Богданова Анна Владимировна

Юность под залог

Анна Богданова

Юность под залог

«Добренького здоровьица! Это опять я – Аврора Владимировна Дроздомётова! Спешу доложить, что за то время, пока я писала предыдущий роман, мне стукнуло пятьдесят один год, но климакс так и не оставил меня в покое! Говорят, у некоторых женщин он (этот невыносимый процесс) длится аж двадцать лет! Ужас! Если и у меня будет протекать менопауза столько же, я за себя не ручаюсь – точно прикончу кого-нибудь! А как иначе, когда жар приливает, когда с головы текут струи пота, когда внутри все дрожит и трясется?! Ну как тут сдержаться? И потом, эти странные желания – как чего в голову втемяшится, так вынь да положь! Вчера, к примеру, в час ночи захотелось мороженого! Пришлось вставать с кровати и идти в ближайший ночной магазин! Ну да ладно. Главное, чтоб желания были скромными.

Как вы, наверное, поняли, я человек слова: обещала, что будет продолжение книги, и вот – пожалуйста! Читайте с удовольствием!

Я человек одинокий, несмотря на то что у меня есть дочь – Арина Метелкина, актриса, которая бросила Москву, меня, детский театр, развелась с мужем и вот уж несколько лет играет на сцене провинциального театрика в основном мужские роли и счастлива, бедняжка. Скоро выйдет премьера «Горе от ума», где она будет выступать в роли Чацкого. Смех, да и только!

Я человек одинокий, несмотря на то что у меня есть муж (четвертый, кажется, а может, пятый – теперь и не вспомнить. Можно документы поднять, да недосуг) – старый пердун (на четырнадцать лет старше меня) – Сергей Григорьевич Дроздомётов. Господи! И зачем я только согласилась взять его фамилию?! Ну что это за фамилия?! Курам на смех! Ну да ладно. Живет он в деревне Кочаново ...ской области в трехстах километрах от Москвы из-за проблем с легкими – видите ли, не может он дышать городским, загрязненным воздухом – и носа в столицу не кажет! Ну и не надо! Мне-то что! Мне так даже лучше! Меня, главное, не трогать! Так нет! Не живется ему спокойно! Каждую неделю звонит из ближайшего поселка городского типа, зовет, упрекает – мол, жена ты мне или кто? Приезжай немедленно! А что мне, цивилизованному человеку, делать в этой глуши, в избушке на курьих ножках на окраине темного леса, среди деградирующих соседей, где показывают всего две программы телевидения и нет телефона?! Мне – человеку творческому?!

Скажу вам по секрету. Мой Дроздомётов хоть уж и не может ничего (ну вы поняли, конечно, чего он не может), вовсю пристает к деревенским бабкам – то одну за сиську цапнет, то другую за задницу ущипнет! И какое мне удовольствие на это смотреть?!» – отбарабанила наша героиня на подержанном портативном компьютере, подаренном ей чуть больше года назад дочерью, перечитала текст и впала вдруг в странное состояние нерешительности, сомнения, безысходности даже какой-то.

Она принялась нервно раскачиваться на табуретке взад-вперед. Чуть было не грохнулась спиной на кафельной пол, чертыхнулась и со злостью воскликнула:

– Это что ж такое получается?! Что во втором томе своих мемуаров я буду пересказывать содержание первого?! Эдак никогда с места не сдвинешься! Эдак я дальше своей свадьбы с Юркой Метелкиным и не уйду! А впереди еще столько событий! Столько поклонников, любви! Вся жизнь впереди – можно сказать, лучшие годы! Как быть? Как? – вопрошала Аврора Владимировна у кухонных стен, у расцветшего мелкими розовыми, марганцовочными салютиками кактуса, у не вымытой из-под молока белой чашки с синим петухом.

Но ни стены, ни кактус, ни чашка – ничто, да и никто, кроме самой Дроздомётовой, не мог дать ей ответа на сей чисто технический литературный вопрос – как ненавязчиво и не утомляя многоуважаемого читателя, кратко, но полно пересказать в новой книге содержание предыдущего тома.

Аврора Владимировна злилась, ходила по кухне взад-вперед, ругаясь так громко, что слышно было на улице, поскольку балконная дверь из-за невыносимой жары начала июля была распахнута настежь. Приступ ярости закончился тем, что она запульнула ни в чем не повинную гжелевскую чашку в окошко. Только услышав, как та разбилась об асфальт, Дроздомётова несколько успокоилась, и взгляд ее упал на плитку горького шоколада.

– О! – восторженно воскликнула она, прикрыла ноутбук и принялась варить крепкий кофе.

Аврора Владимировна не сомневалась, что горький шоколад в сочетании с крепким кофе непременно натолкнет ее на умную, нужную мысль, поскольку знала, что один гениальный шахматист, фамилии которого теперь и не вспомнить, всю свою жизнь завтракал исключительно шоколадом и что именно это кондитерское изделие и сделало из него, собственно, гения. Вот таким образом размышляла наша героиня, когда влетела в маленькую комнату с подносом, на котором несла, с ее точки зрения, экзотический завтрак. Поставив его на низенький журнальный столик, она включила телевизор и принялась переключать программы.

– Утром ничего хорошего никогда не показывают! Ерунда какая-то сплошная! – возмущалась она, рассасывая квадратик шоколада, как вдруг на экране появилась знаменитая писательница любовных романов.

– А над чем вы работаете сейчас? Или это тайна? – спрашивала литературную львицу молоденькая худосочная журналистка.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовалась Аврора Владимировна и буквально впилась взглядом... Да что там взглядом! Плечами, шеей, головой, носом даже впилась она в телевизор. Причем героиню нашу интересовало не столько над чем в данный момент работает известная романистка, сколько то, на чем и за чем она сидит. Матерую писательницу, по всей видимости, снимали у нее дома, в собственном кабинете. Она сидела за письменным столом, размеров которого Дроздомётова никак не могла определить – бедняжка пригибалась и так и эдак, подскакивала к телевизору, пытаясь заглянуть внутрь и увидеть там то, что скрыто от камеры, но все впустую. Зато уж кресло, в котором вальяжно развалилась «инженерша человеческих душ», наша героиня рассмотрела, можно сказать, детально. Большое, крутящееся, с высокой спинкой и подлокотниками, черное и наверняка кожаное.

– Конечно! В таком кресле, да за таким столом и «Войну и мир» грех не написать! – хмыкнула Аврора Владимировна и с той самой минуты буквально заболела идеей о создании точно такого же кабинета. Ход ее мыслей был примерно таков: «А чем это я хуже ее? И почему я свои мемуары должна сочинять на кухне, сидя на убогой табуретке без спинки, за разделочным столом? Я что ж, не могу себе кожаное кресло позволить? Или я поганее ее пишу?»

Весь день и всю ночь Аврора Владимировна думала о рабочем кабинете, который должен непременно сделать из нее великую писательницу, подобно тому как ежедневная плитка шоколада из простого, ничем не примечательного мальчишки сделала гениального шахматиста. Лишь под утро она задремала, и все ей снились крутящиеся стулья, табуретки и кресла. Столы виделись как-то неопределенно – больше какие-то фрагменты да углы.

Утром Дроздомётова проснулась в крайне возбужденном состоянии. Бодрая, полная сил и энергии, несмотря на дурно проведенную ночь, она была готова к самым решительным действиям.

Аврора Владимировна первым делом достала из шифоньера сберегательные книжки (эта манера хранить документы под стопкой чистого постельного белья перешла к ней от родительницы – Зинаиды Матвеевны), проверила сумму, число и, довольно кивнув головой, аккуратно положила их вместе с паспортом во внутренний кармашек сумки цвета недозрелого банана. Этот кивок означал одно: что подошло время снять ежеквартальные проценты с двух книжек – этой суммы вполне хватит и на стол с креслом, и на пропитание. Спасибо покойной Татьяне Романовне – матери Сергея Дроздомётова, которая неожиданно для всех оставила после себя внушительный капитал. Ах, если б только покойная знала, что ненавистной невестке (которая, кстати сказать, два года ходила за ней, как за малым ребенком, подсовывая утку и кормя с ложечки) достанется ровно половина от ее накопленных (совершенно непостижимым образом) денег, – воскреснув, она б захотела умереть снова.

Наша героиня твердо решила обустроить свой кабинет ничуть не хуже, чем у известной писательницы любовных романов, – она даже прикинула, какую фотографию поставит в рамочке напротив себя – там, где они с дочерью на фоне ...ского монастыря. «Это намного практичнее и рациональнее, чем покупать очередной золотой комплект с искусственно выращенным сапфиром», – так думала она, выходя из дома. Если честно, то серьги с кольцом Авроре Владимировне хотелось ничуть не меньше кресла со столом – у нее с юности, нет, пожалуй, даже с детства была слабость к такого рода безделушкам. Еще будучи ребенком, она пообещала своим обидчикам сестрам Таращукам, у которых мать работала на ювелирном заводе и таскала им оттуда всякие железные колечки с разноцветными стекляшками (а те раздавали их девчонкам во дворе – всем, кроме Авроры), что когда вырастет, то у нее будет колечко на каждом пальчике не только на руках, но и на ногах! И обещание это сдержала! (Ведь она человек слова!) Более того, Дроздомётова порой удивлялась: и отчего у человека всего два уха? Было хотя бы четыре пары. Тогда она имела бы возможность показать свои лучшие серьги...

И, конечно, если б не увиденное по телевизору интервью со знаменитой романисткой, наша героиня, не задумываясь, приобрела бы комплект с сапфирами. Во-первых, покупая золото, надежно вкладываешь деньги, во-вторых, если, не дай бог, останешься на старости лет без куска хлеба, с золотом не пропадешь – даже в войну его можно было обменять на продовольствие. А в-третьих... В-третьих, это просто красиво. Так думала Дроздомётова всегда – даже тогда, когда еще не была Дроздомётовой.

Но теперь все изменилось. После написания первой книги мемуаров она вдруг почувствовала себя другим человеком – она ощутила себя писателем. Более того, писателем не простым, не каким-то там бумагомарателем, борзописцем и щелкопером, а избранным кем-то свыше сочинителем.

Если раньше, буквально год тому назад, она тяготилась одиночеством, с тоской вспоминая прошлое, ненавидя настоящее и совершенно не представляя будущего, то сейчас все занимало ее: привычные вещи, предметы и явления порой кажутся ей чудом. К примеру, укладывая на сковородку куски обыкновенной говяжьей печени, Дроздомётова не может не сравнить их с медузами. Недавно построенный дом со шпилем, который так раздражал и бесил ее полтора года назад, она воспринимает по ночам в свете полной луны не иначе как готический замок где-то на краю земли, в котором уродец хозяин заточил прекрасную девушку и требует от нее страстной любви. Девушка сопротивляется, отказывается от пищи, не разговаривает – одним словом, держится изо всех сил, а уродец хохочет на весь замок-многоэтажку гомерическим смехом, приговаривая:

– Все равно моя будешь! Поняль? Да?

Иногда в сознании Авроры Владимировны происходит некоторое смещение – в несчастной гордой девушке она видит себя в молодости. И настолько входит в роль несуществующей заложницы, что порой даже плачет от обиды и злости на уродца в свою поролоновую противоаллергическую подушку.

Согласитесь, с таким богатым воображением и буйной фантазией грех не стать настоящей писательницей. Остался сущий пустяк – отшлифовать, выработать и довести до идеала свой стиль. Но с опытом это придет. Делов-то!

Посему теперь Авроре Владимировне непременно нужны были стол и кресло – настолько, что она даже отказалась от золотого комплекта с сапфирами (!).

Сняв в сберкассе проценты, она примчалась домой и кинулась к телефону – обзванивать своих приятельниц и знакомых (подруг у нее к пятидесяти одному году не стало – все они растерялись, растаяли на тернистом жизненном пути, выпали, подобно гнилым зубам в старости).

Дроздомётова набрала номер Вероники Александровны Бубышевой – женщины глубоко несчастной, основным занятием которой в ее шестьдесят с небольшим лет было перекатываться в кровати с одного бока на другой, засыпать под орущий телевизор и поглощать шоколадные изделия не то что в неограниченных, а в неконтролируемых количествах. Ее горе было зарыто в далеком 1992 году. В то роковое лето от нее ушел любимый муж Ларион, с которым они прожили душа в душу двадцать лет, – ушел к другой женщине. И не сказать чтоб уж очень молодой, красивой или богатой – так, ничего особенного. Просто она как-то случайно забеременела от него (да-да, он именно так и объяснил все супруге).

– Как? И что же теперь? – ничего не понимая, вопрошала Бубышева. – Ты ведь категорически не хотел детей! Я ж от тебя пятнадцать абортов сделала! – перешла в наступление она, но ни удивление, ни наступление – ничто уж не могло изменить сложившуюся ситуацию. Ларион ушел. Что только не делала Вероника Александровна! Она ревела белугой, она следила за теперь уже чужим мужем, она звонила ему на работу и угрожала. Она даже травилась: выпив горсть снотворных таблеток и предварительно сообщив по телефону бывшему супругу о своем безумном поступке, Бубышева улеглась на диван и, приняв красивую, полную неги и печали позу, принялась ждать (скорее все-таки Лариона, чем смерть). Он, конечно, приехал, вызвал «Скорую», Веронику Александровну промыли, спасли, и с тех пор Ларион разрывается на две семьи, а Бубышева никак не может понять, что же все-таки произошло в девяносто втором году? С тех пор минуло почти пятнадцать лет, а приятельница Авроры Владимировны заедает свое горе ежедневно и беспричинно плачет с завидной стабильностью – с восемнадцати до двадцати часов, ходит к гадалкам и экстрасенсам в надежде вернуть любимого супруга, который теперь, после стольких лет одиночества, вряд ли ей нужен. Дело в том, что Вероника Александровна за это время превратилась в закоренелую эгоистку и не может отказать себе даже в самой пустяшной мелочи. Но сама она вряд ли об этом догадывается.

– Але, – басом проговорила Бубышева – хоть она никогда в жизни не курила, голос ее отчего-то напоминал мужской.

– Ника! Это я, здравствуй, как ты? – выпалила залпом Аврора Владимировна, дабы побыстрее перейти к интересующему ее и животрепещущему вопросу о том, где можно выгодно и удачно купить кресло со столом.

– Как? Никак. Снова плакала. Ларион обещал позвонить утром – не позвонил, – уныло проговорила Вероника и вдруг воскликнула: – Вот я не понимаю, зачем врать?! Ведь он еще вчера знал, что не позвонит, а наобещал! Зачем обещать было? Вечно врет! Все время изворачивается!

– Да ладно, утро-то еще не кончилось! Всего-то одиннадцатый час! – утешила ее наша героиня и хотела уж было перейти к волнующему ее вопросу, как Бубышева снова забасила:

– Как же, позвонит! Ничего не позвонит! А я сиди жди! У меня что, дел нет? Я вон уже в дверь с трудом вхожу. Надо будет косяки сносить. Хотела сегодня поехать липосакцию передней брюшной стенки сделать! Уж узнала все, настроилась!

– Зачем это? – удивилась Дроздомётова – она никак не могла привыкнуть к тому, что приятельница только и делает, что выбрасывает деньги на ветер.

– Как зачем?! Говорю же, в дверь с трудом протискиваюсь! Косяки-то сносить – совсем уж последнее дело! И потом похудею, похорошею, и Ларион ко мне вернется... – мечтательно проговорила она, но Аврора Владимировна, представив Бубышеву такой, какая она была теперь – с седой стрижкой «под ноль», обрюзгшую, дряблую, с ежиком колючих, отросших усов, усомнилась.

– Дорогая? Эта твоя липосакция?

– Не спрашивай – все равно не скажу, – буркнула та, но, подумав, добавила: – Дорогая.

– Я по телевизору слышала, что это опасно. Это может привести... – И Аврора Владимировна чуть было не начала рассказывать своей давней приятельнице об ужасных последствиях пластической хирургии, трансплантации волос и липосакции, но та ее перебила:

– И не отговаривай меня – слушать ничего не желаю!

– Ну и ладно! Ты мне лучше скажи, где можно купить хороший письменный стол и крутящееся кресло. Мне для работы надо.

– В магазинах офисной мебели. Где ж еще-то?! Хотя постой, постой... – Вероника Александровна запнулась, будто силясь припомнить что-то очень важное. – У Ритки, ты помнишь Ритку?..

– Певичка, что ли?

– Ну да. Так у нее муж ведь руководит этой фирмой-то... Ну как ее... По изготовлению... Ой, ну как это называется... Надгробных плит! Во!

– И при чем тут крутящиеся кресла с письменными столами?

– Притом что он недавно мебель в кабинете менял. Денег у него куры не клюют, а жлоб жуткий! Лишнюю копейку не истратит! Ритку с этой мебелью замордовал совсем – все выбирал, где дешевле. Там за доставку берут, там за сборку, там и за то и за другое. И ведь нашел!

– Да? Ну-ка, ну-ка! – оживилась Дроздомётова.

– Ни за доставку, ни за сборку в этой фирме ничего не берут. Так-то! – с гордостью сказала Бубышева и замолчала.

– Что за фирма-то?

– Ой! Ну как ее?.. Сейчас, сейчас! Нет.

– Что – нет?

– Забыла, – обреченно проговорила Вероника.

– Ну вспоминай, вспоминай! Или Ритке позвони узнай!

– Она в Японии на гастролях! Сейчас, сейчас! Ну так еще морских разбойников называют! Похожее название... Как же это!.. – терзалась Вероника.

– Пират? – с надеждой спросила Аврора.

– Не-е, не пират.

– Флибустьер?

– Это что еще такое? Не-ет. На «к». На букву «к»!

– Контрабандист?

– Ой! Да ну что ты! Нет!

– Корсар?

– Точно! Но фирма называется не «Корсар», а «Корзар»! Ага! Вспомнила! Там «з» вместо «с», поняла? – Бубышева так обрадовалась, словно к ней навсегда вернулся Ларион. – Узнай телефон магазина, который ближе к твоему дому, сходи возьми каталог и закажи модель по телефону. У них нет выставочного павильона. Вот. Ну я все-таки поеду в косметическую клинику, сделаю липосакцию, – решительно сказала она и нажала на отбой.

Вероника Александровна Бубышева отправилась выкачивать жир из передней брюшной стенки, дабы избежать сноса косяков, а наша героиня, узнав, где находится фирма офисной мебели под пиратским названием «Корзар», не раздумывая, метнулась туда.

– Я хочу стол и кресло! – прогремела она, ворвавшись в тесную комнатку, где сидели три худые девицы, уставившись в мониторы компьютеров.

– Что? Что вы хотите? – испугалась одна из них. Вторая вздрогнула. Третья осталась невозмутима: она по-прежнему что-то пристально разглядывала на экране – будто муху, которая миновала жидкокристаллическую поверхность, забралась внутрь и, забившись в нижний правый угол, никуда не собиралась оттуда вылезать.

– Стол я хочу с крутящимся креслом, как у известной писательницы любовных романов, которую вчера утром показывали по телевизору! – с жаром пояснила Дроздомётова.

– Ах! Понятно! – с облегчением проговорила пугливая девица и, равнодушно вынув из тумбочки толстый журнал, протянула его Авроре Владимировне. – Просмотрите дома, выберете – позвоните, назовете серию, мы вам скажем цену. Доставка на следующий день, сборка через день, – выпалила она заученный текст.

– А доставка бесплатная? – подозрительно спросила Дроздомётова и затаилась.

– Да, как и сборка. Всего хорошего, – вместо «до свидания» сказала девица.

– Мне нужен хороший стол и кресло! Я ведь писатель! Пишу по десять, а то и двенадцать часов в день! – ни с того ни с сего ревностно заявила Аврора Владимировна. – И вообще я вот тут у вас сейчас сяду, все выберу и сразу закажу, – заявила она таким тоном, что отказать ей было никак невозможно.

Наша героиня уютно расположилась на стуле и, водрузив на стол сумочку, принялась сосредоточенно листать каталог. Она смотрела, прикидывала, думала, представляла, как та или иная модель будет смотреться в маленькой комнате. Она то и дело узнавала у девиц, сколько стоит этот чудненький столик или вот это изумительное креслице. Один раз она даже потребовала чаю с лимоном, посетила туалет для сотрудников и покинула фирму офисной мебели через три часа, выбрав великолепное крутящееся кресло с высокой спинкой из черного кожзаменителя (цены на кресла из натуральной кожи уж больно кусались) – точь-в-точь как у сочинительницы любовных романов – и милый компактный столик восьмидесяти сантиметров в длину с черными (под цвет кресла) боковушками и верхом оттенка вишни. «Зачем мне стол длиной метр сорок? Он займет всю стену у окна», – решила она. К тому же общая стоимость покупки была весьма соблазнительной – настолько, что Аврора Владимировна могла себе позволить еще и вожделенный золотой комплект с сапфирами.

Дроздомётова была на седьмом небе от счастья – она весь вечер смотрела то телевизор, то каталог с мебелью и ровно в полночь улеглась в кровать, совершенно довольная собой, своим выбором, сегодняшним днем и ценой покупки.

Спустя два дня Аврора Владимировна сидела в новом кресле, за столом, пахнущим елкой, несмотря на то что изготовлен он был из высококачественного (если верить каталогу) ламинированного ДСП («Может, теперь ДСП делают из соснового сырья?» – подумала она). Из потемневшей рамки на нее смотрела она сама и Арина на фоне ...ского монастыря.

– Я настоящая писательница! – в восторге воскликнула Дроздомётова – аж дыхание перехватывало у нее от собственной значимости и важности.

Наша героиня с нескрываемым удовольствием поглаживала поверхность стола, стучала по боковушкам, вдыхала еловый запах, крутилась на кресле по часовой стрелке и против оной, но не писала. Пыталась. Однако не помогали ей отчего-то в этом новые покупки – не приходило ей на ум решение этого проклятого технического литературного вопроса: как ненавязчиво и не утомляя многоуважаемого читателя, кратко, но полно пересказать в новой книге содержание предыдущего тома?

К концу трудового дня Аврора Владимировна поняла, что стол на самом деле не такой уж и удобный, каким показался ей на первый взгляд. Во-первых, мощное кресло руководителя категорически отказывалось вкатываться внутрь, поскольку расстояние между боковушками стола в точности совпадало со стальной крестовиной кресла. Во-вторых, стол был высоким, даже слишком – настолько, что у нашей героини за день пустого сидения за ним затекли руки – что уж говорить о том, когда она в поте лица будет корпеть по двенадцать часов над своими мемуарами?! В-третьих, стол узок – ноги затекли ничуть не меньше, чем руки, поскольку деть их просто некуда – можно сидеть лишь в одном положении, как египетская известняковая статуя военачальника Маи периода Среднего царства, что представлена в Берлинском музее.

– Нет! Это не стол, а гроб какой-то! – возмутилась Аврора Владимировна и, выключив компьютер, выскользнула из «саркофага», как обмылок из рук.

Все следующее утро Дроздомётова листала каталог офисной мебели, скрупулезно выбирая себе новый стол.

– Ничего, ничего приличного! – разочарованно, даже отчаянно то и дело выкрикивала она, как вдруг случайно открыла раздел «мебель для руководителей» и буквально на второй странице наткнулась на то, что ей было нужно, – на свою мечту, на настоящий стол писателя. С черными боковушками под кресло, со столешницей богатого рыже-шоколадного цвета радики, длиной метр сорок (уж тут есть куда ноги пристроить!). А главное, с тумбочкой из трех ящичков, один из которых закрывается на ключ. Эта последняя мелкая и незначительная деталь, этот микроскопический ключик, что соблазнительно поблескивал над черной изящной ручкой, моментально развеял все сомнения Авроры Владимировны. Она поняла, что эта вещь, разобранная и сложенная в узкой коробке на складе офисной мебели, должна, обязана просто, принадлежать ей.

Наша героиня кинулась к телефону и позвонила в фирму «Корзар». Она долго объясняла девушке, что хочет вернуть обратно купленный вчера уродливый стол и приобрести новый.

– Я доплачу! Доплачу! Вам же выгоднее! – кричала Аврора возбужденно в трубку, но девушка оставалась непреклонна: она требовала от Дроздомётовой объяснения, присланного в отдел сервиса по факсу, почему именно ее не устраивает купленный стол. Аврора Владимировна имела смутное представление, куда ей пойти, чтобы отправить факс, как именно его отправлять и какого объема он должен быть. – Ну вас! Я хочу купить новый стол! Отстаньте от меня со своим факсом! – вышла она из себя, и девица соединила ее с менеджером.

– Добрый день, фирма «Корзар», Юрий. – Аврора Владимировна, услышав приятный мужской голос, сразу как-то успокоилась, раскрепостилась и решила поделиться с Юрием своими проблемами относительно неудачно купленного стола-гроба.

– Юрочка! Ой! Вас зовут точно так же, как моего первого мужа! Вы непременно, непременно поможете мне! Я в этом уверена! Здравствуйте! – радостно воскликнула она, будто знала этого самого Юрия всю жизнь. – Это вас беспокоит писательница Аврора Дроздомётова! Я купила стол... – И Аврора Владимировна пустилась в долгие объяснения, почему именно ей не подходит этот стол и по какой причине ей нужен другой. – Я ведь писатель, Юраш! Я сижу за компьютером по десять, а то и двенадцать часов. Понимаете?

– Да-да, я очень вас понимаю! – с готовностью отозвался «Юраша» – он уже приготовился к долгому разговору.

– Ведь каким должен быть настоящий письменный стол? Это же неправильно, что после долгого сидения за ним затекают руки!

– Так он вам высоковат? – обрадовался Юрий, что наконец-то выяснил корень, причину, так сказать, проблемы госпожи Дроздомётовой.

– Да-да! Вы совершенно правы! Высоковат! Так высоковат, что грудь прям на столе лежит! Это разве дело?! – возмутилась писательница.

– Что вы говорите?! – проникся Юрий.

– Вы мне скажите! Скажите! – требовала Аврора Владимировна. – Ведь грудь на столе никак не должна лежать! Линия столешницы должна быть на три сантиметра выше пупка! Так или нет?

– Давайте выберем другой! Я вам посоветую. Вот, к примеру, страница двадцать пять, справа. Как?

– А он не очень низенький? – усомнилась Аврора Владимировна. Она напрочь забыла о письменном столе богатого цвета радики с тумбочкой и блестящим ключиком, так соблазнительно торчащим из верхнего ящика. Теперь ей нужен был совет профессионала.

– У нас Лидочка точно за таким работает. Я сейчас к ней подойду и спрошу, удобно ли ей или нет. – И Юрий пошел спрашивать. Аврора Владимировна нервно листала измусоленный каталог.

– Вы знаете, очень удобный стол! Очень! – сообщил услужливый менеджер.

– Да? – Дроздомётова сомневалась. – А эта ваша Лидочка высокая или низенькая?

– Не очень высокая... Метр шестьдесят, наверное...

– А я метр шестьдесят семь!

– О! Да у вас и рост какой хороший! – промурлыкал Юрий – он чуть было не ляпнул, что рост у Дроздомётовой настолько же завидный, как и грудь, которая лежит на столе. – Нет, у Лиды даже не метр шестьдесят! Меньше.

– Эх! Голубчик, что ж вы мне советуете-то?! У меня ведь коленки будут упираться! – вскипела писательница.

Сколько проблем! Грудь лежит на столешнице, руки затекают, коленки упираются! Как подобрать такой фигуристой женщине достойный письменный стол? Именно над этим ломал голову менеджер Юрий. И в эту минуту Аврора Владимировна заявила, что хочет столик цвета радики с тумбочкой, ключиком и условием, что купленный «гроб» они увезут без всяких факсов с ее стороны.

– Хорошо, хорошо! Тогда этот стол обойдется вам дешевле на стоимость того стола, который мы заберем, – с облегчением молвил Юрий, – итого с вас... – И он назвал цену, которая до глубины души поразила Аврору Владимировну. Она поняла, что золотой комплект с сапфирами накрылся медным тазом, и тут же затянула:

– А удобно ли мне будет, Юраша, за ним работать? Я ведь писатель! Пишу мемуары о своей жизни. Да! – с гордостью проговорила она. – Вот закончила первый том, где подробнейшим образом изложила все события своего детства, описала знакомство своих родителей... А знаете, как они нашли друг друга и откуда приехала в Москву в начале прошлого столетия моя родительница? И не догадываетесь! Моя мать – Зинаида Матвеевна (в девичестве Редькина) – родом из деревни Харино, что в Вологодской области. Из многодетной семьи. Да-да! Моя бабка, мать моей матери – Авдотья Ивановна, нарожала от моего деда Матвея Терентьевича шестерых детей. Каждый год рожала, пока тот не умер от воспаления легких!

– Да что вы говорите?! – Юрий сделал вид, что очень удивился. Менеджера охватило двойственное чувство: с одной стороны, он хотел побыстрее отвязаться от приставучей писательницы, но с другой – не мог. В фирме «Корзар» действовала политика «клиент всегда прав», особенно в тех случаях, когда этот клиент собирался что-то купить. Поэтому, чтобы не испортить все дело, ему оставалось лишь одно: выслушать Дроздомётову до конца и расстаться с ней таким образом, чтобы той снова захотелось в дальнейшем что-нибудь приобрести в их фирме.

– Да! Представьте себе! Дед умер, а бабка моя осталась с шестью детьми на руках. Старший – Василь Матвеевич – резкий, характерный человек, всю жизнь гулял от своей жены Полины. Он всем вечно дарил на праздники валенки и платки! – Аврора Владимировна все больше и больше увлекалась историей своей семьи. То, что наша героиня сейчас рассказывала совершенно незнакомому человеку, которого ни разу в жизни не видела, она не излагала еще никому. Ее приятельницы и знакомые кое-что знали о ее жизни, Арина же с Сергеем Григорьевичем были слишком заняты, чтобы выслушивать в очередной раз воспоминания Дроздомётовой по междугородной связи. – Дальше шла Антонина, – обстоятельно продолжала сочинительница, но Юраша перебил Дроздомётову, задав совершенно неуместный, по ее мнению, и глупый вопрос:

– Куда дальше шла Антонина? Кто такая Антонина?

– Да никуда она не шла! – немного рассердилась Аврора Владимировна. – У моей бабки с дедом после Василия, который всю жизнь всем дарил валенки с платками, родилась дочь Антонина. Что тут непонятного? – возмутилась рассказчица. – Антонина Матвеевна.

– А-а, – протянул Юрий.

– Эта самая Антонина (моя тетка) приехала в Москву и очень удачно вышла замуж за мастера зингеровских швейных машинок – Александра Вишнякова. И уже у них с Вишняковым родилась дочь Милочка, которая стала художницей. Понятно? – спросила она менеджера.

– Понятно.

– Вот и славно! Эта самая Милочка, моя двоюродная сестра...

– Как?

– Что как?

– Почему это она вам сестра?

– Да потому что Антонина с моей матерью родными сестрами друг другу приходились! Вот почему! Вы, Юрий, перебиваете меня! Договорить не даете, посему и понять ничего не можете!

– Извините, пожалуйста, – растерялся тот.

– Милочка все плакаты, помню, рисовала для фабрик и заводов. Вишняков (отец ее) умер от рака пищевода, вслед за ним ушла и Антонина (мать Милочки), – разжевывала Аврора Владимировна. – Бедняжка не смогла пережить такого удара судьбы и скончалась в расцвете сил. После Антонины бабка Авдотья Ивановна родила Павла – своего любимца, неудачника. То есть третьего по счету ребенка. Павел этот, когда возраст подошел, женился на Ирине Карловне – и только у них родилась дочь Виолетта, как его посадили.

– Ужас какой! За что? – опешил Юрий. История Авроры Владимировны, как ни странно, начинала увлекать, затягивать его. Да это и понятно: куда интереснее побеседовать о былой жизни (о которой теперь можно узнать лишь из учебников истории) с умным человеком, каким, несомненно, являлась госпожа Дроздомётова, чем целый день говорить о креслах, тумбах, полках и столах.

– Да на завод, где он работал, кто-то привез прокламации Троцкого. В обед в клуб понабилось битком народу. Все стояли и слушали. И всех их осудили как политических. Павла на десять лет сначала, но отсидел он ровно восемнадцать.

– Ужас-то какой! Это почему же?! – проникся Юрий и вдруг представил себя на месте любимого и самого неудачливого сына бабки Авроры Владимировны – у него даже испарина на лбу выступила. – Лид! Да подожди ты! Не видишь, я с клиентом разговариваю?! – отмахнулся он от навязчивой низкорослой коллеги своей.

– Такие времена были, – философски проговорила Аврора Владимировна. – Но Ирина Карловна (жена дяди Павла), надо отдать ей должное, супруга дождалась. И потом они жили счастливо. Отвоевали шесть соток в Подмосковье, построили там дом с летней кухней и туалетом. Виолетта (их дочь) вышла замуж за автомеханика Андрея Михайловича Дробышева и родила от него Людку – отвратительную девку – она на шесть лет моложе меня.

– Какую Людку? – снова невпопад спросил Юрий.

– Как – какую? – опешила Дроздомётова. – Девку, говорю, отвратительную, она мне племянницей приходится, а Виолетта сестрой, потому что она – Виолетта эта – дочь Павла (родного брата моей матери) и Ирины Карловны, той самой, которая дождалась его из лагерей.

– А-а-а! Стало быть, Авдотья, как ее...

– Иванна!

– Точно, точно, Иванна родила Павла, тот женился на Ирине Карловне и родил Виолетту. Виолетта вышла замуж за автомеханика... Как его...

– Андрея Дробышева, – помогла менеджеру Аврора Владимировна.

– И у них родилась отвратительная девка – Людка, ваша племянница...

– Молодец, Юраша! – похвалила его Дроздомётова.

– Слушайте, да у вас прямо как в Библии: Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду...

– Юр, а у тебя что, по-другому? Ты сам, что ли, себя родил? У тебя что, нет генеалогического древа? – возмутилась Аврора Владимировна. – Родословная – это вещь тонкая, запутанная, но интересная. Неожиданная к тому же! Вот сейчас назову какого-нибудь своего дядьку, а ты скажешь – а не тот ли это, который в семьдесят девятом году собирался в Америку бежать? Я скажу: мол, он и есть, и окажется, что мы с тобой, Юрий, родственники! – выпалила Дроздомётова и сама удивилась своей мысли. – Но у меня из родни никто в Америку бежать не собирался.

– А ведь и правда! – призадумался менеджер. – Может, мы с вами и в самом деле родственники?

– Тогда, Юраш, ты мне стол должен продать по закупочной цене! – захохотала Дроздомётова и продолжила свое повествование: – Так вот, семья дяди Павла неплохая была, но жадные они все до невозможности! После Павла Авдотья Иванна родила наконец мою мамашу – Зинаиду. Но о ней отдельный разговор – ее, мать мою, мы оставим на десерт.

Вслед за ней на свет появился Иван – пятый по счету. Несчастный человек! Провоевал на фронте около шести месяцев, но врал, что прошел всю войну. Он был нечаянно подстрелен своим товарищем – рядовым Быченко из винтовки Мосина. Дядю Ваню, конечно, демобилизовали. И вся его трагедия состоит в том, что он мечтал сорвать фашистское знамя с рейхстага, в то время как получил ранение в самое мягкое место! Да! Вы не представляете, как он страдал! Очевидно, пуля задела какой-то важный нерв или позвонок, и его комиссовали. Пять лет сидеть не мог! Но его жена Галина Тимофеевна...

– Так он был женат?!! – отчего-то удивился Юрий.

– Конечно! На этой самой Галине Тимофеевне, которая всю жизнь проработала химичкой в школе – преподавала химию в старших классах. Если б ты только, Юраш, знал! Ей ученики (мальчишки, конечно) проходу не давали! Табунами ходили! Ухаживали за ней всячески, подарки дарили! Уж не знаю, чем она там с ними занималась на факультативных занятиях, но то, что моя родительница застукала Галину Тимофеевну с моим отцом на бабушкиных поминках в весьма, весьма пикантный... ах, да что уж там пикантный – просто-напросто кульминационный момент сексуального наслаждения, мне доподлинно известно.

– Прямо на поминках? – поразился Юрий – теперь его ухо присосалось к телефонной трубке, как навесная мыльница к стене. – Невероятно!

– Представьте себе, на поминках, – подтвердила Аврора Владимировна как нечто само собой разумеющееся. – Так вот, Галина Тимофеевна к ранению мужа отнеслась благодушно, то есть оно не смутило ее, и родила ему дочь Любашку – мою двоюродную сестру, которая старше меня на шесть лет. Вообще, что мамаша, что дочь не отличались целомудрием. Любаха, к примеру, отбила у меня Славика, когда мы отдыхали на море. Тот влюбился в меня, а я была еще несовершеннолетняя... Ну и кузина моя тут как тут – мужика совратила, забеременела от него и родила Димку. Славка, конечно, как порядочный человек, женился на ней, но через год сбежал.

После Ивана Матвеевича родилась Екатерина (самая младшенькая), и мой дедушка Матвей Терентьевич умер. Тетя Катя была особой легкомысленной – обожала красное крепленое вино и своего дурака Леньку Дергачева. Они так скандалили! Так скандалили! До драк дело доходило! Ревновали друг друга, как два идиота! Потом мирились и Екатерина обычно забеременевала. Детьми она занималась мало – то сдавала их в детский дом, то обратно забирала... А однажды стибрила у моей мамаши единственный серый костюм, в котором та ходила на работу. О какая была!

– Прямо Сонька Золотая Ручка какая-то! – высказался Юрий.

– Ну до Соньки-то ей далеко! А что касается моей родительницы, то она вслед за своими братьями и старшей сестрой приехала в Москву из Харино совсем девчонкой, поселилась у Антонины, той самой, которая очень удачно вышла замуж за Александра Вишнякова...

– Мастера зингеровских швейных машинок? – уточнил Юрий.

– Именно! – Аврора Владимировна обрадовалась, что молодой человек внимательно следит за ее несколько витиеватым и сбивчивым рассказом. – Приехала, значит, мамаша-то моя и поступила работать на вагоноремонтный завод. Там встретила своего первого мужа – Виктора Кошелева. И только они поженились, как началась война. В сорок первом мама получила похоронку, и в том же году родился мой брат-придурок Геня. Шло время, война закончилась, и почти все семейство переехало из деревянного дома неподалеку от «Яра» в маленькую комнатку коммунальной квартиры. Там жили моя мама, бабушка, Геня, – Аврора Владимировна старательно загибала пальцы, дабы не сбиться со счета, – Иван с женой и Любахой, да еще Екатерина периодически скрывалась там от своего Дергача ненормального. Бабка спала на столе, тетя Катя на сундуке, кто на полу, Геня на дореволюционном диване с клопами...

– Во жизнь-то была! – развесил уши Юрий. – Такое ж в кошмарном сне привидится, и не проснешься!

– Да! Так почти все после войны жили. А мамаша моя окончила бухгалтерский техникум и перешла работать с вагоностроительного на часовой завод кассиром. Вот там-то она и познакомилась с моим отцом – Владимиром Ивановичем Гавриловым. Он служил библиотекарем при заводе. Мамаша долго не подпускала его, сомневалась, считая невозможным и нереальным привести Гаврилова в перенаселенную комнатушку – ведь у отца-то тоже своего угла не было. И потом, он младше ее был на десять лет... Но после инцидента на профсоюзном собрании она поняла, что любит его без памяти, и в конце концов сдалась.

– А что за инцидент-то? – с нескрываемым любопытством спросил Юрий.

– Моя родительница была не только кассиром на часовом заводе, но еще и активным членом месткома. В тот роковой день почти все сотрудники сидели в актовом зале – мамаша вещала с трибуны. Она распределяла путевки на Черноморское побережье. На собрании творилось ужас что! Путевок было десять, а желающих отдохнуть – сорок человек. И когда накал страстей достиг своего апогея, двери актового зала распахнулись, и внутрь на четвереньках вполз мой папаша. Он елозил на карачках по рыжему паркету, неумолимо приближаясь к объекту своей любви. Изо рта у него шла пена. Все подумали, что он эпилептик, хотели «Скорую» вызвать, потом чуть не побили его, потому как решили, что он использует свою болезнь с целью получения путевки. Но отец почти дополз до моей мамаши, она бросилась к нему навстречу, он припал к ее пышной груди, и оба в тот момент ощутили неземное блаженство. Пена, которая обильными шматками стекала на материн серый костюм, оказалась обыкновенным хозяйственным мылом – он специально разжевал его, чтобы ее разжалобить. В тот день мать приняла решение и все-таки привела Гаврилова к себе домой. А через три года появилась я, – сказала Дроздомётова. Она, конечно же, много чего опустила в своем рассказе. К примеру, не поведала менеджеру о внешности Владимира Ивановича – о том, что он отличался роскошной шевелюрой – вьющиеся иссиня-черные волосы в сочетании с выпуклыми, черными же, необыкновенно выразительными глазами делали его похожим на демона с картины Врубеля. Ни словом не обмолвилась о его характере. О том, что Гаврилов был взбалмошным до идиотизма холериком и психопатом, состоящим с тридцати девяти лет на учете в психдиспансере, что периодически лежал в самых разнообразных клиниках для душевнобольных, причем по собственному желанию: сделает спьяну какую-нибудь непостижимую гадость и бежит к врачу – помогите, обострение, мол, ничего не могу с собой поделать! Она утаила и то, что отец ее страдал нервным тиком, который в молодости не был столь сильно развит и воспринимался просто как не слишком красивая привычка делать пять-шесть мелких плевков через каждые пятнадцать-двадцать минут, будто он пытался отделаться от прилипшего к языку волоса или откушенного заусенца. Что с возрастом плевки стали смачнее и чаще, правая часть торса при этом стала непроизвольно сотрясаться, а рука (тоже правая) дергалась и уверенно постукивала то по коленке, то по столу, а иной раз и по чужой ноге, будто в подтверждение этих самых плевков. Звучало это приблизительно так: «Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук». И, наконец, о том, что Гаврилов был непроходимым бабником и скандалистом, что, собственно, и послужило причиной развода супругов. Но несмотря на расставание, Зинаида Матвеевна с Владимиром Ивановичем встречались до конца дней своих, держа этот факт в строжайшем секрете. Об их связи стало известно лишь после смерти обоих из писем, которые они хранили в одинаковых жестяных коробках из-под конфет.

Аврора Владимировна хотела было завершить рассказ на моменте своего рождения, но Юрик спросил с интересом:

– А что дальше-то было? – И тут Дроздомётова окончательно поняла, что у нее несомненный мощный талант писателя. – Вы родились и что?

– Поначалу мы все жили в коммуналке. Геня (мой сводный брат) поддался дурному влиянию и попал в скверную компанию воров-малолеток. Сперва он, наверное, это назло матери делал. Ну, за то, что та привела моего папашу, а потом втянулся незаметно... И говорил он так чудно, – вроде на русском языке, а ничего не поймешь. Потом родители развелись, и мы переехали в двухкомнатную квартиру (тут, конечно, не обошлось без доплаты); с папашей я стала видеться по выходным.

В новой школе у меня появился друг – однокашник. Такой мальчик! Прелесть! Просто слов нет! Мы долго с ним дружили, но он уехал в Мурманск, и я больше никогда его не видела. На прощание он подарил мне фигурные коньки... – с грустью проговорила она. Даже теперь, спустя много лет, Аврора Владимировна уверена на все сто процентов, что Вадик Лопатин и был тем единственным, неповторимым мужчиной, созданным именно для нее и ни для какой другой женщины. – После Вадика у меня была любовь с Костей Жаклинским. Он приехал в Москву из Саратова и попал в наш класс. Костик был просто помешан на голубях. Помню, как мы строили с ним голубятню посреди поля – вернее, это он строил, а я сидела на изодранном стуле под зонтом и слушала его истории о птицах. Долго мы с ним продружили, но расстались. – И наша героиня вспомнила тот страшный вечер, когда ее окружила толпа распаленных, подвыпивших парней и как Костя улизнул якобы по нужде, выждал время и вернулся, когда Аврора была уже в безопасности – одним из архаровцев оказался давний кореш брата Гены, он узнал ее и спас. Вспомнила, как Жаклинский втайне от нее расхаживал в обнимку с Женькой Петюкиной – девицей из параллельного класса, отличающейся редким для ее возраста и того времени легким поведением в общении с противоположным полом. И сейчас, как в юности, Аврора вдруг почувствовала неприятный осадок в душе, подобно горькому послевкусию от едкого, ядреного, вызывающего слезы лука. – На то были свои причины, – коротко сказала она, не вдаваясь в объяснения – почему да как она рассталась с Жаклинским. – У Костика был друг – Юрка Метелкин, первый хулиган нашей школы. Так вот Костя, уезжая отдохнуть после окончания школы к бабке с дедом в Саратов, попросил его присмотреть за голубями и за мной. И тот присмотрел. Влюбился в меня – я тоже полюбила его без памяти.

И вот я, вся такая влюбленная и окрыленная, уехала отдыхать на море с дядей Ваней, Галиной Тимофеевной и Любахой, а пока я купалась и загорала, мамаша подала мои документы в швейное училище, и весь год Юрка встречал меня возле него. Отработает ночную смену на станкостроительном заводе и в три дня уже ждет меня. Мама с Геней были поначалу очень против него настроены, но потом я забеременела и все-таки вышла за твоего тезку! Так-то!

– Ах! Так этот Метелкин и есть мой тезка! Понятно, понятно! А дальше что? – не унимался Юрий. – Что дальше-то было?

– А дальше? Вот стол мне привезете – и будет вам дальше! – воскликнула Аврора Владимировна и, попрощавшись с любопытным менеджером, положила трубку.

Спустя два дня Дроздомётова вальяжно сидела в кресле (в той же самой позе, что и знаменитая сочинительница любовных романов) и, положив руку на необъятную поверхность стола, ощущала себя не иначе как главным писателем если не мира, то уж России точно. Наконец она взглянула на экран ноутбука и решила, что пришло время продолжить свой грандиозный труд.

– На чем это я остановилась? Так, так, так... – И Аврора Владимировна сосредоточенно перечитала первую страницу второго тома своих мемуаров, лицо ее озарилось довольной улыбкой, но через секунду помрачнело, приобрело злобное выражение. Дело в том, что главная писательница России вспомнила об основной загвоздке – о том самом чисто техническом литературном вопросе, не решив который она не сможет двигаться дальше. А именно: как ненавязчиво и не утомляя многоуважаемого читателя, пересказать в новой книге содержание предыдущего тома?

– Тьфу! – плюнула она в сторону от нового стола, выругалась, и вдруг совершенно неожиданно ей в голову пришла поистине гениальная идея. Таким образом, ее теория относительно того, что ежедневная плитка шоколада способна сделать из обыкновенного мальчишки первоклассного шахматиста, а дорогой настоящий письменный стол для руководителей из самой заурядной женщины – великую романистку всех времен и народов, сработала.

Наша героиня ни на йоту не сомневалась, что именно стол помог ей выйти с честью – достойно и оригинально – из той заковыристой литературной ситуации, в которой она вдруг оказалась, взявшись за второй том мемуаров. И вместо того чтобы подробно излагать содержание первого романа, она назвала второй вызывающе настоятельно, требовательно, кричаще даже, однако заглавие это, по крайней мере, не вводило многоуважаемых читателей в заблуждение. Аврора Владимировна назвала будущее творение: «Купите мою предыдущую книгу!!!» Потом, повнимательнее вглядевшись в заголовок, удалила слово «предыдущую», поскольку оно показалось ей корявым, шепелявым, короче говоря, неподходящим, и в восторге от себя самой принялась очень подробно описывать годы, когда ее мужа, восемнадцатилетнего Юрия Метелкина, призвали в ряды Советской армии. О чем она тогда думала, чем жила, какие письма писала любимому (даже пару из них воспроизвела в памяти и привела в тексте как образец), как специально ходила в фотоателье, отказываясь от услуг отца – фанатичного фотографа-полупрофессионала, и щелкалась для обожаемого Юрашки и т. д. и т. п.

На этом месте автор, с позволения достопочтенного читателя, оставит Аврору Владимировну наедине с ее текстом и новым столом и продолжит повествование самостоятельно, лишь изредка сверяя факты и события из жизни своей героини, незаметно просачиваясь в ее мысли и воспоминания. И так же как в первой книге, самые интересные, забавные и ключевые из них будут отфильтрованы, сгруппированы, обработаны и занесены в конце концов по порядку в нижеследующий том.

* * *

Итак, в прошлой книге мы остановились на том, как беременная, счастливая Аврора вышла из загса под руку с не менее счастливым и довольным законным супругом – Юркой Метелкиным, бывшим двоечником и главным хулиганом школы. Гости радовались, улыбались, смеялись, отчего показались тогда нашей героине самыми замечательными людьми в мире.

Однако свадебная эйфория прошла очень быстро – стоило только Авроре поселиться в семействе мужа, которое до бракосочетания казалось ей почтенным, уравновешенным и в отличие от собственного не скандальным, а чрезвычайно спокойным.

Только когда она с головой окунулась в жизнь тихой заводи метелкинской квартиры, именно это спокойствие и невозмутимость, граничащие с равнодушием, ее обитателей стали поначалу раздражать нашу героиню, а впоследствии, когда Юрия призвали в армию, попросту сводить с ума.

Каждый новый день тут был совершеннейшей копией предыдущего, никаких новостей, взрывов эмоций, радости, даже негодования – ничего этого не было в новой семье.

Утром Ульяна Андреевна и Алексей Павлович – родители Метелкина – медленно и нехотя, словно полусонные осенние мухи, вылезали из постели и начинали столь же неторопливо собираться на работу (служили они оба на кондитерской фабрике). Ульяна, накинув рваный замызганный халат, шаркая тапками, отправлялась на кухню пить холодный чай (она была настолько ленива, что ей в тягость было даже поставить чайник на плиту) с ворованным зефиром. Алексей, сидя на кровати, долго не мог разлепить веки, промаргивался, ковырял толстым мизинцем сначала в одном ухе, затем неспешно переходил ко второму, после чего, крякнув раз пять, нехотя поднимался и шел в ванную. Оттуда он выходил с блестящими глазами, весьма довольный наступившим утром и собой, и присоединялся к незатейливому Ульяниному завтраку.

– Тьфу! Опять в ванной был! – без злобы, раздражения, просто констатируя факт, говорила она.

Алексей Павлович, казалось, совсем не слыша ее замечания, принимался монотонно рассуждать на свою любимую тему – о смысле жизни.

– Вот все говорят, – затягивал он, – что человек живет и не знает, зачем он живет. И все мучаются, бьются над этой, так скыть, проблемой...

Ульяна Андреевна смотрела на него в такие моменты, как на дурака, часто моргая, собрав губы в малюсенькую точку, которая будто бы завершала ее мысль об идиотизме своей второй половины.

– А я вот знаю, в чем смысл жизни! – хвастался он. – Потому что нет никакого смысла! Это сам человек выдумал о каком-то смысле! – хитро стреляя глазками по грязным, засаленным стенам кухни, говорил он. – Человек ведь существо глупое – ему надоть все время мучиться. Вот он и мучается, гадая, в чем смысл жизни? А нетути никакого смысла. Ногами в состоянии перебирать – вот он и весь ваш загадочный смысл!

– Зачем по утрам в ванную-то ходишь? Дурень! – безэмоционально вопрошала Ульяна Андреевна.

– Уже, того-этого, глаза продрали? – спрашивал Парамон Андреевич. Каждый день именно в этот самый момент, после вопроса младшей сестры о том, зачем ее супруг ходит в ванную по утрам, дядя Моня появлялся на кухне с портновскими ножницами в руках, держа их как свечку в церкви. Это был тщедушный мужчина маленького роста (приходился сестре по плечо) шестидесяти семи лет. Он вечно ходил по дому в косынке, завязанной концами назад, в длинной холщовой рубашке по колено, смахивающей на ночную сорочку, из-под которой виднелись поносно-коричневые отвисшие «коленки» вконец изношенных тренировочных штанов. Если же в семье был какой-то праздник или ждали гостей, Парамон Андреевич освежал свой неказистый наряд яркой алой лентой, неизменно перекинутой от левого плеча к правому бедру вокруг неразвитой, ссохшейся какой-то грудной клетки. – Я тоже чайку, этого-того, похлебаю, – докладывал он и пристраивался на ящике с картошкой. – Сегодня осталось три простыни отстрочить и, того-этого... – делился он, разгрызая рафинад единственным передним зубом. Удивительно, но в любой день, какой ни возьми, Парамону Андреевичу оставалось отстрочить всего три простыни и «того-этого».

Жизнь метелкинской семьи напоминала Авроре званое сумасшедшее чаепитие у Сумасбродного Шляпника из сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес».

Побродив по квартире, супруги наконец уходили на работу, а дядя Моня садился за швейную машинку у окна и строчил, строчил, строчил... Казалось, он был рожден лишь для того, чтобы сделать в своей жизни один нескончаемый шов и обмотать им несколько раз земной шар – в этом он видел тайный смысл своего существования.

Когда наша героиня училась на втором курсе швейного училища, она не так остро переносила этот монотонный, давящий, буквально губительный образ жизни нового семейства. Хотя после бурных проводов мужа в армию она сразу ощутила дикую пустоту как в квартире Метелкиных-Пеньковых (Пеньков – фамилия Парамона Андреевича и девичья Ульянина), так и в своей душе. Однако учеба и общение с единственной верной подругой и сокурсницей Тамарой Кравкиной – чрезвычайно упрямой девицей с телячьим взором рыбьих глаз, которая и на втором курсе, сохраняя поистине болезненную верность Авроре, встречала ее каждое утро на остановке и буквально ловила у троллейбуса, для чего выезжала из подмосковного города Видное на полчаса раньше, – развлекали и отвлекали нашу героиню от повседневных серых будней. Более того, Кравкина настолько вошла в интересное положение подруги, что, казалось, сама забеременела. Тамара бегала в ближайший от училища магазин за глазированными сырками, «холодком», а иногда и томатным соком в стеклянных литровых банках для Авроры. Очень скоро Аврора не мыслила себе жизни без преданной и отзывчивой Кравкиной и так приросла к подруге сердцем и душой, что проводила с ней все свободное время.

Тут ваша покорнейшая слуга вынуждена переключиться на близких Авроре Владимировне людей, отступить, так сказать, от наиважнейшей, основополагающей, центральной линии сентиментальной прозы – а именно темы любви главных героев – по той простой причине, что один из них служил в армии, другая – вынашивала в своем чреве его ребенка. О какой всепоглощающей страсти тут может идти речь?! Отношения между возлюбленными развивались исключительно в письмах друг к другу, которые были довольно однообразны и скучны: «Я тебя люблю! Я скучаю! Жду! Ночами не сплю!» и т. д. и т. п. А родственники героини нам пригодятся! О! Как они нам еще пригодятся! Поверьте, было бы неразумным со стороны автора терять их из виду!

Что касается Аврориной матери (Зинаиды Матвеевны Гавриловой) – она с беременностью дочери как-то заметно поутихла, помрачнела, погрустнела. Ее роман с бывшим супругом, отцом нашей героини (Владимиром Ивановичем Гавриловым), ранее то угасающий, то воспламеняющийся с новой силой, заглох, похоже, окончательно. И на это была довольно веская причина.

Дело в том, что Владимир Иванович вскоре после свадьбы дочери выкинул очередной безумный фортель в своем духе – он ведь и дня прожить не мог, чтобы не напакостить и не сцепиться с кем-нибудь. События, которые последовали за его подарком Клавдию Симоновичу Люлькину (бывшему начальнику, заведующему фотосекцией ГУМа), не только обрадовали, умиротворили и удовлетворили гавриловские амбиции. И если Владимир Иванович три дня и три ночи своего отпуска где-то в низовьях Волги потратил на то, что, сидя в засаде, с неимоверным энтузиазмом и упорством охотился на жирных лягушек оливкового цвета с темными пятнами наподобие родинок с целью преподнести сих бесхвостых земноводных в коробке, обернутой золотистой бумагой, перевязанной голубой атласной лентой, в день шестидесятилетия ненавистному начальнику, то теперь он просто заболел подобными паскудными подарками. Все произошедшее вдохновило и воодушевило его на новые лихие и бездумные подвиги. Это и понятно. Вместо того чтобы с треском уволить Аврориного отца, на заслуженный отдых отправили гермафродита Люлькина, а наш орел благодаря своей хитрости и дипломатии занял пост бедного Клавдия Симоновича. Ну как после такого не зажечься, как не почувствовать подъема духа и прилива энергии?! Стоило кому-то погладить Гаврилова против шерсти, как тот начинал фантазировать да размышлять, чего бы такого интересненького преподнести обидчику по случаю ближайшего праздника.

Лишенный последней ежеквартальной премии по причине невыполнения плана, поставленного государством перед фотосекцией, Владимир Иванович затаил злобу на заместителя директора крупнейшего магазина столицы – Федора Карповича Кукурузина – и направил все свои недюжинные силы и способности на восстановление справедливости и уплаты (пусть с опозданием) денежного вознаграждения за праведный и самоотверженный труд (свой и сослуживцев). Напомню, что Аврорин отец патологически не выносил несправедливости в особенности по отношению к собственной персоне.

Гаврилов, подмазавшись к «девочкам» из отдела кадров, узнал, когда у злопыхателя день рождения, и решил подготовиться к этому событию тщательнейшим образом. Идею с лягушками он отверг сразу. Слишком уж тягомотно с ними – сначала наловить нужно, потом еще мухами их корми... К тому же как пить дать в декабре все они пребывают в состоянии зимней спячки. Где ж их сыскать? Он подумал было о тараканах – этих-то Гаврилов мог без проблем наловить целую коробку у дочери, в квартире Метелкиных, – их там, особенно на обдрызганной кухне, было пруд пруди! – и через две недели поставить у двери «новорожденного» Кукурузина. Но за время передержки возникала опасность распространения прусаков в собственном доме. Поэтому, поразмыслив два дня над этим вариантом, Гаврилов бесповоротно отверг его. Пару дней он разрывался между дохлой кошкой и убиенным из рогатки голубем, которых вот уж второй день видел безмятежно лежащими у помойки. На третий – его озарило! Он придумал для Федора Карповича подарок тонкий, изощренный, со смыслом... Мысль о таком подарке не всякому в голову придет, уверяю вас!

И на четвертый день Владимир Иванович решился воплотить свою смелую идею в жизнь – не жалеть на это ни денег, ни времени.

После работы (в три часа пополудни) Гаврилов отправился на Калитниковское кладбище. Постояв на могиле матери, он вкратце рассказал ей о своей несчастной, одинокой жизни. О том, что дочь Аврора вот уж на седьмом месяце беременности. Что она в какой-то мере предала его, поменяв великолепную, красивую русскую фамилию на дрянную и паскудную (он так и сказал – паскудную, мол, и дрянную) – Метелкина, и что род их, вероятнее всего, на нем, Владимире, и остановился, потому как его потомки только и будут всю жизнь заниматься тем, что менять фамилии, а если и нет, то навсегда останутся Метелкиными.

– А мне что от этого? Мать! Ты сама-то посуди? Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – нервно сплюнул он, постучав костяшками пальцев по чугунной ограде: тук, тук, тук, тук! – Вот такие дела! Зинка, лярва, спать со мной спит, а жить не желает – Геню своего как огня боится! Падлу эту! Так-то, мать! Не удалась судьба у твоего сына! Зря ты его, видать, на белый свет воспроизводила! Зря, выходит, рожала мучаясь! Пустая у него жизнь вышла! У сына-то твоего! А что впереди? Что? – с наигранной патетикой возопил он на все кладбище и, опустив очи долу, на печальном выдохе молвил: – Недолго мне осталось! Скоро лягу рядом с тобой в сырую землю и упокоюсь с миром под березкой! – Гаврилов смахнул со щеки скупую мужскую слезу и, суетливо посмотрев на часы, прокричал так, что, наверное, мертвых перебудил: – Ну, пора мне, мать, пора! Долг зовет! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п. Тук, тук, тук, тук, тук! – И он, отбив напоследок мелкую дробь по плакучей березке, опрометью пустился к ритуальной конторе.

Влетев в низенькую темную комнатку, которая отчего-то Гаврилову напомнила гроб, он огляделся и, увидев человечка, что сидел за столом у маленького решетчатого окошка, завопил в возбужденном неистовстве – весь его лиричный настрой после монолога у могилы матери будто рукой сняло:

– Вы делаете на заказ венки? Мне нужен большой венок с надписью!

– У нас есть венки из искусственных цветов, есть венки из живых цветов, которые мы делаем на заказ, но это дорого. Есть искусственные венки, которые мы тоже делаем на заказ, учитывая пожелания клиента. Можем написать на ленте стандартный текст, например: «От родных и близких». Можем учесть пожелания клиента и сделать ленту с его собственными пожеланиями покойному... – монотонно, растягивая слова, как слабую резинку от трусов, расставляя «пожелания», как капканы, из которых не выбраться, словно обмазывая собеседника приторным, тягучим медом, затуманивая ему мозги, навевая сон – сон глубокий, почти вечный, говорил работник ритуальной конторы. Так что Владимир Иванович в первые минуты и вовсе забыл, с какой целью он приехал на кладбище и зачем, в частности, зашел сюда. Странное оцепенение охватило его, а голова стала пустой-пустой, настолько безмысленной, что он даже не удивился – о каких это пожеланиях глаголет маленький человечек с маслеными, умиротворенными глазками, съехавший со своего стула под стол так, что виднелась одна лишь его блестящая лысина.

И тут в одно мгновение Владимир Иванович словно сбросил с себя всю эту обволакивающую и потустороннюю тягучесть, вскинул голову и, уставившись на ритуального работника своим характерным цепким взглядом, который говорил: «Хе, да я о тебе все, шельмец, знаю! Все твои грешки, желания да пороки насквозь вижу!» – прокричал:

– Вот только не надо мне мозги пудрить! Нечего меня гипнотизировать! Я те не жмурик! Я живой человек!

– Да-да, я это понял, судя по тому, что вас не внесли сюда вперед ногами! Я понял, – равнодушно заметил «гипнотизер».

– О! Да ты, я вижу, философ! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. Но шутки в сторону! Мне нужен искусственный венок среднего размера для безвременно ушедшего из жизни Федора Карпыча Кукурузина, моего начальника. Самый дешевый и страшный, с желтыми цветами! – высказался Гаврилов – он знал, что заместитель заведующего крупнейшим магазином Москвы больше всего на свете не любит желтых цветов. Федор Карпович не переносит, не переваривает и прямо-таки панически боится их из-за случая, произошедшего с ним в детстве. А детские впечатления и страхи, как известно, самые сильные – именно из них в дальнейшем формируются комплексы, мании и фобии.

Феденьке Кукурузину было лет шесть, когда он отдыхал у своей бабки в деревне и, несмотря на предостережения взрослых о том, что после праздника Ильи-пророка в воду не залезает ни один нормальный человек, улучил момент, когда старушка была занята, и сбежал на речку. Раздевшись до синих полосатых панталон, он с разбегу нырнул и быстро заработал ногами и руками – невпопад, по-собачьи, подгребая под себя торфяную буро-кирпичного цвета полупрозрачную воду. Он плыл меж островков уже вовсю цветущей реки, и душу его наполняло странное смешанное чувство – радости, пожалуй, даже восторга, и страха, и опасности оттого, что купаться-то уже нельзя, а он сподобился. Тут, конечно, немаловажную роль сыграла так называемая свобода выбора – мол, захотел и сделал! Как вдруг будто что-то или кто-то с невероятной силой ухватило Феденьку за ноги и потащило вниз, на самое дно. Он отчаянно работал всем телом – пытался выкарабкаться, пытаясь грести даже подбородком, пробовал кричать, но ничего, кроме глубокого бульканья, не выходило у него. Вода уже попала, просочилась в горло, уши, заполнила носовые пазухи, но ему так хотелось спастись – он настолько близко ощутил присутствие собственной смерти, что, пребывая в панике и смятении, сумел осознать: не приложи он сейчас усилий – и не увидит никогда ни неба, ни лесов, ни полей, ни родных, ни бабкиного дома. И это самое чувство острой опасности и безысходности придало ему неожиданно такую недетскую силу, настолько мобилизовало все его возможности, что мальчик сумел выпутать ноги из цепких губчатых подводных стволов. Феденька вынырнул и первое, что увидел, – это омерзительные, ярко-желтые кувшинки. С того самого момента желтые цветы для Кукурузина являлись своеобразным символом, сигналом опасности и верным признаком близкой смерти, несмотря на то что та давняя история запретного купания практически стерлась из его памяти, оставив после себя лишь след угрозы и панического, необъяснимого для самого Федора Карповича страха.

Сотрудники узнали о негативном отношении своего начальника к желтым цветам после того, как они однажды, то ли на именины, то ли по случаю энного количества лет, отданных службе в центральном магазине столицы, подарили ему роскошный букет ярко-лимонных крупных роз. Федор Карпович, только завидев цветы, повел себя крайне странно, неадекватно даже. Он вдруг заерзал на своем кресле и, схватив со стола газету, буквально вырвал букет у заведующего отделом кожгалантерии. Он даже прикоснуться к цветам побрезговал, а схватил их с яростью газетой, смял, сломал и отправил в урну, переколов все пальцы шипами. Этот факт принял к сведению наблюдательный Владимир Иванович – он всегда обращал внимание на подобные мелочи, поскольку они, эти мелочи, говорят о слабых сторонах человека. А слабые стороны людей для Гаврилова – настоящая слабость. Простите за тавтологию, но иначе не скажешь.

И вот теперь, когда Кукурузин лишил его премии, пришло время этим воспользоваться.

– Вы так не любили своего начальника, что хотите преподнести ему самый уродливый дешевый венок? – вязко проговорил «философ» и ухмыльнулся. Странное дело, но для работника конторы ритуальных услуг покинувшие наш бренный мир были, казалось, вполне живыми людьми – куда реальнее нас с вами. Им можно было чего-то пожелать или, к примеру, преподнести.

– Не твое дело, змий! Тебе говорят, что нужно, – вот и выполняй заказ-то, выполняй! – Владимир Иванович начал выходить из себя.

– Тогда приступим! – важно молвил «змий» и, неторопливо поправив черные нарукавники, вытащил из ящика стола пожелтевший лист бумаги, взял в левую руку шариковую ручку с обгрызенным наконечником, протянул задумчиво, будто неторопливо беседуя с вечностью: – Тек-с, тек-с... Венок средний – стало быть, овал, высота метр десять. Пойдет? – спросил он. Гаврилов, уточнив цену, кивнул в знак согласия. – Центр – желтые цветы типа лилий из тонкой пластмассы. Потом кант, имитирующий зелень, из синеватой пластмассы, потолще. И всю эту красоту венчает широкая кайма желтушных роз из самого толстого пластика. Устраивает?

– Только цветы, цветы чтоб не псивые там, какие-то полинявшие были, а прямо вот знаешь, голубчик, цыплячьего такого тона! Правильно ты сказал – желтушного! – Глаза Владимира Ивановича горели, он настолько был увлечен и поглощен своей идеей, что перестал злиться на человечка с поблескивающей при тусклом свете уходящего декабрьского дня лысиной.

– Теперь побеседуем о ленте. Какую вы хотите: узкую или широкую?

– Широкую, наверное, лучше, – больше текста уместится! – азартно воскликнул Гаврилов.

– Совершенно с вами согласен! Значит, выбираем алую ленту с заказным текстом, – пробубнил ритуальщик себе под нос и что-то нацарапал на пожелтевшем листе бумаги. – Что будем писать? Что желать усопшему? – спросил он и уставился на клиента.

Клиент забылся и чуть было не пожелал «усопшему», чтоб тот поскорее сдох, но вовремя одумался и принялся с жаром перечислять то, что бы он хотел видеть на алой атласной ленте.

– Постойте-ка, постойте-ка, батенька! Эдак у нас ничего не поместится! – растерялся сотрудник ритуальной конторы.

– Так уместите! Напишите поубористее, сократите слова, наконец! – вылупив глаза, прокричал Гаврилов.

– Тогда никто ничего не сможет прочесть!

– Точно! Эх! Жаль! Столько всего в душе накипело! Ну да ладно: краткость – сестра таланта! Напиши вот что: «Кукурузину Ф.К. от коллектива с любовью в день его смерти». Следующей строкой дай: «Мир праху твоему». Отдельной строкой: «Скорбим и плачем»...

– Вот и все, батенька! Более ничего и не поместится!

– Эх! Жаль! Ну да ладно!

– Буковки черненькие? Беленькие? Печатные или курсив?

– Черные, печатные, чтоб издалека видно было!

– Приходите, батенька, через пару деньков... Я так понял, вам не к спеху...

– С чего это ты понял-то?

– А из вашего поведения понял – у меня опыт большой. Ой какой большой у меня опыт! – И ритуальщик с гордостью покачал головой. – Видно, этот Кукурузин-то еще не помер, а только собирается. Но вы все правильно делаете – всегда лучше заранее о таких вещах подумать...

– О каких – таких?

– О вечных! Я, к примеру, себе заранее и земельку прикупил, и памятничек, пусть скромненький, но все-таки воздвиг. Каждые выходные хожу, прибираю там – то снежок расчищу, то листики мокрые отлеплю. А как же иначе-то? Вода, знаете ли, батенька, камень точит.

– Все вы, могильщики, чокнутые! – вдруг выпалил Гаврилов и ляпнул: – Смотри, в пятницу приду, чтоб венок готов был, а то у Кукурузина после выходных день рождения! – И вылетел из конторы, оставив лысого маленького человечка в состоянии крайнего недоумения.

В понедельник утром Владимир Иванович отправился на службу в приподнятом настроении с огромной коробкой под мышкой. Он как-то уж больно откровенно и весело отдавливал людям ноги в транспорте, уж слишком нагло распихивал толпу серой коробкой.

Придя на работу, он первым делом ринулся к кабинету заместителя директора ГУМа и, встав за углом, с нетерпением ждал его прихода. Гаврилов то и дело выглядывал из своего укрытия, напевая под нос любимый романс о гроздьях акации. Когда же в коридоре появилась тучная фигура Кукурузина, сердце Владимира Ивановича зашлось в исступленно-восторженном экстазе; оно затрепыхалось еще сильнее, когда Федор Карпович, захлопнув дверь, скрылся в своем кабинете. Выждав минуты две, Гаврилов на цыпочках, не отделяясь от стены, прокрался к двери начальника, раскрыл коробку, вытащил венок цыплячьего цвета «вырви глаз» и, бережно прислонив его к стене, хотел было уже скрыться, как вдруг...

Да! На сей раз Владимира Ивановича постигла неудача! Кукурузину, видите ли, приспичило выйти в коридор именно в тот момент, когда Гаврилов заботливо расправлял примятые при транспортировке желтые лилии из тонкого пластика. Он был застигнут на месте преступления, не успел даже руку убрать от «подарка», как Федор Карпович гаркнул:

– Гаврилов! Что это ты тут делаешь? – гаркнул и опешил. Растерялся, оторопел, потерял на минуту почву под ногами... Гаврилов, не будь дураком, воспользовался этой минутой и полетел вон из магазина. Он бежал по улице 25-го Октября без остановки, без передышки; единственная мысль пульсировала в его воспаленной голове: спасаться, спасаться и еще раз спасаться. Он ворвался в метро и поехал не куда-нибудь, а к своему районному психиатру – только он, Николай Петрович Коротайко, был способен защитить и уберечь его от надвигающейся опасности.

Задыхаясь, Гаврилов вломился к нему в кабинет, не обращая внимания на очередь больных, жаждущих помощи в коридоре.

– Спасите! Николай Петрович! Голубчик! Ради Христа! – орал Владимир Иванович.

– Гаврилов! Гаврилов. Сядьте. Успокойтесь. Выпейте воды. Отдышитесь. Что стряслось на сей раз? – спросил Коротайко, импозантный мужчина лет пятидесяти.

– Сам не знаю, Николай Петрович, что со мной такое творится! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. Вот хоть режьте меня, не понимаю! Наследственность, что ли, у меня такая х... недоброкачественная... Не знаю! Ну вот вы хоть мне объясните, голубчик, ведь вы меня хорошо знаете!..

– О! Да! Я-то вас знаю оч-чень хорошо! – с готовностью подтвердил доктор.

– Тогда скажите, что со мной творится? Что? – И Владимир Иванович рассказал все в мельчайших подробностях: о том, что Кукурузин лишил его премии, о ритуальной конторе, о венке с желтыми цветами и алой атласной лентой, о цене этого венка и о сегодняшнем ужасном утре.

– Н-да... – задумчиво проговорил Николай Петрович, – случай, аналогичный тому, с лягушками.

– Вот именно! – с горячностью подтвердил пациент. – И что вы на это скажете? Только не молчите! Спасите меня! Положите в клинику подлечиться! У меня совершенно нервы расшатались! А все из-за чего? Из-за Зинки, гниды!

– Ну, в данном случае ваша бывшая жена, я думаю, ни при чем.

– Кто ж тогда виноват, что я такие поступки опрометчивые совершаю?! – изумился Гаврилов.

– Я могу это объяснить следующим образом. Вы преподнесли живых лягушек на юбилей своему начальнику около двух лет назад. Так?

– Так, – легко согласился Гаврилов и тут же принялся оправдывать свой тогдашний поступок, – мол, довел меня этот гермафродит Люлькин, жизни не давал, только и делал, что плевал в мою чистую неискушенную душу и т. д. и т. п.

– Это понятно. Но мы сейчас пытаемся разобраться в другом. Что побудило вас повторить тот поступок – пусть в интерпретированном виде. На сей раз вы преподнесли начальнику не жаб, а, простите, похоронный венок. И лягушки, и ритуальный предмет – все это, согласитесь, неприятно получать в день своего рождения, – анализировал последователь Фрейда.

– А пусть не гадят! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. Пусть ведут себя по-человечески! – взорвался Гаврилов.

– Тихо, тихо. Тихо! Я вас не обвиняю, а ищу причину вашего поведения.

– Ага, – Гаврилов кивнул в знак согласия и с лицом херувима уточнил еще раз, спасет ли его доктор или бросит на растерзание диким зверям, которыми он считал своих старших по должности коллег.

– Не беспокойтесь, Владимир Иванович. Я поддерживаю вас в вашем стремлении излечиться от тяжелого недуга, а посему непременно определю вас на месячишко-другой в клинику.

– О, отец родной! Заступник! Благодетель! Ангел-хранитель мой! – вне себя от радости вопил Гаврилов. В конце концов он рухнул перед «благодетелем» на колени и начал осыпать жаркими поцелуями подол его медицинского халата двухнедельной носки.

– Перестаньте, Владимир Иванович! Ну что вы, в самом деле, как дитя малое! Подымитесь, подымитесь, – и Коротайко с трудом усадил взвинченного пациента на стул. – Продолжим анализ.

– Продолжим, Николай Петрович, продолжим, – закивал Гаврилов, смиренно сложив руки на коленях.

– Так вот, когда вы, если можно так выразиться, подарили лягушек своему бывшему начальнику, тогда все обошлось. Более того, вы от этого только выиграли и как-то сумели даже занять его место. Ведь сейчас именно вы заведуете фотоотделом ГУМа? – уставившись на пациента проницательным взглядом, спросил Коротайко.

– Да. Я, – с нескрываемой гордостью отозвался Владимир Иванович.

– И окрыленный таким блестящим результатом, вы повторили свою выходку спустя некоторое время, подсознательно надеясь подняться по карьерной лестнице и занять место заместителя заведующего центральным, заметьте, одним из крупнейших магазинов Москвы.

– Ни о чем таком я не мечтал! И в голове подобного не было! – возмутился Гаврилов.

– Это вам так кажется, на самом деле сработала определенная модель поведения, использованная вами пару лет назад...

– Я что-то не пойму! Вы определяете меня в больницу или нет? – возмутился Владимир Иванович.

– Можете даже не сомневаться, – заверил его доктор.

Гаврилов снова рухнул на колени и припал к грязному подолу халата Коротайко, выкрикивая то и дело:

– Спаситель, благодетель, отец родной!

– Прекратите, Владимир Иванович! Вы же взрослый человек! Сядьте на стул! – увещевал его «отец родной». – Я ценю, что вы сами в отличие от многих моих пациентов изъявляете желание в кризисные моменты развития болезни подлечиться в клинике. Поверьте, вас только и спасает ваша сознательность, – заключил Николай Петрович, который и мысли не мог допустить, что болезнь его сознательного пациента называется не иначе, как хамство и распущенность.

Уже на следующее утро Владимир Иванович восстанавливал свои расшатавшиеся нервы посредством трудотерапии. Он сидел в светлом зале с выкрашенными белой краской стенами и чугунными решетками на окнах, болтал ногами и сосредоточенно склеивал коробочки.

С каждым годом ему все больше нравилось проводить время в больницах (не обязательно психиатрических – любых) – тут было спокойно, тут можно отдохнуть, поразмыслить над своей стремительно несущейся, бурной, насыщенной женщинами, скандалами, драками и периодическими пьянками жизни. Но главное не это, а то, что в клиниках и больницах, помимо того что лечили, еще и кормили бесплатно – поэтому все затраты, будь то похоронный венок или еще что, окупались с лихвой, и это экономило скромный бюджет одинокого Владимира Ивановича. А то как бы Гаврилов выменял свою комнату в коммуналке у метро «Семеновская» на однокомнатную квартиру неподалеку от Царицынского парка?

Напротив Гаврилова сидела женщина из другого отделения, которую тоже усадили клеить маленькие картонные коробочки, надеясь, что сей труд значительно улучшит ее катастрофическое состояние, вызванное обострившейся наследственной шизофренией.

Она уже давно ничего не делала, а наблюдала за Гавриловым – тот, механически собрав со смаком одну заготовку (Владимир Иванович клеил дурацкие коробочки подобно тому, с каким соблазнительным аппетитом некоторые люди едят, так что окружающие, глядя на них, невольно присоединяются к трапезе), думал о дочери. О том, что его Аврора попала не в ту семью, в которой действительно достойна была бы жить, и фамилия Метелкиных тут совершенно ни при чем. Дураки они все какие-то, думал заботливый папаша. Лешу этого полоумного хотя бы взять – только и знает, что о смысле жизни рассуждать – ни одной книжки не прочитал, а разглагольствует. Улька такая же недалекая женщина, как Зинка, только еще ленивая неряха вдобавок. А о Парамоне и вообще говорить нечего – вот по ком уж точно психушка плачет!

– Мужчина, у вас столько заготовок! Не поделитесь крышечками? – обратилась к нему женщина, страдающая наследственной шизофренией.

– Не поделюсь! – злобно буркнул тот, вспомнив о скорых родах дочери.

– Какой вы, мужчина, жадный! – разочарованно протянула она.

– Какой есть! – отмахнулся от нее Гаврилов, словно от навязчивой мухи, как вдруг мысли о метелкинском семействе, об Авроре и ее беременности рассыпались, подобно чечевице из прорвавшегося мешка, собирать которую не было никакого смысла – лучше вымести веником и выкинуть. Что, собственно, и сделал Владимир Иванович – вымел все мысли об Авроре в дальний уголок мозга – своеобразную помойку, где до поры до времени хранились все ненужные думы. Некоторые из них иногда выуживались как нечто ценное, по ошибке выброшенное.

– Ох! А вы еще, оказывается, и грубый какой! – не унималась женщина. Да что с нее взять? Больной человек.

Недаром писал Блез Паскаль в своих гениальнейших «Мыслях» о могуществе мух: «Они выигрывают сражения, отупляют наши души, терзают тела», ведь человек – слабейшее из творений природы, и разум его маломощный и расслабленный: каких неимоверных усилий стоит ему порой сосредоточиться, сконцентрироваться на чем-то, а внезапно пролетевшая муха разрушает своим жужжанием все возведенное с таким трудом здание построенных мыслей.

Этакой мухой для Владимира Ивановича тем роковым декабрьским утром явилась женщина, сидящая напротив него, с буйной, кудрявой, безудержно растущей шевелюрой цвета асфальта после дождя, клокасто подстриженной, с небольшими глазками того же оттенка, то лихорадочно шныряющими по углам, то неподвижными, отрешенными и пустыми. С темными, слишком густыми бровями, которые росли какими-то пучками, напоминая наросты «детенышей» на кактусе. Три таких же волосатых «детеныша» были непроизвольно разбросаны возле губ, а нос... Ну на ее носе стоит, пожалуй, остановиться и поговорить поподробнее, поскольку такой (или хотя бы похожий) нос читатель вряд ли встретит, просто прогуливаясь по улице, торопясь на работу или толкаясь в вагоне метро. Насколько известно автору, этаких носов всего три – у самой вышеописанной пациентки клиники, у ее матери Варвары Прокофьевны и у ее двадцатидвухлетней дочери Надежды Олеговны. По носу можно было узнать их всех троих спустя многие годы, даже в глубокой старости. Нос – это визитная карточка их семьи.

Часто говорят – у нее (или у него) утиный нос. Сказать, что у женщины с обострившейся шизофренией – утиный нос, значило бы не сказать ничего, ну или двадцать процентов правды. А разве правда может быть двадцати– или пятидесятипроцентной? Вот сто двадцати, сто тридцати – это еще куда ни шло! Это я понимаю!

Итак, у не слишком прекрасной незнакомки орган обоняния по форме своей (да практически и по размеру) был точной копией утиного клюва: нос ее самую малость суживался к концу – ширина у вершины его раза в три превосходила ширину раздваивающегося, подобно венецианской впадине, кончика.

Портрет довершали пересохшие, покусанные губы. Когда их обладательница говорила, они напоминали огромную яму, куда при первом взгляде на нее Владимиру Ивановичу отчего-то необычайно сильно захотелось плюнуть. Плюс неправильный прикус, особо заметный при сомкнутых челюстях, – нижние зубы далеко заезжали за верхние, отчего, хоть и «срубленный», неполноценный подбородок ее казался несколько тяжеловатым и массивным.

...Взглянув на болящую во второй раз, Гаврилов вдруг рассмотрел в ней женщину. Как упоминалось выше, Владимир Иванович был неисправимым бабником и волокитой, к тому же имел поразительную способность в каждой представительнице противоположного пола рассмотреть нечто прекрасное, присущее только ей и больше никому. В женщине-мухе он умудрился понять и осознать ту красоту, которая заключалась, собственно, в ее поразительном уродстве.

– Девушка, а девушка, а от чего вы тут лечитесь? – оживился Гаврилов, хитро, с прищуром глядя на сорокалетнюю «девушку». Посмотрел тем присущим ему цепким взглядом, говорящим: «Хе, да я о тебе все, шельма, знаю! Все твои грешки, желания да пороки насквозь вижу!» Только в смягченном и, если так можно выразиться, масленистом, задорном варианте – мол, желания-то я твои вижу, но ничуть не осуждаю, потому как наши хотения одинаковы.

– От того же, что и вы! Хи! Хи! – ответила она и засмеялась в кулачок.

– А как вас зовут? А, прелестница?! – Гаврилов расплылся в улыбке – больно уж понравился ему ее глупый смех. Он вообще считал, что в откровенно скудоумных женщинах есть что-то неудержимо притягательное. При виде такой особы Владимир Иванович чувствовал себя не только раскованнее, но возникало в нем непонятно откуда взявшееся странное чувство – ему вдруг хотелось властвовать и повелевать ею.

– Ой! Ну вы уж так сказали! Так красиво сказали! Хи! Прелестница! – И она снова захихикала.

– Так как тебя звать-величать, чертовка? – И Гаврилов улыбнулся во все свои тридцать два шикарных (несмотря на неумеренное курение) зуба.

В эту минуту чертовка была сражена наповал – в ее ледяном, равнодушном ко всему окружающему миру сердце вдруг вспыхнуло... Нет, это была даже, пожалуй, не любовь, а неудержимое желание отдать себя всю с потрохами этому белозубому, интересному (как ей показалось) мужчине – прямо здесь и сейчас. Такой ловелас, как Гаврилов, не мог не прореагировать на это – страстное вожделение глуповатой особы он почувствовал кожей и, вскочив со стула, кинулся к ней.

– Куда? Куда вы меня тащите? – вопрошала она, влекомая красиво изъясняющимся мужчиной вдоль длинного коридора с облезлыми, исписанными всякой непотребщиной стенами.

– Ща увидишь! Так как тебя зовут-то? – в который раз спросил Гаврилов.

– Галя Калерина. А вас?

– Галюнчик, стало быть. А меня Вовульчик!

– А фамилия? Как ваша фамилия? Я вам свою сказала, а вы мне нет! – недоуменно молвила Галина. Вообще голос у нее был (как, впрочем, и внешность) необычный – исходил словно откуда-то или из желудка, или из самих кишок. К тому же по причине неправильного прикуса Калерина едва заметно картавила, стирая звуки «з» и «с», как ластик тонкую карандашевую запись в толстом блокноте.

– Гаврилов моя фамилия! Гаврилов! – не без гордости выкрикнул он, задыхаясь.

– Куда вы меня тащите, товарищ Гаврилов? – решила еще раз уточнить Калерина – просто ради приличия, на самом деле ей было совершенно наплевать, куда волочет ее белозубый мужчина с выпученными, как у китайского пекинеса, глазами. Главное, чтоб тащил, а куда – не имеет никакого значения.

– Пшел вон! Змий поганый! – гаркнул Владимир Иванович на безумного мужчину скромного телосложения, который вечно, вместо того чтобы ходить с ними в отхожее место, доставал с широкого подоконника разрезанные квадратики газеты, которую в клинике использовали вместо туалетной бумаги, и складывал из них неприличные слова на полу.

– Ой! Мы в мужском туалете! – Калерина, кажется, обрадовалась этому факту.

– Иди, иди, малахольный, я сам подберу! – И Гаврилов, вышвырнув сквернослова и прикрыв за ним дверь, набросился, сжигаемый желанием и похотью, на Галюнчика. Та, в свою очередь, с охотой и дикой даже какой-то жаждой откликнулась на его желание.

Бывают романы «служебные», «жестокие», «тюремные», «военно-полевые». Владимир Иванович же умудрился закрутить роман клинический, который протекал в психушке № 49 на протяжении сорока одного дня, вернее будет, наверное, сказать, не протекал, а стремительно несся, подобно реке с безудержным течением, минуя огромные валуны в лице медперсонала больницы.

Приостановился этот сумасшедший клинический роман двух одиноких сердец лишь в то утро, которое явилось своеобразной береговой излучиной в развитии отношений Калериной и Гаврилова, когда последнего выписали.

* * *

Далее события разворачивались следующим образом.

Зинаида Матвеевна с нетерпением ждала бывшего мужа из больницы, дабы вновь ощутить то неземное блаженство, которое она, как назло, почувствовала при близости с Гавриловым только после развода. Если б Зинаида знала, что такое возможно, она никогда в жизни бы не развелась с ним, стоически перенося всех побочных женщин Владимира Ивановича, его скверный, взбалмошный характер, скандалы и периодические пьянки.

Чего еще ждала Зинаида Матвеевна? Ну, конечно же, внука или внучку – в конце февраля дочь должна была разрешиться от бремени.

Еще Зинаида Матвеевна со страхом и трепетом ожидала следующего сентября, потому как именно в этом первом осеннем месяце ей стукнет пятьдесят пять лет, что означает лишь одно: конец ее бухгалтерской деятельности в качестве кассира часового завода. Для Гавриловой это было бедствием, потрясением – одним словом, полнейшей катастрофой. Чем займет она себя в длинные, нескончаемые свободные часы? Что станет делать, когда под рукой не будет деревянных счетов с отшлифованными ее рукой за многие годы костяшками? Чьи деньги она станет считать, злясь, возмущаясь и завидуя? Пустоту, пугающую и безысходную пустоту видела впереди Зинаида Матвеевна.

У Авроры была своя жизнь – она скоро сама станет матерью. У Гени (любимца Зинаиды Матвеевны) – своя. Тут надо заметить, что Кошелев, после того как сестра переехала к Метелкиным, развернулся, разошелся, разгулялся не на шутку. Он переселился в большую комнату, вытеснив мамашу в свою – маленькую, и каждый месяц приводил и приводил новых избранниц. К слову сказать, Таня Зарина, с которой Кошелев появился на свадьбе сестры, была брошена им, забыта и выкинута как из головы (в сердце девушки у него никогда не было), так и из жизни, как лишний груз из лодки, тянущий ее ко дну.

– Маманя! – кричал он из коридора. – Выйди, познакомься с Валюхой! Хорошая девка! Будет с нами жить!

Через месяц-полтора Валюха летела за борт, в набегавшую волну, и Геня знакомил родительницу с очередной «хорошей девкой». Познакомившись и выдавив дежурную, натянутую улыбку, долго и упорно репетируемую перед зеркалом, Зинаида Матвеевна обыкновенно трясла девицу за руку, лицемерно приговаривая, что ей очень приятно, после чего вызывала сына на кухню «на пару слов» и закатывала ему тихий скандал, переходя на нервной почве на свой родной вологодский говор:

– Генечка! Я, конечно, понимаю, что тебе тридцать лет и у тебя давно бы уж должна быть семья! Но если ты каждый месяц будешь водить девиц, ты никогда не женишься! Так и останешься бобылем! – окая, пугала она сына, раздувая пухлые щеки своего грушеподобного лица.

– Да ладно тебе, мамань! Все в ажуре! – отмахивался Геня – мамина гордость, сын-красавец с лицом Жана Маре и «туловищем Лефонида Жаботинского» (по твердому убеждению Зинаиды Матвеевны, именно в этих двух мужчинах соединились воедино те качества, которые непременно должны быть у каждого настоящего представителя противоположного пола, – мужество, сила, ум и красота. У Гени все это было, на ее взгляд).

– А что – ладно?! Что ладно-то! – расходилась она, переходя с шепота на тихий визг. – Нашел бы себе порядочную девушку, женился бы на ней, детки б пошли...

– Не родилась еще такая! – легкомысленно отвечал Геня.

– Да уж конечно! – почти кричала Зинаида Матвеевна.

– Да ладно тебе, мамань! Налифки фталифки попово селисински? А? – спрашивал Геня, хитро подмигивая матери, намекая придуманной им самим нелепой фразой на то, что разговор можно считать оконченным.

– Ой! Иди уже! – таяла Гаврилова, и, когда сын скрывался в коридоре, она с нескрываемым восторгом восклицала: – Красавец! Высокий, статный, складный! Весь в отца! Конечно, трудно ему будет найти подходящую девушку, – понимающе вздыхая, заключала она.

Итак, Зинаида Матвеевна совершенно не представляла себе, куда применить и на что потратить свою еще фонтаном бьющую энергию, когда ее проводят на заслуженный отдых. Дальше ее ждала, как говорится, тишина.

Единственное, что оставляло надежду, горя́ тонким фитильком в ее душе, – страстные спонтанные встречи с бывшим мужем. Но и тут ее ждало разочарование.

Зинаида Матвеевна, взяв пару путевок в подмосковный санаторий «Ласточка», надеялась провести с бывшим супругом две незабываемые медовые недели. Все шло вроде своим ходом – так, как должно было бы: Гаврилова выписали из больницы аккурат за две недели до Нового года. Но...

В жизни всегда все случается не так, как нам бы хотелось, или не так, как мы загадали. Владимир Иванович еще до выхода на работу (в воскресенье) приехал к Метелкиным навестить свою беременную дочь. Зинаида Матвеевна, конечно же, не могла не знать об этом и как коршун поджидала экс-супруга с самого раннего утра, сидя на грязной кухне.

Тут все было как обычно. Сначала на кухне появилась сватья – заспанная, в грязном халате, шаркая тапками. Она поздоровалась с Зинаидой Матвеевной и предложила ей холодного чая с зефиром.

– Нет, Ульяна, спасибо, я позавтракала, – отказалась Аврорина мамаша: она брезговала есть в этой семье.

– Ах! Ну раз позавтракали... – молвила Ульяна Андреевна, не зная, что можно еще сказать.

По коридору, топая, как слон, прошел Алексей Павлович – он уже разлепил веки, проморгался, покопошился толстым мизинцем в ушах, покрякал, сидя на кровати, и теперь отправился в ванную (скорее по привычке, нежели из-за необходимости).

Минут через десять тесть предстал весьма довольный всеми и всем, с маслеными блаженными глазками и, налив себе заварки, затянул:

– Вот, Зинаид Матвевна, хоть ты мне растолкуй! Все говорят о каком-то смысле жизни! А есть ли он вообще? – И Алексей Павлович, прищурившись, пытливо посмотрел на сватью.

– Не обращай внимания, Зинаид, – предупредительно проговорила Ульяна с набитым ртом. – Щас начнет – есть смысл жизни, нет смысла! Вот ты скажи, ирод, зачем по утрам в ванную ходишь? Особенно сегодня? Сегодня-то для чего? Сегодня-то выходной, – ровно, без эмоций, спросила мужа Ульяна.

– А почему это он утром в ванную-то ходить не должен?! – вылупилась на сватью Зинаида Матвеевна. – Утром и вечером люди завсегда в ванную ходят! Как же без ванной-то?

– Ой! Зинаид, знала бы ты, что он там делает!

– А что? – навострилась Зинаида Матвеевна, ожидая услышать что-нибудь тайное и непременно предосудительное об Алексее Павловиче. – Что он там делает?

– Клизму, – как ни в чем не бывало проговорила Ульяна.

– Клизму?! Зачем?! И что, каждое утро?

– Вот и я говорю, зачем в выходные-то делать? Дурень?

– Нет! Вы мне объясните! Я что-то ничего понять не могу! У Алексей Палыча запоры, что ли?

– Да при чем тут запоры?! – поразилась сватья.

– А при чем тогда клизма? – изумилась Гаврилова.

– Да чтоб изо рта не пахло! Как ты не понимаешь-то, Зин?!

– А что, это помогает?

– Ха! Ну ты сама-то посуди. Если он с утра выпьет чекушку, как его на проходной на фабрику-то пропустят? Скажут: ты, Метелкин, пьян, иди к директору. А если он себе клистир этой самой чекушкой поставит, никто и не догадается ни о чем. У нас, на кондитерской фабрике, все мужики так делают. Похмелиться-то надо! А как? Они все с утра уж пьяные в ломотень, а начальство ничего понять не может. И не придерешься. Чего тут непонятного-то?

– А я вот ведь как считаю... – философствовал Метелкин. – Нетути никакого смысла! Ногами в состоянии передвигать – вот тебе и весь смысл!

– Уже, того-этого, глаза продрали? – На кухне появился дядя Моня – он, как всегда, стоял в своем обычном наряде, держа в руках с каким-то священным трепетом портновские ножницы. – Что вы, того-этого, не сказали, что у нас гости? Я б принарядился, – дядя Моня имел в виду не иначе как свою парадную алую ленту. – Ну теперь уж поздно, того-этого. Я тоже чайку похлебаю, – решил он и пристроился на ящике с картошкой. – Мне осталось три простыни прострочить и, того-этого... – делился он, разгрызая рафинад, и почему-то напомнил Зинаиде Матвеевне кролика, несмотря на то что у грызуна впереди два ярко выраженных зуба, а не один, как у Мони.

– Доброе утро! Ой! Мама! И ты тут! – В кухонном проеме появилась Аврора. – Опять чай холодный пьете?

– Как спалось, Басенка? – просто так, чтобы поддержать разговор, спросила Ульяна Андреевна. Тут сразу замечу, что нашу героиню в метелкинской семье называли Басенкой. Как только впервые Юрина мать увидела будущую невестку, повторила в восторге прозвище, уже данное ее сыном Авроре. «Какая хорошая девочка, какая красивая, прямо басенка, а не ребенок!» – умилилась тогда она. Откуда взялось это слово и что обозначало, в точности никто из членов семьи Метелкиных пояснить не мог. Скорее всего, Ульяна Андреевна с братом привезли его вместе со своими скромными пожитками из Ярославля в Москву много лет назад, а значение этого слова можно узнать в «Толковом словаре живого русского языка» В.И. Даля (чуть было не написала «в девичестве» Луганского). Итак, слово «басенка» выражает пригожесть, расхорошесть и красоту.

– Живот мешал, а так нормально, – ответила Аврора. – Мам, ты отца ждешь?

– С чего это мне его ждать-то?! – вспыхнула Зинаида Матвеевна. Она тщательнейшим образом скрывала свои чувства к Владимиру Ивановичу, а также всячески, самыми изощренными способами маскировала нечастые, долгожданные встречи с ним. – Я вообще не знала, что он сегодня сюда приедет! Я к тебе пришла узнать о состоянии здоровья.

– Так я ж тебе вчера вечером сказала, что он приедет!

– А очень мне нужно помнить, когда Гаврилов соизволит дочь повидать! Надо мне это больно! – ворчала Зинаида, а на душе разливалось приятное тепло, вызванное дочерним подтверждением того, что сегодня она увидит экс-супруга, а может, повезет, и он ущипнет ее незаметно в темном, узком метелкинском коридоре. – Ты мне лучше скажи, как сама, как плод! Сильно брыкается? – И Зинаида Матвеевна с беспокойством посмотрела на Аврорин живот, который вырос как-то сразу за последние полтора месяца – до этого беременности дочери не замечал никто: ей даже места не уступали в общественном транспорте (что для того времени являлось просто нонсенсом).

Наша героиня не успела ответить на материн вопрос – в дверь позвонили.

– Надо, того-этого, все-таки принарядиться пойти! – решил Парамон Андреевич и, вскочив с ящика, скрылся в темноте коридора. За ним вразвалочку последовала Аврора. Зинаида Матвеевна, приложив руку к груди, словно удерживала сердце, которое того и гляди выпрыгнет на серый, никогда не мытый линолеум с черными штрихами от уличной обуви.

– Аврик! Здравствуй! Как дела?! Как ребенок? Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук, – отстукивал заботливый отец по обшарпанной, пыльной калошнице. – Схваток еще не было? Твой папа вышел из больницы совершенно здоровым и счастливым человеком! Что там со мной было! Что было! Ты просто не представляешь! Как мать поживает? Все носится со своим Генькой-падлой, как со списанной торбой? Сучья любовь у твоей матери к нему! Сучья! Вот что я скажу! – орал Гаврилов в коридоре.

Вообще ему стоило только появиться на пороге метелкинской квартиры, как тихая «болотная», размеренная и невозмутимая жизнь смывалась, увлекаемая напористым, никому не подвластным течением водопада под названием «Гаврилов», сносящим на своем пути все, даже ту окаменелую косность и вязкий застой среды теперешней обители дочери. Все вокруг вдруг начинало двигаться, колыхаться, ходить ходуном – одним словом, все приводилось в действие, быть может, бессмысленное, ненужное и подчас разрушительное, но жилище хоть на час-полтора наполнялось жизнью. Воздух сотрясался от удивленных, громких, иногда восторженных, иногда выражающих недовольство возгласов Гаврилова, верхняя одежда, гроздьями навешанная на хлюпкие крючки, срывалась и летела на пол вместе с крючками, тапки, подкинутые к потолку, делали петлю и с грохотом падали куда придется, дверцы навесных шкафчиков то и дело хлопали – тук-стук, вот-вот грозя сорваться с петель...

И сейчас Владимир Иванович подобно урагану ворвался в кухню и, не замечая никого из присутствующих, продолжал возмущаться на повышенных тонах (на пониженных он говорил крайне редко – только в тех исключительных случаях, когда ему что-то от кого-то было нужно):

– А Кукурузин, падла, думает, наверное, уволить меня! Ха! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук! – плевался и стучал он. – Как бы не так! Аврик! Ты не знаешь своего отца! Мне товарищ Коротайко, мой доктор, сказал, что Кукурузин не только не имеет права меня уволить! Нет! Я займу его место! О как! – бесстыдно заливал Гаврилов. – Зинульчик! И ты тут! Здравствуй, здравствуй! Пришла посмотреть на своего Вовульчика?! – увидев бывшую супругу, воскликнул он.

– Значит, мой Генечка – падла?! Значит, я с ним ношусь, как со списанной торбой?! – поджав губы, расходился Зинульчик. – Значит, у меня к нему сучья любовь?! – взревела она.

– Да будет тебе, Зинульчик! Ты чего такая злопамятная-то?! Это когда я тебе такое говорил?! – пытался выкрутиться Гаврилов – он, весь на эмоциях ворвавшись к Метелкиным, и допустить не мог, обливая грязью Зинаиду (хотя нет, вернее будет: говоря правду о бывшей своей супруге), что та сидит в кухне и ждет его появления. Аврора и так и сяк пыталась намекнуть на это отцу, но тот был слишком возбужден и счастлив, чтобы обращать внимание на кого-то, кроме себя, любимого.

– Только что! Только что и говорил! В коридоре! – пыталась восстановить справедливость Зинаида Матвеевна. – Я все слышала, не глухая!

– Папочка, мамочка, не ругайтесь! – попросила Аврора, как в былые времена.

– А кто ругается?! Чего нам ругаться-то теперь! Мы ж в разводе, доча, – выдавила из себя Зинаида и замолчала, обидевшись.

– Н-да, вы, того-этого, не бранитесь... От этого ж одни нервы! – высказался Парамон Андреевич, поправляя помятую алую ленту на груди, и, схватив подгнившее с бочка яблоко со стола, удалился в комнату строчить свою нескончаемую простыню.

– А я вот, Владимир, все думаю! И до чего люди глупые! – возмущенно проговорил Алексей Павлович. – Все ищут какой-то смысл жизни!..

– Молчи уж! – прошипела Ульяна и тихо сказала: – Бери свой чай, да пошли к Моне, не видишь – людям поговорить нужно!

– А я и говорю, – уперся Метелкин и тупо уставился на сватью.

– Пошли! Тут повернуться негде! Дай людям о своем поговорить! – и Ульяна Андреевна, ухватившись за драный рукав мужниного свитера, потащила его в комнату.

– Зинульчик! А у меня ведь новость! – разливался соловьем Гаврилов.

– Какая такая еще новость?! – презрительно спросила бывшая жена.

– Я ведь женюсь!

– Что?! – хором спросили Аврора с Зинаидой.

– А что это вы так удивляетесь? Прикажете мне одному, подобно великолепному цветку в пустыне, загибаться?! Женюсь! Женюсь! Зинульчик! Она – прэлесть! – воскликнул Гаврилов и в подтверждение этого принялся долго плеваться, барабаня согнутыми пальцами по ящику с картошкой.

Зинаида Матвеевна на такой дикий выпад мужа ответить ничего не могла – она сидела, словно каменная баба посреди поля, боясь лишь одного: как бы не разреветься.

– Да вы чего, не рады, что ли, за меня?! Эгоистки! – обиделся Гаврилов.

– Что ты, папочка! Рады! Очень даже рады! – воскликнула Аврора и чмокнула отца в щеку.

– То-то же! – растаял он.

– А кто она? – пересилив себя, полюбопытствовала Зинаида. – Где ты с ней познакомился? – Она хотела было спросить бывшего мужа о том, почему это он ей раньше ничего не говорил, почему скрывал сей факт, встречаясь с ней и обещая горы золотые, но вовремя опомнилась, прикусила язык.

– Галюнчик! Ангел, а не женщина! Сущий ангел! Бескорыстная, открытая, симпатичная!.. Цветок! Роза! – И Владимир Иванович, сложив пальцы правой руки щепотью, смачно поцеловал их в знак того, что его новая пассия – то, что надо, самый цимес.

– Когда, когда ты с ней познакомился? Где? – этот вопрос особенно волновал Зинаиду – она бы не пережила, если б Гаврилов, встречаясь с ней, одновременно крутил любовь с «бескорыстным, открытым цветком».

– Где познакомился, где познакомился, – недовольно проворчал Гаврилов. – В психушке познакомился! Вот где!

– Ага, ну понятно, – с издевкой проговорила Зинаида.

– Что тебе понятно? Да если хочешь знать, в психбольницах лежат люди намного нормальнее тебя! Отзывчивее! Понимание имеют! И не такие бессердечные, как ты, Зинка! – расходился Владимир Иванович, а бывшая его супруга, учуяв запах горелого, нашла в себе силы, поднялась и проговорила:

– Ну что ж я могу сказать! Счастья тебе, Гаврилов, в личной жизни! Поздравляю тебя с тем, что ты наконец нашел, что искал. Теперь вы с женой вместе в психушках будете лечиться!

– Лярва ты, Зинка! Глупая, недалекая женщина! Вместо того чтоб порадоваться за меня, ты гадости говоришь! А я знаю, почему ты гадости говоришь! Хочешь, скажу? Хочешь, вот сейчас при Аврике скажу? – И он горящими выпученными глазами посмотрел на свою бывшую жену.

– Значит, у тебя, Аврора, все в порядке. Я только узнать зашла. Пойду. А то Геня, наверное, уже проснулся. – И Зинаида Матвеевна, опасаясь, как бы чокнутый Гаврилов не проболтался насчет их тайной связи, поднялась с табуретки и поспешила ретироваться.

– Геня у нее проснулся – лоб тридцатилетний! Пошла завтраком кормить! Вот сучья любовь-то!

– Пап, а почему мама гадости говорит? – с интересом спросила Аврора.

– Да она ж меня ревнует! Ты что, не поняла, что ли?! Ну что тут смешного? Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. Что смешного! – разозлился он, когда дочь захохотала, держась за живот. – Она ж меня до сих пор любит! А характер у твоей матери мерзопакостный! Знаешь, как это называется? Знаешь?

– Ой! Ну как? – все еще прыская смехом, спросила Аврора.

– Ни себе, ни людям! Вот как! Мать твоя – настоящая собака на сене! А моя Галюшка – ангел, настоящий ангел.

– Расскажи о ней. У нее есть дети?

– А что рассказывать? – наигранно удивился Гаврилов, хотя его так и подмывало поговорить о Калериной. – Она на три года моложе меня, не замужем – в разводе, как и я. Дочь у нее двадцати пяти лет от роду. Надькой звать. Пока не замужем. И мамаша у Гали есть. Той, кажется, шестьдесят один год. Добрейшей души человек, интеллигентный – все меня, знаешь, на «вы» да на «вы». Вы, говорит, Владимир Иванович, уж мою Галочку не обижайте, хольте, говорит, и лелейте, она ведь у меня наивная – не от мира сего. А третьего дня на чекушку дала – нате, говорит, Владимир Иванович, купите себе водочки, выпейте за мое здоровье – можт (Гаврилов, как многие в их семействе, глотал букву «е» в слове «может»), поможет, а то никакого у меня здоровья нет. И правда, Аврик, бедная женщина! Одни болячки у нее – артрит, водянка, полиартрит ну и так далее. У Галюнчика моего тоже с животом непонятно что – знаешь, здоровый такой! Вот как у тебя почти!

– Может, она беременная? – с опаской предположила Аврора.

– Ха, ха, ха! – загромыхал Гаврилов. – Да что ты?! Надо ж такое сказать – беременная! Ой! Не могу!

В этот момент в кухню вошел дядя Моня:

– Весело у вас, того-этого! А я портновские ножницы тут забыл!

– А я, Парамон Андреич, женюсь! – сообщил Гаврилов.

– Да вы что! Женитесь?! Это, того-этого, отрадно и благородно! – Дядя Моня сначала обрадовался за него, но сразу как-то скис, затосковал и, схватив со стола ножницы, торопливо ушел в комнату.

– Он что – чокнутый, что ль? Или завидует? – присвистнув, спросил Гаврилов.

– Нет, просто у него трагедия была в жизни. Он хотел жениться на своей возлюбленной, да ее родители воспротивились. И ты представляешь, пап! Он до сих пор ее дожидается!

– Бедный человек! Ах, Аврик, если б ты знала, как я его понимаю! – высокопарно проговорил «жених», но, опомнившись, воскликнул: – А чо он ее ждет-то? На что надеется? Не понимаю!

– Ну что она от мужа к нему сбежит или...

– Или муж сдохнет! Да?

– Папа! – укоризненно проговорила Аврора.

– А что папа?! Что папа! Папа называет вещи своими именами! Папа твой режет правду-матку! За то и страдает! – И Гаврилов принялся обиженно плеваться и стучать по столу.

Владимир Иванович посидел с дочерью еще минут десять. За это время он умудрился обшарить все кухонные шкафчики и ящички и, не найдя в них ничего интересного, кроме старой серебряной ложки с уже съеденным (превратившимся в лезвие) краем черпачка, начал прощаться с дочерью:

– Ну, дорогая моя, я поехал, береги себя, тяжести не поднимай, – наставлял он Аврору, пряча трофей во внутренний карман пиджака. – Если что – звони. Скоро папа познакомит тебя с новой мамой. С изумительной, кристальной души женщиной! – И, расцеловав дочь в щеки, покинул квартиру Метелкиных.

Надо сказать, Гаврилов очень любил ходить в гости, но никогда и нигде не мог сидеть подолгу. Всё и все быстро надоедали ему. Владимир Иванович скоро удовлетворял свое любопытство, лазая по шкафам и ящикам, и, наткнувшись на нечто, для него интересное, он прикарманивал это нечто, после чего покидал добрых хозяев.

– Что отец-то, того-этого, уже ушел? – спросил дядя Моня, задумчиво сидя перед швейной машинкой.

– Уже ушел.

– Ага, ага. Но это и понятно – ведь у него, того-этого, невеста есть, – с непередаваемой печалью молвил он.

Сам Парамон Андреевич никогда не рассказывал Авроре о своей трагической любви. Наша героиня узнала об этом от Юрки. Тот поведал молодой жене о необыкновенном романе, который случился с его дядькой в далекой юности.

Парамону Андреевичу было восемнадцать, когда он неожиданно выглянул в окошко перекосившегося, убогого дома на окраине Ярославля... Полвека тому назад это приключилось.

Тут сразу надо отметить, что в молодости Парамоша был человеком замкнутым, скрытным даже, на такие поступки, как воровство яблок или огурцов с чужих огородов, не был способен – может, из-за христианских принципов, а может, по причине трусоватости. Друзей у него не было. Если Моня был не занят по хозяйству, если не помогал родителям, то в свободные минуты он вечно сидел перед окном, за столом, и вырезал что-нибудь из дерева.

Так он сидел и в то злополучное июньское утро, последствия которого и по сей день не дают ему спокойно жить и сладко, беззаботно спать. Итак, Парамоша случайно посмотрел в окно и увидел девушку. Это была Валя Ковшина с соседней улицы, и он, конечно, не мог не знать ее. Нередко он видел ее мельком – как она в платке, повязанном по-бабьи (с полузакрытым лицом), ведет корову с пастбища, как, вся перепачканная, возит навоз, несет огромную охапку свекольной ботвы их соседке для свиней... Но сегодня, сегодня это вроде бы была она и в то же время совсем не она.

Хрупкая и маленькая Валентина грациозно вышагивала в бледно-голубом до пола ситцевом сарафане с вышивкой на груди и по подолу, с коромыслом на плечах. И с какой поразительной легкостью она несла полные ведра с водой! А как хороша она была! Без платка, с двумя, хоть и не очень толстыми, но длинными темными косами!

Парамон не помня себя, бросив деревяшки, выбежал вдруг на улицу и, подскочив к девице, выпалил не думая:

– Валюш, дай-ка я тебе помогу!

Это было так стремительно, так неожиданно. Не столько даже для Вали, сколько для него самого. Как уже было сказано, Парамон был замкнутым, неразговорчивым, пожалуй, угрюмым человеком – а тут на тебе! – подбегает на улице к малознакомой девушке и предлагает свою помощь. И откуда смелость взялась!

Валенька растерялась поначалу, удивилась, но, сняв коромысло, осторожно, дабы не расплескать воду в ведрах, передала его юноше. Пока они неторопливо шли к Валиной избе, она то краснела, то бледнела, руки ее отчего-то дрожали, а сердце колотилось чаще обычного.

– А ты чо к нам за водой-то пришла? – спросил смущенную девушку Парамон.

– У нас колодец дзыкнулся, теперь чинить надо, – тихо молвила она и незаметно покосилась на Парамона.

– А-а, – с пониманием протянул он.

Валя чувствовала себя скованно, стеснительно – как говорится, не в своей тарелке. Никто и никогда из парней не обращал на нее внимания, никто не подходил и не предлагал помощь. Да что скрывать – ни один юноша до сих пор не разговаривал с ней как с равной, по-человечески.

В то время ценились девицы крупные – высокие и дородные, с большой широкой ступней, размера эдак сорок второго – кровь с молоком, чтоб и коня могла на скаку остановить, и в горящую избу войти, и мужа после веселой пирушки домой на себе притащить, и кучу детей нарожать. А Валенька была низенькая, тоненькая, с неказистым лицом (серые невыразительные глаза, курносая, с двумя оспинками на лбу), а главное – с тридцать пятым размером ноги. Ну кто ж на такую посмотрит? Ее родители и не надеялись выдать дочь замуж.

– Ежели кто и позарится на Вальку, то только из-за нашей Зореньки! – открыто говорил ее отец, кивком указывая на коровник. – Кто на ней женится-то, на такой безвидной!

– Мало что Валька дурнохаряя! Не отдам Зорьку, и все тут! – истерично кричала мать в ответ.

– Ну и корми свою мякулистую [1] до смерти! – сердился отец и, хлопнув дверью, отправлялся в кабак – теперь у него был законный повод напиться до поросячьего визга.

И только Парамон сумел рассмотреть в девушке свою вторую половинку – совершенно случайно, словно нечаянно. Она подходила ему и по росту (поскольку Моня был невысок, ему трудно было найти низенькую девушку), и по мягкому, доброму нраву... Но рост и нрав – все это в то утро было второстепенным, он увидел ее – и точно разряд электрического тока поразил его тело. «Это она!» – говорило ему что-то или кто-то. То есть Парамону тогда был знак свыше – мол, это и есть твоя жена, не прозевай. А знаки нам судьба подает очень редко – порой в самых исключительных случаях молчит, не предупреждает почему-то.

– Все. Пришли, – как-то обреченно сказала Валя, взяв коромысло.

– Да? – не менее обреченно молвил Парамон. – А давай сегодня вечером, того-этого, погуляем? К речке спустимся... Хочешь, в город пойдем?

– Ты?.. Правда?.. – Валенька не верила своим ушам. – Ты правда хочешь погулять со мной?

– Очень хочу! – горячо, забыв обо всем на свете, признался Парамон.

– Тогда я корову приведу вечером и подойду к колодцу. Да? – подавляя радость, слишком уж суетливо выпалила она.

– Я буду тебя ждать! Слышишь?.. Ты, того-этого, приходи только...

– Приду, приду! – заверила его Валенька и действительно появилась у колодца в молочно-розовых лучах уходящего солнца.

Парамон, словно боясь, что это сон, что девушка возьмет вдруг да растает, шел за ней следом, лишь изредка, спускаясь по крутому склону к реке, он забегал вперед и, растопырив руки, делал вид, что ловит ее.

– А почему ты меня гулять позвал? – робко спросила она, глядя на водную рябь. – Нужно чего? – Валенька рассуждала так: парень мог позвать ее гулять лишь в том случае, если ему от нее непременно было что-то надо. Например, принести ботву для живности или привести вместо него корову с пастбища.

– Этого-того... – замялся Парамон. – Поговорить нужно...

– Говори, – с грустью молвила Валя, и все надежды, мечты всего дня рухнули в одно мгновение.

– А я, того-этого, не знаю, с чего начать... – простодушно признался Моня.

– Ты вокруг да около не ходи, а скажи сразу – так-то и так-то, Валя. Мне от тебя нужно то-то и то-то, – посоветовала она ему.

– Прямо вот так и сказать, того-этого? – удивился он.

– Да. Прямо вот так.

– Ты мне, Валя, понравилась. Уж больно ты девка гожая!

– Я – гожая?! – изумилась Валентина.

– Сегодня... утром... как увидел тебя, того-этого, у колодца, сразу ты мне приглянулась. Вот. Значит... И хочу я... Я хочу, того-этого, на тебе жениться. Вот. Сказал. Кажется, все, – и он с облегчением вздохнул.

Валенька смотрела на него и не верила своим ушам. На ней кто-то хочет жениться? Да быть того не может!

– Брешешь! – недоверчиво отозвалась она и, сорвав травинку, принялась накручивать ее на указательный палец.

– Почему? Басенка! Почему ты, того-этого, мне не веришь?

– Я – басенка?! Да я самая безвидная девушка во всей округе! Ни один парень еще не посмотрел в мою сторону! А родители и вовсе на мне давно крест поставили, потому что никто никогда меня в жены не возьмет, разве только вместе с нашей коровой, но мамка Зорьку никогда не отдаст! Так что куковать мне одной всю жизнь!

– Да не нужна мне ваша корова! Мне ты нужна, а не корова, того-этого!

– А не брешешь? – с сомнением спросила она и посмотрела на него потемневшими серыми глазами, отчего у Парамона мурашки по спине забегали.

– Вот заладила! Гляди! – крикнул он и побежал прочь от реки, от недоверчивой Валюши, вверх на гору, на обрывистый берег. – Гляди! – снова закричал он оттуда. Валя, ничего не понимая, с волнением и недоумением наблюдала за Парамоном. Он разбежался и вдруг ка-ак сиганет вниз, в темную воду – в чем был, в том и прыгнул.

– Ой! Батюшки! – пискнула Валя, в ужасе схватившись за щеки. – Что же?.. Что же это?! – прошептала она, и вдруг все то, что говорили ей родители: о невозможном замужестве, о том, что она страшненькая, никому и никогда не сгодится, – в одно мгновение было забыто ею. Валюша почувствовала, что она ничуть не хуже других девушек – крупных, дородных, с большим размером ноги. Она почувствовала себя любимой, поняла, что ради нее могут совершаться героические, безумные подвиги. Но главное даже не это, а то, что сердце ее, подобно тугому бутону, который грозил увянуть, так никогда и не раскрывшись, внезапно распустилось, словно отведав окружающего мира – водорослевый запах реки, свежесть порывистого северного ветра, робкие капли летнего дождя, заговорщический шелест листьев плакучей ивы и любовь... Сильную, открытую любовь к Парамону – такую, что Валентине захотелось вот точно так же подняться на гору и в знак своего сердечного влечения спрыгнуть в реку. И как обрадовалась она, когда увидела в воде его голову!

– Моня! Моня! Плыви скорее к берегу! Моня! Я тоже к тебе чувства питаю! – не помня себя, забыв про девичью гордость, кричала Валюша.

С того вечера влюбленные каждый день встречались у колодца и шли гулять то к реке, то пускались в центр города к крепостным стенам. Вся округа перешептывалась об их недвусмысленных отношениях довольно двусмысленным образом – одни радовались за Валюшу, приговаривая:

– Ну вот, наконец и ей повезло, а то ведь думали: всю жизнь в девках так и просидит! Ан нет, правильно люди говорят: на всякий товар найдется купец. И на нашу Вальку нашелся.

– Ой! Только подумать! Монька-то, Монька, прельстился этакой неражей девкой! Это ж надо! – с какой-то совершенно необоснованной злостью выкрикивали другие.

– Да они ж два сапога пара! Оба мазуристые, бескишочные! Нашли друг друга! – придерживаясь нейтралитета, высказывали свое мнение третьи.

Но беда, как известно, не по лесу ходит, а по людям. И только едва-едва улыбнулось счастье Валентине с Парамоном – тут как тут настоящее горе для молодых выскочило из-за угла и давай крушить, разрушать их любовь.

Уж давно подмечено – если у девицы (хоть она, эта девица, не отличается особой привлекательностью) случайно появляется один ухажер, то вскоре всенепременно заведется и второй, а может, и третий. В чем тут загадка, никто не знает, но в жизни происходит именно так, а не иначе.

Спустя месяц после той роковой встречи возлюбленных у колодца к Валиному отцу пожаловал некий Остап Германович Ляхов, отец двадцатилетнего Германа Ляхова – страшненького парня с вечно (сколько ни мой) сальными темными волосами и длинным носом. Пришел и сказал – мол, по делу. Уселся, положив ногу на ногу, демонстрируя свои кожаные с кисточками по бокам сапоги, и, выпив пять стаканов чаю, заявил:

– А я ведь к тебе, Захар, свататься. То бишь сына своего Германа хочу поженить на твоей Валентине. О как оно! – высказался он и странным образом развел глаза, глядя на кончики пышных иссиня-черных усов. – Девка она у тебя тихая, не скандалистая, работящая. Хоть, конечно, квелая, но в браке это совсем неважно! – неторопливо рассуждал Остап Германович.

Валюша стояла за шторкой и все слышала. Она опустилась на притолоку и тихо заплакала.

– Чо ревешь-то, корова?! – рявкнула на нее мать. – Радовалась бы, что такой почтенный человек пришел сына за нее сватать! А она ревет! Ну и дура же ты, Валька!

– Не люблю я этого Германа, я Парамона люблю! – вдруг выпалила Валька.

– Ха! Посмотрите на нее, пожалуйста! Парамона она любит! Вот я отцу-то скажу! Он-то тебе даст Парамона!

После ухода Остапа Германовича мать действительно взяла да и брякнула мужу, что дочь их выходить за Германа наотрез отказывается по причине страстной влюбленности в Парамона Пенькова, который живет на соседней улице напротив колодца.

– Это в таком доме-то перекошенном? – уточнил Захар Иванович и метнул на дочь злобный взгляд.

– Да, у колодца, – подтвердила Валя.

– Ишь чего вздумала! Нам такие оборванцы лядащие не нужны! Заруби себе на носу! Герман тебя соглашается вообще без приданого взять! Они и сами люди богатые! А что твой Парамон? У них даже коровы нет! Голь перекатная! За Германа пойдешь! Как я сказал, так тому и быть! – отрезал отец и ушел в кабак, хлопнув дверью, – сегодня снова неожиданно представился повод напиться до чертиков: к его дочери-замухрышке сватался сам Герман Ляхов! И ничто не могло изменить решения Валиного папаши, поскольку о родстве с Ляховыми он мог только мечтать.

Мало того что Остап Германович отказался от приданого (которое, кстати сказать, ему никто и не предлагал), он считался человеком зажиточным и состоятельным. Помимо двух коров (одна из которых намедни отелилась бычком), он имел два десятка кур, жеребца по кличке Алмаз и свинью Хавронью. Но все это ничто по сравнению с каблучным заводиком, полноправным владельцем которого являлся будущий тесть Валиного отца. Так что Парамону с его чистой душой, огромным чувством к Валентине и пустым кошельком было бесполезно тягаться за свою любовь с Германом. Но как бы то ни было, Моня, узнав от Валентины печальное известие о ее скорой свадьбе с Ляховым, принарядился, надев лучшую свою рубаху, брюки, отцовский пиджак, и отправился свататься к родителю своей возлюбленной.

– Пшел вон! Не нужны моей дочери беспорточники да голоштанники! Ты посмотри на себя! Ляделый [2], малоличенький [3], невладелый! Все! Разговор закончен! – кричал Валин папаша, но Парамон не мог уйти просто так, чувствуя, как от него ускользает его любимая, ускользает к собственнику-каблучнику Герману, – он уговаривал, обещал, что будет работать и заработает денег больше, чем у Ляховых, он унижался, ползая перед Захаром на коленках, умоляя не ломать их с Валентиной судьбы, но тот только хохотал, держась за бока: – Ой! Не могу! Ой, насмешил! Вон возьми за это баранку со стола и укатывайся из моего дома! И от дочери моей отвяжись! Увижу хоть раз вместе – обоих прибью, как мух! – пригрозил он, а Парамону ничего не оставалось, как выйти вон.

Возлюбленные, конечно, еще не раз встречались до Валиной свадьбы. Девушка безутешно ревела на его плече – Моня держался изо всех сил, чтобы самому не расплакаться.

– Монечка! Ведь мы все равно будем вместе? А? Ты скажи, скажи!

– Конечно, Валюша! Мы обязательно что-нибудь придумаем! – обещал ей юноша, но свадьба все же состоялась.

Валя с красным от слез лицом сидела за столом рядом с Германом. Пару раз она, улучив минутку, выбегала в заросли боярышника, где ее ждал Моня. Он все утешал любимую, говоря: ничего, мол, мы и свадьбу переживем, я тебя ждать буду – сколько надо, столько и буду.

И ждал! Поверите?! До сих пор ждет! Фантастика, но вот таким Парамон Андреевич оказался однолюбом. Ни разу за всю свою жизнь он не взглянул ни на одну женщину как на возможную, потенциальную супругу.

Шло время. Парамон отслужил в армии, уехал в Москву. Когда ему исполнилось двадцать два года, у него родилась сестра Ульяна, через пять лет он похоронил мать, а спустя еще три года отца, и воспитание восьмилетней Ули полностью легло на его плечи. Вскоре после войны Парамон Андреевич пристроил сестру на кондитерскую фабрику, где долгие годы работал он сам. Там она познакомилась со своим мужем – Алексеем Павловичем Метелкиным и дослужилась до «упаковщицы № 48».

Жизнь Пенькова текла незаметно в повседневных заботах и проблемах – неожиданно подкралась пенсия, и он увлекся шитьем, стал брать на дом простыни, шторы и полотенца, поскольку в отличие от сестры не мог часами наслаждаться бездельем... И все ждал и ждал свою Валюшу.

И нельзя сказать, что, сидя и строча нескончаемые полотна, он тупо ожидал того момента, когда Валюша наконец станет свободной женщиной. Нет. Он раз, а то и два раза в год наведывался в свой почти развалившийся дом в Ярославле и проводил там не меньше месяца. Парамон Андреевич знал, где живет его первая и последняя любовь, он был в курсе, что у нее от Германа Остаповича родилось пятеро ребятишек – и все они такие же страшненькие, как отец, с черными, вечно сальными волосами и длинными носами. Сначала Валентина говорила, что не может оставить семью из-за детей. Когда они выросли, заболел Герман, и теперь она не могла отнестись по-свински к человеку, с которым прожила всю свою жизнь.

– Я люблю тебя, Парамоша! Но ты пойми, не в силах я его вот так взять и бросить! – восклицала она. – Он же безжильный, беспомощный, как дитя малое! – И Валентина указывала на сидящего в инвалидном кресле бывшего каблучного короля (Герман унаследовал от отца заводик и некоторое время производил твердые набойки самых различных форм).

– Я подожду, подожду, Валюша, – мягко уверял ее Парамон. Он смотрел на тучную маленькую женщину с серыми глазками, подурневшую и обабившуюся, но и сегодня, спустя столько лет, видел в ней ту хрупкую девицу с двумя длинными косами в нежно-голубом сарафане. Парамон Андреевич ни с чем уезжал в Москву, а через полгода вновь возвращался в Ярославль хоть одним глазком посмотреть на свою любимую. И все ждал, ждал...

Вот такая драма сопровождала Парамона Андреевича по жизни. Если б Владимир Иванович услышал эту историю со всеми вышеприведенными подробностями, он, несомненно, принял бы брата сватьи за сумасшедшего, неизлечимо больного человека, потому что Гаврилову таких высоких чувств никак не понять.

– Столько баб вокруг! Разного калибра: толстых, худых, средних, кривоногих, кудрявых, длинноволосых, дур, стерв, очкастых интеллигенток! Выбирай – не хочу! Чего зацикливаться-то? – именно так бы сказал он, подкрепив свое убеждение плевками и стуком костяшек пальцев. Но то был Владимир Иванович. Парамон же Андреевич – совершеннейшая ему противоположность.

Драма Зинаиды Матвеевны, пожалуй, была такого же колоссального размаха, как и у Парамона Андреевича. Придя от дочери к себе, она села на кухне и заревела белугой. На Генины вопросы о том, что произошло и по какому поводу «потоп», мать отмахивалась, а потом выпалила:

– Мне что, уже и поплакать в собственном доме нельзя?! О-о-ой! – заливалась Гаврилова.

– Ну плачь, а я пошла! – Геня, отправляясь куда-то, примеривал на себя женский род и почему-то не «уходил», а «уходила». Такая уж у него привычка была.

После того как за сыном захлопнулась дверь, Зинаида Матвеевна дала волю слезам – она стенала и причитала так, что стены хлюпкой пятиэтажки сотрясались, а чашки с блюдцами в шкафчиках весело подпрыгивали.

– Ну почему? Почему так по-олучается? Чего хорошего, дак помалу, а плохого – дак с леше-его! Ох! Несчастная я, несчастная! И какой черт дернул меня с Гавриловым разводиться! – выкрикивала она в промежутках рева. – Ведь и мама, царствие ей небесное, была против нашего развода! Ох! Пусть бы пил, пусть дебоширил, пусть бы и гулял! И это бы пережила! У-ух! Какой же я дурой-то была! На всю жизнь сама себе горе устроила! И что теперь?! Что? Теперь он мне чужой мужик! Чужо-о-ой! – И она залилась пуще прежнего.

* * *

Впереди маячил Новый год, все суетились, бегая по полупустым магазинам высунув язык в поисках подарков для родных и близких.

Одна Зинаида Матвеевна, казалось, во всей нашей (тогда особенно) необъятной, многонациональной стране страдала и терзалась – по крайней мере, так ей самой представлялось.

Гаврилов, будто издеваясь, звонил бывшей супруге чуть ли не каждый вечер и весело кричал в трубку:

– Зинульчик! Это я! Твой Вовульчик! С наступающим тебя!

– Что ты меня каждый день-то поздравляешь?! Новый год еще через полторы недели! Совсем от счастья свихнулся, что ли?! – рвала и метала Зинаида Матвеевна.

– Ага, Зинульчик, свихнулся, свихнулся! Я (Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук) так счастлив! Так счастлив! Ты себе не представляешь!

– Рада за тебя, – сквозь зубы цедила Зинульчик.

– На свадьбу-то придешь, а?!

– Да иди ты, Гаврилов!.. – она терялась, тушевалась и никак не могла придумать подходящее место, куда бы отправить бывшего супруга. Такое, чтоб он оттуда никогда не вернулся и чтобы там ему было невыносимо, нестерпимо плохо.

– Значит, придешь! – издевался Владимир Иванович и между делом заявлял: – Зинульчик, а меня ведь с работы-то уволили! То есть я сам уволился!

– Ты мне это уже пять раз говорил!

– Говорил, да? Не ожидал я, ох не ожидал, что Кукурузин такой падлой окажется! Я как думал... Ну вредный мужик, ну гадкий, но, Зин, вот что така-ая гнида, никак не думал. Ведь он меня по статье хотел... (Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук). Ага! Но я ему такое устроил! Говорю: только попробуй по статье! Я такое про тебя знаю, что ты даже не догадываешься! Уволишь по статье, говорю, сам слетишь со своего места! Так он мне, шельма: мол, я вас, Владимир Иванович (слышь, Зин, Владимир Иванович! А?! То, кроме как Гаврилов, никак не звал!)... Так вот я, мол, вас, Владимир Иванович, по собственному желанию... Как же, как же, ведь вы столько у нас отработали, столько лет отдали родному магазину! Короче, так расшаркивался! Уж так лебезил передо мной, что в конце концов благодарность в трудовую написал – мол, что я очень ценный работник, квалифицированный и т. д. и т. п. Зин, хочешь, зачитаю?

– Уж вчера читал! Хватит! – заворчала Зинаида.

– Не хочешь, как хочешь! И знаешь, Зинульчик, вот только он мне благодарность-то эту в книжку занес – возникло во мне вдруг непреодолимое желание ему поднасрать! Вот, думаю, нельзя все это просто так безнаказанно оставлять. Сегодня отослал письмо в ОБХСС – пусть неожиданно нагрянут с проверкой. Не помешает!

– Вот какой ты, Гаврилов, все ж таки гнилой человек! Да за твои делишки тебя давно из ГУМа нужно было в три шеи гнать! Так нет! Начальник тебе вместо этого благодарность написал! И чем ты ему отплатил? Неблагодарная ты, Гаврилов, свинья! – высказалась Зинаида Матвеевна. Она вдруг почему-то примерила образ Кукурузина на себя или свой на Кукурузина – впрочем, это неважно. От лица всех обиженных Гавриловым говорила теперь она.

– Злисся, Зинульчик! Ой! Злис-с-ся!

– А с чего это мне злиться?! – взревела Зинаида Матвеевна. – С чего это мне злиться?!

– А можт, с того, что я женюсь? – лукаво, с осторожностью спросил Владимир Иванович.

– Ха! Нужно больно! Ишь, возомнил! Да кому ты нужен-то, окромя своей психованной Гальки? Да кто с тобой жить-то будет?! Только одна ненормальная и будет!

– Костричная ты, Зинька! Ох и костричная! Права твоя мамаша была! Царствие небесное старушке, хорошая женщина была! Ну что, Зинульчик, на свадьбу-то придешь?! – не унимался Гаврилов.

– Да иди ты в жопу! – наконец нашлась Зинаида Матвеевна, послав бывшего мужа туда, где, по ее глубокому убеждению, ему было бы невыносимо, нестерпимо плохо, а главное, тесно и темно. И, с чувством бросив трубку, заплакала горючими слезами.

Что-то невероятное творилось в душе пятидесятичетырехлетней женщины. Никогда она так сильно еще не ревновала Гаврилова! Это и понятно: сначала, когда они были в браке, Гаврилов, хоть и изменял благоверной на ее же глазах, все же был ее – по паспорту, потом, когда супруги развелись, Владимир Иванович стал ничейным, общественным, в том числе и ее тоже. А теперь он будет совершенно чужим ей человеком, собственностью Галины Калериной из психбольницы! Ну не обидно ль?!

Зинаида Матвеевна почувствовала, что задыхается. Задыхается от злости, чудовищной несправедливости по отношению к себе, от безысходности. Она вдруг поняла, что то наслаждение, которое ей пусть нерегулярно, стихийно дарил Владимир Иванович, больше никогда не повторится в ее жизни, и ужаснулась. Ужаснулась настолько, что в голову ей пришла крамольная, противоестественная мысль. Так ради чего мне теперь жить, думала она, для чего топтать землю, работать на часовом заводе, зачем есть, пить, отмечать праздники?! Не для кого и не для чего. Зинаида Матвеевна с появлением Галины Калериной (будь она неладна!) не только потеряла вкус к жизни, тот стимул и смысл, который заставлял ее каждый день просыпаться, завтракать, идти на работу, ходить по магазинам, кормить Геню – она потеряла всякое желание пребывать в этом бренном и суетном мире.

– Ну вот, запахло суицидом! Сейчас эта Гаврилова или на люстре повесится, или сиганет с крыши хрущевки! – подумает многоуважаемый читатель и окажется не прав. Не такая наша Зинаида Матвеевна, совсем не такая! Не станет она топиться в ванне из-за взбалмошного до идиотизма холерика и психопата Гаврилова.

Она пошла иным путем – взяв путевку, Гаврилова взяла и укатила одна на две недельки в подмосковный дом отдыха «Ласточка» подышать свежим воздухом да отметить на природе Новый год, оставив в столице все свои горести, проблемы и беременную на седьмом месяце дочь.

– Поеду, а то что-то сердечко барахлит, – сказала она детям и добавила: – Боюсь, как бы не лопнуло!

* * *

Тридцать первого декабря Аврора получила письмо от мужа, которое явилось положительным зарядом на весь день и последующую новогоднюю ночь. Метелкин писал о том, как сильно любит ее, как он по ней соскучился и как надоела ему служба в армии. «Уж скорее бы домой, к моей Басенке» – такой надрывной фразой заканчивалось Юрино послание, отчего сердце нашей героини растаяло, и она, подойдя к большому календарю на три года вперед, принялась считать, сколько еще дней они проведут с любимым в разлуке. На четыреста третьем дне ее счет был нарушен Гениным звонком:

– Аврор! Приходи домой часам к пяти, вместе Новый год встретим. Чего ты там с этими придурками будешь сидеть! У меня компания соберется! – предложил ей брат. Тут надо заметить, что Геня называл сестру по имени лишь в самых исключительных, редких случаях. В основном обращался к ней или «козявка», или «шмакодявка», а то и того хлеще. Такое уважительное отношение со стороны брата привело нашу героиню в восторг – настолько, что отказать ему она просто не смогла.

«Наверное, ему стало жаль меня. Действительно, что мне тут делать в новогоднюю ночь? Алексей Павлович наверняка поставит себе две клизмы – одну, чтобы проводить старый год, другую – встретить Новый. Ульяна выпьет бутылку шампанского, дядя Моня пригубит рюмку водки и загадает желание. Я даже знаю какое: чтобы они с Валентиной наконец поженились в этом году. А ровно в полночь все завалятся спать», – так рассуждала она и пришла к выводу, что все-таки ее брат – самый лучший в мире.

Но Геня ничего просто так не делал. Он пригласил сестру к пяти часам с единственной целью – чтобы та помогла подготовить ему праздничный стол на одиннадцать человек.

Они на пару кромсали яйца, соленые огурцы, свеклу, картошку для салатов и винегретов, но, как ни странно, Аврора не чувствовала, что ее используют – напротив, мысль о том, что у нее самый лучший брат в мире, только укреплялась в ее сознании.

– Гень, а кто придет-то?

– Витька придет, Гошка с Танькой – ну, ты их видела! Помнишь, мы года два назад с ними на лыжах ходили кататься?!

– Это когда я нос-то отморозила?

– Точно! – аппетитно хрустя соленым огурцом, подтвердил Геня. – Сережка с Лидкой Моисеевой придут. Ты их тоже знаешь. Мы как-то с тобой у них в гостях были.

– Лидка, это такая с огромной грудью?

– Точно! У нее сиськи прям от шеи растут! А рожа вечно пурпурная! И чего в ней Серега нашел? Хотя девка-то она ничего, но вот как выпьет – дура дурой! Козликовы еще придут, но их ты вряд ли видела. Ну и еще там кое-кто... – задумчиво проговорил он и уставился на батарею водки и шампанского. – Чо-то я думаю...

– Что, Гень?

– Столько народу притащится... боюсь, спиртного не хватит! Слушай, козявка, смотаюсь-ка я в магазин, подкуплю. А ты режь. Кур не трогай – я их сам делать буду часов в десять. Чтоб горяченькие были! У-у! Шмакодявочка моя! – воскликнул Геня – настроение у него было превосходное, как обычно, когда он предвкушал праздник, когда впереди светилась, переливаясь, подобно бриллианту, возможность крепко выпить.

Кошелев быстро оделся и, надвинув на лоб ондатровую шапку, прокричал:

– Я ушла!

Он вернулся около восьми часов с пятью бутылками коньяка и двумя лимонами.

– В овощном стибрил! – указав на лимоны, похвастался он. – Так-так, ну что тут у нас? – Он сунулся в кухню и разочарованно, напористо воскликнул: – Чо ж ты порезала, и все?! А чо салаты-то не сделала?

– Да ладно, успеем! Еще восьми нет!

– Ох! Устал! Пошли отдохнем! – Кошелев метнулся в большую комнату и, плюхнувшись на кровать, затянул: – Слышь, козявка, иду щас по улице... Ну вот просто так выхожу из дома, направляюсь в магазин, ни на кого не смотрю, ни с кем не заговариваю...

– И что? – с интересом спросила Аврора, пристраиваясь на стуле.

– Вдруг мужик останавливается, шляпу снимает и говорит: «Здрассте, ваше превосходительство! Как спалось, ваше превосходительство? С наступающим Новым годом, ваше превосходительство!» Раскланялся и дальше пошел.

– Врешь!

– Да ничего я не вру! – убедительно проговорил Геня. – Ты дальше слушай! Ну иду я своей дорогой, ни с кем сам не заговариваю – чо я, бацильный, что ли, какой?! Я на улицу по делу вышел – вон, коньяку купить. Зачем мне с кем-то разговор заводить?! Ты сама-то посуди. Вдруг второй подходит, шляпу снимает, расшаркивается и говорит: «Здрассте, ваше превосходительство? Как здоровье, ваше превосходительство! Был ли стул с утра?» Я отвечаю: мол, все в порядке, стул был, он у меня каждый день, ровно в восемь, как часы!

– Гень! Ну хватит! – заливаясь смехом, проговорила Аврора.

– Да чо хватит-то?! Дурочка какая! Ты почему брату не веришь?! Брат тебя на двенадцать лет старше! Ты слушай дальше. Иду я по улице... И все, представь, все остановились вдруг и ка-ак грянут: «Здрассте, ва-ше пре-вос-хо-ди-тель-ство!» – Тут Геня поднял правую ногу и, выписав ею в воздухе «ваше превосходительство», так неожиданно громко дернул, что Аврора вздрогнула от испуга. – Какая нота? – спросил Кошелев, лукаво глядя на сестру.

– Ну, Геня, ты и нахал! Ну форменный нахал!

– Наливки фталивки попово селисински? – ржал он, как жеребец, в восторге от этой абракадабры.

– Да ну тебя! Ты меня чуть заикой не сделал!

– Да ну тебя! «Заикой», – в нос проговорил он и добавил архисерьезным тоном: – Вот что я тебе скажу, козявка! Нет у тебя никакого музыкального слуха! Даже ноту угадать с ходу не можешь! Ладно, чего расселась, пошли салаты делать!

Гости начали стекаться к половине десятого. Первыми пришли супруги Козликовы, которые настаивали на том, что ударение в их фамилии приходится на предпоследний слог. Однако Геня, смеясь, называл их попросту «козлами». Вот и теперь, открыв дверь и увидев их на пороге, он заорал во всю глотку:

– О! Козлы пришли! Вы первые!

– Геня, ну что ты, в самом деле! Какие мы тебе козлы-то! – возмутилась Козликова и протянула Кошелеву тяжелый сверток. Удивительно, но в ее образе действительно было что-то козье – то ли худые жилистые ноги, то ли чуть вытянутое лицо. Пожалуй, да. Выражение ее лица напоминало козью морду – с такими же необыкновенными глазами, как у жвачного парнокопытного семейства полорогих, с пунктирными тоненькими, вертикальными зрачками.

– Ладно, ладно, Натулечка, утешься! – успокаивающе проговорил Козликов. – Гень, да не разбей ты!

– А чо там? Бутыль такая огромная? Самогонка, что ль? – И Кошелев с нетерпением принялся разворачивать подарок.

– Ваза хрустальная!

– А-а, – протянул Геня, моментально потеряв интерес к презенту.

Вслед за Козликовыми пришел Витька – тот самый машинист поезда с Гениной работы и единственный свидетель того, как Кошелев на «зеленой» ветке где-то между станциями Горьковская и Маяковская «взял силой» свою вторую (после изменщицы Светки Елизаровой) большую любовь в жизни – Людмилу Самохину.

После него нагрянули Гошка с Танькой, которые вот уж два года как подавали заявление в загс, но перед самой свадьбой по закону подлости ругались не на жизнь, а на смерть, через неделю мирились и снова подавали заявку.

Пришел Бережной Ленька с Леной – эти уже в полной мере познали всю «сладость» и все «преимущества» законного брака.

Но стоило вломиться (по-другому их приход, поверьте, не назвать) Моисеевым – Сереге и Лиде, как на ожидании остальных гостей присутствующие поставили крест.

– Нет, ну что это такое, в самом деле! – заканючила Лида. На голове ее возвышалась пышная «хала», лицо пурпурное, бедра узкие, мальчишеские, а грудь... Грудь у нее действительно, казалось, росла из-под самого подбородка и была столь огромной, что Аврору почему-то в течение всей новогодней ночи не оставляло желание поставить на нее то стакан с лимонадом, то тарелку с закуской. – Геня! Так нечестно! Мы с Сержом к тебе перлись, перлись – перлись, перлись! Как припадочные, честное слово! На улице такой мороз дикий, а ты нас заставляешь Жубылиных с Боровковыми ждать! Ребят! Идемте к столу, хоть по рюмашке выпьем, погреемся! – И все с неподдельным энтузиазмом поддержали ее. – Ой! Хорошо, но мало! Чо-то не греет! Давайте еще по одной! – И все опять с не меньшим воодушевлением поддержали Моисееву.

После четвертой рюмки и незаметного прихода Боровковых Лиду развезло – приятное тепло разлилось не только по телу, но и, проникнув в мозги, подогрело их, если не сказать расплавило.

Снова раздался звонок в дверь – Кошелев ринулся в коридор, а Лида, торжественно поднявшись со стула, постучала ножом по пустой рюмке, требуя внимания:

– Ребят! Ребят! Слышали анекдот? Хотите? Свежий анекдот?!

– Давай!

– Валяй!

– Ну? – гости навострили ушки.

– Вот ситуация прямо такая же, как у нас. Люди отмечают праздник, может, тоже Новый год. Народ за столом – все пьют, едят – шум, гам. Анекдоты рассказывают – вот как я. И вдруг звонок в дверь.

– А за дверью Жубылины! – прокричал Геня, усаживая новопришедших за стол.

– Ой! Кошелев! Ну вот что ты мешаешь-то?! Ненавижу, когда перебивают! Прямо терпеть не могу!

– Ладно, Лид, не отвлекайся! Люди сидят за столом, отмечают праздник, и вдруг звонок в дверь, прямо как у нас, – помог ей Сергей.

– Да не так все было! – взъелась Лида. – Народ сидит за столом, отмечают Новый год. Все пьют, едят. Шум, гам. Анекдоты рассказывают. И вдруг звонок в дверь. Ну хозяин, понятное дело, вылезает из-за стола, идет открывать. Дверь открывается... – таинственно проговорила Моисеева и вдруг как закатится гомерическим смехом. – А за дверью дядька стоит – пьяный в ломотень! Ой! Ха, ха, ха, ха!

– Да хорош ржать-то!

– Ну и чего дядька?

– Ой! Ну не могу! – держась за живот, покатывалась Моисеева. – Ха! Ха! Он икнул и спрашивает: «Мужик, здесь живет Эдита Пьеха?» – И тут она так сильно зашлась в смехе, что лицо ее из пурпурного превратилось в синюшное. – А хозяин... Хо, хо, хо! – пробасила Лида. – А хозяин ему и отвечает: «Ты чо, мужик, ошалел совсем! У нас живет иди ты на х...!» – И Моисеева в истерическом гоготе упала на стол.

Гости тоже покатывались со смеху, но не над анекдотом, а над Лидой Моисеевой.

– Фу! Прямо до колик! До колик! Это ж надо! – все еще прыская, проговорила она, с готовностью подставив рюмку Гене.

– Ну, ребят, проводим старый год! – сказал Кошелев.

Аврора пригубила лимонад и накинулась на маринованные грибы.

Старый год проводили примерно раз пять-шесть, когда Лида, слегка покачиваясь, встала, с грохотом отодвинув стул и деловито постучав выпачканной в винегрете вилкой по рюмке.

– Ребят! – прокричала она и непроизвольно икнула. – Пардон! Ребят! А хотите. Совершенно новый. А ранее неизвестный. А последний анекдот?!

– Ой! Моисеева, ты б лучше обратно села!

– Не-е, – и она, сфокусировав взгляд своих полувменяемых глаз на указательном пальце, погрозила им всем присутствующим. – Я хочу рас-сказать! Это ж самый новейший анекдот!

– Ну давай, рассказывай!

– Народ сидит за столом... – затянула она, а Аврора, позабыв о всяких приличиях, разразилась диким смехом. – Ха, ха, ха! Ой! Ну не могу! – в унисон ей закатилась Моисеева. – Звонок в дверь. Хозяин идет открывать. Охо, хо, хо, хо, хо! Ща описаюсь! Не могу! – визжала Лида, словно ее резали. – Скажите, здесь живет Эдита Пьеха? – Снова взрыв гогота, и Моисеева, сметая все на своем пути, кинулась в туалет.

– Во чумичка! Серег, и как ты с ней живешь-то? – поинтересовался Кошелев.

– Ну она ж не всегда такая.

– Давайте последний раз старый год проводим! – предложил Козликов. Вздрогнули. Выпили.

– Ой! А чо это вы без меня? – В комнате появилась Лида с задранной по самое не балуй и без того короткой юбкой. Опрокинув стопарик, она вызвалась рассказать очередной новый анекдот.

– Хватит, Моисеиха!

– Заткнись!

– Лида, успокойся! – дернул ее Сергей за рукав.

– Оссань! Вы чо, мне не верите, ждо ли? Да я годову на оссичение даю – никто из вас его не знает! Это ж свежайший анекдот!

Нечего говорить, Новый год удался на славу. Моисеева ровно тридцать пять раз рассказывала один и тот же анекдот. Она укатала всех гостей, включая Геню с Авророй, но, несмотря на выпитую бутылку шампанского после изрядного количества водки, на слабость в членах и слипающиеся глаза, в три часа ночи Лида в тридцать шестой раз поднялась из-за стола и, опрокинув стул, промычала, громко рыгнув, завела все ту же волынку. Генька на вопрос: «Здесь живет Эдита Пьеха?» – со злостью прокричал: «Нет! Здесь живет Лидуха на х...!»

– Ой! – словно опомнилась она. – Так вы тоже его слышали?! – удивилась Лидуха и, плюхнувшись на стул, любезно подставленный ей под зад Сергеем, моментально заснула мертвецким сном. Она откинула голову. Грудь ее то вздымалась, то опускалась, напоминая движение гидравлического пресса. На том празднование Нового года для Лидии Моисеевой было закончено.

А через час и все присутствующие были наповал сражены горючей смесью из водки, коньяка, шампанского и «свежайшего» Лидиного анекдота.

* * *

Вот такой бестолковой, не своей жизнью жила Аврора до рождения ребенка: Новый год она встретила среди чужих, малознакомых ей людей. В доме Метелкиных она чувствовала себя не слишком уютно. Мамаша с отцом периодически вываливали на ее голову свои проблемы и заботы. Больше трудностей (хоть и приятных), конечно, было у Владимира Ивановича – хлопоты по поводу свадьбы и устройства на новую работу буквально захлестнули его. В результате к концу февраля он был уже женат и определился относительно работы. Он очень удачно устроился в НИИ неподалеку от дома экспедитором по снабженческой части. Когда Аврора интересовалась, в каком именно институте служит отец, Гаврилов с нескрываемой важностью и ощущением собственной значимости отвечал: «В секретном». И точка. При его-то болтливости такая скудость информации казалась просто удивительной! Чем он снабжал этот секретный институт, тоже неизвестно, как и то, что он экспедировал. Одним словом, тайна, покрытая мраком.

Но очень скоро квартира Владимира Ивановича стала наполняться толстыми пластмассовыми лоточками, бутылями ацетона и глицерина, химическими карандашами и толстыми черными (по локоть) резиновыми перчатками.

Что касается его свадьбы, то она прошла тихо и скромно. Зинаида Матвеевна, естественно, не присутствовала на ней из-за злости, ненависти и ревности – была б ее воля, она б и вовсе разорвала эту гадину Калерину!

Аврора не явилась, потому что накануне отцовского бракосочетания у нее начались схватки, и, вместо того чтобы познакомиться с «новой мамой», она сама стала матерью, в муках родив на свет плод своей любви с Юрием Метелкиным.

Новорожденную назвали Ариной под сильнейшим напором и давлением Владимира Ивановича. Он сорвался и, оставив «молодую» на целый вечер в медовый месяц, пригнал к Метелкиным домой. Гаврилов ворвался в маленькую комнату и, выпучив глаза, еще не видя внучки, принялся орать, как умалишенный:

– Почему меня никто не слушает?! Почему со мной никто не считается?! Что ж это такое! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук, – он нервно отстукивал по детской ванночке. – Раз ты, Аврик, мою фамилию сменила, раз предала меня, называй внучку, как тебе говорят! Нареки девочку Ариной! В честь няни Александра Сергеевича Пушкина! Что? Западло? Ведь отец просит, – канючил он. – Почему отцу-то приятное не сделать?! – Он хотел было еще что-то сказать, но в эту минуту ребенок неистово заорал.

– Ну вот, взял и разбудил! Теперь попробуй успокой ее! Что ты кричишь как резаный?! – укоризненно проговорила Аврора.

– У-ти какая крикливая! – И Гаврилов, стремительно подойдя к кроватке, всмотрелся в девочку. – Правильно, Арин, кричи! Требуй своего! Иначе затопчут! Нахаркают в твою неиспорченную, чистую душу – так что и вздохнуть не успеешь! Ори, Арин, ори, только, гляди, не охрипни! Вся в меня! – в восторге прогремел он. – Слушай, а похожа-то, похожа на Геньку-придурка! Нет, Аврик, ты видела?! Видела?! На Геньку в младенчестве похожа! Он вот такой же щекастый на фотографиях с узкими, заплывшими глазенками! И ничего от меня! Ничего! А еще говорят – от генов никуда не уйдешь! Только орет, как я, и все! Ну ладно! И этого достаточно! Так покоришься отцу? Назовешь внучку Ариной?

– Не знаю! Пап, не видишь, мне сейчас не до этого! Мне теперь Аришку укачать надо! – непроизвольно, незаметно для себя проговорила Аврора и через мгновение поняла, что именно это имя как никакое другое больше всего подходит ее дочери.

– А что это он тут делает?! – влетев в комнату, грозно воскликнула Зинаида Матвеевна.

– То же, что и ты! – язвительно проговорил Гаврилов и тут же похвастался: – А мы внучку только что Ариной назвали, в честь Арины Родионовны!

– Это какой еще Арины Родионовны?! – восстала бабка.

– Эх, Зинаида, темная, недалекая ты женщина, – с печальным вздохом молвил Гаврилов.

– Я ж просила внучку Танечкой назвать! Я еще тебя хотела Танечкой назвать, Аврора!

– Ну разорвите теперь меня на части! Или назовите ребенка Тариной, чтоб никому не было обидно! – вспылила Аврора и тихо добавила: – Скорее бы уж Юрик вернулся!

Крик в маленькой комнате стоял несусветный – ругались, припоминая друг другу былое, бывшие супруги, ребенок надрывался до синевы...

– А ты мне первая изменила! Со Средой! – орал Владимир Иванович. – Мало того что ты на десять лет старше меня, так еще и гулять вздумала, курва!

– Заткнись! Идиот! Совсем дошел – уж в психушках себе жен находишь!

– Прекратите! Идите разбираться в другом месте! – Авроре удалось перекричать своих родителей.

Они переглянулись и оба как по команде уставились на дочь.

– Идем отсюда, Зинульчик! Нам, оказывается, тут не рады! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. Как же, мы родили! Мы гордые стали! Зазнались! Пошли, пошли, Зинульчик!

– Пойдем, Володя. Совсем распустилась! Совсем всякий стыд потеряла! Так с родителями-то разговаривать! – объединились внезапно два врага и, более не задерживаясь, покинули Аврору с внучкой. Однако через пять минут дверь отворилась и в проеме показалась вихрастая голова Владимира Ивановича:

– Аврик, назови девочку Ариной! Утешь отца на старости лет, – слезливо проговорил он.

– Ладно, – ответила наша героиня.

Читателю может показаться, что слишком уж легко Аврора согласилась на предложенное отцом имя для ребенка. Но дело в том, что к девятому месяцу беременности все те имена, которые привлекали ее на третьем, пятом или, скажем, седьмом месяцах, разонравились ей окончательно – так что к моменту появления дочери на свет молодая мамаша просто не представляла, как наречь девочку. А имя Арина ей сразу понравилось – показалось родным и созвучным с собственным.

Тяжелые времена настали для нашей героини – метелкинская тихая квартира с появлением Арины превратилась вдруг из болота со стоячей водой в действующий вулкан. У Алексея Павловича теперь иной раз не было возможности поставить ежеутреннюю клизму – Аврора носилась по квартире как ошпаренная: то мыла ребенка, то стирала пеленки с распашонками, то грела бутылочки на кухне. А Ульяна Андреевна в свободное от работы на кондитерской фабрике время сидела на стуле и с наслаждением наблюдала, как мечется невестка. Помощи от свекрови дождаться было невозможно. Если Аврора просила ее о какой-нибудь мелочи, та долго стояла, глядя на свои руки, будто удивляясь: и откуда они вдруг взялись, эти две конечности, и зачем и как люди их используют?

– От вас, мам, ну никакой помощи! Это ж ваша родная внучка, а вы даже подержать ее не можете! – не выдерживала иногда Аврора (она называла свекровь мамой, как, впрочем, и Юрик тещу).

– Басенка! А какая от меня может быть помощь? – легкомысленно отмахивалась та и с гордостью продолжала: – Я – упаковщица № 48! В том вся моя жизнь. Обо мне ж вся страна знает! Вот откроют коробку с конфетами, а там бумажка с моим номером! Разве не приятно? Я ведь фабрике родной все силы отдаю, потому что не могу иначе, не могу работать спустя рукава, как некоторые! – Тут она обыкновенно бросала многозначительный взгляд на своего супруга, будто говоря: «Не то, что Метелкин», и заводила свою обычную песню, ласково подергивая Арину за ножки. – Тюти-тюти, люли-люли! А кто это у нас такой кьясивый?! Кто это у нас так на папу похоз?! Ариночка? А? Ути-пути! Ути-пути! А щечки-то, щечки, ну прям как у Юрашки в младенчестве! Такие же пухленькие! – И Ульяна Андреевна, выплеснув неслыханную для нее дозу эмоций, снова складывала руки на животе и продолжала свое безмятежное наблюдение, как вертится, подобно юле, ее невестка.

Зинаида Матвеевна...

Если до рождения внучки она рвала и метала, не находя себе места, ревнуя Гаврилова к умалишенной Калериной, то с появлением Ариши бедняжка несколько успокоилась, переключив все свои силы, энергию и любовь на маленькое существо. А спустя год, когда Зинаиду Матвеевну помпезно, с почестями проводили на пенсию, торжественно вручив ей грамоту в красной кожаной папке, где золотыми буквами были начертаны слова благодарности за отличный и самоотверженный труд, Гаврилова и вовсе помешалась на малютке. Теперь все свободное время (которое так пугало ее буквально год назад) она посвящала Арине. Она в прямом смысле слова заболела ею и с невероятной настойчивостью принялась портить ребенка.

– Бабушка купила своему солнышку резиновую уточку! Ты посмотри, какая уточка! Чудо, а не уточка! Держи и никому не давай – она теперь твоя! А своего, Аришенька, никогда никому отдавать нельзя! Будут просить, а ты говори: «Мое!» – и держи крепко-накрепко! Крепко-накрепко! Поняла? – учила Гаврилова внучку. В результате чего первое слово, которое произнесла Арина, было не «мама» или «папа». Схватив ярко-желтого резинового зайца, она крепко прижала его к груди и истошно выкрикнула: «Мое». Гаврилова, услышав это самое «мое», пришла в дикий восторг. Еще бы! Так быстро увидеть плоды своего воспитания! Как тут не обрадоваться!

С каждым днем Зинаида Матвеевна все сильнее и сильнее привязывалась к малышке. Порой она даже сомневалась, что Арину произвела на свет ее дочь – Гавриловой нередко казалось, что в муках и страданиях именно она, Зинаида, рожала этого ребенка. И всю ту нерастраченную любовь, внимание, нежность, восторг, которые Гаврилова недодала дочери, она выливала на внучку.

Дело дошло до того, что Зинаида Матвеевна в Генино отсутствие приносила девочку к себе домой. Она настолько вошла в роль матери, что порой прикладывала нечеловеческие усилия, дабы не подпустить к ребенку настоящую, родную мамашу, прикрываясь самыми глупыми предлогами: «Пусть, пока Геня в командировке, Аришенька побудет у меня. У вас в квартире слишком сыро!» или: «У вас еще не начали топить – в доме холодно! А у нас теплее!»

Но Аврора, несмотря ни на что, забирала дочь обратно в метелкинскую квартиру. Единственный раз она позволила несколько дней посидеть любвеобильной бабке с Ариной, когда сдавала выпускные экзамены в швейном училище.

Но Зинаида Матвеевна в дальнейшем все равно взяла свое. Когда Арише исполнилось полтора года, из армии наконец вернулся Юрик. Вот тогда-то она, как говорится, развернулась по-настоящему.

Метелкин появился неожиданно. Как раз в тот утренний час, когда все семейство неторопливо завтракало холодным чаем с ворованным зефиром, он позвонил в дверь – долго, не отрывая пальца.

– Ой! Наверное, почтальон! Телеграмму от Юрашки принес! – радостно воскликнула Аврора и понеслась в коридор.

Открыв дверь, она увидела... Даже не знаю, как бы поточнее описать... Словом, с одной стороны, вроде бы это был тот самый Метелкин – первый хулиган школы и любимый человек, возвращения которого наша героиня ждала с нетерпением и завидной верностью ровно два года, – те же зеленоватые глаза, тот же длинноватый нос, который не портил его (ни в коем случае!), а лишь придавал его лицу шарма и неповторимости, те же губы бантиком, о которых могла мечтать любая девушка. Но, с другой стороны, что-то чужое, незнакомое появилось в его облике. Я не говорю о том, что Метелкин возмужал, повзрослел (с виду), что естественно после службы в армии. Какая-то стена вдруг ни с того ни с сего возвысилась между возлюбленными, несмотря на их трогательную, страстную и регулярную переписку. Хотя подобное отчуждение объяснимо – юные супруги знали друг друга со школьной скамьи, ничто не волновало их тогда, кроме самих себя и проблем, связанных с окончанием школы, с выбором профессии. Потом вдруг раз – и перерыв, пропасть: их разлучили на два долгих года. Каждый из них жил собственной жизнью. Аврора, учась в швейном училище и общаясь с Тамарой Кравкиной, каждый день слушая однообразные диалоги метелкинских родителей, сначала ждала ребенка, а дождавшись, полностью посвятила себя не только выхаживанию младенца, но и борьбе с навязчивой Зинаидой Матвеевной, которая буквально удушала Аришку своей ненормальной любовью.

Юрий же, оказавшись в новых условиях, где его существование в течение двух лет было подчинено строгим армейским законам, познал совершенно иную жизнь, которая не могла не повлиять на его характер, образ мыслей, не выработать новых привычек и не сформировать иного мировоззрения. Что там было? Как существовал он двадцать четыре месяца в разлуке с Авророй? Какие друзья (а может, и подружки!) появились у него за это время? Никто в метелкинской семье этого не знал. Вот чем занималась наша героиня – они были в курсе.

«Может, просто тень так падает. Может, мне кажется, что он изменился? Нет, нет! Юрик не мог стать другим! Ведь он такие письма мне писал!» – пронеслось в Аврориной голове, и вдруг из глубины ее души вырвалось наружу наболевшее, сокровенное, долгожданное:

– Юрочка! Здравствуй! Наконец-то! Наконец-то ты вернулся!

– Так, – обстоятельно, твердым голосом проговорил Метелкин. – Это моя жена – Аврора Владимировна. Уяснил, – И он, крепко прижав супругу к себе, поцеловал ее в губы так, что едва зубы бедняжке не выдавил. – Проникаем дальше в расположение, – командным тоном сказал Юрик и, не снимая армейских ботинок, строевым шагом двинул на кухню. – Мать моя – Ульяна Андреевна. Почему верхняя пуговица не застегнута? – гаркнул он, и Ульяна на ощупь принялась теребить воротник протертого до дыр фланелевого халата.

– Оторвалась, – рассеянно прошептала она.

– Непорядок. Два наряда вне очереди! – распорядился Юрик. – Алексей Павлович – отец мой. Почему в таком виде за столом?

– Да я вот все о смысле...

– Парамон Андреевич, дядька мой. Почему одет не по уставу?!

– Да я, того-этого... – замялся дядя Моня, сполз на пол с ящика из-под картошки, но скоро нашелся: – Не ждали. Того-этого...

В этот момент из маленькой комнаты пришла Зинаида Матвеевна.

– Зятек вернулся! Дай-ка я тебя обниму! – воскликнула она.

– Эт-то что еще за телячьи нежности?! Ну-ка, отставить! – крикнул Метелкин.

– Ты глянь, Аврор, муж-то у тебя какой серьезный! Молодец! А возмужал-то как! Прямо загляденье! Аврор, Аврор! Ты смотри! Как киноактер! Красивый, аж голова кружится!

– Угу, с лицом Жана Маре и туловищем Жаботинского, – угрюмо проговорила Аврора, тем самым подколов мать, у которой все красивые мужчины ассоциировались именно с такой расчлененной (взятой от двух любимцев) внешностью.

– Юр, а Юр! Ты пойди на дочь-то посмотри! – зачарованно молвила Гаврилова, и Метелкин зашагал прочь из кухни, громко топая. Он встал напротив манежа, в котором кувыркалась Арина, и вдруг как заорет: – Рядовая Арина Юрьевна Метелкина! Встать по стойке «смир-р-рна»!

– Уа-а-а-а-а! – залилась «рядовая» Метелкина, а Гаврилова, подлетев к внучке, чуть было сама не оказалась в манеже, пытаясь за нее заступиться.

– Юр! Нет, ну разве так можно с дитем-то?! – возмутилась Зинаида Матвеевна, и тут из уст ее вырвалась коронная, роковая, характерная фраза, которую в самых различных интерпретациях она будет использовать в защиту Арины, даже когда той исполнится тридцать лет: – Чего робенка-то обижаешь! Нечего девочку трогать!

– Отт-ставить! – командным голосом отчеканил Метелкин, и Аврора от разочарования, боли и отчаяния закусила нижнюю губу. Не так! Ой, совсем не так она представляла эту встречу! А сколько раз она рисовала ее в своем воображении! Как детально изучила ее! Вот она открывает дверь, и перед ней стоит ее любимый Юрик, по которому она так скучала, так тосковала – до мышечных судорог в ногах, до головокружения, до минутных остановок сердца, до мурашек на руках и голове (!). Они стоят и смотрят друг на друга несколько секунд, будто окаменелые, мгновение, которое кажется им вечностью. Порыв. Она кидается к нему в объятия. Он нежно обнимает ее, осыпая лицо поцелуями и приговаривая: «Басенка, Басенка моя! Как же я по тебе соскучился!», как тогда, когда она приехала с моря после окончания десятилетки.

А тут на тебе! Появился после двухлетней разлуки, влетел, как ненормальный, в кухню, всем команды принялся раздавать! «Свихнулся! Не иначе!» – именно такой вывод о своем благоверном сделала Аврора и хотела было убежать – куда угодно, с закрытыми глазами. И плакать, плакать, чтоб никто не видел.

– Сыночка! Наконец-то ты вернулся! – вдруг осознала возвращение отпрыска Ульяна Андреевна. – Курочку будешь?

– Давай, – сказал «сыночка», развалившись на стуле.

– Сын! – прорезался Алексей Павлович, стреляя по углам кухни маслеными, умиротворенными, «постклистирными» [4] глазенками. – Как служба? – официально спросил он. – Все путем?

– Путем, отец, путем, – отозвался Юрик, и папаша в знак глубочайшего удовлетворения пожал сыну руку.

– Ты, того-этого, Юраш, такой буявый парень стал! Этого-того... Прям хоть куда! – смущенно проговорил дядя Моня.

– Что это вы, Парамон Андреич, ругаетесь-то! – возмутилась Гаврилова. – Племянник из армии пришел, а вы его буявым обзываете! Что это еще за буявый такой?!

– Так, этого-того... – совсем растерялся тот. – У нас-то, в Ярославле, завсегда так говорят. Буявый, того-этого, у нас означает красивый...

– Вот и говорите по-человечески. Мол, какой же ты, Юраш, стал красивый парень! Прям актер! – бессовестно льстила зятю Гаврилова, забыв о нанесенной этим самым красавцем обиде ее обожаемой внучке.

– Аврор, ты чо там встала, как сирота казанская? Ну-ка, иди сюда, ближе к мужу. Дай-ка я на тебя посмотрю! – Метелкин наконец соизволил обратить внимание на свою вторую половину. – А похорошела как! Расцвела! Мать! – обратился он непонятно к чьей матери – к своей, или Аврориной, или к обеим одновременно. – Ты глянь, какая Аврора-то у меня стала! Королевна! А?

– Настоящая королевна! – подтвердила Ульяна Андреевна, ставя перед сыном вчерашнюю холодную курицу, в то время как Зинаида Матвеевна, смерив дочь оценивающим взглядом, отвернулась и презрительно фыркнула – мол, и чего в ней, в Авроре-то, королевского? – девка, каких тысячи. – Пошли! Чего уселся? – И Ульяна дернула мужа за руку. – И так уж на работу опоздали!

– А я вообще сегодня никуда не пойду! У меня сегодня день особый! У меня сын из армии вернулся! – заявил Алексей Павлович и с наслаждением добавил: – Напьюсь сегодня!..

– Щас! Напьется он! Идем! – И Ульяна Андреевна потащила супруга в коридор.

– Мать! Вот ты скажи! Как Аврорка-то похорошела! Расцвела! – не унимался Метелкин, требуя тещиного подтверждения.

– Ага, ага, – бросила она и поспешила к Арине.

Юрий с жадностью набросился на курицу. Парамон Андреевич, сказав, что ему осталось сегодня (по обыкновению) прострочить всего три простыни, удалился в большую комнату.

Аврора села напротив Метелкина и с интересом наблюдала, как тот терзает курицу – отрывая сначала крылышки, потом ноги... «Вот он и меня так же, наверное... – подумалось ей, – сначала лишит свободы, потом любви. Нет, свободы он меня давно лишил, еще когда жениться на мне решил. Я тогда эту свою свободу с радостью отдала. Она, эта свобода, мне тогда даром не нужна была. Юрка казался таким родным, таким близким... Думала, что я знаю его лучше самой себя. А сегодня вдруг поняла, что это совсем не так – я будто бы впервые вижу этого человека...» – сокрушалась Аврора.

Тут надо непременно упомянуть, что наша героиня действительно сильно изменилась, как сказал Юрик, «расцвела». Если внешние изменения Метелкина связаны со службой в армии, то Аврора прошла инициацию (некое посвящение из девушки в женщину), родив Арину.

И изменения эти были отнюдь не в худшую сторону. Напомню. В семнадцать лет Аврора поняла, что не такая уж она уродина, какой ее считали многие знакомые Зинаиды Матвеевны с Геней. К тому времени она полностью сформировалась, превратившись из гадкого утенка в прекрасного лебедя, из омерзительной гусеницы в поразительно красивую бабочку, из замарашки в настоящую принцессу (тут можно привести еще тьму сравнений с тем же смыслом). Ни один мужчина не мог пройти мимо, чтобы не обернуться и не полюбоваться ее экзотической, необычной, яркой красотой, которая заключалась не только в чувственных, привлекательных (некогда казавшихся большими и лягушачьими) губах, в печальных, карих с голубыми белками и поволокой незабываемых глазах, отчего-то всегда печальных, в густых пшеничных волосах, которые она по-простому затягивала на затылке в конский хвост, в бровях, вскинутых, подобно крыльям чайки, в носе с чудесной горбинкой, которым наша героиня была недовольна всю свою жизнь (представители же противоположного пола, напротив, сходили с ума от этого самого унаследованного от отца штришка), но и в той едва уловимой внутренней силе, крепкой и тугой, с чистотой, свежестью, невинностью, граничащими с тем простодушием, какое зачастую считают хуже воровства и... (на этом самом месте автор рассыпается в извинениях перед любезным читателем за столь длинное, витиеватое предложение). Согласитесь, было бы несправедливо и нечестно утаивать, что где-то в самом глухом уголке подсознания нашей героини, или в одной из самых отдаленных клеточек сердца, или в том миллиграмме из двадцати одного предположительного грамма души прятался... Не сам бесенок, а лишь его зародыш. Да и как по-другому? Неправильно было бы со стороны вашей покорной слуги описывать этакую суперположительную, сиропную героиню, когда на самом деле она таковой не являлась и быть не могла! Во-первых, в каждом человеке (на то он и человек – был бы он безгрешен, обитал бы давно в раю) есть что-то хорошее и что-то плохое, недаром говорят: в каждом человеке живет зверь. Иногда перевешивает одно, иногда другое, а бывают и «люди-весы», в которых ни одно, ни другое начало перевесить никак не может – все борется добро со злом, борется... Таким людям, пожалуй, тяжелее всего на свете живется. Так вот, исходя из того, что природа человека двойственна и неоднозначна, исходя из этой проверенной веками реалии, автор лгать не будет. Не станет он создавать из Авроры героиню приторно-невинную и, пардон, трогательно-сопливую. Никак не может она быть такой даже потому, что рождена была Зинаидой Матвеевной (женщиной, никогда не стремившейся попасть в сонм святых после кончины) от взбалмошного до идиотизма холерика и психопата, непроходимого бабника, пакостника и скандалиста Гаврилова.

Однако к моменту возвращения Метелкина из армии этот самый бесенок в Авроре крепко спал, набирая силы на будущее...

Но вернемся к внешнему облику Авроры. Что касается подростковой худобы, которая сослужила добрую службу нашей героине в ее семнадцать лет, когда в нашу страну просочилось растлевающее влияние Запада с его новыми стандартами женской красоты: 90—60—90, то она, худоба эта, несколько стерлась в точеном силуэте Авроры после родов. Когда она стала женщиной, в ней появилась другая, особая и ни с чем не сравнимая прелесть – прибавив к каждой эталонной цифре по пять сантиметров, наша героиня стала намного привлекательнее и сексуальнее, хотя в те далекие семидесятые такого понятия, как секс, не существовало – ни понятия, ни, как утверждают некоторые и по сей день, самого секса. Но что было, то было: когда Аврора шла по улице, взгляды, а вместе с ними и головы, шеи, носы, торсы мужчин резко поворачивались в ее сторону. Ничего не зная о сексе, представители противоположного пола нюхом чуяли в Метелкиной эту самую сексуальность (флюиды там всякие, притягательную энергию и проч.), только вот назвать одним словом все это они никак не могли. Лишь в конце восьмидесятых некоторые разобрались, что к чему: почесали затылки, поначитались англоязычных нелегальных журналов, поднатужились да и решили, что Аврора и есть та самая секс-бомба, о которой все только и говорят на загнивающем Западе. Двадцать первый век наступает, а он, Запад, гниет-гниет, загибается-загибается, но все что-то никак не околеет, никак дуба не даст!

Описать Аврору с ног до головы (или наоборот) как-то затруднительно по причине неординарности и поразительной экзотичности ее внешних данных. Добавлю к сказанному лишь то, что кисти рук у нее потрясающие и по сей день – узкие, с длинными пальцами и словно отполированными розовыми ногтями овальной, изумительной формы. А кожа! Ну тут у автора и вовсе подходящих слов в запасе нет – все запасалась, запасалась ваша покорная слуга единицами языка для описания белой мраморной кожи Авроры Владимировны, таскала их, подобно тому как белка таскает орешки и семечки в свое дупло, да дерево спилили, дупло разорили, слова по ветру пустили. Никакое сравнение к ней, к ее коже, не идет! Нет больше ни у кого такой кожи, как у нашей Авроры! Что касается всего остального (а осталось нам только упомянуть о груди героини), то тут придется сподручными средствами обходиться, уж не обессудьте – что завалялось... Сейчас, сейчас, по сусекам поскребем-поскребем, по амбарам пометем-пометем – авось чего и найдем.

Если у нашей героини в семнадцать лет груди как таковой и вовсе не наблюдалось – так, незначительная припухлость одна, над которой школьная подруга ее, Ирка Ненашева, все смеялась, приговаривая: «Гаврилова, зеленкой намажь!», то теперь Метелкиной ни зеленка, ни капуста, в огромных количествах поглощаемая некоторыми дамами, утверждающими, что от сего овоща увеличиваются молочные железы, были ни к чему. Грудь у нее после родов стала знатная, завидного третьего размера и торчала, яко египетские пирамиды.

Вот таким распустившимся во всей красе цветком предстала Аврора перед Метелкиным. А он давай после двухгодичной разлуки всем команды солдафонские отпускать! Ну не обидно ль?

Только ночью, когда Арина ровно, чуть слышно сопела в своей кроватке, когда молодые остались наедине в маленькой комнате, – вот только тогда Аврора услышала это долгожданное:

– Басенка моя! Как же я по тебе скучал!

И тепло разлилось по Аврориному телу. И в ту же секунду все сомнения оставили ее. «Он все тот же, тот же! И я знаю его, как саму себя!» – в восторге подумала она и, обхватив его шею, задыхаясь от чувств, пролепетала:

– Родной! Юрка! Как же я тебя ждала!

И что тут началось! Что-то совершенно неописуемое, поверьте! Метелкин вдруг как набросится на нее! Ну чисто зверь дикий! Ночную сорочку зубами порвал и стал страстно осыпать белое Аврорино тело поцелуями, настолько безудержными и жадными, что иногда это даже вовсе не поцелуи получались, а укусы.

Кровать скрипела. Аврора от счастья и блаженства топила свои крики в подушке; Юрик поначалу громко и напряженно дышал, потом плюнул – перестал себя сдерживать и вдруг как заорет. В унисон раздался крик Арины.

– Ой! Проснулась! – всполошилась Аврора и, выскользнув из кровати, метнулась к ребенку.

– Ты что, с ума сошла?! – с яростью взревел Юрик и вернул жену обратно в постель.

– Она так и будет плакать, пока я ее не убаюкаю! – возмутилась Аврора.

– Две минуты-то она может подождать?! – рассвирепел Метелкин.

– Нечего орать было! – укоризненно прошептала она, но Юра ее уже не слышал – он снова завопил как резаный.

Всю ночь кричали попеременно то Арина, то Метелкин. Аврора же металась меж двух огней – то одну успокоит, то другого утешит.

– Откуда это ты такого понабрался?! Ты раньше ничего подобного не умел! – удивлялась наша героиня явно приобретенному сексуальному опыту супруга, но Юрик, перекинув жену через левое плечо, снова набрасывался на нее, любя в неистовстве и в каком-то совершенно немыслимом положении.

В ту ночь Аврора познала не меньше пятнадцати эротических поз. Скажу честно, Камасутра отдыхает. К утру, когда уже болели все мышцы и нестерпимо хотелось спать, Метелкин в одиннадцатый (!) раз набросился на нее.

– Юр! Я больше не могу, – слабо отозвалась она.

– Рядовая Метелкина! В армии нет слова «не могу»! – властно проговорил Юрик и, прыгнув на нее с разбегу, решил испробовать на практике совершенно непостижимую позу – настолько сложную, что закончилось все весьма плачевно. Руки супругов каким-то непонятным образом запутались так, что образовали за спиной Метелкина сцепленный накрепко замок, ключа от которого в природе не существовало. Ноги их переплелись намертво, подобно тому как цепкая лиана овивает рядом растущее дерево. Одним словом, не разобрать было, где чья нога, где чья рука. Ничего не скажешь – возлюбленные поистине слились воедино.

– Нет! И что теперь? – задыхаясь, с упреком, спросила Аврора.

– Да подожди! Тут надо подумать. Ты, главное, не суетись, Басенка, а то мы еще больше запутаемся.

– Куда уж больше-то?!

– Постой-постой. Если мы вместе руки приподнимем, а потом крутанемся на правый бок?.. А? Как думаешь?

– Думаю, что я себе оба плечевых сустава сломаю! Вот что я думаю! И где ты всего этого понахватался?! В армии? Да? Этому в армии учат?!

– Да ладно тебе! Чо ты привязалась-то! Два года без тебя! Это ж какой срок! Все сидел, придумывал, придумывал... – с лукавым видом произнес он.

– Врешь ты все! Такое не придумаешь! Извращенец!

– Каренина! – Юрий иногда, находясь в игривом или раздраженном состоянии духа, называл супругу Карениной. Это пошло еще со школы, когда он в присутствии двух классов и литераторши Клары Степановны сравнил красоту героини одноименного романа Л.Н. Толстого с красотой своей будущей жены. – Смотри у меня! Я вот щас возьму перевернусь резко, и не только твои плечевые суставы, но и тазобедренные кости заплачут!

– Какой ты, Метелкин, все-таки дурак! Ведь сказала ж – не могу! Зачем опять полез-то?!

– Ой-е-ей! Какие мы обидчивые! Глазки печальные! А губки бантиком! – проговорил он голосом Авроры и нежно поцеловал ее в губы. – Слушай! Кошмар какой-то!

– Что такое? – испугалась она.

– Я опять тебя хочу! Ну что ты будешь делать! Басенка, а Басенка?!

– Что?!

– А ты тут без меня ни с кем... Ну... Это... Никто тут за тобой не ухлестывал?

– Ты что, совсем, что ль?!

– Смотри, Басенка моя! Узнаю – вас обоих порешу, а потом себя! Так и знай! Потому как жизнь моя без тебя никакого смысла не имеет! Люблю я тебя безумно! Слышишь?

– Да слышу! Выпутывайся давай! Долго мы так лежать-то будем?

– О! Придумал! – крикнул Юрик, и из кроватки раздался негромкий плач Арины. – Тьфу ты! Ну чо она орет-то все время?

– Описалась, наверное! Подожди, мое солнышко! Мама с папой запутались! Сейчас мамочка освободится и поменяет тебе подгузник! Что придумал-то? Говори!

– Постарайся просунуть голову мне под мышку. Я в это время перевернусь, и, наверное, мы распутаемся!

– Да?! А если я себе чего-нибудь вывихну или сломаю?

– Но другого-то выхода все равно нет! – оптимистично прошептал ей на ухо Юрик, и лицо его растянулось в улыбке, за которую Авроре захотелось убить его и расцеловать одновременно.

Арина расходилась все больше – девочка уже синела, заходясь в реве, и наша героиня пошла на рискованный шаг – она все-таки просунула голову под мышку Метелкина, тот перекатился на бок и... Произошло чудо – ноги и руки супругов моментально распутались, а Аврора впервые в жизни почувствовала ни с чем не сравнимый вкус свободы.

– Я ж говорил, что получится! – с гордостью воскликнул Юрик. – А ты все: я плечо сломаю, – проговорил он голосом жены. – Ты только представь, если б мы так и лежали, – и Метелкин захохотал. – Представь, входит мамашка, а мы голые. Лежим. И ни черта не поймешь, где кто!

– Тш, тш, тш. Мама с Аришенькой! Все в порядке! Да. Да. Да. Ну, успокойся, успокойся! Скажи: забыли про меня, я описалась, а на меня никто внимания не обращает! Ты моя сладкая! – И Аврора так смачно поцеловала дочь в ее пухлую щеку, что, казалось, съела бы ее – до того аппетитной выглядела Арина в свои полтора года.

– И чего она все кричит?! – недоуменно воскликнул Юрик, сев на кровати по-турецки, с наслаждением закуривая сигарету.

И все-таки какая парадоксальная штука – жизнь! Единственным человеком, который искренне жаждал рождения Арины, был не кто иной, как Юрий. Именно он восстал больше двух лет назад против Зинаиды Матвеевны, которая настаивала, чтобы дочь непременно сделала аборт. Сама же Гаврилова больше всего на свете боялась появления на свет внука или внучки. Когда она узнала о беременности дочери, у нее чуть сердце «не лопнуло». И что же получилось впоследствии? Юрик, делая всю ночь братика или сестренку Арине, на дух детей не переносил – его попросту раздражала полуторагодовалая дочь. Как некстати она начинает кричать! Да так громко, что уши закладывает! Два года жену не видел, а она им всю ночь испортила. И как нехорошо она его встретила! Он к ней со всей душой – мол, встать по стойке «смирно», рядовая Метелкина, а она в слезы!

– Юр, ну что ты куришь при ребенке.

– Да ладно, – беззаботно отмахнулся Метелкин. – Не умрет же она от этого. От никотина только лошади дохнут. Ха, ха, ха!

– Но это же вредно!

– Да ладно! Ты мне, Басенка, лучше скажи, что думаешь делать? Как жить дальше?

– Не поняла, – обалдело проговорила Аврора и застыла с грязной пеленкой в руке.

– А чо тут понимать?! Я, к примеру, вернусь на свой родной станкостроительный, а ты?

– Ну, знаешь, я на станкостроительный возвращаться как-то не собираюсь.

– Это понятно, это понятно! Но где-то ведь работать надо!

– А с Аришей кто будет сидеть? У меня еще декретный отпуск не закончился! – удивилась наша героиня. Она до этой минуты не думала о собственном трудоустройстве, и не потому, что не хотела или не любила работать – нет, она заботилась о дочери и пока считала это нелегкое занятие основным, самым нужным и главным в своей жизни.

– Аришу можно в ясли отдать. Или твою мамашку попросить с ней сидеть – вдруг она согласится. Но не работать-то нельзя! И потом, у меня мечта есть.

– Какая? – полюбопытствовала Аврора.

– Хочу купить себе мотоцикл! – с упоением молвил Метелкин. Надо сказать, что все молодые люди того времени делились на две категории – тех, кто мечтал и копил деньги на мотоцикл, и тех, кому посчастливилось собрать нужную сумму и приобрести стального друга. – Будем с тобой, Басенка, колесить в шлемах по всему городу! А?

– Что – а?

– Как тебе?

– А куда я работать-то пойду? В ателье?

– По распределению. У вас что, разве не было распределения?

– Было, но меня, к счастью, обошла чаша сия! По причине беременности и рождения Ариши. Не пойду я в ателье! Ни за что! Ненавижу шить!

– Как же так-то? А я хотел тебя попросить мне белые выходные брюки сшить! – растерялся Метелкин.

– Не люблю я шить! – уперлась Аврора.

– Ну все равно насчет твоей работы-то мы что-нибудь придумаем, – проговорил Юрик, гася окурок в блюдце.

И придумали! Стоило только Зинаиде Матвеевне появиться поутру на пороге метелкинской квартиры, как зять сразу же задал ей животрепещущий вопрос:

– Мам! У тебя никого из знакомых нет, чтоб мог Аврорку на какое-нибудь хорошее место пристроить?

– Какое такое место? – раздеваясь, легкомысленно спросила Гаврилова. – И где тут мое солнышко? А? – радостно воскликнула она и хотела было уж кинуться к внучке, как зять, преградив ей дорогу, раздраженно воскликнул:

– Мам, да подожди ты со своим солнышком! Я говорю, что Авроре нужно на работу устраиваться!

– Как? Зачем это? – Зинаида Матвеевна изумленно уставилась на Метелкина, выпучив свои маленькие глазенки.

– А затем, что я их двоих, – и Юрик, обернувшись, указал кивком на Аврору с Ариной на руках, – кормить не собираюсь!

– Что? Что-то я, Юраш, не пойму тебя! Когда ты у меня просил Авроркину руку, умолял слезно, чтобы я вас благословила на брак, что ты мне обещал? – в лоб спросила она его и, не дав ответить, заговорила на повышенных тонах: – Забыл? Что ты будешь работать как вол на своем станкостроительном заводе и будешь обеспечивать мою дочь и робенка, который родится! Что-то ты сейчас по-другому запел! – возмущалась Зинаида Матвеевна. Для нее всегда главным в жизни был вопрос материальный – денежный вопрос, поскольку она работала кассиром на часовом заводе и с утра до вечера считала чужие деньги, гоняя взад-вперед костяшки на счетах, снедаемая завистью.

– Так времена-то, мамаш, меняются!

– Времена завсегда одни и те же! Они, времена-то, всегда тяжелые! Он мне еще о временах рассуждать будет! – заокала Гаврилова, явно нервничая.

– Ты, мам, не кипятись! Лишняя копейка никогда не помешает!

– Чего? – переспросила она зятя, не понимая, о чем тот говорит.

– Лишняя-то копейка никогда не помешает!

– Ну это конечно! К твоему сведению, лишних денег не бывает и быть не может! Это-то уж я наверняка знаю! Я всю жизнь в бухгалтерии проработала! – ревностно заявила она.

– Ну так вот. Ты, ма, сама себе противоречишь! У нас только одна загвоздка... Если Аврора на работу устроится, кто с Ариной сидеть будет? Нет, мы, конечно, можем ее в ясли пристроить... – мялся Юрик.

И тут Зинаида Матвеевна почувствовала, что сама фортуна поворачивается к ней лицом! Действительно! Как же она раньше-то не догадалась – ведь если дочь устроится на работу, то кому, как не ей, сидеть целыми днями с внучкой?! А это ее самая заветная, самая сокровенная мечта!

– Зачем это дитя в ясли?! Вы что, с ума оба сошли?! Мое солнышко в ясли, где за детьми никто не смотрит! Где одни сплошные инфекции, вши да глисты! Вы чего робенка-то обижаете?! Хотите девочку угробить! Я с ней буду сидеть – пускай Аврорка на работу идет! Твоя правда, Юраш, лишних денег не бывает! – охотно согласилась она.

– Значит, по рукам! – обрадовался тот и снова задал свой первоначальный вопрос: нет ли у Зинаиды Матвеевны знакомых, которые могли бы пристроить Аврору на тепленькое, доходное местечко.

– Дай-ка подумать... – И Гаврилова принялась судорожно перебирать в мозгу всех знакомых, которые хоть словом обмолвились, что где-то есть свободная вакансия. Ей нужно было во что бы то ни стало хоть куда-нибудь запихнуть дочь, дабы взять на себя приятную ответственность по воспитанию обожаемой внучки. – А! Манька из овощного, ну наша-то соседка, неделю назад говорила, что им в магазин уборщица требуется! – обрадовалась Гаврилова.

– Ну спасибо тебе, мама! Я еще уборщицей не работала! Совсем ты уже!

– А что тут такого?! Знаешь, доченька, у нас в стране все равны – и академик, и уборщица! Что тебе не нравится? Всегда фрукты робенку принесешь! – уговаривала ее Зинаида Матвеевна.

– Не-е, ма! Уборщицей это как-то несолидно, – поддержал жену Юрик, – не тот масштаб.

– Ты так думаешь? Ну не хотите как хотите. Я сейчас что-нибудь еще... Что-нибудь еще... – И Гаврилова снова задумалась. – Нет! А почему ты в ателье не хочешь пойти? Ты что, зря училась? Вон Ирка Ненашева работает и довольна – я ее тут как-то встретила недавно. И мать, и отца, и себя обшивает! А ты мне обещала зимнее пальто с чернобуркой сшить – и где оно? Так и не сшила!

– Не пойду я в ателье! Я ненавижу шить!

– Ну ненавидит она шить! – подтвердил Юрик.

– Знаете что!.. – Гаврилова хотела было обидеться и сказать – мол, это вам не то и се не это, сами и ищите тепленькое, доходное место, но вовремя опомнилась – не в ее интересах говорить подобные вещи. – Ну щас, щас, погодите, дайте подумать! – Думала Зинаида Матвеевна натужно минут пять – никак не меньше, и вдруг как взвизгнет от радости: – Да как же я могла забыть-то! Неделю назад звонит мне Лариса Николаевна... – с нескрываемым наслаждением затянула Гаврилова. – Аврор! Ты помнишь Ларису Николаевну? Это ж моя начальница бывшая, главный бухгалтер часового завода! Звонит, значит, узнать, как у меня дела, как я там на пенсии поживаю, как дети – вы то есть с Геней, как Аришенька – мое солнышко! Ну я ей, мол, все в порядке, живы, здоровы. А она мне так, знаете, между делом, рассказывает о своей сестре. Аврор! Ты знала, что у нашей Ларисы Николаевны родная сестра есть?

– Нет.

– Ну как же! Двое их – Лариса и Беатриса! Бетка на три года старше Лорика, почти мне ровесница. В общем, подошло время ей на пенсию идти. А работает она в гостинице... Там, знаете, всякие разные иностранцы останавливаются, на таких непонятных языках лопочут, что и не расчухаешь ничего. И потом эти, ну как их, актеры знаменитые... Сами понимаете, местечко-то хлебное – уходить Бетке не хочется. Ей начальство и предложило пойти админисратором, что ли... Короче, неважно. Понизить ее хотели значительно. Она и говорит: мне-де наплевать, что у них свободно только место админисратора-то этого. Я-де после своей должности не пойду на такую работу! И уж неделю как дома сидит – норов свой показывает. А я вот что подумала: если у них это место-то есть, почему бы Аврорке его не занять?

– Молодец, мамашка! Вот гостиница – действительно место хорошее, хлебное, это тебе не овощной магазин, откуда, кроме гнилой картошки, и принести-то нечего! – обрадовался Юрик.

– Да, Аврор. Будешь не пустой хлеб есть, а с маслицем! – прогремела Зинаида Матвеевна, воодушевленная поддержкой зятя.

* * *

Сказано – сделано. В конце весны Аврора, сделав первый в жизни аборт (плодовитостью она, несомненно, в мать пошла) и окончив курсы ведения гостиничного хозяйства, поступила на работу в гостиницу...

...В гостиницу, название которой и упоминать-то вряд ли стоит, поскольку ее как таковой уж не существует. Ее постигла та же участь, какая постигла многие (наидостойнешие, кстати) здания столицы, которые зачем-то и непонятно почему (тут остается только догадываться, и догадки эти весьма щекотливого, я бы даже сказала, липкого свойства) были разрушены и стерты с неповторимого лица Москвы. Москвы старинной, златоглавой, купеческой, белокаменной, с ее извилистыми тихими улочками, умилительными поленовскими двориками... Но стоп, стоп, стоп! Так недолго впасть в сантименты, расплакаться и затопить горючими слезами весь роман. Достаточно сказать, что той старушки Москвы, такой дорогой, теплой и родной, от бульваров и скверов которой, кажется, пахло сладким материнским молоком, уж нет и не будет никогда.

О гостинице, куда устроилась Аврора, конечно же, не «админисратором», как утверждала Зинаида Матвеевна, а администратором одиннадцатого (и далеко не последнего) этажа, можно сказать лишь то, что в ней останавливались самые важные персоны – знаменитые писатели, певцы, актеры, иностранцы и некоторые политические деятели. Одним словом, это был первоклассный отель для VIP-персон того времени.

Однако, как мы снова поскакали, перепрыгивая, перемахивая камни и огромные валуны того времени, что наша героиня потратила на скороспелые курсы по ведению гостиничного хозяйства. Хотя ничего особо интересного в ту пору не произошло, если не считать одного события, которое автор не вправе опустить, закрыть на него глаза и не включить в текст.

Событие это касается вечеринки в честь возвращения Юрия Метелкина из армии, инициатором которой явилась Зинаида Матвеевна. В тот день, когда решилась Аврорина судьба относительно ее работы «гостиничным админисратором», Гаврилова на радостях предложила молодым отметить Юрашкино прибытие из армии. Недолго думая, она присовокупила к этому рождение своей ненаглядной внучки, которое так до сих пор и осталось без внимания, свой уход на пенсию (который, кстати сказать, тоже не был отпразднован Зинаидой Матвеевной в кругу семьи), прошедший Новый год, Аврорин день рождения и т. д. и т. п. С каждым днем поводов для праздника все прибавлялось. В конце концов Гаврилова заявила, что Геня, кажется, нашел наконец-то свою вторую половину, и этот факт тоже нельзя обойти стороной.

– Одно мне не нравится, – жаловалась она дочери, – что у этой самой половины его – довесок. Но зато есть своя квартира. Что радует!

– Какой такой довесок? – спрашивала дочь.

Оказалось, что у новой Гениной пассии, Ирины Стекловой, был семилетний сын Виталик, которого Зинаида Матвеевна рассматривала не иначе как довесок.

Оснований и поводов для праздника было хоть пруд пруди – осталось только решить, кого позвать да где отметить.

Поначалу Зинаида Матвеевна хотела собрать молодежь – то есть всю Аврорину и Юрашкину родню до тридцати пяти лет, но, когда приплюсовала к грядущему банкету свой уход на пенсию, разошлась не на шутку, сняв какое бы то ни было возрастное ограничение гостей. Она позвала всех, кого можно было позвать, и даже тех, кого звать бы не следовало. Некоторые бесцеремонно напросились. Уж кого-кого, а бывшего мужа с его умалишенной женой она никак не собиралась приглашать, но те взяли и навязались сами.

– А почему это мы с Галюнчиком не можем прийти?! – возмущался Гаврилов на том конце телефонного провода. Он нервно плевался, механически отстукивая по столу костяшками пальцев. – Юрка и мой зять! Почему это я должен такое событие пропускать?! – попер он на бывшую жену, и той ничего не оставалось, как пригласить ненавистного Владимира Ивановича вместе с его сумасшедшей супругой.

Количество гостей зашкаливало за пятнадцать человек – было бы глупо собирать их всех в собственной квартире или дома у Метелкиных. Зинаида Матвеевна уж не рада была, что вообще все это затеяла. Она каждый вечер перед сном пересчитывала, кто придет на их «скромный» праздник в кругу семьи, и ужасалась все больше и больше, не понимая – или семейный круг у них такой многочисленный, или большое число людей хочет воспользоваться ее сердечной добротой, прийти и пожрать на халяву.

– Что ж это такое получается? – бормотала в полнейшей растерянности Гаврилова и за две недели до празднества решилась все-таки сесть за стол и «перещелкать» на счетах (вспомнив былые времена) всех приглашенных. – Я – это раз! – И Зинаида Матвеевна профессионально запульнула костяшку с правой стороны в левую. – Геня – это два, Ирка Стеклова, его девица, – три, Аврорка – четыре, Юрашка – пять, его семья... Бат-тюшки! – ужаснулась она, метнув влево сразу три кости и решила посчитать всех родственников и знакомых Метелкина, которые изъявили желание отметить его возвращение из рядов Советской армии. А именно его троюродную сестру Таню со своим парнем, армейского друга Федора с женой Кирой, и, кажется, все. А наших-то, наших сколько!

Да, большинство приглашенных было именно со стороны самой Зинаиды Матвеевны. Право же, ну не могла ведь она обойти своих братьев и сестер – Василия Матвеевича с тихой, кроткой женой его Полиной... Если позвать Василия, то как не пригласить Павла Матвеевича, несправедливо отсидевшего в лагерях восемнадцать лет? А семья у него большая! Ирина Карловна – верная супруга, которая сумела пережить эти страшные восемнадцать лет и дождаться мужа. Поистине героическая женщина! Ну как их не пригласить?! Грех, да и только. Их дочь опять же, Виолетта Павловна, тридцати семи лет, что работает в ДЭЗе диспетчером, – всеми уважаемый человек! Не может же она прийти одна! Без своего любимого мужа – Андрея Михайловича Дробышева, автомеханика с золотыми руками! Эти наверняка прихватят с собой пятнадцатилетнюю дочь Людочку – куда они без нее!

– Нет, Павла с семьей просто невозможно обойти стороной, – пробормотала Зинаида Матвеевна себе под нос и добавила мечтательно, обращаясь к деревянным счетам: – И потом, у них дача под Москвой! Как хорошо поехать туда летом с Ариночкой отдохнуть!

И тут она вдруг вспомнила о Милочке – своей несчастной тридцатилетней племяннице, художнице – дочери покойной старшей сестры Антонины. Миленок до сих пор никак не могла выйти замуж, все рисовала агитплакаты для столичных фабрик и заводов.

– Это мой долг! – патетично воскликнула Гаврилова, легонько ударив кулаком по пышной, необъятной груди. – Долг тетки позвонить ей и настоятельно попросить прийти! И Любахе тоже надо бы позвонить! Ой! – И она схватилась за голову от отчаяния и безысходности. Ведь если придет ее вторая племянница, Любаха, то с ней, несомненно, увяжется Иван Матвеевич – младший брат Гавриловой, жизнь которого омрачена жуткой трагедией: в самом начале войны он был случайно подстрелен своим товарищем и комиссован по тяжести ранения. И все бы ничего – мало ли что может быть на месте театра военных действий?! Но весь ужас был в том, что Иван Матвеевич втемяшил себе в голову, что именно он, и никто иной, должен был сорвать с рейхстага поганое фашистское знамя. Однако судьба-злодейка распорядилась иначе. Это не давало брату Зинаиды Матвеевны покоя и по сей день – стоило ему только пропустить рюмашку-другую, как он начинал то плакать, то смеяться, с неподдельной злостью выкрикивая в промежутках:

– Я всю войну прошел! А до Берлина не дошел! Почему? Почему не я сорвал с рейхстага поганое фашистское знамя? Я вас спрашиваю!

Засим следовала песнь. Иван Матвеевич всегда исполнял одну и ту же, со страстью, с нескрываемой патетикой, громким каркающим голосом, от которого у Зинаиды Матвеевны моментально начинала раскалываться голова, а у Василия Матвеевича тут же возникало непреодолимое желание дать брату в морду (он обычно так прямо и говорил: «Я ему щас по морде дам! Он у меня допоется!»). Естественно, Иван Матвеевич не мог оставить дома свою супругу – Галину Тимофеевну, которая преподает химию в старших классах и которой буквально проходу не дают ее ученики. Да-да, Галина Тимофеевна – та, которую Гаврилова застукала с Владимиром Ивановичем в маленькой комнате еще на старой квартире на поминках собственной матери в самый что ни на есть кульминационный момент сексуального наслаждения. Но дело это давно минувших дней – двенадцать лет прошло с тех пор, так что Зинаида Матвеевна забыла о том неприятном инциденте, выкинув его из памяти навсегда.

– Хорошо хоть Любаха развелась со Славиком! Одним ртом меньше, – с облегчением вздохнула она.

Любашка действительно развелась с мужем год назад – с тем самым Славиком, который, влюбившись в нашу героиню на море, все просил ее руки, обещал подождать, поскольку Авроре тогда еще не исполнилось восемнадцати. Но Любахе удалось быстро и без особого труда охмурить молодого человека, забеременеть от него и в конце концов женить его на себе. Славик такой супружеской жизни, какая у него сложилась с Любовью, не мог увидеть даже в кошмарном сне – вечные капризы, недовольство, а главное – яйцо вкрутую на завтрак и котлета за тринадцать копеек после работы на ужин – это, пожалуй, может вынести лишь один человек – Любашкин отец, Иван Матвеевич. Он настолько любил свою супругу – неверную химичку, чтил ее, сдувая с нее пылинки, что терпел все: и скудные завтраки с ужинами, и пальто, купленное сразу после войны, которое он донашивал до конца дней своих, – залатанное, зашитое несколько раз по подмышечному шву, с подобранными в тон лоскутами.

Славик же не настолько обожал Любаху – его всегда преследовала навязчивая мысль, что любил и любит он вовсе не ее, а ее двоюродную сестру – Аврору. Поэтому ровно через две недели после рождения сына Димули (когда жизнь заметно усложнилась и он перестал получать свои законные яйца с котлетами) он собрал чемоданчик, поцеловал отпрыска в лоб и, шепнув ему: «Сын! Когда вырастешь, поймешь отца и не осудишь», ушел прочь из семьи.

И тут вдруг, подобно штыку, мозг Зинаиды пронзила мысль о младшей сестре Екатерине Матвеевне – любительнице красного крепленого вина, легкомысленной, нечистой на руку женщине. Помимо того что она всю жизнь пропорхала, как стрекоза, то сдавая, то забирая обратно из детского дома своих троих детей, прижитых от обожаемого Леньки Дергачева, за которого она так и не вышла замуж; кроме того, что нигде никогда не работала, она еще умудрилась однажды упереть у Гавриловой ее единственный серый рабочий костюм. Эту попробуй не пригласи! Такой скандал закатит, сраму не оберешься. К тому же Зинаида Матвеевна понимала, что сестра сейчас, как никогда, нуждается в ее моральной помощи и поддержке. Дело в том, что два года назад от нее ушел Леонид – любовь всей ее жизни. Допившись до белой горячки, Дергач, собрав что было ценного в доме в один внушительный узел, отправился на постоянное место жительства к Клавке – потерянной женщине, такой же пропойце, как и он сам.

Катерина по сей день не могла прийти в себя после столь жесточайшего и неожиданного удара судьбы. Она стала плакать еще чаще, чем прежде, заливая свое горе дешевым портвейном, она выла, причитала, но... Все это не помешало ей начать свою трудовую деятельность в тот год, когда Зинаида Матвеевна, уйдя на заслуженный отдых, ее благополучно завершила, – устроившись ночным сторожем на овощную базу.

– И ее позову, – махнув рукой и удивляясь в душе своему поистине неисчерпаемому благодушию, решила Гаврилова. – Только вот стоит ли приглашать Тамарку Кравкину? Зачем она нужна? – размышляла она. Не выдержала и позвонила дочери: – Аврор, я вот все думаю, надо ли нам Тамарку-то приглашать?

– А почему нет? – удивилась Аврора. – Она моя лучшая подруга, она приезжала, поздравляла меня с рождением Арины, кучу пеленок подарила! Почему ж ее не звать-то?! Томка – моя единственная подруга!

– Это хорошо! Вот это хорошо!

– Что «хорошо»?

– Что единственная! – воскликнула Зинаида Матвеевна и, бросив трубку, загнала еще одну костяшку справа налево. – Итого... Итого... – Гаврилова зажмурилась – ей страшно было смотреть на счеты, которые отражали приблизительное число приглашенных гостей. – Двадцать семь! Ой! С Аришенькой двадцать восемь! Ой! Не могу! Ща сердце лопнет! – воскликнула она и ринулась на кухню, капать корвалол. – Бат-тюшки! Чего это я натворила-то! Во дура-то! Не жилось спокойно! – И она маханула полпузырька неразведенных сердечных капель. – Ох! Несчастная я, несчастная! Сама себе горе устроила! – охала Зинаида Матвеевна и, открыв рот, отчаянно замахала ладошкой. – Ведь вот надо же: чего хорошего, дак помалу, а плохого, дак с лешего!

Отменить банкет, дать задний ход Гаврилова никак не могла, поскольку о вечеринке знали почти все потенциальные гости. Они затаились и с нетерпением ждали приглашения. Поэтому хотела ли этого Зинаида Матвеевна, нет ли, но ей нужно было как-то выходить из сложного положения, надо было где-то собрать всех вышеприведенных родственников и знакомых. Бедная женщина понимала, конечно же, что ни в ее с Геней, ни в метелкинской квартирах двадцать восемь человек (ну хоть ты тресни!) не поместятся.

К счастью, выход из трудного положения был найден!

Через день после подсчета гостей совершенно раздавленная и уничтоженная Зинаида Матвеевна ехала с рынка на троллейбусе, как вдруг взгляд ее остановился на ресторане «Ромашка». Она, недолго думая, сошла со своего места и, бесцеремонно растолкав пассажиров, выскочила на ближайшей остановке. В ее голове еще не успела сформироваться какая бы то ни было определенная мысль, но она, подгоняемая поистине собачьим чутьем, неслась к ресторану «Ромашка». Влетев внутрь, Гаврилова незаметно прошмыгнула в кабинет директора заведения товарища С.С. Дуршлакова (о чем свидетельствовала черная пластмассовая табличка по правую сторону от двери с золотыми, кое-где стертыми уже буквами) и долго, нудно, чрезвычайно запутанно рассказывала ему о своих многочисленных родственниках, о вечеринке, о рождении внучки – короче говоря, обо всем, кроме самого главного.

– Гражданочка! Так я не понимаю, что вам от меня нужно? Чем я-то вам могу помочь? – удивился С.С. Дуршлаков.

– Да где ж я их всех, халявщиков-то этих, размещу?! – взорвалась Гаврилова. – Двадцать восемь человек-то, поди, ни в одну двухкомнатную квартиру не поместятся!

– Ах! Так, стало быть, вы все вели к тому, чтобы организовать банкет у нас, в «Ромашке»? – сразу обрадовался директор.

– Ну конечно! Я даже из троллейбуса специально не на своей остановке вылезла. Мне до дому-то еще ехать и ехать! Уж не откажите, товарищ С-С-Дуршлаков! – слезно попросила она, проглотив по незнанию имя и отчество директора одной из точек общепита столицы средней руки.

– С удовольствием! Меня зовут Семен Семеныч. А вас?

– Зинаида Матвеевна, – краснея, представилась Гаврилова.

– Давайте-ка определимся, уважаемая Зинаида Матвеевна, насчет того, как кого рассадить. От этого, уверяю вас, зависит, если можно так выразиться, качество и исход вечеринки. Потом побеседуем относительно закусок, горячих блюд, десертов и напитков...

– Семен Семенович... – замялась Гаврилова, теребя стрелу зеленого лука, что торчала из ее синей в желтый горох тряпичной хозяйственной сумки. – А нельзя было бы сначала договориться о цене... Не знаю, потяну ли я... – прибеднялась она. И Дуршлаков (видать, знаток своего дела) принялся объяснять ей, как лучше поставить столы да какие напитки подавать в начале банкета, чтобы гости сразу «не скопытнулись», а какие в середине, что лучше пить «под рыбу» и какие вина «под мясо». Он говорил и говорил, игнорируя столь волнующий Гаврилову вопрос о цене всего этого «удовольствия», в результате чего та окончательно потеряла бдительность и полностью доверилась товарищу С.С. Дуршлакову.

Когда же цена (спустя час) была им все же названа, Зинаида Матвеевна как-то непроизвольно съехала со стула, но быстро очнулась и, схватившись за левую грудь, воскликнула:

– Ой! Бат-тюшки! Это ж какая бешеная деньга! Откуда ж у меня столько?! Ох! Не могу, щас сердце лопнет!

Аврорина мамаша поныла-поныла, поохала-поохала, но согласилась, потому что иного выхода у нее не было – не могла она ударить в грязь лицом перед своей многочисленной родней и знакомыми!

* * *

Наконец все было готово – в зале ресторана «Ромашка», переделанном несколько лет назад из кафе (того самого, кстати, где Вадик Лопатин – первая любовь нашей героини – отметил свой прощальный вечер перед отъездом в Мурманск, позвав Аврору с Иркой Ненашевой), стояли столы, составленные буквой П; по углам и стенам были еще столики для посетителей, никак не связанных с приглашенными гостями Зинаиды Матвеевны.

Ряд бутылок выстроен, закуски наметаны, крахмальные салфетки торчат с готовностью, ожидая следов губной помады и жирных пальцев.

Стулья – вжик-вжик. Громкие приветствия, неловкое молчание, невразумительное мычание, вроде «м-м-м» и «тек-тек», одинокий смешок, всеобщий гогот, радостные возгласы, крепкие дружеские объятия, счастливые возгласы наподобие «Сто лет не виделись!» или «Как мы рады!».

В восемнадцать тридцать уже все гости заняли свои места (все, кроме счастливой пары – Владимира Ивановича с Галиной Калериной), с жадностью глядя на закуски с бутылками – глядя, но не решаясь пока взять в руки столовые предметы и приступить к полнейшему и абсолютному уничтожению угощения. Да и с первым тостом некоторое время все никак не могли определиться. Это и понятно! За что, за кого пить? За обойденное вниманием рождение Арины, за возвращение Метелкина из армии, за Зинаиду Матвеевну и ее уход на пенсию, а может быть, за Геню с Ириной Стекловой? Народ сидел в нерешительности – все были как-то скованы и напряжены. Пока...

Пока в зал не ворвался Владимир Иванович с Калериной. Он был в своем синем костюме-тройке. На животе его поблескивала серебряная цепочка часов. Она – в кримпленовом платье мышиного цвета с огромными драконами цвета разбавленной воды из-под вареной свеклы, которое было явно чужое, подаренное кем-то: оно сильно стягивало большущий живот Галины, а линия плеч затерялась где-то ближе к локтевым сгибам.

Гаврилов долго думал да размышлял, как бы ему поэффектнее появиться на вечере. И тут, как это обычно случалось, ему в который раз помогла книга. Накануне Владимир Иванович открыл томик А.С. Пушкина и случайно наткнулся на следующие строки из «Евгения Онегина». Он с чувством продекламировал их Калериной, которая сидела рядом, поджав ноги, и вязала очередную шапочку из ровницы.

– Галюнчик! Ты только послушай! Послушай, какая прэлесть! Театр уж полон; ложи блещут; партер и кресла, все кипит... Так, так, взвившись, Занавес шумит... Стан совьет... Ага, ага! И быстрой ножкой ножку бьет... Шедевриално! – бормотал он себе под нос. – Вот! Гляди-ка, Галюнь! Вот! Послушай! Все хлопает. Онегин входит, идет меж кресел по ногам, двойной лорнет скосясь наводит на ложи незнакомых дам... Ну и дальше. Мы так и появимся на банкете! Как Онегин! Позже всех. Хлопнем дверью, передавим всем ноги и сядем на свои места. Все-таки Пушкин – гений! Не зря я внучку в честь его няньки назвал! А, Галюнчик?!

– Ой, да уж ладно тебе, Гаврилов. Ноги ты отдавишь... – проговорила Калерина, невообразимо медленно вывязывая изнаночную петлю.

Владимир Иванович с силой захлопнул после себя дверь, так что гости даже вздрогнули.

– Здравствуйте, товарищи! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук, – громогласно воскликнул Гаврилов, отбивая мелкую дробь по спине своей любимой. – Знакомьтесь, это моя жена, Галина Калерина! Замечательная женщина, настоящий ангел во плоти! – сказал он и потащил «замечательную женщину» к столу отдавливать присутствующим ноги. – А что сидим, как на похоронах? Почему не пьем? А? – И Гаврилов, плюхнувшись напротив своей бывшей жены, которая, стоило ему только войти, заерзала на стуле, покраснела – засуетилась, одним словом. – Садись рядом, Галюнчик, не стесняйся, будь как дома... Выпьем, други мои! – с ходу выдал он.

– За что? – спросила Зинаида, покачивая Аришу на коленях. Гаврилов встал, хотел было предложить присутствующим осушить бокалы за себя, такого неповторимого, милого, наидобрейшего человека, но передумал и выпалил возмущенно:

– Тоже мне! Выпить, что ль, не за что?! Было б чо выпить, а за что – мы всегда найдем! Правда, товарищи? – И «товарищи», бурно поддержав его, сразу как-то расслабились; смущение, неловкость, скованность – все как рукой сняло. – За мир во всем мире! – не задумываясь, провозгласил Гаврилов, маханул рюмку водки и, усевшись на место, принялся с необычайной нежностью обхаживать «умалишенную». – Галюнчик, какой тебе салатик положить? Этот? Вон тот? Сейчас! Может, колбаски хочешь? Да не стесняйся! Тут же все свои!

Что творилось в душе Зинаиды Матвеевны! Она была готова убить этого вихрастого Галюнчика с мутными, отсутствующими глазами и неправильным прикусом, а потом и бывшего мужа.

Гости разделились на небольшие группы по интересам. Семейство Павла Матвеевича (того самого, что провел безвинно восемнадцать лет в лагерях) без зазрения совести тащило со стола все, что можно было стянуть: нарезанную колбасу, ветчину, Виолетта даже умудрилась спереть бутылку водки и, положив ее на дно сумки у ноги, принялась рассказывать о своей тяжелой работе в ДЭЗе.

Семейство Ивана Матвеевича больше налегало на еду – такое впечатление, что все они голодали до этого вечера суток сорок, не меньше.

Геня недовольно бубнил себе под нос:

– Нет! Ну надо же! Надо ж было Мефистофеля позвать! – «Мефистофелем» Аврорин брат всю жизнь звал Владимира Ивановича и вообще всех мужчин, к кому испытывал крайнюю неприязнь.

– Ой, Генечка, ну что ты! Дорогой мой, золотой! Отдыхай! – грудным, красивым голосом сказала Ирина Стеклова, новая его пассия. Ира была высокой симпатичной женщиной, с модной стрижкой, прямым (ото лба) носом. Она любила хорошо одеться, вкусно поесть, никогда не отказывалась выпить, однако, несмотря на свой неумеренный аппетит, Стеклова не производила впечатления толстой или склонной к полноте. Может, потому, что с юности привыкла ходить прямо, втянув в себя живот?.. Она любила посмеяться, любила мужчин. Все у нее были «дорогушами», «солнышками», «золотками». Одним словом, Ирина казалась удивительно легким и веселым человеком. Что на самом деле любила эта женщина и что в действительности она думала о «дорогушах» и «золотках», одному богу да ей было известно.

– А я ведь уже была в этом кафе! – прошептала Аврора на ухо своей подруге Тамаре Кравкиной.

– Да? Когда это? – спросила та, уписывая один за другим кругляшки любимой «любительской» колбасы.

– Давно. Еще когда в школе училась. Меня сюда Вадик Лопатин приглашал, – печально вздохнула Аврора, вспомнив свою первую, такую светлую и чистую, любовь. – Он подарил мне фигурные коньки в тот день и привел нас с Ненашевой сюда...

– А теперь-то он где? – Тамара вылупила свои рыбьи глаза.

– Вадик уехал с родителями в Мурманск. А где он теперь, не знаю... Тамар! Давай выпьем!

– Давай! – И Кравкина, закусив водку соленым огурцом, проговорила с недовольством: – Слушай! Этот Вовчик, ну помнишь, я тебе о нем рассказывала?..

– Твой двоюродный брат?

– Ну да, который с Урала к нам погостить приехал!.. Дурак какой-то! Ты не представляешь, как он мне надоел! Видите ли, покажи ему Москву! Я езжу везде с ним, как идиотка, а он ходит за мной, словно тень, и ты знаешь, Аврор, вот ну ни на что не смотрит! Уставится мне в спину и сверлит ее, и сверлит! Ужас какой-то! Скорее бы обратно уехал!

– Может, он в тебя влюбился?

– Ты что?! С ума, что ли, сошла? Он мне совсем не нравится. Ну вот ни капельки! Да и потом брат он мне, хоть и двоюродный, но все же брат.

– Зин! Ты послушай меня, пока Полина-то отошла, – обратился к Гавриловой ее старший брат Василий Матвеевич.

– Что такое? Что случилось? – спросила она.

– Вот именно, что случилось! Влюбился я опять, Зин!

– Да что ты, Вась, ей-богу! Ты хоть бы уж на старости лет Полю-то не терзал! Такая ведь хорошая женщина!

– А что я могу с собой поделать? Ну что? Любовь – дело такое... Сердцу-то не прикажешь!

– Ой, Василий, вечно ты...

– Да ты послушай, послушай! Мая (ее Майкой звать) на пятнадцать лет моложе меня, но ты знаешь, Зин, по-моему, она готова ответить мне взаимностью... – начал было Василий Матвеевич, как вдруг в этот момент его младший брат Иван, пропустив роковую для себя рюмку, каркнул во всю глотку, подобно вороне из крыловской басни:

– Я всю войну прошел! А до Берлина не дошел! Почему? Почему не я сорвал с рейхстага поганое фашистское знамя? Я вас спрашиваю!

Все вдруг замолкли и посмотрели на него.

– Да-да! Я вас спрашиваю! Почему, почему не я сорвал... – Тут Иван Матвеевич не выдержал и заплакал.

– Ну, началось! – яростно прошипел Василий Матвеевич. – Слушай, Зинаид! Вот терпеть этого не могу! Как начнет одно и то же, одно и то же! Сил никаких нет! Зин! Ну честно, я ему щас по морде дам!

– Не надо, Васенька, не надо! Что ты! Ты ж его знаешь – психанет, еще, чего доброго, драку затеет! – успокаивала брата Гаврилова.

– Дур-рак! Ты смотри, смотри, щас петь начнет! – злобно предрек Васенька.

– Ванечка, не надо, перестань, не порть людям праздник! – увещевала мужа супруга – химичка Галина Тимофеевна. Любаха воспользовалась моментом и залпом маханула полстакана водки.

– А я что? Я разве кому-нибудь что-нибудь порчу? Не-ет, – протянул Иван. – Я просто спросил. А так, я ж тоже веселюсь, – и он захохотал, утирая слезы. – Веселюсь со всеми вместе! – И Иван Матвеевич с нескрываемой патетикой и страстью запел свою любимую песню: – Др-р-рались по-гер-ройски, по-р-р-русски два друга в пехоте морской. Один пар-р-ень бы-ыл калужский, др-р-ругой паренек – костромской...

– Ой, какая я несчастная женщина! – в унисон ему заголосила младшая сестра Екатерина. – До чего дожила? Осталась одна-одинешенька на старости лет! Дергач меня не любит! Дети не уважают! Все куда-то разъехались! Толька, старшенький, сидит, Аркадий бросил мать – уехал в Томск! Верка оказалась профурсеткой! Ой! Не могу! Дайте скорее выпить! – Хлобыстнув два фужера любимого крепленого вина, Катерина была готова к выяснению отношений. – Зин! Вот хоть ты-то любишь меня?

– Люблю, люблю, – отмахнулась та.

– Ни черта ты меня не любишь! Я знаю, ты Антонину больше любила! А теперь врешь!

– Не трогайте мою маму! – истерично заголосила Милочка-художница, плакатистка, круглая сирота. – Ее давно нет с нами! И нечего обливать грязью ее светлое имя!

– Ты наедайся, Миленок, наедайся, – посоветовала племяннице Зинаида Матвеевна. – Ведь дома-то, поди, ничего себе не готовишь? Поди, голодаешь! О-он какая худая!

– Ой! Зинаида у вас все так вкусно, так вкусно! – прокричала Калерина. – Прямо как в больнице!

– Э-эх! Галюнчик ты мой! – умилился Владимир Иванович, а его бывшая жена вдруг как заорет:

– Это у меня-то как в больнице?! Это, выходит, я дорогих гостей больничными харчами потчую?! – возмутилась Зинаида, а рядом разыгралась еще одна семейная сцена.

– Куда пошел? – воскликнула Ульяна Андреевна, вцепившись мертвой хваткой в рукав Алексея Павловича.

– В туалет. А что – нельзя? – спросил тот и прищурился.

– А зачем чекушку взял?

– Клизму поставлю.

– Что? Клизму? Зачем? Золотой вы мой! – удивилась Ирина Стеклова, и Юрин отец подробно принялся расписывать ей положительные стороны сего мероприятия.

– Вот так вот. И геморрой излечил полностью! – похвастался он в заключение своего рассказа.

– Да что вы говорите?! Неужели этим способом можно вылечить такое неприятное заболевание?

– Не-есомненно, – подтвердил он, – ранки-то от спирта зарубцовываются, затягиваются, – растолковал Метелкин-старший и рванул в уборную.

Парамон Андреевич сидел тихо – ни с кем не разговаривал, ел мало и вовсе не пил, все о чем-то думал сосредоточенно.

Юрик с другом Федькой вспоминали армейскую жизнь, перебивая и перекрикивая друг друга.

– Не, а ты помнишь, помнишь! – возбужденно кричал Метелкин. – Как Штаркина товарищ полковник спрашивает: «Ты почему, гад, лавровый лист в суп не кладешь?»

– Ха, ха, ха, – загоготал Федор. – Ага, ага! Не жрут, говорит, вот и не кладу. Чо, говорит, добро переводить! Ха, ха, ха!

– Дай пять! – И, заливаясь смехом, Юрик с готовностью подставлял пятерню, Федя лупил по ней своей. После этого оба несколько успокаивались, весьма довольные друг другом, пропускали по стопке, потом Федор, снова привскочив, с неизъяснимой радостью выкрикивал:

– А помнишь! Помнишь, как Якушев нажрался, а наш Квасько ему: «Рядовой Якушев, выйти из строя! Опять вчера нажрался, как свинья! Если б не пил, давно б сержантом был!..»

– Точно, точно! Ха, ха, ха! – поддерживал товарища Юрик, потирая ладони. – А Якушев ему: «Да плевать мне на сержанта! Я, когда выпью, генералом себя чувствую!» Ха, ха, ха! – хватаясь за живот, покатывался со смеху Метелкин. – Дай пять! – И они снова били по рукам.

– А помнишь Коряжку-деревяшку?! – потеряв контроль, прокричал радостный Федя.

– Да тихо ты! Ты чего?! – Юрик огляделся по сторонам – казалось, он был испуган. – Пошли, курнем, выйдем, что ли, – предложил он, но друг не унимался:

– Ой! Ну и страшна же она была! Жуть! Сейчас как вспомню, так мурашки по телу. А помнишь, помнишь, Якушев говорил, да вы ей платок на лицо накиньте, и все дела – баба как баба! И действительно! Ведь никакой разницы! Юран, ты разницу почувствовал?

– Ты чо! Совсем, что ль?! У меня тут жена сидит! Хорош язык распускать! – злобно проговорил Юран, с беспокойством глядя на Аврору, но та, кажется, ничего не слышала – они с Кравкиной покатывались со смеху, пуская носом пузыри шампанского. Кира, супруга Федора, что-то сосредоточенно искала в своей тарелке, ковыряясь вилкой – ей тоже было не до мужниных воспоминаний.

Владимир Иванович вел себя как образцовый, примерный муж... Он обхаживал Галину, кудахтая, подобно наседке, у которой только что вылупились птенцы:

– Галюнчик, можт, винца? Или поесть еще хочешь?

– Гаврилов, ты ж знаешь, я не пью! – отвечала Калерина, навалившись на красную рыбу.

– Ага, ага, Галюнчик. Ты у меня и так всегда как пьяная! Давай, давай, не робей, а то закуски-то скоро унесут – ешь, Галюнчик, наворачивай!

Владимир Иванович шептал жене что-то на ухо, щипал ее под столом – Калерина подскакивала и, стыдливо улыбаясь, говорила смущенно, уставившись в одну точку:

– Ой! Гаврилов! Хи, хи! Перестань!

Но после «лишней» рюмки поведение Владимира Ивановича, как это обычно случалось, переменилось, повернулось на все сто восемьдесят градусов, если, конечно, поведение возможно исчислять градусами. Тут возникает вопрос о градусах: какими градусами измеряется этот самый поворот гавриловского поведения – теми, которыми измеряют дуги и углы, или же концентрацию выпитой им водки... Впрочем, суть не в этом. После «лишней» для экс-супруга Зинаиды Матвеевны рюмки он вдруг повел себя так, словно не было рядом его дражайшего Галюнчика, этой замечательной женщины, ангела во плоти.

Владимир Иванович нарочно уронил носовой платок и полез за ним под стол. Там, в темноте, он нашел толстые, родные ноги бывшей жены, которые ни с чьими другими не мог перепутать, и начал очень обстоятельно поглаживать сначала ее левое колено, потом правое. Зинаида Матвеевна, ощутив ни с чем не сравнимое блаженство, принялась подпрыгивать на стуле и хохотать от неожиданно привалившего счастья и щекотки:

– Ой! Хи, хи! Хи, хи, хи! Ой!

– Какой красивый ребенок! Какая девочка хорошенькая! – крикнула Калерина, подумав, что Зинаида Матвеевна таким образом заигрывает с малышкой. – Аришечка, Аришечка! Пойдешь на ручки к тете Гале?

– Вы что, не видите, спит робенок?! Ой! Хи, хи! Ха, ха! – Зинаиде Матвеевне снова стало щекотно, она подпрыгнула, и на весь зал, заглушая голоса присутствующих, раздался истошный крик Арины. – Ну вот! Взяла и разбудила! Спала спокойно девочка! Так нет, надо было влезть! Аврора! Я пошла домой! Аришенька капризничает! – прогремела Зинаида Матвеевна, пытаясь перекричать внучку. – Товарищи! До свидания! Желаю вам всем приятно отдохнуть!

– Зинаид! Ты куда?

– Куда это ты, Зин? – недоумевали гости.

– Время-то полдевятого! Ариночке спать уж пора, домой поеду! – сказала она и с сожалением встала из-за стола, метнув полный ярости и негодования взгляд на свою соперницу – ангела и замечательную женщину.

Гаврилов моментально вылез с лицом вареного рака и метнулся за бывшей женой вон из зала, бросив своей настоящей супруге:

– Галюнчик, я щас! Я только внучку провожу и приду!

– Иди, иди, Гаврилов, – равнодушно молвила та.

– Чудо, а не женщина! – восторженно воскликнул Владимир Иванович.

– Вот и сиди со своим чудом в перьях! Нечего нас с Аришенькой провожать! – прошипела Зинаида Матвеевна и крикнула дочери: – Аврора! Застегни последнюю пуговицу!

– Что? – удивилась та.

– То! Последнюю пуговицу, говорю, на кофте застегни!

– Ой! Тетя Зиночка, я с вами! Мне еще сегодня нужно эскиз закончить! – увязалась за Гавриловой сирота, художница-плакатистка Милочка.

Пока она получала одежду в гардеробе, Владимир Иванович с жаром шептал бывшей жене:

– Зинульчик! Если б ты знала, каменная женщина, как я по тебе томлюсь и скучаю! Может, встретимся, как в старые добрые времена?

– Паскудник ты, Гаврилов! – фыркнула та в ответ и чуть было не заплакала.

– Зинульчик! Ты ведь мне ночами снишься и снишься! Снишься и снишься! То так ножку выставишь, то эдак! Соблазнить все меня пытаешься!

– Иди к своей умалишенной! Она ж у тебя ангел! – ревниво взвизгнула Зинаида.

– А ты зачем в мои сны приходишь, чертовка? Я потом сам не свой хожу! Всю жизнь ты мне, Зинка, искалечила, истерзала ты меня всего! Всю душу мою чистую растоптала, исхаркала! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. – Он с горечью постучал по стене, выкрашенной в неопределенный цвет – то ли жухлых осенних листьев, то ли набухших, едва лопнувших весенних почек. – А что Галюнчик! Галюнчик – больной человек, кефир перед сном пьет. Каждый день. Сахара набузует и буль, буль, буль. Утром проснется, а живот еще больше! Что Галюнчик – она ж как ребенок! Вон как Аришка! У-тю-тю! Что ж ты так орешь-то, засранка?! – И он с большой нежностью посмотрел на внучку.

– Сам ты, Гаврилов, засранец! И нечего мне тут робенка обижать! Нечего девочку трогать! – рассердилась Зинаида Матвеевна, как вдруг ощутила у себя под юбкой пятерню бывшего мужа. – Дурак ты, Володь! – с сожалением проговорила она и принялась укутывать Арину.

Владимир Иванович в тот момент буквально разрывался на части – там, в зале, его ждало море спиртного и закусок, тут... Он мог бы навязаться проводить Зину с внучкой до дома и в конечном итоге вкусить почти забытую сладость удовольствия с бывшей женой. «Что делать? Что делать? Уйти или остаться?» – терзался Гаврилов.

– Пошли, Миленок! Ты сейчас до метро? – И Зинаида Матвеевна, посадив орущую во все горло Арину в коляску, поторопилась покинуть ресторан «Ромашка».

Гаврилову ничего иного не оставалось, как вернуться в зал и продолжить банкет.

Ах! Что же творилось в душе пятидесятипятилетней женщины, когда холодный, жгучий ветер обдал ее разгоряченное лицо! Счастье! Она снова умудрилась поймать за хвост это ускользающее, неуловимое, такое зыбкое и переменчивое счастье! Снова перед ней блеснула надежда, пепел которой догорал в ее душе – будто зимний северный ветер, влетев Зинаиде Матвеевне в рот, разжег, распалил последние его тлеющие искорки. И опять полыхнул с новой силой огонь любви в ее сердце к бывшему супругу – психопату, холерику, скандалисту и непроходимому бабнику. И замаячили в сознании Гавриловой приятные ожидания – сладостные до того, что голова кружилась, язык немел. Стало быть, наслаждению, испытываемому ею в любовных утехах с Гавриловым после развода вплоть до его бракосочетания с умалишенной, все же суждено повториться! Значит, есть ради чего ходить по этой бренной земле, воспитывать Арину, питаться, одеваться, жить, наконец!

Именно в таком – превосходном, несколько возбужденном и окрыленном – состоянии духа Зинаида Матвеевна пришла с внучкой к себе домой.

В ресторане же «Ромашка» происходило следующее.

Подали горячее. На полукруглую сцену выскочил солист, а за ним четверо музыкантов в васильковых костюмах. Народ, что сидел вдоль стен и по углам зала, вскочил как по команде и принялся старательно танцевать.

Иван Матвеевич стал невпопад подпевать ансамблю – они исполняли «Как прекрасен этот мир», он свою любимую «Дрались по-геройски, по-русски». Удивительно, но ему удавалось иногда и перекричать музыкантов.

Его старший брат Василий Матвеевич, не сдерживаемый теперь Зинаидой, решительно подошел к нему с твердым намерением набить морду.

Юрик с Федором смеялись до колик, периодически «давая друг другу пять».

Алексей Павлович Метелкин в четвертый раз направился в туалет, прихватив с собой пол-литровую бутылку пшеничной водки, решив увеличить дозу действенного лекарственного средства от геморроя.

– Куда опять? – поинтересовалась у мужа Ульяна Андреевна. Тот хитро кивнул в сторону двери и на полусогнутых, качаясь из стороны в сторону, отправился в вожделенное место. – Пошли домой! Хватит уже! Клизма ходячая! – Метелкина, резко поднявшись, подцепила безропотного Парамона Андреевича и последовала за мужем. – Мы ушли! Мы ушли! – на прощание прокричала она, но слова эти утонули во всеобщем гуле и заливистом пении молодого человека с длинными волосами в васильковом костюме.

Дабы избежать повальной драки, хитроумная Галина Тимофеевна тоже засобиралась:

– Пойдем, Ванечка, пойдем.

– Нет, – отрезал Ванечка в пьяном упорстве. – Я еще не выяснил! Я не понял еще!

– Чего ты еще не понял?

– Почему это не я! Не я сорвал с рейхстага поганое фашистское знамя?!

– Уводи его, Галин! Уводи, пока я ему по морде не дал! – угрожающе не проговорил, а прорычал старший брат Василий.

– Идем. Дома все поймешь! – уговаривала упрямого супруга Галина.

– Нет!

– Ваня, прекрати! Нас Димуля ждет!

– Димуля? – услышав о внуке, Иван Матвеевич сразу как-то преобразился, словно из колючки превратился в прекрасный нежный цветок.

– Конечно. Мы ведь обещали его от соседки в десять забрать. Как раз, пока доберемся...

– Пойдем, – блаженно каркнул Иван и, едва держась на ногах, последовал за женой.

Катерина Матвеевна сладко спала, положив голову на стол, рядом с дымящимся цыпленком табака.

Юрик в который раз ударил по Федькиной ладони, отсмеялся и предложил выйти покурить.

...Когда вернулся, в зале царил полумрак, громко играла музыка, длинноволосый солист пел на бис «Ты проснешься на рассвете...». Пары танцевали меж столиков медленный танец. Метелкин окинул взглядом сидящих за столом гостей и, не найдя среди них своей молодой жены, забеспокоился, занервничал. Неприятное чувство вдруг охватило его – Юрию показалось, что его обманули, провели, украли самое ценное – то, без чего он никак не может обойтись в жизни.

Он метался при свете мигающей новогодней гирлянды, которая в ресторане «Ромашка» сопровождала исполнение музыкальных хитов, выполняя функцию динамического цветового освещения. Метелкин кидался то к одной паре, то к другой, пытаясь отыскать среди танцующих свою жену, но терпения не хватило – он подлетел к Кравкиной, что сидела за столом и с наслаждением обсасывала цыплячьи косточки, и прокричал ей на ухо:

– Где Аврора?! – Тамара вздрогнула, бросила на пол кость от куриной ноги и равнодушно ответила:

– Да вон она, с парнем танцует.

– Где? – озверел Юрик. Он, несмотря на свое неприятное ощущение, ожидал услышать от Кравкиной, что Аврора отлучилась в туалет или что-нибудь в этом роде.

– Да вон, вон, недалеко от колонны. – И Тома ткнула пальцем в Аврору, которая танцевала с очень симпатичным молодым человеком. А рядом с ними Любашка повисла на незнакомом мужчине в очках с толстой роговой оправой.

– Подлец! – взорвался Юрик. Он за долю секунды приметил, сколь страстно партнер сжимает его (!) жену в своих грязных объятиях, с каким пылом смотрит на ее (или его, метелкинскую?) грудь. А когда Аврорин партнер то ли нечаянно, то ли специально провел ладонью (едва заметно, может, даже не касаясь вовсе) по ее спине, Юрий сорвался с места и, подлетев к ним, гаркнул:

– Ты чо, в морду захотел? Я тебе сейчас устрою! Гад! – И Метелкин неожиданно вдруг ка-ак даст незнакомцу изо всей силы прямо по носу.

– Юрочка, Юрашка! Ты что?! Что ты делаешь-то? – обалдела Аврора.

– Зачем поперлась с ним танцевать?! У тебя что, мужа нет?

– Он пригласил – я и пошла. А что в этом такого-то?! – изумилась она.

– Что такого? Что такого?! Я тебе дома объясню – что такого! Еще всякая дрянь будет мою жену лапать! Ручонки свои грязные к ней тянуть! – расходился Метелкин.

Он говорил с Авророй, не видя, что та самая «дрянь» уже оклемалась и, придя в себя, готовилась к ответному удару. Аврора же это заметила, но виду не подала – она, разозлившись на Юрика, ждала с интересом, что будет дальше и кто кому из них набьет морду.

– Ах ты, гад! – получив сдачи, застонал ревнивец. – Федька! Федька! Наших бьют!

– Юрочка, Юраш! Ты что! Успокойся! Не заводись! Оставь его в покое! – залепетала наша героиня, почувствовав близкую и неминуемую драку.

– Ах! В покое его оставить?! Значит, заступаешься за него, за этакую дрянь?! Может, ты ему и свой телефон уже успела дать? А? Или свидание назначила? Отвечай!

– Юр, ты что, дурак совсем? – спросила Аврора и, посмотрев на супруга, не смогла сдержать смеха – дикая, хищная, какая-то нечеловеческая ярость исказила его лицо настолько, что оно перекосилось на левую сторону, губы, будто сведенные судорогой, застыли в наглой ухмылке, а глазные яблоки вращались то по часовой стрелке, то против нее. – Ну ты у меня посмеешься, посмеешься, – пригрозил он ей и добавил: – Дома!

Метелкин вдруг схватил стул и запульнул им в обидчика. Вернее, метил он в него, а попал в Галину Калерину.

– Правильно, Юрк, так ему, – поддержал друга Федор, сидя на полу – у него не было сил не то чтобы поддержать армейского товарища, ему даже стоять на ногах-то стало тяжело, невмоготу.

– Совсем уже!

– Сейчас милицию вызовем!

– Кого-то ранили! – кричали в полумраке зала.

– Гал-люнчик! С тобой все в поряд-дке? – икая, спросил Владимир Иванович.

– Да, Гаврилов, в порядке. Чуть голову помяли только, – ответила самая замечательная женщина на свете.

– Ну эт-то ничего. Это щитай, что ничо не помяли! Правда, Гал-люнчик? Ведь у тебя головы-то нет?! А раз нет, как же ее помнешь? А? – спросил Гаврилов и снова икнул.

– Сматываемся! Федька! Держи наши номерки! Завтра шмотки подвезешь! – крикнул Метелкин и, подхватив свою легкомысленную жену на руки, ринулся прочь из ресторана. Поймав такси, он запихнул ее в машину, сам сел вперед и назвал шоферу адрес.

Приехав домой, супруги долго и довольно громко выясняли отношения.

– Ненормальный! Где моя одежда? В чем я теперь ходить буду?! – возмущалась Аврора.

– Нет! Стоило мне выйти на пять минут, как она уже с чужим мужиком обнимается! – вне себя от злости выкрикивал Юрик.

– Я не обнималась! Я с ним танцевала!

– Вот я не понимаю, – сдерживая себя изо всех сил, пытался говорить спокойно Метелкин. – Я не понимаю! Зачем с кем-то танцевать, когда я – законный муж – под боком?

– Ты не у меня под боком был, а у своего Федьки! Мы даже сидели в разных концах стола! И в кого ты стулом попал? В кого? Может, ты кому-то череп размозжил!

– Не будешь тискаться с кем попало!

– Тьфу! А выражения-то, выражения какие! Тискаться! Слушать противно!

– А мне смотреть на тебя было противно! А может, ты этому хмырику и правда свой телефон оставила? Ну-ка, отвечай?!

– Жаль, что не успела!

– Ах! Вот ты как! – воскликнул Метелкин, и Ульяна Андреевна с братом услышали дикий грохот в соседней комнате. Алексей Павлович не слышал ничего – он, закинув голову, храпел, заливаясь на весь дом.

– Что это у них там? – поинтересовался Парамон Андреевич исключительно ради приличия и снова принялся разглядывать простроченный только что шовчик.

– Ай! – Ульяна легкомысленно махнула рукой. – Милые бранятся, только тешатся.

– Ага, ага. Нет прока в любви без размолвок, как сказал, того-этого, один поэт, – поддержал Парамон сестру.

И они оказались правы: милые еще с полчаса «потешились», погромыхали, нанесли друг другу все мыслимые и немыслимые оскорбления. Засим последовала пятиминутная тишина и бурная ночь любви.

– Басенка моя! Я ж тебя люблю, – с придыханием то и дело повторял Юрик. – Ты ж моя и больше ничья. Зачем танцевать с хмыриком пошла? – спрашивал он и целовал, целовал – беспрестанно целовал Аврору.

– А я вот возьму и уйду от тебя! – задыхаясь в пылу страсти, заявила она.

– Да куда ты от меня денешься-то?! – крепко сжав любимую, исступленно бормотал он в пламенном экстазе.

На следующий день Федор с фингалом под глазом привез Метелкиным одежду.

– Кирка взяла! А я вообще ничего не помню! С кем-то дрался! Вишь, фонарь какой! – с гордостью говорил он.

Владимир Иванович, позвонив дочери после обеда, кричал с негодованием и возмущением:

– Это ж надо стулом по башке! А? Такого ангела обидели! Узнаю, что за падла, убью! – разорялся он.

Так (замечу, довольно бескровно и безобидно) закончился банкет в ресторане «Ромашка», устроенный Зинаидой Матвеевной в честь сваленных в кучу сразу нескольких наиважнейших семейных событий. А весной...

* * *

В середине мая наша героиня, как было сказано выше, сделав первый в жизни аборт и окончив скороспелые курсы ведения гостиничного хозяйства, поступила работать в гостиницу.

Ее первый рабочий день выдался по-летнему теплым и солнечным. Какое замечательное, чудесное и совсем не весеннее утро – даже легкий плащ, который она взяла с собой на случай дождя, не нужен! Воздух гулкий, будто бы предвещающий полуденную жару, пока свежий, пахучий – сколько в нем всего намешано! Едва уловимый запах теплой майской земли, липких, лопнувших почек на деревьях, ночного дождя; слабые веяния отечественного «парфюма» прохожих и... чего-то еще. Пожалуй, самого главного, волнующего – какой-то возбуждающей новизны.

С сегодняшнего дня все на свете изменится, все перевернется, станет по-другому, не так, как прежде, думала Аврора, спеша летящей походкой к троллейбусной остановке в своем крепдешиновом коротеньком платьице, лакированных лодочках, с серым плащом через локоть и сумкой из кожзаменителя. Она была прекрасна, как то самое утро, – свежа, молода, с длинным конским хвостом пшеничных волос, стянутых на затылке, стройная, чуть застенчивая, чуть взволнованная пугающей неизвестностью новой жизни...

– Басенка! Ну не обижайся! Садись! – услышала она позади себя треск мотоцикла и голос Юрика.

– Отстань!

– Чего, я зря мотоцикл, что ли, покупал? Садись!

– Отвяжись!

– У кака-ая! – протянул Метелкин и попробовал все сначала: – Да ладно тебе, Басенка! Не дуйся! Вот зачем, зачем тебе ресницы-то красить? Ну не дал. Не позволил! Муж я или нет?! Ну спрятал я эту твою мазилку. Потому что нечего для чужих мужиков красоту наводить! Придешь домой и накрасишься для меня! Садись! Не дуйся!

– Ага! Я в первый рабочий день должна чухонкой ходить! Дурак ты, Юрка!

– Да это ж потому, что я тебя люблю! Чо ты, не понимаешь, что ли?

– Отдай тушь!

– Не-а!

– Ну и подавись! – разозлилась Аврора и прыгнула в остановившейся троллейбус.

Она оторвала билетик и встала у заднего стекла. Увидев, как Метелкин в вишневом шлеме обгоняет грузовик, она счастливо заулыбалась, сердце в груди забилось часто-часто, а внутренний голос сказал: «И все-таки он любит! Любит меня больше всех на свете! Наплевать на тушь, на ненакрашенные ресницы», – подумала Аврора и повернулась спиной к окну.

Она вышла из троллейбуса, спустилась в метро, а через полчаса оказалась в центре Москвы. Она шла по оживленной улице к гостинице, что возвышалась, как маяк на берегу, как вдруг услышала сзади:

– Девушка, а девушка! А можно с вами познакомиться? Девушка, а девушка, давайте я вас подвезу?

– Нельзя, – сказала она, не оборачиваясь.

– Почему? Девушка, а девушка, как вас зовут?

– Да что вы пристали-то... – Тут Аврора обернулась и, увидев Метелкина в шлеме верхом на мотоцикле, который изменил голос до неузнаваемости, покатилась со смеху. – Ты что тут делаешь?

– Соскучился уж! Басенка! Дай поцелую!

– Юр! Я опоздаю! Нехорошо в первый день опаздывать-то!

– Опаздывать вообще нехорошо! Я никогда на родной станкостроительный не опаздываю! И вот результат! – серьезным тоном проговорил Юрик и кивнул на своего стального друга. Но тут надо внести некоторую ясность: Метелкин осуществил заветную мечту – он купил мотоцикл, но вовсе не на кровно заработанные деньги – часть он занял у дяди, часть ему дала мать, отец в ответ на просьбу сына лишь промычал что-то нечленораздельное и удалился в свое любимое место. – Ща, подожди, шлем сниму, а то неудобно! – Метелкин, прижав к себе жену, одарил ее таким долгим и нежным поцелуем, будто провожал не на работу, а в кругосветное путешествие.

– Ну ладно, Юр! Я точно опоздаю! – воскликнула Аврора, хотя ей ужасно не хотелось уходить. Она бы с удовольствием села сзади Юрика, обхватила б его мощный торс и укатила с ним хоть на край света.

– Ты меня любишь? Скажи!

– Юр! Пусти! Говорю ведь – опоздаю! – Аврора вытаращилась на Метелкина – она уже действительно боялась опоздать.

– Скажешь, отпущу!

– Люблю!

– Скажи нормально-то! Юрка, я, мол, тебя люблю больше всех на свете!

– Юрка, я, мол, тебя люблю больше всех на свете! – как попугай повторила она. – Ну отпускай! На нас люди смотрят!

– Плевать! Я б тебя встретил, но боюсь, не успею. У меня завтра смена заканчивается в одиннадцать утра – у тебя в десять.

– Да ладно, сама доберусь. Пока. – И Аврора ринулась к высотному зданию.

– Аврора Владимировна Метелкина! Я тебя люблю! – прокричал Юрик так, что вся улица узнала о его чувствах.

Наша героиня, буркнув под нос: «Вот чокнутый!» – влетела в фойе гостиницы совершенно счастливая и уверенная в том, что человек, которого любит она, испытывает к ней не менее теплые и нежные чувства.

Оглядевшись по сторонам, Аврора вдруг ощутила себя маленькой песчинкой в этом огромном мире. Все ново было тут – неслыханная роскошь, которой она отродясь не видела, разве что в детстве, в Большом театре. Всюду дорогие ковры, дорожки, приглушенные голоса, крутящиеся кресла, дубовые стойки, потрясающие люстры из настоящего хрусталя, незнакомая речь, мужчины в шикарных костюмах и дамы... Дамы в таких нарядах, каких не встретишь, гуляя по Таганской площади!

– Мне бы в отдел кадров... Моя фамилия Метелкина, – робко сказала Аврора швейцару.

– Так вы к нам на работу?! – обрадовался тот. – Какая очаровательная девушка! Картинка! – восхищался он. – Вы не откажетесь, если я приглашу вас сегодня пообедать в ресторан?

– В ресторан? Пообедать? – поразилась Аврора. – Я не знаю... Мне нужно в отдел кадров!

– Меня зовут Яковом. Все просто называют Иванычем. А отдел кадров на третьем этаже. Сейчас подниметесь на лифте и направо. Там до конца по коридору.

– Спасибо.

– Да вон лифт! Куда ж вы в другую сторону пошли? Так как насчет обеда? Согласны?

– Не знаю, я ничего не знаю... – растерялась наша героиня и поспешила войти в лифт. «Лучше бы пешком пошла», – думала она, чувствуя на себе три пары мужских глаз. Один из них спросил ее что-то на непонятном языке – она выставила три пальца вперед, пытаясь показать, что едет на третий этаж. «А вдруг он спросил, сколько мне лет? Еще подумает, что я ненормальная! Уж лучше бы пешком поднялась», – пилила она себя.

Наконец двери лифта раскрылись, и Аврора выпорхнула в коридор, подобно птице, которую несколько лет держали в неволе.

Она шла по коридору – и ни один мужчина не мог пройти мимо и не оглянуться. Аврора слышала позади себя восхищенные возгласы, восторженный шепот, одна пожилая женщина в строгом английском костюме и серьгах с бриллиантами улыбнулась ей, не удержалась, схватила за руку и, глядя в глаза, воскликнула:

– До чего же хороша! До чего ж ты, милочка, хороша! Совершенна! Смотри, много у тебя будет завистников! Никому не доверяй! Слышишь! Никому!

– Спасибо. Мне бы в отдел кадров... – пробормотала Аврора, а незнакомка, рассмеявшись в голос, отправилась по своим делам, приговаривая:

– Вот святая простота! Пообломают, ох и пообломают тебя, деточка!

Аврора несказанно обрадовалась, когда добралась до отдела кадров и была наконец-то устроена на место администратора одиннадцатого этажа с заработной платой в восемьдесят рублей в месяц.

– Теперь поднимайся на свой этаж и прими смену у напарницы. Она тебе там все объяснит, – проговорила полная дама в твидовом костюме, с нескрываемой завистью глядя на Аврору.

Пока наша героиня поднималась вновь на лифте, она готова была в шахту провалиться – и женщины, и мужчины буквально пожирали ее взглядами, не в силах оторваться. Помимо того что Аврора и на самом деле отличалась своеобразной, несравненной красотой, в ней было еще что-то такое, что притягивало к себе людей разного возраста, пола и социального положения, как иголки к магниту. У тех, кто видел девушку хоть раз, возникало непреодолимое желание повстречаться с ней снова, сесть напротив и смотреть, смотреть, смотреть... Как смотрят на море или на огонь...

– Здравствуйте! Я ваша новая сотрудница – Аврора Метелкина, – представилась она симпатичной светловолосой девице лет двадцати двух с модной стрижкой.

– О! Как хорошо, что ты пришла! Меня Злата зовут! Ты будешь принимать смену у меня, а у тебя завтра утром Машка. Садись рядом. – И Злата, пододвинув к столу еще одно крутящееся кресло, принялась рассказывать Авроре об ее обязанностях. Нужно было каждую смену делать какую-то «шахматку», где отмечались дата, время прибытия и отбытия каждого из жильцов. Нужно было расселять вновь прибывших и уведомлять горничную о только что отъехавших, дабы та навела чистоту в номере. Надо было выдавать и забирать ключи у гостей, все было надо, надо... И так много было всего «надо», что Аврора чуть в панику не впала. – Да ты не волнуйся! Это просто! Ты улыбайся, главное, и не опаздывай! Поняла?

– Да-да, конечно.

– Аврора, ты очень, очень красивая! Смотри! К тебе тут так липнуть будут – отбиваться устанешь! Ну пока?

– Ой! Пока!

– Да не бойся ты! Все у тебя получится! Если что – набери «трешку» по внутреннему телефону, главному администратору – Рыжиковой Татьяне Георгиевне. И не обращай внимания – она ужасная матерщинница!

– Ага, спасибо, – рассеянно проговорила Аврора и первым делом взялась за «шахматку». Чертила по линейке очень сосредоточенно, пыхтя, пока не услышала:

– А что это за очаровательная девушка? И откуда в этой пустыне сей прелестный цветок?

– Ой! Товарищ Бобиков! Это правда вы? Это вас по телевизору показывают? – Аврора, увидев знаменитого куплетиста, который выступает на каждом праздничном концерте по телевидению, напрочь забыла, где находится.

– Я. Грешен. Как звать вас, милое создание? – спросил Евгений Бобиков, приглаживая слегка посеребренный чуб.

– Аврора. Ой! А вы мне не оставите автограф? Вот тут, тут. – И она бессознательно подсунула ему под нос «шахматку», над которой корпела минут двадцать, не меньше.

– С превеликим удовольствием! А вы не составите мне компанию? Не позавтракаете со мной?

Аврора в ответ на предложение популярнейшего куплетиста чуть было с кресла не свалилась, но вовремя одумалась, замялась:

– Знаете ли... Я сегодня первый день... Я бы с удовольствием, но... – Она словам своим не верила – она, Аврора Метелкина, отказывает знаменитому куплетисту, который не вылезает из телевизора.

– Понимаю, понимаю. Тогда я попрошу принести все сюда. Не голодной же вам сидеть! Хорошо?

– Да, хорошо.

– Это что за чудо природы такое? Девушка, отведи меня к своим родителям, я бухнусь им в ноги! – эмоционально и громко говорил мужчина лет двадцати восьми с роскошной, иссиня-черной шевелюрой, необыкновенными голубыми, почти синими глазами и длинным, смешным носом.

– Зачем? Зачем бухаться? Они в разводе, – удивилась, даже испугалась Аврора.

– Тогда я сначала одному в ноги бухнусь, а потом другому! – И он так заразительно засмеялся, что Аврора не могла сдержать себя и тоже захохотала. – Это ж надо! Такую красоту на свет произвести! Вас как зовут, прекрасная незнакомка? Меня Гарик! Я врач. Да что ты смеешься? Я серьезно доктор! – говорил он быстро, переходя с «вы» на «ты», будто захлебываясь, и, несмотря на то что был весьма недурен собой, Гарик у Авроры отчего-то вызывал взрывы смеха. – Так как вас зовут, несравненная?

– Аврора, – прыская от смеха, выговорила она.

– Правда, что ль?

– Да.

– Ну конечно, ты ж настоящая богиня! Богиня утренней зари! Нежная, трепетная...

– Перестаньте, вы меня смущаете!

– Ах, кокетка!

– А вы действительно доктор?

– А почему нет? Ты не веришь? Я врач. Стоматолог-гинеколог, – серьезно заявил он, а Аврора закатилась пуще прежнего. – Вах, вах, вах! Какая несерьезная девушка! – с досадой проговорил Гарик и захохотал.

– Сразу? И стоматолог, и гинеколог?

– По совместительству! Это мой завтрак? – весело спросил он, глядя на официанта с полной тележкой яств.

– Это наш с Авроронькой, – высокомерно заявил Бобиков. – Выставляйте, выставляйте на стойку, – скомандовал он официанту.

– Принимать пищу на рабочем месте, моя дорогая Утренняя заря, я вам категорически не советую. Помимо того что от этого значительно понижается аппетит, это еще и приводит к гастриту.

– Вот глупости, – фыркнул куплетист. – Не слушайте его, Авроронька, кушайте. Вот икорка черная, вот красная. Вы какую предпочитаете? Колбаска финская – салями...

– Что это у вас тут? – спросила полная женщина лет пятидесяти с всклокоченными, вытравленными пергидролем волосами, в голубом фартуке с оборками. – Вы новенькая администраторша?

– Да. Меня Авророй зовут.

– Ее Авророй зовут, – будто бы подтвердил Бобиков и одарил нашу героиню взглядом, полным страсти и обожания.

– Какая миленькая, молоденькая девочка! А меня Раисой звать, я горничная. Мы с тобой, Аврор, в одной смене теперь работать будем, – заявила она и хвать бутерброд с икрой.

– Доброе утро! Ну-ка, ну-ка, что это тут у нас? Это вы – Аврора Владимировна? – К стойке подошла очень интересная женщина лет сорока восьми в форменном темно-синем костюме, с внушительным пучком на затылке, с миловидным лицом, вида архиинтеллигентного. В руках она крутила очки.

– Татьяна Георгиевна! Дорогая! Здравствуйте! – стелилась Раиса.

– Я украду у вас Аврору? – любезно спросила главная администраторша у Бобикова и Гарика. – Пойдем, детка, на минуточку. – Они молча шли по коридору, потом Татьяна Георгиевна открыла дверь своего кабинета и подтолкнула новую сотрудницу в спину согнутым указательным пальцем. – Ты что себе позволяешь? А? Не успела прийти, как завтрак на траве устроила! Такую-то мать! – И женщина архиинтеллигентного вида начала ругаться так, что знакомые и такие родные для каждого русского человека слова вдруг потеряли всякий смысл. Подобным образом изъяснялся Геня, когда попал под влияние дурной компании, промышлявшей мелким воровством. Она шпарила отборным матом ровно пять минут без передышки, выворачивая и надстраивая слова ровной кирпичной кладкой, будто созидая прочное высотное здание. Глаза Авроры расширялись все больше и больше. И не от испуга, нет – скорее от удивления и любопытства, насколько богат «словарный запас» главного администратора гостиницы. – Все ясно? – спросила та после насыщенной, цветистой и, несомненно, наивыразительнейшей речи.

– Ничего не поняла. Только то, что вы, судя по всему, чем-то недовольны. А чем вы можете быть недовольны? – рассуждала Аврора так, словно Татьяны Георгиевны не было в кабинете. – Наверное, тем, что мы завтракали у моей стойки, потому что... – Размышления нашей героини были внезапно прерваны взрывом хохота Рыжиковой.

– Не могу! А ты своеобразная девочка! Я думала, ты сейчас плакать начнешь, нюни распустишь! В первый-то день! Ой! Не поняла она! Послушай меня, Аврорка. Никаких завтраков и обедов за стойкой администратора – твое рабочее место предназначено для выдачи ключей от номеров и регистрации гостей. Тебе сказали в отделе кадров, что твоя должность без права сна?

– Да.

– Если хоть раз увижу, что ты дрыхнешь на работе, – вылетишь с треском! Так. Никаких романов и любовных связей с клиентами в стенах гостиницы!

– Да что вы! Я замужем! – Аврора сказала это таким тоном, как обычно говорят: «Господь с вами!»

– Знаем мы вас! Все вы замужем! Не успела прийти, как около нее уже два мужика вьются!

– Так это ж знаменитый куплетист Бобиков! Как я могла отказаться от его завтрака? Его ж вся страна знает!

– Деточка, а тех, кто у нас останавливается, не только вся наша страна знает, но нередко и весь мир! Ты что ж, со всеми будешь завтракать? А если они тебе еще что другое предложат? И в номер к ним пойдешь? Да, кстати, чтоб по номерам мне не шастать! Только в самых исключительных случаях. У тебя есть комната отдыха – напротив стойки, но не для спанья. Что тебе еще-то разрешено?! А! Ну и, естественно, три перерыва по полчаса для приема пищи. Будут какие вопросы – ты знаешь, где меня найти. Если что ночью произойдет, звони на первый этаж охране – у тебя в столе все внутренние телефоны записаны. Все. Ступай, работай!

– До свидания.

И Аврора вернулась к стойке. К вышеперечисленным особам прибавился молодой человек... Ему было лет двадцать пять. Он был настолько хорош собой, что, казалось, сошел с обложки модного журнала: высокий, шикарно одетый, с блестящими каштановыми волосами и неестественно большими миндалевидными глазами такого насыщенного голубого цвета, каким бывает небо в морозный солнечный день, когда все вокруг от этой небесной лазури переливается, искрится и мерцает.

– Новый постоялец. Регистрируй, Аврор, – подсказала ей Раиса. – Он из Рима, химик-бизнесмен, обычно останавливается в 1120-м номере.

– Очень приятно, – растерялась Аврора и попросила у него паспорт. Взглянув в «шахматку», она радостно воскликнула: – Ваш номер свободен!

– Меня зовут Марио Батирелли! – представился он, протягивая паспорт. Пока Аврора вписывала его данные, Марио неотрывно смотрел на нее.

– Вот и все. Желаю вам приятно провести время, – проговорила она, возвращая документ.

И тут молодого человека словно прорвало – он говорил и говорил что-то на совершенно чужом, незнакомом нашей героине языке. Аврора пыталась вникнуть, понять, но то, что она слышала, никак не могла постичь. А слышала она примерно следующую тарабарщину:

– Грацио, синьорита! О! Карбоньеро бронеро! Старинио жакклеро! Фанактеро! Орчипико! Санта рукаво белла луча сарта заметио папарико самтаро лихазонто пармезонто! Белле, белле! Белиссимо!

– Да-да, спасибо большое! – ей ничего не оставалось, как поблагодарить красавца.

– О! Вы согласныя! Как я радь! Как радь! Тортоно стерто картоно! – воскликнул восторженно он и помчался вслед за юношей, что нес его вещи в 1120-й номер.

– Какая вы легкомысленная девушка! – захохотал Гарик.

– Почему? А что такое? – удивилась Аврора.

– Ну как почему? Первый раз видите человека и сразу же соглашаетесь пойти с ним на свидание.

– Какое свидание?

– Как какое? – покатывался со смеху гинеколог-стоматолог. – Он вас сегодня вечером пригласил на ужин в ресторан.

– В какой ресторан? – обалдело спросила Аврора.

– В северном блоке, на двадцать втором этаже.

– Что ж вы раньше-то не сказали! Я ведь не поняла ничего!

– А зачем мне вмешиваться? Ты со мной отобедать обещала. Вот если б поужинать, тогда я б, конечно, встрял! – проговорил Гарик. Он смотрел на Аврору – глаза его горели, улыбались, смеялись даже. Доктор был счастлив – счастлив, потому что влюбился сразу, как только увидел нашу героиню, такую непосредственную, наивную, словно дитя малое. – Я зайду за вами полвторого. Ладно?

– Ага, – ответила Аврора и уже было углубилась в «шахматку», как вдруг к ней подошел... – Ой! – воскликнула она от неожиданности и восторга. – Здравствуйте! – Перед Авророй стоял сам Фазиль Маронов – наипопулярнейший в то время эстрадный певец. Рядом с ним возвышалась его жена – Марина Грусская, не менее популярная певица, только не эстрадная, а оперная (в то время она была примой Большого театра) и несколько мужчин крепкого телосложения. Только потом Аврора узнала, что супруги, не имея достойной квартиры в Москве, прожили в гостинице долгие годы.

– Вы новенькая? – спросила Марина и улыбнулась своей фирменной белоснежной улыбкой, отчего на гладких, будто отполированных, щеках ее появились две очаровательные ямочки.

– Да. Я сегодня первый день.

– Какая красивая девочка, правда, Мариш? – проговорил бархатным голосом Фазиль.

– Необыкновенная, – подтвердила супруга. – А как вас зовут?

– Аврора.

– И имя необыкновенное! – умилился Маронов. – Нам ключики от 1131-го люкса.

Аврора потянулась за ключами. Она не помнила себя – голова ее кружилась, все происходящее казалось ей сном. «Такого не может быть на самом деле», – думала она. Это и понятно! Утро еще не закончилось, а она уже успела познакомиться с тремя самыми знаменитыми людьми страны!

Только звездная пара со своей свитой скрылась в коридоре за поворотом, как мимо Аврориной стойки пронеслось нечто цветастое, расплывчатое с букетом черных роз.

– Стойте! Вы куда? – Метелкина почувствовала, что именно она должна остановить это размазанное пятно, Аврора сорвалась с кресла и кинулась по коридору. – Стоять! – прогремела она и схватила непрошеного гостя в метре от номера 1131.

– Пустите! Прошу! Отпустите! Я только цветы передать! Только цветочки вручить, и все! – Перед Авророй на коленях стояла убитая горем женщина неопределенного возраста в длинной ситцевой, цветастой, цыганской юбке, с пухом на голове, с толстыми, как у хомяка, щеками.

– Та-ак! Голошпакова! Опять вы допекаете сотрудников гостиницы, донимаете уважаемых артистов! Девушка, вы эту женщину не пускайте. Если что, сразу звоните охране на первый этаж, – предупредил на будущее Аврору появившийся как раз вовремя один из свиты певцов.

– Цветы! Цветочки! – орала Голошпакова, не помня себя, и в конце концов запульнула ими в обидчика.

– Опять эта сумасшедшая! – довольно громко сказала Раиса, подойдя к Аврориной стойке с грязной тряпкой в руке.

– А кто это?

– Да чокнутая баба! Фанатка Маронова! Вечно ему черные розы дарит и каким-то образом проникает к нам на этаж. Там внизу, на улице, за углом целая толпа девиц стоит. Все его поклонницы! Такое творят! Уму непостижимо! Однажды даже раздели его!

– Зачем? – удивилась Аврора.

– Как – зачем?! Чтоб на память что-нибудь себе от него оставить! – хмыкнула Раиса и добавила: – А Маринка его так ревнует! Жуть! До скандалов дело доходит!

– Надо же!

– И вот ни одна из тех-то сикильдявок, ну которые на улице топчутся, ни разочка еще сюда не проскочила! Только Голошпакова такая прыткая! Ума не приложу, как ей это удается! Ну ладно, пойду убираться, – заключила Раиса, решив, что добавить к сказанному ей более нечего.

В свою первую смену наша героиня умудрилась влюбить в себя весь этаж, позавтракать с известным на всю страну куплетистом Евгением Бобиковым, несмотря на угрозы Рыжиковой, отобедать с гинекологом, который подрабатывал по совместительству стоматологом, поужинать на двадцать втором этаже северного блока гостиницы с Марио и посмотреть на Москву с высоты птичьего полета и... И выслушать не только признание гражданина Италии в любви, но и предложение, от которого она была вынуждена отказаться, несмотря на роскошное кольцо с бриллиантом, что преподнес ей прекрасный иностранец:

– Я никак, никак не могу выйти за вас замуж!

– Но почему? Какой причина? Я тьебе не нравлюсь?

– Нет-нет, вы очень нравитесь! – заверила его Аврора, подумав, как такой милый молодой человек может не нравиться – конечно же, он понравился ей. Более того, сидя с ним в ресторане, глядя на его открытое, добродушное лицо и такие прекрасные глаза, наша героиня вообще забыла о существовании Юрика Метелкина. – Я не могу за вас выйти, потому что я уже замужем!

– Ты, как это говориться... – Марио пытался припомнить русское слово, дабы выразить свою мысль, – обдиришкивать меня. Вот! У тьебя кольцо на правой руке, а это означать, что ты разведен. У нас в Итальи так.

– А у нас все наоборот! И потом у меня есть ребенок!

– О! Я очень люблью детей! Ты разведьешься с мужем, мы поженимся, я усыновлью ребенка, и мы уедем в Италью.

– Нет, нет, нет! Это невозможно!

– Но почему? – удивился Марио. – Я не смогу без тьебя жить теперь. Я увидел тьебя и понял, что уже без тьебя не смогу...

– Но я люблю своего мужа, – тут Авроре пришлось вспомнить о Юрике.

– Может, разлюбишь... – как-то неопределенно проговорил Марио и твердо добавил: – Я буду ждать. А это возьми, – он подвинул к ней бархатную коробочку с кольцом.

– Нет-нет, ни за что!

– На памьять!

– Нет! Не могу! Ни за что! – отмахивалась она. – И вообще мне уже пора.

– Пойдем, – и Марио, расплатившись с официантом, последовал за Авророй.

Всю ночь он просидел возле ее стойки – они болтали ни о чем, под утро Метелкина неожиданно для себя задремала, положив голову на стол, а Марио смотрел на нее не отрываясь – он в отличие от Гарика не влюбился в нашу героиню, а полюбил ее по-настоящему той любовью, которая, кроме терзаний и разочарований, не приносит ничего хорошего, если не считать того состояния души, когда все внутри трепещет и поет.

Утром Аврора, сдав смену напарнице Марии, выскочила на улицу с огромным букетом красных роз, которые ей преподнес Марио, и с набитым до отказа пакетом травянистого цвета с нарисованной матрешкой. Там были подарки постояльцев – паркеровские ручки, колготы, комбинации, жвачки и т. д. и т. п. Поначалу Метелкина отказывалась – мол, это не положено, так не принято, но, видя, как Раиса сгребает со стола презенты, предназначенные ей, стала брать все подряд, горячо благодаря дарителей.

Сойдя с троллейбуса, она увидела мужа на мотоцикле в вишневом шлеме на голове. Юрик спрыгнул на землю, подлетел к жене и, выхватив букет из ее руки, запихнул его в урну цветами вниз.

– Кто?! – взревел он.

– Что – кто? – растерялась Аврора.

– Что за подонок цветы подарил? Отвечай! – И Метелкин, намотав Аврорин длинный хвост на кулак, поволок ее к мотоциклу.

– Юр! Ты что?!

– Я тебе сейчас покажу: «Юр, ты что!» Я тебе покажу, как шашни заводить! Что делала всю ночь? С кем была? А? Отвечай!

– Ни с кем я не была! Я работала! А вот что ты делал? – Аврора перешла в наступление, зная, что это лучшая защита. – Ты только в одиннадцать должен освободиться! Что ты тут делаешь?

– Отпросился! Как знал! Как чувствовал! А в сумке что?

– Что, что! Постояльцы дарят всякие мелочи – так принято!

– Да? – сомневаясь, спросил Юрик и, достав паркеровскую ручку, отпустил жену. – Ничего себе мелочи! Ручка-то с золотым пером! – воскликнул он. – С кем спала? Говори!

– Слушай, Юра, – серьезным тоном отвечала Аврора. – Ты очень хотел пристроить меня на работу в гостиницу. Твое желание исполнено. Что тебе теперь-то от меня надо?

– Чтобы ты вела себя достойно! У тебя муж есть! Ребенок! И я не знаю, чем ты там занимаешься! Кто цветы подарил? Что за подонок? Небось приставал, лапал...

– Фу! И что за слова-то такие пакостные у тебя! Прямо слушать тошно! Если тебя что-то не устраивает, я могу уволиться! – взорвалась Аврора и быстрым шагом отправилась домой.

Юрик, перебрав презенты и прикарманив все, кроме колгот и жвачек, пораскинул мозгами и уходить с работы жене запретил:

– Будешь трудиться под моим чутким руководством, – заявил он. Наша героиня словам этим особого значения не придала, поскольку смысл их поняла и прочувствовала на себе только впоследствии.

* * *

Жизнь Авроры приобрела определенный ритм – сутки она сидела за гостиничной стойкой, утопая в подарках и комплиментах. Утром после смены ее встречали ревнивый муж с братом. Эти двое со временем, как ни странно, сблизились, несмотря на изначально негативное отношение Гени к Аврориному жениху, значительную разницу в возрасте и интересах. Единственное, что объединяло их, – Аврора. Скорее даже не она, а тот самый набитый подарками травянисто-зеленый пакет с нарисованной посредине матрешкой. Эти два лба стояли на остановке, поджидая свою жертву, и стоило только ей выпрыгнуть из троллейбуса, как они набрасывались на нее, яко шакалы на лань, которая неудачно, некстати подвернула ногу. Букет цветов летел в урну. Потом начинался жесточайший допрос со стороны Метелкина: мол, кто подарил, какой подонок посмел прикоснуться к его жене и т. д. и т. п. В то время как супруги разбирались, Геня вытаскивал из фирменного пакета магазина для иностранцев все самое ценное, затем производил осмотр подарков Юрик и, в свою очередь, забирал понравившееся. Авроре же оставались жвачки да колготки, которые тоже как-то незаметно расходились по родственникам, вернее, родственницам. Зинаида Матвеевна, встречая дочь на кухне семейства Метелкиных, обыкновенно говорила:

– Доча, у Миленка скоро день рождения. Дай-ка пару колготок, что ли... Поеду подарю. Жаль сиротку, все ж таки племянница. – Кончалось тем, что Гаврилова утаскивала с собой остатки презентов, которые не привлекли ее сына с зятем.

Дни рождения, юбилеи, именины, крестины вдруг неожиданно обрушились на Аврорину голову, и в то время она впервые задумалась о том, как много у нее родни. Вся родня же ходила в ее колготках, носках, комбинациях, панталонах и писала исключительно паркеровскими ручками с золотыми перьями в ежедневниках в кожаных переплетах.

Все свободное время наша героиня, к великому разочарованию Зинаиды Матвеевны, старалась проводить с Ариной. Девочка росла, и все больше развивалось в ней противное Авроре собственничество, поддерживаемое Гавриловой: схватит, к примеру, золотое кольцо и держит в кулаке.

– Ариша, отдай маме колечко!

– Мое!

– Это мамино колечко. Вот вырастешь, выйдешь замуж, и у тебя такое же будет, – вразумляла Аврора дочь.

– Мое! – сопротивлялась малышка. Кончалось тем, что Арина орала до синевы, не разжимая кулака: – Мое! Мое! Мое! Мое!

– Чего ребенка-то обижаешь? Нечего девочку трогать! – не могла не вмешаться Зинаида Матвеевна, которая всегда и всюду была рядом с обожаемой внучкой. – Правильно, Аришенька! Держи и никому не отдавай! Никогда ничего, мое солнышко, отдавать нельзя! Коли попало в твои ручонки, то и твое! Крепко держи! Ути, мое солнышко!

– Мое! – торжествующе выкрикивало «солнышко».

– Мам, ну зачем ты ребенка портишь?! Вот чему ты ее учишь?! Золотые кольца воровать? Это ж не игрушка!

– Это я-то порчу?! Я?! Да вам дай волю, так вы бедняжку мою угробите!

– Ну что ты такое говоришь?! Мам, ты хоть чуть-чуть думаешь, что говоришь?!

– А нечего робенка обижать! Не позволю! – Тем обычно дело и заканчивалось – Зинаида Матвеевна, надув щеки, не сводила глаз с внучки (еще, не дай бог, кто обидит!), а Аврора ловила момент, пока Арина отвлечется и забудет про кольцо.

С той поры, когда наша героиня устроилась в гостиницу, к ней что-то уж слишком зачастил Владимир Иванович – когда один, а когда и со своей второй половиной. Гаврилов влетал к молодым в комнату, шарил по шкафам и начинал выцыганивать понравившуюся вещь. Получив желаемое, он не успокаивался и принимался ныть:

– Аврик! Вот ведь сколько я с тобой в детстве возился! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук, – отстукивал он по дверце шкафа. – Сколько конфет тебе покупал! – И Владимир Иванович припоминал дочери все: в какие музеи он ее водил, как на санках зимой катал, как заступался за нее. – Я даже за двойки тебя не ругал! А пальто! Помнишь то пальто, что я подарил тебе на восемнадцатилетие?

– Помню. И что ты хочешь?

– Что это за вопрос? Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. Что за тон такой вызывающий?! – возмущался образцовый папаша. – Пришла пора возвращать долги. Долг – он ведь платежом красен!

– Ну...

– Что «ну»? Подари Гальке какое-нибудь платьице там или юбочку. Не знаю! Ей совсем носить нечего!

И пока Аврора рылась в тряпках, Зинаида Матвеевна умудрялась пихнуть бывшему мужу записку:

– Володь! Ты глянь, что тебе Аришенька нарисовала! Солнышко! Ты только посмотри! – громко говорила она, после чего шептала: – Бери, бери! – На обратной стороне «рисунка», в котором разобрать солнышко можно было, лишь имея недюжинную фантазию, Зинаида, приложив свою руку, царапала вроде: «Надо б встретиться» или «Назначь день и место».

После банкета в ресторане «Ромашка» Зинаида Матвеевна поняла для себя одну очень важную вещь. Теперь, когда ее бывший муж стал ей совершенно чужим человеком, но его, несомненно, тянуло к ней точно так же, как и ее к нему, женская гордость, которую Гаврилова всегда проявляла по отношению к супругу, стала совершенно неуместной. Более того, чтобы скрыть свою аморальную связь с Владимиром Ивановичем, Зинаида, переступив через неприязнь, высокомерие и враждебность, сумела подружиться с умалишенной соперницей. Да-да! Галина нередко приезжала к Метелкиным вместе с мужем, где вечно околачивалась Аврорина мать под предлогом заботы о внучке. Зинаида Матвеевна позволяла той даже поиграть с Аришей.

Владимир Иванович хватал «рисунок» и, хитро глядя на бывшую супругу, понимающе подмигивал, показывая всем своим существом, что в самом ближайшем времени он звякнет Зинульчику и назначит свидание. Итак, роман Гавриловых, несмотря на все препятствия и трудности (а может, благодаря оным), цвел пышным цветом, с каждым годом становясь все пламеннее и крепче. Так что Зинаида нередко думала: «А может, и не зря я с ним развелась?! Не расстанься мы тогда, кто знает, как бы оно все обернулось!»

Что касается Гени и его отношений с Ириной Стекловой, то они, эти отношения, тоже упрочились. И надо сказать, упрочнение сие было налицо. Живот Ирины лез на нос, Геня вскоре должен был стать счастливым отцом, а Зинаида Матвеевна дважды бабушкой.

Любаха, дочь несчастного Ивана Матвеевича и Галины Тимофеевны, на том самом банкете в ресторане нежданно-негаданно нашла свою любовь. После дебоша, устроенного Метелкиным, она умудрилась поближе познакомиться со скромным на вид инженером Николаем Кротько (мужчиной в очках с роговой оправой) и по совету двоюродной сестры Виолетты настояла на том, чтобы мать устроилась бесплатно работать в ДЭЗ за квартиру для них.

– Не можем же мы все вместе жить в малогабаритке! – возмущалась Любашка. – Мне уже пора устраивать свою личную жизнь – поди, не девочка!

Если говорить об отношениях нашей героини со своим мужем, то они развивались как в итальянской трагикомедии. Метелкины то ругались порой до слез со стороны Авроры и якобы нечаянных, спонтанных рукоприкладств Юрика, то мирились, раскаиваясь в ссоре.

– Нет, Басенка! Я все же дурак! Это я во всем виноват! – едва не плача, признавал свою ошибку Юрий.

– Нет! Юраш! Ты тут ни при чем! Это я во всем виновата! – настаивала на своем Басенка.

Затем обычно молодые нахваливали друг друга.

– Ты хороший! Это я плохая! – самозабвенно кричала Аврора.

– Какая ж ты плохая?! Ты – святая! Это я полудурок!

И так далее. В точности по сценарию известной басни: кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку.

В мире молодые жили дня три, т. е. до того, когда Авроре снова пора было собираться на работу. Накрутив бигуди, она ложилась в постель с трепетным, любящим ее Юриком, а просыпалась рядом с монстром. Поутру Метелкин вдруг отчего-то резко переставал с ней разговаривать, ходил мрачнее тучи, выкуривая одну сигарету за другой. Стоило Авроре только уложить волосы, как благоверный накидывался на нее, подобно дикому зверю, и волок в ванную, пихал голову под струю теплой воды – так, что от прически не оставалось и следа. И начиналось все сначала:

– Юр! Ты дурак, что ли?! Куда я с мокрой головой-то пойду? Вообще ничего не соображаешь?!

– А зачем башку накрутила? Для кого? Чтоб красоваться сидеть? Чтоб мужики липли? Да?!

– Но я ж все-таки на сутки иду! И не развлекаться, а работать!

– Ты там, по-моему, только и делаешь, что развлекаешься!

– Придурок ты, Юрка! Я ж лицо всего одиннадцатого этажа! Иностранцы приезжают... Какое у них будет мнение о нашей стране, если за стойкой будет чумичка непричесанная сидеть?!

– А мне плевать, что они будут думать! Пускай за своими бабами смотрят!

– Я тебя ненавижу! – вне себя от злости кричала Аврора. – Вот куда я с мокрой головой?! Куда?

– Вон материн платок пуховый надень и вперед! – хохотал Юрик.

– Уйду я от тебя!

– Да куда ты денешься-то?! Басенка моя!

Но этим дело не ограничивалось. Когда Метелкин сказал жене, что та будет трудиться под его чутким руководством, он не шутил. Ревнуя супругу до безумия, до паранойи, он ухитрялся отпрашиваться с работы и летел на своем верном стальном друге прямиком к знаменитой, ныне не существующей гостинице... Он появлялся перед светлыми очами своей благоверной в самые что ни на есть неожиданные моменты. Как его пускали к ней? О! Для Юрика это не составляло никакой проблемы! Он изловчился и сумел стать хорошим приятелем четырех швейцаров, которые выходили в разные смены. У Метелкина был особый дар располагать к себе людей – он мог к любому влезть в душу, выведать о его горестях и бедах, посочувствовать и с таким же успехом вызвать жалость и сострадание к себе. У него, что называется, был хорошо подвешен язык, несмотря на то что он не прочитал до конца ни одной книги за свою жизнь.

Шло время. У Авроры сложился определенный круг поклонников и воздыхателей. Солист вокально-инструментального ансамбля из Югославии – высокий, темноволосый, голубоглазый, одним словом, очень интересный молодой человек, который каждый раз, приезжая в Москву, дарил ей флакон французских духов и все звал замуж.

Хоккейная команда из Канады в полном составе была сражена красотой нашей героини – каждый из них порывался увезти ее к себе на родину, а Аврора вместе с ничего не подозревающим мужем с огромным и неестественным для женщины интересом смотрела на их игру по телевидению. Только когда Метелкина явилась домой с сумками подарков наперевес и клюшкой под мышкой, сплошь испещренной автографами и пожеланиями, для Юрика вдруг все разъяснилось, все стало понятным:

– Ах! Вот почему ты хоккей смотрела до полуночи! Своими хмыриками любовалась! Кто? Скажи, кто из них к тебе приставал?! А?

– Да никто ко мне не пристает, кроме тебя!

– Да?! А кто клюшку подарил? Говори!

– Подарили и подарили. Когда клиент уезжает, обязательно на прощание что-нибудь дарит. У них так принято! Понимаешь? И им совершенно все равно, кто будет сидеть на моем месте. Хоть Райка – горничная!

– Давай, давай, заливай! Стала б ты прихорашиваться перед сменой! Стала б волосы накручивать! Как же! Ага! – распалялся Юрик и, придя в дикую ярость, переломил раритетную клюшку о коленку. – Ой-ой! – застонал он от боли, а Аврора убежала смеяться на кухню.

Успех Авроры был каким-то непостижимым, нереальным, феерическим – она нравилась всем гостям: в нее влюблялись, сходили с ума, добивались расположения, делали предложения руки и сердца. Но, с другой стороны, ее ненавидел весь женский коллектив гостиницы, за исключением напарницы Златы – беззлобной, простой девицы, у которой было все, что ей требовалось, – муж, маленькая дочка и тихое семейное счастье.

Дело дошло до того... Нет, для тех времен это просто неслыханно!

В номере напротив Аврориной стойки всегда (раз в месяц) останавливались две немки лет под тридцать. Одну звали Розой, другую – Кларой. Обе они были белесые, длинные, худые, как жерди, с плоскими задницами.

– Аврора!

– Аврора! – кричали они наперебой. Кстати, имя нашей героини они выговаривали хоть и с характерной для немецкой речи резкостью, но безукоризненно чисто. – Мы тебе белье прифез! Ити мерить будешь!

– Ну что вы, мне как-то неудобно!

– Ити!

– Ити! – зазывали они ее в номер, разложив на широченной арабской постели лифчики и трусы небесной красоты. Подобного белья Аврора не видела никогда в своей жизни. Она вообще не представляла, что бюстгальтер может быть какого-то иного цвета, кроме белого, черного или телесного. На кровати в номере немок было разбросано белье всех тонов и оттенков – от нежно-лимонного, ночного синего до цвета запекшейся крови. А модели! Что это были за модели! Даже имея неуемную фантазию, Аврора не могла предположить, что в мире существуют лифчики с декоративными дырками на сосках, с костяными и стальными косточками, без бретелек... Грации и полуграции, комбинации, чулки со всевозможными рисунками, колготки – все это лежало перед ней, как в сказке.

– Фибирай!

– Што кочешь!

– Нет-нет, я заплачу! Сколько стоит вот этот бюстгальтер? – И она с невероятной трепетностью, даже с какой-то боязнью, подцепила светло-зеленый лиф.

– Мерий!

– Мерий!

– Бес цены!

– Так тепе оттатим!

– Так!

– Ты только мерий!

– Мерий! – настаивали они.

– Только вы отвернитесь!

– Конешно!

– Конешно! – И немки делали вид, что отвернулись. Аврора мерила – они подглядывали, подмигивая друг другу.

– Как? Хорошо? – спрашивала наивная администраторша.

– Отлишно!

– Какая у тепя коша!

– А какая фигура?

– Тошеная! – И Клара робко дотрагивалась до Аврориной руки – будто девушка того и гляди растает на глазах.

– А фолос (волос) как плестит!

– Ты чем моешь фолос?

– Яичным шампунем в тюбике, – проговорила Аврора, и в эту минуту дверь распахнулась, словно кто-то хотел застать их врасплох...

На пороге стоял Метелкин в своем вишневом шлеме и недоуменно переводил взгляд с жены на немок и обратно.

– Ой! А чего это вы тут делаете? – тупо спросил он.

– Белье меряем! Что ты за мной следишь?! И как тебя только швейцар пропускает?! – рассердилась Аврора.

– А-а, – разочарованно протянул Юрик. – А я-то думал... – Да, он надеялся застать жену в объятиях какого-нибудь (как он сам выражался) хмырика. – Басенка! Басенка! Возьми вон тот! Вон тот красный лифчик! Мне нравится! – посоветовал он и закрыл дверь.

– Это есть кто?

– Мой муж.

– Красифый.

– Но мушина.

– Прикоди фечером трусы мерить!

– Прикоди!

– А это запирай! И рот, рот – красный – тоше!

– Запирай и красный!

– Тепе ошень, ошень идет!

Клара с Розой регулярно ездили в Москву около года и, пользуясь тем, что наша героиня была неравнодушна к белью, сумели подсмотреть все ее прелести во время многочисленных примерок.

Как-то Клара предложила Авроре поехать с ними в Германию:

– У тепя там путет мноко-мноко всефо! Лифы, трусы... Фсе путет!

– А что я там стану делать? – растерялась наша героиня.

– Как што?! С нами шить!

– Вместе путем шить!

– Но у меня муж, дочь. Семья. Родители! Брат!

– Это фсе... Как это скасать?

– Это все пустое. Так русские коворят!

– Та-та! Пустое! У них сфоя шизнь, а у тепя долшна пыть сфоя!

– Ты не долшна прифясывать сепя!

– Должна шить ради сепя!

– Посмотреть мир, – уговаривали они ее.

– Но что я там буду делать?

– Шить!

– Шить с нами!

– Простите, но я не понимаю! Где я буду работать? Я не знаю языка! И вообще!

– Ты не путешь работать!

– Ты путешь шить с нами!

– Я все же ничего не понимаю! Но если я оставлю семью и буду жить с вами, то я привяжу себя к вам. А это пустое! – И Аврора, переодевшись в свое белье, выскочила из номера немок.

Только через четыре дня, когда немки отчалили в Германию, Аврора узнала от Златы много того, о чем и не догадывалась.

– Они какие-то странные, – и наша героиня вкратце рассказала подруге о Кларе с Розой – о том, что те предлагали ей уехать с ними, о примерках белья и т.д.

– Аврорик! Ты еще такое дитя! – заулыбалась сменщица. – Они ведь лесбиянки!

– Что?!

– Да. А ты не знала?

– Нет, – проговорила Аврора, хотя понятия не имела, что такое лесбиянки. А чему тут удивляться?! Если в то время в нашей стране не было секса, то откуда ж девушке с Таганской площади знать о гомосексуальных отношениях? Метелкина даже и предположить не могла, что сама она – гетеросексуалка. – Злат... Слушай, а что такое лесбиянки?

– Ты что, правда не знаешь?

– Нет, – краснея, честно призналась Аврора.

– Ну это когда женщина с женщиной живет.

– Как это? – спросила наша героиня, но не особо этому удивилась, решив, что живут эти женщины, как они с матерью вдвоем жили, когда Геня в армии был. Что у них общее хозяйство и, возможно, общие интересы. Ну в кино там вместе разок сходят, в театр...

– Ну как ты со своим Метелкиным!

– Что-о? – только теперь Аврора поразилась до глубины души, хотя до конца так ничего и не поняла. – Спят в одной кровати, что ли?

– И спят тоже, и... господи! Как тебе объяснить-то?! – смутилась Злата – ей было неловко говорить на подобные темы с совершенно неопытной и невинной Авророй. – Короче, делают все то же, что и муж с женой.

– В постели?

– Да, в постели?

– А каким образом? – обалдело спросила Аврора.

– Ну как-то умудряются. Ладно, я побежала, а ты больше с ними не связывайся.

– Ужас какой! – обмерла Метелкина. – Нет! Это ж надо, какой кошмар! – никак не могла успокоиться она. У Авроры вдруг возникло странное чувство брезгливости – словно ее запихнули в мусорный контейнер и закрыли крышкой. Будто она там просидела долгое время, прежде чем Злата освободила ее, вытащила на свет божий. Она ерзала на кресле, и единственным желанием ее было встать под душ и хорошенько отмыться. – Да нет! Пусть делают, что им нравится! Но я-то при чем? – возмутилась она вслух, но Златы уже не было рядом.

И хоть героиня наша до сих пор в точности так и не поняла, как две женщины могут жить подобно мужу и жене, именно в тот день она узнала, что такое возможно.

Зато Марио радовал ее – он будто вернул ее в прошлое, в то самое время, когда Аврора была влюблена в Вадика Лопатина. Любовь итальянца, который зачастил в Москву исключительно ради нее, оставляла последний в ее жизни след детской, чистой, наивной и ничего не требующей любви. Марио приезжал, дарил ей французские духи, усаживался напротив стойки и часами – да что там часами! – сутками напролет не отрывал от нее глаз. Он больше молчал, ловя ее взгляд, и с готовностью ждал, когда возлюбленная попросит его что-то подать или соберется обедать. Он заметно похудел, темные круги появились вокруг его прекрасных глаз. Взгляд стал печальным, уголки губ скорбно опустились вниз. Он почти не говорил Авроре о том, что любит ее, – это и так было видно. Он ни о чем не просил, а упорно ждал. Ждал в глубине души – он почти не надеялся, что Аврора бросит мужа и переедет с дочерью в его двухэтажный особняк с роскошным садом и бассейном. Марио просто наслаждался теми минутами, когда видел перед собой прекрасное, светлое, такое открытое и чистое Аврорино лицо, когда неотрывно наблюдал за каждым ее жестом. Его охватывал восторг, когда она на ощупь искала карандаш, слегка дотрагиваясь до папок и разъехавшихся стопок бумаги своей маленькой, узкой белой ручкой с длинными аристократическими пальцами. В такие мгновения он не мог сдерживать себя и все шептал что-то, вроде «белла, беллона» или «аморе, аморе».

– Что? Что ты сказал?

– Нет, это я так, – пытаясь улыбнуться, бормотал Марио. Он чувствовал: лишнее признание в любви ни к чему хорошему не приведет – напротив, подобная навязчивость с его стороны может только отпугнуть девушку. Но вот Аврора, еще сосредоточенная, отрывалась от «шахматки», и, когда ее тонко чувствующие трепетные брови, вскинувшись, подобно крыльям чайки, образовывали едва уловимую нитевидную вмятинку над переносицей, придающую ее лицу неповторимую, особую прелесть, Марио не выдерживал – горячая итальянская кровь (как бы он ни сдерживался) давала о себе знать, он срывался, как пес с цепи, и целовал ее руки теплыми, мягкими губами.

– Что ты, что ты?! Марио! – испуганно озираясь по сторонам, лепетала Аврора – она всегда была начеку: в любую минуту перед ней мог вырасти вишневый шлем мужа.

– Не могу, не могу! Я так люблю тебя! – с жаром говорил Марио и уже никак не мог остановиться. Он рассказывал (почти без акцента – ради Авроры он довел до совершенства свой русский язык) возлюбленной, что в тот момент, как только увидел ее за стойкой, сразу понял, что полюбил, что никогда не быть ему счастливым без нее. – Никто мне не нужен, ничто мне не нужно, кроме тебя и твоей дочки! – с застывшими слезами в глазах шептал он. – Выходи за меня, уедем. Будем жить счастливо, – уговаривал он ее.

Много лет спустя Аврора Владимировна проклинала себя за то, что не уехала тогда с Марио. Теперь, в пятьдесят один год, это казалось так просто – уехать с человеком, который тебе нравится. Марио, несомненно, нравился нашей героине. Более того, она могла бы даже влюбиться в него, несмотря на то что Аврора любила Метелкина. Вообще, наша героиня обладала удивительной способностью – она могла одновременно питать слабость сразу к нескольким мужчинам. К примеру, после очередного перемирия с Юрой Аврора испытывала к мужу глубокое, неподдельное чувство и привязанность. Стоило после домашнего скандала с непременным раскручиванием локонов под сильной струей воды и взаимных оскорблений Авроре увидеть Марио, как Юрик забывался в одно мгновение – мысли о муже тонули глубоко в ее душе, будто к ним, к этим мыслям, привязали тяжеленный камень. Она вспоминала о супруге лишь тогда, когда Марио в который раз делал ей предложение.

Однако автор ни в коей мере не может обвинять свою героиню в непостоянстве и легкомыслии. Ее можно понять. По мнению большинства женщин, идеальных мужчин нет. Слабая половина человечества ждет от них одних поступков, а они делают все совсем не так. Взять, к примеру, Веронику Бубышеву, от которой в 1992 году ушел ее супруг Ларион. Думала ли она когда-нибудь о том, что, прожив с ней почти четверть века, каждый день заверяя ее в своей любви, он легко откажется от нее и променяет на другую женщину? А ведь приятельница Авроры Владимировны на самом деле считала своего супруга идеальным. Вот так вот живешь с мужчиной – идут годы, ты если не полностью, то уж точно наполовину отдаешь себя близкому (как тебе кажется) человеку, в чем-то ограничиваешь себя, сдерживаешь свои желания, считаешься с его интересами, получая от жизни вдвое меньше удовольствия, чем могла бы, а потом бац – и он на старости лет бросает тебя. А ты жила, терпела, жертвовала всем и всеми, может, только ради того, чтобы тем самым обеспечить себя на старости лет общением с родным человеком, чтоб не остаться одной. И сколько раз ты мечтала в молодости, что ваша бессмертная любовь увенчается неторопливыми прогулками по осенней листве или долгожданным путешествием в страну, где ты долгие годы мечтала побывать? А что в итоге? Дети разъехались – их интересуют только собственные проблемы, муж сбежал, а ты переваливаешься с боку на бок в одинокой, холодной постели и заедаешь свое горе шоколадками, не в состоянии найти, понять, проследить причины случившегося, – и в конце концов приходится сносить косяки у дверей.

Может, Арина права, доказывая матери, что семья и карьера (в ее случае театр) – две вещи несовместимые, как вера и математические доказательства, и что если она будет размениваться по пустякам, каковым, собственно, считает брак, то о театральных подмостках можно будет благополучно забыть?

А Аврора в свои двадцать с небольшим искала идеал. Вернее, не искала – уж кому-кому, а ей никого искать не нужно было – она хотела идеала и чувствовала, что для создания оного нужно взять хотя бы половину той доброты, какой обладал Марио, у Гарика можно было бы позаимствовать четверть его юмора, мудрости и знаний. Все это свалить в огромный котел, кинуть туда за шкирку Юрку, хорошенько перемешать – чтоб комочков не осталось – и поставить на медленный огонь до полной готовности. Только после вышеприведенных манипуляций и мог появиться на свет идеальный для нашей героини мужчина.

Потому-то она и влюблялась так быстро и легко. Она просто-напросто искала недостающие «ингредиенты» для безупречного, совершенного (для нее) мужчины.

* * *

Спустя два года после начала Аврориной карьеры в знаменитой, стертой теперь с лица Москвы гостинице произошло одно событие, которое оставило в ее душе неизгладимый след, подобно зарубке, которые башкиры делают на больших дубах раз в сто лет. Но душа человека не дуб – она вся искрошена такими вот зарубками.

В конце мая снова приехал Марио, но не один – на сей раз его сопровождали родители: мать Анита – худенькая, очень моложавая женщина (не сравнить с Зинаидой Матвеевной!) с необыкновенными, как у сына, миндалевидными голубыми глазами – и отец Антонио – седоволосый, подтянутый мужчина в джинсах и футболке. Каждый раз, проходя мимо стойки, они мило улыбались Авроре, а вечером, отослав сына под предлогом купить родственникам в Италии подарки, предки Марио подошли к нашей героине с переводчиком и заговорили. Постепенно официальная, тихая речь их, набирая обороты, превратилась в эмоциональный взрывной разговор, какой нередко можно увидеть в любом итальянском фильме, щедро сдобренный жестикуляцией и возгласами: «О! Мама миа!»

– Что? Я не понимаю, чего они от меня хотят? Они сердятся? – спрашивала Аврора у переводчика.

– Нет-нет. Вовсе нет, – и обрюзгший мужчина положил свою руку на плечо Аниты, будто пытаясь успокоить ее. – Я сейчас переведу. Родители Марио очень за него беспокоятся. Мальчик вот уже два года, как вас увидел, стал сам не свой. Мало того что он потерял сон и аппетит, у него за это время не было ни одной подружки, он отказывается жениться, он ничего не хочет. Вообще ничего. Он похудел, подурнел, стал неразговорчив. Его бизнес не развивается – еще полгода такой жизни, и он окончательно обанкротится. Они говорят, что знают о вашей дочери. Они говорят, что очень хотели бы видеть вас в качестве невестки, а вашу дочь – своей внучкой. Одним словом, они просят... Они умоляют вас выйти замуж за их сына. Они специально приехали в Москву, чтобы повлиять на вас, уговорить, так сказать, потому что больше не в силах смотреть на страдания своего единственного сына. И в знак своего уважения, а также помолвки они хотят преподнести вам этот фамильный кулон семьи Батирелли. – И Анита протянула Авроре золотой кулон с янтарем в форме слезы с огромным жуком внутри.

– Ха! – послышалось с лестницы. – Надо же, как все хорошо складывается! Муж побоку! Семья на фиг не нужна! Аринку под мышку и к макаронникам! – Перед ними стоял разъяренный Метелкин в своем неизменном шлеме вишневого цвета. – Между прочим, это моя жена! Поняли?! И никуда она не поедет! Размечтались! – Юрик снял шлем, и присутствующие увидели его перекошенное от ярости лицо, сверкающие глаза и белые губы. – Она вообще от меня никогда и никуда не денется! Идите отсюда! – вне себя от злости кричал он. Переводчик, запинаясь, видимо, переводил насыщенную речь Метелкина, старательно выбрасывая из нее обидные слова вроде «макаронников».

Анита с Антонио повернулись и хотели было уйти, но Аврора окликнула их:

– Возьмите подарок! Пожалуйста! Я не могу это принять!

– Скромненькая какая! Принять она не может! Я возьму за моральное потрясение! – не успокаивался Метелкин.

– Родители Марио приносят вам свои извинения, – быстро заговорил переводчик. – Они не знали, что у вас такой муж. А кулон они просят принять. Они хотят, чтобы у девушки, которую два года любил их сын, осталась память о нем. И еще они просят сказать, что Марио больше никогда вас не потревожит.

– Ха! Два года! Это ж надо! Это ты с этим Марио два года назад шашни завела, мне на уши лапшу вешаешь, все башку себе накручиваешь ради него, а я знать ничего не знаю! Ах ты, мерзавка! Ну-ка отвечай, ты с ним спала? Спала? Говори!

– Да ты что творишь-то?! Ни с кем я не спала! И как тебя только сюда пускают! Иди домой! Меня с работы из-за тебя вышвырнут! Позорище! Как ты себя ведешь с интеллигентными людьми?! С иностранцами? Что они о нас подумают?

– Плевать я хотел на то, что они подумают! Какие же они интеллигентные люди, когда они у меня из-под носа жену хотели увести?!

– Иди домой! Немедленно! – прошипела Аврора.

– Ты мне еще рот-то пораскрывай, пораскрывай! Мне плевать, что ты на работе! Я с тобой прямо тут разберусь! – воскликнул Метелкин и кинулся к жене за стойку. Она вовремя отпрыгнула в сторону и защебетала, видя, что Юрик сейчас находится в таком состоянии, в котором, не помня себя, и убить ее может. Ей слишком хорошо было известно это его выражение лица – лихорадочно горящие глаза, белые губы, сжатые в неистовстве кулаки...

– Юрочка, миленький, любименький! – заголосила она, как, бывало, в детстве успокаивала разбушевавшегося отца. – Я ведь, кроме тебя, и не люблю-то никого! Я разве виновата, что он в меня влюбился? Я сижу тут себе и сижу, никого не трогаю, ни с кем на посторонние темы не разговариваю. Все по работе, исключительно по работе! Юрочка, поезжай домой! Я утром приду, и все будет хорошо. Успокойся, Юрашечка. Мне, кроме тебя, никто не нужен!

– Ну, Каренина! Смотри! Считай, что ты у меня допрыгалась! Придешь домой – я т-те дам! – угрожающе проговорил он и, нацепив шлем, исчез так же неожиданно, как и появился.

– Во ужас-то! Фантомас разбушевался! Вах, вах, вах! Что теперь будет! – серьезно прокомментировал эпизод Гарик, вручая Авроре ключи от номера. Она не удержалась и как захохочет – ее сразило это точное сравнение. Метелкин в шлеме действительно очень напоминал Фантомаса из популярнейшего в то время фильма. И появлялся он так же неожиданно, как и герой Жана Маре. – Несерьезная ты, Аврор, девушка! Вот что смеешься? Чего тебя дома-то ждет! Это ж не муж, а чудовище какое-то! – Аврора закатывалась еще сильнее, громче и заливистее, пока смех этот не превратился в истерический, пока живот не заболел до такой степени, что она испугалась, как бы не оборвалось в нем чего. – А ты смелая девочка, Аврор! – восхитился Гарик, а она, едва остановив приступ смеха, захохотала с новой силой. Гарик сначала все подхихикивал, а потом засмеялся, не сдерживая себя, на весь одиннадцатый этаж. – Аврор, и чего ты такому козлу не изменишь? Даже глупо как-то! Он ведь все равно тебя подозревает... Аврор, давай займемся любовью, а?

– Ой! Гарик, отстань! – прыская от смеха, отмахнулась она.

– А что – Гарик, отстань, Гарик, отстань?! Все ж засохнет – урюк будет! – И он, поднеся не то к губам, не то к носу сложенные в щепоть пальцы, живописно разомкнул их в знак недоумения.

– Ну все! Ой! Ха, ха, ха! Все! Не могу! – И Аврора вдруг сорвалась с места.

– Ты куда, красавица?!

– Все! Не могу, Гарик! Я описалась!

– Вах, вах, вах! Как некрасиво! Такая большая девочка... Трусы дать? – кричал он ей вдогонку.

Да, Аврора могла сказать ему открыто, несмотря на свою застенчивость, что она, пардон, описалась. Гарик мог без всякой задней мысли предложить ей трусы. И тут нет ничего удивительного. За эти два года Гарик стал для нашей героини самым близким и лучшим другом. Между ними ничего не было – впрочем, для Метелкиной была недопустима даже мысль о неверности, не говоря уже о самой измене. Это казалось ей омерзительным, непозволительным, просто неприемлемым. Как и замужество с Марио, отъезд с дочерью в Италию. Что это за страна? Как там живут? Что у них считается правильным, а что неправильным? Как она бросит Юрика и оставит свою многочисленную родню? Так кардинально поменять место жительства для Авроры было все равно что выкорчевать из родной земли дуб, тот самый, испещренный зарубками, и воткнуть его в глинистую чужую почву.

Гарик, часто останавливаясь в гостинице (практически живя в ней), проводил с девушкой все свободное время, заменяя Авроре и брата, который у нее, как это ни странно, был и для которого она как бы и не существовала. Отца, который всю жизнь крутил романы с женщинами, пьянствовал и дебоширил. Подругу – Тамару Кравкину, которая, к слову сказать, все-таки вышла замуж за своего двоюродного брата Вовчика и, переехав к нему на Урал, родила сына Евгения. Все приходится говорить «к слову», «попутно» или «заодно» замечать, несясь мимо судеб самых разных людей – подруг, знакомых, врагов Авроры. А все почему? Чтобы не вносить в текст путаницы, не занимать драгоценного места книги и дойти-таки до счастливого (а может, несчастливого) конца романа. Ведь должен же быть у романа финал, не так ли? Посему автор рассыпается в извинениях перед многоуважаемым читателем и, лишь упомянув, что Аврорина подруга из швейного училища, которая жила в подмосковном городе Видное, оставив свою старшую сестру Нину и мать Евгению Павловну (в честь которой, собственно, и назвала своего первенца), вышла замуж за Вовчика и укатила жить на Урал, вынужден идти дальше. Каждый месяц Аврора получала от подруги печальное, полное обид и упреков в адрес родителей мужа письмо, на которое отвечала в тот же день, бросив все дела.

Итак, с Гариком Метелкина дружила так же, как в свое время с Тамарой. Только в отличие от Кравкиной, а теперь уже Груздьевой Гарик отличался искрометным юмором и был интересен как собеседник. Например, от него Аврора узнала, что знаменитые во всем мире египетские пирамиды возвышаются в пустыне не только ради красоты, а являются еще и гробницами фараонов. Она упивалась древней восточной поэзией, долго и наивно удивляясь, что читаемые Гариком четверостишия были сочинены до нашей эры.

– Надо ж как точно! Как будто вчера написано! – поражалась она.

Наша героиня открыла для себя Платона и Аристотеля, она упивалась романами Золя и Мопассана. Общаясь с Гариком, она пристрастилась к чтению – Метелкина буквально проглатывала книги, которые тот ей давал, – она читала в транспорте, по ночам, на работе.

Это Гарик научил ее разбираться в духах, в драгоценных и полудрагоценных камнях, именно от него, от гинеколога, работающего по совместительству стоматологом (а может, наоборот), она узнала, что в мире существует масса дамского белья, призванного, помимо утепления, соблазнять, очаровывать и кружить головы мужчинам.

В беседах с Гариком не существовало запретных тем – они разговаривали обо всем на свете: от египетских пирамид до трусов.

– Так дать трусы? А? – кричал он, стоя возле женского туалета.

– Ну на время... И если только новые, – отозвалась Аврора.

Через пять минут она получила запечатанную коробочку с изображением полуголого, загорелого мужчины. Распечатав ее, Аврора развернула темно-синие плавки с белой полоской сбоку.

– Надо же! У Метелкина таких нет! – удивилась она и, нацепив обновку, вышла в коридор.

– Ну как? – поинтересовался Гарик.

– Нормально, только велики.

– Ой! Аврорка! Смотри не потеряй! А то ведь в самый ответственный момент... – И доктор хотел было рассказать Авроре страшную историю о том, как с нее слетают трусы, но та не дала ему и рта раскрыть.

– Гарик! У тебя трусов для меня не хватит! Лучше помолчи! – И она, хохоча на весь коридор, помчалась к своей стойке. Аврора вспомнила, как в детстве, когда они с отцом и покойной бабушкой Авдотьей Ивановной ходили в баню, на обратном пути та потеряла свои зеленые сатиновые трусы в красный крупный горох, похожие на раздутый попутным ветром парус мачты.

В тот вечер, ближе к ночи, после того как Аврора расселила делегацию из Польши, Марио подошел к ней и посмотрел так печально, с такой безысходной тоской в глазах, будто ему только что вынесли смертный приговор.

– Марио, ты прости меня! Прости, что так получилось!.. Я не ожидала... И перед родителями извинись... И кулон, кулон! Возьми! Он не может мне принадлежать! Он не должен уйти из твоей семьи!

– Нет. Ты такая девушка! Такая! Ты от всего отказываешься. От кольца отказалась, и от кулона хочешь... – с болью проговорил Марио почти без акцента. – Это ведь подарок от сердца. Как можно пренебрегать подарками? Это нехорошо.

– Но мне неудобно!

– Нет, нет. Пусть это одно останется. И будет обо мне напоминать. А то ты совсем меня забудешь.

– Что ты, Марио! Я о тебе никогда не забуду! Никогда! – клятвенно воскликнула Аврора.

– Мы завтра уезжаем...

– Как? И родители?

– Да-да. И я, и мама, и папа. Все. У вас принято просить прощения, когда видишься с человеком последний раз. И я... Я хочу попросить у тебя прощения за все.

– Господи! Да за что же?

– Я не должен был... Не должен вмешиваться в твою жизнь. У тебя есть муж, и дочка, и семья. Я думал, что у нас, в Италии, тебе будет лучше, но ошибся, наверное. Просто... Просто... Аврора! Я просто люблю тебя больше всех на свете! Больше себя! – высказался он и снова вцепился взглядом в Аврору – именно вцепился, как люди, утопающие в болоте, находясь в состоянии крайнего страха и ужаса, цепляются руками за хрупкий, еще неразвитый ствол молодой березки. Марио тоже испытывал страх и ужас. В тот момент ему на самом деле (это не преувеличение) гораздо легче было пустить себе пулю в лоб, чем навсегда расстаться и больше никогда не видеть объект своей страстной любви. Он смотрел на девушку, пытаясь запомнить все ее изгибы, черты лица. Ее чувственные, не тронутые помадой нежные губы, большие, отчего-то печальные, будто вечно плачущие глаза – темные, с поволокой, почти черные, с небесно-голубыми, как небо у него на родине, белками, густые пшеничные волосы, по-простому затянутые в конский хвост на макушке, брови вразлет. И нос. Необыкновенный, с маленькой, почти неприметной горбинкой. Марио смотрел на нее, будто пытаясь сфотографировать Аврору в своем сознании на всю жизнь, чтобы, оставшись наедине с собой, доставать этот своеобразный «снимок» из сердца и разглядывать его со сладостной тоской и печалью.

Аврора тоже смотрела на него не отрываясь, но она не пыталась запомнить его лицо – девушка пребывала в каком-то ступоре. Эти слова «Я люблю тебя больше себя!» всегда действовали на нее магическим образом. Может, потому, что впервые она их услышала от Вадика Лопатина – своей первой любви? Любви чистой, наивной, без утаек, вероломства, вранья, ревности. Ничто так не трогало Аврору, как сочетание, сложение столь простых слов в одно предложение. Вадик говорил их ей искренне – прежде чем сорваться с языка, они непременно описывали круг в его сердце. Однажды, когда Аврора была беременна, Юрий произнес их, делая ей предложение, но Метелкин тогда сказал это, наверное, потому, что больше ничего убедительного не пришло на ум. Сейчас «больше себя» ее любил Марио. И Аврора знала, что выражение этих переживаний теперь – терзающее, запретное и одновременно сладостно-томительное – изранило, испепелило сердце римлянина до такой степени, что спасти его могло только ответное чувство с ее стороны.

Но о каком ответном чувстве можно говорить, когда она замужем? Это недопустимо, немыслимо, непозволительно! Поэтому нашей героине ничего другого не оставалось, как в отчаянии приложить ладони к груди и, чуть не плача, воскликнуть:

– Как жаль, что все так сложилось! Как все глупо, нелепо, бестолково! – Она смотрела на Марио. Она знала почти наверняка, что сейчас видит его последний раз. Так было с Вадиком перед его отъездом в Мурманск – они стояли на улице друг напротив друга, она держала в руке подаренные им на прощание фигурные коньки. Он обещал ей писать письма едва ли не каждый день, но Аврора не получила ни одного. (Тут автор в скобках не может не сказать, что письма-то Вадик ей отправлял действительно чуть ли не каждый день, но его эпистолы всякий раз подвергались жесточайшей перлюстрации со стороны Гени и Зинаиды Матвеевны и, не пройдя их строгой цензуры, прямой дорогой летели, разорванные на мелкие кусочки, в помойное ведро.) Состояние опустошенности, непоправимости, невозместимой потери и безысходности овладело и нашей героиней. И была б на ее месте Зинаида Матвеевна, она непременно бы сейчас сказала, завывая: «Ну почему? Почему так по-олучается? Чего хорошего, дак помалу, а плохого, дак с леше-его!» Но Аврора в свои двадцать с небольшим уже поняла, что в жизни всегда все происходит совсем не так, как нужно, как это представляется правильным и логичным человеку.

– Я больше не побеспокою тебя, – пообещал Марио, очнувшись, словно выйдя из оцепенения.

Аврора не знала, что сказать, – ни одна фраза не подходила. В такой сложной, напряженной ситуации люди обычно используют высокопарные, напыщенные слова. Например: «Но я другому отдана и буду век ему верна!» – замечательно, великолепно, но не теперь. Или: «Ты прекрасный человек, но я не могу связать с тобой судьбу» и т. д. и т. п. Слова казались Авроре красивыми пустыми коробками от дорогих вкусных конфет – не более того. Поэтому она решила... Нет, она даже решить-то ничего не успела – скорее это был естественный и единственно верный порыв. Она выскочила из-за стойки, метнулась к Марио и, обвив его шею, звонко поцеловала в щеку – так, как Арина целует ее перед сном.

– Аврора! Аврора! – задыхаясь от счастья, лепетал Марио. Он не отпускал ее, держа за талию необычайно нежно и в то же время твердо. Он принялся целовать ее лицо: глаза, брови, горбинку носа, то место, где иногда образовывалась нитевидная вмятинка на лбу. – Я люблю, люблю! Я никогда не думал, что так можно любить! От такой любви умереть можно! Я понял, понял только благодаря тебе, почему некоторые люди умирают от любви! – Он целовал ее длинную, прекрасную, молочно-мраморную шею, и тут Аврора почувствовала опасность: «Что ж будет-то? Что? Потом он станет целовать грудь, опустится еще ниже, уволочет меня в свой номер! Батюшки! Что я делаю-то?!» – Противные мысли кружились в ее голове, подобно самой голове, все ее существо выражало решительный протест, оно не желало отрываться от Марио, так всю жизнь бы и простояла она вот тут в его объятиях возле администраторской стойки.

Ноги Авроры подкосились, мозги вовсе перестали что-либо соображать и понимать, глаза застлал густой туман, когда Марио долго, будто живя последние минуты на этом свете, поцеловал ее в нежные, чувственные губы. Аврора находилась на грани полуобморочного состояния, и лишь одна далекая, неприятная, премерзкая мысль пульсировала на задворках ее сознания: «Если ты сейчас не остановишься, все закончится очень печально! Прекрати! Прекрати немедленно!» И вдруг как наяву она услышала строгий голос матери: «Аврора! Застегни верхнюю пуговицу!»

Аврора отшатнулась от своего воздыхателя, взглянула на него помутненным, тупым взглядом и сказала:

– Прощай, Марио.

– Прощай, – обалдело ответил тот и побрел к себе в номер.

«А как он целуется! Как целуется! Никто меня еще так не целовал! Умереть можно!» – подумала Аврора, тяжело вздохнув.

* * *

Придя домой после вышеописанной, такой волнующей, полной любви и печали сцены, Аврора увидела Метелкина, сидящего на калошнице в коридоре.

– Привет! Ты что тут делаешь?

– Тебя жду! Соскучился я по тебе что-то, Басенка! Жуть как! – И Юрик, подхватив жену на руки, понес ее в их комнату. Он решил не устраивать жене сцен по поводу вчерашнего инцидента с родителями Марио.

– Юр! Ну дай я хоть пальто сниму!

– Я сам сниму!

– А где Ариша?

– С матерью гулять пошли! – завалив Аврору на кровать, Метелкин принялся нетерпеливо срывать с нее одежду и швырять ее на пол. Аврора счастливо смеялась. – Это у нас что? Это у нас шарфик! Так его! – И шарфик летел на пол. – А это у нас что? Кофточка! Какая красивая кофточка! Где это вы, гражданочка, отхватили такую кофточку? Ну ее! – Аврора закатывалась. – Юбка! Совсем нам юбка ни к чему! А сколько у этой девушки всяких штанов! И шорты какие-то, и колготки! И... Так! Эт-то что за трусы?! – И Метелкин тупо уставился на темно-синие с белой полоской трусы Гарика. – Я спрашиваю, откуда на твоей жопе взялись мужские трусы?! Что? Очень торопились и перепутали, да?

– Юрочка, миленький, любименький, это женские трусы! – убежденно проговорила Аврора. – Это последняя модель. У нас просто такие еще не продаются!

– Конечно! Где уж нам, темным, знать, какие нынче в Париже бабы портки носят!

– Ну почему ты мне не веришь-то, Юраш?!

– А чего это я тебе верить-то должен?! Я еще не совсем дурак! Это где это видано, чтоб бабы, хоть в Париже, хоть в Америке, трусы с гульфиком носили?! А? Отвечай! Я тебя спрашиваю! – Лицо Метелкина исказила хищная, дикая ярость – оно мгновенно стало цвета недавно побеленного потолка в их комнате, перекосилось на левую сторону. Глаза лихорадочно горели, обескровленные губы застыли, словно сведенные судорогой, кулаки сжались в неистовстве.

«Бежать!» – промелькнула в Аврориной голове спасительная мысль.

– Юрочка, миленький, успокойся! Все хорошо! У меня никого нет! Я, кроме тебя, никого не люблю! Мне никто не нужен, кроме тебя! – шелестела она, точно пытаясь загипнотизировать супруга, – сама же осторожно и незаметно, с мягкостью кошки, сползала с кровати.

– Хватит из меня дурака делать! – воскликнул он, но Аврора, почувствовав под ногами твердый пол, кинулась в одних Гариковых трусах в ванную. – Стой! Стой! Я т-тебе щас дам! Ты у меня допрыгаешься! Считай, что уже допрыгалась! – И Метелкин ринулся за ней. – Я щас из тебя котлету сделаю! Открой дверь! – Он изо всех сил дергал круглую ручку двери ванной.

– Уйду я от тебя, Метелкин! – прокричала Аврора, почувствовав себя в безопасности.

– Да куда ты денешься-то?! Открой дверь, говорю! – Юрик дернул ручку с такой силой, что она отвалилась. – Тьфу! Ручку из-за тебя сломал!

– Юр! А почему ты меня ревнуешь-то так по-ненормальному? – умываясь, решила выяснить Аврора.

– Ты сейчас узнаешь! Я вот дверь-то выломаю и расскажу!

– Нет, Юр, тут в другом совсем дело!

– Ты мне зубы-то не заговаривай! Выходи – побеседуем.

– А мне отсюда с тобой как-то спокойнее говорить. Ведь ревнует, по-моему, тот человек, который сам погуливает? – спросила она и затаилась. Метелкин тоже молчал, подыскивая в голове достойный ответ. – Ты как думаешь? А?

– Книжек поначиталась! Умная стала! Выходи, говорю! Разберемся!

– Гуляешь, да? Я знаю.

– Я т-те дам! Знает она! Больно много знать стала! Открой дверь!

– Пока мать не вернется – не выйду!

Аврора не голословно затронула вопрос о неверности мужа. Как это нередко случается, Татьяна Ивановна – соседка из шестого дома – сказала своей знакомой Клавдии Семеновне, что Юрка Метелкин ходит от жены налево к некой Верке, которая живет в седьмом доме второго подъезда на четвертом этаже. Клавдия Семеновна под большим секретом донесла эту весть до Елены Самойловны, та в свою очередь, рассказала своей приятельнице – продавщице из овощного Маньке, той самой соседке Зинаиды Матвеевны, что некогда предлагала Авроре поступить к ним на работу в качестве уборщицы.

Полгода назад, когда Аврора как-то заходила за дочерью к матери, Марья схватила ее за рукав и, затащив к себе в квартиру, шепотом поведала ей в подробностях о романе Юрия с Верой.

Нашей героине весь этот разговор был неприятен, даже омерзителен – в измену мужа она, конечно, не поверила, поскольку считала, что Юрик любит ее так же, как и она его, а она ему не изменяет – стало быть, и он никогда этого не сделает. Тогда она супругу ничего не сказала, но, как всякая здравомыслящая женщина, начала приглядываться к нему. Нет, она не шарила по карманам мужа в надежде найти хоть какую-нибудь улику, не отыскивала, вооружившись увеличительным стеклом, следы помады на его рубашках, не принюхивалась, пытаясь учуять запах чужих женских духов... Аврора просто наблюдала за ним, подолгу следя за его движениями или остановив взор на его бегающих глазках, когда он появлялся дома. Она не могла обвинить супруга до тех пор, пока сама не убедится в его измене, пока не увидит собственными глазами неопровержимое тому доказательство. Ведь вот и она сегодня ни с кем не изменяла супругу, но синие мужские трусы говорят об обратном. Нет, чтобы убедиться, ей нужно застать любовников, как некогда ее мать застала Владимира Ивановича с химичкой Галиной Тимофеевной, женой своего родного брата.

Что она, Аврора, тогда будет делать? Простит ли его? У Авроры в запасе был только один ответ – никогда. Она разведется с ним, уйдет с дочерью из метелкинской квартиры, и точка. Она начнет жить своей жизнью, а он вообще пускай как хочет, так и живет – ее это не будет интересовать.

– Да вылезешь ты, в конце-то концов?! – орал Юрик, ломясь в дверь. Он, пожалуй, уже подзабыл, с чего началась ссора – теперь у него был другой интерес: как бы открыть дверь ванной.

– Чего? Опять бузите? – благодушно спросил Парамон Андреевич, вывалившись из большой комнаты в коридор с огромным тюком простроченных простыней. – И оно, того-этого, правильно. Потому как сказал один поэт: нет прока в любви без размолвок, того-этого. А в народе тоже, того-этого, говорится: милые бранятся, только тешатся. – Дядя Моня оделся, взвалил на спину тюк и, довольный, отправился сдавать в артель плоды своего кропотливого недельного труда.

Аврора же покинула ванную, как и обещала, когда на пороге появились Зинаида Матвеевна с Ариной.

* * *

Вообще, не хотелось бы этого говорить, но придется, справедливости ради.

Юрик Метелкин, помимо того что был обвинен чуть ли не всем двором в измене своей супруге, с некоторых пор стал являться домой в бессознательном состоянии. Придя, он еле ворочал языком, пытался разобраться в сложных (как казалось ему) отношениях с женой, порывался даже и руку приложить, но падал на постель в чем был – а бывал он не только в ботинках, но и порой в далеко не чистой рабочей куртке, изгвазданных в грязи и мазуте брюках, сраженный термоядерной смесью водки с пивом. Где он пил, с кем – для Авроры оставалось загадкой. Это продолжалось уже около года, но того, что произошло месяц спустя после драматического прощания нашей героини с Марио, не случалось еще никогда. Юрик не явился ночевать.

И все бы ничего. Аврора поначалу подумала, что он работает в ночную – он действительно должен был выйти тогда в ночную смену, но звонок Юриного начальника со станкостроительного завода пролил, так сказать, свет на создавшуюся ситуацию. Оказалось, что Метелкин вообще не работал этой ночью. О как!

Юрий ввалился домой в полвосьмого утра без своей ондатровой шапки – он то ли где-то оставил ее, то ли порывистый северный ветер унес ее невесть куда, то ли шапку попросту сняли с его головы.

– Сыночек! Что с тобой? Не заболел? – спросила Ульяна Андреевна, открыв ему дверь, – сыночек дыхнул на нее перегаром и, перепутав с Авророй, протянул тяжело:

– Жена моя гулящэ-эя!

– Ты где был?! – выскочив из своей комнаты, злобно спросила «гулящэ-эя». – Мерзавец! Где был?

– Работал, – кротко проговорил Метелкин и, икнув, еле дойдя до кровати, повалился без чувств.

– Гад! Я знаю, что тебя не было на работе! – безысходно опустив руки, прокричала Аврора, но Юрик не реагировал на внешний мир – он уже громко храпел, забывшись тяжелым, беспробудным пьяным сном.

И тут нашу героиню охватило такое отчаяние и злоба на благоверного своего, что... Что первый раз в жизни тот бесенок, который прятался все эти годы в самом глухом уголке подсознания Авроры, вдруг пробудился, вылез наружу... И тут началось!

Аврора рассуждала следующим образом, вернее, она не рассуждала, а все это ураганом пронеслось в ее голове. Значит, мне вообще нельзя разговаривать с мужчинами, мне не разрешается накручивать волосы перед работой, этот гад меня постоянно подозревает в измене, позорит на работе, появляясь в своем шлеме, когда ему заблагорассудится – мне не позволено в этой жизни ничего, а ему все! Он может не ночевать дома, приходить в невменяемом состоянии, настолько невменяемом, что мать родную не узнает, вполне возможно, что он и гуляет от меня, чего тоже нельзя отрицать – раз весь двор об измене судачит, следовательно, во всей этой истории есть доля правды. Так думала Аврора, озираясь по сторонам. Она схватила лак «Прелесть» для укладки волос с трюмо, достала из навесного аптечного ящичка зеленку, накрутила на спички вату и, сбегав на кухню за черным молотым перцем, стянула с Метелкина брюки. Трусы на муже были отчего-то надеты наизнанку, и сей факт только укрепил Аврору в правильности ее действий:

– Ха! – яростно выкрикнула она и, стащив с бессознательного Юрика трусы, щедро присыпала перцем мужнино причинное место со всех мыслимых и немыслимых сторон, а затем всю эту «красоту» смачно закрепила, «уложила», так сказать, сильной струей «Прелести». Тут надо отметить, что в то время лак с вышеупомянутым названием был настолько «качественным», что женщина, слегка сбрызнув волосы с утра, даже вечером не в состоянии была их расчесать.

Затем Аврора, облизав губы от удовольствия и тихой радости по поводу хитро придуманного мщения, окунула спичку с ваткой во флакончик с зеленкой и с наслаждением принялась выводить длинный номер через дробь, который протянулся от пояса через самое мягкое человеческое место до начала икры.

Сделав свое черное дело, Аврора натянула на супруга трусы, застегнула брюки и, написав записку, которая гласила, что Юрика по причине ночного прогула в обязательном порядке просят выйти сегодня во вторую смену (т.е. к пяти часам вечера), улетела в гостиницу, на дежурство.

Что мог подумать Метелкин после, мягко говоря, шаловливых действий своей находчивой женушки, пробудившись от тяжелого сна с больной, раскалывающейся на части головой?

А ничего. Он проснулся в полчетвертого, выпил литр молока и, прочитав Аврорину записку, ринулся на завод.

Лишь по дороге к троллейбусной остановке – на мотоцикле по причине невменяемости он ехать не мог, его организм обрел чувствительность, и Метелкин ощутил дикое жжение в области детородного органа.

– Черт! – воскликнул он, запрыгивая в троллейбус. И полезли, поползли пренеприятнейшие мысли, охватывая Юрин мозг леденящим ужасом. «Что ж это такое? – гадал он. – Где я вчера был-то? С кем! Ой!» Метелкин помнил лишь, как они с мужиками из бригады Верокина пошли в баню, как они там чудесно помылись и решили отметить «легкий пар», начав пивом в бане, затем плавно переместившись в близлежащую рюмочную. Они мило беседовали о противоположном поле, о мотоциклах, машинах и футболе, раздавив пару бутылок водки на троих... Что было потом и где он провел ночь, Юрик не помнил. Но нестерпимое жжение в самой интересной части тела говорило само за себя. «Наверняка познакомился спьяну с какой-нибудь шлюхой, переспал с ней и она меня заразила! – содрогнулся Метелкин. – Что ж теперь будет-то?! Как же я Басенке-то скажу! Ой!» Настолько погано Юрик не чувствовал себя еще никогда в жизни. Как он выдержал рабочую смену – одному богу известно.

В туалете Метелкин все пытался рассмотреть да понять, что за заразу он подцепил от случайной ночной знакомой. Однако постичь сие ему было не суждено: он и так и сяк глядел на свое мужское достоинство, но только злился да подвывал от немыслимого жара, распространяющегося по всей паховой области.

«Эх! Черт! Наверное, что-то опасное! Может, даже смертельное. Придется после смены ехать в вендиспансер», – размышлял Метелкин.

Не только физические страдания мучили его, но и душевные терзания приводили в состояние оцепенения и ступора на протяжении всего рабочего дня.

После смены Метелкин, прикрывая ладонями больное место, прокрался вместе с остальными в душевую. Мылся он самоотверженно, с необыкновенной тщательностью, будто до этого извалялся в помоях. И странное дело, жжение несколько поутихло. «Вода, стало быть, помогает», – решил он и давай намыливаться.

– Ребят! Смотрите, смотрите! – крикнул Иванов (парнишка из Юркиной бригады). – Метла в вытрезвителе был!

– Правда! Номер! У него номер на жопе! – подхватил Петров.

– И какой длинный! – удивился Сидоров. И вся бригада столпилась около Юрика, который смотрел на них непонимающим взглядом.

– Вы чо, совсем, что ль? В каком вытрезвителе? – наконец воскликнул он, обретя дар речи.

– Ну ты даешь! – хохотал от души Иванов.

– Ты что ж, всю ночь... Всю ночь... Ха! Ха! Ха! – покатывался со смеху Петров.

– Ну ты, братец, силен! – визгливо, по-женски заливался Сидоров.

– Да идите вы! – рассердился Юрик. – Где? Какой номер? – осматривая свое тело, раздраженно вопрошал он.

– Да вон, сзади!

– На заднице!

– И на ляжке! Прямо до икры! Хо, ха, хо!

«Это что же получается? – рассуждал Метелкин, оттирая зеленку мочалкой. – Если я был в вытрезвителе, как я мог чем-то заразиться? Когда? В промежутке между рюмочной и вытрезвителем? Что-то не состыковывается!» И тут его осенило. Осенило так, что эту трезвую мысль он не мог сдержать в себе – она вырвалась наружу и разнеслась на всю душевую:

– Каренина! Вот гадюка! А я удивляюсь, как так быстро болезнь смогла проявиться! Там же инкубационный период и все такое! Ну погоди! Я т-тебе! – И Метелкин под общий хохот выскочил в раздевалку, оделся со скоростью света, рванул домой и, сев на мотоцикл, сломя голову полетел в гостиницу.

Он мило побеседовал со швейцаром о погоде, о предстоящем празднике Восьмое марта, о том, что лучше дарить женщинам в сей знаменательный день, и, сказав, что жена забыла ключи от дома, попросил с наивнейшим выражением лица пропустить его внутрь.

Метелкин, не снимая шлема (не до этого ему было сейчас), поднялся, нетерпеливо переминаясь в лифте с ноги на ногу, на одиннадцатый этаж и, беззвучно (по-пластунски) пробравшись к стойке администратора, принялся наблюдать за происходящим. А посмотреть было на что. Уж поверьте!

Напротив Авроры стоял сам Фазиль Маронов (наипопулярнейший эстрадный певец) в белом как снег костюме, явно сшитом на заказ где-нибудь в Париже, и рассыпал комплименты нашей героине, как приманку для птиц, будто приговаривая своим бархатным, завораживающим голосом: «гули-гули, гули-гули».

– Ророчка! Вы такая замечательная девушка! Такая чистая, необыкновенная, милая! Мы так к вам с Мариной привыкли! И поскольку Восьмого марта не ваша смена, я решил преподнести вам небольшой презент сегодня! – И Маронов, подобно волшебнику, достав откуда-то снизу огромный букет роскошных темно-вишневых (одного цвета с метелкинским шлемом) крупных роз, вручил их Авроре. Вслед за розами на стойке появилась гигантская коробка с конфетами. И не успела наша героиня отблагодарить певца, как рядом с Мароновым вырос Юрик в шлеме, с плотно сжатыми от злости губами.

– Ой! – взвизгнула от неожиданности Аврора. – Это мой муж, познакомьтесь, пожалуйста, Юрий Метелкин, а это, – и она укоризненно посмотрела на «разбушевавшегося Фантомаса», – Фазиль Маронов – известнейший и талантливейший певец!

– Д-да уж вижу! – процедил Юрик – в тот момент он готов был лопнуть от злости. Это надо ж какая наглость! Склеить какой-то дрянью его мужское достоинство, написать на ноге номер зеленкой, отправить на завод для смеха и издевательств и после всего содеянного стоять как ни в чем не бывало да еще крутить амуры с Мароновым! Неслыханная наглость!

– Очень приятно, – проговорил артист и поспешил ретироваться, сказав, что уже довольно поздно и ему пора клониться ко сну.

– Поздно! Два часа ночи! – взорвался Юрик, как только остался с супругой наедине. – А с какой стати этот козел тебе цветы дарит? И конфеты! Вы только посмотрите! Выпендрился! Белый костюм нацепил! Наверное, специально для тебя! Да? Отвечай? Что, свататься приходил в белом костюме с букетом-то?! – допытывался он – ревность затмила его обиду на жену. Более того, Юрик напрочь забыл о своих дневных страданиях.

– Ты что, Юр? У него жена есть!

– Знаем мы, какие у них жены! Я все видел! Все! Я все знаю! Все! – И Метелкин попытался было перемахнуть через стойку, да не рассчитал и свалился на пол.

– Что ты знаешь? Что ты видел?

– Ты спишь с ним! Вот что! – прогремел он, а Аврора покрутила пальцем у виска в знак того, что муж-то у нее совсем свихнулся на почве частых пьянок. – И давно это у тебя с ним? – не унимался Метелкин. – Что молчишь?

– А что с дураками-то разговаривать?

– Ах! Я уже и дурак! Ну конечно, оно и понятно! Я ж не певец! Я ж наладчик шлифовальных аппаратов! Человек простой! Мою рожу-то, поди, не показывают по телевизору!

– Да при чем тут певец или не певец?!

– А при том! При том, что я знаю – ты давно с ним спишь! И Аринка у тебя от него!

– Метелкин! Ну ты и... – У нашей героини после этих безумных мужниных слов пропал дар речи.

– Что? В самое яблочко попал? – выпучив глаза, прокричал он. – Попа-ал! – ответил Юрик сам на свой вопрос. – Конечно! А то с чего бы ему в два часа ночи тебе букеты дарить?! Даже я этого не делаю! А я и смотрю, чего это у Аришки ко мне никаких дочерних чувств нет! Ха! Так откуда ж им быть-то, этим чувствам, когда она не моя дочь! Это ж ходячая копия Маронова проклятого! И брови такие же, и губы такие же маленькие, бантиком. Ненавижу такие губы! – признался он, несмотря на то что у него самого были точно такие же губы, только в данный момент побелевшие и собранные от злости и ревности в точку.

– Ты ненормальный! Ненормальный! Ты мне лучше скажи, где сегодня ночью был?! – прорвало Аврору. Ее возмутило, поразило, обескуражило новое обвинение мужа. Это уж совсем ни в какие ворота не лезет! Надо же! Арина – дочь Маронова!

– Ах! Где ночью был?! – и Юрик моментально вспомнил, зачем он, собственно, сразу после смены примчался к жене. – Ты чо наделала-то? А? Думаешь, я дурак совсем? Думаешь, если пьяный, то и не помню ничего! Да? Не помню, как ты мне номер зеленкой выписывала? Как какой-то дрянью яйца склеила?!

– Юр! Ты меня пугаешь! Да тебе к врачу надо! Какая зеленка? Какой номер? Ты что? – вопрошала Аврора, глядя на супруга невинными, ничего не понимающими глазами. – Юр! Ты не обижайся, но я не могу тебе не сказать...

– Чего ты мне не можешь не сказать? Чего?

– Ты не принимай это близко к сердцу, но...

– Говори, не тяни!

– Юрий! – официально проговорила она. – У тебя все признаки белой горячки налицо.

– Да я т-тебе сейчас!.. Каренина! Ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?!

– Юрий! Ты опасен для окружающих! Слышишь? Тебя надо изолировать от общества хотя бы на какое-то время. Ты, главное, не волнуйся – это лечится. Сейчас медицина продвинулась далеко...

– Ну все! Ты меня, Каренина, вывела из себя окончательно! Вот чо ты наделала? Ты знаешь, что после смены в душевой было? – Метелкин хоть и гнул свою линию, но после Аврориных слов смутное сомнение посетило его: а уж не провел ли он и вправду сегодняшнюю ночь в вытрезвителе. – Ребята, как на меня, на голого-то, посмотрели, я ж не знал, куда от стыда провалиться! Стою, а на меня все пальцами тыкают и ржут, как мерины! Это ж какой позор-то!

Однако сомнения были развеяны моментально – Аврора не могла сдержать себя. Она живо представила, как муж с длинным номерным знаком от талии до икры, со склеенным причинным местом появился перед бригадой в душевой, и залилась беззвучным смехом. Она хохотала до слез, то сгибаясь на стуле пополам, то разгибаясь, откидывая голову назад. Она хваталась то за бока, то за живот, пока в конце концов не вскочила с кресла, как ошпаренная, и не помчалась в туалет. Аврора отдавала себе отчет в том, что сегодня ей никто не даст напрокат свои трусы – Гарика не было в Москве, он должен приехать только в ее следующую смену.

– Ну что? Что тебе от меня надо? – Выйдя из уборной, Аврора оказалась в цепких объятиях Юрика. Он, похоже, терял над собой контроль, сжимая супругу все крепче и крепче.

– Если ты сейчас же не покинешь гостиницу, я вызову охрану. Имей в виду! – прошептала Аврора, чувствуя, что Метелкин шутить не намерен: минута-другая – и он раздавит ее, как великан воробья.

– Вызывай, – прошептал Юрик и вдруг почувствовал желание – непреодолимое желание овладеть своей собственной супругой.

– И вызову, – пыхтела Аврора.

– Валяй!

– Пусти, не то закричу!

– Кричи, давай! Перебуди весь этаж! Может, уволят с этой поганой работы, – задыхаясь, прошипел Метелкин.

– Ну и пускай увольняют! Я сюда идти не рвалась! Это вы с матерью меня в гостиницу запихнули! – бубнила наша героиня, держась из последних сил. Аврора чувствовала, что если Юрка не отпустит ее сию секунду, то она точно задохнется, как вдруг Метелкин, будто читая ее мысли, ослабил мертвую хватку свою и... И смертоносное объятие неожиданно приобрело характер нежно-любовного (если, конечно, объятие может иметь характер).

– Басенка, пошли к тебе, – прерывисто дыша, лепетал Метелкин.

– Мне работать надо! – гордо выпрямившись, заявила она.

– Ну ладно! Что ты как не родная! Пошли! Я соскучился прямо жуть как!

– А надо дома ночевать! – И Аврора, задрав голову, направилась к стойке.

– Жестокая ты, Каренина! Ну пошли, пошли к тебе!

– Я на работе!

– Да ладно, на работе она! – И Метелкин, поймав ее за руку, притянул к себе и нежно поцеловал в ушко – это был испытанный метод. Юрик знал, что Аврора не устоит перед этим его приемом. – Пошли, а, Басенка?! – добавил он молящим тоном.

– Юр, ну вдруг кто-нибудь приедет, а меня нет на месте? Не могу! Я на работе! Вот домой приду и тогда...

– Ты что? Это ж сколько ждать-то! Я с тоски помру! – горячо шептал он и неожиданно подхватил ее на руки. – Где ключ? Говори, говори, Каренина моя вредная!

– Да вон, на столе лежит! – сдалась она, в результате чего за администраторской стойкой не было никого в течение часа. Благо никто не приехал и Аврорино отсутствие не было замечено.

Надо сказать, что героиня наша не пожалела, что сдала свои позиции, уединившись с Юриком. Она испытала то сопряженное с опасностью новое чувство, которое привнесло в их супружеские отношения легкий теплый ветерок. (На некоторое время.) Под тяжестью Метелкина она то и дело билась головой о кроватную спинку, думая об одном: сейчас постучат в дверь, и она, полуголая, нацепив задом наперед свои брюки, вылетит, растрепанная, к боевому посту. Подобные переживания, как ни странно, возбуждали ее настолько, что, казалось, кровь закипала в жилах. В конце концов Аврора, на мгновение забыв, где находится, заголосила, подобно сирене, а когда опомнилась, уткнулась в подушку красным от стыда лицом.

– Вот зачем на работе-то! – укоризненно проговорила она, когда привела себя в порядок.

– Ой-ой-ой! Какие мы стеснительные! Какие порядочные, кристально чистые! – издевался Метелкин, натягивая шлем на голову.

– Я вообще не понимаю, что ты сюда мотаешься чуть ли не каждую смену! Хватит! Надоело! Прекрати! Как-нибудь опозоришь меня!

– Ой-ой-ой! Можно подумать! Ты и без моего участия опозоришься! – И он красноречиво посмотрел на смятую постель, после чего вспомнил Маронова в белом костюме с шикарным букетом роз.

– Вот какой ты, Юрка, противный! Ведь сам непонятно где был ночью, а на меня свои грешки повесить хочешь! – выпалила Аврора и добавила: – Уйду я от тебя, Метелкин!

– Да куда ж ты от меня денись-ся?! – И Юрик, хохоча на весь этаж, растворился в длинном коридоре.

Близость с Метелкиным развеяла, разрушила непреодолимую предрассветную потребность во сне, и Аврора стала думать о том, правильно ли она ведет себя с мужем, любит ли она его, за что именно... И поползла, потянулась вереница мыслей, будто найдя незаметную потаенную дверцу в ее мозгу. Первым звеном этой нескончаемой цепи был, конечно же, Юрик, потом Аврора вспомнила Марио. Как он приезжал в Москву только ради того, чтобы посмотреть на нее. Его голубые, печальные, большие миндалевидные глаза и тот вечер. Их прощальный вечер, когда она, поддавшись велению сердца, кинулась ему на шею. С какой любовью, нежностью он целовал ей лицо... А потом этот незабываемый поцелуй в губы – даже сейчас, при одном лишь воспоминании у Авроры забегали мурашки по телу. «А что, если именно Марио – моя судьба? Что, если жизнь дала мне шанс, а я не сумела воспользоваться им?» – гадала она.

Потом из пучины памяти возник образ Костика Жаклинского, одноклассника, с которым у нее был довольно длительный и невинный роман. Она припомнила, как Костя полгода строил голубятню, а она сидела рядом на изодранном стуле под зонтом посреди продуваемого всеми ветрами поля. И тот поцелуй, их первый поцелуй, при котором она подавилась леденцом, неожиданно скользнувшим в ее рот из Костикина. Но нет! Жаклинский явно не ее герой. Этот его параллельный роман с Женькой Петюкиной и тот страшный случай на поле, когда ее окружила толпа подвыпивших, распаленных молодцев... И снова, как всегда бывало, стоило Авроре лишь вспомнить о Жаклинском, как в душе всплывало омерзительное чувство, похожее на горькое послевкусие от едкого, ядреного, вызывающего слезы лука, лишний раз доказывающее, что Костя – не тот человек, с кем бы ей следовало связать свою судьбу. Вот Вадик... Вадик Лопатин! Это совсем другое дело! Как жаль, что он уехал в Мурманск! Аврора и тогда, будучи Метелкиной, и теперь, когда стала Дроздомётовой, чувствовала... Нет! Знала наверняка, что именно он и есть герой, настоящий рыцарь не только ее романа, но и всей ее жизни, но не по собственному желанию, выбору она проворонила его – так сложились обстоятельства. Каждый раз, когда Аврора прокручивала в уме их с Лопатиным роман, на устах ее появлялась счастливая, я бы даже сказала, блаженная улыбка, а в глазах застывали слезинки – застывали, но не скатывались по щекам. Она помнила все. Как он впервые признался ей в любви у школьной чугунной ограды, когда Ненашева заболела ангиной и они наконец-то остались наедине. Именно он тогда и сказал Авроре, что любит ее больше всех на свете, больше себя! Как завязывал ей шнурки на старых, допотопных коньках, называя Аврошенькой. Никто, больше никто и никогда не назовет ее так! И их прощальный, последний поцелуй. Она видела его как наяву. Это было теплым майским вечером. Вадик подошел к ней вплотную, обхватил за талию и попросил:

– Обними меня тоже за шею... Чтоб как в кино... – после чего зажмурился и звонко поцеловал ее в губы.

И где-то он теперь? Вадик, ее первая любовь? Кого он теперь целует, кому признается в нежных чувствах?

Аврора затуманенным взором взглянула на развернутую «шахматку», и мысль ее вдруг переметнулась к Метелкину. Наша героиня удивилась: отчего это она вспоминает своих прежних поклонников, будучи замужем за любимым человеком? Да, да, любимым! Несмотря на то что весь двор гудел о Юркиной неверности, на то, что он в последнее время часто приходил домой пьяным, а сегодня и вовсе не явился ночевать, Аврора любила его. Иначе разве стала бы она терпеть все его выходки? Эту неоправданную, безумную ревность, его дикие вспышки гнева, ссоры, скандалы, его безразличную ко всем и вся мать, его отца, которого, кроме ежедневных спиртосодержащих клизм, не волновало более ничего?

Только испытывая неподдельное, сильное чувство, можно терпеть человека, не замечая при этом, что ты являешься настоящей жертвой, что ты мучаешься, что твои интересы никогда не учитываются и, по большому счету, этому самому человеку на тебя наплевать как на личность!

Никогда нельзя сказать точно, за что ты любишь какого-то определенного мужчину.

– У него красивые глаза, – говорят одни.

– Он мне нравится, и все.

– Мне без него хуже, чем с ним, – говорят третьи.

– Это глупый вопрос! – воскликнут другие. – Как можно за что-то любить человека? Тогда это уж не любовь получается, а корысть какая-то!

И все они отчасти правы. Но только отчасти. Если покопаться, то всему можно найти объяснение.

Взять, к примеру, нашу героиню. Что так сильно привлекает ее в Метелкине, если она не замечает очевидного, мирится с его маниями, дурными привычками и, мягко говоря, странными поступками?

Ну во-первых, нельзя сбрасывать со счетов ее возраста – ведь в двадцать три года все в жизни воспринимается под углом в тридцать градусов. Это только к пятидесяти годам угол зрения расширяется, и человек способен замечать то, что было скрыто от него лет, скажем, в двадцать восемь. Бешеная ревность Метелкина сейчас воспринималась бы Авророй Владимировной не иначе как унижение, а тогда, в двадцать с небольшим, ей казалось это даже забавным. Их частые скандалы вносили новизну в отношения. А сладкое примирение с этими Юркиными нашептываниями «Басенка! Я так по тебе соскучился! Прямо не могу!» и вовсе сводило нашу героиню с ума. Однако ж корень ее любви к Метелкину был совсем в другом.

Ноги ее нежного чувства к нему (если можно так выразиться) росли из сложного, загадочного и противоречивого характера супруга. Именно загадка, тайна – вот что привлекает всех людей на свете, и обычно, когда секрет разгадан, человек становится для вас прочитанной книгой. И мало – о! как мало! – книг на свете, которые вам захочется перечитать вновь!

Многогранность и многоплановость Юриного нрава, несомненно, отражались на его лице, в его движениях, жестах, словах. В нем сочеталось, пожалуй, все самое несочетаемое в мире – в нем одном: нежность и грубость, доброта и глупая какая-то жадность, невероятная тяга к свободе и боязнь остаться одному, потерять свою Басенку, равнодушие и неистовая горячность и азарт. Ну как, скажите, как могла Аврора бросить такого загадочного мужчину в свои двадцать три года? К тому же, если б она развелась с ним, куда она пошла бы? К матери и Гене? Вряд ли те обрадовались бы. Геня, несмотря на свою обожаемую трехлетнюю дочь Наталью, жениться на Ирине Стекловой не собирался – это не входило в его планы. Он часто оставался у нее – порой жил неделями, относясь к пасынку ничуть не лучше, чем в свое время к нему относился Мефистофель – Владимир Иванович. В отсутствие сына Зинаида Матвеевна оставляла Арину у себя, аргументируя это следующим образом:

– Нечего девочке на ваши скандалы смотреть! Да-да! Вы только и знаете, что обижать да наказывать робенка! Кончится тем, что вы мне ее угробите! А у меня ей спокойнее!

Практически постоянное пребывание Арины с бабкой принесло свои плоды – «робенок» к пяти годам, казалось, знал всего два слова: «хочу» и «мое». Когда Ариша ничего не хотела и не требовала своего (что, надо признаться, бывало крайне редко), она молчала. Зинаида Матвеевна была весьма довольна методами своего воспитания, во всем и всегда поддерживая внучку:

– Правильно, Аришенька, раз уж что взяла, никому не отдавай! Теперь это твое, а со своим, детонька, никогда нельзя расставаться! Складывай в кучку – сегодня тебе это не нужно, завтра пригодится! Коли попало в твои ручонки, то и твое! Крепко держи! Ути, мое золотко! – вразумляла она, крепко, с наслаждением целуя Арину в пухлую щеку.

Однажды Гаврилова пришла в настоящий восторг.

Как-то в одно хмурое осеннее утро Геня привел свою трехлетнюю дочь Наталью и, попросив мать посидеть с ребенком, уехал по делам. Зинаида Матвеевна хоть и любила сына (уж будем честными до конца) до безумия, до головокружения и потемнения в глазах, к Наташе испытывала чувства менее сильные и страстные. Ее внучкой, ее радостью, частью ее самой являлась, конечно же, собственница Арина, которая в то утро сидела на Зинаидиной кухне и молотила «Юбилейное» печенье.

– Аришенька! Пришла твоя сестричка! – с наигранной веселостью в голосе воскликнула Гаврилова. – Иди поздоровайся! – Аришенька и не подумала встать с табуретки – она схватила еще печенюшку и запихнула ее в рот.

– Наташенька! Как жизнь-то?! По бабушке соскучилась? – ворковала Гаврилова в коридоре, помогая второй внучке раздеться. – А папа-то с мамой ругаются? – выведывала она.

– Мой папа хор-р-р-оший! Мой папа – дур-р-рак! – «заступилась» за отца Наташенька, грассируя.

– Хе, хе, хе, – сдержанно то ли прокрякала, то ли хихикнула Гаврилова и повела Наташу к сестре. – Аришенька! Ты посмотри, кто к нам пришел!

И вдруг Аришенька совершенно неожиданно вскочила с места, опрокинув чашку с молоком, схватила бабку за рукав халата и потащила в комнату.

– Что с тобой, детонька?! – испугалась Гаврилова.

Наталья, беря пример со старшей сестры, ухватилась за второй бабкин рукав и изо всех сил принялась тянуть ту обратно на кухню.

– Мое! Мое! Мое! – орала пятилетняя Аришенька что было сил.

– Ду-р-р-ра! – вопила в ответ сестра – у Наташеньки в запасе, видимо, тоже был довольно скудный лексикон: кроме двух диаметрально противоположных по значению слов, она не знала более ничего.

– Мое! – крикнула Арина и с силой дернула бабку в коридор.

Зинаиду Матвеевну разрывали на части! Женщина в этот момент, как никогда, ощутила свою нужность, полезность, необходимость, отчего не просто пришла в восторг, а испытала ни с чем не сравнимое чувство эйфории, которое, надо сказать, длилось недолго. Уже через пять минут Гаврилова поняла, что, если внучки не прекратят ее делить, она действительно разорвется на две части. И тут перед ней возник эпизод из фильма, названия которого она уже не помнила, как, впрочем, и содержания. Правую ногу, по всей видимости, какого-то предателя привязали к одной лошади, левую – к другой и пустили животных во всю прыть мимо дубка. Естественно, достигнув дерева, – изменник пополам, лошади скачут вперед как ни в чем не бывало. «Сейчас и со мной так, и со мной так», – крутилось в голове Зинаиды Матвеевны. Мысль эта настолько ужаснула Гаврилову, что она попыталась сбросить двух «обезьянок», крича в истерике:

– Пустите меня! Живо! Я кому сказала!

– Мое! – не отступала Аришенька.

– Дур-р-ра! – не могла не отозваться Наташенька, как вдруг, неожиданно отпустив бабкину руку, она решительно прошла в коридор. Гаврилова вместе со своей любимицей свалилась на пол.

– Ты куда? Куда? – вопрошала Зинаида Матвеевна, по-пластунски ползая по узкому коридору. Вцепившись в ее руку, где-то позади барахталась Арина.

Наташа деловито схватила шарф с тумбочки и, не глядя в зеркало, намотала его вокруг головы, как обычно перевязывают челюсть, когда болит зуб, потом криво нахлобучила шапку, накинула пальто, застегнула его, перепутав все пуговицы, сунула ноги в разношенные сапожки... Она походила на солдата французской армии после сражения двенадцатого октября 1812 года, покидающего с позором Москву в дикий мороз по голодной, разграбленной Смоленской дороге.

– Стой! Это куда ты собралась?! Натаха! Натаха! – надрывалась Зинаида Матвеевна, – Арин! Ну пусти ты меня, бога ради!

– Мое! – зарычала Арина и в доказательство сказанного укусила бабку за руку.

– Да что ж ты творишь! – Пока Гаврилова вразумляла любимую внучку, Натаха, обозвав их обеих «дурами», открыла дверь и была такова. – Аринка! Пусти меня! Она ж уйдет! Что Геня-то скажет! – чуть не плакала Зинаида Матвеевна. И тут вся она как-то обмякла, приятное тепло разлилось по телу, слезы умиления вдруг ни с того ни с сего навернулись на глаза. – Ах ты, детонька моя! – хлюпала Гаврилова, обнимая свободной рукой разъяренную «детоньку». – Твоя бабушка! Да? Твоя? Никому ее не отдашь? Правда?

– Мое! – отрезала Арина, не отпуская бабкину руку.

– Вот и правильно, вот и правильно! Раз уж что взяла, никому не отдавай! Коли попало в твои ручонки, то и твое! Крепко держи! Ути, мое золотко! – лепетала она, крепко, с упоением целуя Арину в пухлую щеку. Гаврилова впервые ощутила, что любима внучкой, что недаром потратила она пять лет на ее воспитание. – Любишь бабушку-то? Да? – спросила она, сахарно улыбаясь.

– Не-а! – мотнула головой Ариша.

– Как же так? А чо ж держишь меня? Не пускаешь? – удивилась Гаврилова.

– Потому что мое!! – набычившись, проговорило «золотко».

– Значит, любишь! – с облегчением вздохнула бабка. – Как, Ариш, свово-то не любить? Как не ценить-то? Правда?

В тот день повезло всем. И Гене, и Наталье – слишком уж самостоятельной для своего возраста, и ее матери Ирине Стекловой, но в первую очередь, конечно, Зинаиде Матвеевне. Чем мог бы закончиться уход ребенка из дома? Не исключено, что трагедией...

Пока бабка с любимой внучкой выясняли отношения, сидя на полу в узком коридоре, Наташа спустилась на первый этаж, вышла на улицу и отправилась искать своего папу («хорошего дурака»). Она торопливо перебирала ножками, пытаясь уйти от дома как можно дальше и быстрее, поскольку знала, что бабка наверняка хватится ее и побежит разыскивать. План Натальи был таков: сесть на троллейбус – тот самый, на котором они с отцом ехали сюда, – потом спуститься в метро и доехать до остановки «Пушкинская». Там пройти по платформе мимо большущего зеркала и спросить у тетки в синем форменном костюме, где папа. Наташа знала, где работал отец, – она несколько раз бывала у него.

Но план ее был нарушен, так как у соседнего дома стоял ее родитель и о чем-то очень эмоционально разговаривал с мужиком в вишневом шлеме. Наталье крупно повезло, что папаша остановился поболтать с шурином о том о сем и тем самым спас ситуацию.

– Наташка?! Ты, что ли? – прищурившись, окликнул ее Геня. Из-за лихо намотанного шарфа, криво надетой шапки, перекошенного пальто, расшнурованных сапог Кошелев не сразу узнал родную дочь. – Ты что это тут делаешь? Почему ты одна? А бабушка где?

– На полу сидят! Две дур-р-ры! – отчеканила она.

– Как на полу? А ты почему одна на улицу вышла?

– Тебя искать.

– Ты мое сокровище! – растаял Кошелев и, схватив дочь, помчался домой. Влетев в квартиру, он действительно увидел мать с племянницей, сидящих на полу. Зинаида Матвеевна утирала слезы подолом, Арина ковыряла указательным пальцем в носу. – Мать! Ты чо паскудишь-то, в натуре? – заорал он вне себя от ярости, перейдя на почти забытый блатной жаргон.

– Генечка! А что такое? Что случилось? – Зинаида Матвеевна смотрела на сына невинными глазами, часто моргая в знак крайнего удивления.

– Что случилось, что случилось! Чо ты тюльку-то косяком гонишь?! Тебе вообще до лампочки, что ребенок один по улице расхаживает? Хоть бы валторну, в натуре, подняла!

– Генечка! Так немолода уж я! Не могу ж я разорваться на две половинки! Не в силах я... – Гаврилова еще долго объясняла, что конкретно ей уже не позволяет ее возраст, но Кошелев, громко хлопнув дверью, ушел вон с дочерью на руках и смертельной обидой на мать. – Ой! И все всем не так! Никому не угодишь! У всех характеры! Тоже еще девочку нашли! – выпустила пар Зинаида Матвеевна и, коверкая слова, уже совершенно другим тоном спросила внучку: – Солныско мое! Хотесь молечка?

– Хочу! – твердо ответило «солныско» и отпустило наконец бабкину руку.

Как ни странно, любовь Гавриловой к Арине после этого довольно неприятного инцидента только еще больше возросла, стала даже какой-то болезненной. Теперь бабка ходила за ней по пятам и в прямом смысле слова сдувала с Ариши пылинки.

* * *

Снова наступила весна.

Арине стукнуло шесть лет.

Зинаида Матвеевна жила только ею и редкими встречами с бывшим мужем.

У Авроры жизнь шла полным ходом – прежние поклонники, так и не добившись ее расположения, исчезали сами собой, появлялись новые – сходили по ней с ума, признавались в любви, помимо руки и сердца предлагали дачи в Барвихе, «Волги» с личным водителем и полное содержание. Наша героиня лишь смеялась, отшучивалась, откручивалась всеми возможными и невозможными способами, но в сети не попалась еще ни разу – ни разу она не изменила своему любимому супругу, не смогла она, несмотря на великие соблазны, переступить эту порочную черту. Тут надо отметить, что из давних ее воздыхателей остался лишь один Гарик, с которым она продолжала общаться, поскольку общение это имело исключительно дружеский характер.

Геня жениться на матери своего ребенка не собирался – ему по душе была некая неопределенность и, если можно так выразиться, состояние подвешенности.

Юрий стал пить еще больше. Все чаще он не приходил домой ночевать. И все сильнее, яростнее, с каким-то неистовством ревновал он ни в чем не повинную жену свою. Он практически утвердился в бредовой мысли, что Арина не его дочь, а мароновское отродье (как он сам говорил). Доходило до полного абсурда, до неописуемой глупости. К примеру, когда по телевизору показывали известного и любимого всей страной эстрадного певца, прежде чем переключиться на другую программу, Юрик обхаркивал весь экран. Плакат с изображением и автографом, подаренный Авроре Мароновым в знак глубочайшего уважения, Метелкин повесил на дверь в туалете и три дня кряду забавлялся тем, что подрисовывал знаменитому актеру то усы, то бороду, то рога. На четвертый день, пребывая в состоянии чрезвычайного раздражения и гнева, дойдя почти до аффективного состояния, Юрий выколол певцу глаза отверткой и, сорвав плакат, не менее получаса очень эмоционально топтал его ногами в грязных ботинках, приговаривая:

– Гад! Подонок! Я т-те покажу, как чужих жен отбивать! Мерзотень!

Он продолжал мотаться на работу к жене, надеясь застать ее с одним из воздыхателей. Он появлялся так же неожиданно, как и прежде, только злился по любому поводу все более безудержно и ожесточенно. Так что терпения у Авроры оставалось в запасе все меньше и меньше, а любовь к супругу таяла и таяла, как снежный сугроб под теплыми лучами солнца. Последнее время наша героиня жила вспышками этой самой любви, когда после очередного бурного скандала Юрик говорил ей, целуя ушко:

– Басенка! Я так по тебе соскучился! Ты не представляешь! Прямо сил никаких нет – аж все тело ноет! – И томление мужа передавалось Авроре, как электрический ток по проводу оставшейся, не совсем угасшей любви. И сладостная истома овладевала вдруг нашей героиней. В такие моменты она знала наверняка – уверена была как никогда, что не прожить ей без Юрика. Пусть он ревнив, пусть стал выпивать, пусть думает, наконец, что Ариша не от него, хотя прекрасно знает, что это не так. Пусть все будет как есть – она стерпит, уж переживет как-нибудь, потому что любит... Ну что ты будешь делать?! Любит она Метелкина, и все тут!

* * *

Что-то мы совсем забыли про Владимира Ивановича. А ведь он не выпал из жизни, пока Аврору окружала масса поклонников, пока Зинаида Матвеевна воспитывала Арину, пока Метелкин бесновался и ревновал супругу чуть ли не к фонарным столбам, придумывая в своем воображении фантастические истории ее измен! Гаврилов жил, дышал полной грудью, работал в засекреченном НИИ, по-прежнему воруя оттуда пластмассовые лотки, химические карандаши, бутыли ацетона и глицерина и толстые черные перчатки. И хоть жил Гаврилов под одной крышей с умалишенной (по мнению Зинаиды Матвеевны) Галиной Калериной, он остался неисправимым бабником и, как в старые добрые времена, ездил по местам своей грешно проведенной молодости вспомнить пережитое и покаяться или просто «катался на трамвайчиках» по две недели кряду, взяв в таинственном НИИ отпуск за свой счет. По приезде он дарил Калериной не кофточки с шарфиками в знак примирения, как это было в случае с первой женой, а все чаще награждал ее разного рода венерическими заболеваниями. Та поначалу удивлялась, потом каким-то непостижимым образом дала себя убедить супругу, что все эти неприятные болезни есть не что иное, как результат их еженедельного мытья в общественной бане:

– Там, Галюнчик, еще и не такое подцепишь! – вылупив глаза, кричал он, плюясь и отбивая мелкую дробь по чему придется. И Галюнчик верила, продолжая посещать рассадник заразы, будто подсознательно боясь докопаться до истины.

А Гаврилов гулял... И не просто «ходил налево», а гулял по-черному, внаглую. Он приводил случайных дам (несомненно, легкого поведения) с улицы домой, а если вдруг жена возвращалась раньше положенного, Владимир Иванович умудрялся с блеском выйти из положения:

– Одевайся быстрее! – шептал он очередной знакомой, швыряясь в нее ее же одеждой. – Давай, давай! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. – Что ты возишься! – шипел он и, натягивая брюки, бежал открывать дверь. – А-а! Галюнчик! Как я счастлив, что ты сегодня пораньше! Ты знаешь, кто у нас в гостях? Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. – нервно стучал он костяшками пальцев по стене. – И не догадываешься! Моя троюродная сестра, дочь тети Маши! Ты помнишь тетю Машу?

– Не-ет, – мычала Калерина, а Владимир Иванович уже ловил сзади ее плащ.

– Ну что ты! Такая здоровенная тетка, на мужика похожа!

– Да я не помню, – отмахивалась Галина. – Ну что ты, Гаврилов, ей-богу!

– А это... Как тебя звать-то? – спрашивал он, как пишут в пьесах, «в сторону».

– Риммой.

– О! Римка! Ты скажи, скажи, как... Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук. На мать-то похожа! Одно лицо!

– Ой! Гаврилов! А чего это вы так сидите? Какой же ты бестолковый!

– Что такое, Галюнчик? – с лицом херувима вопрошал Владимир Иванович.

– Что такое? Сестру-то хоть чаем бы напоил! Я сейчас в кондитерскую, а вы пока чайник поставьте! Я мигом, мигом! – И Калерина, накинув плащ (пальто или кофту – в зависимости от времени года, а то и вовсе ничего не накидывая), убегала в ближайшую булочную.

Вернувшись, она обыкновенно в недоумении разводила руками, озадаченно спрашивая супруга:

– Гаврилов! А где ж сестра-то?

– К другому брату мотанула! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук, – отстукивал он по столешнице и весело орал на весь дом: – Ах ты, мой Галюнчик! Ах ты дитя мое невинное! Настоящий ангел, а не женщина!

– Да хватит тебе, Гаврилов! Ой! Хи! Хи! – скривив свой рот-яму, в которую Владимиру Ивановичу порой нестерпимо хотелось плюнуть хоть разочек, говорила она, а он налетал на нее с разбегу и с жаром принимался целовать «настоящего ангела» в темные густые брови, напоминающие наросты «детенышей» на кактусе, в пучковатые, волосатые бородавки у губ и носа.

Конечно же, Владимир Иванович изредка, будучи твердо уверенный в своем полном излечении от очередного, перенесенного им венерического заболевания, позволял себе встретиться с любимой бывшей женушкой. Либо на нейтральной территории, где-нибудь на лоне природе, в отдаленном месте, до которого нужно еще добираться на электричке (но это исключительно в теплые месяцы). Либо на квартире у Зинаиды, когда Геня уезжал в командировку, а Ариша спала крепким детским невинным сном.

Вот вкратце вам жизнь Владимира Ивановича, если не считать тех пакостей, которые он продолжал делать ежедневно, поскольку не мог существовать без этого спокойно, и мелких попоек с незначительными драками.

Итак, снова наступила весна. И Любашка – двоюродная Аврорина сестра, дочь Ивана Матвеевича, того самого, что был случайно подстрелен своим товарищем рядовым Быченко в мягкое место в начале войны, и химички Галины Тимофеевны, которую Гаврилова застукала много лет назад с мужем своим в кульминационный момент сексуального наслаждения, решилась во второй раз выйти замуж.

Любаша познакомилась с Николаем Васильевичем Кротько в тот знаменательный вечер в ресторане «Ромашка», когда вся ее родня отмечала... Впрочем, Любаша так и не поняла, что отмечало теткино семейство в «Ромашке»: то ли возвращение Юрика Метелкина из армии, то ли прошлогодний Аврорин день рождения, то ли уход самой Зинаиды Матвеевны на заслуженный отдых... Давно это было – около четырех лет назад. За это время Галина Тимофеевна сумела своим доблестным, самоотверженным и, заметьте, совершенно бесплатным трудом заработать прекрасную трехкомнатную квартиру для дочери в новеньком, только что отстроенном доме. Она пожертвовала своей преподавательской деятельностью ради счастья единственного чада, что, надо сказать, далось ей не так уж легко, одна лишь мысль грела ее сердце: Любаха отныне будет жить отдельно. Димочку она, конечно, возьмет на себя – вплотную займется воспитанием внука и его образованием (не зря тридцать лет в школе отпахала!), следуя примеру Зинаиды.

Однако вернемся к сцене знакомства Аврориной двоюродной сестры с Николаем.

Они познакомились в момент празднования неизвестно чего, когда вечер уж достиг своего наивысшего накала. Половина присутствующих в ресторане «Ромашка» танцевала, другая половина швырялась друг в друга стульями, бурно выясняя отношения.

– Девушка, можно вас пригласить? – услышала Любаха у себя за спиной и, не глядя, не видя, кто ее приглашает, не раздумывая, моментально согласилась, слишком уж как-то оживленно кивая головой, выкрикивая с набитым ртом:

– Да-да, конефно! – Она вскочила со стула и повисла на шее незнакомца в очках в толстой темно-коричневой роговой оправе – он, смело обхватив ее за талию, притянул к себе. – Ой! – Любаша ойкнула от этакой решительности со стороны партнера и, положив голову ему на плечо, сладостно прикрыла глаза.

– А я все смотрю на вашу веселую компанию и никак не могу найти подходящее время, чтобы пригласить вас на танец! То тосты произносят, то выпивают, то горячее несут... Меня Николаем зовут, я тут день рождения друга отмечаю, вернее, сослуживца...

– Да что вы говорите! Как интересно! – Любочке вмиг удалось перебороть сонливость, она вдруг подумала: именно этот человек, который держит ее внушительную талию цепкими руками, может стать ее второй половиной и вторым по счету мужем. А почему бы и нет? Знакомство у них вышло очень даже романтическое – она не навязывалась ему, как в случае с Иваном, – он сам пригласил ее танцевать, выделил, так сказать, из общей массы. – А меня Любой звать. Все зовут просто Любашкой. – И круглое лицо ее растянулось в приветливо-нежной улыбке. Улыбаясь, Любаха ухитрилась извернуться и заглянуть Николаю в глаза. – А кто вы по профессии?

– Инженер. Н-да... Н-да... Любочка... – что-то мялся инженер. – Если это возможно... Я даже не знаю... Быть может, вы примете меня за слишком легкомысленного мужчину...

– Что? Я не понимаю... Что вы хотите сказать? Почему никак не решитесь? – проникновенно спросила Любаха – она знала примерно, что ей сейчас предложит Николай, и отказываться от этого предложения явно не желала.

– Вы не проведете со мной остаток вечера, Любовь? – горячо спросил он, прикоснувшись своими пышными усами к ее короткой шее для пущей убедительности.

– Вы хотите сказать – ночь?!

– Да с вами, Любочка!.. С вами... Я всю жизнь готов провести – не то что ночь! – возбужденно прокричал он.

– Ловлю вас на слове! – игриво промурлыкала Любашка, и она не шутила. Конечно, это случайное знакомство, по логике вещей, должно было бы оборваться после страстной (а может, и не очень) ночи навсегда. Но только не в случае с Любашей! Переспав с инженером в пустой квартире его друга, она буквально вцепилась в Николая клещами. Ее не смущало, что у Кротько нет своей квартиры и он живет в общежитии, что его заработная плата оставляет желать лучшего; две глубокие залысины, идущие от висков к темечку, тоже как-то не особенно заботили ее, не волновали ее даже слишком уж откровенные, какие-то раздевающие взгляды своего избранника на проходивших мимо женщин. «Ничего-ничего, это все пройдет», – так размышляла Любаша, твердо и бесповоротно решив женить на себе Николая. И может, она была права? Может, Кротько был действительно ее последним шансом? Ну а кому, кому она нужна, как скажет Зинаида Матвеевна, с довеском в лице сына от первого брака – с Димулечкой?

И Любаша начала стремительную, наступательную атаку по взятию скалистой, скользкой крепости под кодовым названием «Кротько». Первым делом она сходила в парикмахерскую и, сделав шестимесячную завивку, вечером уже стояла у дверей завода в ожидании жертвы.

Стоило только Николаю выйти на воздух после тяжелого трудового дня, как к нему каждый вечер подлетала Любаша, висла у него на руке и, восхищенно глядя в глаза, лепетала:

– Милый Николашечка, куда сегодня? В кино? Или просто погуляем, побродим?..

Иной раз она приглашала Кротько в театр. Через месяц подобных культурно-просветительных мероприятий Любаша отважилась и позвала инженера к себе домой. И тот пошел! Согласился, на свою голову! Он ведь не знал, наивный, что это его появление перед взором Любашкиных родителей означает лишь одно: неминуемую, верную женитьбу. Иначе говоря – конец его свободной, привольной холостяцкой жизни.

Два года и восемь месяцев Кротько обитал пятым в малогабаритной двухкомнатной квартирке Редькиных, пока Галина Тимофеевна наконец не заработала шикарную квартиру в новеньком доме по совету племянницы Виолетты, которая всю свою жизнь отдала службе диспетчера ДЭЗа и знала, конечно, множество тонкостей и опасных подводных камней в собственной профессии.

Автор затрудняется ответить на вопрос, как Николай выжил эти два года и восемь месяцев, съедая утром одно яйцо вкрутую, а вечером котлету за тринадцать копеек. Это до сих пор остается загадкой. Временами его раздражал Димочка, бесили порой родители невесты, в особенности Иван Матвеевич, который, пропустив рюмку-другую, затягивал одну и ту же песнь и вечно задавал привычный вопрос о том, почему не он сорвал с рейхстага проклятое фашистское знамя. Нередко у Кротько возникало непреодолимое желание бежать из этой квартиры – от навязчивой, сующей не в свое дело нос будущей супруги, но... Но с другой стороны, положа руку на сердце, его жизнь в доме Редькиных была куда как лучше и приятнее, чем в общежитии, где в одной комнате ночевали пять противных мужиков с завода. И Николай терпел, категорически не желая возвращаться в ту клоаку, из которой ему удалось вырваться волею судьбы. К тому же впереди маячила, светилась, мерцая спасительным огнем, новая квартира!

– Коля! Когда мы поженимся? – открыто, без тени смущения, спрашивала Любаха у своего избранника спустя три месяца после банкета в ресторане «Ромашка». Поначалу Кротько уходил от ответа, переключая Любино внимание на убежавшее молоко на плите, на распустившиеся как-то сразу – так незаметно и неожиданно – весенние листочки, но когда тот факт, что Галина Тимофеевна действительно способна заработать трехкомнатную (!) квартиру, стал очевидным и бесспорным, Николай начал отвечать на Любашкин вопрос твердо и убедительно:

– Любик! Вот квартиру получим и свадьбу сыграем!

– Правда? – сомневаясь, уточняла она.

– Конечно! Свадьбу вместе с новосельем справим! Всех твоих родных позовем! Ну тех, которые в ресторане тогда были!

– Неужели всех? – ужасалась Любаха, но на сердце бальзамом разливалось приятное тепло.

– Всех! И моих знакомых! Правда, их немного – всего два человека. Мать из Харькова звать не буду – мы к ней лучше как-нибудь летом съездим, познакомлю вас...

– Неужели все поместятся?

– Любик! Так квартира-то пустая, огромная! – восторженно кричал Николай – душа его ликовала. – Расставим столы по всем комнатам и отметим это событие как полагается!

– Больно накладно всех-то кормить да поить!

– Не мелочись, Любик!

Кротько с Любашей с нетерпением ждали осуществления своей мечты. Только вот нельзя не заметить, что мечты их были разными. Николай изо всех сил жаждал квартиры и московской прописки, а Люба – мужа, официального, положенного ей по всем статьям – ну хотя бы потому, что у нее есть сын, что она уже далеко не девочка – время неумолимо и незаметно принесло ее, подобно сильному течению реки, к тридцатилетию... Да и вообще, чем она хуже других-то, замужних?

Любила ли она своего избранника? Трудно ответить на этот вопрос. Скорее Николай являлся для нее подобием ценной, крупной вещи, без которой чрезвычайно сложно обойтись в жизни. Как, например, дорогое настроенное фортепьяно для пианиста-профессионала.

В начале марта «возлюбленные» получили квартиру. Они всем семейством отправились смотреть ее, хлюпая и чавкая башмаками по строительно-весенней грязи. Они пешком поднялись на третий этаж. Галина Тимофеевна торжественно открыла дверь новеньким, блестящим, не исцарапанным еще ключом и, пропустив новоселов вперед, попросила снять обувь.

На всех на них напало невыразимое чувство блаженства и безмятежности, только Димочка, опустив голову, явно чем-то недовольный (он будто предчувствовал: уж кому-кому, а ему жить в этой квартире не придется) побрел в одну из комнат.

– Ой! Мама! Коля! Смотрите! Плитка! Над раковиной плитка! – радовалась Любаха.

– О какие стали квартиры давать! Это ж надо! – прокаркал Иван Матвеевич, расстегивая свое ветхое, грозившее разъехаться по швам прямо на нем пальто. – Ты помнишь, Галь, как мы жили-то? В коммунальной комнатке! С матерью, с Зинаидой, с Володькой, с Любочкой... – И он принялся вспоминать с ностальгическим удовольствием на лице, сколько ж их в общей сложности иной раз ночевало в памятной послевоенной клетушке.

– Какие чудненькие обои! Веселенькие! Кажется, подсолнечники на них изображены. Не так ли, Любаш? – с гордостью проговорила бывшая химичка – мол, если б не я, век бы не видать вам ни плитки над раковиной, ни балкона, ни этих чудненьких, веселеньких обоев с подсолнухами.

Каждого восхищало что-то определенное, а вот Николай пришел в настоящий восторг, когда очутился в туалете.

– Бат-тюшки! – прошептал он, словно боясь, что толчок растает, растворится на его глазах. – Это ж надо! Красота-то какая! Голубой! Любик! Иди скорее сюда!

– Что такое?! – испуганно спросила Любаха, встав на пороге уборной.

– У нас унитаз голубой, – обомлевшим каким-то голосом пролепетал Кротько.

– Прям напугал! – с укором воскликнула Любаха.

– Нет, ты глянь! Ты только глянь! В такой-то толчок и облегчаться жалко!

– Ой! Да ладно уж! Тоже мне! – смущенно проговорила Любаша и заглянула в ванную. А Николай нашел себе наиувлекательнейшее занятие – он забавлялся тем, что то и дело спускал воду из бачка.

После осмотра квартиры у всех поднялось настроение (если не считать семилетнего Димочку), а Николай от чистого сердца расцеловал Галину Тимофеевну. Он готов был даже полюбить будущую тещу, что само по себе является нонсенсом для любого русского, а тем более украинского мужчины.

Любаша добилась своего. На следующий же день «молодые» подали заявление в загс. Свадьбу назначили на двадцать второе мая, и Аврорина кузина, не теряя времени, сразу же отправилась в ателье шить себе подвенечное платье. Из всех цветов, что имелись в наличии, она выбрала ткань приглушенно-голубого тона, который до невозможного напоминал оттенок унитаза в их новой трехкомнатной квартире.

* * *

Девятнадцатого мая Аврора принимала смену у своей напарницы Златы, печально глядя на ее нарядное серо-вишневое платье с юбкой, скроенной по косой.

– Ты что сегодня такая хмурая? Дома что-то не так?

– Да нет. Просто у моей сестры свадьба, а я не знаю, в чем идти! Представляешь, ведь у меня точно такое вот платье, как у тебя, только коричневое. И оно совсем не нарядное, – посетовала Аврора.

– Хочешь, я тебе свое дам? – простодушно спросила Злата.

– Нет. Что ты?! А если я его испорчу? Испачкаю?

– Ерунда, отстираем. Пошли переодеваться. – И девушки удалились в номер для администраторов.

– Ну как?

– Прелесть! Лучше, чем на мне! Аврорка! Ты в этом платье как королева! – восхищалась Злата.

– Ну а если я его все-таки испорчу?! – опасалась наша героиня.

– Отстираем, зашьем. Что ты так переживаешь?! Иди в нем!

– Спасибо тебе!

– Ну я побежала! – И Злата отправилась домой в Аврориной серой юбке и тонком шерстяном джемпере.

Аврора очень скоро поняла, что это платье ей действительно к лицу. Столько поклонников еще ни разу не собиралось одновременно возле ее стойки. Один звал в театр, другой – в ресторан, третий все пытался перелезть через стойку и шептал воодушевленно:

– Красавица! Не откажи! Поехали в эти выходные в Сочи! Побродим по берегу моря, на звезды посмотрим. А?

– Де-е-еточка! – дрожащим голосом проверещал дряхлый старикашка в темно-сером костюме (какой-то известный писатель, воспевающий прелести социалистического строительства). – Выходи за меня замуж! Не пожалеешь! Все наследство тебе отпишу! – пообещал он, поправив столь же дрожащей рукой, что и голос, серый в узкую полоску галстук.

– Она за меня выйдет! – гаркнул парнишка лет пятнадцати – полный, розовощекий, с пробивающимся первым пушком над верхней губой, – кажется, сын министра легкой промышленности одной из среднеазиатских республик.

– А не рановато ли, молодой человек? – И писатель пригрозил ему клюкой с витым набалдашником в форме бульдожьей головы.

– Уж лучше рано, чем так поздно! – усмехнулся министерский сынок.

Они говорили и говорили, делили Аврору между собой, предлагая ей то одно, то другое, а ее самой в этом разговоре и, казалось, за стойкой будто и не существовало. Героиня наша то бледнела, то краснела, моля бога, чтобы ее сегодняшняя смена побыстрее завершилась. Она очень боялась, что именно сейчас, когда ее окружает толпа поклонников, каждый из которых клянется ей в вечной любви, начиная с пятнадцатилетнего несозревшего юноши и заканчивая едва ли не столетним старцем, откуда-нибудь из-за угла, как это обычно бывало, появится неожиданно вишневый шлем разъяренного супруга.

– Разойдитесь, разойдитесь! Что столпились?! Позвольте-ка, – к администраторской стойке пробирался, расталкивая соперников, знаменитый куплетист Евгений Бобиков. – Тут что, бесплатную колбасу дают? Ах! Царица! – увидев Аврору, размяк и обомлел он. – Вы сегодня ослепительно хороши! Невозможно! Авророчка! Выходите за меня замуж! Выходите! – И тут Бобиков на глазах многочисленных свидетелей бухнулся перед нашей героиней на колени, склонив голову в ожидании ответа. Авроре же вся эта картина напомнила кадр из какого-то отечественного фильма – герой точно так же нагнул голову перед тем, когда ему должны были вот-вот снести ее.

– Евгений Саныч! Ну что вы! Поднимитесь, поднимитесь!

– Нет. Пока вы не решите мою судьбу, так и буду стоять тут всю ночь!

– Какой целеустремленный молодой человек, – заметил старикашка, пятясь назад.

– Евгений Саныч! У меня могут быть неприятности... Вы разве этого не понимаете? – тихо проговорила Аврора, безвольно опустив руки.

– Так вы примите мое предложение, и дело с концом! – зациклился Бобиков.

– Но вы ведь знаете: я замужем, – беспокойно озираясь, сказала наша героиня.

– А ну его к черту, этого вашего мужа! Я видел его пару раз – он недостоин такой девушки, как вы! – раздухарился куплетист.

– Так! Ну и что здесь происходит?! – из коридора донесся громкий властный голос главного администратора – Рыжиковой Татьяны Георгиевны – женщины с миловидным интеллигентным лицом, безбожно ругающейся матом. – Оформляетесь, товарищи? – ласковым тоном спросила она группу мужчин, каждый из которых претендовал на Аврорину если уж не руку, то внимание точно. – Я украду у вас Аврору на минутку? Хорошо?

И Аврора последовала за начальницей в кабинет. Как только они остались вдвоем, на нашу героиню обрушился такой поток отборного, изощренного мата, что бедняжка не в силах была в столь «оригинальной» и необычной лексике уловить то зерно, ту суть, которую Татьяна Георгиевна пыталась донести до нее.

– Ты, конечно же, как обычно, ничего не поняла?! – с издевкой спросила начальница, когда ее «ненормативный словарный запас» был полностью исчерпан.

– Нет. Только то, что вы, судя по всему, чем-то недовольны, – пролепетала Аврора.

– Недовольна? – переспросила Рыжикова, со злостью глядя ей прямо в глаза. – Знаешь, когда ты впервые сказала мне эти слова, они здорово позабавили меня. Я даже, кажется, посмеялась. Но теперь мне не смешно! Что ты себе, Метелкина, позволяешь? Что ты о себе возомнила? Между прочим, коллектив и я недовольны твоей работой! Я знаю, чем ты там занимаешься! Все больше хвостом крутишь да с постояльцами романы заводишь! – И тут Рыжикова припомнила ей всех – начиная с куплетиста Бобикова и заканчивая немками сомнительной ориентации, которые под предлогом продажи Авроре красивого нижнего белья рассматривали ее женские прелести. – А эта история с итальянцем?! Думаешь, мне ничего не известно? Думаешь, Татьяна Георгиевна сидит в своем кабинете, как болванка, и не видит ничего?! Не-ет, голубушка, меня не проведешь! Такой скандал учинить с его родителями, мужа зачем-то вызвать! Это ж могло очень плачевно закончиться! И не только для тебя! Пострадала бы безупречная репутация нашей гостиницы! Нашего образцового одиннадцатого этажа! Ведь тогда мог выйти ни больше ни меньше политический скандал! Ну что ты уставилась на меня, как баран на новые ворота? И горничная, как ее... Раиса. И она тоже тобой недовольна! Одним словом, у всех ты тут как бельмо в глазу!

– Да что вы такое говорите-то! Это я романы кручу? – оторопела Аврора.

– Ну не я же! Знаешь, сучка не захочет, кобель не вскочит!

– Да что вы такое говорите-то! – поразившись, повторила Аврора – казалось, кроме этой фразы, она не в состоянии была сказать что-то еще.

– А что вижу, то и говорю! Вон как на работу-то выпендрилась! Разве на службу в таких платьях ходят?! Все, Метелкина, ступай. Работай и знай, что у тебя с сегодняшнего дня испытательный срок. И не дай бог тебе что-нибудь натворить!

– Да что ж вы...

– Все, все! Иди! Устала я от тебя! – рявкнула Рыжикова, демонстративно развернув на столе «шахматку».

Всю смену Аврора находилась словно в тумане, жалея о том, что Гарика нет в Москве – он наверняка посоветовал бы ей что-то путное, разъяснил совершенно непонятную для нее ситуацию.

– Раиса! – окликнула она горничную, когда та проходила мимо нее со стопкой чистого белья.

– Что?

– Я тебя чем-то не устраиваю? – в лоб спросила Аврора, и та на минуту растерялась.

– Откуда ты взяла, Авророчка, – начала было стелиться она.

– У Рыжиковой была.

– А чо это я должна быть тобой довольна! – вдруг ни с того ни с сего базарно закричала Раиса. – Сидишь тут, как королева испанская, подарки собираешь, ничего не делаешь, в ресторанах обедаешь, завтракаешь, ужинаешь, а я, как дура, – вечно с тряпкой или вон с бельем!

– Но я ж половину подарков тебе отдаю! Я не считаюсь! Мне не жаль! Что ж ты клевещешь на меня?! – возмутилась Аврора – она, как и ее отец Владимир Иванович Гаврилов, патологически не выносила несправедливого к себе отношения.

– Ха! Половину! Смех, да и только! При такой непыльной работе, как у тебя, могла бы все отдавать! А то половину! Во хамка-то! – кричала Раиса, будто с цепи сорвавшись.

Да, если б добрый Аврорин друг был сейчас рядом, он, несомненно, объяснил бы ей, что к чему.

Наша наивная героиня за пять лет работы в гостинице даже не подозревала, что весь женский коллектив тихо ненавидит ее, что, была б их воля, они растерзали бы ее не задумываясь, сожгли бы на костре, распяли на кресте, без тени жалости прибив ее к нему гвоздями. И потом, когда Аврора б испустила последний дух, не было бы в их душах ни раскаяния, ни жалости к ней – напротив, они прошли бы мимо и с удовольствием плюнули в ее сторону. Вот какую ярость, злость, чувство вражды испытывали к ней все сотрудницы, за исключением напарницы Златы. А все почему? Ответ на этот вопрос до смешного прост, банален, но одновременно и страшен. Зависть – вот что руководило ими.

Одни завидовали ее молодости. Другие – бесспорному успеху, которым Аврора пользовалась у мужчин. Третьи – ее подаркам, ведь нашей героине презентовали больше, чем кому бы то ни было, паркеровских ручек с золотыми перьями. Четвертые – тому, что у нее уже в двадцать четыре года растет шестилетняя дочь и в наличии имеется очень привлекательный муж, который вдобавок и любит ее до сумасшествия. Но все они, по большому счету, завидовали ее красоте, поскольку, не обладай Аврора такими поистине сногсшибательными внешними данными, вряд ли, по мнению сослуживиц, она имела бы все то, что имела.

– И что в ней мужики находят? – удивлялись одни.

– Действительно, самая обыкновенная девица! – поддерживали их вторые с пеной у рта.

– Да я вообще не знаю, где у них глаза-то, у мужиков?! – возмущались третьи.

Но все они – и первые, и вторые, и четвертые – все без исключения испытывали чувство досады, вызванное необычной, экзотической красотой нашей героини. И всю Аврорину жизнь зависть женщин будет идти рука об руку с ее головокружительным, умопомрачительным успехом у мужчин. Негативное чувство дам, состоящее из протеста (мол, не должно быть таких людей, говорило все их существо, обычно не уточняя, каких это таких людей не должно быть вовсе) и злости на матушку-природу, что одарила отчего-то этакой невероятной привлекательностью не их, а глупую, недостойную девицу, будет сопровождаться безумным восхищением противоположного пола.

Вот в чем была причина недовольства ею, Авророй, всего женского коллектива и Татьяны Георгиевны в частности.

Дурное настроение нашей героини, неприятный осадок после разговора (если матерные вопли можно вообще назвать разговором) с начальницей были окончательно развеяны спустя два дня у входа в загс, стоило только Авроре увидеть толпу родственников, среди которых как-то ненавязчиво затесался Владимир Иванович с Калериной, которых, кстати сказать, на свадьбу никто официально не приглашал – Гаврилов накануне позвонил Авроре и, узнав от нее о грядущем бракосочетании дочери своего заклятого врага – разрушительницы его семьи, «курвы» и «шлюхи» (иначе он бывшую химичку никак не называл) Галины Тимофеевны, сам напросился.

– Мы тоже с Галюнчиком придем! – воодушевленно гаркнул он в телефонную трубку.

– Но... Я даже не знаю...

– А что тут знать?! – мгновенно разъярился Гаврилов. – Что знать?! В кои веки они людей у себя собирают, и я еще должен пропускать это событие? Не дождетесь! Как бы не так! Всю молодость, помню, завалятся к нам с Зинульчиком и жрут, и жрут, никак нажраться не могут! А Любка-то их бывало, падла, двадцать пирогов моих упишет и валяется на диване без чувств! Как только заворота кишок не было! Удивительно! Жлобы, халявщики остервенелые! И я еще не приду! Ха! – И Владимир Иванович возбужденно заплевался в ухо дочери. Потом послышалось отдаленно: тук, тук, тук.

И вот теперь он сновал меж приглашенных с верным другом – фотоаппаратом «Зенит», болтающимся на груди, подобно ходящему ходуном колоколу на звоннице, созывающему народ к обедне, волоча за собой отрешенную Калерину в ярко-лимонном кримпленовом платье с произвольно разбросанными ядовито-зелеными крокодилами. Тут надо особо отметить, что передвигались эти двое самым что ни на есть престранным образом – извиваясь, изгибаясь, отворачиваясь и неприлично чухаясь в самом недозволенном месте. Народу было много – на свадьбе Любаши присутствовали все те лица, что пировали непонятно по какому случаю в ресторане «Ромашка», за исключением Юриного армейского друга Федора с женой – уж он-то совсем не вписывался в нынешнюю компанию.

Семейство Павла Матвеевича (того самого несчастного брата Зинаиды Матвеевны, что незаслуженно провел восемнадцать лет в сталинских лагерях) топталось рядом с парадным входом. Ирина Карловна – его верная жена – то и дело с треском сморкалась в клетчатый мужской носовой платок. Их дочь Виолетта – диспетчер ДЭЗа, которая, собственно, и порекомендовала Галине Тимофеевне бесплатно отработать три года взамен на квартиру, – все что-то успокаивала своего неразговорчивого, муругого мужа Андрея (наиталантливейшего автомеханика), периодически похлопывая его по плечу – по-доброму, по-матерински. Их дочь Людочка крутилась в толпе, что-то или кого-то высматривая. Скажу лишь одно: Людочке в свои восемнадцать уж очень хотелось замуж – так что она в любом представителе противоположного пола, который оказывал ей минимальный знак внимания, видела будущего супруга, отца своих детей.

Все вроде бы собрались. Тут был и Василий Матвеевич с женой Полиной, и Зинаида, держащая Арину за руку, бросающая злобные взгляды на бывшего мужа и его умалишенную жену. И Геня с Ириной, как всегда, шикарно одетой, с втянутым животом и широкой улыбкой на устах. В отдалении стояло семейство Метелкиных – Парамоновых: Алексей Павлович переминался с ноги на ногу, порываясь все куда-то убежать.

– Стоять! – властно воскликнула Ульяна Андреевна.

– Должно же быть тут у них где-то отхожее место! – возмущался Метелкин-старший. – Что? Теперь уж рабочему человеку и сортир запрещено посещать?

– Ты, Леха, того-этого, подождал бы чуток! – посоветовал Парамон Андреевич.

– Знаем мы тут все, зачем тебе туалет нужен! – разоблачительно проговорила Ульяна и бесцеремонно залезла к мужу во внутренний карман пиджака. – Во! Во! – с нескрываемым удовольствием от верности своей догадки воскликнула она, показывая Авроре и Юрику бледно-оранжевую спринцовку среднего размера.

Екатерина Матвеевна, младшая сестра Зинаиды, которая по сей день работала ночным сторожем на овощной базе, стояла в одиночестве, роясь в засаленной хозяйственной сумке.

В группе с женихом в черном костюме и невестой в воздушном, кукольном платье цвета унитаза в новой, заработанной Галиной Тимофеевной квартире стояли двое мужчин – один низенький, другой высокий, метра под два, – судя по всему, друзья Николая.

– Ой! И кто это там идет? – вдруг прокричала Зинаида Матвеевна. – Никак Миленок! Смотрите, смотрите! Все смотрите! Она не одна! С каким-то парнем! Видите, видите! – Любопытство переполняло ее. Гавриловой сию секунду нужно было знать, кто сопровождает ее племянницу – художницу-плакатистку, круглую сиротку. – Милочка! Здравствуй! – подлетев к ней, заголосила Зинаида. – А это кто? Познакомь свою тетю с молодым человеком! – потребовала она.

– Это Костик, тетя Зин. Константин Зорин. Недавно приехал в Москву.

– Н-да? – недоверчиво переспросила та.

– Да, тетя Зин, меня Константином звать! Мы вот с Милочкой пожениться хотим!

– Ой! Замолчи, балалайка! – смутилась художница.

– А сколько ж тебе лет, Костя? – поинтересовалась Гаврилова – Милочкин кавалер показался ей что-то уж больно молодым.

– Да какая разница, тетя Зин?! Любви-то, ей все возрасты покорны! – тараторил Зорин. Вообще говорил он заливисто, быстро, будто боясь упустить в своей речи нечто очень важное. Костик был действительно моложе Милочки: если той стукнуло недавно тридцать три года, то ему всего двадцать три.

– Ты чо, правда за него замуж собралась? – отведя племянницу в сторону, спросила Зинаида Матвеевна.

– Ой! Ну что вы! Тетя Зин! – краснея как помидор, отмахнулась Милочка. Из щекотливой ситуации плакатистке помог выбраться возглас жениха:

– Всех просят пройти в здание для церемонии! Прошу, прошу!

– Басенка! Ты сегодня такая красивая в этом платье! – нашептывал Авроре на ушко Метелкин, но тут же подозрительно спросил: – А откуда у тебя это платье?

– Златка дала на свадьбу! Идем! – ответила она, и гости проплыли в зал бракосочетаний.

Немолодая женщина с прокуренным голосом и пропитым лицом, в ярко-малиновом платье с огромным до неприличия бантом на шее задавала обычные вопросы брачующимся, потом молодые никак не могли надеть друг другу кольца, перешептываясь.

– Ты что, отекла, что ли? – спрашивал в панике Николай.

– Сам ты опух! Говорила, надо побольше размер брать! – шипела невеста, улыбаясь.

– Что было, то и взяли!

Когда с кольцами было покончено, грянул марш Мендельсона, и вся женская часть в зале заревела белугой – кто-то из них вспомнил свою собственную свадьбу, кто-то убивался, что еще никогда не стоял там, в центре, на коврике в пышном подвенечном платье с прозрачной фатой на голове...

– Зинульчик! Зинульчик! А помнишь, помнишь, как мы с тобой расписывались? – Гаврилов не поленился пробраться сквозь толпу, чтобы растрогать бывшую супругу. – Ты беременная Авроркой стоишь! Тебе уж рожать, а ты...

– Иди ты, Гаврилов! К своей припадочной! – заливаясь слезами, промычала Зинаида Матвеевна.

После того как Любашу и Николая объявили мужем и женой, все выпили шампанского в фойе и отправились в новую квартиру молодоженов.

Там через все три комнаты тянулись разномастные, обдрызганные, неизвестно откуда взятые столы, покрытые разноперыми даже не скатертями, а просто хлопчатобумажными тряпками.

Пока вошедшие нахваливали новое жилище, Аврора сразу обратила внимание на поразительное несоответствие: спиртных напитков на столах было много (поскольку Ивану Матвеевичу продали три ящика водки в заводском буфете по оптовой цене), а вот закуски – крайне мало. Все какие-то блюдечки да креманки с салатиками, рассчитанные больше на детский праздник, нежели на свадьбу с таким количеством народа.

Наконец задвигали стульями. Уселись. Произнесли первый тост чуть ли не хором:

– За счастье молодых!

– За здоровье! – выкрикнула Зинаида, и все жахнули по второй.

– И шоб муж не изменял, как мне Дергач! – провозгласила Екатерина Матвеевна, потребовав для себя красного крепленого вина.

– Костя! Константин! Прекрати пить! – занудела Милочка.

– А чо? Если мозгов нет – тут хоть пей, хоть не пей, не прибавится! – скороговоркой вылепил Костик и опрокинул налитую стопку.

– Аврора! Аврора! – властно прохрипела Гаврилова.

– Что?

– Верхнюю пуговицу застегни! Вот что!

– Тут нет никаких пуговиц! Это платье, а не батник!

– Ну рюшечками прикройся! – не унималась Зинаида Матвеевна.

– А я хочу выпить, товарищи!.. – торжественно произнес Владимир Иванович, встав со стула.

– Кто бы сомневался! – буркнула Зинаида.

– Чтобы у молодых было много-много детей!

– Точно!

– Правда!

– Человек пять!

– Дети-то! Это ж цветы жизни! – кричали гости наперебой.

– Что-то все горькое какое-то! И салат! Что это за салат? В рот взять невозможно! Полынь! – с недовольной миной проговорил Василий Матвеевич.

– Как?! Это очень хороший салатик! Ничего не может там быть горького – все свеженькое! – испугалась Галина Тимофеевна.

– О курва! Салатики у нее хорошие! Гальк! Ты слышала? А? Уж я-то знаю эту химичку – мышьяка подсыплет и глазом не моргнет! Разлучница! – с горечью проговорил Гаврилов и успокоился только тогда, когда гости грянули:

– Горько! Горь-ко! Го-орь-ко!

Молодых поднимали раз двадцать, никак не меньше. Любаша сначала краснела от смущения, потом начала задыхаться от частых долгих поцелуев на счет.

Присутствующие быстро хмелели по причине изобилия водки и практического отсутствия какой бы то ни было закуски.

Очень скоро счастливый отец невесты захлюпал носом – скупая мужская слеза покатилась по его правой щеке, потом по левой, и Иван Матвеевич зарыдал.

– Тихо, Ванечка, тихо. Не порть людям праздник, – успокаивала мужа Галина Тимофеевна.

– Нет, я все-таки одного вот до сих пор понять не могу! Столько лет прошло! А я все никак не разберусь! – закаркал Иван.

– Ну началось! – обреченно пробормотал Василий Матвеевич. – Я вот это, Зин, ненавижу! Одно и то же! Одно и то же! Сначала поплачет, потом посмеется, и эта песня его в конце! Терпеть не могу!

– Да у меня у самой уж голова начинает болеть, – поддержала Зинаида Матвеевна старшего брата.

– А я тоже не пойму никак! Почему Дергач от меня к Клавке ушел? Вот вы мне скажите, чем она лучше меня-то? А? – спросила присутствующих Екатерина Гавриловна и шибанула с горя полбутылки портвейна.

– Я всю войну прошел! А до Берлина не дошел! Почему? Почему не я сорвал с рейхстага поганое фашистское знамя? Я вас спрашиваю!

– Тихо, Ванечка, тихо, не буянь!

– А я что ж, разве буяньлю? Не-е, я веселюсь! – И Иван Матвеевич вдруг неожиданно разразился сардоническим смехом. – Радуюсь я, – утвердительно сказал он и затянул свою любимую песню – со страстью, с нескрываемой патетикой, заглушая разговоры гостей. – Др-р-рались по-гер-ройски, по-р-русски два друга в пехоте морской. Один пар-р-ень бы-ыл калужский, др-ругой паренек – костромской...

– Я ему щас по морде дам! Он у меня допоется! – угрожающе воскликнул Василий, но Зинаида остановила его:

– Не надо, Васенька! Ты ж его знаешь! Сейчас заведется, психанет...

– Пап! Ну хватит орать-то! В самом деле! – не выдержала невеста.

– Это я ору?! Это я, по-твоему, ору? Это ты за все хорошее на отца родного такими словами последними?.. Да если ты хочешь знать... – Иван Матвеевич хотел было сказать нечто очень важное, но, переведя взгляд с дочери на стену, моментально отключился. – Подсолнечник! Смотрите! Подсолнечник! – вскочив из-за стола, он водил пальцем по обоям, выделив из тысячи желтых цветков один.

– Ну и что? Первый раз, что ль, увидел?! – раздраженно спросила Зинаида Матвеевна.

– Когда мы шли в атаку... В атаку шли мы... Боялись... Ужасно... Особенно я боялся... А что, если не вернусь, не увижу больше ни маму, ни тебя вот, Зинаид, ни Василия, ни Катьку, ни Павла – никого. И неба больше не увижу, не пробегусь босиком по раздольному, бескрайнему полю, не упаду потом в душистую траву. Умру. И все. Ничего не будет. Ничего. И последнее, что я запомнил, – это желтенький подсолнечник, потому что шли мы в атаку, а вокруг подсолнечники. Вот такие же, такие, – и Иван Матвеевич, обведя шершавым указательным пальцем, цветок на обоях, заплакал.

– Хорошо сказал!

– Молодец!

– Вань, а если б ты погиб тогда, у Любашки бы и свадьбы-то никакой не было, наверное, – глубокомысленно заметила Зинаида Матвеевна.

– Да уж, наверное, – криво усмехнулась Милочка, – как и самой Любашки.

– И не сидели б мы тут! – добавил Метелкин.

– Уж лучше б и не сидели! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук, – Владимир Иванович со злостью постучал по столу.

– Да ладно тебе, Гаврилов! – поправляя вихор буйных кудрявых волос, молвила Калерина.

– А чо ладно! Чо ладно! Сидим в какой-то помойке! Жрать нечего! У, жлобы! Ненавижу!

– Выпьем за родителей! – прорезался Костик Зорин.

– А тебе, по-моему, достаточно! – стиснув зубы, проговорила Милочка и со всей силы наступила кавалеру на ногу.

За родителей пили раз пять – никак не меньше, потом решили, не чокаясь, помянуть Авдотью Ивановну – Аврорину бабку. Засим решили, что несправедливо поминать бабку и не помянуть деда – Матвея Терентьевича Редькина, умершего в начале двадцатого века от двусторонней пневмонии.

– А меня Гаврилов заразил лобковыми вшами! – не без гордости заявила Калерина, склонившись над ухом падчерицы.

– Да вы что?! – поразилась та. – Пап, это правда?

– Слушай ее больше! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! Тук, тук, тук, тук, тук.

– Да-да! Теперь чешемся ходим! – с нескрываемой радостью проговорила мачеха. – Говорит, что у себя в НИИ подцепил, в туалете, но я уже не верю.

Авроре стало как-то не по себе – столь интимные рассказы о своем отце слушать ей было неприятно, и она метнулась в гущу народа, которая, уже разгоряченная и мало чего соображающая, устроила конкурс красоты. Спустя пятнадцать минут первой красавицей единогласно была выбрана, естественно, наша героиня. Аврора стояла посреди большой комнаты в бумажной короне на голове, ища в толпе своего мужа. Отчего это он не радуется за нее? Не поздравляет? Странно, очень странно. И Аврора, сняв корону, отправилась искать его. Она заглядывала в комнаты, высунулась на балкон, вышла на лестничную клетку, но Метелкина нигде не было. Из ванной весьма довольный, с пурпурным лицом, лукаво покашливая, выкатился Алексей Павлович. «Может, Юра в туалете?» – подумала Аврора и осторожно приоткрыла дверь в отхожее место. Там на шикарном голубом унитазе действительно сидел Юрик. Но не один. У него на коленях уютно пристроилась Людочка (та самая, что отчаянно жаждет выйти замуж в свои восемнадцать лет) и, обвив шею Метелкина, слилась с ним в упоительном, страстном поцелуе.

– Ну ты и гад! – воскликнула Аврора и, захлопнув дверь, вернулась к столу. Множество мыслей роилось в ее голове, но одна перевешивала все остальные – вернее, это была даже не мысль, а желание или навязчивая идея – напиться во что бы то ни стало.

Аврора подсела к свекрови – та хлестала шампанское.

– Что, Басенка, не в настроении? – безразлично спросила Ульяна Андреевна.

– Мам, налей мне тоже.

– Конечно! – И две женщины, мужья которых были слишком заняты (один – клизмами, другой – чужими девицами), целенаправленно принялись доводить себя до нужной кондиции. С игристого они как-то незаметно перешли на водку и в момент окосели.

– Я вот что тебе, Басенка, скажу! – икая и рыгая, затянула Ульяна Андреевна после восьмикратного признания своей невестке в любви. – Ведь Юрка – это ж зверь! Это ж подонок! И на все ему плевать! На все! Недостоин он тебя! – с пьяной уверенностью выдавила она из себя и, пропустив рюмку, обняла Аврору.

– Мать! Ты вот скажи честно! – уставившись в одну точку, растягивая слова, попросила Аврора.

– Все скажу! Как на духу! Спрашивай!

– Он от меня гуляет?

В ответ свекровь поджала губы и пригрозила Авроре пальцем.

– Пшли на улицу! – предложила Ульяна Андреевна и, стянув бутылку со стола, потащила за собой невестку.

Они расположились на бревне возле подъезда, сидели, вели мирный разговор, то и дело прерываемый икотой, пока из окна первого этажа не высунулся парень лет двадцати пяти. Он присвистнул и крикнул:

– Петька! Ты только посмотри, какая нимфа у нашего подъезда сидит!

– Эта старуха, что ль?

– Да вон! С длинными волосами! Девушка, а девушка! – позвал он Аврору. – Красавица, не зайдете к нам чайку попить?

– Кто – я? – переспросила Аврора, глядя на молодых людей косыми глазами.

– Вы! Вы!

– А что! Иди! Чайку-то грех не выпить! – поддержала ее Ульяна Андреевна и упала без чувств с бревна на землю.

– Вас как зовут? – спросил блондинистый, стройный юноша довольно привлекательной наружности. Но в глазах нашей героини он был размытым огромным пятном с сомнительными контурами и границами.

– Аврора, – тяжело дыша, ответила она.

– Как, как?

– Аврора! Чего тут непонятного! Меня Лелик – Олег, – представился другой, не менее стройный и привлекательный молодой человек с темно-каштановой шевелюрой. – А моего брата – Шурик.

– Да. Вот именно. Позвольте узнать, а что девушка столь небесной красоты делает возле нашего недавно отстроенного дома? – полюбопытствовал Лелик.

– Свадьбу справляла! – с гордостью промычала Аврора и, достав из-под себя помятую бумажную корону, потрясла ею перед носом новых знакомых. – Во! Меня королевой выбрали! – простодушно похвасталась она.

– Немудрено, знаете ли, с такими-то данными! – отозвался блондин, подсовывая гостье чашку крепкого чая.

– Да вы не королева – вы владычица! Владычица! – ослепленный Аврориной красотой, горячо воскликнул шатен.

– Э-э! – хитро пригрозила она юношам. – Вы меня еще в лучшем свете не видели! – заторможенно проговорила она.

Затем разговор плавно обратился к теме Аврориного семейного положения (шатена как-то уж особо остро интересовал вопрос – есть ли у нашей героини муж), потом поговорили о ее работе, и как раз на том самом месте, когда Метелкина хотела было поведать молодым людям о своей дочери Арине, стекло кухонного окна, где сидела столь милая компания, разлетелось вдребезги.

Шурик с Леликом, как ошпаренные, вылетели из квартиры, а Аврора услышала отдаленные, разъяренные вопли своего благоверного:

– Давайте сюда мою жену! Я знаю, что она у вас! У, сволочи! Что вы там делали?!

Аврора смотрела через торчащие со всех сторон осколки стекла в окне, прищуривая то один глаз, то другой, потом не удержалась и захохотала.

– Чо ты там ржешь стоишь?! Выходи давай! – в неимоверной ярости кричал Юрик. Ожесточенно размахивая кулаками, он явно затевал драку с братьями.

Проснувшаяся Ульяна Андреевна сидела на земле и обреченно, как-то безвольно, махнув рукой, проговорила:

– Идите домой, ребят! С кем вы связываетесь?! Это ж зверь! Зверь! – И она, желая, видимо, наглядно показать, что ее сын – зверь, оскалилась и зарычала по-собачьи.

Однако теперь уже было понятно – драки не избежать. Аврору так и раздирало посмотреть на рукопашный бой вблизи – ей отчего-то очень хотелось, чтобы Метелкину наконец-то кто-нибудь набил морду, и она вышла на улицу.

– Ах ты, гад! Руки распускать! Окно нам разбил булыжником, так еще и руки распускать?! – задыхаясь от негодования, воскликнул Шурик и с размаху ударил Юрика кулаком под дых.

– Юрк! Дай ему! Дай! – кричала, веселясь, Аврора – бесенок, что прятался в самом глухом уголке ее подсознания, пробудился вдруг и вылез наружу. Нашей героине теперь захотелось, чтобы все они передрались, все потерпели фиаско. – Слева, заходи, Юрк, слева! – деловито командовала она.

– Звер-рь! – с упрямством пьяного человека повторила Ульяна Андреевна.

– Лелик! Бей его, бей! По морде его, по морде! – прыгая вокруг соперников, как малый ребенок возле рождественской елки, выкрикивала Аврора, и, кажется, в этот момент она была абсолютно счастлива. – Шурик! Ну что же ты стоишь-то?! – разочарованно спросила она. – Помоги брату-то! Сзади! Ты на него сзади напади! – с жаром советовала она.

– Ну ты, Каренина, у меня получишь! – угрожающе прохрипел Метелкин.

– Юраш! Ты чего растерялся-то? Ну-ка, наподдай им как следует! – подстрекала Аврора, как вдруг в самый разгар потасовки Шурик «выбыл из игры», предупредив:

– А я иду милицию вызывать! Тебя, поганец, за разбитое окно как минимум на пятнадцать суток посадят!

Метелкина это моментально отрезвило, привело в чувство, и он сломя голову понесся ловить такси. Аврора же заняла место свекрови, улегшись на бревно. Через три минуты (не больше) Юрик схватил ее в охапку и потащил к желтой «Волге».

– Не дави на живот! – стонала Аврора в его сильных руках.

– Молчи!

– Не дави! Мне плохо!

– Я т-те щас покажу – плохо! Щас тебе по-настоящему плохо будет! – голосил Метелкин, запихивая жену, будто она была мягкая кукла из ваты, в такси. – Да что ж ты делаешь!!!

– Немедленно покиньте мою машину! – потребовал шофер. – Еще блевать мне в салоне не хватало!

– Братец, я тебе заплачу! Не обижу! Только довези нас до дома! – слезно умолял Юрик. – Не видишь, жене плохо!

Так для Авроры закончилась свадьба двоюродной сестры – платье Златы было испорчено, голова на следующее утро болела, вера в Метелкина пошатнулась.

Ревнивый супруг попытался выяснить у протрезвевшей жены, что она делала наедине с двумя мужиками в новой квартире на первом этаже, но на сей раз Авроре было чем крыть карту:

– А что делала Людка, сидя у тебя на коленках в сортире?!

– Да ничего особенного. Шла мимо, устала, решила присесть отдохнуть...

– И правда, наверное, ты от меня гуляешь, – тяжело вздохнув, сказала жена.

– Да что ты, Басенка! Как тебе могло такое в голову-то прийти! Чтобы я да от тебя гулял?! Да мне никто не нужен! Что ты?! – как-то испуганно доказывал Юрий и попытался нежно обнять жену.

– Не трогай меня! Никогда тебе этого не забуду!

– Чего – этого? – И Метелкин наивно заморгал.

– Как ты Людку на коленках держал, как она тебя обнимала и целовала! Я все видела! Все! – выпалила Аврора. – А может, и еще чего было? Я недосмотрела, ушла?!

– Басенка! Ну что ты?! За кого ты меня принимаешь?! Да зачем она мне нужна?! Я ведь только тебя одну люблю! Мне ведь больше никто не нужен! – доказывал он.

Аврора же, как человек отходчивый, подулась на мужа полдня, потом выкинула все дурные мысли из головы и примирилась.

Златино платье было отстирано, отглажено и приобрело свой первоначальный вид.

А о невесте с женихом автор может сказать только одно: после ухода беспокойных, невменяемых гостей они в брачную ночь посреди грязной посуды, перевернутых кверху ногами стульев, замызганных «скатертей», в своей новенькой прокуренной квартире зачали ребенка. И не сказать чтоб ими при этом двигала страстная любовь – нет, скорее дикое какое-то животное чувство, в результате которого спустя девять месяцев на свет появилась девочка, которую нарекли Верочкой.

* * *

В середине июня произошло одно... Тут автор поистине затрудняется с точностью дать определение этому событию. Нереальное, диковинное, чудесное событие, в которое трудно поверить.

В субботу утром, как раз когда все метелкинское семейство сидело в тесной, неуютной кухне и хлебало холодный чай с ворованным зефиром, раздался звонок в дверь.

– Вы сидите, не беспокойтесь. Я, того-этого, открою. – Парамон Андреевич, как кузнечик, спрыгнул с ящика из-под картошки и метнулся в коридор.

Открыв дверь, он увидел двух женщин – одной было лет двадцать пять, другая – ему ровесница – тучная, маленькая, с серыми невыразительными глазами...

– Валюша! – почти беззвучно прошептал Парамон Андреевич, тело его обмякло, голова закружилась, колени подкашивались. – Валенька! – Он не мог оторвать взгляд от своей возлюбленной. Сколько лет он ждал этого момента – когда она наконец-то появится на пороге его московской квартиры! Он не замечал ни ее безобразной полноты, бесформенности, туповатых глаз, стрижки, сделанной по дешевке в пенсионерской парикмахерской на окраине Ярославля. Все это будто отсекал его взгляд, видя в обабившейся и подурневшей Валентине ту хрупкую девицу с двумя длинными косами в нежно-голубом сарафане, в которую влюбился много лет назад, впервые рассмотрев ее хорошенько у колодца напротив собственного дома.

– Неужели приехала? Я, этого-того... Я так ждал, так ждал тебя! Столько лет ждал! – с невыразимой болью, навзрыд, проговорил Парамон Андреевич, и, чтобы удостовериться, что это не сон, он слегка дотронулся до ее руки.

– Моня! Я приехала! – патетично воскликнула Валентина с ноткой жертвенности. – Герман-то помер этой весной. И вот. Да.

– Проходите, проходите, – засуетился Моня. – А это Лидочка?

– Да. Младшая моя дочь, помнишь ее?

– Конечно, конечно, она мне еще дом прибирать помогала, когда я в Ярославль в прошлом году приезжал.

– Здрысси, – хмуро поздоровалась Лидочка – она была очень похожа на своего почившего отца: неказистая, с черными сальными волосами и длинным носом.

– Ульяна! Леша! Юраш! Авророчка! Идите все сюда! Познакомьтесь! Моя Валенька с дочерью приехала, того-этого! – суетился Парамон Андреевич, пытаясь одновременно достать из калошницы тапки и втащить чемоданы с лестничной площадки.

– Здравствуйте. Ой! Валентина! Если б вы только знали, как Моня вас ждал, как по вас тосковал. Всю жизнь вы ему перевернули, – беззлобно, по обыкновению с полнейшим равнодушием сказала Ульяна.

– Так уж получилось, сначала батя насильно замуж выдал, потом дети пошли. А куда ж я от детев-то уйду? Потом Герман заболел. Все болел, болел – вот пока не помер. И я как обещалась – тут как тут.

– Валенька, – задушевно проговорил Парамон Андреевич, с нескрываемым обожанием глядя на свою любовь. Он был абсолютно счастлив – и старость ему теперь обеспечена безмятежная. Может, оно все и к лучшему так сложилось? Кто знает, чем бы закончился их брак, если б они поженились в молодости? Не исключено, что переругались бы через пару лет да и разбежались! А теперь куда уж бежать? Дальше, как говорится, тишина. Да и делить им нечего. – Валенька, ну теперь-то, того-этого, замуж за меня пойдешь?

– Ой! Ты прямо так сразу, Моня... – покраснела Валентина.

– Э, какой прыткий! – усмехнулся Юрик.

Аврора тихо, незаметно для себя плакала, думая: «Это ж надо, какая все-таки на свете любовь бывает! Люди больше полувека друг друга ждали и не потеряли свое чувство, не растратили его по пустякам».

– Что ты, правда, Монь, прям с порога-то?! Дай людям отдышаться, – с укором проговорила Ульяна.

– Это дело надо отметить! – хитро стреляя глазками в сторону аптечки, предложил Алексей Павлович.

– Да ладно уж! Все бы только ему отметить! – хмыкнула Ульяна.

– А что?! Вот все говорят о смысле жизни... – затянул Метелкин-старший. – Я как раньше думал, весь этот смысл в чем? – И он вылупился на супругу.

– Ну и в чем? – спросила та.

– В том, что если человек ногами в состоянии передвигать, и будь доволен! Вот тебе и весь смысл! А оказалось что?

– Ну что? – снова спросила супруга Ульяна Андреевна и добавила, хохоча: – В клизме, что ли, с разведенным спиртом?!

– Э-эх! Ульяна! – произнес Алексей Павлович, будто говоря: мол, узко мыслишь. – В том, что человек на старости лет любовь свою нашел! Вот в чем! А отметить это дело нужно! – настаивал он. – А то счастья не будет!

Ну, естественно, накрыли стол, событие это чудесное отметили, единогласно решив закатить настоящую свадьбу на исторической родине Парамона Андреевича. А пока...

Две недели кряду все семейство Метелкиных – Пеньковых бегало с высунутыми языками по столице, скупая колбасу на всю деревню для торжественного пиршества.

Аврора принимала в подготовке к свадьбе дяди Мони самое активное участие. Она приносила с работы так называемые продовольственные заказы с консервами лосося, шпрот и сгущенку. В свободное от службы время наша героиня вместе с Юриком моталась по московским гастрономам, выстаивая сумасшедшие очереди за пресловутой колбасой. Именно в этих предсвадебных хлопотах она как никогда ощутила полноту жизни, поверила в светлую, чистую любовь, ощутила себя нужной окружающим...

...Как вдруг. В одно отнюдь не прекрасное субботнее утро конца июня все это огромное чувство в ее душе разрушилось, разлетелось, разбилось вдребезги.

А дело было так.

Отработав смену, наша героиня выпорхнула из троллейбуса в чудесном расположении духа. В двух руках она несла сумки с продуктами, но, к великому удивлению, никто на остановке не ждал ее.

Она открыла дверь метелкинской квартиры своим ключом и, поставив сумки на трюмо, направилась в маленькую комнату.

– А! Басенка! Пришла уже! – отчего-то рассыпалась перед ней свекровь. – Тебя Зинаида Матвеевна просила зайти – кажется, Аришу нужно забрать.

– Зайду. Сейчас переоденусь и заберу, – проговорила Аврора и хотела было открыть дверь маленькой комнаты, как Ульяна Андреевна нарочито громко сказала:

– Басенка! Зинаида Матвеевна велела срочно прийти!

– Да что у них пожар, что ли! Переоденусь и схожу! – И Аврора открыла дверь.

Да... Лучше бы она этого не делала. Хотя... Не узнай наша героиня этого тогда, она узнала бы о дурных пристрастиях своего любимого мужа позже, что, наверное, было бы куда хуже.

А увидела она следующее. Метелкин весьма энергично, в определенном, свойственном только ему четком ритме скакал в чем мать родила на Лидочке – дочери приехавшей из Ярославля Валентины. Та стонала время от времени самым престранным образом – хрипловатым голосом прирученного циркового медведя, когда тот просит чего-нибудь вкусненького.

– Ну ты, Метелкин, и падла! – прокричала Аврора, повторив любимое выражение своего родителя, и, изо всей силы захлопнув дверь, помчалась к матери.

А изменщик, вскочив с кровати, прикрывшись простыней, обрушился на Ульяну Андреевну:

– Черт! Я ж говорил! Если Аврорка придет невзначай, заговори ее, не пускай! Вот что ты натворила-то?! Дура!

– Зверь! – равнодушно брякнула та и отправилась на кухню пить чай.

По большому счету, Аврориному взору открылась картина, аналогичная той, которую Зинаида Матвеевна увидела много лет назад на поминках Авдотьи Ивановны. Вот и не верь после этого, что дочь зачастую повторяет судьбу матери, что если у родительницы, к примеру, муж был алколик, дебошир и гулена, то и дочери непременно попадется точно такая вот копия. Если же мамаше необоснованно повезло с супругом, то и дочери так же беспричинно повезет. И тут совершенно ни при чем внешние и внутренние качества обеих. Так уж уготовано судьбой, а от судьбы, как известно, никуда не уйдешь. И вышеописанный пренеприятнейший факт измены Метелкина лишний раз доказывает это жизненное наблюдение, превращая его в правило.

Аврора прибежала к матери и заявила:

– Я развожусь!

– Как?! Что ты такое говоришь-то?! Это почему?

– Аришенька, девочка моя, как я по тебе соскучилась! – Аврора потянулась к дочери, но Зинаида Матвеевна властно проговорила:

– Арина, ступай в комнату. Негоже робенку такие разговоры слушать! Разводится она! Это в честь чего?! Хахаля себе нового нашла?!

– Мама! Вот что ты такое говоришь?! Я сейчас застала эту падлу с Валькиной дочерью в кровати! С этой образиной! – воскликнула Аврора и заплакала.

– Ну что ж, в кровати... – растерялась Гаврилова. – Может, устала, прилечь решила...

– Ага, без порток и тот, и другая! Больше прилечь некуда!

– Ну что уж так сразу-то разводиться! Юрий – отец твоего робенка! А как робенка отца-то лишать?! Ты сама подумай! – раздувая свои пухлые щеки, увещевала она дочь.

– А ты-то как развелась?

– Я – это другое дело! Ты что, своего отца не знаешь?

– Развод, и все, – твердо сказала Аврора, утерев слезы.

– Какая ты упрямая-то! Ну вся в Гаврилова! Мало ли как там оно у них получилось! Небось эта Лидка сама его на себя завалила!

– Плевать я хотела, кто на кого завалился! Я ему этого не прощу!

– Ну, подумаешь! Оступился человек один раз! Что ж сразу разводиться-то?! – уговаривала Зинаида Матвеевна дочь.

– Такое простить – гордости не иметь! Себя потерять! Да и противен он мне после всего!

– Ишь ты! Противен он ей! Мать-то не слушала! Мать что говорила?! Не выходи за Юрку замуж! Не-ет! «Я его люблю, я без него умру!» – пропищала Гаврилова, пародируя дочь. – А теперь – разводиться! Интересно, а где ж ты жить-то собралась?

– А что, тут уже нельзя? Ну хорошо, сейчас отцу позвоню – мы с Аришкой у него какое-то время поживем!

– А при чем здесь Ариночка? Чего робенка-то обижать? Нечего девочку трогать! Я ее не отдам! Не позволю робенка гробить!

– Тогда выбирай что-нибудь одно. Или мы остаемся у тебя вместе с Ариной, или уезжаем к деду. Все равно Геня у Ирки сейчас живет.

– Аврор! А потом-то что?

– На очередь встану, квартиру получу.

– Стой, стой, стой! – оживилась Зинаида Матвеевна. – Ты помнишь нашу Ларису Николаевну, ну моего главного бухгалтера с часового завода!

– А-а! И что?

– Так у нее год назад с дочерью вот точно такой же случай был! И они взяли да написали письмо Валентине Терешковой, первой-то космонавтке, депутатше Верховного Совета!

– И что?

– Дали ей квартиру-то! Дали! И как быстро дали! Как быстро! – возбужденно прокричала Гаврилова, и в этот момент раздался звонок в дверь.

– Не открывай!

– Чой-то! Давайте миритесь! – с надеждой сказала Зинаида Матвеевна и направилась в коридор.

– Мать! Аврорка у тебя? – задыхаясь, спросил весь какой-то всклокоченный Метелкин.

– Иди, иди. На кухне она. Может, еще помиритесь!

– Басенка! Басенка моя! Ты чего убежала-то?!

– Не подходи, гнида!

– Что т-ты! Что ты?! Приревновала, что ль? Так у нас не было ничего! Это я так специально все подстроил, ну чтоб ты чувства проявила!

– Не гони тюльку! Убирайся отсюда, а то щас как дам по соплям! – от нервного потрясения Аврора вдруг незаметно для себя перешла на смешанный лексикон своего отца и брата Гени.

– Басенка! Я ж ведь только тебя одну люблю! Мне ж, кроме тебя, никто больше не нужен! Ты только дверью-то хлопнула, а я уж соскучиться успел! Времени-то всего ничего прошло, а я сам не свой!

И Юрик хотел было обнять жену, но та как треснет изо всей силы ему по руке. Отчего-то не действовали на нее эти ласковые нашептывания мужа о любви, о том, что она, его Басенка, единственная и что он по ней соскучился. Не разливалось от них больше тепло по телу. Не видела больше наша героиня в супруге никакой тайны, загадки – он оказался точно таким же, как ее отец, как Геня. Ничто более не привлекало Аврору в Метелкине – он в одно мгновение стал для нее прочитанной книгой со скверным, предсказуемым финалом.

– Убирайся отсюда, Метелкин! Я на развод подаю!

– Ты что?! Совсем, что ли, умом тронулась? Да как же я без тебя жить-то буду?! Я ж погибну!

– Не погибнешь! Тебя Валькина дочь быстро утешит!

– А! Значит, повод нашла! Да? Чувствовал я, что давно со мной разбежаться хочешь, да все подходящего случая не было! А теперь вот подвернулся! Думаешь теперь безнаказанно хвостом крутить в своей гостинице! Не позволю!

– Пшел вон!

– Басенка! – чуть не плача, пролепетал Метелкин. – А как же наша дочь? Как Арина-то? – театрально воскликнул он.

– Арина? Так ты ж сам говорил, что никакого отношения к ней не имеешь, что она от Маронова!

– Бат-тюшки! Позор-то какой! – схватившись ладонями за пурпурные щеки, ужаснулась Зинаида Матвеевна.

– Аврора! Я тебе серьезно говорю: ты моя, и я тебя никому не отдам! – с полной серьезностью заявил Метелкин, и тут в кухню, подобно урагану, ворвалась «дочь Маронова» и, со всей силы оттолкнув Юрика, вцепилась в мать и завопила неистово:

– Мое! Она моя! А ты иди отсюда!

– Вот стервы! – И Юрик, плюнув в сторону, ушел восвояси.

– Мамочка! Моя дорогушечка, любимая! Я никому, никому тебя не отдам! – горячо, от всего сердца воскликнула Арина и заревела на Аврориной груди.

– Доченька! А я никуда от тебя и не ухожу, я всегда с тобой, я тебя люблю больше всех на свете! Слышишь? Слышишь? Ты моя дочь! – с гордостью проговорила она.

Арина улыбнулась вдруг блаженной, невинной улыбкой, какой никогда не видела Аврора на лице своей дочери. «Господи! Какая она у меня чудесная!» – подумала Аврора и заплакала вместе с ней.

– Ох! Девочки! Да что ж это такое творится-то?! И почему, скажите мне, почему так получается? – дрожащим голосом проговорила Зинаида Матвеевна. – Чего хорошего, дак помалу, а плохого, дак с леше-его! – залилась слезами Гаврилова, не сдерживая себя, обняв самых дорогих, самых близких людей на свете – дочь и внучку. У нее был, конечно, Геня, в котором она души не чаяла, но в данный момент, если можно так выразиться, он был не актуален. Геня – мужчина, а они все одним миром мазаны. – Ой! Живите! Живите! Я что? Я только рада буду! – хлюпая носом, вымолвила Зинаида Матвеевна и вновь разразилась рыданиями.

– Мам! Ну что ты?

– Ой! Аврор! Юрку-то жалко все же! Что ж ты его, как собаку-то, прогнала!

– Да перестань ты, мам! А кто он? Кобель и есть!

– Кобель! – с готовностью повторила Арина, а Гаврилова, укоризненно посмотрев на дочь, постучала указательным пальцем по губам – мол, думай, что при ребенке говоришь.

* * *

Как известно, беда не приходит одна. Или: пришла беда – отворяй ворота, или: беда беду кликает, беда одна не ходит – сама идет и другую ведет. Все эти мудрые, точные и действенные пословицы как нельзя кстати подходят к описываемому периоду жизни Авроры (в девичестве Гавриловой). Буквально за день до развода с Метелкиным в гостинице в ее смену на ее этаже произошло ЧП.

Игнат Лукич Прощуров – гид-переводчик, очень интеллигентный, замкнутый мужчина лет шестидесяти, который практически постоянно проживал в номере 1118, никого не тревожил и вообще был ниже травы, тише воды, как обычно, с утра повел группу иностранных туристов на экскурсию в Кремль. Там, прямо в Оружейной палате, он вдруг стал путаться в веках, числах, русских царях и, назвав тогдашнего государственного секретаря Леонидом Калитой, грохнулся головой о пол, после чего его по-быстрому отвезли в Кащенко.

Поскольку Игнат Лукич проживал на одиннадцатом этаже, а в тот злосчастный день за администраторской стойкой сидела наша героиня, то именно она должна была составить акт о личном имуществе Прощурова в номере 1118 для передачи его родственникам сошедшего с ума гида.

Однако до Авроры в номере несчастного Игната Лукича уже кто-то побывал и уволок все, что можно было унести на себе, в результате чего на Метелкину повесили сумму в сто восемьдесят рублей при ее зарплате в восемьдесят.

– Да при чем тут я? – недоумевала Аврора, уставившись широко раскрытыми глазами на Татьяну Георгиевну Рыжикову. – Я ведь ничего не брала!

– Как это? А кто ж, по-твоему, взял? Я, что ли? Ты давай не финти! Чтобы деньги внесла в начале следующей смены! – хладнокровно распорядилась Рыжикова и удалилась в свой кабинет.

Аврора же, заняв свой пост, уткнулась лицом в согнутую в локте руку и зарыдала. Откуда она возьмет столько денег? И почему обвинили именно ее? Разные мысли лезли в голову нашей героини, но выхода из ситуации она никак не могла найти.

«Выход» шел ей навстречу сам. В кремовом костюме, высокий, красивый, подтянутый – тогдашняя мечта тысяч женщин нашей многомиллионной страны.

– Ророчка! Ты что?! Плачешь? Ну-ка, ну-ка! – спросил ее Фазиль Маронов.

– Да нет, нет...

– Скажи еще, что соринка в глаз попала! Я изучил тебя за эти годы! Я ни разу не видел, чтобы ты плакала! Если плачешь, значит, произошло что-то очень серьезное и неприятное. Ну-ка, рассказывай! – потребовал Фазиль, глядя на нашу героиню проникновенным взглядом.

И она рассказала. Все. Как было. Без лишних слов, обвинений, предположений и домыслов. Рассказала от безысходности, оттого, что знала – не выпутаться ей из всей этой грязи самостоятельно. Кто ее слушать-то будет?!

– Вот что, – проговорил Маронов, хмуря лоб. Вообще на лице знаменитого артиста появилось то выражение брезгливости, какое возникает у людей, нечаянно вляпавшихся в навозную кучу. – Тебе нужно увольняться!

– Как?! А куда я пойду? В ателье?

– Почему в ателье? – удивился Маронов.

– Да потому что, кроме швейного училища, я больше ничего не окончила!

– Глупость какая! – воскликнул Фазиль и, взяв со стойки чистый лист бумаги, принялся писать что-то размашистым почерком. – Это письмо, – растолковывал он, – сейчас пойдешь к директору гостиницы...

– К самому?.. Да я его ни разу в жизни не видела! – испугалась Аврора.

– Вот заодно и посмотришь. Выложишь все как было и скажешь, что больше тут работать не будешь. Завтра возьмешь вот это письмо, – и он покрутил перед Аврориным носом сложенным вчетверо листком, – трудовую книжку, паспорт и пойдешь по этому адресу. – Маронов чиркнул адрес на «четвертушке». – Скажешь, что от меня к Зухрабу Маронову...

– А кто это? Где это? – недоумевала наша героиня.

– Это одно из посольств в Москве, где должность посла занимает мой отец. Он обязательно примет тебя на работу.

– Но кем? Я ж ничего не умею! И потом, завтра я никак туда пойти не могу!

– Почему?

– У меня развод завтра!

– Значит, отправишься послезавтра. Тебя оформят задним числом, чтобы не было прерывания стажа. А насчет того, что ты ничего не умеешь, не беспокойся – научишься! Да и вообще, гостиница – это место не для тебя. Поняла? Сейчас иди к директору.

И Аврора, набравшись храбрости, можно сказать совершенно бессознательно, спустя двадцать минут вошла в огромный кабинет директора гостиницы Петра Владимировича Дуева и, поздоровавшись, села на краешек самого дальнего от начальника стула.

– Поближе, поближе, дорогая моя, я ж вас оттуда не услышу! – пробасил Дуев, туша окурок в яшмовой пепельнице. – Вот так. Не робейте и говорите, голубушка, зачем пожаловали.

И тут Аврора поняла, что, если не выпалит на одном дыхании Петру Владимировичу о гнусных обвинениях, о деньгах, которые она каким-то непостижимым образом должна выплатить, она никогда и ничего в этой жизни не добьется. И Аврора как на духу рассказала директору о той обиде, что тяжелым камнем лежала на ее сердце последние два часа.

– Н-да, – задумчиво проговорил Дуев, ероша пятерней свои седые волнистые волосы. – Ну мне-то все понятно, конечно. – Директор будто бы разговаривал сам с собой. – Да и что тут может быть непонятного?! – хмыкнул он. – Красивая молодая женщина! Да эти змеи жаждут от вас избавиться, вот и воспользовались случаем, но не такой уж я дурак! Не позволю! Слышите? Ступайте, работайте себе спокойно, а я уж выведу их на чистую воду!

– Нет, нет, я хочу уволиться! – заявила Аврора. Именно в этот момент до нее вдруг дошло, что оставаться в гостинице, где все, все без исключения хотят только одного – не видеть ее никогда за администраторской стойкой, глупо и неправильно.

– Вы это серьезно?

– Да, да.

– Я бы не хотел терять такие кадры... Но, возможно, вы правы... Гостиница – это не ваше место. Пишите заявление по собственному желанию. Сегодня смену отработаете, а с завтрашнего дня вы свободны.

– Спасибо! Спасибо вам огромное!

– У тебя есть хоть куда идти? – по-отечески спросил Дуев.

– Да, да. – Аврора, приоткрыв рот, старательно выводила буквы первого в своей жизни заявления об уходе. – А кто ж будет деньги выплачивать? – спросила она.

– Тот, кто их взял! Мариночка, Рыжикову ко мне немедленно! – потребовал он главного администратора по внутренней связи. – Ну, удачи тебе, красавица! – пожелал Дуев Авроре, подписав ее заявление.

Через час Рыжикова с Раисой появились на одиннадцатом этаже с зареванными, пунцовыми лицами после «разговора» с начальником. Они, как две змеи, проползли мимо Аврориной стойки, одновременно бросив на нее по злобному взгляду.

В шесть вечера Татьяна Георгиевна, запихнув «Грюндиг» – магнитофон сошедшего с ума гида – в спортивную сумку, отправилась домой, однако далеко уйти ей было не суждено – на первом этаже главную администраторшу задержали и отвели под охраной в кабинет Дуева. Но что да как там потом складывалось в гостинице, ни героине, ни автору не известно. Посему завершим историю о пятизвездочном отеле (как сейчас говорят) именно на этом эпизоде.

* * *

Все женились, начинали новую счастливую жизнь – взять, к примеру, Любашку или Парамона Андреевича. У нашей героини было все наоборот – работу она потеряла, что ждет ее на новом месте – неизвестно, с мужем она разводится, вынуждена жить на птичьих правах у матери с Геней. Поистине у Авроры началась в жизни черная полоса.

В зале суда Метелкин отрицал все, что касалось его измены, – он долдонил одно и то же:

– Делайте что хотите! Но я жену свою люблю и расставаться с ней не желаю. У нас с ней общая дочь! И вообще, я без Басенки умру, потому что жизнь без нее мне не мила!

Юрик дошел до того, что инсценировал сердечный приступ на глазах у судьи и случайно забредших в зал зевак. Схватившись за сердце, он стал дышать, как рыба, выброшенная на берег, после чего пошатнулся и чрезвычайно удачно «упал» на стул.

Аврора, зная наизусть уловки собственного мужа, не растерялась и, подскочив к судье – полному седовласому мужчине, очень похожему на директора гостиницы Дуева, прошептала:

– Я вас прошу, я вас умоляю! Разведите нас! Я все равно с ним жить не буду, не смогу просто!

В ответ судья подмигнул (!) Авроре и, заявив:

– Как скажешь, красавица! – развел супругов без дальнейших разбирательств.

Метелкин был в бешенстве! Это и понятно! Его любимой фразой на протяжении семи лет брака была «Да куда ты от меня денешься!». Он был уверен на сто процентов, что его наивная Басенка проживет с ним до гробовой доски, не допуская даже мысли о его многочисленных изменах! А тут вдруг на тебе – «вы больше не муж и жена»! Кто бы мог подумать!

Выйдя на улицу, Юрик, захлебываясь злостью, стал выкрикивать в адрес бывшей супруги самые разнообразные оскорбления – такие, каких Аврора ни разу не слышала от него. Потом он вдруг совершенно неожиданно, увязавшись за ней хвостом, принялся нашептывать о своих многочисленных изменах:

– Ты чо думаешь, ты одна, что ль, у меня была? Да у меня столько баб было, что я сам уж со счета сбился! У меня и сейчас любовница есть!

– Я в курсе! – бросила Аврора, пытаясь оторваться от бывшего мужа.

– Да не Лидка! Лидка так, проходная!

– Я рада за тебя! Только вот не пойму, что тебе от меня-то нужно? – остановившись посреди улицы, в лоб спросила она его.

– Люблю я тебя, Басенка! Люблю! – с необычайной печалью в голосе протянул Метелкин и тут же с жаром предложил: – Каренина, пошли в ресторан! Я тебя приглашаю! Отметим развод! Может, помиримся! А?

– Поезжай на работу! – крикнула Аврора и прыгнула в уходящий автобус.

Аврора в отличие от своей матери, которая, выйдя из зала суда после расторжения брака с Владимиром Ивановичем, пожалела, что вообще заварила всю эту кашу с разводом, и, кажется, сокрушалась по этому поводу до конца дней своих, почувствовала невероятное облегчение и свободу – неизведанную, пьянящую, головокружительную. Ей не верилось – неужели она теперь действительно вправе, не опасаясь, что в любой момент может появиться вишневый шлем мужа, спокойно беседовать с мужчиной, ходить с кем хочет в кафе, рестораны, театры?! «Господи! Счастье-то какое», – подумала она и глубоко вздохнула. Все вокруг – люди, дома, деревья, машины – все будто стало ярче, явственнее, четче. Воздух – и тот ей казался другим – свежим, чистым, вкусным каким-то. Она поняла вдруг, что всю жизнь просуществовала под гнетом – сначала материным, Гениным, потом под давлением Метелкина и всего его семейства с присущим ему потрясающим равнодушием, ленью, холодным чаем, ворованным зефиром, клизмами с разведенным спиртом... Наконец-то она избавилась от всего этого! А главное – от ненормальной, нездоровой ревности Юрика, к которому она теперь не испытывала никаких чувств – даже жалко ей его не было.

Аврора не чувствовала себя покинутой, раздавленной, одинокой – наоборот, у нее будто крылья выросли, и теперь она могла лететь куда ей вздумается. «Свободна! Свободна! Свободна!» – пульсировало у нее в голове весь день: и когда Зинаида Матвеевна рассказывала ей в мельчайших подробностях о том, как ездила на свой родной часовой завод и как они вместе с Ларисой Николаевной писали вместе длинное, душещипательное письмо первой женщине-космонавтке с просьбой о предоставлении отдельной квартиры несчастной Авроре. И когда на следующее утро она, затянув на затылке конский хвост пшеничных волос и надев свое любимое летнее платье шоколадно-солнечной расцветки, отправилась устраиваться на новую работу, прихватив рекомендательное письмо Фазиля Маронова, – в голове билась все та же радостная мысль: «Свободна! Свободна! Свободна!».

Она остановилась возле премиленького трехэтажного здания, что занимало тогда представительство одной из кавказских республик, выкрашенного в нежный зелено-голубой цвет, открыла дубовую дверь, с удовольствием прошлась, утопая каблуками, по пушистому узорчатому ковру...

– Вы к кому? Прекрасный девущк? – спросил ее вахтер – низенький старикан с черными глазами.

– Я пришла устраиваться на работу. Я к Зухрабу Маронову.

– О, Зухраб Фазиливича сейчас неть. Ты к заму иди. По коридор налево, – сказал он и, аппетитно причмокнув губами, восторженно воскликнул: – Ах! Какой красивый девущк! Роза, а не девущк! Э?

Аврора зашла в приемную – там женщина лет сорока восьми с отросшей стрижкой отчаянно и увлеченно печатала на электрической машинке. Она самозабвенно колотила двумя указательными пальцами по клавишам, то и дело резко вскидывая руки к ушам. Голова ее, казалось, существовала отдельно от тела – она тряслась, ритмично дергалась и вдохновенно откидывалась, как у профессионального пианиста, исполняющего Патетическую сонату Бетховена.

– Здравствуйте! – поприветствовала секретаршу Аврора, но та снова встряхнула головой и сосредоточенно забарабанила. – Я на работу пришла устраиваться! – прокричала наша героиня что было сил.

– А? Что? Господи ты боже мой! – испуганно подпрыгнула «пианистка». – Так же от страха можно умереть! По какому вопросу?

– Я говорю, пришла на работу устраиваться, – повторила Аврора.

– А нам никто не нужен!

– Я от Фазиля Маронова, – робко сказала Метелкина – ей отчего-то вдруг стало очень стыдно.

– А-а, – уважительно протянула секретарша, – тогда проходите к заму. Сейчас, я только предупрежу его. – И она, нажав на черную кнопку, проговорила: – Эмин Ибн Хосе Заде?!

– Да-да, я слушаю вас, Вера Федоровна!

– К вам тут девушка от Фазиля Маронова. Пускать?

– Конечно, конечно!

– Проходите, – молвила Вера Федоровна и вернулась к терзанию пишущей машинки.

Аврора зашла в кабинет... Да, он сильно отличался от кабинета Дуева. Все здесь было по-иному, с восточной роскошью – ковры, полумрак, узорчатые багровые портьеры на окнах... Даже посуда на длинном столе красного дерева была необыкновенной – грушевидные чашки в серебряных подстаканниках, расписные пиалы, сухофрукты на огромных серебряных блюдах...

– Проходите. Здравствуйте. Проходите, присаживайтесь, присаживайтесь! – суетился гостеприимный хозяин столь экзотического кабинета. Он подскочил к Авроре и, встав метрах в двух от нее, буквально остолбенел.

– Здравствуйте, спасибо. Я пришла на работу устраиваться. Вот письмо... – Аврора удивленно смотрела на заместителя Зухраба Маронова. Это был человек небольшого роста – чуть повыше ее, средней комплекции – не сказать чтоб худой, но и не толстый, в темно-синем костюме-тройке, смуглый, лысый (в скобках замечу, что блестящая лысина совсем не портила зама постоянного представителя. Согласитесь, ведь бывают на свете мужчины, которым идет лысина: придает им значительности, внушительности, ума, я бы даже сказала. Если б у него была густая шевелюра, Эмин Ибн Хосе Заде выглядел бы если не смешно, то уж нелепо точно, уверяю вас, холеный), лет сорока, от силы сорока пяти. Аврора учуяла приятный запах заморского мужского одеколона, исходивший от заместителя Маронова, который в наши дни, несомненно, назвали бы дорогим парфюмом, тогда же наша героиня дала этому одеколону четкое и понятное определение – фирменный.

И вот этот мужчина, занимающий довольно солидную должность, решающий серьезные вопросы, растерялся, как мальчишка, увидев Аврору. Он не меньше пяти минут стоял, завороженно впившись в нее своими прекрасными глазами, напоминающими черные оливки в консервированной банке. У Эмина Ибн Хосе были поистине удивительные глаза – блестящие, светящиеся, живые... Хотя нет, сказать просто: «У него были живые глаза» – значит ничего не сказать. В них, в очах заместителя посла, содержалась такая сильная жажда жизни, такой интерес ко всему, к каждой мелочи – к преждевременно упавшему с дерева пожелтелому листу, к луже под ногами неправильной формы, к хмурому небу, а также к небу безоблачному и залитому солнцем, какой бывает, пожалуй, только у детей, когда они начинают познавать окружающий мир.

Сейчас, с удивлением, обожанием, упоением глядя на прекрасную незнакомку, посланную ему, безусловно, самим Аллахом, Эмин Ибн Хосе воспомнил кое-что, и это, вспыхнув ярким огнем, затмило все мысли в его голове.

Воспоминание относилось к далекому прошлому. К тому времени, когда Эмину было восемнадцать лет, когда он жил в ауле, в горах, спустя два года после женитьбы на Эсфихаль. Ах, до чего хороша, до чего смела была его Эсфихаль! Ее любимым занятием было раскачиваться на тарзанке над горным, бездонным обрывом... Однажды непрочная, перетертая в нескольких местах веревка лопнула, и жену Эмина поглотила ненасытная беспощадная пропасть. Долго тосковал Эмин по любимой супруге, десять лет он хранил ей верность, после чего, конечно же, женился, но без любви, поскольку ни разу за всю свою жизнь не видел ни одной хоть мало-мальски похожей на Эсфихаль девицы. Не видел... До того момента, пока прекрасная незнакомка не вошла в его кабинет.

Эмину вдруг почудилось, что его дорогая жена все эти годы покоилась в объятиях Морфея на дне той пропасти, подобно Спящей красавице, и только теперь проснулась и пришла к нему. Иными словами, Аврора была точной копией погибшей много лет назад красавицы жены Эмина Ибн Хосе, которую он любил больше жизни.

– Что вы говорите? Я... как-то... не расслышал... – Зампред взял себя в руки, собрался с духом и заговорил со своей Эсфихаль так, будто совсем ее не знает, будто у них нет общего сына Рафаэля.

Аврора представилась, снова повторила, что пришла устраиваться на работу, передала рекомендательное письмо Фазиля Маронова и предупредила, что ничего не умеет, кроме как шить, поскольку окончила швейное училище.

– О! Не волнуйтесь, не волнуйтесь! Всему научитесь! Отправим вас на курсы стенографии! Только оставайтесь, оставайтесь, оставайтесь! – возбужденно уговаривал ее заместитель посла.

И тут Аврора почувствовала в этом человеке нечто, что не объяснить словами, – нечто судьбоносное, что ли, бесспорно притягательное и роковое.

«И с той минуты в моей жизни начался новый виток, новый отсчет, новый этап – как хотите», – отбарабанила Аврора Владимировна Дроздомётова и рассеянно посмотрела на фотографию в рамочке, где они с Ариной стоят на фоне ...ского монастыря.

– Жаль, конечно, что второй роман не завершился моей очередной свадьбой, – рассуждала она вслух. – Может, не слишком достойно закруглять его разводом с собственным мужем... И все-таки, несмотря ни на что, история-то эта с хорошим концом! Ну и что же, что я развелась с Метелкиным?! Разве это главное? Нет! Тогда что главное? – спросила она у улыбающейся на фото Арины. – Главное, что, расставшись с ним, я обрела счастье! Итак, я была совершенно счастлива, а впереди меня ждали... – И Дроздомётова принялась загибать пальцы, чтобы не запутаться в тех радостях, что маячили в ее дальнейшей судьбе. – Новая любовь, много любви, интересных людей, новая работа, новая квартира. Да что там говорить! Новая жизнь! И свобода! – воскликнула она и, посмотрев в окно, удивленно воскликнула: – Батюшки мои! Осень на дворе! А я и не заметила!

Действительно, за собственным жизнеописанием, добровольным затворничеством Аврора Владимировна не обратила внимания, как листья давно отзеленели, как зарядили дожди, как похолодало на улице...

– Какое хоть сегодня число? – И она посмотрела в календарь, на котором во всей красе был представлен месяц июль, то есть время, когда наша героиня написала первые строки второго тома своих мемуаров.

Нет, она, естественно, общалась по телефону в течение этих трех месяцев и с дочерью, и с мужем – Сергеем Григорьевичем Дроздомётовым, который пунктуально, раз в неделю, звонил ей из поселка городского типа, что неподалеку от деревни Кочаново, и со знакомыми. Только вот беда! Наша героиня, вовлеченная в творческий литературный процесс, не воспринимала и половину того, что все они пытались до нее донести.

Теперь же она с беспокойством набирала номер своей приятельницы Вероники Александровны Бубышевой. Той самой глубоко несчастной женщины, основным занятием которой было перекатываться в кровати с одного бока на другой, засыпать под орущий телевизор, поглощать шоколадки в неконтролируемых количествах и горе которой было зарыто в далеком 1992 году, когда от нее ушел любимый муж Ларион.

– Але, – басом проговорила Бубышева.

– Ника! Это я, здравствуй, как ты?

– Как? Никак. Все плачу. Ларион обещал позвонить вчера вечером, да так и не позвонил, – уныло проговорила она и вдруг воскликнула: – Врет все время! А почему? – И она захлюпала в трубку.

– Ну перестань, перестань! Никуля! Господи, и зачем он тебе нужен?

– Он все карты мне опять перепутал. Хотела сегодня поехать в институт красоты усы удалить – уж договорилась, записалась, а теперь не знаю, что делать: его звонка ждать или на эпиляцию ехать! – в сердцах воскликнула Бубышева.

– А зачем тебе усы-то удалять? Ведь это ж опасно! Они после твоей эпиляции могут так попереть, что ничем не остановишь!

– Что, прикажешь мне как Буденному ходить!

– Ну ладно, это твое дело! Я все никак не спрошу тебя! Помнишь, ты липосакцию передней брюшной стенки делала?

– Ну.

– И как?

– Так я ж тебе сто раз говорила – до процедуры я хоть живот могла в себя втягивать, а теперь он колом стоит и не убирается. Все равно, наверное, придется косяки сносить, – тяжело вздохнув, молвила Бубышева.

– Н-да, – философски промычала Аврора Владимировна. – Слушай, Ника, а какое сегодня число?

– Девятое октября! Ты прям, Аврор, со своей писаниной уж и счет дням потеряла! Так и с ума сойти недолго!

– Ой! Слава богу! Успею!

– А что, что такое-то?

– Да у Аринки тринадцатого октября начало сезона в театре и тринадцатого же дают премьеру, где она главную роль играет.

– Кого это?

– Чацкого в «Горе от ума», – не без гордости заявила Дроздомётова.

– А чо не Софью?

– Ой! Ника! Сравнишь тоже! Чацкий – это Чацкий, а что Софья-то?! Вертихвостка! Совершенно несерьезная роль!

– Ну не знаю... А что это у них сезон так поздно начинается?

– Почему поздно? Двадцать четвертого сентября – последний день сбора картошки в их захолустном городишке. Потом повальный двухнедельный запой с полным пожиранием этой самой картошки. К тринадцатому аккурат все оклемаются... Людей после страшного свинства и разврата потянет на чистое и прекрасное, а театр – это единственный культурный островок в городе. Туда все и ринутся.

– Аврор! А можно я с тобой поеду? Меня тоже ведь на прекрасное тянет! – пробасила Бубышева.

– Так в Москве полно театров! Взяла б да сходила!

– Не могу я одна! Мне б за кем-нибудь... Хвостиком... – жалостливо протянула та.

– А что? Поехали!

– Позвоню тебе вечером, расскажу, как эпиляция прошла, – сказала Вероника Александровна и поехала истреблять свои не сказать чтоб уж очень длинные и черные усы – так себе, усы как усы.

А наша героиня, покрутившись на великолепном черном кресле с высокой спинкой, точь-в-точь как у сочинительницы любовных романов, которую часто показывают по телевизору, и перечитав последний абзац, решила, что в окончании второго тома ее эпопеи недостает чего-то очень важного.

И тут ее осенило – не хватает простого обещания, некоего обязательства с ее стороны! Она склонилась над клавиатурой и вдохновенно застучала: «P.S. О том новом витке моей дальнейшей жизни, новом отсчете, новом этапе, впрочем, как и новой квартире, читайте в моей следующей книге. Вы, наверное, уже поняли, что я человек слова – раз обещаю продолжение книги, значит, оно непременно будет. Вы, главное, читайте, а за мной дело не станет!» – написала Дроздомётова и, оставшись на сей раз весьма довольна финалом, прибавила, словно желая поставить жирную и последнюю точку во втором томе своих мемуаров:

«С приветом, Аврора Дроздомётова».

Примечания

1

Тут в смысле неказистую.

2

Худой, тощий.

3

Невзрачный.

4

Для ясности.

Content

Богданова Анна Владимировна Юность под залог

Анна Богданова Юность под залог

Примечания