Богданова Анна Владимировна

Молодость без страховки

Анна Богданова

МОЛОДОСТЬ БЕЗ СТРАХОВКИ

«Салфет вашей милости! Это снова я – верная своему читателю Аврора Владимировна Дроздомётова! Уж в третий раз имею честь приветствовать вас, поскольку человек я, как вы уже, наверное, поняли, обязательный и ответственный – раз обещала написать продолжение своих воспоминаний, значит, не пустыми были мои посулы. Сами убедитесь, когда прочтёте эту книгу.

Что сказать о себе?.. Что произошло со мной за последние дни? Ничего особенного. Могу лишь повторить для новой армии моих читателей, что мне пятьдесят один год, что никак не оставит меня в покое проклятущий климакс, что я, снедаемая одиночеством, рискнула-таки, следуя совету своей дочери, сесть за ноутбук прошлой весной и начать писать мемуары.

Если б жизнь моя не была столь насыщенной – иногда трагичной, а порой комичной и интересной, я ни за какие коврижки не взялась бы за перо! Ни в коем случае! Но поверьте, многоуважаемые читатели, мне есть что сказать! Мало того, пару дней назад я завершила работу над вторым томом своих воспоминаний и вот – без передышки уж взялась за третий! «Почему?» – спросите вы. Да потому что из меня (уж простите мою нескромность) бьет настоящий словесный фонтан! Хотя... Может, и потому, что я панически боюсь раннего склероза. Как же я поведаю о своей бурной, интересной жизни, если в один день вдруг потеряю память?» – Аврора Владимировна, испугавшись своего предположения о потере памяти, оторвала взгляд от экрана портативного компьютера, откинулась на спинку чёрного высокого крутящегося кресла из кожзаменителя, которое купила несколько месяцев назад вместе с роскошным письменным столом цвета радики, и задумчиво посмотрела в окно.

Потом, перечитав начало третьего тома мемуаров, она не то что осталась им довольна, нет! – на неё вдруг впервые за всё время литературной деятельности нахлынула волна гордости и уважения к самой себе. Не напрасны были её утренние творческие муки, искания и метания по поводу первого абзаца текста, ох не напрасны! Дело в том, что наша героиня до глубокой ночи терзалась вопросом, как бы ей так поприветствовать читателя, чтобы не повториться. В первом томе жизнеописания она поздоровалась по-простому, написав «здравствуйте» с восклицательным знаком. Во втором – она несколько игриво пожелала пока несуществующим поклонникам своих книг «добренького здоровьица». Понятно, что лишний раз пожелать читательской аудитории здоровья никогда не помешает, но Аврора Владимировна внезапно почувствовала, что сей том необходимо начать иными словами. Заговорил в ней вдруг настоящий писатель – требовательный к себе, не терпящий и не допускающий в творчестве никаких поблажек и повторов.

Всё утро она рыскала по словарям, пытаясь найти подходящее приветствие для любимого читателя, которого, как выше сказано, ещё и в помине не было, поскольку ни первый, ни второй том наша героиня не сумела пристроить ни в одно издательство Москвы.

Куда она только не смотрела! И во всевозможные энциклопедии, и в толковые словари. Даже в русско-немецкий разговорник забралась, нашла «гутен таг» и хотела было уж соригинальничать, пожелав читателям доброго дня на языке великого Гёте... Вполне возможно, что именно так и начиналась бы эта книга, если б в последнюю минуту взгляд Дроздомётовой не упал на замусоленные тома «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля. Именно в нём, в этом кладезе премудрости, она и откопала странное, давно вышедшее из употребления словечко времён Петра Первого, не слово даже, а приветственное выражение – «салфет вашей милости», что в переводе на современный русский язык означает «моё почтение», а слово «салфет» всего-навсего калькируется как «салют».

– Нестандартно, просто и со вкусом! – воскликнула Аврора Владимировна, возбуждённо вертя в руке шариковую ручку.

Перечитав, смакуя, написанный абзац во второй раз, она отметила не только значительные перемены в стиле, уверенность пера и точность используемых слов, но и то, что слова эти каким-то совершенно загадочным, непостижимым образом, казалось, сами собой, без всяких усилий с её стороны, вставали на нужные места – на те, где и должны были бы быть. Ощутив в душе чувство глубокого удовлетворения, Аврора Владимировна взглянула на часы и, вскочив из-за стола как ошпаренная, наскоро сохранила «документ». Выключив компьютер, она заметалась по квартире.

– Успею, успею. Я всё успею, – успокаивала она себя, натягивая колготы на белые складные ноги. – Сумка собрана. Подарок положила. Только одеться и нанести лёгкий макияж, чтоб Бубышеву не испугать. Успею, я всё успею.

Аврора Владимировна так увлеклась творческим процессом, что не заметила, как пролетел день. Глядя полчаса назад в окно, она настолько была погружена в собственные мысли, что не обратила ни малейшего внимания на круглую луну, висевшую над башенкой недавно построенного высотного дома, который до некоторых пор раздражал и выводил её из себя – однако чем больше она работала над мемуарами, тем больше он нравился Авроре Владимировне, будоража её воображение. Часто Дроздомётовой казалось, что никакой это не многоэтажный дом, а готический замок, возведённый давным-давно (когда её и самой-то на свете ещё не было) на скале, над бездонной, пугающей пропастью (просто эту пропасть не видно из её окна). В замке том вот уж несколько веков подряд живёт уродец – этакое страшное, премерзкое чудовище, променявшее свою красоту на бессмертие. Живёт – небо коптит и держит в заточении прекрасную девушку, которая нашей героине представляется почему-то очень похожей на неё саму в молодости. Хрупкая, с тонкой талией, густыми пшеничными волосами, затянутыми в конский хвост на макушке... У бедной невольницы такие же, как у Авроры в юности, чувственные, не тронутые помадой нежные губы, большие, печальные, будто вечно плачущие глаза – тёмные, с поволокой, почти чёрные, с голубыми белками. Брови вразлёт, тонко чувствующие и выражающие то досаду, вскинувшись, подобно крыльям чайки, то напряжение, едва уловимо сосредоточившись над переносицей, отчего между ними мгновенно появляется чуть заметная, придающая особую прелесть лицу нитевидная вмятинка... И породистый нос с маленькой, почти незаметной горбинкой, который никогда не нравился ей самой, но приводил в восторг всех её многочисленных поклонников.

Уродец требует от пленницы страстной любви, но та сопротивляется, ничего не ест – только пьёт холодную колодезную воду, держится изо всех сил, а беспощадный хозяин замка разражается оглушительным смехом, настаивая на своём:

– Всё равно моя будещь! Поняль? Да?

И практически всегда в сознании Авроры Владимировны происходит странное смещение образов. Если в девушке она видит себя, то в чудовище – некоего Эмина Ибн Хосе Заде – самого, пожалуй, настойчивого и упорного своего воздыхателя. Автор неспроста отвлёкся на эту фантазию героини, отфильтровав её от множества других, кишмя кишевших в голове мадам Дроздомётовой, поскольку именно об Эмине Ибн Хосе Заде пойдёт речь в нижеследующем романе.

Однако что-то мы удалились от темноты за окном, от звёздного неба и луны, висящей будто на невидимой рыболовной леске над башенкой недавно отстроенной многоэтажки. Лишь случайно взглянув на часы, Аврора Владимировна вернулась в реальность – вернулась и ужаснулась, поскольку опаздывала на одиннадцатичасовой поезд, который к завтрашнему утру должен был доставить её вместе с давней приятельницей Вероникой Александровной Бубышевой в захолустный городишко центральной полосы России, куда шесть лет назад бежала из столицы Арина – единственная дочь нашей героини. Именно бежала (по-другому не скажешь) от несерьёзных ролей в детском театре, где играла мышат да зайчат, от суеты, от бывшего мужа, который, кстати, изображал в том же детском театре всё больше козлов и ослов, пока не стал режиссером.

Аврора Владимировна, купив месяц назад вожделенный комплект – золотые серьги и кольцо с насыщенно синими сапфирами, положила их ещё вчера в пурпурную бархатную коробочку и, щёлкнув замочком, замотала её в лифчик, спрятав среди белья в дорожной сумке цвета топлёного молока. Наша героиня представляла, как после премьеры спектакля «Горе от ума», в котором заглавную роль Чацкого играет её дочь, ради чего Дроздомётова, собственно, и покидала насиженное рабочее место, она торжественно вручит Арине заветную бархатную коробочку.

Сунув руки в рукава тончайшего кожаного плаща оттенка горького шоколада с богатым песцовым воротником, переходящим в отделку до подола, зашнуровав сапожки на девятисантиметровых устойчивых каблуках, Аврора Владимировна пронеслась смерчем по двухкомнатной квартире мужа – Сергея Григорьевича Дроздомётова, который, к слову сказать, был старше её на четырнадцать лет и давным-давно из-за проблем с лёгкими переселился в деревню Качаново, что раскинулась на краю тёмного, страшного соснового леса «...ской» области в трёхстах километрах от Москвы, и носа в столицу не кажет. Только раздражает жену регулярными телефонными звонками из близлежащего посёлка городского типа, куда раз в неделю выезжает за продуктами.

– Приезжай немедленно! Жена ты мне или нет, в конце-то концов! – вечно кричит он. На что Аврора Владимировна отвечает всегда возмущённо, с некоторой долей непонимания и недоразумения в голосе:

– Да что мне в твоём Качанове делать?! В этой глуши, в избушке на курьих ножках на окраине тёмного леса, где показывают всего две программы телевидения и нет телефона?! Мне – творческому человеку?!

Изредка, конечно, Дроздомётова навещает мужа – наведёт порядок в его берлоге, бельё перестирает, подкормит его и вылетает оттуда пробкой, обратно в Москву, к письменному столу, к своим воспоминаниям...

К тому же отношения супругов давно уж достигли критической точки. Аврора Владимировна не раз делилась в своих романах с пока ещё несуществующими их читателями, а может, лишний раз напоминала сама себе: несмотря на то что Дроздомётов уж давно не в состоянии исполнять супружеский долг, он вовсю пристаёт к качановским бабкам. И хоть ей от мужа ничего не надо в сексуальном отношении (не лезет – и слава богу!), но смотреть на его козлиный флирт с деревенскими пенсионерками – удовольствие не из приятных. Посему, обидевшись на Сергея Григорьевича и обвинив его во всех смертных грехах, Аврора Владимировна наспех собирает вещички и в очередной раз, к великому разочарованию мужа и своей неописуемой радости, бежит в Москву, в цивилизацию, к любимому, хоть и старенькому ноутбуку.

Итак, проверив, всё ли выключено (свет, газ, вода), всё ли закрыто (балконная дверь и форточки), она вышла из дома и отправилась на вокзал, где в купейном вагоне номер три её уж поджидала давнишняя приятельница Вероника Бубышева, что напросилась несколько дней назад поехать вместе с ней на премьеру спектакля «Горе от ума» – мол, приобщиться хочу к высокому искусству – так аргументировала своё желание Бубышева. Но потом призналась – не в силах она больше сидеть в четырёх стенах, не в состоянии она ждать звонков от любимого бывшего мужа Лариона.

– Мне лишь бы за кем ходить... Всё равно куда... – жалостливо просила Вероника. – Я люблю хвостиком... – после чего доброе сердце Авроры Владимировны растаяло, переполнилось сочувствием к Бубышевой, и она предложила ей поехать в захолустный городишко на премьеру бессмертной комедии А.С. Грибоедова.

Тут автор позволит себе сказать несколько слов о Веронике Александровне Бубышевой.

Это глубоко несчастная женщина, любимым занятием которой в её шестьдесят с небольшим лет стало лежать в кровати и перекатываться с одного бока на другой, засыпать под орущий телевизор и поглощать шоколадные изделия в неограниченных, в просто-таки неконтролируемых количествах. Горе её было зарыто в далёком 1992 году. В то роковое лето от неё ушёл любимый муж Ларион, с которым они прожили душа в душу двадцать лет – ушёл к другой женщине. Не сказать, чтоб уж очень молодой, красивой или богатой, так, ничего особенного. Просто та как-то случайно забеременела от него (именно так он всё и объяснил супруге)...

Что только не делала Вероника Александровна, чтобы вернуть мужа! – она и травилась, и привораживала любимого у всех гадалок, какие только промышляют этим «искусством» в Москве и Московской области, и сознательно пошла несколько месяцев назад на липосакцию передней брюшной стенки, дабы заполучить его обратно.

Но ничто не помогало ей в отчаянном, нездоровом рвении возвратить Лариона. Гадалки, на которых она потратила всё своё состояние, судя по результату (вернее, по отсутствию оного), оказались аферистками и пройдохами. Если до липосакции живот Бубышевой при определённых усилиях втягивался внутрь, то теперь он торчал колом и не убирался, несмотря на титанические старания с её стороны. А буквально три дня назад Бубышева подвиглась на полнейшее и бесповоротное удаление усиков, которые, как ей казалось, слишком уж буйно произрастали у неё под носом. Если верить Веронике Александровне, усов, которые раздражали, бесили и выводили её из себя, на сегодняшний день действительно не наблюдалось – вместо них под белой, широкой полоской бактерицидного отечественного пластыря была кровавая корка.

Именно к ней, к давней приятельнице своей, неслась как очумелая наша героиня, перескакивая через блестящие в темноте октябрьские лужи, отмахиваясь нераскрытым зонтом от крупитчатого редкого снега и носимых взад-вперёд порывистым ветром сорванных с деревьев жухлых листьев, которые так и не успели как следует пожелтеть и уж тем более побагроветь.

* * *

Из пассажирского поезда дальнего следования, что остановился на три минуты у безлюдной, будто вымершей платформы, вышли четыре человека. Две женщины из третьего вагона. И двое мужчин – из пятого.

Что касается женщин, то слово «вышли» вряд ли может подойти к их появлению на перроне, ибо одна из них – та, что поизящнее, помоложе – ещё весьма привлекательная дама, пятясь задом, буквально выкатилась на улицу, подобно бильярдному шару, летящему в лузу, приземлившись своей пятой точкой на раздутую сумку цвета топлёного молока. Состав уже вздрогнул, дёрнулся, но её спутница всё никак не решалась спрыгнуть: одна её толстенная нога, сравнимая лишь со слоновьей конечностью, будто окаменелая, стояла на ступеньке поезда, другая, нервно дрожа, пыталась нащупать твёрдую землю. Бедняжка несколько секунд расползалась на две части, неприлично раскорячившись. Разрываясь между платформой и вагонными ступенями, тучная дама вдруг прочувствовала на собственной, как говорится, шкуре, в каком состоянии находился вот уж более десяти лет её бывший муж, деля себя между ней и второй женой с сыном. Он боялся, как бы она снова не решилась травиться снотворными таблетками.

Она в ужасе закрыла глаза и заголосила, не помня себя:

– Ой! Мама ро́дная! Помираю! – но в этот момент спутница, уже поднявшаяся с земли, ухватила её за руку и со всей силы дёрнула к себе.

– Ну что?! Вот что ты делаешь?! – возмутилась дама со слоновьими ногами. Она сидела на мокром асфальте – рядом валялась потёртая кожаная сумка.

– Давай, давай, поднимайся!

– Ага! Как же! И не подумаю! – воскликнула подруга, насупившись.

Мужчины из пятого вагона, оживлённо разговаривая, не обратили ни малейшего внимания на попутчиц. Один из них – тонкий, светловолосый, бледнолицый, в чёрном пальто, с торсом, устремлённым вперёд, быстрыми шагами направился в сторону билетных касс. Второй – толстый, кудрявый, в синей куртке, задыхаясь, бежал за ним, весь обвешанный сумками, выкрикивая что-то на незнакомом языке.

– Поднимайся! – кричала дама, что помоложе.

– Нет!

– Ну и сиди тут до посинения! – разозлилась изящная дама и хотела было уйти, но, посмотрев на приятельницу, залилась звонким смехом.

– Очень смешно! Конечно! Что смешного? Что я себе все кости из-за тебя переломала? Да? – спросила толстуха.

– Кости! Ха! Ха! Ха! – схватившись за живот, выдавила из себя изящная.

«Какие кости?! Откуда у тебя кости?! Один жир сплошной! Там до костей не докопаешься!» – чуть было не ляпнула она и, взглянув на белую ровную полоску бактерицидного отечественного пластыря над верхней губой подруги, отвернулась, давясь от смеха.

Как, наверное, уже догадался многоуважаемый читатель, эти две почтенные дамы, что так эффектно появились на перроне богом забытого городишки, были наши давние добрые знакомые. Та, что помоложе да поизящнее, – писательница всех времён и народов (коей она сама себя считала), не издавшая ещё ни одной книги своих мемуаров – Аврора Владимировна Дроздомётова. Другая – полная и бесформенная – её приятельница Вероника Александровна.

Наконец, перекатываясь с одного бока на другой, ёрзая и вытирая мягким местом неровный, с выбоинами асфальт, Бубышева с горем пополам поднялась на ноги.

На перроне вдруг появился народ.

Мужчина неопределённого возраста стоял в луже, глядя вслед ушедшему к морю поезду. Он был одет в короткий грязно-серый плащ пятидесятых годов в тонкую, почти стёртую от времени и носки клетку, из-под которого выглядывали ноги в женских тренировочных штанах василькового цвета и желтых кожаных сандалиях... Жирную точку в его образе ставила чёрная засаленная шляпа-котелок а-ля Чарли Чаплин.

Следом выкатилось на платформу настоящее чудо без пола и возраста ростом метр тридцать, шириной метр двадцать, со вторым подбородком, лежащим на груди, в замасленной куртке цвета помойного контейнера. Оно поставило под навес на попа бочку и, водрузив на неё трёхлитровую банку с семечками, приняло облик делового, видавшего виды коммерсанта.

Ещё одно... Нет, не чудо. Скорее чудовище, похоже, мужского пола, со щеками, покоившимися на воротнике байковой куртки от пижамы, с синей физиономией в рытвинах (видать, от перенесённой в детстве ветрянки) и букетом вялых, подмороженных, словно опалённых с боков разнопёрых астр.

– Хупите свитощхи! Хупите! – подойдя нетвёрдой походкой к только что прибывшим, просвистел он.

– Почём отдашь? – поинтересовалась Аврора Владимировна.

– За полтинник, – жалостливо простонало чудовище.

– Четвертак! – торговалась Дроздомётова.

– Пошли! Зачем тебе цветы? – Вероника потянула её за рукав.

– Как – зачем? У Аришки сегодня премьера! Где ещё в этой дыре я цветы найду?!

– Свитощхи-то хорошие! Восьмите за трисатник!

– Держи двадцать пять рублей и ступай с богом! – Аврора Владимировна сунула «цветочнику» деньги и, выхватив астры, засуетилась. – А где бы нам тут такси поймать? В этом городе вообще есть такси? Эй! Любезный! Не подскажете? – спросила она у мужчины в котелке.

– Уехал, – печально вздохнул тот, последний раз посмотрев вслед вильнувшему хвосту поезда, и пошёл прочь, так и не ответив на вопрос нашей героини.

– Дурдом какой-то, а не город! – возмутилась Дроздомётова. – Ника! Как ты думаешь, это баба или мужик?

– Где?

– Да вон, семечками торгует!

– Мужик!

– Уверена? – усомнилась Аврора Владимировна.

– Конечно, мужик!

– Мужчина! Мужчина! Вы не подскажете, где тут у вас стоянка такси? – подлетев к «чуду», спросила Дроздомётова.

– Никакой я не мужчина. Меня бабой Марусей тутошние все зовут. А таксе у нас одно в городе. За вокзалом стоит, – вяло объяснила баба Маруся и предложила дамам купить у неё семечек.

– Не нужно нам никаких семечек! – пробасила Вероника Александровна – она хоть и не курила никогда в жизни, но голос имела грубый – чисто труба иерихонская.

– Спасибо, – промямлила Аврора и направилась к «стоянке» такси, где ждала неизвестно кого одна-единственная машина.

Тут автор считает нужным сказать несколько слов о вокзале и о самом городе.

Вокзал (если не считать его оригинальной покраски по случаю начавшегося месяц назад ремонта) был самым обыкновенным для сотен городов, что рассыпались бисером по родной нашей России-матушке.

Все вокзалы провинциальных, милых сердцу каждого русского человека городков одинаковы: с виду новенькие, отреставрированные на скорую руку для поверхностных, мимолётных взглядов пассажиров, стремящихся неизвестно куда... Будто только что вылупившиеся из яйца (если, конечно, богатая фантазия позволяет вам вообразить вокзал, вылупившийся из этого символа жизни) здания, изо всех сил пытающиеся стоять гордо, являющиеся, как правило, главными сооружениями во всей округе. Обыкновенно вывески с названием города на них красуются лишь для отвода глаз – новенькие, беленькие, с буковками – настолько малюсенькими, что проезжающие вряд ли сумеют различить их из окон поезда. «Ага. Остановка. И вывеска вроде на месте», – подумает незадачливый путешественник. А что там на этой самой вывеске написано?.. Да какая разница! Рассматривать – только глаза портить! Не о том думает вояжёр, проезжая мимо неизвестной станции. «Надо же! – крутится в его голове. – И здесь люди живут! С ума сойти!»

Все эти несколько витиеватые рассуждения о яйцах и путниках неспроста! Ваша покорнейшая слуга ведёт к тому, что никто из проезжающих, как, впрочем, и из вновь прибывших сюда, не обращает внимания на новенькую табличку с мелкими буковками. Лишь случайно, быть может, по недоразумению попав в кольцо этого и в самом деле мифического местечка с иной, отличающейся от столичной, реальностью – настолько, что вас вдруг охватывает престранное чувство, словно вы оказались в другом пространственно-временном измерении, вы станете интуитивно искать, озираясь по сторонам, его название. Но... Как это обычно бывает, вывеска либо сорвана, либо в ней явно недостаёт некоторых букв, как в этом славном граде, куда дочь Авроры Владимировны много лет назад приехала из столицы, дабы иметь возможность реализовать свой талант, играя в театре не пустые роли мышек и зайчиков, но и проживая, пропуская через себя судьбы леди Макбет, Гамлета, Джульетты или Чацкого, к примеру.

Случайный гость, попавший в черту города, где в драматическом театре служит Арина Юрьевна Метёлкина, и вовсе не имел возможности узнать, куда его, собственно, занесло. Как говорится, «кто успел, тот и съел»: не успел он обратить внимание на блестящую вывеску станции, значит, быть ему в неведении, потому как затянет, засосёт его провинциальное, прошловековое какое-то спокойствие и оцепенение, яко топкое болото.

Не поняла этого и Вероника Александровна, миновав парадный фасад. Долго глядела она, оказавшись на заднем привокзальном дворе, на косо прибитые буквы названия, в котором отсутствовало, по меньшей мере, литеры три. То ли они были унесены когда-то сильным ураганным ветром, неожиданно ворвавшимся в сию тихую заводь, то ли сбиты местными хулиганами, то ли... Да кто ж теперь скажет, куда они подевались?! Размышлять над этим – только время терять.

Итак, как назывался город в действительности, теперь уж вам вряд ли кто скажет, да это, в сущности, и неважно, поскольку он, как и вокзал, был одной из многочисленных копий точно таких же вот городков, каких пруд пруди в центральной полосе нашей многострадальной Родины. Многие известные и уважаемые писатели на протяжении ста пятидесяти лет называли их по-разному – и Глупов, и город N, и Энск, но, поверьте, речь-то шла об одном-единственном граде!

У нас он именуется престранно по причине сбитых местными хулиганами или унесённых ураганом букв. Первая была, несомненно, «о». Следующая отсутствовала. После пробела шла «с». Потом следовали ещё две утерянные загадочным образом литеры. Завершалось это название окончанием «рань», «н» из которого грозила свалиться не сегодня-завтра.

– Аврор! А что это за город такой?! Осрань какая-то! А? Это что за Осрань такая?

– Это смотря как произнести! С какой интонацией! Ник! Вот ты мне скажи! Как можно променять Москву на какую-то «срань»? Вот как мне это расценивать? А? – возмущалась Аврора Владимировна, злясь на дочь, которая ради чистого искусства пожертвовала всем – столицей, матерью, даже замуж не желает выходить и детей рожать, дабы не испортить карьеры.

За вокзалом, на забетонированной посреди леса площадке, стояла одна-единственная машина, не имеющая ничего общего с такси. Это был ржавый «Москвич-412» неопределённого, многослойного цвета: из-под основного псиво-серого кое-где проглядывал жизнерадостный апельсиновый, кое-где травянисто-зелёный, бампер же был слегка тронут траурной чёрной краской. Никаких характерных «шахматок» на этой необычной колымаге не наблюдалось – ни по бокам, ни спереди, ни сзади. Вывески, что это действительно такси, тоже нигде не было. Лишь концы синей изоляционной ленты развевались ветром на дверцах.

– Это что, и есть местное такси? – подозрительно пробасила Бубышева, прижимая сумку к груди.

– Сейчас спрошу, – и Аврора Владимировна, подлетев к странной машине, постучала в водительское окошко. Дверца немедленно открылась. На улице появилось... появился... очередной феномен.

«Феномен» был маленького роста – не более ста пятидесяти сантиметров, с горбатым синюшным носом в рытвинах и глазами «в кучку»... Но даже не его нос, не глаза и не рост поразили приятельниц, а странного вида фетровая шляпа. При виде её возникало впечатление, что «таксист», прежде чем надеть её, вдоволь насиделся на ней, после чего чуть ли не с мылом натянул на голову – будто напальчник на яблоко; поля же этого головного убора ни с чем иным, кроме как с пропеллером, поверьте, сравнить было невозможно.

– Вы и есть такси? – опешила Аврора Владимировна.

– Я – такси, – с нескрываемой гордостью подтвердил «осранец», похлопал с любовью и какой-то неизъяснимой нежностью по своему ржавому «Москвичу» и тут же деловито спросил: – Куда едем?

– В театр! – несколько высокопарно воскликнула Аврора Владимировна.

– Куда, куда? – удивился владелец единственного в городе такси и уставился на Дроздомётову непонимающим взглядом.

– К местному драматическому театру! Вот куда! – с раздражением повторила мать ведущей актрисы.

– Садитесь, – ошалело проговорил таксист. – Надо ж! Ну надо ж! – поразился он. – О как! Ну ладно. С вас полтинник, – заключил он, и «Москвич» с диким звериным рычанием тронулся с места.

– Кажется, в этом городе всё стоит полтинник – и цветы, и такси, и кулёк семечек у той бабы Маруси, тоже, наверное, пятьдесят рублей стоил, – прошептала Дроздомётова приятельнице.

– Ага, – равнодушно сказала та, отвернувшись к окну. Вообще, у Авроры Владимировны складывалось впечатление, что Бубышевой не интересна ни премьера спектакля с участием её дочери, ни поездка, ни новый город, ни сама она – Аврора. Хоть тело Вероники и находилось сейчас в непосредственной близости к ней, душа приятельницы была далеко отсюда – она витала где-то рядом с бывшим мужем Ларионом. Правду говорят: от себя не убежишь. Человек может, покинув родной дом, уехать куда угодно – в другой город, страну, да хоть на край света! Но это не спасёт его от уныния, печали и внутренней скорби. Ведь если задуматься, то окружающий мир – не что иное, как бутафория, среди которой нам суждено играть всю свою жизнь.

Залатанное изоляцией такси двигалось по пустынной дороге со скоростью прогулочного шага взрослого мужчины с длинными ногами. Мимо проплывали бесконечные жёлто-соломенные поля, обрамлённые, словно картина рамкой, золотисто-багряными лесами.

Необъятность, невиданная широта, свобода и такая щемящая красота вдруг открылась взору нашей героини, что ей захотелось выпрыгнуть на ходу из колымаги, кубарем скатиться с дороги в пожухлую октябрьскую траву, потеряться в сизо-голубой дымке утреннего тумана, смешаться с ним и, скинув сапоги, пробежаться босиком, крича во весь голос какую-нибудь бессмыслицу. Поскольку, чтобы выразить своё потрясение, свои эмоции, вызванные лицезрением нашей таинственной, как душа русского человека, природы, нужно непременно совершить какую-нибудь глупость.

Что самое интересное и примечательное, непостижимое и необъяснимое: люди, живущие посреди этого раздолья, всей этой красоты не то что не ценят, не замечают, не видят её – они порой тяготятся ею. Все эти бесконечные луга и леса навевают на них тоску и скуку. Быть может, это происходит от-того, что огромность и монументальность подавляют человека? Или природная гармония лишний раз, хочешь не хочешь, напоминает людям об их собственном несовершенстве?

И нет радости у провинциальных жителей. Ни в чём не находят они её: ни в согласованности едва уловимых, переходящих один в другой оттенков неба с дрожащими на ветру золотисто-багряными кронами деревьев – бархатной осенью, ни в сизом, чуть голубоватом тумане, стелящемся вечерами у благородной малахитовой зелени ельника на фоне ослепительно белого снега, – суровой зимой. Даже если любовь вдруг нечаянно поселяется в сердцах аборигенов, то и она не даёт им отрадных, светлых переживаний. Парадокс. Самое сильное чувство на Земле не делает людей глухих российских местечек счастливыми, а вызывает в их душах лишь злобу, ревность, зависть и желание уйти от реальности в мир смрадного опьянения. Удивительно! Но они, наши соотечественники, населяющие города, именуемые в литературе самыми разнообразными названиями – будь то Глупов, N, Энск или Осрань, не чувствуют собственной драмы, ужасающего трагизма своей жизни и её пугающей пустоты. Лишь изредка, в какие-то определённые мгновения, словно из-за прикосновения ненароком к раскалённой конфорке электрической плиты, импульс боли и отчаяния дойдёт до их мозга, и вдруг смутное подозрение овеет несчастных ледяным ветром – что жизнь-то проходит даром – жизнь скотская, бездарная, ничем, кроме грязи, драк и тяжёлого похмелья, не заполненная. Ветер обдаст и понесётся дальше, а человек как существовал, так и продолжает существовать...

Миновав наконец аркаду торговых палат восемнадцатого века, в которых теперь никто не торгует, ржавый «Москвич», поскрипывая, подрёвывая и попукивая, завернул за угол трёхэтажного кирпичного дома и остановился у кособокой, почти чёрной избы.

– Приехали, – доложил «таксист». – Гонитя полтинник.

– Это куда ж?.. Куда ж ты нас привёз? – оглядываясь по сторонам, изумлённо вопрошала Аврора Владимировна.

– Куда просили! Сейчас по тропочке мимо во-он того дома пройдётя и прямо к теятру выйдетя. Дальше, мать, никак не проедем – увязнем, и баста, – разъяснил осранец и снова потребовал: – Гонитя полтинник-то!

Пройдя по грязи мимо чёрного кособокого дома, наши спутницы вышли на небольшую площадь, которую правильнее было бы назвать не площадью, а пятачком. У храма муз, источника высоких душевных наслаждений (как когда-то сказал величайший русский драматург А. Островский) стояла исхудавшая грязно-белая, в пятнах цвета жжёного сахара корова и монотонно, неторопливо дожёвывала серую непростиранную простыню, висевшую на длинной бельевой верёвке, протянутой от телеграфного столба к вековому дубу.

Драматический театр был построен в конце девятнадцатого столетия в стиле позднего классицизма – позднего, поскольку сие направление, основанное на подражании античным образцам, проникло сюда с опозданием не менее чем лет на сто по сравнению с обеими нашими столицами. Храм Мельпомены имел треугольную крышу, опасный для жизни перекосившийся балкон, ионические колонны, украшавшие фасад, с характерными завитушками у карниза, напоминающими гребень океанической волны в миниатюре, одну действующую дверь, приволочённую, видимо, кем-то из рачительных сотрудников из собственного дома – широкую и оцинкованную. Само здание было выкрашено в цыплячий цвет.

– Кошмар! Ника! Ты только посмотри! – выкинув свободную руку в сторону местного культурного центра, воскликнула с раздражением Аврора Владимировна. – И в этом ужасном сарае работает моя единственная дочь! Нет! – возопила она. – Это не театр! Это хлев! Коровник! Вот! Вот на что уходят её лучшие годы! Вместо того чтобы выйти замуж, родить мне внука или лучше даже внучку, она месит тут навоз и играет Чацкого непонятно для кого! – расходилась Дроздомётова.

– Ну кто-то ведь ходит на спектакли, – промычала Вероника Александровна в защиту Арины и тут же унеслась мыслями и душою далеко-далеко от этого городка со странными людьми, с единственным «такси», перевязанным изоляционной лентой, словно торт верёвками, от театра, в котором век назад, возможно, разыгрывались настоящие, а не придуманные драматургами, трагедии. В Москву, к Лариону полетели думы несчастной Бубышевой, которая по сей день никак не может понять: что же всё-таки произошло тогда, в том роковом 1992 году?

– Ходит! – иронически фыркнула Аврора Владимировна. – Кто ходит?! Ты видела их на вокзале? Вот они и ходят! Загубила! Ох, загубила Аришка свою молодость! Жизнь свою! Всю судьбу себе испохабила! – навзрыд проговорила она – да так театрально это у неё получилось, что впору было самой выйти на подмостки да сыграть заглавную роль Чацкого.

Дёрнув тугую дверь, Дроздомётова с нетерпением ворвалась внутрь. В полутьме она рассмотрела пустые крючки в гардеробе, отделённом от фойе деревянной перегородкой до пояса. В нос ей пахнул спёртый воздух со смешанными запахами солёных огурцов, еловых опилок, перегара и дыма дешёвых папирос.

– Подожди меня! – буркнула Вероника Александровна.

– Ну что, что там опять стряслось?! – раздражённо поинтересовалась Дроздомётова.

– Сумка за щеколду зацепилась, – пробасила подруга.

«И зачем я предложила ей поехать со мной?!» – пожалела в душе Аврора Владимировна и сиганула вперёд, вдоль тёмного коридора.

– Вы не скажете, где я могу найти Арину Метёлкину? – спросила она у дородной бабы престранного вида, странность коего заключалась вовсе не в пышном платье девятнадцатого века цвета сирени, распустившейся на обочине пыльной дороги, не в уморительных безжизненных буклях парика, некогда имевшего весьма приличный блондинистый оттенок, и не в огромных клипсах «под аметист» в форме капель, а скорее в несоответствии созданного образа с характером работы, коей эта самая баба была занята в тот момент, когда её увидели наши дамы. Она склонилась над пустыми вёдрами, делая вид, что моет пол. – Метёлкину! Арину Юрьевну! Вашу ведущую актрису, – разжёвывала Дроздомётова, чувствуя, что уборщица с буклями никак не может её понять.

– Все мы тут ахтёры! Подумаешь! Знаем мы энтих сведущих! – недовольно, ревностно даже проворчала та, ударив ведром о ведро для пущей важности. – Не знаю я никакой Метёлкиной!

– Ах, так? Где директор? – злобно спросила наша героиня – её терпение было на пределе. И это понятно – во-первых, Бубышева то в лужу упадёт, то сумкой о щеколду зацепится, – никакой от неё пользы, – знай хвостом следует за Авророй, будто привидение, уставясь в спину бездумным взглядом. Во-вторых, всколыхнулась, поднялась в Дроздомётовой злость и обида. Только непонятно: за дочь или на дочь? В-третьих, нельзя сбрасывать со счетов её тяжелейшего состояния, сопряжённого с «проклятущей» (как она сама выражается), затянувшейся менопаузой. – Директора мне!

– Не знаем мы никакого дирехтура! – пробормотала себе под нос уборщица. – Репетиция у всех у зале. Инеральная!

– Тьфу! – плюнула Аврора Владимировна и чертыхнулась.

– Он! По коридору до упору! Там и репетируют! – отрезала баба в платье с необъятной юбкой и с новой силой загромыхала пустыми вёдрами.

Театралки метнулись по коридору, однако «до упору» им дойти было не суждено – навстречу им сломя голову летел юноша чудаковатого вида с задиристым, налаченным вихром тёмно-каштановых волос. Стройный, в коричневом сюртуке, очень напоминающий кузнечика. Кипенный ворот сорочки был так сильно накрахмален, что, казалось, шея его в тисках, используемых в средневековых пытках. Белые лосины плотно обтягивали его стройные ноги...

– Молодой человек! Молодой человек! – заголосила Аврора Владимировна. – Скажите, а где бы нам Арину Метёлкину найти? Вы её случайно не знаете?

– Как не знать?! – ломающимся мальчишеским баском ответил он.

– Знаете! Ой! Как хорошо-то! А то ведь это не город, а не пойми что! Никто ничего не знает! Рожи какие-то – аж дрожь от их вида пробирает! А такси! Это ж ведь одна сплошная насмешка, а не такси! Правда, Ника?! Хоть ты подтверди, а то молодой человек может мне не поверить! Вы не представляете! Пятьдесят рублей заплатили, чтоб от вокзала до театра доехать на жуткой телеге! Пешком бы дошли быстрее! – Аврору Владимировну прорвало – именно сейчас ей вдруг захотелось выплеснуть всё, что наболело у неё на душе за многие годы, об этом диком городе, который отнял у неё любимую и единственную дочь. Она начала с мельчайших подробностей жизни Ариши до приезда в Осрань, затем плавно перешла к мечтам о замужестве дочери, о внуках и собственной счастливой старости, а заключила свой рассказ убедительным восклицанием: – Я всё равно перетяну её обратно! Смех ведь, кому рассказать! И квартира однокомнатная в Москве прямо напротив парка, рядом с метро, пустует! И я опять же одна как перст! – тут Аврора Владимировна не сдержалась и заплакала. – Если надо будет – силой увезу! Ведь с её-то образованием в любом столичном театре может служить!

– Служить бы рад, прислуживаться тошно! – горячо воскликнул молодой человек, резко, вызывающе даже вскинув голову.

– Ну почему ж прислуживаться?! Она у меня не официантка какая-нибудь – всё ж таки актриса! – возмутилась Аврора Владимировна. – В Москве-то быстрее прославишься, быстрее дорожку себе проторишь!

– Свежо предание, а верится с трудом! Как тот и славился, чья чаще гнулась шея! Как не в войне, а в мире брали лбом! Стучали об пол, не жалея! – выкрикивал юноша вдохновенно.

– Да что вы, в самом деле! Говорите как-то непонятно! Аврор! Кто это? Что это за молодой человек? – прорезалась наконец Бубышева.

– Кто я?! – грозно возопил молодой человек и продолжил, задрав голову кверху: – Безумным меня прославили всем хором! Все гонят! Все клянут! Мучителей толпа... В Москву?! – свирепо, сквозь зубы процедил он и, поправив задиристый свой, налаченный хохолок, заголосил с новой силой, со страстью, с жаром: – В Москву?! Туда я больше не ездок! Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету, где оскорблённому есть чувству уголок!.. Карету мне, карету!

– Ничего не понимаю, – пробасила Бубышева.

– А... А... Ариша?! – запинаясь, дрожащим голосом прошептала Аврора Владимировна. – Ты?! – всё ещё сомневаясь да приглядываясь к молодому человеку то так, то сяк, спросила она, выронив от крайнего изумления букет подмороженных астр.

– Ха! Ха! Как будто не прошло недели! Как будто бы вчера вдвоём мы мочи нет друг другу надоели! – с претензией проговорил юноша.

– Аришка! – с неподдельным счастьем в голосе прокричала на весь коридор мадам Дроздомётова, выронив в конце концов и дорожную сумку цвета топлёного молока. – Ты ли это?! – и она бросилась на шею молодому человеку, в котором с трудом узнала своё любимое и единственное чадо. – Господи! Так ты ж у меня и разговаривать-то по-человечески разучилась! Ай да актриса! Ну настоящая актриса! Это ж надо! Ник! А, Ник! Это ведь надо так перевоплотиться, что мать родная не признала!

– Ничего не понимаю, – заторможенно, будто очнувшись от долгого глубокого сна, проговорила Бубышева.

– Да что ж тут непонятного?! Это дочь моя! Гениальная актриса – Арина Метёлкина! – захлёбываясь от радости, говорила Аврора Владимировна тона на два выше, чем следовало бы.

– Да быть того не может! – молвила Вероника Александровна низким голосом, похожим на звучание медного духового инструмента, уставившись на молодого человека... Можно было б, конечно, сказать, что взор её в тот момент был пустым, но это не совсем верно. Её телячий взгляд, как ни странно, содержал в себе многое: непроходимую тупость, полнейшую растерянность, непонимание, упрямство даже – мол, не желаю я видеть в этом юноше никакую Арину Юрьевну! Ну разве можно такой взгляд назвать пустым? Грешно! Честное слово!

– Может, может, – проговорил «Чацкий» звонким женским голосом и вдруг сдёрнул с головы задиристый, налаченный хохолок, как обычно мужчины снимают шляпы в знак приветствия.

– Ариш! Куда же делись твои прекрасные волосы?! – ахнула Аврора Владимировна, увидев глубоко выбритый лоб дочери – примерно от верхней точки одного уха к другому. – Что ты с собой сделала?! – в ужасе пролепетала она.

– А-а... Это?! – и Арина постучала крепким кулачком по черепушке. – Готовлюсь к роли Елизаветы Тюдор.

– Ну и что?! Зачем так себя уродовать?!

– Ах, матушка! Искусство, как и красота, требует жертв! Идёмте ко мне!

– Куда?

– Домой, тёть Ник, ко мне домой.

– А как же репетиция? Костюм?

– Прогон только что закончился, а костюм... Да тут до моей хибары две минуты идти. Я так пойду.

Оказалось, что в полуподвале того самого трёхэтажного кирпичного дома с выцветшими шторками на окнах и жила Арина. Она занимала одну большую комнату, в которой располагалась и кухонька (вернее, её подобие), отделённая от остального старой ацетатной занавеской с оранжевыми ромашками на синем фоне. В углу, на деревянном узком столе стояла одноконфорочная электроплитка, эмалированная литровая белая кружка с нарисованной неестественно красной грушей и кипятильником. Холодильника не было вовсе – зимой Арина хранила кое-какие продукты в навесном ящике за окном. Всё остальное время года питалась в театральном буфете. Может, оттого-то она и не страдала избыточным весом и не имела дурной привычки наедаться на ночь или, ещё чего хуже, по ночам, как Вероника Бубышева.

Комната тоже не блистала особой роскошью. «Ничего лишнего» – вот девиз Арины. Кровать на пружинах, письменный стол, заваленный книгами (вообще, книги были повсюду – на полках, подоконниках – вместо цветов, по углам), два стула, трюмо и двухстворчатый шкаф. Так называемые удобства находились в самом конце коридора, сразу за «хоромами» семьи Рыбохвостовых.

Окинув взглядом убогое жильё дочери, Аврора Владимировна не могла сдержать слёз – она захлюпала носом, высморкалась и простонала:

– Аришенька! Голубушка! Поедем домой! Ну что ты тут как неприкаянная, честное слово! Это разве жизнь?

– Вот это как раз и есть жизнь! Я здесь счастлива! – патетично воскликнула Аришенька, ударив себя в грудь кулачком.

– На, вот, возьми цветочки. На станции купила, – и Дроздомётова, утирая слёзы, протянула дочери букет поднятых с пола тёмного театрального коридора увядших астр.

– Спасибо! Я их на память засушу.

– Ник! Скажи хоть ты ей! Что нельзя, невозможно жить красивой молодой женщине в этой дыре! Ты бы смогла? Смогла жить тут? – допытывалась убитая горем мать.

– Ой, Аврор! Если б вместе с Ларионом, я б и в шалаше согласилась! Да! – твёрдо заявила Вероника Александровна и вдруг как заревёт белугой.

– Что ты, Ника?! Что ты?

– Что вы, тётя Ника?

– О-ё-ёй! – голосила Бубышева. – Не пойму я! Ой! Не пойму! Что же всё-таки произошло в девяносто втором году?! Почему, почему он от меня ушё-ё-ол?!

– Ушёл, и слава богу! Зачем он тебе нужен-то на старости лет?! – искренне удивилась наша героиня.

– Я только его одного люблю! Мне больше никто не нужен! – совсем разнюнилась Бубышева.

– От мужчин одни только неприятности, – поддержала мать Арина. – С ними никогда в люди не выйдешь!

– Можно подумать, что, сидя в этой глухомани, ты чего-нибудь добьёшься?! Кто тебя узнает? Кто тебя увидит? – негодовала Аврора Владимировна.

– Кому надо, те и увидят! Сегодня, кстати, на премьеру придёт известный в своих кругах английский режиссёр, – бросая пакетики чая в чашки, между делом заметила Арина – так, будто это её вовсе не касается и не волнует.

– Зачем нужен?! Да затем, что мой организм любви требует! Весь дрожит в ожидании! Мой организм! Вот зачем! – не унималась Бубышева.

– Интересно! Это в каких таких кругах он известен, твой режиссёр? – недоверчиво спросила Аврора Владимировна.

– В театральных!

– После двадцати лет совместной жизни бросить меня! И ладно бы ругались! Ведь никогда не ссорились – душа в душу жили! Как обидно! – ревела белугой Вероника. – Как незаслуженно!

И тут все женщины, которых жизнь свела именно в этот день в этом городке и в этой комнате, принялись наперебой вспоминать, насколько жестоко и несправедливо обошлась с ними злодейка-судьба.

Аврора Владимировна во всех грехах обвиняла Сергея Дроздомётова, который вот уж лет четырнадцать как сосёт из неё кровь, доводя до белого каления своими звонками, упрёками и претензиями.

Бубышева, понятное дело, ругала на чём свет змею-разлучницу, которая, по её словам, не иначе как изнасиловала Лариона, в результате чего родился не вполне здоровый (по её субъективному мнению) на голову ребёнок.

Арина что было мочи крыла бывшего мужа, главного режиссера одного из детских столичных театров, где она прослужила шесть лет, играя мышек да зайчиков, а заодно и Москву.

Причитали несчастные аж до пяти вечера, пока Арина Юрьевна не засобиралась в театр, дабы надлежащим образом загримироваться и войти в роль. Её гости решили пройтись перед спектаклем, осмотреть город и его достопримечательности.

* * *

Ровно в половине седьмого наши театралки вступили в храм Мельпомены, показав той самой дородной бабе в необъятном платье цвета «придорожной сирени», которая поутру так самозабвенно гремела пустыми вёдрами, два билета на самые почётные зрительские места, в ложе. Билеты выглядели так же странно, как и вокзал изнутри, и корова у театра, и жители, и весь город в целом. На разрезанном частей на восемь клетчатом листке, выдранном из чьей-то ученической тетради по математике, было написано простой шариковой ручкой, мелким непростым, с крючочками да загогулинками, почерком:

«Билет входной (театральный).

Место – ложа (балкон над сценой).

Явка – к 19.00. (Цена – договорная)».

У Авроры Владимировны внизу, в самом углу «документа», виднелась пара, выведенная красной ручкой, и слог «По». Приложив свой билет к бубышевскому, Дроздомётова смогла прочесть продолжение этого самого «По». На билете приятельницы было выведено: «зор!!! Родителей в школу!» То, что это действительно была официальная бумага, которая позволяла приятельницам беспрепятственно пройти на спектакль, подтверждала сиреневая печать с надписью по кругу «Драматический театр».

Утренняя уборщица, надорвав билеты, как кассир чеки, завопила трубным голосом:

– Проходите! Проходите! Поди, вы не одни! Вон народу-то сколько задерживаете!

Народ, который, по словам билетерши, толпился возле входа в нетерпении поскорее приобщиться к чистому искусству, состоял из мужчины в котелке а-ля Чарли Чаплин, что стоял на перроне в луже, сверкая своими жёлтыми сандалиями и сетуя по поводу ушедшего пассажирского поезда дальнего следования. Другим, и последним, представителем «толпы» являлась баба Маруся, торговавшая всё на том же перроне семечками.

Так вчетвером они и блуждали минут двадцать по театру, время от времени сталкиваясь то в туалете, то в буфете, где продавались деревянные миндальные пирожные, залежавшиеся, казалось, ещё с застойного периода, распухшие, больше похожие на сардельки, варёные сосиски и томатный сок в гранёных стаканах. Вероника Александровна, постоянно испытывающая неутолимый голод, купила сразу пять пирожных, не глядя откусила первое и тут же сломала передний вставной резец.

– Фу ты! Да что ж за день сегодня такой! Утром упала! Вечером зуб сломала! Одно расстройство! – завопила она от боли и отчаяния и принялась размачивать кондитерское изделие в солёном томатном соке.

– Да брось ты его, не то все зубы переломаешь! – попыталась вразумить её Дроздомётова.

– Я есть хочу! – упрямо пробасила та и кинулась покупать странного вида гибридные сосиски. Набив ими свою потёртую кожаную сумку, Бубышева немного успокоилась.

К семи часам театр, как ни странно, наполнился людьми. Аврора Владимировна увидела «таксиста», который утром довёз их с вокзала на своей колымаге. Семейство Рыбохвостовых – муж в допотопном голубом костюме своего покойного отца, в нейлоновой жёлтой рубашке, с фингалом под глазом, его жена Варька в ацетатном платье той же самой расцветки, что занавеска, отделяющая Аринину комнату от кухни, – с оранжевыми ромашками на синем фоне. Бабка – то ли Варькина мать, то ли свекровь, – беззубая, с одутловатой физиономией и красным носом. Двое ребятишек – мальчик лет восьми и девчушка двумя годами младше. Они изо всех сил пытались чинно идти по коридору, но какая-то (понятная лишь им одним) цепная реакция портила всё дело – не получалось у них пройтись с достоинством, гордо неся себя, всем на зависть: бабка отвешивала крепкий подзатыльник главе семейства, тот, в свою очередь, дёргал Варьку за тонкую, коротенькую, сальную косицу, Варька – щипала сына за мягкое место, мальчик от души принимался дубасить сестру – та, неистово крича, подлетала к бабке, пытаясь всякий раз сорвать с неё длинную юбку на резинке. Как только дело доходило до старухи – всё начиналось снова.

Аврора Владимировна не отрываясь наблюдала за местными театралами – её очень волновали новые лица, она жадно впитывала в себя всё, что видели её глаза, надеясь в дальнейшем описать это в одном из томов своих мемуаров. И чем дольше она смотрела на них, тем сильнее росло в ней убеждение, что нет в городе ни одного нормального, одухотворённого, интеллигентного лица. Все жители будто час назад очнулись после тяжёлого, полного кошмаров похмельного сна и явились сюда. Хотя... Чему тут удивляться? Если учесть, что сегодня тринадцатое октября, всё обстоит именно так.

Двадцать четвёртого сентября осранцы закончили массовый сбор урожая картофеля. Радости их не было предела. А когда радость проникает в души аборигенов подобно скудному, дрожащему солнечному лучу в пасмурный, ненастный день, они впадают в невменяемое состояние двухнедельного запоя, за время которого умудряются полностью опустошить весь собранный на зиму запас крахмалистых корнеплодов. Естественно, после обнаружения пустых подполов и закромов на жителей наваливается тяжёлая, точно могильная плита, мучительная депрессия, вызванная тем, что, несмотря на сентябрьскую напряжённую «страду», зима грозит быть не только холодной, но и голодной. «Куда подевалась вся картошка?» – вопрошают они друг друга, друг друга же подозревая в воровстве заморского корнеплода, выписанного в Москву из Германии Екатериной Второй в 1765 году. Не найдя ответа на сей вопрос, осранцы ещё несколько дней заливали своё горе и, опустившись дальше некуда, пришли в театр, интуитивно надеясь, что, причастившись к высокому и чистому, вынырнут из омута мрачного уныния.

Вот такие – с опустошенными душами, блуждающими взглядами, агрессивные и подавленные, с перегарным запахом изо рта – в драматический театр так называемой Осрани пришли её жители. Пришли с надеждой, в ожидании если уж не чуда, то в предчувствии, что премьера спектакля хоть как-то изменит их жизнь к лучшему. К чему? И к какому именно «лучшему», они не знали, поскольку давно уж отобрали у них всякую веру – сначала в то, что всё вдруг до тошноты стало позволено, потому как бога однажды отменили, оставив как смутное напоминание о нём полуразрушенную церковь на соседней с театром улице. Потом, много лет спустя, как известно, отменили и «светлое будущее»... Так что теперь осранцы, пребывая в полной растерянности, во что же им нынче верить, и понимая, что в «светлом будущем» они уже пожили, цеплялись, как утопленник за соломинку, за местный драматический театр. Может, здесь они найдут смысл существования? Может, тут им подскажут, как жить дальше? Может, посмотрев искромётную комедию А.С. Грибоедова, они найдут для себя выход из опостылевшей мрачной жизни? Или найдётся, в конце концов, исчезнувшая таинственным образом картошка?

В начале восьмого в театре раздался первый и единственный звонок, больше напоминающий заводской гудок – долгий, душераздирающий, после которого мужской голос застенчиво пригласил всех в зрительный зал.

Усаживались ещё минут десять – ворча и переругиваясь, борясь за места. Всем отчего-то казалось, что обшарпанное кресло соседа несравнимо лучше его собственного. К тому же на билетах нумерация отсутствовала – просто было указано: «партер» или «галёрка».

В половине восьмого народ расселся, угомонился, умолк в ожидании чего-то сверхъестественного – такое впечатление, что они ждали летающую тарелку, которая непременно должна приземлиться на дощатый, скрипящий при каждом шаге пол сцены.

Аврора Владимировна с Бубышевой сидели в ложе прямо над подмостками в компании двух мужчин, которые бормотали на иноземном языке, словно вовсе не зная русского. Один из них был тонкий, конопатый, с торсом, устремлённым вперёд (того и гляди вывалится с балкона, как несмышлёный птенец из гнезда), белобрысый, с едва заметными светлыми бровями и ресницами, орлиным носом, губами-ниткой и глазами с нависшими веками, отчего те напоминали жабьи. Другой – толстый, с внушительным брюшком, темноволосый, кудрявый. Он сидел, вцепившись жирными коротенькими пальчиками в перила.

Глупо, конечно, но вечно голодная Бубышева, незаметно для себя уничтожив все купленные в буфете подозрительные варёные колбаски, сослепу приняла его пальцы за сардельки и чуть было не накинулась на них, предвкушая ни с чем не сравнимое удовольствие насыщения. Благо, вовремя опомнилась.

«И чего пришли? Всё равно ничего не поймут!» – удивлялась Аврора Владимировна, глядя на соседей по ложе.

Наконец занавес поднялся, и взгляду зрителей открылась картина, которая перенесла их в другой мир – волшебный мир давно ушедшего, доброго девятнадцатого века.

На ярко освещённой сцене, имитирующей обстановку гостиной с дверью в спальню, с огромными напольными часами, круглым столом, покрытым вязанной крючком скатертью, на одном из кресел, свесившись, спала та самая, уже хорошо знакомая читателю, уборщица и билетёрша в одном лице. Она была в пышном грязно-сиреневом платье вместо русского народного сарафана (который, надо заметить, больше подошёл бы для роли служанки). И играла баба Лизаньку.

– Светает!.. Ах! как скоро ночь минула! – вскочив с кресла и уж слишком как-то сильно крутя головой по сторонам, прокричала она. – Учерась просилась спать – отказ, – и поломойка с досадой хлопнула себя ладонями по ляжкам, после чего в зале раздались бурные аплодисменты, которые заглушили весь остальной монолог тучной Лизаньки.

(Открывается дверь спальни, и появляется голова Лили Сокромецкой – постоянной партнёрши Арины, играющей её жён или возлюбленных. Сегодня она, естественно, была Софьей.)

– Который час? – спрашивает Софья, широко зевая и чуть не выворачивая челюсть. Лиза смотрит на часы и говорит простосердечно:

– Почти без двадцати восемь! Начали-то позже!

Лиля возмущённо шепчет ей что-то. Билетёрша ударяет себя кулаком по лбу и повторяет за ней: «Седьмой, восьмой, девятый!»

Зрители, не замечая фальши в игре Сокромецкой и коверканья текста великой комедии уборщицей-билетёршей, хлопали, не жалея ладоней, всякий раз, как только подворачивался удобный момент – стоило лишь кому-то из актёров замолкнуть, чтобы дух перевести, как театр наполнялся громкими и продолжительными аплодисментами.

Почётные гости, что занимали балкон, были настроены не столь благодушно – мужчины (что тонкий, что толстый) довольно холодно, несколько даже скептически, судя по их взглядам и интонации тех редких фраз, коими они обменивались между собой, отнеслись к игре Лили, бабки-поломойки, старика с длинной запутанной бородою, который старательно пытался изобразить Фамусова, и не в меру крикливого юнца в роли Молчалина. Аврора Владимировна ждала появления на сцене своей единственной, любимой и гениальной дочери. Что касается Бубышевой, то она, разочаровавшись сначала в миндальном пирожном, а затем и в обманных сардельках, сладко спала, похрапывая и похрюкивая. Когда же на подмостки наконец вылетел Чацкий и, выкрикнув известную фразу «Чуть свет – уж на ногах! и я у ваших ног», с жаром, с такой неподдельной естественностью и непринуждённостью, что даже бывалый, самый искушённый театрал не поверил бы, что его играет женщина, душу Авроры Владимировны, её сердце... да что там говорить! – всю её в этот момент захлестнула такая волна невыразимых чувств – и гордость за дочь, и радость, и счастье... И странное какое-то ощущение вдруг овладело ею: что её родная дочь, которую она тридцать с небольшим лет назад рожала в муках в роддоме № 35, кормила грудью, воспитывала, учила, как можно поступать в этой жизни и как нельзя, внезапно отдалилась от неё, возвысилась, став не то что бы чужой, но какой-то другой, совсем не той девочкой, первым словом которой было не «мама» или «папа», а собственническое «моё!», навязанное ей Зинаидой Матвеевной, матерью нашей героини. На её девочку, которую все без исключения родственники считали нескладной, бездарной – да что уж там греха таить, глупой и даже дебиловатой, сейчас восторженно смотрели десятки глаз. Даже их худосочный белобрысый сосед по ложе при Аринином появлении встрепенулся весь и, вцепившись в перила, повис над сценой – глаза его горели, щёки пылали от переживаемого катарсиса. «Надо ж! Понимает чего-то!» – удивилась Аврора Владимировна, покосившись в его сторону.

Играли без антракта, на всю катушку, и, надо сказать, внимание зрителей к концу пьесы ничуть не ослабело. Более того! Нужно было видеть, что творилось в зале в финале спектакля, когда Чацкий, спрятавшись за колонну, внимал диалогу Софьи с Молчалиным, потому что всегда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать или прочесть. Выражения их лиц, беспомощные жесты, говорящие взгляды... Всё это напоминало школьное представление для первоклассников, которые с детской наивностью, всем своим существом болеют за какую-нибудь мышку, которую хитрая лиса хочет съесть, подстерегая на крыше лубяного домика.

– Да вон она!

– Посмотри наверх!

– Спасайся! – наперебой кричит ребятня.

– Что ты их слушаешь-то стоишь! Хватай Соньку да беги! – вдруг прорезался голос бабы Маруси.

– Эй! Чаский! Не зевай! Набей Мощалину морду и айда с нами на вокзал, пиво пить! – свистя, горячо советовал торговец вялыми астрами.

– Лизка! Дура! Чо ж ты языком-то чешешь?! Ведь вон он, змей, за фанеркой спрятался! – что было сил вопила Варька Рыбохвостова.

После знаменательного монолога обиженного и оскорблённого Чацкого баба Маруся никак не могла успокоиться:

– А где ж карета? Куда это он, люди добрый-я, побёг? – она ещё долго возмущалась по поводу отсутствия на сцене кареты, затребованной главным героем пьесы, но её возгласы растворились в оглушительных овациях восторженных зрителей. Они, все без исключения, вскочили с мест и рукоплескали Арине стоя. У Авроры Владимировны от ошеломляющего дочернего успеха голова закружилась, всё поплыло перед глазами от счастливых, невольно навернувшихся слёз.

В заключение вышел старик с длинной нечесаной бородой и, проглатывая половину слов по причине плохо выученного текста, монотонно промямлил что-то вроде:

– Безумный он, не видишь что ль, бум, бум, ля, ля, и чепуху он всякую молол, ля, ля, бум, бум, – и вдруг, расправив опущенные плечи свои, он взвизгнул так громко, что даже на галёрке услышали: – Ах! Боже мой! что станет говорить княгиня Марья Алексевна!

– Что я стану говорить? Что тут скажешь?! Дурак ты, Захарыч! Вот тебе моё слово! – выкрикнула баба Маруся. – Куда полез-то? Мёл улицу у театра, и мёл бы! А то полез в ахтёры! И зачем? Только хорошего человека обидел! Дурак ты, Захарыч!

Занавес опустился. Актёры по требованию публики выходили раз пятнадцать, не меньше, кланяясь в пол.

Аврора Владимировна кричала, не помня себя от восторга и счастья:

– Браво!

– Брависсимо! – вторил ей на ломаном русском тонкий светловолосый сосед – ему, судя по всему, тоже понравился спектакль.

Бубышева, часто моргая, беззвучно хлопала в ладоши, дабы не отбить рук. Одним словом, премьера имела неслыханный успех даже по столичным меркам.

Когда актёры ушли со сцены, народ ещё минут десять стоял в ожидании продолжения спектакля. Наконец, поняв, что «второй серии» не будет, зрители медленно и нехотя стали выходить из зала, а Аврора Владимировна метнулась за кулисы, сжимая пурпурную бархатную коробочку. Бубышева поплелась за ней – «хвостиком», как она любила...

* * *

Разыскав без особого труда тесную каморку, что служила Арине гримёрной, Аврора Владимировна повисла на шее у дочери, восторженно всхлипывая и подвывая:

– Ой! Аришка! Не могу! До глубины души ты меня тронула своей игрой! Ты гениальная, гениальная актриса! Видела б тебя вся наша омерзительная родня! Все б с зависти умерли! Злопыхатели поганые! – с обидой и гордостью говорила Дроздомётова, вспоминая своих многочисленных родственников, которые некогда (во времена её молодости, когда она, как говорится, была на коне) буквально ногой открывали дверь её новенькой квартиры, полученной в результате слёзного письма первой космонавтке нашей страны. Когда же Аврора с коня упала, все они, как это обыкновенно случается, рассосались, забились по своим квартирам и всеми поступками и телефонными звонками (вернее, отсутствием оных) продемонстрировали ей полнейшее своё пренебрежение и отстранение. То же самое касалось и единственного сводного брата Авроры Владимировны – Гени Кошелева, который отказал сестре в общении, женившись на старости лет и родив ребёнка.

– Тебе правда понравилось? – спросила Арина, срывая с себя парик.

– Что ты?! Как такая вдохновенная, профессиональная игра может не понравиться?!

– Тётя Ника, а вам-то, вам-то как спектакль? – поинтересовалась актриса, накидывая на плечи розовый в рюшах халат.

– Хорошо. Особенно мне то место понравилось, где ты за колонной пряталась, – поделилась своими впечатлениями Бубышева, стреляя глазами по Арининой гримёрке в надежде узреть что-нибудь съестное.

– Забыла совсем! Совсем забыла! – опомнилась Аврора Владимировна и, достав из кармана пурпурную бархатную коробочку, торжественно вручила её дочери. – Это тебе в знак почитания твоего таланта, – высокопарно молвила она.

– О! Какое чудо! Надену, когда Елизавету буду играть! – воскликнула Арина, убрав золотой комплект с сапфирами в верхний ящик трюмо. Девица, в отличие от матери, была совершенно равнодушна к украшениям – они для неё являлись лишь частью костюма для ролей цариц, заморских принцесс и королев.

Милое воркование их было прервано внезапным появлением в узкой комнатке троих мужчин, двое из которых нельзя сказать, чтоб уж очень хорошо были знакомы читателю, но, по крайней мере, вы пару раз встречались с ними – на вокзале и на балконе над сценой... Один – белёсый, тонкий, с торсом, устремлённым вперёд, другой – толстый и кудрявый, с жирными пальцами, которые Бубышева сослепу приняла за вареные сосиски. Третий же – небольшого роста, жалкого вида, неприметный, если б не его двухкилограммовый, горбатый незабываемый нос.

– Знакомьтесь. Это наш главный режиссёр – Остап Ливонович Черняховский, а это моя мама с подругой – Вероникой.

– Очень приятно, очень! – И Остап Ливонович эмоционально потряс руку сначала Авроры Владимировны, потом Бубышевой. – Позвольте представить вам, уважаемые дамы, небезызвестного режиссёра, который приехал из Англии и почтил наш скромный театр своим вниманием! Сэр Джон Баскервиль! – выкрикнул он так, как конферансье объявляет выступление суперпопулярного певца.

Но стоп! Тут автор считает необходимым прервать милую беседу своих персонажей (которая, если уж по правде, пока ещё и завязаться-то как следует не успела) во избежание недоумения, которое может возникнуть у дорогих читателей буквально на следующей странице.

– Интересно! Откуда вдруг взялся этот самый сэр Баскервиль?! – удивятся одни.

– Не верю! Смешно даже, честное слово! Как небезызвестный английский (!!!) режиссёр мог оказаться в такой дыре?! – воскликнут другие и (вполне возможно) плюнут в книгу, выражая таким образом своё негодование по этому поводу. – От кого он вообще мог прослышать об этом затрапезном театре, где почти все роли отданы дворникам, уборщицам – одним словом, людям, не имеющим никакого отношения к актерству?!

Совершенно справедливое замечание! Ваша покорная слуга сию же секунду в двух словах поставит все закорючки, галочки, крючочки над «i».

Всё очень просто! Проще и быть не может!

Пару месяцев назад осранский театр участвовал в ежегодном театральном фестивале под названием «Медвежьи углы», который при поддержке Министерства культуры и массовых коммуникаций организовали в одном из городов, входящих в Золотое кольцо России.

Сэр Джон Баскервиль, оказавшийся тогда по счастливой случайности в Москве, естественно, рванул на фестиваль. Справедливости ради надо заметить, что англичанином двигало не одно лишь присущее иностранцам любопытство... Сэр Баскервиль из своей тогдашней поездки намеревался выжать максимальную пользу, подобно тому, как страдающий цингой человек выжимает весь сок из неожиданно попавшегося ему овоща или фрукта, надеясь на чудо: даже если болезнь лишила бедолагу зубов, то он, несомненно, верит в то, что они вырастут. Сэр Джон верил в то, что его загнивающий, непопулярный театр в Англии, поражённый страшной болезнью (может, и поопаснее цинги) бездарности и безвкусицы, встряхнётся, оправится, как говорится, воспрянет духом и... покажет кузькину мать не только Англии, но и всей «загнивающей» Европе. Короче, мистер Баскервиль рыскал по всей России в поисках настоящих талантов и самородков, дабы пустить «свежую кровь» в сложный организм своего вконец расстроившегося театра.

Находясь в нашей стране, он, конечно же, не пропускал ни одного события в театральной жизни.

Надо ли описывать, что почувствовал мистер Баскервиль два месяца назад, когда впервые увидел Арину в роли Медеи?! Мурашки бегали по спине его от голоса неизвестной актрисы, а от издевательского вопроса, обращённого к любимому (в роли которого, к слову сказать, был занят не кто иной, как главный режиссёр того же провинциального театра – Остап Ливонович Черняховский): «Ты любишь ли своих детей, Ясон?», у «похитителя талантов» и вовсе волосы на голове дыбом встали.

Естественно, после окончания трагедии великого Еврипида сэр Джон в сопровождении переводчика прямой наводкой отправился за кулисы, где без особого труда нашёл гениальную дочь нашей героини... А через пять минут Остап Ливонович, смущённо улыбаясь и игриво шаркая левой ножкой, уж приглашал того в свой театр на премьеру.

Вот, собственно, и вся история.

Итак, продолжим.

После того как Остап Ливонович сказал: «Позвольте представить вам, уважаемые дамы, небезызвестного режиссёра, который приехал из Англии и почтил наш скромный театр своим вниманием! Сэр Джон Баскервиль!», Аврора Владимировна сказала:

– Очень приятно, – и протянула англичанину руку.

– А это не его ль собака убивала всех, кого ни попадя? – пробасила Бубышева, вылупив на иностранца пустые, ничего не понимающие глаза свои.

– Ника! Не позорься! – прошипела Дроздомётова.

– А чего? Мне уж и спросить нельзя?

– Глупости-то не говори! Не смешивай литературных героев с ныне живущими небезызвестными людьми! – вполголоса попеняла ей Аврора Владимировна как писатель и знаток литературы.

– А это его переводчик из Москвы, – сказал Черняховский.

– Феофилакт Щёткин, – представился тучный мужчина с пальцами-сардельками, тряхнув кудрявой головой.

Аврора Владимировна в ответ представилась сама и, указав на Бубышеву, кратко пояснила:

– Приятельница моя, Вероника, – и, подумав, добавила: – Мы тоже из Москвы.

– О! Зее вэл горсэн-форэстэн! О! вэри-фэри! Чатский! Кор сорькьерити оккей! – распинался сэр Баскервиль. – Вэри-мэри кончубей!

– Я не понимаю, не понимаю! – с отчаянием и раздражением воскликнула Аврора Владимировна, сердцем чувствуя, что небезызвестный режиссёр из Англии хвалит её дочь.

– Сэр Джон восхищён игрой актёра, исполняющего роль Чацкого, – монотонно переводил Щёткин. – Он не ожидал увидеть в провинциальном городе такой вдохновенной и профессиональной работы. Он хочет поздравить исполнителя и просит... Нет, он требует, чтобы его немедленно отвели в гримёрную комнату к великому актёру.

– Да вот же она! Сэр Джон! – недоумённо глядя на мистера Баскервиля, воскликнул Остап Ливонович. Когда же, после долгих объяснений, до высокого гостя дошло, что в роли Чацкого выступала Арина, он бросился поздравлять её – тряс за руки, в щёки даже расцеловал и, в конце концов, сделал ей такое предложение, от которого ни один актёр столичного (не то что захолустного!) театра не смог бы отказаться.

– Сэр Джон Баскервиль извиняется перед вами, Арина Юрьевна, что не узнал вас без грима, и приглашает работать в его театре, в Лондоне, – только успевал переводить Феофилакт. – На неограниченный срок. Вы можете пробыть там столько, сколько захотите. Ваш гонорар будет оговорен в самое ближайшее время. Что касается ролей, то вы, уважаемая Арина Юрьевна, будете играть только заглавные. Сэр Джон это вам обещает, сознавая всю свою ответственность, – с важностью заключил Щёткин.

– Но я не знаю английского языка, и потом... – замялась Арина.

– Не будь дурой! – прошептала ей на ухо мать. – Ты что, всю жизнь собираешься сидеть в этой дыре и играть с дворниками и уборщицами? Да такой шанс выпадает только раз в жизни!

– Позвольте, позвольте! – вспыхнул Остап Ливонович, обращаясь к сэру Джону. – Мы к вам со всей душой, а вы, значит, у нас единственную дипломированную актрису украсть хотите! Вот уж не ожидал! Да вы хоть знаете?! Вы – все?! В какой драматической ситуации находится наш театр?! Какие перипетии поджидают нас на каждом углу? Какие конфликты мне приходится улаживать с мэром города при постановке очередной премьеры?! И ведь никогда никакого катарсиса со стороны горожан! Это ж настоящие шекспировские страсти! Трагедия грандиозного масштаба! Переведите, переведите ему! – потребовал господин Черняховский, трогая пальцами свой выдающийся нос, словно проверяя – на месте ли тот.

Щёткин сократил страстную, полную обид и негодования речь главного режиссёра до минимума – до одного предложения. Что конкретно он сказал сэру Джону, осталось загадкой для остальных, поскольку ни один из них не владел языком автора самой печальной повести на свете, если, конечно, не считать душещипательного повествования (только оно по глубине трагизма могло соперничать с великой пьесой В. Шекспира!) господина Черняховского о своем драматическом театре и его трагическом положении в настоящее время, даже в объёме школьной программы.

– Мистер Баскервиль хочет знать, примет ли мисс Арина его предложение, – безынтонационно перевёл Феофилакт.

– Постойте, постойте! – будто одумавшись, воскликнул Черняховский. – Давайте обо всех делах поговорим позже. А сейчас спустимся в буфет и отметим премьеру – актёры уж давно нас ждут.

– Слава тебе господи! Хоть поем, а то ж ведь маковой росинки с самого утра во рту не было! – с облегчением и нескрываемой радостью воскликнула Вероника Александровна.

– Вот это дело! – поддержал её Щёткин, поглаживая свой пивной живот.

В буфете стоял длинный стол, составленный из маленьких, разбросанных прежде произвольно по углам, на котором, кроме миндальных пирожных, сосисок и томатного сока, стояло пять салатниц с бледно-марганцовочным, подозрительным винегретом, пять «пузырей» водки, четыре бутылки шампанского с пророческим названием – «Умора» и одна бутыль гигантского размера с мутной жидкостью.

За столом сидели: дворник с запутанной бородой, исполняющий сегодня роль Фамусова, Лиля Сокромецкая, которую, к слову сказать, Аврора Владимировна с трудом узнала без грима. Это была ничем не примечательная женщина, каких в народе часто называют серыми мышками, ей можно было дать и тридцать лет, и запросто – все пятьдесят. Уборщица-билетёрша и актриса в одном лице, никого не дожидаясь, уже вовсю наворачивала «силос» из недоспелой свёклы, солёных огурцов и моркови (картофелем в винегрете и не пахло по известной читателю причине), юноша, что изображал Молчалина, вожделенно смотрел на бутылки шампанского...

– Гриша! – окликнул его Остап Ливонович. – Я поздравляю тебя с премьерой! Поздравляю от всей души! Ты молодец! Хоть и забывал всё время текст, но я уверен, это ты от волнения, голубчик, а не по халатности! На спиртное можешь не смотреть! Возьми сколько хочешь пирожных и отправляйся домой!

– Ну Остап Ливонович!.. – чуть не плача проскулил Гриша.

– Не надо, не надо, Григорий! Не дави на жалость! Твои спекуляции тут не уместны! Не достиг ты ещё того возраста, чтоб алкоголем себя травить!..

– Ну Остап Ливонович! Ну чо я, как недоделанный какой-то!.. Хоть рюмочку-то надо пропустить!

– Ишь! Рюмочку ему! А что мне завтра твоя мамка скажет?! Заругает мамка-то! Давай, давай! Бери пирожные и ступай домой!

– А почему бы ему действительно не выпить за успешную премьеру?! – удивилась Аврора Владимировна.

– Потому что из-за острой нехватки актёров в нашем драматическом театре, – укоризненно глядя на сэра Джона, затянул Черняховский, – мне пришлось задействовать в спектакле не только тётю Фёклу с дядей Степаном, – и режиссёр указал своим неповторимым двухкилограммовым носом на уборщицу-билетёршу с дворником, – но и Григория – ученика десятого класса третьей средней образовательной школы. Из чего следует, что лишних актёров у нас нет! – понизив голос, настойчиво проговорил он. – И юноше категорически запрещено употреблять алкогольные напитки, учитывая его незрелый возраст.

«Какой он нудный и многословный. Что будет страшного, если мальчик выпьет полбокала шампанского?» – подумала Аврора Владимировна, усаживаясь между мистером Баскервилем и дочерью.

– Прошу тебя, Ариша, не будь дурой, прими предложение этого Джона! – уговаривала Дроздомётова своё глупое чадо, глядя, как Гриша, сгребая миндальные пирожные с тарелок, распихивает их по карманам.

– Странная ты, мам, какая-то! Я уеду, а кто тут играть будет?! – довольно громко прошептала матери на ухо Арина. – И потом, кем я там, в этом Лондоне, буду? Кем?

– Великой актрисой! Как Сара Бернар! Как Вивьен Ли! Как Мэрил Стрип, наконец! – выпучив глаза, почти во весь голос заявила Аврора Владимировна.

– Ха! Ага! – усмехнулась Арина. – Гастарбайтером я там буду! Вот кем!

– Что за глупости?! Да как тебе такие мысли в голову приходят?!

– Никакие это не глупости! Это правда! Кому я там нужна? У них что, своих актрис мало? И потом, английского я не знаю, дома своего у меня там нет, друзей тоже... – Арина ещё долго перечисляла, чего именно у неё нет в столице туманного Альбиона – в конце концов оказалось, что у неё там вообще ничего и никого нет.

– Если ты не примешь предложение сэра Баскервиля, я больше ни на одну премьеру сюда не приеду! Так и знай! – обиделась мадам Дроздомётова.

Пока мать с дочерью вполголоса выясняли свои непростые отношения, Остап Ливонович уже успел произнести длинную и высокопарную тираду – с поздравления актёров с успешной премьерой он как-то незаметно съехал на больную, излюбленную свою тему – об упадке местного драматического театра, о его нуждах, бедах и минимальных потребностях, не покрываемых администрацией города. Он снова с чувством заговорил о создавшейся драматической ситуации, о перипетиях, конфликтах, которые ему приходится улаживать с мэрией чуть ли не каждый день, о полнейшем отсутствии катарсиса со стороны местных жителей. Тут надо заметить, что слово «катарсис» господин Черняховский понимал и использовал в самом узком его значении – как синоним сопереживания и сочувствия, не более того, тогда как с греческого языка слово это калькируется как «очищение». Но всё и так было ясно: не сопереживая театру в целом и Остапу Ливоновичу в частности, горожане не могли обрести ни с чем не сравнимого чувства просветленности, девственной невинности и младенческой непорочности.

– Так выпьем же за успех! Успех во всём! – заключил он и, откупорив одну за другой все четыре бутылки шампанского, наполнил присутствующим те самые гранёные стаканы, в коих перед спектаклем продавали томатный сок.

После игристого как-то плавно и незаметно перешли к водке... Дело дошло и до самогона в гигантской бутыли. Фёкла со Степаном вспоминали былое, перекрикивая и перебивая друг друга. Остап Ливонович с пеной у рта уговаривал Арину «не дурить» и не оставлять любимый театр, доведя тем самым местный храм Мельпомены до полного упадка.

Щёткин, подсев к Лиле Сокромецкой, бессовестно льстил ей, шаловливо водя толстыми пальцами по её спине.

Бубышева, поставив перед собой миску с винегретом, механически поглощала его, уставившись на чёрную трещину в стене. Вероника Александровна была далеко от этого театра, от его буфета, актёров... Мысли несчастной женщины витали вокруг Лариона, обвивая неверного мужа тончайшей сетью, подобной той, какой паук опутывает свою жертву.

Аврора Владимировна, ощутив после выпитого приятное тепло, раскрепостилась настолько, что более не чувствовала никакого языкового барьера: она повернулась к сэру Баскервилю и заговорила с ним об Арине:

– Вы не представляете себе, мистер Джон, как я вам благодарна за то, что позвали мою дочь в Англию! Осталось только уговорить её поехать, и всё! Ведь как обидно! Какой талант пропадает! Знаете, она вся в меня уродилась – такая же способная! Да, да! Не верите?

Сэр Джон промычал в ответ что-то нечленораздельное – мадам Дроздомётова подхватила его «мысль», кивая головой в знак согласия:

– И я вам про то же говорю! Я с вами совершенно, полностью солидарна! К тому же я уже сказала, она так же талантлива, как и я! А вы не знали? Не знали, что я пишу книги? Да я ведь писатель! – она хвасталась ещё очень долго – пока наконец не обратила внимание на растерянный взгляд сэра Джона. – Господи! Это кому ж я всё рассказываю-то?! – опомнилась она. – Феофилакт! Господин Феофилакт! Можно вас?! Уж извините, что беспокою, но без вашей помощи я, наверное, не обойдусь!

Щёткин неохотно выдернул руку из-под Лилиной кофты, встал со стула и вразвалочку подошёл к англичанину.

– Садитесь и переводите. И так, чтоб ему всё понятно было, а то как-то вы уж очень скудненько да сокращённо передаёте ему информацию! – требовательно заявила Аврора Владимировна. – Я ведь писатель, дорогой сэр Джон, – затянула она во второй раз и, обратившись к Феофилакту, возмущённо воскликнула: – Что ж вы молчите? Переводите, переводите! Делайте своё дело! – и Щёткин залепетал что-то на непонятном для нашей героини английском.

– Сэр Джон приятно удивлён, что встретил на своём жизненном пути настоящую писательницу. Он хочет поподробнее узнать, о чём именно вы пишете, – без особого энтузиазма выдавил из себя толмач.

– В настоящее время я работаю над мемуарами, – обстоятельно начала Дроздомётова. – Вот уже написала два тома о своей нелёгкой жизни. В них, дорогой сэр Джон, я подробнейшим образом отобразила все события своего нелёгкого детства и тернистой юности. В данный момент взялась за третий том, но... Сами понимаете... Тут премьера дочери, а это святое. Пришлось покинуть письменный стол и пуститься в путь, вон из Москвы в эту... В эту... Как бы помягче выразиться-то?! – теребя носовой платок, терзалась Аврора Владимировна, надувая раскрасневшиеся щёки свои. – Осрань, короче говоря, – заключила она, не рискнув придумать ничего обидного и оскорбительного о ненавистном городе, в котором вот уж более пяти лет обитала её единственная любимая дочь.

– О! Невоо во эй нэсво эй-э-э-й?! – поразившись, воскликнул мистер Баскервиль (по крайней мере, именно такие звуки услышала наша героиня из его уст).

– Сэр Джон говорит, что очень заинтересовался вашими книгами. Он желает как можно скорее и поподробнее узнать, о чём вы там пишете. Он был бы счастлив услышать в эту волшебную ночь сюжет, так сказать, и фабулу ваших произведений. И ещё сэр Джон спрашивает, нет ли у вас с собой вашей книги? Он хочет увезти её к себе на родину, перевести на английский язык и выпустить в одном из популярнейших издательств Лондона. Вы, естественно, получите гонорар, поскольку сэр Баскервиль не сомневается, что мать такой гениальной актрисы, как Арина Метёлкина, ничего, кроме шедевра, написать не может, – бросая томно-печальные взгляды на Лилю Сокромецкую, тоскливо перевёл Феофилакт.

– Правда? – вне себя от счастья, возопила мадам Дроздомётова. – Надо же! Какой удивительный этот английский язык! Надо же! Наш гость умудрился в такое малюсенькое предложение уместить так много смысла! – изумилась она и тут же подумала о том, что если б и наш великий русский язык был столь же лаконичным, как и язык Шекспира, вряд ли она смогла бы написать два внушительных тома о своем нелёгком детстве и тернистой юности. – Я с превеликим удовольствием, дорогой сэр Джон, поведаю вам и фабулу, и сюжет своих мемуаров, несмотря на то что это, по-моему, практически одно и то же. А насчёт книг должна вас разочаровать. К сожалению, мои воспоминания в России пока никого не заинтересовали и не были напечатаны, – сказала Аврора Владимировна, вздохнув с невыразимой грустью непонятого при жизни гения. На что сэр Джон отреагировал, как подобает истинному джентльмену: возведя свои жабьи глаза к потрескавшемуся потолку, напоминающему физическую карту земного шара с его реками, океанами, пустынями, горами и низменностями, и ударив себя в знак негодования по острым коленкам, забормотал что-то слишком уж эмоционально.

– Наш уважаемый гость говорит о несправедливости и, прямо скажем, наплевательском отношении в вашей стране к искусству в целом и к творческим людям в частности. Он и сам не раз сталкивался с этой проблемой. Ещё мистер Баскервиль от всего сердца желает помочь как вам с вашими книгами, так и вашей дочери с её театральной карьерой. А сейчас он всё-таки не прочь послушать, о чём вы пишете, Аврора Владимировна, – вымолвил Щёткин, безнадежно взглянув на Лилю.

– О! Я с великим удовольствием поведаю вам об этом! – восторженно воскликнула мадам Дроздомётова и оживлённо затараторила, не обращая внимания на страдания Феофилакта: – Я начала историю своей жизни ещё до рождения. Согласитесь, ведь это очень существенно! Крайне важно, кто твои родители, как они познакомились, кто их родители, родители их родителей... Ведь это так называемое семейное древо, на котором ты, – и она ткнула указательным пальцем в Щёткина, попав бедолаге между рёбер, – вы или я всего лишь новые побеги – проще говоря, черенки. Посему я сочла своим долгом начать первый том своих мемуаров с того, откуда пошла моя основная ветвь со стороны матери.

Мать моя – Зинаида Матвеевна (в девичестве Редькина) родилась в деревне Харино Вологодской области. Произошла она из многодетной семьи... – степенно вещала Аврора Владимировна, упиваясь собственным рассказом. Щёткин, держась за ребро, красный от набирающего обороты темпа мадам Дроздомётовой, запинаясь, силился ничего не упустить из её насыщенного повествования. Сэр Баскервиль то и дело кивал головой в знак того, что ему всё ясно и никаких вопросов к гениальной и неоценённой по достоинству на своей исторической родине писательнице у него пока нет. – Моя бабка (мать моей матери) Авдотья Ивановна родила от моего деда (Матвея Терентьевича) шестерых детей. Каждый год рожала, пока тот не умер от воспаления лёгких! – тут мистер Джон сокрушительно схватился за голову и, не раздумывая, выразил нашей героине свои соболезнования о безвременно почившем деде её, Матвее Терентьевиче Редькине – мощной ветви, превратившейся со временем чуть ли не в основополагающий ствол родового Аврориного древа.

Да! Так вот случилось! – всхлипнула Дроздомётова скорее ради приличия, чем по поводу преждевременной кончины своего предка, которого в глаза отродясь не видела, и продолжила как ни в чём не бывало: – Дед умер, а бабка моя осталась с шестью детьми на руках. Старший – Василь Матвеевич, резкий, характерный человек, всю жизнь гулял от своей жены Полины. Он всем вечно дарил на праздники валенки и платки! – Аврора Владимировна любила рассказывать истории о своих родственниках, но ещё больше она любила рассказывать о собственной жизни – тут её вообще невозможно было остановить – она могла говорить часами, прерываясь, только чтоб горло промочить или ответить на очередной вопрос слушателей. – Дальше шла Антонина, – вдохновилась на длинный рассказ сочинительница, но Феофилакт перебил Дроздомётову:

– Сори, сори! – возмущённо воскликнул он. – Помилуйте, я же вам не электронный переводчик! Я не могу так быстро схватывать сложную информацию! Кто за кем шёл, простите! Кто кому кем доводился! И потом... – замялся он. – Неужели это настолько важно? Нельзя ли все эти ваши корни опустить?

– Куда опустить? – Аврора Владимировна вытаращила на Щёткина непонимающе-раздражённые глаза. – Не было бы этих, как вы выражаетесь, корней – не было б и меня! И не сидела бы я тут перед вами сейчас! И никаких мемуаров не было бы! И не играла бы Ариночка сегодня с таким оглушительным успехом Чацкого!

– О Чатский! Чатский! – с нескрываемым упоением и восторгом воскликнул сэр Джон, понимающе кивая головой.

– Не филоньте! Переводите, что вам говорят! И почему у нас никто не хочет делать своё дело?! Вот от этого-то и все наши беды! Между прочим, от моего рассказа зависит не только судьба моих книг, но и будущее моей единственной несчастной дочери! – требовательно прогремела Дроздомётова.

– Ну хорошо, хорошо, только не частите – я ведь не успеваю за вами, – жалостливо простонал толмач и покосился в сторону, где минут десять назад сидела Лиля. Теперь её обшарпанный стул был пуст – то ли Сокромецкая поняла, что ждать переводчика уж нет никакого смысла, то ли роль Софьи так вымотала её, что она решила покинуть банкет и пораньше лечь спать. Кто знает, какие мысли заставили Лилю подняться со стула и уйти домой?

Дядя Степан с поломойкой-билетёршей-актрисой по совместительству уже не вспоминали былое, не пели песен, не перекрикивали друг друга – они спали мёртвым сном, уронив головы на стол и храпя на весь буфет.

Остап Ливонович, оживлённо жестикулируя, что-то горячо внушал своей самой перспективной и любимой актрисе. Арина слушала его затаив дыхание, изредка кивая головой в знак согласия.

Вероника Бубышева, составив несколько стульев, свернулась на самодельном ложе калачиком и солировала в заливистом хоре Степана и тётки Фёклы знатным басом.

– Итак, после Василия у моей бабки с дедом родилась дочь Антонина.

– Тосбебат ортенофтээ роинта ту вэл зее Антонина, – перевёл Щёткин, вытирая пот со лба.

– Впоследствии эта самая Антонина (моя тётка) приехала в Москву и очень удачно вышла замуж за мастера зингеровских швейных машинок – Александра Вишнякова. И уже у них с Вишняковым родилась дочь Милочка, которая стала художницей. Всё понятно? Спроси у мистера Джона, спроси, всё ли ему ясно! – настаивала Дроздомётова.

– Всё, всё, – ответил Феофилакт, переводя дух.

– Вот и славно! Эта самая Милочка, моя двоюродная сестра...

– Как? – вдруг удивился Щёткин.

– Что – как?

– Почему это она вам сестра?

– Да потому что Антонина с моей матерью родными сёстрами друг другу приходились! Вот почему! Вы, Феофилакт, сами ничего не понимаете! Как же вы можете правильно и чётко донести мою историю до нашего уважаемого сэра Джона?! – возмутилась наша героиня.

– Я и уточняю, чтобы ничего не перепутать! Ужас какой-то – Василии, Авдотьи, Матвеи, Милочки! Тут же разобраться сначала надо, а не просто так человеку переводить непонятно что! – в свою очередь возмутился Щёткин – он злился, что Лиля ушла вот так беззвучно, по-английски.

– Так вы разобрались?

– Разобрался, – буркнул толмач.

– Тогда продолжим. Так вот, эта Милочка окончила художественное училище и всё, помню, плакаты агитационные рисовала для фабрик там, для заводов... А отец-то её, Вишняков, ну тот, что машинки швейные починял, умер в расцвете лет от рака пищевода. Вслед за ним ушла и Милочкина мать – Антонина. Не смогла, бедняжка, пережить удара судьбы и тоже скончалась, – говорила Аврора Владимировна, медленно, чётко выговаривая каждое слово. Сэр Джон, как только услышал о безвременно почивших родителях кузины нашей героини, снова за голову схватился и со всей силы ударил кулаками по острым коленкам жилистых ног своих.

– После Антонины бабка моя, Авдотья Ивановна, родила Павла, – затянула с новой силой мадам Дроздомётова. – Он был ужасный неудачник, а потому и самый её любимый сын. Не знаю, как у вас в Англии, а у нас всегда так: несчастное дитя – оно самое дорогое.

– Мистер Баскервиль желает знать, в чём заключалось несчастье Поля, – заинтересовавшись историей Авроры Владимировны, решил уточнить Щёткин. Кажется, если бы сейчас Лиля Сокромецкая всё ещё сидела на своём обшарпанном стуле, Феофилакт ни за что не променял бы захватывающую сагу нашей героини на ухаживания за второсортной актрисулькой.

– Не Полем, а Павлом его звали. Когда возраст подошёл, он женился на Ирине Карловне... И только у них родилась дочь Виолетта, как его посадили!

– За что? Почему? – изумился Щёткин и тут же поведал сию информацию небезызвестному лондонскому режиссёру. Тот внезапно вскочил со стула, подпрыгнул довольно высоко к свисающей с потолка штукатурке (даже рукой до неё достал) и завопил душераздирающим голосом что-то жалостливое. На левой щеке Феофилакта заблестела скупая мужская слеза. – За что ж это его? – навзрыд спросил он.

– А ни за что! На завод, где он работал, кто-то привёз прокламации Троцкого. В обед в клуб понабилось битком народу. Все стояли и слушали. И всех их осудили как политических. Павла сначала на десять лет, но отсидел он ровно восемнадцать, – сказала Аврора Владимировна с некоторой гордостью. Слушатели совсем растрогались – они возмущённо кричали, обвиняли неизвестно кого, в конце концов всласть наревелись друг у друга на груди и потребовали продолжения рассказа.

– Да... Такие уж были времена... Ничего не поделаешь, – задумчиво изрекла Дроздомётова и поведала оптимистичным тоном, будто желая утешить своих восприимчивых и мягкосердечных слушателей, дальнейшую историю своих многочисленных родственников. В конце её повествования сэр Баскервиль рыдал, не сдерживаясь и не стесняясь: полетело в тартарары всё его английское хвалёное хладнокровие – подкачала выдержка. Разбилась, так сказать, о неприступные скалы российской действительности в целом и о ячейки советского общества в качестве семьи, где родилась наша героиня, в частности. Сага Авроры Владимировны о нелёгкой судьбе своей и озлобленных, опалённых войной родственниках с их огрубевшими, искалеченными душами была в тысячу раз трагичнее не только истории господина Черняховского о крайне драматической ситуации городского драматического театра (пардон за вынужденную тавтологию), но и самой печальной повести на свете, написанной более трёх веков назад гениальным соотечественником сэра Джона.

Когда повествование мадам Дроздомётовой коснулось судьбы её и её родителей, катарсису сэра Джона не было предела – нырнув ненароком от переизбытка чувств в пышную, соблазнительную грудь рассказчицы, он заревел белугой, громко стеная и хлюпая носом.

– Как жестока судьба, говорит мистер Баскервиль, – перевёл Щёткин, сморкаясь в синий в чёрную клетку носовой платок. – Как непредсказуема наша жизнь! – воскликнул он, самостоятельно развивая мысль сэра Джона, который окончательно утоп в бюсте великой писательши и, кажется, ни в какую не желал оттуда выныривать.

– Это точно. Это вы правы, – поддержала их Аврора Владимировна и, взяв белобрысую голову англичанина с розовеющей лысиной (очень напоминающей поросячий пятачок) в свои руки, с умилением посмотрела в его жабьи глаза и жизнеутверждающим тоном прогремела: – Да вы не волнуйтесь так, милый мой!

И как ни в чём не бывало продолжила неторопливый, подробный свой рассказ. (Замечу в скобках, что «актёры» – дядя Степан с поломойщицей-билетёршей всё так же мирно похрапывали, плавно и незаметно ни для кого съехав со своих стульев на пол. Остап Ливонович что-то неутомимо доказывал Арине – он всё говорил и говорил и, казалось, мог вещать, подобно лидеру кубинской революции, без остановки на протяжении шести часов. Арина внимательно слушала его. Лишь однажды она повернулась лицом к матери и на мгновение задержала удивлённый взгляд как раз в тот момент, когда сэр Джон ревмя ревел на аппетитной груди её родительницы. Вероника Бубышева видела сто первый сон – её сознание было отключено и не предчувствовало ничего дурного, в то время как составленные ею стулья медленно, но верно разъезжались в разные стороны.) Щеткин с вытаращенными от изумления и потрясения глазами только успевал переводить, вопрошая в промежутках:

– Это ж сюрреализм какой-то! Нет! Это хорор настоящий! Фильм ужасов! Честное слово! Восемнадцать лет каторги ни за что! Дореволюционные диваны, клопы, сундуки!

– Да! Так почти все после войны жили, – со знанием дела заметила Аврора Владимировна и с напускной важностью продолжила свой рассказ: – Мамаша моя окончила бухгалтерский техникум и перешла работать с вагоностроительного на часовой завод кассиром. Вот там-то она и познакомилась с моим отцом – Владимиром Ивановичем Гавриловым. Он служил библиотекарем при заводе.

– Зауэл тзее интеллигентэн! – выкрикнул сэр Джон.

– Наверное, ваш родитель, говорит мистер Баскервиль, очень интеллигентный и начитанный человек, раз работал в библиотеке и имел дело, если можно так выразиться, с книгами? – торопливо перевёл Феофилакт.

– Ну... Э... Кхе-кхе... – промямлила мадам Дроздомётова. Она задумалась – вопрос сэра Джона явно смутил её, сбил с панталыку, в краску даже вогнал. Ну, право же, не могла ведь она выложить почётному иностранному гостю, небезызвестному к тому же режиссёру, от которого зависела не только судьба её единственной любимой дочери, но и будущее собственных мемуаров, всё о своём отце?!

О том, что Владимир Иванович был взбалмошным до идиотизма холериком и психопатом, состоявшим с тридцати девяти лет на учёте в психдиспансере?! Что он периодически лежал в самых разнообразных клиниках для душевнобольных, причём по собственному желанию – сделает спьяну какую-нибудь непостижимую пакость и бежит к врачу – помогите, обострение, мол, ничего не могу с собой поделать!

Много о чём пришлось умолчать нашей героине ради актёрской карьеры обожаемого чада и публикации собственных книг в известном лондонском издательстве.

Не упомянула она в своём рассказе, что её отец был непроходимым бабником и скандалистом, что, собственно, и послужило причиной развода супругов. Но, несмотря на расставание, Зинаида Матвеевна с Владимиром Ивановичем встречались до конца дней своих, держа этот факт в строжайшем секрете. Об их связи стало известно лишь после смерти обоих из писем, которые они хранили в одинаковых жестяных коробках из-под конфет.

Аврора Владимировна как-то незаметно для себя опустила вторую жену отца, страдающую тяжелой формой наследственной шизофрении, – Галину Калерину, с коей тот познакомился в психиатрической больнице...

Наша героиня и внешность отца не потрудилась описать – стыдно ей вдруг отчего-то стало. Не поведала она знаменитому в своих кругах английскому режиссёру, что Владимир Иванович из-за роскошной вьющейся иссиня-чёрной шевелюры в сочетании с выпуклыми, чёрными же, всегда готовыми к наступлению глазами очень напоминал демона с полотна Врубеля...

Мадам Дроздомётова сразу перескочила к эпизоду знакомства собственных родителей:

– Моя мать долго не подпускала его, сомневалась, считая невозможным привести Гаврилова в перенаселённую девятиметровку – ведь у отца-то своего угла не было. И потом, он младше её был на десять лет... Но после инцидента на профсоюзном собрании она поняла, что любит его без памяти, и в конце концов сдалась.

– Любопытно, любопытно! Это что ж такое нужно сделать, чтобы покорить женщину?! – с нескрываемым интересом спросил Щёткин, и тусклые глаза его заблестели.

– Моя родительница была не только кассиром на часовом заводе, но ещё и активным членом месткома. В тот роковой день почти все сотрудники сидели в актовом зале – мамаша вещала с трибуны. Она распределяла путёвки на Черноморское побережье. На собрании творилось ужас что! Путёвок было десять, а желающих отдохнуть – сорок человек. И когда накал страстей достиг своего апогея, двери актового зала распахнулись, и внутрь на четвереньках вполз мой папаша. Он елозил на карачках по рыжему паркету, неумолимо приближаясь к объекту своей любви. Изо рта у него шла пена. Все подумали, что он эпилептик, хотели «Скорую» вызвать, потом чуть не побили его, потому как решили, что он использует свою болезнь с целью получения путёвки. Но отец уж почти дополз до моей матери... Она бросилась к нему навстречу, он припал к её знатной груди, и оба в тот момент ощутили неземное блаженство. Пена, которая обильными шматками стекала на мамин серый костюм, оказалась обыкновенным хозяйственным мылом – он специально разжевал его, чтобы её разжалобить. В тот день она приняла решение и всё-таки привела Гаврилова в перенаселённую девятиметровку.

– Значит, чтобы завоевать сердце женщины, нужно нажраться хозяйственного мыла? – поразился Щёткин. – Извините, пожалуйста, что перебил. Что же, что же было дальше?

– А через три года появилась я, – сказала Дроздомётова и замолчала.

Ей показалось, что за окнами стало чуть светлее, что скоро наступит утро, надо бы пообщаться с дочерью, вместо того, чтоб пересказывать содержание второго тома своих мемуаров. Но...

Дочери, видимо, было не до неё. Она сидела и внимательнейшим образом слушала Остапа Ливоновича – неутомимого оратора, который вот-вот грозил переплюнуть великого ритора всех времён и народов, кубинского президента и премьер-министра.

Снизу, из-под стола, раздавался дружный заливистый храп в два голоса.

Вероника Бубышева, лёжа ничком на стульях, бурно выясняла во сне с кем-то отношения (не иначе как с Ларионом); её переживший липосакцию живот переросшим астраханским арбузом торчал из огромной щели между составленных стульев...

– А потом? Сэр Джон крайне заинтересовался вашей историей, он понимает, конечно, что всё это нужно не слушать, а читать, но всё же просит вас рассказать, что стало с Зинаидой Матвеевной, Гавриловым, воровкой Екатериной, плакатисткой Милочкой, с вами, в конце концов! – живо перевёл Феофилакт требование мистера Баскервиля.

– Поначалу мы все жили в девятиметровке. Геня (если вы помните, это мой сводный брат-придурок) поддался дурному влиянию и попал в скверную компанию воров-малолеток. Сначала он, наверное, это назло матери делал. Ну, за то, что та привела моего папашу, а потом втянулся незаметно... И говорил он так чудно! – вроде на русском языке, а ничего не поймёшь. Потом родители развелись... Мы переехали в двухкомнатную квартиру, с папашей я стала видеться по выходным.

В новой школе... – с блаженной улыбкой на устах говорила Аврора Владимировна, – у меня случилась любовь. Любовь первая, чистая, платоническая... С однокашником. Но, знаете ли, самая сильная! Не поверите, но вот сейчас, уж почти прожив свой век, я понимаю, что это и была любовь всей моей жизни... Его звали Вадиком Лопатиным, мы долго дружили с ним, но потом он уехал с родителями в Мурманск, и я больше никогда его не видела. Знаете, что он подарил мне на прощание? Фигурные коньки. Да... Разбил копилку и все деньги на них потратил! Сумасшедший! – с нескрываемой нежностью сказала она, вспомнив ясные голубые глаза Вадика, но тут же, словно очнувшись, затараторила так, будто ей надоела собственная история и она хотела поскорее её завершить: – В восемнадцать лет я вышла замуж за Юрку Метёлкина (он учился в параллельном классе), родила Аришеньку, – и мадам Дроздомётова с гордостью кивнула в сторону одарённой дочери. – Вышла по любви, но, видите ли, сэр Джон, после армии Юрик очень изменился – стал грубым, жадным. Он настоял, чтоб я устроилась в одну из самых фешенебельных гостиниц того времени, и в нём вдруг пробудилась такая неистовая ревность, что он стал всюду следовать за мной, поджидать... Как тень. Не хочется хвастаться, но у меня всегда было море поклонников... – между делом заметила наша героиня, смущённо потупив взор.

– О! Это неудивительно! Мистер Баскервиль поражён вашей красотой! – искренне воскликнул Феофилакт.

– Да ну что вы! Господь с вами! Какая уж теперь красота! Ничего не осталось! – Аврора Владимировна вздохнула с печалью и поспешила продолжить повесть свою, поскольку комплименты последнее время не приносили ей радости – скорее конфузили, да и только. – Вскоре муж мой начал пить, а уж когда я своими глазами увидела, как он изменил мне, то развелась с ним, забрала дочь и ушла жить к матери. Терпение моё лопнуло! – с горечью воскликнула мадам Дроздомётова, а сэр Джон понимающе закивал головой.

– Мистер Баскервиль поражается, как можно изменить с кем-то такой очаровательной, умной женщине! – ввернул Щёткин.

– Спасибо, спасибо вам, дорогой, за поддержку, – кротко сказала Аврора Владимировна. – Трудное было время. Всё на меня сразу навалилось – и развод, и на работе, в гостинице, проблемы... Оклеветали меня, сэр Джон, ох как гнусно оклеветали! – и она с чувством незаслуженно поруганного собственного достоинства покачала головой. – Меня обвинили в воровстве. Но, в конце концов, правда восторжествовала – истинную виновницу нашли. Я же уволилась по собственному желанию и уже через день устроилась на новую работу в представительство одной из республик, некогда входящих в состав Закавказской Федерации. Мне помог туда устроиться Фазиль Маронов – знаменитый, талантливейший певец, который долгое время жил в гостинице на этаже, где я дежурила.

– Сэр Джон спрашивает, не тот ли это Маронов с чудным, просто потрясающим баритоном, что приезжал в 1977 году в Лондон с концертами?

– Да, да, наверное. Он был очень, очень знаменит в то время.

– Мистер Баскервиль говорит, что когда он пел после концерта в ресторане для кучки избранных людей, в числе которых сэру посчастливилось быть, то от силы голоса певца дрожали стёкла в окнах, хрустальные люстры на потолках и бокалы на столах! Вот что это был за голос!

– Да, да. Сдаётся мне, что мы говорим об одном и том же человеке, – подтвердила мадам Дроздомётова и закончила свой многочасовой рассказ тем, что в этом самом представительстве, куда ей любезно помог устроиться знаменитый Фазиль Маронов, в неё без памяти (и что самое удивительное – с первого взгляда) влюбился заместитель посла – некий Эмин Ибн Хосе Заде. И если для нашей героини любовь всей жизни заключалась в Вадьке Лопатине, то для зампреда Эмина Хосе не только любовь, но и вся жизнь, весь смысл существования стал содержаться в ней, двадцатипятилетней Авроре. – На этом, собственно, я и остановилась во втором томе своих мемуаров. В третьей книге читатели узнают о моей новой жизни: о новой работе, новой квартире, новых знакомствах и поклонниках. Впрочем, зачем я вам это рассказываю? – удивилась мадам Дроздомётова. – Напишу, и прочитаете, а то неинтересно будет!

– Вы потрясающая, просто потрясающая женщина! Неповторимая! Таких, как вы, больше нет! И судьба... Какая у вас интересная жизнь, говорит сэр Джон. Он изумлён, восхищён, поражён! Он очень хочет помочь вам, Аврора Владимировна!

– Я тронута, – растаяла мадам Дроздомётова, сердечно пожав руку мистеру Баскервилю. – Вот уговорите Ариночку поехать с вами в Лондон, и душа матери наконец-то обретёт покой!

– Это само собой разумеется, утверждает сэр Джон. Арину Юрьевну он непременно убедит отправиться с ним – для этого он останется здесь ещё на день. Но мистер Баскервиль желает помочь непосредственно ещё и вам.

– В чём же? – растерялась наша героиня, а Щёткин принялся переводить эмоциональную речь англичанина.

– Сэр Джон предлагает вам издать мемуары в Лондоне, естественно, переведя их на английский язык. Ваша история крайне заинтересовала его, и он понимает, что то, о чём вы рассказали сегодняшней ночью, лучше не слушать, а читать. Он просит дать ему ваш телефон. По приезде в Москву мы с вами свяжемся, оформим передачу текстов у нотариуса, а уж потом сэр Джон будет сам заниматься их продвижением у себя на родине под вашим чутким руководством посредством международной телефонной связи или электронной почты. У вас есть Интернет, Аврора Владимировна?

– Нет.

– Ну и не страшно. Это дело поправимое, – успокоил её толмач. – Договорились?

– Насчёт Интернета?

– Нет, по поводу издания ваших книг в Англии?!

– Конечно! Но...

– Что «но»? – с опаской спросил Щёткин.

– Мне не верится, что они будут там напечатаны. Сами посудите: если моя жизнь не интересует соотечественников, то чем же она заинтересует англичан?

– Ещё как заинтересует! – вдохновенно прокричал Феофилакт. – Если за дело берётся мистер Баскервиль, то ваши книги не только привлекут к себе внимание англичан, но и гондурасцев с сингапурцами! – заявил он и разразился диким хохотом, видимо, от собственного остроумия.

Сэр Джон неожиданно вскочил со стула, затряс сначала правую руку нашей героини, потом левую, засим обе сразу, после чего, забыв обо всех приличиях, поднял писательшу за локотки и принялся с характерным для русского человека размахом и широтой натуры смачно целовать её в раскрасневшиеся, словно отполированные щёки, приговаривая:

– Сенькью! О! Сенькью!

Мистер Баскервиль ещё долго лобзал ланиты мадам Дроздомётовой, то шепча, а то и выкрикивая, судя по всему, слова благодарности, умиления и восторга в адрес новой своей знакомой. И неизвестно, сколько б это продолжалось, если бы в буфете неожиданно не раздался оглушительный грохот...

Взгляды бодрствующих моментально обратились к незаметной доселе спящей на самодельном ложе Бубышевой.

Начало светать, когда произошло неминуемое – то, что непременно должно было произойти. Стулья не выдержали тяжести и ёрзанья Вероники Александровны – разъехались в разные стороны, в результате чего покинутая в 1992 году любимым мужем Ларионом женщина грохнулась на пол, ударившись своим многострадальным, перенёсшим издевательство липосакцией животом.

– Что такое? И где это я? Где? – подняв голову, испуганно вопрошала она.

Наша героиня, чувствуя себя ответственной за жизнь неуклюжей приятельницы, поскольку именно она, Аврора Владимировна, пригласила её на премьеру, подскочила к Бубышевой первая и принялась, как на перроне, тянуть её за руки, дабы та обрела твёрдую основу под слоновьими ногами. Вслед за ней к Веронике Александровне подлетели сэр Джон, Арина, Щёткин и Остап Ливонович.

За окном брезжил рассвет. В проёме меж трёхэтажным кирпичным домом, где жила Арина, и кособокой чёрной избой далеко-далеко за городом тянулась узкая расслоившаяся надвое полоса нежно-розового цвета, словно кто-то намял в миске клубнику со сметаной, взял кисть и мазнул ею небрежно по небу...

...Дед Степан показался из-за стола, приглаживая свою всклокоченную, запутанную бороду, через минуту появилась и отёчная, заспанная физиономия поломойки-билетёрши. Вскочив на ноги, как по команде, они принялись стрелять глазами по грязным тарелкам, пустым гранёным стаканам и опорожнённым бутылкам в надежде опохмелиться.

– Ничего, – с огромным разочарованием тоскливо констатировала актриса-поломойка.

– Всё вылакали, гады! – с необузданной злостью на всех и вся прохрипел Степан.

– Пошли к бабке Рыбохвостихе, может, у неё есть, – молвила билетерша, слабо веря в собственное предположение. У вчерашнего Фамусова моментально загорелись глаза, он вскочил на ноги, подхватил подругу свою, и они, окрылённые зародившейся надеждой, вылетели из театра.

Бубышева ревела во весь голос. И не столько от боли, сколько от обиды на бывшего мужа:

– Ы-ы-ы! Хр-р, х-р! – заливалась она, приговаривая. – Вот объясните мне, люди добрые! Ну почему он от меня ушёл? Чем я ему плоха была? Ведь двадцать лет прожили душу в душу... А как он меня любил! Аврор! Ты знаешь, как он меня любил! Готовил сам! Даже огурцы с грибами консервировал! Да что там говорить! – трусы мои стирал! А-а-пчхи! Не вру! Помню, отдыхали мы с ним где-то в Подмосковье, так он нашёл берёзку одинокую в поле и ножичком перочинным вырезал на ней сердце, пронзённое стрелой, а под ним подписал: «Ларик плюс Верик равно любовь навсегда-а-а-а...» – и Бубышева безутешно заплакала. Наревевшись, она, утирая слёзы, задала то ли самой себе, то ли всем присутствующим свой обычный, ставший уже риторическим вопрос: – И что же всё-таки произошло в девяносто втором году?

Кое-как успокоив и приведя приятельницу в чувство, наша героиня подскочила к дочери и, подобно Бубышевой, захлюпала, будто заразившись от неё:

– Аришенька! Так мы с тобой и не пообщались, не поговорили, как мать с дочерью! Не успели оглянуться, как мне обратно ехать пора! Что ж это такое-то! – выла Аврора Владимировна, крепко сжимая в объятиях своё любимое чадо и зажав в правой руке билет на девятичасовой утренний московский поезд.

– Зато повидались! – сказала Арина, ей даже на руку было, что родительница всю ночь проговорила с сэром Джоном – по крайней мере, не увещевала дочь, как это обыкновенно случалось, чтоб та немедленно возвращалась в опостылевшую столицу.

– Повидались, повидались. Эх, Аришка! Загубишь ты себя в этой Осрани! Не будь ты хоть сейчас дурой! Соглашайся на предложение сэра Баскервиля! Ведь такое раз в жизни случается! Он сумел разглядеть в тебе истинный актёрский талант! Он ведь специально ещё на день остаётся тут, чтоб уговорить тебя поехать в Лондон! Брось ты этого дурня Ливоновича! Ведь он-то держит тебя только потому, что за свою шкуру беспокоится!

– Мама! Ну что ты такое говоришь-то! – устыдила её гениальная актриса.

– А что я не так сказала-то? Что? Мать всё правильно говорит! Мать лучше знает! Мать жизнь прожила! Его-то, твоего драгоценного Ливоныча, поди, никто в Англию-то не зовёт! Больно он там кому нужен! – шепча, вразумляла дочь Аврора Владимировна. – Ну, пора мне. Время уж без пятнадцати восемь. Вероника, собирайся, не то на поезд опоздаем!

– Не беспокойтесь! Я довезу вас! С ветерком! – вызвался Остап Ливонович.

Народ высыпал на улицу, обступил заляпанную грязью «Ниву» белого цвета – машину режиссёра, вторую, увиденную мадам Дроздомётовой за время пребывания в городе после «Москвича-412», что круглосуточно поджидает пассажиров на безлюдном вокзале.

Аврора Владимировна долго прощалась с сэром Джоном и Феофилактом Щёткиным, потом залезла вместе с Бубышевой на заднее сиденье «русского джипа», Арина села впереди, рядом с Черняховским. Автомобиль тронулся, и наша героиня услышала надрывный возглас сэра Баскервиля:

– Аврора! Ай издэм твой книг! Слёво джентльмена! Ай обещай! – кричал он на ломаном русском.

– Он вам обязательно позвонит! – вторил ему Щёткин во всю глотку.

Остап Ливонович доставил гостей до вокзала за пятнадцать минут, а не за сорок, как низкорослый «таксист» в фетровой шляпе-пропеллере.

На перроне уже стояла бабка Маруся в своей замасленной куртке цвета помойного контейнера перед поставленной на попа бочкой, пытаясь торговать плесневелыми прошлогодними семечками с лицом (если её обрюзгшую физиономию со вторым подбородком, лежащим в области груди, можно назвать лицом) видавшего виды бизнесмена.

Обхватив фонарный столб, как любимую женщину за талию, раскачивался из стороны в сторону, подобно маятнику, мужчина с хомячьими щеками, с синей физиономией в рытвинах и букетом окончательно увядших, мороженых астр цвета молочного шоколада. Завидев Аврору Владимировну, он потянулся к ней в каком-то вдохновенном порыве, но, боясь отпустить столб, с места не тронулся, а лишь просвистел жалостливо:

– Хупите! Хупите свитощхи!

– Спасибо, голубчик, не надо, – благодушно ответила ему мадам Дроздомётова.

– Тоже мне! Нашла с кем разговаривать! – возмутилась Бубышева и, поправив полоску серого, уже загрязнившегося и кое-где отклеившегося пластыря над верхней губой, добавила брезгливо: – Это ж пьянь!

– Алкоголики – тоже люди, – рассудительно ответила её подруга и увидела, как на платформу выскочил мужчина в коротком грязно-сером плаще пятидесятых годов, в женских обтягивающих трениках василькового цвета и котелке а-ля Чарли Чаплин. Он беспокойно огляделся по сторонам, снял головной убор и, нервно вытерев тыльной стороной ладони пот со лба, с тревогой спросил отъезжающих:

– Поезда, поезда ещё не было?

– Нет. Ждём. Через пять минут должен подойти, – взглянув на часы, ответил Остап Ливонович.

– Ох! Через пять минут! Господи! Аришенька! Что ж мы стоим?! Что же не прощаемся?! – возопила Аврора Владимировна и, повиснув на шее у дочери, принялась с жаром, с азартом даже каким-то, шептать ей на ухо: – Аришка, не будь идиоткой! Брось этот город, этот театр затрапезный и поезжай в Лондон! Ты поняла меня? Сэр Джон очень приличный человек. Это сразу видно, – не прохвост какой-нибудь! Порядочный, солидный режиссёр, известный у себя на родине. Это счастье, что он взялся помочь тебе! Никто ничего не знает! Может, ты ему не только как актриса, но и как женщина понравилась – глядишь, он тебе ещё и руку с сердцем предложит!

– Да ну тебя, мам! У тебя только одно на уме! – отмахнулась Арина.

– А что ж тут плохого-то?! Глупенькая! Будешь не гражданкой Метёлкиной, а леди Баскервиль! Он ведь и мне с книгами обещал помочь – сказал, мол, обязательно напечатаю их в крупнейшем лондонском издательстве. Сначала, конечно, мои романы переведут на английский язык, а потом издадут! Так что смотри, Аришка! Не теряй его из виду!

– Поезд! Поезд! Аврор! – засуетилась Вероника Бубышева, с ужасом вспомнив, как разрывалась между платформой и вагонными ступенями, подобно тому как ее любимый Ларион – между ней и второй женой с сыном. – Помогите, помогите мне внутрь залезть! Я вас прошу! – басила она на весь перрон.

Грязно-синий, как штормовая морская волна, состав глубоко вздохнул, точно человек, который долгое время никак не может разрешить сложную жизненную ситуацию, и остановился. Со ступеней спрыгнула худенькая, юркая проводница с престранного цвета шевелюрой: чёрные, отросшие у корней волосы приобретали вдруг яркий блондинистый колер с будто бы неоднократно отстиранными ядрёным порошком «Лотос» рыжими концами.

– Билетики, предъявите билетики! – громко и визгливо крикнула она. – Провожающие в вагон не проходят, остановка три минуты, сейчас поедем.

Бубышева сунула девице билет и заголосила:

– Помогите! Помогите мне залезть! Запихните меня! Хочу в Москву! В Москву! – вопила она подобно трём чеховским сёстрам.

Аврора Владимировна, возведя взор свой к низким, серым небесам, вцепилась вдруг приятельнице в необъятный зад и, приказав Арине сделать то же самое, запихнула её в тамбур. Сама же мадам Дроздомётова, сдержанно поцеловав дочь в лоб и погрозив ей указательным пальцем (мол, не дури), с необычайной лёгкостью и грациозностью взлетела на третью ступень и по-королевски помахала всем оставшимся на платформе:

– До свидания, Остап Ливонович! Удачи вам в вашем благородном, нелёгком деле! – крикнула она, когда поезд дёрнулся, свистнул и медленно тронулся по направлению к Первопрестольной.

За окнами промелькнул вокзал с новой блестящей вывеской.

– Ой! Опять прозевала! Аврор! Ну что ты будешь делать! Так и не прочла, как город называется! – воскликнула Вероника Александровна.

– Да как называется, как называется?! Одно слово – Осрань, и точка! – усаживаясь у окошка, пробормотала Аврора Владимировна.

И понеслись, полетели мимо необъятные, полыхающие осенним золотом и медным багрянцем луга, поля, леса под серо-лиловым небом, кое-где желтоватым, словно от далёкого заоблачного солнечного прожектора. Немыслимая, непостижимая, загадочная, невиданная (!) ни в одной стране мира поразительная и однообразная красота. И ни души на сотни километров...

– Я есть хочу, – заявила Бубышева, усаживаясь на откидное место в плацкартном вагоне, – ничто не волновало эту женщину: ни премьера провинциального театра, ни выдающаяся игра Арины, ни бескрайние просторы за окном – ничто, кроме... Лариона и насыщения своей прожорливой утробы.

Проводив гостей, Арина с Остапом Ливоновичем сели в «Ниву» и отправились в театр.

Мужчина в жёлтых сандалиях на босу ногу стоял на рельсах по щиколотку в луже и с глубокой тоской смотрел вслед ушедшему в Москву поезду.

– Уехал, – печально вздохнул он и, взобравшись на платформу, пошёл прочь.

* * *

Следующим утром Аврора Владимировна проснулась ни свет ни заря. Ей не терпелось продолжить так удачно начатый третий том своих воспоминаний!

Она, накинув на ночную сорочку шёлковый халат, посмотрелась в зеркало в коридоре, улыбнулась чему-то... Она была рада – рада тому, что покинула эту ужасную Осрань, что она снова дома, рядышком со своим письменным столом богатого цвета радики, чёрным крутящимся креслом (неважно, что из кожзаменителя), а главное, со стареньким портативным компьютером, что хранит уйму её далеко не глупых мыслей, изречений и сентенций. Да что там говорить! – всё её детство, вся юность таятся в этом ноутбуке.

Наша героиня сегодня испытывала то смутное и редкое чувство, что называют счастьем. Хотя нет. Его лучше уподобить сливкам, снимаемым с молока, или пене на морской волне. Его можно сопоставить с частью того истинного ощущения счастья, которое вспыхивает в жизни человека неожиданно и затухает так быстро, что тот даже понять-то ничего не успевает, лишь потом, спустя много лет, осознаёт – ухватил он за хвост эту редкую синюю птицу. Ухватил, да удержать не сумел.

Вернее будет сказать, что мадам Дроздомётова после поездки к дочери преисполнилась спокойствием (а покой, как известно, дороже счастья). Она не сомневалась отчего-то, что мистер Баскервиль выполнит своё обещание – он не только издаст её мемуары в известном лондонском издательстве, но и уговорит Арину уехать вместе с ним, дабы достойно продолжить карьеру актрисы в столице туманного Альбиона.

Короче говоря, истерзанное сердце Авроры Владимировны насквозь было пропитано надеждой, как потрескавшаяся земля в знойное лето ожиданием долгожданного ливня.

Помечтав за чашкой кофе о будущей блаженной жизни, как собственной, так и Арининой, представив себе очень явственно поездку в Лондон на первую премьеру дочери в театре сэра Джона, она мысленно увидела Биг-Бен, утопающий в сиренево-лиловом густом тумане.

– Что-то нехорошо, что в тумане мне всё видится, неопределённость в этом какая-то есть, неконкретность, – недовольно проговорила Аврора Владимировна и решила голову пустыми мечтами не забивать, а тихо делать своё дело. – На чём я там остановилась? – спросила она сама себя, включая компьютер в сеть. – Ага, ага, – понимающе закивала головой мадам Дроздомётова, когда на экране высветилось её довольно необычное приветствие читателю. – Салфет вашей милости! Недурно, недурно, – задумчиво пролепетала она и вдохновенно воскликнула: – Просто, нестандартно, а главное, со вкусом!

Перечитав начало третьей книги воспоминаний спустя два дня после его написания, Аврора Владимировна осталась им довольна. Как в день отъезда в город, окрещённый ею Осранью, она ощутила чувство глубокого удовлетворения, поскольку и теперь ей показалось, что стиль её стал значительно лучше, перо увереннее, а используемые слова не только точны, но стоят в тексте на тех местах, где и должны стоять. Окрылённая успехом мадам Дроздомётова забарабанила по клавиатуре – она писала о том, как после развода с Юриком Метёлкиным больше года жила с Ариной у своей матери, Зинаиды Матвеевны, в соседнем от бывшего мужа доме. О том, что Геня всё это время обитал у Ирины Стекловой, от которой у него была дочь – четырёхлетняя Наташка, и что, несмотря на это, Кошелев не собирался вести мать своего ребёнка в ЗАГС.

Аврора Владимировна очень подробно описывала то тяжёлое для неё время, когда она, разведясь с неверным мужем, перешла работать в посольство, долго и мучительно размышляла над превратностями судьбы – мол, а что было бы, если б фортуна повернулась к ней лицом тогда-то и тогда-то, или как сложилась бы её жизнь, не выйди она замуж за изменщика Метёлкина... Потом мысли её накинулись, как аквариумные рыбки на сухой корм, на Вадика Лопатина. «Как, наверное, я была бы счастлива, если б Вадька не уехал тогда с родителями в Мурманск!» – думала она, с упоением рисуя безоблачное бытие со своей первой любовью.

Долго ещё наша героиня изливала свои мечты и предположения на экран ноутбука. Мы же их опустим, поскольку воздушные замки – это одно, а настоящая жизнь Авроры, уж поверьте, совсем другое, можно сказать даже – прямо противоположное. И посему на этом самом месте автор, с позволения любезного читателя, поступит так, как поступал всегда в таких случаях. Он оставит Аврору Владимировну наедине с её текстом и сладкими грёзами и продолжит повествование самостоятельно, лишь сверяя факты и события из жизни своей героини, незаметно просачиваясь в её мысли и воспоминания. И так же, как в предыдущих книгах, самые интересные из них и заслуживающие внимания будут отфильтрованы, обработаны и занесены в конце концов в хронологическом порядке в нижеследующий том.

Итак, во второй книге мы остановились на том, как свободная от брачных уз двадцатипятилетняя Аврора, красивая до невозможности (настолько, что ни один мужчина, проходя мимо, не в силах был не повернуться и не проводить её долгим взглядом, который чаще всего выражал лишь одно – бесконтрольное и неосознанное желание), с конским хвостом густых пшеничных волос, в своём любимом крепдешиновом платье шоколадно-солнечной расцветки, прихватив рекомендательное письмо уже известного читателю популярного в те годы певца Фазиля Маронова, отправилась устраиваться на работу в представительство одной из закавказских республик, где должность посла занимал в то время отец Фазиля, Зухраб Маронов.

В то июньское утро постпред (то ли к счастью, то ли к сожалению – теперь трудно сказать) отсутствовал по дипломатическим делам, и посему героиню нашу принял его заместитель – Эмин Ибн Хосе Заде. Тот самый, который сейчас в воображении Авроры Владимировны ассоциировался с чудовищем, что обитало в готическом замке (то бишь в недавно построенной рядом с её домом многоэтажке) на скале, над бездонной пропастью, променявшим свою красоту и душу (словом, всё, что только можно было променять) на бессмертие и держащим в заточении прекрасную девушку.

Миновав секретаршу, вдохновенно барабанившую указательными пальцами по клавиатуре пишущей машинки, героиня наша вошла в кабинет зампреда и с первого мгновения была поражена его восточной роскошью (кабинета, разумеется, а не зампреда). Ничего подобного она ещё не видела в своей жизни: повсюду ковры ручной работы, узорчатые портьеры на окнах, грушевидные чашки в серебряных подстаканниках на длинном столе из красного дерева, расписные пиалы, сухофрукты с грецкими очищенными орехами на огромных серебряных блюдах...

Поначалу, ослеплённая убранством комнаты, она даже не заметила её хозяина, который, вскочив с кресла, застыл, глядя на нашу героиню как заворожённый.

Лишь после того, как Аврора передала заместителю посла рекомендательное письмо Фазиля, она хорошенько рассмотрела его.

Эмин Ибн Хосе Заде был небольшого роста (сантиметра на два, быть может, выше Авроры), комплекцию имел среднюю – ни толстый, ни худой, он был смуглый и лысый. Одет был в тёмно-синий заграничный костюм. Сразу замечу, что лысина ничуть не портила его, а была, если можно так выразиться, на своём месте и как нельзя кстати. Аврора даже подумала тогда, что будь у зампреда густая шевелюра, он, несомненно, выглядел бы нелепо и смешно.

Что ещё можно добавить для завершения образа Эмина Ибн Хосе? Пожалуй, то, что на вид ему было около сорока пяти лет. Что у него были удивительные, просто-напросто потрясающие глаза, похожие на чёрные оливки в консервной банке, – блестящие, светящиеся, заключавшие в себе столько жажды и интереса к жизни, что хватило бы на дюжину человек. И ещё, ещё от него пахло дорогой туалетной водой. Вот, собственно, пока и всё, что автор может поведать относительно внешнего облика Эмина Ибн Хосе Заде.

А внутри... Внутри заместителя посла в те минуты творилось нечто невообразимое. Душа его горела огнём, сознание отказывалось что-либо понимать, пребывая в смятении. Он видел перед собой девушку неземной красоты, которая пыталась ему что-то объяснить, но мозг зампреда ничего из ею сказанного уловить и понять был не в силах.

Было бы неправильно утверждать, что Эмин Ибн Хосе Заде влюбился в Аврору с первого взгляда, как последний мальчишка. Нет, всё оказалось куда сложнее и запутаннее. Возможно даже, что здесь не обошлось и без мистики.

Дело в том, что Аврора была точной копией погибшей много лет назад красавицы-жены Эмина (первой его жены), которую он любил больше жизни.

И когда Эмин увидел перед собой нашу героиню, ему вдруг почудилось, что его любимая жена вернулась к нему с того света.

Аврора что-то лепетала о письме Фазиля, о пренеприятнейшем инциденте в гостинице, который и подтолкнул её уволиться оттуда...

Постепенно приходя в себя, Эмин Ибн Хосе сам стал задавать девушке вопросы и скоро узнал, что у неё есть шестилетняя дочь Арина, с которой сидит бабка, что Аврора только вчера развелась с мужем (правда, истинную причину расставания с супругом наша героиня не раскрыла, считая унизительным и ненужным рассказывать зампреду об измене Метёлкина) и теперь живёт у своей родительницы.

– Мама недавно написала очень длинное и трогательное письмо Валентине Терешковой с просьбой предоставить мне отдельную квартиру, – говорила она Эмину. – Лариса Николаевна (это мамина сослуживица с часового завода) не сомневается, что на письмо отреагируют должным образом.

Заместитель посла всё спрашивал Аврору о её жизни, а она всё рассказывала и рассказывала... Одним словом, Аврора вкратце (насколько это было возможно) изложила Эмину Ибн Хосе Заде историю всей своей жизни, а он, не раздумывая и не сомневаясь ни секунды, принял её на работу в качестве инспектора по контролю. Именно так называлась должность, отныне занимаемая Авророй Метёлкиной. Что или кого контролировать, каким образом производить проверку и в чём она (эта проверка) заключается, Аврора не имела ни малейшего понятия, а потому испугалась, сказав, что ничего, кроме как шить, делать не умеет, поскольку после средней школы окончила по настоянию и горячему желанию матери швейное училище.

Однако Эмин Ибн Хосе с нескрываемым жаром и азартом принялся уверять её в обратном – мол, она сама не знает, что умеет и на что способна:

– О! Не волнуйтесь, не волнуйтесь! Вы такая молодая! Всему научитесь! Отправим вас на курсы стенографии и машинописи! Только оставайтесь, оставайтесь! – возбуждённо уговаривал её заместитель посла.

И Аврора согласилась – механически как-то, совершенно не задумываясь, потому как в тот момент почувствовала в этом человеке нечто, что не объяснить словами, – нечто судьбоносное, что ли, бесспорно притягательное и роковое.

Что чувствовал Эмин Хосе, этот мужчина, переступивший порог зрелости, занимающий солидную должность, решающий непростые вопросы республики, некогда входящей в Закавказскую Федерацию, он – всеми уважаемый семьянин, отец троих детей?

Им овладели давно забытые, испытанные в далёкой юности эмоции. Ах! Что творилось в его душе! Описать это трудно, но можно, поскольку нечто похожее, несомненно, происходило с любым человеком хотя бы раз в жизни.

Такой вдруг восторг захлестнул Эмина Хосе, что всё внутри него всколыхнулось, затрепетало в ожидании и предвкушении чего-то огромного, бесспорно прекрасного, волшебного, но неизвестного. Так бывает, когда ребёнок, слышавший от взрослых множество захватывающих рассказов о море, стремится туда изо всех сил, а очутившись в непосредственной близости от него, стоя на вышке, с которой головокружительный прыжок вполне возможен, застывает в нерешительности, глядя на зеленоватые гребни качающихся, словно от усталости, волн. И вот он уже почти решился – осталось только сделать шаг и, затаив дыхание, броситься вниз, ощутить ни с чем не сравнимое упоение полётом, когда кажется, что сердце в груди сжимается, сделавшись в несколько раз меньше и твёрже, когда оно колотится от страха и восторга... И только смех – дикий, первобытный, вырывается откуда-то из утробы ребёнка, когда он летит. Летит, как птица...

Вот и Эмин Ибн Хосе кинулся с далеко небезопасной отвесной скалы в бурлящий океан любви с подводными рифами, выкрикивая последнюю, лебединую песнь.

Он полюбил. Не задумываясь, не гадая, не сомневаясь. Полюбил болезненно, безоглядно. И понял – этот серьёзный зрелый мужчина, занимающий солидный пост заместителя посла, что не избавиться от постигшего его тем июньским солнечным утром наваждения в лице Авроры – юной, прекрасной и так похожей на его обожаемую, безвременно почившую супругу!

Он сразу, как только увидел её, постиг очень простую для себя истину – теперь вся жизнь его заключается в этой девушке. И нужно же было прожить столько лет, чтобы наконец разгадать смысл собственного бытия! – извечную загадку для каждого человека на планете.

* * *

В тот судьбоносный день Эмин Ибн Хосе сам (!), невзирая на гору неразрешённых проблем и важных дел, вызвался сопроводить нашу героиню в экскурсию по посольству, дабы показать ей, где находится её кабинет, буфет, смущённо кивнуть на туалет и познакомить Аврору с основными сотрудниками. Да, да, основным костяком, так сказать, поскольку коллектив постпредства включал в себя ещё и второстепенных, часто сменяющихся работников, как то: водители, официантки, уборщицы и т. д.

– Прошу вас, Авророчка, прошу, – суетился заместитель посла. – Позвольте мне вас так называть?

– О, конечно, – краснея от повышенного внимания такого занятого человека, пробормотала она.

– Спасибо, спасиб, спаси, спа, – сыпал он благодарностями, словно бусинами лопнувшего ожерелья. – Сейчас я покажу вам, Авророчка, ваш кабинет.

– Мой кабинет?! – удивилась наша героиня – никогда в жизни у неё не было собственного кабинета – на прежнем месте работы в её распоряжении была стойка посреди коридора одиннадцатого этажа гостиницы; кабинет же имелся лишь у главного администратора – Татьяны Георгиевны Рыжиковой, той самой, что обворовала номер Прощурова во время его отсутствия.

– Ваш, Авророчка, ваш! Прошу вас, – и Эмин учтиво пропустил её вперёд с испугом в глазах – вдруг всё это сон – один из тех редких долгожданных снов, когда его посещала первая супруга – весёлая, молодая, великолепная... Когда, проснувшись, он испытывал ни с чем не сравнимую пустоту и разочарование. Что, если эта красавица с внешностью его погибшей жены растает, растворится в воздухе? Вдруг он действительно выпал на какое-то время из реальности, и девушка является не чем иным, как наваждением? Но, к счастью и некоторому его удивлению, Аврора не растаяла на глазах, подобно Снегурочке с наступлением весны – напротив, заместитель посла почувствовал приятный запах ландыша от её волос, когда любезно открывал ей дверь.

Выйдя в приёмную, Аврора увидела там ту же картину, которую имела честь наблюдать двадцать минут назад, ещё до того, как была принята в посольство на странную должность – инспектора по контролю. За столом, ничего не слыша и не замечая, сидела женщина лет сорока восьми с отросшей стрижкой и крайне сосредоточенно печатала на электрической машинке, самозабвенно отбивая мелкую дробь двумя указательными пальцами, то и дело резко отдёргивая руки от клавиш к ушам. Голова её дёргалась ритмично, вдохновенно откидываясь назад – так, что Авроре снова пришло на ум странное, но довольно точное сравнение: секретарша напоминает ей пианиста, которого Аврора намедни видела по телевизору. Он с такой же страстью и темпераментом колотил по клавишам рояля в Малом зале Консерватории, так же закидывал голову и глаза прикрывал, когда исполнял «Патетическую» сонату Людвига ван Бетховена.

– Знакомьтесь, Авророчка, это наш секретарь – Вера Фёдоровна Демьянова, замечательная, отзывчивая женщина, прекрасный работник! – нахваливал «пианистку» заместитель посла и вдруг, подскочив к ней неожиданно, заглянул в толстую стопку рукописного текста, что лежала слева от «прекрасного работника», и сказал вполголоса, укоризненно: – Опять халтура?! Что это? Диссертация? На казённой бумаге? В рабочее время?

– А? Что? Господи ты боже мой! – испуганно подпрыгнула Вера Фёдоровна. – Так же от страха можно умереть! – воскликнула она от неожиданности, не соображая, кто перед ней стоит и в чём её обвиняет. – Ах! Это вы, Эмин Ибнович! А я вот тут работаю! – стелилась она, смущённо прикрывая текст красной папкой с документами.

– Вижу, вижу, – пробормотал заместитель посла. – Вера Фёдоровна! И отчего вы вечно коверкаете моё имя? Ведь я не Эмин Ибнович, а Эмин Ибн Хосе!

– Ой! Простите, Эмин Ибнович, но мне так удобнее! Это как-то по-русски, роднее, вот как, – нашлась Демьянова.

– Попрошу впредь меня так больше не называть!

– Как скажете, Эмин Ибнович, как скажете! Я ведь тут человек маленький, вот так.

– Ай! – махнув рукой, воскликнул он. – Лучше познакомьтесь с нашей новой сотрудницей, нашим новым инспектором по контролю. Авророй... Как ваше отчество, Авророчка?

– Аврора Владимировна Метёлкина меня зовут, можно просто Аврора.

– Ой! Какая миленькая девушка! Какая красивенькая! У нас, значит, будете работать, вот как?! Ага, ага, – учтиво говорила Вера Фёдоровна, переводя быстрый, лихорадочно-удивлённый взгляд свой с нового инспектора по контролю на «Эмина Ибновича». – Вот, значит, как! – многозначительно заключила она, сделав для себя определённые выводы, и принялась с важным видом перекладывать бумажки на столе, будто бы существеннее этого занятия в мире ничего не было.

– Идёмте, идёмте, Авророчка. Ваш кабинет на втором этаже. Сначала я его вам покажу, потом спустимся в отдел кадров, оформим вас, затем я соберу коллектив и представлю вас сотрудникам, а уж потом расскажу суть вашей работы, – пообещал он, восторженно глядя на Авророчку.

Пока они шли по коридору, пока поднимались по лестнице, мягко, беззвучно ступая по коврам, Эмин Хосе безо всякой задней мысли (тут надо заметить, как только он увидел Аврору, все мысли из его головы вышибло одним сильным толчком) пытался уловить её запах – не духов с ароматом ландыша, а её личный, присущий только ей и никому больше – запах свежести, юности, любви. Не отдавая себе отчёта, бессознательно стараясь прикоснуться к её невероятно белой, безупречно гладкой коже, забыв о правилах приличия, он забегал вперёд (что со стороны выглядело очень потешно), пытаясь лишний раз заглянуть ей в лицо, дабы полюбоваться её необыкновенно выразительными, будто плачущими глазами – тёмными, с поволокой, с голубыми белками, глазами, отпечатывающимися в памяти любого, кто видел их хотя бы однажды. «И от чего у неё такой грустный взгляд? Может, она из-за развода с мужем сильно переживает?» – гадал Эмин Ибн Хосе Заде, не зная, что Аврорины очи были таковыми с рождения – словно, появившись на свет, она крайне разочаровалась, будучи уверенной, что попадёт в абсолютно другой мир – лучше и совершеннее этого, или, по крайней мере, в другую семью, где нет Гени – сводного брата-придурка, любимым занятием которого было лупить её по голове и запирать на весь день в ванной комнате, где есть любящая, нежная мать, которая не выплёскивает всё своё обожание на первенца, где отец – нормальный, уравновешенный мужчина, не имеющий привычки подглядывать за женщинами в просверленную кем-то дыру мужской раздевалки в общественной бане, пить и гулять напропалую.

Заместитель посла шёл позади Авроры, как тень – так, что пшеничные волосы её затянутого по-простому на затылке конского хвоста, развеваясь, касались его лица, приятно щекоча...

– С нашим вахтёром Аладдином вы уже, наверное, знакомы, – сказал Ибн Хосе, указав на низенького старикана с чёрными глазами, сидящего у входной двери посольства за стойкой с ключами.

– Этого прекрасного девущк я видель, но как его зовут, не знаю. Он сказаль, что к Зухрабу Фазиливичу прищёль, на работ устраиваться. Я сказаль, что Зухраб Фазиливича сейчас неть. И послал этого прекрасного девущк к вам, – обстоятельно разъяснил Аладдин и снова повторил: – Но как его зовут, он мне не сказаль.

– Её зовут Аврора Владимировна. Она теперь наша сотрудница, Аладдин. Так что будешь выдавать ей ключи от двадцать пятого кабинета, – объяснил Эмин Хосе, сдерживая изо всех сил радость по поводу того, что отныне «этого прекрасного девущк» он будет видеть каждый день. Пять раз в неделю он будет любоваться этим удивительным творением природы. В любой момент он сможет вызвать её к себе, дабы освежить в памяти черты безвременно ушедшей супруги своей.

– Ах! Какой красивый девущк! Роза, а не девущк! Э? – воскликнул Аладдин, аппетитно причмокнув губами, когда заместитель посла с Авророй покинули его.

На лестнице они столкнулись с удивительно интересным, статным мужчиной. Он был одет в роскошный белый костюм, что не удивило нашу героиню, а просто сразило наповал – никогда ещё, даже работая в одной из лучших столичных гостиниц, она не видела ни одного мужчины в белом костюме. Странно, но Аврора считала, что белый цвет придуман бог весть кем исключительно для свадебного платья невесты. Она не ожидала, что он может настолько идти в меру загорелому мужчине.

– Доброе утро, уважаемый Эмин Хосе, – поприветствовал заместителя посла незнакомец с тонкими, притягивающими чертами лица. – А что это за очаровательная девушка? – полюбопытствовал он, посмотрев на Аврору умными проницательными глазами.

Аврора была ему представлена как новый сотрудник, занимающий с сегодняшнего дня малопонятную для неё самой должность инспектора по контролю. Мужчину в белом костюме звали Руспером Шардоном. Он служил в посольстве референтом по вопросам культуры.

– О! Это замечательно! Нам давно не хватало инспектора по контролю! Мне очень приятно, Аврора Владимировна, – любезно сказал он. – А знаете, с вами выгодно дружить, – добавил Руспер и побежал по своим «культурным» делам.

Ещё на лестнице был слышен рёв пылесоса. Когда Аврора с Эмином Хосе поднялись на второй этаж, их взгляду открылось потрясающее зрелище. Фигуристая женщина... Женщина настолько фигуристая, что её можно сравнить не с шести– или семиструнной гитарой, а с гитарой, созданной (пардон!) из плотной резины (той самой, из которой изготовлены толстые чёрные (по локоть) перчатки, какие Аврорин отец тибрил в неограниченном количестве вместе с пластмассовыми лоточками, бутылями ацетона и глицерина из НИИ, куда очень удачно устроился снабженцем-экспедитором более шести лет назад), набитой до отказа ватой или поролоном. Она, наклонившись далеко вперёд – так, что из-под синего рабочего халата было видно то, что видно быть не должно ни в коем случае и ни под каким предлогом, пятилась, подобно раку, назад, совершая при этом неприличные телодвижения.

Женщина пылесосила.

– Это наша уборщица, Мария Ивановна Артухова. Замечательный, добросовестный работник, – как обычно, Эмин Хосе не мог обойтись без добавления лестной характеристики очередному сотруднику. – Мария Ивановна! Мария Ивановна! – пытаясь перекричать пылесос, обратился он к «поролоновой гитаре».

– Марь Ванна как козёл отпущения тут! Марь Ванна в каждой бочке затычка! Марь Ванна, сделай то, Марь Ванна, сделай это! Марь Ванна, сходи в булочную! Марь Ванна, отвези почту! Можно подумать, что у них курьера нет! Всё – Марь Ванна! А у меня тоже, мобыть, своих дел невпроворот! – возмущалась «затычка в каждой бочке». И надо отметить, ей с успехом удавалось перекричать пылесос.

– Товарищ Артухова! – гаркнул заместитель посла.

– Аюшки? – вдруг очнулась та. – Ой! Эмин Хасимович! А я тут пылесосю! Да... Вся в трудах праведных с утра до вечера, с утра до вечера! Ни свет ни заря, а я уж на ногах! Да... – растерялась уборщица – она, жалуясь сама себе, а может, пылесосу или ковровой дорожке (кто ж её знает?!), не ожидала столь внезапного появления начальства.

– И почему вы с Верой Фёдоровной вечно пытаетесь прилепить мне отчество? – возмущённо спросил Эмин Хосе. – Ну да ладно. Лучше познакомьтесь с новым членом нашего коллектива, – и заместитель посла представил ей Аврору.

– Ой! Какая хорошенькая! Какая чудесненькая! – плюясь, восхищалась Мария Ивановна. – А сколько же тебе лет?

– Двадцать пять.

– Как моей Светочке! – умилилась Артухова. – Эмин Хасимович! Светику моему ведь тоже двадцать пять! А дети есть?

– Дочь, Ариша, шести лет.

– Ой! А у меня внук – Ромочка. Ему четыре годика. Такой хороший мальчик! На прошлой неделе у меня разболелся зуб мудрости. Ну, я и говорю Светочке, наверное, придётся рвать. А Ромашка мне – я, говорит, с тобой к доктору пойду. Зачем, спрашиваю, там ведь скучно, очередь большая, одни взрослые. В общем, намекаю, что ему там неинтересно будет. А он мне и заявляет: «Ещё как интересно! Хоть послушаю, как ты орать будешь!» Представляете?! Представляете?! – упиваясь, рассказывала Артухова о своём внуке.

– Да. Добрый у вас мальчик, – заметил Эмин Хосе и увлёк Аврору дальше по коридору.

– Мобыть, и не добрый, но отзывчивый! Всё ж таки не каждый ребёнок так за свою бабку переживает! – заметила Мария Ивановна, включив пылесос.

Почти дойдя до кабинета номер двадцать четыре, Эмин Хосе остановился – за дверью раздавались громкие голоса и смех. Зампред предупредительно постучал и, не дождавшись разрешения, вошёл внутрь.

– О! Как вас тут много! – воскликнул он. – У вас уже обед?

– Что вы!

– Что вы!

– Мы так...

– Чайку попить! – оправдывались подчинённые.

– Ничего, ничего! Не беспокойтесь! Продолжайте! Это даже к лучшему, а то я хотел вас всех у себя собирать.

– А в чём дело?

– Что-то случилось?

– Нет, нет, всё в порядке, – успокоил их Эмин Хосе. – Аврора Владимировна, не стесняйтесь, проходите. Сейчас я вас познакомлю с нашим прекрасным дружным коллективом.

– Ой! А кито это? – довольно громко спросил мужчина лет тридцати, низенького роста, в ботинках на высоких (шестисантиметровых) каблуках, с иссиня-чёрной шевелюрой и усами в форме триумфальной арки. Спросил и не к месту очень заразительно засмеялся.

– Прошу любить и жаловать, – торжественно произнёс Эмин Хосе. – Это наш новый инспектор по контролю Аврора Владимировна Метёлкина. Отныне она будет занимать двадцать пятый кабинет.

– Ой! Прам напротив мой кабинет, да?! – обрадовался мужчина с усами в виде триумфальной арки и захихикал пуще прежнего, отворачивая лицо своё к окну.

– Этот весёлый человек, Аврора Владимировна, наш референт по сельскому хозяйству – Мамиз Али Шах.

– Очен приятно! Очен! Такой красивый у нас теперь инспектора! Да?! – красный от смеха и смущения Мамиз Али Шах подошёл к нашей героине и с чувством пожал ей руку. Пожал и снова закатился своим заливистым смехом. – Простите, пожалюйста! Простите! – воскликнул он и пробкой вылетел из кабинета.

– Это Гаспар Наги Бек, – сказал Эмин Хосе, указав на чрезвычайно страшного мужчину, которого запросто при тусклом освещении можно было принять за гориллу. – Референт отдела лёгкой промышленности, – гориллообразный референт тоже потряс Аврору за руку, сказав, что рад знакомству.

– Роксана Гаджи – консультант по машиностроению, – и Эмин Хосе улыбнулся даме лет пятидесяти с длинными волосами цвета вороньего крыла, с тёмными, синеватыми кругами вокруг глаз и огромным животом.

– Я очень рада, Аврора Владимировна, что вы будете заниматься нашими недельными отчётами, – пытаясь приветливо улыбнуться, выдавила она из себя.

– Наша Эльмирочка – библиотекарь, очень перспективная девушка, – Эмин Заде кивнул на девицу с повышенной растительностью на поразительно кривых, образующих ровный, почти идеальный круг, ногах (надо же, даже в уродстве можно найти совершенство!), – Роза Хабибулина – курьер, она недавно у нас работает. – Роза вышла навстречу Авроре, и её длинноносое лицо растеклось в благожелательной улыбке. – И, наконец, Рамиз Рустам Оглы. Что это вы там за шкафом прячетесь, Рамиз? – спросил он у мужчины... Как описать его? Лет тридцати—тридцати пяти, брюнет, среднего телосложения... Но нет, такой образ потеряется среди остальных сотрудников, и многоуважаемый читатель вряд ли обратит своё драгоценное внимание на сего персонажа, лишённого хоть одной индивидуальной и характерной черты. Тем более что если хорошенько присмотреться, то она, эта черта, есть, и посему грех о ней не сказать. Лицо Рамиза Рустам Оглы нельзя с уверенностью назвать глуповатым или несмышленым... Скорее, на его физиономии с рождения была поставлена печать безграничного и неистребимого легкомыслия.

– Я-а?! Нет, нет! Я не прячусь! Я любуюсь! – отозвался он, беззаботно махнув рукой, словно говоря: «Да что вы! Господь с вами! Мне ли прятаться!»

– Рамиз у нас ведает вопросами животноводства, – сухо молвил Эмин Заде, после чего увёл Аврору в отдел кадров, дабы официально оформить её на службу.

До конца рабочего дня наша героиня познакомилась с ещё двумя сотрудниками посольства. С главным бухгалтером – Инной Ивановной Кочетковой, женщиной предпенсионного возраста, окончившей всего три класса средней школы, но одарённой от природы по части теории и практики счетоводства и ведения хозяйственного учёта денежных средств. Чего не скажешь об Аврориной матери, которая с горем пополам совершенно непостижимым образом сумела окончить бухгалтерский техникум, так и не научившись отличать дебета от кредита, а потом всю жизнь проработать кассиром на часовом заводе. Инна Ивановна была мудрой, остроумной, колкой, желчной дамой. Причём внутренняя желчность её вырывалась наружу не только в виде злости или чрезмерной раздражительности, но во всей «красе» просочилась и в её внешность. Казалось, каждая клеточка организма Кочетковой заполнена этой жёлто-зелёной полынно-горькой жидкостью, вырабатываемой печенью, отчего её кожа, руки, шея и лицо имели оттенок желтка сваренного вкрутую яйца.

При знакомстве с Авророй Инна Ивановна процедила:

– Ну что ж, полный вперёд, – и плотно, до синевы сжала губы.

И последний, кому наша героиня была представлена заместителем посла, был Роджап Кали Маглы.

Кали Маглы занимал должность главного консультанта по всем отраслевым вопросам – будь то лёгкая промышленность, машиностроение или сельское хозяйство республики. Фактически он был заместителем Эмина Хосе.

Стоило только Авроре увидеть главного консультанта, как она зашлась в смехе. Метёлкина стояла в приёмной, отвернувшись к окну, плечи её вздрагивали от хохота – до сих пор она не может понять, как сумела тогда пересилить и взять себя в руки.

– Те-ек, те-ек, те-ек! – воскликнул Кали Маглы (что означало «так, так, так») и похлопал себя прямой ладонью по лысине, образовавшейся несколько лет назад и неумолимо расползающейся по темени, тесня седые, оттенка давно не чищенного столового серебра, кучерявые волосы, которые отступили, оставив две «котлетины» над ушами и одну тонкую плешь, похожую больше на венскую сосиску, на затылке. – Значит, новая сотрудница... Хе, хе... Аврор Владимировна звать? Те-ек, те-ек! – повторил он и, снова необычайно бережно похлопав себя по лысине, произнёс с выражением обречённости на лице: – Селявя, – мол, ничего не поделаешь!

– Что? Что вы сказали? – растерялась Аврора.

– Се, говорю, ля вя – такова жизнь, – разъяснил Раджаб Кали Маглы и, выйдя из приемной, закричал: – Марь Ванна, Марь Ванна! Зайдите ко мне! Нь-де... Хе! Хе!

Первый рабочий день Метёлкиной закончился в 18.00. Она, расписавшись на вахте (в любезно раскрытой перед ней Аладдином книге регистрации) и попрощавшись, упорхнула домой.

– Бутон! Настоящий бутон, да, а не девущк! – восторженно прогремел вахтёр и аппетитно поцеловал собственные пальцы, сложенные в щепоть.

Эмин Ибн Хосе Заде, как околдованный, стоял неподвижно у окна и, блаженно улыбаясь, смотрел вслед новой сотруднице, пока та не скрылась из виду.

– Старый я дурак! Ох и дурак! – злясь на себя, довольно громко проговорил он, решив не забивать голову такими пустяками, как любовь. «Мне это непозволительно. Недопустимо просто! Амуры с молоденькой девушкой... В моём положении... И вообще, что скажет Лидия Сергеевна, когда узнает? А она непременно узнает, если я не выкину всё это из головы! – и зампред, открыв нижний ящик стола, вытащил оттуда фотографию в светлой деревянной рамочке. Со снимка на него смотрела красная физиономия второй жены с двойным подбородком и неприятными, колючими глазками. Если честно, то Эмин Хосе, прожив с благоверной вот уж четверть века, не мог с полной уверенностью утверждать, какого цвета у неё глаза. Зато... Зато заместитель посла без колебаний мог сказать, какие глаза у Авроры, – за то короткое время, пока он знакомил её с коллективом и вводил в курс дела, он рассмотрел девушку до мельчайших деталей – образ её намертво отпечатался в его памяти – так, что ничем уж не вывести его. – А как она узнает? Моя Лидия Сергеевна? И потом, о чём она должна узнать? Что я на старости лет тайно влюбился в копию моей первой жены? Бред, бред и ещё раз бред! Об этом никто не узнает, даже Авророчка! – пробормотал себе под нос Ибн Заде, поняв, что выкинуть «эти глупости» из головы он не в силах.

* * *

Наша героиня же, возвращаясь домой и анализируя первый рабочий день, осталась им очень довольна – и самим днём, и новым местом, и свежеиспечёнными коллегами. Все они показались ей добродушными, искренними и милыми, за исключением разве что желчной Инны Ивановны Кочетковой. Но не знала она тогда, что Восток – будь он Дальний или Ближний, дело тонкое. Не простое это дело – Восток, как справедливо заметил герой культовой советской киноленты.

Всё пойдёт, как обычно, своим чередом – зависть со стороны женщин, признания в нежных чувствах со стороны мужчин очень скоро сменятся злостью и ревностью, поскольку ухаживания их останутся без ответа. Сплетни. Даже заговоры. Лесть и нож в спину – образно говоря. Вот сильные, они же и тонкие стороны Востока.

Но это будет потом. А сейчас всё прекрасно. Со следующей недели (по средам и пятницам) Аврора начнёт посещать ускоренные курсы по делопроизводству... Кстати, тут автор позволит пофилософствовать о быстротечности всего в жизни своей героини.

Так уж сложилось, что всё в судьбе Метёлкиной происходит как-то уж слишком быстро и, на первый взгляд, непродуманно. Окончив среднюю школу, Аврора случайно, не по своей воле, попадает в швейное училище. В её отсутствие Зинаида Матвеевна, поддавшись уговорам дочкиной подруги Ирки Ненашевой и влекомая мечтой о новом шикарном пальто цвета беж из модной тогда ткани под названием «мозги», которое Аврора непременно должна была сшить ей, став портнихой, отдала её документы в вышеупомянутое профессиональное училище.

Так же неожиданно, в силу сложившихся обстоятельств, Аврора выскакивает замуж за первого хулигана школы Юрку Метёлкина – парнишку из параллельного класса. Она первая среди своих сверстниц рожает Арину.

Засим, по возвращении Метёлкина из армии, Аврора опять-таки оканчивает ускоренные курсы ведения гостиничного хозяйства и поступает на службу в чуть ли не самый фешенебельный отель столицы.

Отработав там несколько лет, она увольняется по уже известной читателю причине.

Одновременно наша героиня как-то внезапно разводится с мужем из-за его измены. Не приди Аврора тогда чуть пораньше и не застань Метёлкина с другой, неизвестно, сколько бы она прожила с ним, снося дикую, давно перешедшую в болезнь ревность Юрика.

И снова её ждут курсы ускоренного типа, где девушек обучают стенографии и машинописи.

Слишком много случайного в жизни Авроры. Но, возможно, всё в нашей жизни решает случай. Не зря ведь говорят: оказаться в нужном месте в нужное время. Только не всегда это удаётся. У нашей героини, к примеру, «попадать в яблочко» получается через раз, поэтому судьба её и вышла такой скачко... нет, пожалуй, трамплинообразной.

– Ну, как? Что? Рассказывай! Я прямо от любопытства умираю! Весь день места себе не находила! Пошла с Ариночкой гулять, а все мысли о тебе – думаю, выгонят, точно выгонят! Ведь как оно в жизни-то бывает? – чего хорошего, дак помалу, а плохого дак с леше-его! – говорила Зинаида Матвеевна, впустив дочь в дом после первого её рабочего дня на новом месте и схватившись за пухлые, будто надутые, сравнимые только с хомячьими щёки грушеподобного лица своего, залилась горькими слезами и в бессилии опустилась на галошницу у порога.

– Мам, ну что ты ревёшь?! Почему меня выгнать-то обязательно должны?

– Потому что все целый день звонили, только нервы мне портили! О ка-ак! – всё больше расходилась Зинаида Матвеевна, содрогаясь от беспричинных рыданий. Узкий лоб Гавриловой, намекающий на то, что в её голове не так-то уж много мыслей (а умных в особенности), покрылся испариной. Маленькие узкие глазки были мутными от слёз.

– Кто звонил? Кто тебе нервы портил?

– Гаврилов, отец твой бешеный, раз двадцать трезвонил! Позвонит и спрашивает: «Ну, что, Зин, не пришла ещё? Не выгнали?» А когда терпение моё лопнуло, я его послала куда подальше, так он, знаешь, хитрец, по-другому заговорил: «Раз, Зин, её до обеда оттуда не вышибли, стало быть, возьмут! Тут восемьдесят процентов против двадцати, что примут! А не примут, падлы, так я им покажу кузькину мать!» Так и сказал! Ну ты ведь его знаешь, шалопутного! – с нескрываемым умилением заметила Зинаида Матвеевна. – Милочка звонила три раза. Она, конечно, права, но всё же зачем тётке нервы-то поднимать...

– А она что сказала?

– Да что она сказала, – нехотя отозвалась Гаврилова. – Правду она сказала, вот что...

– Какую такую правду? – допытывалась Аврора.

– Ой! Не хотела я тебе рассказывать, но вижу, никуда не деться... Она сказала... – мялась Зинаида Матвеевна. – Что ты дура. Вот что она сказала! Как её, говорит, возьмут на приличную должность, когда умом-то она (то есть ты) не вышла! Обмолвилась, знаешь ли, к слову, что мозги у тебя куриные и к тому же никакого такого серьёзного образования у тебя нет. «Кем же её в посольство могут взять, ты сама-то, тёть Зиночка, подумай! Ведь не портнихой же!» Ну, я и подумала, нашто им в посольстве портнихи-то?! Так-то! Три раза звонила – в последний раз только успокоила меня – сказала, что, может, и примут её (то есть тебя) уборщицей. Ну, я маленько-то и успокоилась.

– Ну и змея эта Милочка! Натуральная! И откуда только в ней столько злости?! Вроде замуж вышла, а всё никак не успокоится! – взорвалась Аврора. – И вообще, вам что, обеим делать нечего? Часами на телефоне висите?

– Чо это ты на сестру-то набросилась? Нельзя так, Аврора! Милёночек – круглая сирота, несчастный человек...

– Этой сироте уже скоро сорок! Сирота! И потом, рисует она свои плакаты, вот и пусть рисует! А то лезет во все дыры! – рассердилась Аврора и, словно в отместку, с гордостью заявила, несколько преувеличив свои функции на новом месте: – А меня приняли, пусть она не беспокоится! Инспектором по контролю! – самой главной над всеми референтами посольства!

– Бат-тюшки! – ошарашенно прокричала Зинаида Матвеевна и, хлопнув правой рукой по своей левой толстенной ляжке, сорвалась с галошницы и кинулась в большую комнату к телефону. – Милёночек, это я, – взахлёб говорила она, оплёвывая трубку. – Нашу-то приняли на работу! Ага, ага, только пришла! Не-е, не уборщицей, не-е! Самой главной почти у них там в посольстве! Ага! Как – главной? Ну я не знаю, как ей это удалось! Этим, этим... – Гаврилова нервно крутила телефонный шнур, пытаясь дословно припомнить новую должность дочери. – Как его!.. самой главной ифигенткой посольства! Во как! Чего ж тут непонятного?! – изумилась она.

– Инспектором по контролю! – крикнула Аврора, скидывая босоножки.

– О! Инспектором по контролю, говорит! – с гордостью повторила Гаврилова, часто моргая от сильнейшего возбуждения. – Нет, Милёночек, я ничего не путаю. Передаю с её слов. Да. А что такое? Да? Ты так думаешь? Не сможет? Не соображает? Совсем ничего? Не в кого ей умной быть? Ну да, Гаврилов тот ещё дурак, это конечно... В этом я с тобой полностью согласна. Думаешь, долго не продержится? Уволят её, значит, ты так считаешь? – разочарованно повторяла за племянницей Зинаида Матвеевна – от её гордости и возбуждения не осталось и следа. – А я и не говорю вслух! Да ничего она не услышит, она на кухню пошла! Но я ж не рыба, в конце концов! Ну, поняла, поняла! Выгонят, значит... Я так и думала! – раздражённо воскликнула она и шмякнула трубку. – Значит, так, Аврора... – обстоятельно затянула Гаврилова, войдя в кухню.

– Покажи, Арин, покажи маме, что ты рисуешь, – просила Аврора, пытаясь рассмотреть художество дочери.

– Не тронь! Моё! – взревела Ариночка, ударив по столу внушительным для шестилетнего дитятки кулаком.

– Вот зачем? Зачем робёнка-то обижаешь? Нечего девочку трогать! – тут же вступилась за обожаемую внучку Зинаида Матвеевна. – Правильно, Аришенька! Держи и никому не отдавай! Никогда ничего, моё солнышко, отдавать нельзя! Коли попало в твои ручонки, то и твоё! Крепко держи! Ути, моё солнышко!

– Моё! – с чувством одержанной победы прокричало «солнышко», закрывая пухлыми ручонками нарисованных разноцветными карандашами человечков в треугольных кривых колпачках с помпонами.

– Боже мой! Да что ж это за семейка! Как же я устала! – Аврора тяжело вздохнула, поспешив удалиться в маленькую комнату. Зинаида Матвеевна шла за ней по пятам, жужжа на ухо, как прилипчивая навозная муха:

– Милочка сказала, что тебя всё равно с этой работы выгонят! Да, да, выгонят! Долго ты там не продержишься, потому что ты не слишком умная, мало чего соображаешь... В общем, вся в дурня Гаврилова уродилась. А чего ты на меня так смотришь! Ой! Испугала! Прямо посмотрела – как рублём одарила! Это же не я такое про тебя говорю, это Милёночек сказала!

– Как же я от вас всех устала! Ну что, вот что ты от меня хочешь? – уставившись на мать в упор, спросила Аврора.

– Ой, пошла б ты лучше по своей профессии! Зря училась, что ли? Сидела б в ателье, в доме-то, где бакалейный с винно-водочным, и я б спокойна была... И от нас недалеко... И взятки гладки, – высказалась Зинаида Матвеевна. – Пойду отцу твоему непутёвому позвоню, – заявила она.

Гаврилова степенно подошла к телефонному аппарату и, облизывая губы в предвкушении разговора с бывшим мужем, к которому до сих пор её чувства не угасли ещё, готовые воспламениться при первом порыве ветра, набрала до боли знакомый номер, какой истребить из памяти уже было невозможно, как дурную, порочную привычку.

– Галя? Ещё раз здравствуй, Галина, – поздоровалась она с Калериной – второй женой Владимира Ивановича, с которой тот умудрился закрутить страстный роман в психиатрической больнице семь лет назад, бедной и до смерти... нет, пожалуй, до отвращения страшной женщиной, страдающей тяжелейшей формой наследственной шизофрении. – Позови, пожалуйста, Владимира, – официально попросила её первая жена Гаврилова. – Вовк! – тут же съехав на фамильярный тон, прокричала она. – Аврорку-то приняли! И знаешь кем? Ой! Не могу! Щас от смеха лопну! Инспектором по контролю! Главным ифигентом!

– А что в этом смешного-то? Я что-то не пойму?! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – часто заплевался он, отстукивая мелкую дробь по прикроватной тумбочке: тук, тук, тук, тук, тук.

– А то, что умишком она не вышла!

– Ой! Зинька! Какая ж ты всё-таки курва!

– Ах так, Гаврилов?! – угрожающе воскликнула Зинаида Матвеевна. – Тогда я вообще тебе ничего рассказывать не буду! Так и знай! Слова от меня больше не услышишь! И вообще: это Галька твоя – курва!

– Не-е, Зин, ты постой, постой! – завёл Гаврилов – так, что непонятно было: то ли бывший супруг желает примириться, то ли в бутылку лезет. – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук. – Ты что сейчас хотела сказать? А? Что она вся в тебя пошла?!

– Чего-чего? – не поняла Гаврилова, вытаращив глаза.

– Я говорю... – т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук. – Ты утверждаешь, что она в тебя, что ли, уродилась? Такая же дура тупоголовая? Не-ет! – протянул он несколько театрально. – А вот тут я с тобой согласиться никак не могу! Аврик в меня! Умная и смекалистая, всё на лету схватывает! Иначе её б на такую должность в жизни никто не взял!

– Н-да? – всё ещё сомневаясь, промямлила Зинаида Матвеевна, но тут же оживлённо сказала: – Володь! И ты думаешь, её не уволят, нет?

– С какой стати?! Это кто её уволит?! И откуда в твоей глупой черепушке такие мысли берутся?

– А ниоткуда не берутся! Это мне Милочка сказала, – и Зинаида Матвеевна в очередной раз подробнейшим образом повторила субъективное мнение кузины-сиротки об Авроре.

– Вот запомни, Зинька, раз и навсегда! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук! – беспокойно забарабанил Гаврилов по собственной коленке. – Милка твоя – лярва последняя! Завистливая, неудовлетворённая падла! – эмоционально выпалил Владимир Иванович, выкатив свои и без того выпученные, чёрные, как угли, глаза.

– Зря ты так, Володя, зря.

– А чего это зря-то?! – легкомысленно бросил Гаврилов.

– Жалко её, сиротинушка она!

– Да ладно тебе, Зинульчик! Ты б лучше меня пожалела! – игриво сказал Владимир Иванович. – Когда увидимся-то? А? Совсем я ссохся по тебе, соскучился... – зашептал он, когда Калерина вышла из комнаты.

– Ой! Молчи уж! – сказала Зинульчик, краснея от смущения, вспышки счастья и надежды в душе. – Вон! По своей Калериной сохни! – фыркнула бывшая супруга с обидой в голосе.

– Ты мою Гальку не трогай! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук, – беспокойно постукивая по кроватной спинке, ревностно вступился за благоверную Владимир Иванович, но тут же с умилением и с невыразимой теплотой сказал: – Что с неё взять-то?! Галюнчик – больной, богом обделённый человек, кефир перед сном пьёт. Каждый день. Сахара набузует, и буль, буль, буль. Утром проснётся, а живот ещё больше! Что Галюнчик – она ж как ребёнок! Хуже Аришки!

– Ой! Володя! Всё. Не могу говорить. Кто-то в дверь звонит. Давай.

– Позвони мне завтра, – понизив голос, заговорщицки предложил Гаврилов.

Зинаида Матвеевна галопом ринулась в коридор. Аврора уже открыла дверь – на пороге стоял обожаемый первенец, мамина гордость, сын-красавец с лицом Жана Маре и «туловишшем Лефонида Жаботинского» (по твёрдому убеждению Гавриловой, именно в этих двух мужчинах соединились воедино те качества, что непременно должны быть у каждого настоящего представителя противоположного пола, – мужество, сила, ум и красота). Он же: сводный брат-придурок Авроры. Он же: дезертир из славных рядов Советской Армии. Он же: бывший приблатнённый хулиган-малолетка, срезающий в толпе дамские сумочки... У-ух! Он же: сожитель Ирины Стекловой (довольно симпатичной статной женщины, любившей хорошо одеться, посмеяться, вкусно поесть и выпить, называвшей всех подряд «дорогушами», «солнышками» и «золотками»). Он же: отец четырёхлетней Наташки и отчим семилетнего Виталика, – Геня Кошелев стоял в дверях со своей четырёхлетней дочерью, не похожей ни на мать, ни на отца (не исключено, что девочка уродилась в «проезжего молодца»).

– Привет, козявка, – поздоровался он с Авророй. – Привет, мамань!

– Здравствуй, Генечка! – обомлела Зинаида Матвеевна, увидев сына и повиснув у него на шее, и захлюпала носом – так, словно драгоценное дитя вернулось с фронта после пятилетней разлуки.

– Ну что ты, мамань! – пытаясь стряхнуть с себя слишком уж навязчивую родительницу, сказал Геня. Та, отцепившись наконец от него, обратила внимание на внучку и затянула сахарным голоском: – Наташенька! Деточка моя! Как жизнь-то?! По бабушке хоть соскучилась?

– Нет, – отрезала Наташенька, по-взрослому приглаживая пух на голове.

– Не-ет? – удивилась Гаврилова и спросила с интересом: – А папу любишь?

– Мой папа хор-р-р-оший! Мой папа – дур-р-рак! – выдала та, грассируя.

– Ха, ха, ха, ха! – разразился громким хохотом Геня.

– Мне папа обещал к-р-р-ролика купить! – похвасталась она.

– Какого такого кролика? – вытаращилась на сына Зинаида Матвеевна.

– Обыкновенного. В выходные на «Птичку» съездим, куплю ей кролика, – не без удовольствия разъяснил Геня. – Наташка, чего встала-то? Иди к сестре! Нам с бабушкой поговорить надо.

Наталья прошмыгнула в кухню, а взрослые разместились в большой комнате. Усевшись на диван, все трое с минуту молчали, как на похоронах, потом вдруг Гаврилова снова затянула:

– Ой, сыночка, ты так давно не приходил! Так давно!.. Что я уж и лицо твоё забывать начала!

– Ты что, мать, бодягу-то разводишь?! Третьего дня заходил – недели не прошло! – и Геня удивлённо уставился на неё.

«Ненормальная у неё к Геньке любовь какая-то, – пронеслось в Аврориной голове. – Правду отец говорит – сучья у неё к нему любовь!»

– Так знаешь, ведь оно как, Генечка... Сердце матери-то, оно-то завсегда в беспокойстве пребывает, – философски протянула Гаврилова.

– Ладно, ближе к «телу», – деловито проговорил Кошелев. – Ты мне лучше скажи, козявка, тебя на работу взяли? – спросил он и незамедлительно услышал всё то, что читателю уже известно.

Выслушав подробнейший рассказ об Аврорином трудоустройстве, Геня удивлённо присвистнул и сказал задумчиво, с едва уловимой ноткой зависти:

– Инспектор по контролю... В посольстве... – но тут же, будто проснувшись от короткого сна, гаркнул: – Слушай, щас твоего Мефистофеля видел во дворе!

Автор считает своим долгом напомнить многоуважаемому читателю, что первоначально Геня называл Мефистофелем своего ненавистного отчима – Владимира Ивановича, а со временем и вообще всех мужчин, к которым испытывал крайнюю неприязнь.

– Никакой он не мой! Я с Метёлкиным в разводе! Официально!

– Ой, ой, ой! Мамань, ты глянь, какая она у нас гордая стала!

– Да ну её! – махнув на дочь рукой, со злостью воскликнула Зинаида Матвеевна и оживлённо спросила: – Ну и что?

– Что – ну и что? – переспросил Геня, напрочь забыв, о чём завёл разговор.

– Юрку видел?! – преувеличенно удивлённо крикнула Гаврилова – такое впечатление, что бывший Аврорин муж-изменщик жил не в их же дворе, а где-нибудь в Сибири, и вот на тебе – совершенно случайно оказался у соседнего дома.

– Ага, – эффектно ковыряя мизинцем в верхнем «глазном» зубе, подтвердил Кошелев. – Стоит около своего мотоцикла раздолбанного...

– Что?! Мотоцикл разбил?! – в ужасе спросила Зинаида Матвеевна.

– Ага, – цыкнув, с удовольствием подтвердил Геня. – Короче, стоит у своего мотоцикла, качается...

– Что?! Пьяный?! – с тревогой уточнила бывшая тёща Юрика Метёлкина.

– Ага, – ухмыляясь, кивнул Кошелев и с наслаждением добавил: – Штормило его, мамань, из стороны в сторону!

– Ох-хо-хонюшки-хо-хо! – горячо сокрушалась Зинаида Матвеевна, и Геня, видя реакцию матери, упоённо продолжал:

– Рожа отёчная, ну чисто афиша! Ботва всклокоченная – в цвет морде, неделю не расчёсывался, зенки красные. Дерево обхватил, чтоб не упасть, и стоит – сопли распустил, смотреть тошно! «Да что ж это такое получается, – мычит, – я её, выходит, люблю, я к твоей, мол, сестре всем своим раскрытым сердцем, а она вон как! – развелась и знать меня не хочет!»

– О-ой! – простонала Гаврилова так, будто у неё сердце прихватило.

– А я ему: чо ж ты хочешь – нечего было каблуки ломать! Каблуки-то ломать западло! Сам устроил большой форшмак, теперь нечего шлангом прикидываться! А то смотри-ка, каждый день фестивали устраивает!

– Да, да, да! – с чувством поддержала Гаврилова обожаемого сына, несмотря на то что ничего не поняла из его бурной речи.

Хоть Кошелев и отучился от употребления блатного жаргона, подобно тому, как его «маманя» утратила свой вологодский говор, с семнадцати лет проживая в Москве, но изредка что у родительницы, что у сынка старые привычки проявлялись в полной мере.

Зинаида Матвеевна, к примеру, резко переходила на родное наречие в двух случаях: когда она сильно нервничала и не в силах была сдерживать себя и когда хотела так или иначе выделиться, блеснуть – мол, не такая я, как вы все: я особенная, приехала из края, знаменитого своими кружевами и сливочным маслом! В такие моменты она, припадая на «о», как кобыла на левую ногу, будто взвинчивала, подвешивала кверху фразы.

Кошелев употреблял словечки вроде «фраер», «варюха», «зачалиться» либо когда он встречался вдруг с человеком, который, кроме воровского жаргона, никакого другого языка не понимал, либо когда бывал возмущён, рассержен, взбешён, одним словом. Сейчас, рассказывая о бывшем зяте, Геня был возмущён и сердит. Вот только по какой причине, неизвестно. Уж никак не из-за всколыхнувшегося при виде Метёлкина чувства обиды за сестру – на Аврору Гене было наплевать. Быть может, он, как малое дитя, ревновал к Юрику мать, поскольку та что-то уж слишком переживала за дальнейшую судьбу бывшего непутёвого мужа своей дочери?..

– Нашла себе малахольного! – с негодованием гаркнул Геня. – Говорили тебе с матерью – не выходи за него, дура! Так нет! «Я его люблю, жить без него не могу!» – пропищал Кошелев, пытаясь изобразить голос сестры.

– А что ты так возмущаешься?! – удивилась Аврора. – Не ты ли с ним дружбу водил?! Мам, вспомни, ведь неразлейвода были! – призвала она мамашу на помощь, но та решила, что в данной ситуации встать на сторону дочери – будет себе дороже.

– Ты чего мозги пудришь, в натуре?! – набросился Геня на сестру. – Чтобы я с этой крысой корешился?! Да не в жисть! Век свободы не видать! – прокричал он, изобразив в воздухе петлю вокруг шеи.

– Ой, дети мои! – патетично воскликнула Зинаида Матвеевна. – Может, вы, конечно, и умнее меня, – заявила она, тяжело вздохнув, – а я вот и не скрываю, что много чего ещё не понимаю. Так и помру, наверное, потому как грамотность мала, да и знаний нет!

– Это ты к чему, мамань? – несколько успокоившись, удивлённо спросил её Геня.

– А к тому, что, может, я, конечно, и дура!.. Но... Но... – тут Гаврилова не смогла более сдерживать себя и захлюпала, утирая слёзы фартуком. – Жауко<$FГаврилова иногда, волнуясь, вместо «л» произносила «у».> мне Юрку! Вот что хотите делайте, а мне его жауко! Молодой парень, красивый!.. А ты его, Аврорка, как собаку всё равно... Про-о-гнала, – провыла Зинаида Матвеевна и безутешно заревела.

Авроре в эту минуту пришла в голову мысль о том, что её родительница питает к бывшему зятю те же чувства, что и к родному сыну, – как выразился однажды Владимир Иванович, «ненормальную, сучью любовь».

– Ну ты, мать, это... – у Гени слов не было, дабы хоть как-то отреагировать на её глупость, – даже весь воровской жаргон исчерпался сам собой.

Вдруг в эту самую секунду из кухни донеслись дикие, нечеловеческие вопли, производимые, как ни странно, двумя маленькими девочками.

Зинаида Матвеевна, подобно наседке, беспокойно квохча, вскочила с дивана. Сорвался с места и Геня. Оба они метнулись в кухню и, застряв в узком коридоре, переругивались минуты две. Наконец Кошелев, назвав материн зад валторной, вырвался, как на марафоне, вперёд и застыл, с удивлением и нескрываемым интересом наблюдая за дочерью и племянницей.

Наталья, вся красная, пыхтя, тянула изрядно помятый альбомный лист с весёлыми разноцветными человечками в колпаках на себя. Арина, пурпурная, как та самая бархатная коробочка с сапфировым комплектом, что родительница подарит ей много лет спустя (в честь премьеры заштатного драматического театра), пыталась изо всех сил вырвать у кузины плод своего творчества, так сказать, «семейный портрет в интерьере».

Зинаида Матвеевна, стоя за спиной сынка, закрывшего своей мощной спиной весь кухонный проём, и на цыпочки приподнималась, и подпрыгивала, а то и подтягивалась на Гениных плечах, дабы увидеть, что происходит между двоюродными сёстрами.

– Нет, ну что ты стоишь-то? Что ты стоишь и смеёшься? Что тут смешного? Почему ты не вмешаешься как отец?! – вполголоса квохтала Гаврилова. Геня же продолжал наблюдать, и, кажется, это приносило ему колоссальное удовольствие. Он стоял и довольно улыбался. Аврора прыгала позади матери, периодически спрашивая (отчего-то шёпотом):

– Мам, чего там происходит?

– Да подожди ты! – отмахивалась та.

– Ну что вы тут столпились-то, как бараны?!

– Не шелести, козявка, – обернувшись вполоборота, цыкнул Кошелев.

– Моё! – закричала Арина после долгого молчания.

– Дур-р-а! – мгновенно отозвалась Наташка, не выпуская альбомного листа из рук.

– Сама дура картавая!

– Зато мне папа кр-р-ролика куплит! – похвасталась Наташка.

– Отдай!

– Дур-р-ра!

– Моё! Моё! Моё! – в истерике орала Аришенька, и сёстры в этот момент так сильно потянули «холст» каждая в свою сторону, что многочасовой плод труда фаворитки Зинаиды Матвеевны разорвался на две неровные части. – Идиотка! – вдруг завопила Арина, повторяя, как попугай, излюбленное бабкино словечко, которое та применяла зачастую к Владимиру Ивановичу, реже – в адрес собственной дочери. – Идиотка! – повторилась Аришенька, и сёстры, как по команде, вцепились друг другу в волосы.

Зинаида Матвеевна извернулась и, с досадой оттолкнув сына, наконец-то пробилась на кухню, громко причитая и возмущаясь.

– Ты зачем у неё картинку отняла?! – грозно глядя на Наташу, вопрошала Гаврилова. – Она её полдня рисовала! Не плачь, солнышко, не плачь, детонька, мы возьмём твой рисуночек и склеим. Сейчас бабушка клей найдёт и склеит две половинки!

– Не хочу-у! – плакала без слёз «детонька» и вдруг, ни с того ни с сего схватив со стола увесистый сборник «Русских народных сказок», огрела им кузину по голове. – Не тронь моё! – проговорила она назидательно.

– Ты чо выкобениваешься?! – очнувшись, прогремел Кошелев, схватив племянницу мёртвой хваткой за руку.

– Лахудр-р-ра! – чувствуя себя защищённой, выкрикнула Наталья.

– Натуля, не повторяй за папой плохие слова, а то папа кролика не купит, – предупредительно сказал Геня и, обратившись к матери, заорал: – Ты чо её так распустила-то? А? Что из неё вырастет? Быдло вырастет!

– Сам ты быдло! Отпусти девочку! – волнуясь и заливаясь краской, вопила Зинаида Матвеевна. – Пусти сейчас же! Вот так вот! И нечего её трогать! Чего робёнка-то обижаешь? Не позволю! – самозабвенно выпалила она, закрыв собой Арину. – А ты зачем чужую картину порвала?! А?! – грозно спросила она у своей второй внучки, уставившись на неё недобрым взглядом. – Не твоё – и не трогай! А ты, Аришенька, не плачь! Не плачь, моя детонька! – утешала Гаврилова свою любимицу, хоть та и не думала плакать. – И запомни, моё солнышко! Своё никому не давай! Борись за своё-то! Никогда ничего, моё золотко, отдавать нельзя! Коли попало в твои ручонки, то и твоё! Крепко держи! А то вот такие, – и Зинаида Матвеевна красноречиво посмотрела на Наталью, – всё отберут, растопчут и через тебя переступят!

– Ну ты, мать, совсем... – растерялся Геня.

– А что совсем?! Конечно! – напористо сказала Зинаида. – Мать – дура! Мать недалёкая! Мать – тёмная женщина! Конечно! Мы в институтах не учились! – перешла на самобичевание Гаврилова, но тут же озлобленно заявила: – Нечего девочку трогать! Не позволю робёнка обижать! Если б не я, так уж давно бы дитятко-то угробили! – выпалила она, надув щёки от обиды и несправедливости.

– Нет! Ну ты, мать, совсем с катушек съехала! – возмущённо воскликнул любимый сын.

– Это я-то? Я? – вытаращив на первенца свои маленькие узкие глазёнки, поразилась она.

– Ну не я же! Чо ты с Аринкой как со списанной торбой носишься?! Как ты её воспитываешь? Кто из неё получится? – задыхаясь от праведного гнева, кричал Кошелев. – «Моё! Моё!» – передразнил он племянницу. – Расти, расти! Воспитывай! Умирать будешь – она тебе стакан воды не поднесёт! – это уже матери.

– Что ты такое говоришь-то, Генечка?! – шарахнулась от него Гаврилова.

– Что слышишь! Наташка тебе вообще до лампочки! Вот что! – ревниво проговорил он и добавил с сожалением, снова перейдя от злости на почти забытый блатной жаргон: – Паскудишь ты, мать, в натуре! Ой, паскудишь!

– Это почему, Генечка? Почему это я паскудю? – пролепетала Зинаида Матвеевна, глядя на сына невинными глазами и часто моргая. – Уж немолода я, чтобы сразу с двумя внучками сидеть! Не в силах я... – и Гаврилова пустилась в долгие объяснения, почему она посвятила свою жизнь Арине и знать не знает Наташку, но Кошелев, схватив дочь за руку, в ярости отпихнув Аврору, ушёл вон со смертельной обидой в душе.

– Аврор! Вот хоть ты скажи, в чём я не права? А? – спросила мать у дочери.

– Портишь ты её. Воспитываешь мелкую собственницу! Вот в чём не права, – ответила Аврора. Несмотря на то что в данной ситуации речь шла непосредственно о её единственной любимой дочери, героиня наша осталась объективной и беспристрастной – она вообще (если читатель помнит) не терпела несправедливости.

– Здрассте – приехали! Вот так всегда! Хочешь как лучше... – и Зинаида Матвеевна беззвучно захлюпала носом, раскрывая душу любимой внучке. – И всё всем не так! И всё не эдак! Никому не угодишь! У всех характеры! Тоже мне – девочку нашли! Ариш, а вот когда я умирать стану, ты мне стакан воды принесёшь? – спросила она, утерев слёзы и сахарно улыбаясь.

– Не-а! – мотнула головой Ариша.

– Как же так? – Зинаида Матвеевна развела от удивления и беспомощности руки. – Почему?

– А может, тебе и пить-то не захочется! – легкомысленно заметила Арина.

– Ты моё солныско, – преисполнившись умиления, закартавила Зинаида. – Хотесь молёчка с петенюской?

– Хочу! – заявила та, посмотрев на бабку исподлобья тяжёлым, враждебным взглядом.

Странно, но Зинаида Матвеевна, которая больше всего на свете страшилась того, что дочь слишком рано «принесёт ей в подоле», как она сама выражалась, которая уговаривала – да что там уговаривала, умоляла Аврору сделать аборт, отчаянно не желая Арининого появления на свет, полюбила её настолько, что теперь нередко сомневалась в том, что девочку в муках и страданиях рожала не она, Зинаида.

И, несмотря на то что Гаврилова обожала своего сына до головокружения и потемнения в глазах, к его дочери Наталье она не испытывала тех чувств, которые должна была бы испытывать, – всё-таки внучка от драгоценного первенца!..

Быть может, она выливала на Арину всю ту нерастраченную любовь, внимание, нежность и восторг, которые недодала дочери? Быть может, в глубине души, в самом отдалённом уголке подсознания этой недалёкой, жадноватой женщины, которая всю свою жизнь считала чужие деньги, работая кассиром и не испытывая ничего, кроме злости и зависти к служащим, получающим значительно больше, чем она, таилось чувство вины, о котором Зинаида Матвеевна не подозревала даже! Чувство вины перед дочерью, которой она не сумела дать то, что полагается нормальной матери? И вот теперь Гаврилова интуитивно старалась исправить свою ошибку, незаметно для себя портя внучку вседозволенностью и чрезмерным потворством ей во всём.

* * *

Надо отдать должное Эмину Ибн Хосе Заде – он, влюбившийся в нашу героиню до беспамятства, целых две недели (!) не показывал виду. Заместитель посла изо всех сил пытался жить так, будто Авроры не существует, будто не работала в посольстве девушка, как две капли воды похожая на его красавицу-жену.

Виду-то он не подавал. Внешне казался совершенно спокойным и уравновешенным. С супругой (Лидией Сергеевной) Ибн Хосе Заде вёл себя так, словно и не произошло в его жизни рокового события, – разве что учтивее стал и предупредительнее. Эмиша (так иногда называла его благоверная), придя с работы, ужинал, потом, по обыкновению, смотрел программу «Время», затем шёл в библиотеку и, забравшись на стремянку, долго, но без свойственных ему удовольствия и упоения выбирал очередную книгу, надевал пижаму, включал ночник и, отвернувшись от супруги, читал всю ночь напролёт. Лидию Сергеевну такое мужнино поведение отнюдь не удивляло и не поражало, поскольку вот уж лет семь, а то и десять, их ночи и вечера протекали именно таким образом.

Только вот что там было на уме у дорогого Эмиши, когда он бездумно листал страницы? Автор уверен на девяносто девять процентов, что, глядя в книгу, Ибн Хосе, как говорится, видел фигу. Он был очень далёк от описываемых там событий – ему стали куда интереснее теперь события собственной жизни. Бессонными ночами заместитель посла тысячи раз то и дело извлекал из памяти, подобно тому, как замученный насморком человек поминутно достаёт носовой платок из кармана, мелкие подробности, штришки, эпизоды, картинки – всё, что хоть как-нибудь касалось Авроры. Он вновь и вновь прокручивал в голове, как на пороге его кабинета появилась она – как чудо, как прекрасный сон, вся будто сплетённая из воздуха. «Привидение, – подумал он тогда, – игра воображения. Или нет. Игра света и тени». Однако спустя несколько минут Ибн Хосе понял, что никакая это не игра света и тени, никакое это не привидение его дорогой первой жены, появившееся в кабинете благодаря его страстному и сильному желанию ещё разочек хоть одним глазом увидеть её живой. Ещё через несколько минут заместителю посла пришла в голову крамольная для мусульманина мысль о реинкарнации: а что, если ненаглядная супруга перевоплотилась спустя много лет в Аврору Владимировну Метёлкину? Только к концу первого рабочего дня новой сотрудницы Эмин Хосе осознал, что жена его давно на небесах, а Аврора – это Аврора. Прекрасная до умопомрачения, отличающаяся той редкой красотой, какой мало кого одаривает матушка-природа, копаясь в предках до бог весть какого колена, накапливая по крупицам всё самое лучшее, что было когда-то в них. Сосредоточив в одной женщине самый чудесный носик, которым когда-либо кто-либо обладал в её родне, самую дивную кожу, роскошные волосы, брови вразлёт, чувственные нежные губы и печальные, будто вечно плачущие, чёрные глаза с поволокой... Натура, как ни парадоксально, в конечном счёте сделала её настолько же прекрасной, насколько несчастной. Но не будем отвлекаться на философствования по поводу взаимосвязи таких противоположных, казалось бы, и даже взаимоисключающих понятий, как красота и жизненные злоключения. Продолжим тему внутренних страданий Эмина Ибн Хосе Заде.

Итак, первые две недели после встречи с Авророй он не подавал виду, что полюбил её без памяти – той безответной, мучительной и отчаянной любовью, какая только могла случиться в данной ситуации. Он – добропорядочный семьянин, депутат Верховного Совета, заместитель посла, отец троих детей, и она – несмышлёная, наивная девчонка, ничего ещё не видевшая за свою короткую жизнь. Ничего хорошего, по крайней мере. Это Эмин Хосе сразу почему-то понял. Может, плачущие Аврорины глаза ему о том поведали, а может, графа о разводе в её анкете? – неизвестно, но заместитель Зухраба Маронова очень скоро уразумел, что Аврора несчастна, хоть и сама об этом не ведает. «С такой-то красотой только горы двигать! – думал он, механически перелистывая страницу толстого тома плодовитого французского романиста Александра Дюма-отца. – Какой властью можно обладать, имея такие внешние данные! И что удивительно! Эта милая девчушка даже не подозревает о собственной возможной силе!» Эмин Хосе, пребывая в сильном возбуждении, со злостью захлопнул книгу и решил, что именно на него возложена чуть ли не священная миссия – открыть новой сотруднице глаза. Именно он должен заставить её ценить себя. «А что, если Авророчка и не знает, насколько она хороша?!» – вдруг пришло на ум Ибн Заде, и он, подпрыгнув, перевернулся на другой бок. Взглянув на бесформенную тушу своей супруги, раскинувшуюся под лёгким летним одеялом на придвинутой соседней кровати, заместитель посла вскочил и принялся бесцельно блуждать по огромной пятикомнатной квартире, закатывая глаза и отмахиваясь так, словно над ухом у него настойчиво зудел настырный комар. Он пружинистыми шагами подошёл к жене и, включив ночник на её тумбочке, с интересом вгляделся ей в лицо – так, словно до сих пор никогда не видел его. И что поразительно! То, на что раньше (до знакомства с Авророй) Эмин Хосе не обращал ни малейшего внимания, что совершенно не волновало и не трогало его, теперь выводило из себя. Её отёчная, вечно красная гипертоническая физиономия с припухшими веками, носом, напоминающим поросячий пятачок, двойной подбородок и пористые щёки – всё это вдруг привело заместителя посла в состояние крайнего шока!

– Как! Как я мог прожить с ней почти тридцать лет?! – прошептал он, склонившись над женой. – Как я мог прижить от неё двоих детей?! – продолжал ужасаться заместитель посла.

Скажу вам честно: если б Ибн Заде не был лыс, как колено, то в ту роковую ночь он потерял бы все свои волосы от внезапно открывшейся ему правды жизни.

– О горе мне! – простонал он и выбежал вон из спальни.

Заливистый, очень напоминающий лошадиное ржание храп Лидии Сергеевны как никогда в ту ночь действовал на нервы Эмину Хосе.

Именно после той решающей ночи зампред осмелел, плюнул на приличия, поняв, что жизнь его и так уже загублена дальше некуда. И нечего ему терять, кроме своих цепей.

Если две предшествующие нижеописанному событию недели Ибн Хосе мучился, терзался и всё порывался вызвать Аврору к себе под предлогом разговора исключительно о работе (бедолага, уж полный решимости, дрожащей дланью тянулся к внутреннему телефону, но в самый последний момент решимость эта, подобно легкомысленной, ветреной девице, оставляла его – каждый раз рука Хосе Заде отдёргивалась и судорожно барабанила пальцами по полированному столу из красного дерева), то сегодня он не только отважился поговорить с «клоном» своей первой обожаемой супруги, но и пойти на крайне смелый, можно даже сказать, дерзкий, мальчишеский и в то же время геройский поступок, совершенно наплевав на своё солидное положение в обществе.

Он появился в посольстве раньше всех. Ибн Заде и вовсе спать в ту ночь не ложился, поскольку был ошарашен, повергнут, опрокинут неожиданно явившейся ему истиной, заставшей его за пустым перелистыванием Дюма-отца. И потом случайно брошенный взгляд на бесформенную распластавшуюся тушу своей второй половины – всё это в один момент внесло поразительные ясность и смысл в пустую, вялотекущую жизнь заместителя посла. Как тут уснуть, когда вдруг понимаешь, что все прежние годы были всего лишь жалкой пародией на жизнь, ничем не заполненным существованием?! Согласитесь, ведь жизнь без любви – это всё равно что толстая книга, лишённая глав, абзацев, предложений, слов – какого бы то ни было шрифта вообще. Единственным выходом для Хосе Заде было успеть вписать в неё свой текст – текст не придуманный, а пережитый, испытанный, продёрнутый сквозь себя, как нить через игольное ушко.

Итак, Эмин Хосе подъехал на персональной машине к посольству и, выкатившись из чёрной «Волги» с большой картонной коробкой, зашёл внутрь. На вахте сидел сонный Аладдин. Завидев начальство, он моментально прекратил зевать и встал по стойке «смирно».

– Здравствуй, здравствуй, Аладдин, – смущаясь, суетливо сказал Эмин Хосе. – А Марь Ванна ещё не пришла?

– Здравствуйте, дорогой нащь Эмин Ибн Хосе Заде! – воскликнул вахтёр, изо всех сил пытаясь казаться воплощением бодрости. – Какой Марь Вана?! Шести часов нет, а вы говорите – Марь Вана! Он приходит к девяти, да! И то опаздывает на пятнадцать минут! Э! Не-е! Я ничего плохого о нём сказать не могу! Марь Вана очень хорощий женщин! И фигура у него хорощий! Как будто его на станьке точиль кто-то, точиль, точиль и выточиль до нашего Марь Ванна!

– Аладдин! А ты не поможешь мне? – слишком уж смело, пожалуй, даже с наигранной решительностью спросил Эмин Заде.

– Хорощим челёвек грех не помочь, да! Как же не помочь нашему дорогому, наисправедливейшему, наидобрейшему, наилюбезнейшему Эмину Ибн Хосе Заде? – рассыпался вахтёр с приторно-сиропной улыбкой на устах.

– Спасибо, спасибо, Аладдин! Ты хороший человек. Найди мне где-нибудь тряпку – чистую половую тряпку! – скованно, не своим голосом попросил «наилюбезнейший».

– Будет вам тряпка, да! Самый большой! Самый чистый полёвой тряпка во всём посольстве! Э! Мамой клянусь! Чес слово! – зарёкся Алладин и полетел вверх по ковровой лестнице в поисках самой качественной во всём постпредстве тряпки.

Эмин Хосе, облегчённо вздохнув, пробрался к вожделенному щиту, на котором висели металлические стержни с особыми комбинациями вырезов для отпирания замков всех комнат и подсобок, и, сняв желанный ключ от двадцать пятого кабинета, торопливой, семенящей походкой припустился по направлению к приёмной.

Заняв своё рабочее место, он, беспокойно глядя на часы, ждал, когда же наконец Аладдин принесёт ему лучшую тряпку посольства.

– Вот! – с искренним огнём в глазах воскликнул вахтёр, просунув в кабинет зампреда штанину некогда полосатой мужской пижамы (вполне возможно, принадлежавшей супругу Марии Ивановны – отставному генералу Сергею Даниловичу Артухову).

– О! Спасибо, спасибо, Аладдин! Ты не представляешь, как ты помог мне! – и заместитель посла вскочил с кресла, выхватил у вахтёра тряпку, возбуждённо заметался вокруг длинного стола, делая вид, будто у него что-то пролилось и это что-то нужно непременно вытереть, а то, не ровён час, случится нешуточный потоп.

– Давайте я помогу, дорогой Эмин Ибн Хосе Заде! – подлетел к нему услужливый вахтёр.

– Нет, нет, нет! – испугался Эмин Хосе. – Ты ступай на свой пост! И смотри, чтоб ни один посторонний человек не зашёл в посольство. Тряпку я сам тебе занесу, – распорядился он.

– Да, конэшо! Правильно, да? И как я сам не подумала, что пост – он на то и пост (да?), чтоб её не оставлять!

Когда нудный и слишком уж старающийся угодить начальству Аладдин наконец ушёл, Ибн Хосе, подхватив коробку, ринулся по запасной лестнице на второй этаж к двадцать пятому кабинету.

Открыв дверь, он аккуратно и беззвучно прикрыл её за собой и, поставив коробку на пол, облегчённо вздохнул. В тот момент зампред напоминал шкодливого ученика средних классов, который тайно пробрался в кабинет директора, чтобы посмотреть ответы на предстоящую контрольную или исправить двойки в классном журнале.

Он снова взглянул на часы и заметался с коробкой по кабинету своей зазнобы, подобно тому, как воздушный шарик мечется в воздухе с сорванной ниткой. Эмин Хосе пристраивал серую коробку и так и сяк. Сначала поставил её у порога, но благоразумно убрал, поскольку в воображении его сразу возникла картина, как Аврора заходит в кабинет, спотыкается о его внушительный презент, падает и ломает ногу. «Тогда я не увижу её как минимум месяц, – размышлял он, – это если закрытый перелом и кости сразу срастутся, а если не сразу... И если перелом будет открытым?..» Ибн Хосе сразу же отверг вариант «с коробкой у порога», поскольку испугался столь долгой разлуки с любимой.

Он пристраивал свой подарок и на широкий подоконник, и на стулья, и на пол у шкафа – он метался с ним как дурень с писаной торбой, но всё ему казалось не так. Здесь Авророчка не заметит презента, тут – опять может споткнуться, здесь – случайно сесть на него. В конце концов, Ибн Заде водрузил коробку на стол, покрутил её и так и эдак и, оставшись наконец доволен, выскочил из кабинета. Он отправился возвращать вахтёру полосатую порточину предполагаемой пижамы супруга уборщицы Марии Ивановны, предварительно намочив её под струёй тёплой воды в мужском туалете.

– Спасибо, Аладдин, иди, положи это на место, а я тут за тебя побуду, – благодушно заявил Ибн Заде и в отсутствие вахтёра без проблем повесил ключ от двадцать пятого кабинета на место.

Без пяти минут шесть заместитель посла ворвался к себе – сердце его бешено стучало, душа пела – одним словом, Эмин Хосе ликовал. Вскоре по радио куранты пробили шесть утра, и Ибн Заде встал у стола, лицом к окну по стойке «смирно», как часовой у Мавзолея. Все мышцы его напряглись, и когда грянул гимн Советского Союза, то не только мурашки забегали, подобно муравьям, по его телу, но и гнусная, мерзкая мысль – неопределённая и несформировавшаяся окончательно, промелькнула в его голове. Не мысль даже, а тяжёлое чувство, сверлившее его мозг. «Ты сделал ошибку. Ты, Эмин Заде, поступаешь неправильно. Ты недостоин состоять в славных рядах компартии», – вот что говорил ему внутренний голос.

Заместитель посла отчего-то в красном знамени, которому каждый день ровно в шесть утра вся страна клялась в беззаветной верности, узрел образ своей бесформенной супруги с вечно пурпурным гипертоническим лицом и двойным подбородком. Ему стало вдруг нестерпимо стыдно – так, что по окончании гимна он без сил свалился в кресло и, упёршись локтями в стол, закрыл ладонями пылающее лицо своё.

* * *

Аврора выпорхнула на улицу в половине восьмого – она первые два месяца выходила из дома за полтора часа до начала рабочего дня, боясь опоздать и развить тем самым негативное о себе мнение, как начальства, так и новых сослуживцев. Замечу, что в это время внушительного размера серая коробка из картона уже стояла на столе её кабинета, кокетливо развёрнутая уголком к двери, всем своим видом будто говоря: «Открой меня! Не пожалеешь!»

Наша героиня думала о своём. В её голове кипела настоящая пускающая пузыри каша-размазня по причине избытка мыслей. В её мозгу смешались и размышления по поводу неправильного со стороны её матери воспитания Арины, и негодование на брата – хоть Ариша и не права, но, несмотря ни на что, она ребёнок – а ненавидеть детей недопустимо, – Аврора была в этом уверена, как и в том, что Геня ненавидел её дочь. И поводов у него для этого было предостаточно – хотя глупых и ничтожных. Конечно, Кошелев ревновал мать к Арише – ведь до её рождения вся любовь Зинаиды Матвеевны была обращена исключительно на него! Его, несомненно, раздражало то неравноценное чувство, которое его мать испытывала к внучкам, – и дураку было понятно, что Гаврилова обожала Арину, а к Наталье относилась с чрезмерной для бабки холодностью. И ещё... Наверняка его бесило то, что сестра снова вернулась домой. Он-то после её свадьбы с Метёлкиным окончательно и бесповоротно распрощался с ней – запихнул маманю в маленькую комнату, ощутив себя хозяином положения и, естественно, квартиры. А тут – на тебе! Является сестра, да не одна, а с «довеском», как говорит Зинаида Матвеевна!

Образы родственников сменяли образы Эмина Ибн Хосе Заде, хохотунчика Мамиза Али Шаха с усами, напоминающими триумфальную арку, Марии Ивановны Артуховой, которая если не жаловалась на желчную Инну Ивановну Кочеткову и не плакала от вечной обиды по поводу того, что относятся к ней в посольстве куда как несправедливо, то рассказывала с упоением о своей семье, особенно о внуке – четырёхлетнем Ромочке, посла – Зухраба Фазиливича Маронова, которого Аврора видела всего раз. Отец популярного певца познакомился с новой сотрудницей и сказал, что очень рад её появлению в их осином гнезде. Да, да! Так и сказал – в осином гнезде. Метёлкину поразило потрясающее сходство посла с сыном – они походили друг на друга так же, как она сама на трагически погибшую жену Эмина Ибн Заде. Только Зухраб Фазиливич в силу своего возраста выглядел намного солиднее и представительнее сына, да густые чёрные волосы тронула седина на висках. И ещё одно отличие, которое Аврора заметила не сразу, а лишь приглядевшись – у посла были неестественно румяные щёки – свекольные даже, что говорило не о здоровье, а, наоборот, о его больном сердце...

В Аврорином мозгу, подобно душистой корице, которую некоторые гурманы любят добавлять в определённые каши-размазни, вызывая пряные, отрадные чувства, пульсировала мысль о новой квартире, о том, что всё постепенно встанет на свои места, и она, Аврора, наконец-то обретёт счастье и самостоятельность, перестав зависеть от кого бы то ни было.

Все эти думы были недоступны окружающим. Внешне наша героиня выглядела как человек, полностью ушедший в себя: изредка её прелестные брови, напоминающие крылья чайки, летящей над морем, выражали то досаду, то напряжение, едва уловимо сосредоточившись над переносицей, где мгновенно появлялась чуть заметная, придающая особую прелесть её лицу нитевидная вмятинка. Аврорины дивные губы расплылись в счастливой, блаженной даже улыбке... Как вдруг...

Как вдруг метров за двадцать до автобусной остановки из-за угла девятиэтажного дома выскочил мотоцикл и с треском остановился, преградив ей дорогу. От неожиданности у Авроры помутилось в глазах, но, увидев до боли знакомый вишнёвый шлем бывшего мужа, она моментально взяла себя в руки:

– Ты что! Совсем ополоумел?! Ты ведь меня задавить мог!

– Что ты такое говоришь?! Басенка! Родная! Как я мог тебя жизни лишить?! Что ж я, зверь, что ли, какой? – снимая шлем, слезливо пролепетал Юрик и простодушно добавил: – Вот мотоцикл за ночь починил.

– Отстань, Метёлкин! Я на работу опаздываю! – деловито проговорила она, пытаясь движением руки отстранить изменщика.

– На новую работу, значит, устроилась... А я ведь тоже решил со станкостроительного уволиться. Н-да... В «такси» податься хочу – там, говорят, и платят неплохо, и времени свободного куча, – мечтательно сказал Юрик и неожиданно притянул бывшую супругу к себе.

– Ты что, с ума сошёл? – испугалась она.

– Ну, подожди, подожди. Минутку хоть послушай меня! – с жаром шептал Метёлкин.

– Нечего мне тебя слушать! – раздражённо отозвалась Аврора.

– Так уж и нечего?! – крепко держа её в своих объятиях, страстно говорил Юрик. – Басенка, а Басенка! Я ведь, знаешь, взял себя в руки – пить бросил, теперь вот на машину копить начал.

– Вчера, что ль, бросил-то? Ну успехов тебе, – холодно сказала Аврора и процедила сквозь зубы: – Да отпусти ты меня!

– Подожди, – шептал он ей на ухо, как змей-искуситель. – Басенка моя! Ты не представляешь, как мне без тебя паршиво! Я так по тебе соскучился, прямо сил никаких нет – аж всё тело ноет! – страстно сказал он, и Аврора вдруг испугалась – испугалась себя, своего чувства к Метёлкину, которое, оказывается, не растаяло, не исчезло, а просто спряталось в укромное надёжное место до поры до времени. И сладостная истома, как зараза, передалась ей от бывшего мужа, и только сейчас поняла она, насколько соскучилась по Юрке. По этому противоречивому высокому человеку с каштановой шевелюрой и голубыми глазами, с прямым, чуть крупноватым носом, который делал его лицо неповторимым и обаятельным, с будто высеченными из камня губами. Её сердце на мгновение замолкло, остановившись, а потом сильно забилось, будто пытаясь наверстать упущенное.

«Господи! Неужели я его ещё люблю?! Неужели после всего у меня остались какие-то чувства к нему, кроме злости, ненависти и отвращения?! – в ужасе подумала она. – Нужно вспомнить всё самое гадкое, самое мерзкое, связанное с ним. Например, как я застала его в нашей кровати с Лидкой!» – и Аврора очень явственно припомнила, как Метёлкин весьма энергично и ритмично скакал в чём мать родила на Лидочке – дочери приехавшей из Ярославля Валентины, невесты его родного дяди – Парамона Андреевича Пенькова. Та стонала время от времени самым престранным образом – хрипловато, как прирученный цирковой медведь, когда он просит чего-нибудь вкусненького. Самым обидным во всей этой истории для нашей героини был даже не сам факт измены мужа, а то, на кого он променял её – свою любимую Басенку, у которой никогда не было проблем с нехваткой поклонников. Дело в том, что эта самая Лида была страшной, мужеподобной особой неопределённого возраста с чёрными, вечно сальными волосами и длинным, как пожарная кишка, носом.

И уже когда Юркины губы коснулись её ушка, когда Аврорину шею обдало его горячее дыхание, когда у неё уже всё поплыло перед глазами от родного и любимого запаха, присущего только Метёлкину и никому больше, наша героиня поступила поистине героически – она резко выпрямилась, взяла себя в руки и, с презрением, с победоносной усмешкой бросив изменщику:

– Не дождёшься! – вырвалась из его объятий и рванула к только что подошедшему автобусу.

– Да куда ты денесся?! Никуда ты от меня не денесся! – услышала Аврора уверенный, нагловатый голос Метёлкина.

– Ага, конечно, – буркнула она себе под нос, запрыгнув в переполненный автобус.

Всю дорогу Аврора никак не могла оценить то секундное чувство, охватившее всё её существо и зацепившее её, подобно тому, как игла цепляет на нитку крепкий белый гриб. «Неужели после всего случившегося у меня ещё что-то осталось к Метёлкину? Нет, этого не может быть! Если это действительно так – то я сама себя уважать перестану!» – терзаясь, размышляла она уже в вагоне метро.

– Девушка, а девушка... А можно с вами познакомиться? – услышала Аврора за спиной.

– Нет, – отрезала она.

– Как же так, девушка?! Вы ж меня даже не видели! – растерялся мужчина, спрессованный в дикой давке последнего вагона.

– Мне и вашего голоса достаточно! – раздражённо ответила Аврора – она злилась на Метёлкина, но больше даже на себя – она никак не ожидала, что при встрече с бывшим мужем её сердце ёкнет, затрепещет, как в тот чудесный летний день после окончания школы, когда Юрик пригласил её в парк кататься на «чёртовом колесе». Именно в то прекрасное утро – дрожащее, звонкое, когда жара ещё не успела вступить в свои права, наполненное запахом дождя и неизвестно откуда принесённой ветром ванили, Метёлкин признался ей в своих чувствах. И сердце её остановилось на мгновение, а потом забилось часто-часто. И всё стало вдруг по-другому – ей открылся новый, волнующий мир, содержащий в себе лишь одно – предчувствие чего-то огромного, неизвестного, но определённо прекрасного.

– А чем вам мой голос не нравится? – не отступал пассажир. Аврора с усилием развернулась и, увидев перед собой самоуверенное скуластое лицо молодого человека с волевым, почти квадратным подбородком, сказала, изо всех сил пытаясь быть любезной:

– Простите, но я не завожу знакомства в транспорте, на улице и вообще в общественных местах.

– И в этом ваша ошибка! Знаете ли, дорогая моя, что вам нужно бороться с предрассудками?! – ухмыльнулся он и, выпростав руку откуда-то снизу, из гущи бёдер и ног рабочего люда, поправил чёрный свой чуб. Аврора же отвернулась, подумав, что глупо тратить своё драгоценное время на бабников... Одним словом, на мужчин лёгкого поведения. Да, да! Наша героиня была уверена на сто процентов, что в мире встречаются не только женщины лёгкого поведения, но и мужчины. К тому же их не так уж и мало, как может показаться на первый взгляд.

«Так почему же у меня при встрече с Метёлкиным сердце-то зашлось? – вернулась Аврора к своим мыслям. – Да нет в этом ничего удивительного! От отвращения и гадливости оно так забилось! В знак протеста!» – решила наша героиня и успокоилась сразу, несмотря на то, что сие умозаключение было ложным и она знала об этом, как никто иной.

Аврора снова принялась мечтать о новой квартире, вспомнила Эмина Ибн Хосе Заде... Затем все сотрудники вереницей проплыли в её голове, и она не заметила, что стоит возле премиленького трёхэтажного здания посольства. И только она взялась за медную витую ручку дубовой двери, как вдруг из-за угла выскочил, самодовольный и слишком уж уверенный в своём успехе, тот самый молодой человек, что приставал к ней в переполненном вагоне метро. Он положил свою желтоватую руку на мраморно-белую Аврорину ладошку и с гордостью заявил:

– А я упрямый!

– Ну и на здоровье! Пустите меня!

– Я теперь знаю, где вы работаете, – промурлыкал он, и Аврора вдруг почувствовала отвращение к этому скуластому типу с квадратным подбородком.

– И что?

– Нам обязательно надо познакомиться! Меня зовут Евгений Бавловский, а вас как? – поинтересовался он. Узорчатая портьера в кабинете заместителя посла зашевелилась.

– Да отстаньте вы от меня! Я опаздываю! – выпалила Аврора и, освободив руку, исчезла за дверью посольства.

Взяв у Аладдина ключ и выслушав его каждодневную оду её красоте – о том, что она бутон, «прекрасный, красивый девущк» и вообще «не девущк, а роза», «цветок неземной красоты», вихрем ворвалась в кабинет под номером двадцать пять... Там, как известно многоуважаемому читателю, её ожидал сюрприз...

Увидев серую картонную коробку на столе, кокетливо повёрнутую уголком к двери, Аврора заметалась вокруг неё, не зная, что делать – как лучше поступить и что предпринять: бежать из посольства куда глаза глядят, спасая свою шкуру, или всё-таки проявить героизм и поставить в известность начальство.

Такая, на первый взгляд, неадекватная реакция нашей героини была вполне оправданной. Дело в том, что Аврора уже была научена горьким опытом касательно посылок в серых картонных коробках. Тут автор считает нужным кое-что объяснить любезному читателю, а для этого ему придётся ненадолго вернуться на прежнее место работы своей героини – в гостиницу для VIP-персон, в настоящий момент стёртую с лица земли, где Метёлкина несколько лет служила дежурным администратором на одиннадцатом этаже.

Однажды после ужина, сидя за стойкой, Аврора составляла так называемую «шахматку», призванную фиксировать отчаливших и вновь прибывших постояльцев, легкомысленно болтала ножками, время от времени бросая взгляды на серую картонную коробку, кторую оставила некая Эвелина Крауцшнер для Зигмунда Феербаха – очень важного господина, по словам самой Крауцшнер, который должен был прибыть в гостиницу к девяти вечера. Сама же миссис Эвелина никак не могла передать презент дорогому дядюшке Зигмунду, поскольку улетала из Москвы вечерним восьмичасовым рейсом.

Аврора с радостью взялась помочь милой Эвелине, пообещав передать её посылку в целости и сохранности.

И вот сидит она, наивная наша Метёлкина, чертит «шахматку», чуть приоткрыв рот, то и дело сосредоточенно облизывая верхнюю губу и кусая нижнюю... Тишь да гладь на этаже... Только часы... совсем рядом, совсем близко отбивают приглушённо – тик-так, тик-так... Аврора прислушивается и понимает, что тиканье доносится не иначе как из коробки с подарком, предназначенным миссис Крауцшнер для её любимого дядюшки Зигмунда.

– Ха! Наверное, какой-нибудь дорогой будильник ему купила, – усмехнулась Аврора. – Наверное, господин Зигмунд очень забывчивый человек и всё делает по звонку. Или он большая соня – не может проснуться без будильника, – размышляла Аврора, легкомысленно крутясь в кресле то по часовой стрелке, то против.

Так крутилась она беззаботно, пока к администраторской стойке не подошёл один из охранников знаменитого Фазиля Маронова.

– Авророчка, Фазиль Зухрабович с Мариной уезжают рано утром, вы разбудите их в половине седьмого, уж будьте так добры, – попросил он.

– Конечно, конечно, Леонид, можете не беспокоиться! В шесть тридцать, – подтвердила она.

– А что это у вас за коробка? Подарок? – Леонид намётанным глазом посмотрел на коробку.

– Да, это презент Эвелины Крауцшнер своему дядюшке.

– А почему этот презент стоит на вашем столе? – подозрительно спросил охранник.

– Потому что сама-то она уже уехала, а дядюшка прибудет только в девять вечера. Одним словом, они разминулись. Вот миссис Эвелина и попросила меня оказать ей любезность, – беззаботно объяснила Аврора, продолжая раскачиваться в кресле. – И представляете, Леонид! Кажется, госпожа Крауцшнер подарила ему будильник!

– Что? Что вы сказали? – тревожно переспросил охранник Маронова.

– Наверное, это презент со смыслом! Знаете, бывают такие. Видимо, мистер Феербах не отличается особой пунктуальностью, потому-то племянница и решила подарить ему часы, – растолковывала Аврора.

– С чего вы взяли, что там часы? Вы открывали коробку?

– Нет! Как вы могли обо мне такое подумать?! Чтобы я лазила в чужие подарки?!

– Так как же вы тогда узнали, что там будильник?! – взревел Леонид, крепко выругавшись.

– Так они же тикают! Сами послушайте! – без всякой задней мысли посоветовала Аврора. Леонид склонил свою большую голову, напоминавшую нашей героине гигантскую репу, прислушался, затаив дыхание... И что тут началось! Как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать.

– Аврора! Да как вы можете ставить рядом с собой неизвестно что?! Принимать от незнакомого человека, считай что, кота в мешке?! – Леонид был вне себя.

– А что такого? Меня попросили – я думала, что это входит в мои обязанности... А если даже и не входит, не вижу ничего плохого в оказании обыкновенной любезности приятному человеку.

– Этот приятный человек оставил вам бомбу в коробке! И один господь бог знает, когда её механизм придёт в действие! Этот приятный человек и вас, и весь стояк гостиницы на воздух поднимет в лучшем случае! А то и всё здание взлетит! – кричал Леонид, вызывая гостиничную охрану. – Да! Объявляйте чрезвычайное положение! Судя по всему, тут бомба! Да! В коробке, оставленной на администраторской стойке одиннадцатого этажа! Срочно вызывайте сапёров! Доложил Леонид Галушкин! Бегите! Аврора! Что ж вы сидите-то, как приклеенная?! Чего ждёте? Приезда дядюшки Зигмунда?!

– Лёня! А куда бежать-то?! – совершенно растерялась Аврора.

– На улицу! Куда хочешь! Только подальше отсюда! – взревел охранник и во весь опор понёсся в номер Фазиля Маронова.

Как потом оказалось, опасения Леонида были небезосновательными, более того, в коробке, оставленной миссис Крауцшнер, действительно тикал вовсе не будильник для мифического дядюшки Зигмунда, которого, как потом выяснилось, не существовало в природе, а бомба с часовым механизмом.

Трагического события удалось избежать только благодаря повышенной бдительности охранника, истинного героя, можно даже сказать, настоящего рыцаря без страха и упрёка – Леонида Галушкина, а также участию администрации гостиницы, доблестной советской милиции, квалифицированной группы сапёров, сумевших за пять минут до взрыва обезвредить «будильник», и содействию некоторых спецслужб, присоединившихся уже позже – для расследования чрезвычайного происшествия.

Что там и как было на самом деле, Авроре доподлинно неизвестно и по сей день. Как и то, кто такая миссис Эвелина Крауцшнер. Смею предположить, об этой загадочной особе члены следственной группы из соответствующих спецслужб так ничего и не узнали.

След госпожи Эвелины оборвался в дамском туалете четвёртого этажа, где она, второпях переодеваясь, подобно Льву Давидовичу Троцкому, Лейбе Бронштейну в девичестве... Пардон! Сама не поняла, что написала, но согласитесь, в бессознательной писанине немало осознанного. Ну, например, в случае с Лейбой Бронштейном. Если человек... Кстати, вы замечали когда-нибудь, что в некоторых синонимических словарях как аналог слову «мужчина», помимо «сына Адама», «личности» и «царя природы», приводится «человек», а в качестве аналога существительному «женщина» – неизменно приводится «баба», «тётка», «бабьё», в лучшем случае «молодка». И что за несправедливость такая? Ведь несправедливость, согласитесь! Так вот, если человек (то есть мужчина, поскольку мы выяснили, что женщина – не человек, а бабьё) вдруг решит переменить фамилию... На то может быть масса причин. Самая простая – женится он и меняет свою надоевшую, неблагозвучную фамилию (к примеру, Засрычкин) на приятную и красивую во всех отношениях – женину. С «тётками» и «молодками» всё предельно ясно: вышла Иванова замуж и стала Петровой. А вот как быть с «человеками»? Непонятно. Ну да ладно.

Однако куда нас занесло! Вернёмся же к миссис Эвелине Крауцшнер, след которой оборвался в дамском туалете четвёртого этажа, где она подобно вышеупомянутому активному участнику Циммервальдской конференции, который в 1915 году бежал, узнав о готовящемся на него покушении, – бежал, бросив жену и двоих детей, в империалистическую Америку, переодевшись в женское платье.

То, что было найдено в одной из трёх кабинок дамского туалета четвёртого этажа, подробнейшим образом зарегистрировал незамедлительно приехавший на место происшествия подполковник Остроюхин П.З. – человек лет сорока пяти с пышными чёрными с зеленоватым отливом усами (видимо, регулярно подкрашиваемыми басмой) и редеющей шевелюрой блёклого («с пропердью», как выразилась бы Зинаида Матвеевна) соломенного цвета.

«Записано на месте чрезвычайного происшествия, по горячим следам.

Тип освещения – электрический, описание производилось вечером, при отсутствии дневного света.

Предполагаемая миссис Эвелина Крауцшнер оставила в первой кабинке от окна и последней от двери следующее:

1. Парик из длинного натурального волоса каштанового цвета (валялся, свесившись, на унитазном бачке).

2. Бюстгальтер телесного цвета производства Франции четвёртого номера, набитый поролоновыми подплечниками (подвешен за бретельки к крючкам для сумок в уборной).

3. Пара чулок чёрного цвета с задним швом и сильно вытянутыми коленями (обнаружены в урне, предназначенной для использованной туалетной бумаги и др. отходов человеческой жизнедеятельности).

4. Пояс чёрного цвета под чулки (найден там же – в урне, предназначенной для исп. туалетной бумаги).

5. Платье из мягкого джерси цвета беж производства Соединённых Штатов Америки (скомканное, покоилось на чулках с поясом всё в той же урне, предназ. для исп. туал. бум.).

6. Туфли-лодочки (лакированные) из натуральной кожи коричневого цвета сорок третьего размера, произведённые в Западной Германии (аккуратно поставлены на «очко», а не на пол (что крайне важно), видимо, из тех соображений, чтобы в случае провала операции мы не сразу обнаружили вышеприведённые в реестре вещи преступника(цы). Так как если б шпион(ка) поставил(а) обувь на пол, её (эту самую обувь) было бы видно сразу от умывальника.

P.S. Ни в номере, где неделю проживала госпожа Эвелина Крауцшнер, ни в дамской комнате четвёртого этажа, где она оставила свою одежду, не найдено:

а). Отпечатков пальцев, что наводит лишь на три мысли:

– первая: г-жа Крауцшнер всегда носила перчатки,

– вторая: что у г-жи Крауцшнер и вовсе отсутствуют эти самые отпечатки,

– третья: у г-жи Крауцшнер нет пальцев.

б). Перхоти (и др. мельчайших останков жизнедеятельности г-жи Крауцшнер) как во внутренней части парика, так и на подушках; постельное бельё г-жи Крауцшнер было исследовано тщательнейшим образом при использовании техники самых последних образцов, не имеющих аналогов в мире, что снова наводит на две мысли:

– первая: г-жа Краушнер не спала в своей кровати,

– вторая: горничная уже успела сменить бельё и нагло врёт следователю (то есть мне, подполковнику разведки Остроюхину П.З.), чем содействует преступнику (це)».

Далее следовала запись подробнейшего опроса свидетелей, в число которых вошли:

– охранник Фазиля Маронова – Леонид Галушкин;

– увёртливая горничная – та самая, что, возможно, поспешила сменить бельё и окончательно запутала следствие;

– англичанка, которая занимала правый, соседствующий с номером миссис Эвелины Крауцшнер номер;

– немец, который занимал левый, соседствующий с миссис Эвелиной номер;

– Фазиль Маронов и его супруга – оперная певица Марина Грусская;

– Аврора Владимировна Метёлкина допрашивалась в первую очередь с явным пристрастием со стороны подполковника Остроюхина П.З.

О чём он там спрашивал соседей шпионки, горничную, Фазиля Маронова и его супругу – история умалчивает, но вот разговор с Авророй автору доподлинно известен, поскольку та поведала о нём подробнейшим образом в своих нетленных мемуарах. Автор придумывать ничего не станет, он поступит проще – просто приведёт кусок текста мадам Дроздомётовой, да и дело с концом:

«Этот мерзкий Остроюхин П.З., – Аврора Владимировна возбуждённо барабанила по клавиатуре старенького портативного компьютера, вновь переживая негодование, раздражение и недоумение, как и тридцать лет назад, когда её допрашивал подполковник в кабинете главного администратора. Снова всколыхнулись в ней отчаяние и злоба на Остроюхина П.З., который совершенно безосновательно начал было подозревать её в пособничестве миссис Крауцшнер, – впился в меня своими отвратительными водянистыми глазами, в которых полностью отсутствовало присутствие какой бы то ни было мысли, – тут мадам Дроздомётова остановилась, усомнившись в чрезмерном использовании «отсутствий» и «присутствий», но, перечитав последнее предложение, осталась им довольна. Сочтя вышеприведённую синтаксическую конструкцию весьма оригинальной и неизбитой, она продолжила дубасить по клавишам с полустёртыми буквами, почти так же, как секретарь постпредства – Вера Фёдоровна Демьянова, с той лишь разницей, что печатала она не двумя указательными пальцами, а так называемым слепым методом, который освоила на ускоренных курсах, куда была отправлена обучаться машинописи и делопроизводству с лёгкой руки Эмина Ибн Хосе Заде, – и молчал минут пять, которые мне показались вечностью. Молчал и шевелил своими зелёными усами, напомнившими мне усы Кисы Воробьянинова перед его отъездом в Старгород, выкрашенные контрабандной краской «Титаник».

– Что вы можете сказать о некой Эвелине Крауцшнер, проживающей в номере 1128? – спросил он, и в его глазах промелькнула не мысль – нет, ярость скорее, будто я и была настоящей Эвелиной Крауцшнер.

– Ничего особенного. Очень милая женщина. Прожила неделю в номере 1128. Установленный в гостинице порядок не нарушала: никого не приводила, вела себя тихо, интеллигентно. Ко мне относилась с материнским чувством.

– Да? С материнским чувством, говорите?! А в чём выражалось это чувство? – тут глаза его загорелись, если можно так выразиться, жадным огнём.

– Ну... Я не знаю, – помню, я смутилась тогда, не зная, что ответить. – То по головке меня погладит, то бутербродом с икрой угостит, то ущипнёт игриво... – тут я окончательно смутилась, поскольку не хотела рассказывать этому противному зеленоусому Остроюхину, за какое именно место меня щипала миссис Крауцшнер.

– Ущипнёт, говорите, игриво? – подозрительно спросил он, крутя свой зелёный ус.

– Да, – подтвердила я (ах! Боже мой! Какой же наивной дурой я тогда была!) и ещё добавила: – Миссис Эвелина говорила на ломаном русском, что я очаровательная, просто очаровательная девушка, после чего всё норовила поцеловать меня в губы. Вот. И ещё... Может, это важно...

– Что? – с жаром спросил он, ожидая от меня сверхценной информации, из-за чего напомнил мне голодную собаку с впалым брюхом, жаждущую кости.

– Миссис Крауцшнер не выговаривала букву «р». Вместо «очаровательная», она произносила «очаовательная».

– Угу, – Остроюхин разочарованно кивнул головой – мол, кто из иностранцев не картавит?! И вдруг со страстью, совершенно ему, как мне казалось, несвойственной, затараторил – и всё на повышенных тонах, – будто я никакая не Аврора Метёлкина, а эта самая Крауцшнер. Будь она неладна! – А вам не приходило в голову, что эта Эвелина вовсе не Эвелина?! Что она – это вообще не она, а он?! Вы сами-то слышите, что говорите?! Всё норовила ущипнуть вас игриво, в губы поцеловать... Да, да! С ваших же слов! Я-то от себя ничего не придумываю! Ничегошеньки! То по головке погладит! То бутерброд с икоркой вам подсунет! И потом... Это... Как она вас называла-то?! – лоб Остроюхина сморщился, точно голенище кирзового сапога, он тщетно пытался припомнить, как же меня называла миссис Эвелина. Он защёлкал перстами – так, как в ресторанах обычно подзывают официанта...

– Очаовательной, – подсказала я сдуру.

– Вот именно! И неужели вам ни разу не пришла в голову мысль, что это вовсе не миссис, а мистер Крауцшнер?! – спросил он и выпучил на меня свои водянистые глаза. – Неужели вы верите, что у женщины может быть сорок третий размер обуви?! – в бешенстве орал он, на что я, сохраняя полное спокойствие, с чувством собственного достоинства, очень чётко – чуть ли не по слогам – спросила:

– А откуда вы взяли, что я знаю, какой размер обуви был у Эвелины Крауцшнер?

– Логично, – прошептал он в свои зелёные усы и, полностью признав собственное поражение, отпустил меня на все четыре стороны», – отбарабанила Аврора Владимировна и, встав из-за стола цвета радики, отправилась на кухню, дабы вознаградить себя за усидчивость и подвигнуть на новые творческие свершения крепким кофе, который в сочетании с горьким чёрным шоколадом непременно натолкнёт её на умные, нужные мысли. Уж кто-кто, а наша героиня знала наверняка, что один гениальный шахматист, фамилии которого теперь и не вспомнить, всю свою жизнь завтракал исключительно шоколадом и что именно это кондитерское изделие и сделало из него, собственно, гения и чемпиона. А из неё – обыкновенной, заурядной, с позволения сказать, мемуаристки – великую писательницу всех времён и народов.

Пускай героиня наша наслаждается свежесваренным кофе, шоколадом и проч., а мы продолжим рассказ сами, без её непосредственного участия.

Что же касается миссис Крауцшнер, то, несмотря на титанические усилия спецслужб в целом и Остроюхина П.З. в частности, несмотря на подключение к этому щекотливому вопросу Интерпола, след шпионки оборвался в дамском туалете четвёртого этажа в третьей кабинке от двери, первой от окна. Подобно зайцу, наметала петель да крюков госпожа Эвелина, и концы в воду. Оставалось лишь гадать: с какой целью приезжала она в Первопрестольную, уроженка какой страны эта самая миссис Крауцшнер. Над этим вопросом подполковник Остроюхин долго ломал голову, ещё с месяц наведываясь в гостиницу и беседуя с легкомысленной администраторшей Метёлкиной, но так и не пришёл к общему знаменателю. Да это и понятно! Как можно определить страну проживания диверсантки, когда платье, второпях оставленное в уборной, сделано в Соединённых Штатах Америки, туфли-лодочки – в Западной Германии, а бюстгальтер и вовсе французский?!

– Либо эта Крауцшнер космополитка, либо в её жилах течёт сразу три крови – французская, немецкая и американская, – именно такой вывод сделал Остроюхин на двадцать первый день следствия. На тридцать второй – он был убеждён почти на все сто процентов, что миссис Эвелина на самом деле – мужчина. Но все эти умозаключения уже никак не могли помочь в поимке зарубежного шпиона – его следы, как было сказано выше, потерялись в тот самый вечер, когда картонная коробка для дядюшки Зигмунда стояла на столе ничего не подозревающей, раскачивающейся в кресле за администраторской стойкой Авроры.

С тех пор наша героиня, наученная горьким опытом, панически боялась картонных коробок любых размеров. И стоило ей только боковым зрением увидеть, как человек несёт в руке посылку, ей сразу начинали мерещиться тайные агенты, диверсанты, шпионы, бомбы и будильники, начинённые взрывчаткой.

Именно поэтому Аврора, увидев на столе своего кабинета серую картонную коробку, сначала заметалась вокруг неё в полнейшем замешательстве – она не знала, что ей делать в данном случае, чтобы не повторить прежней ошибки. Ведь посольство, как и гостиница – место весьма подходящее для осуществления диверсии. Аврора кинулась было к входной двери, но чувство ответственности за своё поведение перед остальными сотрудниками посольства, обречёнными, по её глубокому убеждению, на верную смерть, взыграло в её душе, поднялось девятым валом – роковой и смертоносной для неё самой волной. «Ну и пусть! Ну и что! Зато хоть людей спасу!» – пронеслось в Аврориной голове и она, резко повернувшись, понеслась сломя голову в кабинет Эмина Ибн Хосе Заде.

Увидев в приёмной Веру Фёдоровну, которая как ни в чём не бывало печатала очередную «левую» диссертацию на казённой бумаге в рабочее время, ничего не слыша и не замечая, сердобольная наша героиня подумала: «Бедная, бедная женщина! Стучит и не знает, что ждёт её через полчаса... А может, и через пять минут».

Не спросив разрешения войти, Аврора ворвалась в кабинет Ибн Заде – в горле у неё пересохло, и она замахала руками, пытаясь изобразить взрыв. Эмин Хосе смотрел на неё восторженно-изумлённым взглядом.

– Авророчка, что случилось? Что случилось? Вас кто-то обидел? Вот, выпейте воды! – и он поднёс ей стакан газировки.

– Там! Там! В моём кабинете! На столе! – выпучив глаза от колючих пузырьков минералки, воскликнула она. – Бомба!

– Что?! Авророчка! Что вы такое говорите?! Какая бомба? Откуда она там у вас взялась? – поразился заместитель посла, и паника подчинённой, подобно вирусу, перекинулась на него.

– Откуда взялась – не знаю. Стоит на столе, в коробке, – задыхаясь от страха и волнения, наконец выпалила она.

– Аврора Владимировна, а с чего вы взяли, что это бомба? – тут же успокоившись и давясь от смеха, спросил Ибн Заде.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, – уверенно заявила наша героиня и не преминула рассказать заместителю посла страшную историю о заморской шпионке Эвелине с подкладными грудями и туфлями сорок третьего размера, которую автору нет смысла пересказывать во второй раз.

– О! Авророчка! Какой опасности вы подвергались! Я даже представить себе не могу, что бы было, если б вы вовремя не сказали об этом охраннику! Страшно предположить! – и Эмину Хосе стало действительно страшно – теперь он не мог вообразить свою жизнь без Авроры Метёлкиной!

– Так что ж мы тут с вами разговариваем – только время теряем. Ждём, когда посольство на воздух взлетит?! – возбуждённо воскликнула Аврора. Но Эмин Хосе подошёл к ней и, взяв её за руку, прошептал:

– Авророчка! Вы только не волнуйтесь! В вашем кабинете нет никакой бомбы. Понимаете?

– А вам-то откуда знать? – поразилась Аврора и уставилась на зампреда.

– Потому что это я вам небольшую посылочку собрал и утром, до вашего прихода, поставил на стол, – краснея, объяснял он.

– Зачем? – ещё больше удивилась Аврора.

– Ну как зачем? Вы хороший, перспективный работник, мы на вас возлагаем большие надежды... Это... Так сказать, в знак поощрения...

– Вы что, всем своим сотрудникам в знак поощрения взятки даёте?! – довольно резко спросила Метёлкина.

– Там, Авророчка, детские книги и фрукты. Всего-то, всего-то... Ничего особенного. Я прочёл вашу анкету в отделе кадров... Узнал, что у вас дочь шести лет... И подумал... – Эмин Хосе краснел, заикался, запинался, теребя длинным, непонятно для какой цели отрощенным ногтем мизинца шнур зелёной настольной лампы. – Короче, книги сейчас в большом дефиците, и я подумал, что ваша девочка будет им рада.

– Нет, я не приму ваш подарок, – отчеканила Аврора. – Ни к чему это.

– Не надо, не надо отказываться! Это всего лишь книги... Фрукты...

– Но почему мне? Мне-то почему? Я что, какая-нибудь особенная?

– Да, да, особенная! – с болью в голосе прошептал Ибн Заде. – Не вынуждайте меня, Аврора Владимировна, говорить то, чего нельзя! Что непозволительно говорить мне, старику! И тем более в этих стенах!

– Что говорить?! В каких стенах?! – изумилась Аврора, и брови её вскинулись от негодования.

Эти брови, а в особенности нитевидная вмятинка, образовавшаяся между ними, подействовали на Эмина Ибн Хосе самым неожиданным образом – он не выдержал и плюхнулся перед Авророй на колени.

– Плевать! На всё плевать! На эти стены, что имеют уши, на моё положение в обществе, на семью... На всё начхать! Авророчка, не отталкивайте меня! Милая, драгоценная, недосягаемая, прекрасная! Выслушайте меня! – молил он, ползая вокруг Метёлкиной – та пятилась назад, к двери, проклиная себя за то, что пришла к заместителю посла, что вообще согласилась тут работать. – Я понимаю! О великолепная! Эта отвратительная разница в возрасте! Сплетни пойдут... Слухи... Возможно, они уже пошли...

– Какие сплетни? О чём вы говорите?! Я вас не понимаю!

– Я скажу вам, Авророчка, я вам признаюсь! Только, прошу вас, не отталкивайте несчастного старика!

– Господи! Я ничего не понимаю! И потом, какой вы старик?! – Аврориному изумлению не было предела – до неё никак не могло дойти, отчего этот с виду здравомыслящий, солидный мужчина в самом расцвете лет, к тому же заместитель посла и депутат Верховного Совета, протирает коленками ковёр, ползая вокруг её юбки.

– Я люблю вас, Авророчка! Как только вы вошли ко мне в кабинет, я сразу же, поймите, с первого взгляда полюбил вас!

– Да что с вами?! Встаньте, поднимитесь немедленно! Вы бредите, что ли?! Нужно немедленно вызвать «Скорую», – нашлась Аврора.

– Ах! Нет лекарства от любви! Укол пирамидона не излечит меня от огромного, чистого, бессознательного чувства к вам! Именно бессознательного, потому что я, как только вас увидел, перестал сознавать, правильно оценивать окружающее. Всё, что до встречи с вами, Авророчка, мне казалось непреложным, правильным и незыблемым, теперь представляется глупым и ничтожным. Ничего не значащим в жизни! Подумать только, на что я потратил впустую так много времени! Да что там время! Всю жизнь я израсходовал, перевел на ерунду. На пустое. На то, чего на самом-то деле не существует, оказывается! Не из-за того я расстраивался, переживал, волновался! Жизнь моя, вся мною сделанная, мной самим выкованная, размеренная! Где главное – это покой, достаток, положение в обществе и страх, чтобы кто-нибудь чего-нибудь дурного не сказал ни обо мне, ни о моей семье ненароком. Вот! Вот на что была потрачена вся моя энергия, лучшие годы... Да, да! В те годы, когда я был полон сил и здоровья, ты мне, как назло, не встретилась. Представляешь, какая насмешка судьбы! Я жил подобно свече с отсыревшим фитилём – плавился, но не горел. Ты явилась как огонь, мгновенно высушив меня, воспламенив... Но от меня остался лишь огарок! Ты понимаешь, как мне горько, как обидно! Так мало времени осталось! – воскликнул Ибн Заде и посмотрел на Аврору своими прекрасными глазами, напоминающими чёрные оливки в консервной банке – сейчас «оливки плакали», в них застыли искренние, а потому драгоценные слёзы, переливающиеся, словно огранённые в бриллианты алмазы. – Увы, немного дней нам здесь побыть дано, – несколько патетично выкрикнул он. – Прожить их без любви и без вина – грешно. Не стоит размышлять, мир этот – стар иль молод: коль суждено уйти – не всё ли нам равно?

– Как красиво вы всё это говорите, – молвила Аврора и снова попросила Эмина Хосе подняться с колен, на что тот слишком уж эмоционально замотал головой в знак протеста.

– Н-да... – задумчиво пробормотал он и вновь принялся декламировать – вдохновенно, горячо, с чувством. – О судьба! Ты насилье во всём утверждаешь сама, беспределен твой гнёт, как тебя породившая тьма, благо подлым даришь ты, а горе – сердцам благородным. Или ты не способна к добру, иль сошла ты с ума?

– Как красиво, – повторилась Аврора. – Это вы сами написали?

– Если бы! Нет, – засмеялся Ибн Заде. – Это великий Омар Хайям!

– Но встаньте, встаньте с колен! Нехорошо человеку вашего положения ползать на четвереньках всё утро!

– Ах, Авророчка! Я не на четвереньках ползаю – я на коленях перед вами стою! И мне это приятно! Я б всю оставшуюся жизнь вот так бы простоял, только б вы были рядом! На горохе бы голыми коленками стоял сколько угодно! Но... – Эмин Заде наконец поднялся с пола и произнёс с невыразимой печалью, что исходила из самого его, раненного стрелой Амура, сердца: – Да и потом... Я понимаю, конечно... Должен понимать, по крайней мере, что не может быть ничего общего между ослепительно красивой молодой девушкой и лысым стариком, – с безнадежностью в голосе заключил свою тираду Эмин Ибн Хосе и тут же спросил: – А кто, Авророчка, вас провожал сегодня до посольства? Не бывший ли муж? Нет? Вы с ним случайно сходиться не собираетесь?

– Что? – словно просыпаясь после продолжительного сна, спросила Аврора. – Ах нет! Я не знаю этого человека...

– Не знаете того самого мужчину, который схватил вас за руку, когда вы открывали дверь посольства? – недоверчиво спросил Ибн Заде.

– Нет. Он просто шёл за мной от метро... – задумчиво сказала Аврора – она никак не могла прийти в себя после столь страстной и откровенной речи заместителя посла. – А вы что, следили за мной?

– Не следил, а ждал, – поправил он её. – Я каждый день смотрю в окно и жду твоего появления, как жители Кольского полуострова в период полярных ночей считают дни и часы, когда наконец появится солнце!

– Эмин Хосе, я вас уважаю и ценю как талантливого руководителя, дипломата и... – Аврора запнулась, раздумывая, за что же ещё можно ценить и уважать заместителя посла, но, не придумав ничего подходящего, выпалила, не помня себя: – Честно говоря, вы поразили меня своим признанием. Поставили в тупик просто-напросто, но я думаю, вы и сами осознаёте, что всё это глупости. Это несерьёзно, в конце концов! Вы мне в отцы годитесь, а позволяете себе говорить такие вещи! Меня это поражает! Столбняк на меня находит от ваших слов! И вообще, заберите свою коробку – я не могу принять вашего подарка!

– Авророчка! Смилуйтесь над стариком! Там фрукты, книги для вашей девочки...

– Не играйте на моих материнских чувствах и дефиците, царящем в стране! – самоотверженно воскликнула Аврора – надо сказать, что она поразительно быстро вошла в роль униженной и оскорблённой девицы, честь которой была поругана.

– Авророчка, я вам обещаю – этого больше не повторится! Но на первый раз уж простите меня, заберите домой коробку, – молил её заместитель посла.

– Нет! Ни в коем случае. Сегодня заберу, а завтра меня снова будет ждать подобный сюрприз! А все эти подарки и презенты ни к чему хорошему не приведут!

– Я не понимаю! Да что ж плохого в том, если ваш ребёнок вдоволь наестся спелых персиков, гранатов и винограда. Если вы прочтёте ей какую-нибудь сказку Андерсена перед сном? Авророчка, что ж в этом дурного? – спросил Эмин Хосе самым что ни на есть невинным тоном и развёл руками в знак недоумения.

– А то, что любой ваш подарок ограничивает мою свободу. То, что это обязывает меня. Вот так! А это я больше всего в жизни не люблю! – вспылила Аврора, краснея.

– О! Дорогая Авророчка! Вы ещё так молоды, что не понимаете!..

– Чего же я не понимаю?!

– Того, что стоит только человеку обрести настоящую свободу, и он не знает, что с ней, с этой свободой, делать, начинает ею тяготиться, и знаете, чем всё это заканчивается?

– Чем? – недоверчиво спросила Авророчка.

– Да тем, что он как можно быстрее жаждет от неё избавиться, попав на крючок семейных, дружеских, братских... да каких угодно уз! Лишь бы отделаться от опостылевшей ему свободы! Такой страстно и горячо желанной, такой долгожданной!

– Глупости! – уверенно возразила ему Аврора. – Это происходит только тогда, когда человек болен душою, когда он не может находиться наедине с самим собой дольше десяти минут. Он начинает нервничать, хватается за телефонную трубку, чтобы скоротать время в пустом разговоре всё равно с кем, или включает радио на всю катушку, или садится у телевизора и смотрит всё подряд – даже то, что ему совершенно неинтересно. Свобода не нужна тем людям, которые путают её с одиночеством. А я не путаю.

– Откуда?! – вскричал поражённый Эмин Хосе. – О! Откуда столько мудрости у молоденькой, ничего ещё не видевшей в жизни девушки?

– Какой такой мудрости, – пробормотала Аврора и совсем неслышно добавила: – Все мои родственники считают меня дурой.

– Встретимся сегодня вечером, Авророчка? В ресторане. Просто обыкновенный ужин в ресторане. Этакая дружеская трапеза? А потом я отвезу вас домой, – не глядя на объект своей любви, явно смущаясь, но стараясь не показать этого, отрывисто произнёс Ибн Заде.

– Да вы что?! Не хочу вас обидеть... Простите, но, по-моему, вы не в своём уме, Эмин Хосе, – осторожно сказала Аврора и, вскинув голову, добавила независимым тоном: – И подарок я ваш не приму.

Метёлкина вылетела из его кабинета со щеками цвета пионерского галстука. Внутри неё бушевало множество различных, противоречивых, как сама диалектика, чувств и ощущений. С одной стороны, ей было от всего сердца жаль Эмина Хосе, поскольку в признании зампреда она почувствовала искренность, которую невозможно подделать, сыграть. С другой стороны, Авроре не давал покоя, нет, приводил в смятение один вопрос. «Почему его выбор пал именно на меня? Ведь я намного моложе его!» – всё крутилось в её голове, а на душе стало как-то мерзко, противно, как бывает, когда тонкий шерстяной свитер липнет к голому телу при сильном, проливном дожде.

Что-то неестественное, болезненно-ненормальное уловила Аврора в признании и отношении к ней Ибн Заде. Промелькнула мысль об увольнении. Но тут же на ум пришла новая – «Куда ж я тогда пойду? Ателье отпадает. Шить я ненавижу больше всего на свете. Тогда уборщицей в овощной магазин?» И эта неутешительная перспектива вызвала в ней страх, который, в свою очередь, подобно тому, как вязальный крючок цепляет всё новые и новые петли, вытянул за собой и безысходность. И в этот самый момент – когда Аврора направлялась по коридору к своему кабинету, из-за угла неожиданно донеслось:

– Те-ек, те-ек, те-ек! Аврора Владимировна! Хе, хе... Гуляете, значит? Те-ек, те-ек! – и перед ней предстал очередной начальник – Роджаб Кали Маглы. Он, по обыкновению, очень бережно похлопывал себя прямой, несогнутой ладонью по лысине и издевательски посмеивался. – Не работается... – выводил он. – А вот этого я вам не ракомдую. Н-да.

– Что? – удивилась Метёлкина.

– Я говорю, что гулять в рабочее время я вам не ракмдую. Н-да... Хе, хе!

– Да нет, Роджаб Кали Маглы, вы... – хотела было объясниться Аврора, давясь от смеха (только теперь она поняла, что Кали Маглы ей не рекомендует в рабочее время), но тот слушать её не стал – снова с неописуемой заботой и осторожностью похлопал себя по лысине и выдал разоблачающим, насмешливым тоном:

– Селявя! Да, да! Тут уж ничего не поделаешь! Хе, хе, – высказался и запрыгал козлом по коридору в противоположную от нашей героини сторону.

Далее Аврора поравнялась с Артуховой – та, как всегда, плакала, с остервенением пылесося ковровую дорожку.

– Мария Ивановна, что случилось-то? Почему у вас опять глаза на мокром месте? – поинтересовалась Аврора, скорее из любезности, нежели из любопытства, на что Артухова отчаянно махнула своей полной рукой – мол, ничего говорить не стану – я-де не какая-нибудь там сплетница или ябеда. Но тут же – и минуты не прошло, как из уборщицы, подобно вулканической лаве, вырвалась наружу обида на желчную бухгалтершу и аферистку Инну Ивановну:

– Эта Кочеткова! Убить её мало! Прохвостка самая натуральная! – плевалась от негодования Мария Ивановна. – Аврор, ты представляешь! Вот только тебе откроюсь! Ты ж мне как дочь! Ты во всём этом волчьем логове – единственный нормальный человек! Попросила она у меня в прошлом месяце серьги золотые с александритами поносить – ненадолго, говорит, недельку пофорсю...

– Что?

– Ну, пофорсю с недельку и отдам! Прямо считай, что с ушей сорвала! А я, мобыть, и давать-то не хотела! Мне, мобыть, эти серьги один человек подарил! Они, мобыть, мне как память дороги! – захлёбываясь словами и перекрикивая рёв пылесоса, возмущалась она. – И что? – Артухова наконец-то выключила ревущего зверя и в упор уставилась на Аврору.

– И что? – повторила та вопрос убитой горем уборщицы.

– Прошла неделя, – продолжила та, сделав многозначительную паузу. – Прошла другая, – выжидательно молвила она и замерла секунд на «дцать» для пущего эффекта.

– И что?

– Прошёл месяц, – настойчиво продолжала Мария Ивановна.

– Ну и что? Чем дело-то кончилось? – с нетерпением вопрошала Аврора.

– Чем кончилось! Не возвращает! Вот чем кончилось! – прорвало Артухову. – Я к ней – мол, так и так. Где же, спрашиваю, Инна Ивановна, мои золотые серьги с александритами? А она мне одну отдаёт и, знаешь, между прочим, так, как будто это пять копеек, – на, говорит, одну потеряла гдей-то! Вот чем дело кончилось! – и Мария Ивановна заревела белугой. – Ах, дура я, дура! Ах, бестолковая я, бестолковая! Добрая душа! Ведь знаю её, стерву! Вечно так – возьмёт поносить и заиграет!

– Зачем же вы ей тогда даёте? – удивилась Аврора.

– А вот такой я человек! Никому не могу отказать! – с гордостью гаркнула Мария Ивановна и смачно высморкалась. – И потом, она обещала нашему Ибновичу за меня словечко замолвить!

– Какое словечко?

– Такое! Чтоб меня в завхозы произвели! Сколько я могу у них тут в уборщицах ходить?! Уж, поди, семь лет им тут ковры пылесосю... шу... У-у-у!..

– Ну успокойтесь, Мария Ивановна, не стоит так убиваться, – пыталась утешить её Аврора.

– Ага! Не стоит! Мобыть, я давно хочу завхозом тут работать! Мобыть, я с тем прицелом сюда и уборщицей пришла-а-а-а! – заливалась она, оглядываясь на блондинку, пронесшуюся смерчем по коридору и пытавшуюся при этом остаться незамеченной. Следом за незнакомкой шёл своей вальяжной походкой Рамиз Рустам Оглы – референт по вопросам животноводства, – тот самый жгучий брюнет лет тридцати с поразительно легкомысленным выражением лица. Шёл, заливисто напевая:

– Пой, ласточка, пой! Дай сердцу покой! Песню свою о блаженстве любви ты по-о-овтори! – застёгивая и расстёгивая в такт мелодии ширинку брюк, выводил он. – Ой! Марь Ванна! Как всегда, в слезах! Страдалица вы наша! – захохотал он, оставив бегунок «молнии» у её основания, и закричал жизнерадостно: – Наша Маша горько плачет! Потеряла Маша мячик!

– Ой! Рамиз Оглы, лучше б занялись вы работой! Да! Лучше б годовые удои пересчитали, а то у вас всё вечно не сходится! – в сердцах воскликнула уборщица.

– Хорошая вы женщина, Марь Иванна... – льстиво проговорил Рамиз Оглы, изображая в воздухе формы чрезмерно пышной, фигуристой женщины. – Основание у вас... Я бы сказал... Добротное... Хотя нет, не добротное, а, скорее, монументальное! Но вот что-то всё-таки в вас, наидражайшая моя, не так, ой, не так! – воскликнул он, хитро подмигивая новой сотруднице. – А что, Аврора Владимировна! Не сходить ли нам сегодня в ресторан? Ну хотя бы в обеденный перерыв? Как вы на это смотрите?! – игриво предложил Рустам Оглы.

– И никуда она с вами не пойдёт! – слишком уж азартно, можно сказать, с пеною у рта заявила Артухова, загородив от него Аврору своей роскошной грудью.

– А вы, Марь Ванна, не вмешивайтесь! Я не вас приглашаю, – промурлыкал Рамиз, и лицо его вдруг из предельно легкомысленного превратилось в глупое-глупое, можно даже сказать – с придурью.

– Нет, спасибо, но сегодня я никак не смогу составить вам компанию, – дипломатично ответила наша героиня.

– Тогда завтра, – утвердительно сказал Рустам Оглы и пошёл вниз по лестнице на первый этаж, напевая свою любимую песню и вжикая замком «молнии» на ширинке – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Охальник! – эмоционально зашептала Артухова Авроре на ухо. – Каждый день разных баб приводит! А то и по две на дню! И как только они соглашаются? – с видом праведницы вопросила она, включив пылесос.

В тот знаменательный день, когда Эмин Ибн Хосе Заде наконец открыл своё сердце любимой, эта самая «любимая» вместо того, чтобы заниматься своей непосредственной работой – а именно инспектированием и контролем подготовленных для неё бумаг с отчётами референтов для заместителя постпреда и Роджаба Кали Маглы, ломала голову, как бы незаметно для коллектива избавиться от ненавистной коробки с фруктами и книгами, которая, прими она её, – обязывала бы Аврору ко многому. Очень ко многому. Так думала Метёлкина, и ничто не могло изменить её убеждения. Поэтому весь день она только и делала, что под самыми разнообразными предлогами (говоря Вере Фёдоровне, что принесла Ибн Заде то папки с реестрами, то отчёты) приволакивала презент в кабинет пылкого возлюбленного своего – а тот, в свою очередь, прикрываясь тем, что реестры и отчёты нуждаются в доработке, тащил коробку обратно к Авроре.

На следующий день о чувствах Эмина Ибн Хосе Заде к новенькой сотруднице знало всё посольство, знал даже Тузик – беспородный пёс, который прикармливался в столовой.

Как бывает в подобных жизненных ситуациях – один лишь Эмин не подозревал, что о его сердечной склонности знают все окружающие без исключения.

А на следующий день нашей героине открылся истинный возраст заместителя посла.

Мамиз Али Шах – референт по сельскому хозяйству, хохотунчик с иссиня-чёрными усами, напоминающими триумфальную арку, кабинет которого находился прямо напротив Аврориного, краснея и хихикая, пригласил её «на чай». Вот уже в течение трёх недель он, смущаясь, как скромный корейский юноша, звал новую сотрудницу попить крепкого тонизирующего напитка. Стоило только Мамизу увидеть девушку, он сразу же тайно влюбился в неё. Вернее, это он для себя так решил – мол, о моём чувстве к прекрасной Авроре никто и никогда не узнает. Однако Авроре в своей любви (в отличие от своего шефа) Али Шах признался в её первый рабочий день. Он, заикаясь и смеясь до колик, что говорило о крайней степени его волнения, проговорил:

– Аврора! Т-т-ты т-т-а-акой красивый девущк! П-п-прост неземной какой-то, да? Я как на т-т-т-ебя п-п-посмотрель, сразу влюбильсь, э?! – после чего они оба захохотали, как сумасшедшие, и с того момента между Али Шахом и Авророй завязалась крепкая чистая дружба. Настоящая дружба, вопреки расхожему мнению, что дружбы между мужчиной и женщиной быть не может.

Уж кому-кому, а Мамизу Аврора могла задать терзающий её со вчерашнего дня вопрос:

– Мамизик! Скажи, сколько лет заместителю посла?

– Ибн Заде в этом году испольнилёсь шестьдесят пять, да?! Юбилей биль! Такой роскощный дня рождения биль! Все гуляль, все веселилься! Вино рекой лилься! Как это у вас говорят? – по усу текло, а в рот не попаль! Хи, хи, хи, хи! В ресторане целий заль сняль, Лидия Сергевн биль, дети биль!

– Кто такая Лидия Сергеевна?

– Её жена, Эмин Ибн Хосе Заде, – растолковал Али Шах. – И Зухраб Фазиливич её поздравляль, и сам Фазиль пель, как соловей, да, на его юбилей! – Мамиз ещё долго рассказывал о пышном банкете в честь дня рождения Эмина Хосе, но Аврора уж более не слушала его – в её голове крутилась одна-единственная навязчивая мысль: «Он не в отцы – он в дедушки мне годится! Какой кошмар!»

От этого нового знания героиня наша пришла в тихий ужас.

* * *

Долго тянулись первые полтора года службы Авроры в посольстве. Нетвёрдым её положение было и дома: Геня едва ли не каждый день грозился переехать жить под родную крышу. Не всё у него ладилось с Ириной Стекловой – слишком уж ветреной, по словам Кошелева, оказалась мать его ребёнка. Больно уж любила она повеселиться – обожала застолья, банкеты, гулянки, а главное (что больше всего приводило Геню в бешенство) – неравнодушна она была к мужчинам, самым разнообразным – низеньким, толстеньким, лысеньким, тощеньким – любым.

– Приду я скоро, маманя! – частенько говаривал Кошелев, забегая домой.

– А что же, и приходи! И приходи! – радовалась маманя.

– Вернуться-то я, мамань, конечно, вернусь... Только, боюсь, тесновато нам тут всем будет, – Геня не просто намекал, что сестра с племянницей в их с Зинаидой Матвеевной квартире лишние. Нередко он говорил это открыто, спрашивая, когда же Аврора наконец получит свою долгожданную квартиру, и получит ли вообще.

Одним словом, Аврора существовала (именно существовала!) как на пороховой бочке, мечтая лишь об одном – о долгожданной, свободной жизни, в которой никто ей будет не указ, в которой она станет сама себе хозяйка. Естественно, это её желание самым тесным образом было связано с получением ордера на новую жилплощадь.

Все эти полтора года её успокаивали и радовали следующие мысли: «Наконец-то, наконец-то я стану независимой! Аришка пойдёт в школу... На продлёнку её отдам. Ходят же дети на продлёнку! Пусть в коллектив вливается! Нельзя всю жизнь за бабкину юбку держаться!» Но суждено ли осуществиться её мечтам и чаяниям? В жизни порой происходит совсем не то, чего мы так жаждали, в чём ничуть не сомневались, а вовсе наоборот.

А Ариша, надо сказать, не просто держалась за юбку Зинаиды Матвеевны – похоже, она вцепилась в неё мёртвой хваткой на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, и Гаврилова не собиралась никуда отпускать любимую внучку. Когда Арине исполнилось семь лет и Аврора хотела было пристроить девочку в близлежащую школу, Зинаида Матвеевна встала посреди кухни и, подперев свои аппетитные бёдра сильными короткими пальцами с подстриженными под корень розовыми, не знающими лака и дурного влияния табака ногтями, прокричала довольно базарно:

– Это что ж такое получается?! Дитю только семь лет стукнуло, так сразу от него и избавляться! Да? Всё детство портить?! Не позволю робёнка обижать! – самоотверженно взревела Зинаида Матвеевна и, дабы на деле доказать свою любовь к Арине, хватанула ворот своего уже ветхого ситцевого рыжего с зелёными мелкими колокольчиками халата – мол, давайте, стреляйте в мою комсомольскую грудь, ничего я не боюсь, на любые жертвы ради внучки пойду! Послышался треск оторвавшейся планки её халата – треск неприличный, непристойный, похабный даже, вызывающий самые что ни на есть неприятные ассоциации. – Не позволю, и всё тут! Нечего девочку трогать!

– Мама! Ты в своём уме?! – вспылила тогда Аврора. – Она ведь не будет всю жизнь с тобой за ручку ходить! Ей учиться надо!

– Знаешь что! – напористо воскликнула Зинаида Матвеевна. – Вот взять, к примеру, меня! – и тут лицо её приобрело архисерьёзное выражение. – Училась я, училась! Училась я, училась! И три класса школы окончила, – принялась перечислять Гаврилова, загибая коротенькие свои персты так эмоционально, что Аврора решила: «Она сейчас себе все пальцы переломает!» – И грамоте в ликбезе обучалась, – Зинаида Матвеевна не без чувства самоуважения с силой загнула безымянный палец правой руки. – Обучалась! Потом в этой самой... Ну как её?! В вечерней школе аттестат о среднем образовании получила, – совсем уж возгордилась она, сгибая средний перст. – После чего поступила в бухгалтерский техникум и его тоже окончила, как полагается, – Гаврилова буквально захлёбывалась от собственной значимости и важности – в тот момент она чувствовала себя ни больше ни меньше – Михайло Ломоносовым, который без денег отправился в Москву пешком, с обозом мороженой рыбы, в силу страстной, загоревшейся в его сердце жажды к знаниям. Но меньше чем за минуту настроение Гавриловой на сто восемьдесят градусов повернулось – так, что она уж не чувствовала более себя «строительницей» русской культуры, гениальной русской учёной едва ли не во всех отраслях знаний. Она ощущала себя фонвизинским недорослем, что, надо заметить, ей было намного ближе. – А что толку?! – воскликнула она, хлопнув себя по толстенным ляжкам, которыми гордилась всю свою жизнь. – Что толку? Хоть и училась столько, а много кой-чего ещё не понимаю. Так и помру, наверное, потому как грамотность мала, да и знаний нет! – всхлипнула она и продолжала твёрдым, если не сказать настырным, властным тоном: – Не отдам Ариночку в школу в этом году! Хоть режь ты меня, Аврорка! Не отдам, и всё! Она ещё маленькая, организм у неё слабенький, а в школах одни сплошные инфекции, вши да глисты! Ты что, дочь хочешь уморить?! Хочешь мою девочку угробить?! Не выйдет! Так и знай, Аврорка! Не выйдет! – высказалась Зинаида Матвеевна и, поджав губы, стала пристёгивать булавкой оторванную в порыве праведного гнева полочку к белому хлопковому лифчику.

– Мам! Нет! Ну честное слово! Ты какая-то странная! Все дети в семь лет в школу идут. Чем наша-то хуже?

– Наша – лучше, – отрезала Гаврилова. – И потом, ей совсем недавно семь исполнилось, пускай ещё погуляет.

– Больше полугода назад ей семь исполнилось! – не сдавалась Аврора. – Мама! Ты портишь ребёнка!

– Конечно! – прицепив драный лоскут к бретельке бюстгальтера, самоуничижительно прокричала Зинаида Матвеевна. – Мать – дура! Мать – недалёкая! Тёмная женщина! Конечно! Мы ведь в институтах не училась!

– Да при чём тут это? – удивилась Аврора.

– А при том! – упрямо сказала Гаврилова. – Не буду я больше с тобой спорить! Ты вон, у робёнка-то спроси! Спроси, хочет она в школу? Ежели хочет, так пускай идёт – препятствовать не стану, – высказалась она и, по обыкновению, надула щёки от обиды, что дочь не понимает её тонкого душевного устройства.

– Ариша, собирайся, пойдём в школу записываться, – ласково сказала Аврора и принялась расписывать положительные стороны сего учебного заведения: – Научишься писать – будешь буковки красивые выводить в тетрадке, циферки складывать, рисовать... А я тебе ранец куплю и самое красивое форменное платье с плиссированной юбочкой, с беленьким кружевным воротничком!

– А фломастеры купишь? – испытующе глядя на мать, задала вопрос Арина.

– И фломастеры куплю, и карандаши, и альбом для рисования. А ещё пенал для ручек – красивый, на застёжке.

– Правда? – затаив дыхание, спросила та.

– Конечно, правда. Я когда-нибудь тебя обманывала, Аришенька? – пролепетала наша героиня. Аришенька же помолчала минуту, другую – видимо, взвешивая все «за» и «против», и выпалила в конце концов:

– А ты мне всё это так подари!

– Как это – «так»? – удивилась Метёлкина.

– Без школы, – отрезала Арина.

– И правильно! – горячо поддержала внучку Зинаида Матвеевна. – Чего робёнка-то травить?! Купи ты ей просто так эти хлокастеры!

– Да подожди ты, мам! – отмахнулась от родительницы Аврора и продолжила расписывать дочери счастливую жизнь ученицы первого класса: – Пойдёшь в школу, появятся подружки, друзья...

– Да не дай-то господи, Аришенька, солнышко моё, тебе таких друзей, как у твоей матери! Это ж одно расстройство! – перебила Аврору Зинаида Матвеевна и переключилась на больную для себя тему: – Все девочки как девочки – дружили с девочками! А твоя мамаша, Аришенька... – взахлёб рассказывала она, но больше не для Аришеньки, конечно, а чтоб лишний раз выразить свою обиду дочери. Более того, она на какое-то время вообще забыла, из виду выпустила «своё солнышко», которое сидело на табуретке у окна, раздувало щёки и молчало от злости. – Ой! – всплеснула руками Зинаида Матвеевна и с упоением затянула: – То у неё какой-то Вадик был! Коньки, помню, ей подарил и в Мурманск усвистал. Ага. Всё письма ей оттуда писал. Что ни день, то письмо – кажин день писюльки строчил!

– Что-о? – Аврора стояла перед матерью, как громом поражённая. – Вадька мне письма писал?! Так почему же я ни одного не получила? – подозрительно спросила Аврора, надвигаясь на родительницу.

– А? Почему не получила-то?.. – залепетала Гаврилова и прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнее.

– Да! Отвечай! – требовала дочь. Мать в замешательстве, проклиная себя в душе последними словами, переминалась с ноги на ногу. Но тут же она вдруг оперилась, спину выпрямила так, что выкатились вперёд её живот и грудь.

– Ты чой-то так с матерью разговариваешь?! Совсем распустилась! Совсем всякий стыд потеряла! Так с матерью-то разговаривать! Нахалка! Мать её ро́стила, ро́стила! – кричала во всю глотку Зинаида Матвеевна, упорно делая акцент на первом слоге в слове «растила». – А она – на тебе! Допрос мне учинила! Свинья неблагодарная!

– Так, где лопатинские письма?! – глядя в упор на изворотливую родительницу свою, спросила Аврора. Для неё и в четырнадцать, и в двадцать пять лет, и теперь, когда она стала зрелой женщиной, повидавшей многое на своём веку, были очень важны эти самые Вадькины письма, потому что и сегодня наша героиня была уверена на все сто процентов, что Вадик Лопатин и был тем единственным, неповторимым мужчиной, созданным именно для неё и ни для какой другой женщины. Недаром говорят, что первая любовь – самая сильная, яркая и запоминающаяся. Ещё Писемский писал (пардон за каламбур) о том, что люди вряд ли не останутся верными всю жизнь первой любви.

– Где, где!.. Было б о чём говорить-то! Письма! – и Гаврилова разразилась диким хохотом – Арина тоже засмеялась тоненько. – Одни ошибки в тех письмах были и ничего больше!

– Так ты их читала?! – с брезгливостью и изумлением воскликнула Аврора.

– А как же?! Конечно, – изумилась в свою очередь Гаврилова. Действительно, как она могла не сунуть свой любопытный нос в письма, адресованные непосредственно её дочери. – Должна же я была знать, насколько далеко зашла ваша <I>дружба</K>! – возмущённо, несомненно считая себя правой, прогремела Зинаида Матвеевна.

– Ну да, конечно! Это понятно! – преувеличенно понимающим тоном сказала Аврора. – А потом-то, потом-то куда ты их девала?

– Письма-то? – спросила Гаврилова с выражением младенческой невинности на лице.

– Письма, письма, – закивала головой дочь.

– Вытащу, бывало, из ящика, спрячу вот тут, – и она наглядно оттопырила белый хлопковый лифчик, – принесу домой. Сижу, Генечку жду. Он, бывало, придёт... Мы с ним запрёмся в большой комнате, – обстоятельно, с упоением рассказывала она, – и читаем шёпотом. Прочтём. Я письмецо обратно в конверт положу и рву, рву на мелкие кусочки и в ведро, чтоб никаких следов не осталось. А Генька со смеху покатывается. О! – как о небывалом подвиге рассказывала Гаврилова давнюю историю о позорной перлюстрации писем.

– Какая же ты!.. – захлёбываясь от ярости, процедила сквозь зубы Аврора. – Как же ты могла! Мы же с Вадькой дружили...

– Знаю я эту дружбу вашу! – скандально завопила Зинаида Матвеевна. – Все девочки с девочками дружат! А ты?! – обличительно взглянув на дочь, продолжала она, загибая с ожесточением свои короткие пальцы. – То этот самый Вадик! Раз! Потом этот... Ну как его... Кто потом-то был? Ах! – обрадовалась Гаврилова, что вспомнила. – Птичник! Точно! Как это я позабыть могла?! Коклинский или Ваклинский...

– Костик Жаклинский, – подсказала ей Аврора.

– Вот именно! Геня его ещё голубятником засранным называл! – и Зинаида Матвеевна залилась гомерическим хохотом – Арина поддержала её тоненьким хихиканьем. – Ой! Ариночка! Прости свою бабку! Это у меня от отчаяния вырвалось. Такие слова, солнышко моё, нельзя говорить! Поняла, детонька?

– Какие – такие?

– Ну такое, какое у меня только что нечаянно вырвалось, – оправдывалась Гаврилова, прикрыв рот ладошкой.

– Ты много всяких разных слов тут наговорила! – «солнышко» требовало повторения запретного слова.

– Ну и ладно, ну и забыли! Всякое бывает.

– Голубятник засранный! – во всё горло прокричала Аришенька, довольная собой.

– Сейчас по губам получишь! – осекла дочь Аврора.

– Ты чего на робёнке-то злость срываешь?! Это кто это тебе позволил дитятко-то обижать?! Не позволю! – и Гаврилова закрыла собою Арину. – Не позволю девочку трогать! – повторила она.

– О господи! Как же я от вас от всех устала! И что же это такое! – закатив глаза, взвыла Аврора и поторопилась уйти из кухни.

– Вы посмотрите-ка на неё! Нет! – и бабка слишком уж эмоционально хлопнула себя широкими ладонями по ляжкам. – Устала она! От чего это ты устала?! Инспектировать или контролировать? Тоже мне! Ифигентка посольства!

– Я – референт! – прокричала Аврора из комнаты.

– Да какая разница! Что то, что другое – работка-то не пыльная! Это не то что я! Всю жизнь!.. Ай, да что там говорить! – воскликнула Гаврилова, оскорблённая не на жизнь, а на смерть. – Мои руки тридцать пять лет счёты не выпускали! Только пальцами костяшки туда-сюда, туда-сюда! Вжик-вжик, вжик-вжик! Аж искры летели!

– Вот именно, – как-то совсем не по-детски, а скорее по-старушечьи пробрюзжала Арина, поддерживая бабку.

– Ты моё золотце! Дружок ты мой ситна-ай! Только ты меня и понимаешь! – соловьём заголосила Зинаида Матвеевна – её буквально переполняло чувство неистового обожания к внучке, которая впервые вступилась за неё. Гаврилова ликовала. Она пришла в дикий восторг от этого «вот именно», слетевшего невзначай с Арининых уст. Не зря, нет! Не напрасно она потратила на её воспитание семь лет! Осознав это, Зинаида Матвеевна второй раз в жизни испытала ни с чем не сравнимое чувство эйфории. Первый раз она ощутила его пару лет назад, когда две её внучки, скорее из вредности, чем из-за большой любви, в прямом смысле слова разрывали её на две части: Наташенька изо всех сил тянула бабку в свою сторону, Аришенька что было мочи – в свою. Именно тогда Гаврилова как никогда осознала свою нужность, полезность и необходимость. У неё от этого чувства аж в зобу дыхание спёрло. Однако длилось её наслаждение всего какую-нибудь минуту, поскольку девочки, несмотря на их нежный возраст, обладали совсем не детской силой...

– А после голубятника ты, между прочим, со своим Метёлкиным схлестнулась! Вот! Поглядите-ка! Додружились! – охрипшим голосом заключила свою речь Гаврилова и, схватив Арину за руку, привела её к Авроре в комнату. – Додружилися! – повторила она, красноречиво кивая на результат этой самой дружбы.

– Ох! Да дайте хоть полчаса в законный выходной в покое посидеть! – взмолилась Аврора.

– Пойдём, ба! Мы ей мешаем! – подлила масла в огонь Аришенька.

– Пойдём, солнышко моё! Все родители как родители! Гуляют с детьми в выходные, на каруселях катают, мороженым их кормят! А эта!.. В школу бедного робёнка определить вздумала!

– Вот именно, – поддакнула Арина.

– Сольныско ты моё! Хотесь молёчка с питенюской? – картавя, сахарным голоском спросила Зинаида Матвеевна внучку.

– Хочу! – басом ответило «солнысько».

«Наконец-то!» – с облегчением вздохнула Аврора, радуясь, что её оставили в покое. Она свернулась калачиком на кушетке в маленькой комнате. Сначала она всё мечтала о новой квартире, представляя, что и куда она поставит и как они там будут с Ариной жить-поживать, потом мысль её, подобно ныряльщику за жемчужинами, то и дело погружалась на самое дно памяти, добывая драгоценные воспоминания – сладкие, приятные, головокружительные, касающиеся исключительно Вадика Лопатина.

И где-то он сейчас, Вадик, её первая любовь? Кем стал? Кого он теперь целует, кому признаётся в своих нежных чувствах? «Нет! Всё-таки Вадька – это, наверное, именно тот, кто мне нужен», – думала Аврора, и на её губах появилась счастливая, блаженная даже какая-то улыбка, а в глазах застыли слезинки – застыли, но не скатывались по щекам.

Она помнила всё. Лёжа на Арининой кушетке, она в который раз переживала всё заново. Аврора видела в своём воображении, как Вадик впервые признался ей в любви у школьной чугунной ограды – он сказал тогда фразу, которую теперь наша героиня ждёт от каждого мужчины, что признаётся ей в своих чувствах. И если у кого-то из её поклонников случайно сорвётся с уст это незатейливое до смешного предложение, то Аврора если не выйдет за него замуж, то уж обязательно влюбится. «Гаврик... Я тебя люблю больше всех, больше себя!» – вот и всё его признание, но с каким отчаянием, с какой наивностью, чистосердечием и добротой это было сказано!

Только он, Вадик Лопатин, завязывая ей шнурки на старых допотопных коньках, называл её Аврошенькой, как-то по-особенному смягчая шипящий звук в её имени. Никто, больше никто и никогда не назовёт её так!

Она помнила и их прощальный, последний поцелуй! – она снова видела это, как наяву.

Это было тёплым майским вечером. Вадик подошёл к ней вплотную, обхватил за талию и попросил:

– Обними меня тоже за шею... Чтоб как в кино... – после чего зажмурился и звонко поцеловал её в губы.

Оба они не сомневались тогда, что первый раз в жизни поцеловались по-настоящему, как взрослые...

Вспомнив этот невинный поцелуй, Аврора тихонько засмеялась, как вдруг...

– Моё! – гаркнула Арина, беззвучно подкравшись к матери.

– О господи! Что такое?! – испугалась наша героиня.

– Встань! Это моя кушетка! Моя! Моя! Моя! – истошно кричала «детонька».

На её крик прибежала Зинаида Матвеевна, и началось... Началось то, что всегда происходило в подобных ситуациях.

– Ты что опять на робёнка-то кричишь?! Зачем мою детоньку обижаешь?! – завопила Гаврилова не своим голосом. – Ариночка, что случилось? Солнысько моё?

– Что она на моей кровати лежит?! Это моя кровать! И никто на ней не смеет, кроме меня, лежать! Потому что моё! Моё! Моё!

– Правильно, Аришенька! Своего никогда никому отдавать нельзя! Даже на время! Ага! Даже подержать! Коли попало в твои ручонки, то и твоё! Крепко держи! Ути, моя холёсия! – ворковала Зинаида с внучкой и диаметрально противоположным тоном (если, конечно, тон может быть диаметрально противоположным) проговорила (вернее сказать, рявкнула), обращаясь к дочери: – Нет! Ну это ведь надо! Взрослая женщина, а завалилась на детскую кроватку! Тьфу ты! Сил прямо никаких нет! Уж скорее бы квартиру дали! – ни к селу ни к городу заявила Зинаида Матвеевна, уводя «детоньку», когда Аврора поднялась с кушетки. – Пойдём, золотко моё, погуляем. Она больше не займёт твоё место! Не беспокойся. Идём, идём.

– Какой кошмар! – ужаснулась Аврора и снова без сил плюхнулась на дочерино ложе. – Две собственницы-мещанки!

Примерно такова была жизнь Авроры Владимировны в то время, когда она, разведясь с мужем, обитала в квартире под матушкиным, с позволения сказать, корявым крылышком. Согласитесь, было бы довольно странно с её стороны не ожидать новой жилплощади!

* * *

Что же касается так называемого любовного фронта Авроры, то там всё оставалось без перемен, если не считать болезненного обожания со стороны Эмина Ибн Хосе Заде, который в последнее время как с цепи сорвался. Но на то были свои причины, о которых автор обязательно поведает любезному читателю чуть позже.

Странное дело. Парадокс. Необъяснимая и, как ни удивительно, безвыходная ситуация. При такой-то красоте (как внешней, так и внутренней), которой обладала наша героиня, при таком невероятном успехе у противоположного пола и стае поклонников, готовых ради неё на всё, ну или почти на всё, Аврора была несчастлива в личной жизни. Не везло ей отчего-то в любви.

Когда Метёлкиной стукнуло двадцать шесть лет, в ней вдруг сильно взыграло, поднялось, овладело ею (как хотите) почти навязчивое желание свить собственное гнёздышко. Да. Ей снова захотелось замуж. Аврора жаждала семейного, тёплого домашнего уюта, ей нужно было (просто необходимо!), чтобы рядом был сильный, добрый и порядочный во всех отношениях мужчина, который смог бы заменить Арине отца.

Более того, в Аврорину голову прокрадывались мысли о втором ребёнке, дабы созданная ею ячейка общества была предельно полной и счастливой.

Вся загвоздка состояла в отсутствии подобного мужчины в её окружении. И это при том, что внутренние требования нашей героини к будущему супругу не были какими-то сверхъестественными или фантастическими. Она лишь поначалу выдвигала ему (этой несуществующей пока второй половине) жёсткие требования, создав в своём воображении идеального мужчину – этакого рыцаря без страха и упрёка, который должен быть непременно старше её, но ненамного (уж не так, как Эмин Хосе) – самое большее лет на пять, поскольку муж-ровесник не обладает выдержкой и мудростью – в этом-то Аврора убедилась, как никто другой. Во-вторых, он должен быть красив, но не настолько, чтобы к нему беспардонно «клеились» особи женского пола. Он, конечно же, должен быть сильным, великодушным, должен обладать чувством юмора, проявлять живой интерес к её проблемам и при этом не совать свой нос в её дела. Он, её будущий муж, должен всегда входить в её положение – так сказать, уметь влезать в её шкуру: например, он просто обязан понимать, что женщина в предменструальный период может быть не только вспыльчивой и раздражительной, но и опасной. Он любит не только её, Аврору, но также души не чает и в капризной собственнице – Арише. Он начитан, умён, эрудирован, с ним интересно, но при этом Аврора ни в коем случае не должна казаться рядом с ним круглой дурой. Он помогает ей по хозяйству, служит на достойной работе и получает значительно больше её. Ему ничего не стоит за выходные сделать ремонт в комнате. И вообще, он мастер на все руки. Он не ревнив, как Метёлкин, который следил за ней повсюду, не давая проходу. Он в любой ситуации сможет защитить её от кого угодно, будь то Ибн Заде или банда хулиганов в тёмном переулке. Одним словом, первоначально Аврора нарисовала себе супермена, у которого было чему поучиться не только Джеймсу Бонду, но и Бэтмену.

Однако со временем (с поразительной, надо сказать, быстротой) прекрасный и безупречный образ будущего супруга начал рассыпаться в воображении Авроры, как красивый, но старый и прогнивший памятник архитектуры с подмытым фундаментом.

Приглядываясь и наблюдая со стороны за мельтешившими перед ней мужчинами, Метёлкина в конце концов пришла к выводу, что нет такого идеального мужчины в её окружении, которого она нарисовала себе в мечтах. Все они, эти представители противоположного пола, из кожи лезли, чтобы понравиться ей, чтоб завоевать её расположение. Ни один из них не отказался бы появиться с Авророй в театре, к примеру, или в ресторане, блеснуть, похвастаться – посмотрите, мол, посмотрите, какая рядом со мной красавица! Но... Все они имели серьёзные недостатки. Никто из них не вписывался в образ Аврориного супермена. И самое гнусное и, пожалуй, подлое во всём этом было то, что все Аврорины ухажёры с её новой работы были добрыми и образцовыми <I>с виду</K> семьянинами. Такого мнения, по крайней мере, придерживались их жёны. Исходя из этого, наша героиня сделала для себя один очень важный вывод: «Каждый из них с удовольствием воспользуются слабинкой симпатичной девушки и при удобном случае непременно изменит своей супруге – так, что та никогда об этом и не узнает. Следовательно, все мужики – бабники. И нет никакой гарантии, что будущий муж не станет от меня гулять. Взять, к примеру, Метёлкина! Он вроде бы и любил меня как сумасшедший, и ревновал, изредка даже руку на этой почве прикладывал, а ведь переспал!.. Страшно вспомнить! С такой образиной переспал, что если подобная во сне привидится, то вряд ли проснёшься!» Так думала Аврора и в конечном счёте ограничилась идеалом, которому предъявлялись минимальные требования, а именно:

1. Не быть женатым.

2. Не ходить налево.

3. Не шлёпать по квартире в грязных ботинках.

4. Не вытирать руки после уничтожения жареной курицы о занавески на окнах, как это любил делать второй по счёту муж её двоюродной сестры Любахи.

5. Принимать душ хотя бы один раз в два дня. Вот её бывший свёкор, казалось, отродясь душ не принимал, поскольку запах от него вечно исходил прескверный. Сдаётся, Алексей Павлович Метёлкин вообще не имел ни малейшего представления об истинном назначении ванной. Хоть он и часто посещал оную комнату, но цели его диаметрально расходились с общепринятыми – если все нормальные люди там моются, стирают или чистят зубы, то бывший Аврорин свёкор с завидной регулярностью (а именно два-три раза в день) запирался в комнатушке, дабы поставить себе клизму с водкой, чтобы никто, как говорится, «не догадался...».

Но даже сократив требования к будущему мужу до пяти пунктов, Метёлкина никак не могла узреть в своём ближайшем (немалочисленном) окружении ни одного достойного претендента. Сами посудите!

Об Эмине Ибн Заде и говорить нечего – как выяснила Аврора, помимо того, что он женат и имеет троих детей, заместитель посла ей не в мужья годится, а скорее в дедушки.

Мамиз Али, с усами, напоминающими триумфальную арку, хоть и был пламенно влюблён в Аврору – так, что старался всё свободное время проводить с ней... Кстати, о свободном времени. Тут непременно нужно заметить, что в те далёкие восьмидесятые у людей на работе была масса свободного времени. Это может показаться странным, но именно на службе советский народ отдыхал, а дома, как говорится, вжаривал, не жалея животов своих.

Сотрудники использовали досуг кто как мог. Одни бегали по продовольственным магазинам. Другие – по универсальным, выстаивая дикие очереди за зимними финскими сапогами или фирменными батничками. За арабскими духами очередей не наблюдалось по причине их дороговизны – от 25 до 50 рублей за флакон. Третьи чаёвничали по сто раз на дню, уютно расположившись в своих кабинетах и перемывая отсутствующим коллегам косточки.

Итак, референт по сельскому хозяйству ради Аврориного общества готов был поить чаем весь второй этаж. Мамиз Али урезал себя и свою жену Лейлу во всём, дабы выкроить из собственной минимальной заработной платы средства на покупку заварки, сахара и недорогих, но аппетитных сладостей. Он смущался, краснел, не к месту хихикал и всё время предлагал Авроре в долг:

– Давай я тебе трошку до аванса дам? А?! Бери, ара, не стесняйся, да?!

– Если бы безвозмездно!.. – улыбаясь, отвечала Метёлкина.

– Хи, хи, хи! – Мамиз краснел до цвета знаменитой владимирской вишни и хохотал до колик. Аврора, глядя на него, тоже закатывалась смехом. Потом и все причастные к халявному чаепитию покатывались со смеху.

Но Мамиз Али тоже отпадал – он не подходил нашей героине ни по одной статье, как, впрочем, и Рамиз Рустам с чрезвычайно легкомысленным лицом – помимо богатой пожилой супруги, у него была тьма любовниц.

Нет смысла перечислять в очередной раз сотрудников посольства – проще сказать, что никто из них не мог по той или иной причине стать достойным мужем Авроры.

Единственным холостяком среди коллег нашей героини был Руспер Шардон – статный, высокий мужчина, с интересным, если не сказать красивым лицом, референт по вопросом культуры... Он, как и вся мужская часть коллектива, боготворил Аврору, тайно питал к ней самые нежные чувства, но никаких серьёзных намерений с его стороны ждать было нечего, поскольку Руспера больше всего на свете привлекали женщины замужние, как тогда говорили «упакованные», то есть живущие в достатке и роскоши. Иными словами, Шардон более всего ценил престиж и свободу.

Был ещё Евгений Баловский – тот самый неприятный, самоуверенный человек со скуластым лицом и квадратным подбородком, который привязался к Авроре в вагоне метро и, проводив её до посольства, не мог отвязаться лет двадцать – так уж он страстно в неё влюбился. Аврора же, прозвав Баловского «железнодорожником», не переносила его на дух. От одного его вида ей становилось дурно: неприятное ощущение, предшествующее обычно рвоте, вдруг овладевало ею, и она ничего не могла с собой поделать. Справедливости ради надо сказать, что Евгений не был уродом. Не было в нём никаких физических недостатков, и многие, очень многие женщины способны были в него влюбиться. Только не Аврора! Завидев знакомый силуэт Баловского, поджидающего её напротив посольства, она не в состоянии была сравнить его ни с чем, кроме как с прилипчивой, кровососущей пиявкой.

И наконец, последним кандидатом в будущие мужья являлся муж бывший.

После разговора с Авророй у автобусной остановки Метёлкин будто заболел. Заболел навязчивой идеей вернуть её во что бы то ни стало. Как тогда, летним днём после окончания средней школы, после их первого свидания в час тихого густо-оранжевого заката.

В тот вечер Юрка принял для себя твёрдое решение:

– Я влюбился в Аврорку! И я на ней женюсь! – сказал он тогда, а через год завоевал не только её руку, но и всё её существо, с душой, как говорится, и телом (и всеми потрохами).

Встретив бывшую супругу на автобусной остановке, увидев её лицо близко, вдохнув родной, любимый запах, перемешанный со знакомыми французскими духами, которые та не успела использовать со времён их совместного бытия, Метёлкин окончательно убедился, что не жить ему без своей обожаемой Басенки (как он обыкновенно называл её), настроившись со всей серьёзностью, какая только была в нём, завоевать сердце нашей героини второй раз – окончательно и бесповоротно. «Начать всё с чистого листа; и разлучит нас только смерть; только смерть сможет нас разлучить», – такие мысли, вернее их фрагменты, точно обрывки изорванной тетради или газетных листов с бессмысленным уже текстом, вихрем крутились в голове его, когда Аврора с необычайной лёгкостью запрыгнула в подошедший автобус. Она поехала на работу, где её ждал сюрприз в виде коробки с детскими книгами для Арины и фруктами. Он – метнулся сначала домой и, надев парадный костюм вишнёвого цвета (любимого, кстати, цвета бывшей своей тёщи), долго ещё прихорашивался у зеркала, сомневаясь, что больше ему идёт – пробор с левой стороны или зачёсанные назад волосы. Остановившись наконец на проборе, Юрик облился «Шипром» и полетел к Зинаиде Матвеевне.

Поначалу он жалостливо сказал бывшей тёще, что приход его обусловлен исключительно тоской по единственному чаду, по любимой дочери – Арине. Гаврилова, театрально скрестив руки на пышной груди своей, сердобольно застонала:

– О-о-ой! Конечно, Юрашечка, конечно, я понимаю! Родное дитя всё ж таки! Зов, так сказать, крови!..

– Вот именно, мама! – самоотверженно прогремел Метёлкин, и вдруг по левой щеке его стекла крупная слеза. – Сердце-то, оно ведь не камень! Как же можно дочь-то от отца отнимать! – надтреснутым голосом воскликнул он.

Эта самая метёлкинская слеза (непонятно, каким образом выдавленная им так кстати... Тут есть два возможных варианта – либо в Юрике погиб великий драматический актёр, либо в тот момент ему на ум пришло самое горькое воспоминание всей его жизни. Но автор склоняется к варианту «номер один» – иначе в кого ж тогда удалась Арина? Ведь именно у неё в полной мере и проявился скрытый артистический талант родителя)... Так вот эта самая метёлкинская слеза и надтреснутый голос тут же растопили сердце Зинаиды Матвеевны (которое, тоже, кстати, было не каменным). Она всхлипнула и, сказав, что Арина играет в маленькой комнате, ещё долго утирала замызганным тёмно-синим сатиновым фартуком с некогда жёлтыми колокольчиками мокрое от солоноватой жидкости, безмерно выделяемой её маленькими туповатыми глазками, лицо, громко сморкалась, сопережевальчески качая головой и прицокивая.

– Отец – есть отец, – то и дело шептала она себе под нос. – И никуда от этого не денешься!

В это время отец, который, надо заметить, сомневался в своём отцовстве, вечно обвиняя Аврору в невозможном – в том, что Арина вовсе не его дочь, а мароновское отродье (и это несмотря на то, что наша героиня впервые увидела знаменитого певца Фазиля Маронова, когда Аришеньке стукнуло два года), вступил в маленькую комнату.

– Аринка! Что делаешь? – спросил Юрик, пытаясь придать своему голосу весёлости. Но вот что странно – Метёлкин мог сыграть что угодно и кого угодно, он мастерски пародировал голоса дикторов, актёров и собственных родителей, он мог изобразить сердечный приступ так, что окружающие хватались за телефонную трубку, дабы вызвать карету «Скорой помощи», он был способен в любой момент пустить слезу – только с собственной дочерью, похожей на него как две капли воды (особенно в детские годы), он не то что не мог играть! – он и поговорить с ней просто, по-человечески был не в состоянии. – Я говорю, что ты делаешь-то? – повторил он свой вопрос. Арина, причёсывая плешивую куклу, упрямо молчала – ну чисто как партизан на допросе у фрицев. – Вот страшилище! Это что у тебя? А? Неужели кукла? Где ты её откопала, на помойке, что ли, подобрала? – и Метёлкин заржал, яко молодой жеребец. – По помойкам, значит, ходишь, игрушки подбираешь?! – хохотал он всё громче. – Ну и ну! – дочь смотрела на него исподлобья уничтожающим взглядом. – Дай посмотреть-то! Дай! – и он попытался выхватить пупса из её рук.

– Моё! – взревела «кровинушка», мёртвой хваткой вцепившись в ляльку. – Моё! Моё! Моё!

– Ой, ой, ой! Скажите пожалуйста! – и Метёлкин принялся выхватывать из её рук почти лысое чучело.

– Моё! – прорычала Аришенька и звонко пискнула: – Иди отсюда!

– Тьфу! – плюнул Метёлкин. – И это моя дочь! Тьфу!

– Играете?! – с умилением проговорила Зинаида Матвеевна, войдя в комнату.

– Он у меня куклу хотел отобрать! – незамедлительно пожаловалась Арина.

– Какая ж гадина! – в сторону шепнул Метёлкин.

– Что ты, детонька! Что ты, солнышко моё! Папа, наверное, просто посмотреть хотел! Папа с тобой поиграть вздумал!

– Отобрать он хотел! Кобель проклятый! – вдруг выдала «детонька».

– Что?! Что ты сказала?! – переспросил он дочь, в ярости сжимая кулаки.

– Фашист! – не унималась Арина, чувствуя себя защищённой в присутствии бабки.

– Так, Ариночка, нельзя с папой разговаривать. Он старше тебя, – с видом мудрого и справедливого монарха проговорила Гаврилова.

– Нет! Это ж надо! Дочь против меня настроили! – возмущался Метёлкин. – Ребёнка! А! Это ж надо?!

– Нет, нет, Юрочка, мы Аришеньку не настраиваем против тебя, – уверяла Гаврилова, таща его за руку вон из комнаты. – Она маленькая, мало ещё чего понимает! Что с робёнка-то взять? Ты сам посуди, Юраш!

– Эх! Мама! – воскликнул Юрик взволнованно. – Люблю я их! И Басенку, и Аришку! Что ж это такое творится?! Как же можно?! Вот так вот взять и бросить меня?! – Метёлкин ещё битый час распинался перед бывшей тёщей, уговаривая её повлиять на дочь, дабы та вновь соединила с ним судьбу. Он приводил тысячу аргументов в свою пользу, он поведал Гавриловой, что переходит со станкостроительного завода на высокооплачиваемую работу в такси, обещал, что Аврора с Ариной будут буквально в деньгах купаться, ни в чём нужды не знать. Он – хитрец, знал, что самым главным в жизни для Зинаиды Матвеевны был материальный, денежный вопрос, поскольку тёща более тридцати лет проработала кассиром на часовом заводе, с утра до вечера считая чужие деньги, снедаемая завистью. Уж кто-кто, а Гаврилова понимала, что лишних денег не бывает и что чем их больше, тем лучше. Словом, разливался соловьём Метёлкин, время от времени одаривая тёщу страдающим взором своих прекрасных глаз цвета едва подвядших незабудок – так, что у Зинаиды Матвеевны (образно говоря) уши засахарились, а в голове крутился один непостижимый для неё вопрос: и отчего её глупая дочь развелась с таким достойным, положительным человеком?

В конце концов Юрик выудил из мягкосердечной бывшей тёщи своей всё, что ему было надо, и, пустив напоследок скупую мужскую слезу, покинул её, любезно поцеловав руку.

– Ох! Юраш! Хороший ты всё ж таки парень! – зардевшись от удовольствия, воскликнула Гаврилова и пообещала поговорить насчёт него со своей неразумной... нет! безголовой просто-таки дочерью!

Окрылённый надеждой Метёлкин вылетел от Гавриловой, нацепил шлем и, вскочив на мотоцикл, как на коня, помчался к посольству, где работала его бывшая супруга, по тому самому адресу, который он благодаря своим талантам и обаянию выведал у наивной Зинаиды Матвеевны.

Остаток Аврориного трудового дня он простоял напротив премиленького трёхэтажного здания, с нескрываемым интересом наблюдая, кто оттуда выходит и кто заходит внутрь. Он шарящим взглядом едва ли не поминутно оглядывал окна, пытаясь угадать, за каким из них сидит инспектор по контролю – его любимая Басенка. Увлёкшись этой шпионской игрой, он напрочь забыл о конспирации: вытянув шею, Метёлкин стоял напротив посольства, на самом видном месте.

За два часа до окончания рабочего дня Аврора заметила долговязую, чуть сутуловатую фигуру бывшего мужа. И в одно мгновение она поняла всё, живо представив, как Юрке без особого труда удалось расколоть Зинаиду Матвеевну: роняя слёзы и хватаясь за сердце.

Аврора незамедлительно позвонила домой и выразила родительнице своё недовольство, на что та сказала:

– А ты тожа хороша! Развелась! А чего развелась? Непонятно! Подумаешь – изменил! А вот он обещал в «таксомотор» устроиться! Знаешь, какую деньгу будет заколачивать?! Тебе и не снилось! Вот тогда-то локоточки-то и покусаешь!

– Не покусаю! Мне всё равно, куда он устроится и сколько будет зарабатывать! – разозлилась Аврора. – Ведь просила тебя, как человека: не говори ему, где я работаю!

– Конечно! Мать – дура! Мать недалёкая! Мать – тёмная женщина! Конечно! Мы в институтах не учились! – с чувством закричала Зинаида Матвеевна, но тут же проговорила сердобольно, жалостливо так: – Ой! Аврор! Юрку-то жауко всё же! Чего ж он как собака бродячая – ходит неприкаянный! – и она завыла в трубку. – Всё ж не чужой он нам человек! Всё же робёнок у вас с ним общий! – смачно высморкавшись, заключила она и бросила трубку.

С того самого дня, когда сердце Зинаиды Матвеевны сжалось от нежного, материнского чувства к бывшему зятю, – тот принялся за своё. А именно: Юрик, как и прежде, всюду стал преследовать бывшую жену.

Поначалу он старался не обнаруживать себя – наблюдая за Авророй из-за углов домов или мчась за ней по соседней улице. Но очень скоро – не прошло и недели, как он возник перед ней прямо у посольства и, рухнув на колени при свидетелях, попросил её руки и сердца. Аврора же залилась краской, буркнула что-то нечленораздельное и пустилась от него наутёк вверх по улице. Метёлкин бежал за ней, выкрикивая:

– Басенка! Вернись! Люблю тебя безмерно! Обожаю! Жить без тебя не могу! У нас же дочь! – настигнув свою Басенку, Юрик схватил её сначала за плечо, потом за талию, привлёк к себе и сделал официальное предложение руки и сердца.

Узорчатые багровые портьеры на окнах кабинета Эмина Ибн Хосе Заде шевелились, приподнимались, одним словом, ходуном ходили. Заместитель посла метался по длинному кабинету от окна к окну с суетливостью крысы, беспокойно наблюдая за объектом своей любви и молодым человеком, что то и дело бухался перед этим самым объектом на колени.

Юрий всюду преследовал Аврору, как в добрые старые времена – он, казалось, забыл, что они в разводе. Метёлкин неистово ревновал бывшую супругу к столбам, выдвигая ей нелепые, лишённые какого-либо смысла требования, он... Одним словом, он «то плакал, то смеялся, то щетинился, как ёж».

– И чтоб я больше не видел этого козла рядом с тобой! – кричал он обыкновенно на всю улицу, – Аврора же шла, гордо задрав голову, будто крики относятся вовсе не к ней, а этого ненормального молодого человека она совсем не знает, пока... Пока Метёлкин не догонял и не хватал её за руку. – Ты слышишь?! Чтоб я не видел этого вонючего козла рядом с тобой! – орал он ей на ухо, сжимая кулак свободной руки от ярости и отчаяния.

– Молодой человек! Оставьте меня в покое! Я сейчас милицию позову! – довольно громко говорила она, изо всех сил пытаясь сохранить душевное равновесие.

– Басенка! Любимая моя! Ну какую милицию?! Ты в своём уме?! Ведь я ж тебя люблю! Жить без тебя не могу! Утоплюсь, если замуж за меня не выйдешь! – шантажировал он её.

– Метёлкин! Если сейчас же не отпустишь меня, я закричу!

– Пошли вечером в ресторан? А, Басенка?! Ну, пожалуйста, – канючил он. – Если б ты знала, как я по тебе соскучился! Аж прямо всё тело ноет!

– Знаю я, что у тебя ноет! – отвечала Аврора и спешила отвернуться – плечи её тряслись от смеха.

– Так пойдёшь, пойдёшь со мной в ресторан вечером? А? – шептал он, щекоча ей ухо губами.

– Пойду, пойду, – лишь бы отвязаться, соглашалась она и убегала на работу.

– Да куда ты от меня денисся-то?! – с довольным видом уверенно говорил Метёлкин ей вслед, а вечером поджидал бывшую жену у дома напротив посольства. Аврора же выходила через чёрный ход в сопровождении вечно хихикающего Мамиза Али Шаха.

* * *

При таком избытке любви, кавалеров и поклонников наша героиня, в сущности, была совершенно одинока, с детства пребывая под гнётом матери, Гени, отца, мужа и даже дочери. Она была точно белокочанная капуста, которую рачительная хозяйка, мелко нашинковав её вместе с морковью, оставила кваситься на столе в большой кастрюле под тяжёлым, подобранным на улице булыжником.

И чтобы избавиться от этого груза, отделаться от него, понимала Аврора, у неё есть только один выход – выйти замуж во второй раз. Она, конечно же, хотела семьи, домашнего очага, хорошего мужа и т. д. и т. п. Но на самом деле это было не совсем так. Людям часто кажется, что им нужно то-то и то-то. Что, если они получат наконец желаемое, обретут счастье, жизнь их не просто изменится, а перевернётся с головы на ноги и всё встанет на свои места. Ах, мечты и иллюзии! Скольких они погубили! Сколько народа на земле постигло горькое разочарование! Сколько женщин и мужчин познало его горький вкус! По моему субъективному мнению, мечта хороша только в нематериализованном, в несбывшемся качестве, когда вся жизнь утрамбована в узкую колею, ведущую к ней... Осуществление цели же зачастую губительно для человека. Достижение её почти всегда приводит к опустошению и душевному разорению.

Живут, к примеру, муж и жена. И он, и она очень хотят ребёнка, но бог отчего-то не даёт им детей. «Зачем нужна такая жена, которая не может родить мне наследника», – думает он. «Ах, как было бы чудесно, если б у нас родился мальчик или девочка! – думает она. – Всё сразу бы изменилось! Он любил бы меня сильнее! Он никогда не бросил бы меня с ребёнком – дитя привязало бы его ко мне навсегда!»

Они мечтают. И чем неосуществимее цель, тем сильнее хочется достичь её. Они начинают ссориться, обвинять друг друга во всех смертных грехах, думая, что всё дело в отсутствии ребёнка. Она лечится, он сдаёт анализы. И наконец... Мечта осуществляется! У них рождается премилый крепыш, наследник, их надежда, опора в старости! И что же дальше? Что происходит дальше?

– Ты что! Не можешь его успокоить? Ты мать или кто?! Мне завтра на работу к восьми утра, а я не спал уже три ночи! – рычит он. Она осыпает его упрёками – мол, и так всё на мне, посмотри, в кого я превратилась! И т. д. и т. п.

Чем закончится эта история? Конечно же, разводом. Он уйдёт от неё и вряд ли ещё хоть раз увидит своего столь долгожданного ребёнка. Она будет работать на трёх работах, чтобы прокормить сынка, будет считать свою судьбу загубленной, поскольку всё самое лучшее она отдавала отпрыску. Подросшая «мечта» же придерживается совершенно иного мнения. «У меня не было детства! То ясли, то детский сад, то продлёнка! Я и матери толком не видел! Меня никто никогда не любил!» – думает сын и попадает под влияние друзей. Он мечтал о внимании, о любви, и ему кажется, что в новой этой компании отпетых наркоманов его уважают и любят. Наконец-то, наконец-то он получил, чего желал. Что дальше? Он умирает от передозировки, так и не познав любви и дружбы, о которых грезил. Убитая горем мать проклинает себя за то, что неистово желала ребёнка, – он не принёс ей того, на что она рассчитывала. А отец... После того как он ушёл из семьи, у него появлялись всё новые и новые мечты, осуществление которых приносило ему одно сплошное разочарование. Так каков вывод? Мечту нужно оставлять мечтой, вот и всё.

Так и Аврора. Она надеялась, что замужество спасёт её от давления матери, отца, Гени, от этих постоянных сборищ своенравных родственников, которые обычно шли по одному и тому же сценарию и заканчивались весьма плачевно – всеобщим мордобитием. Её мечтой, заветным тайным желанием было одно – стать свободным, независимым ни от кого человеком. И Аврора не сомневалась, что эту долгожданную свободу способен даровать ей лишь супруг – тот самый идеальный мужчина, о котором было упомянуто выше.

Но ведь если разобраться хорошенько, при чём здесь мужчина? Да ещё такой идеальный (сотканный из пяти пунктов), какого в тот момент не наблюдалось рядом с Авророй? Какую свободу способен дать мужчина, совершенно не подходящий нашей героине? Он лишь сменит её цепи на оковы – вот и всё, но Аврора, к сожалению, тогда этого не понимала.

Только пусть любезный читатель не подумает, что автор выступает против детей или всех подряд мужчин! Нет, ни в коем случае! Ваша покорная слуга не какая-нибудь там феминистка! Просто нельзя возводить в ранг мечты замужество, рождение ребёнка – это обычные, физиологические явления, которым суждено не <I>свершаться</K> (как историческим событиям), а <I>случаться</K> – да, да именно происходить по воле случая. Бывают и дети изумительные, и мужья идеальные. Только вот в судьбе нашей героини пока не было такого совершенного мужчины (безупречного именно для неё!). А может, был, да сплыл (я имею в виду Вадика Лопатина), как знать?

Поскольку Аврора была девушкой неглупой – по крайней мере, не была уж она такой дурой, коей её считали кузина-плакатистка Милочка, Геня, да и сама Зинаида Матвеевна (чего уж греха-то таить), она быстро разобралась, что к чему, и оставила свою нелепую мечту о замужестве. Она просто стала ждать новую квартиру. И это была не какая-то там недосягаемая мечта – это была реальность.

А теперь автор попытается вкратце рассказать, что произошло за те полтора года, когда Аврора, пребывая в подвешенном состоянии, жила у матери.

«Театр любовных действий» был таковым.

Юрик Метёлкин одолевал Аврору, поджидая её то у подъезда бывшей тёщи, то у дома напротив посольства. Он действительно ушёл со станкостроительного завода и устроился в таксомоторный парк № 18. Новая работа открыла Юрику поразительные возможности. Он мог хоть весь день торчать у посольства, а за вечер накатать тот план, который нужно было сдать за смену. Также новая работа даровала приличный по тем временам заработок (всё, что Метёлкин получал сверх так называемого плана, он клал себе в карман). Гоняясь за бывшей супругой, периодически закатывая ей сцены ревности, моля о замужестве, Юрий достиг неплохих результатов, отпугнув от Авроры своим поведением двух-трёх более или менее достойных кандидатов в мужья. Хотя... Какие же они достойные, если вот так вот запросто смогли отказаться от объекта своей сердечной склонности?

Но остались! Остались «стойкие оловянные солдатики», которым Метёлкин был нипочём! Это, конечно же, влюблённый до беспамятства Эмин Хосе, вечно хихикающий и краснеющий от смущения Мамиз Али и... Кто бы вы думали? Евгений Бавловский – тот самоуверенный молодой человек с упрямым квадратным подбородком, с которым наша героиня познакомилась в переполненном вагоне метро.

Что касается Мамиза Али Шаха, то он ухаживал за Авророй исключительно в рабочее время, чем навлёк на себя в дальнейшем дикую ярость со стороны заместителя посла.

Евгений Бавловский пару раз вступил в схватку с Юриком. Как-то, в конце августа, Аврора, не заметив бывшего мужа у посольства, рискнула выйти через парадную дверь. Но не успела она порадоваться в душе этому факту, как, миновав два дома, увидела Метёлкина с Бавловским, бегущих вниз по улице, к постоянному представительству республики, некогда входящей в состав Закавказской Федерации. И только Аврора хотела было нырнуть в арку, дабы, выйдя на соседнюю улочку, скрыться от них, как оба воздыхателя, не знающие друг друга, гаркнули в один голос:

– Аврора! Куда ж ты?! – гаркнули и переглянулись удивлённо.

– Чо-то я не пойму, Басенка! Эт-то что ещё за слизняк желтушный?! – злобно сверкая глазами, спросил Метёлкин, подбежав к бывшей супруге.

– Сам желтушный! – с достоинством воскликнул Бавловсий. – Идём, Авророчка, нечего на дураков внимания обращать!

– Это я-то дурак?! Ах ты, хмырик тошнотный!

– Сам тошнотный! – выкрикнул Евгений, очень быстро теряя чувство собственного достоинства.

– Это что за вошь бледная? А? Басенка! Отвечай! – требовал Метёлкин.

– Сам вошь бледная! – ещё петушился Бавловский, а Аврора давилась от смеха.

– Ну всё. Считай, что договорился, допрыгался, – решительно сказал Юрик и засучил рукава: – Ща морду бить буду.

– Авророчка, кто это? – спросил Бавловский, видимо, порядком испугавшись.

– Я её муж, между прочим!

– Бывший! – уточнила Басенка и вдруг пустилась бежать от них, рассыпая звонкий смех по всей улице.

– Куда спешишь, Аврора?

– Ой! – взвизгнула от неожиданности она. Рядом с ней остановилась машина – за рулём сидел красавец Руспер Шардон – референт, занимающийся вопросами культуры.

– Всё от поклонников прячешься?! Садись, я тебя до метро довезу.

– Спасибо! Огромное спасибо! – с облегчением вздохнула Аврора, а «поклонники» с расквашенными физиономиями стояли друг напротив друга и растерянно смотрели ей вслед.

Что происходило в душе Эмина Заде – это отдельная глава.

* * *

За то время, пока Аврора с нетерпением ожидала новой квартиры, произошло одно трагическое событие, которое сделало Эмина Хосе послом, а Роджапа Кали Маглы (того, который с чрезмерной бережностью относился к своей лысине, аккуратно похлопывая по ней ладошкой) – его заместителем.

Дело в том, что Зухраб Фазиливич Маронов – прежний постпред и отец Фазиля Маронова скончался после тяжёлой и продолжительной болезни. Не стану описывать сцену прощания сына с отцом, отъезд доброй половины сотрудников на историческую родину, дабы сопроводить цинковый гроб с его телом. Всё это скорбно, безотрадно и горестно. К тому же не имеет никакого отношения к нашей героине. К ней имеет отношение лишь Эмин Хосе, который спустя две недели после кончины Маронова-старшего занял его пост. И тут началось!

Началось то, что продолжалось долгое время и в каком-то смысле отравило самые лучшие, молодые годы Авроры.

Заступив на должность постпреда, Эмин Ибн Хосе Заде словно с цепи сорвался. Может, он почувствовал себя хозяином положения, а может, уж не в силах был сдерживать свои чувства к прелестному инспектору по контролю.

Чего он только не делал!

Ревновал. Ревновал зверски. Ко всем представителям мужского пола. Хуже Юрика Метёлкина, честное слово.

Следил.

Страдал.

Ровно в 19.00 с понедельника по пятницу названивал домой Авроре и проверял, дома ли она. Если Аврора задерживалась, Эмин Хосе принимался обзванивать всех сотрудников (конечно же, мужчин), и тот, кто в этот самый момент отсутствовал, лишался квартальной премии, поскольку ревнивец не сомневался, что жертва не иначе как развлекается с Авророй – с его последней любовью, его страстью, его неизлечимой болезнью. Нередко и сама «последняя любовь» лишалась премиальных, однако Эмин Хосе, одумавшись, пытался компенсировать материальный достаток, заваливая Аврору сырокопченой колбасой, чёрной икрой, фруктами и книгами. Героиня наша от компенсации отказывалась, относя коробки с продовольственно-книжным содержимым в кабинет новоиспечённого посла. Тот умолял не губить его, выпрашивал хоть одно свидание, глядя на объект своей любви полными слёз глазами, но Аврора была тверда, яко кремень. Она отказывалась от какого бы то ни было общения с Эмином Хосе, который по возрасту больше годился ей в дедушки, а по внешним данным – в отцы. Никак, по её мнению, страстный посол не подходил ей в кавалеры и уж тем более в любовники! Аврора считала (и правильно делала!), что не стоит приближать к себе Ибн Заде, обнадёживать его, поскольку в первую их встречу она почувствовала, что тот влюбился в неё, как мальчишка. Теперь же она знала – ей подсказывала интуиция, что любовь посла – настолько горячая (самая, пожалуй, сильная в его жизни, по причине того, что последняя), что недолго и обжечься, сгореть, слететь не только с должности инспектора по контролю, но и вообще потерять себя в собственных глазах. Довольно долго держалась наша героиня (тут надо отдать ей должное), несмотря на то что это было не так-то просто. Согласитесь, тяжело не замечать человека, от которого вы зависите пять дней в неделю по восемь часов в день! От которого зависит зарплата, ежеквартальная премия, наконец!

Но окружающие... Порой общественное мнение, а также позиции близких, самых родных нам людей, как ни странно, провоцируют нас на такие поступки, которых мы бы по собственной воле никогда в жизни не совершили.

Глубокой осенью, когда Аврора наконец получила долгожданный ордер на квартиру, всё собралось вместе, образовалось как-то в пользу Эмина Хосе. Ему оставалось сделать лишь небольшое усилие, некий толчок, дабы расположить к себе непреклонного инспектора по контролю.

А события развивались следующим образом.

Как только Ибн Заде занял должность посла, сотрудники постпредства зашушукались, зашуршали по углам... И началась мышиная возня. Каких только историй не напридумывали они о любви Эмина Хосе и Авроры – любви якобы далеко не платонической – грязной, отвратительной, противоестественной. Буквально за месяц превратили нашу героиню в корыстную, жадную и лживую содержанку.

В лицо ей все улыбались, говорили любезности – одним словом, льстили безбожно, а в кабинетах, закрытых на ключ, под шум пылесоса, «на ушко», под строжайшим секретом! – каких только гадостей в её адрес не было сказано всеми, начиная с вечно плачущей уборщицы Марии Ивановны и заканчивая Раджапом Кали Маглы.

Дома у Авроры происходило примерно то же самое, с той лишь разницей, что Зинаида Матвеевна в силу своего недалёкого ума не могла льстить дочери и скрывать истинные эмоции.

По доброте душевной, по наивности, Аврора, придя с работы, вываливала матери за ужином всё, что произошло с ней за минувший день. Да это и понятно! – кому ещё рассказывать о собственной жизни, как не близкому, родному человеку, который и дал тебе эту самую жизнь. Это стало уже правилом. Зинаида Матвеевна, с половины седьмого пребывая в невероятном возбуждении, скакала по кухне, готовя дочери ужин и предвкушая её очередной рассказ. Без пяти семь она перемещалась в коридор и с нетерпением, переминаясь с ноги на ногу, ожидала знакомого цоканья каблуков и «двойного» звонка в дверь. Открыв дочери, она, как заботливая мать, спрашивала, как прошёл рабочий день и что нового он принёс её чаду.

Аврора рассказывала с удовольствием, с присущим ей чувством юмора – Гаврилова хохотала, стараясь во всём поддержать дочь, а утром... Стоило Зинаиде Матвеевне только захлопнуть за Авророй дверь, как она мчалась сломя голову к телефону, набирала дрожащей от сладостного возбуждения рукой номер своей племянницы – сиротки-плакатистки Милочки – и два часа кряду (а то и больше) перемывала кости собственной дочери:

– Влюбился! Это ж надо! Нет! Ну она вечно найдёт! Ведь старик! Старик! Мне ровесник! Это ж надо! – плевалась она в трубку.

– Да он вам, если уж честно, тётя Зиночка, больше подходит! – поддерживала тётку Милочка.

– Вечно, вечно кого-нибудь найдёт! Ты посмотри! В школе все девочки как девочки – с девочками дружили! А она?! То у неё этот Вадик! Ну тот, что из Мурманска письма-то писал! Потом, как Генечка говорил, голубятник засранный! Ты уж прости, Милёночек, меня за грубость! Но я прямо не могу! И что только мужики в ней находят?! Что в ней такого есть, что в других нет?! Вот ты мне скажи?! – вопрошала она, и тут Милочка отводила душу, обливая грязью кузину в течение часа, не умолкая, а Зинаида Матвеевна, то и дело сглатывая слюну от невыразимого удовольствия, поддакивала, когда племянница, задыхаясь от злости, переводила дух.

– И сидит она в посольстве только благодаря этому старику! Ха! Инспектор по контролю! Она ж дура! Вот скажите, тётя Зиночка, где бы её ещё держать стали? Еле-еле школу окончила, а потом швейное училище! Ой! Я не могу!

– Да! Это точно! – ревностно подтверждала Гаврилова.

– Тоже мне, секс-бомба нашлась! – исходила желчью художница-плакатистка.

– И не говори, Милёночек! – соглашалась Зинаида Матвеевна тоном безутешной матери. – Ну почему? Вот ты мне скажи, Милёночек, почему всегда как-то всё не так получается в этой жизни? – философски говорила она. – Может, я кой-чего ещё не понимаю? Вот чо к ней так мужики липнут? Ведь я так и помру, Милёночек, наверное, ничего не поняв, потому как грамотность мала, да и знаний нет!

– Да чего ж тут понимать! Чего тут понимать! – с пеной у рта принималась растолковывать Милочка. – Вот взять меня! Я вышла замуж за Константина и не виляю одним местом – сама, тётечка, знаешь, каким, уточнять не стану. И никто мне больше не нужен. А она! Каблуки нацепит, сиськи наружу, идёт по улице... – в такие моменты Милочка обыкновенно не выдерживала и начинала плакать от злости и обиды.

– Ой! И не говори! – с тяжёлым вздохом подтверждала Гаврилова, после чего произносила свою коронную фразу: – Чего хорошего – дак помалу, а плохого – дак с лешего!

Сколько бы времени «мило беседовали» тётка с племянницей, неизвестно (возможно, что им бы и дня не хватило), но Ариночка не выдерживала одиночества более двух часов – она отвлекалась от своих кукол или рисунков, вскакивая с насиженного места так, будто её змея укусила, и твёрдыми шагами направлялась в большую комнату. Подойдя к бабке, она дёргала её за руку – это был своеобразный предупреждающий знак.

– Сейчас, сейчас, солнышко, – отмахивалась от любимой внучки Гаврилова.

Арина же, понимая, что это «сейчас, сейчас» может продлиться до прихода матери, демонстративно жала изо всей силы на телефонный рычаг, крича:

– Хватит трепаться!

– Ариночка, что ты! Как ты с бабушкой разговариваешь?!

– Мой телефон! И нечего трогать! Мой! Мой! Мой!

– Твой, твой, детонька! – утешала её Гаврилова и заливисто, с пионерским задором восклицала: – А кто у нас сейчас гулять пойдёт? А? Кто пойдёт на лебедей в парк смотреть? А?

– Не на лебедей, а в автоматы играть! – настаивала Арина, а бабка соглашалась на всё, боясь, как бы «солнышко» не передала матери её с Милочкой разговор.

Так вот, глубокой осенью, когда на руках у Авроры был ордер на новую квартиру, вокруг неё образовалась такая атмосфера, которая буквально толкала её в руки Эмина Хосе. То там ненароком услышит наша героиня очередную сплетню о несуществующей любви своей к послу, то сям кто-то намекнёт ей на слабое место Ибн Заде, то в выходной день услышит она разговор матери, которая не смогла удержаться и всё-таки позвонила любимой племяннице-сиротке.

Зинаида Матвеевна, уже не таясь, настроенная Милочкой против дочери по своей недалёкости, говорила, что держится та на столь престижной работе исключительно благодаря сердечной склонности старика. Не считая себя старухой, Гаврилова всегда будет называть подтянутого и выглядевшего значительно моложе своих лет Эмина Хосе «стариком».

Последней каплей для толчка явилась просьба уборщицы Марии Ивановны – женщины скудных талантов и небольшого ума.

Артухова, как обычно, пылесосила ковровую дорожку в коридоре, рыданиями заглушая рёв пылесоса.

– Марь Иванна, что случилось? – полюбопытствовала Аврора из жалости.

– Что случилось?! Что случилось?! – выключив свою машину, стеная, проговорила уборщица и встала в свою излюбленную позу (чуть присев, раскорячила ноги). – Марь Ванна, отвези почту, Марь Ванна, сбегай в булочную, Марь Ванна, съезди за документами на другой конец города! Марь Ванне два года до пенсии осталось! Марь Ванна девочка им тут на побегушках! – ревела белугой она.

– Ну не расстраивайтесь вы так, – утешала её Аврора.

– Как же! Не расстраивайтесь! У-у-у-у! – сморкаясь и хрюкая, затянула Артухова.

– Но что же делать? – совсем растерялась наша героиня, в то время как Мария Ивановна внезапно перестала реветь и сказала заговорщицким тоном:

– Авророчка! Красавица ты наша! Ведь тебе ничего не стоит попросить у Эмина Задовича... Ведь ничего не стоит! Он к тебе так хорошо относится! – вовсю плевалась Артухова, больше и больше увлекаясь. – Все знают, как он тебя любит, что он тебе всякие подарки дарит... Мобыть, ты замолвишь словечко за бедную Марь Иванну?! А? Он же тебе ни в чём не откажет, – канючила она. – Пускай хоть перед пенсией переведёт меня в завхозы из уборщиц! Авророчка, миленькая! Никогда тебе этого не забуду, всю жизнь на тебя молиться буду, пылиночки сдувать!

– Откуда вы взяли, что он меня любит? – поразилась Аврора. – И что это он мне дарит?! – оторопела Метёлкина – она ни разу ничего не приняла от Эмина Хосе.

– Да все говорят, что у вас с ним роман!

– Кто – все? – Аврора уставилась на Артухову непонимающим взглядом.

– Ну, я не знаю! Не знаю я! Мобыть, я чего и перепутала... – пошла на попятную она и снова так же внезапно, как прекратила, начала рыдать: – Кто, кто тогда мне поможет?! Бедной женщине-е-е-е!

– Успокойтесь, Марь Ванна, успокойтесь! Мы чего-нибудь придумаем! – успокаивала Артухову Аврора, но та, включив пылесос, принялась интенсивно удалять пыль с ковра – так, будто стремилась проделать в нём дыру.

Аврора тут же направилась в кабинет посла. Сердце её бешено билось, щёки полыхали огнём от поразительной, чудовищной несправедливости, которую она, как и её отец – Владимир Иванович Гаврилов, не переносила патологически.

В приёмной Вера Фёдоровна по обыкновению печатала двумя указательными пальцами с вдохновением великого пианиста чью-то диссертацию на казённой бумаге, никого и ничего не замечая. Наша героиня пролетела мимо неё и, постучав для приличия пару раз в дверь Эмина Хосе, ворвалась в кабинет, подобно смерчу.

– Авророчка?! Что случилось, Авророчка? Ведь что-то случилось? Да? – зачастил он (Эмин Хосе, когда волновался, говорил так, будто спешил на пожар), ковыряя пачку «Мальборо» длинным ногтем мизинца правой руки.

И вдруг волна эмоций, вызванных сплетницей Артуховой, отошла от Аврориной души, и её захлестнула новая – стыдливая. «Как глупо, как глупо было с моей стороны прийти сюда! Зачем? Для того чтобы пожаловаться?!» – пронеслось в её голове.

– Нет, так, ничего. У меня был вопрос... к вам...

– Пожалуйста, пожалуйста, Авророчка, – вскочив с кресла и отбросив сигаретную пачку, засуетился Эмин Хосе.

– По работе... – мямлила Аврора, придумывая, какой такой вопрос по работе у неё бы мог возникнуть к послу. – Но стоило мне только войти к вам в кабинет, как я сама его и решила, – выкрутилась она.

– Э-э! Авророчка! Вы не умеете лгать! – разоблачил её Ибн Заде. – Ваши глаза говорят за вас! – и он посмотрел на неё печальным и одновременно проницательным взглядом.

– Да что они могут сказать! Ничего, ровным счётом ничего... Ну я пойду, да? – и Аврора попятилась назад, к двери.

– Стойте! Расскажите мне. Ведь вас что-то взволновало, я ведь знаю. Вы, Авророчка, не придёте ко мне лишний раз. Вы избегаете меня!

– Ну что вы!..

– Да, да! Вы шарахаетесь от меня как от чумы! Быть может, вы брезгуете мной? Скорее всего, да. Я противен вам, – Эмин Хосе разговаривал так, словно в кабинете никого, кроме него, не было.

«Какая я всё же дура! И для чего, для чего я только пришла к нему?!» – проклинала себя в душе Аврора.

– Поделитесь со мной, Авророчка! Ведь я вам только добра хочу! Милая, дорогая! – молил посол, и Аврора взяла да брякнула:

– Только что я видела Марию Ивановну Артухову...

– А-а, ну тогда всё понятно!

– Что вам понятно?

– Она поведала вам все сплетни, которые гуляют по посольству, – вот что.

– Почему вы так думаете?

– Потому что если хочешь, чтобы о чём-то узнали все, – расскажи Марии Ивановне. И через полчаса об этом действительно будут знать все, вплоть до водителей из гаража и официанток из столовой.

– Нет, ничего она мне не поведала. Она ревела белугой, потому что к ней тут несправедливо относятся! – выпалила Аврора – она в отличие от своего родителя не только не переносила несправедливого отношения к себе, но и к окружающим.

– И вы тоже так думаете? – с интересом спросил посол.

– Да. Если она работает тут уборщицей, почему её используют ещё и как курьера? Это при том, что Артуховой осталось два года до пенсии. Она далеко не девочка! – высказалась Аврора.

– Вы правы. Вы совершенно правы.

– К тому же она очень хочет занять должность завхоза. Она давно у вас работает и вообще... – брякнула Метёлкина и тут же пожалела: «Какое я имею права просить его? Кто я такая? Что-то я сегодня всё делаю не так!» – Впрочем, это не моё дело! Я, пожалуй, пойду.

– Нет, Авророчка, постойте, побудьте ещё минутку. Если вы считаете, что Марь Ваннну нужно повысить, я сегодня же произведу её в завхозы! Но ведь не только это мучило вас, когда вы направили свои точёные ножки в сторону моего кабинета?!

– Вы очень проницательный человек! Не только это! Ещё и то, что всё посольство судачит о несуществующих между нами отношениях! Что у нас с вами роман, что вы мне делаете какие-то сногсшибательные подарки и что я живу за ваш счёт! Вот что меня беспокоит! – не сдержалась Аврора и подумала: «Нет, со мной сегодня определённо что-то происходит!»

– Что вы говорите, что вы говорите? Любопытно, любопытно! – задумчиво проговорил Ибн Заде. – Ну да ладно, с этим я разберусь, вы не беспокойтесь, Авророчка! Не берите в голову! Скажите мне лучше, почему же вы вчера снова игнорировали меня? Я вас ждал, накрыл стол, все глаза проглядел! До часу ночи ждал, а вы так и не приехали? Отчего, отчего вы вот уж полгода не обращаете на меня ни малейшего внимания, отчего избегаете? Ведь мне ничего от вас не нужно! Только быть рядом с вами, смотреть на вас – и всё! Вы не принимаете мои подарки, не подходите к телефону, когда я звоню вам домой, не принимаете приглашения! Вы так ненавидите меня? За что?

– Да не ненавижу я вас! У меня нет повода ненавидеть вас. Но как вы не понимаете? Я не могу испытывать к вам то же чувство, которое вы испытываете ко мне! И потом, любые отношения, кроме рабочих, между нами неестественны, неправильны, на мой взгляд! Нас разделяет возраст, социальное положение, ваша жена! Да это смешно, в конце концов! Извините, но я ничего не могу с собой поделать!

– Но я же не виноват, что судьба так посмеялась надо мной! Я не виноват, что родился на сорок пять лет раньше тебя! Я не виноват, что люблю тебя больше всего на свете: больше себя, больше собственных детей, больше неба, солнца, этих деревьев, больше жизни! Я болен тобой! Как много об этом говорят, как много об этом написано в книгах! Любовь, любовь! О ней столько сказано, что люди перестают верить в существование этого чувства, считая его напускной, наигранной сентиментальностью! Грешен! И я так думал порой, забыв, как оно, чувство это, заставляет сердце то сжиматься, то бешено биться, то останавливаться на какие-то секунды, которые кажутся тебе вечностью! Я не знаю, не знаю, что мне делать! Единственное лекарство, которое может мне помочь, – это ты. Когда ты рядом, прекрасная Авророчка, когда я вижу тебя, ощущаю твой запах – неповторимый, ни с чем не сравнимый аромат, моя рана мгновенно затягивается... – Эмин Хосе не в силах был больше говорить – он, совершенно растоптанный этим высоким, самым светлым чувством на земле, тяжело опустился на кресло – по щекам его текли слёзы, но он не замечал того, что плачет, да если б и осознавал это, наверняка бы не устыдился.

Прекрасная Авророчка стояла, безвольно опустив руки, – чувство жалости к ближнему было развито в ней так же сильно, как и чувство справедливости. Жалость! Ах, эта жалость! Ещё великий пророк Фёдор наш Михайлович Достоевский писал, что великодушное сердце может полюбить из жалости.

Ну, действительно, виноват ли Эмин Хосе, что безоглядно влюбился в неё с первого взгляда, всей душой, с присущей ему горячностью? И если первый месяц он опасался, держал себя в руках – одним словом, прикладывал все усилия, чтобы о его чувствах не прознала ни единая душа в посольстве, то сейчас, сейчас Ибн Заде дошёл до того состояния, когда на всё начхать – пусть хоть весь мир узнает о его любви, он готов встать на самую высокую гору и прокричать три самых простых, сентиментальных, истёртых до дыр за всю историю человечества, но в то же время три великих слова: «Я тебя люблю!»

Вот до какого безрассудства могла довести наша героиня зрелого человека, занимающего солидный (я бы даже сказала, наисолиднейший, наисерьёзнейший) пост посла, депутата Верховного Совета. Вот на что она была способна. Вот какими чарами она обладала. Но великодушно от природы было её сердце, из-за чего, собственно... Нет, она не полюбила Эмина Хосе сразу же после его жалостливой, искренней тирады, нет! Однако первый шаг в этом направлении был сделан ею – Авроре стало вдруг жаль посла до того, что сердце её сжалось от боли и необъяснимого какого-то отчаяния.

Действительно, разве виноват он в том, что полюбил? Что любовь его последняя стала самым главным, самым важным эпизодом его жизни, на фоне которого все остальные меркли, казались серыми, обыденными и незначительными? Разве есть его вина в том, что он родился не в то время и не в том месте? Всё тот же титан великой русской литературы – золотого её времени – Фёдор наш Михайлович с характерной ему точностью и психологизмом заметил однажды: «Известно, что человек, слишком увлёкшийся страстью, <I>особенно если он в летах</K>, совершенно слепнет, мало того, теряет рассудок и действует, как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу».

«Он и вправду будто бы болен», – подумала Аврора, заметив нервную дрожь его рук, лихорадочный, нездоровый румянец, застывший страх в его блестящих чёрных, влажных от слёз глазах – страх, что она не поймёт, снова в который раз не поймёт его, пренебрежёт им и его чувствами, откинет, отшвырнёт их, как что-то ненужное, бесполезное. И тут до неё дошло: конечно же! Конечно же, он болен! Ведь любовь – это серьёзный недуг, а неразделённая любовь – всё равно что неизлечимая, страшная болезнь, от которой не существует ни чудо-микстуры, ни пилюль. Только она одна – Аврора... Вот единственная панацея от жестокой стариковской хвори его.

«И вовсе не обязательно любить его, – пронеслось в Аврориной голове. – Просто нужно облегчить его страдания, пойти на минимальные уступки. Ведь он сам сказал, что ему достаточно моего присутствия, ему ничего больше не нужно, кроме как видеть меня хоть изредка». Жалость – вот единственное, что двигало тогда нашей героиней. Именно поэтому в ближайшую субботу она и согласилась приехать к Эмину Хосе домой, в отсутствие супруги Лидии Сергеевны, нос которой в это время, напоминающий поросячий пятачок, вдыхал чудный, волшебный воздух Карловых Вар.

– Так, значит, вы придёте, Авророчка, придёте?! – вне себя от радости переспрашивал Эмин Хосе. Он не верил своим ушам.

– Приду, только ненадолго.

– Я закажу фруктов, икры, коньяка... Что вы ещё любите, Авророчка? – колготился Ибн Заде.

– Да ничего не надо, не беспокойтесь, я просто заеду на полчасика, и всё.

– Хорошо, хорошо, хорошо, – он был согласен и на полчасика – только бы она приехала. Эмин Хосе был на седьмом небе от счастья – он не верил в него, в это счастье, и всю неделю, вплоть до субботы в голове его нет-нет да промелькнёт мысль: «А что, если она снова солгала? Что, если не приедет?» Но он тут же отгонял это отвратительное, ужасающее, ввергающее его в панику подозрение, пытался думать о другом, о хорошем – о том, например, какое бы ему лучше заказать столовое вино.

* * *

Пожалев безнадёжно влюблённого в неё Эмина Хосе, Аврора смутно представляла, что ждёт её в самом ближайшем будущем, насколько всё это может затянуться и чем всё это закончится. Минутная слабость, испытанная ею в кабинете посла, полностью перевернула её жизнь. И, как в любой ситуации, в общении с Ибн Заде нашу героиню ожидало много плюсов и ещё больше минусов.

Её желания исполнялись, будто по взмаху волшебной палочки, – только загвоздка вся была в том, что эти самые желания не являлись несбыточными мечтаниями самой Авроры – это были чужие мечты, как в случае с Марией Ивановной. Буквально на следующий день после Аврориной просьбы Эмин Хосе повысил вечно плачущую женщину из уборщицы в завхозы. Первая реакция Артуховой была такова – она ворвалась к Авроре в кабинет и, ревя от счастья, бухнулась перед нею на пол, клянясь в вечной дружбе и верности:

– Всю жисть, Авророчка, ноги тебе буду мыть и воду пить! – рассыпалась в благодарностях бывшая уборщица. – Если моя Светочка когда-нибудь родит девочку, назову её твоим именем! – божилась она.

Аврора же порядком перепугалась, подлетела к ней – та принялась лобзать Метёлкиной руки в знак неописуемой своей признательности.

– Что с вами?! Марь Ванна! Перестаньте! – в ужасе кричала Аврора, думая: «А не вызвать ли ей, часом, «Скорую»? Может, она с ума сошла?!» – Поднимитесь немедленно! – и так и сяк приводила её в чувства она, но Артухова, казалось, и не собиралась вставать на ноги. Она растеклась на тёмно-красном, цвета запекшейся крови ковре и с блаженным выражением на лице раскачивалась из стороны в сторону, приговаривая, будто в бреду:

– Ой, спасибо! Мобыть, все думали, что Марь Ванна – никто тут, девочка на побегушках! А вон оно как обернулось! Спасибо! Ой! Спасибо!

– Встаньте, пожалуйста, я вас прошу!

– Добрая, милая Авророчка! – нараспев говорила та. – Спасибо тебе! Спасибо!

– Да на здоровье, только поднимитесь! – уже сердилась Авророчка – ну честное слово: глупо сидеть на полу, раскачиваясь из стороны в сторону, и битых пятнадцать минут говорить «спасибо», подобно попугаю.

– Не могу, – прошептала Артухова.

– Что не можете? – не поняла Аврора.

– Встать не могу.

– Почему?

– Ногу свело, – призналась Мария Ивановна и добавила: – Да самого заду!

Ещё минут десять Аврора пыталась поставить на ноги Артухову, но тщетно – кончилось тем, что инспектор по контролю зацепилась шпилькой туфли о ковёр и оказалась в непосредственной близости с новоиспечённым завхозом. Они обе сидели на полу: Мария Ивановна, разразившись гомерическим смехом, охала и стонала, Аврора, тоже хохоча, помимо того, что пыталась подняться сама, одновременно помогала бывшей уборщице:

– Соберитесь! Сконцентрируйтесь! – советовала она.

Наконец, поднявшись, Мария Ивановна в который раз поблагодарила Аврору:

– Ой! Не знаю, что бы делала без твоей помощи, красавица ты наша! Теперь я по гроб жизни тебе обязана! Во всём, Аврор, слышишь, во всём тебе помогу – ни в чём не откажу! И если вот при мне хоть кто-нибудь хоть что-нибудь о тебе дурное скажет, сразу в физиогномию буду бить! Веришь?

– Верю! – прыская от смеха, проговорила Метёлкина.

– Вот честное слово! Сукой буду, если не сдержу обещания! – патетично воскликнула она, покидая кабинет инспектора по контролю. Но...

Да... Гм...

У автора слов не хватает! У кого бы занять?!

Не прошло и пяти минут, как Мария Ивановна Артухова в полной мере проявила все свойства «самки семейства собачьих». Она по собственному же определению оказалась не просто сукой, а ещё какой сукой!

Выйдя от Метёлкиной, Мария Ивановна прямой наводкой припустилась в бухгалтерию, к Инне Ивановне Кочетковой, к той самой мудрой, колкой и желчной даме, которая, взяв напрокат у Артуховой серьги с александритами, «гдей-то» одну потеряла, и под начальство которой бывшая уборщица, вступив в должность завхоза, теперь попала.

В бухгалтерии, помимо Кочетковой, сидела уже знакомая читателю Вера Фёдоровна Демьянова (машинистка-пианистка) и пила вприхлёб чай из блюдечка.

– Ой! Девочки! Девочки! Вы не представляете! Вы даже не представляете! – с пеной у рта завопила Артухова и, понизив голос, с нескрываемым наслаждением, можно сказать, упиваясь, принялась поносить Аврору на чём белый свет стоит – мол, такая-рассякая, разэдакая, не успела прийти, как уже всем тут заправляет, чего хочет, то и творит.

– И что ж она творит? – хладнокровно спросила Инна Ивановна, уставившись цепким взглядом в свою подчинённую.

– А то! – воскликнула Мария Ивановна, встав в свою любимую позу (чуть присев, раскорячила ноги). – Если Задыч меня по одному её словечку в завхозы произвёл, то представьте, что он для неё делает?! Воображаю! Это ж надо! Вот дела! Молодая да ранняя! – и Артухову понесло. Она тонула в предположениях, в скудных и пошлых собственных фантазиях касательно интимных отношениях посла и Авроры, как навозная муха, попавшая в банку отменной, свежей сметаны. – И после этого вы мне ещё скажете, что они не любовники?! – фыркнула она в заключение.

– Н-да, – одобрительно «дакнула» Кочеткова.

– Это точно! – закивала Вера Фёдоровна своей лохматой головой. – Вот, значит, как.

– И я про то же! – с азартом воскликнула Артухова.

– Ну и дрянь же ты, Машка! – вдруг неожиданно выдала Инна Ивановна.

– Я-то?! Это почемуй-то?! – выпучив глаза от недоумения, растерялась та.

– А потомуй-то! Аврорка за тебя попросила, а ты её грязью обдаёшь! Свинья ты, Машка, неблагодарная!

– Это что ж вы на меня так?! Это за что ж?! – краснея, промямлила Артухова и, разразившись рыданиями, пробкой вылетела из бухгалтерии.

«Куда она побежала?» – спросите вы.

«К Авроре, жаловаться на «самую натуральную прохвостку» – Кочеткову», – отвечу я вам.

– А эта Метёлкина – девка не промах! – процедила бухгалтерша, как только за Марией Ивановной захлопнулась дверь.

– А как вы думаете, Инна Ивановна, она спит с Задычем? – спросила Вера Фёдоровна, и лицо её приобрело заинтригованно-дебелое выражение.

– Конечно! – ответила Кочеткова таким тоном, будто своими глазами видела сие пикантное действо, будто свечку при этом держала. Но на самом деле она вряд ли верила в то, что говорила.

Первое Аврорино свидание с послом произошло (хотя вполне возможно, что тут уместнее слово «свершилось», поскольку для Эмина Хосе оно являлось поистине историческим событием) в его огромной квартире в центре Москвы.

Надо сказать, что знаменательному рандеву предшествовал дикий скандал со стороны Зинаиды Матвеевны и Арины. Первая, поначалу не веря, что дочь и вправду отправится на встречу со «стариком», обливала его грязью и всячески поносила. Когда же, к её великому удивлению, Аврора засобиралась куда-то часов в пять вечера, Гаврилова впала в истерику, которая выражалась у неё преимущественно в судорожном припадке (бедолага бесконтрольно дёргала поочерёдно то правой рукой, то левой ногой), причитаниях (о том, какая она несчастная, «р<I>о</K>стила, р<I>о</K>стила» дочь, а та – на тебе, шляется со всякими гадами, нахалка!) и пронзительных взвизгиваниях.

Вторая (будущая актриса) демонстративно улеглась на пол и сучила ножками в течение всего того времени, пока мать собиралась на своё первое свидание с постпредом, приправляя эти порывистые движения неистовыми воплями, как скверная хозяйка новогодние салаты излишним количеством майонеза.

Когда наконец Аврора, собравшись, схватила сумочку с галошницы, Зинаида Матвеевна, не помня себя, кинулась в коридор и воскликнула, перейдя на родной вологодский говор:

– Это ж надо! А?! С мужем развелась! Для чего с Юрашкой рассталась?! Для того, чтоб со стариком шуры-муры водить?! Развратница! Стыдись! – не обращая ни малейшего внимания на Арину, кричала Гаврилова, и в голосе её звучали нотки осуждения, презрения, зависти и брезгливости – одним словом, всё перемешалось в голове Зинаиды Матвеевны. С одной стороны, взыграли в ней чувства ревности и собственничества – ведь это её дочь и ничья больше! Как может какой-то чужой человек, «старик» к тому же, к ней прикасаться, и кто знает, что они там ещё будут делать с ним наедине. Гаврилова живо представила то, что станут делать эти двое без посторонних (конечно же, исходя из собственного опыта, полученного в результате сначала супружеской жизни с Аврориным отцом, а потом из их тайных, никому не известных, порочных постразводных свиданий). И тут в глазах у неё потемнело от ужаса.

– Не пущу! – заголосила она. – Только через мой труп!

– Моё! Моё! – вторила ей Арина, прибежав в коридор.

– Да что ж вы творите-то обе?! Почему ж вы себя так ведёте? – ошарашенно спросила Аврора, открывая дверь.

– Это мы себя ведём не так?! – заорала Гаврилова. – Нет! Вы посмотрите на неё! Сама к старпёру едет для... Аришенька, будь умничкой, ступай в комнату, золотце!

– Сама иди! Моё! – взвизгнуло «золотце», вцепившись в материну руку.

– Знаю я, для чего ты к нему едешь, поди не дура!

– Поди не дуры, знаем! – кричала Арина.

– И не стыдно?! В твоём-то возрасте! Все родители как родители! В выходные не по мужикам шляются, а дитёв в парк гулять выводят, на каруселях катают, мороженым кормят! Бессовестная! Только одно на уме!

– Вот именно! – подпела бабке Арина.

– Дура ты! Вот что я тебе скажу! – выпалила наконец Аврора. – Озабоченная! Это у тебя только одно на уме! А я еду ради неё! – и она кивком указала на Аришу. – Чтобы работу не потерять! Он мой начальник! Он меня в гости пригласил! Про-сто в го-сти! И ничего такого я никогда не позволю! – и Аврора, стряхнув с руки будущую актрису, вырвалась из дома, как Симона Шанже из оккупированной Франции.

– Хабалка! – на выдохе прошипела Зинаида Матвеевна после долгого молчания. Она оторопело озиралась по сторонам, будто ища нечто очень важное, потом уставилась в одну точку и стала медленно оседать на пол. Арина, испугавшись, начала кричать, словно её режут:

– Ты чего упала?! Ты чего упала?!

– Я, солнышко, не упала. Это мать твоя низко пала! Так низко пала! – с нарочитой горечью молвила Гаврилова.

После того как Аврора, захлопнув за собой дверь, отправилась в гости к Ибн Заде, Зинаида Матвеевна находилась минут десять в каком-то пугающем Арину ступоре. Её можно понять! Ведь это был настоящий бунт! Мятеж! Восстание, с которым по значимости в маленьком мирке Аврориной матери могла сравниться лишь Великая Октябрьская революция.

В тот вечер, вечер первого свидания нашей героини с Эмином Хосе, Зинаида Матвеевна первый раз в жизни получила отпор от дочери. Впервые Аврора не прислушалась к её мнению, не выполнила её требование! Впервые обозвала её дурой!

Самое страшное, самое ужасное заключалось даже не в том, что Аврора ослушалась её, – нет, а в том, что назвала дурой. Может, потому, что героиня наша попала в самое, как говорится, яблочко – наверное, больше всего на протяжении всей жизни Зинаиду Матвеевну (как бы она ни старалась создать образ этакой мудрой, справедливой матери) волновало то, что, в сущности, природа не одарила её особым умом и хоть каким-то одним-единственным талантом.

Психология большинства людей такова: как можно дальше запрятать свой основной недостаток, будь то трусость, жадность, зависть или откровенная дурь. Завуалировать дефект, напустить туману, исказить, перевернуть всё с ног на голову – так, дурак выставляет себя умником, трус – храбрецом, жадный – добряком, а завистник – доброжелателем.

Всю свою сознательную жизнь Зинаида Матвеевна прятала свою тупость и бестолковость, как скупой рыцарь накопленное за многие годы золото в подвале. Никто, кроме Владимира Ивановича, и не подозревал, насколько она глупа, – только он мог в глаза сказать бывшей супруге, что она недалёкая, тёмная женщина. Ему это позволялось, поскольку с ним, со взбалмошным до идиотизма холериком и психопатом, непроходимым бабником и дебоширом, Зинаиде Матвеевне суждено было испытать после развода ни с чем не сравнимое удовольствие в любовных утехах. А это дорогого стоило.

Но дочь? Как могла она усомниться в её живом, остром уме, в её мудрости?! Обозвать дурой! Это никак не укладывалось за узким лбом Зинаиды Матвеевны, который, собственно, и намекал на то, что у его обладательницы не так-то уж много мыслей (а умных в особенности).

– Идиотка! Мать дурой обозвать! – не унималась она и не нашла ничего лучше, как позвонить любимой племяннице, дабы рассказать той обо всём, что произошло между ней и Авророй, непременно всё утрируя, привирая и приукрашивая. Про «дуру» Зинаида Матвеевна поведала Милочке в первую очередь, мол, как же это возможно, так мать обижать?!

Надолго, до конца своих дней Гаврилова так и не сумела простить дочери эту самую «дуру» – оскорбление так и осталось в душе её, подобно тому, как рубцы остаются на сердце после перенесённого инфаркта.

А героиня наша, вся взвинченная и взбудораженная после ссоры с родительницей, предстала наконец перед Эмином Хосе.

– Авророчка, Авророчка, Авророчка! – суетился он вокруг своей любви, помогая снять осеннее пальто. – Вы приехали! Как я рад! Как рад! Если б вы только знали! Я думал, что вы снова не приедете. На балконе стоял с четырёх часов...

– Я ненадолго, у меня дома неприятности, – предупредила Аврора. Ибн Заде закрыл дверь на два оборота и, спрятав ключи в карман брюк, разочарованно протянул:

– Как так – ненадолго? Что значит – ненадолго? Авророчка, не беспокойтесь, я вам вызову такси. Всё будет в порядке. Вы только не беспокойтесь. Проходите, проходите, – и он провёл её по длинному коридору в гостиную с огромным овальным столом, что ломился от самых разнообразных яств – начиная с чёрной паюсной икры, заканчивая «заморской» – кабачковой. В центре стоял роскошный букет кровавых роз – этакий знак всепоглощающей любви, любви жертвенной, безудержной – де, я за вас, Авророчка, и живота своего не пожалею, если понадобится.

Ибн Заде, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, пытался усадить гостью на самое почётное место (жены), но Аврора скромно уселась рядом с дверью, чтобы удобнее было бежать в случае чего.

Поначалу разговор как-то всё не клеился – говорили на отвлечённые темы: о погоде, о приближающейся зиме и о климате в целом. Потом Эмин Хосе пустился в такую историческую древность, в какой не существовало не то что историков с летописцами и «боянами», но и вообще практически ничего не существовало – понесло его в раннепротерозойскую ледниковую эру (там копался он минут десять, скача во временном промежутке от 2000 до 2500 миллионов лет назад), затем перешёл в позднепротерозойскую (там поковырялся минут пять) и, затянув о палеозойской, заметил вдруг на себе скучающий взгляд гостьи.

– Ах! Что это я, право же! Вам, Авророчка, наверное, совершенно неинтересно слушать об этом! – опомнился он и завертел в руке спичечный коробок (на нервной почве).

– Нет, нет, что вы! Очень интересно!

– Вы воспитанная девушка, оттого и не признаётесь. Давайте-ка лучше поговорим о литературе, – предложил он и завёл речь о своей любимой книге. – Да! Представьте себе, Авророчка! Я обожаю Дюма! Особенно старшего! И особенно его роман «Граф Монте-Кристо»! На первый взгляд может показаться, что описанные события ни в коем случае не могут произойти в жизни, что автор всё это выдумал, нафантазировал. Ну, я допускаю, что нафантазировал! Но как реалистично! Волшебно и реалистично. Тут тебе и предательство, и тонкая грань между жизнью и смертью, и отчаяние, и возмездие... Вы помните, Авророчка? Как, потеряв всё, Эдмон Дантес решает покончить с собой в замке Иф? – спросил Эмин Хосе. Он вдруг почувствовал в ту минуту, что живёт, а не существует, как кактус на подоконнике. Всё, что окружало его, обрело иные очертания – цвета предметов стали ярче, даже посуда на столе – тарелки, фужеры, салатницы, рюмки и графины с бутылками – казалась объёмнее, будто сама реальность надвигалась, грозя поглотить его целиком.

– Я помню, помню! Я читала этот роман и фильм смотрела с Жаном Маре... А моя мама сравнивает...

– Что? Кого? С кем сравнивает ваша мама? – торопливо спросил посол – у него вообще была странная манера говорить: слова с такой скоростью слетали с уст его, что казалось, прежде чем раздаться и раствориться в воздухе, внутри, ещё на языке, они наскакивали друг на друга и только потом выпрыгивали наружу.

– После того, как мой брат Геня пришёл из армии, мама уловила в нём сходство... – тут Аврора не удержалась и рассмеялась, забыв на минуту о неприятном инциденте с родительницей.

– С кем? Сходство с кем? – полюбопытствовал посол – глаза его горели.

– Ну я не знаю!.. Это какая-то термоядерная смесь, – хохоча, проговорила она. – Ой! Когда брат вернулся из армии, первое, что сказала мама, было: «Пришёл наш Генечка с лицом Жана Маре и с туловищем Лефонида Жаботинского!» – Аврора скопировала голос и интонацию матери – надо сказать, так, как ей удавалось пародировать окружающих, не удавалось никому из этих самых окружающих (даже Юрику Метёлкину). Этот талант Арина, несомненно, унаследовала от матери.

– Поразительно! Поразительно! А что, ваш брат действительно похож на Жана Маре?

– Да ничего общего!

– И, потеряв всё, он готов уже распорядиться собственной жизнью, как вдруг перед ним блеснул луч надежды – аббат Фариа. А разве не замечательна линия любви в романе? По-моему, любовь там великолепна! Мне так близка тема невосполнимой потери... Потери любимой... – Эмин Хосе умолк, глаза его сделались матовыми, словно молочный янтарь, если б таковой существовал в природе. Хотя... Чего только в природе не существует!

– Правда? – спросила Аврора, наивно распахнув прекрасные глаза свои.

– Да, да. Это поразительно! В такое невозможно поверить, но вы, Авророчка... Когда вы впервые появились на пороге моего кабинета, я чуть с ума не сошёл! Я подумал, что за мной пришла моя дорогая супруга, трагически, нелепо погибшая много лет назад.

– Как? А ваша нынешняя жена...

– Лидия Сергеевна – это моя вторая супруга, – сухо проговорил он. – А Эсфихаль... – и Эмин Хосе унёсся на мгновение далеко-далеко, в годы безвозвратно ушедшей молодости, в аул, на вершину тёмно-зелёного холма, устремлённого в безоблачное, как тогдашняя жизнь его, небо. А шум водопада так и стоял у него в ушах. – Мы сразу влюбились друг в друга. Мне было тогда шестнадцать, ей пятнадцать. Эсфихаль жила в соседнем ауле, и я пришёл отдать коня её отцу.

Помню, день клонился к закату, небо было необыкновенное – может, тогда я впервые и обратил на него внимание. До той минуты, пока в моей судьбе не появилась Эсфихаль, пока я не увидел её, всё, что окружало меня с детства, воспринималось мной как данность, как само собой разумеющееся. Но стоило мне только обратить внимание на девушку, девушку поразительной красоты, такая на земле встречается чрезвычайно редко, как всё вокруг обрело для меня какой-то особый смысл. И горы, знакомые с детства, и водопад, источающий беспрестанно серебряные потоки, и небо – бездонное и в то же время такое близкое и родное, каждая травинка под ногами, одним словом, всё точно раздулось до невероятных пределов, стало объёмным и живым.

Так вот Эсфихаль сидела во дворе и ткала ослепительной красоты ковёр, настолько же ослепительный, как она сама. Малиновое солнце со слабым оранжевым оттенком золотило её пшеничные волосы. Я проходил мимо, когда она взглянула на меня, и лицо её с той секунды я уж не в силах был забыть – эти брови, тёмные, как сливы, глаза, отчего-то печальные, незабываемые – по одним им можно было узнать её и через десять и через пятьдесят лет. Брови вразлёт, трепетные и пугливые, словно серны. Когда она сердилась или недоумевала, то между ними появлялась тоненькая, еле заметная, нет, не морщинка, а точно ниточка. Я иногда специально говорил какую-нибудь глупость, чтобы заставить её теряться в догадках, чтобы на челе её показалась эта обожаемая мной ниточка. А нос... Что это был за нос! Он никогда не нравился ей самой. К слову сказать, обладая столь удивительной внешностью, Эсфихаль даже не догадывалась о своей красоте, мало того! – она не нравилась сама себе. Больше всего она ненавидела свой чудесный носик – с маленькой, чуть заметной горбинкой.

Взгляд её словно обжёг меня, он как будто проник в моё сердце и опалил его. Я остановился, как упрямый осёл останавливается посреди дороги, и не понимал уж более ничего – куда мне идти, зачем я здесь и что мне делать. В тот момент я ничего не мог сообразить, я подошёл к ней и уселся рядом – это был порыв, порыв бессознательный и стихийный. Вспоминая этот момент впоследствии, я понял, что в меня тогда будто кто-то вселился. Понимаешь, Авророчка, словно это был не я, а кто-то другой. Я сам никогда не посмел бы подойти к девушке, которая мне понравилась. И это не робость, нет – это настоящее упрямство. Я был очень упрямым молодым человеком. Упрямым и принципиальным, но, как потом выяснилось, мои принципы оказались никому не нужными, и в первую очередь мне.

Я представился. Она сказала, что знает, как меня зовут, – я тот самый Эмин, который привёл отцовского коня. Сказала и снова посмотрела на меня ангельскими своими глазами. И знаешь, что я сделал в тот момент, Авророчка?

– Не знаю, Эмин Хосе, не знаю, что вы сделали, – солгала Аврора – она подумала, что он, наверное, поцеловал Эсфихаль.

– Я попросил её выйти за меня замуж. Да! – усмехнулся он. – Я ожидал, что Эсфихаль смутится, покраснеет, отвернётся, – это нормальная реакция для девушки её возраста. Но она вдруг вскочила на ноги и, прокричав: «Если хочешь взять меня в жёны – догоняй!», сорвалась с места и побежала вверх по горе, к водопаду. Это было так неожиданно для меня, что я простоял как вкопанный с минуту, потом тоже дёрнулся и пустился догонять её.

Я бежал с большим отрывом, и не знаю, откуда у меня появились силы, – знаете, Авророчка, говорят, что у бегунов часто открывается второе дыхание. Так вот у меня оно тогда, наверное, открылось. Я припустил и почти догнал её. По крайней мере, я бежал на том расстоянии, на котором зрению моему были доступны её растрепавшиеся, полыхающие золотом волосы и кусок огненного длинного платья.

Эсфихаль привела меня к водопаду. Она внезапно остановилась. Осторожно и легко пронеслась по тропке и в мгновение ока оказалась под серебристыми каплями водопада. «Жарко! Очень жарко!» – выкрикивала она, звонко смеясь. Я как во сне, совершенно ничего не соображая, направился к тропинке и уже через минуту оказался рядом с ней, под сильным напором воды. Я дотронулся ладонью до её плеча – так, как делают дети, играя в салочки, и сказал: «Я догнал тебя. Теперь ты выйдешь за меня замуж?» Она хохотала – её белые, словно фарфоровые, зубы перламутром переливались в закатных лучах красного, как её платье, солнца. «Кради!» – крикнула она, заглушая звонким голосом шум водопада.

Только потом, уже после свадьбы, она призналась мне, что могла бы бежать ещё долго тем вечером, только не захотела, потому что полюбила меня с той же минуты, как и я её. «И больше всего на свете с того дня я хотела быть с тобой», – так говорила она.

– А вы что, действительно её украли? – удивилась Аврора.

– Конечно, – подтвердил Эмин Хосе, словно по-другому и быть не могло. – Только это была настоящая афера. В тот же вечер, придя в свой аул, я всё рассказал верному другу Махмуду – мол, так и так, полюбил, не могу жить без неё! Он-то мне и помог. Мы разработали целый план, и кончилось тем, что на лошади отца Эсфихаль мы и похитили у него дочь. Через день я пришёл к нему и снова попросил коня, и той же ночью мы уже скакали с любимой Эсфихаль в мой аул. Её отец, конечно, рвал и метал, но быстро смирился, сказав, что ничего против нашего союза не имеет. Ему понравилось, как я окрутил его вокруг пальца. «С таким хитрецом, как Эмин, ты не пропадёшь. Живите с миром». Мы сыграли свадьбу и стали жить счастливо. Такого счастья больше никогда не было в моей жизни... – задумчиво проговорил он.

– Что-то случилось потом, ведь так?! – тревожно спросила Аврора.

– Ах да, – будто возвращаясь из дальнего далёка, сказал Эммн Хосе. – Мы наслаждались каждой минутой, проведённой вместе. Мы понимали друг друга даже не с полуслова, а по взгляду, по дыханию, – нам не нужно было разговаривать, чтобы рассказать о своих чувствах и эмоциях.

Спустя год Эсфихаль подарила мне сына. Мы назвали его Рафаэлем. И всё было так хорошо... Хотя слово «хорошо» не подходит к тому неописуемому счастью, которое я испытал за два года. То был настоящий восторг! Ни с чем не сравнимое блаженство.

Моя любимая Эсфихаль была не похожа на остальных девушек в ауле, она вообще ни на кого была не похожа – я думал, никогда больше не создаст природа ничего похожего.

Она была, как я уж говорил, невероятно красива – настолько, что всю жизнь можно провести, глядя на неё, и не заскучать. И с этой женственной красотой совершенно непостижимо сочетались мальчишеское хулиганство, смелость, ненормальная какая-то смелость, отчаянная. Она не могла жить без риска, будто каждый день испытывая судьбу.

Эсфихаль любила скакать на лошади во весь опор – так, что захватывало дух, так, что свистело в ушах, а глаза ничего не способны были видеть вокруг, кроме проносящихся мимо смазанных деревьев, гор, неба.

Она придумывала себе всё новые и новые опасные увлечения, как то: прыжки с уступа в бурлящую реку или... Или... Это было ужасно! Каким же я был неосмотрительным, легкомысленным! Мне почему-то казалось, что с ней никогда и ничего не может случиться. Глупо, конечно, но я вбил себе в голову, что Эсфихаль не простая девушка, что она богиня. А боги ведь живут вечно. Теперь я думаю, что она сама внушила мне эту дерзкую мысль.

Последним её увлечением стало раскачивание на тарзанке над бездонным обрывом. При виде этого кровь стыла в жилах от леденящего страха. Я не представлял, да и теперь не представляю, как она могла парить в воздухе над пропастью и хохотать при этом. Что-то было в ней ведьмовское. Ну не может обычный человек проделывать то, что проделывала она.

«Я лечу! Я почти по-настоящему лечу!» – кричала она.

В ней сидело непреодолимое желание летать. И чтобы испытать это ни с чем не сравнимое ощущение полёта, она во весь опор скакала на лошади – Эсфихаль так гнала её, что казалось, та парит, не прикасаясь к земле копытами.

Эсфихаль камнем падала с уступа в реку только для того, чтобы пронестись в воздухе, подобно птице.

Увлечение тарзанкой стало для неё и для меня роковым. Однажды (это случилось хмурым сентябрьским утром) Эсфихаль раскачивалась над пучиной, хохоча и восторженно крича, что она умеет летать. Мы с Рафиком сидели поодаль и смотрели на неё, как вдруг... Я не мог сначала ничего понять... Это невероятно! Это казалось мне невозможным – ведь боги не умирают! Она летела, она действительно летела вниз, и ничто не держало, не сковывало её, она летела, как подстреленная птица, вниз, вниз... Как потом оказалось, верёвка давно уже перетёрлась в нескольких местах и лопнула... Да... Вот так закончилось моё счастье.

– Какой ужас! – шёпотом проговорила Аврора – её сильно взволновала рассказанная Эмином Хосе история.

– Да. Ужас. Она погибла, когда ей ещё не исполнилось и восемнадцати. Молодая, совершенная, чуткая и невероятно смелая... А я... Я остался с Рафиком на руках. Потом началась война. После войны... Время было тяжёлое. Я занимал очень серьёзный пост у себя на родине. Работа отбирала всё свободное время, Рафик был практически брошен... И вот однажды я прихожу с работы, а у меня дома кто-то есть. Слышу, помимо детского голоска, ещё и женский. Захожу в ванную, а там наша новая школьная учительница моет моего сына.

Так, незаметно, она вошла в нашу семью – приходила помочь то с Рафиком, то по хозяйству... Через два года она стала моей женой. Да. Лидия родила мне ещё двоих детей, а сейчас отдыхает в Карловых Варах... – он замолк и смущённо добавил: – По путёвке.

– И вы до сих пор с ней? – отчего-то удивилась Аврора.

– Да. А какая разница, с кем? Ведь после гибели Эсфихаль я больше не был счастлив, я никого не любил, пока не увидел тебя, – Эмин Хосе неожиданно перешёл на «ты» и, придвинув свой стул ближе к Авроре, заговорил с жаром: – Ведь ты точная копия моей Эсфихаль! Вот ведь насмешка! Авророчка, Авророчка! Не отталкивай меня! Я тебя прошу! – Ибн Заде неожиданно ловко и прытко (не по годам) соскользнул со стула и принялся елозить на коленках вокруг нашей героини, умоляя её не пренебрегать им. Аврора же уверяла, что впредь не будет больше избегать многострадального посла, над которым судьба так зло подшутила, но понять, чего конкретно хочет от неё Эмин Хосе, никак не могла.

– Авророчка! Ты моя последняя радость! Ты моя отдушина! Что ж теперь делать, если нас разделяет такая гигантская разница в возрасте?! Страдать?! Нет! Закроем на неё глаза, на эту разницу! Да? Авророчка? – выжидающе спросил он, наматывая круги вокруг Аврориного стула.

– Но я не пойму никак! – наконец опомнилась она, запрятав жалость к послу в самый дальний уголок сердца. – Чего вы от меня ждёте? Я, собственно, и приехала к вам сегодня, чтобы это узнать! Вы ведь понимаете, что никаких близких отношений между нами и быть не может! Это просто смешно! Не смешно даже, а противоестественно, что ли... – Аврора не могла найти подходящего слова.

– Что мне от тебя надо, Авророчка? – заглядывая ей в глаза, спросил посол. – Выходи за меня замуж! – бухнул он и начал страстно целовать её прекрасные руки.

– Да что вы! Господь с вами! – отпрянула она от Ибн Заде. – Вы с ума сошли!

– Сошёл! Сошёл! Совершенно верно, Авророчка, я сошёл с ума и горжусь этим!

– Чем тут гордится-то? Я не понимаю!

– Знаете, Авророчка, – посол перепрыгивал с «вы» на «ты», как кошка со шкафа на стул, замученная глистами. – Когда вы появились в моей жизни, с того самого дня, как я вас увидел, мне вдруг стало на всё плевать! Честное слово! На должность, на принципы, на установленные в нашем обществе правила поведения, на семью, на возраст! Я будто бы сбросил лет сорок! Я не ощущаю, не ощущаю собственного возраста! – восторженно заявил он. – Я словно вернулся в те годы, когда мы с Эсфихаль жили в ауле.

– Мне очень жаль её... И вас. Ваша история тронула меня, но я ничем не могу вам помочь. Мне лучше уйти, – сказала Аврора, пытаясь встать со стула.

– Что вы, Авророчка! Ах, какой я глупец! Первый раз вы оказали мне такую честь! Первый раз вы согласились прийти ко мне в гости, а я вас пугаю!..

– Меня не так-то просто напугать!

– О да! Я это уже понял! Вы такая же смелая, как моя Эсфихаль! Но не уходите, умоляю вас! – если бы этикет позволял, Эмин Хосе сел бы к Авроре на колени для того, чтобы не дать ей уйти. Но поскольку он, этот самый этикет, не позволял такого, Ибн Заде вцепился в Аврорины руки. – Выходите за меня замуж! У вас всё будет! Я вас озолочу! Будете ездить за границу, мир посмотрите!..

– Да не надо мне ничего! Пустите меня, мне действительно уже пора. У меня неприятности дома...

– Ах! Я знаю, почему вы не хотите выйти за меня! – разоблачительно воскликнул он. – У вас есть мужчина! У такой необыкновенной девушки обязательно должен быть мужчина! И не один! За вами, наверное, толпы поклонников ходят?! Выходите за меня, я разведусь! Выходите! У вас всё будет, клянусь! – зациклился Ибн Заде.

– Ну выйду я за вас...

– Правда?! – перебил её Эмин Хосе, и глаза его загорелись огнём.

– Предположим, что я выйду за вас замуж, – настойчиво продолжала Аврора. – Вы ведь тут же потеряете работу, дети вас, скорее всего, возненавидят, из партии вас исключат...

– Плевать! На всё плевать! – безоглядно прокричал посол.

– Да? А что мы с вами будем делать, позвольте узнать?

– Как – что? – растерялся он.

– Ну вот – что?

– Ну да, ну да, – постепенно возвращаясь к суровой действительности, начал соображать Эмин Хосе. – Вам будет со мной не интересно! Вам, наверное, и сейчас-то страшно неинтересно со стариком! Какая вы умная девушка! Вы настолько моложе меня и насколько мудрее! Надо же! – поразился Ибн Заде и опять взялся за своё: – Посидите со мной! Не оставляйте меня! Ведь мне от вас, Авророчка, ничего не надо. Только чтобы вы сидели рядом, а я бы на вас смотрел! Вот и всё.

Посол наконец-то выразил то, чего жаждало его сердце: просто сидеть напротив Авроры и смотреть на неё, слышать её голос, ощущать её запах.

Короче говоря, любовь посла к нашей героине была поистине платонической – так что подозрения Зинаиды Матвеевны не оправдались.

А что такое платоническая любовь? В наше время, уж наверное, мало кто так любит. И любит ли вообще?..

Для внесения ясности приведу пример из краткого толкового словаря:

«Платоническая любовь – это любовь, основанная на духовном влечении, лишённая чувственности».

Поначалу любовь Эмина Хосе была в высшей степени духовной, но со временем она всё больше и больше приобретала чувственный характер. Однако чувства его были совсем не теми, о каких, наверное, прочтя эти строки, подумал многоуважаемый читатель.

Основным чувством, которым терзался, из-за которого сходил с ума Эмин Ибн Хосе Заде, была ревность.

Задаривая подарками, заманивая Аврору в гости, посол убедил себя в том, что она принадлежит только ему: лишь он может ею любоваться, на него и ни на кого более не должно расточаться её свободное время (не считая, конечно же, Аришу) – короче говоря, на него одного должны были уйти лучшие её годы.

Он ревновал её до исступления, он контролировал её, звоня каждый день домой ровно в семь вечера, дабы убедиться, что Аврора не пошла ни с кем развлечься после работы. Он следил за ней, когда она выходила из посольства, он поджидал её утром, спрятавшись за тяжёлой портьерой у окна, за час до её прихода. Он не спал ночи, он начал курить. Он мучил и себя и Аврору, постепенно и умело втягивая её в эти ненормальные отношения.

«Отчего ж она сносила всё это?» – спросит любезный читатель. И я отвечу, отвечу сейчас же!

Во-первых, из-за жалости. Если из жалости можно полюбить человека, то уж привыкнуть терпеть этого самого человека и подавно возможно научиться, а привычка, как известно, вторая натура. Да, я утверждаю, что Аврора не любила Эмина Хосе, но привязалась к нему всем своим сердцем. Почему? Ну, это очень просто. Видите ли, наша героиня испытывала катастрофический дефицит любви. Любви со стороны родственников, самых близких людей по отношению к ней с самого раннего детства.

Ею никогда не интересовалась мать – Зинаиде Матвеевне было достаточно Гени: все свои чувства она отдавала ему, а потом Арине. От Гени нашей героине не досталось ничего, кроме ненависти и издевательств, более того – в глубине души он жалел, что она вообще появилась на свет. Отец только и делал, что бегал за каждой юбкой, изменяя сначала первой супруге, потом второй, да время от времени ложился по собственной инициативе в психиатрические лечебницы. Метёлкин тоже не дал ей того, что она заслуживала. Даже дочь и та вела себя как неродная.

Поэтому Аврора без труда могла различить истинную, неподдельную любовь к себе и, что самое важное, ценила её больше всего на свете, поскольку человек ценит то, в чём катастрофически нуждается.

Существовали и другие причины, по которым Аврора долгое время ещё позволяла любить себя Эмину Хосе (разумеется, исключительно платонической любовью), о которых будет сказано впоследствии, по мере того как будет развиваться странный роман этих двоих. Роман, который, кроме опыта, принесёт Авроре немало горечи, обид, разочарований, предательства со стороны коллег. Немало он, этот служебный роман, попортит ей крови.

Но сейчас речь пойдёт не об этом. Ведь в настоящее время Аврора Владимировна Дроздомётова пытается подвести третий том своих воспоминаний к концу, и по возможности счастливому, оставив описание своих отношений с послом на самом интересном моменте, дабы, заинтриговав читателя, заставить его прочесть следующий, ещё не написанный ею, четвёртый том.

Как бы ни пыталась ваша покорная слуга оставить Аврору Владимировну наедине с её текстом и повествовать о её жизни самостоятельно, незаметно просачиваясь в её мысли и воспоминания, выуживая из них самые интересные, забавные и ключевые, но, право же, не могу ведь я лезть, как говорится, вперёд батьки в пекло – то есть первой описывать то, что ещё и самой мадам Дроздомётовой-то на ум не пришло, не всплыло из глубин её памяти! Простите! Вот такой уж перед вами оказался подневольный человек, целиком и полностью зависящий от собственного персонажа.

Так что ничего мне больше не остаётся, как кротко и смиренно последовать за ходом мыслей Авроры Владимировны, опуская иной раз что-то второстепенное и малоинтересное, акцентируя внимание на значичельных событиях её жизни.

* * *

В середине ноября Аврора получила ордер на новую квартиру. Наконец-то сбылась её мечта, наконец-то она станет самостоятельной, ни от кого не зависящей и свободной! И неважно, что её новое жильё находится в спальном, унылом, только что отстроенном микрорайоне на окраине города, немного печальном, где крыши домов впиваются в небо и, казалось, поддерживают его, чтоб оно не упало. А внизу, под ногами столько грязи, что ногу переставить порой было весьма затруднительно... Всё это неважно. Нипочём Авроре эти гигантские, давящие на сознание и психику серые двенадцатиэтажки, месиво глины вместо асфальтированных дорожек, неработающий лифт – всё это ерунда в сравнении с участившимися домашними скандалами, с вечным недовольством Зинаиды Матвеевны и истериками Ариночки.

Да! Аврора наивно думала, что у неё начинается новая жизнь. И, конечно же, она ошибалась.

Как только дело коснулось переезда, заказа машины и т. п., Зинаида Матвеевна вдруг оживилась и принялась бойко собирать свои вещички – в основном то, что не смогла бы перетащить самостоятельно – никому не нужную чепуху: трёхлитровые банки, старую цигейковую шубу, в некоторых местах проеденную молью, замызганную, закопчённую деревянную хлебницу, пару огромных кастрюль с облупившейся кое-где эмалью, старую тумбочку, которую Геня всё порывался выбросить...

– Что это? – спросила Аврора, придя с работы и непонимающе кивнув на гору хлама в коридоре.

– Как что? – Гаврилова выпучила маленькие глазёнки и встала в угрожающую позу «руки в боки». – Вещи в новую квартиру. Что ж ещё-то!

– А зачем тумбочка? Мне она не нужна.

– Ха! Не нужна она ей! Скажите пожалуйста! Тебе не нужна, а мне нужна! Я туда свои лекарства складывать буду! – разъяснила Зинаида Матвеевна, надув свои хомячьи щёки то ли от важности, то ли от обиды на дочь. Скорее всего, всё-таки от ощущения собственной значимости (мол, без письма Валентине Терешковой, первой женщине-космонавтке, нацарапанного ею не без помощи Ларисы Николаевны, главного бухгалтера с часового завода, никакой квартиры бы и не было вовсе) – Гавриловой даже в голову не приходила мысль, что она-то к этой самой новой квартире не имеет никакого отношения, что её место тут, где она прописана, рядом с любимым сыном, который неделю назад разорвал все отношения с Ириной Стекловой и вернулся в отчий дом.

– Да? – кроме этого «да», Аврора не знала, что и сказать.

– Да! А что такое?

– Послушай, ма, давай-ка поговорим, – начала Аврора, несмотря на то что хорошо представляла, чем закончится этот разговор. – Мне эта тумбочка не нужна. Тебе нужна. Значит, ты собираешься жить у меня? – в лоб спросила она.

– У тебя?! – от удивления и негодования Зинаида Матвеевна чуть было не проглотила собственный язык. – Нет! Вы только посмотрите на неё! – нечеловеческим голосом завопила она. – У неё я буду жить! А не я ли тебе с квартирой помогла? Ах ты, свинья ты неблагодарная! Не я ли письмо писала?! Не я ли... – и Гаврилова принялась долго и визгливо перечислять всё, что она сделала для дочери за свою жизнь, нагло приписывая себе то, чего никогда не делала. Она и слушать не хотела, что её письмо ничего, в сущности, не значило (быть может, его и не читал-то никто), поскольку Аврора пробивала эту квартиру сама, мотаясь по самым различным инстанциям, описывая свою безвыходную ситуацию и строча бесчисленное количество всевозможных заявлений и прошений.

– Вот именно! – поддержала бабку Арина.

– А ты не встревай, когда взрослые разговаривают! Иди в комнату! – сказала Аврора.

– Не трогай девочку! – загородив своей пышной грудью внучку, прогремела Зинаида Матвеевна. – Только и можешь, что робёнка обижать! – заокала она.

– Вот именно! – крикнула Арина, чувствуя себя в полной безопасности за бабкиной спиной.

– Иди, моё солнысько! Ступай, поиграй в кукольки! Сейчас бабушка с твоей мамой разбираться будет! – заявила Гаврилова.

– Не пойду! – упёрлось «солнысько».

– Ступай, ступай, послушай бабушку, – попросила Зинаида Матвеевна, и Арина первый раз в жизни послушалась её, удалившись с понурой головой из коридора в маленькую комнату.

– Вот как, стало быть, выходит! – взревела Гаврилова. – Оперилась, и мать не нужна?! Матерью попользовалась и выкинула, как ненужную драную вещь! Конечно! Мать ведь дура! – припомнила она дочери недавнюю обиду. – Мать в институтах не училась! Она недалёкая, тёмная женщина! Чего с ней считаться?! Как была нужна, так: «Ой! Мама, посиди с Ариночкой!» – пропищала она, пытаясь изобразить Аврорин голос. – А как новую квартиру получила, так можно и побоку мать-то! И правда! Зачем она теперь?! Только мешать будет! О как! Когда я сердечком своим к Аришеньке-то приросла, так и не нужна стала! Да если б не я, ты бы уж давно робёнка-то угробила!

– Ничего бы с ней не случилось! – попыталась высказаться Аврора, но Гаврилова настолько вошла в раж, что уж не слышала более никого, кроме себя.

– Ариночка, золотко моё! Иди сюда! Иди, солнысько моё! – заголосила она – будущая актриса уже стояла рядом с ней. – Слушай меня, детонька, слушай! Разлучить нас с тобой хотят! Да! Теперь будешь без меня жить! Сплавит тебя мать в школу, станешь там до самой ночи на продлёнке торчать! О как! И злые учителя будут орать на тебя, а одноклассники обижать! И никто за тебя не заступится! Потому что бабушки рядом с тобой не будет! Вот так!

– Не хочу! Не хочу! – завопила Аришенька.

– А теперь тебя, детонька моя, никто спрашивать не станет, чего ты хочешь, а чего не хочешь! – патетично воскликнула Зинаида Матвеевна и снова обратилась к дочери: – И как у тебя только рука поднимется робёнка в продлённую группу отдать?! А? Где одни сплошные инфекции, вши да глисты! Это ж ведь считай что на погибель! Ох! Несчастная моя Аришечка, несчастная! – запричитала она. – Детство твоё как быстро закончилось! Ничегошеньки-то ты ещё не видела! Как следует не отдохнула! И за что господь тебе такую мать послал?! – Зинаида Матвеевна так вошла в образ несчастной бабки, что остановить её стенания было невозможно.

– Не хочу на продлёнку! Не хочу в школу! Хочу с бабулей! – подвывала Арина и, вцепившись в Зинаидину руку, гаркнула: – Моё! Моё! Моё!

– И почему всегда всё не так происходи-и-ит! Всё моё семилетнее воспитание теперь насмарку! – заливалась Зинаида Матвеевна крокодиловыми слёзами.

– Не поеду никуда-а-а! С баушкой остану-у-усь! – ревмя ревела будущая актриса.

– Господи! Да вы с цепи, что ли, сорвались?! – воскликнула Аврора. Поведение матери с дочерью, этих самых близких ей людей, всколыхнуло в её душе массу противоречивых чувств – раздражение, недоумение, разочарование, злость и пресловутую жалость, из-за которой так много в жизни Аврора потеряла.

– Ой! – вытирая слёзы рукавом байкового халата, сдавленно воскликнула Гаврилова. – И почему всё всегда происходит не так, как надо-о-о?! Чего хорошего – дак помалу, а плохого – дак с леше-его! – выла она, и вдруг Арина выскочила на середину коридора и, упав на колени перед матерью, принялась горячо просить, схватив её за руки и роняя крупные слёзы на пол:

– Мамочка! Моя дорогушечка! Моя любимая! Давайте никогда не разлучаться! Давайте всегда вместе жить! Я вас так люблю: и бабушку, и тебя! Вы обе мои! Я никого из вас никому не отдам! Ну, пожалуйста! Ну, не оставляй тут бабу-у-ух-лю! – плача и икая, просила она.

– Доченька! Аришенька! Кровинушка моя! Ну что ты?! Что ты?! Я ведь не зверь какой-нибудь! Конечно! Пускай бабушка живёт вместе с нами! Я разве против?!

– У-у-у-у-у... – Арина не в силах была успокоиться – её, что называется, прорвало. Она плакала, раскрывая свой истинный характер, свою истинную натуру в этом плаче – не ту – собственницы-эгоистки, навязанную ей бабкой, от которой она и сама-то, наверное, устала, а чуткую, искреннюю, любящую. – Мамочка, мамочка, скажи мне, скажи, – просила она, захлёбываясь. – Ты меня любишь? – казалось, этот сокровенный, растущий в душе Арины вопрос терзал её постоянно, и теперь она не могла сдержать себя, она раскрыла свои карты, задав его матери.

– Дочурочка! Что ты?! Как ты можешь сомневаться? Я люблю тебя больше всех на свете! Слышишь?! – Аврора села рядом с Ариной на пол и, обняв ее, тоже заплакала. – Слышишь? Ты моя дочь! – сквозь слёзы сказала она, а девочка улыбнулась такой невинной, блаженной улыбкой, какую Аврора видела лишь однажды на её лице. «Господи! Какая она у меня всё-таки чудесная!» – подумала она.

– Ой! Девочки вы мои дорогие! Деточки вы мои любимые! – запела Зинаида Матвеевна и плюхнулась на пол рядом с «деточками». Обняв их, она заговорила срывающимся, дрожащим голосом: – И что ж мы с тобой, Авророчка, всё ругаемся?! Ой! У меня ж, кроме вас, никого нет! Ради вас только и живу на этом свете! Чего же мы поделить-то с тобой не можем, доченька ты моя дорогая?! – вопрошала Зинаида Матвеевна, смачно расцеловывая дочь в её бархатные щёки. – Ох! И до чего ж ты у меня мягонькая! Гладенькая! – восторженно проговорила она.

– Мамочка, поедем с нами! Бери свои кастрюли, тумбочки, банки! Чего хочешь! Собирайся, и поедем! – теперь, не сдерживая себя, ревела Аврора. И все они, эти три разновозрастные женщины, вдруг почувствовали небывалое единение, осознали, что им – слабым и ранимым – нужно всегда держаться вместе, что все они одним миром мазаны. В тот момент, когда эти трое сидели на полу, рыдая в три ручья, когда ощутили, что любой мужик – это враждебный элемент, на пороге появился Геня.

– О! Чо это у вас тут за кипеш-то, в натуре? – вылупив глаза, обалдело спросил Кошелев. – Вы чо тут за фестиваль устроили? Вольтанулись, что ль, совсем?!

– И ничего-то ты, Генечка, не понимаешь! – заливисто заявила Зинаида Матвеевна.

– Ой! Да ладно тебе, мамань! Налифки фталифки попово селисински? – проговорил он, глупо усмехаясь. Геня, судя по всему, растерялся, когда увидел их всех вместе, сидящих на полу в коридоре и рыдающих белугой. – А чо случилось-то? – тупо спросил он.

– А то, что я теперь у Аврорки жить буду! Так-то! – с нескрываемой гордостью сказала Гаврилова твёрдым, властным голосом – будто и не плакала вовсе.

* * *

Нельзя отрицать, конечно, что Зинаида Матвеевна настолько привязалась к Арине, что разлука с обожаемой внучкой явилась бы для неё сильным ударом, но справедливости ради нужно заметить, что, помимо «солныська», у неё была не одна веская причина переехать с дочерью в новую квартиру.

Первая и самая главная (не считая Ариши) – это бывший муж, Владимир Иванович Гаврилов.

Дело в том, что он со своей второй супругой – Галиной Калериной (той самой, с которой он закрутил любовь в психлечебнице, невероятно страшной женщиной с серьёзным диагнозом обострившейся наследственной шизофрении, с незабываемым утиным носом, с буйной кудрявой шевелюрой, безумными, стеклянными глазками, густыми, клокастыми бровями и с волосатыми бородавками на лице) жил в непосредственной близости от нового Аврориного жилья. За сорок минут быстрым шагом ему можно было запросто добраться до дома Авроры. И Зинаида Матвеевна прекрасно знала об этом. Да и как она могла не знать! Они с Гавриловым уже успели обсудить всё по телефону. Более того, Владимир Иванович успел дважды галопом добежать до строительной площадки и поставить рекорд.

– Тридцать две минуты и пятьдесят пять секунд! – восторженно кричал он в телефонную трубку на ухо бывшей супруге. – Зинульчик! Тридцать три минуты – и я у тебя в постели! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – часто заплевался он, отстукивая мелкую дробь по собственной коленке: тук, тук, тук, тук, тук.

– Ой, Володя! Ну что ты такое говоришь! Ты прямо меня смущаешь! – краснея, как невинная девушка, отвечала Зинульчик. А у самой сердце билось, как сумасшедшее – казалось, вот-вот выпрыгнет от привалившей нечаянной радости.

– Ничего! Ничего! Ничего! – громко и весело, не попадая в ноты и перефразируя на свой лад знаменитую песню из кинофильма «Бумбараш», пел Гаврилов. – Я приду (т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук) и тебя полюблю! Если я не погибну в бою! Парам-пам-пам!

– Ох, Гаврилов, ну что ты такое говоришь-то?! – кокетливо отмахивалась Зинаида Матвеевна, а у самой глазки горели. У-ух!

– Зинульчик! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук, – нервно отстукивал он костяшками пальцев по прикроватной тумбочке. – Ты прям как мой Галюнчик! Она тоже вечно: «Гаврилов! Ну что ты такое говоришь? Гаврилов, ну что ты такое делаешь?!» – женским голосом вопросил он.

– Вот и люби свою Гальку, если в бою не погибнешь! Вот и нечего мне звонить! И не поеду я никуда! С Генечкой жить останусь! Больше вообще меня не увидишь! – задыхаясь от злости, кричала Зинаида Матвеевна, порываясь нажать на отбой.

– А-а! Ревну-уешь?! – не без удовольствия обличительным тоном тянул Гаврилов, плюясь и отбивая мелкую дробь по чему придётся. – А что Галюнчик?! Галюнчик – больной человек! Она ж неискушённая, чистая, как ребёнок. Знаешь, Зинульчик, подстрижёт меня и говорит: «С тебя, Гаврилов, две шоколадки «Алёнка» и литр кефира!» Ну истинное дитя! На неё ж обижаться даже нельзя! А ты ревнуешь! – разочарованно пробормотал он.

– Вот ещё! Больно надо! Ишь, возомнил! Было б кого ревновать-то! – шла в наступление Зинаида. – К этой твоей Гальке, что ли, психованной?! О-ой! Ну прямо сил никаких нет! Во насмешил! – и она начала фальшиво смеяться.

– Костричная ты, Зинька! Права была твоя мамаша! Царствие ей небесное! Хорошая женщина была! Всю жизнь ты мне, Зинька, искалечила, истерзала ты меня всего! Всю душу мою чистую растоптала, исхаркала! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! тук, тук, тук, тук, тук. – Ведь заманила меня, девственника, в свои сети! Молод я тогда был и неопытен! Поигралась ты, Зинаида, со мной все эти годы! И за что, за что только такое поганое у тебя ко мне отношение? Вот этого понять я (т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук) не могу! Или ты от природы, Зинька, лярва такая?!

– Ну всё, Гаврилов, допёк ты меня! Не звони мне больше! Живи со своей умалишённой, и нечего ко мне лезть! – ревностно взвизгнула «Зинька» и хотела уж бросить трубку, как услышала разгневанный голос бывшего мужа.

– Не-ет! Постой, постой! Давай-ка разберёмся! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук. Задели его за живое – ох задели! Больше всего в жизни он не переносил несправедливого отношения к себе. – А кто из нас первый изменил? А? Не ты ль со змием этим, с этой падлой Средой с верхнего этажа, переспала? Ну-ка, говори!

– Ой! Вовк! Иди ты, знаешь куда!.. – возмущённо отбрыкивалась Зинаида Матвеевна, лукаво стреляя глазками. Казалось бы, вот – самый подходящий момент для того, чтобы бросить трубку, – ан нет, в который раз Гаврилова выслушивала гнусный рассказ мужа о собственной измене и, как ни странно, получала от этого колоссальное удовольствие. Может, ей было приятно, что бывший супруг до сих пор, по прошествии многих лет, продолжал ревновать её так же, как и она его к умалишённой Калериной?

– Я-то пойду, пойду! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п, – тук, тук, тук, тук, тук, кричал Владимир Иванович на том конце провода, выпучив и без того булькатые глаза свои. Он будто с цепи сорвался. – Думаешь, я забыл? Да я своими глазами всё видел! А собственным глазам я верю! Не верь брату родному, верь своему глазу кривому! – прогремел он, и его понесло, Гаврилов уж не в силах был остановиться – он резал и резал правду-матку, припоминая супруге всё. Начиная со сцены её измены с соседом-извращенцем с верхнего этажа, во всех подробностях, детально пересказывая в который раз, в какой позе около четверти века назад сидела Зинаида Матвеевна на широком подоконнике, возле двери развратника и греховодника, какие именно части её пышного тела были оголены, куда была закинута её левая нога и какой дикий, непередаваемый ужас застыл в её глазах при неожиданном появлении законного тогда супруга, и заканчивая тем, какая она была, живя с ним, мелочная, гадкая и жадная. Не забыл он упомянуть и о десятилетней разнице в возрасте – Владимир Иванович не упускал момента подчеркнуть истинный возраст Зинаиды Матвеевны.

– Ну это уж ты, Гаврилов, совсем!.. Слишком далеко зашёл!.. – пыхтя от злости, выдавила из себя прелюбодейка.

– А-а! Далеко?! – разоблачающе проговорил он и снова: т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Не сметь перебивать меня! Молчи и слушай, не то всё Аврику расскажу! – шантажировал он бывшую жену. Зинаиде Матвеевне слушать его обвинения было малоинтересно, однако трубку она бросить никак не могла, поскольку слишком хорошо знала характер Гаврилова. «Вот ведь идиот! Он ведь и вправду может всё Аврорке рассказать!» – думала она, и ей ничего не оставалось, как молча и смиренно выслушивать упрёки и претензии сумасбродного Владимира Ивановича. – И что мне после такого гнусного предательства оставалось делать?! – мне, неопытному, скромному и робкому юноше? – спросил он, на что Зинаида Матвеевна неосмотрительно прыснула со смеху. – А-а?! Смешно?! Конечно! Чего там со мной чикаться? Ты со мной никогда не считалась! Курва ты, Зинька!

– Ну, хватит с меня! – слезливо сказала она.

– Посмотрите-ка на неё! С тебя, может, и хватит, а я ещё не всё сказал! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук. – И я говорю, что мне тогда оставалось делать? Отчаяние овладело мною – беспросветное отчаяние овладело моей душою! Состояние крайней, так скыть, безнадёжности и безысходности ощутил я! – с грустью молвил Владимир Иванович. На него вдруг нашло то наигранное сентиментально-романтическое настроение, какое обыкновенно находило тогда, когда разговор касался бренности человеческой жизни. В такие минуты Гаврилов опускал очи долу и, печально вздыхая, вытягивал руку вперёд, будто указывая путь к светлому будущему, просил похоронить его под берёзкой, поскольку уж недолго ему осталось жить на этой земле. – Потому как нахаркали в мою открытую, неиспорченную душу. Ты, Зинька, лярва, нахаркала! Глупая, недалёкая ты женщина! – с поистине вселенской тоской в голосе изрекал Гаврилов и, как правило, долго ещё плевался в трубку.

– Ну, всё сказал?

– А что? – весело, совершенно другим тоном спрашивал он. – Злисся?

– Чо на дураков-то злиться, – бубнила себе под нос Зинаида Матвеевна.

– Злисся, Зинульчик! Ой! Злис-с-ся! А ведь чо я тебе звонил! – вспоминал он обычно к концу разговора. – Меня ведь повысили!

– Да сколько ж можно! Одно и то же! Уж десятый раз мне про это говоришь!

– А может (т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук), – мне приятно! А тебе не нравится, что руководство меня ценит, что во мне на работе нуждаются! Ух! Ну и костричная ты, Зинька! – легкомысленно кричал он и снова затягивал: – Ничего, ничего, ничего! Я приду и тебе обойму! Я приду и тебе полюблю. Если я не погибну в бою! Парам-парам!

– Вот идиот! – в сторону говорила Зинаида Матвеевна, но в душе творилось нечто поистине невероятное: радость и какое-то совершенно ненормальное возбуждение, смешанное с предвкушением чего-то волшебного и чудесного.

– Зинульчик! Теперь будем жить по соседству! Хо-хо! Тридцать две минуты пятьдесят пять секунд, и я у тебя в постели! Хо-хо! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук! – громко постучал он по деревяшке и бросил трубку.

– Вот ненормальный! – воскликнула Зинаида Матвеевна, довольная не только собой, но и всем, что окружало её в ту минуту: сухой, кряжистой тополиной веткой за окном, падающими, крупными хлопьями снега, унылым свинцово-серым небом, голубем, который присел на подоконник только затем, чтоб испачкать его...

Гаврилова подошла к трюмо и принялась разглядывать себя в зеркале. Сначала долго рассматривала (будто впервые видела, честное слово!) своё грушеподобное лицо с узким лбом и надутыми, сравнимыми только с хомячьими щеками. Потом взгляд её опустился ниже и, не без удовольствия скользнув по роскошной груди седьмого номера, остановился на толстенных ляжках, просвечивающихся через ситцевый старый халат, которыми она гордилась (более того, дорожила ими) и по сей день.

– Хороша! Нечего сказать! – удовлетворённо воскликнула она (заметьте, совершенно искренне). – Ой! И кому ж такая красота-то достанется?! – улыбнулась она и выдернула из головы толстый седой волос, который, по её мнению, портил всю эту небесную красоту.

Теперь, с переездом на новую квартиру, встречи экс-супругов обещали стать не то что регулярными, а вдобавок ещё частыми и продолжительными. Их вряд ли могли застать – им не стоило опасаться внезапного прихода Гени. Там, в квартире, пробитой благодаря невероятным усилиям Авроры, Гавриловы могли сколько угодно предаваться любви, пока дочь была на работе, а Арина – в школе. Ведь Арина в этом году обязательно поступит в школу – бабка уж не будет этому препятствовать.

И в который раз Зинаида Матвеевна возрадовалась, осознав, что ей есть ради чего ходить по этой бренной земле, имеет смысл дышать московским воздухом, воспитывать внучку, поддерживать сына, есть, пить, одеваться... Впереди маячило только одно. Наслаждение. Наслаждение. И ещё раз наслаждение.

С того дня, как Аврора получила ордер, Зинаида Матвеевна грезила, мечтая ощутить то неземное блаженство, которое впервые почувствовала с Гавриловым (как назло!) только после развода.

По иронии судьбы, расставшись с бабником и дебоширом Владимиром Ивановичем, она поняла, отчего же люди так много говорят о любви. Именно тем летним вечером, когда Геня отсутствовал, исполняя свой долг в рядах Советской Армии, а Аврора «отдыхала» в лагере, провалявшись всю смену с температурой в лазарете, Зинаида вдруг как никогда почувствовала Гаврилова – каждое его движение, каждый жест, вздох, взгляд. Впервые она испытала ту гармонию и согласованность в любви, которых никогда не было между ними за всю супружескую жизнь, за одиннадцать долгих лет. Ей казалось, что она плывёт на спине и волны ласково, с какой-то необычайной заботой несут, покачивая, её тело прямиком в рай. И вот огромный водяной вал с осторожностью, нежностью и благоговением поднимает её к самому небу. Она вдруг перестаёт ощущать себя – она становится невесомой и воспаряет к безмятежному, чистому лазурному небосклону. Волна отступает, зашелестев где-то внизу:

– Зинк! Ты прэлесть! Зин! Ну я, честное слово, никого, ни одну бабу с тобой не сравню! – прошептал ей тогда на ухо Гаврилов.

И сейчас, стоя перед зеркалом и рассматривая себя, Зинаида Матвеевна представляла, как её любимый супруг (ну и что же, что бывший! – это совершенно неважно), сбежав с работы часа на два, снова и снова будет говорить, что она «прэлесть» и что ни одна женщина на свете ни в чём не может сравниться с ней.

Именно тогда, тринадцать лет назад, Гаврилова поняла, что в жизни всё происходит совсем не так, как нужно, – как это представляется правильным и логичным ей самой. Почему Зинаиде Матвеевне было суждено испытать ни с чем не сравнимое удовольствие любви только после развода с супругом? Если б она в браке хоть один разочек почувствовала нечто подобное, то никогда в жизни не рассталась бы с мужем. А что теперь? Теперь Владимир Иванович был чужим, «калеринским»!

Гаврилов – вот вторая причина, по которой Зинаида Матвеевна так рвалась поселиться в новой квартире дочери. А может, это была первостепенная причина? Как знать? Разве влезешь в чужую душу – она, как известно, потёмки. Кого больше всех на свете любила Зинаида Матвеевна – Арину, бывшего мужа или Геню? Быть может, она до конца дней своих не могла в этом разобраться, а может, и не разбиралась вовсе: делала, что хотела, однолюбка! Да, да, однолюбка, поскольку с рождения обожала и ублажала лишь одного человека – себя.

Милочка, та самая племянница Зинаиды Матвеевны, несчастная сиротка-плакатистка, которой было около сорока и которая в прошлом году связала свою жизнь с Константином Зориным, на десять лет моложе себя, словно повторив судьбу своей тётки.

Милочка, с которой Гаврилова часами разговаривала по телефону, изливая душу по поводу ветреной своей, непутёвой дочери и «старика» Эмина Хосе. Вот ещё одно веское основание для переезда Зинаиды Матвеевны к Авроре.

Дело в том, что Милочка (так уж случилось!), как и Владимир Иванович, тоже жила неподалёку от новой квартиры Авроры, только в противоположной от неё стороне. Но если идти от унылой серой девятиэтажки художницы-плакатистки всё тем же быстрым гавриловским шагом, то выходило ровно тридцать две минуты и пятьдесят пять секунд.

Одним словом, переехав к дочери, Зинаида Матвеевна обеспечила себе тем самым надёжный, прочный тыл и массу дополнительных удовольствий, а Аврора – напротив, попала в блокадное кольцо сплетен, толков и пересудов – в замкнутое пространство, где всё сводилось к тому, что посоветует Милочка и что скажет отец. Со временем прибавились многочисленные соседи, к мнению которых Гаврилова относилась в высшей степени трепетно, новые приятельницы, с которыми она знакомилась у подъезда и в малочисленных продуктовых магазинах с полупустыми прилавками, Аришина учительница, для которой она не раз стояла в очереди за кубинской картошкой или бананами и т. д. и т. п.

Надо заметить, что Зинаида Матвеевна, стоило ей только взобраться на двенадцатый (и последний) этаж, в новую дочернину квартиру (лифты не работали три первых дня по причине отсутствия электроэнергии), моментально почувствовала себя дома. Оглядев внимательнейшим образом коридор, кухню и комнату, она деловито вышла на лоджию и, заключив, что квартирка была б очень даже ничего, если б не два окна в «горнице», принялась командовать, что и куда поставить, абсолютно не принимая во внимание пожелания Авроры.

– Софу сюда! – указывая на стену у двери, распоряжалась она.

– Подальше, подальше, в угол, – пыталась встрянуть хозяйка, но мать, пренебрежительно махнув на дочь рукой, перекрикивала её – она просто дорвалась до власти, которой всю жизнь ей так остро не хватало.

– Что ещё за ерунда?! Куда в угол-то?! Ставьте, куда я сказала! Вот был бы Генечка, он бы помог! – приговаривала Гаврилова, красная от возбуждения и воодушевления. – Но он на работе! Ох! Бедный мой сыночек! Вот я всё думаю, как он там теперь без меня будет?! – фальшиво печалилась она. – Кто ему поесть приготовит, кто постирает, кто брючки выгладит?! Всю жизнь я для вас всем жертвую! – торжественно воскликнула она и напористым тоном добавила: – Вы это, девочки, ценить должны.

Весь день и полночи Гаврилова приказывала и командовала – она до того дошла, что устанавливала определённые места для своих трёхлитровых банок, кастрюль, поварёшек и ножей, споря и повышая голос сначала на грузчиков, а потом на Аврору.

Что и говорить, тот последний день декабря выдался хоть и суматошным, но счастливым для Зинаиды Матвеевны. Долго хвасталась она потом перед Милочкой, Геней, бывшим мужем и новыми своими приятельницами:

– Ни копейки грузчикам не дала! – с нескрываемой гордостью говаривала она. – Аришкой клянусь! Ни копейки!

– Да как же так?! Они ж на своих горбах, без лифта, гардероб с холодильником на двенадцатый этаж пёрли, а ты им даже на бутылку не дала?! – поражались все.

– Нет! Не дала! – возомнив себя железной леди, с достоинством отвечала Гаврилова и добавляла для пущей важности: – А нечего пьянство поощрять! – после чего сознательность Зинаиды Матвеевны обострялась настолько, что она начинала на память с пеной у рта цитировать все подписи к плакатам, которые когда-либо видела на рабочем столе Милочки. – Что это такое?! Вы хотите, чтобы я стимулировала коллективные гулянки, которые нам давно пора пресечь?! Алкоголь – враг производства! – кидалась она заученными речовками. – Не будь в плену, как говорится, у дурной привычки! Алкоголь – активный соучастник преступлений! Пьянству – бой! – заключала она, и уж после этого никто (даже Владимир Иванович) не мог ей возразить.

* * *

Итак, Зинаида Матвеевна настолько укоренилась, угнездилась, можно сказать, пустила корни в новой дочерниной квартире, что спустя месяц, мало-мальски устроившись на новом месте, заявила, что нужно бы и новоселье справить.

Авроре хоть и не до этого было, но перечить матери она не стала, зная, что себе дороже выйдет.

Что касается нашей героини, то теперь она тратила на дорогу до посольства вдвое больше времени, часто опаздывала, нередко приезжая на работу без единой пуговицы, по причине давки в автобусе, который добирался до конечной станции метро битых сорок минут. Она металась между требованиями своенравной матери, капризами избалованной Арины, преследованиями Евгения Бавловского и бывшего мужа, который никак не мог выкинуть её из сердца, ревностью влюблённого в неё до беспамятства Эмина Ибн Хосе Заде, упрёками отца и насмешками несчастной сиротки Милочки.

Гаврилова оставалась непреклонной – она выступала категорически против общения Авроры со «стариком»-послом, однако с удовольствием принимала от него посылки (к слову сказать, не ей адресованные) с фруктами, красной рыбой, чёрной икрой и всевозможными, совершенно нереальными для магазинов того времени яствами. Она накидывалась на продуктовые спецпайки, яко коршун на цыплёнка, потрошила их, раскладывая по кучкам и приговаривая:

– Это я в выходные Генечке отвезу, это Милёночку нужно будет отдать, это отцу твоему... Он обещался в понедельник зайти...

Она так быстро привыкла к вкусной пище, к дармовым продуктам и презентам, как привыкают ко всему хорошему. Вся эта новая жизнь с подношениями от посла пришлась по вкусу Зинаиде Матвеевне. Но очень скоро она стала воспринимать её как данность, как нечто само собой разумеющееся. Одно никак не доходило до неё – при чём тут этот навязчивый старый хрыч – Эмин Хосе? Посему Гаврилова с удовольствием принимала гостинцы, но вот посла принять она никак не могла, чуть ли не каждый день закатывая дочери скандалы – мол, бессовестная ты, бессовестная! – это ж надо было со стариком связаться.

Но в конце января Зинаида Матвеевна заметно поутихла. Не просто так, конечно. Это был штиль перед бурей. Бурей был банкет по поводу новоселья, на который она решила пригласить всех родственников.

К новоселью Гаврилова прибавила ещё несколько событий – она не могла иначе: она любила «оптовые вечеринки». Стоит хотя бы вспомнить званый ужин в кафе «Ромашка», куда Зинаида Матвеевна пригласила всю свою многочисленную родню, поначалу желая отметить лишь возвращение зятя из армии. Пока она готовилась к этому событию, аппетиты её возрастали, и кончилось тем, что Аврорина родительница присовокупила к метёлкинскому приходу из рядов Советской Армии рождение ненаглядной внучки, свой уход на пенсию, Аврорин день рождения, прошедший Новый год, грядущий день Восьмого марта и т. д., – так, что гости поначалу и не знали, в честь какого события говорить тосты и поднимать бокалы.

Психология Зинаиды Матвеевны была проста: «Выгоднее позвать гостей один раз, приплюсовав все возможные праздники и семейные события. Тогда, – думала она, – у людей будет ощущение, что они были у нас много раз – и на Новый год, и на день рождения Авроры, и на новоселье, даже Международный женский день умудрились отметить в нашей новой квартире». Существует понятие оптического обмана, когда вы видите совсем не то, что изображено на самом деле. Зинаида Матвеевна, сама не ведая того, придумала собственное понятие – «психологический обман».

К концу января она с неистовой, исступлённой остервенелостью принялась писать списки гостей. Зинаида Матвеевна обожала составлять списки: то заносить имена, то вычёркивать их, добавлять новые где-то сверху убористым почерком или на полях (в зависимости от настроения и благорасположения к тому или иному человеку в данный момент). Помимо того, что Гаврилова в эти минуты чувствовала себя королевной (кого захочу – приглашу, кого не хочу – не приглашу), она питала настоящую слабость к новым тетрадям. Прежде чем начертать имя первого приглашённого на нетронутом листе бумаги, хрустящем и белоснежном, словно снежное поле, по которому не успел пройтись ещё ни один человек, Зинаида Матвеевна долго смахивала с него воображаемые крошки, облизывалась, сглатывая слюну в предвкушении первой буквы, поочерёдно кусала то губы, то шариковую ручку за тридцать пять копеек, купленную специально для этого случая в местном магазинчике канцтоваров, что так кстати расположился на первом этаже соседнего дома. Потом, пристраивая руку то так, то сяк, она вырисовывала дрожащую, будто пьяную заглавную «Г». Первым в списке обычно шёл у неё Генечка.

Засим она уж не церемонилась, писала с ошибками, пропуская буквы в именах близких людей – что называется, как курица лапой, прорывая шариком ручки бумагу до дыр.

Полмесяца Гаврилова угрохала на составление списка, измарав не одну школьную тетрадь за две копейки, с гимнами СССР и таблицами умножения на оборотной стороне. Но никак ей не удавалось достигнуть идеала – слишком много было народу. К примеру, если позвать Владимира Ивановича (а как его не позвать? – просто невозможно обойти его стороной!), то придётся пригласить и умалишённую Калерину. И, как обычно в подобных случаях, на Зинаиду Матвеевну навалились уж знакомые ей терзания. Ну не могла ведь она обойти своих братьев и сестёр – Василия Матвеевича с тихой, кроткой женой его Полиной... Ежели позвать Василия, то как не пригласить Павла Матвеевича, несправедливо отсидевшего в лагерях восемнадцать лет? А семья у него большая! Ирина Карловна – верная супруга, которая сумела пережить эти страшные восемнадцать лет и дождаться мужа. Ну как их не пригласить?! Грех, да и только. Их дочь, опять же, Виолетта Павловна тридцати девяти лет, что работает в ДЭЗе диспетчером, – всеми уважаемый человек! Не может же она прийти одна, без своего любимого мужа – Андрея Михайловича Дробышева, автомеханика с золотыми руками! Они наверняка прихватят с собой пятнадцатилетнюю дочь Людочку – куда они без неё! И это не говоря уже о младшем брате Иване Матвеевиче! – том самом, которого так неудачно ранил его же товарищ, рядовой Быченко, в мягкое место, прочищая винтовку Мосина. А как Иван Матвеевич может прийти один? Без Галины Тимофеевны, обожаемой супруги, которую Гаврилова застала с Владимиром Ивановичем в маленькой комнате старой квартиры, на поминках собственной матери, в самый что ни на есть кульминационный момент сексуального наслаждения. Без их единственной дочери Любашки, такой же племянницы Зинаиды Матвеевны, какой была и сиротка-плакатистка Милочка? Ох! Ещё и Милочка! И все они с мужьями! «Катастрофа, настоящая катастрофа!» – швыряя ручку и измятую тетрадь на пол, в ужасе думала отчаявшаяся Гаврилова, проклиная себя за то, что затеяла всё это. Теперь она бы с удовольствием «замяла» банкет по поводу новоселья, а также ближайших праздников, но не могла. Она имела глупость проболтаться о вечеринке младшей сестре Екатерине. А ту хлебом не корми, дай только повеселиться, выпить да погулять. Катерина, несомненно, растрепала уж эту весть всей их многочисленной родне. Так что ничего иного, кроме как искать положительные стороны в предстоящем званом ужине, не оставалось Зинаиде Матвеевне. И она нашла, нашла эти положительные стороны.

– Ну что ж теперь делать?! – разговаривала она сама с собой. – Попрошу у соседей стулья и столы, напеку пирогов побольше, холодец сделаю, картошки наварю целое ведро, пусть жрут! И потом, всё равно народу будет меньше, чем тогда в кафе «Ромашка». Генечка со Стекловой расстался, значит, её не будет – одним ртом меньше! – и, с облегчением загнув мизинец левой руки, Гаврилова принялась нетерпеливо считать, кто ещё не придёт на торжество из тех, кто обычно бывал на подобных мероприятиях. – Метёлкина тоже не будет! А значит, и его родни! Эт-то ж четыре человека! – восторженно воскликнула она. – Всё-таки хорошо, что Аврорка с ним развелась! Не-е, какие четыре... – застыла она. – Юрка вечно своего друга с женой приглашал – это ещё две персоны! А-а! – вспомнила она. – Ещё ведь Тамарка Кравкина, Авроркина подружка из швейного... Та тоже прийти никак не сможет! Получается... Получается за минусом... Восемь человек! – обрадовалась Гаврилова, сбросив восемь костяшек на деревянных счётах. – Может, ещё кто заболеет или ногу, к примеру, сломает, – с надеждой проговорила она, и перед глазами у неё вдруг всплыло круглое глуповатое лицо Тамары с водянистыми, будто вылинявшими глазами – единственной лучшей Аврориной подруги.

Тут автор считает уместным напомнить любезному читателю об этой самой Кравкиной, поскольку она, несомненно, выплывет, подобно затонувшему в реке бревну, в последующих романах мадам Дроздомётовой.

Итак, Тамара, которая каждое утро, поджидая Аврору у троллейбусной остановки неподалёку от швейного училища и всюду таскаясь за ней хвостом, добилась её расположения благодаря своему тупому упрямству. С годами дружба двух таких разных девушек не оборвалась, как это часто случается, – напротив, только крепла.

Кравкина спустя год после рождения Арины вышла замуж за своего двоюродного брата Вовчика, который некогда раздражал и допекал её своим присутствием, и переехала на Урал. Теперь у неё было двое детей – «мальчик и мальчик». Каждый месяц Аврора получала от неё печальное, полное обид и упрёков в адрес родителей мужа письмо и незамедлительно отвечала, успокаивая и утешая подругу. Та, в свою очередь, настойчиво звала Аврору в гости.

Итак, Тамара никак не могла появиться на новоселье.

Но вернёмся, однако ж, к нашей гостеприимной Зинаиде Матвеевне.

К середине марта она начертала окончательный вариант списка и забегала по продовольственным магазинам – заметалась, закружилась, подобно вьюгам и метелям последнего короткого зимнего месяца, выстаивая вместе с Аришей дикие очереди за сгущёнкой, мясом, рыбой и прочим провиантом для праздничного стола.

Наконец в воскресенье, двадцатого апреля (!), всё было готово: взятые напрокат у соседей столы накрыты, разномастные стулья придвинуты. Зинаида Матвеевна отдавала последние распоряжения дочери, беспокойно поглядывая на круглый механический будильник.

– Уж пятый час! – сказала она, суетливо поправляя льняные салфетки.

– И что? – спросила Аврора.

– Что? Через час нагрянут! – злобно буркнула Зинаида Матвеевна, будто не родственников ожидала, а набега татаро-монгольского войска, сметающего всё на своём пути.

– Придут, обожрут, нагадят, убирай потом за ними! – тоном Гавриловой отпустила Арина.

– Ты что такое говоришь-то?! – изумлённо глядя на дочь, воскликнула Аврора. – Ты хоть думаешь, что говоришь?! – угрожающе повторила она.

– Чего робёнка обижаешь? – прогремела Зинаида Матвеевна, метнув на дочь злобный взгляд. – Нечего девочку трогать! Не позволю! – цыкнула она.

– Кошмар какой-то! – пробормотала Аврора.

– А что кошмарного? В чём Аришенька не права? Всё она правильно говорит! Я как ненормальная бегала два месяца по магазинам, списки составляла, в очередях часами стояла! А эти сейчас придут, всё сожрут и нагадят!.. А потом что? Потом: мой посуду, Зинаида Матвевна, да растаскивай на своём горбу столы по соседям! Чего моё золотко не правильно сказало-то? За что ж на робёнка шипеть?

– Вот именно! – обиженно подтвердила будущая актриса.

– Так зачем нужно было устраивать вечеринку, если тебе всё и все в тягость?! – удивилась Аврора – уж кому-кому, а ей и помимо гостей проблем хватало.

– Зачем устраивать? – хмыкнула Гаврилова. – «Всё в тягость!» Ишь, какая ты умненькая! Конечно! Мать же – дура! Мать – тёмная женщина! Уж простите, в институтах не училась! – расходилась Зинаида Матвеевна, и неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы в дверь не позвонили. – Иди вон, лучше открой! Всё всем не так! Никому не угодишь! У всех характер! – бубнила она, пока не услышала знакомый до боли голос.

– Аврик! Здравствуй! Дай-ка я тебя поцалую! – возбуждённо кричал Гаврилов. – Вот! Возьми рога! Вместо вешалки тебе на новоселье! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук – отстукивал он по косяку. – Галюнчик! Раздевайся, не стесняйся! Где мой Зинульчик?! Аришка! Привет! Как дела, засранка?!

– Никакая она не засранка! Сам такой! Нечего девочку обижать! – выскочив в коридор, Зинаида Матвеевна немедленно вступилась за внучку.

– И правда, вечно ты, Гаврилов, всех обижаешь, – монотонно проговорила спутница Владимира Ивановича – его вторая жена, – совершенно умалишённая, по мнению первой его супруги, женщина.

Калерина была одета в бурую искусственную шубу, выношенную до состояния валенка, в полусапожки из войлока с «молнией» посредине и шапку, собственноручно связанную из ровницы цвета жухлых листьев.

– Ой! Как у вас вкусно пахнет! Чем это? – спросила она, и ноздри её огромного утиного носа зашевелились.

– Чем это? Чем это! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук. – Чем надо!

– Я тебя, Гаврилов, вчера подстригла, а ты шоколадки так и зажал! Я есть хочу. Я голодная.

– Ой, Гальк! Вот ну никакой культуры в тебе нет! – раздражённо цыкнул Владимир Иванович на Калерину – судя по всему, они серьёзно поругались перед «выходом в свет».

После Гаврилова постепенно стали подтягиваться остальные гости – так что к половине шестого уже все приглашённые сидели на своих местах и молча смотрели на закуски, словно ждали команды «на старт, внимание, на-ле-тай!».

Тут надо заметить, что вечеринка не задалась с самого начала. Гости пришли все какие-то взвинченные и озлобленные. Все они перед этим умудрились переругаться между собой, как Зинаида Матвеевна с Авророй и Владимир Иванович с супругой.

К тому же за столом по поводу новоселья собрались люди, друг друга на дух не переносящие, давно друг друга «раскусившие», а потому и возненавидевшие. Все они чинно держались до первой рюмки. После второй Владимир Иванович решил рассказать непридуманную историю, дабы хоть немного растормошить народ, развеять давящую напряжённую тишину.

– А вот Галька моя, – затянул он так, чтобы его все слышали, – такое может, что никто из вас не может! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук.

– Да ладно уж тебе, сиди да помалкивай! – попыталась заткнуть его бывшая супруга, дабы её любимый Генечка не раздражался лишний раз.

– Пошли мы как-то в сентябре с ней (т-п, т-п, т-п, т-п, т-п, – тук, тук, тук, тук, тук) в Коломенское, прогуляться. Смотрим, яблоня дикая растёт в укромном местечке. Ну так, что можно спокойно ободрать её и никто не заметит.

– Да ладно тебе, Гаврилов, – с набитым ртом вмешалась Калерина.

– Я рву яблоки, рву – уж полный пакет набрал, а Галюнчик стоит и странно на меня так смотрит.

– А она у тебя по-другому-то и не умеет, – прошипела Зинаида Матвеевна и с нескрываемой ненавистью посмотрела на соперницу.

– Стояла, смотрела и вдруг как ухватится за ствол, как потянет и (т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук)... С корнем выкорчевала! Представляете?! С корнем! Я прямо обалдел, честное слово! Домой принесла, все яблоки ободрала (мы из них потом варенье сварили), а дерево с балкона выкинула!

– Ага, – закивала головой Калерина, подтверждая слова супруга.

– Ну ненормальная, чего возьмёшь! – давясь от хохота, прошептал Константин Зорин (Милочкин муж) на ухо Авроре. Он вообще этим вечером всё своё внимание направил на нашу героиню, чем, естественно, привёл художницу-плакатистку в бешенство.

После третьей выпитой рюмки всё пошло своим чередом по заданному сценарию. Начались мелкие конфликты, послышались первые приглушённые возгласы недовольства:

– Чо тут этот Мефистофель делает?! Я вот не понимаю! Мамань! Ты бы, что ли, кого-нибудь одного звала: или меня, или его! – со злостью сказал Кошелев, указывая тяжёлым взглядом на Гаврилова.

– Генечка! Ну он всё же Аврорке отец! Не могла я его не позвать! – оправдывалась, словно девочка, Зинаида Матвеевна и, чтобы сменить тему, обратилась к старшему брату Василию: – Чо Полина-то не пришла?

Казалось, Василий Матвеевич только и ждал от сестры вопроса об измученной, истерзанной его постоянными изменами жене:

– Да заболела она. С температурой слегла.

– Что ты говоришь?! – участливо молвила Гаврилова, радуясь в душе, что Полина, как, впрочем, и Любаша с Виолеттой, не смогли прийти по причине болезни.

– Выздоровеет! Ты лучше меня послушай. Может, посоветуешь что!

– Что случилось? Что опять-то? – спросила Гаврилова.

– Вот именно что опять! Влюбился я, Зин! Вот что!

– Ну Вась, ей-богу!.. Ты хоть б уж на старости лет Полю-то не травмировал! Такая ведь хорошая женщина! Всю жизнь тебя терпела!

– А что я могу с собой поделать? Ну, что? Сердцу-то не прикажешь!

– Ой, Василий! Вот сколько я тебя помню – вечно ты...

– Да ты послушай, послушай! Лена (Ленкой её звать) работает уборщицей. Иду домой третьего дня, смотрю – баба на карачках ползает у моей двери! Пол моет, значит. Обернулась – молодая девка! В Москву приехала из Перми, в общежитии живёт. А какая там жизнь?! Сама понимаешь! Ну я и говорю – давай ко мне...

– А Поля? Полина-то как же? – обалдела Зинаида Матвеевна.

– И Поля с нами, – с поразительным спокойствием заявил он.

– Ой! Вась! Сведёшь ты её в могилу! Вот она и слегла на нервной почве!

– Ну а что я могу с собой поделать?! Я ж по-настоящему полюбил. Кажется... – Василий Матвеевич хотел было ещё что-то добавить, но в этот момент (как это обычно и случалось) его младший брат Иван, пропустив роковую для себя рюмку, каркнул во всю глотку, подобно вороне из крыловской басни, и его понесло:

– Я всю войну прошёл! А до Берлина не дошёл! Почему? Почему не я сорвал с рейхстага поганое фашистское знамя? Я вас спрашиваю!

Все замолчали и посмотрели на него.

– Да, да! Я вас спрашиваю! Почему не я сорвал... – и Иван Матвеевич заплакал.

– Ну, началось! – яростно прошипел Василий Матвеевич. – Слушай, Зинаид! Вот терпеть этого не могу! Как начнёт одно и то же, одно и то же! Зин! Ну честно, я ему щас по морде дам!

Зинаида Матвеевна принялась успокаивать Василия – мол, сиди, Васенька, ты ж знаешь Ивана – психанёт, ещё, чего доброго, драку затеет!

Владимир Иванович, хрустя солёным огурцом, весь обратился в слух. Он смотрел то на Ивана Матвеевича, то на его супругу, Галину Тимофеевну. Душа Гаврилова жаждала скандала – оставалось найти лишь зацепку.

Но Иван Матвеевич внезапно застыл на месте со слезами на глазах, он напряженно думал о чём-то – только вот о чём, Гаврилов, сколько б ни вглядывался в его лицо, понять не мог.

– Ой, несчастная я женщина! – запричитала Екатерина Матвеевна, любительница красного креплёного вина, легкомысленная и нечистая на руку младшая сестра Зинаиды.

– Клубнику в центре, а ближе к заборчику, значит, мы редис думаем посадить, – не обращая ни на кого внимания, рассказывал Павел Матвеевич Гене. Его супруга, героическая женщина – Ирина Карловна, не без удовольствия кивала головой, подтверждая его слова.

– Вот что я?! Кто я?! – не унималась Катерина, опрокинув бокал портвейна. – На старости лет приходится работать сторожем! Вот ты, Зинка, на пенсии, а мне ещё лет десять на овощной этой базе вместе с капустой гнить!

– А потому что надо было в молодости работать! Лето красное пропела!.. – укорила её Гаврилова и надула щёки, вспомнив, как младшая сестра стащила у неё единственный серый костюм, в котором она лет десять ходила на службу. Стащила и, несомненно, продала.

– Ой! Какие все умные! Какие сознательные! Никто меня не люблит! Дети не уважают! Никому я не нужна! – сквозь пьяные слёзы выкрикивала Екатерина – выпив, она обожала выяснять отношения. – Вот ты, Зин! Ты меня разве люблишь?! – спросила она, прищурившись.

– Люблю, люблю, – ответила Зинаида Матвеевна, только чтобы отвязаться от сестры.

– Врёшь! – разоблачающим тоном прогремела Катерина. – Ни черта ты меня не люблишь! Я знаю, ты Антонину больше любила!

– Не трогайте мою маму! Её давно нет с нами! И нечего обливать грязью её светлое имя! – Истерично заголосила Милочка – художница-плакатистка и, сильно ударив Константина по руке, тянувшейся к бутылке, процедила сквозь зубы: – Хватит пить! Остановись!

– Аврора! – угрожающе сказала Зинаида Матвеевна – та покатывалась со смеху над очередной шуткой Зорина.

– Чего?

– Чего! Верхнюю пуговицу застегни – вот чего! И прекрати тоже пить! Хватит уже!

– Да нет тут у меня никаких верхних пуговиц! – хохоча, ответила Аврора, не обращая внимания на шипение Милочки и матери, на их полные злости и ненависти взгляды...

– Идиотка! – прошептала Зинаида Матвеевна и, съехав с соседского стула под стол, принялась всем поочерёдно отдавливать ноги, тщетно пытаясь найти Аврорину ступню.

В остекленевших, пустых глазах Ивана Матвеевича мелькнула мысль, он хлопнул рюмку водки, затянул было свою любимую песню:

– Др-р-рались по-гер-ройски, по-рррусски два друга в пехоте морской. Один пар-р-ень бы-ыл калужский, дррругой паренёк – костромской... – но вдруг замолк и закричал: – Галь! А я скажу им! Всё как было скажу!

– Что, Ванечка?! Что ты им скажешь?! – испуганно спросила у него супруга.

– Вот я всю жизнь вас спрашиваю! – каркнул он. – Почему я провоевал всю войну, а до Берлина не дошёл! И почему мне не суждено было сорвать фашистское знамя с рейхстага!

– Не надо, Ванечка! Молчи! Завтра же пожалеешь об этом! Не позорься! – останавливала его жена.

– А я не позорюсь! Это разве позор? Правду сказать – это позор? Я вас спрашиваю?! – и он окинул собравшихся вопрошающим взглядом.

– Не-е, Иван Матвеевич!

– Какой же это позор, дядь Вань?

– Совсем это не позор! – поддержали его родственники.

– Во дурак! Сейчас, наверное, такое отмочит, что у всех уши завянут! – воодушевился Владимир Иванович, плюясь и потирая руки.

– Я говорил вам, что всю войну прошёл! А это не так совсем! Я только шесть месяцев на фронте был! А потом... Потом... – Иван Матвеевич снова истерично заплакал. – Этот мерзавец Быченко ружьё чистил и в меня попал нечаянно. Прямо в заднее место! – и он рассмеялся сквозь слёзы. – Вот сюда, – он привстал, извернулся и показал, куда именно угодил его рядовой товарищ. – В правую булку! И меня демобилизовали! И ни в какую атаку я ни разу не ходил!

– Ваня! Что ты?! Что с тобой?! – дёргая мужа за рукав, вопрошала Галина Тимофеевна.

– Не ходил я ни разу в атаку! Да! Все шесть месяцев то в окопе, то в землянке так и просидел! И не потому, что боялся! А потому, что не успел просто!

– Ха! Не успел он! За шесть месяцев! Ну я не могу! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п – тук, тук, тук, тук, тук.

– Иван! Замолчи! – прикрикнула на него супруга. – Всё это не так, товарищи! Он просто лишнего выпил!

– Так! Так! – кричал до синевы «вояка». – Я, может, единственный раз в жизни правду сказал, а ты мне рот затыкать! Ах ты! – Иван Матвеевич бессознательно замахал руками в воздухе, отчего напомнил Авроре ветряную мельницу. – У каждого есть тайна, но не каждый её раскроет! Все молчат! И ты молчишь! – и он недобро посмотрел на жену.

– Ванечка, что ты?! Господь с тобой! Ну какая ж у меня тайна! Никаких у меня от тебя нет тайн! – залепетала Галина Тимофеевна.

– Ой ли?! – во весь голос прокричал Владимир Иванович, почувствовав, что пришло наконец его время.

– Зинаида, утихомирь своего мужа! Я прошу тебя! – велела Галина Тимофеевна – она не сомневалась, что именно теперь настал момент истины. Именно теперь этот придурок Гаврилов расскажет о том злополучном дне, когда хоронили её свекровь. О том, как Зинаида застала её с Владимиром Ивановичем в весьма, весьма пикантный... Ах, да что уж там пикантный! – поистине кульминационный момент сексуального наслаждения.

– А он мне никакой не муж! – отозвалась Зинаида Матвеевна.

– Правильно, мамань! – поддержал её Геня. – Никакой он не муж, а Мефистофель!

– Володя! А ты знаешь, какая у моей Галочки тайна? – с интересом спросил Иван Матвеевич. Он относился к тому типу людей, какие не могут жить спокойно и счастливо, если их ничего не мучает. Теперь, когда о его трагедии с ранением все знали, душа требовала нового события, которое могло бы постоянно терзать его, причиняя тяжёлые страдания.

– Знаю! – с достоинством отвечал Гаврилов. Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук.

– Так скажи, скажи мне! – молил Иван Матвеевич.

– А ты сам не догадываесся?! – подозрительно спросил Гаврилов и посмотрел на него своим «фирменным» взглядом, который будто бы говорил: «Хе, да я о тебе всё, шельмец, знаю! Все твои грешки, желания да пороки вижу насквозь!»

– Рассказывай! – настаивал Иван.

– А чо тут рассказывать-то?! Жена твоя шлюха и профурсетка! —Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п – тук, тук, тук, тук, тук. – Со всем, что двигалось, спала! – выпалил Гаврилов и захохотал, обнажив ряд ровных, шикарных, белых от природы зубов, которые не сумело испортить даже неумеренное курение.

– Зинаид! Что он такое говорит? – растерялся Иван Матвеевич от раскрывшейся правды, которой он так жаждал.

– А ну его! – махнула Зинаида Матвеевна на Ивана как на обречённого человека, от которого нечего ждать в этой жизни ничего путёвого. – Не обращай на него внимания! – посоветовала она брату, метнув на мужа уничтожающий взгляд.

– Какое безобразие! – ужаснулась Ирина Карловна.

– Ах ты, дрянь! Да я тебе сейчас за тётку!.. Все батареи пересчитаю! – прорычал Геня.

Гаврилов только того и ждал. Схватив солонку со стола, он в мгновение ока, когда ещё никто ничего и сообразить-то не успел, открутил металлическую крышку и, сыпанув Гене в глаза, выскочил в коридор. Сорвав своё пальто с вешалки, он галопом полетел по лестнице вниз, крича:

– Галюнчик! Иди домой одна! Я там тебя буду ждать!

– По дороге шоколадки купи, а то я тебя, Гаврилов, больше стричь не буду! – заявила «умалишённая», продолжая как ни в чём не бывало наворачивать холодец.

Мужчины сорвались со своих мест и пустились вслед за Гавриловым. Кошелев, потирая глаза, тоже выбежал на лестницу. Он хоть и не видел ничего, но надеялся поймать ненавистного отчима и «пересчитать ему батареи», крича на весь подъезд:

– Замочу гада! Замочу!

– Генечка! Вернись! Люди добрые! Сделайте что-нибудь! Ведь он и правда убьёт! – голосила Зинаида Матвеевна.

Катерина Матвеевна, уже в сильном подпитии, сочла своим долгом присоединиться к заступникам Галины Тимофеевны, хотя вряд ли соображала, для чего она бежит вниз по лестнице, загребая ногами.

Всё то время, пока они искали Гаврилова, тот находился совсем близко. Он стоял в глубокой (размером с Аврорину кухню) глухой нише у мусоропровода и беззвучно покатывался со смеху.

Иван Матвеевич сидел за столом и мучил супругу:

– Изменяла? Говори! – кричал он.

– Что ты, Ванечка?! Да кого ты слушаешь?! Он ведь ненормальный!

– А я ему верю! Я знаю, чувствую, что изменяла! – расходился Ванечка.

– Как ты можешь обвинять меня в таких гадостях?! – хлюпала та носом.

– Знай, Галина, я всё равно докопаюсь до истины! Я всё узнаю!

С того дня Иван Матвеевич буквально заболел. Он ревновал жену к канувшим в лету поклонникам и ухажёрам, к изменам двадцатилетней давности.

А гости, не обнаружив Гаврилова, не нашли ничего лучшего, как устроить драку между собой. Они били друг друга не жалея сил, со всей злостью, изливая таким образом всю свою ярость на бывшего супруга Зинаиды Матвеевны. Катерина исполняла роль судьи на ринге и тоже получила своё – как обычно, проснувшись на следующее утро и не помня абсолютно ничего из вчерашнего вечера, она удивилась, откуда у неё под глазом взялся фингал.

Одним словом, вечеринка удалась. Гости расходились по домам тихие и умиротворённые, Катерина Матвеевна ничком заснула на Аврориной кровати. Один Геня был расстроен и недоволен:

– Смотри, мамань! Я твоего Мефистофеля когда-нибудь так уделаю, что костей не соберёт! Псих поганый!

– Генечка! Мальчик мой! Так нельзя! Ты меня расстраиваешь! Что ты?! – испугалась Гаврилова.

– Имей в виду, я тебя предупредил! – угрожающим тоном проговорил он и со злостью хлопнул за собой дверью.

До трёх часов ночи Аврора убирала со стола и мыла посуду, а Зинаида Матвеевна, стояла рядом с ней и пилила:

– Ты сегодня безобразно себя вела! Безобразно! Напилась! Пуговицу верхнюю у кофты расстегнула! Весь вечер с Константином о чём-то шушукалась! Милочка была очень недовольна! И я тоже! О чём вы с ним шептались? Отвечай матери!

– Оставь меня в покое! Мне на работу собираться через четыре часа!

– Знаем мы эту твою работу! – фыркнула Гаврилова и пошла спать.

Аврора, вздремнув на раскладушке, как птичка на лету (где-нибудь на ветке), сонная и разбитая потащилась в посольство.

Весь день она так и норовила прикорнуть, уткнувшись лбом в согнутый локоть на столе, с нетерпением ожидая шести часов, чтобы поскорее приехать домой и как следует отоспаться.

Но не тут-то было!

Ровно в пять вечера её вызвал к себе в кабинет Эмин Хосе:

– Авророчка! Я попросил одного человека выслать вам посылку с фруктами... Ну там ещё что-то... Какие-то продукты, книги... Вы не поленитесь, съездите после работы за ней на Центральный телеграф. Только паспорт не забудьте.

– Обязательно сегодня?

– Конечно. Иначе фрукты могут испортиться. А что? У вас сегодня свидание? Я так и знал! И с кем?

– Да какое свидание! У нас вчера были родственники, я не спала всю ночь, убирала...

– Ага, ага, понятно. Не спали всю ночь! Ага. Ну я всё понял, Авророчка. Можете не утруждаться и не придумывать разные истории про родственников. Я понял.

– Да что вы поняли?! – взорвалась она.

– Всё! Что ж тут непонятного? Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше! Признайтесь, с кем вы были этой ночью?! С кем? Отвечайте мне?! – требовал посол.

– Господи! Если б вы знали, как же я от вас от всех устала! – с несказанной горечью в голосе воскликнула Аврора и вылетела из кабинета.

После работы, отстояв очередь за посылкой от некоего Мамам Хами, наша героиня спустилась в метро и, сделав пересадку на ныне уже несуществующую станцию «Горьковская», села в полупустой вагон (поскольку час пик миновал – было полдесятого вечера) и задумалась о своей никчемной жизни. Ей действительно всё надоело. С получением новой квартиры она не обрела долгожданной свободы. Всё вышло совсем наоборот: на работе на неё давил Ибн Заде, дома – мать. «Двадцать шесть лет, и никакой личной жизни! Ни мужа, ни семьи! Полная незащищённость! Все кому не лень лезут в мою жизнь и распоряжаются ею как хотят!» – думала Аврора, как вдруг почувствовала на себе настойчивый взгляд, будто смотрящий пытался её загипнотизировать.

Она подняла глаза и увидела напротив... Его.

«...Я подняла глаза и увидела его. Не помню точно, что промелькнуло тогда у меня в голове. Может, что именно он, этот незнакомец, и есть мужчина моей мечты. Не помню. Но, посмотрев на него, я уж не могла оторваться. Мы сидели напротив и смотрели друг на друга как заворожённые.

Глаза. У него были необыкновенные глаза – блестящие, умные, живые и такие лучистые, каких я не видела ни разу в жизни!

Я поднялась, прошла к дверям – мне нужно было выходить. Я стояла к нему спиной, держа в руке посылку от таинственного Мамам Хами, думая лишь об одном: «Только бы, выйдя со мной на конечной станции, он пошёл следом! Ах! Как было бы чудесно, если б он последовал за мной!»

И стоило мне оказаться на платформе, как он, подойдя сзади, сказал:

– Позвольте, я помогу вам, – взял коробку и пошёл рядом со мной.

Мы вышли на улицу. И я ощутила будто впервые весенний запах – будоражащий, воодушевляющий, чуть сладковатый.

– Меня зовут Михаил. Михаил Ягуаров. А вас как?

– Аврора, – ответила я, когда мы дошли до автобусной остановки. – Вот и всё. Дальше я сама.

– Нет, нет! Что вы! Я провожу вас до дома! Или у вас муж ревнивый?

– У меня сейчас нет мужа.

Мы ехали в автобусе. Он что-то рассказывал мне чрезвычайно вдохновенно, но что именно, я не то что не помню – я просто не слышала. Я смотрела на него, чувствовала, что влюбилась. Более того, я была уверена, что и он влюбился в меня и, вполне возможно, сам не понимал, о чём говорит.

– Я подожду вас здесь, – сказал он, когда мы добрались до подъезда.

– Зачем?

– Может, вы выйдете ко мне на пять минут? Мы условимся о встрече. Мне не хотелось бы расставаться с вами вот так, навсегда...

– Я постараюсь.

И тут усталость моя улетучилась – мне совсем расхотелось спать, я чувствовала себя, как после отпуска. Мне казалось, что лифт идёт слишком медленно, – мне хотелось вырваться из него и бежать по лестнице.

Наконец я позвонила в дверь. На пороге стояла мать.

– Ах! Мама! Я, кажется, влюбилась! – воскликнула я.

– Ой! Да что ты?! В кого это?! – странно, но мамаша довольно благодушно отнеслась к моей влюблённости.

– Он ждёт меня внизу, на улице. Он такой! Такой!.. – у меня не хватало слов, чтобы описать его, – меня буквально захлёстывали эмоции.

– А сколько ему лет?! Я надеюсь, он не такой же старпёр, как твой Заде?!

– Что ты, мама! Он мой ровесник! Это моя судьба! Я чувствую это! Ведь так бывает! Правда? Его зовут Михаил! И он такой интеллигентный! Ой! Ты себе не представляешь! Так я спущусь к нему?

– Иди уж! – сказала мать, выхватывая посылку из моих рук.

Я бежала вниз по лестнице. У меня было такое чувство, что ступени горят под ногами. «Я иду навстречу своей судьбе!» – вот единственная мысль, которая пульсировала тогда в моей голове. Когда я увидела в темноте его силуэт, я почувствовала себя абсолютно счастливым человеком. Да, да! В тот момент я была совершенно счастлива и уверена, что передо мной стоит мой будущий муж!»

Поставив восклицательный знак, Аврора Владимировна посмотрела в окно – на улице, как и в её книге, стоял апрель. Она вздохнула с облегчением и воскликнула глухим голосом:

– Вот и всё! Я написала третий том!

Но, как человек сомневающийся и суперответственный, она перечитала финал и сочла необходимым приписать что-нибудь ради того, чтобы заинтересовать, заинтриговать читателя, подготовить, так сказать, его к четвёртому тому своих мемуаров:

«P.S.: А о том, стал ли Михаил Ягуаров моим мужем и была ли та встреча судьбоносной, что стало с Эмином Хосе, со мной, с моими родственниками и коллегами, читайте в моей следующей книге, к написанию которой я приступлю в самом ближайшем времени. Что ещё сказать напоследок? Только то, что: продолжение следует. С приветом. Ваша Аврора Дроздомётова».

* * *

Моя героиня закончила свой очередной роман, но я ещё нет.

Вашей покорнейшей слуге для окончательной жирной точки потребуется ещё рассказать о том, что же произошло в реальной, сегодняшней жизни мадам Дроздомётовой после того, как она, познакомившись с сэром Баскервилем, вернулась в Москву, окрылённая и воодушевлённая его обещаниями, касающимися издания её книг в Лондоне.

Надо отдать должное английскому режиссёру – он сделал всё, что обещал.

Буквально спустя неделю после премьеры «Горя от ума» сэр Джон потащил Аврору Владимировну в нотариальную контору, где она по закону передала права на перевод своих произведений на английский язык и их издание за рубежом. Естественно, не просто так, а за солидный гонорар. Уже к июню мистер Баскервиль обязался перевести первый том мемуаров, а в сентябре сдать в печать.

Более того, душка Джон каким-то совершенно непостижимым образом умудрился уговорить Арину бросить провинциальный драматический театр и уехать работать в Лондон, к нему под крылышко. Он рассказывал, что мисс Арина три дня и три ночи сопротивлялась, крича как сумасшедшая:

– А как же мои роли тут? У меня тут главные роли! Мои! Мои! Мои! И ничьи больше!

Однако на четвёртый день она засомневалась, а на пятый – принялась собирать чемоданы. Остап Ливонович поначалу был в шоке. Он проклинал себя за то, что позвал на премьеру сэра Баскервиля. Но скоро успокоился, передав Аринины роли Лиле Сокромецкой (не нужно, наверное, описывать тут Лилин восторг по этому поводу).

Пока Аврора Владимировна писала третий том, её дочь оформляла документы для отъезда в столицу туманного Альбиона, а месяц назад она с одним чемоданом усвистала покорять мир, пообещав матери пригласить её на свой первый спектакль.

Что касается Вероники Бубышевой, то у неё ничего нового за всё это время не произошло – она, как обычно, перекатывается в своей кровати с боку на бок, поглощает шоколадки, гадая, что же всё-таки случилось в 1992 году, когда от неё ушёл любимый муж Ларион. Нет, пожалуй, есть всё же одна новость в жизни несчастной, горем убитой женщины. Дело в том, что у Вероники Александровны снова начали расти усы. Да, да! Только зажила у неё кровавая корка под носом, как толстые, неистребимые дубины полезли опять, будто никогда и не подвергались эпиляции. Более того – казалось, что эта самая дорогостоящая и болезненная процедура укрепила луковицы, и волоски попёрли с новой силой, зацвели, как говорится, пышным цветом. Теперь Бубышева тонко намекает Авроре Владимировне, чтобы та подарила ей на день рождения хорошую электробритву.

Нет, всё-таки у всех в жизни происходит что-то новое, пусть даже такое незначительное, как вновь выросшие усы! Только в так называемой Осрани всё было по-прежнему, без изменений. Право же! Такому консерватизму, наверное, даже англичане позавидовали бы!

Семейство Рыбохвостовых так и не излечилось от странного заболевания, основным симптомом которого является цепная реакция. Они живут, слепо подчиняясь ей (этой реакции): сначала бабка отвешивает крепкий подзатыльник главе семейства, тот в свою очередь дёргает жену за тонкую сальную косицу, она – щиплет за мягкое место сына, мальчик от души дубасит сестру – та, неистово крича, подлетает к бабке, всякий раз пытаясь сорвать с неё длинную юбку на резинке. Как только дело доходит до старухи – всё начинается снова.

Мужеподобная баба Маруся ежедневно пытается продать плесневелые семечки, но безуспешно.

Дядька с синей физиономией в рытвинах каждое утро предлагает ей купить у него засушенные, цвета горького шоколада, астры.

За вокзалом на забетонированной площадке всё ждёт кого-то одна-единственная машина, вся уже ржавая, с облезлой краской.

Даже косо прибитая буква «н» на привокзальной вывеске в названии города, грозившая вот-вот упасть, героически держится на честном слове.

А мужчина в котелке а-ля Чарли Чаплин в любую погоду (и в снег, и в дождь) стоит на рельсах по щиколотку в луже в своих жёлтых сандалиях на босу ногу и с глубокой тоской смотрит вслед ушедшему в Москву поезду.

– Уехал, – печально вздыхает он и, взобравшись на платформу, идёт прочь в пугающую серую бесконечность с её невероятными бескрайними лугами и лесами, навевающими на жителей одну лишь скуку и тоску.

Content

Богданова Анна Владимировна Молодость без страховки

Анна Богданова МОЛОДОСТЬ БЕЗ СТРАХОВКИ