направилась на него, ударила, добавляя боли. Это было просто невозможно, даже независимо от ее воли. Марина хорошо помнила растерянность, охватившую ее, когда она смотрела на его склоненную голову. И вспышку, пронзившую ее потом, когда вся его боль перелилась в нее… Как это произошло, почему, что связало их так странно и неотменимо?..

Она хорошо знала, что такое магическая связь – та, например, что устанавливалась у бабушки с мужиками, когда она лечила их от запоев. Да и сама Марина чувствовала подобное – множество тонких, трепещущих нитей, которые вдруг протягивались между нею и какой-нибудь незнакомой прежде фотографией…

Это было в ней всю жизнь, и это она считала в себе самым главным и даже использовала – стараясь, чтобы не во вред. Но то, что произошло сегодня в казино, произошло как-то иначе, вне всего, что она в себе знала. И Марина в задумчивости шла по вечернему Ленинскому, пытаясь понять, что же это вдруг появилось в ней.

Она бродила по городу долго, до темноты, – может быть, надеясь, что Москва сама поможет ей понять это новое, неожиданное? Но город, сквозь вечерний уличный шум, был по-прежнему тих для нее, тих и безмолвен.

И гладь пруда серебрилась в тишине, когда Марина подошла наконец к дому у Патриарших, чувствуя, как гудят усталые ноги.

Алексей стоял у подъезда, плечом прислонившись к стене. Марина издалека заметила его в неярком свете фонарей – и остановилась невдалеке от него, за деревом, не зная, идти ли дальше. Она действительно не знала, что за чувство поднимается в ней, когда она видит его, и что ей делать с этим чувством?..

Лампочка над подъездом высвечивала его лицо, и Марина видела, что он думает о ней. Впрочем, она знала об этом и не видя.

Алексей поднял глаза, и она пошла вперед, навстречу его взгляду, которого не могла разгадать.

– Ты давно здесь, Алеша? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно, скрывая ее растерянность.

– Я сразу пришел, – ответил он, помолчав.

Марина понимала, что оба они хотят сказать больше, чем вмещают в себя слова, – и оттого слова получаются особенно обыденными, тусклыми. Но то, что связывало ее с Алексеем, не ушло и даже не ослабело, это она чувствовала ясно. Она не ощущала его боли, но только потому, что боли и не было теперь в нем. Хотя и спокойствия не было: весь он был взбудоражен, взволнован, и даже брови его вздрагивали у самых висков.

– Марина, я не знаю, что тебе сказать, – произнес он наконец. – Прощения просить – и то не решаюсь…

– Но за что же – прощения? – Марина попыталась казаться удивленной. – Все было нормально, и зал красивый, и я даже выиграла что-то… Но, правда, устала. Я пойду, Алеша, спокойной ночи.

Алексей опустил голову.

– Мне… не приходить больше?

Голос его прозвучал так глухо, так безнадежно, что Марина на мгновение остановилась в дверном проеме, словно хотела что-то сказать ему. Но – не сказала, и вошла в подъезд.

«Я от одной растерянности обидела его! – стучало у нее в висках, когда она поднималась по лестнице, на ощупь открывала дверь – лампочка, как всегда, не горела. – Я все равно что ударила его – и за что? От собственного смятения… Он ли в нем виноват?»

Не раздеваясь и не включая свет, Марина сбросила туфли и прилегла на диван. И мысли ее были все о том же: что произошло сегодня между ними, что сотрясает ее душу сильнее, чем токи неведомого, к которым она привыкла?

Марина прикрыла глаза, но мысли не отступали, только отсчет времени смешался в темноте, и она не знала, как долго пролежала вот так, не засыпая.

Когда она открыла глаза, Алексей стоял перед нею, в двух шагах от дивана, словно не решаясь сделать эти последние шаги. Марина не задернула штору, и свет фонаря освещал теперь всю его фигуру, и лицо его, и вздрагивающие губы.

– Я… дверь не заперла? – пробормотала Марина, садясь на диване. – Алеша, что случилось?

– Я больше не могу… – произнес он так тихо, что голос его казался бы шепотом, если бы не горечь и страсть, шепотом невыразимые. – Извини, у меня же ключи были, я теперь оставлю… Но сейчас – не могу, Марина! Как подумаю, что больше тебя не увижу…

Она хотела что-то сказать, но тут он сделал эти два шага, разделявшие их, и сделал так стремительно, так неудержимо, словно крушил на своем пути невидимую стену. У него было такое лицо, что Марине показалось: сейчас он упадет на колени перед нею; она даже протянула руку, чтобы его удержать. Но он сделал совсем другое – неожиданно, мгновенно!

Не дав ей произнести ни слова, не дав подняться с дивана ему навстречу, Алексей наклонился над нею. И тут же Марина почувствовала, как его губы приникают к ее губам, обжигают поцелуем, и одновременно – руки его касаются ее плеч, груди, сжимают так, что в глазах у нее темнеет…

Она не помнила, что было потом – он ли опустился на колени, ее ли поднял к себе – но она вскрикнула от того, как сильно он прижал ее к груди.

Алексей вздрогнул от этого испуганного вскрика, но не оторвался от ее губ. Марине показалось, что он захлебывается поцелуем, как может захлебываться водой путник, из последних сил добравшийся до колодца в пустыне…

Ей больно стало от поцелуя, и губы его показались ей безжалостными.

– Не надо, Алеша, прошу тебя! – почти простонала она, пытаясь вырваться из его железных объятий. – Зачем же ты так, не надо!

– Прости, не прощай, сил нет больше! – Она никогда не слышала, чтобы голос у него был таким – рокочущим, прерывистым и хриплым. – Все равно, все равно теперь… Марина, Ма…

И поняв, что удержать его невозможно, что этот вихрь не остановить, она перестала сопротивляться, обмякла на его груди.

…Он не разделся, даже пиджак не снял. Марина чувствовала, что каждая минута бьется в нем, и он не хочет потерять ни минуты. И это было все то же – жажда путника у колодца и обманчивость утоления…

Алексей целовал ее, ни себе, ни ей не давая вздохнуть, губы его горели как в лихорадке, и Марина чувствовала, даже сквозь одежду, как обжигает его тело. Она не только никогда не видела его таким – она даже представить не могла, что он может быть таким, что в нем может гореть и биться такой огонь.

Теперь они стояли у дивана, и Марина чувствовала, как его рука обнимает ее за талию, скользит ниже, прижимает все сильнее – прижимает колени к коленям, бедра к бедрам… Свободной рукой он приподнимал ее подол – жалкую преграду для его поднимающейся плоти. Она снова попыталась освободиться, отстраниться, но он напрягся весь, каждым мускулом – и не отпустил ее.

Марина почувствовала, как колготки паутинкой рвутся под его пальцами, и ей показалось, что сейчас он швырнет ее на диван и навалится сверху, разрывая ее всем собою так же, как его пальцы разрывали паутинчатую ткань. Но он по-прежнему стоял, прижимая ее к себе – то ли боясь, что она вырвется от него, то ли жалея даже тех секунд, которые нужны были, чтобы упасть на диван…

В темноте комнаты, в темноте собственного мечущегося сознания Марина ощущала происходящее какими-то мгновенными вспышками.

Холодный пол под ногами – значит, она стоит уже босиком – как это произошло? И тут же – ноги отрываются от пола, Алексей приподнимает ее, совсем не высоко, потом медленно опускает вниз – одновременно с собственным стоном. И она чувствует, что он уже в ней, меж ее расставленных, вздрагивающих от чего-то неведомого ног.

И вдруг она понимает: неведомая дрожь – ведь это его дрожь, это он содрогается в ее теле, по-прежнему прижимая ее к себе! Она смотрит вниз, на его запрокинутое лицо, и не может понять, что за трепет меняет его черты каждое мгновение – трепет счастья, боли, наслаждения, самозабвенной муки?..

Вдруг ей показалось, что он может уронить ее. Даже странно, почему ей могло показаться такое, ведь объятия его были даже слишком крепки? И, почти инстинктивно, она охватила ногами его бедра, обвилась вокруг него и обняла его за шею.

Он на мгновение замер, словно не ожидал этого обвивающего движения и теперь прислушивался к нему, – и тут же новая, еще более мощная волна пробежала по его телу, отзываясь в женской глубине, меж охватывающих ног…

Это не были мерные, торопливые движения, которые должны были смениться судорожными вздрагиваниями. С самого начала, с самого первого мгновения, когда она почувствовала в себе его плоть, – это были набеги волн, которые не зависели от него, но в каждом из которых был он весь – с его глазами цвета мокрой земли, теперь полузакрытыми, с его вздымающейся грудью и капельками пота на высоком лбу.

Вот так же – весь – вливался он в свою улыбку, преображавшую его лицо, и так же чувствовала она его улыбку, как сейчас – все его тело…

И, принимая в себя эти волны, всего его в себя принимая, Марина не ощутила даже, как последний, неудержимый поток устремился в нее, – не ощутила потому, что этот горячий поток подхватил ее так мощно, словно хотел унести с собою навсегда…

Она догадалась, что Алексей поставил ее на пол, – догадалась по той невыносимой пустоте, которая сразу зазвенела в ней. Теперь его лицо снова было над нею, и она не решалась поднять на него глаза. А когда все-таки решилась и взглянула – глаза его были опущены, она не видела их, не находила на белом, без кровинки, лице.

И голоса его она не узнала, хотя столько раз за сегодняшний вечер слышала его неузнаваемый голос. Но сейчас он снова звучал по-другому: с безнадежной, неизмеримой усталостью. Это не была усталость воплотившейся страсти, это вообще не была блаженная усталость достигнутого. Алексей произнес только:

– Все… Если бы ушел сегодня – умер бы, тебя не увидев. А теперь все равно…

И медленно, пошатываясь как пьяный, он пошел к двери. Марина смотрела, как идет он в темноте, как измученно-тяжела его походка. И не понимала, что произошло с ним, с нею самой, и что им делать теперь…

Но тут сознание ее снова померкло, и она опустилась на пол, щекой припав к тому месту, где только что они стояли вдвоем.

Глава 12

Самое мучительное было – что он молчал. Он не произнес ни слова перед тем, как поцеловать ее, и в коротких промежутках между поцелуями ни звука не сорвалось с его губ.

Это было первое, о чем подумала Марина, когда следующим утром проснулась – или пришла в сознание? – и поняла, что лежит рядом с диваном, щекою прижавшись к полу, с неловко подвернутой рукой.

Все, что произошло этой ночью, казалось невозможным при ярком свете дня.

«Кошмарный сон», – подумала Марина.

И тут же поняла: нет, совсем другое.

Она не знала, как же назвать происшедшее ночью, но ощущения кошмара не было точно. Смятение, растерянность, испуг, даже шок – но не кошмар…

Она боялась думать об этом.

Но все само вставало перед глазами. Его запрокинутое лицо, на которое она смотрела сверху, и эти волны сменяющихся чувств, которые пробегали по его лицу, отдаваясь в ее сердце и в ее теле…

«Я была – его! – Эта мысль пронзила ее, как удар молнии. – Я была его, и он был мой… И – как мне было?..»

Она не знала, как ей было, когда она чувствовала его в себе. Было ли это наслаждением или, наоборот, болью? Она просто не успела понять… Она чувствовала его во всем своем теле – и чувствовала всего.

Теперь, когда все это было позади, ее охватило странное ощущение: как будто она была гнездом птицы этой ночью. А он был деревом, держащим ее на себе… Или она была каким-то вьющимся растением и обнимала его – и, может быть, его душили ее объятия?

Эти прихотливые, странные образы сменялись в Маринином сознании. Она разглядывала их медленно, как в детстве разглядывала картинки в старинной книге. И это не оставляло ей времени и сил, чтобы самой себе отвечать на единственный, по-настоящему волновавший ее вопрос: как же ей было с ним этой ночью?

Все тело у нее болело той ломящей болью, которая бывает после неожиданного физического усилия. И эта отчетливая боль, так же как и неотчетливые картинки, не давала вспомнить, что же все-таки чувствовало ее тело…

И что ей делать дальше?

Оставаться дома было просто невозможно: даже молчание комнаты мучило все тем же вопросом. И под холодными струями душа не стало легче, и ветер, ворвавшийся в открытое окно, не освежил горящего лица.

Когда Марина вышла наконец на улицу, солнце уже стояло высоко и по-летнему плавило асфальт. Марина вышла на Большую Бронную и направилась к Пушкинской площади.

Шумный скверик у «Макдональдса» был полон людей. Смеющиеся разноцветные дети катались на большой белой лошади, которая покорно бродила по периметру скверика – видимо, уже не ожидая от жизни ничего хорошего.

Тинейджеры громко хохотали, потягивая пиво и колу из пестрых банок, цыганята шумно просили милостыню; в горячем летнем воздухе солидно покачивался огромный воздушный шар с какой-то яркой рекламой.

Среди этого сытого и веселого шума Марина неожиданно почувствовала себя спокойнее. И вдруг поняла, что хочет есть. Да ведь она сутки уже не ела!

Окна в «Макдональдсе» были такие чистые, что казалось, будто их вовсе нет и люди сидят прямо на улице. К счастью, уже прошло то время, когда в этот незатейливый ресторан стояла огромная очередь; теперь Марина сразу вошла в прохладный зал.

Как ни странно, живя совсем рядом, она оказалась в «Макдональдсе» впервые. И ей почему-то понравился и неназойливый шум множества людей, и улыбчивые официантки, и столики вдоль прозрачных окон. Наверное, ей этого и надо было сейчас: возможности забыться, окунуться в раскованную, нерассуждающую жизнь и не думать о том, что так тревожило ее и смущало.

Она села у самого окна и, откусывая большой пестрый бутерброд, смотрела, как на улице важно раскланивается со смеющейся толпой потешная обезьянка в костюме-тройке. Биг-Мак показался ей вкусным и коктейль в огромном стакане – тоже. А главное, они были как-то сами собою, о них можно было не думать.

И она думала о другом – о чем-то спокойном, далеком, но каким-то непостижимым образом всплывающем в памяти именно сейчас, когда ей надо было разобраться в себе.

Она думала об отце. Вернее, об одном разговоре, произошедшем незадолго до его смерти. Это была обычная их вечерняя прогулка. Если не было вечером неожиданных больных, отец никогда не отказывал себе в удовольствии пройтись с дочерью по дороге, ведущей за поселок к лесному озеру.

И вот они шли поздним летним вечером по пыльной дороге и молчали. Но их молчание не было тягостным – наоборот, им было так легко вдвоем, что пустые слова казались лишними, и они говорили только то, что не могли не сказать друг другу.

Марина срывала придорожные ромашки и машинально обрывала на них лепестки.

В тот вечер она думала о матери. Вообще-то Марина редко думала о ней и даже стыдилась своей бесчувственности, зная, как сильно любил ее отец. Но для Марины мать была совершенно непредставимой, словно и не бывшей. Так, возвышенный, сияющий образ, мало отношения имеющий к жизни.

В доме было мало маминых фотографий: Марина знала, что бабушка почему-то не любила и не хотела фотографировать дочь. Все фотографии хранились в отцовском альбоме с широкими золотыми застежками, который Марина каждый раз открывала почти с благоговением. Было там несколько детских снимков – неясных, расплывчатых, сделанных захожим фотографом. На них среди других детей стояла светловолосая девочка – худенькая, невысокая. От остальных она отличалась только огромными глазами, которые выделялись даже на этих размытых фотографиях.

Был еще один детский снимок, сделанный в райцентровской фотостудии; на нем Маше было лет семь. Она сидела на большом дерматиновом диване и растерянно смотрела в объектив. Лицо у нее было испуганное, с каким-то застывшим выражением. Но глаза и здесь были необыкновенные, к тому же здесь их можно было рассмотреть яснее. Они занимали половину лица и освещали весь снимок таким немыслимым в обыкновенной девочке светом, от которого, кажется, должна была засветиться пленка.

Но больше всего Марине нравилась другая фотография – та, на которой мама была снята сразу после окончания школы. Наверное, она больше всего нравилась и отцу, потому что, увеличенная, висела на стене в его кабинете.

То сияние, которое чувствовалось даже в неудачном детском снимке, так мощно лилось здесь из распахнутых огромных глаз, что создавало ясный ореол вокруг юного лица. Этим сиянием определялась гармония всех материнских черт, с которыми Марина совсем не находила сходства у себя. От чудесного рассеянного света, льющегося из глаз, казалось, трепетали тонкие, чуть вьющиеся пряди, выбившиеся из косы.

– Пап, а мама вот такая и была? – спросила Марина, забыв, что они идут с отцом по пыльной дороге, а не сидят в его кабинете, напротив фотографии на стене.

Но он сразу понял, о чем она спрашивает.

– Такая, – ответил отец. – Но еще красивее. Даже не то что красивее, а… Мне трудно это назвать!

– Светящаяся? – спросила Марина.

– Да, и это. Но и это – не все.

– А что же тогда «все»? – удивилась Марина.

– В том-то и дело, что всего не скажешь, – улыбнулся отец. – То, что в ней было, невозможно обозначить словами. Но я это чувствовал, потому что это было направлено на меня…

– Папа, а почему говорят, что бабушка Игнатьевна наколдовала, чтобы ты на маме женился? – осторожно спросила Марина.

Ее давно волновала эта сплетня, поведанная все той же неутомимой Евдокией. И хотя она никогда не верила в завистливые пересуды о бабушке, все-таки ей хотелось узнать…

Отец поморщился, услышав ее слова.

– Марина, милая, сколько раз я тебя просил не вслушиваться в подобные глупости! – сказал он. – У меня оскомина делается от них. Игнатьевна с нечистым поверсталась, зельем опоила доктора – что еще они там говорят? Я старался, чтобы ты росла хоть сколько-нибудь образованным человеком – и для чего, чтобы ты задавала подобные вопросы?

– Да нет, я же не верю, – покраснела Марина. – Но все-таки… Бабушка сама говорила, что мама вообще-то обыкновенная была. Ну, не читала ничего особенного, чтобы тебе, например, разговаривать с ней было интересно. И что от нее парни деревенские шарахались, боялись ее – тоже говорила. И ей ведь двадцать лет всего было, когда ты на ней женился, а тебе же – вон сколько! Конечно, трудно понять…

Отец помолчал, и, быстро посмотрев ему в глаза, Марина вдруг поняла: он не обдумывает, как бы получше ей ответить, а просто вспоминает – ту двадцатилетнюю девушку вспоминает, и тот свет, что лился из ее глаз…

– Но я и правда во все это не верю! – горячо сказала Марина, чтобы отвлечь отца от печальных мыслей. – Почему обязательно – наколдовала? Бабушка вообще ничего такого не делает, что ей приписывают! Мама просто красивая была очень, правда? Ты же любишь все красивое…

Отец тряхнул головой, точно отгоняя свои виденья.

– Все действительно было так просто… – медленно произнес он. – Наколдовала, зелье… Какая глупость! Когда люди видят любое выбивающееся из обыденности явление, они вообще не в состоянии понять его суть. Они тотчас подозревают подвох, а простого – главного – не видят… Посмотри! – вдруг сказал он, резко поворачиваясь и указывая рукой куда-то в сторону.

Марина вздрогнула, услышав, какая страсть плеснулась в отцовском голосе. Она посмотрела туда, куда была направлена его рука. Но там, на западе, было только озеро, в которое уже опустилось солнце, и небо еще сияло над дрожащей золотом и багрянцем водой.

– Неужели и ты не понимаешь? – спросил отец. – Ведь это было так просто… Это же он и был: прощальный свет любви последней, зари вечерней!.. Ты говоришь – она красивая была. – Отец опустил руку и повернулся к Марине, внимательно вглядываясь в нее. – Да, красивая, но мало ли я видел красивых женщин! И видел много, и даже влюблялся в них часто. Мне ведь и правда много лет, Мариночка… Я еще в Харбине чуть не женился на одной очень милой девушке. Она из хорошей семьи была, родители ее жили прежде на Арбате – соседи. И чудесным она была созданьем, мама моя очень хотела… И потом, в Париже, там ведь совершенно удивительные мне встречались женщины – легкие, искрометные, полные живого очарования. Но ни в ком не было того, что в Маше я сразу почувствовал…

Марина сидела на огромном валуне, еще хранившем дневное тепло, и слушала, затаив дыхание. Отец говорил о том, о чем никогда не говорил с нею прежде, и она понимала, что перебивать его невозможно и спрашивать невозможно ни о чем.

– Она вся была – для меня, ты понимаешь? – сказал отец. – Она чувствовала меня так, как будто я был у нее внутри. Вот об этом сказать невозможно, этого словами не назвать!.. Ты говоришь: она мало прочитала книг. Да разве в этом дело? Не было ничего, что она не в состоянии была бы понять, потому что она меня чувствовала всего и всегда, и это больше, чем знание. А читала она много, и ум у нее был глубокий. Она ведь ко мне за книжкой пришла, когда мы познакомились, и потом едва ли не каждый день стала приходить…

Отец замолчал – наверное, воспоминание снова пересилило речь.

– Как жаль, что я на нее совсем не похожа… – медленно произнесла Марина. – Я, наверное, на бабушку больше похожа да и на тебя. Правда, папа, я специально сравнивала! У меня все лицо, как у тебя, и скулы такие же… Глаза только непонятно чьи. Но ты же тоже красивый, даже очень!

Услышав эти слова, отец улыбнулся.

– Лицо, скулы… Какая ты у меня еще маленькая дочка, Маришка! Но чему удивляться: ты в уединении выросла, до всего сама доходишь. Ведь ты себя совсем не знаешь, правда?

– Наверное…

– Ничего, узнаешь! – сказал отец знакомым, твердым своим голосом. – Придет время – и узнаешь. И, смею думать, разочарование тебя не постигнет.

Марине ужасно хотелось, чтобы он еще говорил с нею об этом, чтобы он понятнее объяснил, что же ей все-таки предстоит узнать. Но вместо этого отец по-французски спросил что-то из ее вчерашнего урока по географии – и Марина со вздохом ответила.

– Интересно, чему может так чудесно улыбаться такая необыкновенная девушка?

Этот вопрос был обращен к ней, и, услышав его, Марина вздрогнула от неожиданности. Она погрузилась в свои воспоминания, ей уже казалось, что вот-вот они помогут разобраться не в прошлом, а в настоящем и будущем, поэтому она совсем не замечала людей, не слышала оживленного макдональдского гула.

Она вгляделась в человека, незаметно севшего напротив нее за столик, и тут же улыбнулась. Да и невозможно было не улыбнуться, увидев этого крошечного старичка с круглым морщинистым лицом.

Он был трогательно аккуратен, как ребенок, которого мама вывела погулять на Тверской бульвар. Белая рубашка его была тщательно отглажена, на узле галстука – ни единой морщинки. Но главное – костюм! Костюм на нем был кремового цвета и чесучовый – а значит, сшитый в немыслимо давние времена. Но, несмотря на давность, костюм не выглядел ни старым, ни потертым и рукава не лоснились.

Все в этом старичке с добродушными морщинами и внимательным взглядом мгновенно располагало к доверию. И, не переставая улыбаться, Марина спросила:

– Что же необычного вы во мне находите?

– Ах, да все! – всплеснул маленькими руками ее неожиданный собеседник. – Прежде всего, конечно, глаза, – тут же принялся он объяснять. – Вы заметили, сударыня, какие глаза теперь у молодых женщин? Просто светоотражатели, а не глаза – ни отблеска мысли, ни тени внутренней жизни! У вас же – ровно наоборот. Я сразу это понял, едва взглянул на вас. А приглядевшись повнимательнее, заметил, как вы погружены в себя, – и лишь уверился в первом своем впечатлении.

Марина слушала с интересом, несмотря на то, что вообще-то не любила словоохотливых людей, которые на вопрос: «Как дела?» – начинают подробно рассказывать о своих делах.

Но старичок рассказывал не о себе, а о ней – и Марина удивилась тому, как самозабвенно он это делает. Да и говорил он по-старинному витиевато, и это тоже располагало к нему.

– Кроме того, – продолжал старичок, словно угадав ее мысли, – ваша речь тоже кажется необычной – ваши певучие и немножко надменные интонации, манера строить фразу. Музыка, музыка, милая барышня! Ведь вы москвичка?

– Нет, – покачала головой Марина. – То есть не совсем… Мой отец родился в Москве.

– В таком случае просто удивительно, как он сумел вам передать это чудесное московское «аканье»! – тут же восхитился старичок. – Впрочем, оно тоже звучит у вас как-то необычно… И вообще – вы необычный человек, как я и посмел заметить. Это чувствуется просто-таки по всему.

– Спасибо, – кивнула Марина. – Но ведь и вы производите подобное же впечатление.

– Ну, мне-то просто положено быть необычным, – заявил старичок.

– Почему же? – удивилась Марина.

– Потому что я работаю в лавке древностей. Этакий, знаете ли, диккенсовский персонаж. Я – антиквар! Ах, простите, сударыня, да ведь я не представился, – вдруг спохватился он. – Павел Афанасьевич Толпежников, прошу любить и жаловать.

– Марина Стенич, – в свою очередь представилась Марина.

– О! – обрадовался Павел Афанасьевич. – А ведь я, пожалуй, имею честь знать о вашем батюшке! Точнее говоря, обо всем семействе вашем. На Арбате жили, в Гагаринском, не так ли? Достойнейшие, достойнейшие были люди, можете гордиться происхождением, сударыня!

Марина решила, что сейчас он начнет расспрашивать ее об отце – судя по тому, как мгновенно он вспомнил и фамилию его, и даже местожительство. По правде говоря, ей не очень хотелось заводить сейчас долгий рассказ – а иным просто не мог быть ее рассказ об отце. И к чему – чтобы удовлетворить чье-то краеведческое или геральдическое любопытство?

Но Толпежников об отце расспрашивать не стал, заметил только мимоходом:

– Я ведь историей интересуюсь – опять-таки по долгу службы, старинными предметами занимаясь. Скажите, – вдруг спросил он, – а не докучает ли вам это заведение, не раздражает ли?

– Нисколько, – пожала плечами Марина. – Вы думаете, я должна сидеть непременно в «Славянском базаре»? Здесь хорошо: каждый сам по себе, и никто не мешает думать о своем.

– Жаль, – почему-то огорчился Толпежников. – А я думал, сиденье здесь вас утомляет, и лавку свою хотел вам показать.

– С удовольствием, – тут же сказала Марина. – «Макдональдс» меня не раздражает, но лавку вашу я с удовольствием посмотрю.

Ей легко было с кремовым антикваром и действительно хотелось посмотреть его лавку. И вопросы он задавал простые, приятные – не те мучительные вопросы, которые она сама себе задавала все утро…

– В таком случае – я весь к вашим услугам! – радостно воскликнул Толпежников. – Это совсем рядом, у Палашевского рынка. Потому я в «Макдональдс» этот и захаживаю иногда, – пояснил он. – Внук любит здешние резиновые котлеты – ну, а я только молочко сладенькое пью.

Пока они шли к Палашевскому рынку, Павел Афанасьевич рассказывал о том, что антикварный магазин, собственно, принадлежит его сыну, а он с удовольствием торгует, несмотря на годы, чтобы не терять квалификации.

– Пожилому человеку просто не по силам держать свое дело, – объяснял он, семеня рядом с Мариной. – Современный бизнес, знаете ли, Мариночка, требует совсем особых душевных качеств. Твердости, знаете, иногда просто беспощадности. Будь я владельцем лавки, разве достало бы у меня душевных сил на то, чтобы попросту любоваться старинными вещами? Уверяю вас, мне было бы не до них! А думал бы я о бандитах, о налогах и муниципальных службах…

Магазин, к которому привел ее Толпежников, располагался в полуподвале. Над лесенкой, ведущей вниз, красовалась бронзовая вывеска: «Лавка древностей». Увидев вывеску, Марина улыбнулась. И правда – диккенсовский мир! Впрочем, над вывеской поблескивал холодный глаз телекамеры.

В двери что-то загудело и щелкнуло, едва они спустились по ступенькам. Павел Афанасьевич потянул за большое медное кольцо – за дверью звякнул колокольчик, и они вошли в лавку.

Все это выглядело загадочно, таинственно – и все было совершенно естественным в том пространстве, в котором так неожиданно оказалась Марина.

– Собственно, лавка уже закрыта, – объяснил Толпежников, делая приглашающий жест рукой. – Сегодня ведь воскресенье, мы работали только до двух. Поэтому вы посмотрите все без помех и с удовольствием!

– Спасибо, – сказала Марина. – Я не стану вас надолго задерживать, спасибо.

Наверное, по контрасту с шумным Тверским бульваром и «Макдональдсом» эта удивительная лавка действительно поражала воображение.

Старинная мебель – красного дерева, из мореного дуба и карельской березы – была расставлена в ней так, что непонятно было, на продажу предназначены все эти изящные предметы или просто для украшения просторной комнаты.

Вдоль стен стояли шелковые ширмы с чудесными японскими узорами, делая комнату похожей на волшебный фонарь. Вообще, множество старинных вещей было расставлено повсюду – на столах, в буфетах, в горках за мерцающими стеклами, даже на полу.

Вились вензеля на фарфоре и серебре, поблескивали тусклые драгоценные камни в крупных дамских украшениях. От больших круглых подносов из темной меди, казалось, исходил звон, как будто по ним только что ударили чем-нибудь – например, тяжелым пестиком из большой ступки с древним гербом.

Марина почувствовала, как медленно погружается в чудную ауру этих старинных вещей. Она вдруг поняла, почему сразу вызвал у нее такое безотчетное доверие Павел Афанасьевич Толпежников: весь он был проникнут и пронизан дыханием подлинности, исходившим от каждого предмета в его лавке…

– Нравится вам, Мариночка? – негромко спросил антиквар.

– Да. – Марина тряхнула головой, словно выныривая из завораживающей глубины. – У вас здесь чудесно, Павел Афанасьевич! Тяжелые мысли уходят сами собою.

Произнося эту фразу, Марина внимательнее вгляделась в дальний угол комнаты. Там, на фоне фиолетовой ширмы, расписанной золотыми драконами, стояли на низком столике два подсвечника. И, разглядев их издалека, Марина тут же направилась в тот самый дальний угол, точно влекомая неведомой силой.

Сердце у нее стремительно забилось, когда она увидела их вблизи. Подсвечники были те самые, она не могла ошибиться! Те самые, что стояли по бокам бабушкиного зеркала, когда она, Марина, вглядывалась в туманную глубину. Те, которые она считала потерянными безвозвратно – вместе с отцовской библиотекой, да и со всеми вещами ее детства.

Каждый из них напоминал молитвенно сложенные ладони, между которыми и сейчас были вставлены оплывающие свечи – точь-в-точь похожие на те, что бабушка вставила в них однажды в крещенский вечер…

– Что с вами, Мариночка? – испуганно спросил Толпежников. – Вы так побледнели.

– Нет… Да… – пробормотала Марина. – Павел Афанасьевич! Что это за подсвечники, откуда они у вас?

– Ах, эти! – облегченно сказал антиквар. – Да, по правде говоря, ничего особенного. Начало двадцатого века, не слишком старинные, притом не ручная работа. А откуда? Да принесла какая-то женщина, вот и все. Недавно принесла, потому и не проданы еще. Так-то вещь броская, к тому же пара, непременно вскоре купят. Но почему они вас так взволновали, Марина?

– Дело в том, – медленно произнесла Марина, – что они принадлежали моей бабушке – не по отцовской линии, а по материнской. Это не была фамильная вещь, бабушка говорила, что купила их где-то во время войны. Даже не купила, а, кажется, на станции какой-то на хлеб поменяла. Но у меня с ними связано одно очень дорогое воспоминание… Я могу их купить, Павел Афанасьевич?

– Бог мой, Мариночка, да о чем вы спрашиваете! – воскликнул старый антиквар. – Я просто счастлив, что вы нашли их именно здесь! Они… утрачены были вами?

– Да, – кивнула Марина. – Но это именно они, я не ошиблась. Посмотрите, на одном из них вмятина, как раз на безымянном пальце, как след обручального кольца. Это они, Павел Афанасьевич! Какое удивительное совпадение…

– Совпадение, вы говорите, Мариночка? – вдруг спросил Толпежников, и Марина насторожилась, услышав какие-то новые, неторопливые и серьезные интонации в его голосе. – Вы думаете, такие вещи случаются просто так? Странно, мне казалось, вы тоньше понимаете жизнь…

– Вы правы, – кивнула Марина. – Такое не происходит случайно.

Ничего случайного не было в ее жизни, это Марина знала. И в этой лавке, уставленной старинными вещами, проникнутой духом подлинности, она сразу почувствовала себя как дома. Здесь чувствовалось то, к чему она привыкла с детства: таинственная прелесть необъяснимого, странность жизни, которая для нее, Марины, странностью не была никогда.

И эта встреча со старым антикваром в обыкновенном «Макдональдсе»… Та жизнь, для которой она была предназначена, словно догнала ее, властно напомнила о себе молитвенно сложенными ладонями подсвечников…

– Но как же они могли здесь оказаться? – вслух размышлял Толпежников, уже заворачивая подсвечники в шуршащую сиреневую бумагу. – Поразительны бывают перемещения вещей!

– Ничего поразительного, к сожалению, – покачала головой Марина. – Люди, к которым они попали, могли все это только продать, что они и сделали. Удивительно другое: как я здесь оказалась, и именно сегодня…

– Вы чувствуете в этом особенное знамение? – тут же спросил Толпежников все тем же серьезным тоном.

– Пожалуй… Но я не знаю, можно ли верить в него…

– Да как же не верить в знамение! – воскликнул антиквар. – Как же не верить в то, что диктует нам внутренний голос!

– Не знаю… – медленно проговорила Марина. – Прежде я всегда верила, а теперь – не знаю… Во мне теперь такое смятение и как будто толкотня внутри. Это так странно, Павел Афанасьевич! У меня шум внутри, и я ничего в нем не слышу.

– Тогда доверьтесь голосу старинной вещи, – улыбнулся Толпежников. – Старинные вещи не обманывают, поверьте мне, Мариночка, ведь я и сам старик. Вы говорите, с этими подсвечниками у вас связано какое-то дорогое воспоминание?

– Да. Я гадала однажды на Крещенье – у зеркала, при свечах. Суженого высматривала.

– И что же, высмотрели?

– Глаза его увидела. Но все получилось совсем иначе…

– А может быть, все еще просто не завершено? – прищурился старик. – Мариночка, ведь мы ни о чем не можем сказать: вот, завершилось. А вдруг все у вас еще впереди? И грустить вам поэтому совсем не надо…

– Спасибо вам, Павел Афанасьевич, – улыбнулась Марина. – Я так рада, что встретила вас сегодня. Я непременно еще приду, но только потом, хорошо? Сколько я должна вам за подсвечники?

Расплатившись и простившись с удивительным антикваром, Марина вышла из «Лавки древностей» и в задумчивости пошла домой, на Патриаршие.

Глава 13

Он сам расставил себе эту ловушку, и некого было теперь винить, и ничего уже не изменить.

Все было кончено этой ночью, и надежды не оставалось, и он сам был в этом виноват. Страшная пропасть отделила эту, последнюю, ночь от той, когда он – взволнованный как мальчишка, с колотящимся сердцем – позвонил у ее двери…

Алексей приехал тогда прямо из аэропорта, чувствуя, что просто не выдержит больше ни часа. Ему почему-то показалось, что она не спит, – и он позвонил…

Даже тот час, который он потратил, покупая пармские фиалки в ночном цветочном магазине, а потом вино, конфеты, еще что-то, – даже этот час, когда он уже мог бы видеть ее, но не видел, показался ему бесконечным.

И по этому нетерпеливому ожиданию, по тому, как томительно тянулась каждая минута после недели разлуки, – Алексей окончательно понял, что полюбил эту странную девушку, один только голос которой, звучащий в телефонной трубке, заставлял замирать его сердце.

Он не говорил себе: быть этого не может, так не бывает! Бывает это так или совершенно иначе – об этом он не думал. С ним это получилось именно так. Он влюбился в женщину, которую видел несколько раз в жизни, почти вдвое моложе себя, и все его силы были направлены сейчас только на одно: увидеть ее как можно скорее.

Алексей даже постоял минут пять у двери, прежде чем позвонить: ждал, пока хоть немного успокоится сердце. Но дольше ждать он не мог – и позвонил, хотя рука еще вздрагивала.

Он боялся, что Марина сразу почувствует его волнение, его трепет, – и отшатнется в удивлении или даже испуге. Или вообще догадается, как хочет он тут же, на пороге, обнять ее и поцеловать.

Это не было обычным страстным желанием – обладать привлекательной женщиной. Чувство, заставлявшее вздрагивать его руки, было совершенно иным…

Это была любовь, которую он понял сразу и которую не мог спутать ни с чем.

Алексей сам не понимал, отчего так твердо знает, что именно с ним происходит. То, что было у него в молодости к Даше, – было совсем другое. А о мимолетных его связях и вовсе не стоило говорить. Он и вспомнить не мог, с каким чувством шел к случайным своим женщинам, и было ли оно вообще – хоть какое-нибудь чувство.

Мог ли он думать в ту ночь, что все те связи, торопливые и пустые, совершенно забытые им накануне свидания с Мариной, потом так страшно отомстят ему, вернутся безжалостным бумерангом!

Тогда он вошел – и сразу понял, что она ждала его. Ничего не говорило об этом – ни накрытый стол, ни какой-нибудь особенный ее наряд, но в глазах ее стояло ожидание, и взгляд ее был устремлен к нему, это он и почувствовал с порога.

И как только он увидел этот взгляд ее всегда переливчатых, а теперь таких ясных глаз, взгляд, от которого вся душа у него перевернулась, Алексей понял, что не просто любит ее, но и жить без нее не сможет…

Потом, когда разворачивал фиалки, доставал из сумки вино, за шутками о сыре пряча волнение, он заметил, что Марина смутилась – оттого, что стол не накрыт и вообще ничего не готово к его приезду. Если бы она знала, как мало значил для него стол, и платье, и что угодно – по сравнению с тем сиянием, которое лилось из ее глаз и лилось на него!..

«Она на Марию похожа», – вдруг подумал он, вспомнив евангельскую притчу о Марии и Марфе: как Марфа накрывала на стол, а Мария сидела у ног Иисуса, смотрела на него и слушала – и больше ничего. И как Марфа обиделась: почему он не замечает ее усилий и говорит только с сестрой, а Иисус сказал: «Ты печешься о многом, а она думает об одном»…

Это внезапно увиденное сходство так поразило Алексея, что он едва не сказал о нем вслух. Но в последнюю секунду сдержался: себя, выходит, надо было бы представить Иисусом? Марина просто посмеется над ним – и будет права.

Но в сиянии ее глаз было именно одно: она думала о нем, все остальное было ей неважно – и он это почувствовал.

Грех сказать, но Алексей обрадовался, узнав, что Марина напугана этой своей ведьмой. На ведьм ему было плевать, зато у него появилась надежда удержать ее рядом с собою. Ведь она о билете каком-то говорила, и будто ей срочно надо уехать…

Стараясь казаться как можно более небрежным, чтобы не спугнуть ее, Алексей предложил Марине выйти за него замуж.

И вот тут впервые навалилась на него невыносимая печаль… Потому что он действительно хотел, чтобы она была его женой, – ничего в своей жизни он не хотел сильнее! И – не мог сказать ей об этом…

Стоило Алексею представить, какое недоумение и, может быть, даже страх появится на Маринином лице, если она вдруг догадается, что он говорит серьезно, как она пожмет плечами, уйдет… Нет, что угодно, какое угодно вранье, только бы она не исчезла!

Эскорт-герл – пусть эскорт-герл! Пусть называет их отношения как угодно, пусть считает, что он ставит ей какие-то условия – только пусть согласится!

Она согласилась – и невыносимая тоска сжала его сердце и больше уже не отпускала…

Выдержать это было тяжело. Каждая встреча, которой он ждал с замиранием сердца, оборачивалась разочарованием. Даже и не разочарованием… Чувство, которое охватывало его, когда он понимал, что Марина относится к нему с уважением и приязнью, не более, – это чувство было мучительнее и глубже разочарования.

Самым легким во всей этой истории оказался разговор с Иветтой.

Отправив Толю на Полярную улицу за Мариниными вещами, Алексей не стал даже звонить – просто поехал в студию на Кутузовском. Это было примерно в то же время, в которое он пришел сюда впервые с Гришей, и Шеметов был уверен, что застанет Иветту дома.

Так оно и получилось. Симпатичная девушка с любезной улыбкой попросила его немного подождать, а потом, не переставая мило улыбаться, провела по узкой лесенке в знакомую комнату со стеклянными стенами – казалось, парившую над Москвой.

Входя, Шеметов еще раз мельком восхитился тем, как точно рассчитан ошеломляющий эффект, производимый и прозрачными стенами, и множеством стеклянных скульптур, переливающихся всеми цветами радуги.

«Какова-то будет хозяйка?» – подумал он с веселым любопытством.

Алексей чувствовал в себе тот неостановимый и легкий азарт, который помогал ему не ошибаться и не проигрывать. Он вообще был азартен, но азарт у него всегда был разный: то угнетающе-тяжелый, то упрямый, то рассеянный. А сегодня самый лучший азарт охватил его: словно тугая пружина свернулась у него внутри, готовая распрямиться в любую минуту.

– Здравствуйте, мадам, – сказал он, входя. – Извините, ради бога, что побеспокоил! Постараюсь, впрочем, не слишком долго обременять вас своим присутствием. Алексей Васильевич Шеметов, – представился он, протягивая Иветте визитную карточку и без приглашения садясь напротив нее в изогнутое кресло.

Женщина, сидевшая посреди студии на прозрачном высоком стуле, действительно могла поразить чье угодно воображение. Одни ярко-синие глаза чего стоили да еще крупные бирюзовые бусы подчеркивали их ослепительную синеву.

– Очень приятно, Алексей Васильевич, – обворожительно улыбаясь, произнесла Иветта. – Чем обязана?

– Собственно, ничем особенным, – пожал плечами Шеметов. – Видите ли, хотя вы мне не родственница и даже не близкая подруга, я пришел сообщить вам, что женюсь на вашей бывшей подопечной, Марине…

Тут Шеметов слегка запнулся: он понял, что не может назвать даже фамилии своей невесты. Впрочем, Иветта и не спрашивала фамилии. На мгновение в ее глазах мелькнула растерянность, но тут же исчезла, сменившись прежним непроницаемым очарованием.

– Что ж, поздравляю… – протянула она. – И что же, давно вы с ней знакомы?

– Достаточно, – усмехнулся Шеметов. – Вполне достаточно, чтобы решиться связать с ней жизнь.

– А вы уверены, Алексей Васильевич, что достаточно знаете ее? – Иветта прищурилась, и глаза ее полыхнули синим пламенем. – Ведь она… скажем так, необычная женщина. Дело даже не в том, что она обладает… м-м… неординарными способностями. Дело в ее странном отношении к обыденности, которого вы, я уверена, не могли не заметить. Ведь вы производите впечатление мужчины блестящего, – мимоходом заметила она, бросая на Алексея еще один пленительный взгляд.

– Мерси, мадам, – кивнул он. – Спасибо за предостережение, но меня совершенно не интересует отношение моей жены к тому, что вы называете обыденностью. И что это вообще такое, можете вы мне сказать? Стирка, уборка, кухня? Да ведь это смешно, мадам, ей-богу! Все эти проблемы решаются просто, и стоит все это теперь не слишком дорого, неужели вы не знаете? Или вы сами стоите у плиты?

– Что вы, Алексей Васильевич, – легко махнула рукой Иветта. – Я не настолько глупа, чтобы думать, будто вы хотите заполучить дармовую домработницу. Я имела в виду совсем другое… Марина живет в своем, особенном мире, неужели вы не заметили? У нее какие-то свои понятия о жизненных ценностях, о том, что важно и что неважно. Порою даже я терялась, видя ее невозмутимость в тех случаях, когда любая другая женщина испытывала бы по меньшей мере любопытство.

Иветта встала, прошлась по студии пружинистой, как у пантеры, походкой и, остановившись рядом с каким-то причудливым хрустальным сооружением, устремила на Шеметова пронизывающий взгляд – такой, от которого даже он поежился.

– А вы не боитесь, Алексей Васильевич? – буравя его взглядом, продолжала она. – Вы не боитесь, что так и не сможете приручить столь необычную и к тому же столь юную в сравнении с вами жену? Что она так и останется сама по себе? Да по силам ли вам жить с такой женщиной, Алексей Васильевич? И зачем, собственно? Мне почему-то кажется, – тут голос Иветты стал вкрадчивым, – что вам совсем не нужны эти странности и сложности…

Шеметов с трудом стряхнул оцепенение, начавшее его охватывать при завораживающих звуках Иветтиного голоса. Да, не зря Марина ее боялась! Железная воля чувствовалась в этой синеглазой красавице и умение подчинять себе чужую волю.

– Надеюсь, мадам, – медленно, глядя прямо ей в глаза, сказал Шеметов, – что, как вы правильно поняли по моему возрасту, моего жизненного опыта хватит, чтобы самому разобраться в своих потребностях. А приручать я, знаете ли, никого не собираюсь. А если бы собирался щекотать себе нервы подобными играми, то пошел бы работать в цирк.

Ему показалось, будто искры брызнули из глаз Иветты, когда ее взгляд скрестился с его взглядом. Потом она отвела глаза.

– Одним словом, мадам, – спокойно и даже весело продолжил Шеметов, – я не знаю, какие виды вы имели на эту девушку, но теперь вам придется о них забыть. Я не намерен ни грозить, ни убеждать – я хочу, чтобы вы поверили мне на слово: я никому и никаким способом не позволю вмешиваться в мою жизнь и, соответственно, в жизнь моей жены. Ведь вы это уже поняли, правда?

Он по-прежнему смотрел на Иветту, чуть сощурившись и спокойно ожидая ответного взгляда. Но, к удивлению Шеметова, ответного взгляда не последовало. То есть Иветта взглянула на него, но это был прежний ее обворожительный взгляд, и только. Та властная сила, которую он успел почувствовать в ней, больше не светилась в ее глазах.

– Ах, как мне жаль, Алексей Васильевич! – вдруг рассмеялась Иветта, и смех ее зазвенел, как колокольчик. – Как мне жаль, что вы сделали такой поспешный выбор! Мужчина, которого не пугает то, что есть в Марине… Как я сожалею, что на вашем пути встретилась она, а не я!

– Ну-у, мадам, – усмехнулся в ответ Шеметов, – да ведь меня просто не хватит на всех колдуний Москвы! Даже на таких неотразимых женщин, как вы. Прощайте, мадам, рад был познакомиться, – сказал он, вставая. – Хорошо, что мы сразу поняли друг друга.

– Успехов вам, Алексей Васильевич! – насмешливо прозвучало вслед.

Спускаясь по узкой лесенке, ведущей из студии в квартиру, Шеметов спиной чувствовал буравящий взгляд Иветты.

Алексей знал, что Иветта права. Конечно, он сразу это заметил: что Марина живет в особенном мире, в котором никакого значения не имеет то, что в обычной человеческой жизни привлекает всеобщее внимание, вызывает любопытство и даже зависть.

Он видел, что Марина действительно не замечает ни его роскошного черного «Мерседеса», ни уставленного дорогими блюдами стола в ресторане «Якорь», ни всего остального, что приходит только с большими деньгами и из чего уже давно состояла его жизнь.

Деньги были важным и даже болезненным вопросом для Шеметова.

Нет, не потому, чтобы он был алчен или, того невозможнее, скуп. Но он забыть не мог слов, сказанных Дашей при расставании.

Она сказала тогда о «других» деньгах, и он прекрасно понял, что она имеет в виду. Это были не просто деньги, позволяющие поддерживать более или менее пристойное существование, – это действительно было другое…

Большие деньги давали независимость, свободу от неумолимых обстоятельств. С ними было связано право жить по собственному разумению, не позволяя подлецам распоряжаться твоей жизнью.

У Алексея до сих пор испарина выступала на лбу, когда он вспоминал пустые глаза чиновника, сказавшего: «Квартира не ваша, а государственная» – о родном его доме…

Теперь он был уверен: о его доме больше никто и никогда подобного сказать не посмеет. Правда, при этом он гнал от себя мысль о том, что дома у него нет и что он даже не хочет его иметь, сам не понимая почему…

Квартира, снятая в желто-кирпичном доме у Никитских Ворот, была просторна, удобна и находилась рядом с офисом; большего ему не требовалось. И денег у него было достаточно для того, чтобы ни одна женщина, которую хотя бы ненадолго сводила с ним судьба, не почувствовала себя обделенной.

Но Марина… Чем он мог ее удержать? Ее, не отличающую роскоши Президент-отеля от убожества заброшенного жилья! Но зато мгновенно замечающую совсем другое…

Когда она сказала, что он несчастлив был в квартире на Патриарших, сердце у Алексея едва не остановилось! При чем здесь могли быть и «другие» деньги, и необделенность жизненными благами? Все это не имело для нее никакого значения – как, на самом деле, не имело никакого значения и для него…

Понимать, что она ему благодарна и не более, – вот что было невыносимо. Оттого так мрачен он был в день своей «свадьбы», оттого пытался хмелем заглушить свою тоску или хотя бы не дать Марине догадаться, что же с ним на самом деле происходит.

Но он так хотел видеть ее! Он все готов был терпеть, даже безнадежность будущего, лишь бы видеть ее хотя бы изредка! В качестве эскорт-герл, да в любом качестве – лишь бы видеть этот чудесный свет, вспыхивающий в ее глазах, когда она смотрит на него. Ведь он был, этот свет, хотя Марина не чувствовала его любви и – он был уверен – даже не думала о том, что его можно любить.

Днем работа захватывала его, не оставляла времени на размышления. Но вечерами, оставаясь в одиночестве, Алексей должен был сдерживать себя, чтобы не позвонить Марине. Что он мог ей предложить? Встретиться, пойти с ним куда-нибудь? Он-то готов был вообще с нею не расставаться, но мысль о том, что Марина придет к нему, выполняя взятые на себя обязательства, заставляла его отводить руку от телефона.

Поэтому Алексей так дорожил часами, когда все-таки позволял себе видеть ее, – когда это не должно было показаться ей слишком навязчивым.

Он прислушивался к ее голосу, к ее необычным фразам и интонациям, которые сохранялись даже в ее английском и которые заметил Джеймс Моррисон.

Он дышать боялся, чтобы не отпугнуть ее, когда она так доверчиво стала ему рассказывать необычную свою историю. Может быть, хоть что-то он значит в ее жизни, если она говорит с ним об этом?

И тут же Марина сказала, что он похож на ее отца – вернее, что она относится к нему так же, как относилась к отцу, – и тоска сдавила ему горло так, что он едва не задохнулся.

«Ко всему – еще и это… – думал Шеметов, проводив Марину из Президент-отеля домой и пешком идя по Малой Бронной к Никитским Воротам. – Конечно, дурак бы не догадался! Оттого и свет этот, и ее доверие… Она любила отца, он был ее опорой, потом его не стало, потом появился ты – и что же могло быть другое? И даже то, что так поразило и обнадежило тебя, когда она почувствовала, что сердце у тебя болит, – даже это не относится именно к тебе. Просто – еще одна ее необычная способность, и только».

Он остановился, закурил, словно надеясь, что дым освободит сжатое спазмами горло.

«Что ж, и за это надо благодарить судьбу, – подумал он. – За одно то, что она хотя бы не испытывает к тебе отвращения и рада видеть тебя хотя бы потому, что ты напоминаешь ей отца. Могло и этого не быть. И потом: а что ты можешь ей предложить такого, чтобы добиваться ее любви? Деньги, житейские удобства? Да что это значит для нее! А кроме… Даже если бы она вдруг каким-то чудом полюбила тебя – сколько это будет продолжаться? Сколько времени должно пройти, чтобы неотвратимо сказались годы? Да еще дурацкое сердце может все ускорить… И что тогда? Будет она из чувства долга при тебе сиделкой, кардиологической медсестрой – и ты спокойно с этим согласишься?»

Душевных сил у Шеметова было много, и владеть собою жизнь его научила. Но сколько можно было сдерживать в себе то, что разрывало душу?

Да еще на работе начались неприятности. Его «сибирская империя» с самого начала была бельмом на глазу властей предержащих, и Шеметов знал, что не может расслабиться ни на минуту, иначе все, что с таким трудом было им создано, мгновенно будет проглочено той силой, которая властно ломала человеческие судьбы, – силой государственной машины, готовой все подмять под себя.

Все его обширное сибирское строительство было связано с лесом, и он не мог себе позволить зависимости от кого бы то ни было в «лесных» делах. Шеметов давно уже научился сдерживать московское чиновное недовольство. Но его самостоятельный контракт с американцами на поставку оборудования и, соответственно, на последующую продажу продукции переполнил чашу терпения. Он становился слишком независим, и этого ему простить не могли.

Ему начало казаться, будто он находится в осажденной крепости: не успевает отбить атаку с севера – тут же поднимаются приставные лестницы у южной стены; знай успевай поворачиваться.

Но главное, теперь его постоянно мучил вопрос: а зачем, собственно, он все это делает? Чего ради он надрывается изо дня в день, не позволяя себе ни отдыха, ни покоя?

Конечно, независимость и свобода, которые обеспечивались его ежедневным усилием, значили для Шеметова слишком много, чтобы он мог от них отказаться. Но даже независимость и свобода сами по себе перестали быть для него тем, что дает силы жить.

И сердце у него болело теперь все чаще, и все чаще приходило желание бросить, плюнуть, забыть…

Конечно, если бы дело было только в осаде его «империи», Шеметов выдержал бы это спокойно: сопротивление обстоятельствам рождало азарт, он собирал всю свою волю – и побеждал. Но Маринины неожиданные слова о том, что он ей никто, сказанные из-за какой-то тряпки…

За годы, прошедшие с тех пор, как из начальника геологической партии беспощадным к себе усилием Шеметов превратился в одного из самых влиятельных людей в огромном регионе, он привык думать, что не боится жизни. Вообще-то он и сейчас не боялся ее – самого сложного и непонятного в ней не боялся; Иветта не зря это заметила. Но безнадежность любви надломила даже его.

Он радовался встречам с Мариной – тем мгновенным душевным соприкосновениям, которые происходили при встречах и которые он сразу чувствовал. И тут же вспоминал, что она его не любит.

Он незаметно наблюдал за нею в театре, радуясь тому, как самозабвенно погружается она в волны необъяснимого, в которые он сам так любил бросаться. И тут же в памяти всплывало: он ей никто.

И Алексей начинал понимать, что разлука неотвратима, и ожидал разлуки, как смерти.

Именно в таком состоянии находился он в тот вечер, когда пригласил Марину в казино. Шеметов любил рулетку – именно потому, что любил все непредсказуемое и чувствовал подлинность явлений, не зависящих от человеческой воли.

Да он и просто любил именно это клубное казино за раскованность и одновременно некоторую изысканность здешней атмосферы. Даже за обыкновение заядлых, вообще отсюда не выходящих «играющих» вроде Юрия Аркадьевича держаться с небрежной элегантностью, просаживая последние деньги.

Шеметов достаточно хорошо понимал, что все это – только антураж. Но ведь и валяться пьяным под забором – тоже только антураж. Так почему бы не сделать выбор?

И вот он пришел сюда с Мариной, сел за игорный стол, бросил привычный взгляд на поблескивающее колесо, ожидая, когда знакомое и почти радостное предчувствие захолодит в груди.

И вдруг понял: с ним происходит что-то странное, совершенно незнакомое.

Сердце у него побаливало еще с утра, но это-то как раз было совсем не странно и даже привычно. Шеметов даже посмеивался про себя, оправдывая свое опасливое нежелание пускаться в походы по врачам: вот болит – значит, есть еще, не застыло!

Но сейчас он почувствовал не просто сердечную боль, а что-то совсем другое. Неизбывная, физически ощутимая тоска разрасталась у него в груди, парализуя его страхом и неуверенностью. Алексей сначала не понял, откуда она взялась и отчего, и слегка растерялся, прислушиваясь к себе и рассеянно ставя фишки на какие-то цифры.

Потом он взглянул на Марину, впервые сидящую здесь рядом с ним, – и мучительная догадка пронзила его мозг, заставив прищуриться, как от удара.

Он ожидал разлуки, ожидал каждый день – и вдруг понял, что наступит она не когда-нибудь, а совсем скоро; может быть, даже сегодня. Да-да, именно сегодня: что еще могла означать эта страшная тоска, разраставшаяся в груди? Разлуку и, значит, смерть…

В глазах у него потемнело, крутящееся колесо показалось огненным, и пронзительный звон в ушах заглушил привычные звуки игорного зала. Кажется, Марина сказала ему что-то и он что-то ответил, не слыша ее и даже не видя ее лица. Через минуту он увидел, что ее нет рядом.

«Она ушла, – понял Алексей. – Она ушла совсем, она не вернется больше, это должно было произойти, потому что она меня не любит. И вот – произошло наконец, и не зря я предчувствовал смерть».

Сердце даже и не болело – боль разрасталась где-то вокруг сердца, немела левая рука. И, главное, нарастал невыносимый, гнетущий страх…

И вдруг, в тот момент, когда Шеметов понял, что сейчас потеряет сознание, – ослепительная, какая-то тянущая вспышка пронзила его! Он вздрогнул, не успев понять, что с ним происходит, и холодный пот выступил у него на лбу.

Это случилось внезапно, в одно мгновение – и что, собственно, случилось? Этого Алексей не знал… Но он почувствовал вдруг, что боли нет. Ни в груди нет, ни в руке – боль исчезла, словно вырванная из него какой-то неведомой силой! И осталась вместо нее – пустота…

– Что же вы, Алексей Васильевич? – услышал он голос Юрия Аркадьевича. – Делайте же ставку, все ждут!

– Правда, что же я? – пробормотал он, потирая холодный лоб. – Извините, я должен идти…

Алексей не помнил, как вышел из казино, как сел в машину и доехал до дома на Патриарших. Сейчас он чувствовал в себе только гулкую пустоту, но понимал, что в любой момент она снова может наполниться болью. И, с ужасом вспоминая эту боль, хотел только одного: пока это не пришло снова, успеть увидеть Марину.

Ее не было дома. Алексей долго звонил, потом достал ключ – он висел на одном брелке с ключами от его нынешней квартиры, – не сразу попал в замочную скважину в темноте…

Квартира была пуста и темна, Марины не было, и ему показалось, что ее нет вообще и не будет больше никогда.

– Домой отвезти, Алексей Васильич? – сочувственно спросил Толя, когда он вышел из подъезда.

– Нет, Толя, ты поезжай, – ответил Шеметов. – Я потом… Сам…

«Я должен увидеть ее! – билось в висках. – Если теперь разлука, то хотя бы перед разлукой».

Он вдруг вспомнил, как однажды разговаривали с ребятами у костра во время очередной летней практики, где-то на Тянь-Шане. Они были тогда молоды, будущее представлялось им безоблачным, и поэтому они любили рассуждать о всяких мрачных ситуациях и представлять, как повели бы себя.

– А вот представьте, – восторженно щурясь, говорила Валя Петрицкая. – Нет, вы представьте: например, завтра конец света. Ну, откуда-нибудь вы точно узнали. Что вы стали бы делать в последний день? Алеша, ты что стал бы делать?

Валечка доверчиво смотрела на него, хлопая длинными ресницами. Она была уверена, что он-то уж точно знает, что делать в любой ситуации. Шеметов улыбнулся ее доверчивости и пожал плечами:

– Кто же это может заранее сказать? Ты, наверное, отличницей в школе была, Валька! Да ведь если узнаешь, что один день тебе остался, – в ту минуту только и поймешь, что делать.

Сейчас ему казалось, что остался не то что один день – считанные мгновения остались. И он хотел одного: увидеть Марину.

Он даже не удивился, когда она показалась рядом со старинным павильоном на берегу пруда. Это не могло быть иначе, иначе было бы слишком жестоко. Но ее сдержанный тон, ее непроницаемый взгляд…

Марина исчезла в темноте подъезда, и он остался наедине со своей мучительной пустотой, со своим предчувствием последнего расставания.

И тут все неудержимое, не смиряющееся с обстоятельствами мгновенно взметнулось в нем!

«Не может этого быть, не должно этого быть! – подумал Алексей. – Это какая-то страшная несправедливость! Чем я так уж провинился перед жизнью, чтобы она оторвала меня от нее, не дав даже последнего свидания?»

Он зачем-то пошел к пруду, но остановился рядом с задумчивым Крыловым и сел на скамейку, разглядывая забытое каким-то ребенком разноцветное ведерко. Потом мгновенно поднялся и стремительно пошел назад, к дому.

Он никогда не позволил бы себе открыть дверь своим ключом, зная, что Марина дома и что с ней все в порядке. Но сейчас и это было все равно. Алексей повернул ключ в замке и бесшумно вошел в квартиру.

Она открыла глаза сразу, как только он остановился в двух шагах от нее; он даже не успел вглядеться в ее лицо. Да у него и не было сил на то, чтобы вглядеться. Все чувства смешались в нем, и каждая минута промедления разрывала его изнутри.

Наверное, Марина почувствовала, какой пожар полыхает в нем, как мало он владеет собою сейчас. Она села на диване, посмотрела на него испуганно, и голос у нее был взволнованный. И тогда он шагнул к ней, чувствуя разрывающую силу каждого своего движения. Пустота в его груди заполнялась, переполнялась, и он начал задыхаться от избытка происходящего.

После разлуки с Дашей – когда это было? сто лет назад! – он привык к повторяющимся движениям, которыми сопровождалось каждое его соединение с женщиной. Женщины были разные, а движения – одинаковые, как, впрочем, и чувства.

И вот сейчас, когда с ним происходило что-то совершенно другое, никогда прежде не происходившее, Алексей все равно не мог вырваться из плена привычных движений. Он прижимал к себе Марину, целовал ее, зная, что делает ей больно даже поцелуями, – но не в силах был сдержать себя.

Вот они когда вернулись – торопливые, грубые соития с Наташей, еще какие-то встречи, которые были ему не нужны и которые все-таки случались у него снова и снова! Как он противен был себе сейчас – своей жадной торопливостью, слепой безудержностью, тем, что не обращал внимания на Маринины беспомощные попытки вырваться из его объятий…

Все это было напрасно, встреча эта была напрасна. И она должна была скоро кончиться наконец, вызвав у Марины одно лишь отвращение, которого он только и заслуживал.

Он почувствовал, что Марина затихла, перестала сопротивляться – наверное, поняв безнадежность своих попыток справиться с его грубой силой. И вдруг она обняла его так нежно и доверчиво, что он замер, прислушиваясь к ее объятиям. Он уже был в ней в это мгновение, и все должно было скоро кончиться, но вдруг все переменилось для него.

Алексей не знал, почувствовала ли Марина эту перемену. Но сам он был счастлив в эти последние несколько мгновений, когда она принадлежала ему совсем иначе: без испуга, без отвращения, с этой на секунду мелькнувшей лаской… И он весь отдался своему нежданному счастью – зная, что оно вот-вот кончится.

Ничего нельзя было ни удержать, ни изменить. Он положил на стол ключи и, не помня себя, снова наполняясь болью, пошел по лестнице вниз.

Наверное, Толя обладал каким-то особенным чутьем ко всему, что касалось Шеметова. Все это время он ждал у подъезда, отпустив водителя и сам сидя за рулем. Без него Алексей не одолел бы нескольких кварталов до Никитских Ворот.

Глава 14

Придя домой, Марина развернула свое неожиданное приобретение. И, поставив подсвечники у зеркала, с удивлением поняла, что смотрит на них с полным равнодушием.

Как будто это были совершенно чужие, никакого отношения к ней не имеющие предметы! Нет, подсвечники были те самые, бабушкины, она не ошиблась. Вот и вмятинка на медном пальце, словно след от кольца… Но что же тогда?

«Ведь я считала их утраченными, – думала Марина. – Я не чаяла их когда-нибудь найти, а они нашлись чудом – что же это со мною?»

Она смотрела на подсвечники и вспоминала, как уезжала из Калевалы – зная, что больше сюда не вернется. Даже не потому, что ей не хотелось возвращаться туда, где она была счастлива и где теперь оставалась только пустота.

Ей бы и не дали вернуться. Она была просто лишней для тех людей, что поселились в отцовском доме. Марине даже казалось, что они и были причиной смерти ее отца. Словно поторопили его освободить помещение…

Леонид Андреевич любил охотиться, поражая Марину этой, казавшейся ей необъяснимой страстью.

– Папа, это уму непостижимо! – говорила она, глядя, как он в очередной раз чистит и смазывает ружье, собираясь на охоту. – Откуда в тебе это желание убивать, эта безжалостность? Это так не вяжется с тобою…

– Мариночка, милая, – посмеивался отец, – да ты меня каким-то божьим одуванчиком считаешь. Ну почему мне не любить охоту, что в этом дурного? «Записки охотника» написаны по следам этой чудесной страсти, да и другие прекрасные книги. А у нас ведь охота на лесных озерах прекрасная. Право, странно было бы отказывать себе в таком удовольствии.

Но Марина все-таки волновалась каждый раз, когда отец отправлялся на свои лесные озера. Он пытался брать ее с собой, даже стрелять научил, но вскоре понял, что дочь с трудом выдерживает эти походы, принуждает себя к ним, только чтобы его не обидеть.

Марина видеть не могла, как со смертной тяжестью падает в воду застреленная влет птица. Ее передергивало от звука взводимых курков, от запаха свежей крови и пороха – хотя вообще-то, с детства привыкнув помогать отцу в больнице, она совершенно не была брезглива.

И, быстро заметив это, Леонид Андреевич оставил попытки приобщить дочь к своему увлечению.

Но один он на охоту все же не ходил. Не будучи чрезмерно общительным, доктор Стенич любил и ценил «охотничье общество» – пожалуй, единственное общество, в котором он чувствовал себя хорошо.

Состав его не менялся вот уже много лет, и Марина, посмеиваясь, называла охотничью компанию закрытым клубом для избранных. Избранные или не избранные, но входили в «клуб» учитель из поселковой школы, ветеринар и коллега отца – врач Петр Иванович из районной больницы.

К тому, что они появляются в доме – всегда по-особенному взволнованные, предвкушающие приятное времяпрепровождение, – Марина относилась как к смене времен года. И только привычно вздыхала, замечая, как загораются отцовские глаза.

Но появление нового человека в привычной компании она почему-то встретила настороженно. Хотя – что настораживающего было в том, что Петр Иванович пригласил на охоту молодого врача, только что получившего распределение в районную больницу?

Звали нового врача Виктор Николаевич, впервые он появился в их доме всего на несколько минут, перед самой охотой. Но, едва увидев его, Марина почувствовала необъяснимую тревогу.

– А что это за молодой человек с вами ходил? – поинтересовалась она у отца через два дня, когда, весь обляпанный грязью, веселый, он вернулся с охоты.

– Витя? Врач новый, – ответил отец. – А что, он привлек твое внимание?

– Нет, нисколько, – пожала плечами Марина. – И что же, он у нас в поселке будет работать?

– Ну почему в поселке? – возразил отец. – У нас здесь просто не предусмотрен второй врач. Больничка маленькая, ты же знаешь, у нас даже анестезиолог сверх штата. Виктор будет работать в районной больнице.

С того дня новый врач Витя стал появляться в их доме все чаще, и с каждым его появлением Маринина тревога росла. Он кого-то напоминал ей, пугающе напоминал, но кого – она не могла понять.

Несмотря на молодость, Витя начинал лысеть. И даже его едва наметившаяся лысина, тщательно прикрытая прядями волос, почему-то была Марине неприятна. Но самым неприятным был взгляд – цепкий, ощупывающий, – которым Витя рассматривал книги отцовской библиотеки, китайские безделушки и старинные гравюры на стенах.

– Вы любите читать? – не выдержала однажды Марина, заметив, как он поглаживает золотое тиснение на книжном переплете.

– Не то чтобы особенно, – ничуть не смутился он. – Но уж очень книги у вас добротные, прямо приятно посмотреть.

– Добротные? – удивилась Марина. – Как это книги могут быть добротными?

– Да очень просто, – объяснил Витя. – Старые вещи – они и есть старые вещи. Подспорье, в случае чего – продать там… Надежно с ними, правда?

– Правда, – кивнула Марина, хотя надежность старых вещей значила для нее совсем другое.

Витя был женат, но в Калевалу приезжал всегда один. Однажды он со свойственной ему прямотой объяснил отсутствие жены:

– Опасаюсь, знаете ли, супругу сюда привозить.

– Почему же это? – удивилась Марина.

Было самое начало лета, она сидела с книгой на своей любимой лавочке в саду и вопросительно смотрела на Витю, вышедшего из дому покурить.

– Да зачем ее зря волновать? Мы-то как живем, в каких условиях? Барак, одно слово, хоть я и дипломированный специалист, и начальство районное мне симпатизирует. А у вас тут – хоромы!

Марину передернуло от Витиных завистливых интонаций. Но что она могла ответить? Что для того, чтобы превратить обычный деревенский дом в «хоромы», надо видеть в книгах и гравюрах не одну добротность? Что их дом – это не только вещи и стены, но прежде всего образ жизни, которого Вите, с его привычкой громко шмыгать и отрыгивать за столом, просто не понять?

– Папа, зачем ты его приглашаешь? – наконец спросила она у отца. – Этот ваш Витя – он не просто неприятный, он опасный человек, неужели ты не чувствуешь?

– Опасный? – удивился Леонид Андреевич. – Неприятный – да, с этим трудно не согласиться. Но почему же опасный?

– Он завистливый! У него глаза от зависти белеют, ты заметил? – убежденно сказала Марина. – Не надо ему больше приезжать, папа…

– Хорошо, – тут же согласился отец. – Мне тоже не слишком нравится его общество, просто я не мог отказать Петру Ивановичу. Но помимо охоты – обещаю тебе, у нас в доме его не будет.

Отец всегда был тверд в своих решениях, и врач Витя действительно перестал появляться в их доме – к большому удовольствию Глаши, сердито ворчавшей в его адрес:

– Вот паскудник, так и норовит лапнуть! А сам женатый…

«Охотничий клуб» собирался не слишком часто, поэтому Леонид Андреевич удивился, когда Марина спросила его однажды:

– Папа, ты не мог бы завтра не ездить на охоту?

– Почему? – Бровь его недоуменно надломилась. – У тебя что-то случилось, Марина?

– Нет, ничего… Мне что-то тоскливо, я сама не понимаю…

– Марина, нельзя же так, – недовольно заметил отец. – У каждого может быть плохое настроение, но невозможно ведь из-за этого требовать от окружающих, чтобы они меняли свои планы!

– Нет, я не требую, – слегка смутилась Марина. – Просто я подумала: ну можешь ведь ты один раз не поехать?

– Видишь ли, – мягко сказал отец, – мне не хотелось бы пропустить завтрашнюю охоту. Павел Макарович достал лошадь с телегой – значит, на Черное озеро сможем поехать. Ведь жаль упускать такую возможность, правда?

Лошадь с телегой действительно удавалось достать не каждый день, ветеринар Павел Макарыч расстарался. И, вздохнув, Марина согласилась с отцом.

Она всегда вставала рано утром, чтобы его проводить, и на этот раз тоже поднялась затемно. Но как ни рано она проснулась, отец уже был одет и допивал кофе, сидя в гостиной за столом.

– Все, милая, я убегаю! – сказал он, вставая. – Отчего ты бледная такая?

– Спала плохо, – ответила Марина. – Ты надолго, папа?

– Да как обычно, на два дня. У лесника переночуем. Да не волнуйся ты так, Мариша! Вот вернусь – пора нам с тобой серьезно поговорить. По-моему, ты слишком склонна ко всяческой мистике, тебе следовало бы меньше значения ей придавать. Но – потом, потом!

Марина видела, что весь он уже там, на своем Черном озере, и о какой-нибудь дурацкой утке думает больше, чем о ней. Темные глаза Леонида Андреевича радостно поблескивали над высокими, как у Марины, скулами; уголки твердых губ вздрагивали от легкой насмешки над впечатлительной своей дочкой.

– Брось, брось, Мариночка! – повторил он, целуя ее. – Сон, наверное, видела какой-нибудь? Я бы тебя лучше попросил «Вертера» письменно пересказать к моему возвращению. Ей-богу, куда больше будет пользы: твой немецкий оставляет желать лучшего.

Стоя на крыльце, Марина смотрела, как отец идет к колхозной конюшне, где ждал Павел Макарыч. Он шел по мокрой осенней дороге, а походка у него была такая, словно ему не приходилось выдергивать из грязи высокие охотничьи сапоги, – легкая была походка, летящая…

Сердце у Марины вдруг замерло и тут же провалилось в пустоту. Она готова была побежать за ним прямо по грязи, закричать и заплакать, чтобы он остановился, вернулся. Но представив, какое недоумение и даже, может быть, раздражение вызовет у отца ее бестолковый крик, Марина вздохнула и, повернувшись, пошла в дом.

Была суббота, в школу идти было не надо, и она провела весь день дома, слоняясь по комнатам и места себе не находя.

Пересказ «Страданий юного Вертера» она написала быстро. Закрыла тетрадь и тут же засомневалась в одном артикле, но проверять не стала. День потянулся в прежней неясной тоске.

Вечером она едва уснула, уняв свою необъяснимую тревогу только тем, что подумала о завтрашнем возвращении отца и о том, что с утра надо испечь его любимый яблочный пирог.

Когда среди ночи раздался бешеный стук в двери и в окно, Марина проснулась мгновенно, как будто и вовсе не спала.

Все дальнейшее она помнила одновременно и смутно, и так ясно, словно оно было освещено ослепительным огнем.

Вытаращенные глаза и истошный вой Глаши, трясущиеся руки Павла Макарыча, топот сапог по чистым половицам…

И – сине-белое отцовское лицо, в котором не было жизни.

Может быть, если бы он был жив и ему можно было помочь, Марина не впала бы в такой столбняк. Но она сразу поняла, что он мертв, едва его внесли в дом на мокром брезентовом плаще и отвернули капюшон, закрывавший лицо. Он был мертв – а лицо у него было спокойное, ясное, несмотря на пятна пороха и крови.

И она остолбенела, глядя на него, не в силах шевельнуться, отвернуться, закричать…

– Мариночка, – слышала она торопливый, словно оправдывающийся голос Павла Макарыча, – никто ж ни сном ни духом! Если б мы там пьяные были, или что… Леонид Андреич, он же вовсе не употреблял, и мы – сама знаешь, на охоте ни-ни! – Павел Макарыч, казалось, торопился рассказать ей о том, как все произошло, чтобы как можно скорее сбросить с себя груз этой нелегкой обязанности. – Он за уткой, за уткой проклятой! Выстрелил, понимаешь, да не попал, она возьми и улети, села в камыши. Ну, а он уж в азарт вошел. Его и Витька, доктор молодой, останавливал: брось, мол, Леонид Андреич, не все ж тебе должно везти, не во всем же! А он – нет, достану. Ну и влез на камень этот, чтоб, значит, сверху ее углядеть… А курки-то взведены, стрелять же собирался… Как ружье выпало у него, ума не приложу! Как все равно кто под руку его толкнул… Прикладом вниз, ну и, понятно, выстрелило – вверх прямо, что ты будешь делать! – Павел Макарыч сокрушенно покрутил головой, робко вглядываясь в неподвижное Маринино лицо. – У нас же там два врача было, да и я какой ни на есть… Если б можно было, разве мы бы!.. В сонную артерию прямо, чего уж тут лечить…

Он замолчал, и Марина уже не понимала: слышала ли она его сбивчивый рассказ или просто видела все наяву – может быть, еще прежде, чем это случилось…

Она не знала, почему отца внесли в дом – наверное, просто от общей растерянности. Его тут же перенесли в больницу, вызвали из райцентра милицию, но этого она уже и вовсе не видела.

Словно сквозь пелену доносился до нее голос Глаши:

– Нельзя так, Мариночка, ты б поплакала хотя! Легче будет, разве можно!..

Она что-то делала, кого-то видела рядом – бабушку, Глашу, опухшую от слез анестезиологшу Риту Матвеевну – и не видела никого и ничего. Только отца – но не лежащим в гробу с этой страшной печатью смертного покоя на лице, а уходящего от нее легкой, стремительной походкой…

Это потом пришли другие воспоминания – бесчисленные, счастливые, мучительные! А в день его похорон Марина всем казалась сомнамбулой: послушно шла, куда вели, молчала, не плакала и, кажется, вообще не понимала, где находится.

Жизнь разверзлась перед нею такой бездной, о которой она и не подозревала.

Бабушка звала пожить у нее, но Марина лучше сама умерла бы, чем согласилась оставить отцовский дом. Здесь была его душа – не девять дней, а всегда. А значит, здесь должна была идти ее жизнь.

И здесь она прожила еще год – последний свой год в Калевале.

После похорон бабушки Марина как-то сразу осознала полное свое одиночество и поняла, что должна будет уехать. Она поняла это сама по тому ощущению неприкаянности, которое стало теперь главным в ее жизни. Да и просто: ну что ей было делать здесь, одной, в глухом карельском поселке?

Вдруг оказалось, что все очарование родного пространства было связано только с отцом. Его не стало – и Марина безразлично смотрела на знакомую дорогу, ведущую к лесу, на озеро, из-за которого с ясным весенним обещанием поднималось солнце…

Она была готова уехать, ей хотелось уехать как можно дальше – исчезнуть, раствориться, бежать от той бездны, над которой она так мгновенно оказалась!

Может быть, поэтому Марина почти не удивилась, когда об этом с нею заговорил чужой человек. Она даже знала, о чем он будет говорить, когда смотрела из окна отцовского кабинета, как он идет к дому, семеня короткими своими ногами.

Врач Витя долго откашливался, бормотал:

– Выражаю, так сказать… С опозданием, можно сказать…

– Что вам нужно, Виктор Николаевич? – спросила наконец Марина. – Зачем вы приехали?

Он тут же перестал кхекать и сопеть; взгляд у него стал знакомый – цепкий и ощупывающий.

– Действительно, чего там тянуть, – кивнул он. – Дело такое, Марина Леонидовна, ты девушка взрослая, должна понимать. Покойнику в земле лежать, а живым людям врач положен. – Он замолчал, словно ожидая расспросов, но Марина тоже молчала. – Короче, меня к вам назначили, в больницу то есть.

Марине надоело его выжидающее молчание, и она наконец спросила, в упор глядя на него:

– Хорошо. При чем здесь я?

– Ты-то, понятно, ни при чем, – усмехнулся он. – Да только переселяться мне пора – по месту, так сказать, работы. Дом-то больничный. Жилплощадь, так сказать, пора осваивать!

Марина поняла, что совершенно не удивлена – словно ждала его появления и этих слов. И тут же догадалась вдруг, на кого он так похож, этот молодой доктор с цепким взглядом!

Все вспомнилось сразу, словно случилось не много лет назад, а вчера: странный гость с крысиными хвостиками на лысине, издевательская угроза в его голосе, ее мгновенно вспыхнувшая ненависть, отцовский гнев…

– А родственников у вас здесь нет, Виктор Николаевич? – спросила Марина.

– Родственников? – Он удивился этому неожиданному вопросу. – Какие ж у меня тут родственники могут быть? Я сам из Ростовской области – сюда так, судьба закинула. Это ты насчет того, чтоб мне у родственников жить?

Он подозрительно покосился на Марину, ожидая подвоха. Она покачала головой.

– Нет, не беспокойтесь. Просто вы похожи на одного человека, которого я встретила в детстве. Вы можете занимать жилплощадь, я все равно собиралась уехать.

– Вот и молодчага, – обрадовался Витя. – И то верно, чего тебе тут? А так – поедешь… куда-нибудь. Может, мужа найдешь!

– Это вас не касается, – оборвала его Марина. – Единственное: как мне поступить с книгами, с другими папиными вещами…

– Так я ж… – засуетился Витя. – Я ж пожалуйста – куплю, разве я против? Конечно, большой цены не дам, так ведь кто тут даст большую цену за книги, сама посуди? Тем более иностранных сколько… А я, ей-богу, не обижу!

– Вы не поняли, – поморщилась Марина. – Я не собираюсь ничего продавать. Но и с собой взять ничего пока не могу. Вы можете выделить… из вашей жилплощади одну комнату? Или хотя бы кладовку? Там ведь есть рядом с кабинетом…

Витя недовольно скривился.

– Выделить… – протянул он. – Это ж сколько надо выделить, чтоб все уместить! А я, значит, на голый пол приходи, стол-стул из барака тащи?

Он был ей противен до дрожи, до темноты в глазах, она видеть не могла его суетливые руки, его цепкие глаза. Но, вздрагивая от отвращения к этому человеку, Марина чувствовала: она словно уже пережила пик ненависти к нему – не к нему, а к тому, прежнему, который приходил сюда много лет назад. А этот… Что ж, разве мало их, таких, разве он последний встречается ей в жизни?

– Ладно, – вздохнул наконец Витя. – Комнату, конечно, не получится, а подсобные всякие помещения занимай пока вещами своими, чего уж там. Ох, супруга будет недовольна, да что ж теперь… Устроишься, тогда и поговорим.

И Марина уехала в Орел, взяв с собой, кроме отцовских записей и альбома с фотографиями, одно только бабушкино зеркало – сама не понимая, почему именно его. Скорее всего, от растерянности: она бралась то за одно, то за другое, пыталась отобрать любимые книги, шкатулки с лаковыми миниатюрами – и руки у нее опускались.

«Я не могу! – поняла она наконец, едва не плача. – Не могу взять эту книгу и оставить ту, не могу выбрать одну гравюру… Это страшный выбор, неужели я должна пережить еще и это? Я могу забрать только все вместе – и заберу все вместе, сразу заберу, как только в училище поступлю!»

Но забрать «все» в общежитие Орловского медучилища было невозможно, и сердце у Марины щемило, когда она думала о книгах, оставленных у чужих и равнодушных людей. Она физически чувствовала их оставленность, и ей казалось, что вместе с этими книгами она предала отца…

О бабушкиных вещах она думала меньше. Да их почти и не было – несколько старых книг, написанных непонятной вязью, подсвечники… Марине почему-то казалось, что они как раз и не могут пропасть. И они были словно единственным залогом того, что сохранится все остальное.

Пришедшее в Орел письмо с обратным адресом поселка Калевала – ее собственным недавним адресом! – вызвало у нее такой ужас, что она долго не решалась вскрыть конверт.

Доктор Витя писал, что у них родился сын, что кладовка понадобилась под детские вещи и пришлось перенести книги и «другое всякое» в летнюю кухню в саду. А там возьми и случись пожар – что ты будешь делать! Так что он приносит, так сказать…

Марина понимала, что это вранье. Но что ей было делать? Не ее сила нужна была для того, чтобы перебороть такого человека, как Витя, с его крысиной настойчивостью, с его убийственной завистью. Из всех, кого она знала, такой силой обладал только отец. Марина помнила, как целый день не выходил он из кабинета со своим «гостем» и как все-таки остался непреклонен…

Но отца не было, книги его принадлежали теперь Вите – и Марина не могла себе этого простить.

Тогда пропали и бабушкины подсвечники. О них Марина только вздохнула: что ж, забрала хотя бы зеркало, могла ведь и его оставить.

И вот эти подсвечники стояли перед нею на столе, и даже свечи в них были почти такие, как когда-то, а Марина не слышала в своей душе никаких отзвуков. Сначала она устыдилась собственной бесчувственности, а потом вдруг поняла: что-то другое происходит сейчас в ее душе…

Смутная тревога, заглушенная было сегодняшней встречей с антикваром Толпежниковым, никуда на самом деле не исчезла. Даже наоборот: тревога была сильнее и ее потрясенности ночным происшествием, о котором она старалась не думать, и ее недоумения, и обиды.

Марина сама не понимала, что с нею происходит.

Она всегда чувствовала властные подсказки судьбы: когда впервые увидела Женю, когда вдруг решила приехать в Москву… Но подсказка судьбы, если бы она слышала ее сейчас, наверняка была бы как раз связана с подсвечниками, так чудесно найденными ею в антикварной лавке. А это было не так, и Марина терялась, не понимая, что же ей делать.

Поздним вечером, когда темнота за окном стала такой глубокой, что даже фонари не могли ее нарушить, Марина все-таки зажгла свечи, села у зеркала, вглядываясь в трепетную игру света в его глубине.

Сама не отдавая себе в том отчета, она все-таки надеялась, что старинное гадание подскажет ей что-нибудь, поможет каким-нибудь неожиданным образом. Ведь и милый антиквар советовал довериться голосу старинной вещи. И ведь она уже видела однажды в этом самом зеркале знамение будущей встречи – Женины глаза…

Но как ни вглядывалась Марина в темную глубину зеркала – ничего она не видела там, кроме дрожащих свечных огоньков. Огоньки завораживали, успокаивали, даже усыпляли – но и только.

И, вздохнув, Марина легла спать – усталая, но не избавившаяся от непонятной тревоги.

Она проснулась перед рассветом – в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Время, когда ночь переходит в утро, вообще тревожное, тяжелое; это Марина знала. Но то, что происходило с нею сейчас, невозможно было считать обычной предрассветной тревогой. И кошмарного сна она тоже не видела – во всяком случае, не могла вспомнить.

И вдруг она поняла: то, что смутно беспокоило ее весь день и многократно усилилось теперь, ночью, – было одно…

Марина отчетливо, безошибочно почувствовала: что-то происходит с Алексеем – сейчас, в эти мгновения!

Руки у нее дрожали, она едва нащупала выключатель настольной лампы, чтобы одеться при свете. Но вместе с тревогой нарастало в ней что-то другое – то, что позволяет действовать с необъяснимой точностью.

Повинуясь этому безотчетному чувству, она без размышлений понимала, что надо делать в каждую следующую минуту.

Ключи, оставленные вчера Алексеем, так и лежали на столе. Марина взяла их, не глядя, и положила в карман юбки.

Ей ни на секунду не приходило в голову, что она даже не знает, где он живет. Он говорил, у Никитских Ворот. Но и это было сейчас неважно, она могла не знать и этой маленькой подсказки.

В сером предрассветном мраке бежала она по пустынной Спиридоновке – так, словно свет горел в его окне и словно она видела этот свет.

Не было для нее сейчас ничего странного или невозможного. Ему было плохо, так плохо, как никогда – где-то там, без нее. И что значил по сравнению с этим код в единственном подъезде высокого кирпичного дома? Она перебрала какие-то кнопки – и дверь тут же открылась. И разве могло быть иначе?

И кнопку пятого этажа в лифте она тоже нажала, не колеблясь ни секунды, как будто бывала здесь не раз.

И дверь открыла сразу – длинным плоским ключом со множеством зазубрин.

В квартире было темно, как в могиле – так ей сразу показалось, когда она остановилась в прихожей, осторожно притворив за собой входную дверь. Даже ощущение верха и низа путалось в этой безысходной темноте, и Марина невольно схватилась за дверную ручку.

Но тут же она заметила тонкую полоску света, едва заметно пробивающуюся где-то в конце коридора, и пошла туда, не обращая больше внимания ни на тьму, ни на безысходность.

Она толкнула дверь, вошла в комнату – и сразу увидела Алексея, лежащего на широкой кровати у занавешенного окна. Торшер горел рядом с кроватью, освещая его лицо зеленоватым, пугающим светом. Глаза его были закрыты, и черты лица как-то странно заострены.

– Алеша, – позвала Марина, быстро подойдя к кровати и наклоняясь над ним. – Что с тобой?

Он открыл глаза, и она увидела, что они до краев налиты болью и каким-то особенным, угнетенным страхом – тем самым, который она чувствовала, когда смотрела на его склоненную голову в казино. Но только теперь, когда ей не мешал ни игорный шум, ни собственная обида, Марина вдруг поняла, что же это с ним…

Вообще-то это было просто, она догадалась бы об этом при первом же внимательном взгляде на любого пациента в кардиологии. Просто она никогда не смотрела на Алексея как на любого пациента, потому и не сразу смогла понять…

– Какая же я дура, боже мой! – прошептала она, садясь рядом с ним на кровать. – Алеша, очень тебе плохо? Давно?

Она увидела, как улыбка трогает уголки его совершенно белых губ, не прогоняя угнетенности и боли.

– Милая моя медсестричка… – тихо сказал он. – Заботливая медсестричка – несмотря ни на что…

Но Марина не обращала внимания на слова. Какая разница, что он говорит, чтобы скрыть от нее то, что с ним происходит! Он и прежде волнение свое вот так же прятал, надменно приподнимая брови…

Она десятки раз видела этот предынфарктный страх в глазах больных. Один из них – как его звали, кажется, Степан Прокофьевич? – даже рассказывал ей о своих ощущениях. Говорил: жизнь вдруг беспросветной показалась, хоть в петлю, почему – непонятно, а выходит, значит, инфаркт подступил.

Об этом страхе было написано в любом учебнике, о нем еще отец говорил ей когда-то – и она не разглядела его, не почувствовала именно теперь, когда он настиг Алексея! Потому что была занята собой, своими переживаниями и потрясениями…

– Это все сейчас пройдет, Алеша, вот увидишь, – сказала Марина, кладя руку ему на лоб и незаметно отирая холодную испарину. – Еще прежде пройдет, чем врач приедет, правда!

Оно должно было пройти прежде, иначе приезд врача был бы уже ненужен. Марина хотела встать, поискать телефон, чтобы вызвать «Скорую». И вдруг почувствовала: отойди она сейчас на минуту да только отними руку – и все. Все будет бессмысленно.

Ее собственная тревога совершенно исчезла, сменившись совсем другим чувством. Марине показалось, что все у нее внутри открывается, обнажается, как рана.

– Ты полежи, Алеша, полежи спокойно, вот как сейчас лежишь, – медленно, словно боясь отпустить его, произнесла она. – Нет, совсем не двигайся, нисколько! – добавила она, почувствовав, что плечо его вздрогнуло.

– Не уходи, – попросил он – едва слышно из-за того, что губы его онемели.

– Не уйду, конечно, не уйду, ну что ты!

Марина сбросила туфли и легла рядом с Алексеем, положив руку поперек его груди и всем телом прильнув к нему. Она чувствовала все, что с ним происходит, так ясно, как если бы это происходило с нею. И ей хотелось, чтобы это происходило с нею – чтобы вся эта боль, весь этот страх, как это уже было однажды, перелились в нее. И как можно скорее, потому что силы его были на пределе – да их уже и не было, сил…

Она слышала, как прерывисто, неровно бьется его сердце под ее рукой. Потом оно едва не затихло совсем, словно прислушиваясь к биению ее пульса. Потом – медленно, как будто преодолевая страшное сопротивление! – начало биться в такт токам крови в ее теле, в ее руке.

Марина не знала, сколько это длилось: неровное биенье, почти остановка, успокоение… Сначала она расслышала, что дыхание его стало ровнее, легче, но еще боялась поверить в это, боялась голову поднять, рукой шевельнуть – чтобы не прервать ту связь, которая так мгновенно установилась между ними.

И только потом, когда она почувствовала, как медленно, словно нехотя, отпускает его неодолимый предсмертный страх, она приподнялась на локте, заглянула ему в лицо.

Ей показалось, что он спит. Во всяком случае, глаза его были закрыты и дыхание было тихое, как у спящего. И она обрадовалась уже тому, что исчезла страшная заостренность черт, которая так бросилась ей в глаза, едва она увидела его. И губы его уже не были обметаны синевой, и лоб не казался таким холодным.

Что-то удивительное произошло между ними – но совсем другое, чем она ожидала! Марина хотела, чтобы его боль перелилась в нее, и, может быть, так оно и получилось, но она совершенно не чувствовала боли!

Наоборот: то, что теперь происходило в ней, было чем угодно, только не болью. Она чувствовала, что остановилось неостановимое – омертвение, начавшееся у него в сердце, – и это наполняло ее таким счастьем, какого она не испытывала никогда в жизни.

Она знала, как тяжело дается любое обращение к тому странному и властному, что было в ней, она помнила каждый случай… А сейчас – ни тяжести, ни страха, ни опустошенности.

Ей хотелось выключить торшер, чтобы зеленый свет не мешал видеть, как розовеет его лицо. Но тогда надо было бы встать, а Марина боялась оторваться от Алексея даже на те несколько секунд, которые нужны были, чтобы дотянуться до выключателя.

Вдруг уголки его бровей дрогнули, оживляя лицо, – и тут же он открыл глаза.

– Ты здесь… – произнес он – так же медленно и тихо, как прежде, и все-таки совсем иначе: в его голосе больше не чувствовалось прощания. – Ты здесь, моя… Марина, ты не ушла…

Она почувствовала, что он хочет встать, и испуганно прижалась к нему.

– Не вставай, Алешенька, ты что! Все уже хорошо, ты же чувствуешь, правда? Но вставать нельзя и лучше все-таки не двигаться пока. Ты отдохнешь немного и все забудешь, поверь мне! И тебе так хорошо будет…

– Мне сейчас хорошо, – прошептал он. – Если бы ты знала, как мне хорошо – большего быть не может…

– Ну что ты! Отчего же не может? – Марина гладила пальцами его висок. – Вот забудется все это – и страх этот, и боль – и ты радоваться будешь, и тебе весело станет, как маленькому, вот увидишь!..

Алексей не двигался – послушно, действительно как ребенок – и только чуть повернул голову, удерживая ее руку у себя на виске.

Они лежали рядом, прислушиваясь друг к другу.

Наконец Марина решилась встать, отдернуть занавеску на окне и выключить свет. Оказывается, прошло не пять минут, как она думала. Утро за окном было ясное, прозрачное, и солнечные блики пробивались сквозь листву.

Она чувствовала, что Алексей не сводит с нее глаз, пока она открывает окно, пока ищет выключатель от торшера.

– Я все-таки вызову врача, Алеша, – сказала она, снова подходя к кровати и садясь рядом с ним. – По-моему, все уже прошло, но все-таки.

Не отвечая и не отводя от нее взгляда, он взял ее руку, поднес к губам, подержал и положил себе на грудь, накрыв своей рукой.

И она увидела, как наполняется жизнью темная, как земля, глубина его глаз.

«А если бы я на полчаса позже пришла? – Марина содрогнулась от этой мысли и тут же постаралсь ее отогнать. – Нет-нет, никаких «если», все будет хорошо, все уже хорошо, я же вижу! И лицо у него такое ясное, и глаза живые».

Она забыть не могла того всепоглощающего счастья, которое переполнило ее, когда она поняла, что его боль исчезла. Оно и теперь не кончилось, горело в ней тихо и неугасимо, как лампада.

Но теперь она могла оглядеться – и, оглядевшись, увидела телефон у кровати.

– Я вызову врача, да? – повторила она, вопросительно глядя на Алексея.

– Все-таки, значит, в больницу? – вздохнул он.

Вздох получился такой детский, что Марина невольно улыбнулась.

– А ты боишься больницы, Алеша? Там дают невкусные таблетки и делают уколы?

– Там нет тебя, – сказал он.

Услышав, как он это произнес, Марина почувствовала смущение и отвела взгляд.

– Я буду приходить, – сказала она. – Ты не волнуйся, да я вообще работать туда пойду и уходить не буду. Ты мне не веришь?

– Как я могу тебе не верить! Когда ты сегодня пришла…

Взгляд у Алексея совсем прояснился, он смотрел на Марину внимательно, словно с ожиданием. Она наклонилась и поцеловала его в краешек губ – быстрым, мимолетным поцелуем.

– Я вызову врача, – сказала она, отстраняясь.

Глава 15

– Что ж, кардиограмма приличная, – сказал молодой и очень серьезный врач, просматривая длинную полоску, выданную кардиографом. – Я бы, по правде говоря, даже и не настаивал на госпитализации.

– Я тоже не настаиваю, – обрадованно согласился Шеметов. – Мы постараемся дома обеспечить все условия, совершенно нет необходимости занимать чье-то место в больнице!

– Но у тебя же… – начала было Марина.

Впрочем, она тут же раздумала говорить врачу о предынфарктном состоянии. Да и чем она могла подтвердить свои слова? Если даже кардиограмма приличная… Что ж, только радоваться надо!

Марина действительно радовалась – больше всего тому, что ямочка проступает на правой щеке Алексея и улыбка освещает его лицо – все, до последней черточки. Она так давно этого не видела – этой ясной улыбки на его лице, в его глазах, заставляющей забыть обо всем мрачном и тяжелом!

– Бессовестный ты, Алеша! – сказала она, когда врач ушел, оставив на столе рецепты.

– Ну почему же бессовестный, Маринушка? – притворно обиделся он, и глаза его лукаво блеснули. – Да там от одной тоски помрешь, в больнице! И зачем, раз можно обойтись без этого?

– Хорошо, – сдалась она. – Но хотя бы лежи, пожалуйста, ладно? И тебе поесть сейчас надо – только легкое что-нибудь.

– Я позвоню Толе, – сказал Шеметов. – С ним решим. И надо будет пригласить кого-нибудь…

– Помнится, мы с тобой состоим в законном браке, – улыбнулась Марина. – Ты считаешь, это не повод, чтобы сварить тебе бульон?

Не дожидаясь ответа, она отправилась на поиски кухни. Квартира была большая, чистая и совершенно чужая, совершенно ничья. Все здесь было новое: светлые обои на стенах, мебель, тоже светлая и очень изящная, жалюзи на окнах.

На кухне и вовсе было так пусто, словно нога человеческая сюда не ступала. Фарфоровая чашечка с засохшей кофейной гущей одиноко стояла на столе рядом с пустой рюмкой.

В холодильнике Марина нашла замороженную курицу и, оглядевшись, заметила микроволновку. Точно такая была в квартире на Полярной, поэтому Марина знала, как с ней обходиться. Сейчас микроволновка была очень кстати: некогда было ждать, пока разморозится курица.

Снимая пену с бульона, Марина слышала, как Алексей разговаривает с кем-то по телефону. Издалека не слышно было, о чем он говорит, но она прислушивалась к его интонациям и радовалась тому, как спокоен его голос.

Марина налила немного воды, и бульон сварился быстро. Хотя, конечно, не такой бульон нужен был для больного – не из замороженной курицы.

Когда она вошла в комнату с большой чашкой, над которой вился ароматный пар, ей показалось, что Алексей посмотрел на нее как-то по-особенному – счастливо и быстро. Но она не успела понять, что сверкнуло в его глазах.

– Стоило, пожалуй, заболеть, – заявил он, – чтобы узнать, что твоя жена умеет варить бульон!

– А ты очень беспокоился о том, что я плохая хозяйка? – улыбнулась Марина. – А я ведь и правда не знаю, какая я хозяйка, Алеша. Наверное, никакая.

– Это вообще неважно. Я тебе не говорил? Ведь я уже был однажды женат на хорошей хозяйке. А результат ты сама почувствовала – в квартире на Патриарших.

Он взял ее за руку и усадил на кровать рядом с собою. Что-то слышалось в его голосе – такое же счастливое, быстрое и робкое, как мелькнуло только что во взгляде. Но, заметив Маринино смущение, он тут же добавил:

– Какая разница, как ты варишь бульон? Скоро ведь я выздоровлю, и он мне вообще не понадобится, правда?

– А понадобится водка! – обрадовавшись тому, что он сам развеял неловкость, рассмеялась Марина.

– Да я знаю, знаю, милая женушка, что показался тебе законченным алкоголиком, – улыбнулся в ответ Шеметов. – Честное слово, все не так страшно! Хотя, наверное, все так клянутся… Но я и правда не запойный, не буйный и чертей не ловлю. Так, иногда тоска накатывает…

Как ни старались они говорить о чем-нибудь постороннем, неважном, – самое главное все время вставало между ними.

Марина видела, что ему действительно безразличен и бульон, и все, что не имело отношения к вопросу, стоящему в его глазах: уйдет ли она теперь, останется ли с ним?

И она не знала, что ответить. То есть, конечно, она не собиралась уходить: невозможно было оставить его одного. Но он ведь спрашивал не о том, согласна ли она ухаживать за больным, это-то она понимала.

– Может быть, ты поспал бы, Алеша? – спросила она, когда Алексей допил бульон. – Ты ведь совсем не спал ночью?

– Не знаю. – При одном воспоминании об этой ночи лицо его на мгновение потемнело. – Да, непохоже было на сон… Но я совсем не чувствую усталости, даже удивительно.

– А все-таки лучше поспать, – не согласилась Марина. – Спать, сны хорошие видеть – ничего для тебя сейчас лучше нет!

– Ты уверена, что ничего? – улыбнулся Алексей. – Ну хорошо, врачевательница! Разве можно после всего тебе перечить…

Как ни уверял Алексей, что совсем не хочет спать, Марина видела, что он устал.

«Конечно, он себе сейчас легким кажется, как ветер, – подумала она. – По сравнению с тем, что было. А у самого круги под глазами, и у губ морщины, и лоб то и дело в поту…»

– Мне хлеб надо купить, – сказала Марина. – А как я выйду, если ты не спишь?

– Зачем? – удивился Алексей. – Сейчас Толя все привезет, что надо.

– А может быть, он не все знает, что надо, – возразила Марина. – Может быть, я какой-нибудь особенный хлеб хочу купить?

– Ну конечно! – устыдился Алексей. – Иди, Марина, иди, куда тебе надо.

– Не уйду, пока не уснешь, – покачала головой Марина, вытирая его лоб краем пододеяльника.

– Все, сплю! – Алексей тут же закрыл глаза. – Уже вижу сон: как будто сплю это я, сплю, а рядом со мной сидит чудесная колдунья и вытирает мне лоб краем пододеяльника.

Он шутил, ему было весело, и Марина улыбалась вместе с ним и вместе с ним радовалась. Но он действительно устал, и, сидя рядом, она вскоре услышала, что дыхание его стало ровным и глубоким, и даже тени от ресниц – сонными, спокойными.

Ей правда хотелось выйти – на полчаса, не больше. Марина чувствовала, что Алексей сейчас спокоен и почти здоров, а ей необходимо было пройтись в одиночестве – после всего, что произошло. Чтобы понять – что же дальше…

Все-таки она бы, конечно, не ушла, если бы не появился Толя. Услышав, что кто-то вошел в квартиру, Марина бесшумно вышла в прихожую, прикрыв двери спальни.

– Что это с ним? – встревоженным шепотом спросил Толя. – Утром вчера был сам не свой. Вроде и трезвый, а еле до дому дошел. А тут вообще позвонил: заболел, мол, врач сказал, ничего страшного, приезжай через часок!

– У него же сердце больное, – сказала Марина. – Ты не знал разве?

– Нет… – удивленно протянул Толя. – Разве он говорит? Ах ты, елки-моталки!..

– Он спит сейчас. Ты побудешь, я выйду на полчаса?

– Да побуду, конечно, – махнул рукой Толя. – Иди, не волнуйся.

– Я в аптеку заодно зайду, – сказала Марина, просматривая рецепты. – Вообще-то, ему все это давно уже дома надо бы иметь.

– Зла на него не хватает! – тихо возмущался Толя, закрывая за нею дверь. – Ну что стоило сказать? Как, все равно, не сердце, а сифилис!

Марина вошла в лифт и нажала кнопку первого этажа. Она и сама чувствовала, как сильно устала после двух полубессонных ночей, поэтому долго бродить по улицам не собиралась.

Двери лифта открылись, и Марина хотела уже выйти, как вдруг услышала:

– Вы вниз?

– Да, – кивнула она, поняв, что еще не доехала до первого этажа.

Молодая женщина в ярком платье вошла в лифт, двери снова закрылись. Женщина обернулась к Марине, и глаза ее распахнулись так широко, словно она увидела привидение.

– Это ты! – ахнула женщина. – Как же мир тесен: я только что думала о тебе!

Рядом с Мариной стояла в тесном лифте Наталья Андреевна Спешнева.

Это был особенный день, в этот день решалась ее судьба, и Марина чувствовала это каждую секунду. И вдруг – она, Наташа Спешнева, забытая… И почему появилась она именно сегодня?

– Здравствуйте, – сказала Марина, чувствуя, как сердце почему-то проваливается в гулкую пустоту. – Вы здесь живете?

– Нет, к маме заходила, – машинально ответила Спешнева. – Кто бы мог подумать, что я здесь тебя встречу! И именно сегодня… Я только сегодня из Парижа вернулась, и сразу же такое совпадение удивительное!

– Что же удивительного? – спросила Марина, когда они вышли из подъезда и остановились рядом с лавочкой, на которой сидели две старушки.

– Может быть, мы отойдем отсюда? – предложила Спешнева. – Добрый день, Мария Петровна, добрый день, Роза Григорьевна!

Марина кивнула, и они пошли по Спиридоновке.

– Тебе куда-то надо? – спросила Наташа.

– В булочную и в аптеку, – ответила Марина.

– Булочная рядом, на Большой Никитской, – сказала Спешнева. – И там, кстати, кафетерий на втором этаже, мы можем переговорить, если ты найдешь время. А аптека – по дороге.

– Если нам необходимо переговорить, я найду время, – ответила Марина. – Но немного.

В кафетерии на втором этаже булочной было довольно много народу. В основном почему-то музыканты – молодые, со скрипками и кларнетами в футлярах. Они болтали, смеялись, пили кофе, который здесь варили крепкий, словно не на продажу.

– Здесь Гнесинка рядом, – заметила Наташа, чтобы как-то начать разговор. – А ты переменилась…

Сама она как раз совсем не переменилась, разве что еще больше похорошела. И прическа у нее была прежняя, с прямой длинной челкой, и босоножки – на неизменных высоких «шпильках». И пахло от нее все теми же духами, только теперь Марина знала, как они называются: «Шанель № 5». Те самые, в двух каплях которых ложилась в постель Мэрилин Монро.

На Наташе было легкое крепдешиновое платье с яркими геометрическими узорами, оттенявшее свежесть ее неувядающего лица.

– В чем же я переменилась? – спросила Марина.

– Ну, не постарела, конечно, – усмехнулась Наташа. – Даже наоборот – похорошела. Увереннее стала, изящнее. Тогда-то, в деревне, ты, уж извини, на поселяночку была похожа, особенно когда платочек этот цветастый повязывала. А теперь – юбочка стильная, прическа… Что же ты делаешь в Москве?

– Живу, – пожала плечами Марина.

– Где, в нашем доме? – удивилась Наташа. – Как же, интересно, ты в него попала?

– Мой муж там живет.

– А-а! – протянула Наташа. – Неплохой у тебя муж. И кто же это? С какого этажа?

– Он недавно туда переехал, – ответила Марина, вспоминая, какую кнопку нажимала ночью в лифте.

– А, знаю! – вдруг воскликнула Наташа. – Алексей Васильевич, да?

– Да. А как вы догадались?

– Да он единственный, кто недавно. Остальные еще старорежимные. Бабулек у подъезда видела? Они все знают. Что ж, поздравляю, – усмехнулась она. – Неплохой выбор! Особенно «Мерседес» хорош. Но в таком случае, – протянула она, – может быть, наш разговор не имеет смысла…

– Как знаете, Наталья Андреевна, – пожала плечами Марина. – Извините, мне пора.

– Нет, подожди! – воскликнула Наташа. – Я понимаю, при таком супруге прошлое не вспоминают. Да и мне, по правде говоря, никакой радости нет, чтобы ты прошлое вспоминала. Я бы вообще тебя, может, с удовольствием не узнала сегодня, если бы… Я ведь Женю видела, всего два дня назад.

– Где же? – спросила Марина, чувствуя, что щеки у нее краснеют.

– Да где – в Париже и видела. Он теперь в Сорбонне учится, разве ты не знала? Он, правда, не собирался, это неожиданно все получилось: отцу его дали стипендию для аспиранта, он быстренько перевел Женьку к себе в ИМЛИ – вот и Сорбонна. Конечно, каково родителям знать, что сын из-за несчастной любви к одной девице хоронит себя в глуши да там еще с другой сходится! Ну, неважно, – оборвала себя Спешнева. – Почему же ты ни о чем не спросишь?

– Что я могу спросить? – медленно произнесла Марина. – Вежливо поинтересоваться его жизнью?

– А почему бы и нет? – возмутилась Спешнева. – Почему бы тебе и не поинтересоваться его жизнью, кстати? Я, между прочим, чтобы иметь возможность интересоваться его жизнью, даже замуж вышла за Толика Гуськовича. Только чтобы в Париже жить, поближе к Женьке!

Марина молчала. Она просто не знала, что сказать. Меньше всего она думала в эти дни о Жене, и слова Натальи Андреевны прозвучали как гром среди ясного неба. Или наоборот – неясного…

– Я бы уж точно не стала с тобой о нем говорить, – повторила Спешнева. – Очень мне это нужно, как ты думаешь? Но он такой стал… Ты бы видела! Совершенно переменился, весь как-то сник, не узнать его! У меня, говорит, ничего счастливее не было в жизни, чем Маша и тургеневский дом, и уже не будет. Можно себе такое вообразить? Парню двадцать шесть лет!

– Но… чего же вы от меня хотите? – сказала Марина и сама удивилась растерянно-просительным интонациям, прозвучавшим в ее голосе. – Что же я могу поделать?

– Да ведь это иллюзия, неужели ты не понимаешь? – Наталья Андреевна смотрела на нее своими прекрасными миндалевидными глазами, как на полную идиотку. – Он же твердит как одержимый: Маша обещала меня найти, она все чувствует!.. Ты – его иллюзия, и, пока она не развеется, он в себя не придет. У мужчин же воображение вообще отсутствует, им все руками надо потрогать!

– Вы хотите, чтобы он потрогал меня руками?

Несмотря на растерянность, Марина не могла сдержать улыбку.

– А почему бы и нет? – сузила глаза Наташа. – Убудет от тебя, что ли? Или муженек рассердится? Так ему и говорить не обязательно! Скажи, в Париж хочешь, по бутикам пробежаться, пусть купит тебе тур. Или тебе «мерс» его на недельку покинуть жалко? Учти, – несколько смягчившимся тоном добавила Наташа, – мне тоже радости мало – думать, что Женька тебя там… Но я все перепробовала, понимаешь? Все! И терять мне поэтому нечего. Одна надежда: пусть он сам убедится, кто для него кто…

Живая печаль вдруг мелькнула в черных Наташиных глазах – и тут же исчезла. Перед Мариной снова стояла блестящая, элегантная женщина и смотрела на нее презрительно, едва ли не с ненавистью.

– Короче, вот его телефон, – сказала Спешнева, быстро записывая что-то на вырванном из блокнота листке. – И адрес. Дело, конечно, хозяйское, но я тебе все сказала. Желаю счастья в личной жизни!

С этими словами Наталья Андреевна отодвинула пустую чашечку и, не оглядываясь, пошла к лестнице, ведущей вниз. Подождав пять минут, Марина вышла тоже. Их разговор и так затянулся, и она боялась, что Алексей проснулся, пока ее не было.

Но он еще спал, и сон его был так же глубок и спокоен, как в момент ее ухода.

– Я там еды всякой навез, – сказал Толя. – Глянь в холодильнике.

– Откуда? – спросила Марина.

– Ну, откуда! Откуда всегда. В «Седьмом континенте» брал, там все есть.

– Ну и прекрасно, – кивнула Марина. – Но ты, если будет время, с утра завтра на рынок поезжай, пожалуйста. Я тебе напишу, что купить. Или нет, лучше я сама схожу, – тут же решила она. – Ему все самое свежее нужно, не в вакуумной упаковке.

– Ишь ты! – удивился Толя. – Соображаешь. А я думал, ты бездомовная какая-то.

Марина промолчала. Что можно было возразить? Она действительно сама не понимала сейчас, какая она.

– Только ты зря беспокоишься, – добавил Толя. – Что я, мясо свежее не отличу? Я ж не всю жизнь асфальт топтал… Пиши, что нужно.

Толя уехал. Марина приоткрыла дверь в спальню, прислушиваясь к дыханию Алексея. Но как ни тихо она двигалась, он открыл глаза, словно почувствовал ее присутствие.

– Спи, Алеша, спи. – Она приложила палец к губам. – Извини, я не хотела…

– А я хотел! – Улыбка на его лице просияла так, что Марина уже не могла уйти. – Я хотел тебя видеть, даже когда спал. И сколько можно дрыхнуть, я же ночью не усну!

– Уснешь, – убежденно сказала она, садясь на край его кровати. – У тебя сейчас силы будут восстанавливаться, организм сам потребует сна и как можно больше.

– Требовательный мой организм! – произнес Алексей с забавным благоговением. – Чувствую, ждет меня беспросветная жизнь: только и прислушиваться, не заурчало ли в животе да не кольнуло ли в боку. Приятная перспектива!

– Ничего этого не будет. – Марина невольно улыбнулась, расслышав в его голосе тщательно скрываемую тревогу. – Как ты боишься себя стеснить, Алеша!

– Конечно, боюсь, – подтвердил он. – Очень приятно чувствовать себя развалиной, которой только и осталось, что анализ мочи сдавать! Особенно теперь…

И тут он заметил, как Марина побледнела, потом покраснела при этих его словах.

– Что-нибудь случилось? – тихо произнес он, и улыбка мгновенно исчезла с его лица, сменившись все тем же немым вопросом, застывшим в глазах. – Вот сейчас, только что – что-то случилось, Марина?

Она отвела взгляд.

– Нет, Алеша, ничего особенного. Я лекарства принесла, надо принять.

Марина постелила себе на диване в гостиной, но уснуть не могла – хотя ей казалось, что после этих ночей она просто провалится в сон. Но тревога, смятение были так мучительны, что глаза ее открывались сами собою, словно соринки были насыпаны под веки.

Если вчера утром она не понимала, что с нею происходит и что ей делать дальше, если сегодня утром она все еще не решалась ответить на немой вопрос, стоящий в глазах Алексея, то встреча с Натальей Андреевной совершенно взбудоражила ее.

Даже не сама встреча – что ей было до Натальи Андреевны Спешневой! – а ее слова о Жене, о том, что тот ждет ее, Марину… Душа ее взволновалась при этих словах. Прошлое, о котором говорила Спешнева, вдруг встало в памяти так ясно, как будто было не прошлым, а настоящим.

Золото яблочного Спаса, перекресток липовых аллей, залитый августовским солнцем, юноша в клетчатой рубашке… И – его дальнозоркие, милые глаза с расходящимися серыми лучиками, в которые она заглянула, как в омут… Те самые, что уже были однажды увидены – крещенским вечером в старинном зеркале!

И ведь правда она обещала ему, что найдет его обязательно – и найдет именно тогда, когда это будет ему необходимо. Что же теперь?..

Мысли ее сбивались и путались, воспоминания наплывали друг на друга. Вспомнилось лицо Алексея – такое, каким оно было сегодняшней ночью: с заострившимися чертами, овеянное дыханием смерти. И тут же – его улыбка, озаряющая все лицо, и ямочка на правой щеке… И тут же – его лицо вчерашней ночью, грубая власть его движений, рвущиеся колготки…

В отчаянии, сжимая руками виски, Марина села на диване.

«Доверьтесь голосу старинной вещи», – вдруг вспомнила она. И это было единственное воспоминание, принесшее ей хоть какое-то облегчение.

Она подняла голову и увидела, что Алексей стоит в дверях комнаты, прислонившись плечом к косяку. Марина испуганно вскочила.

– Алеша, зачем же ты встал! – воскликнула она, нащупывая выключатель витого торшера. – Ты с ума сошел, тебе нельзя!..

– Боишься? – усмехнулся он. – Меня боишься? Что ж, сам виноват… Я только поговорить с тобой хотел, ничего больше.

– Ложись, потом поговорим, – решительно сказала Марина.

Алексей сел на диван.

– Я нормально себя чувствую, – сказал он. – Ты меня правда спасла, и ничего со мной теперь не случится. Ведь тебя… только это удерживает?

– Нет… – Марина опустила глаза.

Но, прикоснувшись рукой к ее щеке, Алексей то ли погладил ее, то ли заставил взглянуть на него.

– Это, это, – сказал он. – Чувство долга – святое чувство, правда? Тебя ведь, наверное, и отец так воспитывал? Особенно если речь идет о больном…

– Воспитывал… – кивнула Марина, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

– А обо мне ты подумала? – Голос Шеметова зазвучал с неожиданной суровостью. – Подумала ты, каково мне будет с тобой, если ты… Если ты останешься при мне сиделкой, и не более?

– Но это не так, Алеша! – горячо произнесла она. – Не совсем так…

– Не совсем так! – усмешка в его голосе прозвучала горько. – Ты по-прежнему не знаешь себя, Марина… А я так надеялся, что за то время, пока мы… знакомы, ты хоть что-то поняла. А еще ясновидящая, документы разыскиваешь!

Она почувствовала, что он из последних сил старается перевести разговор в шутку – и не может.

– Ты ведь даже сейчас не знаешь, что тебе надо, – добавил Алексей.

– Знаю, – вдруг сказала Марина. – Сейчас мне надо в Париж.

Она произнесла это неожиданно даже для себя – минуту назад она действительно не знала! И теперь она ожидала, что Алексей удивится, начнет расспрашивать…

Но он не удивился, даже плечами не пожал.

– В Париж? – переспросил он. – И когда ты хочешь лететь?

– Как можно скорее. Хотя я не знаю, как это сделать…

– Совсем уж завтра не получится, но вообще – это не самое трудное. – Марина поразилась его спокойным интонациям. – Загранпаспорта нет у тебя? Ну, неважно. Это я сделаю.

– Но Алеша… – Впервые, обращаясь к нему, она расслышала какие-то робкие интонации в собственном голосе. – Ты даже не спрашиваешь, зачем мне это?..

– Не хочу. Расспрашивать не хочу.

Он говорил коротко и непривычно резко. И вдруг Марина поняла, со сколькими людьми ему приходится разговаривать именно так, и что значит на самом деле «сибирская империя Шеметова», о которой он рассказывал ей чуть ли не в шутку, и отчего усталость так часто заволакивала его глаза…

– Но я не могу так! – сказала она. – Алеша, я должна тебе сказать! Там живет человек, которого я… с которым я близка была, и совсем недавно, года не прошло. Ты понимаешь?

– Понимаю, – произнес он, помолчав. – Ты его любишь?

– Я не знаю, Алеша! Я ничего сейчас не знаю, у меня душа разрывается!..

– Ну зачем же, Марина? – поморщился он. – Зачем душу себе надрывать? Поедешь, успокоишься. Но выбирать между нами не надо, очень тебя прошу. Стар я, милая женушка, для таких соревнований.

Улыбка тронула уголки его губ, но глаза оставались печальными. И сейчас, в полумраке комнаты, они вдруг снова показались Марине светлыми – как земля, когда долго нет дождя…

– Пойду я спать, – сказал Алексей. – Правда, силы восстанавливаются, что ли, – в сон клонит. И ты ложись, Марина. А то смотри, глаза даже потускнели.

Он посмотрел в ее глаза таким долгим, внимательным взглядом, словно хотел их запомнить, потом тяжело поднялся с дивана.

Марина молча смотрела, как он закрывает за собою двери гостиной.

Глава 16

С той самой минуты, как она сказала, что ей надо в Париж и Алексей спокойно встретил это известие, Марина перестала задумываться о том, что же с нею происходит. Душа ее словно застыла в ожидании, и она гнала от себя любые мысли – о прошлом, о будущем, о долге, о любви…

«Что-то ведет же меня по жизни? – думала она. – Что-то непонятное, как свечные отблески в зеркале, – не такое, как у всех… И пусть, и не могу я, и не буду… Пусть!»

Жила она на Патриарших. На следующий же день после ночного разговора Шеметов сам попросил ее об этом.

– Чувствую я себя хорошо, дома буду работать. Да и Толя уже сиделку пригласил, не беспокойся, – сказал он. – Не надо тебе здесь оставаться, Марина. Пожалей меня.

Он сказал «пожалей», но голос у него был твердый, и глаза – совершенно непроницаемые.

– Я тебе сообщу, когда документы будут готовы, – добавил Шеметов.

Так она и жила: в ожидании его сообщения, понимая, что больше ожидать от него нечего…

О том, что паспорт и виза готовы, сообщил ей Толя.

– Билет на когда тебе брать? – спросил он.

– На сегодня, – ответила Марина.

– Ишь, быстрая какая! – усмехнулся в телефонной трубке Толя. – Сегодня самолет уже улетел. Разве что ночным рейсом.

– Давай ночным, – согласилась Марина.

– Странная ты… – услышала она. – Все у тебя не как у людей, и кто только тебя такую выдержит! Ладно, будь дома: через два часа билеты привезу.

Марина сама себе не решалась признаться в том, что в глубине души ожидает появления Алексея – или хотя бы его прощального звонка. Но он не звонил, не заходил, а в ответ на ее робкий вопрос о его самочувствии, Толя сказал:

– Да ничего вроде. К нему даже датчики какие-то швейцарские на двое суток цепляли, записывали все. Новый такой способ, специально для сердечников. Врач сказал, все хорошо, в отпуск только надо уйти. Ну, так это и без врача понятно.

– Уйдет он в отпуск? – спросила Марина.

– А кто ж его знает? – пожал плечами Толя. – Как сам решит, так и будет, меня небось не спросит.

Толя же и отвез ее ночью в Шереметьево. Шел дождь, блестело мокрое шоссе, волоокая девица зазывно улыбалась на придорожном плакате, рекламируя тушь для ресниц.

Сердце у Марины холодело от пугающей пустоты, в которую оно все глубже погружалось.

– Скажи мне свой телефон, – попросила она Толю. – Можно будет тебе позвонить?

– Можно, – кивнул он. – А что, Шеметову не позвонишь больше? – Марина увидела, что он наблюдает за нею в зеркальце заднего вида. – Помнишь, ночью звонила?

– Нет, – ответила она. – Он не хочет больше так, а по-другому – я не могу, наверное…

– Дуры бабы, – покрутил головой Толя. – Сами себе проблемы выдумываете, все бы вам левой ногой правое ухо чесать. А он мне еще говорит – женись, мол, женись! Да что я, ума лишился? Ладно, записывай телефон.

«Так ли я мечтала попасть в Париж!» – думала Марина, глядя, как блестит в свете аэродромных фонарей надпись «Air France» на борту «Боинга».

Через несколько часов перед нею должен был открыться город, в котором прошли лучшие годы ее отца, о котором она столько слышала и читала, что, кажется, могла бродить по нему с закрытыми глазами! И что же? Сердце ее плавает в пустоте, и растерянная тревога заставляет ее оглядываться на ступеньках трапа…

Когда Марина поднялась по лестнице из метро «Сен-Жермен-де-Пре», утреннее солнце только что осветило стены домов. Париж встречал ее таким золотым, таким ясным сиянием, что ей показалось: она попала совсем в другой мир, в котором растворились ночные московские тревоги, – и сердце ее забилось в радостном предчувствии.

Он лежал перед нею – трепетный, великий город, и Марина остановилась в растерянности, не решаясь ступить на его мостовую.

Ей показалось, что Париж совершенно пуст – такая удивительная, прозрачная тишина стояла на его улицах, и даже редкие прохожие, казалось, парили в воздухе. Негр, подметавший улицу, провел метлой у самых Марининых ног, и она отошла наконец от выхода из метро, в душе благодаря подметальщика за то, что он помог ей сделать этот первый шаг по парижской мостовой.

Тут только Марина поняла, что у нее нет даже плана города, что она понятия не имеет, куда идти или хотя бы – где поменять деньги. И она пошла по Рю Бонапарт куда глаза глядят, то и дело спотыкаясь оттого, что смотрела не под ноги, а на фронтоны, мансарды и каменные карнизы.

Все показалось ей ненужным – книги, которые она прочитала, бесчисленные репродукции картин, на которых изображены были эти улицы! Париж был совсем не такой, каким она его представляла, и это было в нем самым прекрасным.

Марина перешла бульвар Сен-Жермен и тут только догадалась, что идет к Сене, а Латинский квартал с Сорбонной остается у нее за спиной. Но ей не хотелось сейчас отступать от неожиданно выбранного маршрута – и она пошла дальше: мимо церкви Сен-Жермен-де-Пре, мимо крошечных лавок, в витринах которых выставлены были картины…

Весь он был не такой, утренний ее Париж, весь он был неожиданный, и особенно – набережная Сены. Подойдя к парапету, Марина смотрела, как просыпаются клошары под мостом, как выплескивают они в воду какие-то кастрюли, ругаются, смеются, кормят собак…

– Мадам! – услышала она и вздрогнула от неожиданности. – Мадам, не поможете ли вы мне немного – сколько не жалко?

Перед нею стоял мужчина – молодой, не старше двадцати пяти – и смотрел на нее умильными круглыми глазами, в которых, без капли стеснения, выражалось лукавство, готовность честно обманывать кого угодно и радость от того, что день только начинается.

Говорил он по-французски, и Марина обрадовалась уже тому, что отлично его понимает.

– К сожалению, – ответила она, доставая из сумки кошелек, – банки, кажется, еще закрыты, и у меня просто нет франков. Только доллары…

– Ничего, – любезно кивнул клошар, – я возьму доллары и сам их поменяю, как только откроются банки. Какие у вас купюры? – небрежно переспросил он.

– Вот, есть десять.

Марина протянула ему банкноту, и та мгновенно исчезла в кармане потертого пиджака.

– В благодарность – маленький совет. – Клошар широко улыбнулся. – Во-он там, за углом, есть банкомат «Америкэн экспресс». Ведь у вас эта кредитная карточка, не правда ли? В Париже вы можете получить деньги, не дожидаясь, пока откроется банк! Сейчас только пять часов утра, мадам, неужели до девяти вам не захочется кофе?

И, рассмеявшись бестолковой Марининой щедрости, клошар, насвистывая, пошел по бульвару.

Даже нищие здесь были совсем не такие, как в Москве – веселые, беззаботные парижские нищие!..

Марина шла по набережной – и Лувр, «Самаритэн», тонкая спица Сен-Шапель словно провожали ее вдоль Сены. Она уже даже не удивилась, когда силуэт Нотр-Дам наконец показался вдалеке. А куда ему было деваться в Париже!

Ей хотелось войти в собор, но сначала она обошла его вокруг. И – остановилась, ошеломленная. Она вдруг наяву увидела те самые странные столбы, похожие на ребра какого-то гигантского животного, которые однажды видела во сне!

«Ну конечно! – Марина рассмеялась собственной недогадливости. – Ну конечно, стихи ведь даже есть о чудовищных ребрах Нотр-Дам, как же я забыла!»

И тут же, вспомнив свой сон, она вспомнила о том, зачем приехала сюда, – и радость ее мгновенно сникла, словно придавленная. Хотя – что плохого было в том, что она вот-вот увидит Женю?

Телефонные автоматы работали только с карточками. Где их купить, Марина не знала. Но тут она вспомнила, что позвонить можно из кафе. Это всегда так было в Париже, еще отец ей рассказывал.

– Этого передать нельзя, девочка моя дорогая, – говорил он. – Невозможно словами передать прелесть этого волшебного постоянства. Войны пронеслись над Европой, революции, жизнь забросила меня из Харбина в Карелию – а где-то в Париже по телефону все так же можно позвонить из кафе…

К телефону, номер которого дала ей Спешнева, долго никто не подходил. Марина машинально считала гудки в трубке – три, пять, восемь – и так же рассеянно слушала, как шумит вода за тонкой перегородкой туалета, находившегося в кафе прямо возле телефона.

– Да! – наконец услышала она Женин голос, заспанный и слегка раздраженный. – Алло, я слушаю! – повторил он по-французски.

– Женя, это я, – сказала она. – Это Марина.

– Какая Ма… Маша! – вдруг воскликнул он. – Боже мой, откуда ты звонишь, откуда ты знаешь мой телефон?

– Я в Париже. – Она улыбнулась его вопросу и почувствовала, что вся тревога ее тут же исчезла, сменившись чем-то добрым и… насмешливым. – Может быть, мы увидимся с тобой, Женя?

– Ну конечно, конечно! – Голос у него стал потрясенно-торопливым. – Откуда ты звонишь?

– Из кафе, – сказала она. – Кафе… Кажется, «Патрик» – да, «Патрик», недалеко от Нотр-Дам.

– С ума сойти! – восхитился Женя. – Ты когда приехала?

– Только что.

– И спокойно говоришь: звоню из кафе возле Нотр-Дам! Правда, ты и раньше такая была… Я сейчас прибегу, я же рядом совсем живу, в Квартье Латэн! Или… Может быть, ты ко мне придешь?

– Приду, – согласилась Марина. – У меня есть адрес.

– Это пятнадцать минут пешком, не больше, если быстро идти, – начал объяснять Женя. – У тебя план города есть? Идешь в сторону бульвара Сен-Мишель, а потом…

– Я найду, Женя, – прервала его Марина. – Подожди пятнадцать минут, хорошо?

Больше всего она удивлялась своему спокойствию. Почти год она не слышала его голоса, почти год не видела его – и что же?

Женя жил в мансарде, под самой крышей. Марина слегка запыхалась, поднимаясь туда, потому что в старом доме не было лифта. Наверное, из-за этого она выглядела взволнованной, когда Женя распахнул перед нею дверь.

– Это ты! – выдохнул он, замерев на пороге. – Маша, Машенька, я поверить не мог… Я трубку положил – и меня такая паника охватила, не передать! Решил вдруг, будто мне спросонья все почудилось…

– Я на привидение похожа, Женечка? – улыбнулась Марина. – Может быть, но я все-таки хочу есть.

– Ну конечно! – Он качнулся к ней, потом отпрянул, словно наткнувшись на невидимую преграду, и отступил в узенькую темную прихожую. – Заходи, Машенька.

Из-за скошенного низкого потолка комнатка казалась еще более крошечной, чем была на самом деле. Стол, стул, кровать в углу, дюралевые книжные полки. Марина вдруг поняла, как жил он здесь, и ей стало жаль его – одинокого в огромном городе. Жаль – и не больше…

«Зачем я приехала? – мгновенно мелькнуло в ее голове. – Боже мой, что за бред! Как это могло произойти?»

Из маленькой кухни доносился запах кофе и свежей выпечки.

– А я даже круассаны успел купить! – весело говорил оттуда Женя. – У нас тут кондитерская внизу чудесная. Вообще, столько здесь чистых, приятных мелочей: эти круассаны свежие по утрам… Ты надолго приехала, Маша?

Он вошел в комнату, держа в руках небольшой поднос с блестящим кофейником, чашками и круассанами в плетеной сухарнице. Марина смотрела на него, не отводя глаз.

– Ты совсем не изменился, Женечка, – тихо произнесла она. – Можно было бы подумать, мы вчера расстались, если бы не…

– А ты очень переменилась, очень, – сказал он, расставляя чашки на письменном столе. – Я даже высказать точно не могу, в чем, но совсем стала другая.

– А ты все-таки выскажи, Женя, – вдруг попросила Марина. – Ведь ты меня знал, как никто не знал больше. В чем я переменилась?

– Ты стала отчетливее, – медленно произнес Женя, садясь у стола. – Это, конечно, не слишком точное определение, но я другого с ходу не нахожу. Раньше вся ты была – смятение, ты ведь меня… Пугала ты меня, Маша, что скрывать!

– Ты и не скрывал, – улыбнулась Марина.

– Да, извини. – Он слегка покраснел. – Ну вот, а теперь в тебе появилось что-то такое ясное… Просто сияние какое-то, направленный свет!

Марина вздрогнула, услышав эти слова. Свет, сияние… От кого она слышала их, почему? Во всяком случае, о ней никто не говорил такого прежде. О загадочности ее говорили, о непонятности, но о направленном свете…

– Давай позавтракаем, – улыбнулась она. – Как ты живешь, Женя, расскажи мне?

Марина видела, что Женя хочет ее поцеловать: губы у него вздрагивали и даже ноздри слегка раздувались. Но ей действительно просто хотелось узнать, как он живет, и больше ничего.

– Живу, – пожал плечами Женя. – Париж тем и хорош, что в нем можно затеряться, раствориться. Как раз то, чего мне хотелось… Наверное, и в Москве так, но Москва – слишком родной город, там для меня это невозможно. А вообще… Знаешь, Маша, у меня иногда ночами скулы сводит, как вспомню все. Спасское, веранду нашу, как гуляли мы – помнишь, по Екатерининскому тракту? Кажется, все бы за это отдал…

– Помню, – кивнула Марина. – Отчего же ты не вернешься, Женя?

– С чего ты взяла, что я хочу вернуться? – пожал он плечами. – Нет, Маша, это кончено, в Россию я больше не вернусь. Во всяком случае, постараюсь этого избежать. Ты осуждаешь мой непатриотизм?

– Ну что ты, – улыбнулась Марина. – За что мне тебя осуждать! Ты… боишься?

– Да, – кивнул он. – Ты, как всегда, сразу поняла. Да, я боюсь ее теперь и не собираюсь этого скрывать. Все теперь перевернулось, и что мне там делать, скажи? Кто я там? Человек никчемной профессии, на которого любой мелкий оптовик какой-нибудь смотрит с сочувствием! Что им до Тургенева, до нашего Спасского-Лутовинова и Виардо? А здесь, знаешь, я спокойно работаю, езжу в Буживаль… Можешь считать меня малодушным, но я действительно боюсь возвращаться.

– Я не считаю, – остановила его Марина.

– Потому что каждый волен поступать так, как он хочет?

– Как он может.

– Но ты, Маша… – произнес он, глядя на нее дальнозоркими своими, рассеянными глазами. – Я так много думал о тебе – ночами, когда по Парижу бродил. Ведь это удивительный город, в нем словно пелена со всего спадает, ты знаешь? И я понял, что больше всего думаю о тебе. Родина для меня исчезла, я не чувствовал ее, но ты… Может быть, вся она в тебе и воплотилась, оттого я и скучал по тебе так. Это, наверное, ностальгия у меня такая – тоска по тебе. Ты Набокова читала – «Машеньку»?

– Нет, – покачала головой Марина.

– Там ведь тоже – Машенька, Россия… Невольно сравниваешь!

Женя встал, прошелся по комнате – вернее, попытался пройтись, потому что комната была маленькая, в два шага. Потом снова сел у стола, взглянул на Марину. Она смотрела на него и думала только, что, когда вернется, надо будет почитать «Машеньку».

– Ты не простила меня? – спросил он. – Если бы ты знала, как я ругал себя за наше расставание! Но ты пойми меня, Машенька, постарайся понять! Ты помнишь, Наташа Спешнева говорила об однокурснице моей, Алине? Это ведь тяжелая для меня была история, я чуть не женился на ней, а потом…

– Я знаю, Женя, – мягко произнесла Марина. – Я знаю и ни в чем тебя не виню.

– Откуда? – удивился он. – Откуда ты можешь знать об Алине? Наташа сказала?

– Нет, – покачала головой Марина. – Я ведь все в тебе тогда чувствовала, Женечка, мне не надо было ничего ни объяснять, ни рассказывать.

– Да, я только потом понял, чего лишился… Я испугался тогда, Машенька, ты понимаешь? В тебе не было ничего, что я мог бы хоть как-то объяснить.

– А зачем тебе это надо было, Женя? – вдруг спросила Марина, которая до этих слов молча слушала его, подперев подбородок рукой. – Зачем тебе надо было меня объяснять?

– Ну, как сказать… Все-таки мы жили вместе. Каково жить с человеком, если не знаешь, что он скажет или сделает через пять минут?

– А если точно знаешь, что он скажет или сделает, – это лучше? – усмехнулась Марина.

Она ожидала, что он снова попытается что-то объяснить, но вместо этого Женя поднялся и подошел к ней.

– Теперь мне это неважно, – тихо сказал он. – Все неважно – только ты, Маша…

Женя обнял ее и привлек к себе. Она почувствовала, как дрожит все его тело – так же, как тогда, в первую их ночь, когда, насквозь мокрая, она постучала в его дверь. Она вспоминала его тогдашнее нетерпение, его желание, свою скованность. И, вспоминая, поражалась только одному: что в эти мгновения, когда он держит ее в объятиях, она может спокойно вспоминать.

Женя прижался к ее губам своими мягкими, ищущими губами; рука его судорожно теребила застежку ее блузки. Стряхнув оцепенение воспоминаний, Марина осторожно отвела его руку, высвободилась из торопящих объятий.

– Женечка, не обижайся на меня, – сказала она. – Я не должна была приезжать. Ты очень хороший, тонкий, умный, я ни в чем тебя не виню! Но во мне ничто не тянется к тебе, понимаешь? Я не знаю, почему это так – но это так. Наверное, и раньше так было, но я действительно совсем себя не знала… Тело ты мое разбудил, но и только, Женя! Я ведь столько о тебе думала, во сне тебя видела, а вот сейчас смотрю на тебя – и все во мне пусто, тихо, и ничего я к тебе не чувствую. Надо было всего лишь пройтись по утреннему Парижу, чтобы понять… И не зря ты меня боялся: это судьба тебя берегла от не своего. Ты будешь счастлив, Женечка, поверь мне. Я ведь гадалка, предсказательница, правда? – Марина улыбнулась, глядя на его расстроенное лицо. – Ты ведь уже начал находить свою жизнь, да? Вот и хорошо, вот все и наладится…

И, не отводя взгляда от его удивленного лица, Марина попятилась назад, к двери.

Она сбежала по узкой выщербленной лестнице, вышла из подъезда – и, неяркое сквозь легкую дымку, солнце Парижа плеснулось ей в лицо! Женя был прав: пелена спадала с глаз, когда она смотрела на эти дома, бульвары, на весь этот удивительный город в солнечной дымке…

Ей предстоял целый день в Париже. Этого было мало для Парижа, но для нее сейчас – несоразмерно, невыносимо много; каждая минута отдавалась в висках.

Марина сама не заметила, когда исчезло трепетное очарование, охватившее ее на бульваре Сен-Жермен. Наверное, в ту минуту, когда она вбежала в агентство, задыхаясь от быстрой ходьбы, и милая барышня сообщила ей, что ближайший рейс в Москву будет только ночью.

Бесконечность предстоящих минут и часов ужаснула ее. Выдержать их тяжесть было невозможно, каждая секунда казалась последней!..

Нет, оно никуда не исчезло – немыслимое очарование Парижа. Но для нее оно поблекло, и она знала почему… Наконец она знала это без недоумения и сомнения – и задыхалась в причудливом кружеве парижских улиц, как в паутине.

Ни прохлада Люксембургского сада не спасала ее, ни ощущение центра мира, которое возникало на Пляс Этуаль… Все это могло быть – но потом, потом, не сейчас! Сейчас Марина ждала одного: когда исчезнет это мучительное, физически ощутимое время и пространство, отделяющее ее от Алексея.

Ее тревога, растворившаяся было в утреннем парижском воздухе, теперь нарастала со страшной, невыносимой быстротой.

«Что я наделала? – думала она, бесцельно бредя по мосту Александра Третьего и задыхаясь в немыслимо-живом пространстве между его зеленоватыми монументами. – Что же это было со мною, отчего была эта дикая слепота? Что мешало мне видеть все таким, каким оно было с самого начала?»

Воспоминания наплывали на нее, подхватывали, мучили – Марина понимала их невозвратность.

Как же она, с ее чуткостью к любому, едва ощутимому, воплощенному в какой-нибудь чужой фотографии дыханию жизни, – как она могла не видеть того, что было в ее собственной жизни главным, единственным?..

Марина вспоминала каждую мелочь, незримо связывавшую ее с Алексеем, и понимала, что мелочей просто нет…

Глаза его – она смотрела в них, как будто к мокрой земле прикасалась, и душа ее успокаивалась в их могучей тишине.

Руки его с едва ощутимым следом мозолей – как она могла не чувствовать нежности в их прикосновениях, нежности скрытой и робкой, которую сам он не решался в себе разбудить по-настоящему?

И та ночь, которая повергла ее в такое смятение!.. Она не понимала, что за волны пробегают по его лицу, сотрясают его тело, – как можно было не понимать?

Марина металась по Парижу, оказываясь то в одной его части, то в другой – не такой уж, значит, он был большой! – и нигде не могла найти успокоения.

Она даже усталости не ощущала, хотя ничего не ела и почти не присела за день. Она просто не могла выдержать неподвижности: ей казалось, что в неподвижности время течет еще медленнее.

У подножия Монмартра она очутилась, когда город уже был окутан тьмой и церковь Сакре-Кер сияла в вечерней высоте.

И вдруг, увидев это сияние на вершине холма, Марина почувствовала: все вернется. Это было удивительное по своей необъяснимости чувство! Откуда оно появилось вдруг, после целого дня отчаяния, бестолковой беготни, одиночества?

Купол Сакре-Кер светился, венчая вечерний Монмартр, и Марина потянулась к нему как завороженная.

Она поднялась вверх на фуникулере и оказалась в самом средоточии Монмартра – гуляющего, смеющегося, счастливого. Бесчисленные кафе сияли и звенели веселой музыкой, уличные комедианты кого-то изображали прямо посреди мостовой, и многочисленные зрители покатывались со смеху.

Париж ласково принимал ее в себя – туда, где не могло быть чужих, где всем находилось место и обещалось счастье.

Марина наконец присела за столик у входа в кафе, прямо под вывеской в манере Тулуз-Лотрека, с изображением полуобнаженной женщины. Веселый официант принес ей блюдо с непонятным названием крепс, оказавшееся просто горячим блином с ветчиной, и сидр, от которого голова у нее мгновенно закружилась.

Последние свои полчаса в Париже Марина слушала уличных джазистов, так же ненадолго, как она, присевших у этого кафе и наигрывающих свои непредсказуемые мелодии.

Потом она сбежала вниз с холма по бесчисленным лесенкам и улочкам, пробираясь сквозь яркую толпу. И, не в силах больше разбираться в сплетениях станций и переходов метро, остановила такси на Пляс Пигаль.

Глава 17

Современного, прозрачного великолепия аэропорта Орли она уже вовсе не заметила. Это была досадная помеха, еще одна отсрочка на ее пути, не более.

Марина больше не думала о городах – ни о Москве, ни о Париже. Она ждала той минуты, когда увидит Алексея, и вся ее душа перелилась в ожидание.

В Шереметьеве Марине пришлось долго стоять в очереди к телефону. Когда она набрала наконец номер, гудки, один за другим звучащие в трубке, показались ей бесконечными.

Она не слышала ничего, кроме этих бесцельных гудков, и чувствовала, что каждый из них ужасом отдается в сердце. Номер мобильного телефона отозвался нежным автоматическим голосом и сообщил, что абонент недоступен.

– Девушка, такси берем? – подскочили к ней сразу несколько водителей; ключи, которые зазывно крутились на их указательных пальцах, показались Марине огненными колесами. – Шестьдесят баксов – и в любую точку Москвы!

Все что угодно могла она себе представить – но не его молчание, не эти мертвые гудки…

Огни Ленинградского шоссе мелькали за окном машины, и Марине казалось, что они начинают гудеть, звенеть, что сам воздух звенит и гудит, впиваясь в нее мелкими иголками.

В глазах у нее потемнело, сознание стало мутиться. Она судорожно повернула какую-то ручку, почувствовала, как ветер врывается в кабину.

И тут же увидела его – так ясно, словно он стоял в десяти шагах! Стоял под высоким берегом реки, у плавной излучины. Отвернувшись стоял, и она видела только его плечи, его склоненную голову…

Ей показалось, он сейчас обернется, она вздрогнула от единственного желания – увидеть его лицо! И тут же порыв ветра ударил ей в глаза, и все исчезло.

– Приехали, девушка, – бодро объявил шофер. – Патриаршие, как заказывали.

Его не было в квартире у Никитских Ворот, это она знала. Его не было и в доме на Патриарших – и она не понимала, зачем поднимается по лестнице, открывает дверь.

Где этот высокий берег, где речная излучина, обернется ли он к ней когда-нибудь, или так и останется ей только мучение невозвратимых воспоминаний?..

Комната в предрассветном сумраке показалась ей мертвой.

Марина вошла, села на ковер у телефона. Это было единственное, для чего она пришла сюда: телефон, звонок, последняя надежда.

Голос у Толи был заспанный, недовольный. Потом он узнал Марину и ахнул:

– Что, вернулась уже? Ты ж вчера только улетела! Ну, ты даешь! И нужен был тебе этот Париж, на один-то день?

– Потом, потом поговорим, Толя, извини, – торопливо сказала Марина. – Что с Алексеем Васильевичем, скажи мне!

– Да ничего с ним, – недоуменно ответил Толя. – С чего это ты?

– Но ведь он не в Москве?

– Да просто отпуск взял-таки, уговорили.

– Толенька, где он, что ты тянешь!

– Ничего я не тяну! – рассердился Толя. – Будишь человека ни свет ни заря и думаешь, он тебе рапорт отдаст по всей форме? Говорю же: уехал, в Бор уехал – и все дела.

– В какой бор? – растерянно переспросила Марина.

– Да не в бор, – догадался Толя. – Не в тот бор, который лес, а в поселок такой на Енисее. База у нас там, аэродром, склады. Вчера только улетел, сразу после тебя.

– А по телефону почему не отвечает?

– Ну, выключил, значит. С телефоном разве отдохнешь? Отпуск же, не командировка.

– Толя, – сказала Марина, стараясь унять дрожь в голосе, – я тебя прошу: помоги мне туда добраться!

– Ну что ты за человек такой невозможный! – заныл Толя. – Вынь-положь, ну и характерец у тебя!

– Знаю я, знаю, Толенька! Что теперь о моем характере говорить… Помоги, прошу тебя!

– Как это – помоги? – хмыкнул он. – Что это, загородная прогулка? Это ж сначала до Красноярска сколько лететь, там «ЯК-40» ждать до Бора. Неслабый выходит маршрут! А мужики туда знаешь какие летают? От пьянки ходуном ходит самолет, только и гляди, чтоб не перевернули. Да еще вбейся в него попробуй в Красноярске. А ты – «помоги»! Надо же предупредить было хотя бы, у нас и самолет свой есть в Бору, можно было подгадать, так нет…

– Ты помнишь, когда рейс? – перебила его Марина. – И откуда это, из Шереметьева?

– Простых вещей не знаешь, а лететь собираешься, – сердито сказал Толя. – Из Шереметьева в Париж твой летают, а не в Сибирь. Ладно, жди! Все узнаю – позвоню.

Он повесил трубку. Медленно поднявшись с ковра, Марина остановилась посреди комнаты, оглядываясь так, словно оказалась здесь впервые.

«Надо успокоиться! – сказала она себе. – Надо успокоиться, принять душ, подумать, как ты будешь добираться до Бора. Иначе не справиться с этой дорогой – Красноярск, «ЯК-40»…»

Марина хорошо представляла, что такое толпа рвущихся в самолет мужиков, и понимала, что в том состоянии тревоги и смятения, в котором она находилась с самого Парижа, всего этого просто не осилить. Значит, сначала надо успокоиться.

Но легко было убеждать себя в этом! Стоя под ледяным душем, Марина смотрела, как вода стекает по ее плечам, каплями блестит на груди. Но даже холодные струи не успокаивали ее трепещущего тела, а душа ее сгорала, как трава.

Марина не помнила, сколько времени простояла, подставляя лицо воде и чувствуя, как она смешивается на ее щеках со слезами – горькими, не приносящими облегчения.

Из-за шума воды она едва расслышала телефонный звонок, хотя специально перенесла телефон в ванную.

– Да! – закричала она в трубку. – Да, Толя, это ты?

– Ну чего ты кричишь? – произнес спокойный Толин голос. – Плачешь, что ли? Да не переживай, не переживай. Все нормально, есть сегодня борт на Красноярск. И билеты есть. Народ-то победнел, не больно часто летает. А уж оттуда в Бор доберемся, я думаю.

– Толя… – Ком стал у Марины в горле. – Я же не к тому, чтобы ты… Возишь ты меня, водишь, как маленькую. Не надо, совсем ты меня устыдить хочешь!

Он помолчал немного, потом произнес – медленно, с едва ощутимой застенчивостью в голосе:

– А чего ты удивляешься? Ты, конечно, и сама по себе ничего человек, хоть и шебутная чересчур. А все-таки я не из-за тебя… Я как подумаю: если б он узнал, что ты к нему собиралась, а я не помог – да он бы помер, точно! У него знаешь, какое лицо делалось, когда он только голос твой слышал по телефону? Душа переворачивалась глядеть, ей-богу! Тут не то что в Красноярск – к черту в пекло полетишь. Короче, спускайся вниз, через полчаса я буду. Посмотри там, газ чтоб хоть выключен был, а то дом подорвешь от волнения.

Вот эти полчаса показались ей длиннее, чем день и ночь! Она пыталась сложить в сумку какие-то вещи, искала зубную щетку, потом поняла, что держит ее в руках, потом бросила все и остановилась посреди комнаты.

Потом взгляд ее упал на стоящее на столе старинное зеркало, на подсвечники с оплывшими свечами.

Марина взяла один подсвечник, медленно повертела в руках, провела пальцем по вмятинке, похожей на след от кольца.

«Что же я делала? – вдруг подумала она – так ясно, словно вспышка осветила ее душу. – Во что я всматривалась и вслушивалась, как в откровение? Голоса в пустой комнате, свечные блики… Боже мой, что застило мне глаза?!»

Она захлебнулась этой мыслью, подсвечник задрожал в ее руке.

«Довериться голосу старых вещей! – вдруг вспомнила она. – Судьба, знамение… О чем я думала! Я сама все сделала для того, чтобы быть слепой и глухой!»

И, не в силах больше сдерживать разрывавшее ей душу отчаяние, Марина со всего размаха швырнула тяжелый подсвечник в холодную зеркальную гладь.

Звон разлетающихся осколков стоял у нее в ушах, когда она спускалась по лестнице, шла навстречу Толе, махавшему ей рукой из какой-то незнакомой машины.

Толя выглядел взволнованным – то ли предстоящей поездкой, то ли их недавним разговором. Даже его круглый, по-детски вздернутый нос поблескивал от волнения.

– Таких, как он, нету больше, – сказал он, словно продолжая начатую фразу. – Ты молодая еще, не понимаешь. Я ж даже не потому, что он меня из крутого переплета выдернул – хотя и на это не каждый пойдет. Это словами не скажешь…

– Я понимаю, Толя, – сказала Марина.

– Да что ты понимаешь! Если б понимала… Что человек первое делает – вот то он и есть. Потом-то он подумает, рассудит – неизвестно еще, как решит. А как сразу душа всплеснулась – в этом ведь не обманешь. А он сразу не о себе будет думать и не для себя делать, а о тебе. То есть не то что именно о тебе – хотя за тебя он, конечно… Вообще – не о своей шкуре будет думать. Я таких не знаю больше! – Толя провел рукой по лбу, точно пытаясь унять волнение. – И как он при таком отношении столько народу в руках держит – вот что я понять не могу! Уже, кажется, сколько лет его знаю, а все равно… Другому бы или на шею сели, или он бы глотки всем грыз, как волкодав. Конечно, как тут сердце не надорвать…

Рейс почему-то задержали, пришлось им еще ждать в аэропорту.

Стоя в зале ожидания у прозрачной стены, Марина смотрела, как полоса зари вечерней горит над летным полем.

Глава 18

Поселок Бор стоял на высоком берегу Енисея. Марина рассмотрела его еще сверху, когда маленький, похожий на раздолбанный рейсовый автобус «ЯК-40» летел над рекой.

Она всматривалась в крыши домов так пристально, словно надеялась между ними разглядеть Алексея.

– Он… от аэродрома далеко живет? – спросила она, едва самолет застучал колесами по взлетной полосе.

– Пешком доберемся, – улыбнулся Толя. – Да успокойся ты, ей-богу, не пугай народ.

Народ, впрочем, испугать было трудно. Пассажиры, как и предупреждал Толя, начали пить в ту самую минуту, как сели в самолет, и не отвлекались от этого приятного занятия всю дорогу.

Колени у Марины подкосились, когда она увидела дом-пятистенок, сложенный из огромных бревен, прогретое солнцем крыльцо… Все это было так обыденно, так просто и спокойно, что ей не верилось: неужели она поднимется на крыльцо, откроет дверь – и сразу увидит его?

– Смотри, дом-то заперт, – удивился Толя. – Точно, и занавески задернуты. Куда это он делся, интересно знать? Неужели в первый же день в контору пошел? И что за человек такой! Говорил же ему: какой вам в Бору отдых может быть, там вы себе живо заботу найдете – так нет! Ты тут постой пока, – сказал он Марине. – Я пройдусь, узнаю, что к чему.

И, повторяя, что нормальные люди отдыхают в Ницце, Толя отправился на поиски Шеметова.

Марина поставила сумку на крыльцо, присела на верхнюю ступеньку. Но сидеть она не могла. После бесконечной дороги из Москвы, после изматывающего ожидания в красноярском аэропорту – снова ждать, зная, что Алексей где-то рядом?

Марина встала, попыталась заглянуть в окно. Но ничего нельзя было разглядеть сквозь плотные, не деревенские какие-то шторы. Да и что она хотела увидеть?

Она сошла с крыльца, вышла на неширокую улицу. Дом Шеметова был на ней последним и мало чем отличался от других домов. Все убыстряя шаги, Марина пошла за поселок – туда, где слышалось дыхание реки.

Енисей действительно был совсем рядом: шумел внизу, под высоким берегом. Марина остановилась у обрыва, у ведущей вниз, к пристани, длинной лестницы, и уже хотела спуститься по ней – как вдруг ахнула! Прямо на нее летел самолет. Он летел над Енисеем, заходя на посадку, и Марине показалось, что он сейчас ударится в берег у самых ее ног. Или вообще собьет ее, как случайное деревце над водой… Она даже зажмурилась – так ясно ей это представилось.

Словно успокаивая ее, самолет взмыл вверх и пошел к аэродрому. Но Марина уже забыла о нем. Она спускалась по лестнице, сверху выглядывая вдоль берега – сама не понимая, почему идет именно сюда, да и не размышляя об этом.

Она шла туда, куда не могла не идти.

Спустившись вниз, она миновала пристань и направилась к песчаной косе, тянувшейся между высоким берегом и водой. Коса была широкая и длинная, как свободный взмах руки, и идти по ней было легко: ноги почти не вязли в плотном песке.

Марина быстро дошла до речной излучины и с колотящимся, из горла вырывающимся сердцем остановилась на самом повороте. Она сразу увидела Алексея – и ноги ее приросли к песку.

Он был довольно далеко, но Марина видела его ясно в последних закатных лучах. Алексей медленно шел по берегу, удаляясь от нее, наклонялся, поднимал что-то, рассматривал на ладони, бросал в воду…

Ей хотелось сейчас только одного: чтобы он обернулся. О большем она боялась думать… Наконец, почувствовав, что сил у нее больше нет на то, чтобы смотреть, как он уходит все дальше и дальше, Марина побежала вслед за ним вдоль берега.

Он обернулся, когда Марина уже не ожидала этого – и она тут же остановилась, не в силах сделать больше ни шагу. Она вдруг вспомнила, как он сказал ей: «Только выбирать между нами не надо», – и ей стало страшно. Что она скажет ему сейчас? Что встретилась с бывшим возлюбленным и сделала правильный выбор?..

Эта мысль вихрем пронеслась у нее в голове – и тут же исчезла. Все мысли исчезли разом, потому что Алексей замер, словно не веря своим глазам, и стремительно пошел ей навстречу!

Марина не помнила, как оказалась в его объятиях, как прижалась к его плечу, пряча лицо, пытаясь сдержать слезы, обнимая его за шею так, словно боялась, что он ее оттолкнет. Но его руки обнимали ее еще крепче, и на лбу своем, на висках она чувствовала его поцелуи.

– Алеша, единственный мой… – наконец прошептала она, поднимая глаза. – Что же это? Прости меня…

И тут же она почувствовала, что он опускается на колени, и руки его скользят вниз, и он прячет лицо в ее догоняющих ладонях.

Она присела вслед за ним, и они долго сидели на песке, не произнося ни слова, прижавшись друг к другу.

– Ты понимаешь? – прошептала Марина.

Алексей хотел ответить, но горло у него перехватило, и он молча кивнул.

– Ты простишь меня?

Она заглянула ему в глаза, все еще боясь увидеть в них отказ.

– Я тебя люблю, – сказал он наконец, и Марина не узнала его голос. – Жить я без тебя не могу, счастье мое, сердце мое…

Весь он был сейчас в голосе своем, в каждом слове – как весь он был в своей улыбке и в ямочке на правой щеке. Марина видела, как темнеют его глаза – словно земля наливается дождевой влагой.

Алексей приложил руки к ее щекам, и тут же она почувствовала его губы на своих губах. Они слегка приоткрылись в поцелуе, словно прося, чтобы она впустила его к себе, – и Маринино дыхание устремилось к нему из ее навстречу ему открывающихся губ.

Она обнимала его за шею, гладила затылок, и, не прерывая поцелуя, Алексей чуть откидывал голову назад, словно желая крепче прильнуть к ее рукам.

Потом он встал, осторожно увлекая ее за собою.

– Замерзнешь, моя родная, – сказал он. – Не заметишь, как замерзнешь – вечер уже.

Она и вправду не замечала вытягивающей прохлады, идущей от речного песка, и не думала о том, что замерзнет.

– Загорел, Алешенька, – сказала Марина, отворачивая закатанный рукав его светлой рубашки. – Смотри, краешек загара.

– Сегодня, – улыбнулся он. – Я сегодня целый день здесь брожу, камешки собираю. Агат один нашел, очень красивый, да бросил потом.

– Почему? – удивилась Марина.

– Я не думал, что когда-нибудь тебя увижу…

Они медленно шли вдоль берега, то и дело останавливаясь и замирая друг у друга в объятиях – словно останавливая мгновения, прося их помедлить.

– Я сама не понимаю, как это получилось, – говорила Марина, вскидывая на Алексея свои переливчатые, а сейчас сияющие направленным светом глаза. – Нет, Алеша, нет – понимаю! И никогда себе этого не прощу… У меня такой бред был в голове, в душе, я сама теперь не верю. Я все знамений каких-то ждала, видений – черт знает чего я ждала! И сердце тебе надрывала…

– Ну, про сердце мое ты молчи, – улыбнулся он. – Где бы оно было сейчас, если бы не ты! Скажи лучше, как тебе Париж показался?

– Ох, Алеша! – покраснела Марина. – Ты же знаешь…

– Ничего я не знаю. – Марина почувствовала его пальцы на своих губах. – Милая моя, да я, может, о том только и думал все эти дни, чтобы с тобой там оказаться! Чтобы только глянуть, как у тебя глаза засияют, когда ты увидишь этот город… Я, помню, когда первый раз туда попал, целый день бродил по нему как помешанный – улыбался, вслух что-то бормотал. Три раза документы на улице проверяли! А тебе ведь отец, наверное, много о нем рассказывал?

– Рассказывал, – кивнула Марина. – И читала я о нем много. Я, конечно, ничего за день не видела по-настоящему. Но знаешь, мне показалось, что он какой-то другой – не такой, каким я его представляла. А почему – понять не могу.

– А! Это из-за цвета, наверное, – улыбнулся Алексей. – Ты к Москве привыкла, к разноцветной, да у нас и нет других городов. Орел ведь тоже такой? А Париж ведь – весь серо-золотой, ты заметила? Я сначала долго путался. Думал почему-то, что Лувр должен от Консьержери цветом отличаться. Все мне казалось, что город в какой-то дымке прозрачной стоит…

Марина засмеялась тому, как мгновенно и просто он объяснил ее неясное впечатление.

– Тебе не скучно со мной об этом говорить? – тут же забеспокоилась она.

– Ну что ты! Я же ни с кем еще об этом не говорил: просто не с кем было…

И тут, при этих его словах, на пустынном берегу Енисея, все его одиночество встало перед нею, как скала.

Она вдруг с мучительной ясностью поняла, что это действительно было так: что ему некому было рассказать о серо-золотых камнях Парижа. И обо всем, что происходило в его душе – ох, как же о многом! – ему некому было рассказать: все это было просто никому не нужно.

– А Монмартр помнишь? – сказала Марина. – Я по Арбату ведь ходить даже не могу: матрешки эти, фуражки, ордена на лотках… Но ведь и там – почти то же самое, только на парижский лад. И совсем другое… Живое, легкое, пузырьками играет, как сидр!

– Крепс ела? – улыбаясь, спросил Алексей. – Мое патриотическое чувство было крайне ущемлено, когда я убедился, что русский блин, оказывается, считается монмартрским национальным блюдом!

Они рассмеялись и поцеловались сквозь смех, остановив еще одно коротенькое мгновение.

– Я все-таки рада, что поехала, Алеша, – сказала Марина. – Ты не обижаешься, что я так говорю? Но у меня и правда словно пелена спала с глаз – только оттого, что я прошлась по Парижу. Может, действительно из-за того, что все дома одного цвета? Невольно приходится вглядываться получше…

Толя неизвестно откуда вынырнул перед ними, когда они уже подходили к дому.

– Толя, прости дурака – загулялся, забыл, что ты без ключа! – сказал Алексей, и Марина увидела, как улыбка сверкнула в его глазах. – Спасибо тебе…

– Да чего там, Алексей Василич, – махнул рукой Толя. – Ты у нас хоть и первый парень на деревне, а все ж дом твой не единственный. Я пока к Спиридонычу заглянул, принял на грудь… Так что я у него, если что. Наташка Холмогорова тоже с нами, – мельком добавил Толя. – До завтра, в общем! Да, свет-то отключили – говорят, до утра, – вспомнил он. – И генератор тоже крякнулся вчера. Хороши твои работнички!

Марина поднялась вслед за Алексеем на крыльцо и ждала, когда он откроет дверь. Она заметила, что пальцы у него вздрагивают, и осторожно взяла его за руку. Они вместе повернули ключ в замке и в дом вошли вместе. Потом, в комнате, Алексей на шаг отступил от Марины.

Вечер уже опустился на поселок Бор, шторы на окнах тоже задерживали свет – и в доме стоял полумрак и сливался с тишиною.

Свеча была вставлена в банку из-под майонеза. Алексей достал ее откуда-то с печки, зажег и поставил на круглый стол, стоящий посредине комнаты.

– Испугал я тебя тогда, Маринушка… – тихо сказал он, глядя на нее чуть исподлобья, словно в нерешительности. – Я о стенку головой готов был биться: хочу по-другому – и не могу, не умею, отучила жизнь. Ты… Совсем я тебе после ночи той противен?

Вместо ответа Марина шагнула к нему, провела ладонью по его седому виску, по щеке, потом прильнула всем телом.

– Как ты можешь мне быть противен, – прошептала она, – когда я тебя люблю, Алешенька, родной мой, всего тебя я люблю… Все во мне твое, вся я твоя.

– А я боялся… – медленно произнес он.

Лицо у Марины потемнело.

– Ты меня боялся? – спросила она, чувствуя, как голос ее прерывается. – Я знаю, от этого никуда мне не деться…

– Нет, милая, нет! – горячо прошептал он прямо в ее вздрагивающие губы. – Тебя я не боялся! Тебя я любил – с первой минуты, как только увидел. Наверное, и раньше еще любил, еще не видя… Я другого боялся: что ты меня не полюбишь никогда – за грубость эту, за все! Я себе таким выцветшим казался, таким старым, а в тебе этот свет так и сиял…

Она хотела что-то сказать, но тут же почувствовала, что говорить сейчас невозможно. Страсть его шепота, страсть каждого его движения подхватила ее, закружила неостановимым вихрем. Но это был какой-то удивительный вихрь: каждое движение приобретало в нем счастливую точность.

Марина чувствовала, что и с ним происходит то же самое. Движения их словно замедлились – но какое наслаждение было в замедленной ласке их движений!

Она расстегнула его рубашку и целовала каждый бугорок мышц на его груди и жалела, что невозможно отдельно поцеловать каждую пору его кожи. Губы ее скользили по его телу, и весь он вздрагивал под тихим дождем ее поцелуев.

Она не заметила сначала, что он тоже раздевает ее – только чувствовала его прикосновения. Потом его руки легли на ее голые плечи, потом Марина увидела, как, стоя перед нею на коленях, он расстегивает широкие накидные петли на льняной юбке. И, освободив ее тело от одежды, приникает к нему губами – целует ее живот, языком проводит по нему дорожку вниз.

– Алешенька, мой любимый… – простонала она, ощутив в самой глубине своей горячее его дыхание. – Как мне хорошо…

Он поднялся с колен, поцеловал ее в губы. Но дыхание его оставалось в ней – снизу вверх, изнутри горяча ее. И пока он нес ее к кровати, на ходу целуя то губы ее, то грудь, Марина чувствовала, как страсть, которую он вдохнул в нее снизу, подступает к самому сердцу.

В его поцелуях, ласках, в прикосновениях его тела была та нерастраченность, которая так потрясла ее на берегу Енисея, когда он сказал, что ему не с кем было говорить о Париже…

Женя, первый ее мужчина, был молод, и в его, теперь забытом, теле чувствовалось нетерпение, желание, свежесть – но не эта нерастраченная полнота чувств, которой, как кровеносными сосудами, было пронизано все тело Алексея.

Они лежали рядом на кровати, и он целовал ее всю – от разметавшихся по плечам волос до узких лодыжек, на которых виден был след от босоножек. Он ласкал ее поцелуями, прикосновениями, потом она почувствовала, что он прижимается к ней всем телом – и все ее тело затрепетало в ответ.

– Не уходи, Алешенька, любимый, единственный мой, – простонала она: на секунду ей показалось почему-то, что он отстранился.

– Никуда, никуда не уйду, – услышала она его голос, задыхающийся от страсти и любви. – Слышишь, милая моя, чувствуешь? Весь я здесь, с тобой…

Они так разгорячили друг друга, что не могли выдержать больше ни минуты: и поцелуев было мало, и прикосновений. Марина почувствовала, что ноги ее раздвигаются сами собою, поднимаются, охватывают бедра Алексея, соединяясь над его спиной. И вся она тянется к нему, всем телом хочет его обнять. И обнимает всем телом, руки ее охватывают его шею, и тела их становятся – одно.

Они и двигались вместе: она на секунду отстранялась – и тут же он снова погружался в нее, словно ласкал ее изнутри. И слова – любовные, обрывистые, трепетные – срывались с его губ.

И когда они замерли – тоже вместе, одновременно затихая после взрыва, потрясения, слияния, – слова еще трепетали между их губами в том невидимом, тоньше волоса, пространстве, которое только и разделяло их.

– Как же мне тебя назвать? – шепнул Алексей, снова приподнимаясь на локтях и губами собирая капельки пота, выступившие вокруг Марининых глаз. – Как же мне тебя назвать, счастье мое, чтобы словами все и сказать? Таких и слов-то нет…

– А ты их все сказал уже, – тихо рассмеялась она в полумраке. – А что не сказал, то подумал, и я услышала.

Он перевернулся на спину и притянул Марину к себе, голову ее положив себе на плечо. Грудь его вздымалась, и Марина, как лодочка на волнах, качалась на его груди.

– Устал, Алеша? – спросила она, поднимая голову и заглядывая ему в глаза.

Он улыбнулся, и Марина пальцем прикоснулась к ямочке на его щеке.

– Докторша моя хорошая, нисколько я не устал! Мне легко, я тебя чувствую и о тебе думаю – откуда взяться усталости?

– Что же ты обо мне думаешь, а? – Марина села на постели, повернула к себе его лицо. – Ну-ка, подумай-ка громче, что-то я не слышу!

– Громко-громко думаю: я тебя люблю. Еще думаю: если ты меня будешь любить, я буду самым счастливым человеком на свете. Понятно думаю?

– А я тебе тихо-тихо отвечаю: я тебя люблю, – сказала Марина, наклоняясь к его губам и мимолетно целуя край его брови – в конце широкого разлета, у виска. – И одно, чего я хочу: чтобы ты меня простил за все, Алешенька, любимый мой муж…

Алексей мгновенно сел, взял ее за плечи. Свечные блики дрожали в его глазах, во влажной земляной глубине.

– Ты мне этого не говори, ладно? – сказал он, вглядываясь в Маринино лицо. – За что простить, как же ты можешь!..

– За то, что я не видела ничего, смотрела не туда. Я ведь только теперь понимаю, о чем папа мне все время говорил: в твоей жизни будет другое. Он о тебе говорил, ты знаешь? О том, что другое будет – с тобой, для тебя.

Алексей вдруг улыбнулся.

– А у меня все внутри обрывалось, когда ты об отце заговаривала, – сказал он, бросая на Марину быстрый и смущенный взгляд. – Нет, я ничего плохого о нем не думал, да и что я мог плохого о нем думать? Но мне казалось: ты и говоришь-то со мной только потому, что я тебе его напоминаю.

– Да ведь так оно и было сначала, – улыбнулась Марина. – Я, может быть, потому и не понимала ничего так долго. И как странно все, – медленно произнесла она. – Все смешалось, сплелось – детство, наша встреча, все, что во мне было… Ничего не объяснить, а на душе легко, правда? Мне говорил… Женя говорил в Париже: невозможно жить с человеком, когда не знаешь, что он сделает через пять минут. И мне ведь, знаешь, Алеша, самой казалось: со мной связано то, чего нормальный человек не выдержит. Но я ничего не могла поделать с собой: я ведь не притворялась, я действительно такая.

– Ну, значит, я ненормальный человек. – Алексей чуть подтолкнул Марину, и она легла ему на колени, щекой прижавшись к его животу. – И нисколько, должен тебе признаться, о ненормальности своей не жалею. А нормальные люди – где ты их видела, кстати? найдешь – покажи! – пусть живут себе как хотят и делят свою жизнь на спокойные пятиминутки. Марина, милая, да ведь неправда это, не бывает этого в жизни: чтобы все было просто, объяснимо! Я уже обольщался этим – и больше в это не верю.

Марина почувствовала, как он легонько толкнул ее снизу, под щекой, – плоть его сама толкнула ее, словно напоминая о своем желании. Марина услышала этот призыв и засмеялась.

– Вот видишь? – сказал Алексей. – Мне, например, трудно наверняка сказать, что я буду с тобой делать через пять минут – только целоваться или что-нибудь еще… Но уж точно что-то неплохое, женушка, хоть далеко я не ангел и много во мне всякого понамешано!

Она видела, что под утро он устал – от ласк, от слов и поцелуев, которых ему хотелось еще и еще. Глаза у него сделались усталые, и морщинки залегли в уголках губ.

– Может быть, мы уснем ненадолго, Алеша? – спросила Марина, когда он снова положил руку на ее живот и пальцы его скользнули вниз – легким, возбуждающим движением. – Я так устала, мой родной…

– А я не могу уснуть, – сказал он расстроенно и по-детски виновато. – Мне так минут этих жалко – каждой минуты с тобой…

– Ну что ты, Алешенька! – Марина прикоснулась ладонью к его виску, почувствовала стремительное биение тоненькой жилки. – Мы сейчас уснем с тобой, а минуты наши будут вместе с нами, ни одна не пропадет. Иди ко мне, мой хороший…

Он лег рядом, прижавшись головой к ее руке, и Марина почувствовала, как жилка на его виске постепенно успокаивается, начинает биться в такт ее пульсу. Дыхание его стало тихим, медленным и глубоким.

Марина вглядывалась в него, спящего. Черты его лица едва различимы были при свете догорающей свечи, но она видела их так ясно, как невозможно увидеть при самом ярком свете.

Вдруг ей показалось, что в комнате жарко. Прикоснувшись губами к его лбу, она почувствовала, что брови у него влажные от пота.

Боясь разбудить его, не отнимая руку от его виска, Марина потянулась к окну, распахнула – и ветер, наконец ворвавшийся в комнату запахом реки и деревьев, задул ненужную свечу на столе.

Content

Анна Берсенева
Гадание при свечах

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18