Богданова Анна

САМЫЙ СКАНДАЛЬНЫЙ РАЗВОД

Автор спешит предупредить многоуважаемого читателя, что герои и события нижеследующего романа вымышленные.

В Венецию после свадьбы мы с Власом не поехали! И вовсе не потому, что поссорились и на следующий день собрались разводиться! Просто в моей жизни произошло два совершенно невероятных и неожиданных события.

Но нет, нет, нет! Все по порядку!

Пр... Пр...Прррр... Тьфу! Проклятый телефон!

– Да! Да! – раздраженно крикнула я. Надо же, такое хорошее начало оборвали! Можно сказать, на полуслове!

– Маша! Корытникова! Ты что, меня не слышишь? – это оказалась Любочка – мой редактор.

– Слышу, очень хорошо слышу, – моментально успокоилась я, крутя в руках бельевую прищепку.

– Я еще раз хочу тебя поздравить с законным браком и все такое... Но, согласись, с Кронским все-таки ты поступила не очень хорошо. Жаль его – не может перенести твоей свадьбы, все пьет. А какой талант! Какие детективы писал! Ну да ладно! Я звоню совершенно по другому поводу. Ты начала писать третью часть своих «Записок»? – спросила она, и мне показалось, что, если я скажу «нет», из трубки появится Любочкина рука и придушит меня.

– Сегодня с утра как раз и приступила.

– Ты послушай и прими к сведению то, что я скажу, – официальным тоном проговорила моя редактор. – Даже я запуталась в твоих родственниках, подругах и бывших мужьях! А ты представь, если читатель купит третью часть, не ознакомившись с первой и второй?

– И что? – недоумевала я.

– Да он вообще не разберется, кто кому приходится! Подумает, что книгу написала какая-то сумасшедшая о таких же ненормальных типах, как она сама.

– Так зачем читать третью часть, когда есть еще первая и вторая? – Я не понимала ровным счетом ничего.

– А это не тебе решать, какой именно том он купит! Ты напиши в начале третьей части краткое содержание первых двух! – потребовала Любочка.

– Это как?

– Как в сериалах – там ведь рассказывают, что происходило в предыдущих сериях!

«Вот глупость-то!» – подумала я и снова спросила:

– Это как?

Чувствуя, что терпение Любочки на пределе и нужно что-то немедленно предпринять, я вдруг схватила бельевую прищепку и, зажав ею нос (благо я предварительно разболтала ее, теребя в руках – так что теперь не было опасности задохнуться), заговорила интонацией известного переводчика многих знаменитых фильмов, чей закадровый голос узнает не одно поколение киноманов.

– Эту историю рассказывает сам автор – писательница любовных романов Мария Алексеевна Корытникова, – гундосила я в трубку. – Мне тридцать три года. Маму мою зовут Полина Петровна, а ее мужа, моего отчима, который старше ее на тринадцать лет, – Николаем Ивановичем. У них есть дом в деревне Буреломы (что находится в средней полосе России), где они проводят большую часть календарного года со своими двадцатью кошками. То есть проводили. Потому что кошек отправили в Германию, – я, почувствовав, что сама начинаю запутываться в этой непростой истории, замолкла на минуту, поправила прищепку на носу и, услышав, как Любочка хихикает на том конце провода, продолжала: – Но не буду залезать вперед. Еще у меня есть бабушка – Вера Петровна Сорокина, которая сорок три года преподавала в интернате для умственно отсталых детей. Ей совсем недавно исполнилось восемьдесят восемь лет, и оттого я прозвала старушку Мисс Двойная Бесконечность...

– Объясни, почему, – перебила меня Любочка, давясь от смеха – голос у меня и вправду был сейчас, как у того самого переводчика многих знаменитых фильмов, который узнает не одно поколение киноманов.

– Потому что перевернутая горизонтально восьмерка в математике обозначает бесконечность. У нее есть сын Жорик (старший брат моей мамы), у Жорика есть гражданская жена Зоя. Вообще-то мы с мамой между собой называем ее «гузкой» из-за поразительного сходства с жирной рождественской... нет не гусыней, а гузкой, с которой стекает жир. А вместе, как одно целое, эта пара называется Зожорами.

У меня есть друзья – Анжела, Икки и Пульхерия – наше содружество, основанное в те далекие времена, когда последняя из них (то есть Пулька) нередко подкидывала дохлых мышей в койку первой (то есть Анжелке), тем самым приводя в ужас воспитательницу младшей группы детского сада. А девять лет назад к нам примкнул мой бывший сокурсник – переводчик с французского, испанского и английского языков – Женька Овечкин, – нос нестерпимо болел, но я перевела дух и героически продолжала, – Икки – фармацевт, Анжелка Поликуткина (в девичестве Огурцова) – бывшая балалаечница, но сейчас в декретном отпуске по случаю рождения второго ребенка, Пульхерия – гинеколог. О Кронском, которого ты, Любочка, так жалеешь, – я перешла на личности, – я говорить не желаю – он мне изменил прямо в лифте с отвратительной коровой, а потом я застукала его с уборщицей на урне для окурков прямо у тебя под носом – в редакции.

Недавно я вышла замуж за Власа – внука хорошей бабушкиной знакомой, Олимпиады Ефремовны, с которым мы отдыхали двадцать лет назад на море, а моя подруга Икки – за Женьку Овечкина. Но это было после того, как Влас вызволил меня из холодного сарая злобной вдовицы Эльвиры Ананьевны, что живет неподалеку от Буреломов и торгует в рыбной лавке со своими чадами Шуриком и Шурочкой на центральной и единственной площади райцентра.

Именно по ее указке меня и похитили. Соседка по деревне – Нонна Федоровна Попова разболтала всем, что на территории нашего огорода находится неисчерпаемое месторождение нефти. Узнав сию новость, вдовица во что бы то ни стало решила стать нефтяным магнатом, из-за чего, собственно, и затеяла всю эту канитель с похищением – хотела прибрать к рукам нефтяные залежи посредством женитьбы своего полоумного сына Шурика на мне. А пока мамаша с Николаем Ивановичем тщетно разыскивали меня в Москве, Эльвира Ананьевна, втесавшись в доверие, вызвалась присмотреть за кошечками и вместе с бездомными, подобранными нами на помойке зверушками, отправила в немецкий приют и мамашиных пушистиков. Однако, к ее великому огорчению, вместо залежей нефти на нашем участке обнаружились залежи жидкого органического удобрения животного происхождения, потому что когда-то на месте нашего огорода располагался колхозный коровник. Но вдовица и тут не растерялась – решила торговать навозом на обочине дороги, – у меня было такое ощущение, что еще минута, и бедный мой нос отвалится, поэтому я сказала: – Подробнее смотри первую и вторую части эпопеи. Конец фильма. – И, отцепив прищепку, я посмотрелась в зеркало – нос был пурпурным, как у беспробудной пьяницы.

– Вот так все и напиши! – Любочка еще хихикала. – Да, кстати, подумай и о любовном романе. Нельзя же писать только о себе. Пока.

«Так и напиши! – возмущенно подумала я, проверяя, на месте ли нос. – Да ни за что!»

Поехали дальше!

Так вот. Сразу после свадьбы Власик взял отпуск на неделю, и мы решили провести это время, лежа в постели, наслаждаясь друг другом. В Венецию же мы подумываем отправиться в самое ближайшее время – когда мой муж (как непривычно звучит – «мой муж»!) наладит все дела у себя в автосалоне, а также поможет своему старшему коллеге по бизнесу – Илье Андреевичу – в разрешении некоторых щекотливых вопросов. Вот тогда-то он уйдет в нормальный, так сказать, полноценный отпуск на месяц, и мы наконец рванем в Венецию, где я мечтаю очутиться больше, чем в какой бы то ни было точке земного шара. Уверена, что это самое загадочное и неповторимое место на свете! Хоть Влас и утверждает, что лучшее время для поездки туда – май, потому что именно в это время года там отсутствуют запахи разложения (он как-то так и выразился «запахи разложения»), но я ему не верю. В моем воображении воздух Венеции сохранил тонкие ароматы духов, которыми пользовались средневековые куртизанки, соблазняя вояжеров. И точка!

Ну что ж, а сейчас у нас наступила медовая неделя. Тоже неплохо – поваляться в дождливую погоду в кровати с любимым человеком, к тому же с законным супругом (нет, все-таки эти словосочетания «официальный муж», «законный супруг», бесспорно, режут ухо).

Первая брачная ночь у нас прошла не самым лучшим образом – вернее, не так, как она должна была пройти. Влас не подхватил меня на руки и не отнес в спальню – в ту ночь (точнее сказать, утро) я дошла до постели на своих двоих полусогнутых от усталости ногах, после того как закончила вторую часть «Записок» и отправила текст по электронной почте Любочке, в то время как мой благоверный уже разглядел все свадебные подарки и спал безмятежным, младенческим сном. «Зачем будить человека? Ведь у нас впереди вагон времени – целая неделя!» – подумала я и, беззвучно раздевшись, легла к нему под бочок.

Медовая неделя. День первый. Воскресенье.

Сквозь густую пелену сна я почувствовала, как кто-то провел по моей ноге чем-то холодным.

– Уы-ы-у! – не то простонала, не то прорычала я.

Приоткрыв левый глаз, я увидела перед собой кисть красного винограда.

– У-у-у! – снова заголосила я и забралась с головой под одеяло. Не знаю, сколько было времени, но я смертельно хотела спать.

– Машка, вставай! – голова Власа оказалась тоже под одеялом.

– Я посплю чуть-чуть, капельку, – невнятно пробормотала я, боясь, что сон уйдет и целый день у меня будут воспаленные глаза и тяжелая голова.

Я снова задремала, мне даже Венеция приснилась, как вдруг Влас подпрыгнул на кровати и воскликнул:

– Черт!

– Что случилось? – Я мгновенно проснулась.

– Я сел на этот проклятый ледяной виноград!

– Встань немедленно, а то придатки застудишь! – не помня себя, закричала я – моя любовь уставилась на меня, как на сумасшедшую. – Ну, я спросонья плохо соображаю. Пулька так всегда говорит: «Не сиди на холодном, а то придатки застудишь», – выкрутилась я.

– Маш! Ты мне объясни, что у нас за брачная ночь такая?! Никакой романтики! – насупился Влас. – Всю ночь просидела за компьютером, спишь до полудня!

– Да ладно тебе, у нас полно времени! – утешила я его и, чтобы поднять ему настроение (ну, может, и еще кое-что), принялась намазывать на себя раздавленные ягоды. Он смотрел на меня, не понимая, что от него требуется, а может, думал, что я наношу питательную маску на все тело. – Целуйте меня, кружите меня, обнимайте меня, любите меня! – завопила я и неожиданно для себя завалилась на подушки и загоготала, как лошадь.

– Маш! Ты все белье перепачкала!

– Перепачкала! Эх, ты! – разочарованно протянула я, глядя на красно-бордовые пятна от винограда. – Просто я девственница! Иди ко мне, мой нытик! Иди сюда, моя чистоплюйная душа! Иди к своему поросенку! – тараторила я, не в силах остановить неприличный хохот – такое впечатление, что виноград оказывал на меня смехотворное действие.

– Дурочка! – засмеялся он и, набрав в рот воздух, нырнул под одеяло и уткнулся мне в живот. Я больше не могла сдерживаться и загоготала на всю квартиру:

– Щекотно! Ха! Ха! Ха! Хо! Хо! Хо! Пусти!

Вывернувшись, подобно змее, я съехала с шелковой простыни на холодный паркет, тут же вскочила и вылетела пробкой из комнаты.

– Куда?! Куда?! – недоуменно кричал Влас из спальни.

– Догоняй! Сейчас не догонишь – закроюсь в ванной! – ультимативно орала я из кухни.

Мы гонялись по квартире, как два ненормальных, сошедших с ума перерослых «дитятки», пока я не услышала грохот и отчаянный возглас любимого:

– Чертов виноград!

– Что случилось?

Влас сидел у кровати на том самом месте, на паркете, где до него уже успела посидеть я.

– Поскользнулся! – Он держался за поясницу.

– Согни ноги, руки! Встань! – с тревогой в голосе приказывала я. – Ничего не сломал? Где болит?

И тут неожиданно Влас схватил меня и опрокинул на кровать.

– Так нечестно! Это была уловка! Я не согласна! Догоняй! Хитрая бестия!

– Я победил! – с достоинством заявил Влас и сел на меня верхом в знак превосходства над проигравшей стороной. – Теперь не отвертишься!

Пр... Пр... Прррр... Противно задребезжал телефон.

– Что им от нас нужно?! Вот ты мне скажи! Кому мы понадобились?

– Никому, просто ты схитрил, а бог шельму метит! – с наслаждением заметила я.

– Тьфу! – плюнул Влас и вышел из спальни, а через минуту я услышала: – Да, Илья Андреевич, конечно, Илья Андреевич. Как можно?! Конечно, я проверю! Когда? Через полтора часа уже быть на месте? – В голосе Власа прозвучали печальные нотки. – А можно я с Машей приеду? Грязь? Мат? Мужики? А, ну если конфиденциально, тогда понятно. Документы готовы? Хорошо, я сейчас же выезжаю. Да, обязательно позвоню, как приеду. Понял. Понял. Все понял, Илья Андреевич, выздоравливайте и не волнуйтесь, вам это вредно.

Я, обмотавшись испачканной простыней, вышла в коридор и спросила:

– Что случилось?

– Илья Андреевич приболел – старика мигрень совсем замучила, да и сердечко что-то барахлит. Попросил меня подъехать, проконтролировать поставку крупной партии автомобилей из-за границы. Это очень большая честь для меня! – ревностно заключил Влас.

– И когда ты вернешься?

– Вечером. Не расстраивайся! К тому же ты сама сказала, что у нас еще полно времени! Ты ведь знаешь, что я не могу отказать Илье Андреевичу и как много он для меня значит!

Да, я прекрасно знала, что Влас имеет какую-то ненормальную слабость к своему старшему коллеге с изуродованным родимым пятном фиолетового цвета лицом, жизнь которого, по его словам, сопоставима лишь «с судном посреди морей, гонимым отовсюду вероломными ветрами». Также трепетно он относился только к своей бабушке – Олимпиаде Ефремовне, близкой подруге Мисс Бесконечности.

– Конечно, – равнодушно проговорила я – мне очень не хотелось отпускать Власа сегодня. Я мечтала провести этот день вместе, гоняясь и хохоча по его огромной квартире.

– Дорогуша! – крикнул он из ванной. – Я приеду, и мы вечером пойдем в ресторан. Обещаю!

Через десять минут мой законный муж стоял уже одетый и готовый к контролированию крупной поставки автомобилей из-за границы. Он чмокнул меня напоследок и исчез в лифте. Мне ничего не оставалось, как принять ванну, поменять испачканное виноградом белье и досмотреть сон о Венеции.

Проснулась я, когда за окном было совсем темно. «Где я? Что сейчас – ночь? Утро?» – крутилось в голове. Тут я вспомнила о звонке Ильи Андреевича, о его просьбе, о ресторане и, вскочив с кровати, включила свет. Десять часов вечера. Я бросилась к гардеробу и принялась судорожно выбирать платье для похода в ресторан. Пока я причесывалась, одевалась, собиралась, стрелки часов плавно и незаметно переместились на полтора часа вперед, и показывали половину двенадцатого. Власа все еще не было. Я позвонила ему на сотовый, но «мой абонент» был временно недоступен. При полном параде я просидела до четырех утра. В пятом часу с той стороны двери повернулся ключ, и на пороге появился Влас – усталый, истерзанный, по колено перепачканный в глине – такое впечатление, что он на себе тянул откуда-то из Подмосковья в автосалон Ильи Андреевича каждую машину из крупной зарубежной поставки.

– Что произошло? – спросила я.

– Все в порядке. Я выполнил возложенную на меня Ильей Андреевичем миссию, не уронив чести и достоинства.

– Это самое главное, самое главное! – горячо, с пониманием проговорила я и, раздев его, помогла добраться до кровати. Через минуту спальню заполнил прерывистый нездоровый храп.

Второй день медовой недели. Понедельник.

На следующее утро я приготовила нехитрый завтрак, пока мой супруг-трудоголик еще спал, и поставила поднос на кровать прямо у него перед носом, чтоб запах кофе вывел его из состояния забытья и заставил обратить наконец внимание на свою женушку. Сегодня я даже не стала бы от него бегать – сдалась бы без боя! Минуты две я смотрела на посапывающего Власа, разглядывая его тяжеловатый подбородок – упрямый и настойчивый, коротко подстриженные волосы ежиком, припухлые веки. И тут совсем не к месту мне вспомнился Лучший человек нашего времени, как его назвала пресса, – Алексей Кронский: зачесанные назад вьющиеся светло-русые волосы, брови с изгибом, почти черные, соболиные, нос чуть похожий на клюв хищной птицы... Даже запах его любимой туалетной воды стоит в носу... «Глупости какие!» – удивилась я сама себе, как вдруг Власик выпростал из-под одеяла тяжелую расслабленную руку и уронил ее со всей силы на поднос с дымящимся кофе.

– А-а-а! – завопил он и вдобавок подпрыгнул на кровати – поднос перевернулся, и горячий кофе выполнил возложенную на него функцию – он окончательно разбудил моего благоверного, ошпарив его детородный орган. Влас орал нечеловеческим голосом.

– Дай я подую, дай подую! – суетилась я. – И что за идиотская привычка прыгать на кровати!

– А что за дурацкая идея приносить кипяток в постель! – взвыл он и убежал в ванную. Я нашла в холодильнике спрей от ожогов и забарабанила в дверь.

– Власик, возьми, попрыскай вот этим препаратом! Это очень хорошее лекарство, с маслом облепихи! – Из ванной комнаты высунулась рука и со злостью схватила баллончик. Я стояла, с трепетом ожидая выхода искалеченного мужа в коридор. – Ну, что? Как там? – со страхом спросила я, указывая на поврежденный орган под полотенцем.

– И ты еще спрашиваешь?! – укоризненно проговорил он.

– Ты нанес лекарство?

– Сразу надо было наносить! – трагично заметил он и враскоряку направился на кухню.

«Все! Я потеряла мужа, – с ужасом думала я. – Теперь он останется мне просто другом и не более того! И зачем я только принесла ему этот проклятый завтрак в кровать? Никогда не было у меня такой привычки!»

– Власик, прости меня! Я ведь хотела как лучше, хотела сюрприз тебе сделать!

– Считай, что тебе это удалось! – со злостью бросил он.

– Ну, знаешь что! – вспылила я. – Я не виновата, что ты своими нерефлексивными действиями опрокидываешь чашки с кофе, который с любовью варит для тебя жена, и что ты прыгаешь на постели, как молодой козлик! И это не дает тебе права так безобразно относиться ко мне на второй день нашей медовой недели! – Я сделала вид, что страшно обиделась, и ушла в кабинет.

Достав с полки первую попавшуюся книжку, я залезла в кожаное кресло с ногами. Из тех двадцати страниц, что прочла, я не поняла ровным счетом ничего, и не потому, что книга была какая-то заумная – нет, я размышляла о том, какое место в супружеской жизни занимает секс и можно ли без него обойтись вовсе. На двадцать первой странице в кабинет вошел Влас (если то, как он появился, можно назвать «вошел» – скорее он вполз) и воскликнул:

– Опять ты загибаешь страницы в книгах! Ты что, никогда не слышала о существовании закладок?!

– Не срывай на мне зло! Я знаю, что ты добрый и тебе наплевать на книги – ты их все равно не читаешь! Иди ко мне, мой бедненький мальчик! Покажи своей дурочке Маше, что у тебя болит!

– Не покажу!

– Поехали к Пульке в больницу! – вдруг выдала я.

– Она же гинеколог!

– Какая разница! – воскликнула я, но тут же поправилась: – Она ведь не в женской консультации работает, а в больнице! Что у них там, уролога, что ли не найдется?

– Не поеду, – категорично сказал он.

– Почему это? Приятно ощущать себя жертвой? – съязвила я.

– Не собираюсь я показывать всем подряд свои сокровенные части тела! Не поеду! – отрезал он и заковылял в спальню.

Остаток дня Влас провалялся в постели, а я то и дело просила прощения и спрашивала:

– Ну, как там дела, не получше?

Судя по тому, что ночью мы спали как брат и сестра, отвернувшись друг от друга, дела там были не получше.

Третий день медовой недели. Вторник.

Состояние моего любимого оставалось критическим до середины дня.

– Может, действительно стоит обратиться к врачу? – робко спросила я.

– Я сказал – нет! – рявкнул Влас, но буквально через час после этого моего предложения он перестал ходить враскоряку – походка его с каждым шагом становилась все увереннее, и жертва горячего утреннего кофе вскоре примирительно сказала: – Ладно, Маш, я тоже был неправ. Ты ведь хотела как лучше... Иди сюда!

Я на цыпочках, боясь причинить ему страдания, прокралась к кровати и осторожно села рядом. Влас страстно привлек меня к себе, поцеловал – я не менее страстно попыталась помочь ему раздеться...

– Ой-й-й! – закричал он.

– Что такое? – Хоть вообще не прикасайся!

– Боюсь, Маш, что сегодня я еще не совсем готов... Ничего, наверное, не получится, – разочарованно пробормотал он.

– Ничего страшного, я все прекрасно понимаю! Ты перенес такую травму... Шутка ли!

– Слушай, а поехали в ресторан?! Я ведь тебе обещал!

– Поехали! – мгновенно согласилась я и полетела собираться.

Подняв волосы вверх и прицепив любимую перламутровую заколку, я завила кончики прядей щипцами. «Надо же, как волосы отросли! Стричь или не стричь?» – размышляла я, просматривая гардероб. Как всегда – одна и та же проблема – в чем пойти? Вроде бы нарядов много, а надеть нечего – в синем платье слишком выхвачена пройма, на изумрудном – жирное пятно от курицы, черное – как-то слишком уж траурно и к тому же последнее время этот цвет мне не особо идет... Вот! Платье перламутрового цвета! «Нужно отталкиваться от любимой заколки!» – решила я, хотя заколка была не видна за волосами, но платье сидело на мне великолепно – так, что, покружившись перед зеркалом, я понравилась сама себе.

– Поехали! – сказала я. Влас оглядел меня с головы до ног и вдруг нерешительно проговорил:

– Маш, а ты не могла бы надеть что-нибудь другое?

– Почему? Что-то не так с платьем? Я не понимаю!

– Ну... – замялся он. – Оно слишком откровенное.... Вырез – почти декольте... И потом, видны все твои прелести... На тебя будут все пялиться, а я этого не перенесу!

– Глупости какие! – фыркнула я. – Это самое закрытое и целомудренное платье в моем гардеробе! Может, мне паранджу надеть?! Сейчас договоришься до того, что я вообще никуда не поеду!

– Хорошо, – смирился Влас, – но если мужики будут пожирать тебя глазами, я за себя не отвечаю!

«Господи! Кому я нужна, чтобы пожирать меня глазами! Мне тридцать три года! Мало, что ли, девочек молоденьких? Нет, все-таки Влас такой чудной! А может, ему подсознательно хочется, чтобы меня пожирали глазами и обращали на меня внимание? Странно, но я не могу понять своего мужа! – размышляла я по дороге в тихий, уютный кабачок «Три бочки». – Но, несмотря ни на что, я очень люблю его».

– Власик, я очень, очень тебя люблю! – воскликнула я, переполненная нежными чувствами к своему супругу, и в доказательство поцеловала его в щеку. – И никогда-никогда ни на кого не обращу внимания и никто-никто мне не нужен! Ты самый, самый, самый, самый!.. У меня нет слов, чтобы выразить, какой ты самый-самый и как я тебя люблю! Обожаю просто!

Мы припарковались возле «Трех бочек», и я так сильно обхватила Власа за шею от переизбытка чувств, что послышался хруст его позвонков.

– Машенька! Я тоже тебя люблю! Ты себе не представляешь, как я тебя люблю! И надо же было мне ошпариться!

Сегодня в «Трех бочках» звучала живая музыка, в центре зала танцевали две пары; мы сели у окна и сделали заказ.

– Машка! Люблю я тебя просто как ненормальный! – продолжал он, помогая снять мне осеннее пальто. – Что я говорил-то? Ах да! – вспомнил он. – Надо же было так неудачно ошпариться! Ладно там руку или ногу, скажем... Ну, на худой конец лицо даже, – Влас подумал и добавил, – если не сильно! А тут, как нарочно!

– Не переживай! Все равно мы теперь друг от друга никуда не денемся!

– Точно! Давай выпьем за это по бокалу красного вина! – обрадовался он тому, что мы никуда уже друг от друга не денемся. – До дна! До дна! – настаивал он.

Мы пили вино до тех пор, пока нам не принесли закуску (а несли ее, надо заметить, довольно долго), – и за счастье в нашей дальнейшей совместной жизни, и за здоровье нашего еще не родившегося и даже не зачатого ребенка, и за то, чтобы он окончил школу на круглые пятерки и получил золотую медаль. Потом у меня зашумело в голове, и я ощутила острое желание потанцевать.

– Власик, пойдем танцевать! – легкомысленно воскликнула я.

– Маш! Ну как я танцевать-то буду? Я еле хожу! – прошептал он, и в этот момент ко мне подошел молодой человек в прямом смысле этого слова (по крайней мере выглядел он моложе меня лет на десять), высокий, стройный, со смазливой физиономией, и спросил Власа:

– Можно пригласить вашу даму?

Влас, метнув на него злобный взгляд, укоризненно посмотрел на меня, продолжая молчать.

– Нехорошо такой очаровательной девушке скучать, – настаивал тот.

– А что, вам потанцевать не с кем? – желчно спросил мой благоверный.

– Не-а, я сюда с друзьями пришел, а танцевать с мужчиной как-то неудобно. Еще неправильно поймут.

– Только один танец, Власик. Я быстро! – сказала я и, воспользовавшись паузой, выпрыгнула в центр зала.

Медленный танец плавно и незаметно перешел в зажигательный латиноамериканский, затем снова в медленный, а когда дело дошло до рок-н-ролла и молодой человек, которого, как выяснилось, звали Яковом, лихо перевернул меня в воздухе – так, что дух захватило и я моментально протрезвела, к нам подскочил Влас, грубо дернул меня за руку и потащил к машине:

– Как ты могла?! Танцевать с первым встречным, совершенно незнакомым тебе человеком! – отчитывал он меня по дороге домой. – Ты никогда не отличалась постоянством! В детстве связалась с двоечником с Крайнего Севера и целовалась с ним у костра на моих глазах! Мало того, даже замуж за него собралась! – Он снова припомнил мне историю двадцатилетней давности – поразительно! – А взять это лето, на море! Та же самая история! Стоило мне только отлучиться на несколько минут за черешней, как ты тут же схлестнулась с каким-то слащавым мерзавцем, снова целовалась у меня на глазах и вдобавок назначила ему свидание в гостинице, как последняя... – он осекся. Вовремя остановился!

– Как последняя – кто? – грозно спросила я, когда мы уже вошли в квартиру, но Влас молчал, видимо, подбирал существительное, которое могло бы сочетаться с прилагательным женского рода «последняя», но, так ничего и не придумав, продолжил:

– И эти твои три предыдущих брака! Они тоже о многом говорят! Да и вообще я знал, что все так и будет!

– Как – так?

– Так, как сейчас! Я просил тебя снять это вульгарное, откровенное платье! – Он схватился за его подол, будто проверяя материал на прочность. – Нет, это ж надо пойти танцевать с первым встречным! – никак не мог успокоиться Влас.

– Вот именно! Я с ним танцевать пошла, а не куда-то там непонятно куда! – Сама не поняла, что сказала.

– Нет, зря я на тебе все-таки женился! – бухнул Влас.

– Что-о? – ошалело протянула я. – Ты говоришь мне такие вещи только из-за того, что я с кем-то потанцевала?! И это на третий день нашей медовой недели?! – Я была вне себя. Не спорю, может, я вела себя в «Трех бочках» неправильно, может, не стоило отплясывать рок-н-ролл с незнакомцем, но, во-первых, мне очень хотелось танцевать, а Влас, даже если б он и не ошпарился, ни за что на это не согласился, потому что вообще не умеет двигаться, во-вторых, от его настойчивых возгласов «пей до дна!», «пей до дна!» у меня зашумело в голове, и я подчинялась лишь своим желаниям, а в-третьих, ничего предосудительного в том, что произошло, я не вижу, к тому же я на отдыхе и могу позволить себе хоть немного расслабиться!

Подойдя к нашей кровати, Влас демонстративно подхватил свою подушку, достал из шкафа одеяло и, не проронив ни слова, ушел спать в гостиную, оставив меня наедине со своими невеселыми мыслями. «Надо же, какой обидчивый! Наверное, трудно ему приходится! Обижаться – глупо. Так не приобретешь никакого жизненного опыта. Нужно просто делать выводы из складывающихся ситуаций и поступков окружающих, – поначалу думала я, лежа в темноте. – И ревнивый какой! Уже сейчас из-за всяких пустяков ревнует. Что ж потом-то будет? Через год, два?» Мне вдруг стало не по себе. И чем больше я размышляла о сегодняшнем вечере, тем сильнее мною овладевало чувство сомнения: правильный ли шаг я сделала, выйдя за Власа замуж? Хорошо ли я подумала перед тем, как согласиться стать его женой? Кажется, и он уже жалеет о том, что женился на мне. Он так и сказал: «Зря я на тебе женился!» Может, мы оба поторопились? Неужели в скором времени из-за какого-то пустяка нам придется развестись?! Наверное, это я виновата! Все мои предыдущие браки были недолговечными! Один раз я вообще разошлась после двух недель совместной жизни! Конечно, дело во мне – это я какая-то ненормальная, со мной никто не может ужиться. Другие женщины прикладывают невероятные усилия, чтобы сохранить мужа, семью, боятся остаться одни, быть никому не нужными. А я никогда не боролась за свой брак и всегда первая предлагала расстаться, как только чувствовала, что отношения сходят на нет. А может, из-за того, что я всегда боялась, что бросят меня? Первую? Скорее всего это так. Я бы не перенесла, если б хоть один из моих бывших мужей сказал мне: «Дорогая, у нас с тобой нет ничего общего, нам нужно развестись». Или: «Маша! Я тебя больше не люблю и не любил никогда, я просто думал, что люблю. На меня нашло затмение, когда я предложил тебе руку и сердце, а теперь оно прошло. Пошли разводиться!»

Я все думала и никак не могла заснуть. Не знаю, сколько было времени, когда я вспомнила о нашем с Власом летнем романе, о том, как он подарил мне кольцо с сапфиром и предложил руку и сердце, как я согласилась, как после этого мы поехали на море. И как, прочитав мой первый том «Записок», где я описала всех своих родных, подруг и любовника Кронского, Влас сказал, что свадьбы не будет. Он приревновал меня к Кронскому, с которым к тому времени я порвала все отношения. И сколько бы я ни доказывала ему, что существует в литературе такое понятие, как «художественный вымысел», Влас был непоколебим, и мы расстались.

Но безвыходная ситуация свела нас снова. Сидя в холодном сарае глухой деревни у злодейки Эльвиры Ананьевны, которая похитила меня с центральной и единственной площади райцентра, неподалеку от Буреломов, рассчитывая насильно выдать замуж за своего чокнутого сыночка Шурика, я овладела его мобильным телефоном и смогла дозвониться только до Власа. Он приехал и спас меня. С того дня мы снова вместе. Может, это судьба? Не знаю. Ничего не понимаю!

Потом вдруг мысли переметнулись к Лучшему человеку нашего времени. Перед глазами стоял его образ, я снова вспомнила запах его туалетной воды, а его слова так и звучали в ушах: «Он дурак – твой жених! Дубовый обыватель, которому не дано понять твоей тонкой натуры. Его всегда будет раздражать твоя несобранность и рассеянность. Наверняка он бесится, когда ты разбрасываешь вещи по квартире и лепишь на всех стенах свои неповторимые плакатики-памятки!»

«Да что за ерунда! Почему я думаю о Кронском! – разозлилась я на себя. – Два раза он изменил мне прямо у меня на глазах! Этого мало? И потом, я замужем и люблю Власа!» – заверила я себя и вскоре наконец заснула.

Под утро мне привиделся странный сон. Будто бы я стою на мосту через реку – я ощущаю это, но ничего не вижу, потому что вокруг густой туман. Я чувствую запах реки и знаю, где я, как это часто бывает во снах. Туман постепенно, очень медленно рассеивается, и я различаю две фигуры – они стоят вдалеке от меня по разные стороны моста. Один из них Власик, другой – Кронский. У Власа такое печальное лицо, что сердце кровью обливается, а Лучший человек нашего времени, напротив, хохочет во все горло. Вдруг Влас поворачивается ко мне спиной и хлоп в реку рыбкой. Я бегу посмотреть, не утонул ли он, но его нигде нет, а Кронский продолжает смеяться.

Четвертый день медовой недели. Среда

Я проснулась в холодном поту и, открыв глаза, решила немедленно отправиться в гостиную – проверить, не утонул ли Влас. Я скинула одеяло, повернулась и увидела его на пороге.

– Власик! Любимый! Ты жив! Господи, как я перепугалась! Мне приснился такой ужасный сон! Будто ты утонул. Я бегу за тобой, но тебя нигде нет! Нигде! Ни в реке, ни на берегу, ни на мосту! – и я неожиданно для себя захлюпала. Вообще-то я редко плачу, а Влас вообще никогда не видел моих слез, но тут меня что-то разобрало: хлюпанья переросли в настоящий рев. Мне стало стыдно, что я становлюсь истеричкой, и я тут же спрятала голову под подушку.

– Машенька! Ну, что с тобой? Любовь моя! – Влас присел на кровать и погладил меня по спине, отчего я заревела еще сильнее. – Господи! Что ж делать-то? Что ж делать-то? – бормотал мой законный супруг, совершенно растерявшись. – Машенька! Пожалуйста! Покажи мне свое личико!

– Оно некрасивое-е-е! – проурчала я под подушкой.

– Оно всегда для меня красивое! – Он вытащил меня на свет божий и гладил по голове. – Что случилось? Почему ты плачешь?

– Мне приснилось, что ты утону-у-л! Я так испугалась! А главное, что я тебя не могла спасти! Ты, наверное, уже ушел под воду-у-у! – заливалась я.

– Птичка моя, но это всего-навсего сон! Я живой! Целый и невредимый, – утешал он меня, – с одним незначительным дефектом, да и его скоро не будет.

– Не будет? – я мгновенно успокоилась.

– Да, дело идет на лад, только когда в следующий раз вздумаешь принести мне кофе в постель, сначала разбуди. Хорошо? – и Влас нежно по-отечески поцеловал меня в лоб, однако этого ему показалось мало, и он чмокнул меня в щеку, потом в другую, а потом так увлекся, что, кажется, забыл о своем дефекте. – Зачем ты на ночь надеваешь пижаму? – задыхаясь от страсти, он пытался стянуть ее с меня.

– Потому что один раз я запуталась в ночной сорочке так, будто на мне была смирительная рубашка с завязанными рукавами! Я чуть не задохнулась! Пробовала и майки, и шелковые топики, и даже кружевные комбинации! Но нет – все не то. Шелк скользит и поднимается до подмышек, кружева колются, а спать абсолютно голой зимой – холодно, а летом – из-за проклятой жары слипаются все части тела, словно их намазали клеем БФ.

– Птичка моя! – пролепетал Влас, и мне показалось, что на глазах его выступили слезы умиления.

И когда с пижамой было покончено, в самый ответственный момент отвратительно задребезжало: «Пр... Пр... Прррр...»

– Да что ж это такое! – не на шутку рассердился Влас. – Кому мы понадобились? Вот ты мне скажи! Что им от нас нужно?! – он выругался, но все-таки подошел к телефону. – Да! А кто ее спрашивает? А, привет! У нас все нормально, сейчас я позову Машу, – услышала я, – Маша, это тебя, Овечкин.

Я вскочила с кровати и помчалась к телефону.

– Салют молодоженам! – гнусавил Женька в трубку. – Мне почему-то кажется, что я позвонил не во время.

– Да нет, все в порядке. Как вы с Икки проводите медовый месяц?

– Иккуля просто прелесть! Я так счастлив! Ты знаешь, мы даже ни разу на улицу не вышли! Оторваться друг от друга не можем!

– Машка! Как у вас дела? – Икки у Овечкина выхватила трубку.

– Все прекрасно, вчера в ресторан ходили...

– А мы никуда не ходим! Целыми днями в кровати валяемся! А ты заметила, какие у нас чуткие подруги – они даже не звонят, чтобы не мешать нам! – Такого счастливого голоса у Икки, кажется, не было никогда.

– Вы поедете в свадебное путешествие?

– Сейчас нет. Мы решили на Новый год уехать. Ты ведь знаешь, нужно как можно быстрее ремонт в аптеке сделать. Мы и так несем колоссальные убытки! Женька, отстань! Ха! Ха! Ха! Овечкин, дай поговорить! Все, Машка, пока, пошла исполнять супружеский долг! – и Икки положила трубку.

Я тоже пошла в спальню в надежде исполнить свой супружеский долг, но у Власа уже изменилось настроение – лиричный лад куда-то улетучился, страсть его подостыла, слез умиления не было и в помине. Не иначе как что-то произошло, пока я разговаривала по телефону.

– Мне не нравится, что тебе звонят мужчины, – выдавил он из себя.

– Так это ж Овечкин! Женька! Ты что?!

– Какая разница!

– Большая! Они наши друзья! Ревновать меня к Овечкину – нелепо!

– Все равно не нравится мне это!

– Власик! Ты опять за свое! Мы ведь помирились или ты забыл? – и он, видимо вспомнив, что мы действительно помирились, снова принялся целовать меня.

«Пр...Пр...Прррр...»

– Я больше этого не выдержу! – воскликнул он.

– Не подходи, – шепнула я ему на ухо.

– Я не могу игнорировать телефонные звонки. Вдруг в автосалоне что-то стряслось! – и он понесся в коридор. – Да! – разъяренно завопил он, но тут же голос его переменился, и он заговорил подобострастно-уважительным тоном: – Доброе утро, Илья Андреевич! Нет, Илья Андреевич. Да, Илья Андреевич. Как такое могло произойти?! – в ужасе закричал он. – Обещал. Забыл. Не позвонил. Осел. Не оправдал... Потерял голову. Да. Сейчас же! Понял. Я найду, я все исправлю! Вы только не волнуйтесь, Илья Андреевич, вам нельзя волноваться. Я уже вылетаю! На этот раз обязательно позвоню! Непременно зарублю на носу! До свидания, выздоравливайте, Илья Андреевич!

Я вышла из спальни – Влас сидел на полу.

– Что такое? – забеспокоилась я.

– Я – осел! Осел! Во-первых, я не позвонил Илье Андреевичу после того, как проконтролировал поставку из-за границы автомобилей в его салон, а во-вторых, я не знаю, каким образом получилось так, что потерялась одна машина! Я вроде бы все тщательно проверил, но ее нет! И где ее искать? Я совсем голову потерял от любви к тебе! В моей многолетней практике ни разу не было подобного инцидента!

– Власик, не переживай! Ты найдешь эту машину! Я в тебя верю, и Илья Андреевич верит!

– Ты правда так думаешь? – серьезно спросил он.

– Конечно! Иначе он не стал бы к тебе обращаться!

– Ты права! Ты совершенно права! – воодушевленно воскликнул Влас, быстро оделся, позавтракал на скорую руку и, поцеловав меня на пороге, предупредил: – Машенька, не волнуйся. Я не знаю, когда вернусь. Может, поздно вечером. И потом мой мобильный, возможно, будет отключен. Пока, любовь моя!

– Удачи! Кто ищет, тот всегда найдет! – крикнула я напоследок и захлопнула дверь, как снова раздалось: «Пр...Пр...Прррр».

Это оказалась моя мама.

Она в который раз пожелала нам с Власом счастья в личной жизни и сказала, что отправляется в деревню, дабы уговорить супруга бросить такое никудышное, можно даже сказать, постыдное занятие, как торговля навозом. Ведь после того как на нашем огороде в деревне Буреломы злобная вдовица Эльвира Ананьевна с детьми (моим несостоявшимся женихом Шуриком и его сестрой Шурочкой) обнаружила вместо месторождения нефти залежи жидкого органического удобрения животного происхождения, она уговорила дражайшего отчима моего – Николая Ивановича – составить им компанию в торговле этим самым удобрением на обочине дороги. Теперь мама ехала в Буреломы, уговорить супруга последовать ее примеру и начать оформлять загранпаспорт для поездки в Германию, куда старая карга Эльвира Ананьевна отправила по недосмотру (а может, из вредности) всех их милых кошек.

– Вызволять! Вызволять! Теперь-то я поняла, зачем немцам понадобились наши русские кошки! Для трансплантации органов! Мне это доподлинно известно! И почему я одна должна этим заниматься?! Ведь кошарики-то наши, общие! – возмущенно кричала мама с другого конца провода, после того как пожелала нам с Власом счастья в личной жизни.

Я сочла ее речи совершенно справедливыми, хотя в глубине души сознавала, что родительницу мою беспокоит кое-что еще. А именно: как ее супруг мог иметь хоть и экономические, но все же отношения с ненавистной Ананьевной, которая похитила ее единственную дочь, держала в холодном сарае целую вечность и чуть было насильно не выдала замуж за своего полоумного Шурика?! Меня! Маню Корытникову! Знаменитого автора любовных романов!

Я пожелала ей счастливого пути и занялась уборкой квартиры: перестирала испачканное красным виноградом белье, пропылесосила квартиру, разобрала вещи в шкафу и даже вывела жирное пятно от курицы на своем изумрудном платье. Одним словом, сегодня я вела себя, как подобает вести образцовой жене в отсутствие мужа.

Влас появился в восемь вечера и битый час рассказывал о том, как он искал целый день пропавшую таинственным образом машину, что поиски не дали никаких результатов и что завтра он с новыми силами снова примется за дело, но будет использовать другие каналы (он так и сказал «буду использовать другие каналы»).

В девять часов раздался настойчивый звонок в дверь.

– Кого еще несет! – недовольно проговорил Влас и пошел открывать.

Принесло мою маму. Именно этим вечером, а точнее сказать, ночью и свершилось первое немыслимое, фантастическое и одновременно печальное событие.

Мамаша влетела в квартиру в состоянии крайнего возбуждения, негодования и ярости. Ее буквально лихорадило: на щеках выступили болезненные красные пятна. Тело сотрясалось от мелкой дрожи. Поначалу она и слова-то не могла вымолвить, потом все же собралась с духом, выпила одним махом сто грамм водки и, не церемонясь, скомандовала осипшим голосом:

– Влас, оставь нас!

И стоило только ему закрыть за собой дверь, мамаша закричала нечеловеческим голосом, кого-то проклинала и выражалась нецензурной лексикой. Лишь спустя десять минут я смутно начала понимать, что произошло на самом деле и что привело ее в такое неукротимое бешенство.

События развивались следующим образом.

Утром она села в электричку и, благополучно добравшись до вокзала, где нас по обыкновению встречал Николай Иванович, тут же откинула от себя мысль (она так и выразилась: «откинула от себя мысль») ехать далее на допотопном круглом желтом автобусе, который непременно сломается и застрянет на полпути, и решила поймать частника, чтобы побыстрее увидеть блестящую крышу собственного дома.

Расплатившись с шофером, мама не узрела на обочине дороги торговцев «волшебным удобрением» – она не увидела ни супруга своего в рабочем, перепачканном ядовито-зеленом комбинезоне с муравьем на спине, доставшемся ему после безупречной сорокалетней службы в качестве заместителя начальника СУ №55, ни Эльвиру Ананьевну в черных рейтузах, гармошкой сосборившихся под коленками, в неизменной трехъярусной юбке и школьном пиджаке своего сына последней четверти прошлого столетия с забытым, не отколотым пионерским значком на лацкане. Мамаша увидела в пожухлой октябрьской траве лишь перевернутый, сколоченный заботливыми руками Николая Ивановича стол, изгвазданный «волшебным удобрением», а чуть поодаль широкую деревянную табличку, на которой крупными буквами были начертаны краской фиолетового цвета сии назидательные строки:

«За капустой, за моркошкой, за петрушкой, за картошкой – хлопотать нужно заботливо! Покупайте биотопливо!!!

Цена: за 6 литров – 70 руб.»

«Интересно, очень интересно...» – подумала моя родительница и, решив, что торговцы биотопливом ушли за его добычей, направилась в огород. Свой участок она узнала с большим трудом – кирпичных дорожек, что вели к бане и сараю, и в помине не было – обломанные куски кирпичей валялись то там, то сям; почти все кусты смородины выкорчеваны самым что ни на есть варварским образом. А то, что когда-то напротив мастерской располагались грядки садовой клубники, в которых можно было запросто спрятаться с головой (если, конечно, лечь на землю), невозможно теперь и представить. Одним словом, складывалось такое впечатление, что дом стоял посреди болота, которое вот-вот засосет его в себя вместе с блестящей крышей.

«Интересно, очень интересно...» – снова подумала мама, взглянув на вышеописанное безобразие и «удобрившись» по колено, и переступила порог собственного дома ровно в три часа пополудни.

– Все двери настежь! Что хочешь, то и бери! Хоть выноси соломенную мебель, хоть холодильник, хоть микроволновку! А дом-то мой! – в ужасе прокомментировала она обстановку, в которой очутилась.

Все это не могло не насторожить родительницу мою, и она, беззвучно миновав коридор, остановилась как вкопанная в углу кухни перед распахнутой настежь дверью в гостиную. Она видела все, что происходило на первом этаже ее собственного дома в три часа пополудни. Ее же не видел никто.

А увидела она следующее.

Вдовица сидела на стуле в одних черных рейтузах (школьный пиджак сына с незаменимой трехъярусной юбкой валялись на полу, впрочем, как и непростиранный лифчик, цвет которого теперь невозможно было определить, даже приложив огромные усилия и максимальную концентрацию зрения), скрестив ноги по-турецки. Груди ее... Немыслимо!.. Они крутились с невероятной скоростью в каком-то диковинном, загадочном ритме – то по часовой стрелке, то против и уж очень напоминали уши бассета (голосистой собаки, которая постоянно наступает на них лапами и подметает ими асфальт на прогулке). Непонятно, кого изображала Эльвира Ананьевна – может, цыганку, а может, жрицу бога грабежа из мифов йоруба... В то время как Николай Иванович возлежал на ложе в чем мать родила с темно-серым, будто нависшая, угрожающая своей чернотой туча перед проливным дождем, постельным бельем, которое категорически запрещал менять супруге вот уж в течение года и на котором еще полтора месяца назад вместе с ним спали двадцать кошек, увезенных теперь в Германию, после соответствующей медицинской обработки в ветеринарной клинике.

Все это происходило в гробовом молчании, как вдруг отчим неожиданно гаркнул:

– Мобыть, всем гнило, да нам мило!

– Мило, пока не простыло, – отозвалась вдовица, видимо, заученной фразой, из чего мамаша сделала вывод, что она присутствует отнюдь не на премьере «представления».

– Была бы охота: найдем доброхота! – крикнул в ответ Николай Иванович, и тут произошло то, что окончательно развеяло все мамины сомнения.

Торговка «волшебным удобрением» вдруг вскочила со стула, с необычайной резвостью стянула с себя рейтузы и с поразительным для ее возраста молодым задором с разбегу запрыгнула в кровать к компаньону по продаже биотоплива.

Они барахтались, путаясь в простынях специфического и неизвестного доселе художникам цвета «угрожающей черной тучи перед проливным дождем», как бедная, обманутая и несчастная мамочка колко спросила:

– Торгуем, значит?!

Любовники как по команде высунули головы из белья неведомого до сих пор мастерам кисти цвета и уставились на нее ничего не понимающими глазами. Именно не понимающими: оба они минут пять никак не могли понять, почему это в момент, когда «есть охота и нашелся доброхот», в доме появляется неизвестно кто?! Зачем приехала сюда эта женщина? Что ей тут надо? Впрочем, кто может сказать, о чем они думали в тот момент и думали ли вообще? Но лица их выражали подобные мысли. Первой опомнилась вдовица:

– С приездом, Поленька! Как в Москве? Паспорт уже готов? Скоро вы нас покинете, поедете кошечек разыскивать? – тараторила она. – Счастливая вы – хоть на мир посмотрите!

– Это не я вас скоро покину! Это вы сейчас уберетесь из моего дома! – взревела мама, после чего из ее уст изверглась лавина буйной и кипучей брани, которая закончилась словами «два старых пердуна!».

– Поленька, что это вы себе такое позволяете, – невозмутимо проговорила вдовица и принялась надевать лифчик: сначала она застегнула сзади пуговицы, какие обычно пришивают к наволочкам, потом скатала каждую грудь в рульку и, запихнув их в чашечки, нацепила бретельки. – Ой, Поленька, дело-то молодое! Чего от него, убудет, что ли? Поди, не мыло, не измылится!

Из маминых уст снова посыпались слова, мягко говоря, неприличной лексической окраски, после чего она обозвала супруга «навозным жуком», а его компаньонку «навозной мухой».

«Жук» медленно поднялся с кровати, пересек комнату, да с таким достоинством, будто на нем были надеты шикарные брюки, белоснежная рубашка, фрак и бабочка на шее, поднял с пола замызганный ядовито-зеленый комбинезон с муравьем и светоотражающей полосой на спине и, пытаясь попасть ногой в брючину, вдруг вызывающе рявкнул:

– Ха! Я еще и виноват!

С маминой стороны снова последовал комментарий с использованием словарного запаса, применяемого в тех житейских ситуациях, когда уже и сказать-то больше нечего и который я не могу воспроизвести в тексте по этическим соображениям, на что изменщик, наконец попав обеими ногами в брючины, выкрикнул три ярких, метких фразы, правда, кому они были адресованы, понять было довольно трудно:

– Совсем распустилися! Мрак! И с каким апломбом!

Мама схватила веник и в прямом смысле слова принялась с неистовой злостью выметать развратников из собственного дома:

– Ключи от всех построек! – потребовала она, протянув ладонь.

– А это твои трудности!

– Ключи! – Видно, родительница моя была настолько страшна в гневе и ярости, что Николай Иванович почувствовал, как с него сняли «фрак» и принимаются за «бабочку».

– Какие ключи, Поленька? О чем вы? У нас тут бизнес, месторождения, залежи, мануфактура, трест, можно сказать! – вмешалась Эльвира Ананьевна.

– Считайте, что ваш трест лопнул! Ключи на стол!

Николай Иванович, вероятно, в этот момент почувствовал, как с него снимают белоснежную рубашку, вот-вот спадут черные шикарные брюки и от его достоинства останутся рожки да ножки. Он сразу как-то размяк, спал с лица и молвил примирительно:

– Подумаешь, полдня работали... Устали... Холодно стало... Северянин подул... Замерзли...Чувствую, глаз ватерпас... У койку смотрит... Ну, пришли похрюкать немножко... Что ж такого?.. Все мы человеки...

– Ключи на стол! А глаз твой пусть отныне в Анан... Тьфу! Да что же за отчество-то у вас такое! Вот в ее койку смотрит! – грозно закончила моя обманутая мамочка и, получив ключи, выдворила любовников вон.

Николай Иванович шел по дороге рядом с вдовицей, отправившей к праотцам четверых мужей, рискуя стать пятой ее жертвой, чувствуя, что «черные шикарные брюки» с него все-таки стянули.

– Я все закрыла и, не медля ни секунды, поехала обратно в Москву. И вот я здесь, – заключила мама свою поистине фантастическую историю, хлопнула еще сто грамм, от души выругалась и заревела у меня на плече. – Ах! Машенька! Если бы ты знала, как все это пошло, как гадко и мерзко выглядело со стороны! – Она хлюпнула и смачно высморкалась.

Я, воспользовавшись паузой, принялась утешать ее, говорила от чистого сердца те обычные фразы, которые произносятся в подобных случаях – мол, недостоин, за что боролся, на то и напоролся, вот пусть теперь в сарае у Ананьевны поживет... И так мне стало жаль мою мамочку, что я не выдержала и тоже захлюпала – сначала тихо так, потом все громче, громче, – что мои стенания мгновенно разнеслись по всей квартире.

– Этот тоже – Власик! – с издевкой воскликнула я. – Он что, не слышит, как реву?! Даже не успокоит, не придет!

– Все они сволочи! И все-таки, когда я прошлой зимой, – гладя меня по голове, продолжала мама, – изменяла этому подонку с охранником Веней из ювелирного магазина, все было так красиво, возвышенно, хотя и он оказался порядочной свиньей, – разочарованно пробормотала она. – Да и взять, к примеру, эту весну – я имею в виду Григория из Фонда защиты животных – тоже все было так чинно, благородно, по-человечески. Не то, что у этих навозных насекомых! Но и Григорий, должна тебе признаться, оказался последним гадом! Это ж надо! Отправить моих кошариков и отказать в помощи с поездкой за границу. Приходится обращаться к другим людям – так сказать, прыгать через голову. – Она замолчала, а я вдруг заметила, что родительница, вспомнив о «других людях», повеселела даже, глазки заблестели, забегали, а лицо залилось краской смущения...

– У тебя опять кто-то появился?

– Радовалась бы за мать-то! – Она вдруг перешла в наступление: – Хорошо еще, что я этому старому козлу рога успела наставить, а вот ты представь, если б не успела?! Наверное, повесилась бы сейчас от обиды и несправедливости!

За окном начинало светать, мне нестерпимо хотелось спать, но я героически держалась. И... Вдруг... Меня осенило!!!

– Мама дорогая! – взвизгнула я. – Это я во всем виновата! Прости меня! Это я виновата, – убежденно повторила я.

– Да в чем ты виновата? – изумилась она. – Ничего не понимаю!

– Еще перед свадьбой, больше месяца назад, перед тем, как я, ты и Влас уехали из Буреломов, я отдала Николаю Ивановичу лекарства!

– Ну и что? Какие еще лекарства? Он здоров как боров!

– Он как-то попросил меня купить, сказал, что плохо себя чувствует – занемог, мол.

– Ха! Занемог он! – прошипела мамаша. – Так что, что за лекарства? – нетерпеливо переспросила она.

– Суньмувча (это такой китайский препарат) и Чих-пых. Он просил и «Трик-трах», но от последнего меня отговорили – сказали, что он вызывает некоторые нежелательные побочные эффекты, в частности, непроизвольное мочеиспускание. Оказалось, все они от импотенции! Нужно принять курс лечения, рассчитанный на месяц, и результат будет налицо. – Стоило только произнести эти слова, как я ощутила себя стоящей под десятком кнутов, истязающих мое бренное тело со всех сторон: мамаша нещадно лупцевала меня упреками на все лады, она то причитала: мол, бедная я несчастная – оказалась жертвой сговора родной дочери и изменщика-мужа, то обзывала меня тупоумной бестолочью, то угрожала... Но вдруг она неожиданно успокоилась и своим обыкновенным голосом (будто ничего не произошло) сказала:

– Я знаю, что делать. Ты поедешь в деревню и поживешь там, пока я буду в отъезде.

– Ну уж нет. Ни за что! К тому же мы с Власом собираемся в свадебное путешествие, – отрезала я и добавила мечтательно, блаженно даже как-то: – В Венецию...

– Путешествие придется отложить.

– Что за бред? Зачем мне торчать в Буреломах?

– Чтобы эти два старых навозных жука свои рыльца не совали в мой огород!

– Ты ж их выгнала и ключи отобрала, – растерялась я.

– Наивная, – мама сказала это так, словно: «Ну и дура же ты!». – Твой дорогой отчим, о здоровье которого ты так печешься, уж давно сделал дубликаты! Я-то в этом не сомневаюсь! Кончится тем, что я приеду из Германии к разбитому корыту – они со своей добычей биотоплива разнесут весь дом.

– Но ты ведь не завтра едешь-то?! – недоумевала я. – У тебя даже заграничного паспорта нет!

– Да у меня все необходимые документы будут через неделю в кармане! – уверенно сказала она, и я тут же поняла, что мамаша собралась обратиться (а может, уже успела это сделать) «к другим людям» и прыгнуть через голову «последнего гада» Григория, который отправил ее кошариков не иначе как «на органы» для породистых кошек богатых бюргеров и, ко всему прочему, отказал в помощи с поездкой в Германию.

– Нет! – крикнула я, но она решительными шагами направилась в спальню к Власу, приговаривая:

– Зять не откажет своей несчастной, всеми покинутой теще! Он не посмеет, потому что не имеет права!

Я же думала совсем иначе: «Влас ни за что не откажется от свадебного путешествия! И ради чего идти на подобные жертвы?! Это же сомнительная, бредовая идея – поиск двадцати кошек в чужой стране с многомиллионным населением!»

Уж не знаю, что наговорила мамаша своему зятю, однако через пятнадцать минут они вместе вышли из спальни и объявили мне, что я должна проявить свой дочерний долг и помочь женщине, посредством которой появилась на свет божий.

– Я отвезу вас с Полиной Петровной в Буреломы дня через три. Она побудет там с тобой недельку, введет в курс дела, а как уедет...

– Что?! Я буду сидеть в этой глуши одна? В непосредственной близости с врагами? В октябре месяце?!

– Не так страшен черт, как его малюют, – глубокомысленно заметила женщина, посредством которой я появилась на свет, и добавила сахарным голоском: – А в октябре там чудесно! Это ж север! Там лето наступает гораздо позже, как раз в середине октября! Если б ты знала, как прекрасен лес в это время года: листва еще не успела пожелтеть, приобрести багряный налет, а...

– Хватит! – грубо прервала я маму, вспомнив ее гнусную ложь о том, что в Буреломах все ягоды (от лесной земляники, включая малину, смородину, бруснику, вишню, чернику и клюкву, вплоть до калины) созревают в одно и то же время, а именно к началу сентября.

– Машенька, я с тобой побуду какое-то время, да и подруги тебя не оставят, будут навещать, поработаешь на природе... И потом, там нам хоть никто не помешает!

– Предатель! Если б только я знала, что ты такой предатель, ни за что не вышла б за тебя! – взорвалась я и, хлопнув дверью, вышла из проклятой гостиной, в которой только что определилась моя судьба на ближайшие две недели. А вдруг не на две недели, а на месяц? Или месяцы? Вот ужас-то! И что я за человек такой? Как пластилин! Из меня может кто угодно слепить все что заблагорассудится. Нет! Так нельзя!

Вскоре Влас уехал искать «по другим каналам» пропавшую таинственным образом машину, сказав мне, что дома будет не раньше девяти вечера, а мамаша отправилась по неотложным делам – наверное, собралась «прыгать через голову» гада Григория.

Пятый день медовой недели. Четверг.

Я ходила из угла в угол, жалея себя от всей души – даже спать расхотелось. «Что же делать? Что же делать?» – вертелось у меня в голове. «Нужно немедленно кому-то позвонить!» – решила я и набрала номер своей подруги Анжелки Поликуткиной (в девичестве Огурцовой):

– Да, Маша. Да что ты говоришь? Надо же! А вообще-то я не вижу в этой поездке ничего смертельного. Подышишь свежим воздухом, молочка коровьего попьешь. Слушай, мне сейчас некогда, веду Кузю на плавание. Приехать? Как всегда в пять вечера? Сейчас, сейчас... Значит, занятие по фигурному катанию заканчивается в четыре, – размышляла она. – Да, мы подъедем с Кузей к пяти.

Именно так отреагировала Огурцова на мой бурный рассказ о том, что меня отправляют в ссылку родная мать и муж, который жертвует ради этого даже нашим медовым месяцем!

Надо сказать, не прошло и восьми недель после ее блокировки от пьянства, как подруга моя изменилась в корне. Помимо того, что она бросила пить, курить, перестала ругаться матом и снова заметалась между православной церковью, где ее отец Иван Петрович по сей день работал сторожем, исповедовался раз в неделю и так же исправно причащался, и адвентистской, куда каждую субботу ходил ее муж Михаил, который тоже, кстати, не так давно был исцелен от недуга винопития, Анжела, видимо, почувствовав пробел в воспитании старшего своего чада – Кузьмы, двух с половиной лет от роду, – решила восполнить сие упущение, сплавив младшее свое дитя, пятимесячную Степаниду, свекрови Лидии Ивановне, аргументируя этот поступок следующим образом:

– Мала еще, чтобы у нее таланты обнаруживать! Вот подрастет, займусь ею вплотную, а пока пусть у бабки поживет!

С Анжелкой произошла поразительная метаморфоза: из безумной пьянчужки, которая однажды заявилась к Власу во время банкета, где собрались самые нужные ему люди, в невменяемом состоянии, без юбки и в колготах, надетых наизнанку, в почтенную женщину, мать семейства.

А вот Кузьме Михайловичу доставалось по полной программе – безвозвратно прошло его беспечное детство, когда он на прогулке залезал в лужу и вылавливал бычки, причем особенно радовался, когда находил целую сигарету, потом тянул ее в рот и с удовольствием делал вид, что курит.

За месяц Огурцова умудрилась записать его в бесплатную секцию по плаванию. Немалых усилий стоило пристроить ребенка в младшую группу велосипедного спорта – тренер долго не соглашался, убеждая навязчивую мамашу, что сын ее еще мал, но когда она пришла в седьмой раз, волоча в одной руке орущего Кузю, а в другой трехколесный велосипед, тот сдался. Эта победа буквально окрылила подругу, и она прямиком отправилась в подготовительную детскую группу баскетбола и, увидев мужчину в спортивном костюме средних лет маленького роста, кинулась к нему:

– Возьмите моего сына в команду! – настойчиво потребовала она. Мужчина в спортивном костюме сначала взглянул на нее сверху вниз, потом на будущего «баскетболиста», издевательски (Огурцова так и сказала: «издевательски») хихикнул и сказал:

– До корзины не допрыгнет!

– Это что же вы хотите сказать?! – возмутилась почтенная мать семейства. – Что мой сын ростом не вышел?! А сами-то вы допрыгиваете до корзины? Он-то подрастет, а у вас вон уж лысина светится!

– Вот когда подрастет, тогда и приходите. Мы принимаем подростков с одиннадцать лет.

– Но у него талант! А вы зарываете его в землю! Подвесьте вашу корзину пониже! – требовала Анжелка.

Огурцова еще долго гонялась по залу за мужчиной в спортивном костюме, и бегала бы еще неизвестно сколько, если б не наткнулась на мужскую раздевалку, где увидела группу полураздетых юнцов, за спинами которых прятался тренер.

– Боже! Стыд-то какой! Вот похабники! – вскликнула она, наскоро перекрестилась три раза и, приказав Кузьме немедленно отвернуться, оставила идею с баскетболом, казалось, навсегда.

Неудача с определением сына в секцию для дылд (как выразилась Огурцова) не остудила ее пыл, напротив, даже укрепила в благих намерениях сделать из Кузьмы человека.

Помимо плавания, гимнастики, футбола, фигурного катания и верховой езды на пони, Анжелка решила порыться и в других дарованиях Кузи:

– А что, если из него получится великий музыкант, или поэт, или художник, или танцор? Зачем зарывать талант в землю?! – повторяла она снова и снова.

В конечном итоге малыш был пристроен во все спортивные секции, куда только смогла определить его заботливая мамаша, а также в художественную студию, что находится в подвале соседнего дома. Вдобавок ребенок занимается в ближайшей школе на фортепиано, от души долдоня по клавишам, и в кружке бальных танцев.

Теперь у моей подруги весь день был расписан по часам, и не было ни одной свободной минутки, чтобы спокойно посидеть и выпить... чайку.

– Ребенок – это не кукла, – говаривала она. – Ребенок просто так не дается – его развивать надо, таланты отыскивать! Даже собак дрессируют, в специальные школы водят.

Вообще, странно в данный момент жила семья Поликуткиных – Огурцовых. Анжелка со своим мужем, чернобровым детиной, и сыном-вундеркиндом обитала в малогабаритной однокомнатной квартире, которая досталась ей от покойной бабки. Ее свекровь Лидия Ивановна (тоже, кстати, адвентистка) забрала к себе Стеху и довольно часто прибегала к помощи Ивана Петровича, настолько часто, что Анжелкин отец практически прописался в квартире у сватьи. Но была и еще одна веская причина его проживания в чужой квартире.

Дело в том, что мать Огурцовой – Нина Геннадьевна – снова увлеклась. Да с такой горячностью и азартом своей пылкой натуры, что все ее прежние пристрастия к индийским фильмам, йоге, изготовлениям лекарств по рецептам народных целителей, всевозможным диетам, голоду, уринотерапии, религии, магии были детскими забавами по сравнению с этим ее последним – каким-то, я бы даже сказала, болезненным и опасным, влечением!

«Потомственная ясновидящая и целительница госпожа Нина» три недели назад (еще до нашей свадьбы) познакомилась с неким Куртей – белым колдуном-вудуистом, который мог запросто общаться с лоа, то бишь со светлыми духами, помогающими в житейских делах. Анжелка, беспокоясь за мать, разузнала, что на самом деле Куртю зовут Тимофеем Тимофеевичем Задрыжкиным и что он либо шарлатан, либо никакой не белый колдун, а черный. И вообще опасный человек. Однако госпожа Нина не вняла словам дочери и сказала, что отныне ее зовут никакой не Ниной, а Нитрой, и что она собирается в самом ближайшем времени вступить в некое тайное общество и стать мамбо – то есть белой колдуньей.

С тех пор с Нитрой начало твориться что-то странное. Первым делом она отправилась в парикмахерскую и потребовала, чтобы ей на голове заплели тысячу косичек, что было никак невозможно сделать по двум причинам – во-первых, у будущей мамбо были жидкие волосы, а во-вторых, короткие. Все же она настояла, и парикмахерша непостижимым образом сумела создать из более или менее приличной прически «каре» тринадцать тощих косичек, торчащих в разные стороны – так, что теперь голова Нитры была похожа на ежа-мутанта с длинными редкими иголками.

Вторым шагом, который, по мнению Анжелкиной матери, должен был приблизить ее к заветной цели, была одежда. Она отыскала на антресоли старую занавеску (годов 60-х) «с драконами и змеями» – неприлично яркую и аляповатую (видимо, были использованы качественные красители, что за столько лет тряпка не выцвела). Буквально за полчаса Нина Геннадьевна сотворила себе весьма странное облачение с одним швом сбоку. Она натягивала его на себя, как корсет, а оставшиеся два метра использовала в качестве зажигательного вида пончо (проделав дырку для головы, Нитра нахлобучивала его сверху).

Будущая белая колдунья расхаживала по улицам, словно привидение, пугая народ своей экзотической прической и нелепым нарядом. Но шаталась она не просто так. Нужно было немедленно подниматься на третью ступень той лестницы, которая привела бы ее к небесной цели – вступить в тайное общество, где самым главным человеком являлся Тимофей Тимофеевич Задрыжкин, который, без сомнения, обучил бы неофитку общению с лоа, ритуальным танцам, а главное, церемонии оживления мертвецов. И тогда бы Нина Геннадьевна Огурцова размахнулась! Она только и делала бы, что ходила на чужие похороны и оживляла всех подряд на радость родным и близким усопшего.

Итак, чтобы подняться на третью ступень, Анжелкиной матери нужен был фетиш, что-то вроде талисмана – чей-то коготь или клык, а лучше всего человеческий зуб. Вот и блуждала бывшая потомственная ясновидящая и целительница в поисках чего-нибудь эдакого.

«Пр...Пр...Прррр...» Ну до чего же противно у Власа звонит телефон!

– Манечка, здравствуй, детка. Мы с тобой еще сегодня не разговаривали? – упадническим голосом молвила бабушка.

– Нет, еще не успели.

– Я не вынесу этого! – вдруг закричала она властным голосом, который развился за сорок три года работы преподавателем в интернате для умственно отсталых детей. – Я умру от любви! Панкратка на свадьбу не явился! Его не пустили! – запричитала она. – Все наши письма перехватывают! Я погибаю!

– Да ничего страшного! Приедет на следующее лето твой Панкрат Захарыч, никуда не денется! Его дочь с мужем все равно уедут к нему в деревню отдыхать, а его сюда квартиру сторожить пригонят! – утешала я старушку, а сама думала: «Надо же было в восемьдесят восемь лет влюбиться в зоотехника – искусственного осеменителя коров, который приехал в Москву из деревни всего на месяц! Правду говорят: любви все возрасты покорны!»

– Машенька, – она снова заговорила тихо, смиренно, что бывает нечасто, – у меня к вам с мамой будет одна просьба.

– Какая?

– Купите мне гроб, – бухнула она и кротко продолжала: – Я поставлю его у себя в комнатке, пусть будет. Все равно я умру, а гробы-то с каждым днем дорожают!

– Ты что, с ума, что ли, сошла?! Ты никогда не умрешь, потому что уже пересекла точку возраст– ной бесконечности!

– Что значит, не умру?! – обиделась она.

– Тебе было восемьдесят восемь лет, и ты была у нас Мисс Двойная Бесконечность, – размышляла я. – А несколько дней назад тебе стукнуло восемьдесят девять. Так что ты у нас теперь Мисс Совершенная Бесконечность. Не умрешь ты! – непоколебимо сказала я.

– С придурью ты, Машка! Прямо такое впечатление, что ты мой интернат окончила! – разъярилась она и бросила трубку.

«Конечно, с придурью – променяла Венецию на Буреломы!» – подумала я и набрала номер следующего члена содружества:

– Икки! Меня отправляют в ссылку! – заголосила я и повторила все, что полчаса назад рассказывала Анжелке Огурцовой, после чего Икки, казалось, втянула весь воздух вокруг себя и на этом грандиозном вдохе, задыхаясь от негодования, протянула:

– А-А-А-А-А! – и затараторила: – Нет, они что, совсем рехнулись?! Тебя? Туда? Одну? К этим? К вдовице? Кошмар! А Влас-то? Он-то, совсем дурак, что ли? Как он мог? – Остановить ее можно было только одним способом – спросить, как обстоят дела в единственной в Москве проктологической аптеке «Эбатов и К*», которой Икки заведовала и в которой бабушкин ученик Иннокентий (клеильщик коробочек для суппозиториев) устроил пожар в день нашей двойной свадьбы. И я спросила!

– Вот, сижу, кукую тут! Все стены черные, нужен косметический ремонт, а наш Аркадий Серапионович и в ус не дует. Производство свечей приостановлено, мы несем колоссальные убытки – ему хоть бы хны! Ты бы, что ли, Пульке сказала – пусть на своего поклонника подействует! Как будто это моя аптека! А знаешь, что самое ужасное? Твой протеже сжег кассовую книгу, где были записаны все выручки со дня открытия «Эбатова и К*». Расчекрыжил книгу, рассыпал бумажки по углам и поджег! И зачем ты ему наврала, что наша аптека – сверхсекретное предприятие по изготовлению микроторпед для точного и мгновенного поражения целей противника?!

– Если б я этого не сказала, он не пошел бы твои дурацкие коробочки клеить!

– Он во всех теперь видит врагов, которые хотят украсть у нас ценную информацию. В следующий раз, наверное, потоп учинит! Ладно, буду дозваниваться до нашего проктолога – пусть решает, что с кассовой книгой делать!

– Приезжайте с Овечкиным ко мне в пять, соберутся все члены содружества, – грустно сказала я.

– Заметано.

Осталось позвонить только Пульхерии, Женьке мою печальную историю передаст Икки. И я в третий раз пересказала сегодняшний ночной кошмар Пульке – она жутко разозлилась на Власа, обозвала индюком и, сказав, что привезли женщину с внематочной беременностью, отправилась на операцию, пообещав быть у меня в пять часов.

Первыми приехали Икки с Женькой и тут же обрушились на мою маму и Власа:

– О чем они думают?

– Ты городской человек. Я вообще не понимаю, как можно жить в деревне: дров наколи, воды принеси!.. Ужас!

– Тебе нужно отказаться! – в один голос сказали они, глядя друг на друга влюбленными глазами.

– Вот я бы тебя, майн либе, никуда не отпустил! Никогда! – трогательно проговорил Овечкин, а Икки зарделась от удовольствия.

Вскоре приехала Пульхерия – она все рассказывала о женщине с внематочной беременностью, до сих пор находясь под впечатлением от проделанной ею операции, потом, будто опомнившись, выкрикнула:

– Да как они могли прийти к такому решению?! Отправить тебя в глушь, где ты, кроме пьяных рож, ничего и видеть-то не будешь! Хотя... Все наши родители, кажется, немного того, – и Пулька покрутила пальцем у своего виска. – Ты слышала про Анжелкину мать? Ее, по-моему, можно не глядя в психушку определять! А взять моих гоголеведов! Тоже не лучше. Они решили теперь распределить обязанности – отец едет искать ребро Гоголя в Кишковерстск – господин Протычкин снова запудрил им мозги, утверждает, что оно находится в тамошнем краеведческом музее.

– С какой стати? – удивился Овечкин.

– Местные жители воспринимают его не как ребро великого писателя, а как останки основателя города – какого-то польского пана. А мамаша решила во что бы то ни стало добиться эксгумации трупа Гоголя. Отца убеждает, что будет ходить по разным инстанциям, а мне сказала, что если ей не разрешат официально, она преступит закон и сделает это собственноручно. Так что не ровен час, как к нам опять пожалует таксидермист Микола Тарасович Яновский со своими чучелами делать анализ ДНК.

– Они правда думают, что он потомок Гоголя? – удивилась Икки.

– Еще бы!

В этот момент в дверь позвонили, и в квартиру, словно смерч, влетела Огурцова, волоча за собой горько плачущего Кузьму.

– Кузенька!

– Как ты вырос!

– А как на Михаила похож! Такой же темный, чернобровый!

– Да подождите вы, он в туалет хочет! – раздраженно гаркнула почтенная мать семейства и, бросив микроскопические фигурные коньки на галошницу, поволокла ребенка по коридору. Кузя истошно орал.

– Она тоже с ума сошла! Надо же такого карапуза истязать! – заметила Пулька.

– Маш! Налей ему сок! Он пить хочет!

– Пойдемте на кухню, – предложила я. – Она, наверное, с этими спортивными секциями совсем его голодом заморила!

– Кузенька, хочешь омлетик? – ласково спросила Икки.

– Хочет, хочет. И я хочу – с самого утра ничего не ели! – призналась Огурцова. – Сначала были на гимнастике, потом поехали на бега. Кузьке на таком малюсеньком пони дали покататься! – умилилась она. – Потом вернулись домой, но пообедать не успели (опаздывали в художественную студию), а после фигурного катания сразу сюда.

– Огурцова, с тобой что-то не то происходит! Это я тебе как врач говорю! Такому малышу нужен режим, а ты его целый день таскаешь по каким-то студиям и секциям! – возмущалась Пулька.

– Во-первых, ты не педиатр, а гинеколог, а во-вторых, роди своего и делай с ним, что хочешь! У меня сейчас одна цель – отыскать у Кузьмы какой-нибудь талант, чтобы он мать на старости лет обеспечивал! – выдала Огурцова, в то время как Икки изо всех сил дула на ложку с омлетом.

– Я сам! – крикнул будущий кормилец и выхватил у Икки ложку.

– Правильно, нечего его баловать, пусть сам ест!

– А мама – слюха, такую-то мать! – вдруг брякнул Кузьма с набитым ртом.

– Что? Что ты сказал? – навострила уши почтенная мать семейства, подумав, что ослышалась.

– Слюха и плопойца, едлен батон! – проглотив омлет, отчетливо проговорило будущее дарование и незамедлительно получило по губам.

– Ах ты дрянь! Ну-ка вылезай! – И Огурцова, подняв чадо за руку и продержав секунды три в воздухе, потянула за собой в гостиную. – Свинья неблагодарная! Мать с ним везде мотается, покоя не знает, а он ее шлюхой обзывает! – и хлоп его по мягкому месту. А рука у Анжелки тяжелая, что у хорошего мужика.

– Слюха! – ребенок упрямо настаивал на своем.

Пулька с Овечкиным хохотали от души, а мы с Икки побежали за Анжелкой.

– Анжел! Ну он ведь не понимает, что говорит! Видимо, кто-то научил, а он повторяет! Не трогай ты его, он же совсем маленький! – уговаривала подругу Икки.

Огурцова стояла перед нами: ее толстые упрямые ноги, будто вросли в пол, чадо барахталось в ее руке, как жучок, перевернувшийся на спину, однако смелый мальчик Кузя не сдавался и вдруг как выкрикнет:

– Бъядь!

Почтенная мать семейства, побелев от ярости, опустила его на пол и отвесила ему крепкий подзатыльник. Кузьма наконец не выдержал и заревел, но сквозь слезы все же умудрился сказать:

– Все лавно плахая!

– Маша, тащи горох. Он у меня сейчас на горохе стоять будет! – сквозь зубы проговорила она.

– Анжел, ну прекрати! Его действительно кто-то научил этим словам! Что ты его колотишь, как боксерскую грушу, пойдем лучше чайку попьем, – сказала я, а Икки поспешила увести ее подальше от ребенка. – Кузенька, посмотри, пока мама успокоится, вот на эти пальмы. У-у-у, какие деревья! Там живут настоящие драконы и маленькие розовые поросята. – Кузя мгновенно перестал реветь и, приоткрыв рот, кинулся к любимым хамеропсам Власа, отыскивать настоящих драконов и маленьких розовых поросят.

– Нет, так непозволительно вести себя с ребенком! – наперебой возмущались члены содружества. – Что это за рукоприкладство!

– Вот рожайте своих и делайте с ними, что хотите, – зациклилась Огурцова. – А то больно хорошо все умеют советы давать! – Она разошлась не на шутку, и в этот момент вдруг зазвонил телефон. Я полетела в коридор.

– Добрый вечер! – приветствовал меня из трубки незнакомый мужской голос. – Можно попросить Марию Алексеевну Корытникову?

– Я вас слушаю, – растерялась я.

– Еще раз добрый вечер!

– Здравствуйте.

– Вас беспокоят с телевидения, ток-шоу «От меня нигде не скроешься». Может, смотрели?

– Н-нет, я вообще редко смотрю телевизор.

– Конечно, вам некогда – вы ведь знаменитая писательница! Не так ли? – радушно спросил незнакомец.

– Пишу. – Я никак не могла понять, что от меня хотят, а человек на том конце провода, вероятно, никак не мог признаться, что ему надо, и все ходил вокруг да около. Я не выдержала и спросила: – А почему, собственно, вы ко мне обратились?

– Мария Алексеевна, не могли бы вы почтить нас своим вниманием и прийти на передачу? Тут, понимаете, такое дело... – снова замялся он. – Короче, вас разыскивает сестра. Она обратилась к нам на передачу, чтобы мы помогли ей вас найти.

Я молчала. С минуту я вообще ничего не могла понять. Какая сестра? Откуда она взялась? Может, у моей родительницы есть еще куча незаконнорожденных детей, которых она сдала в детский дом?

– Что? – просипела я.

– Ваша сестра вас разыскивает – Ада Корытникова. Она очень хочет с вами встретиться. Вы не могли бы послезавтра подъехать на телестудию к четырем вечера?

Я снова замолчала – теперь я вообще ничего не соображала.

– Ну, так как?

– Да, да, конечно, – рассеянно проговорила я, и он продиктовал мне телефон и адрес.

Это и было второе совершенно невероятное и неожиданное событие в моей жизни. Нет, я бы сказала, фантастическое.

Я стояла у телефона и не могла прийти в себя, пока Пулька с кухни не позвала меня.

– Что-то случилось? – спросила Икки.

– У меня появилась сестра, – ошалело заявила я.

– Как?

– У тебя что, мама родила? Почему же вы скрывали? Не могли ко мне обратиться?! – обиделась Пулька, и я слово в слово передала телефонный разговор с незнакомцем из ток-шоу «От меня нигде не скроешься».

– Ой! А у меня мама так любит эту передачу смотреть! – возбужденно воскликнула Икки. – Там люди находят друг друга, а встретившись, так ревут, и весь зал слезами захлебывается, и моя мамаша тоже.

Потом мы долго гадали, откуда могла взяться эта сестра и где она пропадала столько времени, потом Икки проговорила:

– Просто замечательно, что у тебя появилась сестра! Родственная душа все-таки.

На что Пулька ответила:

– Еще неизвестно, что из себя эта родственная душа представляет.

– Небось аферистка какая-нибудь! – вынесла свой вердикт Огурцова, а Женька, грустно вздохнув, только и сказал:

– А я вообще сирота.

– Слушай, Маш, позвони этому мужику и спроси, можно ли взять с собой подруг на передачу! – воскликнула Пуля.

– Да, да, мы тебя поддержим!

И я позвонила мужчине с радушным голосом.

– Естественно, чем больше народу, тем лучше! Приводите всех своих родственников и знакомых! – обрадовался он.

– Вот и хорошо, – успокоилась Пульхерия.

– Что это там ирод мой притих? – опомнилась Огурцова, и мы все кинулись в гостиную.

Кузя стоял у пальмы и обдирал последние листья с четвертого хамеропса (три остальных он уже успел разделать под орех).

– Ты что ж, гад, делаешь?! – заорала Анжелка.

– Там нет ни поласят ни длаконов, – повернувшись ко мне, недоумевал Кузьма.

– Ну, значит, переехали на новую квартиру, – утешила я будущее дарование.

– Говорила же, нужно было его на горох поставить! Ну-ка, иди сюда, буду по рукам бить!

– Анжелка, прекрати! – разозлилась я.

– Девочки! Что ж я сижу-то?! – спохватилась она. – Нам завтра вставать чуть свет и на музыку идти! Все, пока. На телевидение я приду. Пошли, изверг! – и она, схватив Кузю и коньки с галошницы, побежала домой. А с лестничной клетки раздавались Анжелкины возгласы: «Кто тебя таким словам научил? Говори! Кто научил мать родную обзывать?»

– Может, я неправа, но, мне кажется, Огурцовой нельзя доверять детей, – заметила Икки, а Пулька ее поддержала:

– Начнем с того, что ей рожать было противопоказано.

Все вдруг замолчали – каждый думал о своем, и вдруг Пульхерия как грохнет:

– Ой! Не могу! Представила Кузьму на лошади, в коньках, в хоккейном шлеме, с рапирой для фехтования в руке, в костюмчике для бальных танцев, играющим на флейте! Ой! Не могу! Ну и дура Огурцова! Уж лучше бы пить продолжала, чем так ребенка истязать!

Потом поговорили о моем отъезде в Буреломы. Члены содружества пожалели меня от всей души и, пообещав исправно навещать, уехали.

Влас не пришел в девять часов вечера, как обещал. Он не появился ни в десять, ни в двенадцать, ни в два... Ключ повернулся в замке лишь в шестом часу утра. Машину он так и не нашел, но зато напал на ее след, а когда вошел в гостиную и, увидев вместо широких, словно веера, сочных зеленых листьев торчащие в разные стороны неприглядные палки своих любимых хамеропсов, чуть было с ума не сошел.

– Ну, подумаешь, ребенок листочки оборвал! Что ж теперь, умереть, что ли?!

– Я смотрю, у тебя все легко и просто! Ребенок листочки ободрал – ничего страшного! А за ребенком смотреть надо было или вовсе не приглашать эту Анжелу! Прийти на свадьбу в медицинском халате вместо подвенечного платья, которое ты выбирала месяц, – это тоже в порядке вещей! Перепортить мне все книги в библиотеке, загибая страницы – какие мелочи! Стереть все мои документы в компьютере – сущие пустяки! – разошелся Влас.

Он еще что-то выкрикивал, а когда замолчал, я спросила:

– А зачем ты на мне женился, если я раздражаю тебя любым своим действием?

Я ушла в кабинет и снова вспомнила слова Лучшего человека нашего времени: «Он дурак – твой жених! Дубовый обыватель, которому не дано понять твоей тонкой натуры. Его всегда будет раздражать твоя несобранность и рассеянность. Наверняка он бесится, когда ты разбрасываешь вещи по квартире и понаклеила на всех стенах свои неповторимые плакатики-памятки...» (Плакатики-напоминания, правда, пришлось снять – они висят только у меня в квартире, которую Влас предлагает сдать, хотя теперь, когда мама отобрала у Николая Ивановича ключи от дома, отчим непременно потребует ключи от своей московской фатеры, и вполне возможно, родительница моя переедет туда, где я жила до свадьбы. Непонятно, почему он до сих пор этого не сделал. Наверное, растерялся.)

И мысли в голове побежали куда-то, наступая друг другу на пятки: я вспомнила свою прошлогоднюю безумную любовь. О том, как мы познакомились с великим писателем да еще и Лучшим человеком нашего времени – Алексеем Кронским. Потом я опять вспомнила его самого: высокий, статный, с зачесанными назад вьющимися светло-русыми волосами... Брови с изгибом, соболиные, почти черные; нос, чуть похожий на клюв хищной птицы, проницательные зеленоватые глаза, хрипловатый голос...

Даже почувствовала запах его любимой туалетной воды...

Что-то больно часто я его вспоминаю! Нет! Подобные мысли недопустимы! Он изменил мне. И вообще я замужем!

И все же никто не понимал меня лучше, чем он. А как он меня называл! Моя кукурузница, моя уходящая осень, мой недоступный абонент, Марья-Искусница...

– Вот ты Маша обижаешься! – мысли были грубо прерваны Власом, который уже успел не то поужинать, не то позавтракать. – А ведь я прав! Прав на сто процентов! Почему ты молчишь?

А что тут можно сказать? Я считаю, если человек полагает, что он прав на сто процентов, не стоит мешать так думать, делая его при этом несчастным.

– Нет, вот ты ответь! Почему ты молчишь? – привязался он.

– Конечно, прав. Особенно сегодня с утра, когда изъявил готовность отвезти меня в деревню неизвестно на сколько, – не сдержалась я.

– Но, согласись, твоей маме сейчас как никогда нужна помощь. Неужели ты была способна ей отказать? А в Венецию мы можем отправиться в любой момент! Ну, не дуйся, Машка! У нас ведь медовый месяц! А если честно, то я пошел на это только из-за того, что нам с тобой не помешает ни уважаемый мной Илья Андреевич, ни твоя мама, ни Овечкин! Никто!

Эгоист! «Хотя обижаться – глупо. Так не приобретешь никакого жизненного опыта. Нужно просто делать выводы из складывающихся ситуаций и поступков окружающих», – решила я и повалила Власа на кожаный диван, на котором он моментально заснул.

Шестой день медовой недели. Пятница.

На следующий день Влас снова отправился по следу исчезнувшей машины, оптимистично крикнув напоследок:

– Не переживай, Маш! В деревне мы наверстаем упущенное! Там-то ничто нам не сможет помешать! Дай только расквитаться с Ильей Андреевичем! Тогда держись – до смерти залюблю!

Я же решила поехать к себе домой, подсобрать вещи для поездки в Буреломы. Не успела я открыть дверь, как раздалось: «Д-зззззз-дз-дз!» Громко и ясно. Вот что значит мой телефон! Не то что там какое-то «пр-пр»!

– Машенька, здравствуйте. Это Иван Петрович, Анжелин папа, вас беспокоит.

– Доброе утро! – Я была удивлена – Анжелкин отец последний раз звонил мне, когда мы учились с ней в десятом классе, узнать, правда ли его дочь у меня и действительно ли готовится к экзаменам.

– Не знаю даже, как вам сказать... – замялся он. – Можно я зайду к вам через полчаса? Я отпрошусь ненадолго из церкви. Мне очень нужно с вами поговорить.

– Да, да, конечно.

Интересно, о чем это он собрался со мной говорить? Наверное, об Анжеле. Хотя с чего бы это? Пить она вроде прекратила...

«Д-зззззз-дз-дз!» Ну, началось! Не успела я появиться дома, как звонок за звонком:

– Здравствуй, моя уходящая осень, – печально проговорил Кронский. – Тебя можно поздравить? Теперь ты действительно ушла от меня навсегда?

– Леш, ты только не расстраивайся, но я правда вышла замуж.

– За этого надутого индюка?

– Никакой он не индюк!

– Ты сделала очень большую глупость! Наверное, самую большую в своей жизни!

– Перестань. Я бы сделала ошибку, если вышла за тебя!

– Дудки! – воскликнул он. – А я ведь что тебе звоню...

– Что?

– Попрощаться. Я уезжаю. Надолго.

– Куда? – поразилась я.

– Снова в Тибет. К монахам. Лечиться от импотенции и страсти к нездоровому сексу в общественных местах.

– Ты правда думаешь, что они тебе помогут? – удивилась я.

– Только они способны излечить меня, – уверенно сказал он и робко спросил: – Марусь, а можно я тебе позвоню, когда вернусь?

– Конечно, жалко, что ли!

– Спасибо, моя кукурузница, мой недоступный абонент! Знай! Ты самая лучшая в мире, и я всегда тебя буду любить!

Лучший человек нашего времени растрогал меня так, что я готова была расплакаться, но тут он обычным своим тоном весело сказал:

– Снегурочка моя, если этот дубовый обыватель, дурак твой, Отелло, будет тебя обижать, я приеду, ноги ему вырву! Ну, не скучай тут без меня! Пока!

И почему всегда одно и то же?! Стоит только Кронскому появиться в моей жизни, как в голове все переворачивается, и то, что для меня было нормальным прежде, кажется совершенно противоестественным.

В дверь позвонили. «Наверное, Иван Петрович», – подумала я.

Передо мной действительно стоял Анжелкин отец – он был с меня ростом, почти седой, в сером недорогом костюме и вишневом галстуке-селедке, модном годах в семидесятых, с вафельным тортом под мышкой.

– Проходите, пожалуйста. Сейчас будем чай пить.

– Машенька, я не займу у вас много времени, – проговорил он, протягивая мне торт.

Нечего сказать, Анжелкин отец сильно изменился (на свадьбе я как-то не обратила на это внимания): хоть он и был всю жизнь самым последним подкаблучником, но раньше глаза его горели, и он смешил при встрече все наше содружество. Теперь, кажется, ему было не до смеха – в глазах непроходимая печаль, даже уголки рта опустились, придавая лицу скорбное выражение.

– Да у меня вагон времени, так что можете не волноваться! У вас что-то случилось?

Иван Петрович робко присел на краешек дивана в кухне и сказал, пытаясь казаться веселым:

– Машенька, я к вам, собственно, пришел за советом, как к инженеру человеческих душ. Вы ведь писатель! Это может показаться странным. Я работаю в церкви и мог бы поговорить с батюшкой, но я тысячу раз уж говорил с ним.

– И что он вам советует? – спросила я, заваривая чай.

– Смирение и терпение. Но я, видимо, слишком слабый человек.

– А что случилось? С Анжелой сейчас, по-моему, все в порядке.

– Да что вы! Какой там в порядке! Кузю совсем измучила. Ничем хорошим это не кончится. Мальчик ругается матом, как сапожник!

– Его, наверное, кто-то научил. Не мог же он сам...

– Конечно! Анжела его и научила!

– Анжела?! – изумилась я.

– Ну, да. Придет, бывало, домой пьяная и давай браниться, и все это при ребенке, а дети в этом возрасте все впитывают в себя, как губки. Степаниду бросила! А ведь ей всего пять месяцев. Разве так можно? Михаил недоволен, как она с детьми себя ведет, да и с ним тоже. Знаете, он, кажется, вообще ее бросить решил и даже при мне пару раз ей этим угрожал – говорит, детей я себе заберу, потому что тебе доверить их нельзя, а сама, мол, колупайся тут, как хочешь.

– Но как же так, – растерялась я.

– А что! Его можно понять. Он работает с утра до ночи, приходит домой усталый, холодильник пуст, есть нечего. Анжела с Кузей по каким-то секциям мотаются, приходят позже него, ребенок плачет полночи, от перенапряжения заснуть не может. Степанида и вовсе у Лидии Ивановны живет. В общем, кошмар!

– Да-а, – протянула я.

– А Нина Геннадьевна наша... Та совсем помешалась, – шепотом сказал он, будто боялся, что жена может подслушать, но тут же глаза его загорелись, как прежде, и он неожиданно разразился диким хохотом. Сначала я подумала, что это у него нервный смех, но он никак не мог остановиться, хватаясь за бока. Я, глядя на него, не смогла удержаться и тоже залилась смехом. – Нет, вы не можете себе представить! – прыская, еле выговорил он. – Это ж настоящий крокодил! Ха! Ха! – Он буквально задыхался от смеха. – Ходит по улице, обмотавшись занавеской, на голове – макаронная фабрика! Ой! Хо! Хо! – У него, кажется, начались кишечные колики. – А веки! Веки! Зеленкой мажет! – Иван Петрович постепенно успокаивался, но с мелкими смешками продолжал: – На запястья какие-то браслеты понавешала из зубов – настоящих, человеческих. Я спрашиваю, откуда, а она... Знаете, что она мне ответила?

– Что? – давясь от смеха, спросила я.

– Из стоматологической поликлиники. Представляете, она несколько дней околачивалась около хирургического кабинета и выпрашивала у дантиста выдранные у пациентов зубы! Это еще что! На зубах она не остановилась – у нее теперь новая причуда. Ходит на рынок и скупает парных кур! Дорогу-ущих! Потом режет их так ожесточенно, будто на разделочной доске перед ней не птица, а лютый недобитый враг, и она его с наслаждением казнит. Все бы ничего – пусть как хочет, так и режет, мне все равно, но от этих кур никому ничего не достается.

– Как не достается? Она из них ничего не готовит?

– В том-то и дело, что нет! Перед тем как надругаться над птицей, она отплясывает у стола какой-то бесовской танец и орет при этом на весь дом что-то нечленораздельное, а после того как исполосует курицу, берет малярную кисть, всю ее в крови измажет, и пошла стены кровью малевать. Всю квартиру изуродовала! Стены испохабит, курицу швырк в окно и приговаривает: «Лети, лети жертва! Да не отвергни жертву, о великий Дамбалл!» Одним словом, чертовщина!

Я пару раз выбегал за курами на улицу – один раз вовсе не нашел – не успел просто – видно, уж кто-то подобрал, а во второй – смотрю, старуха ее уже в авоську запихивает. Я говорю: «Давай сюда! Это моя курица!» А она: «Я нашла, значит, моя!» И мы сумку эту минут пять перетягивали друг на друга, потом я отпустил, потому что стыдно стало – до чего ж это я, верующий человек, опустился! Но опять неувязочка вышла: старуха-то не ожидала, что я авоську отпущу, да как грохнется на землю. Я бежать! Вот скажите, как можно жить с такой женщиной?!

– Но вы столько лет были вместе... И потом, вы, наверное, любите ее? – Я не знала, что еще сказать.

– Да она разучилась понимать русский язык – она меня вообще не слышит! Одни глупости делает. Вот уж третий день повадилась ходить к Курте своему – говорит, что он великий человек, что-то вроде гуру. А на самом деле его фамилия Задрыжкин. Он – рецидивист, пять раз сидел за хищение государственного имущества в особо крупных размерах.

– Кошмар! Ведь с ним и общаться опасно! – я всплеснула руками.

– Да... – задумчиво проговорил Иван Петрович. – Машенька, я у вас отнял столько времени, а ведь главного-то, зачем пришел, до сих пор так и не сказал. Понимаете, жить дома с каждым днем становится все невыносимее. Да я вообще чаще бываю у сватьи, у Лидии Ивановны... Там внучка... И помощь моя требуется...

Я чувствовала, что Анжелкин отец никак не может выговорить, зачем он ко мне явился.

– Скажу прямо. Я хочу развестись с Ниной и жениться на Лидии Ивановне, – бухнул он и тут же принялся обосновывать свое решение: – Нас с Лидочкой связывает Степанида, будем жить вместе, растить внучку. Ведь девочка, если разобраться, никому оказалась не нужна. Правда, Лида адвентистка, но может, она согласится сменить веру. Что вы, Маша, на это скажете? Что посоветуете, как инженер человеческих душ?

– Ну... Э... – мычала я. – Может, все еще образумится, и у Нины Геннадьевны пройдет это увлечение, как и все прежние? Может, не стоит так быстро принимать решение. Ведь вы столько лет прожили вместе.

– Да, да. Но за то время, пока я общаюсь с Лидией Ивановной, я понял одну очень важную вещь. Оказывается, все тридцать три года, что мы прожили с Ниной, со мной никогда и никто не считался – ни она сама, ни ее покойная мать, ни даже моя собственная дочь. Я всегда безоговорочно делал то, что они все от меня требовали. У меня даже мысли не было сделать что-то им наперекор. Я был втянут во все увлечения жены! Даже мочу пил! – в ужасе воскликнул он, вспомнив пристрастие Нины Геннадьевны к уринотерапии. – А тут, понимаете, со мной считаются, спрашивают мое мнение. У меня вдруг к пятидесяти пяти годам появилась свобода выбора!

«Да, допекли Ивана Петровича мать с дочкой капитально...» – подумалось мне. Я не знала, что ему посоветовать, и молчала. Но когда тишина стала невыносимой, я брякнула:

– А поступайте, как вам сердце велит.

– Спасибо, Машенька! Я как чувствовал, что вы поймете меня. Поэтому и пришел к вам! – обрадовался он, а я, тут же спохватившись и чтобы хоть как-нибудь исправить ситуацию, сказала:

– Может, вам не стоит меня слушать. У меня нет еще такого богатого жизненного опыта, чтобы давать советы человеку, который в два раза старше меня. – Я пошла на попятную, потому что почувствовала, что снова сделала что-то не то и подставила Нину Геннадьевну с Анжелкой. Утешало одно – сказала я то, что думала.

– Нет, нет, у вас, наоборот, как это говорят, еще незамутненный глаз. Спасибо. До свидания. Желаю вам удачи и творческих успехов, – сказал он и вышел от меня совсем другим человеком – окрыленным и свободным.

После его ухода я долго думала над нашим разговором и в конце концов пришла к выводу, что Иван Петрович уже давно все для себя решил, но, находясь столько лет под давлением жены, ему нужно было чье-то разрешение, и он его получил.

Я собирала вещи, а мысли мои блуждали от Ивана Петровича к Нине Геннадьевне с накрашенными зеленкой веками; от растерзанных кур к Кронскому; от Анжелки к Власу и, наконец, забрели в деревню Буреломы с перерытым огородом. «Нужно же позвонить Любочке и предупредить, что я уезжаю!» – осенило меня, и я немедленно набрала номер своего редактора.

– Здравствуй, Маша. Как новый роман?

– Любочка, я уезжаю.

– Куда? – напряженно спросила она и затаилась.

– В деревню.

– Это туда, где тебя похитили?

– Ну да. По семейным обстоятельствам.

– И надолго?

– На неопределенный срок.

– Это дурдом какой-то! – Любочка словно с цепи сорвалась. – Кронский на неопределенный срок отбывает в Тибет, ты – в деревню, у Мнушкина творческий кризис! Кабздецкий в запое! С кем прикажете работать?! Никто ничего писать не хочет! А мне за всех отвечай! Уволюсь! Надоели вы мне все! Напишу нетленку, прославлюсь и буду доживать на эти деньги! Катитесь все к чертовой матери! – выругалась она и бросила трубку.

«Опять обиделась. И отчего она такая обидчивая? Наверное, ей очень трудно приходится! У нее нет никакого жизненного опыта. Бедная Любочка!» – подумала я и запихнула в сумку ноутбук.

Вдруг я отчетливо услышала, как кто-то открывает входную дверь. «Воры!» – пронеслось у меня в голове. Однако это были не воры – через несколько секунд на пороге выросла мама с чемоданами и сумками.

– Ой! – испугалась она. – А ты что тут делаешь?

– Вещи собираю в деревню, – неприветливо ответила я.

– Правильно, только много-то не бери, там все есть. Заехала к Власику в автосалон, сказала, что я его теща, и мне дали машину с водителем. Такие учтивые у него подчиненные! Не зять попался, а золото! А где он сам-то?

– Ищет утерянный при перевозке из-за границы автомобиль своего коллеги.

– Добрая душа! – умилилась она. – Пошли, внизу еще тряпок полно.

На улице я увидела пять огромных тюков: мамаше не хватило сумок и чемоданов, и она по старинке завязала все свои пожитки в простыни.

– Во как разрослась! – то ли с гордостью, то ли с сожалением заметила она и тут же пояснила: – Теперь старый развратник потребует ключи от своей хибары, так что мне нужно быть во всеоружии.

Квартира моментально заполнилась, сразу стала какой-то маленькой... да и вообще не квартирой, а вокзалом, или как будто в нее вселился цыганский табор.

– С самого утра на ногах! И все сделала! Карл Иванович просто прелесть! Так помог мне! Так помог! Короче, через десять дней готовые документы будут у меня на руках, а через две недели я уже буду расхаживать по Дойчланд. Жаль, что языка не знаю, но ничего, я общительная, так что не пропаду, – мама говорила и говорила. Она была абсолютно счастлива и совершенно, казалось, забыла об измене супруга. Теперь у нее появился просто прелестный Карл Иванович, который несказанно ей помог, но настроение ее тут же испортилось, когда она узнала, что у меня неожиданно появилась сестра.

– Какая еще сестра?! Что за глупости ты несешь! – и я передала ей вчерашний телефонный разговор с представителем передачи «От меня нигде не скроешься».

– Это твой папаша-кобель постарался! – разъярилась она. – И неужели ты пойдешь? Неужели тебе интересно, кого наколупал этот подонок!

– Пойду, – спокойно заявила я. – И девочки с Овечкиным пойдут.

– Ты мне не дочь! – взревела она. – Как ты можешь?! Все меня предают! Вокруг одни продажные шкуры! Ты правда пойдешь или просто издеваешься над больной, немощной, покинутой женщиной?

– Пойду, – повторила я.

– Вот так вот! Кормишь-кормишь, ростишь-ростишь, а потом бац – «вторая смена»! И мать не нужна! – причитала моя родительница и вдруг проронила так, между делом: – А я тоже пойду. Когда идти-то говоришь – к четырем? Я пораньше подъеду.

Спустя пять минут мама уже обзванивала всех, кого можно было обзвонить, а через полчаса все: Мисс Совершенная Бесконечность, Олимпиада Ефремовна, близкие мамашины подруги, а также подруги этих самых близких подруг, знакомые и знакомые знакомых – все знали, что у меня появилась сестра. Моя родительница с упоением рассказывала всем и каждому эту сногсшибательную новость. Причем говорила она всем одно и то же и с одинаковой интонацией:

– Нет, ты себе можешь представить, Галь! У моей Машки объявилась сестра! Откуда, откуда! Этот селадон постарался! Ага, Галь! И я про то же: наклепать-то – дело нехитрое! Может, у него там целая футбольная команда?! И что ж теперь моя дурочка должна со всеми знакомиться? Конечно, Галь! Вот и я о том же говорю – узнала, небось, что сестра в люди выбилась, стала знаменитой писательницей, и на тебе – сразу отыскалась. Где ж ты раньше-то была?! Да, на телевидение поедем. В чем пойду? Не решила еще. Ты думаешь, в костюме цвета лотоса? По-моему, он меня полнит. Ну и что же, что освежает, зато я в экран не помещусь! Нет, этот вариант отпадает, – ну и далее в том же духе.

Вечером я уехала домой, а мама, вытряхнув все из тюков, сумок и чемоданов, скрупулезно выбирала, в чем бы ей завтра блеснуть на передаче «От меня нигде не скроешься». Теперь в квартире и плюнуть было некуда, будто сюда прикатили с гор жители сразу пяти аулов, захватив имущество, накопленное за всю свою жизнь.

Влас снова явился под утро, заверил меня, что завтра-то он уж точно найдет эту чертову машину, и, сказав, что смертельно устал, прямо в костюме заснул на диване в гостиной.

Седьмой день медовой недели (он же последний). Суббота.

В полчетвертого вечера все приглашенные и не приглашенные, а просто желающие засветиться по телевизору, столпились возле телецентра. Не считая членов содружества, среди них оказались моя мама, Галя Харитонова – ее подруга лет шестидесяти, с необъятным проблемным бюстом двенадцатого размера, для которого она собственноручно наловчилась шить лифчики из огромных хлопчатобумажных панам. Напросилась Людмила Александровна (мать Икки), как истая любительница передачи «От меня нигде не скроешься», прискакала зачем-то и Нитра с намазанными зеленкой веками, в несуразной хламиде и с макаронной фабрикой на голове, также заявилась Пулькина родительница – Вероника Адамовна и...

Подъехала машина. Из нее с помощью Власа выбралась Олимпиада Ефремовна, потом открылась задняя дверца, и сначала одна распухшая нога в старом растянутом с продрысью шерстяном носке нащупала твердую землю, затем другая в таком же старом, но иного цвета... Потом показался обстриженный в виде закругленных лепестков подол белого синтетического платья в катышках из-под коричневого болоньевого пальто... И на площадке появилась Мисс Бесконечность.

– Машка! Я нашел эту проклятую машину! Сегодня ночью держись! – с восторгом воскликнул Влас и шепотом добавил: – Кажется, никакого дефекта во мне больше нет! – Я на радостях повисла у него на шее и расцеловала в щеки.

– Я ведь говорила, кто ищет, тот всегда найдет! И еще, я так счастлива, что у тебя все прошло, – крикнула я и, подлетев к бабушке, изумленно спросила: – А ты что тут делаешь? Ты ведь под домашним арестом! Как тебя отпустили-то?

– Это я Верунчика позвала, – с гордостью сообщила мне Олимпиада Ефремовна. – Она тоже захотела побывать на телевидении, и мы с Власом заехали за ней. А мне Жорик отказать не посмел!

Мисс Бесконечность молчала, поджав губы, только глазки ее беспокойно бегали.

– Тебя в этих позорных носках не пустят! – сказала я, и в эту минуту к нам подошла мама.

– А ты-то что здесь делаешь? – задала она бабушке тот же самый вопрос, что и я. – Поприличнее не могла одеться?

– Вы почему обе без головы? – вопросом на вопрос грозно ответила старушка и возмущенно прогремела: – Не май месяц! – после чего снова поджала губы и замолчала.

«Она наверняка что-то задумала, иначе не приволоклась бы сюда со своими отечными ногами, которые не влезают ни в одни тапки. Да еще молчит как рыба! Это на нее совсем не похоже. Точно что-то затеяла!» – пришло мне в голову, и тут я обратила внимание, что Нитра с Вероникой Адамовной стоят в сторонке от общей группы и что-то горячо обсуждают. Это тоже показалось мне в высшей степени странным. Что могло связывать гоголеведа и вудуистку? Какая у них может быть общая тема для разговора?

– Пойдемте внутрь, а то опоздаем еще! – предложила Пулька, и Мисс Бесконечность вдруг забеспокоилась, засуетилась. Она сейчас напоминала таракана, который в бешенстве мечется от струи отравляющего аэрозоля в надежде спастись. Наконец, затесавшись где-то в середине нашего разномастного «стада», старушка успокоилась. В этот момент ко мне подошел Влас и сказал, что подождет меня в машине.

Охранник не пускал нас внутрь здания до тех пор, пока к нам не спустился мужчина лет сорока, весь какой-то несгибаемый, будто палку проглотил, и не спросил:

– Кто пришел на съемку передачи «От меня нигде не скроешься»? Помимо нашей оравы на популярную телепрограмму пришло еще человек двадцать, которые немедленно присоединились к нам, и мы, гурьбой, миновали охранника (Нитра при этом победоносно задрала голову с торчащими косицами в разноцветных резиночках, а Мисс Бесконечность показала блюстителю порядка язык, правда, когда уже очутилась за турникетом) и отправились в мир грез.

Сначала мы шли по просторному вестибюлю, потом поднимались на скоростном лифте и в конце концов запутались в лабиринте нескончаемых коридоров. Время от времени то Иккина мамаша, то Галя Харитонова, то Мисс Бесконечность, увидев какую-нибудь знаменитость, в неописуемом восторге, граничащем с истерическим фанатизмом, кричали:

– Смотрите! Это ведь он ведет «Лохотрон по субботам»!

– А этот, смотрите, смотрите, из «Поле умников»!

– Ой! – завизжала Людмила Александровна. – Это ж сам Палкин! – И она кинулась за автографом к худощавому мужчине с отросшей стрижкой.

Я же не смотрела по сторонам, а все внимание сконцентрировала на примкнувшей к нам внизу группе женщин (мужчины сейчас меня мало интересовали) и все гадала, кто из них может оказаться моей сестрой. «Не та ли толстушка в полосатом трикотажном костюме или хрупкая девушка в джинсах? Нет, наверное, вот эта симпатичная барышня в лиловом платье с распущенными волосами», – размышляла я, как вдруг увидела, что Мисс Бесконечность отстала от группы и, остановившись у последнего поворота, вдруг как заорет:

– Вот ты где! Думаешь, я тебя не узнала!

Я подбежала к ней; все, кто шествовал на передачу «От меня нигде не скроешься», обернулись, словно по команде и во все глаза смотрели на нас.

– Маш, это ж тот самый крендель в кожаных портках из рекламы! Помнишь, который хватал себя за причинное место, а потом шел девок целовать! Я еще письмо в Министерство культуры писала, чтоб эту поганую рекламу запретили! А он тут до сих пор расхаживает! Охальник! Тьфу! – и она по-настоящему плюнула, причем плевок вышел такой смачный и далекий, как у верблюда, что долетел до «охальника» – мало того, шлепнулся прямо на ширинку его светлых брюк.

– Пошли отсюда быстрее! Ты хочешь, чтобы нас выгнали? – И я поволокла ее по коридору к ошеломленному стаду участников передачи «От меня нигде не скроешься», пока «крендель» не успел понять, что произошло.

– Нет, я все-таки хочу выяснить, – настаивала она, – почему на мой сигнал не отреагировал министр культуры? Почему его до сих пор не выгнали?! Или, может быть, мое письмо еще не дошло? А? Как ты думаешь, Машенька? – смиренно спросила старая хулиганка.

– Может быть, может быть, – торопливо ответила я, запихивая Мисс Бесконечность в самую гущу группы.

– Как безалаберно работает наша почта! – возмущалась она. – Обязательно напишу письмо министру связи!

Наконец мы вошли в так называемую студию.

Это был большой зал с уходящими вверх, к самому потолку, стульями, разделенный ярко-синей перегородкой на две части. На сцене, внизу, стояло четыре круглых столика с креслами, тоже ярко-синими, и провода, провода, провода.

– Рассаживайтесь с левой стороны, – мягко приказал нам мужчина, «проглотивший палку». – А Мария Алексеевна Корытникова здесь? – осведомился он, и мама с гордостью посмотрела на меня, а потом обвела высокомерным взглядом всех присутствующих – мол, мою знаменитую дочь и на телевидении все знают!

– Да! Да! Я тут!

– Очень хорошо. Вы готовы к встрече с сестрой?

– Ну, да, – растерялась я.

– Очень хорошо, – повторил он. – Ваша очередь третья...

– Что? – не поняла я.

– До вас будет еще две встречи. Понимаете? – терпеливо объяснял «несгибаемый», но в душе, кажется, бесился – слишком уж детально он растолковывал мне то, что для него было совершенно ясным и само собой разумеющимся.

– Да, конечно, понимаю, – поспешила заверить я его.

– И потом, когда увидите свою сестру, непременно пустите слезу. А это что за старуха? – спросил он, указывая на Мисс Бесконечность, которая никак не могла выбрать себе стул. – И почему она в носках?

– Это со мной, – подсуетилась я.

– Ну, ладно. Только пусть ни в коем случае не садится на первый ряд. Подальше, подальше, чтобы ног не было видно в кадре. И пусть снимет пальто с платком. А это что еще за образина? – прошептал он, имея в виду Нину Геннадьевну, которая уже сидела рядышком с Вероникой Адамовной на самых лучших местах. Они все продолжали что-то бурно обсуждать, оживленно жестикулируя.

– Почему это образина?! – хоть и выглядела Анжелкина мать престранно, но мне вдруг стало обидно за нее. И вообще, какое он имеет право обзываться?! – Это тоже со мной!

– Ну, хорошо, хорошо, – раздраженно проговорил «негнущийся», будто тем самым разрешил Анжелкиной матери присутствовать на программе, и громогласно произнес: – Минуточку внимания!

Однако его никто не замечал. Людмила Александровна то и дело твердила: «А в телевизоре все не так! Эта студия кажется такой огромной! На самом деле она значительно меньше». Икки с Овечкиным продолжали штудировать три формы глаголов сильного спряжения немецкого языка, рявкая наперебой: «Брингт-брахте-гебрахт!», «клингт-кланг-геклунген!» Огурцова лузгала семечки, выплевывая шелуху на пол, а Пулька с подозрением и беспокойством наблюдала за разговором своей мамаши с вудуисткой.

– Можно минуту вашего драгоценного внимания?! – теряя самообладание, прокричал «проглотивший палку». Все подняли головы и уставились на него – они напрочь забыли, где находятся, и не понимали, что этому человеку от них вдруг понадобилось. – Итак, попрошу тех, кто впервые присутствует на нашей программе, постоянно следить за сменой надписей в верхнем правом углу и выполнять то, что там будет написано. А также вам всем сейчас раздадут по дольке луковицы, и когда в верхнем правом углу будет написано «Плакать!», незаметно поднесите ее к глазам и вызывайте слезы! Марья Алексеевна, если вам не удастся пустить слезу при встрече с сестрой, тоже поднесите к глазам лук, но очень осторожно – вы у нас идете крупным планом. Советую завернуть кусочек в носовой платок, – порекомендовал он и перешел к той части зала, которая была отделена от нас перегородкой, вероятно, для того, чтобы провести с ними подобный инструктаж.

Я села рядом со смутьянкой. Вскоре раздали лук, а Иккина мамаша возмущенно закричала на всю студию:

– Но это нечестно! Я думала, тут люди по-настоящему плачут!

Мисс Бесконечность в этот момент отправила дольку в рот и захрустела над моим ухом.

– А салатики будут? – спросила она. – А чай с пирожными?

– Верунчик! Зачем ты съела луковку? – спросила Олимпиада Ефремовна.

– А что, я должна была ее в задницу запихнуть, что ли? – огрызнулась бабушка и снова поджала губы.

Наконец на сцену вышел холеный (я бы даже сказала, до неприличия ухоженный) молодой человек, одетый в серый костюм с иголочки, с прилизанными, будто намазанными бриолином, черными волосами и зычно проговорил:

– О, у нас сегодня аншлаг!

– Ах! Это ж сам Стас Апофеозов! – чуть было не упала в обморок Людмила Александровна и рванула вниз по ступенькам. – Господин Апофеозов, господин Апофеозов, дайте мне автограф! – однако расписаться господину Апофеозову оказалось не на чем, Иккина мамаша протянула руку и восторженно крикнула: – Лучше здесь! На манжетке! Теперь я эту блузку никогда стирать не буду!

За холеным молодым человеком вышла девушка в длинном шелковом платье цвета яичного желтка, с кукольного вида физиономией.

– Катерина, ты посмотри, сколько народу-то сегодня! – радовался Стас и проговорил, обращаясь к аудитории: – Дамы и господа! Начнем!

На сцену выбежала худая, бледная женщина, прозрачная какая-то даже, похожая на вошь, которая полчаса назад перенесла травлю мылом ДДТ, и быстро сказала:

– «От меня нигде не скроешься». Дубль первый, – и щелкнув хлопушкой, убежала.

– Добрый вечер, дорогие телезрители и присутствующие в студии! – поприветствовал всех Апофеозов.

– Добрый вечер! – подпела ему Катерина.

– Сегодня вас ждет масса сюрпризов, дорогие друзья, так что не вздумайте переключить ваш телевизор на другую программу. Итак, приступим. На прошлой передаче мы показали материал о Галине Сергеевне Загребайло. Сегодня она у нас в студии. Галина Сергеевна, расскажите коротко свою историю.

Катерина подскочила с микрофоном к той самой толстушке в полосатом трикотажном костюме, которая шла вместе с нами на программу. «Значит, это не моя сестра», – сделала я вывод и несколько успокоилась, а Загребайло принялась заунывно рассказывать свою историю, поминутно поднося к глазам платок:

– Я совсем одна! Понимаете, одна в этом мире! У меня нет ни одной родственной души! Вы не представляете, как мне тяжело! Но однажды я подумала, что у каждого человека должны быть родные, и решила обратиться к вам, – проговорила она и заревела, вслед за ней завыла вся аудитория (видимо, лук возымел свое действие).

– Галина Сергеевна! Вы не одна в этом мире! – дрогнувшим голосом торжественно возгласил Стас. – Мы нашли жену вашей сестры!

Катерина метнула на него злобный взгляд.

– Ой! Чего это я только что сказал-то? Это потом вырежете! – крикнул он кому-то в сторону и начал заново: – Галина Сергеевна! Вы не одна в этом мире! Мы нашли брата жены вашего четвероюродного брата! – выпалил он и, вытерев тыльной стороной ладони выступивший пот со лба, продолжал: – Степана Степаныча Коротайко. Степан Степанович, Галина Сергеевна, прошу вас пройти на сцену!

Когда на сцене появился Степан Степаныч, до меня дошло, что сестра моя сидит за перегородкой. Нас разделили, чтобы мы встретились на сцене – прием, рассчитанный на эффект неожиданности. Лысый и длинный Коротайко с усами, как у фюрера, сердечно обнял сестру четвероюродного брата его жены и, всхлипывая, промямлил:

– Галочка! Теперь-то мы не потеряем друг друга! – в то время как Галочка, сотрясаясь всем телом, выла на его груди.

– Я... – хотела было что-то сказать Мисс Бесконечность, но ведущий умилительно проговорил:

– Галина Сергеевна, Степан Степаныч, присаживайтесь за столик, побеседуйте.

Бабушка надула щеки, недовольная тем, что ей не дали высказаться, и, схватив у меня с колен дольку луковицы, немедленно уничтожила ее.

– Спасибо вам, спасибо, – все еще утирая слезы, благодарила ведущего Галина Сергеевна Загребайло в тот момент, как брат жены ее четвероюродного брата наотрез отказался беседовать с новообретенной чудесным образом родственницей:

– Нету у меня времени! Понимаете! Нету!

– Креветкин! Если вы сейчас покинете студию, вы ни копейки не получите! – разозлился ведущий. И тут я поняла, что настоящая фамилия Степана Степановича не Коротайко, а Креветкин. – И почему это у вас времени нет? А? – подозрительно спросил Апофеозов.

– Это вы виноваты, что поздно начали! Я сейчас должен сидеть на передаче «Подгляди в замочную скважину»! – И «звезда экрана» с усами, как у фюрера, кинулся к выходу.

– Идите, идите, Креветкин! Но больше у нас не появляйтесь! Подглядывайте в свою замочную скважину! Давайте, давайте! У них как раз рейтинг падает! – разошелся ведущий и от злости прядь его прилизанных волос поднялась и торчала теперь, как хохол у петуха. – Шляются по всем программам! Телевизионные проститутки!

– Так, значит, и я могу идти? – спросила недавно рыдающая от счастья встречи с братом жены своего четвероюродного брата толстушка в полосатом костюме.

– А вы, позвольте узнать, куда намылились? – Катерина утешительно потеребила своего коллегу за рукав. – Нет, Катя, мне просто интересно! – саркастически воскликнул Апофеозов.

– На программу «О том, о чем никто не говорит», – робко призналась она.

– Да катитесь! Но учтите – вам, как и Креветкину, мы не заплатим ни копейки и в студию больше не пустим!

– Это почему это не заплатите?! – базарно закричала мадам Загребайло. – Я что, зря лук нюхала? Напрасно слезы проливала? Да у меня на ваш лук, между прочим, аллергия!

– Идите, идите, Шкуркина, а то помолчать не успеете о том, о чем никто не говорит! – посоветовала ведущая с кукольным личиком.

– Надо ж, на лук аллергия даже бывает! – удивилась Мисс Бесконечность. – Липочка, а я люблю лук, – и хвать у нее дольку с руки.

– Так, это тоже вырезать, – распорядился Стас Апофеозов. – Продолжаем!

Снова на сцену выскочила «женщина-вошь», грохнула хлопушкой и выпалила:

– «От меня нигде не скроешься». Дубль второй.

– Пусть наши герои – Галина Сергеевна со Степаном Степановичем – беседуют, сидя за столиком. Мы не будем им мешать, а пойдем дальше. К нам на передачу...

Но я особо не слушала, что говорит ведущий и его помощница Катя, а напряженно ждала своей очереди и следила, как меняются плакаты в правом верхнем углу. Сначала там была надпись «Хлопать!», потом «Плакать!» и «Умиление!». Из обрывков фраз я поняла лишь, что хрупкая девушка в джинсах разыскивала свою первую любовь и что их отношения прекратились, когда объект этой самой любви в середине второго класса средней школы переехал на новую квартиру.

– А теперь, уважаемые зрители, сюрприз! У нас на передаче присутствует известная писательница, автор любовных романов, которую вы все наверняка знаете, – Мария Алексеевна Корытникова. Не поверите, но ее разыскивает сестра, о существовании которой Мария Алексеевна и не подозревала! Не так ли, Мария Алексеевна? – спросил меня Апофеозов, а Катерина уже стояла передо мной с микрофоном, сахарно улыбаясь.

– Нет, не знала. – Я окончательно растерялась, как вдруг почувствовала легкий толчок кулаком в спину – это Пулька таким образом поддерживала меня.

– Спускайтесь, пожалуйста, на сцену.

И я спустилась вниз под грохот аплодисментов.

– Не будем испытывать ваше терпение, а сразу позовем вашу сестру, – и он кивнул кому-то из другой части зала.

...Ко мне навстречу шла девушка довольно странная во всех отношениях (по крайней мере, визуально), она выделялась своим видом из общей массы так же, как на нашей стороне выделялась Анжелкина мать с зелеными веками.

Во-первых, она была до неприличия худа, будто страдала анорексией, во-вторых, меня сразу поразил ее наряд: вытянутый свитер цвета морской волны на пятый день шторма, связанный вручную из ровницы не на спицах, а, кажется, на фонарных столбах – до того огромные дыры были между петлями. То, что было внизу, с большой натяжкой можно назвать юбкой – это был просто кусок материи того же неясного цвета, что и свитер, сбоку скрепленный тремя булавками. На ногах – нечто вроде вязаных или плетеных пинеток, изготовленных из тех же ниток, что и вышеописанный свитер, на резиновых подошвах, которые крепились к верху посредством веревки, которой обычно перевязывают торты в кондитерских магазинах. Чудной головной убор, который съехал на затылок из-за слишком густых, торчащих в разные стороны волос: шляпа – не шляпа, котелок – не котелок, берет – не берет. Одним словом, не разберешь, что красовалось у нее на голове – какая-то вязаная треуголка с двумя козырьками над каждым оттопыренным ухом.

«Костюм» довершали следующие аксессуары: длинная узкая сумочка болталась под коленками на веревке, точно сарделька, и бусы, сделанные из просверленных пивных крышек.

Ко всему прочему, на руках она держала... «не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку». Присмотревшись, я пришла к выводу, что это все-таки была собачка неизвестной породы с ярко-апельсиновой длинной шерстью, в розовых, зашнурованных ботинках на лапах, розовой плиссированной юбочке, жакетике и с розовым же бантом на голове. «А зверь-то одет лучше хозяйки», – подумалось мне.

– Пусти меня! Ка-аззел! – вдруг нечеловеческим голосом взревела она, зацепившись «юбкой» за стул, на котором сидел мужчина средних лет очень серьезного вида; моська громко залаяла и попыталась его тяпнуть.

В конце концов она сползла с верхотуры на сцену и, передав Стасу собачку дрожащими, неестественно белыми руками, сказала:

– Подержите Афродиту! – и вцепилась в меня, как рак клешнями, приговаривая: – Сестрица! Сестрица! Сестрица!

– Слезу, Марья Алексеевна, пустите слезу, – едва слышно проговорил Апофеозов, но лук мой слопала бабушка. Сама же я слезу пустить не могла, потому что больше всего в данный момент боялась быть задушенной сильными, длинными, как щупальца паука кругопряда, пальцами сестры. Зато студия наполнилась слезами и всхлипами присутствующих. – Итак, хочу представить вам, – обратился ведущий к зрителям, – сестер, которые сегодня нашли друг друга! Мария Алексеевна Корытникова – знаменитая писательница и Ада Михайловна Корытникова, – представил он девушку, страдающую анорексией, в чудной одежде. – А как вы напали на след своей сестры?

– Сначала увидела ее книги! Да, книги, книги! Фамилия-то редкая – Корытникова! А мне мать говорила, что у меня есть сестра! Говорила, говорила! Я навела справки и к вам обратилась! Вы все и выяснили! Что вы меня спрашиваете, когда сами все и выяснили! Сами выяснили, а меня спрашивают! Дураки какие!

– Простите, кто вы по профессии, Ада Михайловна? – поинтересовался Апофеозов.

– Я довольно известный модельер, – укоризненно проговорила она и пронзительным голосом повторила: – Известный, известный довольно модельер!

«Сапожник без сапог!» – подумала я, и тут меня осенило: «Почему это у нас с ней разные отчества? Может, она мне никакая не сестра – точно так же, как Коротайко оказался вовсе не Коротайко, а Креветкиным?»

– Постойте, здесь какая-то ошибка, – взволнованно сказала я.

– Никакой ошибки быть не может, – категорично отрезал Апофеозов и вдруг как заорет: – Зараза! Шавка проклятая! Она меня укусила! – ведущий швырнул Афродиту хозяйке.

– Маленькая, маленькая, маленькая! Мы накажем этого злого дядьку! Не переживай, моя Афродиточка!

– Тогда почему она Михайловна, а я Алексеевна? – не унималась я.

– Потому что это ваша двоюродная сестра со стороны отца, – пояснила Катерина.

– Да, мы кузины, мы кузины, мы кузины, – поторопилась заверить меня Ада Михайловна.

– Располагайтесь за столиком, побеседуйте, а мы перейдем ко второй части нашей передачи, то есть опросу, кто кого разыскивает, – оповестил ведущий зрителей, бросив на Афродиту яростный взгляд, а мы с Адой сели за круглый ярко-синий столик.

– Я так счастлива, что разыскала тебя, так счастлива, счастлива, – эхом раздавались ее слова. – Но я не ожидала, что ты так безвкусно одеваешься! Ужасно, просто ужасно, ужасно! Серый шарф, брусничное платье, серые туфли! Полная безвкусица, полная, полная. Нужно, чтобы все, что на тебе надето, было одного цвета, а не таким разноперым, разноперым, разноперым! Ну, не переживай так, я займусь твоей одеждой и вкусом, не переживай, не переживай, – она говорила без остановки, повторяя по нескольку раз одно и то же слово, а я сидела и с интересом разглядывала ее.

Лицо моей кузины (надо сказать, что теперь меня терзали смутные сомнения в самом факте нашего с ней родства) было настолько же странным и чудным, насколько странна и чудна была ее одежда и манера говорить. Серые глаза ее казались очень большими из-за худобы и черных нездоровых кругов под ними. Я еще подумала, что ненормальные они у нее какие-то, будто она страдает базедовой болезнью. Нос длинный (слишком длинный для женщины) на кончике имел ямочку, какая обычно бывает у людей на подбородке, а выглядело это так, будто он разделен на две половинки. Губы – пухлые африканские шлепки без контура, словно перепрыгнули на ее лицо с одного из полотен Гогена, созданного великим импрессионистом на Таити. Я заметила, что у Ады была привычка сжимать их так, что они становились похожими на маленький поросячий пятачок.

От мыслей о Гогене, базедовой болезни и розовых поросячьих пятачков меня отвлек возглас Мисс Бесконечности:

– Дайте мне сказать, в конце-то концов! – возмущалась она, подняв руку, точно двоечник, который впервые выучил урок и теперь рвется к доске. – Прошу слова! Прошу слова! – выкрикивала она как попугай. – Я тоже хочу найти Панкратку! Разыщите мне его! Привезите! Или я умру от любви! – требовала старушка.

Так вот зачем она сюда притащилась! Хитрая бестия!

– Какого Панкратку? – недоуменно спросила Катерина, обратив наконец внимание на смутьянку.

– Моего Панкрата, – настырно проговорила бабушка.

– Расскажите немного о себе и об этом самом... Панкрате.

И Мисс Бесконечность надолго завела старую песню о том, что она отличник народного просвещения, заслуженный учитель, коренная москвичка... Дошла уж было и до банки с вареньем, которую спер на пожаре ее отец в конце позапрошлого столетия, благодаря чему она, собственно, и стала коренной москвичкой:

– От стыда! От стыда уехал отец мой Петр из села Судогды...

– Извините, а можно теперь немного рассказать о человеке, которого вы хотите разыскать. Где он живет, как его фамилия, возраст. Ну, хотя бы приблизительно.

– А ты меня не перебивай! – обозлилась Мисс Бесконечность, что ее оборвали на полуслове и не дали высказать все, что она думает о «кренделе» в кожаных портках из похабной рекламы, о карте москвича и почему градоначальник до сих пор не пожаловал к ней в гости с тортиком и цветами, а она ведь просила его об этом в письме! Однако, понимая, что ее сейчас вообще могут лишить слова, нехотя продолжала. – Панкрат Захарычем его зовут, живет в деревне, лет восемьдесят ему.

– Что вы можете еще сказать о Панкрате Захаровиче? – поинтересовался Апофеозов. – Как его фамилия, как называется деревня, в которой он живет?

– Деревня как деревня! А сказать я вот еще что могу! – словно вспомнив нечто важное, возбужденно проговорила она: – Он до пенсии коровок осеменял... Ну, чтоб у них без быков телята рождались! – крикнула она на всю студию, после чего сначала раздалось тоненькое хихиканье, что невозможно было даже распознать, кому оно принадлежит – мужчине или женщине, потом все присутствующие грохнули от смеха, а ведущий шепотом спросил у помощницы:

– Он что, зоофил, что ли? – и тут же поспешил утешить бабушку, но таким тоном, будто знал наверняка, что старуха-то не иначе как сумасшедшая: – Будьте уверены, Вера Петровна, мы приложим все усилия, чтобы найти вашего Панкрата Захаровича, – а в сторону кому-то прошипел: – Этот кусок с бабкой тоже вырежете.

– Ах, какой хороший паренек! – восторженно сказала она, подобострастно глядя на «паренька» с набриолиненными волосами.

Через полчаса мы наконец-то вышли из телецентра на свежий воздух. Ада шла рядом, держа на руках Афродиту, которая время от времени злобно тявкала, показывая маленькие острые клычки, больше похожие на кошачьи.

– Ой! Какое чудо! – восторженно пролепетала мама и попыталась погладить Афродиту.

– Она кусается! Кусается, кусается! – предупредила Ада.

– Мы еще и кусаемся! – еще больше умилилась мамаша. – Какая маленькая! Меньше моего Рыжика! – И она, тяжело вздохнув, задумчиво проговорила: – И где-то сейчас мои кошарики? Ну, да ладно, скоро я всех их найду! – оптимистично сказала моя родительница и спросила: – А что это за порода?

– Йоркширский терьер. Да. Йоркширский терьер!

– Глупости! У этой собаки нет ничего общего с йоркширским терьером!

– Мне-то лучше знать! Да, лучше! Лучше! Я отдала за нее кучу денег! Кучу, кучу!

– Оставим это, – устало сказала я. Голос Ады действовал на меня ужасно – он словно тонкая стальная пластина врезался в мозги.

– Да! – вдруг опомнилась мама и строго спросила Аду: – Я что-то не пойму, с какой стороны, – она сказала это так, будто говорила «с какого боку припеку», – вы приходитесь моей Машеньке сестрой?

– Как это? Что это значит, с какой стороны?! С какой стороны! Я – дочь родного брата ее отца!

– Это Михаила, что ли? – дошло до мамы, и я почувствовала некоторое облегчение, что Ада была не подставным лицом, как Креветкин и Шкуркина, а, вполне возможно, действительно приходилась мне двоюродной сестрой. – Маш, ты не помнишь дядю Мишу? Он, кстати, твой крестный отец!

– Э-э... – я натужно вспоминала. – Он мне еще куклу подарил в оранжевом таком платье, – неуверенно проговорила я.

– Да, да, да! – обрадовалась она и печально добавила: – Хороший был человек, жаль, что его нет теперь с нами! Это его Ленка в могилу свела! Змеюка подколодная! Такая, помню, стерва была! – выпалила моя родительница, упустив тот факт, что именно Ленка, подколодная змеюка и стерва, произвела на свет странную во всех отношениях девушку, которая шла сейчас рядом с нами. – Адочка, как мать-то поживает? – как ни в чем не бывало спросила она.

– Вышла замуж и уехала на Камчатку. Да! На Камчатку! На Камчатку!

– Что ты говоришь?! А ты-то как живешь? Сама-то замужем? Дети есть? – пытала Адочку мама. – Ой, помню тебя совсем маленькой! Вот такой же маленькой, как твоя собачка! Родилась ты вся синяя, думали, помрешь. Мы с Мишкой каждый день в роддом шлялись... А там мало того, что никого не пускают, так еще и карантин какой-то объявили! Бывало, оставлю Маньку (ей тогда год всего был) свекрови и бежим с твоим отцом к вам, – пустилась в воспоминания мамаша. – Мой-то долдон в армии был! Как там, кстати, Манин отец? Кондрашка-то его еще не хватила?

– Мама! – укоризненно проговорила я.

– Нет еще пока, нет пока, – с поразительной серьезностью ответила Ада. – И вообще я с ним не знаюсь, не знаюсь. Слышала только, что в прошлом году он спьяну раз семь машину вдребезги разбивал, а потом чинил. Да, чинил.

– Все халтурит? Народ по ночам обирает?! Дальше-то не продвинулся! – с усмешкой заметила мама и для контраста заявила: – А я вот скоро в Германию поеду!

– Правда? – обомлела Адочка. – А я... – но она не договорила, потому что мы уже подошли к машине Власа и вокруг нас столпились члены содружества, Галя Харитонова, Иккина мамаша, Мисс Бесконечность и Олимпиада Ефремовна.

Вероника Адамовна с Нитрой были настолько увлечены беседой, что проскочили мимо и быстрым шагом почесали по направлению к метро, забыв даже попрощаться.

– Ну, как, Маш, нашла сестру? – спросил Влас, вылезая из машины.

– Знакомься, это Ада, моя двоюродная сестра, а это Влас, мой муж.

– Очень приятно, – сказал Влас, с интересом разглядывая Аду.

– Ты замужем? Ты замужем? Ты замужем? – Она, кажется, была поражена.

– Послушайте, а может, поедем все к нам?! Посидим, – предложил Влас.

– И я поеду! – зацепилась за эту идею Мисс Бесконечность.

– Правильно! – поддержала его Пулька, не дав раскрыть Огурцовой рот, которая тоже намылилась ехать и рванула к машине. – Вам нужно собраться в тесном домашнем кругу, а мы по домам.

– Но Машка же уезжает через день! – Анжелка все-таки раскрыла рот.

– Мы обязательно навестим ее в самое ближайшее время, – сурово проговорила Пулька, и я заметила, как она со всей силы наступила на огурцовскую ногу сорок второго размера.

– Маша, иди, попрощайся с друзьями, а я пока такси поймаю. Мы все не поместимся тут.

– Прямо не муж у тебя, а золото! – с ноткой зависти в голосе заметила Анжелка, когда мы отошли в сторону.

– Ага! На людях! – негодовала Пулька. – Это ж надо додуматься жену в медовый месяц в глушь несусветную отправить, где она будет сидеть в одиночестве и кроме пьяных рож деревенских мужиков ничего не увидит!

– Зачем ты Машку расстраиваешь?! Ей и так не сладко! – проговорила Икки. – Все будет хорошо, Маш, ты не переживай, мы к тебе будем приезжать на выходные...

– А в будни тебе все равно некогда – начнешь новый роман писать, – утешал меня Овечкин.

Мы еще постояли минут десять, а когда я увидела, что Влас поймал такси, расцеловала друзей и с комком в горле побежала к машине.

– Машечка, я за вас так рада! – находясь в расстроенных чувствах после прощания с содружеством, я не заметила, как на меня надвигается необъятный бюст двенадцатого размера в самодельном лифчике из панам, пока не уткнулась в него носом.

– Ой! Извините! – пробормотала я, очутившись перед великаншей – Галей Харитоновой, маминой подругой.

– Ничего, Машечка, ничего. Я и за Полечку очень рада. Хоть мир посмотрит! А бабушка с вами поедет?

– Да вроде бы собирается.

– Она у вас, как моя мама. Бывало, приеду к ней в дом престарелых, а она мне все: «Топа-топа, топа-топа». Ну, до свидания, Машечка, – сказала она и размашистой походкой отправилась в сторону метро.

«Интересно, что значит «топа-топа»?» – гадала я, пока не услышала, как мама кричит на Мисс Бесконечность.

– А я сказала, ты поедешь домой! Тебе и так твой ненаглядный Жорик сегодня такой клистир с патефонными иголками поставит, что ой-ой-е! Мало не покажется!

– Я ему позвоню! Власик, дай мне телефон, – потребовала старушка. – Ну номер-то мой набери! – нагло сказала она и, схватив трубку, ласковым, нежным голосом проворковала. – Жорочка, сыночек, как ты там? Животик не болит? Зубик дергает?! Это к непогоде, мальчик мой! – утешала она свое любимое шестидесятипятилетнее чадо. – Жорочка, я сегодня ночевать не приеду. Ой! Ой! Ой! – испугалась она, вероятно, услышав в свой адрес весьма нелестные отзывы. – При чем тут Панкрат Захарович?! Я у Машки ночую. Сейчас я тебе трубку дам, чтобы ты успокоился! – и она стала пихать мне трубку.

– Не буду я с ним разговаривать, – отпиралась я. – Я с ним за десять лет словом не перекинулась – теперь-то с какой стати?!

– Скажи, что я у вас ночевать останусь! Надо же, как трудно! Язык, что ли, отсохнет?

Она все-таки всучила мне трубку. Я, как робот, выговорила металлическим голосом:

– Бабушка сегодня останется ночевать у меня, – и дала отбой.

– Такой ревнивый мальчуган вырос, Липочка! А почему ты думаешь, он меня под домашним арестом держит? Боится, как бы у него новый папа не появился! – делилась она с подругой, залезая в машину.

За стол я, мама, Влас, Мисс Бесконечность, Олимпиада Ефремовна и Адочка с Афродитой сели лишь в полдевятого вечера.

– Ада, так я не поняла, ты замужем? – вернулась к прерванному у телецентра допросу мама.

– Я пять лет назад развелась. Развелась! Развелась! Я модельер, человек творческий! Я не переношу, когда меня придавливают. Придавливают, когда я не выношу! – В моих мозгах и ушах снова задребезжала стальная пластина.

– А дети-то у тебя есть? – не отступала мама.

– Не люблю детей! Не люблю! Они кричат, визжат, меня от этого в дрожь бросает. Мне для работы необходима тишина. Тишина, тишина, – выдала Адочка, сажая Афродиту рядом с собой на свободный стул и наваливая ей в тарелку гуляш и красную икру. А моська вдруг положила передние лапки на стол, гавкнула, после чего хозяйка сняла с нее розовые ботиночки, и я увидела, что у Афродиты на когтях настоящий маникюр.

– Зачем ты ей когти красишь? – не удержалась я.

– Как это зачем? Это ведь элитная дорогая собака, за ней уход нужен. Уход! Уход!

– А по-моему, Адочка, тебя надули и вместо йоркширского терьера подсунули болонку! Взгляните, не правда ли, она напоминает болонку, только крашеную, потому что оранжевых болонок не бывает – они белые или черные.

– Меня не обманули! Афродита – терьер! Терьер! – и Адочка, доказывая, что ее собака чистокровный йоркширский терьер, впала в настоящую истерику – она кричала, повторяя одно и то же слово до тех пор, пока у нее не пропал голос, а у меня не начала раскалываться голова на четыре части.

– Ну, может быть, у тебя совсем уж какой-нибудь экзотический, – решила согласиться мама.

– ... – не издав ни звука, что-то «сказала» Ада.

– Что? Я не поняла? – уточнила мамаша.

– ... – снова «сказала» она.

– Сейчас бумагу с ручкой принесу, – и я ушла в кабинет. Надо заметить, когда кузина потеряла голос, моя голова прошла через несколько минут. Я сунула Аде под нос бумагу с ручкой, и она написала неровными мелкими буквами: «Вы надолго в Германию?»

– Как получится, – ответила мама, но не сочла нужным распространяться насчет причины поездки за границу при Мисс Бесконечности, которая ни об истинном количестве ее кошек не ведала, ни о том, что их увезли, приняв по ошибке за бездомных, ни о моем похищении, ни о легенде с нефтью, ни о добыче биотоплива на нашем огороде в деревне Буреломы, ни о том, что ее дочь застукала Николая Ивановича со злобной вдовицей Эльвирой Ананьевной в одной постели. Она не знала ни о чем и жила какой-то своей жизнью, в своем, созданном в одном лишь ее воображении мирке, где первое место делили Панкрат Захарыч с Жориком или телевизор с холодильником (трудно сказать), второе – Гузка и подруги, а где-то далеко-далеко в тумане, на линии горизонта все остальное. – Вот только за Машу душа будет болеть. В мое отсутствие ей придется одной жить в деревне.

– Хь-кьх... – Ада снова попыталась что-то сказать и тут же зачеркала ручкой, да с таким энтузиазмом, что рвала бумагу и писала практически на скатерти.

– Ну-ка, ну-ка, – и мама вслух прочитала: – Я с удовольствием поеду с сестрицей в деревню!!! У меня отпуск через полторы недели. Отпуск! Отпуск! – Мамаша вдруг оживилась: – А что, это неплохая идея! И ты, Маш, там не одна будешь – все веселее, и познакомитесь поближе! А?

– Конечно, – согласилась я, но как только представила, что мне придется каждый день слышать пронзительный голос кузины, тут же пожалела об этом «конечно».

– Ой! Адочка, ты не представляешь, какая красота у нас в деревне осенью! – запела мама. – Деревья вокруг сняли с себя зеленые наряды и оделись, будто в парчовые вечерние платья огненных цветов, переливающихся в лучах алого закатного солнца. В лесах еще полно грибов: крепкие подосиновики с красными шляпками, подберезовики на длинных, изящных ножках, боровики, сыроежки, поляны рыжих лисичек. Идешь себе по тропинке с лукошком в руке, вдыхаешь ароматы сосен, елей. Вот зашевелилась трава – это пробежал ежик – маленький, с умными глазками-бусинками, вот рябчик перелетел с ветки орешника на березу... Возвращаешься домой, начинается дождь, сначала робкий, размеренный, потом сильный, как из ведра. Ты садишься у огня, кутаясь в клетчатый плед...

– Как там у вас хорошо-то! Я тоже поеду! – прорезалась бабушка, и мама тут же замолкла. Все это время Мисс Бесконечность сидела рядом со мной и молча поглощала то, до чего могла дотянуться ее рука, а Олимпиада Ефремовна тихо поучала внука, давая ему, судя по всему, ценные советы. – Что-то не поняла я, куда это ты собралась, Поля? – спросила старушка, и я чуть было не задохнулась от лукового запаха, исходящего из ее беззубого рта, накрепко въевшегося еще со съемки передачи «От меня нигде не скроешься». – А вообще, я о другом хотела с вами, девьки, поговорить!

– О чем? – тяжело вздохнув, спросила мамаша.

– Я Машку просила! – ни с того ни с сего гаркнула та.

– О чем?

– Купите мне гроб! – брякнула она, а Олимпиада Ефремовна уставилась на нее таким взглядом, каким Манилов глядел на Чичикова, когда тот потребовал продать ему мертвых душ.

– Я ведь русским языком сказала тебе, Машка, что гробы с каждым днем дорожают, что я все одно умру от любви к Панкрат Захарычу. А пока не умерла, пусть себе стоит у меня в комнатке, никому не мешает.

– Верунчик, да что ты такое говоришь-то?! – ошарашенно промолвила Олимпиада Ефремовна.

– Не перебивай меня, Липочка! Я еще не все сказала. Вот когда я умру ты, Машенька, – сладким голоском запела Мисс Бесконечность, – и ты, Поленька, наденьте свои норковые шубки на похороны. Ведь у вас есть норковые шубки, – это был не вопрос, а утверждение. – И еще шляпки тоже норковые наденьте. Пусть все знают, что они у вас есть.

– У меня нет никакой норковой шляпки! – заметила я.

– Ну, так купи, – настаивала старушка.

– А если ты летом умрешь? – недоумевала мамаша.

– Летом?.. – Мисс Бесконечность задумалась (видно, такая мысль до сих пор не приходила ей в голову), но ненадолго. – Все равно наденьте! – не отступала она.

– А что, оригинально! – перейдя на бас, произнесла Олимпиада Ефремовна неизменным своим тоном, который пускала в ход, когда не могла уразуметь ничего из того, что происходит или говорится: будто в одну секунду она постигла все сразу – и загадки египетских пирамид, и тайны жрецов майя, и секреты золотого кургана древних скифов.

В этот момент Ада снова передала лист бумаги, где было нацарапано: «Я счастлива нашей встрече, но Афродите пора спать. Мне надо домой. Домой! Напиши адрес деревни и свой телефон. Я к тебе приеду. Приеду! Приеду!»

Мы обменялись с сестрой телефонами, я подробно написала, как добраться до деревни Буреломы, и Ада, зашнуровав Афродите розовые ботиночки на лапах, поднялась из-за стола.

– Аде нужно домой, – сказала я за сестру.

Кузина прошла в коридор, посадила Афродиту на галошницу, открыла свою несуразную узкую сумку, похожую на сардельку, вытащила оттуда хвойный освежитель воздуха и принялась усиленно себя обрызгивать.

– Власик, да и мне тоже пора, – засобиралась Олимпиада. – Послушай, не завезешь по дороге и Верунчика домой?

– Я тут останусь! – заявил «Верунчик» и надул щеки.

– Жорик будет недоволен! Ты ведь знаешь его! Если не приедешь домой, он тебя вообще никуда больше не отпустит! – Это были веский аргумент, и бабушка неохотно поднялась со стула.

– И я поеду! – мама решительно вскочила. – Нужно еще кое-какие вещи в деревню подсобрать.

Минут через десять гости уже стояли возле лифта. Мисс Бесконечность зашла в кабинку последней и кричала оттуда:

– Машка! Гроб мне с голубой шелковой обивкой купите, с рюшками. И про веночки не забудьте, с надписями «От родных и близких» и... – Она еще продолжала что-то кричать, спускаясь вниз, но я этого уже не слышала и отправилась убирать со стола.

Притащив на кухню гору грязной посуды, я задумалась над просьбой Мисс Бесконечности и поняла, что ее бзик по поводу голубого в рюшках гроба не что иное, как продолжение старой истории.

Лет четырнадцать назад она буквально помешалась на собственных предстоящих похоронах, зная наверняка, что долго не протянет и жить ей осталось максимум полгода, хотя чувствовала бабушка в семьдесят пять лет себя превосходно и ничего, кажется, ее не беспокоило. Откуда ей стала известна информация о скорой смерти, точно сказать не могу – тут можно строить лишь самые разнообразные предположения. Знаю, что незадолго до ее тогдашнего помешательства с уходом в мир иной Мисс Бесконечности приснился яркий, запоминающийся сон. Привиделся ей покойный родной брат, который пришел в гости, потребовал, как при жизни, «грешневой» своей любимой каши и, слопав целую кастрюлю, порекомендовал сестре захватить с собой ее искусственную под котик шубу, потому что там, где он теперь находится, очень холодно. Сказав это, брат испарился, а бабушка на следующее утро довела маму до белого каления:

– Поля, а где моя шубка «под котик»? – спросила она и замолчала, ожидая ответа.

– Откуда я знаю, где твоя шуба?! – возмутилась та.

– Как это ты не знаешь?! Я же вам с Машкой ее подарила! Новую шубу!

– Ха! Чего вспомнила! Да! Ты отдала мне ее три года назад! – согласилась мама. – А я сдуру взяла!

Мамаша действительно напрасно пошла на поводу у Мисс Бесконечности и после долгих уговоров старушки все-таки взяла неподъемную шубу с обстриженными рукавами и подолом. Хоть она и действительно была почти новой, но зато в искусственном мехе оказалось невиданное количество личинок моли – целые гнезда! Таким образом, из-за этой проклятой шубы под котик наш с мамой собственный гардероб понес невосполнимые утраты – уже через две недели любая вещь, которую мы намеревались надеть, буквально рассыпалась в руках. В конце концов шуба была выдворена на балкон и выветривалась два месяца под солнцем, снегом и дождем, периодически сбрызгиваемая самыми что ни на есть разнообразными аэрозолями для уничтожения моли и лавандовым маслом, которое Икки принесла мне из аптеки. В карманы же знаменательной шубы был насыпан табак вперемешку с полынью и сушеными апельсиновыми корками.

После изгнания моли шуба была подарена Гале Харитоновой и вскоре отвезена ею матери в дом престарелых, которая кроме «топа-топа» в свои девяносто четыре года больше ничего не говорила. А мы еще долго боролись с пожирателями вещей.

Так вот, спустя три года Мисс Бесконечность потребовала свое «меховое пальтишко» обратно и, когда поняла, что никто ей его не вернет, злобно крикнула:

– Совсем бабку ободрали как липку! – и бросила трубку.

Шубой дело не ограничилось. Наоборот, это было только началом ее заскока с подготовкой к собственным похоронам. Она настолько увлеклась этим, что даже перестала смотреть телевизор.

Надо сказать, что тогда Мисс Бесконечность с сынком Жориком жили в хрущевском доме в Кузьминках и не верили в то, что их и вправду могут потревожить – взять и переселить с насиженного места, где все обитатели микрорайона были для бабушки все равно что родственники, а может, даже ближе, поскольку с родственниками она общалась значительно реже, чем с соседями.

За четыре троллейбусных остановки от них как раз очень кстати открылся тогда продуктовый рынок «Афганец». У старушки всю жизнь была необъяснимая страсть к продуктовым магазинам, а уж рынок явился для нее настоящим событием и единственной радостью в жизни. Теперь она по три раза на дню таскалась на «Афганец» и с полными сумками взбиралась к себе на пятый этаж, переводя дух между третьим и четвертым. Она скупала сахар, муку, сгущенное молоко – для традиционных поминальных блинов, а также непонятно для чего – соль, спички, тушенку, всевозможные крупы и рыбные консервные банки (видимо, на тот случай, если она не умрет, а в стране наступит голод). Истратив пенсию за несколько дней на пищевом рынке, бабушка начинала нервничать и ждать того заветного дня, когда ей принесут деньги за следующий месяц. Однако в это время она не дремала, а занималась тем, что скрупулезно строчила списки приглашенных на собственные похороны. Повсюду в ее маленькой комнате валялись клочки бумаги с именами, фамилиями и вопросительными знаками. Наконец пришел тот день, когда она тщательно вымыла руки, села за секретер, положила перед собой лист белой бумаги и, облизнувшись, принялась старательно выводить фамилии людей, которые непременно должны были присутствовать на ее похоронах. Но листа не хватило, она исписала еще один – получилось сорок восемь человек.

Через месяц после написания списка с жизнью расстался приглашенный под № 1, через пару месяцев отошли в мир иной № 8 и № 15, через полгода испустили дух № 3, 11, 18, 24, 35, 39 и 41. А на сегодняшний день никого из числящихся в этом списке «смертников» не осталось в живых, кроме «стойкого оловянного солдатика» Андрея Анатольевича Хнычкина и некой Клавочки-булавочки. Может, потому, что восемь лет назад Мисс Бесконечность узнала от своей бывшей сослуживицы – низкорослой воспитательницы Клавочки (за что, собственно, ее и прозвали «булавочкой»), как в 1957 году завхоз все того же интерната – Хнычкин урвал десять кусков хозяйственного мыла, пять из которых отдал не заслуженному учителю и отличнику народного просвещения – Вере Петровне Сорокиной, а какой-то ничтожной «булавке»! Бабушка обиделась не на шутку, немедленно вычеркнула этих двоих из списка и с того момента стала подозревать, что все время, пока она самозабвенно трудилась в интернате для умственно отсталых детей, против нее готовился заговор. Благодаря этому факту Хнычкин с «булавочкой» и по сей день находятся в полном здравии. Нас с мамой, как, впрочем, и ненаглядного сыночка Жорика с Олимпиадой Ефремовной, Мисс Бесконечность в список заносить не стала, считая наше присутствие на своих похоронах делом само собой разумеющимся.

Тогда же старушка забронировала себе и место на Кузьминском кладбище, сверху своей давно усопшей матери. Она обратилась в какое-то бюро ритуальных услуг и, потребовав с дочери возмещения убытков за якобы украденную нами шубу под котик, оплатила вперед все расходы по захоронению, которое бюро обязалось взять на себя, скрепив сие обязательство крючковатой подписью и круглой печатью, какие без особого труда можно сделать на заказ на каждом углу.

Бабушка дошла до того, что три раза в неделю, невзирая ни на мамину работу, ни на мою учебу в институте, вызывала нас к себе, всякий раз показывая новое место хранения одежды для ее положения во гроб. Она прятала сверток то в шкаф, то закидывала на антресоль, а однажды и вовсе запихнула за батарею, так что мы втроем никак не могли его оттуда достать. Зачем она это делала – ума не приложу – можно подумать, что ее платье с отхваченным подолом представляло какую-то ценность. Вот моя вторая бабушка – Ефросинья Андреевна – ныне покойная (царствие ей небесное!), которая в моем раннем детстве, не жалея сахара и аргументируя свою щедрость тем, что сахар дешевый, склоняла меня к ожирению, засыпая его ровно в том же количестве в детскую бутылочку, в каком наливала кефира, звала меня к себе, когда периодически перепрятывала завязанный узелок с золотом. Она прятала его в плафоне люстры, в унитазном бачке, то закапывала в горшок с геранью, а один раз спрятала в потрошеную курицу, в морозилку.

– Когда я умру, – говаривала она, – со всех ног беги домой и хватай золото! Ты одна знаешь, где оно лежит.

Зачем перепрятывать золото – это еще понятно, но вот зачем постоянно перепрятывать сверток с тряпьем, так и осталось для меня загадкой.

Блажь с предстоящими похоронами длилась у бабушки довольно долго – если быть точной, до того момента, пока они с Жориком не получили ордер на новую квартиру. Тут старушка целиком и полностью отдалась сборам и возмущению по поводу того, что ее на старости лет выселяют неизвестно куда из прекрасного района Кузьминки с не менее прекрасными соседями.

Она не знала, с чего ей начать сборы, – ее и без того захламленная всякой дрянью комнатка, после походов на продуктовый рынок «Афганец», стала похожа на продовольственный склад. Но самым ужасным было то, что когда Мисс Бесконечность решила посмотреть, как там, в мешке, «поживает» мука для поминальных блинов двухгодичной давности, вместо муки обнаружила клейкую массу с паутиной и червяками. Точно так же «поживали» и всевозможные крупы, а тушенка, рыбные банки и сгущенное молоко вздулись, и время от времени в ее комнате раздавались оглушительные консервные взрывы.

Она немедленно вызвала нас с мамой, и мы в течение двух недель только и делали, что таскали на помойку мешки с трухой и червяками. После этого бзик с похоронами вроде бы отступил, и бабушка до недавнего времени вообще напрочь забыла, что существует такое понятие, как прекращение жизнедеятельности организма.

Сейчас, похоже, она вспомнила об этом и не сегодня-завтра снова примется писать список приглашенных на собственные похороны.

В час ночи приехал Влас и, появившись на пороге, пригрозил мне:

– Ну, Машка, держись!

«Пр...Пр...Прррр...»

– Это невыносимо! Возьми трубку, скажи, что меня нет дома! – раздраженно воскликнул Влас.

– Да.

– Машенька! Власик приехал? – кричала мне на ухо Олимпиада Ефремовна и, не дождавшись ответа, продолжала: – Как вернется, пусть немедленно поворачивает обратно!

– Что случилось?

– Я хотела пожарить картошку, спички упали между плитой и столом. Ну, ты видела там расстояние сантиметров шестьдесят! – нетерпеливо прогремела она. – Я полезла доставать – протиснуться-то протиснулась, а выбраться не могу! Застряла и торчу тут уже с час – ни туда, ни сюда! Хорошо еще, что телефон рядом оказался! Пусть Власик приедет, вытащит меня!

Я немедленно передала трубку законному мужу:

– Да, бабушка. Как это могло случиться? Я немедленно выезжаю! Держись, бабушка! – сказал он и нажал на рычаг. – И надо же было родителям укатить вчера во Францию! Все как нарочно! Ну, я поехал.

– Я с тобой! – я с готовностью накинула пальто.

– Нет. Утром мы едем в Буреломы, так что хоть ты выспись, – проговорил он и отправился вызволять старушку.

Непонятно, зачем Олимпиаде Ефремовне после плотного ужина у нас дома приспичило ночью жарить картошку?

Остаток ночи внук высвобождал любимую бабушку из узкого проема между столом и плитой – ему пришлось принести из машины домкрат и только с его помощью ближе к утру, приподняв неподъемный трехстворчатый стол, он спас Олимпиаду Ефремовну.

Так прошла наша медовая неделя.

Седьмого октября в два часа пополудни (через день после знакомства с сестрой) я увидела вдалеке блестящую крышу нашего дома в деревне Буреломы, и с этого момента началось мое вынужденное, жертвенное заточение.

Стоило мне только ступить на территорию нашего изуродованного огорода, где деревьев было теперь не больше, чем родимых пятен на теле альбиноса (может, это, конечно, преувеличение, потому что у альбиносов, наверное, и родинок-то на теле нет, но из всей растительности осталось – две яблони, одна сломанная слива, вишня и изрядно помятый куст смородины), я тут же увязла по колено в земле непонятного свойства.

– Шевелись, шевелись, а то засосет еще! Потом вытаскивай тебя! – проворчала мама и толкнула меня в спину.

Войдя в дом, я не узнала и комнату первого этажа – передо мной была берлога, где будто бы долгое время держали взаперти дикого зверя: неубранная постель с черным бельем, перевернутые стулья, журнальный столик с темно-коричневым кругом от раскаленной сковородки, разбитый термометр, скомканное покрывало на полу, оторванная занавеска... Кошмар!

– Ничего! Мы тут все уберем. Будет даже уютно, – утешила мама, перехватив мой наполненный ужасом взгляд. – Все вещи принес, Власик?

– Все.

– Спасибо тебе, зятек дорогой! Задерживать не станем. Если хочешь, чаем напою, – сказала мамаша, чувствуя, что зятьку не терпится вырваться из этого бардака.

– Ну уж нет! – взорвалась я. – Что вы оба себе думаете? Как я тут жить-то буду? По участку ходить невозможно – ни дорожек, ни тропинок! Земля какая-то странная – глина не глина – не поймешь что! Раз привезли меня сюда, обустраивайте мой быт, – категорично заявила я.

– Что тебе не нравится? – удивилась мама. – Все уберем и будет даже уютно.

– Нет. Маша права. Нужно что-то делать. Или дорожки проложить, или еще что-то предпринять, – наконец-то прорезался Влас. – Давайте подумаем, как выйти из этой ситуации. Пока я не увижу, что моя жена остается в нормальных человеческих условиях, я отсюда никуда не уеду, – твердо заявил он, а мама при этих словах так и просияла.

Мы сидели молча минут пять и думали.

– Я знаю, что надо делать, – и Влас порывисто встал. – Нужно привезти сюда земли и выровнять участок. Полина Петровна, где и с кем тут можно об этом договориться?

– Думаю, в райцентре. Там можно кого-нибудь найти. Это в двадцати километрах от Буреломов.

И Влас не медля ни минуты укатил в райцентр, куда мы каждую пятницу ездили на ярмарку и где в самом большом магазине, напоминающем несуразный крытый рынок, на центральной и единственной площади, торговали рыбой и обвешивали народ злобная вдовица Эльвира Ананьевна, ее полоумный сын Шурик и дочь Шурочка (вполне возможно, теперь к ним присоединился и Николай Иванович).

– Какой Власик замечательный муж и зять! – всплеснув руками, восторженно воскликнула мамаша. – Все-таки хорошо, что ты хоть раз в жизни меня послушала и вышла за него!

Она еще долго ворковала о достоинствах зятя и, надев резиновые перчатки, стала брезгливо собирать в кучу белье темно-серого, будто нависшая угрожающая своей чернотой туча перед проливным дождем, цвета, стаскивая его с кровати двумя пальцами.

– Постель разврата и греха! Фу! Как вспомню, меня трясти начинает! Мерзость!

Я принялась драить стулья губкой с дезинфицирующим моющим средством и все гадала, на каком из них сидела вдовица в черных рейтузах, соблазняя отчима, скрестив по-турецки ноги и показывая ему «танец груди».

Через полтора часа появился Влас, и тут началось нечто неописуемое. За его машиной следовало пять самосвалов с землей, из которых выпрыгнуло человек десять мужиков и все они двинулись к нашему огороду.

– Все. Я договорился. Завтра к вечеру у вас будет новенький огород, – радостно сказал Влас. – И дорожки проложат, правда, деревянные, но это временно.

– Что? Что? Я ничего не поняла! – кудахтала мама, выбежав на крыльцо.

– Так, – деловито проговорил загорелый мужик с кривыми зубами и расплющенным носом – он, наверное, был бригадиром. – Хозяин, добавить придется, поэл! Огород, поэл, в низине, да и земля какая-то непонятная. Что это, поэл, за грунт? Машин тридцать придется пригонять, а это шесть ездок. Поэл?

– Понял, понял, – поспешил ответить Влас. – Добавлю. Только вы сделайте все как надо и побыстрее.

Бригада удальцов-молодцов в мгновение ока повалила переднюю часть забора, и земля из каждого подъезжающего самосвала лавиной посыпалась на наш участок, а восемь мужиков лихо расшвыривали ее лопатами во все стороны. Шум стоял невероятный, и мы не слышали, как на другой стороне, у своего дома, драла глотку Нонна Федоровна. Она куда-то тащила за собой санки по песку, с привязанными к полозьям колесиками от дорожной сумки. На санях стояло два ведра, а сама Попова очень смахивала на одного из бурлаков, запечатленных на известном полотне И. Е. Репина (третий справа в первом ряду).

В конце концов она не выдержала и, с усилием передвигаясь в солдатских ботинках сорок пятого размера (стянутых в удобный момент со склада ее зятем-военнослужащим), направилась прямиком к нам.

– Чо этова вы делавать удумали? Чо-то столько смеховалов понаперло? – кричала она своим противным голосом, переходящим в визг, вывернув наизнанку ладони и обнажив гнилые, торчащие в разные стороны зубы, по своему обыкновению коверкая слова так, что сразу и не разобрать, что она хочет сказать.

– Интересно, а как вы полагаете, Нонна Федоровна, по такому участку можно передвигаться?

– И не говорикай! Полин! – деловито, с пониманием поддакнула она.

– А чего это вы везете? – поинтересовалась мамаша, заглядывая в ведра.

– Силос на Кривую улицу, подружкенке моей, Козляктнице. За это с нее литру молока возьму! А этот твоенный Теодолит приезжал вчерась с Ананьевной! – (Николая Ивановича в деревне прозвали геодезическим угломерным инструментом за его точность в расчетах построения нашего дома.)

– Да что вы?! – как ошпаренная воскликнула мамаша.

– Да, да, – с удовольствием закладывала Попова свою бывшую товарку. – Все маячили вокруг забора. Потом как перепрыгнут через ограду! Чего делали тут – не знаю.

– Вот мерзавцы!

– Ага. А чо-то Маня здесева? И кто тот вона парень-то здоровючий?

– Муж ее, – так, между делом бросила моя родительница, захлебываясь от гордости.

– Все ж таки побракалась! А это он плотит за смеховалы?

– Конечно, кто ж еще! – Гордость так и выплескивалась наружу.

– А и правильно. Нужно их драть, мужиков-то, как сидоровых козлов! Гляди-кась, гляди, пьянь замухористая прямо на нас идет! – и тихо (насколько была способна) быстро заговорила: – Тут чаво было! Чаво было!.. Мужика-то ейного на «Скорой» отвезли – выхлестал бутыль техничесткого спирту, а энта прошвандерка сидит пьяная на «Гондурасе», машину ждет, – (сразу замечу, что в Буреломах существует три достопримечательных места – «Гондурасом» тут называют автобусную остановку, что находится в трех метрах от нашего забора, «Сингапур» – сваленное дерево у дома старосты деревни и проулок – узенький проход между домами старосты и скандальной парочки, которая переехала сюда из Петербурга – семидесятилетних Нинти и Лепти. В проулок деревенские ходят подраться). – А рядом-то мужик мечется с Загрибихи, не нашинский мужик-то! Он ей: «Оленька, пойдем домой!», а она ему: «Пошел к черту!», он ей жалобливо: «Оленька, ну хватит пить, пойдем, я тебе ягодок дам!», а она ему хрипато так нагленно: «Хочешь сказать, любишь?!», а он ей: «Конечно, девочка моя. Ведь я же не сержусь на тебя. Скоро зима, а ты у меня уже четвертую шапку спи... – История оборвалась на самом интересном месте, а Нонна Федоровна приветливо, с ноткой раболепия даже, воскликнула: – Здравствуй, Ляля! Как, Афоню-то ешчо не выпустили из больницы?

– Чо он, в тюрьме, что ли, чтоб его выпускать, вон у Свинорожки дрова колет! – раздался за гаражом сиплый, низкий голос.

– Ну, пойду, а то Козляктница меня заждалась! – И Попова поспешила ретироваться, волоча санки по песку.

– Давай, давай, – недоброжелательно бросила Ляля Нонне Федоровне, и совсем иным, радостным тоном обратилась к моей родительнице: – Поля! Приехала! А это кто, твоя дочка? – спросила она, глядя на меня. Этот вопрос Ляля задавала каждый раз, стоило ей только увидеть меня. – Как выросла!

Ляля сегодня была настроена благодушно, а это означало, что она недавно пробудилась и ей нужно немедленно выпить. Пила она тринадцать лет кряду, и хоть лицо ее было отечным и стеклянным, а вместо волос на голове светился начесанный младенческий пушок, фигура еще не успела деформироваться, и она до сих пор притягивала своими прелестями местных мужиков.

В те редкие дни, когда Ляля оказывалась трезвой, узнать ее было невозможно – однажды мы приняли ее за сотрудницу администрации райцентра. Она шла, гордо задрав голову, обмотанную каким-то ярким платком, на ней был строгий классический костюм серого цвета и потрясающие фирменные сапоги. Надо сказать, что, когда Ляля бывала трезва, она не разговаривала ни с кем, считая это ниже своего достоинства. Но уже к обеду мы распознали в сотруднице администрации «объект притяжения местных мужиков» – платок «объект» где-то потерял, сапоги – променял на бутылку самогона, а на следующее утро исчез куда-то и строгий серый классический костюм.

Ляля приехала с сыном и матерью в Буреломы четырнадцать или пятнадцать лет назад. Ей как беженке выделили дом, в который она перевезла чешскую стенку, немецкую мягкую мебель, хрусталь, ковры ручной работы... Завела двух коров и ездила продавать молоко в райцентр. Одним словом, слыла самой зажиточной обитательницей деревни. Потом ее мать с сыном переехали в какое-то село, что находится от Буреломов в двухстах километрах, и Ляля пошла по неверной дорожке. Сначала она продала коров, потом пропила все отложенные заработанные деньги, чешскую стенку, немецкую мебель – так в ее доме остался один лишь ковер ручной работы, который по каким-то причинам был ей особенно дорог, и она никак не могла с ним расстаться. Однако пришлось в конце концов попрощаться и с ним. Однажды, проснувшись рано утром, она поняла, что если не пропустит хотя бы пятидесяти грамм спиртного – будь то одеколон, самогонка, что угодно – то умрет. И тогда, схватив ковер, Ляля побежала к карелке Свинорожке и отдала свое сокровище под залог за литр самогона, пообещав принести тридцать рублей через два дня. И что самое удивительное, принесла, но Свинорожка посмотрела на нее ничего не понимающими глазами и сказала:

– Ты что, совсем, что ль, дура?! Так я тебе и отдала ковер за тридцать рублей! – и захлопнула у той перед носом дверь.

– Ну, пиндрекс! – только и могла сказать Ляля.

За четырнадцать или пятнадцать лет проживания в Буреломах Ляля (как было сказано выше, пользовалась большим успехом у противоположенного пола) умудрилась перепить пятерых сожителей, за шестого она официально вышла замуж два года назад, после того, как собственноручно подожгла свой дом. Дело было зимой, самогонка уже закончилась, о существовании печки Ляля и ее приятели напрочь забыли и, вероятно, мысленно оказавшись на лесной поляне с мягкой, зеленой травой, разложили костер посреди комнаты и уселись вокруг него, как двенадцать месяцев из одноименной сказки С.Я. Маршака. Когда огонь разошелся, до нее вдруг дошло, что она может лишиться крова, и компания разогревалась тем, что под чутким руководством хозяйки тушила пожар, таская ведра с водой из колодца. Теперь это был летний домик без окон и пола, который предприимчивая женщина умудрялась сдавать на время каникул для вечерних детских посиделок за пятьсот рублей в месяц. Дом стали называть в деревне «красным уголком», а его хозяйка немедленно охмурила Афанасия Шпунькина, предка того самого Шпунькина, который в 1910 году жил на том месте, где сейчас находится наш дом, и план усадьбы которого Нонна Федоровна Попова обнаружила у себя на чердаке, приняв схему за чертеж местоположения залежей нефти. (Того самого Еремея Шпунькина, который уж очень был охоч до женского полу и половина жителей деревни были родственниками благодаря этому его пристрастию.)

Так что сейчас Ляля жила в доме своего супруга, которого постепенно втаптывала в могилу, сама того не ведая.

– Маш, у тебя сигаретки нет? – попросила она – Ляля всегда начинала «с сигаретки», но в конечном итоге умудрялась выпросить хотя бы сто грамм на опохмелку.

– Попроси у Власа, – ответила я – неохота было идти в дом за сигаретами.

– Это вон тот высокий красавчик? Это твой мужик, что ли?

– Муж, – надменно уточнила мамаша.

– Ну, пиндрекс! – воскликнула она и подлетела к Власу. – Влас! Влас! Маша велела тебе дать мне сигарет! – И она вытащила из протянутой пачки штук семь – одну зажала в зубах, остальные спрятала в лифчике. – А вам тут ничего не надо помочь? – И не дожидаясь ответа, продолжала: – Сейчас, я сбегаю за мужем, и мы в два счета всю землю раскидаем.

– Спасибо, не надо, – сухо ответил Влас, презрительно смерив ее взглядом с головы до ног.

– Какой суровый! – прокомментировала Ляля и начала подмазываться к маме: – Вот Поль, ты никогда не задумывалась, что Оля, что Поля – имена, к которым ничего не прилипает. Если только: Оля – всегда будет моя воля! И Поля тоже – всегда моя воля. Мы что хотим, то и воротим. Правильно ты сделала, что Теодолита своего выгнала! Я б вообще!.. Если б мне Афанасий изменил, прирезала б! Дай пятьдесят рублей взаймы, а?

И мама, чтобы избавиться от нее (зная на сто пятьдесят, что Ляля не отвяжется, пока не получит своего), вынесла ей полтинник.

– Золото! Спасительница! Мать Тереза! – вне себя от радости вопила просительница. – Поля – всегда твоя воля! – И она побежала на другой конец деревни за спиртом к старухе Задумихе, у которой дома был подпольный продовольственный магазин, потому что ее дочь разъезжала на машине и развозила по деревням продукты по спекулятивным ценам. В понедельник автолавка приезжала и в Буреломы.

Вдруг из дома Свинорожки вылетел маленький человечек на кривых ногах и побежал вдогонку за Лялей, крича на всю деревню:

– Опять без меня, блин! Мессалина! Убью! – и он повалил ее на землю, пытаясь отобрать полтинник – у Афанасия был нюх – если у кого гуляние или его жена украдкой смогла раздобыть деньги или выпивку, он тут как тут.

– Дурак, сигареты переломаешь!

Наконец они встали с земли и, обнявшись, побрели к старухе Задумихе.

«Смеховалы» подъезжали один за другим, работа кипела – мужики разбрасывали землю под началом Власа, для которого командовать было обычным делом. Казалось, он сейчас забыл, что находится не у себя в автосалоне, а в богом забытой деревеньке Буреломы:

– Назад, назад дай! – то и дело кричал он водителю очередного «смеховала». – Вот так. Михеич, ты что-то плохо работаешь! – обращался он к загорелому мужику с кривыми зубами и расплющенным носом. – Смотри! Депремирую! Что ты там еще бубнишь? Давай живее! Живее! А то одни сплошные перекуры!

– Ну и деловой же парень из него вышел! – очарованно заметила мамаша. – Кто бы мог подумать двадцать лет назад, на море, когда он рассекал по пляжу в красных девчачьих шортах и ловил в майонезные банки светлячков, что вырастет таким серьезным и целеустремленным!

Я чуть было не ляпнула, чтобы она особо не обольщалась – Влас и в этом году, отдыхая на море, метался как очумелый между кипарисами, натыкаясь в темноте на случайных прохожих, принимая горящие сигареты за светлячков, и с детским восторгом запихивал в банку очередного жучка, возбужденно крича при этом:

– У меня больше, у меня больше!

Тут я вдруг заметила двух мужчин, которые направлялись к трассе (или к нашему дому) с двух противоположенных концов деревни – один, кажется, вышел из леса, другой – шел с речки. Они были ниже нормальных людей вдвое, и я тут же узнала братьев Кисляков. Дело в том, что они передвигались... стоя на коленках.

А случилось это так.

Лет десять назад, в жаркий летний полдень оба брата уже успели опохмелиться и, обретя душевное спокойствие, потянулись поближе к природе. И палящее солнце им было в радость, и раскаленного песка они не чувствовали под ногами...

Они миновали мост через реку, вышли на проселочную дорогу и свернули на тропинку, разделяющую поле с высоченной, золотистой пшеницей. В зарослях длинных колосьев идти было слишком тяжело, и вскоре, устав бороться с природой и собственным бессилием, они рухнули на землю и, раскинув ноги и руки в разные стороны (приняв позу знаменитого Витрувианского человека Леонардо да Винчи), заснули в желтеющих нивах безмятежным сном... Как вдруг спустя час, а может два, на поле появился единственный уцелевший в деревне трактор «Беларусь» МТ 3-80, в кабинке которого сидел столь же пьяный, что и Кисляки, погруженные в младенческий сон, Славик Шпунькин – старший брат Афанасия Шпунькина. Поначалу он выписывал на «Беларуси» МТ круги, потом в душе его что-то перевернулось (видимо, свободы захотелось), и он с невероятной для старой посудины скоростью рванул вперед, в глубь поля. Славик не увидел в высокой пшенице двух братьев и умудрился проехаться им обоим по ногам (хорошо еще, что модель «Беларусь» МТ 3-80 – не гусеничная, а колесная). Те, оставшись позади трактора, вскочить уже, естественно, не смогли, но протрезвели сиюминутно.

Когда до Шпунькина наконец дошло, что он натворил, Славик собственноручно отволок братьев домой, а пока ждали «Скорую», ублажал их самогонкой, «чтоб боль приутихла».

Кисляков спасли, и они не держали обиды на Шпунькина – напротив, дружить даже стали, утверждая по сей день, что это не они несчастные и обделенные люди, а мы:

– Вы-то ходите на недомерках в двадцать пять сантиметров, а мы на полноценных полуметровых ступнях! Аж до самых коленок! Знали б раньше, что это так удобно и устойчиво, давно бы Славика попросили нас на тракторе переехать! – доказывали они с пеной у рта, и, кажется, сами верили в то, что говорили.

– Мань, пойдем-ка в дом! Сейчас еще Кисляки на бутылку просить начнут. Так и без штанов остаться недолго! – И мы с мамашей вернулись к уборке логова, где, по ее словам, происходили дикие и пошлые оргии.

Работы по выравниванию грунта на нашем огороде производились до одиннадцати часов вечера, но Михеич со своей бригадой не успел накидать земли у бани и сделать деревянные временные дорожки.

– Приедем завтра к девяти. Поэл? – проговорил он, забираясь в «смеховал».

За ужином мама заявила, что не намерена ночевать в комнате разврата и греха, и, видимо, заметив недоуменный взгляд зятя, поторопилась его утешить:

– Нет, Власик, ты не беспокойся! Я не собираюсь спать с вами в одной комнате! Я же понимаю, что у вас медовый месяц! Я буду ночевать в бане! – брякнула она.

– Мам, ты в своем уме-то? Спи на диване или на кушетке! На первом этаже полно лежанок!

– Я не знаю, что эти... эти... (не знаю даже, как их назвать-то!) делали на диване и кушетке! И какую можно подцепить заразу на этих, как ты выразилась – лежанках! Пока не отмою все дезинфицирующим средством, не пройдусь везде хлоркой, не успокоюсь. Ты знаешь, какая я брезгливая!

Кончилось тем, что Влас отправился на второй этаж, шепнув мне на ухо, что он меня ждет, а мы с мамашей решили перетащить матрасы, подушки и одеяла в баню.

– Ты дальше этого места не ходи. Я-то ноги в бане вымою, а тебе негде будет, – рассудительно проговорила она и указала на едва уловимую в темноте черту земли еще не выровненного около бани странного грунта.

На второй этаж я поднялась ровно в полночь и уже снизу услышала прерывистый негромкий храп Власа. «Умотался человек!» – подумала я и тоже вскоре заснула.

Так прошла еще одна ночь нашего медового месяца.

К полудню следующего дня все работы по выравниванию грунта были завершены, и наш участок стал похож на прежний огород, правда, порядком полысевший и без шикарных кирпичных дорожек, которыми так гордились в свое время мама и Николай Иванович.

– Ну, кажется, все, – облегченно произнес Влас, но на всякий случай спросил: – Или, может, еще нужна моя помощь?

Мама переминалась с ноги на ногу – очевидно, ей требовалась помощь зятя, только просить было неловко, но она все же переборола себя и робко начала:

– Власик, мне так неудобно, право же... Но я хочу, чтобы ты отвез нас с Машей в райцентр, – голос ее с каждым словом набирал обороты. – Хочу отдать изменнику ключи от его московской квартиры! Хочу, чтобы мы втроем вошли в этот поганый магазин на площади!.. – расходилась она.

– Это еще зачем? – враждебно спросила я.

– А затем, чтобы они увидели, что дом находится под постоянным наблюдением и что теперь они уже не смогут безнаказанно сигать через забор на чужой огород! И еще! Еще! – мама буквально задыхалась от возмущения. – Чтобы они увидели, что ты под защитой Власа, и никоим образом не смогли бы тебе навредить, когда ты останешься тут одна! Какая ж ты все-таки, Машка, бестолочь! – заключила она, и мы все отправились в райцентр.

Машина подъехала к крытому магазину на центральной и единственной площади и притормозила у ненавистных мне кустов шиповника с опавшими листьями и оранжевыми, словно фонарики на новогодней елке, ягодами, из зарослей которого около двух месяцев назад, меня схватили чьи-то сильные руки и поволокли в эти самые разросшиеся дебри дикой розы, будь они неладны!

Мы зашли в магазин, мама сделала вид, что рассматривает какую-то витрину – сама же напряженно следила за прилавком вдовицы.

Я тоже не могла не посмотреть в сторону злостных похитителей и увидела следующую картину.

Они стояли в ряд, словно солдаты на смотре перед генералом. Их было четверо – я не ошиблась, когда предполагала, что Николай Иванович теперь подастся в торговлю. Он был в своем костюме с муравьем на спине (только теперь трудно догадаться, что когда-то спецовка была зеленого цвета). Такое впечатление, что на ней в течение долгого времени все, кому не лень, прыгали в сапогах с подошвами, измазанными в глине, песке и болотной жиже) и лихо, даже с каким-то азартом отвешивал треску старушке в шерстяном платке с розами, напоминающими капусту. Отчим за это время как-то изменился – похудел... Но не это главное. Нос его стал походить на перебитые, свернутые вправо носы всех членов семейки Эльвиры Ананьевны. Будто он прошел своеобразную инициацию – посвящение в лавочника, которое заключалось в том, что ему кто-то прошелся по носу молотком, свернув его на одну сторону.

У вдовицы основательно отросла ее авангардистская клочкастая стрижка местами серо-пегого, а местами ярко-апельсинового цвета, и, видно, она хотела приподнять падающие на глаза волосы скрученным в рульку черным нейлоновым платком, но в разгаре торговли повязка съехала по диагонали, полностью закрыв один глаз – так, что прелюбодейка напоминала пирата с разбойничьего корабля.

Ее дочь Шурочка как нельзя лучше вписывалась в сие братство лавочников. Особенно меня впечатлила стрижка – будто ей на голову напялили глиняный горшок и ровно по нему отстригли волосы; на щеках переливалась прилипшая рыбья чешуя, руки до локтей словно вымазаны в саже, а под ногтями... уверена, можно было бы посадить картошку, и она дала бы ростки. Шурочка взобралась на ящик, пытаясь достать бутылку растительного масла, и тут я увидела ее ноги в белых колготах, перепачканных гуталином. Как можно было испачкаться подобным образом – не знаю. Есть только один вариант: Шурочка решила почистить туфли, а потом нарочно вытерла их о колготки, подобно тому, как точат нож о нож.

Мой бывший претендент в женихи с взлохмаченными волосами, шепча себе под нос, сосредоточенно пересчитывал заработанные за утро деньги. Один рукав его клетчатой рубашки был оторван до локтя, а под глазом сиял огромный фингал, из чего можно было сделать два вывода – на выбор. Либо они не сошлись характерами с Николаем Ивановичем и Шурик оказался таким же ревнивым «мальчуганом», как дядя Жорик, либо он снова зачастил к той самой замужней девице, которая проживает по соседству, а супруг этой зазнобы застукал их, и огромный желто-зеленый фингал тому подтверждение.

– Ну, иди, отдай ему ключи, – шепнула я маме.

– Да погоди ты, – отмахнулась она. – Неужели тебе не интересно понаблюдать за любимым отчимом, торгующим рыбой? – и потащила меня за фанерный щит, откуда четверка была видна как на ладони.

– Рубь за второй пакет! – крикнул Николай Иванович старушке в цветастом платке. – Ничего не протечет! А это ваши трудности! Когда идешь хорошенько скупиться, нужно пакеты из дома брать!

– Правильно, Коленька, у нас пакетики не дармовые, мы сами их за деньги покупаем, – вступилась за него вдовица, а старуха, обозвав их нехристями, поспешила вон из магазина.

– Кто там следующий! – гаркнул Коленька и навалил полный мешок мойвы девушке в длинной мохеровой кофте. – Мало ли, что ты кило просила! Коко даю, токо и бери!

Девушка разозлилась не на шутку и пульнула в него сплющенной мойвой.

– Нет! А с каким апломбом! – воскликнул он, подбирая с пола рыбу.

Мама покатывалась со смеху:

– Вот тут ему и место! Нашел наконец-то себя!

– Иди, отдай ему ключи! – снова напомнила я мамаше, зачем мы сюда приехали.

– Ну, сейчас, сейчас! – Она не сдвинулась с места и продолжала наблюдать за изменщиком-мужем.

Очередь рассосалась. Самый подходящий момент, чтобы подойти к нему и поставить все точки над i. Мамаша уже было собралась с духом, но в этот момент произошло следующее – чего она никак не могла пропустить.

Вдовица посмотрела на Коленьку каким-то странным взглядом, да вдруг как сиганет от него.

– Мобыть, всем гнило, да нам мило! – крикнул он, а Ананьевна ему в ответ:

– Мило, пока не простыло!

Она с поразительной резвостью перепрыгивала тугие тюки с крупой и мукой, ловко огибала бутыли с подсолнечным маслом и скоро внедрилась на чужую территорию соседней кондитерской лавки. Мой отчим пытался ее догнать, перевернув коробку халвы в шоколаде, но вдовица уже перемахнула через ящик с бананами.

– Вот чокнутые! – воскликнула очень толстая женщина, торгующая сладостями.

– Была бы охота: найдем доброхота! – рявкнул Николай Иванович, а по его виду стало ясно, что гонки закончены.

Эльвира Ананьевна вернулась в свою рыбную лавку в крайнем возбуждении и, задыхаясь, проговорила:

– Шурик, дай нам скорее ключи от грузовика.

Вдовица схватила ключи, и они с Коленькой поскакали к служебному выходу.

– Видела! Нет, ты видела?! Все точно так же, как в прошлый раз, когда я их застала! Извращенцы! Ну, я им сейчас устрою! – негодовала мама.

– Ты что, пойдешь туда? К ним? – удивилась я.

– Конечно, минут через пять. Подожду, пока эта кикимора продемонстрирует «танец груди», и в самый ответственный момент появлюсь «на сцене».

Родительница моя выжидала время, ругаясь хлеще сапожника. Влас, кажется, вообще ничего не понял – он не стоял с нами за фанерным щитом, а бесцельно блуждал по магазину, рассматривая то ли товар, то ли цены, а может, и то и другое.

– Пора! Власик! Пошли с нами! – воскликнула мама и, схватив меня за руку, потащила к служебному входу.

Мы вышли на улицу, и я сразу узнала старый раздолбанный грузовик Шурика с брезентовым верхом.

– Эй ты, мерзавец! Вылезай давай! – прогремела мама.

Возня в кузове прекратилась, и наступило гробовое молчание.

– Оглох, что ли, от счастья?! – снова цыкнула она, а из грузовика послышался однообразный, монотонный шепот, потом в щели брезента появилась голова Николая Ивановича с всклокоченными волосами.

– Вот твои ключи от московской квартиры. И все. Между нами нет ничего общего.

– Топ, топ, топ, топ, то-оп! – что означало на языке отчима «постой-ка, постой-ка». – А мои инструменты? Вещи? Мобыть, я должен все оставить? Совсем распустилися!

– Я здесь пробуду неделю. За это время можешь забрать свое барахло. А после чтобы ноги твоей ни на моем огороде, ни в моем доме не было! – взревела мама, и добавила: – И не надейся, что тебе со своей грымзой удастся безнаказанно перепрыгивать через забор моего участка! Теперь там будут постоянно жить Маша с мужем.

Брезент зашевелился, и в щелке поверх головы Николая Ивановича показалась перистая стрижка вдовицы:

– Поленька, здравствуйте. Как ваши дела? И Машенька здесь! Здравствуй, доченька! А это кто? – удивленно спросила она и уставилась на Власа.

– Это Манин муж!

– Все-таки побрезговали моим Шуриком, – разочарованно проговорила она, чем окончательно вывела маму из себя.

– Я с дурами не разговариваю! – яростно воскликнула она. – Предупреждаю, если вы еще хоть раз сунете нос в мой огород, я подам на вас в суд, так и знайте! – И она уже собралась было уйти, как вдовица, будто опомнившись, быстро заговорила:

– Поленька, постойте! Как-то нехорошо в прошлый раз получилось. Вы забрали ключи, лишили нас бизнеса. Это не дело. Мы с Колей должны вывезти все биотопливо с вашего огорода. Я затратила большую сумму денег на оборудование, мне нужно оправдать материальные потери.

– Даже не думайте об этом! – вдруг раздался голос Власа у меня за спиной. – Ваше так называемое биотопливо уже вывезли, а участок выровняли. И между прочим, чтобы исправить то, что вы натворили в огороде, было тоже немало заплачено. Если не хотите возместить мои затраты, оставьте свою бредовую идею и делайте то, что вам сказала Полина Петровна!

После этой эффектной речи Власа мы повернулись и ушли прочь, оставив Николая Ивановича с вдовицей в полном смятении.

Мама была на седьмом небе от счастья и за обедом все благодарила зятя за его вмешательство, подкладывая аппетитные кусочки свинины.

– Спасибо, Полина Петровна. Я так объелся! К тому же мне пора ехать.

– Уже? – разочарованно прощебетала теща.

– К сожалению, да. Во-первых, автосалон вот уж больше недели обходится без моей твердой руки, но не это главное.

– А что главное? – поинтересовалась я.

– Завтра утром у Ильи Андреевича собираются все мои коллеги, чтобы обсудить наше положение в свете последних событий на международном автомобильном рынке. Ты ведь понимаешь, насколько это для меня важно!

Да, я понимала, насколько важна для Власа встреча с самим (!) Ильей Андреевичем, которого он превозносил и ценил и ради которого пожертвовал половиной медовой недели, проведя это время в мучительных поисках потерянной машины.

– Раз у самого Ильи Андреевича все собираются, тогда немедленно поезжай и передавай ему от меня огромный привет! – сказала я и тут же вспомнила, как Николай Иванович относится к «приветам»:

«Сдался мне этот привет! Его в карман не положишь», – обычно говаривал он.

– До свидания, Власик. Я тебе очень благодарна, – трогательно сказала мама. – Жду тебя через неделю. Ох! Что ж я стою-то, – опомнилась она. – Вы тут прощайтесь, не буду вам мешать. Если что, я в бане.

– Машенька, – вдохновенно заговорил Влас, – я приеду, как только смогу! Может, и раньше, чем через неделю. Что-то с неспокойным сердцем я оставляю тебя. Это какая-то дикая деревня! Люди тут все, мягко говоря, странные, а мобильные телефоны тут не работают...

«Нужно раньше было думать! – злорадно пронеслось у меня в голове. – Катались бы на гондолах со стальными зубчатыми носами, вместо того чтобы сидеть в этой дыре!»

– Да брось ты! Люди как люди – везде такие. Да и деревня самая что ни на есть обычная. Все будет нормально.

– Маш, я так тебя люблю! – окончательно разнюнился Влас. – Хочешь, я никуда не поеду?

– Ты что, с ума сошел! – пробасила я, откусывая сочное яблоко.

– Так люблю! Не знаю, как я без тебя буду в Москве. Наверное, опять придется ночевать на работе!

– Не говори глупостей!

– Дома мне все напоминает о тебе, – говорил он, выйдя на улицу.

Наконец, страстно поцеловав меня, Влас сел в машину и укатил в Москву, оставив меня в дикой деревне со странными людьми.

– Ну, как ночь прошла? – подлетела ко мне мамаша.

– Спали без задних ног.

– Не поняла... А зачем же я в бане-то ночевала?

– Не знаю.

– Явились, не запылились! – вдруг послышалось с соседнего огорода.

– И не говори, Валюш!

Это была соседка Валентина Лисоглядская с мужем Леноком.

Между Валентиной Лисоглядской (в фамилии которой родительница моя, по своей страсти менять буквы в именах недоброжелателей, заменила литеру «г» на «б», в результате чего фамилия соседки кардинально изменила прежнюю смысловую нагрузку и вместо лисы, которая куда-то глядела, получилась лиса-потаскуха) и мамой с Николай Ивановичем давно шла вражда за территорию – узкую полоску земли между домами. Это была настоящая девятилетняя война со всей надлежащей тактикой и стратегией: забор передвигала в свою пользу то одна сторона, то другая.

– Ждали их тут, как же! – не унималась соседка, но мама никак не реагировала на ее слова, пренебрегая незначительными силами противника.

– Да, Валюш! – ответил Ленок, не вынимая папиросу изо рта – он в этот момент швырнул так и не расколотое полено и схватил лейку.

– Переворотили все! Аж к дому не подойти!

– Правда, правда, Валенька! – он бросил лейку и схватил пилу.

Мама уже раскрыла было рот, чтобы дать отпор врагам, как в эту минуту ее окликнули:

– Здравствуй, Полин! Чо, все воюете? Хе, хе! – У калитки стояла толстая баба Шура (коренная жительница Буреломов) в белом платке и беззвучно смеялась, колыхаясь всем телом, выставив вперед единственный зуб, однако на лице не было и тени улыбки. – Приходивши она ко мне сегодни, два часа просидевши, а все выпросила буханку хлеба. По деревне цельный день бегает и клянчит, говорит, денег нет.

– Попрошайка несчастная!

– Твой дурной-то, Теодолит, совсем отседова? Аль ешчо вернется? – спросила бабка, усаживаясь на длинную лавку возле крыльца.

– Кто его пустит?! – угрожающе проговорила мама.

– И правильно! И правильно! А Маня чо, отдохнуть приехавши?

– Дом сторожить она приехала!

– Ну да, ну да, – понимающе проговорила та. – Полин, ты мне баклажаны обещала.

– Ой, баб Шур, зайди завтра. Я так сразу семена не найду!

– Обязательно, обязательно, – очень серьезно сказала старуха. Она вообще слово «обязательно» выговаривала выразительно, выделяя каждый слог, как он пишется. – Слышь, Катьку-то, внучку мою, вчерась в больницу свезли.

– А что с ней? Такая хорошая девочка! Три годика, а все понимает и спокойная такая!

– Хорошая. Ножки ровные, как стопки!

– Правда, складненькая, просто чудо! – умилилась мама. – Да что случилось-то?

– Воспаление легких, – сказала старуха и, подумав, добавила: – Помрет, наверно.

– Да что ты такое говоришь-то, баб Шур! Кто ж сейчас от воспаления легких умирает?

– Не-е, – протянула она и уверенно повторила: – Не иначе как сегодня в ночь и помрет.

– Да что ты говоришь-то такое! – возмутилась мама, а бабка встала со скамьи и, махнув рукой, побрела в сторону леса, домой.

– Вот дура-то! – воскликнула мамаша и пошла искать семена баклажанов.

День клонился к вечеру, на ярко-голубом небе появилась нежно-розовая дымка едва заметных полупрозрачных облаков. «Влас, наверное, уже дома», – подумала я, как издалека раздалось странное пение. Оно постепенно приближалось – слов не разобрать, однако мотив уже отчетливо слышен, вернее, крик. Это была фирменная песня старика Станового.

Когда дед Становой пребывает в трезвом состоянии, нельзя разобрать, что он говорит, – он проглатывает половину букв, а то и вовсе выбрасывает целые слова и словосочетания из насыщенной своей речи. Наверное, из-за того, что мысль его опережает язык.

Станового считают в деревне самым умным человеком, из-за того, что он до сих пор выписывает «Литературную газету» и читает все книги, которые подворачиваются ему под руку – будь то англо-русский словарь, справочник лекарственных растений, книга по токарному делу или «Маша и медведи». Ему, подобно гоголевскому Петрушке (слуге Чичикова), нравилось, наверное, «не то, о чем читал он, но больше само чтение, или лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое иной раз черт знает, что и значит».

Раз в квартал Становой считал своим долгом непременно напиться. И когда он бывал под мухой, мысль его уже не опережала язык, и только в этом состоянии можно было понять, что он поет. Песни были собственного сочинения – как «слова», так и «музыка». Он останавливался у каждого дома и пел о его хозяевах все, что накопилось в его душе за квартал, не давая никому покоя.

После сего обличительного акта у «баяна» прихватывало сердце, приезжала «Скорая» и увозила его в больницу на неделю. Вернувшись к трезвой жизни, он снова начинал читать все подряд и говорить, проглатывая целые слова, а то и словосочетания, потому что мысль его опять работала в два-три раза быстрее, чем язык.

На следующее утро пожаловали торговцы из рыбной лавки. Они приехали на десятичасовом автобусе и принялись нагло ломиться в закрытую калитку.

– Ты проходи, а эта кикимора к твоим вещам не имеет никакого отношения. Пусть снаружи стоит, ждет, – сказала мама.

– Поленька, мне надо помочь Николаю. Я тоже должна войти, – и вдовица протиснулась в узкую щель.

– Нет! Что это за наглость?! Вон отсюда! – возмущалась мамаша.

– Тихо, тихо, Поленька, не шуми, – прощебетала Ананьевна и юркнула за отчимом в мастерскую.

– Ужас какой-то! – воскликнула моя родительница, и мы сели на лавку рядом с мастерской.

– Я вот не пойму, Коленька, почему это Анька с золотыми зубами получает две пенсии! Как это так можно – и за себя, и за умершую год назад мать?!

– Да полноги кому надо отрезала, вот и получает! – уверенно проговорил Коленька.

Я удивленно посмотрела на маму:

– Тут что, еще и ноги режут в корыстных целях?

– И не говори, Коленька, везде одна несправедливость! – послышалось из сарая. – А может быть, попросим их уголочек огорода раскопать, жаль добро-то пропадает.

– Мобыть, – хмуро ответил тот.

– Да Анька – мясничка, на рынке мясом торгует. Взятку кому-то дала коровьей ногой, – шепотом объяснила мне мама.

– А-а, – протянула я.

– Бери, Коленька, бери! В хозяйстве все пригодится!

– Вот змея подколодная!

Торговцы проторчали в сарае около двух часов, потом погрузили ворох тряпок, инструменты, две старые дырявые надувные лодки, удочки, найденный год назад в Москве на помойке стул, коробки с гвоздями, одну лыжную пластмассовую палку (вторая сломалась лет пять назад, когда отчим единственный раз выехал в лес поохотиться), ружье, плащ-палатку, тумбочку, у которой, как утверждал Николай Иванович, две ножки были восемнадцатого века, а две другие он сделал сам, жбан засохшего лака для дерева и прочую рухлядь.

– Во мешочники! Хлама-то понабрали!

– Завтра я приеду за второй машиной, – подойдя к маме, заявил изменник.

– Что ты сказал? Это за какой второй машиной?! – мама, казалось, вот-вот потеряет дар речи. – «Жигуленок» – мой! Если хочешь его присвоить, действуй через суд!

– И подействуем, и подействуем! Правда, Коленька?

– Мрак! – рявкнул Николай Иванович и сел в свою законную иномарку, а вдовица жучкой побежала за ним.

– Совсем озверели! Нет, Маш, он хочет отобрать у меня разваленную «шестерку», которую подарил, когда я сдала на права. Какое он к ней отношение-то имеет? – Мамаша рассердилась не на шутку. Кататься на «шестерке» по деревенской местности – было единственным развлечением моей родительницы, которое она, правда, давно забросила по причине повышенной занятости. Но она собиралась снова сесть за руль, повторив правила дорожного движения и дорожные знаки.

– Полин, баклажаны-то нашла? – кричала бабка Шура по ту сторону калитки.

Мама отдала ей пакетик с семенами и спросила:

– Как внучка-то?

– Не знаю! Пока ешчо на похороны никто не позвал.

– Ой! Баб Шур! Ну что ты такое говоришь-то!

– А чо говорю-то – праздник завтрева великий.

– Какой праздник?

– Как жа! Священномученника Петра, митрополита Крутицкого! – старуха поразилась нечестивости и непросвещенности мамаши. – В этот день покойников поминают, на кладбище ходят!

– Да? Так ведь не Родительская же?

– Вы, городские, ничего не знаете! Что ж еще, как не Родительская?! – удивилась та и побрела к себе домой.

Что касается религиозных убеждений местного и присоединившегося к нему населения, то они тут в высшей степени странные. Хоть в православии каждый день праздники, но Великих (больших) всего несколько в году. Насколько мне известно, 10 октября не может быть ни Рождества, ни Вербного воскресенья, ни Сретения, ни Пасхи. А у Шуры с ее подругой-старостой Клавдией завтра, в понедельник, намечалась Родительская суббота.

Года три назад в Страстную седмицу, в самые строгие дни Великого поста, жители деревни смотрели на маму изумленными глазами, когда она сказала, что сегодня уже нельзя есть мясо.

– Это как нельзя? Эва?! – грубо говорила Клавдия. – Когда ж можно-то?

– После Пасхи, – ничего не понимая, ответила моя родительница.

– Вот чудненная! – прыснула бабка Шура и заколыхалась. – Сегодня Чистый понедельник, а значит, все, что есть в холодильнике, надо подчистить, чтобы этого не было.

– Съесть, значит, – пояснила староста.

– И что ж у вас в холодильниках?

– У меня колбаски любительской полбатона осталось, шматок свинины, два десятка яиц, трехлитровая банка молока... – Клавдия еще долго перечисляла, что было у нее в холодильнике, а в конце сказала: – И все это хошь лопни, но за сегодня надо срубать! Эва как!

– Да! – подтвердила баба Шура. – Потому что сегодня – Чистый понедельник!

После визита Николая Ивановича и бабы Шуры я ощутила потребность немедленно заняться чем-то полезным:

– Мам, давай наводить порядок, или я пойду на второй этаж работать.

– Нет, работать ты не пойдешь! Мы сейчас устроим костер очищения, как во времена чумы, – проговорила она и, надев резиновые перчатки, принялась выносить черное белье, сваленное в кучу посреди комнаты с постели порока и греха.

Мамаша решила устроить «костер очищения» на том месте, где мы обычно делали шашлыки – в самом центре участка. Она обдала тряпье бензином, поднесла спичку, и пламя мгновенно охватило грязное белье, которое Николай Иванович категорически запрещал менять супруге вот уж в течение года и на котором еще полтора месяца назад вместе с ним спали двадцать кошек, увезенные теперь в Германию по вине ненавистной вдовицы.

Мама с неописуемым восторгом и наслаждением наблюдала за процессом, словно мысленно перенеслась в Испанию конца пятнадцатого века, где с особой жестокостью свирепствовала инквизиция, и чувствовала себя мучителем Торквемадой, коим было сожжено заживо более десяти тысяч человек на искупительном огне. Она с упоением смотрела на пламя, будто в нем горело не постельное белье мужа-изменщика, а сам изменщик со злостной прелюбодейкой Эльвирой Ананьевной.

Когда огонь погас, родительница моя еще попрыгала на пепелище, словно этим своим действием окончательно растоптала старых развратников.

До вечера мы наводили чистоту в доме под монотонные песни деда Станового. Голова от его «тру-ля-ля» и «тра-ля-ля» разболелась не на шутку, и я наконец, оставив маму любоваться новым огородом, поднялась на второй этаж, твердо решив написать план нового романа. В памяти еще были свежи слова Любочки о том, что Кронский на неопределенный срок собрался в Тибет, я – в деревню, у Мнушкина творческий кризис, Кабздецкий в запое, что работать ей совершенно не с кем и что она вообще собралась уволиться и заняться написанием «нетленки».

Наконец-то после долгого перерыва я включила компьютер и задумалась. О чем бы мне таком написать в этот раз? Вроде бы я осветила в своем творчестве и тему страстной любви закомплексованной девушки из автомеханического техникума к зрелому мужчине в «Убийстве на рассвете», и тему неземной любви, предательства и измены в моем последнем творении, и раскрыла образ рокового мужчины в одноименном романе, и о неоправданных надеждах все было мною написано, и о прелестях любви в летнее время года...

Может, у меня, как у Мнушкина, наступил творческий кризис? Нет, я этого не переживу!

На экране проплыла заставка «Работай, бестолочь!», и меня вдруг осенило! Я ведь в деревне! Нужно использовать эту ситуацию! Что, если написать трогательную пасторальную историю о любви доярки и механизатора? Или нет – лучше героиня будет птичницей – это куда романтичнее, а он – пастухом. В качестве прототипов я решила использовать Лялю и Афанасия (естественно, в более смягченном, так сказать, обработанном виде).

И только я успела напечатать жирными буквами «План», как вдруг экран монитора неожиданно погас.

– Катастрофа! – кричала я, в ужасе сбегая со второго этажа. – Кошмар!

– Да что случилось-то? – выпучив глаза, испуганно спросила мама.

– Мой компьютер умер! Все! Конец всей моей творческой деятельности! – Я находилась в состоянии, близком к истерии.

– Да свет вырубили! Тут это обычное дело, – заявила она, щелкнув выключатель.

Мой творческий порыв был грубо оборван. Утешало только одно – что с компьютером все в порядке и потерялось только слово «План». «Нужно будет на всякий случай вставить батарейку», – решила я и со спокойной совестью (потому что работа была прервана не по моей вине, а по техническим причинам), вышла в огород.

– Пойдем-ка, делом займемся! – важно сказала мамаша.

– Каким делом?

– За водой сходим, научу тебя печь топить, баню...

«За поваленными деревьями в ближайший лесок съездим, распилим, поколем, дровницу заполним», – додумала я.

– Бери ведро, что встала-то?! – И мы, громыхая ведрами, вышли за калитку.

В деревне Буреломы были какие-то ненормальные колодцы – модель «журавль».

– Тяни за цепь, – приказала мама, пристраивая ведра на полусгнившую низенькую скамейку, а я принялась тянуть цепь, перехватывая ее руками, до тех пор, пока огромное бревно не долбануло со всей силы по моей бедной голове.

– Уродина! Нужно же смотреть не вниз, а на бревно! Иди быстрее в дом, приложи что-нибудь холодное к своей безмозглой башке, а то шишка вырастет!

Так я научилась ходить за водой.

– Ну что, болит? – с беспокойством спросила мама.

– Пройдет, – отмахнулась я.

– Конечно, никуда не денется. Теперь смотри, как топится печь.

– А зачем мне ее топить-то?! Я все равно буду на втором этаже жить, а там батареи...

Мамаша посмотрела на меня тем обычным своим взглядом, который ничего, кроме «Какая ж ты, Машка, бестолочь!», не выражал, потом вдруг в глазах ее появилось беспокойство: «Уж не сошло ль с ума дите, огретое «журавлем»?»

– Мань! А если свет вырубят? Вот как сегодня? Околеть не боишься? Нет? – И она, все еще глядя на меня с опаской, начала подробно, словно пятилетнему ребенку или столетней, выжившей из ума старухе, объяснять, как топится печка: – Вот сюда, сюда, – тыкала она поленом в выемку, – вниз сначала газетки положишь, потом щепочек потоньше, а сверху полешками привалишь. Поняла? – только когда я утвердительно кивнула, мамаша предложила затопить печку самостоятельно, а сама пошла закрыть калитку на ключ.

– Что ж ты делаешь-то, балда! – в ужасе закричала она, задыхаясь от сизого дыма, быстро распространяющегося по кухне.

«Странно, вроде бы сделала все, как надо: вниз газетку, потом щепочки, потом полешки...» – недоумевала я.

– Ты зачем дрова навалила в поддувало?! – и мамаша судорожно принялась выгребать дрова из лунки кочергой на лист железа у печки.

– Что такое поддувало? – тупо спросила я.

– Что такое, что такое! – передразнила она меня. – Где зола скапливается! С другой стороны печки, в комнате, – продолжала объяснять мне терпеливая родительница моя, – есть заглушка. Ее нужно выдвинуть, как начинаешь топить, а то угоришь. Поняла? И отравишься углекислым газом. Возможен летальный исход, – предупредила она меня, и я мгновенно написала плакатик-памятку и прицепила ее на печку: «Выдвинуть заглушку, а то не ровен час, отдашь концы!» – Задвижку тоже не забудь открыть. А как изба протопится и угли совсем прогорят, закроешь. Поняла? Когда совсем прогорят!!!

– Угу, – напряженно промычала я.

– И заглушку, и задвижку закрой, а то все тепло выдует – только дрова зря изведешь!

И тут я поняла Лялю и ее приятелей: гораздо проще развести костер посреди комнаты, нежели топить такую затейливую печку, где от какой-то задвижки зависит, где ты будешь утром – на этом свете или окажешься в мире ином.

Я нацарапала плакатик «И заглушку, и задвижку закрой после протопки, а то околеешь!» и, подумав, рядом с заглушкой прицепила клочок бумаги, что это именно «заглушка», а не что иное, у задвижки – «задвижка», у лунки для золы – «поддувало», на кочерге закрепила скотчем надпись, гласившую о том, что это кочерга.

Взгляд мамин поначалу выражал недоумение, потом смятение и беспокойство, но в конце концов она не выдержала и высказалась:

– Ну и тупица же ты! Еще наклей табличку на дверь, что это дверь, а окно – это окно! Пошли, научу, как баню топить. – И я засеменила за ней по временной деревянной дорожке. – Здесь, слава богу, нет никаких задвижек! – облегченно сказала она, войдя в прохладное, темное подобие городской ванны. – Труба выходит напрямую. Так что если день ветреный, мыться не советую – весь дым будет задувать обратно.

– Никогда не думала, что мы топим «баньку по-черному», – ляпнула я на свою голову.

– Ты хоть раз в жизни мылась в «баньке по-черному»? – оскорбилась мама и прочитала лекцию, куда класть дрова, как поддать пару и т.д. и т.п., после чего баню я решила не топить вовсе, а отыскать все кипятильники, что были в доме, гаражах, мастерской и греть воду с их помощью. – Ладно, пошли суп гороховый есть, благо у нас плита газовая, – проговорила моя родительница, и я снова засеменила за ней хвостом по временной деревянной тропинке.

Вечер прошел относительно спокойно, если не считать песен местного «баяна», которому еще сутки оставалось резать правду-матку о местном населении.

Свет сегодня так и не дали.

Ночью мне снились кошмары. Будто хочу растопить я печку, вот уж и дров наложила по всем правилам, а рядом стоит баба Шура и говорит:

– Кто ж печь дровами-то топит?! Бензином нужно!

Я выгребаю все дрова и вместо них ставлю малюсенькую канистру с бензином. Пламя мгновенно охватывает кухню, а бабка Шура смеется, как в жизни – выставив свой единственный передний зуб, колышется всем телом, но на лице нет даже и тени улыбки.

Я начинаю задыхаться и вспоминаю, что забыла открыть задвижку с заглушкой.

– Ну что ты кричишь-то, словно тебя убивают! – прорезался голос из яви в сон.

– Угорела! Угорела! Задыхаюсь! Отхожу! – кричала я, находясь на грани действительности и ирреальности. – Угорела все-таки!

– Как не угореть! – наконец я узнала мамин голос. – Три тарелки горохового супа навернуть! Шутка ли! – Она настежь распахнула форточку, а я перевернулась на другой бок и снова провалилась в небытие. Что мне снилось потом, я не помню.

Утром мы решили съездить в райцентр на подаренном Николаем Ивановичем «жигуленке» по случаю получения супругой водительских прав. Поездка эта вызывала у меня некоторые опасения – мама давно не садилась за руль, но утешила меня тем, что до райцентра ехать-то всего ничего – двадцать километров. К тому же я не могла отказаться от сего мероприятия, потому что ужасно соскучилась по Власу и хотела в наш медовый месяц хотя бы поговорить с ним по телефону.

Только сегодня я сумела понять его благородный поступок – согласиться на мое проживание вдали от дома. Таких отзывчивых людей я еще не встречала в своей жизни! Он смог поставить себя на место моей мамы, проникнуться ее горем... А я вела себя, как самая последняя эгоистка, выступая в роли жертвы перед членами содружества. Одним словом, любовь моя к законному супругу разгоралась не по дням, а по часам и, естественно, несмотря на возможную опасность поездки на «раздолбанной шестерке» с мамой, которая слишком любит быструю езду, отказаться от разговора с милым сердцу человеком я никак не могла. И, видимо, это прекрасное высокое чувство хранило и защищало нас с мамашей всю дорогу – мы благополучно добрались до телеграфа (если не считать разбитой фары при неудачной парковке).

– Власик! Власик! Привет! Как ты там, радость моя, свет очей моих?! – кричала я через пять минут, стоя в тесной будке. Сама не ожидала, что способна на такие слова – надо же «радость», «свет очей»! Поразительно, что делает разлука с людьми.

– Родная моя! Как ты там? Я весь измучился! Ночи не сплю, все думаю, а вдруг тебя там кто-то обижает? Сердце мое неспокойно! Ой, неспокойно! – горячо воскликнул он. – И деревня-то какая-то дикая, люди, мягко говоря, странные, а мобильные телефоны не работают! Просто Бермудский треугольник какой-то!

– Власик! Сокол мой ясный! Супруг мой ненаглядный, излюбленный! Друг мой ситный! Как же я скучаю без тебя! – Что ж со мной творится? И откуда слова-то эти берутся?! – Никто меня тут не обижает, рыцарь мой доблестный! А деревня самая что ни на есть обычная и люди как люди – везде такие. Не терзай свое сердце чуткое понапрасну, не томи свою душу ранимую бесплодно!

– Маш, что с тобой? – вдруг серьезно спросил он, и все слова, будь то «ясный сокол», «рыцарь доблестный» или «супруг излюбленный», вылетели разом из моей головы на волю, что теперь уж не поймать.

– Соскучилась, – промычала я и добавила: – Просто.

– Машенька, я выезжаю немедленно! Я жить без тебя не могу! Работа мне не в радость; купил тут новые хамеропсы – четыре штуки, тоже что-то не греет! Все свободное время провожу в кабинете, разглядываю загнутые тобой странички книг...

– Влас! Нельзя жертвовать работой ради приезда в это захолустье, – рассудительно сказала я. – Что это за импульсивность такая? «Выезжаю! Немедленно!» – передразнила я его. – На тебя это совсем не похоже.

– Я голову потерял от любви!

– Как прошла встреча с Ильей Андреевичем? – спросила я, зная, что только вопрос о необыкновенном старшем его коллеге, жизнь которого сопоставима лишь «с судном посреди морей, гонимом отовсюду вероломными ветрами», может отвлечь Власа от опрометчивой идеи немедленно выехать в Буреломы.

– Очень хорошо! – оживился он. – Илья Андреевич спрашивал о тебе, передал огромный привет и все твердил: «Какая у тебя жена! Прелестница, волшебница, чаровница! Скинуть бы годков десять, так точно отбил бы ее у тебя!» Забавный, премилый человек, – умиленно проговорил Влас и настырно добавил: – А приеду я все-таки пораньше. Чего выходных ждать?! Буду у вас послезавтра, – успел сказать он, и нас разъединили.

Пока я ворковала с Власом, родительница моя тоже с кем-то щебетала. Я просунула голову в дверь ее кабинки и услышала следующее:

– Ах! Карлуша! Ну, ты ведь прекрасно знаешь мою ситуацию. Если удастся вырваться пораньше, проведем с тобой вместе лишних пару деньков, – и тут она обернулась и увидела меня. Мама закрыла трубку ладонью и прошипела: – Опять за мной следишь! Все подслушиваешь да вынюхиваешь! Выйди сейчас же!

«Что ж, выйди – так выйди. По крайней мере, есть возможность обзвонить всех членов содружества», – решила я и заказала сразу двадцать минут.

Первой я позвонила Икки в аптеку. «Наверняка она там. Где ж ей еще быть в такое время», – подумала я, и тут из трубки послышался женский голос:

– А-алле-е?

– Это «Эбатов и К*»? – поинтересовалась я.

– А вам какое дело? Я не имею пгава газглашать тайну, вы позвонили на секгетное пгедпгиятие!

– Иннокентий! Здравствуй! Это Маша Корытникова, внучка Веры Петровны.

Бывший бабушкин ученик молчал – время шло.

– Ну, помнишь, я устроила тебя на работу конструктором упаковок для микроторпед по точному и мгновенному поражению целей противника на сверхсекретном предприятии?

Иннокентий как воду в рот набрал.

– Это Маша, Иннокентий! – теряя самообладание, проговорила я.

– Я тгидцать девять лет уж как Иннокентий! – неожиданно крикнул он, нагло так – точь-в-точь как тогда, когда я его пристроила в аптеку, клеильщиком коробочек для ректальных свечей. В то время бывший бабушкин ученик возомнил себя героем по причине того, что он теперь «габочий человек!», будто, кроме него, на всем белом свете никто не работал.

– Иннокентий, позови к телефону Икки Робленовну, – официальным тоном попросила я.

– Она стены газгисовывает, – брякнул он и положил трубку.

«Значит, моя подруга собственноручно делает ремонт после пожара, который учинил бывший бабушкин ученик», – сделала я вывод и набрала Пулькин номер. Та, как всегда, была на операции. Из квартиры Поликуткиных – Огурцовых раздавались монотонные, однообразные гудки, оповещающие, что дома никого нет. «Михаил на работе, а Анжелка, наверное, потащила Кузьму записывать в очередную секцию», – решила я, и хотела было позвонить Мисс Бесконечности, но так живо представила себе, как «сыночек» изрыгнет сначала «Дэ!», а на мою просьбу позвать к телефону бабушку «Мэ!» (и это в лучшем случае – в худшем он пошлет меня туда, откуда я вообще вряд ли вернусь), я тут же отказалась от этой затеи и набрала номер Женьки Овечкина.

– Ой, Машка, мученица ты наша ссыльная! – прогнусавил он. – Как ты там?

– Хорошо. Рассказывай, что у вас нового! Когда ко мне собираетесь?

– К тебе в эти выходные приехать никак не получится. Икки с помощницами делают ремонт в аптеке... Ну, помнишь две девицы такие: толстая – Света и худая – Варя?

– Помню, помню.

– Вот они втроем и делают. Иногда Серапионович зайдет, поможет, а поджигатель, прости меня, только гадит. Тут взял и стекло витрины покрасил в черный цвет – говорит, чтоб не видно было, что внутри секретного предприятия делается. Я перевожу очень сложный технический текст с французского по использованию электровеников.

– Зачем это тебе? Зачем ты снова взялся за инструкции? У вас что, с деньгами совсем плохо?

– Нет, с деньгами все нормально, – неуверенно сказал он, и слова эти посеяли сомнения в моей душе: «Уж не задумал ли снова Женька какую-нибудь глупость?» До инструкций Овечкин снисходил только в тех случаях, когда его посещала совершенно бредовая идея, требующая массу денег. Например, как в прошлом году, когда он всерьез хотел было решиться на операцию по смене пола и работал день и ночь, сравнивая себя подобно Федору Михайловичу нашему Достоевскому с почтовой клячей в литературе.

– А Пулька как? Анжела?

– У нас с Икки медовый месяц. И ты знаешь, я так счастлив! Иккусик – удивительная, прекрасная, добрая, отзывчивая! – Он будто не слышал меня, но вдруг, очнувшись, воскликнул: – А что Анжелка?! Совсем рассудка лишилась! Кузю все-таки умудрилась записать в баскетбольную секцию! Допекла какого-то нового тренера так, что бедняге ничего не осталось, как пойти Огурцовой на уступки – организовать группу, состоящую из одного человека – Кузьмы Поликуткина, а также опустить корзину до уровня подоконника.

– А Пулька, Аркадий Серапионович?

– Пулька с ужасом ожидает возвращения папаши с ребром Гоголя из Кишковерстска – говорит, как только он появится дома, предки не медля ни минуты отправятся на Полтавщину за потомком-таксидермистом и приволокут его в Москву для анализа ДНК, и он опять займет Пулькину комнату. Серапионович процветает и... – и «ту-ту-ту-ту-ту-ту» – нас разъединили.

Мама ждала меня у телефонной кабинки:

– Ну что, все деньги на пустые разговоры просадила?!

– Почему это на пустые? Очень даже содержательные!

– Ага! Слышала я! Полчаса доказывала Иннокентию, что ты не верблюд, а Маша Корытникова, но из этого, как мне показалось, так ничего не получилось!

– Ты подслушивала? – глядя на нее в упор, укоризненно спросила я.

– Не тебе одной! Поехали скорее отсюда, пока хозяин грузовика не появился. Я и ему, оказывается, фару кокнула.

«Жигуленок» с ревом развернулся и покатил вниз с горки.

– Может, к изменщику с кикиморой заедем?

– Ты хочешь, чтобы у тебя отобрали машину? – Это был настоящий козырной туз – мамаша тут же свернула на трассу, и мы отправились в Буреломы. Она помолчала с минуту, а потом вдруг выдала:

– Я машину угоню в Москву. Пусть лучше под окном ржавеет, чем торговец из рыбной лавки будет возить на ней свою старую перечницу!

– Как это? – я смотрела на нее во все глаза.

– Очень просто. Прицепим ее на трос к Власикиной машине, и все дела, – невозмутимо ответила она.

– Кстати, Влас обещал приехать послезавтра, решил не ждать выходных, – зачем-то сообщила я и в ту же секунду пожалела об этом.

Родительница моя пришла от этого известия в такой неописуемый восторг, что на мгновение потеряла контроль в управлении подаренной мужем-изменщиком колымагой, и мы чуть было не оказались в кювете. Я, не помня себя, вцепилась в руль и со всей силы крутанула его – «шестерка» сделала пируэт, мама тут же пришла в себя и ловко вышла из положения – так, что, подъезжая к указателю поворота на Бурабчиково, машина ехала со скоростью ровно шестьдесят км в час.

– Ты уже Карла Ивановича называешь Карлушей?

– Тебе-то что? Я свободная, обманутая женщина! И потом мы с Карлушей просто друзья.

– Имя у него какое-то странное, – заметила я.

– Ничего не странное. Он обрусевший немец. Зовут его Карл Иванович Ауспутцер.

– Путцер, – бездумно повторяла я, – аус.

– Знаешь, как переводится его фамилия? – спросила мама.

– Как?

– Нагоняй! – усмехнулась она, мастерски притормозив у въезда в гараж.

Деревня жила своей жизнью – измученный непрестанной песней своей дед Становой все еще героически разоблачал обитателей Буреломов осипшим голосом, но недолго ему осталось тянуть нелегкую лямку добровольного служителя Фемиды – всего полдня и ночь продержаться. В доме напротив истошно визжал поросенок, а Нонна Федоровна, доказывая ему что-то, пыталась его перекричать и, надо заметить, небезуспешно. В «проулке» дрались Нинтя с Лептей, обвиняя друг друга во всех смертных грехах, у Свинорожки голосил петух. Ленок мастерил что-то совершенно непостижимое из древнего трухлявого шифоньера и стибренных (где-то плохо лежавших) тонких досок. Братья Кисляки что-то слишком возбужденно заползали по деревне на устойчивых «ступнях» своих. Ляля опрометью неслась с реки к «Гондурасу»:

– Привет, Полин! – прохрипела она.

– Куда бежишь-то? – поинтересовалась мама, закрывая гараж.

– Дела! Дела! – радостно воскликнула она и поскакала дальше, за ней на кривых ногах гнался Афанасий.

Словом, жизнь в Буреломах кипела.

После обеда соседская постройка из старого шифоньера стала приобретать некоторые хоть и неясные, но все же очертания. Мне она отдаленно напомнила кошачий домик, что построил этой весной Николай Иванович. Только вот зачем им понадобился кошачий домик, да еще в непосредственной близости с их собственным, я не могла понять до вечера.

После ужина я наконец узнала, какую функцию должно нести сие сооружение:

– Валюш! Сегодня терраса будет закончена, – оповестил Ленок ту, в фамилии которой родительница моя заменила литеру «г» на «б».

– Ой! Ленок, какой же ты у меня умелец! – стелилась Лисоглядская, совершенно очевидно работая на публику. – Какой искусник и специалист!

Стало быть, обшмыганный, допотопный шкап с косо прибитыми крест-накрест (жители подобным образом в деревнях забивают окна и двери, когда уезжают куда-нибудь на долгий срок) продлевающими его тонкими досками нес функцию террасы. Поразительно! Никогда бы сама до такого не додумалась!

«Искусник и специалист» швырнул молоток и, рассыпав банку с гвоздями, стоявшую на земле, схватил кастрюлю, обмакнул в ней кисть и принялся истово размалевывать свое творение масляной краской до боли знакомого оттенка «слоновой кости», которую Николай Иванович приобрел специально для покраски стен в мастерской.

Однако, как это ни прискорбно, краски хватило лишь на половину террасы. Ленок выругался, шваркнул кастрюлю прямо на клумбу с увядшими астрами и снова застучал молотком, прибивая оставшиеся деревяшки. «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!» – беспрерывно стучало в моей голове...

Это случилось ближе к ночи. А именно: «тук-тук» внезапно переросло в «ТРАХТАРАРАХ!» и недостроенная «башня из слоновой кости» сначала пошатнулась, а потом с диким треском развалилась, как карточный домик.

Не знаю, что на меня нашло, но я не могла сдержаться и захохотала так громко, что меня, наверное, было слышно у речки.

– Ленок, смотри, а девка-то у нее ненормальная! Ее лечить надо!

– И не говори, Валюш, – поддержал супругу «умелец и специалист» и, по обыкновению, заржал, закрыв лицо ладонями. Жест этот был выгоден с двух сторон – во-первых, чтоб скрыть смех, во-вторых – выражал, будто бы ему очень, очень стыдно за своих непутевых соседей.

Мамаша, оказывается, тоже видела венец достижений и усилий многочасовой работы Ленока и, выйдя из бани в точку наивысшего напряжения, так сказать, кульминационного момента разрушения постройки, застыла на ступеньке, а потом закатилась смехом.

– Яблоня от яблочка далеко не растет! – выдавила из себя соседка.

– Да, Валюш, да, – давясь от хохота, поддержал ее супруг.

Была уже глубокая ночь, но свет в деревне так и не дали.

«Если так будет продолжаться, – думала я, погружаясь в сон, – плакал мой трогательный пасторальный роман о любви пастуха к птичнице. И Любочка тоже будет плакать...»

Проснулась я утром от того, что почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд и запах вареного кофе. Я открыла глаза и увидела маму, которая поднесла чашку с любимым напитком к самому моему носу и благодушно улыбалась.

– Доброе утро, дочурка, – ласковым, несколько печальным тоном проговорила она.

– Что случилось? – поразилась я странному поведению родительницы своей.

– Машенька, кровинушка моя единственная! Сердечко мое родимое! Вся моя жизнь только для тебя! Только ради тебя дышу и существую я на этой бренной земле! – голосила она.

– Да что стряслось-то?!

– Как что? Ты не знаешь, что?! Мы с тобой последний день вдвоем! Завтра Влас приедет и заберет меня! И уеду я на чужбину, в никуда! Что ждет меня там? Полная неизвестность – языка не знаю, страны не знаю! Хорошо еще, Карл Иванович договорился со своими родственниками насчет жилья, – между делом заметила она и продолжила стенания свои: – И когда теперь услышу я голосок твой звонкий, когда увижу милое сердцу моему личико, когда я снова смогу прижать тебя к материнской груди своей?!

– Постой-ка! Сколько ты собралась на чужбине торчать? Я что-то не поняла? – встрепенулась я.

– Как сколько?! – возмущенно воскликнула она – ласково-печального тона и в помине не было. – Пока не разыщу всех своих кошариков!

– Может быть, полгода, – предположительно протянула я, – может быть, год... А может, и того больше, не так ли?

– Ну, уж это как получится! – Она развела руками и чуть согнула ноги в коленях.

– А я все это время должна дом сторожить? Безвылазно?!

– Машенька, успокойся. Я через месяц буду тут. Чего уж там особо искать-то – вся эта Германия размером с нашу область, – теперь мамаша говорила утешающе-просительным тоном с некоторой примесью убеждения. – Каждый день буду тебе письма писать да телеграммы отправлять. Нет! По нескольку раз в день! – поправилась она. – Обо всех своих исканиях и результатах буду тебя извещать, ягодку мою ненаглядную!

– Хорошо, – рассудительно сказала я. – А если тебе действительно удастся разыскать всех своих кошек...

– Что значит – действительно? – она твердо верила в успех затеянного предприятия по розыску пушистиков в чужой стране с многомиллионным населением, языка которой не знала.

– Одного я понять не могу, как ты их перевезешь-то, двадцать штук через границу?

– Это тебе не яйца, чтобы называть их штуками! Это живые существа! А перевозка меня совершенно не беспокоит – Карл Иванович уже обо всем с кем надо договорился.

– Твой Нагоняй просто золото!

– Тьфу! Опять ты за свое! – рассердилась она и, со злостью поставив чашку с остывшим кофе на стол, поспешила вон со второго этажа.

Надо сказать, что весь день мамаша то пускала слезу по поводу нашего близкого расставания, то злилась из-за пустяков и убегала от меня, то нападал на нее совершенно необоснованный смех – одним словом, родительница моя нервничала – может, за меня душа болела, может, именно сегодня она осознала, что впереди ее ждет одна сплошная неизвестность, которая, вполне возможно, закончится разочарованием.

В промежутках между стенаниями, причитаниями, приступами злобы и хохота она говорила одно и то же:

– Нос за калитку не высовывай – сиди дома, а то на шею понавешаются и Ляля, и Кисляки, и староста, и бабка Шура. Еще чего доброго и соседка наша дражайшая попрошайничать начнет! С нее станется! В дом никого из местных не пускай. В райцентр часто не мотайся. Если все же решишь поехать, не забудь постройки на замки закрыть. Все подчистую вынесут! В позапрошлом году стоило на день в Москву уехать, как братья Шпунькины через забор перемахнули, стекла из теплицы вынули, а на подхвате Ляля уж тут как тут. Это мне Нонна Федоровна рассказала – она своими глазами видела!

Последний день наедине с мамой закончился тщательным мытьем коридора при свечах – потек холодильник. Свет давать никто не собирался.

– Нет худа без добра! – с энтузиазмом воскликнула моя родительница, выжимая тряпку над тазом. – Хоть холодильник разморозили!

С самого раннего утра мы с мамашей, приложив ладони козырьком ко лбу, стояли на лавке и глядели вдаль, ожидая Власа, словно две статуи в лучах рассвета.

В одиннадцать часов его иномарка цвета мокрого асфальта припарковалась прямо перед калиткой, и я как оголтелая помчалась ему навстречу. Кинулась на шею и дала волю чувствам.

– Машенька, что с тобой? Ты плачешь? Дорогая моя! Кто тебя обидел?

– Нет-нет, Власик, – хлюпая носом, проговорила я. – Это от счастья.

– Если б я знал, что ты так скучаешь, приехал бы вчера. А что это у вас фонарь над крыльцом утром горит? – удивился Влас.

– Свет дали! – восторженно завопили мы с мамашей в один голос, радуясь так, будто родительница моя нашла всех своих увезенных в Германию кошариков, а я тому, что в мою честь дали салют на Красной площади.

Мы пошли доставать продукты из погреба, а Влас – из машины.

Накормив зятя, мамаша сначала робко намекнула, что ей бы совсем неплохо было оказаться в Москве пораньше денька на два, а свалив тарелки в раковину, она отчетливо заявила, что ей просто необходимо оказаться там завтра:

– Мне нужно снять с книжки деньги, а завтра пятница, – тараторила она, – в субботу сберкассы работают только до четырнадцати часов, рубли еще нужно на евро обменять. Я ничего не успею, если ты, дорогой зятек, не доставишь меня завтра в Москву, – заключила мама и, заметив растерянный взгляд «дорогого зятька», добавила: – Власик, я ведь не какая-нибудь фурия, я понимаю, что у вас с Маней медовый месяц, что вы тоскуете друг по другу, но я уеду, и делайте, что хотите, а сейчас вы оба должны войти в мое положение.

– Конечно, Полина Петровна. Я все понял. Завтра рано утром я отвезу вас в Москву.

– Ну не муж тебе, Машка, достался, а золото! – мама ликовала, а мы решили хоть немного побыть наедине и отправились гулять.

Пока дошли до речки, местное население умудрилось лишить «мое золото» пачки сигарет – на пути, словно фонарные столбы на Арбате, через пару метров стояли как вкопанные Ляля, Афанасий, Кисляки, бабка Шура со своей подругой – старостой, одним словом, все, кто был способен выползти из дома. Даже Валентина заметалась, встала было у бывшей избы своего родственника Славика Шпунькина, но завертелась, закрутилась на месте, а потом как пустится через дорогу – передумала, видать. Клавдия с Шурой не курили и, естественно, сигареты им были ни к чему, поэтому Влас вдобавок был ограблен на сто рублей – старухи слезно попросили у него на хлеб и завели песнь о том, что всю жисть они в колхозе пахали, света белого не видали, а пенсии не хватает на пять дней проживания!

Мы поспешили свернуть на проселочную дорогу, что разделяла раскинувшееся за рекой поле, где теперь вместо пшеницы, ржи и овса рос чертополох вперемежку с очень странным растением высотой метра в два, а то и больше, напоминающим гигантские грибы-поганки бежево-соломенного цвета.

– Наконец-то мы одни! – Влас облегченно вздохнул и приклеился своими губами к моим.

В этот ответственный момент позади раздалось:

– Любовь прямо как в кино, блин! Прямо как у нас с Лялькой! – издалека начал Афанасий. Видимо, сигарет им с Лялькой показалось мало.

– Вы что-то хотели? – еле сдерживая злость, спросил Влас.

– Знаешь, блин, у хорошего человека не должно быть больших запросов и желания обогатиться. Если, блин, они есть в человеке, это уже, блин, не человек, а сволочь! Если вот заглянуть в историю... Взять, к примеру, блин, древние времена...

– Так вы пришли посмотреть, как мы с женой целуемся? – с сарказмом уточнил Влас.

– Ну, что вы! Я просто... Так... Мимо шел...

– Вот и идите!

– Загвоздочка одна есть, – замялся Лялин супруг. – Я все про хорошего-то человека, блин. Ведь у него, у хорошего-то человека, запросы маленькие. Он же не сволочь, блин, какая-нить! Пожертвуйте для бедных хороших людей сотенку! – наконец разродился Шпунькин.

Влас дрожащими от ярости руками вытащил портмоне из внутреннего кармана, протянул Афанасию сто рублей и раздраженно проговорил:

– Вот возьмите и передайте остальным, что ни сигарет, ни денег у меня больше нет!

Афоня схватил деньги и помчался на кривых ногах в деревню. Я видела, как он свернул в дом к Задумихе.

– Пошли в поле, – предложил Влас, и мы побрели меж колючек чертополоха и бежево-соломенных гигантских зонтиков-поганок. – Ужасные люди, ужасное место! Как ты тут будешь жить, бедняжка. – Влас обнял меня и снова приник к моим губам, и именно в эту минуту я услышала подозрительный шорох – будто кто-то пробирался к нам, преодолевая репейник и «поганки». Я посмотрела через плечо Власа – никого. Однако треск сухих стеблей только усиливался.

– А чой-то Афоне и сигареты, и стольник, а нам только сигареты? – перед нами на коленках стояли два брата Кисляка. – Так нечестно! – вторил один другому.

Влас обернулся, удивленно посмотрел на них и, совершенно растерявшись, сказал:

– Ну, хорошо, хорошо, я тоже вам сто рублей дам. Только вы с колен-то поднимитесь! Нельзя же доходить до такого унижения, чтобы выклянчивать деньги, падая ниц!

– Они по-другому не могут, – шепнула я.

– Господи, до чего народ довели! – ужаснулся он. – Надо же! В деревнях все еще сохранились пережитки крепостного права!

Довольные тем, что справедливость восстановлена, Кисляки быстро исчезли в зарослях чертополоха, а я рассказала Власу о том, почему они не могли выклянчивать деньги в полный рост, вспомнив историю десятилетней давности, как пьяный Славик Шпунькин, сев за руль единственного уцелевшего в деревне трактора «Беларусь» МТ 3-80, переехал по ногам не менее пьяных, мирно спящих в пшеничном поле братьев Кисляков.

Удивлению Власа не было предела. Как Шпунькин мог переехать сразу четыре ноги? Почему они остались живы? И отчего Славика не посадили?

– Как они могут жить в одной деревне? Ведь этот Шпунькин искалечил им всю жизнь! – недоумевал он.

– Они вообще на одном участке живут, – легкомысленно сказала я.

– Как?

– Славик продал свой дом, а Кисляки пустили его жить к себе в баню. Они все равно ею уж лет десять не пользуются.

– Где ж они моются? – Влас стоял, как будто его пыльным мешком по голове огрели.

– Нигде. Они утверждают, если не мыться вовсе – в жизни не заболеешь, потому что на коже скапливается защитный слой из грязи, и тебя никакая зараза не возьмет. Чем слой толще, тем человек надежнее защищен от всякой хвори.

– О дикий народ! О дикие нравы!

Стоило только произнести ему эти слова, как за высокими зонтиками я рассмотрела приближающуюся шапку-ушанку. На нас надвигался приятель бабки Шуры и Клавдии – Нилка. Он налево и направо размахивал палкой, расчищая себе дорогу.

– Бежим! – крикнула я, и мы с Власом помчались куда глаза глядят.

Остаток дня мы провели, скрываясь от местных жителей, носясь как очумелые по лесам и полям. Где мы только не прятались! И в высокой сухой траве, и за пышными елями на окраине леса, и в окопе, уцелевшем после Второй мировой войны. Унося ноги от Лепти с Нинтей, я шлепнулась в болото, меня медленно начало засасывать – Влас, вытаскивая меня, споткнулся о корягу и растянулся рядом. Скандальная парочка приближалась, и я подумала о том, что спрятаться от буреломцев можно только двумя способами. Первый – неподвижно лежать и ждать, пока грязно-зеленая трясина не поглотит нас, второй – нырнуть в реку и дышать через соломинку, как в старых фильмах о разведчиках, дожидаясь темноты.

Увидев нас, совершенно беспомощных, Лептя с отчаянием сказал:

– Вечно мы не вовремя! Что с них взять – они ж тонут! – Супруги демонстративно повернулись и побрели обратно, явно разочарованные, что им снова не повезло.

Из болота нам чудом удалось выбраться – с помощью той самой коряги, из-за которой Влас очутился в хлюпающем топком месиве.

Мы хотели было отправиться домой, как метрах в двадцати увидели бабку Шуру – видимо, она хотела попросить у Власа более значительной прибавки к ее мизерной пенсии. И мы, обогнув болото, бросились от нее наутек, все больше удаляясь от Буреломов.

Уже смеркалось, когда мы наконец решили вернуться домой. Шли долго, но когда увидели впереди деревню, у нас открылось второе дыхание. Мы ринулись домой, мечтая побыстрее сменить одежду, привести себя в порядок и напиться горячего чаю.

Вдалеке забелел указатель с названием деревни.

– Почти дома! – весело воскликнула я.

– Машенька, любимая, сколько же нам с тобой пришлось сегодня пережить! – трогательно воскликнул Влас. – А вместе пережитые трудности сближают людей. – И он прямо на дороге принялся целовать меня в щеки с засохшей болотной грязью.

– Смотри! – в ужасе закричала я, читая название деревни. – Загрибиха!

– Что? Как?! Я ничего не понимаю!

– Мы заблудились и пришли в соседнюю деревню! До дома еще три километра пилить!

– Я сейчас же поймаю машину! – решительно проговорил он и протянул руку.

– Кто ж нас таких грязных посадит?! Пошли пешком, – но не успела я это сказать, как перед нами остановился грузовик, Влас о чем-то переговорил с водителем, и тот гаркнул:

– Забирайтесь в кузов, да осторожнее – там куры!

В Буреломы мы явились как две рваные, вымазанные в грязи подушки. Миновав «Гондурас», мы обогнули наш гараж и увидели около дома толпу народа. Толпа поджидала нас.

– Вот они! – крикнул один из братьев Кисляков.

– Что вам от нас нужно? – спросил Влас.

– Как – что? – прохрипела уже порядком подвыпившая Ляля. – Вы недавно поженились, а отметить?!

– Го-орь-ко! – вдруг крикнул Афанасий Шпунькин, и его мгновенно поддержало голосов десять.

– Знаете ли, мне завтра рано утром за руль садиться – так что вашей радости по этому поводу я никак не могу поддержать, – стиснув зубы, проговорил Влас.

– А ты и не поддерживай! – нагло заявила Ляля. – Дай нам тити-мити на стол, мы и без вас отметим!

– Без нас отметите нашу свадьбу?! – поразился мой ясный сокол и уж больше сдерживать себя был не в силах – он припомнил собравшимся все – начиная от ликвидированной поутру пачки сигарет, заканчивая путешествием из Загрибихи до Буреломов в кузове с курами. – Вы нам весь день испортили! Я приехал к своей жене, чтобы провести время с ней, а вместо этого мы до ночи скитались черт-те где!

– Стариков надо уважить! Эва! – грубо проговорила староста, и слова ее стали последней каплей в чаше терпения Власа.

Он вдруг достал портмоне, вытащил оттуда все деньги и, подкидывая их в воздух, заорал:

– Нате, берите, хватайте, отмечайте! Ненасытные! – В черное ночное небо с яркой Полярной звездой и Большой Медведицей летели рубли, доллары, гонимые ветром; кредитные карточки падали в пожухлую траву. – Вот! Все! Все возьмите, только отвяжитесь от нас! – кричал он, выворачивая карманы, показывая, что у него больше нет ни копейки. Однако на Власа уже никто не обращал внимания – местные жители ползали на четвереньках по земле и собирали драгоценные бумажки. С каждой секундой обстановка у нашего дома накалялась – из-за презренных бумажек уже завязалась драка между лучшими подругами – Клавдией и бабкой Шурой, Лептя с Нинтей решили выяснить отношения в проулке после сбора денег, Ляля с Афанасием, крепко вцепившись друг в друга, катались по земле, между Поповой и Козлятницей тоже завязался жаркий спор, который, видимо, закончится мордобоем.

– Пошли! – и Влас потащил меня в дом.

– Где вы были? Что происходит? Двенадцать часов ночи, а вас все нет и нет! Я не нахожу себе места! Вся как на иголках! И что это за вид? Вы что, в выгребную яму провалились? – обрушилась на нас мама. – Что это за шум на улице? Я решительно ничего не понимаю!

И Влас описал весь наш сегодняшний день до мельчайших подробностей.

– Ограбили! – прошептала мамаша и медленно сползла по стенке. Сидя на корточках, она с минуту помолчала, а потом велела нам немедленно умыться и переодеться. – Не топить же баню ночью!

Пока мы умывались, она назидательно поучала зятя, как надо себя вести с местным населением – главное, ни в коем случае нельзя давать им денег:

– Похитрее надо быть, похитрее! И вообще, что вас гулять-то понесло? Сидели бы дома спокойно! Ох! Ну, ладно, что сделано, то сделано. Переоденетесь, спускайтесь пить чай и спать.

За чаем мамаша продолжала поучать Власа, но он, кажется, не слушал ее:

– Я боюсь за Машу, – перебил он тещу. – Как она тут среди этих, этих... невменяемых людей будет жить совсем одна?

– Почему одна?! Скоро приедет в отпуск Адочка, пробудет здесь месяц, ты будешь ее навещать, а через месяц я вернусь.

Влас немного успокоился, снова о чем-то задумался и вдруг как закричит:

– Что же я наделал! Кошмар!

– Что случилось? – испугалась я.

– Вместе с деньгами я выбросил на ветер три кредитки! – Он схватился за голову и застонал.

– Берите в коридоре по фонарю, и пошли искать. – Мама была настроена решительно.

Мы ползали по осенней листве в поисках кредитных карточек до пяти утра. Одну нашла я, другую – мамаша, Влас разыскал две, но не кредитные, а каких-то магазинов, дающих то ли пяти-, то ли десятипроцентную скидку на товары.

– Больше мы ничего не найдем, – уныло сказал он. – Полина Петровна, заварите мне крепкого кофе и собирайтесь в Москву.

– Хорошо, Власик, хорошо, – пролепетала мама и кинулась на радостях варить зятю кофе.

– Ты даже не поспишь?

– Какой смысл? Потом знаешь сколько машин будет! Ой! – спохватился он. – Я не сказал тебе самого главного. Илья Андреевич попросил меня на этой неделе съездить в Швейцарию, в командировку. Так что раньше следующей пятницы меня не жди. Как-то по-дурацки все получилось, – Влас совсем расстроился. – Никак мы с тобой вдвоем не побудем! Я так соскучился!

– Ничего, – попыталась подбодрить я его, – разлука только укрепляет чувства.

– Ты правда так думаешь?

– Конечно.

– Маш! Ты даже не представляешь, как я тебя люблю! Что тебе привезти из Швейцарии?

– А что оттуда можно привезти? – растерялась я и тут же нашлась. – О, привези шоколад!

– Шоколад?! – удивился он. – Ты у меня самая замечательная!

– Власик, иди кофе пить!

Пока пили кофе, мама все больше и больше впадала в транс – она на глазах теряла самоконтроль и в конце концов заревела белугой. Из бессвязной речи ее я поняла, что она никуда не хочет ехать и боится оставлять меня тут одну.

Наконец, прицепив «жигуленок» с помощью троса к иномарке Власа, мамаша, нервно посмеиваясь, села в подарок мужа-изменщика, открыла окошко и, вытянув шею, принялась расцеловывать мое лицо, приговаривая: «Я каждый день тебе буду писать! Кровинушка ты моя единственная!» Влас буквально вырвал меня из маминых объятий и, подарив мне долгий поцелуй, сел в машину, и они отправились в Москву.

Так прошла еще одна наша совместная с Власом ночь медового месяца.

После отъезда мамы и Власа из Буреломов дни для меня слепились в один огромный нескончаемый клубок времени – я совершенно потерялась в нем.

Слоняясь по огороду, я думала: «Все разъехались: мамаша – в Германию, Влас – в Швейцарию... Даже Кронский! И тот укатил в Тибет! Одна я сижу тут в глуши и схожу с ума».

Как только я почувствовала, что мне жаль себя до слез, кинулась на второй этаж, включила компьютер и, открыв новый файл, решительно забарабанила по клавиатуре:

«План пасторального романа „Птичница и пастух“.

Когда это было написано, решительность куда-то исчезла, и вскоре замелькала заставка: «Работай, бестолочь!» Надо сказать, что мелькала она довольно долго, потому что «бестолочь» ничего путного придумать не могла.

В конце концов я плюнула на план и решила сразу приступить к написанию романа, подумав, что иногда нужно менять методы работы:

«Там, где произошла нижеописанная история любви, люди не сокрушались, что живут не в небоскребах мегаполиса, а в деревянных, добротных избах с русскими печами и удобствами на улице. Они гордились своим селом Ветроломы, гордились птицефермой, коровником, лесопилкой, доской почета с фотографиями, что располагалась на самом высоком месте в селе – на пригорке и имела название „Люди, которыми мы гордимся“.

На ней красовались механизатор Слава Шпунькин, доярка Нонна Попова, а главное, птичница Ляля и пастух Афанасий, о коих и пойдет речь.

Однако в селе существовала и другая доска – она называлась: «Те, кто позорит наше село», которая находилась в низине недалеко от реки, у моста. На ней висели фотографии пьянчужки и лентяя Кислякова, пропащего алкоголика и дебошира Нилки Колчина, женщины легкого поведения Шуры Уваровой...» – Я писала не останавливаясь до рассвета и дошла до того момента, как справный парень Афанасий обратил внимание на пригожую девицу Лялю. Глаза слипались, и я решила лечь спать, оставив своих героев, «когда взгляды их встретились».

Проснувшись, я не поняла, сколько времени, потому что все часы, что были в доме, разом встали. Но в том, что был день, я не сомневалась, ведь за окном уже ярко светило солнце. Выпив крепкого кофе, я снова засела за роман о птичнице и пастухе. Мне хотелось как можно быстрее написать его, чтобы порадовать Любочку и вывести ее из глубокого депрессивного состояния по поводу того, что никто ничего делать не хочет и что у всех ведущих авторов, которых она курировала, были серьезные проблемы – как-то: творческий кризис, запой или поездка к тибетским монахам для полного и окончательного исцеления от импотенции и страсти к сексу в общественных местах.

Время от времени я по надобности выходила в огород, на глаза местному населению старалась не показываться (от греха подальше), прячась за гаражом и мастерской, пригибаясь, я бежала стремглав до бани по временной деревянной дорожке. Но уже через день заметила, что за мной никто не охотится и вообще деревня будто вымерла. Только изредка слышались то там то сям нечленораздельные вопли. Тут я все поняла – буреломцы еще несколько дней не вспомнят о моем пребывании здесь. Они слишком заняты, им не до этого – народ пропивает деньги Власа, подброшенные им в ночное небо с яркой Полярной звездой и Большой Медведицей в состоянии крайней нервозности и психоза.

Однажды утром в калитку кто-то постучал. Я с опаской отодвинула занавеску и увидела угловатого мужика с сизым носом, похожим на баклажан, – это был почтальон Тимофей. Только вот зачем так рваться в закрытую калитку, когда на ней висит ящик для корреспонденции?

– Доброе утро, – поприветствовала я Баклажана.

– Какое ж утро?! День уже! Я вот, – и он протянул мне конверт, – письмо принес.

– Спасибо, – поблагодарила я и собралась было улизнуть в дом, как услышала позади:

– Я это... Как же это... Вы это...

– Что? – переспросила я.

– Кофею не нальешь?

– Да, да, сейчас, – и я закрыла за собой дверь, свято помня слова мамы – никого не пускать на участок. Впрочем, теперь я и сама хорошо знала, что от местных отвязаться не так-то просто.

Через пять минут я вынесла ему кофе с булочкой, но на просьбу пустить его внутрь слишком суетливо прокричала:

– Простите, мне сейчас некогда, я очень спешу, чашку оставьте на почтовом ящике, – и спряталась в доме.

Я не сомневалась, что Баклажан, или Сизый, как звали его деревенские, чашкой кофе не ограничится, потом попросит сигаретку, потом сто грамм, затем сто рублей... И в конце концов еще приволочет ко мне половину деревни.

Я увидела, как Сизый допил кофе, поставил чашку на почтовый ящик, смачно плюнул сквозь зубы в знак негодования, сел на велосипед и уехал.

Письмо было от мамы:

«Здравствуй, моя кровинушка, единственная моя родственная душа! — писала родительница. – Завтра с утра отправляюсь, не знаю куда, но знаю для чего – ради святого дела! – спасти своих пушистиков от гнусных бюргеров, которые используют наших русских кошек для мерзопакостных целей!

Влас сегодня уехал в Швейцарию. Он просто золото – поставил мою «шестерку» к себе в салон! Боюсь только, как бы его архаровцы ненароком не продали ее вместо иномарки.

Но это не главное! Вчера разговаривала с нашей Бесконечностью. Она совсем свихнулась! Все-таки купила себе гроб. Дала Гузке кучу денег, а эта аферистка приволокла ей вместо небесно-голубого с рюшками какой-то ящик с распродажи (по уцененке), обтянутый красным ситчиком, из той самой марлевки, из которой шьют дешевое постельное белье. Да еще с рекламной надписью сбоку: «Похоронит вас „Гипнос“, если даже дышит нос!» («Гипнос» – это фирма по сколачиванию гробов.) Теперь старуха сидит и целыми днями завещание переписывает!

Целую в обе щеки. Твоя обманутая, несчастная мать».

Едва я дочитала письмо, как услышала, что кто-то отчаянно ломится в калитку. Через узкую щель занавесок я увидела деда Станового. Оклемался, стало быть. Помня, что мамаша отзывалась о нем как о единственно нормальном человеке в деревне, я решила узнать, зачем он пришел, и вышла на улицу.

– Тыртурку принесли? – брызгая слюной, спросил он.

– Что? – Я ровным счетом ничего не поняла из того, что сказал. Теперь, когда старик пребывал в трезвом состоянии, при всем желании невозможно с ходу разобрать, что он говорит, – мысль его снова опережала язык.

– Поч при.. толь.. я и он уэ... Тыртурку прис?

Я решила отталкиваться от единственного длинного слова во всей его речи. Что может означать «Тыртурку»? И тут меня осенило!

– «Литературную газету»?! – радостно воскликнула я, и Становой возбужденно затряс головой в знак согласия.

– Нет, почтальон принес мне только письмо, – Баян сердито махнул рукой и заковылял домой.

«Пожалуй, мама права в том, что он единственный нормальный человек в Буреломах. Даже не попросил ничего», – подумала я и отправилась писать о романтическом свидании пастуха и птичницы на фоне пшеничного поля и высоких стогов сена.

К среде я наконец, услышав по радио число и день недели, обрела время и решила отмечать в календаре крестиками дни своей ссылки.

Судя по всему, последние солнечные теплые дни октября закончились. С утра шел дождь, барабаня по блестящей крыше. Я, зевая, сидела за компьютером до четырех вечера. Роман мой, набирая обороты, стремительно приближался к середине. В чистые отношения птичницы и пастуха вмешалась интриганка и женщина легкого поведения Шура Уварова, которая порочила село Ветроломы, нагло глядя на прохожих с Доски позора. Она пыталась отбить правильного Афанасия, который являлся гордостью все того же села Ветроломы. Словом, страсти разгорались поистине шекспировские.

В начале пятого я вышла на улицу подышать свежим воздухом и, сидя на крыльце под крышей, представила сначала маму, которая рыщет по Германии в поисках своих кошариков, потом Власа – как он скупает для меня шоколад в Швейцарии. Потом Кронского, что лечится от импотенции и сексуальных извращений у тибетских монахов. Я почему-то увидела его мысленным взором лежащим, подобно Рахметову, на гвоздях: его красивое лицо искажается от мучительной боли...

Как вдруг синяя машина, похожая на акулу, остановилась у дома и мгновенно развеяла все мои мысли о кошариках, шоколаде и гвоздях. Из нее выпрыгнуло с диким лаем непонятное существо апельсинного цвета в лиловой шубке, фиолетовых сапожках и с лиловым же бантиком на голове. За ней выскочила, пронзительно крича, худющая девица в таком же, как у «существа», лиловом полушубке из непонятного меха, в вязаном колпаке набекрень; вместо юбки на ней была какая-то тряпка цвета арабской сирени, перевязанная на бедре огромным узлом.

– Нечего высовываться! Нечего! Без тебя вытащу все вещи, без тебя! Без тебя! – Фиолетовая девушка выгрузила из багажника свои пожитки, заставив ими все пространство около калитки. – Через месяц, чтоб тут был! Чтоб через месяц! Не то мы с Афродиткой на тебя в суд подадим! Подлец! Подлец! Подлец! Уматывай! Нечего тут стоять, глаза пялить! Уматывай!

Я настолько растерялась при виде этой сцены, что будто окаменела и никак не могла встать со стула и встретить Адочку. Наконец, когда машина отъехала, я собрала все свои силы и пошла ей навстречу.

– Сестрица! Сестрица! Сестрица! – воскликнула кузина и вцепилась мне в шею сильными своими длинными, как щупальца паука кругопряда, пальцами. – Вот обещала и приехала! Приехала! Приехала! – «Еще несколько секунд, и я буду задушена», – промелькнуло у меня в голове, но, к счастью, Адочка оставила в покое мою шею.

– Я очень рада, что ты приехала, – и это было правдой – я медленно, но верно сходила с ума от одиночества и полной изоляции.

Под проливным дождем мы перетаскивали чемоданы, сумки, саквояжи, как вдруг я заметила, что с Адочкиной и Афродитиной шубок потекла лиловая краска.

– Ой! Смотри! У тебя полушубок красится!

– Тьфу! Чертовы чернила! Фродя, беги в дом! В дом! – закричала она и тут же скинула полушубок.

– Ты покрасила шубки чернилами? – удивилась я.

– А что, что в этом такого?! Фиолетовыми! В пластмассовом пузырьке! Ручная работа, работа ручная! – В мозгах задребезжала тонкая стальная пластина, но я героически втащила желтый неподъемный чемодан в коридор:

– Что там? – поинтересовалась я.

– Консервы для Афродиточки на месяц, – пояснила кузина. – Да, на месяц, на месяц!

– А кто тебя привез? И почему ты не пригласила его в дом? Хоть бы чаю попил после такой тяжелой дороги.

Адочка встала в позу «руки в боки», ее и без того выпученные глаза, казалось, вот-вот выкатятся из орбит, пухлые африканские губы без контура, будто перепрыгнувшие с одного из полотен Гогена, сжались от негодования и походили теперь на розовый поросячий пятачок, длинный нос стал еще длиннее...

Я не имела ни малейшего понятия, что могло привести ее в такую ярость, и мне вдруг показалось, что она достанет из своей лиловой сумочки-сардельки не хвойный освежитель воздуха, а пистолет и расстреляет меня без суда и следствия.

– Его? Этого подонка? Подонка? Подонка? Это ничтожество? Это муж, мой бывший муж! Наглец! Деспот! Изверг! Жмот! И бабник! Бабник! Он испортил мне всю жизнь! Я ненавижу его! Ненавижу! – Она расходилась все больше и больше, и я проклинала себя, что спросила о том, кто ее подвез. Голова раскалывалась от крика сестрицы. Вдобавок ко всему Афродита подлетела ко мне с визгливым лаем и довольно больно тяпнула за пятку – так, что прокусила носок, а на пол капнула капля крови, за ней еще одна...

– Она меня укусила! Твоя собака! – воскликнула я – меня поразило, что Ада с Афродитой не успели приехать в гости, как одна чуть не придушила меня, другая прокусила мне пятку.

– Да, Фроденька кусается! Кусается! И я тебя еще в Москве предупреждала! Она только меня любит! Только меня!

Я залила пятку йодом, обмотала бинтом и поинтересовалась:

– Адочка, ты ей делаешь прививки от бешенства? – и тут почувствовала, что Афродита не прочь укусить меня за вторую пятку для симметрии.

– А ты думаешь, я не занимаюсь Фроденькой? Да мы с ней из «ветеринарок» и салонов красоты не вылезаем! Не вылезаем! Фродя, не трогай тетю Машу, она моя сестрица! Сестрица! Поняла? Любить ее я тебе запрещаю, но и кусать не позволю! Не позволю! – Афродита, обидевшись, убежала в комнату. – Так вот, это был мой бывший муж! Муж! Муж бывший... – повторяла она, растягивая слова, как заезженная грампластинка. – А привез меня этот вампир потому, что по брачному договору он и после развода обязан помогать мне, если у меня появятся какие-то сложности. Попробовал бы он меня не привезти! – И она вдруг захихикала. – Мы с Афродиткой на него бы в суд подали! Кровопийца!

Я осторожно поинтересовалась, давно ли они развелись.

– Пять лет назад! Пять! Пять лет! Да! Все! Больше не хочу говорить об этом ничтожестве! – закрыла тему Адочка, и я предложила сестрице отобедать. – Ты что?! Фу! Я никогда не обедаю! И не завтракаю и не ужинаю!

– Ты вообще не ешь? – удивилась я.

– Ем, конечно! Я ведь человек! Человек! Человек! Кусочек яблока, дольку апельсина, сок могу выпить! Грамм семьдесят. Этого достаточно! Надо быть в форме! В форме!

Весь вечер я просидела с кузиной и ее собачкой на первом этаже. Она и не думала разбирать сумки с чемоданами, а, достав клубок ниток, больше похожих на скрученную вату, бешеного цвета «электрик» и толстые пластмассовые спицы, занялась вязанием... не знаю, что она вязала – какой-то кособокий ромб с дырами, рассказывая при этом, что она после развода стала совершенно счастливым человеком. Обрела наконец свободу, завела йоркширского терьера, о котором долго мечтала, а главное, у нее теперь есть любимая работа – ведь она ведущий модельер одного очень популярного салона на Новом Арбате.

Я бы с удовольствием поднялась на второй этаж – моя голова больше не выдерживала голоса ненаглядной сестрицы, но ради приличия я продолжала сидеть, и к девяти вечера мозги мои расплавились, превратившись в бесформенную массу, которая не могла додуматься до того, что не мешало бы истопить печку – температура в комнате катастрофически падала.

– Адочка, ты не против, если я пойду спать? – спросила я после того, как постелила ей кровать.

– Нет! Конечно, нет, сестрица! Я так рада, что приехала! – воскликнула кузина и, отбросив вязку, стремительно подошла ко мне и снова принялась меня душить. – Только выйдем на улицу – Афродите нужно сделать свои вечерние дела.

В одиннадцать ночи я лежала в своей постели и с ужасом представляла завтрашний день. «Нет, она меня в конце концов придушит», – это была последняя мысль на сегодня.

Утром я проснулась от криков, которые доносились с первого этажа. Я в пижаме сбежала по лестнице и затаилась за дверью – в доме был кто-то посторонний.

– Что это за вмешательство! Я на вас в суд подам! – ор Адочки заглушал истошный лай Афродиты. – В суд! В суд! – повторяла она, и я поняла, что дальнейшее промедление с моей стороны может плохо кончиться.

– Мань, чо евто за девка ненормальная повилилась?! – Нонна Федоровна, держа в руке серую книжицу, стояла посреди комнаты в ярко-красной бейсболке внука, драной телогрейке, брезентовых каких-то несуразных штанах, а Афродита вилась около ее ног и тщетно пыталась прокусить дубовые солдатские ботинки сорок пятого размера.

– Сама дура! Дура! Дура!

– Это, Нонна Федоровна, моя двоюродная сестра Адочка, погостить приехала, а это, Адочка, – наша соседка, Нонна Федоровна, – представила я их друг другу. Кузина фыркнула в ответ и демонстративно отвернулась.

– Чо так оракать-то?! Я дерг – калитка отоперта, дерг – дверь отоперта. Чо ж не войти! Вот Мань, ты мне разтолндрычь! – и соседка ткнула мне в нос серую книжицу. – За лектронергетику плотили рубь десять, таперь повысили – рубь с полтиной! Как же мне сосчетать-то?! Как килограмм ватины-то счетать? Вот! Вот! Здеся! – Попова открыла страничку, где закладкой служила... утерянная кредитная карточка Власа.

– Откуда вы это взяли?

– Как откудава? В райевецентре на тегерафе книжки дают!

– Нет, вот это, – и я указала на пластиковую карту.

– Это моя закложница! – несколько возмущенно прикрикнула она, но признаваться в том, что нашла «закложницу» той злополучной ночью, когда Влас, потеряв над собой контроль, выгреб все из карманов и портмоне и подкинул в звездное небо, явно не собиралась.

– Нонна Федоровна, я знаю, что вы это нашли около нашего дома, в траве. Это кредитка моего мужа, она вам все равно ни к чему...

– Ничего не окело вашего дома! Моя закложница! У моего дома она валндрунилась! – и Попова поспешила захлопнуть серую платежную книжицу.

– Ну-ка, давай сюда! Маня говорит – ее карточка, значит, ее! Давай сюда! – Адочка подлетела к Нонне Федоровне и принялась ее щекотать. Афродита плюнула на железобетонные ботинки и теперь пыталась прокусить несуразные брезентовые штаны в районе поповских икр.

– Убивакают! У-ха-ха! Грабят! У-хо-хо! – во всю глотку орала Нонна Федоровна, сотрясаясь от смеха.

– Давай сюда карту! Давай сюда! Сюда давай! – не унималась Адочка, продолжая щекотать соседку.

– Перестаньте! Нонна Федоровна, я вам сейчас десять закладок принесу, намного красивее этой карточки, – сказала я и ринулась на второй этаж. Где-то на книжных полках валялся набор закладок с видами Петербурга.

Пока я рылась в книгах, с первого этажа доносились такие странные звуки, будто там не Нонну Федоровну щекотали, а резали ее поросенка.

– Вот! Взгляните! – запыхавшись, я протянула Поповой набор. – Адочка, да оставь ты ее в покое!

– Ой! Ох! – обессилевшая соседка плюхнулась на стул. – Во шибзданенная девка-то! Чуть не умориновала меня! Аж прямо сердце-то так и выпурхивает!

– Нечего шляться! Шляться нечего!

Придя в себя, Нонна Федоровна набросилась на набор с видами Петербурга.

– Вы мне отдаете всего одну закладку, а вместо этого получаете десять с красивыми цветными фотографиями.

Попова схватила набор, спрятала его за пазуху, но кредитку, кажется, возвращать не думала.

– Карту давай! Карту давай! Карту давай! Сейчас до смерти защекочу!

– Натя! – Соседка со злостью выложила кредитку на стол и, насупившись, поспешила удалиться. Я пошла за ней, чтобы закрыть калитку.

– Маня, а чо-то ведь я к тебе заходила? Таперь не вспомню, – вдруг обернувшись, проговорила она.

– Вы, кажется, хотели узнать, как платить за электроэнергию.

– Точно! – обрадовалась Попова. – Вот ты мне разтолндрычь! Плотили рубь десять, таперь повысили – рубь с полтиной! Как же мне сосчетать-то?! Как килограмм ватины-то счетать?

– Раньше вы умножали рубль и десять копеек на энное количество киловатт, а теперь умножайте полтора рубля на энное количество киловатт, – втолковывала я ей, но Попова тупо смотрела на меня ничего не понимающим взглядом.

– Энное... – в пустоту повторила она, а потом, словно очнувшись, заявила: – А сестра-то у тебя дура! Как есть – дура!

– Она просто нервная, – вступилась я за Адочку, но той не требовалось ничьего заступничества:

– Сама дура! Пшла отсюда! – истошно закричала кузина из комнаты и весь день поливала грязью Нонну Федоровну, сравнивая ее с уборщицей из популярного модного салона на Новом Арбате – Зинкой, которой сколько ни говори, а она специально все манекены повалит, пока пол моет!

За компьютер в этот день я так и не села, но зато (несмотря на звенящую стальную пластину в голове) обрела надежных охранников дома в лице Адочки и морды Афродиты. Теперь можно было не беспокоиться, что придет какая-нибудь Ляля и попросит сто рублей – теперь я жила, словно в крепости, за высокой каменной стеной со рвом и земляным валом, которые вряд ли кто-то преодолеет.

В пятницу мы не поехали на ярмарку в райцентр, хотя мне не мешало бы позвонить в Москву. С самого утра меня как-то закрутило, завертело... В девять часов я спустилась вниз, чтобы позавтракать. Адочка сидела за столом и медленно, с отвращением жевала кусочек яблока, размером с мандариновую дольку. Вдруг губы ее сжались в «пятачок», взгляд, обращенный на Афродиту, выражал негодование одновременно с раздражением.

– Афродитка совсем запущена! – наконец вымолвила она и с ужасом продолжала: – Шерсть тусклая, полно белых волос! Белых волос полно! Вся псивая какая-то! Красить! Немедленно красить! Лак облез! Маникюр безобразный! Безобразный! Ты превращаешься в дворнягу! Мне не нужна дворняга! Не нужна!

Афродита не доела свой завтрак и убежала в комнату.

– Стрижка! Мойка! Краска! Маникюр! – выкрикивала кузина. – Сестрица, давай истопим баню! Мне для Фроди нужно много горячей воды! Воды горячей много надо!

– Может, вечером? Я собралась в райцентр – там сегодня ярмарка, да и позвонить заодно.

– Конечно, поезжай! Только растопи нам баню! И поезжай! Поезжай!

Растопка бани – это была проблема номер два, после растопки печи в доме. Проблему номер один я решила, поделившись с Адочкой мощной батареей со второго этажа (осенью одной батареи для обогрева комнаты вполне достаточно).

– В бане два больших кипятильника. Так что два ведра кипятка через полчаса у тебя будут, – я попыталась настоять на своем.

– Сестрица, нам не хватит двух ведер кипятка, – жалостливо протянула она, и мне ничего не оставалось, как заняться поиском остальных кипятильников.

До часу дня я рыскала по чердаку, мастерской и гаражам. И не безрезультатно – я нашла еще четыре больших кипятильника и два маленьких, но на ярмарку ехать было уже поздно – в три часа пополудни на центральной и единственной площади райцентра не найдешь ни одного торговца.

– Сейчас мама с тетей Машей пойдут приводить в порядок свою девочку! – с умилением проворковала Адочка, и собака моментально залезла под кровать. – И не прятаться мне! Не прятаться!

Кузина отволокла в баню огромный саквояж, в котором оказались пакетики с хной, расчески, миска, кисточка, крохотные махровые полотенца, какие-то пакеты, шерстяные тряпки, пузырьки с бесцветными жидкостями, набор ножниц... Чего там только не было!

Я опустила шесть мощных кипятильников в шесть ведер, а сестрица, не теряя времени, уже заварила из чайника хну в миске, добавив в коричневатое месиво уксус из загадочного пузырька и, накрыв «краску» крышкой, принялась подстригать челку Афродите. Потом, разбавив воду в тазике, она вымыла собаку душистым шампунем, тщательно смыв обильную пену, намазала ее бальзамом, который смыла ровно через десять минут. Затем равномерно нанесла коричневатую жижу, начиная с задорного чубчика до кончика хвоста, не забыв о лапах и брюшке. Вслед за этой процедурой Адочка ловко обмотала бедное животное целлофаном и шерстяной тряпкой так, что торчал только нос.

– Сиди час! – приказала она Афродите, та заскулила. – Ничего не жарко! Не жарко! Зато будешь красивой!

– Адочка, но ей ведь плохо! Не мучай ее! – вступилась я за Фродю.

– Мне не нужно, чтобы моя собака из йоркширского терьера превратилась в беспородную псину! Не нужно! Я слишком много за нее заплатила! Это для ее же блага! Для ее же блага! – Адочка была неумолима.

После часового мучения собака была в третий раз вымыта и высушена феном. Кузина надела на нее ярко-зеленую утепленную куртку, вязаные штаны и шапку тоже вязаную с дырками для ушей.

– Теперь делать маникюр! Маникюр! – распорядилась она и, побросав миски, расчески и пузырьки, ринулась в дом по дощатой временной дорожке с Фродей на руках.

Я тупо сидела и смотрела, как кузина сначала подпилила когти Афродите на четырех лапах, а затем, приоткрыв свой африканский рот, стала покрывать их вонючим лаком ядовито-зеленого цвета микроскопической кисточкой. Высушив когти феном и надев сапожки в тон куртке, штанам и вязаной шапке, она наконец сказала:

– Все! Теперь ты настоящая йоркширская терьерша! Да, терьерша! – и Афродита без сил рухнула на бок. – Мне нужно привести себя в порядок! Что я, хуже Фродьки, что ли?!

По-Адочкиному «привести себя в порядок» означало переодеться в наряд такого же цвета, в какой одела Фродю. Но к ее великому сожалению, вместо ярко-зеленого одеяния она привезла с собой вытянутый свитер и рейтузы болотного цвета с сумкой-сарделькой. И ей ничего не оставалось, как облачиться в него, чтобы хоть немного соответствовать своей питомице. Немаловажным дополнением к костюму явилась того же оттенка, что рейтузы и вытянутый свитер с сумочкой, вязаная шерстяная панама с огромными, повисшими, как у поганки, полями.

Когда я посмотрела на Адочку во всей красе, она напомнила мне лягушку, которая только что выпрыгнула из трясины на берег; показалось даже, что у нее не ступни, а конечности с перепонками, с коих она еще не успела скинуть водоросли. Чтобы не рассмеяться при ней, я выскользнула на крыльцо и, сев на стул, тихо захихикала.

Соседняя калитка хлопнула, звякнул ключ в замке, и мимо меня прошли Валентина с Леноком. Они сели на вечерний шестичасовой автобус и отправились в Москву. Не знаю почему, но воздух после того, как автобус отчалил, показался мне чище.

Совсем легко дышать стало, когда спустя еще десять минут у дома остановилась машина Власа. Я выбежала к нему навстречу и, открыв калитку, увидела за гаражом Пулькину «каракатицу», которая всегда напоминала мне божью коровку.

И тут началась полная неразбериха! Поначалу я вообще ничего не поняла.

Из дома вылетела Адочка и, чуть не сбив меня с ног, не обращая ни малейшего внимания на гостей, кинулась к реке, крича, что было мочи:

– Афродитка, вернись! Мерзавка, ко мне! К ноге! Вернись!

Только потом я заметила удаляющееся ярко-зеленое пятно на фоне красных опавших листьев. Видимо, когда я открыла калитку, «йоркширская терьерша» проскользнула у меня между ног и теперь бегала от хозяйки по деревне, почувствовав неподдельный вкус свободы.

Одновременно с побегом Афродиты дверцы обеих машин распахнулись, и из Власовой выкатились Огурцова с Кузей (надо сказать, что Кузьма с тех пор, как был у нас дома и тщетно искал в листве хамеросов маленьких розовых поросят с дракончиками, сильно изменился – похудел, цвет лица его приобрел нездоровый землистый оттенок), Икки, Женька Овечкин и, собственно, сам Влас, который, подлетев ко мне, с нежностью обнял меня и прошептал на ухо:

– Ты просто не представляешь, как я по тебе соскучился!

– Я тоже, – успела ответить я, как вдруг увидела странную картину. Помимо Аркадия Серапионовича и Пульки на заднем сиденье «каракатицы» сидел кто-то еще и, судя по всему, наотрез отказывался вылезать из машины. «Неужели и Мисс Бесконечность притащилась вместе с ними?» – пронеслось у меня в голове.

– Машка, я так рада видеть тебя! – воскликнула Пулька и, подведя меня к своей «каракатице», попросила: – Помоги, пожалуйста! Мы уже из сил выбились!

Сзади, вцепившись мертвой хваткой в кресло водителя, сидел Иннокентий в синем рабочем халате, а рядом Света – толстая Иккина помощница из аптеки со сросшимися бровями на переносице – так, что, казалось, у этой девушки не две брови, а одна, только очень длинная (от одного виска до другого).

– Кешенька, пожалуйста, выйди. Ведь мы уже приехали, – умоляла его Света, на что Конструктор упаковок для микроторпед по точному и мгновенному поражению целей противника довольно грубо ответил:

– Молчи, женщина! – и Света прикусила язык. Она слушалась бывшего бабушкиного ученика! А это о чем-то да говорило.

– Иннокентий! – встряла я. – Здравствуй!

Он молчал.

– Иннокентий, выходи! – настойчиво проговорила я.

– Я женатый чеговек! – с презрительностью к окружающим сказал он, будто, кроме него, в стране, а может, и в целом мире блуждали одни одинокие сердца.

– Тебе ж нельзя жениться! – ляпнула я, чем сама себе напомнила Мисс Бесконечность, которая полгода назад представила его нам с мамой следующим образом: «Это мой бывший ученик – Иннокентий Симаков, я тебе о нем, Маш, говорила. Ну, помнишь, тот самый, которому нельзя жениться и которому Катя Кучкина все время рисовала на голове треугольники химическим карандашом?» Мамаша еще тогда возмутилась: «Как ты можешь при человеке такие вещи говорить!», на что бабушка преспокойно ответила: «А что тут такого?! Будто он не знает своего диагноза!» – Кто ж твоя жена? – поправилась я.

– Она, – рявкнул Бывший бабушкин ученик, кивнув на Свету.

Я поздравила молодоженов, Света смущенно поблагодарила, а новоиспеченный жених и не думал вылезать из машины.

– Нет, ты представляешь! – возбужденно прошептала Икки, отведя меня в сторону. – Никто не видел, как он исчез из аптеки. Стоило только Пульке открыть дверцы, как он первым юркнул на заднее сиденье. Оказывается, пока мы копались да собирались, он спрятался за машиной. Полчаса мы потратили на то, чтобы вытащить его, но он как клещ вцепился в переднее кресло! Да еще эта Света увязалась...

– Они что, правда, поженились? – удивилась я.

– Да нет! Какой там! Просто эта дурочка влюбилась в него! Не знаю, как она могла на него внимание обратить... Хотя, наверное, это объясняется тем, что на нее тоже никто не обращает внимания. Но как же нам его вытащить-то оттуда?

– А что, если его там закрыть? – предложила я.

– Ага! Разбежались! Я его в своей машине не оставлю! – категорично сказала Пулька. – Еще угонит и врежется куда-нибудь или все стекла перебьет!

Что только я не говорила Иннокентию, чтобы извлечь его на свет божий! И соблазняла пикником, и шашлыками, и чистым воздухом, и отдельной спальней для них с «супругой», но он или молчал, или повторял, что он «женатый чеговек».

– Гадина! Дворняжка! Отребье! Деклассированный элемент! – с яростью кричала Адочка, держа на расстоянии вытянутых рук всю перепачканную Афродиту. «Йоркширская терьерша» отыгралась сполна после «дня красоты», после всех мучений со стороны хозяйки, которые стоически сносила в течение многих часов, она в полной мере ощутила истинный вкус свободы. Фродя почувствовала полное отсутствие каких бы то ни было ограничений в первой попавшейся куче навоза и тут же воспользовалась случаем, от души в ней извалявшись.

– Ты будешь наказана! Наказана! Наказана! – к крику Адочки (которая в качестве репрессии не придумала ничего лучшего, как привязать «деклассированный элемент» к одной из двух уцелевших на нашем огороде яблонь), прибавился истошный рев Кузи и душещипательный лай узницы.

И тут я боковым зрением увидела Лялю, бабку Шуру, Афанасия, Попову в бейсболке; староста мельтешила на заднем плане... Все они пытались замешаться в нашей бестолковой шумной толпе и проникнуть, таким образом, на участок, где рассчитывали ненавязчиво приобщиться к всеобщему веселью. Видимо, сегодня был как раз тот день, когда все деньги Власа были пропиты.

– Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! – поприветствовала гостей Адочка – она вышла за калитку, стряхивая с рук капли воды. – А что вы тут стоите? Что? Почему не проходите?

– Да вот не можем Иннокентия из машины вытащить, – посетовала Икки.

– Кто такой? Вон тот? – деловито спросила моя кузина и, получив утвердительный ответ, решительно села в машину рядом с Бывшим бабушкиным учеником. – Выходи, – сказала она ему таким тоном, будто говорила «торг здесь не уместен».

Иннокентий даже не удостоил ее взглядом.

– Выходи, сказала! Выходи! Выходи! Выходи!

Реакция «женатого чеговека» оставалась неизменной. Тогда Адочка не говоря ни слова, вцепилась в его шею точно так же, как Иннокентий в кресло, и принялась душить его по-настоящему. Это возымело свое действие – Бывший бабушкин ученик заговорил:

– Пусти! – сипло взвизгнул он.

– Вылезай!

– Чегтова кукла! – еще слабее просипел он, но кресло не отпускал.

– Выходи!

Мне показалось, что лицо Иннокентия посинело, я не выдержала и воскликнула:

– Адочка, оставь его! Пусть сидит, где хочет!

– Да, это уж слишком, – поддержал меня Аркадий Серапионович.

– Господи! Чего будет-то! – пробормотала Огурцова и торопливо перекрестилась.

Но Адочка, казалось, не слышала ни меня, ни Пулькиного поклонника, ни Анжелку – перед ней была поставлена цель, и она решила добиться ее во что бы то ни стало: даже если бы из машины в конце концов пришлось вытащить бездыханное тело Конструктора упаковок для микроторпед.

– Ой! – прошептала Света и взялась за голову.

Всем вдруг стало ясно, что Адочка шутить не намерена.

– Выходи, – бесстрастно повторила сестрица, и Иннокентий, хватая ртом воздух, наконец отцепился от переднего кресла. Адочка быстро открыла дверцу и пинком буквально вышибла его из Пулькиной машины.

– Дугилка кагтонная! – отдышавшись, крикнул тот.

– Сам дурак! – тут же нашлась Адочка и как ни в чем ни бывало снова спросила, почему мы все здесь стоим. Вдруг она увидела в толпе Нонну Федоровну. – А эта воровка что тут делает? А эти старухи? Они что, тоже приехали? И эти, на коленках?

– Нет, Ада, они пришли меня обворовывать, – с усмешкой тихо пояснил Влас.

– Обворовывать? Обворовывать?! – Кузина замолкла на минуту – видимо, что-то прокручивая в мозгах, а потом распорядилась: – Те, кто приехал к нам с сестрицей в гости, пройдите за калитку. Да! Пройдите! – Гости повиновались.

Мы все уже были за забором, на участке, когда Адочка вытащила из сумки-сардельки хвойный освежитель воздуха и, подойдя вплотную к тем, кто пришел обворовывать Власа, неожиданно для всех направила мощную струю прямо на Попову, а потом и на всех остальных. Проделала она это так быстро и с таким спокойствием, будто побрызгала после себя в туалете, развернулась и закрыла калитку на замок.

Буреломцы сначала даже не поняли, что произошло, а когда поняли, было уже поздно – мы все находились в безопасной зоне – у себя на огороде.

– Я говорикала, что она ненормальная! – доказывала базарным голосом Попова, хватаясь грязными руками за глаза.

– Да я сейчас, блин, забор снесу! Убью гадину! – вопил Афанасий со слезами на глазах от хвойного аэрозоля.

– Убить семиселку! – выдвинула лозунг баба Шура.

– Эва! – нараспев протянула староста. – В глаза дрянью всякой!

– Сейчас вообще ружье принесу, всех перестреляю! Всех! Всех! – истерично прокричала Адочка из укрытия, а Попова с мудростью мыслителя, почти пророчески, проговорила:

– Не связувайтесь! И прибьет! Забьет, как порося, кого хошь! – и поспешила домой.

– Ну, настоящий пиндрекс! – только и могла сказать Ляля. Она стояла и протирала глаза, а потом облизывала руки – думала, наверное, окосеть посредством спиртсодержащего хвойного освежителя воздуха.

Толпа постепенно рассосалась – буреломцы никак не ожидали такого поворота событий.

– Ничего себе! – ошеломленно прошептал Влас. – Вот как с ними надо, а мы-то прятались от них в лесах, чертополохе и болоте!

Уж не знаю, правильно ли поступила Адочка с буреломцами, но теперь они точно объединятся против нее и попытаются отомстить, если, конечно, она не выкинет что-нибудь похлеще. В таком случае они будут бояться ее и уважать. Такова их логика. Но не грядущая месть буреломцев занимала сейчас мою голову – я мучительно думала о том, как разместить в доме одиннадцать человек и собаку.

Обязанности были сразу распределены: мы с Власом ушли в дом стелить кровати, Аркадий Серапионович вызвался топить печку:

– Хоть я и городской житель-э-э, но растопить печь в деревенском доме сумею, – с достоинством проговорил он своим густым баритоном.

– Где вы научились? – поинтересовалась я.

– О! Маненька! Видите ли, в детстве я был мальчиком со слабеньким здоровьем-э, – затянул проктолог. – С трех лет матушка с батюшкой отправляли меня на все лето в деревню. Вот там-то я и научился растапливать печь.

– Удивительная история, – завороженно произнесла я, напрочь забыв о проблеме размещения одиннадцати человек и собаки в доме.

Иннокентий бесцельно блуждал по огороду в синем рабочем халате и клетчатых тапках на босу ногу, сверкая белыми волосатыми ногами. За ним хвостом ходила Света.

– У него что, под халатом ничего нет? – изумилась я.

– В лучшем случае трусы, – ответила Икки и добавила: – И то сомневаюсь.

– Так холодно же! – воскликнула я и бросилась на чердак, в надежде найти какие-нибудь старые вещи отчима.

Откопала шерстяной свитер, комбинезон каменщика вишневого цвета, жилетку на овчине со светоотражающей полосой на спине и почти новые ботинки.

– Иннокентий, переоденься в мастерской, – и я протянула ему одежду.

– А шапка? – недоуменно спросил он, перебрав вещи.

Я снова полезла на чердак и отрыла облезлую, вытертую до дыр кроличью шапку, у которой одно ухо было оторвано, а другое задорно торчало вверх. Только после вожделенной шапки Иннокентий согласился переодеться.

Афродита была отвязана от яблони и снова подверглась экзекуции со стороны хозяйки – Адочка мыла Фродю в четвертый раз за сегодняшний день.

– Неблагодарная дворняжка! Свинообразное существо! Выкину на помойку! На помойку! – доносилось из бани.

Пулька с Икки и Женькой занялись шашлыком. Я заметила, что между Икки и Овечкиным будто кошка пробежала – они уже не смотрели друг на друга влюбленными глазами, не повторяли три формы глаголов сильного спряжения немецкого языка, рявкая наперебой. Мне даже показалось, что Овечкин сейчас с удовольствием сбагрил бы свою «либе» куда-нибудь подальше, хотя недели три назад утверждал, что никогда бы не поступил, как Влас, который в медовый месяц отправил свою жену в ссылку.

– Смотри, сколько я тебе шоколада привез! – и Влас вытряхнул из огромной сумки на стол в комнате шоколадные плитки всевозможных размеров в разноцветных упаковках, треугольники, коробки, премилые жестяные баночки.

– Спасибо, любовь моя! Свет очей моих! Сокол мой ясный! – На меня снова что-то напало, какая-то неистовая волна любви и нежности. – А я нашла твою кредитку! – и я протянула ему пластиковую карточку.

– Прелесть! Ты просто прелесть! Как же я тебя люблю, Машка! Встань в шестую позицию, а, – он просил меня выгнуть в икрах ноги так, чтобы они превратились в кривые конечности человека, который всю жизнь просидел на бочке. Эту шестую позицию я выдумала еще в детстве. Надо сказать, что несуществующая в балете шестая позиция была особой слабостью Власа – подозреваю, что он и полюбил меня тогда, двадцать лет назад, на море, когда увидел мои уродливые, совершенно изменившиеся ноги. Помню, я стояла так перед ним и выклянчивала мороженое. И он отдал!

– Потом, – шепнула я, и тут на весь дом раздался плач Кузи. Я кинулась к Анжелке и предложила накормить ребенка и немедленно уложить спать.

– Ну, вот еще! – возмутилась она. – Он должен хотя бы час порисовать. Борис Борисыч, руководитель художественной студии, говорит, что у Кузьмы проявляются способности к авангардизму. Вот, взгляни, – и Огурцова вытащила из папки накаляканные Кузиной рукой «рисунки», на которых невозможно было ничего разобрать. Я так в детстве разрисовывала все книжки, что попадались мне под руку. – Борис Борисыч посоветовал пару дней пописать на пленэре. Я и мольберт с собой захватила. – Она показала мини-подставку, мини-подрамник с холстом. – Дед сделал.

– Да ты посмотри, на нем лица нет! – возмутилась Пулька – она пришла за шампурами. – Ты его совсем замучила! Укладывайте ребенка спать, он даже есть-то не в состоянии!

– Тяжело в ученье – легко в бою! – отрезала Огурцова; мне даже показалось, что ее ступни сорок второго размера вросли в пол и ее невозможно сдвинуть с места.

– Это я вам как врач говорю! Укладывайте его спать, не то придется еще в местную больницу с ним тащиться!

Слова о больнице сразу же привели Анжелку в чувства, она оторвалась от пола и принялась стелить кровать, что стояла вплотную с Адочкиным ложем.

– Завтра с утра до вечера будет на пленэре писать, – бубнила Огурцова, а я дала Кузе апельсинового сока. Он с жадностью выпил его, плюхнулся на кровать и моментально заснул.

Гостей я разместила следующим образом: Адочка с Афродитой спали на своей кровати, рядом – Анжелка с Кузей, на диване – Икки с Овечкиным, на тахте – Пулька с Аркадием Серапионовичем.

На втором этаже было всего две кровати, да и то полуторные. Одну из них должны были занять мы с Власом, а напротив «молодожены» – Иннокентий со Светланой (правда, как они там поместятся, я представляла себе смутно – вес «жены» Бывшего бабушкиного ученика зашкаливал за центнер).

Наконец все кровати были постелены, на улице накрыли стол, поднесли шашлыки. И вот уже пробки от шампанского полетели в сторону огорода Валентины и Ленока. Фродя была реабилитирована и смиренно сидела у ног хозяйки. Наконец-то наступил тот долгожданный момент, когда я узнаю все новости и хоть чуть-чуть приобщусь к цивилизации и жизни своих друзей.

– Твою маму я проводил, машину поставил к себе в автосалон, – отчитывался Влас, – так что можешь не беспокоиться – все в порядке. Только вот бабушка сказала, что Верунчик, ой, прости, Вера Петровна немного не в себе.

– Что такое? – испугалась я.

– Она ночью в гробу в каком-то спит, а днем занята только тем, что завещание переписывает. Сначала все отписала сыну, но потом они переругались, и она все переписала на Полину Петровну, а после телефонного разговора обиделась на нее за то, что та ее сумасшедшей обозвала, и переписала все на тебя. На тебя вскоре тоже за что-то рассердилась и теперь хочет разделить все поровну между вами или вовсе никому ничего не оставлять.

– А что там делить-то? – удивилась я.

– Как что? – Огурцова чуть было шашлыком не подавилась от негодования. – А квартира?

– Квартиру она лет восемь назад безвозвратно подарила сыну. Золота, бриллиантов у нее отродясь не было. Если только обрезанные тряпки... – предположила я.

– А чего ж ты к ней ездишь, если квартира не на тебя? – Огурцова все-таки подавилась и надолго закашлялась.

– Так она мне бабушка родная! При чем тут квартира? – растерялась я.

– Я б ни за что не ездила! Кхе-кха! – Анжелка никак не могла прокашляться.

– А как же твои христианские принципы? – спросила Пулька. – Подай руку ближнему своему или что-то в этом роде?

– А если она квартиру не отдает, то какая же она мне ближняя? – удивилась Огурцова, выплюнув кусок шашлыка. – Нечего бисер перед свиньями метать!

Чтобы сменить тему, я спросила, почему не приехал Михаил.

– Вот это уж свинья настоящая! Да еще какая! – Анжела обреченно махнула рукой. – Нет, вы представляете, он со мной разводиться собрался за то, что я его сына развиваю, везде с ним мотаюсь, таланты выискиваю! На балалайке тут начала его учить играть! Вообще ужас! А отец на старости лет с матерью разводиться вздумал!

– Да ты что?! – поразилась Пулька, а меня от этих слов в жар бросило. «Это я во всем виновата», – крутилось у меня в голове, и я вспомнила тот день, когда Иван Петрович пришел ко мне с вафельным тортом под мышкой просить совета, как к «инженеру человеческих душ». Особенно отчетливо я припомнила, что именно я ему тогда посоветовала.

– Да! – подтвердила Анжела. – Причем он долдонит матери об этом вот уж полторы недели, а она будто его не слышит – продолжает кур парных резать и в окно выбрасывать. Правда, последние три дня одержима новой идеей – ей нужен человеческий глаз.

– Зачем? – ужаснулась Икки.

– Точно не знаю, наверное, этот ее Куртя, то есть аферист Задрыжкин, приказал.

– Где ж его достанешь? Глаз-то? – продолжала ужасаться Икки.

– Да, у живого человека просто так его не вытащить, – пробаритонил проктолог.

– Зачем у живого? – Анжелка смотрела на нас как на идиотов. – Она три ночи уж как с кладбища не вылезает. Ждет подходящего момента, чтобы разрыть свежую могилу и достать глаз.

– Это же вандализм! – допив вино, проговорил Влас.

– А что ей, докажешь, что ли!

– А мои-то! Мои-то! Гоголеведы! Ведь снова смотались из Москвы! – смеясь, проговорила Пулька. – Одно хорошо, что квартиру хоть на время освободили!

– Пулхэрия, а зачем тебе квартира-э, позволь узнать? Для свиданий? – подозрительно спросил Аркадий Серапионович.

– Нет. Дышать свободнее, – ответила она и рассказала последние новости о поисках ребра Гоголя.

Судя по Пулькиному рассказу, события разворачивались следующим образом.

Аполлинарий Модестович пробыл в Кишковерстске почти месяц. Он каждый день ходил в краеведческий музей и доказывал директору, что ребро во втором зале вовсе не реликвия города, вовсе не останки его основателя – какого-то совершенно неизвестного историкам польского пана, а не что иное, как ребро великого русского писателя – Николая Васильевича Гоголя, автора бессмертной поэмы «Мертвые души».

Директор поначалу не слушал истового гоголеведа, потом смотрел на него выпученными глазами, принимая за сумасшедшего, а к концу недели бегал от него из первого зала музея во второй – по кругу. Пытался запираться от ненормального гостя из Москвы и у себя в кабинете, и в подсобке, где хранятся сомнительные экспонаты, покрытые толстым слоем пыли, но тщетно – пару раз Аполлинарий Модестович чуть не выломал дверь. Директор грозился обратиться в милицию, к городским властям, даже к каким-то влиятельным (он подчеркнул – очень влиятельным) людям Кишковерстска. Пулькин отец даже почувствовал в этом «подчеркивании» неприятный запашок. Но ничто не могло остановить его.

Аполлинарий Модестович в свою очередь сначала официально объяснил, что ему надо, потом просил несговорчивого директора подобру-поздорову расстаться с ребром, затем перешел на слезно-умоляющий тон и пообещал дать расписку об изъятии реликвии, но все бесполезно. Тогда гоголевед перешел к крайним мерам – как было написано выше, он принялся гоняться за хранителем ценностей города Кишковерстска и дошел до того, что выследил, где тот живет. Пулькин отец не оставлял свою жертву ни на минуту – он словно тень везде и всегда следовал за ним. Даже отказался от гостиничного номера, чтобы не платить лишних денег, а ночью обосновался на коврике у порога дома директора краеведческого музея. Утром он встречал его измученной улыбкой, стоило тому только приоткрыть дверь своей квартиры, вечером – провожал весь истерзанный, но улыбающийся, пока у него перед носом не захлопывалась дверь. Так продолжалось около трех недель.

И Аполлинарий Модестович пошел на крайнюю меру, прибереженную на самый исключительный случай – он предложил директору взятку. Тот отказался. Однако Пулькиного отца это не расстроило – он подумал, что просто предложил слишком мало, и на следующий день сумма взятки возросла вдвое. Хранитель снова отказался, но гоголевед отказывался верить, что директор краеведческого музея настолько честный, что не берет взяток. «Мало», – снова решил он. На следующее утро Аполлинарий Модестович гордо зашел в кабинет, сел напротив жертвы, которая перелистывала толстый учетный журнал, и пульнул увесистый конверт – тот исчез между страницами.

– Выйдите вон! – прикрикнул директор, не думая возвращать взятку.

Гоголевед покинул кабинет, будто под гипнозом. Он с отрешенным взглядом бродил по двум маленьким зальчикам краеведческого музея, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Плакали мои денежки! Плакали мои денежки!» Тут вдруг дверь кабинета распахнулась, и хранитель ценностей города Кишковерстска тихо попросил Аполлинария Модестовича войти.

Пулькин отец не просчитался, он попал в самое яблочко, не веря в честность директора. Теперь гоголевед дал столько денег, от количества которых хранитель отказаться не смог.

– Я принимаю ваше предложение, – сказал он, будто делая огромное одолжение, однако при этом пугливо, с опаской глядел по сторонам – нет ли во всем этом какого-нибудь подвоха и не отведут ли его прямо сейчас под белы рученьки в надлежащие органы. – Но с одним условием – вы должны написать расписку, что изъяли останки основателя города... – он задумался, – ну, допустим, на месяц, и ровно через месяц обязуетесь их вернуть в целости и сохранности.

– А если научно будет подтверждено, что это не останки основателя города, а действительно ребро великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя, автора бессмертного «Носа»? – удивился Пулькин папаша.

– Тогда катитесь на все четыре стороны! – теряя самообладание, воскликнул хранитель сомнительных реликвий, а Аполлинарий Модестович понял, что нужно соглашаться на все, иначе не видать ему ни собственных денежек, ни вожделенного ребра, и он быстро и небрежно настрочил расписку, после чего два ненавистника пожали друг другу руки, а директор на прощание заверил гоголеведа, что его деньги будут потрачены с пользой для дела, а именно, на открытие третьего зала краеведческого музея.

По приезде в Москву супруги арендовали на месяц ячейку для хранения драгоценного ребра в коммерческом банке и, купив билеты (причем обратных билетов они купили три, не сомневаясь, что Микола Тарасович Яновский – потомок Гоголя, поедет с ними в Москву) на последние деньги вчера вечером покинули бескрайние российские просторы и отправились в дивные дали вольной Украины. На Полтавщину. В богом забытую хату, что стоит на отшибе от воспетого когда-то Гоголем хутора, который расположен недалеко от Диканьки.

– Я с ужасом ожидаю их приезда! Они снова приволокут этого ненормального потомка-таксидермиста, он опять заполонит квартиру своими вонючими чучелами и будет петь непотребные песни. А главное, что мне придется снова освобождать для него комнату! – печально заключила Пулька.

– Ничего, Пульхэрия, голубонька, не переживай так! – утешил ее Аркадий Серапионович, взяв за руку. – Поживешь у меня-э.

На улице стало совсем темно, я включила фонарь, и вдруг меня словно кипятком окатили. «Задвижка! Заглушка! Кузя!» – молнией вспыхнуло в моей в голове, и я опрометью понеслась в дом. Наверняка проктолог – мастер по растопке печей – и понятия не имел о том, что можно умереть от угарного газа.

Я влетела в кухню – вроде бы газом никаким не пахнет. В печке дотлевали угли. Метнулась в комнату, зажгла ночник – и задвижка, и заглушка были выдвинуты. Значит, все-таки Аркадий Серапионович действительно умел растапливать печь. Я задвинула их, чтобы тепло не улетучилось, как вдруг услышала за спиной шуршание.

Кузя не спал, а сидел на кровати и пытался завернуть гору фантиков из-под шоколада в один, чтобы создать вид, что он съел всего одну шоколадку, а не половину той кучи, что мне привез из Швейцарии Влас.

– Ты почему не спишь? – шепотом спросила я.

Будущее дарование со страхом посмотрело на меня и даже пригнулось, будто ожидая затрещины. «Анжелка совсем его доконала», – подумала я и, присев на краешек постели, сказала:

– Кузя, а давай маме не будем ничего рассказывать?! Хочешь пить?

– Да, – кротко сказал он.

– Отдай мне все фантики, я их выкину, – я протянула ему стакан сока. – А теперь ложись спать. Ладно?

– Ты доблая, – заметил он, а я убрала весь шоколад в кухонный шкаф и собралась было уходить, как Кузя спросил: – Ты насла новые квалтилы лозовых полосят и длаконов?

– Да, они теперь живут в пальмах, которые купил мой муж, – сказала я и хотела было пригласить его в гости, поискать их в новых хамеропсах Власа, но вспомнив, чем это закончилось в прошлый раз, удержалась, и вместо этого пожелала спокойной ночи.

– Ты можешь хоть сейчас не переводить свои инструкции к электровеникам?! Это в конце концов неуважительно! – кричала Икки на Овечкина, который царапал что-то в блокноте на коленях при ярком свете фонаря.

– Умолкни! – буркнул он.

– Молчи, женщина! – тут же подхватил Иннокентий.

– А тебя я вообще уволю! – расходилась Икки.

– Тогда я гасскажу все тайны вашего секгетного пгедпгиятия! – Он задумался и добавил: – И пго тогпеды тоже!

Бывший бабушкин ученик вытер о комбинезон каменщика руки, измазанные в кетчупе, встал и пошел по направлению к калитке.

– Кеша, ты куда? – забеспокоилась Света, но он даже не обернулся.

Мы повскакали с мест и пошли за Иннокентием. Тот лихо сиганул через забор и отправился в никуда. Я открыла калитку, «жена» бросилась за «мужем» вдогонку, мы тоже вышли на дорогу – конструктор упаковок для микроторпед быстро удалялся – в лунном свете еще виднелось одно торчащее кверху «ухо» кроличьей шапки. Вскоре и оно исчезло. Лишь далеко-далеко светилась светоотражающая полоса на жилетке.

– Он что, в Москву пешком отправился? – спросила Пулька.

– Да кто его знает! – раздраженно ответила Икки.

– Его надо догнать! – решила я.

– Как же, догонишь его! – усмехнулась Икки.

– Может, на машине-э, – предложил Аркадий Серапионович.

– Нет-нет, мы все выпили, – отверг тут же эту идею Влас.

– Адочка могла бы его вернуть, – задумчиво проговорила я.

– Вот еще! Он меня дурой обозвал, а я за ним побегу! Побегу! Я – великий модельер всех времен и народов! За ним побегу?! – И тут Адочку понесло. Видимо, в голову ударило шампанское, и она принялась доказывать, что теперь не сыщешь ни одного профессионала, кроме нее, который бы отличил стиль барокко от готического, что одеваться никто не умеет – все ходят, как попугаи разноперые, ни у кого нет вкуса. – Я вот сама себя одеваю! Да! Одеваю! И вяжу, и шью, и даже украшения делаю! – Она кинулась в дом, а через минуту трясла ожерельями из пивных крышек и канцелярских скрепок.

– Вы – гений, Адонька! – восхитился Пулькин поклонник, и Адонька переключилась на него – так, что Аркадий Серапионович, кажется, был уже не рад, что похвалил ее.

– Пойдемте за стол, – предложил Влас. – В конце концов, за ним же побежала эта полная девица. Не помню ее имени.

И все со спокойным сердцем вернулись на свои места.

– Давайте выпьем за то, чтобы Света догнала Иннокентия, – предложила Икки.

– Догнать – это полдела, его привести еще нужно каким-то образом, – заметила Пулька.

– Вот и следующий тост готов! – обрадовалась Икки.

– Слушайте, а поехали завтра смотреть на торговцев из рыбной лавки! – предложила Пульхерия, разгоряченная вином.

Все поддержали ее, за исключением Анжелки, которая сказала, что завтрашний день будет полностью посвящен рисованию на пленэре. Я колебалась.

– Ну, не съедят же они тебя! И потом, ты вообще можешь им на глаза не показываться, скажешь только, где они стоят, и все. А ты, Огурцова, совсем сдвинулась! Хватит ребенка истязать – пусть хоть день отдохнет! – Пулька настояла на своем, и было решено, что завтра мы все поедем глазеть на торговцев из рыбной лавки.

Разошлись только к двум часам ночи.

– Наконец-то мы одни! – радостно воскликнул Влас, когда мы поднялись на второй этаж. – Неужели это правда? Мне не верится! – Он страстно поцеловал меня и повалил на кровать.

– И правильно делаешь, что не веришь, – на лестнице послышались чьи-то тяжелые шаги и горькие всхлипы.

– Черт! – выругался Влас.

– Он так бежал, – сквозь слезы говорила Света, – так бежал, что я потеряла его из виду и вернулась.

Иккина помощница проревела на соседней кровати до четырех утра, а мы с Власом утешали ее как могли.

В начале пятого явился Иннокентий – шапка его съехала на глаза, из носа шла кровь.

– Где ты был? – грозно спросила я.

– Где? – все еще всхлипывая, прошептала Света. – Мы все за тебя так волновались!

Бывший бабушкин ученик поначалу вообще ничего сказать не мог – только мычал да заикался. Потом залепетал что-то совершенно бессвязное. Я принесла перекись водорода, и мы втроем принялись останавливать кровь.

Иннокентий сидел и гнусавил, задрав голову, очевидно, пытаясь рассказать нам, что же с ним произошло после того, как светоотражающая полоса на его жилетке уже ничего не отражала вдалеке – после того, как не только мы потеряли его из виду, но и хлюпающая Света.

– На меня набгосились! – наконец членораздельно произнес он. Дальше он долго и путано рассказывал, что его занесло на какую-то лесопилку, где он прилег на бревно, решив поспать до утра, как откуда ни возьмись перед ним в темноте выросло человек пять, а может, десять (Иннокентий точно не помнил) и нагло потребовали денег:

– Гони, туггики, они сказали, – жаловался конструктор упаковок для микроторпед.

Денег, конечно, у него не оказалось, и кончилось тем, что мужики разозлились и избили бедного бабушкиного ученика.

– А зачем ты вообще-то убежал? – спросила я.

Иннокентий молчал – кажется, у него не было ответа на этот вопрос.

– Да, зачем? – допытывалась Света.

– Жестокие! Все жестокие! И згые! – Иннокентий, по-моему, собрался плакать.

– Это я-то злая?! – отчаянно закричала Света. – Я, которая догоняла тебя? Все ноги сбила, а потом всю ночь проревела?!

«Муж» смотрел на свою избранницу широко раскрытыми глазами и молчал.

– Отвечай! Я – злая? Да? Отвечай! – требовала Иккина помощница.

– Давай мигиться, – схитрил конструктор, и Светлана тут же замолчала. – А? Давай мигиться?

– Ладно, – быстро согласилась она, и мы с Власом улеглись, надеясь поспать хоть пару часов.

Только меня окутала дремота, как сквозь зыбкий сон проникло:

– Пгости меня? А?

– Ладно.

– Пгостила?

– Да.

– Ну, пгости меня.

– Хорошо, только больше не убегай.

– Давай мигиться?

– Кешенька, ну мы помирились.

Подобный диалог продолжался до восьми утра. Влас сначала лежал молча, потом культурно подкашливал, намекая, что они тут не одни, затем кашлял в открытую – нагло и громко. После – приподнял голову, видимо, хотел что-то сказать, но не решился и, закатив глаза, уронил ее на подушку от отчаяния и безысходности.

– Точно помигились?

– Да, Кешенька, точно.

– Моя коговка!

– Никакая я не коровка! – И они опять начали ругаться.

С первого этажа донеслись голоса пробудившихся гостей.

– Давай помигимся!

– Да сколько же можно, в конце-то концов! – не выдержал Влас. – Вы всю ночь нам спать не даете!

– Ой! Пгостите, пожалуйста! – испугался Иннокентий.

– Простите! – проворчал мой ясный сокол, вскочил с кровати, быстро оделся и сказал: – Пойдем, Маш – нам ведь еще на торговцев рыбой ехать смотреть! Дурдом какой-то! А эти пусть дальше мирятся! – и Влас убежал на первый этаж.

– Смотрите-ка, Кузенька даже порозовел! Всего одна ночь на свежем воздухе, а каков результат! – восторгалась Икки, глядя на будущее дарование, у которого цвет лица, как, впрочем, и все тело было действительно розовым, но это отнюдь не являлось показателем здоровья – Кузьма за ночь покрылся красными шелушащимися пятнами. Малыш сидел на кровати, болтая ножками, и расчесывал себя до крови.

– Прекрати чесаться! – закричала Огурцова и схватила его за руку. – Ты чего вчера нажрался? А? Отвечай матери!

– Фи-и, Анжелонька, как грубо это вы-э, – заметил проктолог.

– Потому что я знаю! Это диатез! А у него диатез на шоколад! – довольно резко ответила она Аркадию Серапионовичу. – Смотри матери в глаза и отвечай, где ты взял шоколад?!

– Ты – бяка, такую-то мать! – Надо же, Кузя до сих пор не отучился ругаться матом – никакие кружки и секции не помогли.

– Я т-тебе!.. – Огурцова была в ярости.

– Анжел, ну где он мог взять шоколад, когда мы его сразу уложили спать?! – Мне показалось, что я непременно должна вмешаться.

– Не знаю, – растерялась она.

– А может, он... – начал было говорить Влас, но я сильно наступила ему на ногу, потому что знала, что именно он сейчас скажет.

– Что – может? – спросила грозная мамаша с жадностью, вероятно, предвкушая, что вот-вот и ей станет все известно.

– Может, у него так протекает процесс акклиматизации, – выкрутился Влас.

– Да, я тоже слышала, что такое иногда случается, особенно у детей, истощенных и утомленных умственной нагрузкой, – плела я.

Все пошли на кухню завтракать.

– Одевайся и приходи кашу есть! – крикнула Анжелка Кузе и, подумав, добавила: – Нет, это ж надо! Человеку скоро три года будет, а мозгов как не было, так и нет! И таланты в нем не откапываются... Может, на Степаниду переключиться?

– Рано еще, – заметила я и спросила: – Как она?

– Заезжала к ней пару раз, вроде нормально. – Огурцова говорила о своей грудной дочери, которую сплавила свекрови, как о девяностолетней старухе, к которой изредка заезжает посмотреть, не померла ли та. – Прекрати его баловать! Пусть сам одевается! – прикрикнула она на меня, в результате чего Кузя вышел на кухню в джинсах, ширинку которых каким-то непостижимым образом умудрился застегнуть на попе, и в свитере наизнанку.

– Он слишком мал, чтобы самому одеваться, – укоризненно сказала я Анжеле, на что она ответила:

– Вот как оделся, так пусть и ходит! В следующий раз будет знать, что ширинка должна быть спереди!

Наконец мы позавтракали и вышли на улицу (Иннокентий со Светланой остались дома, продолжая выяснять отношения). Икки наотрез отказалась ехать с Овечкиным в одной машине, а Кузя требовательно проговорил:

– Я с Маней ехать буду!

– Какая она тебе Маня?! – тут же среагировала почтенная мать семейства.

– Маня, – упрямилось будущее дарование.

– Тетя Маша она для тебя, а не Маня!

– Пусть зовет Маней, что тебе, жалко, что ли? – мне не хотелось быть «тетей» – у меня почему-то это слово ассоциировалось с нелепым словосочетанием «тетя лошадь». – Слушай, а что у вас с Овечкиным? Мне показалось, вы поругались... Чего это вы в разных машинах едете?

– Все просто ужасно! Вот уже две недели, как он не обращает на меня внимания! – затараторила Икки. – Как будто меня нет! Понимаешь? Он даже не здоровается со мной, не говорит «спокойной ночи».

– Это еще нормально, – заметила Анжелка. – Вот у нас с Михаилом совсем плохо, лучше б он меня не замечал.

– Маня, дай сакаладку, – шепнул мне на ухо Кузя – он все-таки уселся рядом со мной на заднее сиденье, а на почетном месте рядом с водителем восседала Огурцова.

– Ты что! Тише! А то мама услышит! И потом мальчикам нельзя есть столько сладкого, – прямо в розовое ушко прошептала я.

– Почему?

– У них от этого рожки вырастают, – брякнула я.

– Как у козьиков?

– Иногда и побольше, – усмехнулась я.

– Что это вы там шепчетесь? – подозрительно спросила Анжела.

– Пустяки. Так что с Овечкиным-то?

– Если б все было так просто – ну если б он меня не замечал там и все такое, я бы смирилась. Но не все так просто, – загробным голосом проговорила Икки – даже мороз пошел по коже.

– Да в чем дело-то? Не томи!

– Точно я сама еще не знаю, только чувствую, что он снова что-то затеял. Снова в его дурьей башке зреет очередная бредовая идея, как с операцией по смене пола или еще чего похуже.

– Почему ты так решила?

– Да? – Анжелка даже повернулась к нам. Влас, недовольный и невыспавшийся после сегодняшней ночи, не проронил ни слова.

– Он снова переводит все подряд, как тогда, когда копил деньги на операцию. Даже по подстрочникам с японского и корейского всякую дребедень, не говоря уж об инструкциях к электрочайникам, соковыжималкам и биоунитазам! А вот что у него сидит в дурьей башке – не говорит! Я уж жалею, что замуж за него вышла! Все-таки самым нормальным он был, когда к операции готовился.

– Да ладно уж тебе, все образуется, – утешила я Икки и, чтобы отвлечь от грустных мыслей, спросила об аптеке.

– Хоть здесь-то все хорошо. Ремонт закончили. «Эбатов и К*» в понедельник открывается.

На этой радостной ноте машина припарковалась у крытого магазина на центральной и единственной площади. Ягоды шиповника так и висели на голых ветках, никем не сорванные. Пулькина «каракатица» притормозила и встала позади нас.

– Загородите меня! А потом я спрячусь за щит – там есть щит! Не хочу, чтобы меня отчим видел, а то привяжется еще, – попросила я, и мы всей толпой отправились в магазин. – Вон они стоят – четверо с перебитыми носами на одну сторону. Ну, я пошла.

– Я сейчас за тебя отомщу, – ревностно сказала Пулька и растворилась в торговом зале. Я спряталась за щит, остальные делали вид, что рассматривают товар, однако все мои друзья, вывернув шеи, с любопытством глазели на четверку негоциантов. Те стояли без дела и о чем-то беседовали, как вдруг Эльвира Ананьевна хитро посмотрела на Николая Ивановича, перепрыгнула через тюк с крупой и оказалась в соседней кондитерской лавке. Однако бывший компаньон по торговле биотопливом никак не прореагировал на этот ее призыв.

– Мобыть, всем гнило, да нам мило! – выкрикнула она фразу, которая принадлежала Николаю Ивановичу, но тот молчал.

– Давай отсюда! – злобно воскликнула толстая женщина, торгующая сладостями, и добавила: – Старуха озабоченная!

Но вдовица не унималась – она подскочила к отчиму.

– Достала уже! – раздраженно рявкнул он.

– Мило, пока не простыло, – не унималась та и, видимо, ущипнула его под прилавком, на что тот раздраженно воскликнул:

– Совсем распустилася! – и убежал от нее в подсобку.

– Не хочет, – с грустью, словно оправдываясь, сказала она своим чадам.

В этот момент к Эльвире Ананьевне уверенными шагами подошла Пулька (наверное, решив, что наступил самый подходящий момент, чтобы отомстить за меня злостной вдовице).

– Мне 163 грамма мойвы, – потребовала Пулька.

– Может, сделаю 200 грамм? – услужливо предложила торговка.

– 163. Ровно, – Пульхерия была непреклонна.

– Ну, может быть, 150?

– 163. Ровно. Мне на пробу.

Ананьевна долго отвешивала на весах рыбу – ровно 163 грамма никак не получалось. Наконец она оторвала хвост, потом голову – безрезультатно, потом убрала с весов среднюю часть рыбины, заменив ее хвостом с головой, и, упаковав в пакет, протянула моей подруге.

– Что это вы мне хвостов с глазами понапихали? – возмутилась та, раскрыла пакет и, сунув туда нос, закричала на весь магазин, чтобы все слышали: – Да вы торгуете тухлятиной! Граждане! Граждане! Понюхайте! – Она схватила Икки за рукав и, протянув ей пакет, спросила: – Вам не кажется, что этой рыбой можно отравиться?

– Фу, – проговорила Икки, зажав нос, – меня сейчас вырвет!

– Гражданин, гражданин, рассудите нас, – обратилась она к Овечкину. – Может, у нас что-то с носами?

– Какая гадость! – понюхав, Овечкин демонстративно отвернулся от пакета.

С интересом наблюдая за друзьями, я не обратила внимания на то, что, пока они носились по залу с кульком тухлой мойвы, Адочка, держа на руках Афродиту, стояла напротив Шурика и о чем-то мило с ним беседовала. Что самое интересное, он отвечал ей! И что уж совсем немыслимо и невероятно – поцеловал ей напоследок ручку!

– Свежайшая, свежайшая рыбка! Шурик, Шурочка, Коленька! Ах, жаль Коленька убежал! Скажите, что рыбка только что из моря! Ее только что выловили! – доказывала Эльвира Ананьевна.

– Вы сами ловили? Сетями? А что, у вас тут и море, оказывается, есть? Какое – Азовское, Черное, Каспийское? Или ваша речка-вонючка растеклась до размеров Тихого океана? – не унималась Пулька.

– Пульхэрия, пойдем, дорогая-э, – попросил Аркадий Серапионович, а Пулька швырнула кулек в Эльвиру Ананьевну и, угодив ей прямо в лоб, громко сказала:

– Граждане, если не хотите умереть от отравления, никогда ничего не покупайте в этой лавке! Тут торгуют одной тухлятиной! А отравление рыбой грозит летальным исходом! Это я вам как врач говорю, – выкрикивала она уже в дверях – проктолог тащил ее из магазина волоком.

– Все. Теперь домой, – заявила Огурцова. – Кузе нужно пописать на пленэре. Вы мне обещали.

Собственно, в райцентре делать было уже нечего, и мы отправились в Буреломы.

Иннокентий со Светланой ходили кругами по огороду, держась за руки, не обращая внимания на деревянные дорожки, по колено измазанные в земле и глине (хотя точно не могу сказать, была ли то глина или что другое).

Анжелка немедленно усадила Кузю перед мольбертом и велела запечатлеть поле с кромкой багряного леса вдалеке, что виднелся между нашей баней и бывшим домом Славика Шпунькина.

Овечкин судорожно строчил что-то в своем блокноте, расположившись на лавке у крыльца. Аркадий Серапионович с Власом обсуждали то ли падение, то ли взлет доллара. Адочка слонялась по участку с отрешенным взглядом, не обращая ни на кого внимания – даже на Афродиту.

Я, Икки, Пулька и Анжела ушли в дом готовить обед.

– В общем, у меня все как всегда, – сетовала Икки. – Что толку, что я вышла замуж? Как была одна, так и осталась одна! И у родителей опять не пойми что...

– А что у родителей-то? – спросила я.

– Тоже разводятся? – в голосе Огурцовой послышалась надежда, и даже радость, что не одни ее предки собрались разводиться (вернее, отец).

– Ну, до этого пока не дошло, но мамаша возомнила себя звездой! Она ведь теперь на передаче «От меня нигде не скроешься» сидит в качестве зрителя, а тут ее вообще сняли в роли матери, у которой тридцать лет назад случился выкидыш. Оказалось, что этот выкидыш тогда не умер, а жив до сих пор. Одним словом, душещипательная сцена – зал рыдал, мамаша тоже рыдала, выкидыш от счастья заливался, а отец поверил и теперь говорит одно и то же с утра до вечера – мол, правду всю о тебе моя матушка в посмертном письме написала, и что письмо это она ни у какого Пушкина к Натали не списывала, а только честно все факты твоей распутной жизни изложила. Ничего не утаила – мол, истина то, что ты радовалась в мое отсутствие, что за тобой мужики бегали. Вот и дорадовалась до внебрачного ребенка.

– А мамаша что? – с любопытством спросила Пулька.

– Я, говорит, звезда, а ты ничтожество! В общем, ужас!

– Анжела, там Кузя за мольбертом уснул, – Влас прервал поистине ошеломляющую историю о встрече Иккиной мамаши с выкидышем.

– Вот до чего ребенка укатала! – злобно сказала привередливая покупательница и мстительница, и мы все кинулись в огород.

Кузя, свесив голову на грудь, посапывал – он крепко спал перед тремя неровными линиями на «холсте».

– Так и не нарисовал ничего! – разозлилась Огурцова. – Что я теперь Борис Борисычу скажу?!

Кузю отнесли домой, уложили на кровать. Он проспал до глубокого вечера.

– Давайте меняться, – ближе к ночи предложил Влас. – Я не собираюсь снова бодрствовать в компании «молодоженов», тем более что завтра предстоит четырехчасовая поездка в Москву.

Икки с Овечкиным сегодня были обречены на бессонную ночь – решили, что именно они разделят комнату второго этажа с Иннокентием и Светланой.

Однако в эту ночь не спал никто – внизу до девяти утра истошно орал Кузя, наверху «молодожены» то ругались, то мирились. У меня даже сложилось такое впечатление, что их отношения построены исключительно на сладости примирения после отчаянной ссоры.

– Что у тебя болит, Кузенька? – спрашивали мы наперебой.

– Все б-боить! – заикаясь, кричал он и снова заливался диким ревом.

– Ничего у него не болит! Просто он симулянт! Весь в отца! – настаивала на своем Анжелка.

– Ты п-плохая-я-я!

К семи часам утра у Кузи поднялась высокая температура, но диатез тут был ни при чем – пятна бесследно исчезли с его худенького тщедушного тельца.

– Ты ведь врач! Почему он весь горит?! – через каждые пять минут язвительно спрашивала Огурцова Пульку, всякий раз пытаясь доказать ее профнепригодность.

– Потому что у него мать – дура! – не выдержала Пульхерия. – Потому что ты измотала его по этим никому не нужным кружкам и секциям! Потому что он слишком маленький для такого бешеного ритма жизни! Вот почему!

Во всем доме, похрапывая, спала только Адочка.

– Девочки, его, наверное, нужно срочно отвезти в Москву, – тревожно сказала Икки.

– Действительно, какая разница, когда ехать – в десять утра или в двенадцать. Все равно завтра всем на работу, – поддержала ее Пулька.

– Собирайтесь, я сам отвезу вас с Кузей в больницу, – предложил Влас Анжеле.

– Когда ты приедешь? – засуетилась я, осознав, что сейчас уедут все, а главное – Влас, и я снова останусь наедине с кузиной и Афродитой.

– Я даже не знаю, что тебе и ответить, любовь моя, – печально сказал Влас. – Эта неделя у меня будет сумасшедшая, а в выходные Илья Андреевич снова попросил уладить кое-какие дела с поставкой машин в его автосалон. Ты ведь знаешь, я никак не могу отказать ему.

Я знала это, и в глубине души начала ненавидеть старшего коллегу Власа, жизнь которого сравнима только «с судном посреди морей, гонимом отовсюду вероломными ветрами».

– Да, конечно, я тебе постараюсь позвонить, – пообещала я.

Наскоро позавтракав, все сели в машины, кроме... Иннокентия. Он вцепился в калитку и, кажется, не собирался никуда ехать.

– Если ты сейчас не сядешь в машину, я тебя уволю! – прогремела Икки.

– Кешенька, поедем домой, – высунувшись в окошко, попросила Света.

– Мне и тут хогошо.

– Я его сейчас вместе с калиткой на багажник заброшу! – воскликнул Влас.

– Ой! Пгостите, пожалуйста! – Иннокентий отцепился от калитки и сел рядом с «женой».

– До свидания, Машка!

– Не скучай! – кричали мне друзья наперебой.

– Овечкин, можно тебя на минутку, – позвала я Женьку. Он нехотя вышел:

– Ну, чего?

– Не обижай Икки.

– Да ну ее, она ничего не понимает!

– А что она должна понять-то? Ты хоть объясни!

– Рано еще объяснять. Пока, Маш, не грусти тут.

«Он точно что-то затевает, Икки права», – подумала я, глядя на удаляющиеся машины. Дышать сразу стало как-то тяжелее.

Так незаметно промелькнули еще две ночи нашего с Власом медового месяца.

* * *

В понедельник утром произошло два знаменательных события. Часов в десять заявился Николай Иванович и изо всех сил принялся ломиться в калитку. Адочка тут же среагировала – она выбежала на улицу, вытащила свое оружие (хвойный освежитель воздуха) и хотела было использовать его по «назначению», но тут я крикнула с крыльца:

– Не смей! Это мой отчим!

– Шляются тут всякие, – разочарованно проговорила она и пошла на кухню, доедать дольку апельсина, которая составляла Адочкин завтрак.

– Здравствуйте, Николай Иванович, – вежливо поприветствовала я изменщика и обратила внимание, что на брюках его коричневого бессменного костюма на самом интересном месте лоснится пятно от подсолнечного масла, а пиджак порван в районе правой подмышки.

– Это... Пусти меня... Это...

– Не могу. Мама строго-настрого запретила пускать на участок посторонних.

– Это я посторонний?! Мрак! – гаркнул отчим и одарил меня своим неповторимым, полным гнева, взглядом (в том смысле, что взгляд этот повторить никто не может): глаза его смотрели в разные стороны – левый на меня, а правый – на гараж, где раньше стоял «жигуленок». Как это ему удается – до сих пор не пойму.

– Ничем не могу помочь. Вот приедет мама, с ней и разбирайтесь.

– А где это она? – прищурившись, спросил он.

– В Германии, кошек ищет, которых, между прочим, ваша пассия туда отправила, – съязвила я.

– Я за машиной приехал.

– Вы ж забрали! – удивилась я.

– За «Жигулями».

– А-а! Так ее мама в Москву отогнала.

– Совсем распустилися! Мрак какой-то! – Николай Иванович начинал сердиться. – Это что ж за апломб такой у всех!

– Ну, я не знаю, я тут ни при чем. Мама приедет, сами с ней и разбирайтесь. – Я собралась было уйти, как отчим вдруг позвал меня так жалостливо:

– Маш, а Маш...

– Что?

– А ты мне не достанешь это... Ну... Лекарства...

– Какие еще лекарства? Купите в аптеке. В райцентре четыре аптеки.

– Да там не продаются такие, я спрашивал...

– Какие – такие?

– Ну... – он переминался с ноги на ногу. – Это... Китайское – «Суньмувча», или «Чих-пых»...

– Или «Трик-трах», – добавила я. – Нет уж, со своими мужскими проблемами справляйтесь как-нибудь сами, – решительно ответила я и пошла домой.

– Маш...

– Ну, что?

– Мама уехала, да?

– Да. А что?

– Как ты думаешь, она со мной... Ну, это... Я с ней... Когда она кошариков привезет, она со мной не того?..

– Не знаю. Вам лучше самому с ней поговорить – того она с вами или не того, – сказала я, и вдруг мне стало его жаль – неухоженный, исхудавший, несчастный, с пятном на брюках... – как она приедет, купите ей букет цветов, торт и приезжайте мириться, – посоветовала я от чистого сердца.

– Ага, я еще и виноват! Торт им с цветами! Может, вам и квартиру в Москве подарить?! – возмутился торговец рыбой и пошел на остановку дожидаться автобуса.

После визита Николая Ивановича к дому на велосипеде подъехал Баклажан, схватился обеими руками за наш почтовый ящик и, держась за него как за спасательную соломинку, мотылялся взад-вперед, пока я к нему не вышла – Сизый уже с утра был абсолютно пьян. Он протянул мне «Литературную газету» и попытался было тронуться с места, как рядом с ним вырос дед Становой:

– Тыртурку при... Тыртурк?

Баклажан икнул и отдал «баяну» письмо из Германии от моей мамы.

– Это мое, а это ваше, – я выхватила письмо, отдала старику его долгожданную «Тыртурку» и убежала в дом, немедленно читать мамашино послание. Вот что она писала:

«Здравствуй, моя кровинушка, единственная моя родственная душа!

Доехала я благополучно, а теперь также благополучно проживаю у двоюродного брата Карла Ивановича. Приняли, конечно, без русского хлебосольства (на то они и немцы), но хорошо, хоть приняли.

По приезде я сразу отправилась в приют. Там у меня чуть было не случился сердечный приступ – ни одного моего кошарика не оказалось! Хозяин приюта (лысый толстый болван – по-русски ни бельмеса) что-то долго объяснял мне, гавкая, но я ничего не поняла, потом на пальцах показал, что всех моих котов забрали, а адресов, гад, не дал. Сказал только, что пятерых отправили в Вильгельмсхафен, пять – в Фленсбург, пять – в Любек, а пять тут где-то осталось. Я сразу рванула в первое место (просто невозможно выговорить названия этих городов! В результате чего перепутала Вильгельмсхафен с Бремерхафеном). Казалось, скитаниям моим не будет конца! Но главное то, что ни в Вильгельмсхафене, ни в Бремерхафене, равно как в Любеке и Фленсбурге, я не нашла ни одного своего пушистика.

Каково было мое удивление, когда, вернувшись на следующий день домой к двоюродному брату Карлуши – г-ну Штрюнку (знаешь, как переводится его фамилия? Уверена, не догадываешься! Кочерыжка!). Так вот, на соседней вилле г-на Кочерыжки я заметила кота. Это оказался наш Яшка – черный с белым треугольником на морде. Я ему: «Яшенька, иди ко мне!», а он посмотрел на меня, будто первый раз видит, и задницей ко мне повернулся! Я сначала разозлилась – думаю, ничем этот наш Яшенька от Навозного жука не отличается, а потом в голову мысль пришла – вдруг моим кошарикам что-нибудь вкололи, отчего у них теперь полная амнезия и они хозяйку родную не узнают!

Надеюсь, у тебя, дорогая моя, все в порядке.

Целую в обе щеки. Буду упорно продолжать поиски.

Обманутая, скитающаяся по чужбине, одинокая мать твоя».

– От кого письмо? – томно спросила Адочка. – От кого?

– От мамы.

– А-а, – безразлично протянула она и смиренно замолкла.

Кузина ходила из угла в угол все с тем же отрешенным взглядом, который я заприметила сразу по приезде из райцентра. Воспользовавшись ее спокойным состоянием, я удалилась на второй этаж, продолжать историю любви птичницы и пастуха. Но стоило мне вникнуть в текст и начать писать первое предложение после долгого перерыва, как на лестнице послышались шаги Адочки и лай Афродиты. Кузина села на кровать и вдруг заговорила своим обычным пронзительным голосом:

– Ах, сестрица! Сестрица! Моя дорогая сестрица! Я ничего не могу от тебя скрыть! Ничего! Ничего! – Она прижала руки к груди и выпалила: – Я влюбилась!

– В кого? – удивилась я и тут же спросила: – Уж не в Овечкина ли?

– Да в какого еще Овечкина! Нужен мне ваш Овечкин, как Афродитке пятая нога!

– В Серапионовича? – все больше и больше поражалась я.

– Ой! Нужен мне ваш проктолог! Очень он мне нужен!

– Неужели во Власа? – я растерялась окончательно.

– Нужен мне твой Влас сто лет! Ой! Прости, сестрица, прости! Он хороший – этот твой Влас, но не в него. Не в него я влюбилась!

«Неужели ее угораздило в Иннокентия влюбиться! Бывший бабушкин ученик на глазах превращается в плейбоя! Вот уж не ожидала!» – подумала я и спросила:

– Так кто ж твой избранник?

– Парнишка из магазина. Ну, он еще рыбой торгует. Его Шуриком зовут. Шуриком! Шуриком! Прекрасное имя, правда?

Уж чего-чего, но подобного выбора от Адочки я никак не ожидала! Эта Эльвира Ананьевна имеет какую-то непостижимую способность притягивать к своей ненормальной семейке наших родных и близких.

– Почему ты молчишь? Почему? Ты мне завидуешь? Да?! А еще сестра называется! – и Адочка захлюпала. Рассказывать о моем похищении, о холодном сарае с мышами – короче обо всем, что было связано с вдовицей и ее полоумным сыном, было бесполезно и поэтому ничего не оставалось, как сказать, что я, напротив, очень за нее счастлива.

– Правда? Правда? – и она утерла нос ладонью кверху. – Тогда поедем завтра со мной в райцентр? У меня свидание с Шуриком в магазине. Поедем? Поедем?

– Адочка, я буду тебе только мешать. Поезжай одна.

Тут Ада закричала, что я никогда не помешаю ей ни при каких обстоятельствах, снова начала было плакать, и я согласилась только с тем условием, что сегодня она не будет мне мешать работать.

– Конечно! Работай! Работай! Я тут рядышком посижу, как мышка. Как мышка! – радостно взвизгнула мышка и тараторила без умолку до вечера о достоинствах своего возлюбленного. Ночью я долго не могла заснуть от дикой головной боли, а когда мне наконец удалось это сделать, мне приснился кошмарный сон, будто Шурик привязывает мне на шею камень, а вдовица стоит подле и советует сыну:

– Потежельше, потежельше привяжи, а то всплывет!

Я проснулась утром в холодном поту, спустилась вниз – Адочка вырядилась во все розовое и, видимо, давно поджидала меня.

– Ну, как? Как я выгляжу? – допытывалась она. – Может, мне переодеться во все лиловое? В лиловое переодеться? – Я взглянула на Афродиту – собака тоже была в розовом.

– Нет, не стоит. Тебе очень идет розовый цвет, – сказала я, представив, что придется еще и Фродю переодевать. – Ты вообще сегодня прекрасно выглядишь.

– Правда? Правда? Тогда собирайся быстрее и поедем. Поедем! Я так нервничаю! Это первое свидание за пять лет! За пять лет! – восторженно вопила Адочка, пока я натягивала джинсы.

Наконец мы вышли из дома. Кузина чинно несла на руках Афродиту, чтобы та вновь не почувствовала подлинного вкуса свободы.

На «Гондурасе» стояли староста, бабка Шура и Свинорожка. Они тоже, видно, куда-то собрались, нацепив все как одна пышные юбки с люрексом. Стоило нам только появиться, как они демонстративно отвернулись и зашушукались – не сомневаюсь, что разговор шел о нас.

– Здравствуйте, – как ни в чем не бывало поприветствовала я их.

– Зы-сс, – сквозь зубы ответила баба Шура, не поворачиваясь.

Вскоре подошел автобус. Удивительно, но во вторник народу было столько, что даже на порожке стояли бабки в платках. Адочка забралась на ступеньку, но была вытолкнута самым беспардонным образом Клавдией и бабкой Шурой. Пришлось ждать следующего автобуса. Кузина кричала на всю деревню, грозясь отомстить злобным старухам и поджечь дома подружек.

– Адочка, отнеси Фродю домой. Ее раздавят, – посоветовала я, и она, взяв у меня ключи, скрылась за гаражом.

Пока кузина отсутствовала, на остановку подтянулись Нонна Федоровна с Козлятницей.

– А где твоя сумасъехамшая? – спросила Попова, тревожно озираясь по сторонам.

– Адочка пошла собачку отнести. Сегодня столько народу в автобусе, что бедное животное раздавят!

– Конечно, много народу! Праздник великий! – заголосила Козлятница, она вообще не умела нормально разговаривать – она пронзительно визжала. И если б не ее чрезмерно высокий голос, на нее вообще никто и никогда не обратил бы внимания. Мне она всегда напоминала амебу, неопределенные формы которой можно с трудом разглядеть под микроскопом.

– Какой праздник? Сегодня двадцатое октября, постный день, Покров был четырнадцатого, – размышляла я.

– Во городские! Ну, ничегошеньки не знают!

– Прямо стыдобищчена!

– Сегодня Отдание праздника Сретения Господня! Нехристи! – просветила меня Козлятница.

– Так Сретение Господне 15 февраля, а отдание, стало быть, 22 февраля, – растерялась я, а Козлятница махнула рукой, что означало – «с дураками не разговариваю».

Вернулась Адочка, и товарки немедленно отошли подальше – на безопасное расстояние.

Вскоре пришел дополнительный автобус – снова переполненный. Попова с Козлятницей, увидев, что мы пытаемся залезть в хвост, побежали в первую дверь. Я притулилась на ступеньке, прижавшись к поручню. Адочка не обратила внимания на мою протянутую руку, и тут произошло нечто совершенно необъяснимое (я, по крайней мере, сначала ничего не поняла), из-за чего в задней части автобуса поднялся дикий крик, а потом рев и вопли кузины. Только потом до меня дошло, что же случилось на самом деле.

Адочка, боясь снова быть оставленной в Буреломах, цеплялась за все, что попадалось ей под руки. В конечном итоге она нащупала нечто прочное... Ухватившись за это нечто указательным и безымянным пальцами, она подтянулась, и двери за ней захлопнулись. Потом раздались дикие вопли.

Этим нечто, за что ухватилась моя кузина, оказался раскрытый рот зевающей старухи из соседней деревни. А поняла я это, когда увидела, что нижнюю челюсть старухи тянет к выходу тонкая рука, увешанная браслетами из канцелярских скрепок с сильными, длинными, как щупальца паука кругопряда, до боли знакомыми пальцами. Бабка не растерялась и совершенно не по-человечески, а яко дикая волчица сначала укусила мою кузину за указательный палец, а потом накинулась на руку. Адочка кричала от боли, но старуха на этом не успокоилась и цапнула ее за щеку.

– Ах ты, курва! – вопила вне себя от боли и неожиданности моя кузина. – Свинообразное существо! Да я на тебя в суд подам! Сейчас же! В суд! Сниму нанесенные увечья и заведу на тебя уголовное дело! Тварь бешеная! Ты мне все уколы от бешенства оплатишь!

Адочка продолжала возмущаться и после того, как пассажиры автобуса сошли на остановке «Бурабчково» и, хохоча до упаду, направились на службу, которая, по их мнению, сегодня была посвящена Отданию праздника Сретения Господня. Громче всех заливалась Попова:

– Ой! Не могу! Покусали шибзданенную-то! О-хо-хо!

– Сестрица! Сестрица! Сестрица! А вдруг у нее и вправду бешенство? – И от этой мысли у кузины открылся рот, а в глазах застыл ужас. – В больницу! Немедленно! Сорок уколов в живот! Сорок уколов! Ты не против, если я задержусь у тебя, пока не доделаю уколы? Нужно позвонить на работу, отложить выставку! И все из-за этой старой дуры!

– Адочка, но с чего ты взяла, что у нее бешенство?

– Вот с чего! Вот с чего! – возмущалась она, показывая мне свежие укусы. – Если животное, то есть старуха не бешеная – она не будет кусаться! Это я по Фроде знаю!

– Но ты же ей челюсть вывернула!

– Правильно сделала! Правильно сделала! Лучше без челюсти ходить, чем с такой выдвинутой, как у нее! – с азартом и злостью говорила Адочка.

Насилу уговорила я кузину отказаться от сорока уколов в живот:

– Во-первых, это довольно неприятная и болезненная процедура, во-вторых, нет гарантий, что у бабки бешенство – может, она СПИДом больна или еще чем-нибудь, – услышав слово «СПИД», Адочка с нескрываемым страхом впилась в меня глазами, и я пожалела о том, что сказала, и тут же исправила свою ошибку: – Но скорее всего бабка здоровая как лошадь. Ты сама-то подумай, откуда в этой глуши может быть СПИД и к тому же у старухи с таким выдвижным подбородком?! Кому она нужна-то?!

Адочка захохотала и, решив не менять своих планов из-за какой-то сумасшедшей, прямиком направилась в крытый магазин на центральной и единственной площади райцентра. Я же пошла на телеграф позвонить Власу и членам содружества.

– Через час у входа в магазин! – крикнула я ей напоследок.

Первой я позвонила Анжелке, узнать, как там Кузя.

– У меня все просто ужасно! Ужасно! – кричала мне в ухо Огурцова. – Кузю положили в больницу, врачи говорят, что у него нервное истощение от чрезмерных физических и умственных нагрузок. Лежит под капельницей! А я во всем виновата!

– Почему ты не у него? – удивилась я.

– А кто меня туда пустит?! Меня сейчас к детям на пушечный выстрел не подпускают! Там теперь Лидия Ивановна дежурит, отец со Стехой сидит, а Михаил переехал к ним и грозится меня родительских прав лишить за насилие над ребенком! – и она залилась слезами. – Мало того – мы разводимся – это дело уже решенно-о-е, – взвыла она и бросила трубку.

Чтобы поподробнее обо всем узнать, я позвонила Икки, но та уже ушла в аптеку – трубку взял Овечкин:

– А чего она ждала-то?! – прогнусавил он. – Понятное дело, что ее родительских прав хотят лишить!

– Какой-то ты стал жестокий! – выпалила я. – Да, я не поддерживаю Анжелку, но материнских прав лишают только алкоголичек и рецидивисток!

– А давно ли она пить-то бросила?!

– Жестокий ты стал, Овечкин! – повторила я, потому что мне больше нечего было сказать. – Как Икки?

– Так же, как и позавчера! Никаких положительных изменений в ней не наблюдается.

– Злой ты стал, Овечкин!

– Она меня не понимает! Глупая она какая-то! Силы у меня кончаются ее терпеть! Ну, ладно, ты мне мешаешь, пока, – и он, как Огурцова, бросил трубку. Я не узнавала нашего доброго, мягкого и отзывчивого Женьку – он становился монстром.

Пульке звонить было бесполезно – у нее по вторникам обычно плановые операции, и я решилась позвонить Мисс Бесконечности, но услышав дядино «Дэ!», я нажала на рычаг.

На десерт был Влас – ему я позвонила последнему, чтобы он хоть как-то поднял мне настроение после инцидента в автобусе и разговоров с Огурцовой и обезумевшим Овечкиным. Однако и Влас сказал, что дико соскучился по мне, приехать в эти выходные никак не сможет, потому что Илья Андреевич в который раз официально попросил его уладить какие-то дела с поставкой машин в автосалон.

Ровно через час я стояла у входа в магазин и с нетерпением поджидала Адочку, стараясь не смотреть на кусты шиповника, что навевали не самые лучшие воспоминания моей жизни. Прождав кузину полчаса, я не выдержала и зашла в магазин. Шурика за прилавком не было, и я заглянула в подсобку.

На деревянных ящиках сидели Адочка с моим бывшим женихом, склонив головы над низеньким самодельным столом.

– Болван! Ты себе на сантиметр больше отмерил! Жлоб! – весело кричала кузина.

– Ничего не больше! Посмотри! – промычал Шурик и усмехнулся.

Они были очень заняты – настолько, что не заметили, как я почти вплотную подошла к ним. Мне было интересно, что могло быть между ними общего, что могло мою сестру привлечь в этом ужасном, слабоумном торговце из рыбной лавки, который два месяца назад предлагал своей матери меня утопить.

Оказывается, объединяла их... плитка шоколада, которую они делили по линейке вот уже в течение полутора часов и никак не могли прийти к общему знаменателю.

– Дай сюда линейку! Дай! Теперь я измерю! Потому что ты хочешь меня обмануть и заграбастать большую половину! – возбужденно воскликнула Адочка и выхватила у Шурика транспортир.

– Девяносто градусов – ровно половина! Под прямым углом!

– Ада, ты остаешься? – не выдержала я.

– Сейчас! Сейчас! Отломлю!

– А она что тут делает? – растерянно проговорил Шурик. Его и без того лошадиное, удлиненное лицо еще больше вытянулось от изумления.

– Это моя сестрица! Маша! Сестрица моя! – Адочка завернула половинку плитки в фольгу и, пообещав, что приедет завтра, выпорхнула за мной на улицу.

– Зачем ты унижаешься? Зачем делить по линейке шоколад? У нас дома целая гора этого шоколада! – раздраженно ворчала я по дороге домой.

– Потому что он не захотел отдавать мне целую, – довольно убедительно заявила кузина.

Октябрь подходил к концу. За окном падал снег и тут же таял. Я пыталась писать роман о птичнице и пастухе в то время, когда Адочка уезжала в райцентр на свидания к Шурику. Однако для полноценного творческого процесса тех четырех часов в день, пока кузина со своим возлюбленным делили по линейке шоколад в подсобке бестолкового крытого магазина на центральной и единственной площади, было явно недостаточно. И я решила последовать примеру великого Бальзака – то есть писать исключительно по ночам.

Напившись в десять вечера крепкого кофе и выкурив полпачки сигарет – именно к тому времени, когда сестрица ложилась спать, на меня нападало вдохновение, и я под воздействием кофеина и никотина строчила с двадцати трех до семи часов утра. Потом меня косил сон, и я засыпала, недовольная собой, с мыслью о том, что никакого Бальзака из меня не получится, потому что французский романист писал с двадцать первого часа до восьми, потом принимал ванну, а с девяти утра до двух дня читал и переписывал корректуры.

Адочка будила меня в десять, и я как вареная курица сидела подле нее и слушала о сильных сторонах, добродетелях и преимуществах моего бывшего жениха. Оказалось, что Шурик обладает врожденным чувством справедливости, которое выражается в том, что он еще ни разу не обманул ни кузину, ни себя, ровно деля плитки шоколада.

Затем Адочка обычно отправлялась на свидание, перед которым долго прихорашивалась у зеркала и обильно брызгалась хвойным освежителем воздуха. Я в это время ложилась спать.

После свидания кузина снова будила меня и возбужденно рассказывала о новых, обнаруженных сегодня положительных чертах ее избранника.

Надо сказать, что буреломцы по отношению к Адочке сменили гнев на милость. Полагаю, Нонна Федоровна рассказала им о намерении моей кузины подать в суд на искусавшую ее в автобусе старуху из соседней деревни. А слово «суд» действовало на местных жителей магическим образом – короче, Адочку зауважала вся деревня из-за боязни, что она в любой момент по любому поводу может на любого подать в суд.

Попова прикусила язык и больше уж не обзывала мою сестру «шибзданенной» или ненормальной девицей.

В пятницу, ближе к вечеру, когда мы с кузиной сидели на лавке у крыльца (я все-таки надеялась, что Влас приедет, и ждала его), Нонна Федоровна осторожно подошла к забору и, вежливо поздоровавшись, угостила Адочку залежалой карамелькой «Клубника со сливками» – внутрь заходить не рискнула (мало ли что) и благоразумно удалилась. Через полчаса пришла баба Шура.

– Здравствуй, Адочка! – подобострастно воскликнула старуха, потом, между прочим, поприветствовала меня и, протянув через калитку свои фирменные пироги с луковой начинкой гигантских размеров, немедленно ретировалась.

Влас так и не приехал. К вечеру я снова накачалась кофеином с никотином и уселась писать о запутанных отношениях любовного квадрата – справного парня Афанасия, которого пыталась споить и соблазнить женщина легкого поведения Шура Уварова, о пропащем алкоголике и дебошире Нилке Колчине, что был влюблен в Шуру, и о недоступной, пригожей птичнице Ляле, которая в глубине души любила и ревновала к Уваровой слишком внушаемого и постепенно опускающегося от доски почета на пригорке до доски позора в низине у реки пастуха.

На следующее утро в комнату влетела Адочка – она кружилась по второму этажу и кричала:

– Пляши! Пляши! Тебе письмо! Танцуй!

Голова моя раскалывалась, я совершенно не выспалась (пытаясь дорасти до Бальзака, я работала минувшей ночью до восьми часов). Я три раза подпрыгнула на кровати, и кузина протянула мне письмо от мамы, сказав, что уезжает к Шурику.

«Здравствуй, моя кровинушка, моя родственная душа! – писала мамаша. – Спешу тебе доложить, что Карл Иванович оказался такой же сволочью, как и охранник Веня, и Григорий, и торговец рыбой, и все остальные особи мужского пола.

Также спешу доложить, что господин Кочерыжка выгнал меня из дома, но ты за меня не волнуйся – я теперь живу в средневековом замке на горе и с этой горы плюю на Кочерыжку и на заклятого моего врага Карла Ауспутцера.

Дело в том, что как-то вечером я проходила мимо замка с высоченным забором (не то, что на нашем огороде) и увидела на этом самом заборе... Кого бы ты думала? Ни за что не догадаешься! Рыжика! Нашего Рыжика, которого я подобрала у мусоропровода в день рождения Мисс Бесконечности. Я позвала его, и он меня узнал! В этот момент к замку подъехала машина, из нее вышел худой мужчина (мой ровесник) с волосами блекло-рыжего цвета и, судя по всему, принялся отстаивать свои права на моего Рыжика. Через час прибыл переводчик, и все разъяснилось. Оказывается, он купил кота в приюте. Поначалу он ни в какую не хотел мне его отдавать, но через три часа споров и уговоров все-таки согласился. Я позвонила в Москву подонку Ауспутцеру и попросила помочь перевезти Рыжика на его историческую родину, на что эта свинья сказала, что он и так во многом мне помог, и дальше я должна действовать самостоятельно (это касается и моего проживания у г-на Кочерыжки). Я по-всякому обозвала его и бросила трубку, а херр Гюнтер Корнишнауцер (временный хозяин Рыжика) любезно предложил мне погостить у него, пока я не найду всех своих пушистиков.

С тех пор прошло пять дней, и херр Гюнтер решил помочь мне с поисками, а также с перевозкой животных в Россию. И еще он хочет передать какую-то реликвию, оставшуюся от его родовитых предков Гогенцоллернов (династии бранденбургских курфюрстов, прусских королей и германских императоров, которые выражали интересы реакционного юнкерства и которые ведут свое происхождение от франконской ветви швабского графского рода и многие из них входили в Тевтонский орден) то ли в Оружейную палату, то ли в Алмазный фонд.

Короче говоря, мы приедем вместе с херром Гюнтером, а если увидишь Навозного жука, скажи, чтобы готовился к разводу.

Надеюсь, у тебя все в порядке, целую в обе щеки.

Обманутая старым изменщиком мать твоя, скиталица».

«У мамы снова появился поклонник – родовитый герр Гюнтер (которого она упорно называла на немецкий лад – херром) с длинной собачей фамилией Корнишнауцер и, судя по всему, у него по отношению к моей «муттер» серьезные намерения», – подумала я и снова заснула.

В понедельник Адочкино свидание отменилось, потому что, кроме Шурика, ехать за рыбой на оптовый рынок было некому. По словам кузины, Николай Иванович, погрузив свои вещи в машину и крикнув напоследок: «Совсем достали!», сбежал от вдовицы в Москву.

Адочка целый день сидела рядом со мной, не давая ни спать, ни работать, размышляя о том, как я плохо выгляжу, как безвкусно одеваюсь и что мне немедленно надо худеть. Она все еще вязала кособокий ромб с дырами на толстых пластмассовых спицах из ниток, похожих на скрученную вату, бешеного цвета электрик. Понедельник выдался для меня поистине днем тяжелым.

Во вторник сестра, окрыленная скорой встречей с любимым, укатила рано утром в райцентр, а появилась дома только во второй половине дня.

А в среду... В среду внеурочно приехал Влас! Он разбудил меня в три часа пополудни и, не поздоровавшись, в ужасе воскликнул:

– Машка! Твоя бабушка сбежала!

Я, ничего не понимая, подумала, что происходящее – это всего-навсего продолжение сна, и накрылась с головой одеялом.

– Маша! – он тряс меня за плечи. – Твоя бабушка сбежала!

– Как сбежала? – До меня начало доходить, что это далеко не продолжение сна, а суровая действительность.

– Пять дней назад! Одевайся скорее! По дороге тебе все расскажу! – Влас находился в крайнем возбуждении. Я хотела было спросить, куда мы едем, но не рискнула. – Хорошо Ада здесь – посмотрит за домом.

– Адочка, я приеду... Когда я приеду, Влас?

– Завтра, – отрезал он и выскочил на улицу.

– Завтра, – повторила я. – Только у меня к тебе одна просьба – не пускай никого в дом и сама никуда не выходи до моего приезда, ладно?

– И к Шурику нельзя? Да что случилось? Что случилось? Случилось что?

– Моя бабушка куда-то сбежала. Приеду, все расскажу. Пока, – и я, захватив куртку, выбежала за Власом.

– Я знаю короткий путь, – заверил он меня, как только машина тронулась. – Будем на месте через два—два с половиной часа.

– Объясни, что же все-таки произошло! – потребовала я.

И Влас рассказал то немногое, что знал, – остальное я додумала сама.

Олимпиада Ефремовна позвонила сегодня утром внуку и сказала, что ее подруга вот уж пять дней, как сбежала в деревню к искусственному осеменителю коров, то есть к Панкрату Захаровичу, и теперь проживала у него. Пять дней Жорик с Гузкой тянули время, ведь дядя плохо водит машину и в жизни бы не сел за руль, чтобы проехать четыреста километров даже за своей родной матерью. Больше всех возмущалась Оглобля – дочь осеменителя, что живет двумя этажами ниже, да ее крикливый муж-толстячок. Они пребывали в смятенном состоянии, боясь, что дом в деревне, где они проводят свой отпуск, приберут к рукам родственники старухи Джульетты. Но они тоже не могли поехать к отцу. По двум причинам – во-первых, у них вовсе машины не было, а во-вторых, буквально на следующий день после побега влюбленных Оглоблю отвезли в больницу с аппендицитом.

Неясными оставались лишь некоторые незначительные детали: как Панкрат Захарович оказался в ноябре в Москве – ведь дочь приглашала его только один раз в году – посторожить квартиру, когда они с мужем-толстячком отправлялись к нему в деревню на отдых, и то, как влюбленные, находясь под постоянным присмотром со стороны детей, смогли убежать.

Но, надеюсь, скоро выяснится и это.

– Ах, совсем забыл. Вот, возьми! – и Влас, поведав мне подробно то, что узнал сам от Олимпиады Ефремовны, протянул мой последний роман о неземной любви, предательстве и измене, который назывался «Плотоядный прелюбодей».

– Ты был в издательстве?! – удивилась я.

– Да. Мне позвонила эта, как ее... Люба и сказала, что нужно срочно забрать авторские экземпляры – они, мол, ей мешают и только место занимают. Одну я тебе привез показать, остальные девять дома оставил.

– Спасибо, милый! А что еще Любочка сказала?

– Она какая-то сердитая была и сказала, чтобы ты поскорее роман свой последний сдала. И еще спросила, когда ты наконец приедешь, – судя по тону Власа, он был чем-то недоволен – чем-то, что никак не было связано с побегом Мисс Бесконечности.

– Почему ты такой хмурый? Ты устал? Или что-то еще случилось? – допытывалась я.

– Случилось! – раздраженно прикрикнул он и перевернул книгу, на обратной стороне которой красовалась моя фотография: я только что проснулась и сижу на постели с распущенными волосами в ночной рубашке, съехавшей с плеча, а внизу надпись: «Я пишу романы, потому что больше ничего не умею, а кушать-то всем хочется!»

– Что это?! Ты можешь мне объяснить? Почему на обложке своей книги ты сидишь полуголая с растрепанными волосами, как будто только что с кем-то переспала! Это порнография какая-то! – возмущался он. – Как ты могла предоставить издательству такую похабную фотографию?! Мне эта твоя Люба сказала, что ты особенно настаивала на этом снимке! Позор!

– Да, но Любочка обещала подправить ее на компьютере, сделать фон... – растерялась я. – Я, как выражается Нонна Федоровна, не фотогигиеничная, это единственный снимок, где я неплохо получилась.

– Не сомневаюсь! – расходился Влас. – А эта дурацкая надпись! – «Я пишу романы, потому что больше ничего не умею, а кушать-то всем хочется!» – развернув к себе книгу, прочитал он. – Тебе что, есть нечего?! Или ты думаешь, что я не в состоянии тебя обеспечить? Можешь вообще не писать своих дурацких романов! – выпалил он.

«Может, они действительно дурацкие – мои романы, – задумалась я. – Может, они никому не нужны? Может, их никто и не читает вовсе, а я ночи не сплю, как Бальзак. Но если они дурацкие и никому не нужны, тогда почему Любочка требует побыстрее сдать новый? – гадала я, и ответ пришел сам собой: – Потому что все те, которые я написала, народ уже прочитал и требует новых. Значит, не зря я пишу, как Бальзак по ночам», – эта мысль о моей нужности народу мгновенно утешила меня.

– Кто тебя фотографировал? – с пристрастием допрашивал Влас. – А? Отвечай? Кто?

– Не помню. Или Славик, или Юрик... Нет, не помню. Наверное, Толик, – я отчаянно вспоминала, кто щелкнул меня поутру в постели. – Не-е, точно не Юрик. Мы с ним прожили всего две недели, а потом развелись – он, вероятнее всего, не успел бы, да и фотоаппарата у него не было. Это, наверное, Славик – мой первый муж. Да, да – это Славик.

– Ну, наконец-то мы вспомнили! – с издевкой проговорил Влас, и губы его от злости превратились в тоненькую, почти бесцветную ниточку. – А ты уверена, что это Славик, а не Владик, Шурик, Ларик или какой-нибудь Димик? А может, это Кронский? Он? Отвечай!

– Я перечислила всех своих законных мужей! Ты прекрасно знаешь о них! А я, между прочим, вообще ничего не знаю о твоем темном прошлом! И вообще, как ты можешь называть мои романы дурацкими?! – Я отвернулась к окну, сделав вид, что страшно на него обиделась, но на самом деле я совершенно не обиделась, потому что обижаться – глупо. Так не приобретешь никакого жизненного опыта. Нужно просто делать выводы из складывающихся ситуаций и поступков окружающих. И сейчас я сделала вывод и приобрела некоторый немаловажный опыт для дальнейшей семейной жизни: не стоило вслух вспоминать, какой именно муж меня сфотографировал. Надо было сказать, что меня мама щелкнула – хоть это и неправда, зато ложь во спасение.

– Останови машину! – категорично сказала я.

– Маш, ты обиделась? Из-за того, что я назвал твои романы дурацкими? Да?

– Останови машину!

– Зачем?

– До ветру выйти.

Влас притормозил на обочине. Я вышла и встала, соединив пятки и ступни вместе, сильно сжала колени и выгнула икры, насколько это было возможно – так, что мои ноги изменились до неузнаваемости, превратившись в кривые конечности человека, который всю свою жизнь занимался конным спортом. Я исполнила желание Власа, встав в шестую позицию, потом плюхнулась на сиденье и сказала:

– Поехали!

– Машка! Ты не представляешь, как я тебя люблю! – заливаясь смехом, проговорил он и, опрокинув кресло вместе со мной, набросился с поцелуями. Дело заходило все дальше и дальше, и в моей голове проскользнула мысль, что Влас мало чем отличается от Лучшего человека нашего времени – знаменитого детективщика Кронского, который все время приставал ко мне в общественных местах. Не для этого я выходила замуж за Власа! Совсем не для этого!

– Власик, поехали бабушку вызволять! Сейчас не время для любовных утех!

– Решено. Ровно через неделю я приеду к тебе на несколько дней, и их-то нам удастся провести наедине! Адочка как раз уже уедет, и нам никто не помешает! Я больше не могу терпеть! Ведь это смешно – наш медовый месяц пролетел, но после того, как мы официально стали мужем и женой, между нами ни разу не было близости! То я ошпарился, то искал машину, то внедряется твоя мама, то моя бабушка застревает между столом и плитой, то этот ненормальный Иннокентий со своей как ее...

– Светой, – напомнила я, как звали девушку Бывшего бабушкиного ученика.

– Да, с этой Светой. То Кузя заболел. Это ненормально! Какой-то закон подлости! Я согласился на твое пребывание в деревне, рассчитывая на то, что тут нам никто не помешает! Ха! Как бы не так! – саркастически усмехнулся он.

Мы ехали уже полтора часа, как мой законный муж воскликнул:

– Вот! Вот этот поворот! Сейчас мы тут срежем добрых шестьдесят километров! – и лихо свернул на проселочную дорогу.

Полчаса машину трясло с кочки на кочку по хвойному лесу, затем мы выехали на поле, автомобиль подпрыгнул, подозрительно заревел и... испустил дух.

– Черт! Мы застряли! Увязли! Теперь надо толкать! – паниковал Влас.

Я вышла в полной готовности толкать машину и увидела, что застряли мы капитально. Колеса наполовину увязли в какой-то странной земле – смеси болотной жижи с песком. Обычное толкание не помогло, и тогда Влас сказал, что нам не обойтись без веток – их нужно натаскать как можно больше из леса, который остался позади (в километре от нас), и подложить под колеса. Только тогда есть шанс выбраться отсюда.

За еловыми ветками мы бегали три раза, но это пока не срабатывало. На улице совсем стемнело. Мы побежали в четвертый раз и, принеся еще две огромные охапки, подложили их под колеса. Влас сел за руль, я, обессилевшая от пробежек в лес и бессонной ночи, легла на бампер, изо всех сил пытаясь сдвинуть машину с места. Вдруг это мое желание стало настолько острым (когда я представила, что если мы сейчас не сдвинемся, меня ждет еще одна пробежка за еловыми ветками, от которых у меня нестерпимо зудели руки), что я собрала все свое мужество и толкнула железную колымагу. Колымага взревела, затряслась из стороны в сторону и выехала наконец из странного свойства жижи.

– Хорошо, что хорошо кончается, – весело заметил Влас, – скоро минуем мост через реку, а там рукой подать.

– Замечательно, – я не могла не поддержать его радости.

– По-моему, впереди что-то похожее на мост. Тебе не кажется? – спросил он, вглядываясь в беспросветную даль. Впереди действительно что-то чернело.

Проселочная дорога осталась позади – мы ехали по отремонтированному участку, Влас разогнался, машина плавно поднялась на мост... Еще несколько секунд и мы летели бы с недоделанного моста, как с трамплина в холодную ноябрьскую воду.

Влас ошарашенно смотрел на меня, а я на те полтора метра моста впереди, что отделяли нас от зияющей бездны.

– В карте не указано, что тут проходят ремонтные работы, – растерянно проговорил Влас.

– Наверное, поэтому нам не встретилось по дороге ни одной машины, – вслух подумала я.

– Безобразие! – воскликнул он и дал задний ход, а я вспомнила похожую историю, которая произошла с Мисс Бесконечностью во время войны, в эвакуации.

Дело было зимой. Бабушка ехала на телеге совершенно одна, с продовольствием для умственно отсталых детей и горстки коллег, которых вместе с детьми и с молодым специалистом Верой Петровной Сорокиной отправили в эвакуацию.

Едет она, довольная собой, в тулупчик кутается, песни поет (благо никто не слышит, кроме девственной природы и кобылы впереди) и знай лошадь кнутиком погоняет. Вдруг лошадь как заржет, как на дыбы встанет, а молодой специалист, вместо того, чтобы выйти, посмотреть, что это животное взбесилось так, кнутиком продолжает погонять, в тулупчик кутаться и песни орать на все лежащее вокруг белое безмолвие, да еще и подпрыгивать в тележке. Наконец встала она посмотреть, в чем же дело, ведь уже сумерки начали сгущаться. Подошла, глянула, да чуть было с ума не сошла – оказалось, они висели на высоченной скале, над глубочайшей бездной. До сих пор Мисс Бесконечность поражается, стоит только ей вспомнить о том случае, насколько ей попалась умная лошадь и насколько бестолковой оказалась она.

– Власик, я тебя очень прошу, не вляпайся снова в ту ужасную яму! У меня нет никаких сил бегать за еловыми ветками в лес и вытаскивать машину во второй раз.

Влас заверил меня, что в яме мы больше не окажемся. Надо отдать ему должное – он сдержал слово, но, объезжая болото с непонятного свойства жижей, поцарапал о еловые ветки и сучья весь правый бок автомобиля.

В конце концов, «срезав добрых шестьдесят километров», полдвенадцатого ночи мы въехали в деревню Хрячкино, где прожил (если верить данному Оглоблей адресу) от рождения и проработал все свои сознательные годы искусственным осеменителем коров возлюбленный Мисс Бесконечности – Панкрат Захарович (фамилии его я, к великому своему стыду, до сих пор не знаю).

Как следует, конечно, Хрячкино мне рассмотреть не удалось, однако даже в темноте я заметила, что деревня разительно отличалась от Буреломов. Во-первых, она была больше нашей раза в три, во-вторых, дома были разбросаны по холму, пригорку, уходя к чернеющему лесу, а в-третьих, в Хрячкино раздавался лай собак, мычание коров; даже какой-то неподвластный режиму петух кукарекал не в пять утра, а ближе к полуночи.

Мы решили не искать дом № 37, где вместе с Панкратом Захаровичем в данный момент обитала Мисс Бесконечность, а постучать в первый попавшийся дом и спросить, как лучше пройти к зоотехнику, которого в деревне, наверняка, знает каждый.

И тут в голову мою закралась одна неприятная мысль: «А что, если старушка сбежала не к нему, а к кому-нибудь еще? Решила поехать к родственникам и заблудилась по дороге? Шестой день бомжует! Что, если мы зря сюда притащились?»

– Чево-н-то вам надо-сь в такую поздель? – ворота открыла высокая дородная женщина в платке. Влас любезно спросил ее, где проживает зоотехник Панкрат Захарович, на что хрячкинка довольно грубо ответила: – Пошто вам этот бык-то племенной сдалсси?! А-й! В его-то годы старуху из Москвы привезть! Мало чо ли тут своих баб! 37-й дом. Вон по той улице прямо и направо. Он и будет стоять – дом 37, – сказала она и поспешила закрыть ворота.

«Значит, Мисс Бесконечность тут! Значит, не зря мы сюда ехали!» – обрадовалась я, и мы пошли разыскивать в темноте дом зоотехника, оставив поцарапанную машину у въезда в Хрячкино.

В доме № 37 горел свет, дверь открыта нараспашку, а до моих ушей донеслись голоса – один явно принадлежал бабушкиному воздыхателю, другой тоже мужской – незнакомый. Мы на цыпочках вошли в сени, и я отчетливо услышала:

– Я на- не для тебя ее на- привез! Не для энтова я на- в Москву ездил! У нас с ней любовь на-, а ты вмешиваешься! Я ей и колеса сделал, как она просила на-, а ты вмешиваешься! – возмущался Панкрат Захарович (он по обыкновению через слово употреблял частицу «на», пропуская слово, состоящее из таких звуков великого и могучего русского языка, которые в этических целях я обозначу как «икс», «игрек», «и» – краткое).

– Тебе чо-то на- коров мало? – возмущенно проговорил незнакомец осипшим (либо от долгого спора, либо от природы) голосом, тоже пропуская нецензурное слово в этических целях.

– Причем на- тут коровы?! А тебе баб мало на-?!

– Городскую хоца, москвичку, – мечтательно произнес новый бабушкин поклонник.

Странно, они говорили о ней так, будто ее не было в доме или она вовсе не имела права голоса. Я не выдержала и вошла внутрь. За столом перед початой бутылкой мутной бражки сидел искусственный осеменитель, напоминающий мартышку с мышиными чертами лица, худой, с длинными, почти до колен руками и пышными, ухоженными бакенбардами, доходившими до середины подбородка. Одет он был в точности, как ходил в Москве – в коричневый пиджак с двумя значками на груди (один овальный «Заслуженный зоотехник», другой круглый «За спасение утопающих»), под которым виднелась блекло-зеленая майка; синие брюки были заправлены в валенки. Только вместо буденновки из газеты на голове его теперь красовалась летняя, лимонного цвета кепка. Напротив, на стуле развалился незнакомец в полосатой пижаме, резиновых сапогах и женском оранжевом берете. Они были настолько увлечены спором, что не обратили на меня ни малейшего внимания.

– Здравствуйте, Панкрат Захарыч, – наконец сказала я.

– Эт-то еще кто на-? – подозрительно взглянув на меня, спросил искусственный осеменитель.

– Я внучка Веры Петровны, Маша. Мы с вами как-то виделись. Где бабушка?

– Бабка твоя на- шлюшка и пьянчужка! Вона вылакала на- полбутылки и грехи замаливать в часовню ушла!

– Что это вы мою бабушку оскорбляете! – вспылила я и тут увидела, что по всей комнате – на печке, на стульях, на кровати разбросаны ее кофты с отрезанными рукавами, платья с изуродованными подолами, носки без резинок... – В какой еще часовне?

Искусственный осеменитель неопределенно махнул рукой, показывая на окно.

– Власик, собери, пожалуйста, все бабушкины вещи, а я за ней схожу.

– Может, вместе сходим? – предложил он, но я отказалась, потому что мне хотелось поскорее покинуть дом старого Ромео.

– Все вещи, которые обстрижены – это ее. Отнеси их, пожалуйста, в машину, – сказала я и пошла разыскивать часовню.

Я взбиралась на холм, в кромешной темноте с трудом различая дорогу, но вскоре глаза мои привыкли, и я увидела вдалеке крест, врезающийся в черное ночное небо. «Вот она – часовня, – решила я, но потом засомневалась. – А вдруг в Хрячкине есть еще и церковь? Что, если я набрела на церковь?» Однако, подойдя ближе, я убедилась, что путь мой был верным – передо мной стояла маленькая деревянная часовенка, сквозь щели которой пробивался мягкий свет. И тут я пожалела, что пошла одна – мне вдруг стало страшно. «Внутри кто-то есть», – мелькнуло в голове – в этот момент я не допускала мысли о том, что там может находиться Мисс Бесконечность.

Где-то вдалеке выли волки. У меня задрожали колени. Я хотела убежать обратно – уж лучше дожидаться старушку в доме искусственного осеменителя коров, чем стоять тут, на ветру, в непроглядной темноте, слушать волчий вой и глядеть на подозрительный свет, исходящий из щелей часовни. Во всей этой картине было что-то жуткое, от чего я словно окаменела и потеряла дар речи.

Бездумно, не чувствуя ног, я открыла дверь часовни и вошла. Первую минуту я ничего не могла рассмотреть после непроглядной темноты – здесь повсюду горели свечи, потом я увидела посредине гроб – он стоял будто на возвышении. Я приблизилась, и чуть было не упала на крашеный деревянный пол. В гробу лежала бабушка в той самой белой шелковой, отделанной ручным кружевом декольтированной сорочке, которую я купила, когда впервые увидела Алексея Кронского в коридоре редакции и подарила в прошлом году старушке на день рождения. Ноги ее были прикрыты коричневым болоньевым пальто. Руки смиренно и покойно сложены на груди, а в волосах торчали искусственные пластмассовые цветы. В этот момент почему-то пришла одна-единственная глупая мысль: «Панночка померла!»

Я опустилась рядом с гробом и тихо заплакала, приговаривая: «Ох, бабуля, моя бедненькая! И зачем ты только из дома сбежала? Жила бы себе и жила еще сто лет! Мужики эти тебя доконали-и-и!» Рыдания мои перешли в стенания – я уже никак не могла остановиться, заметив только, что в часовне стало намного темнее – ворвавшийся в открытую дверь холодный ноябрьский ветер погасил половину свечей.

По моим щекам текли слезы, носового платка, как назло, не было... И тут меня изнутри начала пожирать совесть. Она вторым голосом, в унисон моим рыданиям, только в душе укоряла за то, что я была недостаточно внимательна к старушке – редко к ней ездила, редко звонила, что нужно было плюнуть на Зожоров и каждый день навещать ее с тортиком и цветами – именно этого так недоставало ей, именно об этом она просила в письме мэра Москвы! Слезы душили меня. Как вдруг...

Бабушка приподняла голову и села в гробу, протирая глаза:

– Кто тут? Васька или Панкратка?

Теперь мне казалось, что я потеряла дар речи на всю оставшуюся жизнь:

– Э-э... М-м-м... – только и смогла «сказать».

– Кто тут?! – голос Мисс Бесконечности звучал требовательно и властно.

– Я-я. Тут, – наконец вымолвила я.

– Кто – я? – От «панночки» сильно разило бражкой.

– Маня. Внучка твоя. – Тут старуха посмотрела на меня испуганным взглядом, оттолкнулась руками от пола, и гроб покатился вон из часовни. Я только успела прочитать рекламную надпись сбоку: «Похоронит вас „Гипнос“, если даже дышит нос!» и кинулась догонять аферистку.

Гроб катился, подпрыгивая по холму с невероятной скоростью, и это понятно: Панкрат Захарович приделал к нему колеса от детской коляски, а позади него, словно змея, извивалась по земле веревка. Данная конструкция напомнила мне санки Нонны Федоровны с привязанными к полозьям колесиками от дорожной сумки, в которых та возит силос на Кривую улицу своей подружке Козлятнице за литр молока.

Погоня за модернизированным гробом закончилась тем, что до слуха моего донеслось, как что-то тяжелое упало в воду. Я прибавила скорость – в боках кололо с непривычки...

Бабушка раскачивалась в гробу на волнах узенькой речушки, словно в лодке, окутанная туманом, и кричала во весь свой разработанный в течение сорока трех лет преподавания в интернате для умственно отсталых детей голос:

– Спасите! Помогите! Тону!

– Не ори! – мой голос потерялся в тумане.

Я по колено залезла в воду, пытаясь найти веревку, но бабушка все дальше и дальше отплывала от берега. В самый критический момент, когда казалось, что уж на спасение отличника народного просвещения можно было махнуть рукой и вызвать кого-нибудь покомпетентнее, чем я, мне удалось ухватиться за веревку. Я тащила «лодку» с Мисс Бесконечностью, что было сил, и мне все казалось, что эта неизвестная речушка и есть священная река – Стикс, а суровый Харон тянет бабушкин челн в мрачное царство Аида, я же, напротив, – к берегу деревни Хрячкино. «Интересно, кто победит?» – подумалось мне. Я рванула веревку, и купленный на распродаже Гузкой-скупердяйкой гроб развалился на тоненькие доски. Мисс Бесконечность выпрыгнула из «Стикса» практически сухая и проворчала:

– Просила я вас с матерью мне нормальный гроб купить – голубенький, с рюшечками! А это что?! Опилки какие-то, а не гроб!

– Хулиганка старая! Ты же могла утонуть!

– Говно не тонет, – хмуро сказала она и поджала губы.

– Да вытащи ты из волос эти позорные цветы! Тоже мне, Офелия!

– Это из веночка! Не трогай!

Спустя двадцать минут мы с Мисс Бесконечностью вошли в дом № 37. С меня ручьем стекала вода. Искусственный осеменитель с соперником сидели за столом точно так же, как я их оставила, – новой была лишь бутыль с мутной бражкой.

– Где была на-? – сурово спросил зоотехник.

– Сейчас, отчитываться буду! – прикрикнула бабушка и нежным голосом сказала своему новому поклоннику: – Пойдем, Васенька, я теперь с тобой жить буду.

– Никуда ты не пойдешь! Переодевайся, и поедем к твоему Жорику!

– Маша! Что случилось? – Влас смотрел на меня круглыми глазами.

– Бабушка решила совершить последний заплыв сезона, – ответила я, загородив ее ширмой, – Власик, не принесешь ей из машины какие-нибудь штаны с носками?

– Никуда я не поеду! Я буду у Васьки жить! – возмущалась отличница народного просвещения.

– Снимай чулки! – приказала я.

– Машенька, – смиренно проговорила Мисс Бесконечность, – а где мое пальтишко?

– Уплыло твое пальтишко! – я еще злилась на нее.

– Маша! Обязательно выпей сто грамм самогонки, а то заболеешь! – приказала она, высунув голову из-за ширмы. – И мне налей!

– Больше ничего не хочешь? От тебя и так перегаром разит! Одевайся! – я протянула ей рейтузы с носками.

– Вся машина изуродована, нужно будет красить, – посетовал Влас.

Джульетта вышла из-за ширмы.

– До свидания, мальчики, – сказала она и направилась к двери.

– Верунчик, ты куда? – в один голос воскликнули ее поклонники.

– На кудыкины горы – рвать помидоры! Нужны вы мне сто лет, с вами тут судьбу свою губить! – высказалась Мисс Бесконечность и, кокетливо подернув плечами, вышла на улицу. Я попрощалась с Панкратом Захаровичем и Василием и побежала в машину отогреваться.

– Рассказывай, как тебе удалось сбежать! – потребовала я.

Верунчик обиделся, что ее лишили сразу двух кавалеров (то, что она сказала им напоследок, вероятнее всего, было криком души – уезжать она никуда не собиралась) и молчала, надув щеки как хомяк.

Однако спустя час она не выдержала и рассказала, как все было.

Оказалось, неделю назад Панкрат Захарович прибыл в Москву под предлогом страшного недуга, сказав дочери, что ему нужно немедленно показать свой организм столичным врачам (он, по словам бабушки, так и выразился – «показать свой организм»). Оглобля в тот же день побежала в районную поликлинику и договорилась в регистратуре за энную сумму обследовать старика, в то время как старик в ее отсутствие отчаянно колотил лыжной палкой по батарее – то был условный знак между влюбленными.

Ровно в полночь, когда Зожоры крепко спали, Мисс Бесконечность беспрепятственно открыла входную дверь, за которой ее уже поджидал искусственный осеменитель. Они вдвоем каким-то непостижимым образом, к тому же беззвучно, умудрились вытащить из квартиры гроб, погрузить его в лифт, поймать машину, уговорить водителя отвезти их в Хрячкино, потратив на сие удовольствие всю бабушкину пенсию. Гроб закинули на багажник, прочно привязали... Вот, собственно, и вся история побега, самым забавным в которой мне кажутся только две детали: выражения лиц Зожоров поутру и то, как неслась машина из Москвы в Хрячкино с привязанным сверху гробом с рекламной надписью сбоку.

В десять утра в целости и невредимости я доставила блудную мать домой.

– Где была?! – взревел ее первенец.

– Сыночек, – пролепетала бабушка и ответила вопросом на вопрос: – Как ты себя чувствуешь, Жорочка? Животик не болит? А как твои зубки?

«Начинается!» – подумала я и хотела было побыстрее улизнуть, но Мисс Бесконечность, схватив меня за рукав, втащила к себе в комнату.

– Маша, подожди! – крикнула она и полезла в шкаф.

– Что?

– Возьми завещание и сегодня же заверь его у нотариуса! – Старушка протянула мне двойной лист в клеточку, вырванный из ученической тетради. – Теперь все. Мне отдохнуть надо! Оставьте меня! – проговорила она тоном капризной, но справедливой королевы.

Я наконец села в машину, и мы с Власом отъехали от многоэтажки на окраине Москвы.

– Что это у тебя? – поинтересовался он, указывая на тетрадный лист в клеточку.

– Бабушкино завещание, – ответила я и решила немедленно с ним ознакомиться:

«Завещание Веры Петровны Сорокиной, заслуженного учителя страны, отличника народного просвещения, тыловика, образцовой матери двоих неблагодарных детей, которые не дают ей построить в зрелом возрасте свою личную жизнь, доброй бабушки непутевой внучки-кляузницы, мало битой в свое время, и просто хорошего, отзывчивого, чуткого, душевного и кроткого человека. Человека с большой буквы „С“!» – Лихо начала Мисс Бесконечность, которая мало била меня в свое время; затем вдруг с высокого «штиля» (можно сказать, одического в честь самой себя), резко перешла к бытовому:

«1. Золотые зубы, которые мне выдрали в 1970 году и которые в 1971 году я отдала сыну Жорику, он может оставить при себе.

2. Постельное бельишко, что Полина (дочь моя) подарила мне на 85-летие, пусть забирает обратно. Там, правда, пододеяльник порвался и простынь я немного поизгадила, но ничего – простирнет и заштопает.

3. Маньке, внучке моей, платье с кружевами шелковыми не отдам (в нем меня похороните), а вместо этого отписываю ей вазу из цветного стекла, что Люська (племянница моя) привезла из Польши. Да прежде чем цветы в нее ставить, пускай трещину сбоку заклеит.

4. Зойке, Жорочкиной бабе, отдаю все свое остальное имущество – стол, на котором ем, и все вещи из моего гандероба.

5. Разыщите Раечку из больницы. Помните, которая работает в Думе и с которой я вместе лежала в больнице? Она такой замечательный и отзывчивый человек! Отдайте ей мой гандероб. Пусть будет ей подарок от меня на память.

А вообще, идите вы, как Панкратка мой скажет – на-! Хуже горькой редьки вы мне все надоели – сами тут грызитесь за мое накопленное имущество! Только шкаф Раечке отдайте, ироды!

Человек с большой буквы «С»».

– Очень содержательно, – изрекла я, складывая лист пополам.

– Может, заедем домой, – предложил Влас – он даже спрашивать не стал, что Мисс Бесконечность решила оставить мне после своей кончины.

– Я бы с удовольствием, но боюсь Адочку надолго оставлять одну. – Я почти не сомневалась – несколько часов промедления с моей стороны будут стоить визита ненавистного Шурика.

– Тоже верно. Ада – несколько странная девушка, – заметил он.

Оставалась последняя неделя Адочкиного и Афродитиного пребывания в Буреломах. Весь четверг она порхала по дому, примеряя наряды:

– Ах, сестрица! Сестрица! Сестрица! Он пригласил меня к себе домой! Домой! Мы целый день будем одни! Наедине! Наедине! А может, я останусь у него ночевать! Да! Ночевать! И мне нечего стыдиться! Я свободная женщина! Совершенно свободная! Что мне надеть? Что?

Лишь к вечеру кузина остановилась на лиловом полушубке из непонятного меха, вязаном колпаке, который почему-то не держался у нее на голове, а съезжал набекрень, и тряпке цвета арабской сирени вместо юбки.

– Все остальные костюмы Шурик уже видел! Видел! Поеду в этом! Сестрица, я оставлю завтра Афродиту – она очень ревнует меня к Шурику и все время кусает его за пятки! За пятки кусает! Хорошо?

– Да, конечно. Только не буди меня утром – у меня хроническое недосыпание, – попросила я кузину – сейчас она была готова на все.

На следующий день я проснулась в полдень, за окном лил дождь. Адочка уехала, но через час явилась с лиловой шеей и руками – ее полушубок окончательно отмылся и приобрел какой-то грязный серый цвет. Она ревела белугой, проклиная Шурика, своего бывшего мужа и всех мужиков вообще.

– Что произошло? Он тебя обидел? Запер в холодном сарае? Хотел утопить? – допытывалась я, но добиться от кузины объяснения было невозможно – она заливалась слезами. Афродита сидела у ее ног и тоже скулила.

– Он оказался подонком! Бесчестным несправедливым обманщиком! Он пригласил меня в гости и не захотел делить шоколадку! Он спрятал ее под подушкой, а я нашла-а-а-у! – и она снова завыла.

Я решительно вскочила с кровати, кинулась на кухню, открыла шкаф и принесла сестре весь шоколад, который привез мне из Швейцарии Влас и который остался после нашествия Кузи.

– Вот. Ешь. Это все твое. Не стоит так убиваться по пустякам.

– Да я вообще сладкого не ем, а от шоколада меня тошнит! Тошнит! Ведь дело не в шоколаде, а в том, что он не захотел со мной делиться! Что он спрятал от меня какую-то занюханную плитку шоколада! А если он способен утаить такой пустяк, то и что-нибудь важное может утаить, если мы с ним поженимся... – задумчиво проговорила она, и снова собралась было заплакать.

– Он недостоин тебя! – отрезала я. – Забудь о нем! Вот, возьми, повяжи, успокой нервы, – и я подсунула ей недовязанный ромб бешеного цвета электрик. Адочка послушно вязала до позднего вечера, а потом легла спать.

До среды кузина собирала свои и Афродитины вещи, разбросанные повсюду. Она отмывала в бане флакончики, миску из-под хны, стирала тряпки, полотенца, складывала в чемоданы и саквояж пузырьки с разноцветным лаком, бусы из пивных крышек и ожерелья с браслетами из канцелярских скрепок. Адочка панически боялась что-то забыть – какую-нибудь деталь своего или Фродиного наряда.

В среду утром все вещи уже стояли в коридоре, кузина еще раз прошлась по дому и огороду, но, не найдя ничего своего, поднялась ко мне на второй этаж.

– Я так счастлива, что мы провели с тобой так много времени! Сестрица! Сестрица! – Мне показалось, что Адочка от переизбытка чувств начнет душить меня, но она протянула мне нечто бешеного цвета электрик и сказала: – Это тебе на память о месяце в деревне.

– Спасибо, Адочка. А что это?

– Это такая шапочка! Шапочка такая!

– И ты весь отпуск вязала для меня?! – Я была тронута до глубины души.

– Да. Надень ее! Надень!

Я встала перед зеркалом и надела странную шапочку. Надо сказать, бешеный «электрик» очень мне даже шел, но вот модель шапки-панамы с огромными полями делала меня похожей на черепаху Тортиллу.

– Не снимай ее! Тебе так идет! Не снимай! – попросила она, и я вдруг поняла, что Адочка нервничает – кузина ходила из угла в угол, ломая свои длинные пальцы.

– Ты боишься, что за тобой не приедет бывший муж? – спросила я.

– Вот еще! Глупости! Какие глупости! Мы на него с Афродиткой в суд подадим! У нас контракт! Контракт! – возмутилась она, а потом предложила выйти на улицу.

– Ты иди, я сейчас спущусь.

Я достала из комода свои любимые духи, вышла на крыльцо и подарила их кузине – нехорошо как-то вместо туалетной воды использовать хвойный освежитель воздуха. Адочка завизжала от восторга, а потом повисла у меня на шее.

– Никогда бы от тебя не уехала, сестрица! Никогда! И вообще я еще ни с кем так долго не могла прожить и не переругаться! Все такие гадкие! Гадкие!

Как раз в минуту Адочкиного восторга у нашего забора припарковалась синяя машина, похожая на акулу (это событие не дало кузине задушить меня до смерти).

– Явился, не запылился! – истошно завопила кузина, подлетев к машине. – И нечего высовываться! Нечего! Без тебя погружу все вещи, без тебя! Без тебя!

Но, несмотря на ее возгласы, из автомобиля вышел мужчина ростом ниже Адочки, с огромным пивным животом и абсолютно лысый. Стоило мне только увидеть его, как из глубины памяти мгновенно всплыла история, рассказанная то ли вторым, то ли третьим маминым мужем.

Лето. Пекло. Заходит он в пивнушку «Гусиные лапки и раковые шейки» (так называл мой не помню какой по счету отчим все пивные, которые лет двадцать назад располагались прямо на улице за ограждением, которое прикрывало лишь туловища любителей пенного напитка, оставляя открытыми ноги и красные шеи) и вдруг видит человека, перед которым на круглом столике стоит кружек десять живительного напитка, а одна... у него на животе! Но это еще цветочки! Допив пиво до дна, он вдруг сдергивает с головы парик, под которым нет ни одного волоска, вытирает им пот со лба, криво нахлобучивает на черепушку и ставит на живот-подставку следующую кружку.

И тут мне на ум пришла одна наиглупейшая мысль – что бывший муж кузины – сын того самого человека с животом-подставкой. Только вот парика ему не хватает.

– Сядь в машину! В машину, я сказала! – кричала Адочка, перетаскивая вещи. Я тоже подхватила тяжеленный саквояж и поставила около «акулы».

– Адка! Скажи, кем ты работаешь? – спросил «живот-подставка». Глаза его недобро улыбались.

– Я модельер! Модельер! Сядь в машину! В машину запихнись!

– Ха! Модельер она! – и он посмотрел на меня доброжелательно. – Знаете, где она работает?

– Не высовывайся! Сядь в машину! – Адочка, кажется, впала в истерику.

– Она работает уборщицей в овощном магазине, – и он загадочно умолк.

– Ну и что из этого? – я немного растерялась, но все же нашла, что ему ответить.

– Модельер! Возомнила из себя! Да она к себе домой все ящики из-под фруктов перетаскала! – И тут мне показалось, что этот неприятный человек вышел из машины с единственной целью – рассказать об Адочке то, что для нее, наверное, являлось самым страшным, – то, с чем она сама не могла смириться.

– Ах ты подлец! Подлец! Кровопийца! – и Адочка набросилась на него с кулаками.

– Не вижу ничего постыдного, что моя сестра работает в овощном магазине. Там тоже кому-то надо убираться. В нашей стране каждая профессия почетна, а вы действительно подлец и кровопийца! Адочка, пускай обратно едет. Он тебя недостоин! Мы на него в суд подадим, а Влас сегодня вечером тебя сам в Москву отвезет! Прыщ зловонный! – вдруг выпалила я и утащила рыдающую кузину в дом.

– Тебе правда неважно, где я работаю? Правда все равно, что я не модельер?

– Какая разница! В душе-то ведь ты самый великий модельер! Посмотри, какую ты мне чудесную шляпку связала! Такой ни у кого нет!

– Ты – серьезно?! И ты совсем не сердишься, что я тебя обманывала?

– Да нет! Успокойся ты! – я продолжала утешать кузину, но беспокоило меня сейчас только одно – Власу снова придется решать проблемы моей семьи – вместо того, чтобы побыть несколько дней наедине со мной, ему придется везти Адочку в Москву.

Все-таки Влас оказался настоящим рыцарем: не успел приехать в Буреломы, как посадил мою сестру в машину, погрузил в багажник все ее вещи и собрался обратно в столицу.

– Тогда я приеду завтра в первой половине дня.

– Власик, мне так неудобно...

– Перестань, ничего страшного. Все бывает. Хотя мне такая жизнь тоже порядком поднадоела.

– Ой! Тебе нетрудно будет заехать ко мне домой... Там, в коридоре, в шкафу висит короткая дубленка вишневого цвета, а то в куртке уже холодно.

– Конечно, любовь моя. Жди меня завтра с дубленкой! – весело сказал он, а я побежала в дом за ключами от своей московской квартиры.

Оставшись одна, я прибралась и села работать, но мысли мои были далеко от пригожей птичницы Ляли и интриганки Уваровой – они перелетали, будто пчелы от цветка к цветку или мухи от... (впрочем, неважно, от чего к чему перелетают мухи) и в конце концов заснула.

В четырнадцать часов следующего дня я стояла перед зеркалом и тщетно пыталась причесаться – волосы не слушались, разлетаясь в разные стороны. Мучилась, мучилась, потом прибегла к испытанному методу – отошла от зеркала, кое-как закрутила волосы и заколола заколкой.

В дверь кто-то барабанил. Я спустилась на первый этаж... Передо мной стоял Влас с белым, как потолок, лицом, которое не выражало ни капли радости. Напротив, губы его от злости превратились в тоненькую почти невидимую нить, упрямый подбородок сильно выдавался вперед, глаза искрились от бешенства, а в руках вместо дубленки он держал ворох писем.

– Я вынул это из твоего почтового ящика, – прошипел он. – Что это?!

– Ну... Раз из почтового ящика – значит, корреспонденция, – что было вполне логично. – А в чем дело? Что-то не так?

– Нет! И она еще спрашивает! «Что-то не так?» – передразнил меня Влас. – Вся эта куча, эта отвратительная куча... – он запинался и ничего не мог выговорить от душащей, словно грудная жаба, ярости. – Эта куча! – наконец воскликнул он. – От твоего Кронского! Все письма от него! Все до одного! От твоего любовника!

Влас подскочил к столу и, свалив на него конверты, принялся судорожно перебирать их, тыча указательным пальцем на каллиграфически выведенную фамилию отправителя. Перед глазами то и дело мелькала заглавная буква «К» с затейливыми завитушками. Кронский, Кронский, Кронский, Кронский — везде один только Кронский.

– Он мне не любовник! Никакой он мне не любовник! Не любовник!

– Что ты повторяешь одно и то же, как Ада?! Нечего делать из меня дурака! Теперь-то я прекрасно знаю, что ты изменяешь мне! Что у меня уже давно выросли непомерные рога! – Он приставил руки с растопыренными пальцами к голове. – У тебя и здесь, наверное, кто-то есть. Я в этом даже не сомневаюсь! Стоит тебя на десять минут оставить, как ты уже целуешься с первым встречным и назначаешь ему свидание! А тот кордебалет, что ты устроила в «Трех бочках»!

– Это письма от моего коллеги, – спокойно (насколько могла) сказала я. – Кронский тоже писатель. Он консультируется со мной по поводу своего нового романа.

– Как бы не так! Я прекрасно знаю вашу историю любви – ты сама ее описала! Имела глупость обнародовать все извращения своего коллеги-романиста! Ты никогда не отличалась постоянством! Об этом говорят три твоих предыдущих брака! А в десять лет ты на моих глазах целовалась с двоечником с Крайнего Севера, и чуть было не вышла за него замуж! – Он снова припомнил мне историю двадцатилетней давности о том, как на море меня неожиданно поцеловал мальчишка у костра.

– Вот именно! Мне тогда было десять лет! При всем желании я бы не смогла выйти за него! Ты совсем с ума сошел! – не выдержала я и добавила пророческим тоном: – Ревность – страшное чувство, от него и умереть можно.

– А ты только и ждешь моей смерти, чтобы снова схлестнуться с этим извращенцем! Я прекрасно знаю, что ты с ним спишь! Он даже имел наглость как-то позвонить мне домой!

– Он просто мой коллега, – устало сказала я, – и потом звонил он не тебе домой, а на мой мобильный телефон, который почему-то лежал на твоей тумбочке!

– Да? Ну, что ж, тогда проверим! – издевательски проговорил он и протянул мне первое попавшееся письмо.

– Что? – не поняла я.

– Читай! Вслух!

– Это как-то нехорошо, – замялась я, но делать было нечего и я, распечатав конверт, прочитала:

«Здравствуйте, уважаемая Мария Алексеевна!

Пишу вам из Бурятии – так сказать, из самого сердца тибетской медицины в России, где успешно лечу свои недуги. А попал я сюда волею судеб, о чем нисколько не жалею.

Надо заметить, тибетская медицина неразрывно связана с буддийской философией, в которую я последнее время очень сильно вдарился, и представляет собой многоэтажную систему знаний обо всех болезнях человека...» – я облегченно вздохнула и победоносно воскликнула:

– Ну, и что тут такого?! Человек пишет, что лечится в Бурятии и сильно вдарился в буддийскую философию! А у тебя паранойя!

– Читай дальше! – потребовал Влас.

– «Роман свой я на время оставил. Теперь у меня зародилась новая идея – написать детектив об убийстве эмчи-ламы в каком-нибудь буддийском храме, на почве религиозных распрей.

До свидания. С уважением, Алексей Кронский». – Я вздохнула полной грудью и, прищурившись, спросила:

– Ну, что?

Влас сначала растерянно молчал, потом вдруг как закричит, да радостно так, будто ему удалось разгадать сложную головоломку:

– Это у вас шифр такой! Точно, шифр! Как у разведчиков – каждое слово письма имеет совсем другой смысл: например «вдариться в буддийскую философию» обозначает «я сильно по тебе скучаю» или еще что-нибудь и того хуже!

– Да у тебя просто навязчивая идея! Ты мазохист! Тебе очень хочется, чтобы я изменяла!

– Не смей говорить мне подобные гадости! Читай следующее письмо! – и он вытащил из кучи конверт, на котором по краям было игриво написано: «Жду ответа, как соловей лета!». – Нет! Вы только посмотрите, как соловей он ждет! Читай!

Я с трепетом вскрыла конверт и прочла первые строки:

«Маруся! Кукурузница моя! Мой недоступный абонент! Моя уходящая осень!

Если б ты знала, как осточертела мне эта тибетская медицина вместе с буддийской философией и как мне хочется оказаться сию секунду в твоей...» Тут нет ничего важного, – пролепетала я, пряча письмо в конверт и думая о том, какой же Кронский все-таки дурак.

– Дальше! Я хочу знать все! Где хочет оказаться этот извращенец сию секунду? – Он выхватил у меня письмо и дочитал вслух: – «...в твоей постели! Как хочется ощущать запах твоего тела! Кстати, как там поживает твой Отелло, этот гнусный обыватель, который никогда не поймет твоей тонкой натуры? Ты с ним еще не развелась?» Ну, это уж слишком! Это я – гнусный обыватель?!

– Власик, ты сам посуди, я ведь не виновата, что ему хочется оказаться в моей постели и ощущать запах моего тела! У меня-то нет никакого желания пускать к себе в постель этого сумасшедшего! Его просто залечили тибетские монахи. Он сдвинулся. Вот и пишет всем подобную чепуху. Он, наверное, и Любочке тоже строчит такие же послания, – доказывала я, пытаясь придать голосу наибольшую убедительность. – Нужно позвонить ей, спросить...

– Я не позволю делать из меня дурака! – зациклился Влас и расходился все больше и больше – он уже не стеснял себя в выражениях, но стоило только ему сказать: «Я больше не желаю с тобой...» – как я не дала ему договорить и крикнула, что было сил (а сил, надо сказать, оставалось еще немало):

– Стоп, стоп, стоп, стоп! – получилось, как у Николая Ивановича: «Топ, топ, топ, топ!» и заткнула ладонями уши, чтобы не слышать, что меня бросают. Хватит! Летом ему это уже удалось сделать! Больше я этого не переживу. К тому же от всех своих бывших мужей я уходила сама. Уйти первым – это дело чести. Я выждала несколько секунд, и когда рот Власа закрылся, я опустила руки и с полной серьезностью проговорила: – А теперь слушай меня! Я больше с тобой жить не буду и подаю на развод! Твое чувство болезненно – от него нет лекарства, и скоро ты начнешь ревновать меня к фонарным столбам. Меня унижает подобное несправедливое отношение. Я все сказала!

– Замечательно! То же самое и я хотел тебе предложить, только ты отчего-то перебила меня. После всего... После всех этих пошлых писем я прошу развода!

– Рада, что мы сошлись на одном и том же решении. Как только мама вернется, я приеду в Москву, и мы сразу же разведемся. А сейчас прощай, – гордо молвила я, но Влас почему-то не уходил, а смотрел на меня каким-то странным, помутненным взглядом.

– Ну, уж нет! – воскликнул он. – Мы женаты полтора месяца, а ты ни разу не выполнила своего супружеского долга! Поверь мне, сейчас тебе придется это сделать.

Он вдруг стал надвигаться на меня, как снегоуборочная машина, а в моем воображении нарисовалась ужасающая картина. Будто бы я родила от Власа тройню, будто бы им уже по году. Один уже поел, одет и сидит в прогулочной коляске, второму я меняю памперс и одновременно умудряюсь кормить с ложечки третьего, а первый (тот, что в коляске) неистово орет – снова просит есть.

– Отныне я не хочу иметь с тобой ничего общего! Тем более детей! Отойди от меня! – выпалила я, но он завалил меня на кровать, придавив всем грузом своего тела. – Это насилие над личностью! Я не хочу!

Влас молчал, я увидела его глаза и подумала: «Да он – маньяк! Ненормальный!» Мне вдруг стало страшно, я снова закричала:

– Пусти! Пусти меня! Нехорошо, когда нет согласия второй стороны!

Но он в ответ лишь сопел мне в ухо и продолжал расстегивать платье. Пуговицы не поддавались – тогда он взял и со злостью разорвал воротник.

«Что же делать? – в смятении думала я. – Может, пустить в ход «шестую позицию»? Хотя нет – письма Кронского далеко не эскимо на палочке, которое я выпрашивала у Власа двадцать лет назад на море.

– Прекрати сейчас же! – Я еще отбивалась, но силы мои были на исходе.

– Что тут происходит? – в комнате вдруг раздался голос моей родительницы. Влас моментально вскочил на ноги.

– Здравствуйте, Полина Петровна. – Лицо его было красным, как рак в кастрюле с кипящей водой.

Я села и увидела на пороге мамашу в модном ярко-алом плаще, Рыжика и незнакомого длинного, худого мужчину, который держал в руках предмет, напоминающий небольшое железное ведро с круглым дном и торчащими вниз рогами. «Наверное, оно все время падает», – пронеслось у меня в голове.

– И все-таки я не пойму, что тут происходит?

– Мамочка, этот хмырь чуть было не взял меня силой! – воскликнула я и подбежала к мамаше, надеясь на ее защиту.

– Чуть, Машенька, не считается, а потом, как он может тебя силой взять, когда это твой муж и, по-моему, искренне любит тебя.

– Мы решили развестись! Он замучил меня своей пустой, необоснованной и бездоказательной ревностью! Он сказал, что я не отличаюсь постоянством в отношении мужчин!

– Ну как же так? – растерялась мама. – Мне кажется, не стоит вот так сразу разводиться. Нельзя совершать необдуманные поступки. Потом оба будете жалеть.

И тут я рассказала ей все – начиная с писем Кронского, назвав их посланиями сумасшедшего, несчастного, больного человека, и заканчивая финальной сценой, совершенно не стесняясь незнакомца с железным ведром – тот лишь стоял, выпучив свои рыбьи глаза, время от времени хлопая бесцветными ресницами.

– Да ты, Власик, – подлец, скажу я тебе! – выслушав меня и надолго остановив взгляд на разорванной застежке моего платья, мама изменила свое отношение к зятю на сто восемьдесят градусов. – Разводись с ним, Машенька! И даже не задумывайся! Ты только представь, что было бы, не появись мы вовремя! Постель разврата и греха! – она кивком указала на кровать, где меня грязно домогался Влас. – Как вспомню, что на ней вытворяли эти замшелые лавочники! Фу!

– Именно развода я и хочу! – заявил Влас.

– Именно поэтому ты и налетел на мою дочь, как Джек-Потрошитель из подворотни! – съязвила мама.

– Маша, я жду тебя в машине. Мы немедленно едем разводиться!

– «Жигуленок» мы забрали из твоего салона, так что можешь не переживать.

Влас, гордо подняв голову, вышел из комнаты.

– Говнюк! Развода он хочет! – проговорила моя родительница, как только за зятем захлопнулась дверь. – Кто бы мог подумать! А с виду такой приличный мужчина, – задумчиво пробормотала она и, словно очнувшись ото сна, сказала: – Машенька, познакомься! Это херр Гюнтер Корнишнауцер, который любезно предоставил мне свой кров и согласился сопровождать нас с Рыжиком на родину. Гюнтер, дас ист моя ди тохтер, Маша.

– О, Мари, Мари! – радостно подхватил герр Корнишнауцер и, склонившись в три погибели, поцеловал мою руку. – Польхен, а кто есть буль тот херр, – и немецкий гость с опаской указал на дверь.

– А это и есть настоящий хер, Гюнтерхен! Думали, хороший, достойный человек, а он оказался дрянью!

– О! Дран! Польхен, ихь нихт ферштеен!

– Я тебе потом объясню!

– Нихт ферштеен!

– Наххер пошпрехаем!

– О! Ферштейн, ферштейн, либе Польхен!

– Что ты ему сказала? – поинтересовалась я и, собрав письма со стола, поднялась в сопровождении мамы на второй этаж, за вещами.

– Я сказала, что мы потом поговорим, – перевела она и попросила: – Не забудь сказать своему новому папе «Ауфвидерзейн»! Ну, что ты на меня уставилась?! Все может быть. Скоро поеду в Москву с торгашом разводиться.

– Между прочим, Николай Иванович сбежал от вдовицы и сейчас в своей квартире живет.

– Ха! Кто бы сомневался! Что? Закончилось действие «Суньмувчи»?! – Мамаша, похоже, радовалась от души. – Я так счастлива, что встретила херра Корнишнауцера! Это подарок судьбы!

– Корнишнауцер, шнауцер, – бездумно повторяла я, – ризеншнауцер.

– Бультерьер еще скажи! – рассердилась мама.

– Ты ведь писала, что он предок Гогенцоллернов из династии прусских королей и германских императоров и что многие из них входили в Тевтонский орден? – недоумевала я.

– Так кто ж это отрицает! Предок! Последний гроссмейстер Тевтонского ордена тоже из рода Гогенцоллернов, но фамилия-то у него – Бранденбургский, Альбрехт Бранденбургский! – настаивала мамаша. – Ну, до свидания, Машенька! Держись там, в Москве-то! – Она смачно поцеловала меня в щеку напоследок.

– А куда вы «жигуленок» поставили? Под окном ржавеет? – полюбопытствовала я.

– Почему это?! Мы на нем приехали – всю дорогу по очереди с Гюнтериком садились за руль, – похвасталась она и разочарованно проговорила: – А ведь, кроме Рыжика-то, я так никого и не нашла.

– Да, жаль, – пролепетала я и, попрощавшись с возможным новым папой, нетвердыми шагами направилась к поцарапанной машине.

Я уселась на заднее сиденье и до самого дома Власа мы ехали в гробовом молчании – странно, но нам нечего было сказать друг другу, будто мы были не только чужими людьми, а еще и чувствовали при этом какое-то внутреннее отторжение. Быстро собрав вещи у него в квартире, я сказала:

– Не забудь паспорт и свидетельство о браке. – Мой голос прозвучал, будто я не разговаривала целую вечность.

Через час мы уже сидели в отделении загса, возле того самого кабинета, подойдя к которому Влас летом спросил меня с надеждой: «Ведь мы никогда не будем стоять в очереди, чтобы попасть в этот кабинет?»

Я тогда ответила ему «нет, конечно», но подумала почему-то: «Нас пропустят без очереди». Как знала! Кстати, сегодня нам несказанно везло: мы довольно быстро добрались из Буреломов в Москву, от квартиры Власа до загса (даже в пробках не стояли), и желающих развестись сегодня было совсем мало – две скучающие пары, не считая нашей. Так что спустя пятнадцать минут мы заполнили надлежащие анкеты, после чего женщина в строгом сером костюме велела нам явиться через месяц.

– И можно врозь, – добавила она, когда я поднялась со стула.

Так же благополучно мой теперь уже, считай, бывший муж отвез меня с вещами домой.

– Влас, – сказала я, когда он поставил в коридоре последнюю сумку с вишневой короткой дубленкой.

– Что? – Голос его не выражал никаких чувств. Говорить от этого мне стало еще труднее, но я все-таки решилась, потому что убеждена – лучше лишний раз сказать «спасибо» и на всякий случай извиниться, чем не сделать этого.

– Влас, извини, что так получилось. Все как-то глупо... Я тебе очень благодарна за то, что ты тогда, в начале сентября, вызволил меня из холодного сарая вдовицы, что помог привезти бабушку и Адочку... И за маму тоже спасибо... И еще... Я не хочу оправдываться, но я хочу, чтобы ты знал – я никогда не изменяла тебе, – наконец-то я все это выговорила. Надо сказать, это было не так-то легко.

– А я знаю, – равнодушно проговорил он. – Но меня это теперь совершенно не касается. Мои мучения закончились. Я не верил в твою любовь и никогда бы не поверил. Жизнь с тобой – это сплошное беспокойство, а наш брак – непростительная ошибка. На работе я постоянно бы только и думал, где ты сейчас и кто рядом с тобой лежит в постели! Нет, нет! И потом эти разбросанные по всей квартире вещи, загнутые страницы книг, памятки-плакатики!.. Это не по мне!

– Что знаешь? – спросила я, возвратившись к началу его тирады.

– Что ты мне пока не изменяла, – спокойно ответил он. – Но долго бы ты не продержалась. Стоит только появиться в Москве твоему коллеге-романисту, как в тот же день ты забудешь о своем напускном целомудрии!

«Вот козел! А надо было бы тебе рогов-то понаставить! Зачем же, если знал, что я все это время была верной женой, устроил весь этот спектакль?!» – со злостью подумала я, но желания его об этом спрашивать у меня не было – я решила, что он не просто мазохист, а садомазохист, и сказала:

– Пока.

– Пока. Да, – проговорил он, будто вспомнил о чем-то важном, – если вляпаешься в какую-то неприятную историю вроде той – с похищением, позвони кому-нибудь другому, а лучше – не попадай в них.

Я захлопнула дверь и до глубокой ночи ломала голову над тем, что изначально нужно было от меня этому человеку? Любил ли он меня? Какие чувства он испытывал ко мне? Зачем помогал моим родственникам? Кому нужна была наша свадьба? И что бы могли значить его последние слова? Нет, что они значили – понятно: он прямо сказал, чтобы впредь я не рассчитывала на его помощь. Только для чего нужно было это говорить?

Причем было такое впечатление, что все эти мысли крутятся не в моем мозгу, а вокруг него, словно окутывая его густым лондонским туманом. А в душе – такая пустота, что даже нечего сказать членам содружества – нечего выплескивать. Я пребывала в подобном состоянии впервые в жизни. К тому же не хотела, чтобы мне отвечали на эти вопросы мои друзья, потому что знала – они попытаются угодить мне своими объяснениями, утешить. А я желала додуматься до всего сама и воспринять причину нашего с Власом разрыва как можно объективнее. Именно поэтому я в тот вечер никому не стала звонить, а выпила таблетку снотворного и легла в кровать.

Засыпая, мне показалось, что я разгадала сию сложную шараду. Этой ноябрьской ночью, на тридцать третьем году своей жизни, я четко уяснила одно важное правило. Не могу сказать, что до сих пор я о нем не знала – просто теперь осознала его, словно пропустила через себя, как иголку с ниткой. Все-таки Пулька права на двести процентов, когда говорит, что мужики – это какие-то совершенно отдельно существующие человеческие особи. Они сами не знают, чего хотят в этой жизни, мучая своим извечным томлением и неудовлетворенностью всех окружающих. И эти самые особи еще поражаются женской логике! У них-то она есть – логика?!

Одним словом, я пришла к выводу, что у Власа, впрочем, как и у остальных представителей сильного пола, напрочь отсутствует способность связно и последовательно думать, что в мозгах у них вместо мыслей хаотично кружатся опилки под воздействием сильного ветра (не исключено, что «северянина», как говорит Николай Иванович), который беспрепятственно врывается к ним в голову через уши и нос (а может, и еще через какое-нибудь место...).

«Нет, а взять Кронского... У него, наверное, вообще в голове торнадо из опилок...» – подумала я и мгновенно утонула в мягком (как нам представляется кучевое облако снизу) сне, вызванном таблеткой снотворного.

На следующий день я знала, что сказать друзьям: душа моя была не пуста – напротив, из нее неукротимой стихийной лавиной вырывалось наружу недоумение, возмущение и раздражение. Мне просто необходимо было все это выплеснуть, и не один раз. Сегодня я жаждала ответов на свои вчерашние вопросы, несмотря на то, что уже сама ответила на них. Короче, мне нужно было поговорить с членами содружества, но, кроме Пульки, я не смогла ни до кого дозвониться. Та очень обрадовалась моему приезду, потом удивилась, отчего это я ей звоню из дома и в конце концов пообещала пораньше уйти с работы и приехать ко мне.

Через два часа Пульхерия ворвалась в квартиру, словно смерч. Она не была похожа на себя – последний раз я видела ее в таком возбужденном состоянии, когда в двенадцать лет ей впервые удалось расчленить лягушку по всем правилам, изложенным в каком-то учебнике для студентов медицинского вуза.

Подруга влетела на кухню и выставила на стол бутыль чистого спирта, банку соленых огурцов, вывалила из сумки килограмма два картошки, кирпичик черного хлеба и несколько жирных селедок с красными глазами в полиэтиленовом пакете.

– Что это с тобой?

– Хочу напиться! – ответила она. – Помнишь, Анжелка как-то сказала, что у нее одно-единственное-желание – утопиться в море водки. Сначала упиться, забыться и утопиться, чтобы не вспоминать.

– Что не вспоминать?

– Этой мерзости и пакости, которую мне пришлось увидеть! Этого гада ползучего – Эбатова! – со злостью воскликнула она, разводя девяностошестипроцентный спирт в трехлитровой банке.

– Аркадия Серапионовича? – удивилась я и поставила кастрюлю с картошкой на плиту.

– Аркадия Серапионовича! – передразнила меня Пулька. – Эбатов он! Как бы не так! Он мне еще давно как-то признался, что дал взятку, чтобы исправить в паспорте «Е» на «Э» оборотное и стать Эбатовым! Так-то!

– Да что произошло?

– С тех выходных, когда мы к тебе приезжали, много чего произошло! Ты даже представить себе не можешь! – Она налила в кружку разведенного спирта, выпила залпом и, понюхав корку черного хлеба, начала рассказывать: – Ровно четыре дня тому назад я после работы поехала к скотине Эбатову, но не предупредила его об этом, думаю – сюрприз будет. Открыла дверь, прошла в комнату... И знаешь, что я увидела? – прогромыхала она.

– Что?

– Я застукала его! – торжественно проговорила подруга и, выдержав многозначительную паузу, продолжила: – Со старой, высохшей воблой – его ровесницей!

– Быть того не может! И как он это объяснил?

– Как объяснил! – Пулька захохотала. – Сказал, что в порядке исключения давал частную консультацию по анальному сексу своей однокласснице. А? Как тебе нравится?! Ты бы ее видела! Если такая приснится – во сне коньки отбросишь! Нет, променять меня на эту образину!

– Ужас! Я от него ничего подобного не ожидала! – Я действительно не ожидала от уважаемого всей Москвой проктолога ничего подобного и после Пулькиной истории мгновенно перестала его уважать. – А теперь? Что теперь-то? Он тебе звонит или как в воду канул?

– Как же, канет такое дерьмо в воду! Всплывает каждые полчаса!

– То есть? – не поняла я.

– Телефон оборвал! Пришлось мобильный отключить, так он в больницу звонит.

– И что говорит?

– Долдонит одно и то же – о всепрощении говорит! Главное в жизни, Пульхэрия, – всепрощение! – проговорила она бархатным баритоном Аркадия Серапионовича. – А потом хлюпает в трубку.

– Ты его любишь? – вдруг спросила я.

– Чего? – презрительно переспросила подруга – она даже картошкой обожглась. – Ты ведь знаешь, я никого и никогда не любила. Я на это не способна. Больше всего меня поражает то, что он променял меня на старуху! Помнишь, когда ты Кронского застала в лифте с крашеной блондинкой? Ты тоже не могла успокоиться, как он тебя мог променять на нее! Нет, я поняла бы, если они изменяли бы с достойными женщинами! А так получается, что мы ничем не лучше этих коров и высушенных старух и, значит, опускаемся до их уровня. Вот что больше всего меня задевает! – призналась она. – Пошел он к черту, этот Эбатов! Что у тебя-то стряслось?

И тут стихийная неукротимая вулканическая лава изверглась из меня в полной мере (в течение часа), после чего Пулька сказала:

– Дурак! Разводись и даже не переживай! Какая с ним может быть жизнь, когда он сам не знает, чего хочет, и к тому же ревнует?! Что?! До смерти ему в рот смотреть? Да это все равно что добровольно в тюрьму попроситься! Ты подумай: в старости тебе и вспомнить будет нечего, кроме ревности Власа. Ужас!

– Меня совесть мучает. Он так много сделал для моих родственников...

– Ой! Я тебя умоляю! Что он сделал-то! Привез-отвез? Он же не пожертвовал ради спасения жизни какого-нибудь твоего родственника почкой, скажем?

– Не-ет, – изумленно протянула я.

– Вот и успокойся. Он твой муж и возить твоих родственников – его прямая обязанность! Ты, Машка, как с луны свалилась!

– Точно! Пусть он катится на все четыре стороны! Вот как был противным в детстве, таким и остался! Правильно говорят: первое впечатление всегда самое верное, – и Влас мною тут же был забыт. – А что у вас еще-то произошло?

– Мои родители тоже разводятся.

– Что?! – Я не верила своим ушам. Пулькины родители не могли расстаться – у них был самый крепкий брак среди всех предков нашего содружества. Их совместную жизнь подогревали общие интересы, работа, идея, в конце концов.

И как оказалось, именно из-за этой самой идеи Вероника Адамовна с Аполлинарием Модестовичем решили разойтись.

Вот что мне рассказала Пульхерия.

После того как Аполлинарий Модестович пошел на крайнюю меру, прибереженную на самый исключительный случай, и дал взятку директору краеведческого музея города Кишковерстска, после того как супруги на месяц арендовали ячейку для хранения драгоценного ребра в коммерческом банке и, покинув бескрайние российские просторы, отправились в дивные дали вольной Украины, в надежде привезти потомка Гоголя – таксидермиста Миколу Тарасовича Яновского для проведения анализа ДНК, события разворачивались следующим образом.

Гоголеведы благополучно добрались до одиноко стоящей хаты недалеко от хутора, что и по сей день находится близ Диканьки, постучали в дверь, но им никто не открыл. Они до глубокого вечера прыгали возле мазанки, залезали на какие-то перевернутые вверх дном кадки, пытаясь рассмотреть в малюсенькое окошко, действительно ли потомка нет дома или он просто не желает им открывать дверь. Но только «глянули звезды» и «месяц величаво поднялся на небо», Пулькины родители заприметили вдалеке приближающееся чудовище ростом больше двух метров – волосатое, с медвежьей головой.

– Сюда! – крикнул Аполлинарий Модестович и, приподняв бочку, запихнул туда супругу – сам спрятался в кадке, что стояла рядом.

Тяжелые шаги снаружи звучали все отчетливее. Чудовище направлялось прямо к хате потомка величайшего русского писателя. Веронику Адамовну разобрало любопытство. Она не выдержала и, приподняв бочку, попыталась удостовериться – неужели и вправду медведь открывает дверь Миколушкиной хаты? Бочка пробежала метра два, потом опрокинулась, и Вероника Адамовна оказалась лицом к лицу с чудовищем.

– Шо таке? Маты моя ридна! – испуганно воскликнуло чудовище голосом Миколы Тарасовича Яновского.

– Аполлинарий Модестович! Вылезайте! Это Миколуфка в фкури медведя! – в неописуемом восторге крикнула она.

– О! Кацапье поганое привалило! – недобро проговорил праправнук Гоголя. – И шо в кухвы позализалы?

– Куда-с? – не понял гоголевед.

Предок указал на бочки, вошел в хату и закрыл за собой дверь.

– Миколуфка, пусти нас!

– Мы приехали-с за тобой! – кричали наперебой супруги, но потомок Николая Васильевича и не думал их пускать.

Гоголеведы снова забегали вокруг мазанки, стучали в дверь и заглядывали в крохотное окошко – там, внутри, при свечке, таксидермист Микола вплотную занялся шкурой медведя.

Так прошел еще час – супруги хоть и находились в постоянном движении, однако ночной холод давал о себе знать, и Аполлинарий Модестович отчаянно забарабанил в дверь.

– Шо надо?

– Миколуфка, пусти нас, или мы тут околеем, – слезно просила Пулькина мать.

– Да шоб вы облидинилы, москали негодные! Шоб вам на том свити черти вси чупрыны пообжигалы!

– Миколуфка, мы понимаем твое негодование! Ты весь уодился в своего великого пьедка! Так же ненавидифь чиновничество и бюокатию! Но повей, мы обо всем договоились! Вся литеатуйная Москва ждет тебя, затаив дыхание!

– Идить, умойтесь наперед! Сдалася мени ваша Москва заскорузлая!

И тут вдруг супруги поняли, что потомок ехать никуда не желает и вряд ли они его уговорят.

– Хоть бы волосок с его головы съезать для анализа! Хоть фто-нибудь в Москву пьивезти! – воскликнула Пулькина мамаша, достав из сумочки носовой платок.

– Нам непременно нужно попасть внутрь-с! – решил Аполлинарий Модестович и опять забарабанил в дверь, но потомок великого писателя уж не обращал на незваных гостей никакого внимания, а, будто издеваясь, громко пел песни – так, чтоб снаружи слышно было:

– Не женися на богатiй,

Бо вижене з хати,

Не женися на убогiй,

Бо не будеш спати.

Оженись на вольнiй волi,

На козацькiй долi... [1]

Супругам казалось, что песне этой не будет конца. На улице уже светало, когда Микола Тарасович затянул свою любимую (так же громко и монотонно) – о том, как его «со сранья маты побудыла» и в то время как «маты» «ши з ракамы взварыла», он с кем-то «пийде по сыру картошку».

В шесть часов утра на пороге появился он сам и, предусмотрительно закрыв дверь на ключ, решительными шагами подошел к кухвам. Через мгновенье гоголеведы услышали звук, похожий на тот, как если бы включили водопроводный кран под сильным напором.

– Баночка! Нужна баночка! – в крайнем возбуждении прокричала Вероника Адамовна, видимо, надеясь осуществить анализ ДНК путем сравнения мочи потомка и соскоба с ребра его знаменательного предка. Однако, к великому сожалению, баночки не оказалось.

– Пусти нас, Миколуфка! – не отступала Вероника Адамовна.

– Влизлы свыньи в хату, да и лапы на стол сують! – отвечал «Миколуфка», собираясь снова исчезнуть за дверью.

– Микола Тарасыч, если не хочешь в Москву ехать, так дай хоть с головы несколько волосков состричь для анализа-с! – взмолился Аполлинарий Модестович.

– Дулю вам, а не чуб! – довольно грубо сказал праправнук Гоголя и изобразил комбинацию из трех пальцев. – О, сатанинське наваждение! Шоб вас тарантасом переихало! Шоб вам всю жизнь камнями давытыся! – прокричал потомок и плюнул в гоголеведов. И тут произошло чудо – Вероника Адамовна каким-то непостижимым образом изловчилась и на лету поймала плевок носовым платком.

Усталые, окоченевшие, но счастливые, Аполлинарий Модестович с Вероникой Адамовной поплелись прочь от хаты потомка великого русского писателя, автора бессмертного «Портрета». Теперь у них была возможность сравнить плевок Миколы Тарасовича с соскобом драгоценного ребра, которое дожидалось их в ячейке московского коммерческого банка.

– Представляешь! За плевком в такую даль ездили! – Пулька залилась гомерическим смехом и, выключив диктофон с речью праправнука Гоголя (ее родители записывали каждое его слово для будущих поколений), налила нам еще по стопке разведенного спирта.

По приезде в Москву супруги сломя голову помчались делать экспертизу драгоценного ребра, кинулись анализировать его с не менее драгоценным плевком Миколы Тарасовича Яновского с носового платка Вероники Адамовны Дерюгиной.

Вердикт был таков: Микола Тарасович Яновский не является потомком великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя, автора бессмертной «Пропавшей грамоты». Когда Пулькина мамаша узнала результат, лицо и шея ее покрылись пурпурными пятнами, руки задрожали, и она рухнула заживо прямо на пол в кабинете того самого специалиста, который посмел сказать подобную гадость ей в глаза.

Придя в себя после того, как Аполлинарий Модестович на пару с гнусным неквалифицированным специалистом обрызгали ее водой, подобно тому, как ретивая хозяйка при глажке пересушенного белья прыскает на него изо рта, Вероника Адамовна повторила знаменитую, ставшую крылатой, фразу Станиславского:

– Не вейю!!! – сказала она это так враждебно, так категорично – поистине с тремя восклицательными знаками, чем ввела в крайнее замешательство неквалифицированного специалиста. Аполлинарий Модестович поспешил взять ее под локоть и буквально силой вытащил из кабинета.

Придя домой, Пулькина мамаша молчала в течение двух часов. Муж наблюдал за ней с беспокойством. И вдруг, первый раз за всю совместную жизнь, Вероника Адамовна, которая отличалась кротким, спокойным характером, посмела поднять на мужа голос:

– Я поняла! Я все поняла! Сейчас в мою голову пьифла гениальная идея!

– Какая-с, милочка? – поинтересовался Аполлинарий Модестович.

– Ты пьивез не то ебъо! Это не ебъо Гоголя! Может, оно пьинадлежит Иванову, Петъову, Сидоову, но не Николаю Васильевичу!

– А может, это вы, голубушка-с моя, успели высморкаться в свой носовой платок до того, как поймали на лету плевок Миколы Тарасыча?!

– Платок был чист! Я туда не смойкалась! – яростно прокричала она и рассказала мужу все-все, что скрывала от него долгое время и на какие жертвы шла ради науки.

А именно...

Случайно встретившись у телецентра в тот самый день, когда меня отыскала Адочка на передаче «От меня нигде не скроешься», Вероника Адамовна и Нитра договорились тайно ото всех (под покровом ночи) пробраться на кладбище для осуществления своих планов. У Нитры была цель – добыть глаз, у Вероники Адамовны – что-нибудь, что осталось от великого русского писателя, для проведения качественного анализа ДНК, а не такого, как сейчас – с этим ребром!

Только теперь, за трехлитровой банкой разведенного спирта, я поняла, почему эти две столь разные женщины уединились тогда, у телецентра, и что-то яростно обсуждали. Только теперь я поняла, что могло их связывать – ночные дежурства на кладбище.

С тех самых пор, как я обрела кузину, Нитра с Вероникой Адамовной проникали каждый вечер на кладбище и, дождавшись закрытия, блуждали по нему, как два бестелесных призрака, до самого утра. Одна примечала свежие могилки, другая – с лопатой пряталась у памятника великому русскому писателю. Когда же Аполлинарий Модестович отправился в город Кишковерстск, жена его обрела полную свободу и торчала в городе мертвых не только по ночам, но и днем.

Эти так называемые «дежурства» продолжались до той роковой ночи, когда Нитра увидела настоящее привидение. Поначалу она подумала, что это Пулькина мамаша, но, приглядевшись, не обнаружила в длинной тени, пронесшейся мимо нее, ничего общего с Вероникой Адамовной. Она закричала, будто кто-то тянул ее в могилу, и понеслась к забору. Вслед за ней к забору понеслась Вероника Адамовна и привидение. Добежав до стены, обе женщины от страха забились в конвульсиях, а привидение проговорило хрипатым голосом:

– Ах вы некрофилки мерзопакостные! Безбожницы! Извращенки!

Вероника Адамовна приоткрыла один глаз и увидела при свете фонаря огромного лысого «молодца», лет сорока пяти, в женском пальто на меховой синтетической подкладке.

Придя в себя и поняв, что перед ними не призрак, а скорее всего сторож или бомж, который тут живет постоянно, Пулькина мать нашлась и сказала, что они проводят эксперимент и ночуют на кладбище исключительно в научных целях. «Молодец» усмехнулся – в свете фонаря зловеще блеснул его металлический зуб:

– Гоните тышщу! – нагло потребовал он и преградил им дорогу. Нитра ничего не стала «гнать», сказав, что у нее нет ни копейки денег, а дома непутевая дочь, от которой ушел муж, и двое маленьких несмышленых детей, которых надо чем-то кормить. Гоголеведка протянула пятьсот рублей и, сказав, что у них больше ничего нет, попросила как-нибудь вывести их отсюда.

– Как залезли, так и вылезайте! – недоброжелательно проговорил «молодец» и исчез среди памятников.

После этого Нитра с Вероникой Адамовной престали дежурить на кладбище по ночам, потому что, во-первых, испугались, а во-вторых, это оказалось слишком дорогим удовольствием.

Внимательно выслушав сей мистический рассказ о похождениях своей жены, Аполлинарий Модестович, сказал:

– Вы, Вероника Адамовна, – дура-с, каких свет не видывал! – а затем поразился превратностям судьбы: – Это ж надо, прожить столько лет с женщиной и все это время-с не знать, что она сумасшедшая!

– Ах так! Тогда идите вон! Вон! – совершенно потеряв над собой контроль, прокричала Пулькина мамаша.

– И что? – спросила я.

– Ушел, – ответила Пульхерия.

– Куда ушел? – Мой локоть или от удивления, или от разведенного спирта никак не мог попасть на стол и то и дело соскальзывал.

– Вот уж неделю, как проживает у господина Протычкина. Ведь именно он мозги им запудрил с потомком Гоголя.

– А Вероника Адамовна?

– После того как подали на развод, снова принялась обивать пороги, требуя эксгумации. Она так просто не успокоится!

– Ну и ну! – локоть мой наконец-то оказался на столе. – А что у Икки, Анжелки? Я им звонила сегодня, но их нет почему-то... – разочарованно проговорила я и икнула.

– Конечно, нет. У них дела обстоят так же, как и у нас с тобой, если не хуже.

– Да брось ты!

– Да, да! – заверила меня Пулька. – Огурцовы – Поликуткины всем скопом в один день пошли в загс разводиться. Анжелка с матерью там переругались, кому первому в кабинет заходить, в результате чуть было не снесли дверную коробку и умудрились пропихнуться вчетвером. Так что они тоже в состоянии развода. Нина Геннадьевна образумилась, послала к черту шарлатана и рецидивиста Задрыжкина – ну, этого гуру-то своего, объединилась с дочерью и сейчас они целыми днями страшно заняты!

– Чем?

– Анжелкина мать решительно готовится к разводу и Огурцову нашу в это вовлекла. Они теперь не вылезают из гравировочной мастерской.

– А что они там делают? – удивилась я.

– Подписывают хрустальные кубки, ладьи, блюда, фарфоровые вазы и даже те статуэтки – индианок со страшенными физиономиями, помнишь? Ну, которых Огурцовы скупали в период увлечения индийскими фильмами.

– Зачем?

– Как зачем?! Чтобы Иван Петрович не отсудил! Нина Геннадьевна на каждой посудине пишет: «Любимой женушке Нине от Ивана Петровича, ее мужа, в день рождения» или «Дражайшей жене Нине Огурцовой в честь годовщины свадьбы».

– Я бы до такого не додумалась, – тупо проговорила я. – А Кузя как?

– Скоро выписывают из больницы, но Анжелку к детям до сих пор не подпускают!

– Это просто какая-то эпидемия разводов!

– И не говори! Икки разводится! Людмила Александровна разводится! Ты разводишься! Твоя мамаша разводится! – Пульхерия старательно закладывала пальцы, пытаясь пересчитать, сколько человек разводится.

– А у Икки-то что? И мама ее тоже?! – Я не знала, что и сказать – это действительно тотальная эпидемия разводов.

– У Людмилы Александровны с Робленом Ивановичем конфликт вышел на бытовой почве. Он любит омлет на завтрак, а Иккина мамаша каждое утро делает ему глазунью. Ему это страшно надоело, и он разошелся не на шутку: «Это ты все из-за вредности делаешь!» А Людмила Александровна ему: «Сам делай себе свои яйца! Я не нанималась! Я вообще – звезда!» Ее тут пригласили еще на одно ток-шоу «Подгляди в замочную скважину!». Мне кажется, что причина их развода, конечно, не в яичнице, а в том, что Людмила Александровна себя звездой почувствовала – она ведь теперь из телецентра не вылезает.

– А Икки с Овечкиным? – робко спросила я.

– У Овечкина действительно, как Икки и предполагала, появилась новая бредовая идея.

– Какая?

– Он работает день и ночь, на нее никакого внимания не обращает. А последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал один неприятный инцидент – Овечкин спер у Икки всю ее месячную зарплату. После этого последовало выяснение отношений и знаешь, что затеял этот придурок?!

– Что? – срывающимся голосом спросила я.

– Он твердо решил полететь на Марс, – проговорила Пулька и замолчала, ожидая моей реакции.

– Ну, это пустяки! Это он заливает!

– Ничего подобного! Услышал то ли по радио, то ли по телевизору, что какого-то американца готовят для туристического полета в Звездном городке, а пока он накопит нужную сумму, полеты на Марс станут в порядке вещей – все равно что до Адлера долететь.

– Ты что, думаешь, он это серьезно?

– Серьезнее некуда. Он еще участок на Луне собрался покупать! Говорила же, не нужно было его снова в содружество принимать! Пригрели змею на груди!

– А Икки что?

– Икки ничего, но Овечкин сказал, что теперь у него великие цели, а она ему только мешает в их достижении. Она нашла у него тайник с деньгами, вытащила оттуда свою кровную месячную зарплату, а на следующий день они подали на развод. Она хотела было переехать обратно в отцовскую квартиру, но Роблен Иванович ее уже занял. Так что Икки снова с мамашей живет.

Я сидела, словно меня несколько раз ударили пыльным мешком по голове. Нечего сказать, жизнь порой нам преподносит такие сюрпризы, о которых не прочтешь ни в одной книге и не увидишь ни в одном фильме.

– А давай позовем их? Может, они уже пришли домой? – предложила я, и Пулька посмотрела на часы.

– Анжелка точно дома – гравировочная мастерская закрывается в шесть часов, а сейчас половина седьмого, а вот Икки – не знаю.

– Так у нее рабочий день до трех!

– Эбатов хочет покорить меня великодушным жестом – решил переписать аптеку на Икки. Она теперь ездит бумажки переоформляет.

Анжелка и Икки оказались дома, на наше приглашение: «Приходите, у нас есть водка и селедка», не раздумывая, согласились, и появились у меня дома спустя пятнадцать минут.

Встреча получилась очень трогательной – такое впечатление, что меня не было в Москве года два, и стихийная неукротимая вулканическая лава снова изверглась из меня в полной мере, после чего Икки с Анжелкой обрушились с ругательствами на Власа, а Пулька заключила:

– Все эти особи нас недостойны!

– Вы еще не знаете самого главного! – Икки опрокинула стопку водки и принялась рассказывать. – Я не говорила вам, но сейчас скажу! – Она выпила еще стопку. – Овечкин сделал подлость!

– Икки, я уже все знаю, – я хотела было избавить ее от рассказа о заветной Женькиной мечте – слетать на Марс и приобрести участок на Луне.

– Ты не знаешь! Вы вообще об этом ничего не знаете! – крикнула она и хлопнула еще сто грамм. – Овечкин написал книжку!

– Чего?! – изумились мы хором.

– Да! И она вышла месяц назад! Я сама это до развода узнала, когда выследила его.

– Что-что? – переспросила я.

– Не перебивайте, а то я собьюсь. Книжка называется «Нетленные записки Евгения Овечкина».

– Плагиатор! Это он у меня слизал! – Я была вне себя.

– Вот именно! – продолжала Икки. – И я прочитала, хоть он и прятал свои «нетленки»! Маш! Все то же самое, что и у тебя! Про наше содружество, только имена изменил и написано от лица мужика!

– Мерзавец! – больше всех возмущалась Пулька.

– Зачем он это сделал? – глядя в одну точку, спросила я.

– Ради денег, – уверенно ответила Икки.

– Да какие там деньги?! Много на такой книжке не заработаешь!

– Я сейчас вам все объясню. Главное не то, что он написал книгу! Главное, что он сейчас с ней вытворяет! Какой-то очередной благодарный пациент Серапионовича – издатель, объяснил ему, что главное – это тираж. Если твоя книжка быстро раскупается со склада, печатают новый тираж, а ты получаешь деньги.

– И что? – спросила я.

– А то, что нужно, чтобы твоя единственная книжка раскупалась с невероятной скоростью. Овечкин это послушал, послушал, но ничего тогда этому издателю не ответил, а как вышли его «нетленки», стал куда-то уходить по утрам, в самый час пик. Я на работу, а он неизвестно куда. И я решила его выследить... – Она загадочно посмотрела на нас и продолжала: – Знаете, что делает этот аферист? Он спускается в метро, залезает в переполненный вагон, потом умудряется сесть на освободившееся место, достает из сумки свою книжку (причем держит ее на расстоянии вытянутых рук, чтобы окружающим название было видно) и начинает ржать как ненормальный – да так заливается, что пассажиры из разных концов вагона к нему пробираются и спрашивают, что он читает. А по вечерам он совершает подобные поездки в «спальные» районы и катается там, в битком набитых автобусах!

– Маш, подай на него в суд! – посоветовала Пулька, чем напомнила мне Адочку.

– Прежде чем подавать в суд, надо ознакомиться с «нетленкой», – рассудительно сказала я.

– А меня к детям эти изверги не пускают! – всхлипнула Анжелка и залпом выпила стакан разведенного спирта.

– Анжел, ты ведь заблокирована! Тебе нельзя пить! – воскликнула Пулька.

– Твоя блокировка уж давным-давно истекла! – Огурцова все еще злилась на Пульку за то, что та обманным путем привезла ее в клинику, где ее заблокировали на три месяца от пьянства. – А я так по Кузеньке скучаю! Все-таки не дали мне развить в нем ни одного таланта, а Борис Борисыч, руководитель художественной студии, говорил, что у него уже сейчас проявляются способности к авангардизму!

– А я как встретила Новый год погано – так его, наверное, и провожу! – всхлипнула и я за компанию. – Никогда не забуду, как перед самым боем курантов раскрылись двери лифта, и я увидела Кронского с жирной, вульгарной крашеной блондинкой с черными отросшими волосами у корней. И как потом я пешком плелась под хлопки петард до своего дома...

– Почему это ты должна так же погано встретить этот Новый год? – враждебно спросила Пулька.

– Потому что в канун Нового года я буду разведена уже в четвертый раз!

– Надо же, горе-то какое! – воскликнула Пулька. – Ты будешь свободной, полноценной женщиной, и никакая особь противоположного пола не посмеет испортить тебе праздник! Девочки, а давайте справлять этот Новый год вчетвером!

– А давайте устроим вечеринку и отметим нашу свободу в следующие выходные!

– Точно! – отозвалась Пулька. – У меня и подходящий зальчик есть на примете!

– И всех, всех зопозем! – Мой язык уже не слушался меня.

Огурцова опрокидывала стопку за стопкой – видно, переживала из-за того, что не нашла у Кузи ни одного таланта, или просто потому, что давно не чувствовала состояния эйфории, в котором наплевать на все и вся.

– Да! И всех наших мамаш позовем! – поддержала меня Икки – она находилась на стадии «съезжающего со стола локтя».

– Нет, а вы заметили, заметили?! – вне себя от счастья кричала я. – Мы все разведены! У нас даже спирт – и тот разведенный!

– Нет места в наших рядах замужним! – Икки тоже выглядела счастливой. – А вы знаете, Света, моя помощница, тоже разругалась в прах и пух с клеильщиком-торпедоносцем! – Она пьяно засмеялась. – Да! Он опять пропал на выходные, и Света не могла его найти. Она обзвонила все морги и больницы. И не нашла его.

– Как?

– До сих пор? – нас это поразило.

– Не-ет, – Икки подняла вверх указательный палец и, скосив на него глаза, пригрозила нам. – Иннокентий два дня скрывался в аптеке. Я нашла его в пожарном шкафу – он сидел на ведре с песком – прятался от врагов, которые хотят украсть какие-то важные документы.

Потом мы, еле ворочая языками, рассуждали о предстоящей вечеринке, потом еще раз, кажется, перемыли косточки всем своим бывшим теперь мужьям, хотя этот эпизод я помню смутно...

Проснувшись утром, я обнаружила свое тело лежащим в три сложения на кухонном диванчике. Пулька спала на моей кровати, Икки – на полу, подложив под голову мою вишневую дубленку – основную причину развода с Власом (не попроси я его привезти ее в деревню, он не обнаружил бы вороха писем от Кронского), Анжелки нигде не было. «Неужели она снова убежала? Как тогда, посреди ночи в махровом полотенце вместо юбки?» – с ужасом подумала я.

Нет. Огурцова тихо похрапывала, сидя на ванной и облокотившись на раковину. Видимо, вчера ей стало нехорошо, и она там так и заснула.

Подруги стали пробуждаться одна за другой.

– Странно, а голова совсем не болит! – радостно воскликнула Икки, собираясь в аптеку.

– Что ж тут странного?! Медицинский спирт ведь пили, не что-нибудь! – Пулька даже обиделась.

– А у меня все болит! – недовольно проговорила Огурцова.

– Из-за блокировки. Я тебя предупреждала, – сказала Пульхерия.

Мы выпили пустого чая (больше ничего не хотелось) и «остатки» содружества, напомнив мне, что идея с вечеринкой разведенных (а вернее, незамужних) женщин остается в силе, отправились по своим делам. Я же решила немедленно позвонить Адочке, пока та еще не ушла на службу – в овощной магазин.

– Сестрица! Сестрица! Сестрица! – радостно кричала она мне в ухо. – Когда ты приедешь в Москву? Скоро? Скоро?

И тут я уж, не помню, в который раз, извергла остатки той вулканической лавы, которая была порядком поистрачена вчера вечером на подруг.

– Гад! Гад! Вампир! Он такой же вампир, как мой бывший муж! Подумаешь, письма нашел! Что ж теперь, грамоту забыть? Кровопийца! – исчерпав весь словарный запас, Адочка вдруг спохватилась и заявила, что опаздывает на работу.

– Не хочешь сходить на вечеринку в эту субботу? – спросила я кузину, потому что подумала, что она тоже была в числе обманутых мужчинами женщин – Шурик отказался делить с ней шоколадку, а бывший муж раскрыл в моем присутствии ее страшную тайну, которую она так тщательно скрывала.

– Да! Да! Обязательно приду! Сестрица! Я тебя обожаю! – воскликнула она напоследок и бросила трубку.

Затем я набрала бабушкин номер, но, услышав дядино «Дэ!», не осмелилась подозвать старушку к телефону.

Звонить Любочке я сочла несколько преждевременным и, приняв душ, уселась дописывать роман о любви пастуха Афанасия (который попал под дурное влияние женщины легкого поведения Шуры Уваровой) к гордой и непреклонной птичнице Ляле.

На меня напало нечто совершенно невообразимое – до глубокой ночи я барабанила по клавиатуре, а на следующее утро села снова. Я вдруг возомнила из себя почтовую клячу в литературе.

Шура почти уж было завладела сердцем Афанасия, и он все-таки переместился с доски почета на холме в низину у реки и составил компанию тем, кто позорил деревню Ветроломы. А произошло это после того, как пастух, напившись самогонки, заснул и растерял полстада коров. Картина вырисовывалась более чем трагическая.

С редкими перерывами на обед и краткими телефонными разговорами к четвергу я дошла до того момента, как Афанасий не без помощи дамы сердца – Ляли, в душе которой пробудилась жалость к бедному пастуху, нашел всех деревенских коров, сделал ей предложение, и портрет его снова переместился на доску почета, что возвышалась на холме.

«Прошло два месяца», – торопливо напечатала я, как в эту минуту позвонила Адочка и, рыдая белугой, сказала, что ни на какую вечеринку она не пойдет.

– Что случилось? Почему? – допытывалась я.

– Афродиточка! Моя Фроденька умерла-а-а-а! В субботу – похороны!

– Как? Как такое могло произойти? – недоумевала я. – Она что, под машину попала?

– Не-ет! Взяла и умерла!

– Как это? – тупо спросила я.

– Вот так! Так вот! Даже не предупредила! Да! – убивалась кузина, хотя я никак не могла понять, как Афродита могла ее предупредить о своей скоропостижной кончине. – Если ты не придешь на похороны, я не знаю, что буду делать! У меня кроме вас с Фроденькой никого нет. Нет! Нет!

– Хорошо, ты только успокойся, – утешала я кузину и удивилась: – А разве бывают собачьи похороны?

– Да! Да! Мне Кровопийца денег дал на ритуальные услуги! О-хо-хо-й! – рыдала она.

– А сейчас-то она где?

– Увезли-и! Я дала во что ее одеть... И все...

Я поняла, что лучше не спрашивать Адочку ни о чем, кроме того, куда и во сколько мне подъехать.

– В одиннадцать утра на улицу Корейкина. Там нас будет автобус ждать.

– А потом?

– Потом на кладбище домашних животных! Куда ж еще?!

– А где там – на улице Корейкина?

– Под аркой, – всхлипнула она и положила трубку.

Надо же, Афродите всего пять лет исполнилось, а померла без каких бы то ни было видимых причин! И тут в голове прошмыгнула мысль, что Адочка сама же ее и замучила этими своими «днями красоты».

– Пулька! – спустя пять минут кричала я в трубку. – Я не приду на вечеринку!

– Это еще почему?!

– Иду на похороны. У моей кузины умерла собачка, да и сама она, кажется, близка к самоубийству.

Пульхерия сначала долго удивлялась, какие еще могут быть «собачьи похороны», а потом спросила:

– Так во сколько начинается данное мероприятие?

– В одиннадцать.

– Ну и прекрасно! Мы все сначала приедем, собачку похороним, а потом в ресторан! Какая разница, по какому поводу собираться?! И помянем заодно!

– Да ну тебя! Нехорошо как-то!

– Совсем вы с сестрой свихнулись! Так ты согласна?

– Да!

– Где встречаемся?

– На улице Корейкина, под аркой.

– Дурдом! – сказала Пулька и повесила трубку.

«Прошло два месяца, и наконец самое важное событие в жизни этих двух любящих сердец – пастуха Афанасия и птичницы Ляли – свершилось!» – настрочила я, и тут раздался звонок в дверь, и в квартиру вихрем влетела мама с переноской в руке.

– Здравствуй, моя дорогая, здравствуй! – она расцеловала меня в щеки и торжественно заявила: – Только что из загса! Считай, что я развелась с этим старым изменщиком! Налей водички для Рыжика! Его вырвало! Конечно, вырвет! Пять часов трястись в дороге, потом просидеть в загсе! Да, Рыжичка? – спросила она кота, вызволяя его из переноски. – Ты знаешь, мне кажется, он ни слова не понимает по-русски! Они в этом приюте с ним что-то сделали!

Я чуть было не ляпнула, что, вполне возможно, это вовсе не Рыжик, а какой-нибудь Патрик, и привезла она совершенно чужого кота, но удержалась, чтобы не расстраивать мамашу.

– А где герр Корнишнауцер или как его там?..

– Я разругалась с этим «бультерьером»! – она вытряхнула из переноски кошачий поддон и кинулась на кухню, варить макароны. – Он оказался таким же подонком и мерзавцем, как все! Начиная с твоего кретинистического папочки и заканчивая... – мама задумалась: кто именно должен по логике вещей замкнуть эту цепь мерзавцев?– Я мыла руки? Я, кажется, не мыла руки! – выкрутилась она, а затем поведала историю о «таком же подонке, как все» – герре Бультерьере.

Первая их мелкая ссора произошла, стоило им только оказаться в райцентре в магазинчике зоокормов. Родительница моя выбрала самые дорогие консервы для Рыжика и направилась было к кассе, как герр Гюнтер взял ее под локоток и на ломаном русском долго объяснял, что кормить кота подобным образом слишком накладно и что лучше купить какой-нибудь дешевой рыбы. Мамаша разозлилась, но консервы поставила на место, хотя всю дорогу в кондитерскую лавку бубнила, что от рыбы у Рыжика непременно разовьется мочекаменная болезнь.

В кондитерском магазине герр Корнишнауцер точно так же заставил положить ее на полку коробку конфет и предложил в качестве альтернативы сухари с маком. Мама обозвала его жлобом, но конфеты все-таки купила.

Они не разговаривали друг с другом целые сутки, после чего гость счел необходимым прочитать своей будущей жене лекцию об экономии и даже привел пару цитат из «Капитала» Карла Маркса, над которым его соотечественник работал (шутка ли!) аж сорок лет. Все что-то лепетал об основах прибавочной стоимости, которая искусственно создается неоплаченным трудом наемного рабочего, выкрикивая поминутно «арбайт! арбайтен!».

Мама послушала-послушала, да, решив, что на дураков нечего время терять, занялась более важными делами, а именно благоустройством быта. И ее следующий шаг положил конец их отношениям.

Она посмотрела на никчемное ведро с круглым дном и рогами... И тут ее осенило! Мамаша нашла в мастерской треножник из-под какого-то старого самовара и, установив на него ведро, приспособила сию конструкцию в уборной для сжигания уже использованной туалетной бумаги.

Герр Гюнтер, побывав в отхожем месте, в ужасе влетел в дом, тряся перед маминым носом ведерком с рогами.

– Оказалось, – проговорила мама, поперхнувшись макарониной, – это и была реликвия, которую он тащил с собой через границу, чтобы передать в Алмазный фонд! – Она кашляла и заливалась смехом одновременно. – Только что-то ни одного бриллианта я на этом железном тазу не узрела! Ой-хо-хо! – Я колотила ее по спине. – И знаешь, что это оказалось?!

– Что?

– Шлем его предка-тевтонца, который участвовал вместе с остатками разгромленного Ордена меченосцев в захвате Восточного поморья с Гданьском в тысяча триста девятом году! – выпалила она, и мы обе с ней покатились со смеху. – Он взял свой шлем и уехал в Москву на автобусе, – отдышавшись, продолжила мама. – А я сегодня рано утром села в «жигуленок» и, пока не так много машин, тоже поехала в Москву к старому развратнику.

– Ну, и как он поживает?

– Зарастает грязью. Сначала порывался помириться – я ни в какую. В загсе все пытался отобрать у меня машину, а когда мы вышли на улицу, крикнул: «Подавися!» Так что «шестерку» мы отвоевали! – радостно сообщила мама, после чего я рассказала ей все, что происходило в ее отсутствие (не забыла упомянуть и о побеге Мисс Бесконечности), а потом пригласила свою родительницу на похороны Афродиты и на последующий банкет-поминки в ресторан, где Пулька обещала снять для нас всех (свободных женщин) зал.

– Собачьи похороны? Это что-то новое!

И я поведала ей то немногое, что знала по этому поводу, уточнив при этом, что сборы состоятся в субботу, в одиннадцать часов на улице Корейкина, под аркой.

– Кстати, ты звонила бабушке? – вдруг спросила она.

– Звонила, но, услышав, как твой брат изрыгнул «Дэ!», решила остаться неизвестной.

– Ну да, понятно, – проговорила мамаша и о чем-то задумалась.

На следующий день родительница моя с самого раннего утра уехала по каким-то делам, по каким именно, не сказала, велела только Рыжика покормить. Я же полдня писала о пышной свадьбе справного парня Афанасия с пригожей птичницей Лялей. Вечером перечитала текст от начала до конца, а ночью, когда мамаша уже храпела в комнате на постели в обнимку с Рыжиком, я отправила свое последнее творение Любочке.

Утром в кровати я обнаружила только Рыжика – мама бесследно исчезла, не оставив даже записки. Покормив иноземного кота, я стала думать, что же мне надеть, чтобы соответствовать и похоронам, и последующему девичнику в ресторане одновременно. Я отвергла все вечерние платья, строгие костюмы, брюки, юбки. Было девять утра. Через полчаса Пулька должна была подать свою «каракатицу» к подъезду.

И все-таки интересно, куда подевалась мамаша?

Не раздумывая больше ни минуты, я выхватила из шкафа черное платье, натянула его, кое-как причесалась, накрасила щеки и, накинув шубу, выскочила на улицу.

– Надо же! Не опоздала! – удивилась Пулька и, взглянув на меня, спросила: – Чего это ты шубу-то нацепила?

– Не май месяц! – ответила я ей любимой бабушкиной фразой.

– И растрепанная ты какая-то!

– Поехали!

– А Полина Петровна где? Она что, не поедет?

– Полина Петровна бесследно исчезла, пока я спала.

– Хм, странно.

– А Вероника Адамовна где? – и тут, подъехав к Иккиному дому, я увидела ответ на свой вопрос – все мамаши со своими непутевыми, но свободными теперь от брачных уз дочерьми стояли у подъезда «звезды» экрана, которая категорически не желала готовить супругу на завтрак омлет.

Одновременно с нами подъехало такси.

– Мамаши в такси! Дети ко мне в машину, – распорядилась Пулька, вылезая из «каракатицы».

«Дети» залезли в салон, последней села Огурцова – машина «глубоко выдохнула» и сразу осела.

– Маш, тебе Ада дала юридический адрес этого ритуального агентства? – спросила Пулька, просунув голову в окно.

– Я ведь сказала, в начале улицы Корейкина, поворот направо, первый дом с аркой. Там, под аркой, и встречаемся. Он что, не знает, где улица Корейкина? – удивилась я, кивком указав на таксиста.

– На окраине города! У черта на куличках! – воскликнула Пулька.

– Ну, так поехали, а то опоздаем! – засуетилась я.

И наш кортеж из двух автомобилей наконец тронулся с места.

– Так нельзя! – всю дорогу бубнила Пульхерия. – Нужно знать точный адрес! А то что это такое – первый поворот налево, второй направо, через мост, под арку. Мы вообще можем приехать в другое место!

– А по-моему, это правильный адрес! – вступилась за меня Икки.

– Это по-твоему! Мы едем неизвестно куда! За черту города!

– А где, по-твоему, должно находиться кладбище домашних животных? На Тверской улице? – не отступала Икки.

– Девочки, перестаньте спорить! – я уже начинала нервничать. Вообще-то меня беспокоило два вопроса: вдруг Пулька права, и мы приедем совсем не туда, куда надо, и второй – куда, собственно, подевалась моя родительница? Она ведь обещала прийти и на Афродитины похороны, и в ресторан... У меня было такое чувство, которое дети иногда испытывают в пионерском лагере – ко всем в выходные приехали родители, а к кому-то нет. И бедный ребенок стоит у ворот два дня подряд и ждет...

Сначала мы ехали по центру города, потом выехали на Кольцевую дорогу, повернули и оказались среди громоздких новостроек. Я нервно посматривала то на часы, то в окно. Потом свернули и очутились в каком-то сером, неприятном районе, где кроме заводов с трубами не было ни одного нормального жилого дома, и сердце мое упало – тут никак не может быть кладбища домашних животных, а до начала церемонии оставалось всего двадцать минут.

– А самое-то главное! Самое главное! – Я плюнула, перестала смотреть на время и стала слушать Анжелку. – Они разрешили мне видеться с детьми! По выходным.

– Надо же – милость оказали! – негодовала Икки.

– Да, ладно, хоть так! – Огурцова махнула рукой.

Машина въехала на территорию заснеженного пустыря с подозрительными черными лужами – в голове промелькнула совершенно неуместная мысль: «Это, наверное, нефть. Сюда бы Эльвиру Ананьевну с ее нефтяной вышкой!» Поначалу я обрадовалась унылому пейзажу за окном – тут вполне могло бы разместиться кладбище домашних животных, но по истечении пяти минут, которые показались мне часом (не меньше), я подумала о том, что никакой улицы Корейкина среди пустыря быть не может. И вдруг, исчезнув под мостом с яркими оранжевыми фонарями, мы вынырнули прямо на улицу Корейкина.

У дома с аркой стоял до боли знакомый «жигуленок», которым Николай Иванович несколько дней назад от души пожелал маме подавиться. Вокруг машины ходила, заламывая руки, убитая горем кузина, одетая в черное приталенное пальто; на голове ее красовалась какая-то несуразная чалма, а под коленками болталась сумка-сарделька того же траурного цвета. Родительница моя бегала кругами за Адочкой, видимо, стремясь поймать ее и утешить. А из открытой дверцы автомобиля виднелись...

...Виднелись распухшие ноги Мисс Бесконечности в старых растянутых носках и клетчатых, разношенных тапочках!

Так вот куда ездила мамаша!

– Ты почему ускакала, не предупредив меня! – накинулась я на маму, выскочив из машины.

– За бабушкой ездила.

– Вижу, – буркнула я. – Зачем ты ее на похороны привезла? Зачем ты поддерживаешь и лелеешь ее безумную идею с похоронами?!

– Клин клином вышибают! – уверенно проговорила она и тут же сочла нужным в ответ накинуться с упреками на меня. – Ты мне ответь! Ответь! Ты по мне скучала, пока меня не было? А?

– Ну, да, – растерялась я.

– Вот и я вдруг взяла и соскучилась по своей матери! – патетически воскликнула она. – Тебе кажется это странным?

– Да нет.

– Я завтра уезжаю в Буреломы и решила повидаться с мамой! Это так неестественно? – Она приперла меня к дверце «подарка» Николая Ивановича.

– Да что ты заладила! Можно было хоть записку оставить! Я не знала, что и думать! И вообще... – в эту минуту рядом с аркой появился красный автобус с черными занавесками на окошках. Адочка рванула к нему с воплями:

– Фроденька! Мою Фроденьку привезли! – и тут же упала без чувств – благо я успела подхватить ее.

– Чего дают? – Мисс Бесконечность вылезла из машины и протискивалась сквозь толпу незамужних дам.

– Помидоры! – съязвила Огурцова, но так, чтобы бабушка ее не слышала.

Наконец мы с мамой втащили Адочку в автобус, провожающие Афродиту в последний путь тоже заняли свои места, и мы поехали на кладбище домашних животных.

– Машка! Ты сделала, что я тебя просила? – весело спросила Мисс Бесконечность – видимо, старушка не понимала, куда ее везут.

– Что? – испугалась я, решив, что бабушка снова заведет старую песню о новом гробе.

– Ты заверила мое завещание у нотариуса?

– Какое завещание? – полюбопытствовала мама.

– Как какое? Я написала завещание. Разделила поровну свое имущество между детьми и Раечкой.

– Какой еще Раечкой? – удивилась мамаша.

– Что значит «какой еще Раечкой»! – прокричала Мисс Бесконечность вне себя от негодования. – Вы не помните Раечку? Ну, с которой мы вместе лежали в больнице и которая работает в Государственной думе! Такой замечательный и отзывчивый человек! Я ей гандероб отписала!

– А Мане что? – спросила мама – судя по всему ей было интересно, что старушка могла отписать своей внучке, если Раечке отошел «гандероб».

– Машке – вазу из цветного стекла. Помнишь, ту, которую мне племянница, Катеринина дочь, из Польши привезла?

– Ты же, когда с Люськой поругалась, запустила в нее этой самой вазой.

– Н-да? – безразлично сказала метательница ваз и с интересом спросила: – Попала?

– Промазала. Метила в голову, а угодила в косяк.

– Жаль, – разочарованно проговорила Мисс Бесконечность. – Такая эта Люська оказалась задрыга! Нет, вы только послушайте! – ни с того ни с сего воскликнула она, чем привлекла к своей персоне внимание всех разведенных дам, кроме Адочки, которая, завалившись на меня, до сих пор не пришла в себя. – Привезти из заграницы подарки! Мне! Своей тетке любимой! А на следующий день с меня же за это барахло денег потребовать – мол, я это все через границу не дарить везла, тетя Верочка, а продавать! Я в нее вазу-то и швырнула!

– Нужно было сходить в гравировочную мастерскую и сделать надпись: «На память дорогой тете Вере от племянницы», – с видом знатока проговорила Нина Геннадьевна в нос. Она всегда говорила так – то ли по причине хронического гайморита, то ли от природы. Надо заметить, что Анжелкина мать распрощалась со своей нелепой прической из тринадцати косичек, торчащих в разные стороны, со странным облачением, сшитым собственными руками из занавески зажигательной расцветки с драконами и змеями, а также перестала красить веки зеленкой. Теперь она выглядела вполне нормальным человеком, если не считать браслета из зубов, который то и дело выглядывал из-под манжеты левого рукава ее лиловой кофты.

Автобус резко затормозил, Адочка открыла красные заплаканные глаза, и только было снова собралась упасть в обморок, как водитель зычно оповестил:

– Прибыли!

Мы оказались у полукруглых ворот с надписью «Кладбище домашних животных», откуда выбежали два молодых человека, похожих друг на друга как две капли воды, в одинаковых черных брюках и черных полупальто с алыми бантиками на груди. «Будто на демонстрацию собрались!» – подумала я. Один из них громыхал катафалком, другой держал под мышкой магнитофон.

Водитель открыл заднюю дверцу, и я увидела ящичек, размером с большую шкатулку, обитый небесно-голубой, воздушной, прозрачной тканью.

– Провожающие в последний путь! Просьба следовать за нами вперед по центральной аллее! – сказал «одинаковый» с глубокой печалью в голосе (вероятно, долго репетировал, записывая свой голос на диктофон), а его «копия» ловко подхватила шкатулку-гробик и водрузила на катафалк.

– Куда это мы приехали? Дайте мне посмотреть! – Мисс Бесконечность пыталась прорваться в первые ряды, но ей это никак не удавалось сделать.

Процессия медленно двинулась вдоль центральной аллеи, на Адочке не было лица – она уже не плакала (наверное, бедняжка, выплакала за эти дни все слезы), а кричала во весь голос, дав волю чувствам.

– Что это она орет, как кликуша?! – удивилась бабушка – она все никак не могла понять, где находится и что это за необычные памятники поставлены собакам и кошкам по обе стороны аллеи.

Неожиданно грянула знакомая, тоскливая музыка, которая на самом деле (так сказать, в оригинале), вовсе не была тоскливой – «одинаковый» включил на всю катушку магнитофон с мелодией «Собачьего вальса», скорость которого была замедлена раза в три.

Разглядывая памятник слону, я не заметила, как Мисс Бесконечность все-таки умудрилась пролезть в первый ряд.

– Какой чудесный гробик! – крикнула она так громко, что заглушила своим голосом «Собачий вальс». – Кого хоронят, и почему у меня нет такого гробика?! Почему всегда все достается кому-то, но не мне! Да что ж это такое! В конце-то концов! В прошлом году написала эпопею, а Машка подписывала мои книжки, и вся слава ей досталась! Летом влюбилась в Панкратку, замуж опять почему-то Машка вышла! Просила вот такой же гроб!.. А кого хоронят? – вопила она, дергая за рукава моих подруг и их разведенных матерей.

Огурцова покатывалась со смеху, Пулька ткнула ей указательным пальцем между лопаток, чтобы она немедленно прекратила, – Анжелка заржала еще громче.

Я кинулась к бабушке, расталкивая процессию локтями, и, ухватившись за ее новое болоньевое пальто цвета «металлик», потащила назад.

– Почему опять все почести мимо меня? А?! Кого хоронят? – зациклилась Мисс Бесконечность. Я бросала на маму укоризненные взгляды. Наконец терпение мое лопнуло, и я выпалила:

– Тебя!

– Н-да?

– То есть это репетиция, – выкрутилась я, осознав, что погорячилась.

– Правда?! – обрадовалась старушка.

– Ну да, – промямлила я.

– Ну-ка, ну-ка! Смотри, как Огурцова-то по мне убивается! – умилилась она. – Не зря я ее подкармливала после школы! Сколько же она жрала! Ты помнишь? Нет? Та-ак! – воскликнула бабушка и пристально посмотрела на мамашу. – А почему Полина не плачет? Зря я ей комплект белья оставила!

– Бабушка, а ты завещание еще переписать можешь, – утешила я ее.

– Конечно! Сегодня ведь меня не закопают, сегодня только репетиция! Я и тебя вазы лишу! Ты тоже не особо слезы-то льешь!

– Тихо! – Я вдруг расслышала сквозь Анжелкин (уже перешедший в истерический) смех Адочкины громогласные стенания, облако гула, поднявшееся над нашей траурной процессией, и вопли Мисс Бесконечности, тихий, отдаленный, но все возрастающий лай. – Выключите немедленно этот ваш занудный «Собачий вальс»! – крикнула я, и «одинаковый» в недоумении посмотрев на свою «копию», послушно нажал кнопку магнитофона, и на кладбище воцарилась тишина. Только где-то совсем рядом слышался приглушенный лай собаки.

Я схватила Адочку за руку и решительно потащила к гробику-шкатулке.

– Что? Что? Что? – вопрошала она.

– Открой крышку!

– И ты еще будешь играть на моих чувствах! Да? Еще сестрица называется! Сестрица!

Я откинула крышку, и вся процессия, дружно ахнув, отпрянула назад: Афродита в кружевном голубом платье с бантом на голове сделала сальто и выпрыгнула из ящика – живая и невредимая.

– Кофмай! – пискнула Вероника Адамовна. – Бедное животное чуть было не закопали живьем, как великого Гоголя!

– Я стала белой колдуньей мамбо! – в экстазе прогремела Нина Геннадьевна. – Именно в тот момент, когда совсем не ожидала этого! Это я! Я! Оживила собачку! Это благодаря моей внутренней силе и моему энергетическому полю она воскресла!

Первую минуту Адочка ничего не могла понять, потом минут пять визжала от радости, целуя Афродиту куда придется, а затем накинулась на «одинакового» и его «копию»:

– Вампиры! Изверги! Живодеры! Вы хотели убить мою Фроденьку! Я на вас в суд подам! В суд! Немедленно отведите меня к директору кладбища! Лишь бы деньги захапать! Шарлатаны! – и Адочка, подхватив свое сокровище, понеслась вон с кладбища, а за ней вся теперь уже обрадованная чудесным оживлением Афродиты процессия.

В конторе кузина в течение получаса неистово орала на директора кладбища домашних животных, и тот не только возместил ей затраты, но и компенсировал нанесенный им с Фроденькой моральный ущерб и, что немаловажно, пожертвовал автобусом, чтобы водитель с зычным голосом довез компанию незамужних и по-настоящему свободных женщин до ресторана, где Пулька сняла зал.

– Я все-таки не поняла ничего с этими похоронами! – фыркнула Мисс Бесконечность, проверяя задом на мягкость все подряд стулья в уютном небольшом зальчике в терракотово-бежевых тонах.

– А я не поняла, что было с Афродитой! – проговорила Икки.

– Летайгический сон! Фто тут непонятного? – поразилась Вероника Адамовна, осторожно усаживаясь на стул, будто боялась, что кто-то выдернет его из-под нее.

– У собак не бывает летаргических снов! – категорично заявила Анжела, усаживаясь у окна рядом с Ниной Геннадьевной, которая возмущенно проговорила:

– Какой там летаргический сон! Это я ее оживила! Что, я зря два месяца кур в жертву приносила, что ли?! – но ее никто не слушал.

– Бывает! Просто у животных это называется спячка! А по-другому – состояние пониженной жизнедеятельности, – с умным видом проговорила Пулька и тоном радушной хозяйки добавила: – Садитесь, кому где удобно. Сейчас принесут закуски.

– Не бывает у собак никакого такого сна! – настаивала Огурцова.

– Конечно, не бывает, – поддакнула Нитра. – Это я ее спасла!

– А я как врач тебе говорю, что у енотовидных собак при резком наступлении неблагоприятных условий бывает!

– Ты не ветеринар!

– Я ничего не поняла с этими похоронами! – бабушка огляделась по сторонам и, сильно дернув дочь за локоть, спросила: – А где тот чудненький гробик? Голубой, с рюшками?

– Зачем он тебе? Ты все равно в него не поместишься!

– Зойке покажу, – важно проговорила Мисс Бесконечность. – Как образец.

Официантки принесли закуску и шампанское.

– А сейчас, сейчас-то мы что празднуем? Поминки? – не унималась старушка.

– Сейчас, Вера Петровна, мы отмечаем нашу свободу! – весело объяснила Пулька. – Все присутствующие здесь дамы разошлись со своими му... му... – она запнулась, – мужьями, – наконец выговорила она.

– За свободу! – прогремела Нина Геннадьевна.

– Мы теперь свободны, как Соединенные Штаты Америки! – воскликнула Икки.

– Как ветер в поле!

– Как женфины Востока после еволюции!

– И мне теперь не придется каждое утро готовить вместо глазуньи противный омлет!

– И никто нам не указ!

– Теперь мы можем делать, что хотим!

– Да, хоть целый день ходить по дому голыми, с маской на лице и в бигуди!

– Выпьем за это!

– А вот меня тут недавно своровали! – брякнула Мисс Бесконечность, опустошив бокал шампанского.

– Как?! – На нее во все глаза смотрели счастливые свободные женщины.

– Да! – с гордостью проговорила она. – Завернули в ковер и увезли в какую-то Тмутаракань.

– Кто? – хором воскликнули женщины.

– Панкратка! И я, коренная москвичка, должна была ему в корыте!.. Да, да! В корыте стирать его тухлые носки! Очень мне это надо! Я сбежала! – с достоинством сказала бабушка, и вдруг в зале раздались громкие и продолжительные аплодисменты незамужних женщин.

Старушка зарделась от удовольствия – наконец-то она попала именно туда, куда нужно, – не на презентацию моей книги и не на мою свадьбу. Сейчас она переживала свой и ничей больше звездный час.

И тут бабушку понесло. Мисс Бесконечность врала как сивый мерин, придумывая на ходу историю о том, как искусственный осеменитель коров – Панкратка – хотел продать ее за большие деньги какому-то заморскому хану в гарем, где она должна была стать любимой женой и выполнять непотребные интимные супружеские обязанности (она именно так и выразилась, что супружеские обязанности «непотребные» и «интимные»). И если бы она вовремя не договорилась с местным тмутараканским джигитом, который подхватил ее ночью с крыльца и, усадив на лошадь, отвез к вокзалу, сейчас бы она не пила с нами шампанское, а ублажала бы иноземного греховодника.

– Еще и билет купил! – взахлеб врала несостоявшаяся наложница.

– Все-таки есть еще на свете мужики-то приличные! – прогнусавила Нина Геннадьевна.

– Он не мужик был! – ляпнула жертва искусственного осеменителя.

– А кто ж? – удивленно спросили свободные женщины.

– Евнух, – спокойно ответила бабушка и с жадностью набросилась на цыпленка табака.

– Кофмай! Похитить такую безобидную стауфку! – Вероника Адамовна была в ужасе от бредовой бабушкиной истории, в которой в роли евнуха выступали мы с Власом, а в роли заморского хана – Васька из деревни Хрячкино, к коему она все порывалась уйти от Панкрата Захаровича.

– Кстати, Вероника, а что вы думаете на счет квартиры? – спросила Нина Геннадьевна.

– А фто думать?! – Даже очки гоголеведки, казалось, от возмущения соскочили на самый кончик носа, и тут Пулькина мамаша сказала слово, которое я с детства мечтала услышать в ее «исполнении», но которое она настойчиво избегала, заменяя на «нафа девочка», «дитя», «чадо» или «малыфка». – Я не собиаюсь менять квайтиу и не намеена жить с ебенком в коммуналке! Это пусть Аполлинаий Модестович живет у Поотычкина или в институте, в комойке стоожа! Меня это не волнует!

– И правильно! – поддержала ее Нина Геннадьевна, а Огурцова, давясь от смеха, поперхнулась хлебом и надолго закашлялась.

– Ах! Все они кровопийцы и вампиры! Все! Вот моя Афродиточка никогда с кобелями не связывалась – она у меня девственница! Да! Девственница! – воскликнула Адочка и ни к селу ни к городу закричала: – Сестрица! Сестрица! Сестрица! Я так счастлива!

– А я намедни с таким жлобом познакомилась! – не выдержала моя родительница и поведала историю о герре Бультерьере, начиная с инцидента в магазинчике зоокормов и заканчивая шлемом его предка-тевтонца, в котором тот участвовал вместе с остатками разгромленного Ордена меченосцев в захвате Восточного поморья с Гданьском в тысяча триста девятом году, который она приняла за ведро, приспособив в отхожем месте для сжигания уже использованной туалетной бумаги. После чего все за столом покатились со смеху.

– Выпьем за освобождение от мужицкого ига! – воскликнула Икки.

За свободу пили до десяти часов вечера, кроме моей мамы и Пульки. Нет, они не были против свободы и освобождения от «мужицкого ига», как выразилась Икки, просто им еще предстояло развезти по домам вольных птиц.

Пол-одиннадцатого мы вышли из ресторана шумной толпой – совершенно счастливые и беззаботные. В Пулькину «каракатицу» набились мамаши членов содружества, сами члены решили взять такси, а мы с родительницей отправились на окраину города, чтобы доставить в целости и сохранности ревнивому сыночку Жорику его мать – неисправимую врушку.

Домой мы приехали в час ночи. Мама бросилась кормить Рыжика, потом приняла душ и, пожелав мне «спокойной ночи», легла в постель. Завтра она собиралась отчалить на постоянное проживание в деревню Буреломы, которая была воспета мной в новом романе под рабочим названием «Любовь пастуха и птичницы».

Я приволокла компьютер на кухню с целью описать последние события, которые произошли со мной и моими друзьями на кладбище домашних животных и в ресторане. Если честно, мне хотелось как можно быстрее отправить третий том «Записок», хотелось порадовать Любочку, которая, отчаявшись из-за отъезда Кронского в Бурятию, творческого кризиса Мнушкина и запоя Кабздецкого, послала нас всех к черту. На мой взгляд, два романа за три месяца – совсем неплохой результат. Мне даже кажется теперь, что я доросла до Бальзака – недаром, накачавшись кофе, я творила по ночам, подобно великому французскому писателю.

Что же касается моей личной жизни, личной жизни моих подруг и наших матерей – то, по-моему, на сегодняшний день все мы испытываем тот неподдельный вкус свободы, который однажды почувствовала Афродита, бегая кругами от Адочки по деревне Буреломы...

Что всех нас ждет завтра – пока остается загадкой.

Может, Вероника Адамовна помирится с Аполлинарием Модестовичем и ему не придется ютиться в институтской коморке сторожа.

Анжелка снова сойдется с рослым чернобровым детиной – Михаилом, который добивался ее руки и сердца целый год, и ей все-таки удастся отыскать какой-нибудь талант у Кузи.

Женька оставит свою бредовую идею с полетом на Марс, и Икки опять станет для него «майн либе».

Моя мама простит Николая Ивановича и перестанет называть его изменщиком и Навозным жуком.

Людмила Александровна вдруг ощутит острое желание готовить Роблену Ивановичу его любимый омлет по утрам, а Пулька внемлет Аркадию Серапионовичу и поймет, что главное в жизни – это всепрощение.

Ивану Петровичу надоест Лидия Ивановна, и он затоскует по своей жене, постоянно чем-то увлекающейся...

Быть может, и я еще выйду замуж и переживу очередную печать в своем растерзанном паспорте. Был бы достойный человек, а место для печати всегда найдется – хотя бы и в графе «Место жительства».

А может, ничего этого не произойдет и жизнь преподнесет нам новые сюрпризы? Кто знает, что будет там, за поворотом судьбы?

Примечания

1

Стихотворение Т. Г. Шевченко от 4 октября 1845 года.

Content

Богданова Анна
САМЫЙ СКАНДАЛЬНЫЙ РАЗВОД

Медовая неделя. День первый. Воскресенье.

Второй день медовой недели. Понедельник.

Третий день медовой недели. Вторник.

Четвертый день медовой недели. Среда

Пятый день медовой недели. Четверг.

Шестой день медовой недели. Пятница.

Седьмой день медовой недели (он же последний). Суббота.

Примечания