Илья Бояшов

Повесть о плуте и монахе

1

Шли три странника. Показалась одна деревня. Там, в крайней избе, бедной и запущенной, гулящая девка родила сына. Явились к девке подруги, и был в той избе дым коромыслом – младенец же лежал на столе кое-как спеленутый, ему обмазали губы вином да пивом, приговаривая:

– Знай с рождения веселое зелье! В груди твоей матки не молоко должно быть, а пиво с вином!

И смеялись пьяные блудницы:

– Сызмальства привыкай к нашей жизни! Младенец отплевывался и плакал, требуя материнского молока.

Сказал тогда один странник его матери:

– Не Алексеем ли намереваешься наречь своего сына?

Та смеялась:

– Как узнал ты? Уж точно, Алешкою, как зовут нашего кривого кабатчика.

И сказал другой странник, поглядев на младенчика:

– Не быть ему кабацким гулякой, не быть безродным теребнем. Не цветок ли он на унавоженной почве? Праведник вырастет в вертепе!

Мать и ее подруги со смеху покатывались:

– Ах, быть ему праведником! Третий странник попросил:

– Повесьте ему нашу ладанку. Гулящая мать отвечала:

– Коли сами дарите, сами вешайте! Не нашлось ни куска хлеба в той избе, но налили им вина в баклаги. Они кланялись, прощались, за винцо благодарили.

2

Пришли странники в село. И там рожала баба. Изба была богатой и хозяйство ладным. Когда родилось дите, мужик роженицы вспомнил о пришедших и вынес им хлеба. Они попросили взглянуть на младенца. И спросил мужика один странник:

– Не Алексеем ли задумал назвать сынка?

– Так и есть, – отвечал отец. – В честь Алексея, Божьего человека! Будет теперь кому умножать мое богатство, будет он мне помощником и отрадой!

Другой странник покачал головой:

– Не быть ему опорой, не быть благочестивым – вечным огорчением будет твой сын!

Младенец между тем от груди материнской отворачивался да морщился, а когда вином обмочили его губы, успокоился.

Третий странник вытащил ладанку:

– Повесьте-ка ее на младенца. Богобоязненные родители его послушались и повесили младенцу маленькую ладанку.

С тем поклонились странники, попрощались.

3

Пришли они к царскому дворцу. Повсюду был праздник – царица родила сына. По городам и весям разнеслась весть о наследнике. В столице палили из пушек, вились знамена да флаги. Толпился народ, пьяный и веселый, кричал «ура». Приезжали во дворец кареты сановников, спешили вельможи поздравить государя. Ликовал сам венценосный отец – прежде рождались у них с царицей одни дочери. Приказывал государь:

– Громче, громче играть оркестрам. Веселее, веселее гулять моему народу! Есть у России будущее, есть наследник царского престола!

Стража странников не пропустила:

– Кто вы такие? Ну-ка, повертайте прочь, а то угостим прикладами и старость!

Один странник спросил:

– А что, служивые, не слышали, не Алексеем ли назовут царского сыночка?

Отвечали:

– Тебе какое дело, бродяга? Ступай вон от ограды, иначе будет несдобровать.

Другой же странник сказал:

– Неужто не допустят хоть глазком одним взглянуть на младенчика, предсказать ему судьбу?

Засмеялись гвардейцы:

– Эка взял! Да знаешь ли ты, кто это за младенчик? Венценосец будущий, сам царский сын! Ему уже на роду быть счастливым написано!

Третий странник достал ладанку:

– Ну, коли так, может, передадите наш подарок царскому наследнику?

Солдаты им сказали с укоризной:

– Да разве вы не знаете, убогие, что у младенчика уже есть крестики, ладанки, брильянтами осыпаны, на золотых цепочках, что же вы суете чумазую свою ладанку? Ну, не с ума выжившие? Кто будет и прикасаться к ней во дворце, кто ее и поднести-то посмеет царевичу?

Странники тогда поклонились и пошли.

Такова присказка.

А вот повесть о плуте и монахе.

Глава I

1

Потаскушкиного сына крестил пьяный поп в хлеву – церковь в тот год сгорела, в избе же шла гулянка. И когда несли его, то уронила мать младенца в лужу – мокрым стал ребенок еще до крещения. Но не заплакал.

Затем принялся поп над ним читать молитву, и запинался, и забывал ее. Взяв дите на дрожащие руки, уронил тут же в корыто, поставленное купелью. Младенчик и голоса не подал.

Отхлебывал поп из початой бутыли и обливал его водой в холодной купели – посинел младенец, но молчал. Поп же подумал:

– Все равно пропадет у потаскухи младенец, как помирали прежние.

И были: крестным отцом – пропойца кладбищенский сторож, а крестной матерью – старуха-сводница. Она, наклоняясь над младенчиком, чуть на него не падала. Не во что было завернуть дитя. Нашли дерюгу и завернули в дерюгу. Когда же выносили крещеного, то, о порог споткнувшись, свалился с младенцем крестный – в третий раз искупался малой – но не услышали даже писку. В избе стояли крик да топот, проминали полы сапогами подгулявшие кавалеры, звенели разбиваемые стаканы и наяривала гармошка. О крещеном забыли – взялись тут же крестины праздновать.

Младенец же заснул.

Назвали его Алексеем, в честь кривого кабатчика.

2

Понесли крестить своего сынка и благочестивые родители.

На паперти раскричался младенец и требовал всем своим видом, чтобы его распеленали. Когда же кроткая матушка его освободила – пустил длинную струйку. Отец, поглядев на это, обрадовался:

– Хорошо, что облегчился с паперти. Теперь окрестим его спокойно.

Но не прекращался надсадный крик. Затыкали уши приглашенные и покачивали головами:

– Эка раздувает он легкие, точно кузнец меха. Вот труба иерихонская!

Младенец орал точно резаный.

Когда же принялись опускать его в купель, окатил струйкой священника. Сказал тот, вытирая рясу:

– Не видывал я еще, чтобы младенцы, души безгрешные, пускали такую струю.

И зашептались стоящие:

– Откуда пролилось столько влаги на бедного нашего попа? Не иначе, пивной бочонок родился и нельзя завернуть ему краник.

Когда же понесли в алтарь младенчика, то едва его удерживали – вопил он и вырывался из рук. Приглашенные тихо говаривали:

– Ай да младенчик безгрешный, ай да ангельский голосок. Мог бы помолчать в церкви Божией!

От натуги младенец едва не лопался, и молвил огорченный отец, словно тот мог его понять:

– Негоже в доме святом надрываться, из рук выскакивать!

Но вертелся тот так, что сбил горящие свечи. Бросились его пеленать – пустил он третью струйку и окатил крестных отца с матерью. Священник же бормотал, вздыхая:

– В первый раз я вижу подобное крещение, чтоб так упирался младенец у входа в дом Божий, чтобы так брыкался, когда понесли его в алтарь. Не к добру такое упирание, не к добру такой надсадный крик.

Из церкви младенчика вынесли, он тотчас успокоился. Мать, не слушая пересудов за спиною, улыбалась своему сынку и запела тихо песенку – но не засыпал он, как ни старались, ни убаюкивали.

Записали и его Алексеем в честь Божьего человека.

3

Крестили и царского сына!

Сверкал Великий Собор во всей своей славе. Солнце било лучами по куполам и крестам и звонили колокола.

Расстилали ковровые дорожки под ноги российской императрице – несла она драгоценное дитя, завернутое в кружевные пеленки, в парчовые одеялки. Мягко ступала по коврам ножка царицы – и множество рук готово было тотчас поддержать ее, если оступится она с венценосным младенцем.

Пели в самом соборе царевичу хоры поистине ангельские, он же мирно посапывал. Тесно было в огромном храме от князей и княгинь, мундиры и платья сверкали изумрудами да алмазами. На улицах повсюду стояли войска пешие и конные и оттесняли толпу, спешившую увидеть наследника.

В золотой купели плескалась благовонная вода.

Передавала царица первосвященнику младенца, как хрупкую драгоценность, как хрустальный сосуд.

Сиял рядом с нею отец – государь российский – не было человека счастливее его.

Народ же на улицах ликовал и теснился повсюду – с трудом удерживали его солдаты. Многие поднимали своих детей, чтобы увидели те будущего господина, но все видели лишь расшитые золотом мундиры да платья царской свиты. Вот тронулись кареты, поскакали ко дворцу трубачи и барабанщики с литаврами, а за ними – гвардейская стража, лейб-казаки. За мамками, няньками, пажами упрятали спящего младенчика, надежно укрывали его каретные двери, занавеси защищали от дурного глаза, от шума и слепящего солнца. Ждали царевича во дворце подарки; бриллиантовые крестики, золотые цепочки, а столы ломились от кушаний.

А священники пели:

– Многие лета Алексею Николаевичу!

4

Время шло: рос себе плут у благочестивых родителей. За него волновалась матушка:

– Не упал бы с крылечка, в яму бы не шагнул… Мостик бы его не свалил. Косяк бы дверной не ударил!

Как исполнилось малому пять годков – взялся он бегать с деревенским дурачком Телей. Завздыхала добрая мать:

– Ах, не пропал бы сынок, не потерялся бы с улицы. Защиплют его гуси, закусают собаки.

И болело ее сердце, когда не видела сынка под окнами.

Летом, когда ласточки принялись носиться над пыльной дорогой, скрепя сердце, сказала:

– Бери, Алешенька, узелок, ходи на дальнюю горку, там батька твой пашет – отнеси ему пообедать сальца да хлебушка! Отец наш еды дожидается.

Алешка убежал, кинул в траву узелок, а сам играл с дурачком, заставляя того скакать на четвереньках, – оседлав Телю, помахивал хворостинкой. Время к вечеру – Алешка вспомнил об узелке, содержимое съел, а губы дурачку салом намазал.

Возвратился голодный батюшка:

– Что, жена, не пришла сама, не прислала сынка на горку?

Плут тогда захныкал, принялся тереть глаза:

– Бежал я, бежал, дурачок меня толкнул в овраг, пока поднимался, Теля все съел – вон у него губы салом намазаны!

Мать взялась отцу ахать:

– Накажи дурачка, он сынка обидел. Отец рассердился, закричал глупому Теле:

– Чтоб духу твоего здесь не было! Тот испугался, со всех ног убежал.

На следующий день позвала мать сорванца:

– На-ко, сынок, отнеси еды отцу. Дурачка-то нет, батька его прогнал!

Алешка-плут побежал по деревне скакать – бегал, бегал, устал, проголодался. Из узелка все вытащил и отправил в рот. Потом поймал собаку соседскую, Жучку – морду ей оставшимся салом вымазал.

Плача побрел домой хитрец и жаловался матери:

– Я маленькой, я слабенькой, напала на меня собака, отняла, все съела – вот и морда у нее в сале.

Отец грозился собаке:

– Больше ей сюда не сунуться! Вновь мать узелок повязала:

– Ты иди, Алешенька, не той дорогой, что по селу ведет, а той тропкой, что вдоль речки пробегает. Собаки там не ходят, дурачка там не видно.

Алешка кивнул и побежал играть. Вечером он поужинал и, выкинув узелок, взялся попричитывать, тереть глазенки:

– Напал на меня у реченьки медведь – я узелок-то ему кинул, а сам – на дерево! Уж он терзал, выгребал еду батюшкину, я до вечера на березке сидел, спуститься не мог.

Отец на лгуна осерчал:

– Каков медведь-то был?

– А вот каков – пять лап да семь ноздрей, пар валит из трех ушей!

Облилось тут страхом на дерзкий ответ материнское сердце, но не дала сынка наказывать, собою прикрыла:

– Единственный он у нас!

5

Сидел как-то раз малой на крыльце, палку строгал, кур с петухом передразнивал.

Приехал в село купец-коробейник, заглянул во двор:

– Это что за малец, аккурат с мой меньшой палец? Кабы не споткнулся я, за порог не зацепился – не увидел бы тебя да не задивился!

– Это немудрено, – заметил Алешка. – С такими бутылями, что торчат у тебя из карманов, и блоху примешь за корову, а гору между ног пропустишь…

– Экий ты прыткий! – засмеялся купец. – А не скажешь ли тогда, как у вас живут на селе?

– У нас на селе подралась попадья с дьяконицей, маленько поноровя, черт треснул пономаря, поп не тужил и обедни не служил.

Купец спросил:

– Если ты такой спорый, угадай – отчего голова моя раньше бороды поседела?

– Как не знать! – с невозмутимым видом откликнулся малой. – Борода-то головы лет на двадцать моложе.

И убежал, хохоча.

6

Надоумил Алешка Телю, бестолкового дурачка:

– Теля, Теля, нужна твоя помощь! Сосед наш свинью палит. Свинья-то уже загорелась. Бери ведро, беги заливать. Он спасибо скажет тебе, благословит, даст пряничков.

За дураком долго бегали, награждая тумаками. Хохотал безжалостный плут.

– То-то, каковы прянички?

7

Забрался он под церковный алтарь и ждал, когда поп начнет проповедь. Воскликнул тот:

– Господи! Очисти нас, грешных, и помилуй!

Был из-под самого алтаря голос:

– Не помилую! Священник повторил:

– Очисти нас грешных! Помилуй!

– Не помилую! В третий раз прокричал священник:

– За что, Господи, отвергаешь просьбы мои? Помилуй!

И, услышав ответ, проклинал про себя богохульника.

8

Суровый отец снял вожжи и дождался сына. Поймав его, как угорь юркого, и, зажав голову между ног, смахнул штаны и с огорчением ударил:

– Вот тебе, озорник, за Господа нашего, Вседержителя. Не богохульствуй, выполняй заветы Его, как и положено православному. Аминь!

И ударил второй раз, очень огорчаясь:

– Не задевай ни словом, ни делом священника, ибо он для веры сюда поставлен, для доброго напутствия – он крестил, он женить будет, он нас и схоронит – куда нам без попа? Вот тебе за Иисуса Христа. Аминь!

Третий раз сокрушенно ударил:

– За Святого Духа! Не потакай своему юродству, над людьми не смейся, грех обижать умом обиженных. Аминь!

Так, выдрав, сидел печальный. И сказал жене:

– Чем прогневал я Бога? Чту законы Его и отношусь по-христиански к странникам. В церковь хожу чаще прочих и справляю все посты. Крепко мое хозяйство – оттого, что тружусь от зари до зари. В кого же тогда баловник и шельмец? Откуда набрался он бранных слов, непотребных выходок? Будоражит честных людей, и стыдно мне уже в глаза смотреть соседям. Что же будет, когда подрастет?

Зашлась в плаче матушка, кинулась искать любимого сынка – но не нашла нигде: ни во дворе, ни на улице. И плакала, возвратившись домой, о нем убивалась.

Беспутный же сынок как ни в чем не бывало бежал к дурачку Теле, который один слонялся за околицей. Дурачок дружку обрадовался.

Смастерил плут дудочку-свирельку и сидел под березой – далеко отсюда были видны леса и поля и убегала вдаль дорога.

Играл на дудочке расторопный Алешка, а дурачок отплясывал.

А малой пел:

– Батька пропил мою шубу,

Я пропью его кафтан.

Если мамка заругает,

Я пропью и сарафан.

Горя ему было мало!

9

Зимою два слепца застучали в ворота Алешкиного дома. Били по воротам слепцы клюками:

– Подайте людям замерзшим, слепеньким да бедненьким.

Переговаривались, закатив невидящие глаза к небу:

– Чуем, спускается кто-то с крыльца. Спешит-поспешает добрый человек с хлебцем, с копеечкой. Стучит добренькое его сердечко, готов убогим подать на здоровье!

И еще прислушались:

– Не малое ли то дитятко? Не скрипят ли по снегу шаги самого ангелочка-херувимчика?

Плут отвечал утвердительно:

– Не иначе, спешит к вам херувимчик! И захватил с собою две сосновые чурочки:

– Вот вам хлебушко, застывший с мороза. Ничего, разгрызете, зубы-то вам Господь еще оставил!

И совал им железку:

– А это рублик вам от нас с папашею. Пошли те несолоно хлебавши – плут же над ними хохотал:

– Как вам хлебцы? Как рублик подаренный?

Узнал про то батюшка, накинулся на сына:

– За что обидел калик? За что смеялся над перехожими?

Алешка ответил:

– Уж больно они стонали, мне спать не давали! Да и то – отчего по моим воротам стучали клюками? Отчего на мой двор заходили убогие? Может, еще и в мою избу впустить оборванных? Уложить на полати? И то, батюшка, не много ли мошенников шляется, не многие ли убогими выставляются?

Вскричал тогда батюшка:

– В кого ты такой бессердешный, насмешливый? Благонравие должно быть в тебе! Иначе пойдешь кривой дорожкой, обрывистой тропкой… Разве благонравный отгоняет странников, смеется над убогими? Разве шастает с утра до вечера, огорчает родителей? Благонравие в тебя войти должно!

– Ах! – закричал тут сынок, хватаясь за горло.

Всполошилась матушка:

– Что с тобою, дитятко? Не поперхнулся ли? Не задавился?

– Нет! Не иначе в меня благонравие входит! Не проглотить сразу, вот я и поперхнулся! Вот теперь, чую, проскользнуло. Сидит теперь внутри меня благонравие…

И поднял ногу.

Вознегодовал отец. Объяснил ему непутевый сын:

– Благонравие-то в меня вошло, а дурости не осталось местечка. Вот она и выходит с треском!

Сокрушаясь, добавил:

– Видно, сильно дурость моя благонравию не понравилась!

Только его и видели.

10

Пришла масленница. Плут сказал:

– Хочу в город с папашею! Охнула матушка:

– Куда тебе, малой тростиночке, в город? Затопчут тебя на ярмарке. Украдут цыгане! Потеряешься – не отыщем.

Отец же решил:

– Хватит ему бездельничать! Пусть попривыкнет к работе. Не век сидеть ему возле твоего подола.

И запрягал лошаденку. Приехали в город, на площадь – всюду гуляла ярмарка. Отец наказал малому:

– Пока я товар раскладываю, никуда не отлучайся. Иль не слыхал, цыгане хватают малых? Иль не слыхал, как топчут детей в базарной толчее? Я же за послушание куплю тебе калач!

Не послушал сынок. Крутились неподалеку медведь с мужичком. Очертив круг по снегу, говаривал мужичок старому мишке:

– Ну-ка, Емельяныч, покажи нам, как солдатушки маршируют!

Косолапил мишка с палкой на косматом плече.

– А как девки в зеркало смотрятся? Принимался медведь показывать девок, язык высовывая, жеманясь и прихорашиваясь.

Алешка пробрался под ногами глазеющих, прихватив с торговых рядов жгучего перца. Когда мишка на публику попятился задом, сыпанул ему незаметно под хвост. Поднялся Емельяныч на задние лапы, заревел и кинулся в толпу – сделалась великая толчея, все бросились на ряды, топча товары, смахивая лавки, – мчался медведь, опрокидывая барышень и городовых, – вмиг разбежалось гулянье.

11

Долго бродил безутешный отец, спрашивая приставов да околоточных – не видел ли кто мальчишку, шустрого и вихрастого. Перекрестясь, влезал в балаганы – не там ли он глазеет на представления. Надеялся и на каруселях сыскать сорванца. И горевал – как без сынка вернется домой, что скажет своей жене.

12

В то же самое время на другой площади зазывал, кривляясь, беспутный Алешка народ в палатку:

– Не пожалейте, господа, копеечку! Прокачу вас вокруг всего белого света!

Рядом стоял и хозяин палатки, старый цыган. Находились ротозеи – маленький плут хватал за руку любопытного, заводил в палатку, где было пусто, лишь на столе горела свечка. И обводил вокруг того стола. Посетитель оказывался на улице озадаченным. Алешка же вновь верещал, приманивая бездельников, звенели копеечки за пазухой у малого, цыган, между тем, потирал руки, время от времени принимался мальчишка напевать да приплясывать:

– Я гуляю, как мазурик,

Пропаду, как сукин сын.

Меня девки не помянут,

Бабы скажут: «Жулик был».

Зрители толпились и, дивясь на его возраст, смеялись частушкам. Так, вместе с новоявленным товарищем-цыганом дурачил он народ!

13

А когда уже выплакала все глаза матушка, и отец готов был пойти в церковь на помин души малого – плут появился. И щеголял в сапожках, в поддевочке, в кулаке зажимал золотой, а в карманах звенели пятаки, свисала цепочка от серебряных часов. Где пропадал, матушке с отцом про то не сказывал. Кинулась к сынку обрадованная матушка, не дала своему мужу вымолвить и слова. Лучшее тащила на стол, приготавливая ненаглядному.

А нарадовавшись, сказала:

– Пусть грех то великий, такое желать своему сыночку, но нет моих сил более терпеть, ждать, где он, что с ним, с дитяткой! Ах, лучше был бы мой сыночек слабеньким да болезненным – всегда бы находился рядом! Я бы его укутала, кормила, поила, прижала к груди своей. Я бы его убаюкивала, пела бы ему песенки – никуда бы от себя не отпустила!

Но не удержать ей было пройдоху – стучал уже Теля-дурачок в окна, призывал Алешку бежать на болота, в подлески, к ивам, к орешнику.

И убежал Алешка к болотцам – за новой свирелькой.

14

Сынок же блудницы жил больше в трактире, чем в избе.

Был он с рождения слабенький да молчаливый – никто не слыхал его голоса. Те, кто смотрел на младенчика, говаривали с убеждением:

– И года не пройдет, похоронит потаскушка своего сына!

И добавляли:

– То еще будет ему избавлением! Мать часто забывала сынка на трактирных столах. Лежал он посреди бутылей, в табачном дыму. Она и не спохватывалась! Когда приносили ей забытого младенца, так радовалась его появлению:

– Чтоб сдох ты, окаянный! Быстрее бы от тебя избавилась!

15

Один потаскушкин кавалер, взревновав ее, закричал:

– А любишь ли ты меня так, что выбросишь за порог своего выродка?!

Мать и выбросила сынка в сугроб. Проходили мимо люди, подобрали замерзшего – обратно внесли в избу. Думали, что точно он помрет. Пришла сводница-старуха, крестная мать, и одно прошамкала:

– Вот-вот кончится. Нет силы в нем даже на писк.

А малой не помер! Уже к лету он ходил, держась за стены – и не было ничего на нем, кроме драной рубахи. Когда же мать бросала его и уходила гулять, сосал плесневелые сухари, которые кидала она сыну, словно собаке. Ловил в избе тараканов и кормился ими.

Сердобольные соседи собрали ребетенку денег на одежку – но схватила те деньги мать и пропила.

Тогда одежонку старую собрали – но схватила ту одежонку и пропила.

Тем же, кто ее укорял, отвечала:

– Жду не дождусь, когда возьмут его черти!

16

Стал сын постарше, но все молчал, и думали – родился он немым. Ему уже тогда наливать пытались, ради потехи, праздные гуляки. Мать же, бывшая рядом, поддакивала:

– Пей, пей, может, раньше подохнешь от веселой водочки.

Сунули ему как-то стакан водки, он сбросил тот стакан на пол.

Таскала его тогда мать за волосья:

– Не смей стаканы полные скидывать! Крестная молвила:

– Хорошо ему просить милостню. Такому будут подавать.

И взялась мать учить его просить милостню. Наставляла:

– Выпрастывай руку за подаянием, плачь, скули голоском тоненьким, чтоб разжалобился всякий проезжий купец!

И выгоняла на дорогу перед трактиром. Он же от дороги отворачивался – и был нещадно таскан за волосья.

17

Сидел заморыш часто возле окна один-одинешенек. Все деревенские дети играли, он не шел к ним, не забавлялся в палочку, как многие, не прыгал по дороге, не лазил по яблоням.

Матери наказывали своим деткам:

– Пожалейте убогого. Подите, поднесите ему пряничков да орешков.

Дети приносили гостинцы и клали на подоконник. И зазывали играть:

– Пойдем, в рюхи поиграем, побегаем друг за дружкой.

Никуда он не ходил, не бегал.

18

Один нищий вечером зашел в избу. Ничего ему не сказал мальчишка. Тогда нищий стал искать хлеба, отыскал краюху и съел – молчал потаскушкин сын. Нищий полез на печь спать.

Наутро старик спросил:

– Что же ты, малой, ничего не скажешь на мой приход? Вот расхаживаю по твоим половицам и взял твоего хлеба, и на печь твою залез без всякого приглашения. Или ты в доме своем не хозяин?

Впервые подал голос пьянчужкин сын:

– Не мой это дом, дедушко! Ничего моего в избе нет. Ничего мне в ней не принадлежит. Вот сейчас живу здесь, а назавтра ты сможешь жить в ней!

Нищий, дивясь такому ответу, приласкал малого:

– Великую правду ты сказываешь. Не наше все, а Богово! Мы – путники здесь случайные, твари нагие – вот посидели, поспали, ушли… Наше ли дело делить Божие? Истинно, малой, недетский ум в тебе, не ребячьи твои рассуждения. Скоро ли сошьешь себе дорожную суму? Скоро уйдешь бродить и искать Его?

– Да разве не видишь, дедушко, – отвечал ребенок. – Уйти можно, не уходя никуда. Видеть можно, не открывая глаза свои. Не сшит еще дорожный мешок, а я уже отсюда ушел – вот и нет меня здесь!

Странник его поцеловал:

– Поистине, ты уже далеко, малой.

19

Притащилась мать-пьянчужка:

– Как, не подох еще? Не взяли тебя черти?

И прогнала сына.

20

Царевич же с младенчества отдыхал во дворце на тюфяках, на перинах, спеленутый атласными одеялками, – толклись возле него мамки, и сама царица не отходила от венценосного чада. Зорко следила она за сыном.

Когда же царевич немного подрос и взялся бегать, караулили няньки шалуна по всем дворцовым залам – тряслись над ним, лоб ему щупали – не простыл ли, не застудился в царских покоях.

Все старался открыть игривый царевич дворцовые двери, сбежать по лестницам – ловили его, брали на руки, относили обратно в царские комнаты и не спускали глаз с маленького Алексея, помня, кого охраняют, за кем присматривают.

Гвардейцы же, стоявшие в карауле, усы подкручивая, вздыхали:

– На роду ему счастливая жизнь приготовлена – спать в палатах, вкушать сладкие кушанья, играть царскими куклами. Эх, нам бы, братцы, такую жизнь! Он же убегает еще, вырывается из дворца! Чудно!

21

Когда исполнилось царскому сыну три года, не усмотрели за ним няньки – побежал он к дверям – оказались распахнуты те двери. Круты были дворцовые лестницы – упал царевич и расшибся. Не могли остановить наследнику кровь! Послали за лучшими докторами – напрасно и они прикладывали бинты и пропитанную бальзамами вату, и давали пить лекарства – заходился криком царевич, корчился от боли. Заплакал государь на его мучения. Приказал он узнать, в чем дело; отчего от простого ушиба так мучается его сын. Собрались знаменитости возле будущего венценосца. Все видели, как страдает государь и ждет ответа, но не смогли сказать правду, и отворачивались, потупив глаза.

Решился, наконец, один из дворцовых лекарей:

– Ваше Величество! Болезнь царевича неизлечима. Нельзя ему бегать, как обычному ребенку, прикажите застелить полы мягкими коврами, обить все углы и двери материей – чтобы нигде не мог царевич ни ушибиться, ни пораниться – иначе не остановим кровь наследнику престола, не спасем его для трона!

И вздыхали доктора лейб-медики.

22

Был приказ – лучших дядек отдать царевичу Алексею.

Устлали коврами покои, обили углы материей, обернули ею все стулья и кресла – все было предусмотрено, чтоб ни на что не наткнулся несчастный ребенок.

Склонялась царица над любимым чадом – но и материнские обильные слезы и ласки не могли помочь. Рыдая, твердила царица:

– Все отдала бы я за то, чтоб здоровым бегал мой ребенок и шалил, подобно другим детям. И была бы счастлива, зная – пусть хоть где-то далеко, но бегает он! Лишь бы не сидеть возле его кроватки, не видеть, как мучается безвинный мой сынок!

23

Никуда с тех пор царевича не отпускали.

Следил царевич Алексей из дворцовых окон, как носятся его одногодки пажи. Купались они летом в прудах царского парка, зимою же скатывались с горок. Но не мог царевич, разбежавшись, нырнуть в пруд, не мог беспечно скатиться кубарем с горки. Не мог забавляться детскими забавами будущий венценосец – и горько плакал.

Глава II

1

А благочестивый батюшка плута не выдержал – отнял у сына и разломил дудочку-свирельку:

– Пора, бездельник, отдать тебя в учение, чтоб обучился хоть какому-нибудь мастерству и не позорил родителей.

Заплакала матушка:

– Будут бить его в учении, гонять за водкой. Будет он получать не ласки, а зуботычины. Сынок мой любимый, Алешенька! Ох, уйдешь от меня – кто же испечет тебе блинки, сготовит вареники? Кто попотчует тебя кваском да щами с убоинкой? Кто тебя поднимет не поленьем, а ласкою? Слезоньки прольешь по прежней вольготной жизни в отчем доме.

Так не хотелось ей расставаться с дитятей. Отец же был непреклонен.

Убивалась матушка, собирая Алешку:

– Вот тебе, ненаглядное мое дитятко, картошечка в узелке, нет ничего слаще родительской картошечки. Вот тебе сальца и хлебушка. Ан, не захватишь еще и соленых огурчиков? И квасца твоего любимого запасла я бутыль, и сапожки новые справила – к нам в них прибегать тебе по праздничкам. Ой, надолго ли уходишь?!

Суров сделался батюшка, сказал сыну:

– Не слушай ее причитаний. Баба плачет, что ливень шумит, – было и нет. К юбке ее не спеши возвращаться. Учись ремеслу, иначе быть тебе бродягой. Понесет тогда тебя до веселой жизни, отвернет от Господа Бога – и верная то будет пропажа!

Алешка же к матушке бросился, обнимал, целовал ее. И кричал:

– Как ты будешь теперь без меня, милая матушка! Кто обрадует тебя приветливым голоском? Кто будет стучать за столом ложкой, когда готовишь ты овсяную кашу, наливая в нее конопляное масло? Кому ты теперь сготовишь квасца холодного из самого ледника, да щей кислых с бараниной? Кому пожаришь шкварочки?

На это выступление хитрого своего сына батюшка молвил:

– Ступай к саням. Уже запряжена Каурая. Полно плакать, попричитывать – то-то отведаешь моих вожжей!

2

И отдал его в учение к кузнецу.

С первого дня заставил кузнец Алешку себе прислуживать. Слипались глаза малого, а кузнец спать не давал, будил затемно. Носил ему подмастерье воду, растапливал печь, а затем работал в кузнице. Кормил хозяин его впроголодь – давал хлеба кусок да пустые щи на обед, на ужин – хлеб с водою да картофелину. Начал он приучать помощника к мастерству – тяжелая его рука оказалась щедра лишь на подзатыльники. Ученик дурачком прикинулся – понесет заготовки, их вывалит, побежит за углем – рассыпет. Все у него из рук валилось, кузнец же кричал:

– Ах ты, отродье бестолковое. Чудище безрукое!

И раздавал затрещины. Как-то раз хозяин пошел встречать заказчика, непутевому приказал:

– Поддувай меха-то. Скиснет огонь!

У кузнеца висел в кузнице овчинный тулуп. Алешка взялся дуть на овчину и усердно так дул, пока кузнец не вернулся.

– Что ж ты делаешь, сукин сын?

– Меха поддуваю! Огонь вовсе погас. Кузнец его в шею выгнал:

– Чтоб духу твоего больше здесь не было!

3

Отдали плута к скорняку.

Шил пропойца-скорняк шапки да тулупы и сердился на ленивого парня – тоже охаживал тумаками.

Зимой приехал к мастеру барин:

– Слышал я, ты больно в шубах искусен! Поезжай-ка назавтра в мое имение – есть у меня медвежья шкура. Хочу из нее шубу себе выкроить. Сделаешь хорошо – одарю богато.

Алешка, про то услышав, раздобыл две пивные бутыли да четвертинку водки. В лес бросился и поймал там в силки зайца. Отнес беляка к реке, к проруби, бросил в мережку, а мережку ту опустил в воду. Затем на лесной дороге привязал пивные бутыли к дереву. И с четвертинкой вернулся к хозяину.

Мастер с утра уже набрался и, запрягая лошаденку, выделывал ногами кренделя. Достал Алешка четвертинку:

– Это, хозяин, сам Никола Угодник прислал вам, чтоб чтили его и вспоминали почаще!

Скорняк четвертинке обрадовался:

– Ай, да спасибо Николе Угоднику! Поехали они к барину. Как в лес въехали, скорняку захотелось еще выпить, взялся он вздыхать и жаловаться. Алешка сказал:

– Знаю – растет возле дороги бутылочное дерево – там расцветают бутыли с распрекрасным пивом.

Пьяный скорняк, вспомнив о подарке Угодника, вскричал:

– Как не свернуть к тому дереву!

Висели и впрямь на дереве бутыли. Алешка их сорвал хозяину. И продолжил:

– Собрали мы урожай с бутылочного дерева, может, тогда и к речке заехать – найдется там и соленая рыбка.

Скорняк этому уже только кивал. Добрались до речки – плут потянул мережку и вытащил зайца. Себя скорняк ущипывал, Алешка же приплясывал:

– Ай, да добыча! Ты, хозяин, не знал, что зайцы у нас зимою в реке подо льдом плавают? Не попалась рыбка – возьмем беляка!

И положил на сани.

Добрались они до имения. Отдал барин скорняку медвежью шкуру. А затем приказал лакеям угостить мастера. Так напился скорняк, что уже ничего не видел, не чувствовал. Положили его в сани вместе со шкурой, он же взывал:

– Никола Угодник! Не прислал бы ты еще с моим мальчишкой бутылочку?

Барин, услыхав такие речи, удивлялся.

А плут на обратной дороге вытащил шкуру да и спрятал в лесу.

Наутро бросился мастер шкуру искать – Алешка твердил:

– Не знаю, не помню. Взялся скорняк драть его за уши, колотить да возить, однако, плут стоял на своем. Тогда потащил его к заказчику. Барин, узнав о пропаже, пришел в ярость и вызвал самого урядника. Тот учинил скорняку допрос:

– Утверждаешь ли ты, что шкуру стащил твой ученик?

– А кто же еще? Поглядите, господин урядник, лишь на его рожу! Разве может честный человек быть с такой воровской харей?

Алешка твердил:

– Не видел. Не знаю. Урядник потребовал от скорняка:

– Сказывай, как было дело! Начал мастер:

– Собрались мы за шкурой, и принес мне распроклятый мальчишка четвертинку от самого Николы.

– От какого-такого Николы?

– От Угодника! Встрял малолетний плут:

– Да разве не слышите вы, бредит, опившись! Разве можно такому верить, господин урядник?

Набросился мастер на ученика:

– Бесово отродье! А не ты ко мне прибежал с четвертинкой от самого Николы Угодника?

– Бредит, как есть, господин урядник! – вскричал плут.

А барин подтвердил – когда относили к саням упившегося мастера, упрашивал тот Николу принести ему еще бутылочку.

Урядник скорняка спрашивал:

– Что далее было, сказывай!

– А дальше поехали мы с этим бесовым сыном по лесу, он мне и говорит – не хочешь ли теперь, хозяин, пива с бутылочного дерева?

– Горячка у моего хозяина! – вопил слуга. – Помилуйте, господин урядник. Видели вы когда-нибудь бутылочное дерево?

Скорняк взвился:

– К самому дереву меня подвез, окаянный вор! Срывал, шельмец, с ветвей бутыли, чтоб меня еще больше подпоить!

– Господин урядник, – слезно молил Алешка, – где такое видано?

– А напоив меня тем пивом, повез к реке за соленой рыбой! – жаловался скорняк.

Урядник сам не выдержал:

– Да в своем ты уме, пьяная образина! Где на реке соленая рыба?

– В проруби, в мережке. Только обманщик вытянул мне не рыбу, а зайца!

Здесь урядник и записывать бросил. Алешка же охал, поддакивал:

– Где это видано, заяц в мережке? Барин скорняку грозился:

– Коли не разыщешь шкуру, по миру пущу, в тюрьму засажу, растопчу!

Приказал лакеям, чтоб гнали со двора обоих. Плута два раза не надобно было упрашивать – припустил, только его и видели.

4

Спрашивал батюшка безутешную Алешкину мать:

– Не видно нашего бездельника? Не тащит ли с собой пустую котомку?

– Ах, нет, – отвечала матушка, заливаясь слезами. – Где он притулился в такой мороз, мое дитятко? Кто отогреет его в лютую стужу, кто даст покушать, на перинку уложит выспаться? Трещат морозы, ветра гуляют по полю – не замерзнет ли, непригретый, не продует его, голодного, дорожный сквозняк?

И всматривалась в окошко – но лишь ветра похаживали по дороге, потрескивал мороз.

Пригрело весеннее солнце завалинку. А батюшка спрашивал:

– Не возвращается ли непослушный сынок, почесывая спину, ибо за выходки его мало кто из честных людей удержится, чтоб не огреть лентяя ремнем на прощание, а то и пройтись по его спине дубиной?!

– Нет, нет, – отвечала ему жена. – Не бредет сынок, не волочит свои уставшие ноженьки. Где оно, мое дитятко, проплакала я все глаза – хочу приласкать его и утешить, ибо кто его пожалеет еще на этом свете? Чую – плохо ему у чужих людей, холодно, голодно! Снилось мне – вот порвалась его рубашечка, вот обносились порточки – кто еще сошьет ему рубашечку, справит порты?!

Возле оконца сидела матушка летним вечером – летали высоко ласточки и перекликались с небес, и лепили под крышами гнезда.

– Ах! – вздыхала. – Где же ты, мой Алешенька?

5

Плут же, сгибаясь под тяжестью узла, в котором лежала медвежья шкура, был захвачен в поле дождем. Промокнув до нитки, вскричал с досадой:

– Отчего я не сам царский сын? Не гоняли бы меня, не мучили, не поднимали бы затемно ради ненавистного ремесла, проклятой поденщины! Сидел бы себе за теплыми стенами, да поедал сладкие кушанья, запивая их добрым пивом и винами. Заедал бы те вина перепелами, вволю бы макал в мед хлеба, досыта наглотался бы имбирных пряничков. Хорошо спать в палатах, под золотой крышей, а не мокнуть болотной лягухой!

И припустил к своему дому, сбежавший от учителей.

6

Потаскушкин сын, выгнанный из дому, отправился, чтобы не умереть с голоду, искать работу.

Увидел его трактирщик и сказал себе:

– Лицом и видом он скромен, точно невинная девица, хоть сам сызмальства посреди воров и пьяниц! Вот такого-то можно взять, обучить ремеслу. На него никогда не подумают!

Но Алеша, заделавшись прислугой, глядел с жалостью на кабацких завсегдатаев. Когда потребовали они от него вина, взялся их уговаривать:

– Не уйти ли отсюда вам подобру-поздорову, пока не залило вас водкой? Поспешите-ка к семьям и помолитесь Богу, чтоб отвратил Он вас от гиблого места! Вспомните о своих детках – вдоволь едят ли ваши детки? О несчастных ваших женах подумайте – будет ли радость в глазах у них, коли вновь привезут бесчувственных мужей и свалят в углу, подобно поленьям?

На такого полового уставились с удивлением.

Пьянчужкин же сын восклицал:

– Не мука ли адова ваша тяга к проклятому зелью? Не сам ли Сатана запускает свои когти в вашу душу, ею играя, – не гаснет ли последний ум, не просыпается ли зверь, когда плывет земля под вашими ногами?! Нет, не подойду к вам более, не налью вина в ваши стаканы!

Собрал он те деньги, которые ему совали, и обратно протянул:

– Оставьте деткам своим на краюху!

Тем же, кто упал, упившись, и не в силах был подняться, заправил вывороченные карманы и, выведя на улицу, на холодке укладывал.

Прознал про то трактирщик:

– Пошел вон с глаз моих! Не будет от тебя никакого толку!

7

Хозяин магазина его учил:

– Смотри перво-наперво, кто перед тобою – ежели из благородных – стелись, ибо нет никого дороже таких покупателей! Пол мети перед гостем таким, выкатывай товар не мешкая. Иное дело – чернь уличная, мужики лапотные, их бабы глупые – не стесняясь, на них покрикивай, бросай товар на весы без всякого смущения. Цену тверди им твердую, сам же гирьку незаметно подкладывай. В долг давай с тем, чтоб вернули втрое! Этих можно гнуть, то – пыль завалящая, с них бери без всякой жалости.

И поставил малого за прилавок.

Пришла вдова и заплакала: у нее семеро сидят по лавкам, кушать просят. Стала вымаливать хоть зачерствелых крошек. Алеша дал ей муки, дал сахару, налил масла – денег же не спросил:

– Занесешь, когда будут. И сказал вернувшемуся хозяину:

– Разве Христос не велел делиться со вдовами, с убогими? Разве убудет твоего товара? Набиты им доверху магазин и амбары!

Ответил хозяин после раздумья:

– Все это я не раз слыхал от нищих, от попов с монахами, от лентяев да лежебок. Одно мне неведомо – откуда ты, сын пропащей матери, никого кроме пьяниц да сводней не видевший, узнал про Иисуса Христа?

И вздохнул, сокрушаясь:

– Беда в том, что не место Христу за прилавком!

Мальчишка ответил:

– Поистине, место это – царство Рогатого!

Вздыхал хозяин, расставаясь с упрямым:

– Быть, быть тебе голодному.

8

Возвращался пьянчужкин сын, не найдя себе ни еды, ни работы. Непогода застала его в чистом поле. Обессилев, сел он и обращал к небу глаза:

– Вверяю себя тебе, Господи! Ведь истинно: раз Ты дал мне жизнь и наградил руками, ногами и головой – неужто не позаботишься и о пище телесной?

Пролился тут на малого холодный дождь и промочил до нитки. Он, не державший три дня во рту ни хлебной крошки, воскликнул, радуясь:

– Не знак ли это – вставать и спешить далее? Ничто так не бодрит, не будит, как пролившийся дождь!

И благодарил Бога за дождь.

9

Сын же царский страдал в своей золотой кроватке. И так говорил с тоской, глядя из окон на то, как набегает туча и проливается дождь:

– Кабы мне бегать под тем дождем!

На столах у царевича лежало великое множество закусок; были там икра, балыки, селедка и канапе, и сосиски, и суп с волованчиками, пирожки и гренки с сыром, и различные овощи с приправами, фрукты и пирожные, торты, шербет и конфеты.

Приезжали во сверкающий царский дворец уральские казаки, привозили подарки из далекой Сибири. Бородатые кавалеры Георгия вносили блюда с осетрами, выкатывали бочонки с икрой свежайшего посола. Большая честь была для казаков свой первый улов на сибирских реках отдать царю и царевичу. Переливалась под хрустальными люстрами янтарная икра, и были почетными гостями белуга и семга невероятных размеров. Радовались здоровые, розовощекие сибирские казачки своим же подаркам и щедро наделяли всех икрою и рыбой – пудами везли казацкую добычу.

Потчевал и царь гостей-казаков – им выносили всякие угощения, наливали чистой водочки – пили они за здоровье царского дома и пели и плясали перед царевичем. Уговаривали самого царского сына подгулявшие казачки:

– Попробуйте рыбки нашей, отведайте икорочки! На всем свете не найдете такого лакомства.

Царевич же отворачивался.

Печальным сидел он за столом, и блюда оставались нетронуты.

Тогда начальник крымских виноградников наклонялся к самому государю:

– Не выпьет царевич для аппетита вкусного моего винца? Ах, моя «Массандра»! Она любого заставит покушать.

Предлагали вина царевичу – он со вздохом отказывался.

10

А плут, вернувшись к родителям, махнул рукой на всякую работу. Смастерил он себе новую дудочку. Не отходила от Алешки счастливая матушка, вся в слезах от радости:

– Не отпущу более от себя, не отдам кровиночку. Пусть рядом со мною ест, пьет Алешенька, пусть, пусть играет себе на дудочке!

Соседи, слыша с утра до вечера частушки, которые распевал мальчишка, жалели его родителей:

– Видать, на роду написано пропасть непослушному! Увело его с дороги прямой по колдобинам, по рытвинам. Что же будет потом с малым, коли сейчас разбойничает?

И сердились – просвистел он им все уши своею дудочкой. Лишь дурачок Теля радовался возвращению плута. Никуда он не отходил от товарища, глядел ему в рот да приплясывал.

11

Вернулся домой потаскушкин сын и застал пустой свою избу – куда его мать подалась, никому было неведомо.

Пожалели его в деревне. Сшили всем миром порты и рубаху, сплели лапти – и отдали прислуживать пастуху. Ранним утром пастух будил малого, гнали они стадо в поля, к густым подлескам. Разбредались коровы – и уходил в тень пастух, волоча за собою кнут. Малому же как-то сказал:

– Сделай себе дудочку. Славно слышать пастухову свирельку.

Алеша сделал себе дудочку – но пела его свирелька печально, словно плакала.

Не выдержал пастух, погладил по вихрам мальчишку:

– Хочется слезы лить от твоих песен! Выводил бы веселую плясовую, от которой ноги бы сами бежали… Так нет! Не по годам серьезность твоя!

Доставал он хлеб, протягивал малому:

– Ешь, только не выводи так жалобно. Не береди душу.

12

Царевич же Алексей сидел во дворце возле открытых окон.

Услышал он одним вечером – далеко-далеко, за дворцовыми парками, за воротами играет детская дудочка.

Тошно стало царевичу. Слезно просил он мать-царицу:

– Отпусти меня в парк срезать веточку. Хочу сам себе сделать свирель…

Испугалась царица. И запретила сыну даже из окон выглядывать. Дядькам строго наказывала:

– Как бы ни плакал царевич, как бы ни требовал – не давать ему ножей, не выпускать и на лестницы!

Принесли царевичу мягких лошадок, тряпичных кукол – лучшие мастера сработали игрушки царскому сыну. Как живые были ватные лошадки, куклы были сшиты с великим тщанием – не мог он зацепиться за них, пораниться. Но не притрагивался царевич к царским игрушкам. Желал сам смастерить себе простую дудку. И не мог этого сделать!

Глава III

1

Прошло время: Алешка-плут, когда вырос, подался в кабак. Теля рядом с ним терся – таращил дурачок на друга восторженные глаза.

Трактир с утра до ночи плясал да дрался. И пел плут, увеселяя гуляк:

– Была кузница – сгорела.

Была мельница – сплыла!

Был сарайчик – батька пропил,

А избушку пропил я…

Кормили Алешку курятинкой да свининой, блинами с икрою и расстегаями, смеясь над его проделками. Трактирные девки сажали Алешку с собою за стол, на него заглядывались, гладили его кудри и вздыхали по красавчику. И текло вино и пиво по столам из опрокинутых бутылей, валились под стол пьянчужки. Отплясывал Алешка, в одной руке зажимая жареную баранью ногу, в другой – масленый блин. Выучился он выделывать коленца на зависть любому плясуну – и славно выкомаривал, сам одетый в рубаху, в поддевочку, в красные шаровары да мягкие сапожки, розовощекий и пригожий. И млели от него трактирные девки, кормили, приголубливали, наливали водки да наливочки, пододвигали соленых огурчиков, грибков со сметаной.

Раз посадил он себе на колени смазливую девку.

Сказали подгулявшие мужички, выглядывая в трактирные окна:

– Батька твой прознал, где ты! Сюда идет. Ну-ка смотри, надерет тебе уши… Убегай, бесстыдник, прячься.

Алешка спел:

– Лошадка каренька, маленька

Стоит у кабака.

Не папаша ли приехал

По меня, по дурака?

Девка с его колен спрыгнула, в окно заглянула и закричала:

– Мрачнее тучи идет твой родитель, несет с собой вожжи. Ой, убегай, дроля, ой, не сдобровать тебе, коли увидит здесь со мною…

Алешка спел:

– Не беда, коль порка будет.

Я ничем не дорожу.

Коли мне стручок отрубят,

Я корягу привяжу…

Мастер он был частушки складывать. И ничего уже не мог с ним поделать бедный родитель.

2

Сын же потаскушкин до поры до времени пас коров. Пришли в одну осень первые заморозки, трава покрылась инеем, запел в тишине колокол недалекого от тех мест монастыря.

Мать пастушка не объявилась. В деревне, как прежде, взялись было помочь ее сыну дровами, он сказал:

– Не трудитесь. Не идти зимой дыму из этой избы.

Когда же просыпал снег, заколотил избу и пошел к монастырским воротам. И поступил в монастырь послушником. Дали ему самую холодную келью и сказали, на свечу показывая, что теплилась возле иконки:

– Вот тебе печь, от нее согревайся, а вот и постелька твоя – лежать тебе на досках, кулак под голову подкладывать, пустым мешком укрываться. Молись Господу нашему, Иисусу Христу. Назавтра же еще затемно придем за тобой.

И покормили лишь пресной кашей. Наутро спросил старый монах послушника:

– Сладко ли спать на постельке? Вкусна тебе монастырская каша?

– Сладка каша, и сон мой крепок, дедушка, – отвечал, кланяясь.

– Теперь всегда вставать тебе затемно, соблюдать посты и молиться, и трудиться во дворе. Посмотрим, крепка ли твоя вера, сдюжишь ли Божию жизнь…

Протянул ему старец одежду – из грубого сукна порты, рубаху, шапку и поношенный подрясник.

– Ни на мгновение не буду оставлять тебя без работы, без учения, не будет у тебя, служка, ни минутки праздной, коли ты захочешь остаться служить Богу! Не многие то выдерживают…

Послушник новый поклонился и целовал монашью руку.

3

Затемно поднимался он с досок в холодной келье – зуб на зуб его не попадал. Покрывался в той келье пол инеем – он же молился Богу, благодарствуя за милость. Кормили его впроголодь – то вареною пресной рыбой, то кашей без соли и масла, и давали сухари подгнившие, и воду вместо чая – он принимал все с радостью и благодарил Бога.

Старец заставлял его повторять по многу раз молитвы, затем посылал мыть и чистить свою келенку, а затем бежал послушник во двор к колодцу за водой в кельи братии. Брал его старец с собой на заутреню. И следил строго за тем, как кладет крест малой, как повторяет поклоны, как монахам голоском своим подтягивает.

После трапезы мыл миски юный послушник вместе с другими мальчишками-служками. Пытались они ущипнуть и ударить его и часто над ним смеялись. Раз незаметно толкнули его, когда раздавал он монахам хлебцы, – упал и рассыпал хлебцы. Заметив озорство, строго спросил пономарь:

– Кто толкнул тебя?

– Попутал лукавый, сам полетел, – отвечал, смиренно кланяясь.

Служки как могли издевались над безответным товарищем. Не жалели его и старшие на всяких работах – в конюшне и во дворе. Когда падал он от усталости, говаривал монах, приставленный к нему самим старцем:

– Ничего! Встанешь с Божией помощью!

И никто не слышал от малого за все то время ни стона, ни жалобы. За любую работу он брался незамедлительно, не надо было его подгонять и подталкивать. За это и возненавидели его молодые служки. Попали однажды ему в лицо осколком льда. Он стер кровь и прошел мимо, поклонившись обидчикам. Выбили ему оконное стекло в келенке, снег падал на постель – он не роптал и молился.

4

Жарким и засушливым летом повелел старец мальчишкам поливать огород.

Стоило удалиться старцу, поспешили лентяи в тень. Один лишь новый послушник работал, не замечая насмешек и упреков товарищей. Они же поносили его бранными словами:

– Из-за тебя, смирненький, дерут нас как сидоровых коз! Из-за тебя, убогий, гоняют с утра до ночи. Когда же ты надорвешься, не выдюжишь? И принесло тебя на нашу голову! Никогда еще не встречали мы такого блажного.

Он молчал, сгибаясь от тяжести ведер. В конце лета загрохотала вдали гроза. Туча приближалась к монастырским угодьям. Молчаливому сказали:

– Бросай свои ведра, святоша! Погляди на небо, или вовсе лишился ты ума? Так тебе и поверим, что трудишься во имя Господа! Не иначе, под нас подкапываешь. Не иначе, стремишься занять тепленькое местечко, понравиться самому настоятелю.

Он словно и не слышал. Они махнули рукой на блажного и беспечно купались. Увидев приближающегося наставника, подбежали к старцу, показывая на небо. Тот же сказал, словно не слыша грома:

– Отчего меня ослушались? Надобно поливать, как и прежде!

Пожали они плечами и, как только монах ушел, бросили ведра: «Совсем рехнулся старец! Где это видано – поливать в дождь огороды?» И побежали под навес. Когда хлынул дождь, продолжал лишь один блажной поливать, как наказывал старый монах.

Когда дождь кончился, оглянувшись, увидел послушник старца. Пристыженные служки стояли рядом с монахом, не смея вымолвить ни слова в оправдание. Он же им кротко сказал:

– Правы вы. Стоит ли поливать землю, когда сам Господь взялся за дело? Нет, люди разумные в дождь не работают. Бегите в свои кельи.

И отпустил служек. Они за спиной старца смеялись над блажным и показывали ему языки.

Подойдя к оставшемуся, старец спросил:

– Не злость в тебе под смирением? Не гордыня, не хитрость, готовая показать жало?

Стоял послушник весь мокрый, вода еще стекала по нему – увидал монах в юных глазах радость.

И спросил:

– Не чувствуешь ли озноба в своем теле? Не застыл ты, исполняя мое повеление?

Отвечал Алеша:

– Не холод, не озноб, но огонь горит во мне!

Монах же сказал:

– Молчи, молчи другим об огне! Великая то тайна.

5

Кто-то из братии, видя, как старец одного лишь ученика не милует, а с остальными добр и ласков, спросил:

– Отчего не приласкаешь сироту, не пригреешь теплым словом? Разве то по-Божьему – всем прощать провинности, а его одного лишать и ласки, и доброго слова? Кто, как не ты, способен говорить утешающие слова, кто, как не ты, может ободрить и окрылить любого? Знаем, велик в тебе дар пастыря. Но его словно лишаешься, когда подходишь к послушнику. С ним обходишься, как с нелюбимым пасынком.

Засмеявшись, старец ответил:

– Добрый и честный брат мой! Певца, чей голос с рождения сладостен и прозрачен, кому Господь дал великую силу, не учат петь. Сам Бог вложил песни в уста его. Не учат летать пташку лесную, сама знает она, как ей трепыхаться, радостно напевая, над грешной землей. Что скажешь сказочнику, знающему наперечет тысячи сказок, – какую былину можно спеть ему, брат мой? Какую присказку молвить?

Добавил старец:

– Истинно, быть ему таким праведником, какого я еще не встречал в своей жизни. До самой глубокой глубины чист сей послушник и предан Господу!

6

Еще один монах спросил старца с некоторой обидой за себя и других:

– Откуда такое у потаскушкина сына? Тот отвечал:

– Разве сам не знаешь? Монах поклонился наставнику и больше его не спрашивал.

Пришло время – старец благословил любимого ученика. Остригли послушника, и стал он монахом.

7

А царевич сидел взаперти в покоях, обитых всякими мягкими тканями, – и не оставалось в дворцовых залах ни одного колющего и режущего предмета. Даже охрана, заступая на караул, оставляла в казармах штыки и сабли – лишь бы царевич не поранился.

Он же часто сидел возле открытых окон – точно больной птенец. Проезжали мимо царского дворца юнкера с барышнями, звенели юные голоски тех барышень, раздавался их смех, подобный колокольчикам. Торопились их веселые кавалеры в трактиры, рестораны – разбросать быстрее свои деньги на вино с закуской, на корзины цветов для своих невест.

И воскликнул царевич:

– Хочу, хочу к тем юнкерам, офицерам, желаю мчаться с ними в трактиры, погоняя коней!

Он страдал, оставшись.

Случились у дворца монахи, пели они слаженными голосами. Не поднимая голов, смиренно шли мимо дворцовых оград, мимо стражи и славили Господа, призывая воспарить в Горние миры. Царевич встрепенулся на ту песню и воскликнул:

– Ушел бы я вместе с монахами! Так сладостно за монастырскими стенами жить в светлой келье и славить Бога. Слышать лишь птиц да монастырский колокол.

И не находил себе места наследник российского трона.

Глава IV

1

А плут расстелил на трактирном полу медвежью шкуру и споро над ней орудовал, вспоминая со смехом беднягу скорняка. Вскоре было готово медвежье одеяние. Созвал он верного Телю и заставил залезть в шкуру – так дурачок сделался заправским медведем. Алешка остался доволен работой.

Вновь он взялся за ножницы, иголки и нитки – сшил полотнище и укрепил на шестах. К тому балагану присовокупил вскоре козью морду и нескольких кукол в колпаках и мундирах. И особо сготовил препохабнейшего Петрушку.

И, Телю позвав за собой, отправился в путь. Так говаривал дурачку:

– Пойдем, поспешим, Теля! Разве не отыщем себе приюта, когда засвистит ветер, не найдем печь, когда снег засыпет поля и завоют по дорогам волки? Разве не впустит нас погреться смазливая бабенка? Язык мой – гадюка опасная – крепко кусает мой язычок. Но когда надо, подобен он меду, сладоточив, а что еще нужно девкам да бабам?.. Ты же будешь не только медведем. Любят у нас слушать юродивых, а уж я истолкую им твои бредни. Поспешим же скорее! Отец плачет о моем будущем и видит меня в остроге – но разве посадят меня в острог? Самих купцов обводил я, словно малых ребят!

Была уже осень, молчали поля, и шепталась в перелесках листва, готовая упасть. Затрубили вдали охотничьи рожки. И сказал Алешка:

– Не они ли нас кличут к веселым огням кабацким? Спешим, спешим, Теля!

Той же ночью увели они из одной деревни старого мерина и, погрузив мешок на конягу, тянули за собой. Покорно брел Сивка. Когда же взошли на горочку и увидали перед собой город, закричал плут, приплясывая от радости:

– Ах, смотри, верный мой дурень! Сколько кабаков на Руси, сколько нумеров да карточных домов. Сколько блудливых девок ждут нас не дождутся! А уж простаков здесь и вовсе великое множество. Не иначе, живем мы в Веселии!

2

Проходя мимо церкви, плут заметил:

– Не заглянуть ли туда, откуда меня всегда прочь тянуло, как черта от ладана? Коли уж на базарных площадях толкутся олухи, то здесь-то их уже и вовсе немерено! Разве попы без дураков обходятся?

Зашел – там было много молящихся. И взялся громко молиться Георгию Победоносцу, приговаривая:

– Святой Егорий, за победу над змием высоко чту тебя, изволь принять от меня свечку!

И выставил перед иконой. Но тут же продолжил, обратясь к поверженному змею:

– Тебе также ставлю, идолище поганое.

И взялся с самым озабоченным видом вторую свечку прилаживать. Бабы в той церкви возмутились и приступили к богохульнику. Алешка, не смутившись, рассказывал:

– Открою вам правду. Ставил я всегда одну лишь свечу – Егорию Победоносцу, а на змия плевал и говорил такие слова: «Чтоб вовсе исчезнуть тебе, аспид! Чтоб отвалилось гнусное жало твое и хвост твой, чтоб коростою покрылось все тело – мучиться бы тебе вечность, распроклятый ты гад». И так усердно молился, что однажды во сне явился он мне сам, как есть, с ужасной пастью и выкаченными глазами, и пригрозил: «Ах, вот как ты меня поливаешь? Погоди, ужо будет тебе на том свете!» Испугался я, а ну-ка встретит меня там да все припомнит?

Бабы, услышав такое, ахнули – многие из них так же проклинали нечистого. И, позабыв о странном богомольце, кинулись ставить и змию свечи. Священник тем временем, выйдя к ним и услышав подобные молитвы, ужаснулся. Обругал он глупых прихожанок, подбежал к Алешке-плуту – тот с самым серьезным видом бил поклоны.

– Прочь отсюда! Не смущай паству, вон я дьячка позову.

Плут убрался, напевая, оставив прихожанок в большом смущении.

3

Морочил Алешка ротозеев кривляньями да частушками. Одевал он Телю в медвежью шкуру и пускал по кругу с шапкой – сам же терзал гармонику.

И раскидывал балаган, выставляя кукол: кривлялся Петрушка, в тряпичных его лапах всегда оказывалась дубинка, которой крушил он тряпичных попа с цыганом.

Кукольник трудился до хрипоты.

– Петр Иванович! – вопрошал Петрушку. – Откуда гроши берете на свое житье-бытье?

Отвечал похабник:

– Тебе разве не видать кошели на ногах возле балагана?

– А как живешь-поживаешь, денежки пропиваешь?

– Живу – не тужу, по свету хожу. Иду – вижу кабак, калачом покрыт, пирогом заперт, я-то смел – пирог весь съел, вином запил, окосел, да и закосолапил…

Алешка прибавлял, показываясь почтенной публике:

– Точно, живем мы богато, двор-то у нас кольцом, три жердины с концом, три кола забито, три хворостины завито, небом накрыто, а светом обгорожено!

Старый мерин мотал башкой, подтверждая слова Петрушкины.

Так вертелся плут на морозе, и скакали куклы в его руках – и чем сильнее подмораживало, тем больнее била по кукольным бокам Петрушкина дубинка.

Подсчитывая денежки, веселел розовощекий пройдоха:

– Ждет нас теплый угол, Теля, да горячие щи со свининой, да жареный гусь с яблоками. Достанется нашему Сивке овса! Не ждал, не ведал, что столько нам приволья на Руси кабацкой. Что дальше-то будет, если столько уже карасей набилось в наши сети? Неужто живем мы в стране Веселии?!

4

На постоялом дворе в рождественские морозы уплетали они с Телей овсяную кашу, заливая ее конопляным маслом, поглощали блины с икрою. Прислуживала им смазливая хозяйская дочка.

Насытившись, запел во все горло Алешка:

– Ах, топы, топы, топы

К нам приехали попы.

Завели кобылу в лес,

Первым батюшка полез.

Теля, облизав деревянные ложки, рассыпался дробью по коленам. Дочка хозяйская их терпела, терпела, да, не выдержав, спела:

– Пели, пели петухи,

Да запели курицы.

Не пора ли уметаться

Вам, ребята, с улицы?

Алешка продолжал, ухом не поведя:

– Парень, милка, я удалый,

Вьются, вьются кудряша,

Лишь глаза мои косые,

Да не слышу ни шиша!

Девка, смеясь, ответила:

– Я тебе покажу косые глаза!

И треснула его по спине половником, на что парень, вывернувшись, попытался ее обнять да крепко прижал к себе, несмотря на то, что отбивалась она весьма усердно.

– Трещит, трещит морозец за окнами, и выкатились звездочки, сияют они, точно твои глазки, разлюбезная хозяюшка. Куда же хочешь спровадить нас от тепла своего, с которым поспорит любая печь? Ах, какие у тебя две грудки-подушечки – так и проспал бы на них, мягких и теплых, всю ночку!..

Дочка хозяйская сказала:

– Нет сладу с вами. Погляди-ка, растаращил свои глаза, масленые, точно блины!..

И хоть вырвалась из загребущих Алешкиных рук, но смеялась, довольная.

Сладко спалось ему в ту ночь на девичьих подушках.

5

Молодой монах попросился у старца:

– Дозволь мне, отче, походить по Руси, подивиться на храмы, помолиться в обителях, побывать в святых местах. Ибо разве не рожден я народом, которому сама Божья Матерь есть заступница? Хочу поглядеть, как народ-Богоносец Христу поклоняется, услышать, как славит Владычицу!

Старец отпустил его. Взял тогда уходящий котомку, взял в руки посох, поклонился наставнику. Помолившись, тотчас отправился. Его отговаривали:

– Куда ты? Уже поздняя осень, пропадешь от холода!

Монах отвечал:

– Огонь Божий согреет меня! И пошел по лесам, по проселочкам. Услышал он вдали охотничьи рожки и молвил:

– Не голоса ли ангельские призывают меня? Не звуки ли это самих хоров небесных?

Славно заливались рожки в осеннем воздухе, прозрачном и звонком. И поспешил монах далее. Поднялся он на одну гору и увидел город, услышал колокольный звон. Так вскричал в радости молодой монах:

– Поистине, вижу я Святую Русь! Сколько храмов, церквей стоят по ней – не страна ли Божия передо мною? Золотятся купола ее – и где бы я ни был, всюду слышу – колокола славят Господа!

6

Проходил молодой монах мимо придорожного трактира.

Увидев калику, кабацкие завсегдатаи окликнули его:

– Не побрезгуешь отведать с нами ужина? Накормим тебя, ибо видим по выпирающим ребрам – не часто ты встречаешься с ужинами! Хочешь, нальем и винца?

Насильно схватили монаха и повели в трактир. Там поставили перед ним всякие кушанья и говорили:

– Ешь, пей за наше здоровье. Он, ни к чему не притронувшись, взял только ломоть хлеба. Сказали ему:

– Сейчас нет поста! Отчего же не порадовать себя гусятинкой да жареной куропаткой? Отчего не усладить себя свининой, запивая ее пивом? Все за тебя заплатим – видим, что ты проголодался и идешь издалека, коли так прохудились твои сапоги. Неужели не хочешь и сладостей – когда еще поешь такого?!

Монах сказал на это:

– Привык я к скудной пище, к скромной еде. Раз поддавшись слабости своего живота, не поддамся ли в другой и третий? А вслед за тем и пожалует леность – за нею и сон духовный! Трудно взбираться к Горнему миру, легко вниз побежать. Отвернусь от еды манящей – не она ли есть начало падения? Ибо разве не суть твари Божией, чтоб преодолевать и помнить всегда об Отце нашем Небесном? Есть Господь!

Тогда сказали ему:

– Может быть, выпьешь? Вино возвеселит твой дух, ибо ничто не веселит дух так, как оно! Посмотри – мы пьем и счастливы. Вот херес, а вот и водочка. Не желаешь хересу? Есть у нас сладкая мадера!

И ели, и пили. Монах сказал:

– Дайте воды. Буду пить воду. Одна красивая бабенка сказала, засмотревшись на него и вздыхая на его молодость:

– От переполненного живота появляется тяжесть. Можно угореть от еды. От вина же – дурь и немощь! Но я обещаю тебе вознесение истинное к Горнему миру и райские забавы. Многие бегут за мной лишь затем, чтоб от земли оторваться и вознестись на небеса, и признаются, что ни отчего более не испытывали блаженства столь неземного. Не хочешь ли попробовать? Даю тебе слово, монашек, – появятся и у тебя ангельские крылья, в самих облаках искупаешься и испытаешь блаженство! Не нужно молитв и постов – ступай лишь за мною!

Монаха подталкивали:

– Иди с нею. Истинно, испытаешь ли ты когда-нибудь от постов и молитв то, что подарит тебе та девка?

Монах ответил:

– Речь ее лжива. Никто так не повяжет, как она. Никто так не сможет обрезать крылья истинные! Она есть то, что не дает воспарить человеку! Горе тому, кто поверит ей, не в небеса он вознесется, а упадет в пропасть, и ни за что будет ему не выбраться. Чем слаще обещает она свет небесный, тем более тьма укутает того, кто ей поверил! Закует в цепи на самом дне и ни за что уже не выпустит. Вот какой это полет – в бездонную яму!

Гуляки, услышав такой ответ, захохотали над девицей.

И принялись целовать подружек. Девица, которая звала за собой монаха, все вздыхала.

Но сказал он:

– Есть Господь! Огонь жжет меня! И пил воду, и ел хлеб.

7

Плут с Телей прибились по дороге к богомольцам. Бурчало в их пустых животах, и хитрец так рассудил, поглядев на мешки да на кружки, позвякивающие за спинами странников:

– Не иначе, набрали они милостни в деревнях предостаточно. Не помочь ли божьим людям в обеде?

Размечтался он о пирогах и булках. Спрашивал Алешка:

– Далеко держите путь, православные? Ему отвечали богомольцы:

– С самой Печерской Лавры Киевской до Москвы.

И позвякивали привязанными кружками, словно колокольцами. Плут не спускал глаз с их мешков и глотал слюнку. Вовсе свело живот у парня. Наконец остановились богомольцы на привал и пригласили прибившихся. Алешка доставал уже из-за голенища ложку и, ее облизав, приготовился. Старшой среди богомольцев сказал:

– Возблагодарим Господа перед трапезой.

Опустились все тогда на снег и принялись горячо молиться. Встал на колени и плут. Шептал он с досадой:

– Чтоб было вам пусто! Мало самого Господа, так принялись и за Сына Его, а потом и за Богородицу! Как только не наскучили Матери Божией заунывные эти причитания? Ей-ей, будь я на месте святых – давно бы сбежал от подобного воя.

Сам же не терял надежды пообедать.

Кончили странники молиться и, усевшись кружком, принялись мешки развязывать. С нетерпением плут готовился приступить к трапезе. Однако доставали они четки да молитвенники, и так старшой приказывал:

– А теперь отведаем, братья, сестры, сладкой пищи духовной!

Взялись паломники петь хором, плут же, удивившись терпению их желудков, спрашивал одного:

– Когда же благословят нас на насыщение?

Тот удивился:

– Неужели ты, брат, уже не насытился? Встали они и пошли, пообедав молитвами.

Когда к вечеру показались монастырские стены, плут ног под собой не чуял.

Оказавшись в трапезной, готовился отведать монашьей еды и спрашивал, принюхиваясь:

– Не поднесут нам, убогим, хотя бы хлеба с рыбой, не нальют стаканчик доброго вина? Ведь слышал я, сам Господь не прочь был отведать рыбы, из воды же сам создавал для себя и других веселье!

Тогда принесли им пустой каши и поставили рядом с каждым кружку воды. Паломники с благодарностью принялись хлебать пустую кашу. Алешка горевал, засматриваясь в кружку с водой:

– Вот, поистине, хотел бы сейчас хоть немного побыть рядом с Христом!

Взялся было за кашу – но тут же выплюнул и воскликнул с досадой:

– Лучше слышать всю ночь пение своего брюха, чем насытиться такой бурдой! Не перепутали гостеприимные монахи, не принесли нам то, чем кормят своих свиней? Да и свиньи не будут есть такое! Посмотрим, что будет у них с крышей.

Отвели паломников после трапезы в холодные палаты, где лежали доски да сено, и оставили на ночь. Благодарили хозяев странники и улеглись, как ни в чем не бывало. Плут, всю ночь мучаясь на досках, прислушиваясь к недовольству живота, приговаривал:

– Хорошо, что еще Сивку накормили сеном, под крышу поставили – то-то не протянет копыта.

И поклялся, вовсе замерзнув:

– Ноги моей не будет больше в Божиих местах. Буду хорониться от странничков. Запомнил я их щедрость. Ах, не славно ли сейчас оказаться в теплом трактире? Не славно похлебать снетков, заедая киселем, и знать, что поднесут тебе не воды, а водочки? Не славно посапывать на перине рядом с лебедушкой?

Странники между тем храпели и посвистывали. Слушал плут их храп с черной завистью. И твердил, стуча зубами:

– Все сделали служители Божии, чтоб я, грешный, теперь от любой рясы шарахался. Упаси меня Господь от щедрот слуг Твоих! Вот уж, поистине, славно отужинал, славно погрелся!

8

И, добравшись до самой Москвы, загулял.

На Тверской возле трактира увидел плут множество нищих, которые канючили заунывными голосами, спрашивая копеечек, показывая горбы да бельма, суя костыли и палки; были среди них старухи и вовсе малые ребятишки. От церквей и кладбищ под вечер потянулись они сюда выпрашивать подаяние.

Подбоченившись, подмигивал нищим Алешка:

– Страдаете ли, убогие? Завыл, заголосил ему хор:

– Страдаем, касатик! Извелись, милый!

– А много средь вас больных, увечных? – спрашивал.

– Да почитай все, батюшка! Сказал выглянувший трактирщик:

– Гнать вас надо в церкви, в богадельни. Знатные попы мастера на утешительные проповеди! Вылечат вас молитвами!

Алешка ему отвечал:

– Зачем? Вот перед тобой первейший лекарь!

И достав пригоршню денег, швырнул в дрожащую кучу. Поднялась великая свалка.

Лишь одна старуха, не исцелившись, отползла от кучи-малы и плакала.

– Эка! – заметил Алешка. – Видно, не на всех действует мое лекарство.

И протягивал деньги:

– На-ко тебе, бабушка, найди себе на них другого лекаря!

К выздоровевшим оборачиваясь, молвил:

– А теперь, господа нищие, милости прошу на мой пир, поистине царский, будут там утка да гуска, будут и танцы под закуску.

Заплатив онемевшему трактирщику, повел за собой скулящее и урчащее голодными животами братство в трактир. Там же, рассадив нищих за столами, потребовал блинов да кулебяк, да жаркое в подливках. И несли им кур и баранину. И насыщались они, обсасывая кости так, что стоял один лишь свист, и отрыгивали сытно, вылезали глаза уже у многих, но ели через силу. Прознав о таком угощении, стекались к трактиру со всей округи их собратья.

Вовсе сбились с ног половые.

Плут же орал, восседая посреди обжор:

– Здесь вам и залы, здесь и генералы, господа нищие! Кто ни разу не бывал на царском пиру, уминай балыки и икру!

Нищие разбрелись по всему трактиру и совали носы даже на кухню, торопя поваров. Те, не зная, что и делать, выскребали им из котлов оставшуюся кашу и давали вылизывать мясную подливку.

– Ах, танцуйте, господа нищие! – приговаривал Алешка, видя, как все больше в трактир набирается всякого сброда. Между тем, расхватали убогие под шумок скатерти и полотенца себе на портянки. На улице перед дверьми толпились несчастливцы, которые не успели попасть на пир, и с проклятиями стучали по окнам, грозясь их выбить, – хозяин был ни жив, ни мертв.

Взялись музыканты за плясовую. Веселились убогие – успели они уже приложиться в трактирном погребке к мадере, и появились на столах бутыли с водкой.

На улице же перед дверьми разгоралась драка – шли в ход палки да ножи. Плуту горя было мало:

– Ах, господа нищие! Ваши лохмотья – не платья ли диковинные, а вши, по вам ползающие, чем не драгоценности? Привыкли ваши босые ноги к снегу да глине – отчего не привыкнуть им к досчатым полам?

И огромную кружку надел на голову пьяной старухи.

– А вот вам и царица ваша, ибо какой бал без царицы?

Музыканты налегали на гармоники и бубны.

Привлеченные дракой у входа, набежали городовые и заработали плетьми, да так, что сразу все согрелись. Поднялся вой, полетели разбитые стекла и, спасаясь, посыпались нищие в разные стороны с бала, точно тараканы. Алешка умилялся вслед им, скоро бегущим:

– Ах, как славно я вас подлечил! Тех, кого огрели уже плетью, парень спрашивал:

– Не согрелись вы, господа? Отвечали ему, охая:

– Горячо, горячо нам. Алешка добавил:

– Однако, и не скучно.

9

Монах, в крещенский мороз оказавшись на дороге, сунул руку в суму и не нашарил там никакой еды – раздал он еду убогим.

Возле самой дороги рос рябиновый куст, было на нем несколько веток, покрытых замерзшими ягодами. Нарвал тогда монах тех ягод и воскликнул с радостью:

– Ай да пир, поистине царский, мне рябиновые ягоды! Не уподобиться ли птицам Божьим, что не думают о завтрашней пище, а довольствуются зерном да ягодой и беспечно летают себе в небесах!

Ел он мороженую ягоду, да похваливал:

– Ай да вкусна пища Его!

Окреп мороз, потрескивал лес по сторонам дороги, все замерзло – поднимались лишь дымы из далеких труб. Монах же сказал:

– Огонь Его согревает меня.

10

Сверкал дворец государев.

Залит был огнями; зажжены были факелы и костры возле дворцовых ворот. Стояли повсюду в залах услужливые лакеи. Подкатывали на царский бал кареты, и струился по парадной лестнице поток придворных; были на том балу первые красавицы двора, графы и князья.

Были затянуты мягкими коврами мраморные ступени, и углы залов и комнат обтянуты тканями – все знали, почему.

И не примкнула стража штыков, а офицеры не носили палашей – и почему – все знали!

Отражалось в зеркалах великое множество драгоценностей; слепили бриллианты, пылали рубины, играли изумруды, горстями просыпанные на мундиры и платья. Были между мундирами бешметы кавказских князей – словно рыси, бесшумно в мягких своих сапогах поднимались кавказцы к государю. Скользили по паркетам княгини, шлейфы их тянулись за ними, подобно утреннему дымку, и шлейфы их были осыпаны бриллиантами, и затмевали они драгоценностями друг друга. Перебрасывали красавицы через плечо жемчужные и бриллиантовые цепи. И броши, и кольца, и браслеты красавиц усыпались драгоценными камнями. Словно виноградные гроздья, были на них сапфир, жемчуг, яхонт.

Застыли во всех залах огромные лейб-казаки, таращили глаза белозубые негры в тюрбанах и кафтанах. Церемониймейстер постукивал жезлом с шаром из слоновой кости, увенчанным двуглавым орлом.

Выходил государь – раскрывали перед ним двери арапы.

Раскланивался он и шествовал, как подобает царю, – но грустными оставались его глаза.

Сверкала царица, бесподобно было ее платье, жемчуг играл на ней, и жемчужное колье свешивалось до ее колен. Диадема, подобно звезде, сверкала на ее голове, изумруд излучал таинственный свет.

Но едва не плакала царица.

Начинались полонезы, гремел с хоров оркестр, и царь с царицей шли первой парой, а за ними – князья и послы с великими княгинями – светился, сиял, переливался царский бал невиданными огнями, и сами иностранные послы утверждали, что не встречали нигде ничего подобного.

И высились в залах на столах глыбы льда, сверкая и переливаясь, – в них утопали бутылки шампанского. Яства лежали на столах, украшены были столы цветами и пальмами – лишь для одного такого вечера выращивались в оранжереях нежные цветы.

Поднял на Александрийской колонне перед дворцом ангел свой крест, и золотой орел на воротах раскидал несокрушимые крылья.

Сделалось жарко в натопленных залах, но твердил государь:

– Зябко мне. Видно, сильные нынче морозы.

Отвечали ему придворные:

– Ваше Величество! Подошли вы близко к окнам, оттого вам и зябко.

И сказала царица:

– Что-то знобит меня – не сквозняки ли гуляют по дворцу?

Ее успокаивали:

– Закрыты все двери! Жарко здесь даже дамам в их воздушных платьях!

А царица дрожала, находясь посреди разгоряченных красавиц фрейлин.

И не могли согреться царь с царицей – ибо страдал их сынок в царских покоях – и не мог встать и побежать в залы, веселиться в мазурках, засматриваться на юных княжон, подобно тому, как на них засматривались его пажи.

Мучился царевич.

11

А плут гулял вольно по Москве-городу!

Подловил, вороватый, вместе с цыганом возле церкви батюшку. Оба прикинулись спорщиками и затеяли на паперти такой шум, что, не вытерпев, спросил поп:

– Что вам, господа, нужно? Тогда, бросившись к его ногам и разглядев хорошие сапоги, завопил плут:

– Батюшка! Поспорил я аж на триста рубликов со своим товарищем, не верящим, что у каждого священника на ноге по семь пальцев, по числу дней недельных, он смеется надо мной и только!

Цыган надрывался:

– Экой ты глупый! Даже у самого батюшки на ногах по пять пальцев на каждой, как у всякого смертного.

– Ах, батюшка! – приставал плут. – Разреши наш спор, чую, денежки моего товарища плакали, свечку поставлю за вас!

Цыган же кричал:

– Что там свечку! Я, батюшка, одарю вас сотенной, коль спор наш разрешите.

– А ведь проиграл ты, придурок, – сказал поп Алешке, тотчас согласившись. – У каждого сановного лица, пусть даже у архиерея, пять на каждой ноге пальцев!

Но на паперти показать свои пальцы отказался.

– Пойдем за алтарь. Мошенники прошли за батюшкой, и как только уселся тот снимать сапог, плут тотчас помог ему стащить.

– Вот видишь! – обрадовался цыган. – Пять пальцев у служителя.

Да за второй сапог схватившись, и его сдернул. С тем и были таковы, оставив длинно-гривого умника – тот побоялся выбегать из церкви босым на мороз. Плут же, продав сапоги, с Телей да подобревшим Сивкой направился в Киев – поглядеть на шинки да базары, на самом Крещатике славу пропеть тамошним ротозеям.

12

В то же самое время молодой монах поклонялся святым мощам в Печерской обители.

И, крестясь на Софию, восклицал в умилении:

– Истинно, я на Святой Руси! На улицах киевских потерял кто-то суму с деньгами. Он нашел ее и встал с нею. И стоял так долго, пока не увидал горько рыдающую бабу. Она причитала, обращаясь к уличным гулякам:

– Люди добрые, все-то было в суме мое достояние! Зазевалась я, глупая! Потеряла!

Ей отвечали:

– Ишь, чего ты удумала – вернуться туда, где давно вчерашний день. Да разве кто, найдя деньги такие, отдаст суму назад? Для того надобно быть праведником.

Баба ревела, как оглашенная, и таскала сама себя за волосы. Плелась она по улице, раскачивалась:

– Ой, горе какое, горюшко. Остались голодными, холодными мои деточки! Что скажу мужу своему, как его обрадую?

Так брела, ослепшая от слез. И все, кто попадался ей навстречу, ее выслушивая, только головами покачивали:

– Да разве в находке такой кто признается?

Монах вернул ей потерянное. И бросилась баба ему в ноги, обнимала, целовала и плакала:

– Как отблагодарить тебя? Он сказал:

– Возьми из той сумы немного и дай нищим.

Те, кто все видел, шептались:

– Знаем мы монахов, которые стянут копеечку, не поморщатся, из-за рубля же удавятся. Этот стоял полдня с сумой, полной денег.

Подходили к нему набожные и спрашивали:

– Благослови нас. Видим мы праведника. Монах ответил:

– Не смущайте меня, не искушайте своей похвалой. Истинный праведник безвестен. Я же стою перед вами.

Перекрестив собравшихся, ушел.

Глава V

1

Больному царевичу, чтоб развлечь его, привезли соболька из Сибири. Когда зверька выпустили из мешка – оживился царевич и засмеялся. И протянул к собольку руки – но не мог усидеть соболь, забегал, блестела его шубка, повсюду он взялся совать острую мордочку. Со смехом понеслись за собольком по залам пажи, стремясь поймать его и вновь принести царскому сыну. Но, увлекаясь погоней, забыли, к кому приставлены, развлекались сами.

Остался в кресле царевич Алексей. Звал соболька к себе наследник престола, но не прибегал к нему соболь.

И тогда заплакал царевич от обиды и звал пажей – но не прибегали они, далеко раздавался их смех.

Попытался он встать, чтобы побежать самому – боль его скорчила, упал и звал дядек, но отлучились дядьки, стараясь поймать подарок.

И царевич лежал на персидских коврах и в ладони прятал лицо.

А соболек кувыркался и носился по залам – носились следом пажи, горели их глаза, раскраснелись лица. И забыли они о наследнике!

В царских комнатах, где сами потолки были из золота, а стены из серебра, и стояли повсюду вазы с угощениями, задыхался царский сын, терзаемый ужасной болезнью, и просил, лежа на ковре, пряча мокрое лицо в ладонях:

– Принесите мне соболька. Никто не нес соболька ему, и плакал он, несчастный.

2

Плут похаживал по смоленским, рязанским да тверским дорогам. Раз, когда отдыхал он возле разложенного костерка, подложив под голову кулак – само небо было ему крышей, – быстрая тонкая лиса прогрызла его мешок и, схватив жирную утку, которую предвкушал он уже приготовить себе на ужин, была такова. И несся за ней Алешка с проклятиями и вопил, обозленный:

– Чтоб ты сдохла, чтоб встала тебе кость в горле, проклятая воровка.

Вознегодовал мошенник на удачливого лесного разбойника и завелся на все лесное зверье:

– Что толку от вас, шныряющих под моими ногами? Лишь бы пронюхать, где остановится уставший путник. Пропадите вы пропадом, хорьки, ласки да мыши! Так бы извел вас, раздавил бы, словно последних гадин. Чтоб вам пусто было, проклятые лисы, что норовят стащить последнее! Да как же вам удается то, что еще никому не удавалось!

Так бесновался, оставшись без ужина, тот, кто сам был ловок на всякие кражи.

3

Повстречались голодному плуту мужички на телеге. Дудели они в дудки, свесив ноги, пиликали на гармошке и весьма ловко ударяли в бубен. Гулянка шла полным ходом. Ехали с ними и румяные, пригожие девки – стоял хохот и пелись песни. Время от времени то один, то другой мужик соскакивал с телеги и пускался в пляс, поднимая пыль. Выделывали ноги комаринскую. Были носы тех плясунов, что свеклы, и смекнул Алешка:

– Эге, выйдет здесь мне ужин! Или вовсе не знаю я кабацкую Русь. Неужто не обставлю безобидных гуляк?

Он запел:

– Ах, добрые люди, умные головы,

Стою на дорожке, о вас печалуюсь,

Ибо трудитесь вы от зари до зари,

Калачи поедая, запивая их добрым пивом.

Благословляю животы ваши, да боюсь за ваши утробы!

Каково перемалывать сдобы да прянички,

Каково принимать мясцо, капусту да репу!

И продолжал распевать:

– Печалуюсь также о ваших глотках:

Каково им, бедненьким, петь, надсаживаться,

Каково трудиться, когда ублажаете вы молодок частушками?

Мужички, остановив лошадей, спрашивали:

– Откуда ты, парень? Зачастил Алешка:

– От великой горы, где живет Пахом,

Там корыто стоит с преогромный дом,

В корыте том девки купаются,

Молоком по утрам обливаются.

Одна заплетала косу,

Расчесав волосья за версту.

Я зацепился да замотался,

На бабьей голове оказался.

А там-то смотрю, со всех концов

Уже намотано у нее молодцов.

И все кричат: «Отпусти! Отпусти!»

Девка не слышит, как ни проси.

Тогда я добрался до уха,

Крикнул так, что дошло до ее слуха.

Меня распутала, отпустила,

Да, неловко подхватив, чуть не задавила,

Двумя пальцами зажав, как жука,

До сини намяла мои бока.

От нее я бежал три дня,

А девка та шагнула – и вновь возле меня.

Мужички тогда переглянулись, засмеялись и сказали:

– Языком чесать ты мастер. А как работать, косить да пахать, да хлеб убирать?

Алешка запел:

– Я великий работник, ловкой,

Всюду славлюсь своей сноровкой,

Как меня запускают в печь —

Нечего после меня стеречь.

Не найду я гуся в печи,

Обглодаю сами кирпичи.

Так кошу я за столом ложкой,

Остаются пустые плошки.

Сам я сею после себя лишь кости,

Вот и не приглашают меня в гости.

Хлеб убирать я также горазд,

Есть у меня для этого амбар,

Вроде не велик, а исчезает в нем все

Что на столе стоит!

Туда заскочит – назад не появляется!

Разевал свою пасть и вытаскивал из-за голенища ложку. Мужички сказали с телеги:

– Ну, тогда нам подходишь. Садись. Плут себя не заставил упрашивать. Сел да спросил:

– А кто вы будете, люди добрые? Не просты, как я погляжу! Кем надо быть на Руси, чтобы так едать в три горла, гулять да приплясывать?!

Переглянулись на то мужички, посмеялись да отвечали:

– Точно подметил, глазастый! Это нами и надо быть на Руси, чтоб так плясать да погуливать!.. А более нас не спрашивай. Ешь, веселись!

Плута не надо было упрашивать. Отпивал из поданной бутыли брагу и запивал ее кислыми щами, приготовленными для похмелья, а еще закусывал огурчиком. Одна молодка смотрела во все глаза на ражего парня, любуясь им да слушая Алешкины поговорки. Мужички вновь загудели, запиликали музыку и вперед лошадок бросались приплясывать, поднимая дорожную пыль, скрипя сапогами.

4

Доехали они до гостиницы и перемигнулись с трактирщиком. Заказали себе обильную трапезу. Алешку усадили с собою. Плут веселился и заглатывал все, что приносили им на стол. К Алешке взялись подсаживаться гулящие бабы. Та же молодка сидела тихой да печальной, не сводя глаз с парня.

Новые знакомые Алешку к бабам подталкивали:

– Выбирай себе любую голубку. Хмельной Алешка сказал, хвастаясь:

– Со всеми мне будет ловко!

И приготовился выбрать себе, но наклонилась к нему, подгулявшему, печальная молодка:

– Возьми меня, сладкоголосый. Не пожалеешь.

Принялись его мужички отговаривать:

– На что тебе смурная? Холодно будет с нею – зальет тебя слезами.

Она же за собой повела веселого парня. Поднялись в гостиницу и проходили множество комнат, каждую с кроватью и пышной периной.

Молодка шепнула:

– Бери вон тот чулан, с окном, выходящим во двор.

Остались они в чулане. Спрашивал плут, удивляясь:

– Отчего ты, милица, печальна? Прижалась к нему молодка, заплакала:

– Ясноглазенький мой соколок. Сидела я давеча на телеге вместе с подругами, пила да радовалась – и повстречалась нам бабушка, горбатая да кривая, едва брела, на клюку опиралась. Ой, и страшны были ее костлявые руки – захолодело мое сердечко.

– Что тебе до старой нищенки? – спрашивал плут беспечно. – Сама ты, словно сдобная пышечка.

Но вздыхала молодка:

– Была сума у той нищенки, а там лишь сухарь да кружка, глаз ее слезился, подобно собачьему, и не осталось зубов – разгрызть тот сухарь – она от бессильности плакала.

– Полно тебе, лебедушка, – отвечал парень. – Ручки твои пухлы и нежны, словно у младенчика, губки твои – две ягодки красные, налитые две вишенки – стоит тебе убиваться, печалиться?

Сказала ему молодка:

– Вот что шепнула мне бабушка: «Милая доченька, не прячь взгляда своего от меня, не отворачивайся. Была и я молодою, пила да гуляла, не тревожась дня завтрашнего, не зная о старости, – но вот ссохлись руки и поднялся горб. Прогнали меня, и вот я безродная, не рожавшая, не вскормившая, сплю на земле, снегом укрываюсь, дождем умываюсь. Вот чем кончатся хмельные ночки, дитятко!» Разрыдалась я от горя и страха, с тех пор не ем и не пью, глаза затворю – вижу ту нищенку, слышу слова ее – ох, и страшно мне! Ох, горестно!

Развеселился плут:

– Стоит думать о старости, ласточка? Навстречался я многих побирушек-нищенок. Если б задумался, если б и испугался их! Радуюсь, гуляю днем одним! И беспечен, и весел, ибо не находилось еще того, кто мог бы меня испугать старостью. Не живу ли в самой стране Веселии?

Горько тогда молодка упрекала хвастливого парня:

– Поистине, можешь не печалиться о дне завтрашнем! Не видать тебе своих седых волос! Знай же – утром раненьким, когда сомкнешь свои глазки, поднимутся в комнаты лихие мои товарищи. Умеют они ступать на цыпочках. И умеют выпускать душу – ни крика, ни стона никто не услышит. Покромсают твое молодое тело, из мясца твоего пирожков наготовят да кулебяк, которые и распродаст трактирщик. Бойко идет его торговля, нет заминок со свежей убоинкой. Жалко стало мне тебя, глупого, несмышленого, жалко стало, что закроются твои бараньи глаза. А еще на груди твоей увидала ладанку – видно, повесила тебе ее матушка – убиваться ей по тебе, горевать. И могилки от дурака не останется – даже кости твои псам глодать выкинут!..

Так шептала, его целуя. Воскликнул плут:

– Вот она, какова плата за угощение. Нет, видно на роду мне должником остаться у благодетелей.

Молодка сказала:

– Ах, беги, глупой! Более умом своим не хвастайся. Не хвались страной Веселией. Вот оно – окошко!

Плут прыгнул тогда – и спасся.

5

Взялся он после того спасенья нахваливать себя:

– Никому не поймать меня – от любой беды вывернусь! Увертлив я, и проворны мои пальцы, заберутся, проскользнут за любой пиджак, за поддевочку. Долго мне еще простаков на базарах обхаживать! Многие уши распахнуты моим частушкам, многие накормлены моими побасенками. Самого черта заткну за пояс!

Но в Курске-городе словили мошенника!

Когда два огромных городовых приволокли на допрос Алешку, задрожал он, запричитал, напуганный:

– Отпустите меня, господа сыщики! Что же со мною, несчастным, сделается, когда закроют тюремные ворота и достанутся мне нары, а не купеческие кровати, не мягкие перины? Будет мне на досках жестко и колко! Не едать мне гусей, не глодать бараньи кости, не насладиться студнем, пиво долго не пить, долго не баловаться водочкой. Нет, не вынести мне разлуки!

Плакал он и вырывался:

– И девицы, бабоньки, готовые плакать над сладкой моей песней, долго теперь не приласкают меня, не прижмут к подушечкам своим, на которых так хорошо и сладостно было мне засыпать. Где же горячий сбитень, где веселые ярмарки – закрыты они от меня тюремными стенами!

Молил он следователя:

– Отпустите меня, господин следователь, – чую, не вынести мне разлуки, умру от горя за тюремными засовами!

И еще вопил, вырываясь:

– А что будет с тобою, бедный и верный Теля? Куда теперь податься тебе, кто тебя приютит, накормит? Ради юродивого отпустите меня – добрый я поводырь безумному!

От таких речей один городовой молвил другому:

– Никогда я не слышал, чтобы так убивались по воле. Стало мне жаль парня – видно, и дня ему не прожить на тюремной баланде.

Другой ответил:

– Никогда и я не слыхал, чтобы так жалобно плакали да причитывали – послушаешь и сам захочешь уйти по дорогам! Расписал он гусей и барышень – потекли мои слюнки!

Следователь был непреклонен:

– Вору тюрьма будет рада. И закричал тогда плут:

– Горе! Горе! Был я глупцом, дураком немыслящим – выдумал себе Веселию. Есть на Руси тюремные нары, есть камеры да плети. Поделом мне, бестолковому чурбану. Помимо кабаков, здесь еще и остроги построены. Помимо глупцов, здесь еще и бывалые охотнички!

И рвал на себе волосы. Следователь сказал одно:

– Знатного мы поймали пройдоху!

6

А монах зашел в одну церковь и увидел пьяного священника, над которым подсмеивались прихожане. Дьячок, ему служивший, был еще краше – то носом клевал, то невпопад подпевал. В церкви попа не слушали и смеялись над служителями – у многих не было к службе никакого почтения, поклоны не клали, зевали и перемигивались меж собой.

И тогда, видя такое надсмехательство над таинством, возмутился монах. Сказал он прихожанам:

– Уходите из Божьего дома, ибо Рогатый замутил вашу веру. Разве стоят здесь с нечистыми помыслами? Не смущайте Божьи иконы. Плачут сами святые, слыша богохульные речи.

Прихожане откликнулись:

– Это кто такой? Проваливай отсюда, монашек! Будет нам еще читать проповедь, будет нам указывать!

И вытолкали его.

7

Монах разгневался:

– Неужто может быть такое у самого богоизбранного народа?

На пути его лежал женский монастырь. Постучал он в ворота, успокаивая себя:

– Тиха монастырская жизнь, здесь обитают благочестивые, жизнь свою посвятившие Господу, живут по Его законам.

Поклонившись монахине, сказал странствующий:

– Не найдется у вас, сестра, на ночь хоть сарая, хоть пристроечки, укрыться от непогоды?

Молоденькая монахиня кивнула с радостью, точно его ждала:

– Как не приютить нам калику? И с готовностью повела за собой. Когда проходили они монастырский двор, многие монахини бросали работу и украдкой оглядывались на молодого монаха да посмеивались, перешептывались. Не успели еще дойти до монастырской гостиницы, прибежала посыльная:

– Сама мать-игуменья хочет видеть странничка.

Монах кланялся игуменье, она же, хоть и не молодая, но статная и видная собой, молвила:

– У нас в гостинице все комнаты заняты, но есть одна пустая келенка.

– Матушка! – восклицал монах, увидев ту келенку. – Страшно мне в ней останавливаться. Не привык я к такой палате, не привык к кроватям да перинам – привык спать на досках, кулак совать под голову.

Игуменья отвечала:

– Хоть раз выспись с дороги на мягких перинах – то Господом не возбраняется.

И приказала принести ужин. Тому ужину он удивился еще больше:

– Готов я сам пойти в трапезную и отведать того, что сестры отведывают, готов взять лишь воды и хлеба, не надо мне ничего более.

Отвечала игуменья ласково:

– Не обижай, смиренный брат, своих сестер – отведай хоть раз наших кушаний, не против будет Господь, коли полакомишься скоромной пищей и пригубишь нашего вина – доброе мы готовим вино.

И все вздыхала да на него поглядывала.

Монах отведал лишь хлеба и, помолившись, лег на пол в углу. Ночью открылась в келенке потаенная дверь, подкралась игуменья к молодому монаху и зашептала:

– Больно полюбился ты мне, ангелок мой, свели с ума твои глаза! Налила я тебе винца приворотного, посыпала кушанья любовной приправой, будешь крепко меня любить в эту ночку. Обними же скорее – хочется мне жаркой твоей ласки, такую ласку может дать только молодость. Хочется твоего поцелуя – чую, что пожар будет от губ твоих! Впору нам с тобою миловаться на перинах!

Монах, перекрестившись, сказал:

– Впору звонить в колокола! Впору криком кричать о грехе! Где ты, Русь Святая, коли уже пробрался Рогатый в саму обитель и скалится надо мной? Горе! Горе! Угрожала отвергнутая игуменья:

– Позову сестер, укажу на тебя как на великого прелюбодея.

Монах отвечал:

– Господь знает правду, а более мне ничего не надобно.

Заскрежетала она зубами:

– Впервой вижу убогого, отказавшегося от вина да от моей ласки! Не то братия из ближнего монастыря. Те, молодцы, добры на вино и ласки.

Монах твердил:

– Горе! Горе!

И, подхватив суму, поспешил к монастырским воротам. Когда же пробегал мимо других келий, слышал не шепот молитвенный, а страстные вздохи – ходили по ночам к монашкам монахи ближнего монастыря.

Принялся он колотить в ворота. Инокиня, выпуская его, вздохнула:

– Убегаешь от вкусной похлебки, от горячих печей. Отчего задумал покинуть наш беспечальный монастырь?

– Узнал я ваши похлебки и печи, – ответил монах. – А в месте этом давно поселился нечистый, давно уже обитается между вами.

– Отчего же мы его не видели? – засмеялась тогда инокиня.

– Оттого, что надел он монашью одежду, прикрылся кротостью и благочестием.

– Ой, мне бы, монашек, его разглядеть! Сколько живу здесь, ни разу не зрела Рогатого! – всплеснула руками монахиня.

– Каждый день встречаешь его, сестрица, ему кланяешься, у него спрашиваешь благочестивых советов! Вот и к заутрене нынче выйдет во всем облачении!

8

Добравшись до мужского монастыря, не стал входить в него, а сел возле ворот и не сдвинулся с места. Когда остановились возле богомольцы и спросили:

– Отчего ты, Божий человек, сидишь здесь и не ступаешь к братии в храм обогреться? – ответил:

– Не вижу я храма, а вижу пустыню, где более нет Его!

Богомольцы удивились:

– Что ты говоришь такое? Горят в храме свечи, и идет богослужение, возносят хвалу Христу. Где, как не в монастыре, быть Ему?

Монах утверждал:

– Есть вой ветра в пустыне, есть смех Рогатого!

Богомольцы поспешили к игумену. И вот сам игумен вышел к воротам:

– Не ты ли несешь ересь, смущая паству?

Да еще возле наших стен, на виду у храма Господня?

Монах твердил:

– Нет здесь монастырских стен, не вижу и храма!

– Ты слепой? – спрашивал игумен. Гневно ответил сидящий:

– Не слепые ли меня спрашивают о том? Откуда же видеть вам самим, зряч человек или нет?

9

А царский сын все скучал возле дворцовых окон.

Желая отвлечь царевича, приказал отец-государь привести во дворец лучших певцов. Распевали наследнику в залах духовные хоры, служили священники, вымаливая у Бога прощения царскому сыну. Возносились песни к самому небу – невозможно было ими не заслушаться. Царевич же сидел грустный.

Упрекнул его государь:

– Дворец твой – несказанной красоты, нет ни у кого из смертных такого дворца. Для твоего увеселения собрал я лучших духовных певцов – ты же им не радуешься, не наслаждаешься божественными голосами.

– Отец мой, – отвечал царевич. – Все бы я отдал за то, чтобы не видеть потолки да стены. Не слышать бы мне ангельские хоры, а наслаждаться тишиной полей да шепотом ветра. Тошно от приносимых лакомств – хочется черного хлебца, подогретого на угольях. Хлебнул бы я и вина, которое пьют простолюдины, поглядел бы на крестьянские пляски… Ах, ничего мне не нужно более. Ходит счастье мимо меня с простой свирелькой – оно за холмами, за лесами. И плакал.

Глава VI

1

Долго ли, коротко, выпустили плута из тюрьмы. Унося себя прочь от страшного места, Алешка воскликнул:

– Не нашел я Веселии! Поспешу-ка тогда к матушке с батюшкой. Вовсе забыл я о родителях! То-то славно жить с ними. Кормила, поила меня вдоволь матушка. Суров был батюшка, однако, доброе у него сердце!

Готовый на крыльях лететь к отчему дому, пустил в дело молодые ноги. Так по пути приговаривал, сделавшись провидцем:

– Вижу матушку. Вот, как прежде, в подпол полезла на сыновье возвращение, ставит на стол огурчики да нарезает лучка, да подкладывает капустки – такой нежной, хрупкой, что текут мои слюнки!

И еще более припускал:

– Парит, жарит в печи куреночка – много у нас кур во дворе, бывало, хаживало. Чувствую, как хрустят уже на моих зубах нежные косточки. А баранина с подливой, а свиные потроха и перченое сало? Поистине, соскучал я по дому!

2

По всем городам, деревням в то время стоял плач. Плут же твердил:

– Не слезу более со своей печи.

И, вспоминая вареники да блины с маслом, да студень с хреном и борщи, и приправы, подгонял сам себя.

Навстречу ему, поднимая пыль, двигались уже полки и надрывались запевалы, ехали на конях офицеры. Удивился Алешка:

– Что случилось, православные? Куда спешите, маршируете?

Отвечали ему из солдатских рядов:

– А то не знаешь – началась война с Германией!

И зазывали:

– Что, паря, не поменять ли тебе драную рубаху на ладную шинель, не махнуть ли стоптанные чувалы на добрые солдатские сапоги? Угостим тебя и пшенной кашей – что-то ты, видно, исхудал!

Плут, отшатнувшись, ответил надсмешникам:

– Легче бегать зимой в чем мать родила, чем примеривать ваши подарочки. Легче питаться травой придорожной, чем хлебать из котелка солдатскую кашу. Чур меня и от песен ваших, и от веселья!

И смеялись солдатики:

– А как же Вера, Царь и Отечество? Он им ответил:

– Воля – вот мой Царь! Щи со сметаной – вот моя Вера! Отечество мне есть лежанка!

Солдаты кричали ему из рядов:

– Ну-ка словим тебя да с собой возьмем удобрять германские поля.

И хохотали:

– Мало выйдет из него навозу! Сделали вид, что собираются поймать – прикрикнул на них строгий унтер. Обратившись же к парню, молвил:

– Всякому грибку свой черед. Погоди, соберу колосовики, придет время и грибков осенних!

Ответил на это спешащий:

– Разве собрать грибнику все опята лесные? Чур, чур меня от солдатчины!

– Погоди, паря. Пушки любят солдатское мясо – много им нынче понадобится убоины.

Поклялся Алешка:

– Никто не сгонит меня с лежанки.

3

Шла навстречу плуту на рысях конница, трепыхались значки на пиках и скакали впереди бравые есаулы.

Задирали плута и конные:

– Не взять ли тебе, детина, в руки шашку? Не надеть ли наши шаровары? Найдется для тебя пика! Много вскоре будет свободных коней для всадничка.

Он отвечал, кланялся:

– Ах, господа казаки, не любитель я конины. Управляться мне впору ложкой, а не казацкой пикой. Ожидает меня с окороком сражение. Грядет бой с домашними колбасами. Атакую я студень с блинами – им покажу свою беспощадность! Прощайте, господа казаки, – отправляюсь на битву с баранами да овцами – вдосталь их у моего отца.

И приплясывал, когда показалось родное село.

4

Решил и молодой монах:

– Не отыскал я Святой Руси! Вернусь к наставнику – старцу.

Поспешил он к монастырю. Шли мимо него полки на войну. Кричали монаху солдаты:

– Отправляйся с нами! Не останешься ты без дела! Устанет рука твоя махать кадилом.

Он крестил солдат:

– Буду заступником вашим в келье. Солдаты зазывали:

– Никак не справиться нам с отходной молитвой! Недосуг будет самих себя отпевать.

Монах обещал:

– Помолюсь за вас в затворе. Его спросили:

– А как же Отечество? И ответил он:

– Отечество наше – Град небесный! Здесь мы твари пред Ним дрожащие, путники временные.

Смеялись тогда бравые солдатики:

– Завидуй нам, гривастый! Будем вперед тебя на небесах!

5

Царский сын смотрел из дворцовых окон на то, как маршируют полки. Сам государь готовился уйти на войну. Царевич же воскликнул:

– Ничего более не надо мне, кроме того, чтобы быть сейчас в солдатских рядах! Ради Отечества желал бы я уйти вместе с солдатами навстречу самой смерти. О, все отдал бы за это!..

Слезы показались на его лице, и обратился он к отцу с горячей мольбой:

– Лишь слово молви – и отправлюсь за тобою. Обливается кровью мое сердце, невыносимо мне быть здесь, когда сам ты устремишься на врагов! Радостно мне будет покинуть дворец. Нет сил моих метаться в клетке – ненавистны залы, кушанья и зимние сады…

Отказал ему государь, а слугам наказывал:

– Не спускайте глаз с наследника! Кричал несчастный вслед государю:

– Лучше смерть на поле боя от германской шрапнели. Лучше мучения в лазаретах и холод, и голод, лучше сапоги и шинель. Горе мне, горе!

Так он восклицал и бился, и рыдал, как безумный, слыша полковые оркестры.

6

Вернулся плут в свое село, но встречали его тишина в родном дворе да закрытые ставни, заколоченная дверь.

Селяне Алешку приветствовали:

– Эка, вспомнил о родителях! На войну забрали твоего батюшку, а мать твоя умерла от горя и печали по пропавшему сыну.

Остался в пустой избе пройдоха – некому было его теперь накормить, напоить, к себе прижать, приголубить. Единственный, кто обнимал, целовал вернувшегося, был дурачок. Скакал Теля от счастья, что вновь встретил друга.

Плут, погоревав, рассудил:

– Много теперь по селу нецелованных девок. Много будет и вдовиц, истосковавшихся по ласке. Есть кому кормить, поить меня.

И завалился на печь. Взялись к нему бегать девки, все прибавлялось по селу вдовиц. Всякий раз, заслышав бабский вой, со своей лежанки говаривал он Теле:

– Видно, прибавится у меня работы! Ну, да ладно. Я до такой страды охочий. Отчего же не быть утешителем? Почище любого попа утешитель я для вдов!

7

Слух прошел – забирают и его на войну. В селе тому старухи со стариками обрадовались:

– Не век коту масленица. Не все Алешке-вору расхаживать гоголем. Хватит жеребцу покрывать кобылиц! Как сыны да внуки наши, пусть потянет солдатчину.

А вдовы и девки, в один голос завыв, решили меж собой:

– Не можем и допустить такого, чтоб отняли от нас дролю! Соберем все, что за иконами припрятано, откупимся. Когда еще возвратятся с войны мужики, да и вернутся ли? Проживем мы без многого, без одного лишь нам не прожить.

Явился к плуту урядник, топал, показывал плетку:

– Как, такой-сякой, сукин сын, еще остался ты не забранным? Собирайся – построчена уже на тебя солдатская шинель.

Алешка урядника попотчевал водкой, поставил ему закусочки:

– Не ругайтесь, господин урядник. Запретил мне на войну ходить старый наш знакомый, Засуй Засуевич!

– Кто такой? Почему не знаю?

– Я напомню с радостью. Частенько остаются пусты мои карманы – отправляюсь я тогда совсем недалече отсюда, в село Богатово, что по сотенной дороженьке. Есть там наш общий родственничек, Засуй Засуевич. Не поверите – стоит к нему в избу заглянуть, тотчас к столу меня усаживает, вот как я вас, господин урядник. И пока сижу, попиваю бутылочку, наполняются мои карманы золотыми рубликами. И то – чистая правда! А ежели сомневаетесь, что угождают мне подобным образом, потрудитесь заглянуть в карманы свои, в свою фуражечку. Он и вам кланялся!

Проводил плут урядника и гулял с молодками пуще прежнего.

Урядник же, явившись к начальнику, начал дело:

– Был я у того парня оставшегося и вот что узнал – от службы отставлен он самим Засуем Засуевичем!

– Как?

– А вот так! Захаживает он по рублевому шляху в село Середнево, к тамошнему мужику, и как только к столу присядет, тотчас появляются пятаки да ассигнации – их забирает, домой отбывает. Тот Засуй Засуевич и вам ведь родней приходится.

– Что ты, подлец, такое городишь?

– Ан нет, ваше благородие, чистая правда. Привет вам от родственничка. Кланяется, спрашивает – не забыли ли его? На него не обиделись? Вот вам и от него подарочек! Начальник тотчас вспомнил:

– Ай да Засуй Засуевич! Неужто жив еще?

На что урядник подхватил:

– Вечно будет жить Засуй Засуевич!

– Многие ему лета! Почаще бы парень тот к родне моей захаживал!

Урядник ответил:

– Не чаще, чем раз в полгода – уж больно далека сторонка! Обещался, однако, исправно передавать от него привет-подарочек!

Плут похвастался неразумному Теле:

– Никому меня из-за печи не вытянуть.

8

Явился и монах в свой монастырь. Твердил сам себе, когда показались монастырские стены:

– Не старец ли выйдет встречать меня, блудного сына?

Но никто не вышел встречать его к воротам. И узнал вернувшийся – скончался наставник.

Монахи, по приходе его, взялись шептаться:

– Никого так не привечал старец, ни о ком так не отзывался, как о молодом монахе! Твердил всем – будто бы только он праведный! О нем лишь вспоминал до самой своей кончины. За какие такие заслуги?

Копили они на пришедшего злобу и пришли к отцу-настоятелю:

– Кто такой бывший послушник, чтобы к нему была Благодать? Не посланник самого Рогатого? Как появился он – исчезла прежняя мирная наша жизнь!

Настоятель воскликнул:

– Опомнитесь! Разве сказал вам брат ваш хоть одно худое слово? Разве сделал вам что-либо? Отчего на него говорите со злобой? Велик был старец и знал, кого себе оставить преемником! То бродит ваша зависть. То гордыня ваша не находит себе успокоения!

Возроптали монахи:

– Разве может юнец неоперившийся, без году неделя, быть уже праведным? Кто он такой, не хлебнувший еще лиха, не совершивший монашьего подвига?

Сказал игумен, с печалью поглядев на братию:

– Знаю, отчего ваша тревога! Тягостно жить рядом с истинной кротостью. Невыносимо пребывать рядом со светом – горячо, вот и обожглись вы. Старцев избранник – истинный агнец Божий. Не согрешил ничем в жизни своей и ничем не ответил на вашу хулу.

В ответ возопили:

– Вот как раз оттого, что всегда он безропотен, ничем не выдал себя и ничем не согрешил, утверждаем – не человек он, а посланник самого Рогатого, ибо не может человек не грешить. Смутил старца и явился смущать нас!

Возгорелся настоятель гневом:

– Закройте уста! Разойдитесь! Не там, где ищете, вам дьявола искать надобно. Загляните в сердца свои. Черным-черно сделалось от вашей злобы. Молитесь, согрешившие, кайтесь, пока не проявилась между вами во всей полноте мерзкая рожа нечистого! А посему, уйдите с глаз моих – невыносимо мне видеть торжество Сатаны!

И прогнал жалобщиков. А молодой монах в келье готовился стать затворником.

Здесь и грянула Революция.

Глава VII

1

Явились комиссары в село, один из них заглянул в избу, где плут полеживал на печи, и удивился:

– Ты, паря, не вошь буржуйская, не холуй кулацкий, не мироед? Отчего дома сидишь, с бабой милуешься, когда разгорелся пожар по всей Руси?

Алешка отвечал, как, бывало, уряднику:

– Не вошь, не холуй, а родственник самого Засуя Засуевича – он и тебе привет шлет, вот там, в том тулупчике!

Но непреклонен был комиссар, похаживал по половицам, подкручивал усы:

– Как ты мог подумать, что поддамся я на деньги, на золото? Грядет новое царство, не будет там ни денег, ни золота. Собирайся-ка, пока не поцеловался с моей пулей, да вставай под наши знамена!

Плут оторвался от вдовицы и спрашивал, почесываясь:

– Что же это за царство новое, от которого не спасет и Засуй Засуевич?

Засмеялся суровый комиссар:

– Экий ты лапоть, разиня, недоросль! Спрятался от пожара за печкой. Не знаешь, какие великие ветра задули над Русью-матушкой? Слушай же – раздавим царя да его генералов – потекут тогда молочные реки, настанут кисельные берега. Смерть саму прогоним, никаких небес нам не будет нужно! Все неправедное богатство разделим между нищими.

Спрашивал плут, косясь на комиссаров наган:

– А коли не пойду с тобой, останусь миловаться с бабой?

Рассвирепел комиссар, затопал, закричал:

– Прихлопнем тебя, таракана запечного, на твою избу пустим красного петуха.

И поднимал уже наган – резво вскочил Алешка и запел, поторапливаясь:

– Любо, любо мне новое царство! Любо хлебать кисель с тех берегов, купаться в тех реках. Не грядет ли она, Веселия?

С этими словами живо оделся.

2

Явились и в монастырь комиссары – злы были солдаты, беспощаден их предводитель. Приказал он согнать монахов. Вломились в келью и погнали во двор вместе с братией и затворника, помышлявшего о Горнем мире. Комиссар, когда привели игумена, начал разговор:

– Отчего Богом так было устроено, что богатый до сего дня пировал в своих домах, а бедняк не мог подняться с колен? Отчего допустил ваш Господь сиротские слезы – вот и дети наши помирали от голода, а богатеи испускали дух, объедаясь? И почему погнал на войну народы? Нужен ли Он, все допускающий?

Стоящие рядом с комиссаром солдаты сжимали ружья. Смиренно ответил игумен:

– Ждет Господь ответной любви нашей. Разве Он, всесильный и всемогущий, не мог бы приказать дрожащей твари Своей не алкать, не жаждать крови, подобно волку? Но то будет приказ господина рабу своему! То будет занесенная плетка! Не таков Отец, чтоб быть плеткой над Своим же творением. Любит он творение Свое, потому-то и дал выбирать ему между добром и злом. Жаждет ответной любви Всевышний. Но не желает прийти к Отцу человече! Больно гордыней неразумное чадо.

Твердил комиссар, не слушая:

– Где была Его любовь к нам, в рубище валяющимся, подыхающим от нищеты? О, сколько времени мы терпели, слушая вас! Хватит терпеть…

Сжимали ружья солдаты. Сказал настоятель:

– Вам, на Него возроптавшим, разве неизвестно, что душа бессмертна? Оттого-то так терпелив Отец. Безмерна Его мудрость – ибо не здесь, но там воздастся!

Вскричали солдаты:

– Ах, так! Ну, и поспешите тогда туда, где вам воздастся, а нам и здесь будет хорошо, без вас!

И наводили свои ружья. Многие монахи попадали на колени и молились, призывая Господа их спасти. Настоятель же стоял спокойно. Не дрогнул и молодой отшельник.

Комиссар остановил солдат:

– Хватит слушать поповские бредни. Что нам до сказок о небесах, никто еще не вернулся оттуда!

Сказал он, показывая на монастырь:

– Поселим здесь убогих да нищих, раздадим им монастырский хлеб. А этим хватит отъедать загривки!

И приказал гнать со двора монахов.

3

Окружили восставшие и царский дворец – сжимали ружья и сабли. Зарыдала царица в объятиях государя, ибо повсюду за дворцовой оградой жгли костры взбунтовавшиеся полки, сквозь прутья ограды солдаты грозились на дворцовую роскошь:

– От царей-кровопийц отнимем то, что нажито нашими слезами!

Был одинок государь: разбежались верные офицеры, исчезли плечистые гвардейцы, не осталось славных лейб-казаков. Дворцовые залы пришли в запустение, и вьюга врывалась в разбитые окна. Бесились бунтовщики, желая отнять царские драгоценности, разломать и расплавить серебряные стены, золотые потолки.

Возрадовался царевич:

– Неужели отпустят нас? Неужели из дворца выгонят? Пусть возьмут себе его стены, пусть разрушат дворцовые залы! Ах, отец, оставим все с радостью! Проси же скорее, чтоб нас выгнали!

Был счастлив больной царевич и, приподнимаясь в кровати, ждал в нетерпении, когда придут и погонят его.

Но восставшие решили: «Никуда душителей не отпустим. Пал трон тирана, но пусть он сам с семьею там останется, где прежде не знал ни горестей, ни печалей, пируя в роскоши! Пусть пуще прежнего охраняет его суровая стража!»

4

Плуту комиссары выдали винтовку. Дурачок Теля бежал следом – взяли с собой дурачка: «Нам для нового царства всякие надобны».

И развели костры, повар сварил солдатский кулеш. Как пахнуло горячей кашей с мясной подливкой, то, порядком проголодавшийся, плут кинулся рассуждать, наворачивая котелок:

– А не правду ли комиссары молвили, не грядет ли она, страна Веселия? Вот хорошо тогда с комиссарами! Угощают вкусной кашей, не жадничают подливки. Если придет то царство, где кулеш подадут, стоит лишь протянуть котелок – любо мне будет такое царство!

Повар же ворчал:

– Экого обжору мы взяли с собой защищать революцию.

И налил еще ему в дочиста вылизанный котелок водки, как всем наливал – согреться на великом ветру.

Выпив водки, совсем повеселел плут и приговаривал:

– Любо мне с комиссарами! Коли грядет царство такое, где лишь подставь кружку, тотчас наполнится она крепкой водкой, – горой стоять буду за такое царство.

Отойдя от походной кухни, по животу себя похлопывая, так размышлял:

– Ну, дождаться бы мне теперь того дня, когда начнут делить господское добро. Уж больно богаты были наши господа, неужто мне кусочка богатства того не достанется? Неужто не хватит сукна на господское пальто и кожи на сапоги, неужто не хватит денег для широких моих карманов? Неужто не попадутся мне перстеньки да колечки на подарки бабонькам-цыпонькам? Славно я поел, попил, буду ждать теперь выдачи-дележа.

5

Взялся красный отряд похаживать по городам. Не щадили богачей комиссары и так говаривали:

– Дочиста освободим землю от скверны.

Золотые цепи, перстни, диадемы бриллиантовые попирались солдатскими сапогами. И еще комиссары собирали господские наряды – даже жен господских раздели. Были платья господские попорчены кровью, но сказали новые хозяева:

– Отмоется! То-то пойдут нашим сестрам и женам.

И тащили господскую мебель, сукно, канделябры, хрусталь и фарфор. Плут увивался вокруг да около. И размечтался не на шутку:

– Взять бы мне того сукнеца. К нему бы в придачу те зашнурованные ботиночки. И захватить бы с собою горсть тех камушков – сияют, сверкают, слепят они мои глаза. Раздарю по камушку сладким бабенкам, суну по перстеньку пригожим девкам.

Пристал он к большевикам:

– Когда добычу поделим, как уговорено? Комиссары отогнали его:

– Не пора еще делить между всеми господское добро. Не настало еще время дарить бабам своим драгоценности. Лишь когда изгоним всю нечисть с Руси, тогда-то, товарищ, настанет райская жизнь.

Встревожился плут:

– А что, много еще нечисти? Отвечали ему:

– Ой, много! Хватит еще работы нашим шашкам и винтовкам! Зато тому, кто в живых останется после великого боя, будет поистине жить весело.

И приставили к добру часовых.

6

Принялся тогда плут сам пошаливать – и, высматривая поживу, успокаивал напуганных жителей:

– Разве вы не одарите того, кто положит живот свой за будущее счастье? Не обрадуете красного солдатика? Вам же, мякинам бородатым, тараканам запечным, жить в самой Веселии!

Поигрывал винтовочкой да шарил по закуткам и полкам у обывателей – и набрал уже порядочный куль.

Ободрял он лишившихся последнего:

– Что скулите, глупые? Зачем вам богатство в царстве новом? Там захотите поесть – лишь протянете котелок свой. Пить пожелаете – прольется вам вдоволь водки. А не верите – пойдите, комиссаров послушайте, они вам все поведают о новой жизни.

Побежали обобранные жители, напуганные старики к самим комиссарам:

– Ходит по нашим домам большевик-солдатик и заливается о новой жизни, отбирая последнее барахлишко, – дескать, нечего вам печалиться, ибо жить счастливо в новом царстве, сиживать на молочных речках. Но вот в чем беда – мы-то, старые, не дотянем, видно, до того времени. Уж под девяносто нам стукнуло – куда там кисель хлебать, куда нам без нажитого!

Рассердились комиссары, велели сыскать того красноармейца.

Плута давно след простыл.

7

В чистом поле поймал его казачий разъезд. Сурово спрашивали Алешку:

– Кто такой и откуда? Отвечал он чистую правду:

– Бегу от большевиков-комиссаров. Спасаю от них добро.

Сказали казаки:

– Отчего тогда не в нашем строю? Вставай тотчас в строй, иначе ознакомим тебя с плеткой да петлей.

Дали ему шинель, нацепили погоны. Вновь нашла плута винтовка, вновь принялся он портянки наматывать. Унтер поднес кулак к самому его носу:

– На-ко, понюхай! Но принюхивался плут лишь к запахам походной кухни. И получил кашу – наваристой оказалась та каша, со свининой, с бараниной, и щедро была сдобрена маслом. Отойдя с полным котелком, доставая из-за голенища ложку, которой всегда готов был молиться, молвил с набитым ртом:

– Славный ужин у офицеров. Коль так кормят каждый день, отчего не послужить обозником, отчего повару не прислуживать?

Но взялся тут его поучать унтер, им командовать:

– Видно, ты, сукин сын, не нюхал еще солдатчины. Отчего кривишь свою рожу? Или цвет наш тебе не нравится?

Отвечал тот:

– Люб мне белый цвет. То цвет поварского колпака!

И еще про себя отметил:

– Видно, недолго погонам давить мои плечи!

8

И правда: привели вскоре беглеца лесные повстанцы к своему атаману.

Хмур был батька и грозен, но не смущался Алешка:

– Возьмите меня к себе, господа разбойники!

– Что ты умеешь-можешь?

– Могу через улицу ухватить сбежавшую курицу, на палец посадить, без горшка сварить. Могу съесть я каши котел, на еду я больно востер, чтоб никогда не дать плошку, ношу с собой любимую ложку.

Засмеялись ватажники, а плут продолжал:

– Еще слагаю стихи да частушки да девок сманиваю на опушки. В лесок, под сосенку уговорю любую бабенку. В карты также сразиться не прочь, будь то утро, будь сама ночь – известны мне три правила игры, кого угодно доведу до беды.

Сунулся ватажный пьяный поп:

– А во что веруешь? Не в Николашку царя? Не в комиссарскую звезду?

Алешка подхватывал:

– Верую в любого попа с бородой и патлами до пупа, который, прежде чем крест поднимет, стакана три опрокинет, зажует во славу Бога полу, да еще после трех устоит на полу!

Засмеялись батькины есаулы. Алешка же твердил разбойникам:

– Но это еще не все мое умение. То я умею, что не всякому рубаке под силу, не всякому меткому стрелку. Без того моего умения и рубака не поднимет свою саблю, да и стрелок не выстрелит. Слово даю, вам будет не обойтись без того умения! Поважнее оно многих. Угадай-ка, батька! Атаман угадал:

– Быть тебе в ватаге стряпуном!

9

Изгнанный монах остался на разоренных дорогах и сделался кожа да кости. Шатался он на ветру. Пришла зима, но негде было ему приткнуться. Вошел в одно село и в другое, и просил подаяние – хоть гнилых хлебцев, хоть заплесневелой муки. Не дали ему, ибо не осталось в избах ни муки, ни хлеба, а сами крестьяне ловили мышей – кошки да собаки давно были съедены.

И кряхтели в обезлюдевших деревнях одни старики, ползали одни ребятки малые. Во многих домах по лавкам лежали покойники. Монах читал над ними молитвы, их провожал в последний путь за горсть отрубей, за щепотку соли. Когда же вовсе подступал голод, и силы иссякали, твердил одно:

– Господь меня не оставит. И ел древесную кору, и питался мхом, отыскивал в снегу корни и насыщался корнями.

В морозы развалились его сапоги, не в чем было продолжить путь – мертвецы, лежащие по сторонам дорог, были давно разуты.

Молвил тогда монах:

– Господь не оставит меня. И шел в буран босым, в ветхом платье, с непокрытой головой, опираясь на посох, творя беспрестанно молитвы – не упал, не замерз, не был съеден волками, и твердил страшной дорогой:

– Господь даст мне силу. Летали вокруг конные отряды, рубились саблями, гнали пленных и волокли добычу, жгли избы и грелись возле тех костров. Видел монах мучения людские и войну повсюду и так твердил:

– Господь милосерден! И не сошел с ума.

10

Попался ему в пути разбойник, который тащил с собой награбленное. Злодей не тронул калику:

– Пойдем-ка вместе. Мне с тобой веселее будет.

Шли они по заснеженной равнине, никто им не встречался – стояли лишь трубы сожженных изб и попадались по обочинам могильные кресты.

Сказал, усмехаясь, тать:

– Эй, монашек! Смотрю на тебя и думаю – куда направляешься, что ищешь на этом свете? Не Бога ли разыскать стремишься? Пустое то дело – на Руси Бога отыскивать! Погляди на меня – знаю я путь свой, ведаю, куда спешить, наполняюсь радостью и весельем! Есть смысл в жизни моей – раздеть заблудившегося ротозея, побаловаться с девкой, стянуть поболее золотишка. На дорогах я и ранее пошаливал, забирая добро у купчишек, а ныне подавно весела моя жизнь! И не снилась раньше такая добыча! Не было ранее такой воли, какая сейчас повсюду. Вот одет, обут и желаю лишь, чтоб война шла поболее. А ты наг и бос, и сам не знаешь, доберешься ли еще до какой печи – даже я не польстился на рваное твое платье! Видишь, там огни на курганах? То ждут меня с добычей товарищи. А кто ждет тебя? Голодная степь уложит, волки приласкают, обгложут твои кости – да нет, и зверю ты не нужен, много нынче у зверя корма, сыт он человечиной! Бросай свою рясу – отправляйся гулять со мною. Знавал я попов, которые нынче кистенем не гнушаются!

Ответил монах разбойнику:

– Поистине, крохотен смысл твой, лихой человек. Мал для меня, мне большего надобно.

Посмеялся тогда вор над убогим и свернул к степным кострам. Монаха ждала голодная степь – пошел он в степь.

11

Попался ему раненый комиссар – замерзал на обочине, глаза его уже закатились. Спас монах большевика от верной смерти, дотащил до людского жилья, ухаживал, словно за своим братом, перевязывал раны, спасал от холода.

Когда отступила болезнь, принялся большевик упрашивать блаженного:

– Есть огонь в жизни моей – не страшна сама смерть, не страшны мучения… Но ты чего ждешь на земле? Куда бредешь, зачем? Отправляйся со мною – собирать оружие, кликать новых солдат Революции! Не гоже прозябать, когда возгорелась борьба. Знавал я бывших священников – заправские нынче они бойцы.

Монах же отвечал:

– Мал для меня твой смысл! Ушел большевик, а монах твердил, питаясь корой и снегом:

– Поистине, крохотен смысл комиссаров!

12

А плут у разбойников отъедался.

Отправляясь вслед за молодцами по селам, по деревням, всегда он возвращался с добычей. Лежали в его телеге связанные поросята, кучами были навалены безголовые куры, вез также мешки с мукой и крупами. И наказывал новый повар товарищам разводить огромный костер да ставить котлы. Сам у тех котлов стряпал с утра до вечера: жарил на вертелах гусей, наваривал каши и поросят поливал их собственным жиром, приготовляя с подливками.

Возненавидели крестьяне нового повара: убегали со скотиной, прятали хлеб, заматывали платками поросячьи морды, чтоб в тайных местах те ненароком не хрюкнули. Лили слезы и проклинали обыватели прожорливого Алешку, слали на голову разбойника проклятия и заговоры – он же вел счет курам и уткам и был лишь тем озабочен, как уместить на своей телеге награбленное.

Отправились крестьяне к самому атаману и жаловались на душегуба:

– Не ты ли, батька, обещал от белых да красных спасать наши села? И за то согласны были кормить твоих молодцев. Но вот твой стряпун выгребает по избам последние крохи, выметает все до песчиночки, даже дерьмом не брезгует – вот уж страшен стал почище генералов, почище комиссарских отрядов!

Рассердился атаман, приказал привести стряпуна. Явился на суд Алешка; и в одной руке держал ощипанную утку, а в другой черпак, отвисала его рубаха от связок лука и чеснока, положил он впридачу за пазуху еще и капустный кочан, рот его был набит кашей. И повалился в ноги:

– Не вели казнить, батька! Любят меня гуси-лебеди. Куры сами готовы ко мне бежать. Обожают меня поросятки – то-то поднимают ласковый визг, то-то похрюкивают, когда заскрипит вдали моя телега. Скажи, не был бы я так любим скотиною – разве возвращался бы в лес не с пустыми руками? Не знаю сам, что и поделать, когда отовсюду бегут да набиваются. Не могу пройти мимо такого кудахтанья, такого благодарного хрюканья! Как бы молвят: «А вот и меня возьми, утицу. И я, свинка, готова залезть в твою корзинку». И такой визг устраивают, что никакие платки, повязанные на морды, не могут их удержать.

Засмеялся атаман, сменил гнев на милость, но пригрозил: снимет шкуру со стряпуна, если далее будет он обижать крестьянина.

Алешке того и надо было.

Было много у атамана коней – но выбрал плут себе самую упрямую кобылу, с нравом бродливым и хитрым. Глядя на такого всадника, покатывались молодцы со смеху:

– Жердина на бочке красуется. Не слушалась Алешку лошадка, и плут свирепо к ней обращался:

– Куда суешься по буреломам, колдобинам? Ужо я тебя, вислоухая мякина. Ужо, окаянная беспутница, слепая безобразина, не миновать тебе, подлая, плетки…

Лошадка прядала ушами, пропуская ругань, – и шла туда, куда ей нравилось. Много раз брался плут охаживать ее плеткой.

Во время набегов позади всех трусил он на Каурой и все пришпоривал, стараясь поспеть к добыче, – но брыкалась Каурая и норовила свернуть в кусты да канавы.

Проклинал ее стряпун!

13

Когда же окружили повстанцев со всех сторон комиссары да казаки и прижали к лесам, к болотам, завел Алешка другие речи. Наклонясь к уху Каурой, взялся нашептывать:

– Не ты ли у меня умна, нетороплива да неходка, моя ласковая? Упитанные я позволил отгулять тебе бока! Разве буду мучить тебя, подстегивать, когда устремятся в атаку батькины отряды? То будет несправедливо – подставлять тебя, моя любимица! Спеши потише, езжай не торопясь – не ты разве любишь рыскать по зарослям, в буреломы самые заворачивать, пугаться пальбы да окриков? Не ты ли, милая, скачешь резво только в самую глушь?

Поглаживал он ласково Каурую по холке:

– Клянусь тебе, моя ушастая, – не буду перечить, коли тебе вдруг в кусты взбрыкнуть вздумается, коли понесет тебя по бездорожью.

И отпустил поводья.

14

Отпустили поводья и комиссары: ворвались в царские покои и расхаживали уже по залам, щелкали затворами, проверяли револьверы. Заплакала царица, затряслась от горя, и сам государь сделался бледен, а больной их сын обрадовался:

– Не иначе, явились прогнать нас из нашего дома. Снесут крышу, разломают стены да потолки… Быть мне на воле!

Просил царь к себе священника. И в то время, как пел священник дрожащим голосом, путаясь под суровым комиссарским оком, и роняла слезы царица, а государь молился, царевич твердил:

– Последний раз слышу службу в опостылевших стенах. Пора, пора в дорогу, хоть с котомкой, хоть босым изгнанником.

Шептал, сидя в своем кресле:

– Слаще ангельских голосов будет мне птичий гомон. Спасибо вам, господа заговорщики!

Слыша шепот своего сына, видя радость на его лице, крепился царь из последних сил.

В душную летнюю полночь разбудили царскую семью. Спрашивал царевич Алексей с забившимся сердцем:

– Неужели пора нам из наших комнат? Не мог он идти, государь понес его. Царевич спрашивал, прижавшись к отцу:

– Не в саду мы? Чувствую я свежий ветер!

Спускались они в подвалы, и был могильный холод.

И твердил царевич, прижимаясь:

– Свободен! Свободен! Его сердце сильно билось, и был он счастлив.

Зарядили бунтовщики револьверы и ружья. Вскричали комиссары:

– Смерть тирану!

И стреляли, и кололи штыками. Упав, мертвый государь сжимал в объятиях сына. Тот еще дышал. Решили палачи:

– Раздавлено змеиное гнездо! Не воскреснуть и змеенышу!

Набежали и закололи наследника.

Глава VIII

1

А плут с монахом повстречались на дорожном перекрестке.

Увидел голодный плут в руках монаха кусок засохшего хлеба и, подняв плетку, потребовал:

– Ах ты, подпевала поповская, ряса монашья, знаю вас, побирушек, – все бы вам шататься да смущать людей своими бреднями. Отдавай-ка сюда крестьянский хлеб, иначе будет тебе худо, бездельник! Лишу тебя тощего твоего живота.

Монах отдал хлеб. Собрался плут подстегнуть кобылку, но ограбленный молвил:

– Не скачи по той дороге. Вижу – едут навстречу веселые охотники. Комиссары в кожанках поигрывают саблями.

Повернул было Алешка назад, но тотчас сказал монах:

– Слышу, и там, за поворотом, поспешают всаднички. Заливаются казаки песней, посвистывают…

Плут пригляделся – и правда, разглядел вдали комиссаров. Прислушался – и услышал казацкую песню. Заметил он:

– Пора нам, божий человек, податься в перелесочек, веселая здесь будет встреча!

2

Спрятались они в лес, и сказал плут с завистью:

– Спас ты мне жизнь. Видно, зорки твои глаза, если видят они то, что еще за поворотом.

Путник откликнулся:

– Слепы мои глаза – не зрят Божьих дорог, раскинутых, словно радуги, не видят куполов небесного града. Сияние его храмов глазам моим недоступно. Не видать также ангелов и праведников, с высоты на нас взирающих, слезами умывающихся от скорби за нас, грешников! Поистине, я слеп – не увидел Святой Руси!

– Что же, – молвил спасшийся. – Тогда позавидую твоему слуху!

Покачал монах головой:

– Уши мои заложены – не слыхать мне отсюда ангельских хоров и звона колоколов Господних, призывающих к покаянию. Не слышу зова праведного – глух я, лихой человек, поистине глух.

Плут тотчас смекнул, с кем повстречался:

– Не поводырем ли прикинуться юродивому? Послушав такие речи, любой разжалобится. Будет мне ночлег с похлебкой.

3

Явились они в село. Увидав Божьего человека, потянулись к нему старики со старухами, женщины с малыми детьми. Обступили странника. Он же утешал:

– Видно, горячо перед престолом Всевышнего молится за нас Богородица, коли мы еще живы. Одно лишь скажу – ждите прихода Господня, о Нем думайте! Буду молиться за вас, за сирот, за невинных младенцев!

Плут тем временем, разнюхав, что все собрались возле праведника, взялся заглядывать в избы, шарить за образами. Принялся залезать в ледники да подполы. Скрутил он уже гусю любопытную шею, но успела шипнуть глупая птица – подняли крик ребятишки. Нашлись крестьяне, тотчас скрутили вора, поволокли на улицу, осыпая тумаками:

– Как смел уворовать у самих нищих, убогих, изо рта детишек наших вытаскивать последний кусок?

Женщины, отворотившись от монаха, бросились нещадно бить плута. Алешка был ни жив, ни мертв, поплыла земля из-под его ног, и звезды принялись сыпаться из глаз. Подняли уже над ним топоры и колья, но раздался голос монаха:

– Оставьте его. Ни в чем он не виновен. Я – зачинщик проклятого дела.

Набросились крестьяне на монаха:

– Вот зачем ты пел нам сладкие песни, дурачил да водил за нос! Видно, не осталось на земле Божией Правды, если монахи уже разбойничают, на нас, горемычных, обиженных, наживаются.

И опустили на него колья, и топтали упавшего – славно прошлись, с душой поработали, забыв о плуте, – он отполз за околицу, в кустах отсиживался, не смея и носа высунуть. Когда оставили монаха лежать в пыли и разошлись по домам, проклиная свою жизнь, генералов, большевиков и подобных праведников, выполз Алешка из убежища, подвел кобылку, ожидающую их в леске, и, погрузив на нее товарища, бросился прочь.

4

Воскликнул он, когда открыл побитый глаза:

– Впервые вижу я истинного блаженного! Как же тебя отблагодарить, чем выслужить – вновь спас ты меня от смерти!

Прошептал монах:

– Не воруй более, добрых людей не обманывай, вот будет твоя благодарность.

Плут пообещал:

– Что же, попробую. Авось и на меня Благодать свалится.

Сам же про себя решил:

– Буду безумному поводырем.

5

Взялся монах по оставшимся деревням читать над покойниками. Алешка-плут копал могилы. И давали тогда путникам за честную их работу сала и ржаного хлеба, и пшена с собою. И еще подносили плуту скорбные старухи стопочку. Вздыхали, плакали, предрекая:

– Не на год один будет вам работы, путнички. Знамо – лишь вы и прокормитесь, лишь вы и не пропадете на пропащей Руси. Сколь ни идти на восток да на запад – без дела не останетесь. Знай себе, отпевай да сколачивай домовины.

Монах скорбел, плут радовался. Когда уходили они из очередного села, то он, насытившись, веселея от поднесенной стопки, потирая руки, ставшие мозолистыми от дружбы с топором да лопатой, удивлялся:

– Есть еще кому в деревнях подносить мне чарочку, есть кому горевать да плакать над погостами! Знать, много народилось на Руси народу, коли ты днем и ночью причитываешь над помершими да убиенными. Валим в могилы детишек малых, парней и девушек, и нет тому ни конца, ни края. Бьют народ комиссары, генералы порют да вешают – однако жизнь шевелится. Вот диво дивное!

И не хрипела уже Каурая, не шарахалась от мертвецов, лежащих по дорогам, и, хрипя да фыркая, проходила недалеко от волков. Звери не поворачивали даже своих морд, досыта напитавшись человечиной.

Кивал Алешка им, как старым знакомым:

– Всем нам работы хватит, подельщики. Не мешаем друг дружке, друг дружку не отталкиваем. Устанавливают комиссары свое царство – полетят еще с плеч головы!

Не расставался с лопатой пройдоха, похваляясь сноровкой, и играючи вырывал одну за другой ямы.

Монах, терзаясь людским несчастьем, сказал:

– Не могу есть еду, приносимую за нашу работу, – застревает в моем горле горький кусок.

И отказывался от еды, беря лишь немного хлеба, запивая его водой. И говорил с укоризной товарищу:

– Оставь им хоть немного из принесенного.

Алешка уплетал за обе щеки и рассуждал, прикидывая и посматривая:

– Не стоит нам уходить отсюда. Разве не видишь, непочатый край у нас с тобой работы!

Подходя же к новой деревне, к плачу там прислушиваясь, радовался:

– Валится еда нам, точно с неба!

6

Сделалась осень; задрожал возле костерка пройдоха. С завистью поглядывая на Каурую, сказал:

– Видно, теплая шкура у бестии. Не содрать ли ее на подстилку? В нее не зашиться?

И оборачивался к блаженному:

– Пора искать пристанище, неужто не отыщем сейчас пустой избы? Не погреем на печи застывшие кости? Или на юг подадимся – землица-то здесь вскоре станет каменной… И то, все меньше нам деревень попадается, в которых еще живые ползают, а что толку отпевать, хоронить покойничков без вознаграждения?

Монах сказал:

– Не добрались еще комиссары до северных монастырей. Не там ли ходит Господь со своими апостолами? Вот обрету слух – услышу тогда скрип посоха Его! Прозрею – увижу Его, странника!

Плут шептал горестно:

– Вовсе умом тронулся бедный монашек. Сбрендил от своих молитв. Что-то не слыхал я, грешный, о гуляющем Господе.

Обратился он с увещеваниями:

– Встречал я повсюду цыган, поденщиков, калек безногих-безруких, пьяниц, а также мнимых монахов и таких святош, которые кормят и себя, и других одними молитвами! Но вот что-то не попадались мне апостолы!

Монах ответил:

– Коли нет храмов, быть Ему на дорогах!

7

Пробирались они на Север.

Пошли навстречу леса, где росли лишь сырой ельник с осиной. Стучались путники в деревнях на ночлег – но никто в тех краях им дверь не распахивал, все хоронились за засовами, не было света в окнах.

– Странны места эти, – молвил плут товарищу. – Сам месяц сделался, словно разбойничий нож. Не пора нам назад заворачивать?

Монах же твердил:

– На Севере след Его. Повстречалась одна деревня, вся светилась огнями. Алешка-плут обрадовался:

– Хоть в одном месте жильем повеяло! Монах сказал:

– Пройдем ее! Недобрые это огни! Но припустил пройдоха к ближней избе, стучал в нетерпении – отворила им бабка.

– Ан, не впустишь, старая, хотя бы в хлев, в сараюшку, дерюгой не прикроешь усталых путников, не вынесешь пусть сухаря да ковш воды?

Бабка им кланялась:

– Ступайте в избу, милые, ждет вас лежанка да стол с угощением.

Плут еще больше обрадовался:

– Давно уже нас не встречали кровом да ужином. А то все в краях здешних закрывают ставни при нашем-то приближении. Тушат всякий огонь – лишь бы не прибились мы на ночлег.

Монах заупрямился:

– Пойдем отсюда в ночной лес. Вижу открытые двери, но не вижу икон на стенах. Недоброе дело без Божиих икон!

– Да что ты! – вскричал товарищ. – Готов я печку делить с самим чертом, лишь бы хоть раз в тепле выспаться. Меня с лежанки веревкой не вытянешь! Какое до молитв дело, когда потянуло ужином?

Монах сказал:

– Чую – будешь ты рад ночному лесу, благословишь бесприютную дорогу.

Позвала их вечерять старуха и выставила невиданный ужин – полные плошки мяса и кружки с вином. Когда она вышла, сказал монах:

– Не ешь того мяса, не пей вина. Плут взялся ругать товарища:

– Не у тебя живот прилип к самому хребту? А не готовились мы еще утром глодать осину, заедать ее кореньями?

Монах твердил:

– Уйдем, заночуем в лесу.

Возмутился плут:

– Вот-вот пометет метелью за окнами. Ешь, пей, да благодарствуй хозяюшку. Где ты найдешь еще мяса с вином?

Потянулся он к еде, но монах под стол выбросил мясо, вылил вино. Здесь и вернулась хозяйка:

– Все ли съели, выпили? Плут, злясь на спутника, сказал:

– Славно отужинали. А монах сказал:

– Не почитать на ночь Евангелие, не вспомнить само Писание?

Замахала старуха руками, затушила поспешно лучины, взялась уговаривать:

– Полезайте на печь, устали вы с дороги. А я здесь прикорну, на лавочке!

Легли они – плут захрапел. Но не спалось монаху. Вот кто-то ночью стукнул в окошко. Впустила старуха внучку. Стали они шепотком разговаривать:

– А что, бабушка, что, милая, спят наши овечки, посапывают?

– Спят, спят, внученька, не проснуться им от винца!

– А что, бабушка, готовы котлы и шкварни?

Старуха ответила:

– Зачем мне шкварни? Люблю пробавляться сырым мясцом, перегрызать сладки жилы зубами.

– Крепки, видно, твои зубы, бабушка, – с завистью сказала внучка.

– А это, милая, с человечьих жилок-прожилочек – будут от них зубы – кремни, как бывали еще у моего батюшки. От свежей-то крови с сырцом и румянец играет, и моложе делаешься…

И сказала бабушка, выпроваживая внучку:

– Ну, зови скорее едоков! Пусть несут с собой сковороды. Видно, крепко согрело вино овец. Я же приготовлю пока дровишек.

Как вышла старуха, монах плута разбудил да все тому рассказал. Застучали у пройдохи зубы. Вскочил проверять котлы да бадьи за печкою – и увидал повсюду человечину. Сделался плут полотном:

– Не сняли с меня шкуру комиссары, не повесили казачки, видно, лишь для того, чтоб ободрали меня волколаки! Ох, и ловко нас, грешных, отделают!

Ответил монах:

– Встанем по обе стороны двери. Войдет ведьма с вязанкой, бежать бросимся – а там и Каурая. Господь нас не оставит!

Вернулась старуха, толкнул ее плут на котлы с чанами:

– Ишь, чего удумала, проклятая. Зубы свои человечиной оттачивать!

Завопила ведьма, возгорелись огни по деревне – спешили уже гости к ужину. Отвязал плут Каурую, сам на нее вскочил и дождался товарища. И так закричал, поддавая пятками ее бока:

– Выручай, ленивая! Не тебя ль жалели до поры до времени?

Подгонял он лошадку, целовал ее холку. Монах же за спиною его читал молитвы.

8

Наутро попалась еще деревня: плут с монахом стучали в избы. Открыла одна старуха ветхую избенку. Плут набросился на старую:

– Нет ли у тебя кадок с человечиной? Не любишь свеженького сырца да студенька из человеческих косточек?

Зашамкала беззубая старуха:

– Мне помирать скоро, оттого и отворила безбоязненно. Мясо мое давно с костей слезло, немного вы его наскребете. Бояться мне нечего, жду не дождусь, когда предстану перед Христом!

В избе увидали они иконы. Шепнул монах:

– Здесь не будет подвоха. Спрашивал плут бабушку:

– Отчего у вас от путничков прячутся? На все засовы запираются?

Та поведала:

– Оттого мы пугливые, что не стало никакого житья от нечисти. И в спокойные времена бывало разное – с этой же войны вовсе лютуют оборотни. Мы на кладбище не ходим уже давно, а кто помрет, сбиваемся кучей и хороним быстро, с опаской. Только часто наутро могилы вырыты, покойники достаны – видно, что не звери пируют над ними! А сейчас и вовсе худо стало! Взялись ходить оборотни по деревням, врываются в избы, как волки в овчарню, – с недавних пор и к нам повадились… И заведено у злодеев – как постучат кому ночью в избу, знай, на следующую ночку и пожалуют! Поглядел на монаха плут:

– Не пора уносить ноги от здешних мест? Разве отыщется Бог посреди волколаков?

Монах его не слушал:

– Позови-ка всех, бабушка!

– Что ты надумал? – взъярился товарищ. – Ты ли не видел наполненные чаны? Не слышал, как клацают волколачьи зубы?

Отвечал монах:

– Негоже детей да вдов оставлять на съедение!

Побежала бабка звать народ, собрались стар и млад. Мужички здесь оказались хлипкими – кто без руки вернулся с войны, кто скрипел деревяшкой. Взвился плут:

– Не с ними пойдешь? Хороши будут помощники! Из трех молодцов едва соберем одного!

Монах спрашивал:

– К кому последней ночью стучались гости?

Вышла одна вдова. Наказал монах:

– Отправляйся нынче к соседям, а я в избе твоей заночую.

Не сдержался пройдоха:

– Куда же ты напрашиваешься? Не терпится пойти на холодец внучке да бабушке с родственничками? Да в уме ты, в полном здравии? Оставаться на верную гибель! Нет, такого я не выдержу, пойду запрягать Каурую. Подамся прочь, пока засветло!

Не слушал монах товарища, наказывал принести к себе все иконы и свечи. А сам направился в избу. Плут, увидав такое, бросил шапку оземь:

– Беги не беги, а суждено – везде подберет Костлявая! Однако, много одной молитвой сделаешь?

Подозвал он калек-мужичков:

– А что, сермяжные, не ставили вы на зверя капканы, не рыли ямы? Кто из вас на самого хозяина хаживал, загонял кабанов в западни? Несите-ка заступы! Не впервой мне разговаривать с землицей!

И тогда взялись покалеченные помогать. Плут возле порога избы, в которой молился монах, вырыл яму. Послал он баб за ветками и жердями, заложил ловушку досками, нащипал лучин, наготовил хворосту. А здесь и снег подоспел – заворошил ловушку.

9

Как свечерело, послышался в перелесочке вой. Воскликнул Алешка:

– То не гости долгожданные собираются отужинать?

Подал знак попрятавшимся мужикам. Сам же говаривал:

– Если бы верил я в поповские бредни, как мой несчастный монашек, искрестился бы весь, изошелся на причитания…

Улеглась метель, небо сделалось черным, и ждала приготовившаяся деревня. Послышался слабый шорох, хруст веток, и сказал себе Алешка:

– Точно, идут наши гости. Подскочили волколаки к избе. Такой вели между собой разговор:

– Вот уже сбились овцы в овчарне, давно на них наточены ножи. Не голодать нам зимой.

Пробежали по укрытой яме и принялись скрябать дверь. И достали топоры и ножи. Плут, видя их близко, слыша их дыхание, едва держался, чтоб не выдать себя зубами.

Открылась дверь – заскочили в избу охотнички; горели там свечи, сияли перед иконами лампадки, монах осенял себя крестом. Растерялись злодеи – свет ударил им по глазам, завопил тогда Алешка:

– Ну-ка, мужики, не медлите!

И бросился разбирать доски. От истошного его крика, от молитвы да креста волколаки подались назад, в кромешную темень – и повалились в яму. Вопил плут что есть мочи:

– Не мешкайте, засыпайте ветками, хворостом, зажигайте лучины, готовьте колы!

Отовсюду уже бежали с хворостом. Посветил плут зажженной лучиной и разглядел в западне косматых татей, а с ними знакомых бабку да внученьку. Он вскричал:

– Попалась добыча! Задумали откушать и приготовили уже чаны, а самих поймала землица себе на пропитание!

Многие узнали пойманных:

– Вот кто покойников поедал, выкапывая! Вот кто утаскивал детей да невинных девушек!

Загудел огонь, и страшно завыли оборотни. Монах же творил молитву. Крестились жители, говоря:

– Волки пропадают в огне, нелюдей поглощает земля!

Плут не унимался, со всех сторон подкладывая дровишки:

– То-то отменное нынче приготовится жаркое.

Поднялся над западней огненный столб. Налегали женщины на лопаты, засыпая яму, малые дети, помогая им, споро кидали земляные комья.

Бросились затем все к избавителям и плакали от счастья. И тащили им последнее в благодарность. Алешка взялся за любимое дело: в узлы засыпал картошку и редьку, не брезговал отрубями и мочеными яблоками:

– Все сгодится путничкам. Взялся он нагружать Каурую – кобыла упиралась и фыркала, плут же ее приветствовал:

– Что же ты, вражина, упрямишься? Посмотри на узлы – верный знак, что не пустим тебя под нож!

Так он мурлыкал. Монах, увидев это, укоризненно сказал:

– Негоже отбирать последнее у вдов, у детишек. Стоит нам о завтрашнем дне заботиться? Господь о нас позаботится!

Приказал взять лишь пару луковиц да немного пшена. И, благословив жителей, поспешил в дорогу. Мрачный товарищ, со вздохом послушавшись, едва его догонял. И сокрушаясь, грозил Каурой:

– Нечего тебе радостно помахивать ушами! Не ты ли останешься без шкуры, когда позабудет про нас Господь!

Глава IX

1

Зимой добрались они до Архангельска.

Шагал монах, опираясь на посох, развевались его длинные волосы, и было ему не зябко в ветхом платье, в развалившихся сапогах. Следом плут приплясывал от холода.

Праведный твердил:

– Не дошли досюда безбожники! Остались монастыри и скиты.

Плут обрадовался концу путешествия:

– Стоять здесь должны нетронутыми деревни, богатыми села.

Но попались им навстречу испуганные горожане и обращались к пришедшим:

– Куда вы явились – прямо к черту в лапы! Подстрелят вас комиссары, как многих наших попов уже подстрелили. Попадетесь на глаза самим чекистам – обтянуты их барабаны кожей служителей Божиих. То-то разгуливают по городу молодцы, сшибают кресты с церквушек и сбрасывают колокола. Так они забавляются, хвастаются – кто более убьет да замучит священников. Один бьет пятерых, а другой за десятерых принимается!

Плут воскликнул:

– А что, люди добрые, есть ли еще место, куда не добрались большевики? Есть хоть один медвежий угол, где бы не трепыхались их флаги?

Вздыхали жители Архангельска:

– Одно знаем – от двух морей до третьего – все ими занято, вот уже повсюду строят новое царство!

Вскричал плут монаху:

– Где же ты отыщешь теперь своих странничков? Не пора тебе скидывать платье, стаскивать крест? Подстригай-ка гриву! Готов я послужить брадобреем!

2

Монах не слушал товарища.

Взялся по северным деревням расхаживать, словно не замечая повсюду комиссарские флаги.

И взывал к народу:

– Ищите Господа! По всем дорогам смотрите следы Его, припадайте к самой земле – не слышно шагов, не слышно посошного скрипа? Напрягайте глаза свои – не Его скрывает вьюга за околицей, не Он ли к нам возвращается?

И еще взывал:

– Ночами прислушайтесь – не Господь ли в зябкую ночь пройдет мимо ваших окон? Сам постучит обогреться – ждите Его и отпирайте немедля!

И твердил повсюду, бесстрашный:

– Того примите, не мешкая, кто будет молить о помощи, взывать к милосердию, чьи раны будут гнойны и ужасны. Истинно, Он испытует!

Возвещал повсюду:

– Ходит Господь по дорогам!

3

Старухи плакали:

– Прячьтесь, вон уже рыскают чекистские отряды. Неровен час, схватят вас комиссары. Видано дело – по безбожной Руси не прятаться монаху! Жгут уже храмы, топчут кресты Господни и плюют в само небо. Видно, нет сюда ходу и Господу!

Отвечал монах:

– Где Ему быть, как не здесь в окаянные дни?

Пророчили странникам бывалые люди:

– Умываться вам своей кровью в подвалах, захрустят ваши косточки, когда вздернут вас палачи на дыбу. И слова более не молвите – вырвут калеными щипцами ваши языки. На архангельских заборах головы священников с выколотыми глазами, с вырванными языками давно красуются.

Не слышал монах тех пророчеств:

– Истинно, ходит Господь по дорогам!

4

И взывал:

– Ищите Его! Не в писке ли пичужки малой даст знать о Себе? Не в луче солнечном, пробившем тучи? Не в радуге распахнутой, зовущей в небеса, подобно лестнице к самому Престолу? В дни, когда жарко от близости адова пекла, когда затоптаны сами святыни, – близок Господь, как никогда не был близок!

А что плут?

Хватался Алешка за голову!

5

И взбунтовался:

– Надоело глотать мне дождь вместо пива! Дрожать невмоготу ночами под износившейся шинелью. Ох, и соскучился я по винцу, по набитому пузу! Где она, милая отрыжечка, где бурчание сытого брюха, в котором разговор ведут гороховый суп со свининою?

Монах вспоминал о колоколе. Плут на то отмахивался:

– Нет, брат! Сколько я ни мучился, сколько ни внимал твоему благочестию – видно, не втекать речке, извилистой и озорной, в застоялое озеро. Не летать звонкому жаворонку с ночной совой! Невыносимо мне слушать твои побасенки, когда строят мне глазки бабы и распускают в окошках косы сдобные девушки. Не в силах я поститься, когда пахнет жареной гусятиной. Вот-вот кабаки откроются, ибо куда без кабаков любой власти? Пришло комиссарово царство – но разве в нем бабенки повыведутся? Отменят там сладкую наливку? Исчезнут базары, где так много зевак, все готовых прохлопать своими ушами? Отчего же мне тогда тужить? Отчего хаживать за тобой?

6

Бросил он товарища, взялся за прежнее дело.

Война к тому времени кончилась, он на базар явился – там одни продавали последнее, другие покупали мелкое. Огорчился Алешка:

– Где же вы теперь, купчики, где лупоглазые кухарки с корзинами, полными всякой снеди? Где господа-баре? Что взять мне с нищих! Не у старух же вытаскивать гроши!

Но увидал торговцев-нэпманов с серебряными цепочками, с золотыми кольцами; щеголяли они в пиджаках, в сапогах, смазанных салом, их разодетые девки лузгали семечки. Отвешивали те торговцы крупу по крупинке нищему люду, крошили на мелкие кусочки сахарные головы – потекли слюнки у плута. Прибился к тем лавкам:

– Не дадите раненому солдату полизать хоть сахарной пыли?

Отмахивались новые богатеи:

– Какой ты раненый солдат? Солдаты покалеченные получают жалование. По приютам, по госпиталям их держит новая власть, дает им крупы и хлеба. Поди отсюда, пока не позвали милицию. Ступай, пока цел!

Загорелся плут:

– Ладно, новые хозяйчики! Отыскал безродных детишек и спрашивал беспризорников:

– Не хотите вечером отведать хлеба со свиными ножками? Петуха жареного не желаете с горячей картошкой?

Взвыли оборванцы:

– Как достать нам еды, дяденька? Злы нынче, голодны людишки, бьют смертным боем за прошлогодний снег, волосы выдергивают, самых малых из нас не жалеючи. Давно гнилье подбираем за лавками и рады семечной шелухе! Не теряют нынче даже чесночину с луковицей! И щепотки пшена не допросишься! Пробовали мы рыскать по пиджакам, проверять кошели – так нет! Нынче все научены – держат одну руку на поясе, а другую-то – за пазухой!

Плут обещал:

– Будет вам славный ужин. Достаньте-ка мне трехрядку!

Отпустив беспризорников, улегся под лавкой, накрылся шинелью и спал себе преспокойно.

Нашли его запыхавшиеся беспризорники:

– Вот тебе, дядя, гармоника. Поспешил тогда к богатым лавкам солдатик.

Заскакали его пальцы по кнопкам, завизжала гармошка:

– Играй, играй трехрядочка,

Играй да не замай.

Мою красну миленочку

Бойчее развлекай.

На него уставились торговцы, подошли их девки в шалях, в праздничных юбках, поглядеть на бедового гармониста. Но руки свои держали новые купчики – одну на поясе, другую за пазухой. Зорко вокруг поглядывали.

Играл плут, поводил плечами, приплясывал:

– Но молвила мне милая,

Хорошая така.

Не выйду я, пригожая,

За Ваньку-дурака.

Девки смеялись, все ближе протискиваясь, отвечая на его подмигивание раскрасневшимися щечками, заблестевшими глазками. Он же надрывался:

– Отчего я здесь умаялся,

Отчего я так пою.

Опустите хоть копеечку

В фуражечку мою.

Но, увидав, что собираются расходиться от такой частушки, взмолился:

– Милые вы мои слушатели! Раз не дождаться от вас ни поднесенного стаканчика, ни горсти семечек, хоть одним отблагодарите, господа-товарищи, – похлопайте на прощание! Слаще хлеба будут мне ваши хлопки. Не останусь голодным этой ночью, ежели услышу ваше признаньице!

Засмеялись новые купчики, богатые нэпманы:

– Ну, того дадим предостаточно. Отчего не постараться?

И взялись хлопать. Плут покрикивал:

– Громче, громче! Бойчее, господа-товарищи! Ох, не согреться мне от такого ленивого хлопанья, не накормлюсь на сегодняшнюю ночь, коли не подналяжете, не поднатужитесь!

Толпа взялась хлопать с новой силой. Кричал Алешка:

– Бойчее, бойчее благодарствуйте! Не наполнена еще фуражечка!

Беспризорники выскакивали в толпе то здесь, то там. Когда повеселели оборванцы, откланялся и Алешка:

– Ну, хватит. Сильно потрудили вы свои ладони – сыт и я буду сегодня вечером. Золотым дождем пролились ваши хлопки.

И, подхватив пустую фуражку, был таков.

Схватились за пояса хозяйчики, пошарили по карманам, полезли за пазухи – срезаны были пояса, пустыми остались карманы, как не бывало серебряных цепочек.

Пировал плут тем вечером с ворами, приговаривая:

– Думал я, перевели комиссары богатеев, выжгли каленым железом – ан, нет! Да разве когда сгинут жадные пузаны?

И смеялся над ротозеями.

7

Бойко торгуя мешочками со снадобьями от запоев и грыжи, в кабаке заметил он пьяного купчика – тот, сидя за столом, обливался слезами и бил себя в грудь. Спрашивал плут:

– Отчего ты плачешь? Тот отвечал:

– Задушил меня грех. Мне бы очиститься, да храмов нынче нет, церкви позакрыты. И попов на Руси не осталось – всех, видно, вывели.

Алешка отвечал, его похлопывая:

– И стало отчего печалиться? Да я тебя очищу лучше всякого попа. Тащи-ка сюда бутылочку!

Заказал грешник четвертинку, стали они ее распивать, следом еще одна поехала. Плут успевал приговаривать:

– Очищу тебя так, как ты ни разу еще не чистился – за мной поспевай, меня слушайся!

Из одного кабака побрели в другой – и там грешный водку заказывал, деньги давал на закусочку:

– Ну, когда очищусь?

– Эка, что захотел! – отвечал Алешка. – Сразу так не делается. Погоди еще маненечко!

Наутро проснулся грешник в одном исподнем в канаве – даже сапоги его были сняты. Кинулся на базар – там плут на гармошке наигрывал.

Алешка, как ни в чем не бывало, ему подмигивал:

– Сдержал я слово! Да ты, дядя, нынче чист полностью, даже сапоги твои заложены!

Завыл тот, набежала милиция. Нашлись и свидетели:

– Ловите, ловите того гармониста, за хлопки играющего – золотыми оказываются те хлопки. Оплачиваем своими слезами его частушки!

Щедро наградили его тумаками, угостили и прикладами и волокли на допрос:

– Будет тебе нынче праздник, как предстанешь перед Самим! Небо с овчинку тебе, вору, покажется!

Взмолился плут:

– Кто такой Сам, коли им так пугаете? Не в пору ли мне готовиться к смерти?

Ему отвечали, ссужая подзатыльниками:

– Суров наш начальник, грозен, он рассудит, как с тобой, вором, поступать по справедливости. Прикажет повесить – вздернем играючи. А, может, помилует – считай, родился ты тогда в рубашке.

Горько пожалел обманщик:

– Зря сбежал я от монаха! Один из чекистов сказал:

– Ты, вроде, на гармошечке наигрываешь? Любит наш комиссар гармошку. Был у него, сказывают, товарищ – бойкий гармонист – он по своему другу сильно сокрушается, слезы льет – сумеешь его разжалобить, может, тебя и помилует.

Привели пойманного в бывший господский дом, где проживал начальник. Алешка все расспрашивал:

– Скажите, каков он из себя? Не богатырского роста? А то возьмет одной ладонью, а другой и прихлопнет. Раздавит своими сапожищами, как давят запечных тараканов!

Караул на то только подсмеивался.

Совсем плут понурился, зная – не стоит шутить с комиссарами, не разбирают чекисты прибауток да россказней. И ввели тогда вора к Самому. Был грозный начальник вовсе маленького роста, щеголял в кожаной тужурке, в папахе, с шашкою. Алешку к нему подталкивали: «Вот каков он, Телентий Иванович! Трепещи, в ноги кланяйся!»

Плут же несказанно обрадовался. Бросился обманщик к тому комиссару и так вопил во все горло:

– Жив, жив дружок мой ласковый, потерянный товарищ!

Зашумели чекисты:

– Как он смеет обнимать начальника? Сам же Теля, позабыв важность, спешил навстречу, полились его восторженные слезы. Плут, обнимая дружка, так раздумывал: «Далеко залетел мой помощник! Видно, большая нынче потребность в дураках!» И наказывал Теля караулу:

– Поднесите водки с закуской да оставьте нас с товарищем!

Остались они вдвоем, взялись попивать. Позавидовал Алешка глупому:

– Видно по тебе – сладка комиссарская власть! Ан, не выпишешь и мне мандата? Не справишь, Теля, справочку? Хочу и я покомиссарствовать. Набрала новая власть себе дураков, отчего ей не взять и пересмешников?

Велел дурак ни в чем другу своему не отказывать. Тотчас повели плута по складам, выискивая ему сапоги с тужуркой да фуражку со звездою.

8

Явился новый комиссар в глухую деревню.

Набежали мужики и бабы:

– Кто ты? Откуда?

– А то не видите? Встречайте, лапотные, свою власть! Подавайте избу с полатями да кринку молока, да чашку сметаны!

Проводили его в лучшую избу – были там полати с овчиной, поставили кринки с молоком и сметаной. Макал плут хлеб в те кринки, текла по щекам сметана, растянулся он на полатях: «Славно на Руси комиссарствовать».

И захрапел.

Но не долго пришлось ему пробавляться сном. Явились наутро жители, прилепились, как репейники:

– Ты, мил человек, новая власть, давай, налаживай нам жизнь! Опостылело нам прежнее житье при царях, помещиках. Хотим немедля счастья!

Плут сказал, почесав в затылке:

– Вот вам указ – пусть будут общими козы с коровами, овцы с баранами, плетни с огородами, горшки да ухваты, печи да погреба. Свезите-ка во двор моей избы все имущество!

И вновь повалился на полати, взялся чавкать сметаной.

Заголосили бабы – с каждой тряпкой горестно было им прощаться. Однако мужья на них цыкнули:

– Полно жалеть ломаные лавки! Полно печалиться о пустых горшках!

Взялись свозить во двор добро – дня не прошло, навели коров, пинками подгоняли упрямых коз, гнали блеющих овец, волокли собак и кошек и несли жалкие пожитки, отбиваясь от безутешных жен. Сложив и пригнав все, звали плута. И так сказали:

– Вот, все собрали, как велено. Но что-то не чуем счастья!

Алешка не долго думал:

– Тащите теперь в общий котел все, что полезет в рот, – муку ли, хлеба или меда – сообща вам добром владеть, сообща и питаться будете.

Еще громче завыли бабы. На них мужья крикнули:

– Делайте, дуры, что велено. И взялись скрести по сусекам, бросились по погребам, по амбарам, и то, что не вымела война, вымели. Развели во дворе костер и выставили преогромный котел. Собрались возле того котла с ложками.

Когда каша кончилась, бросились к начальнику, приставали да спрашивали:

– Что-то к нам не пожаловало счастье! Чего еще, может, надобно?

Алешка, оторванный от кринок, взъярился:

– Вот вам третье поручение. С этого дня объявляю всех ваших баб общими – кто захочет, может сходиться с каждой. Какое без баб полное счастье? Веди-ка жен во двор!

Тогда одни закричали:

– Правильно!

Другие сильно тому воспротивились. Поднялся по всей деревне бабский крик. Многие мужья, опечалясь, успокаивали своих жен:

– Вот на сей раз обещал комиссар полное счастье!

Привели баб и девок и приступили делить. Сделались шум да гомон между самими мужиками – никто не хотел рябую да старую, но все пожелали румяных и грудастых. Озлобились спорщики и были готовы, засучив рукава, схватиться стенка на стенку. Их плут успокоил, сдвинув набок фуражку, оправляя гимнастерку, подкручивая усы:

– Сам я займусь распределением.

Тотчас сунулся к бабам Алешка, схватился выбирать себе лебедушку. Взревели тогда немногие верные мужья:

– Что же это, братцы, за счастье, коли отдадим своих жен и дочерей косорылым соседям?

Те же, у кого были сварливые бабы, дружно отвечали:

– Отчего нам при новой власти женушками вашими не попользоваться? А вы забирайте наших – отдаем их с радостью.

Плут тем временем лез под женские юбки. Схватились верные мужья за колья:

– Не надобно нам такого счастья. Хотим в прежнем горе пребывать с любимыми женушками.

Вопили и те, кто не прочь был подвалиться к соседской жене:

– Делайте то, что новая власть приказывает! Насладились мы общим добром, поели из котла каши – подавай-ка теперь девок, как по справедливости.

Разодрались мужики, котел опрокинули, распугали овец с коровами. Бабы, кривые да кособокие, разозлившись, тягали за волосья своих мужей:

– Покажем вам, как подсовывать нас соседским кобелям.

Все в кровь дрались, валтузили друг дружку. И запустили красных петухов под многие крыши – полыхнула вся деревня, занялась и сгорела.

Горя мало было Алешке! Хохотал он над глупостью. Сам же только чуть подпалил себе усы!

Ласково встретил Теля вернувшегося, вновь наказал нести питье и всякую снедь.

Притащили им в запотевших графинах водки, копченой, соленой рыбы и готов был поросенок с гречневой кашей.

Пировал плут в ту годину, когда жмыхом питались по деревням да селам, когда пухли повсюду от голода – за обе щеки уписывал поросенка. Да взялся вспоминать:

– Помнишь, бывало, Теля, мы с тобою хаживали по дорогам с Сивкою, раскидывали балаганчик? Сладко елось, пилось, сладко спалось нам на кроватях да сеновалах!

Теля тому поддакивал. Продолжал Алешка:

– Славные песни пели с тобой, товарищ! Ах, сколько сапог пришлось истоптать, сколько дождей мочило наши головы… Ах, Теля, сладостно было нам с тобою странствовать.

И тому Теля-комиссар поддакивал. От сытой еды и водки распалившись, вовсе плут расчувствовался:

– Ах, верный дружка! Не бросить тебе шашку? Не расстаться со своею кожанкой? Вновь раскинем балаганчик, добра на тебе будет медвежья шкура! На Петрушку напялим «буденновку», вышьем ему красные галуны.

Мычал Теля от радости.

А чекисты, дежурившие за дверьми, услышав такие речи, сильно испугались. Когда отправился плут отдыхать на господских кроватях, на барских перинах – подскочили к нему с опаской:

– Об одном просим тебя, товарищ! Не уводи с собой комиссара!

Спрашивал хмельной Алешка:

– Отчего по глупому сохнете? Али не видите? Дружка-то мой – юродивый. Зачем взяли над собой дурака начальствовать?

Отвечали ему честно:

– Нет лучше нам начальника. Славно дураку прислуживать. Нужны ему лишь тужурочка, шашка со шпорами, да каракулевая папаха. С тех пор, как его над собой поставили, течет наша жизнь как по маслу!

Похвалил плут:

– Впрямь, есть разумность в ваших словах. Ни при ком не живется так легко и вольготно, как при истинном дураке! Мудро вы устроили. Нет, не уведу я вашего начальника. Ложитесь спать спокойно. Что наболтал я по пьяной голове, то утром улетучится! Хорош комиссар ваш в тужурочке, с шашкой, со шпорами! К лицу ему папаха!

Обрадовались чекисты:

– Уж мы в долгу не останемся!

– Нет, благодарствуйте! – отвечал плут поспешно. – Знаю, знаю ваш долг. Уже одним услугу окажете, коли больше не повстречаемся!

И, выспавшись, был таков.

Глава X

1

А монах, обессилев ходить, опустился на обочину. Отросла его борода, разметались длинные волосы, и крест потемнел от дождей и снега. Пуста была его сума.

Люди, проходя и проезжая, удивлялись:

– Как не страшится чернец показываться в монашьем одеянии. Как не боится безбожной власти!

И замечали с жалостью:

– До чего ветха и истрепанна его одежда. Ноги его черны от пыли и запеклись на них раны. Страшно лицо, и сам он худ безмерно, видно, познал голод.

Спешили по той дороге мать с малым ребятеночком. Надвигалась гроза, гром наборматывал за лесом. Закричал сын, показав на сидящего:

– Вот кто там сидит, мамка? Что за человек? Есть у него изба, или польет его дождь, до нитки промочит?

Отвечала мамка:

– Всех монахов на Руси повывели, видать, остался последний. Горек удел бездомного – нет ни кельи у странника, ни пусть даже прохудившейся избы! Все носит с собой в суме. Пьет из болотной лужи, питается кореньями, несчастный и нагой! Замерзать ему на дороге, знать нужду – не всякий теперь отпустит хлеба монаху, не всякий впустит под крышу. Нет нынче жизни тому, кто бездомен!

Сказав так, торопила сына к домашним стенам, к теплой печи, ибо деревня была уже недалеко.

2

Когда монах проходил ту деревню, он завернул к избе, где жила женщина.

Вынесла она ему сухарей, налила молока. Сын стоял рядом с матерью, таращясь на калику. Сказал монах, насытившись, тому мальчишечке:

– Права твоя мать, сердцем сказала великую тайну. Горе тому, кто без дома останется, кого подхватит дорожный ветер.

Мальчишка ответил:

– Мне тебя, бездомного, жаль. Засмеялся монах:

– Дом мой не согреть одною печкой, и крыша его настолько обширна, что случаются в ней прорехи… И настолько широк дом мой, что и стен его не видать, но есть и они.

Спросил малый:

– Неужто, можно дойти до края такого? Отвечал:

– Ты же доходишь до порога избы! Сказал мальчишечка:

– Боюсь я твоего дома – больно велик. Воскликнул монах:

– Разве истинно велик и он? Нет, хоть и год идти до порога, и прорехи в его крыше, и дождь и град сыпятся в те прорехи – есть дома более обширные у Отца нашего! В малых домах проживаем мы с тобой, в тесных пристроечках.

И, поклонившись матери и ее сынку, пошел далее.

3

Болела в одной деревне девочка – уже готовились колотить ей домовину. Монах вошел в избу и стал читать над нею молитвы. На третий день она выздоровела. Родители со слезами бросились ему в ноги, пытались целовать руки:

– Спаситель наш! Врач исцеляющий! Чудо! Чудо!

Обронил тогда с горечью:

– Не смейтесь надо мною, неумелым подмастерьем.

4

Один безбожник взялся над ним издеваться:

– Скажи, бродяжка, многих ты вылечивал своими присказками?

Ответил калика смиренно:

– Больше знал смертей, чем поднявшихся жизней.

– А что, – надсмехался безбожник, – скажи, видел ли когда-нибудь душу, вылетающую и трепещущую над человеком?

– Нет! – отвечал. – Я и совесть-то видывал не у всех!

5

В одном селе распоясались богоборцы. Набросились на бродячего монаха с колами, с дубинами и поливали руганью:

– А не забить нам его, как забивают скотину? Не пустить кровь, как пускают поросенку? Несите сюда ножи, будем потрошить монашка.

Заставляли и своих малых детей бросаться землей и камнями. Молча отряхал он попадавшую землю, не уворачивался от камней. Сокрушались безбожники:

– Жаль, развалили мы колокольню – а то заболтался бы монашек заместо колокола. Звонили бы, дергая за высунутый язык, утреню и вечерню.

Нашелся один совестливый мужик, нагнал калику за околицей и совал хлеб, вздыхая да оглядываясь:

– Все повернулось на Руси. Воры, убивцы отпущены из тюрем, благочестивые христиане сидят заместо преступников. Тебя еще здесь ласково приветили – не опустили свои дубины, хоть и подняли, не воткнули ножи, хоть и натачивали. У нас еще не истинные безбожники. Впереди город, где чекисты лютуют, командуют. Посадят тебя там на кол, лишь увидят монашью одежду. Кожу снимут, лишь разглядят крест. Прячься! Ждет тебя там верная погибель! Ответил гонимый:

– Видел ли ты, чтоб мертвецы причиняли живущему вред? Не Христос ли сказал – никогда не выйти мертвецам из своих гробов – для того надобно заново родиться!

И направился в город.

6

Чекисты не хотели его хватать:

– Не сажаем мы сумасшедших. Не обижаем юродивых. Скинь только свою монашью одежду да проваливай! Нам иных дел хватает с врагами народа, с бывшими барами.

Отвечал монах чекистам:

– Не одежда это, а сама моя кожа. Не могу содрать сам с себя кожу, что я без кожи?

Обозлились:

– Крест стаскивай!

– Крест мой есть жизнь, что я без жизни? Тело бездыханное!

Принялись увещевать его, образумливать:

– Погляди, какое время на дворе. Повсюду пробиваются ростки новые – строим иную жизнь. Поистине, убогий ты, слепой – протри глаза навстречу нашему солнцу. Вскоре не будет нужно рая на небесах – все на земле сбудется! Другой перед тобою народ!

Монах вскричал тогда:

– Вся печаль моя о народе таком! Все мои слезы!

7

Сорвали тогда с него крест, втолкнули в «теплушку» – и столько туда несчастных узников втиснули, что не могли опуститься стоящие. Тронулся поезд, заскрипели колеса. Закричали многие:

– Везут нас на погибель. И задыхались осужденные, но падать было некуда – стояли мертвые вместе с живыми. Смешались день и ночь, взялся стоять в том вагоне непереносимый дух. Прижимались к монаху мертвецы, оскалив синие рты, он же молился, стиснутый самой смертью. Те, кто был еще жив в вагоне, посходили с ума – пели, смеялись, сами с собой разговаривали.

Проникал уже в щели северный холод и завыл ветер.

Когда остановился поезд, распахнули двери охранники, принялись выгружать мертвые тела и удивились живым.

Погнали выживших по лесам, по болотам – брели они, кровеня ноги о камни, подгоняли их холод и выстрелы. Тех, кто падал, загрызали свирепые псы. Охранники смеялись, показывая на кости по сторонам дороги:

– Вот истинные счастливчики. Не увидят того, что придется вам увидеть.

И работали плетьми, обещая:

– Вагоны вам раем покажутся. Привели оставшихся на острова к монастырским стенам. Охранники сказали монаху:

– Вагон тебя не взял, дорога не убила – а как запоешь, монашек, когда отведем тебя к самому шутнику – Хозяину? Неужто выдержишь его самого?

И был приведен он в подвалы; пол там был залит как бы водою. Вступил монах в ту воду и понял – не вода то, а кровь. Смеялся сам Хозяин, поглядывая на монаха, поигрывая плеткой – была плетка сделана из человеческой кости и обвита железными обручами. На конце ремня висела гирька – ею так комиссар наловчился бить узников, что с одного удара вышибал дух – то был великий шутник!

Начал он:

– Ты, гость дорогой, видно, голоден? Давно скоромным не лакомился? Я гостю рад, хорошо его потчую. Принесут нам сейчас парной телятинки.

Вынесли тогда охранники в корыте еще дымящееся мясо. Шутник-комиссар молвил:

– Будет тебе сейчас и монастырское вино. И зачерпнул кружку крови. Спросил он, как бы удивляясь:

– Что же не ешь, не пьешь, али сыт? Обижаешь меня, хозяина. Я-то сырятинкой потчуюсь с удовольствием.

Сказав, отрезал острым ножом кусок человечины и жевал, подмигивая монаху. И запивал из кружки человеческой кровью.

Поев, попив, хлопнул комиссар в ладоши:

– Видно, гость сыт. Хорошо – не сыграем ли тогда в шахматы? Славные у меня шахматы, из кости точеные. Ан, не полюбуешься?

И на то гость не ответил. Хозяин догадался:

– Видно, ты с дороги не выспался? Отведите-ка его в палаты, приготовленные для гостей – пусть отогреется.

Схватили монаха, поволокли в келью, где стояла печь, и, привязав к той печи, накидали в нее дров и запалили. Как только взялся потрескивать огонь, попрощались:

– Нынче выспишься на жаркой перине!

Готовился монах крепко заснуть – но пошел дождь, вода потекла ручьями с потолка и со стен – так и не смог огонь в печи наладиться.

Утром мучители удивились:

– Видно, монах, тебе сам Бог помогает. Готовься к новой встрече.

Вновь привели его к Хозяину. Ласково встречал шутник монаха.

– Как почивал, гость дорогой, сладко ли нежился? Не душно было тебе, сердечному?

И наказал охранникам:

– Видно, гость смаялся с духоты. Отведите его в прохладное место, пусть теперь понежится в холодке.

Подхватили дорогого гостя, сволокли в глубокие погреба – там, на крючьях, подобно замороженным тушам, покачивались заиндевелые покойники. На оставшийся крюк подвесили за ребро монаха – и оставили покачиваться.

Явившись за узником на следующий день, удивленные, вскричали:

– Чем мы только не угощали, не потчевали странника – он же словно каменный. Нет у него нутра, не чувствует боли!

Взялся один охранник ножом водить по монашьей спине, намереваясь отрезать лоскут кожи:

– Быть не может, чтобы не заплакал монах, когда пласт его кожи отворю себе на ремень. От этого самые терпеливые заходятся криком.

Но схватил его за руку товарищ:

– Сам Хозяин гостя обихаживает. Он волен на шутки-забавы. А ну на тебя осерчает – верно, тогда не помилует!

Охранник при одном упоминании о Хозяине поспешно нож складывал – и поспешил донести комиссару о чуде. Его товарищ, отводя глаза от монаха, укрыл того шинелью. И сказал:

– Видно, ты каменный, раз сам Хозяин не мог из тебя ни слезинки выбить – а он мастер великий на проделки.

А монах заплакал.

Спросил удивленный охранник:

– Почему, когда накрыл я тебя шинелью, потекли твои слезы?

Впервые разжал измученный губы:

– Тому плачу, что посреди пекла у слуги самого сатаны сердце дрогнуло. Укрыл меня, пожалел приговоренного. Коли в звере пробудился Господь, воцарится ли ад, восторжествует?!

8

Вскричал шутник, увидев дорогого гостя:

– Быть не может того! – И сам себя ущипывал. Убедившись, что странничек жив, воскликнул:

– Таков обычай – на первый день гостя ублажай, на второй потчуй, на третий не скупись, но если дальше загостился, указывай на дверь, собирай в дорожку! Не хочешь попрощаться с Хозяином, не скажешь ему доброго слова?

Монах тогда и ответил:

– Думал я за всю свою жизнь отмолить перед Господом тысячу грешников. Однако обуян был гордыней – как начались по Руси убийства, думал – хоть сотню отмолить! А как походил по земле – дал обет отмолить хоть десяточек! И до того дня, как увидал тебя, уверен был – если Господь даст мне силы да жизни до ста лет – с утра до вечера буду отмаливать пятерых безбожников. Теперь же вижу – до скончания жизни столетней хватит мне одного лишь тебя отмаливать, не преклонив головы даже на сон малый! И то боюсь – успею ли!

Хозяин расхохотался и наказывал:

– То, что у меня гостил – еще присказка. Сказка будет впереди сказываться. А для того, чтобы не забывал меня, оставлю тебе подарочек на память.

И приложили к груди монаха раскаленный крест. Он кричал:

– Ах, спасибо тебе, хозяин! Поистине, драгоценен подарок твой. До самой смерти не снять теперь его с моей груди!

На дорогу отсыпали гостю плетей – струилась кровь со спины и свисала кожа клочьями. Монах же кричал:

– Дороже всего будет мне комиссаров подарок!

И горел крест на его груди. Кричал он:

– Чую, чую огонь Господень!

9

По лесам, по болотам в тех краях прорывался канал к самому морю, гудела стройка на многие версты и высились повсюду горы выкопанной земли. На самое дно котлована загнали монаха:

– Поработай-ка на общую пользу ты, отъевшийся в монастыре, измучившийся от безделья! То-то, покопай землю, может, доберешься до ада.

Отвечал монах мучителям:

– Давно я уже добрался до самой преисподней!

10

Слух прошел – приедет на стройку большой начальник, знатный комиссар. Узнав о его приближении, забегали по лагерям охранники, наказывали каторжным:

– Сведут вас в баню, выдадут новую одежду, покормят да обогреют. Вы же улыбайтесь да радуйтесь! А не послушаете, броситесь с жалобами – изведем, замучаем, съедим заживо.

И еще, торопясь, наказывали:

– Вырывайте быстрее глубокие ямы, закапывайте мертвый народ, валяющийся без погребения.

Бросились копать могилы, но столь было много мертвого народа, что не успевали свозить – тогда положили доски на скрюченные тела, забросали их ветками.

Приехал начальник, пошел он по тем доскам и поморщился:

– Что за духом у вас припахивает? Отвечали ему:

– Столько мы ловим рыбы, что не успевают съедать каторжные, объелись ею собаки, вот и приходится выкидывать.

Увидал тогда главный комиссар накиданные ветки:

– Что у вас повсюду ветки накиданы?

– То цветники спрятаны от северного ветра!

Взялся тогда начальник рассматривать узников, все поверху канала похаживал, приглядывался. Каторжные наклоняли головы – монах головы не опускал. Наказал начальник:

– Приведите того, кто не отводит своих глаз. Кто он, откуда попал сюда?

Охранники ответили:

– Монах здесь на перевоспитании. Подвели монаха, спросил московский комиссар:

– Всем ли ты доволен, бывший служитель? Кормят, поят здесь, чай, не хуже, чем в твоем монастыре?

Монах молвил:

– Как не быть мне довольным? Не на всякого крест такой взваливает Господь!

Начальник воскликнул:

– Ах ты, рабья душа, все о своем поешь! Отправят тебя в вечные снега, в подземные шахты. Неужто и там запоешь про Господа? За северные ночи, за лютые морозы возблагодаришь своего Бога?

Монах сказал:

– Тому, кто носит ад с собою, не будет сна и в царских палатах!

– Ах, ты, упрямая башка! – закричал начальник. – На краю своей могилы еще и упрямишься. Видно, дурь твоя на северном ветру еще не выветрилась, камни соловецкие тебя ничему не научили!

Не стал смотреть на котлованы, отправился прочь с канала и шагал все по настланным досочкам – хрустели под ним каторжные кости. К монаху подбежала охрана. Скрутили его и обещали:

– Жить тебе чуть более минуты! А ну, тащите мешок да веревки, окунем его в само Белое море, пусть там рыбы помогут нести крест Господень!

И, нещадно избивая, поволокли его к лагерному начальнику. Огорчился тот, поглядев на обреченного. Начальника спрашивали:

– Что запечалился? Не жалеешь ли классового врага?

Начальник ответил:

– Оттого я загрустил, мои товарищи, что не ведаю, какую и казнь выдумать проклятому монаху! Надо такую отчебучить, какой еще на свете не было, какую еще никто не выкидывал – а так, все ему будет мало!

И наказал:

– Кто придумает монаху такую казнь – тому будет ведро водки, награжу того деньгами.

Напряглись охранники готовить смерть, какой еще не было. Ломали головы и бродили понурые, не могли придумать и к вечеру. Монах же, связанный, ждал. Распалился начальник и призывал охотников среди самих каторжных:

– Кто окажется самый умелец на выдумку и то сотворит, чего мы раньше не видывали, получит свободу!

Вызвались насильники, убийцы да палачи, прославившиеся еще при царях. Один из них играючи выдавливал жертвам глаза, другой любил отрезать пальцы, размалывать косточки, третий ловко снимал с несчастных кожу. Взялись воры умствовать – комиссар же на их подсказки лишь отмахивался да смеялся над бывалыми ворами, гнал их прочь:

– Какие вы душегубы, каторжники, если не сумели ничего нового выдумать? Все лишь игры, забавы и шалости. Тем нас не удивишь, то нами уже делано!

Пошли те не солоно хлебавши, он им вдогонку покрикивал:

– Сосуны вы еще, в деле несмышленыши! Видно вам, ноздри драные, у нас, у чекистов, надобно поучиться! Не мы ли кресты жгли на спинах монашьих, не мы забивали колы им в глотки, наливали до краев мочой ненасытные их утробы? Не мы ли их за пятки подвешивали, лошадьми разрывали, на веревках растягивали? Не наши забавы топить монахами печи, наполнять ведра их вырванными глазами, кормить собак их отрезанными языками? Идите от греха, пока не погнал я вас плетью!..

И сказал начальник монаху:

– Жить тебе ровно до той поры, пока не удумаю казнь, какой еще не бывало.

Охранник, отведя монаха в лагерные подвалы, в каменные мешки, пробурчал одно:

– Видно, судьба тебе остаться живым!

Глава XI

1

А пройдоха в те годы забыл о товарище.

Подвернув ногу, прихрамывая, рассказывал по базарам и рынкам о своих страданиях, да так жалобно, что не одна кухарка пускала слезу, не одна девица, принимаясь вздыхать, опускала в фуражку ассигнации, а то и зазывала, жалостливая, к себе пригожего мужика.

Однажды, когда собрал Алешка толпу и просил пожалеть покалеченного, один из прохожих, протиснувшись, вдруг спрашивал:

– А не тебя, мил человек, встречал я на вокзале Киевском? Не ты так управлялся там с картишками? Ловко убегал от обманутых торговцев, знатно перебирал вот этими ногами, мчал, словно ветер, прихватив под мышкой костыль?

На то, не изменившись в лице, вскричал Алешка:

– Точно так, ваше благородие! То-то попадался я вам, когда были вы важным господином, с тросточкой… Сиял мундир ваш, сверкали золотые погончики!

Смутился тот, отступая, бормотал, отнекивался:

– Да что ты мелешь такое, поганый дурень, что несешь – разве был я когда благородием? Самый я что ни на есть трудящийся!

Кричал вслед напуганному Алешка:

– Не иначе, вышла ошибочка! Сочинил он и спел частушку:

– Богачи вы богачи,

Аржаная каша.

Поколейте, богачи,

Будет воля наша…

Себе под нос заметил:

– Нынче можно быть вором лапотным, кабацким прощелыгой, неприкаянным гулякой. Спас Господь – не уродился я царским сыном!

Вновь отправился он за Веселией!

2

Бродил по деревням да селам, но куда ни совался, куда ни наведывался – видел одно: голод да заколоченные избы. Редко когда перепадал ему ржаной сухарь. Сокрушался Алешка:

– Рановато комиссары трубили о рае земном – то-то не сыскать и г…на по нынешней Руси!

Заглянув в одну деревню и мечтая об отрубях, увидал небывалое зрелище: повсюду там стояли столы да лавки, на столах дымились жареные курочки, свинина с телятиной. Ущипнул себя за ухо плут, укусил за палец, не в силах поверить. Ломал он голову, как присесть к тем столам. Однако с удивлением рассмотрел – лица сидящих мужиков были угрюмы и заплаканы. Плут спросил:

– Скажите, мужички, отчего ваша тоска при таком изобилии? Если то поминки – никогда не встречал я таких обильных поминок. Не святой помер, не преставился угодник? А, может, видный безбожник приказал справить по себе угощение?

Отмахнулись безутешные мужики:

– Никто у нас пока не помер. Все, слава богу, живы.

И при этом многие плакали. Возле лавок на животах лежали объевшиеся псы. Не мог больше сдержаться Алешка:

– Угостите странничка! Ему отвечали:

– Нам все равно – присаживайся.

Набросился тот на еду и захрустел бараньими косточками, уписывал свининку, сопел так, что мужики на него оглядывались.

Глотал в три горла плут, не пережевывая, едва переводя дух, пододвигая к себе все новые миски. Ополовинив бутыль самогона, решил странник:

– Коль нет покойника, отчего не порадоваться мне такому обеду?

Откашлялся и готовился уже вытащить гармошку. Замахали руками скорбящие мужики, завопили бабы:

– Что же ты, сукин сын, не видишь, как капают наши слезы? Убирайся, покуда цел, окаянный насмешник, – ишь, вылупился на людское горе, оскалил свою пасть.

Плут удивился:

– Мужички гостеприимные, поведайте, в чем ваше горе? Отчего плачете, поедая жареных поросят, запивая пивом телятину? Правду молвлю – сколько нынче ни бродил по Руси, нигде не встречал такого изобилия, попадались мне одни ломаные плетни, прошлогодняя солома! Неужто права комиссарская власть – есть-таки земной рай?!

Ответили ему:

– Слушай, бестолковщина. Да разве можно когда у нас на Руси едать в три горла от радости? От великого горя мы объедаемся, в большой печали выкатили последние бочки. Пройди по нашим дворам, по хлевам и сараям – не встретишь уже ни одной скотинки, нет никого, кроме мышей и кошек, кроме брехливых псов. Все нами заколото, зарезано, последних кур бабы дожаривают, последних утиц нам скармливают. Как узнали мы – забирают всю живность комиссары в колхозные хлева – решили – лучше съесть нажитое добро, чем отдать начальникам. Вот и объедаемся! Не вкушать нам так больше в жизни, не пивать так пива!

И продолжали мужики из последних сил заглатывать куски. У многих были уже навыкате глаза. Приносили им зареванные девки все новые кушанья. Ели они и, плача, приговаривали:

– Комиссаров не обманешь – коль спрячем что, все равно ими отыщется, так уж лучше один разок досыта нагуляться!

Завыл тогда и Алешка. Его спросили:

– Отчего ты, глупой, льешь слезы? Тебе-то что, беспорточному? Ешь и радуйся!

Покаялся плут:

– Всех я дурю, обманываю, но есть то, что и мне обмануть никак невозможно!

– Что же это?

Похлопал Алешка по своему набитому животу:

– Вот что неподкупнее всех комиссаров! Как ни дури его, ни уговаривай, нынче успокоившись, назавтра уже погонит меня на пропитание! Его-то не обмануть, не усовестить… И не набить впрок!

Так, уставившись на столы, ломящиеся от угощения, не в силах больше проглотить ни кусочка, ревел белугой.

3

Монах в то время оказался заживо погребен в черной яме – примерзал он к стенам, покрывался инеем. Вода при дождях доходила до горла узника. В том каменном мешке даже крысы бегать не отваживались. Охранники наклонялись иногда над ямой:

– Сидеть тебе здесь до самого коммунизма!

От цинги шатались зубы монаха, пухли десны – но не слышно было от него ни стона, ни жалобы.

Один охранник слюбопытничал:

– О чем, монашек, думаешь? Что утаиваешь?

Монах отвечал:

– Не за телом моим немощным поставили тебя приглядывать? Карауль живот мой, но не душу! Душа – не забота тюремщиков. Ей разве прикажешь остаться подле костей?

4

А плуту на базаре повстречался торговец, поклявшийся бочонок пива выставить тому, кто скажет – что дороже всего на свете.

Собралась возле бочонка толпа. Выбрался из нее покалеченный красноармеец:

– Самое дорогое на свете – счастье простого люда! Не пожалел я самого себя ради этого счастья. Вот пробита голова, и нога прострелена, от руки осталась культя. Не дорога заплачена цена?

Вмешался тогда один нищий:

– А по мне, быть безногим, безруким, были бы великие деньги! Как большевики за счастье не сманивают, нет ничего дороже золотишка. На том земля держалась и держится!

Засмеявшись, Алешка сказал:

– Ну, это вопрос не заковыристый. Откупорьте бочонок – покажу вещь самую дорогую, дороже ее ничего нет!

– Где?

– Да вот, у меня за пазухой. Стали его спрашивать:

– Какая она? Большая или малая? Плут ответил:

– Лучше, если много ее, но и малая часть плоха не будет. Но, поистине, чем ее меньше, тем она дороже. Отдадут за эту вещь все монеты, все драгоценности. Готовы отдать за нее и великие дела! На ней до конца землица и держится!

– Что же это? Показывай! – закричали нетерпеливые.

Полез Алешка за пазуху и вытащил краюху хлеба:

– Вот за что готовы отдать сокровища. Видывал я – и душу за это отдавали без жалости!

Все радостно кинулись к бочонку, поддакивая вслед за плутом:

– Правда твоя! Нет ничего дороже того, что носишь ты за пазухой!

И полилось пиво в истосковавшиеся глотки.

5

Монаху в глубокую яму тюремщики бросили заплесневелый сухарь. Один сказал другому:

– Посмотрим, как вопьется в него. Будет грызть цинготными зубами, выпадут и последние.

Монах к подачке не притронулся. Тогда сказал один охранник другому:

– Никак оставил бренный мир монашек и воспарил, как грозился? Не может быть такого, чтоб не набросился на еду. Пошевели-ка его палкой!

Опустили в яму палку и ткнули сидящего. Из темноты, из тюремного смрада ответил яростно:

– Коли хлебом единым питался бы человек, возликовал бы Рогатый!

Ему кричали сверху:

– Жри – не ровен час, подохнешь! Был непреклонен упрямец:

– Жив, жив иным человече!

6

Пока сидел праведник, Алешка-плут все колесом ходил! Был он уже ражим мужиком, и хоть волосы и курчавились, проглядывала уже на голове лысина, прятал он улыбку в рыжие усы, хмельные глаза его на все глядели с прищуром.

Прибыв в один город, удивился пройдоха песням да пляскам. И спрашивал кабацких завсегдатаев:

– Что у вас за веселье играется? Как ни иду по улицам, слышу частушки, как ни пройду площадь – заливаются гармоники!

Ему ответили:

– Ты что, не знаешь о том, что сама наша власть наказывает? Решено повсюду высушить слезы, хватит, наплакались! Идем к новой жизни с прибаутками, с песнями!

И правда – плясали повсюду обыватели. Оркестры по улицам нажаривали польку-бабочку, во всех дворах заливались гармоники, повсюду постукивали умельцы деревянными ложками, распевали во все горло частушки, присказки да приговорки голосили, повизгивали румяные девки:

– Пятилеточка не веточка,

Нельзя ее сломать.

Мы за эту пятилеточку

Готовы воевать.

Вторили девкам приодетые, причесанные мужики:

– С неба звездочка упала,

С высоты на самый низ.

Мой товарищ – агитатор,

Я – партейный коммунист!

Заливались хоры по тупикам и проулочкам:

– Говорят, в колхозе худо,

А в колхозе – хорошо.

Нынче выдали полпуда,

А потом дадут еще.

Сам комиссар, местная власть, покрикивал, разъезжая повсюду:

– Давай, поспешай, ребятушки! Славим дружно новую жизнь, поем поприветливей, чтоб отсюда докатилось до самой Москвы наше молодечество! – И приказывал чаще ударять в ложки, бойчее поддавать гармоникам и балалайкам. Жители старались – и старухи дедам помогали, подхватывая:

– Мой миленок – коммунист,

А я коммунарочка.

Поглядите-ка на нас,

Хорошая мы парочка!

Увидел плут, как хоронили в том городе покойников: впереди выкатывались ложечники с гармонистами, вприсядку пускаясь перед процессией, рассыпая удалую дробь по коленам до самого кладбища. Следом гуляли, распевая, провожатые, приказано было лепить румяна на самих усопших, с тем, чтобы даже их вид был праздничным. Сама же дорога на кладбище сделалась в городе самой развеселой – дня не бывало, чтоб не свистели по ней соловьями, не заливались жаворонками. Так все гремело и веселилось; кузнецы распевали, поколачивая долотами, бабы приплясывали за базарными прилавками. Приплясывал и пройдоха:

– На что была на Руси удивительна прежняя жизнь, но такого и при царе не удумали – провожать покойничков под балалайки. Ай да Веселия – неужто до нее добрался?

Загулял и он нешуточно. Когда говорили ему, чтоб попридержал свой язык, отвечал со смехом:

– Где это видано, чтоб крутили чекисты руки у пьяного гуляки? Где видано, чтоб пьянчужке вырвали язык за его брехню? Бойтесь вы, сторонящиеся гулящих людей! Страшитесь вы, шарахающиеся от кабаков – они же место безопасное на Руси. Что возьмешь с бесштанного теребня – веселье на душе его, и забывает о грешной землице, все по небу перебирает ногами. Кто же с таким гулякой схватится? Всплакнет он лишь оттого, что опустел штофик, разбилась бутыль – об этом лишь и печалится! Любят у нас беспорточных гуляк – лишь их языки и развязаны. Не опора ли новой власти кабацкие гуляки? Проживет разве без них Веселия?

И напевал при этом, подмигивая:

– Калина – малина.

Нет штанов у Сталина.

Есть штаны у Рыкова,

И те Петра Великого.

От него шарахались как от чумы. Лишь кабацкие завсегдатаи, беззубые бабы и мужички со сливовыми носами подпевали и пускались в пляс. Был в кабаках дым коромыслом, сюда соглядатаи не заглядывали, здесь и так с утра до ночи шло веселье. Твердил плут, будоража спившихся людишек, прислушиваясь к песням по дороге на кладбище:

– Люба, люба мне Веселия!

7

Некий агитатор на площади собрал под знаменами толпу. Рассказывал он открывшим рты про заводы, которые такими строятся, что в начале недели можно войти и лишь к воскресенью достичь конца их! И захлебывался про железных чудищ, которые по земле ползут, подобно гусеницам, и каждое заменяет сто коней, тащит за собой преогромный плуг, за раз вспахивая целое поле! Поведал также про чудо-корабль – снарядом выпускает его пушка величиной с дом и несется тот снаряд за сто верст. Всякий раз агитатор прибавлял: «Вот какое чудо дивное нами делается! Чем мы нынче не удивительная страна?»

Плут, затесавшись в толпу, подначивал:

– У нас на Руси и собаки горчицу лижут! Один не выдержал:

– Врешь, сукин сын, пьяная твоя рожа, надсмехаешься! Про пушки с заводами я слыхивал, а вот чтоб собаки горчицу жрали, не было такого никогда. Брешешь, язык распускаешь!

Плут поймал тут же дворняжку, вытащил горчицы, да и намазал ей под хвостом. Та закрутилась и принялась слизывать, плут же приговаривал:

– Жаль, нет под рукой перчика – поглядели бы, как собаки и перец нынче пробуют!

8

В другой раз принялся бегать, хвататься за голову:

– Ой, комок перьев, а под ним-то ужас! Его спрашивали:

– Чего орешь? Алешка указывал:

– Напугал меня воробей на крыше чекистского дома!

Тогда одни от плута шарахались, другие, посмелее, пророчили:

– По ребрам твоим будет погуливать плетка. Смотри, дурак, навсегда упекут под эту крышу за такие слова.

На что тот смеялся:

– Где это видано, чтобы дурака упекали под крыши? Не дураки здесь одни повсюду разгуливают, не сиживают умные за решеткой? Закрывайте-ка свои уши, коли вы умники – подавайтесь от меня в стороны!

9

И взялся ночью безобразничать под комиссарскими окнами с ватагой собутыльников; орал попевки и терзал гармонику. Сам комиссар соскочил с кровати и вылез на балкон.

Пьяницы распевали песни столь громко, что невозможно было их слушать. Все дома в округе были разбужены. Так гудели и скакали ватажники, что не выдержал комиссар – приказал разошедшихся угомонить. Бросилась милиция на площадь – кого плетью протянули, кого успокоили зуботычиной. Все затихло, сам комиссар взялся разбираться и грозно спрашивал:

– Откуда такое к полуночи веселье? Алешка выскочил вперед:

– Не ты наказал хоронить с песнями да частушечными вывертами? Не ты указывал – радостны должны быть в новой стране и похороны?

Воскликнул комиссар:

– Кого вы, сукины дети, хороните? Плут ответил, не смущаясь:

– Ежели простых людишек принялись так провожать с музыкой, то мы, голытьба, подумали – как же тогда придется спроваживать знатных товарищей! Уж если на черни подзаборной вовсю наигрыши, и нет покоя балалайкам, то каков гром должен быть на настоящих проводах! Весь город должен тогда веселиться, отплясывать! Вот и решили заранее опробовать, чтоб не ударить лицом в грязь, когда помрет кто-нибудь из начальников! То-то его проводим, напляшемся!

– Ах, ты, – рассвирепел комиссар. И поднял было кулак – но вспомнил свой наказ и прикусил язык.

На следующий день поволоклись на кладбище горожане хоронить, как и прежде, с горестными воплями. Вылез из кабака беспутный гуляка и, узнав – отменен прежний указ, – искренне тому огорчился: «Надобно, чтоб в Веселии и умирали-то, приплясывая».

Сказали ему:

– Шел бы ты работать. Повсюду теперь новые порядки. С буржуями, кулаками управились, будут хватать бездельников! Добром не захочешь трудиться – поволокут силою.

На то возражал Алешка:

– Разве я, граждане, языком не работаю? Пляской я утруждаю свои ноги, а бедные мои пальцы вовсе стерлись на кнопках гармоники! Разве то не труд? – каждый день терзать свою глотку? Семь потов стекает с меня, шатаюсь к вечеру от такой усталости не хуже последнего каменщика! Ему сказали:

– Баламут! Шалаполка! Твой длинный язык завяжут узлом. Подвесят тебя, непутевого!

Алешка протестовал:

– Где это видано, чтоб непутевого подвешивали? У нас тех отлавливают, кто по путям-дорогам разгуливает!

10

Однако недолго он гоголем хаживал! Отловили чекисты праздного гуляку:

– Отчего не трудишься на наших стройках? На какие такие доходы набиваешь себя хлебом, наливаешься вином?

И поволокли плута на суровый допрос. Как ни вырывался, ни отнекивался, железной была хватка стражников. Дали ему для начала пинков за бродяжничество, подбавили кулаками за безделие:

– Поглядите-ка на ражего мужика! Это он нам-то канючит, что увечный да раненый, а у самого отъевшаяся рожа.

Рыдал Алешка:

– Помилосердствуйте, товарищи! Не ведаю – отчего я попал в подвалы, ознакомился с кутузкой, происхождения я вовсе незнатного, славлю повсюду в кабаках новую жизнь! Рад я вашему царству! Отпустите меня на четыре стороны.

– Ах ты, сукин сын! – отвечали. – Затеяли мы фабрики-заводы, а ты прохлаждаешься. На тебе пахать да мешки возить надобно.

И направили плута зачинать заводы и фабрики, пригрозили – если попытается сбежать – осудят его со всей строгостью как врага и кулацкого пособника. Наградили нового работника тачкой, одарили его лопатой:

– Ты не рад ли очищающему труду? С плачем поволокся Алешка на котлован и, рыдая, приговаривал:

– Страшнее адовой муки мне тачка с киркой. Пострашнее самого голода возить на спине кирпичи, ворочать глину да камни. Отпустите меня, товарищи!

Ему пригрозили:

– Из тебя самого сделаем глину! И взялись погонять плута, присматривать за ним. Горестно он возопил:

– Поистине, нет Веселии на земле! И тому убивался.

11

А в лагерь, где сидел монах, прибыл новый начальник. Принялся похаживать по подвалам, заглядывать в ямы и расспрашивал, кто сидит еще там и жив. Ему сказали:

– Монах один дожидается смерти. Сидит до той поры, пока не выдумают ему такую лютую казнь, какой еще никогда не было.

Заглянул начальник в ту яму и сказал:

– Сидение там хуже смерти! Отпустите его – отсидел он свое. Не верю, чтоб после этого не повредился в рассудке.

Исполнили приказ услужливые слуги, расковали монаха, из ямы подняли, пришептывая:

– Повезло тебе – новая метла метет по-новому. Убирайся, если сможешь ходить, отсюда подобру-поздорову.

Монах же не мог и шагу сделать. И не видели его глаза, отвыкшие от дневного света. Смеялись над ним:

– Вот брыкается, точно новорожденный телок. В пору ему ставить подпорки, дать поводыря на дорогу.

Монах сказал:

– Сам готов ползти с проклятого места. Ему сказали:

– Ту т сто верст до ближайшей дороги – куда тебе, слепому. Не сгинул чудом в яме, стоит лишь выйти за лагерные ворота – сгинешь. Уже осень, и повсюду волчьи стаи, и нет человеческого жилья.

Он сказал:

– Поставьте меня за воротами лицом на восток.

Тогда поставили его, ослепшего. Охранники ему удивились, иные говорили:

– Растащут его кости волки. Он же, упав от слабости, пополз.

Сказал тогда новый начальник:

– Дайте провожатого монаху! Хоть он и враг, но достоин того, чтоб его вывели на дорогу.

И послали конного чекиста, который, не слезая с коня и особо себя не утруждая, накинул на ослепшего аркан и потянул за собой, лишь тогда останавливаясь, когда вовсе тот принимался волочиться по земле.

Отошли у монаха глаза и хоть наполнялись слезами, но вновь разлился перед ним свет. Он молился, благодаря Господа. Охранник, усмехаясь на молитвы, спросил:

– Раз ты такой благочестивый, и рай для тебя уже дожидается, не покажешь-ка мне дороги в ад?

Вздохнул изможденный:

– А разве можешь ты, будучи зверем, уразуметъ эту тайну?

Чекист, рассвирепев, схватился за саблю и уже вытащил ее из ножен. Когда же замахнулся, воскликнул горько монах, показывая на саблю:

– Вот она, дорога туда прямешенька! Не быстро ли подобрался по ней к самой бездне русский народ?

Чекист, удивившись, спрятал оружие. Вывел блаженного и отпустил, как было велено – тот пошел по дорогам с котомкой.

Глава XII

1

Долго ли, коротко – вновь товарищи повстречались!

Сбежал плут с великой стройки и побирался, прикинувшись слепцом. Монах же едва волочил ноги – брала при виде его жалость даже самого беспощадного чекиста.

Воскликнул плут:

– Неужто жив? Не содрали с тебя кожу, не посадили на кол, языком твоим не накормили собак? Едва узнал тебя: как постарел, и борода твоя уже седа! Ну, отыскал на дорогах Бога? Нет, видно только набрал старых подков себе на счастье!

Ответил монах, опираясь на клюку:

– Какова она-то, Веселия?

И смолчал хитрец, прежде резавший языком, точно бритвой. Увидали оба, как постарели, – некуда было им приткнуться.

2

Все стало серым в то время от солдатских шинелей, клубилась повсюду пыль, и вновь дороги были забиты пехотными полками. Запевалы надрывались «пташечкой».

А плут бранил монаха:

– На что потратил свою жизнь, блаженный? Отсидел в яме долгие годы! Сподобился видеть хоть одного святого? Хоть малого ангела? Что высмотрел в своих небесах? Ничего, кроме дождя и снега! Я-то хоть поел, попил всласть, потаскался за бабенками, а что тебе вспомнить, убогому? Хоть бы наградил Николай Угодник за такие страдания, вознес бы на небо – так нет! Все одно для грешника, праведника. Черви всех отведают с аппетитом. Самого венценосца-царя земля проглотила, не подавившись!

Монах воскликнул:

– На небесах мученик-венценосец! Плут усмехался, притоптывая:

– Скорее ближе он к Рогатому, чем к Петру с его ключами!

3

Оказались праведный с мошенником в толпе беженцев; тянули несчастные беглецы с собою скарб и плакали о разоренных жилищах. В небе, между тем, плыл тяжелый гул. Спрашивал плут товарища:

– Не спешат то твои ангелы?

Услышав насмешки пройдохи, накинулись на него заплаканные женщины:

– Или не знаешь ты, что гудит в небе?

– Ну, как не быть самим ангелам? – отвечал. – Вот и кресты раскинуты на их крыльях.

Затрясли кулаками беженцы перед его носом:

– Ты еще, побирушка, издеваешься? Началась война с самим Гитлером – и вновь нет нашему горю ни конца, ни края!

Захотели плута побить – да принялись с неба сыпаться бомбы. Разбежались все кто куда. Тянул и плут товарища к обочине:

– Вспомнил, видать, милосердный Господь о своем народе, коли наслал такие подарочки. Прячься! Смахнет благодать Господня твою голову – не помогут и молитвы!

Он боялся:

– Если наскочат на тебя Божьи подарки, то уж точно приласкают и меня, грешника.

4

И был ад – бомбы сыпались, точно горох! Гремели повсюду пушки, горели деревни да села. На полнеба поднимался огонь, вздымались его языки и лизали сами облака. Прибавлялось им толп, повсюду брели несчастные, все в один голос выли о горе! А плут бубнил упрямо:

– Видно, слабы твои молитвы! Не слышат их апостолы. Господу скучно пыль глотать, расхаживая по Руси. Куда нынче с тобой ни отправимся, все будет без толку.

Горел крест на груди монаха – и никто не мог уже сорвать его. Твердил праведный:

– Быть Богу на дорогах. Им кричали:

– О чем спорите? Пропадает сама страна. Многие уже побиты. Спасайтесь! Бегите!

А пройдоха все оборачивался к монаху:

– Куда девал ты трубу? В самый раз дудеть в нее, прочистить уши Михаилу Архангелу. Отчего не таскаешь с собой колокол?

Монах отвечал:

– Будет Он на дорогах. Тот, кто встречал обоих в ту лихую годину, решал:

– Оба они выжили из ума!

5

Явились монах с плутом в Ленинград. Не успели вздохнуть – обложили тот город блокадой, не осталось в нем ни куска хлеба для калик. А там подоспела зима, какой раньше не видывали; промерзли реки до самого дна, затрещали морозы. И лежали по домам, улицам неубранные мертвецы, потянулись к вырытым ямам подводы, доверху было на тех подводах мертвого народа.

Монах, вспомнив старое, поковылял к могилам-ямам провожать, отпевать покойников. А там высились уже стены, выложенные из замороженных мертвецов – и все прибавлялось их! Не было уже числа свозимым.

И взялся он, как и прежде, читать над павшими, читал день и второй – и поднимались уже возле монаха горы из людских тел – не успевали могильщики их закапывать. На третий день монах зашатался от усталости, на четвертый пропал его голос, на пятый не слышно стало и шепота, а на шестой сам он свалился и едва дышал – а все подвозили и подносили покойников. Могильщики его пожалели, подняли и сказали с укоризной:

– Иди отсюда подобру-поздорову, иначе закопаем тебя с твоей паствой. Хоть сыскать сто попов по всему городу, хоть тысячу, не отмолят, не проводят всех покойничков. Куда уж тебе, хилому?

Вернулся к товарищу монах. Тот приветствовал его:

– Утешил молитвами народ? Помогли твои причитания?

6

Шагали мимо них солдаты, звякая котелками. Их плут окликнул:

– Погодите-ка, служивые. Не прихватите частушечника-балагура? За котелок пшенной каши, за сухарь с водой с утра до ночи готов я петь песни, складывать прибаутки. Готов за вашими котлами присматривать, повозиться со всякой провизией. Раздались из рядов голоса:

– Балагурит нам сама смерть, шутит шутки, запевает свои частушки! А к котлам никого не поставим – самим не хватает картофельной шелухи.

Вскричал в отчаянии плут:

– Так возьмите хотя бы монаха! Будет молиться за ваше возвращение, утешать, напутствовать – ему ничего не нужно, корой сыт, снегом талым накормлен. Захватите Божьего человека!

Отмахивались солдаты:

– Зачем нам монах? Мы в Бога не веруем. Нас и так отпоет шрапнель, снаряды нам сотворят молитву.

7

А пушки все грохотали, и тряслась земля, повсюду светило холодное зарево. Сели на снег калики. Плут сказал горько:

– Вон, надежда наша последняя ушла вместе с походной кухней.

А мороз все наворачивал. Послышался скрип снега на мертвых улицах. Вздохнул монах из последних сил:

– То Господь идет к нам с Петром да Николой. Передаю душу свою в Его руки. Аминь!

Шептал ему безбожник костенеющим языком:

– Если кто и скрипит – то сама Костлявая. Уж скольких подкосила – чего ей стоит подгрести и наши кости?

И приготовился к смерти.

А это шли санитары, смотреть – есть ли оставшиеся в живых. Обходили дом за домом, улицу за улицей, а за ними двигались сани, туда ослабевших должны были складывать. Но не находили нигде живых, только ноги да руки торчали из-под снега. Увидали в сугробе обессилевших плута с монахом и воскликнули:

– Не чудо ли? Молодые да здоровые замерзли, умерли с голода. А эти еще шевелятся. Давайте, братцы, хоть их вывезем!

Подняли обоих, положили на сани. Укутали спасенных одеялами, дали горячего отвара. Той же ночью пошли сани по ладожскому льду – остались калики живы.

8

Вновь шатались они по дорогам.

Взошли как-то на холм посреди снежной равнины, по которой гулял ветер – и не было им никакого жилья, негде было согреться: виднелись повсюду лишь одни печные трубы, обожженные пожарами.

Вспомнил монах о царском сыне:

– От великих грехов наказание! Попрали с радостью Божьи законы, сами сгубили Его дома, сделав хлева да конюшни там, где пребывал Господь! Плясали возле костров из икон, попирали святые кресты. Убили самого помазанника. Обагрили руки невинной кровью…

Откликнулся плут:

– Не я завидовал царскому сынку? Не я желал дворца с золотыми стенами, вина да имбирных пряничков? Уж лучше рядом с тобою приплясывать от холода, чем сгинуть, как царский сын!

Вновь твердил он:

– Одному я рад – не родился царевичем. Монах сказал:

– В небесах праведный о нас скорбит, молится!

Плут вздохнул:

– Черви быстро знают дело.

– Возле самого Престола царевич. Господи, упаси и помилуй!

– Вот что нас упасет и помилует, – и показывал плут две мороженые картофелины. И ворчал на спутника:

– Не пора спускаться с холма в укромное место, разводить хоть какой костерок. То-то все тебя, блаженный, тянет на горы – любишь хватать ветер да снег.

И все удивлялся тому, что гуляют они еще по белому свету.

9

Когда же пришла весна – занемог. Сделалось ему холодно. Лег пройдоха на землю и пожаловался:

– Стынут ноги, темень подобралась к самому сердцу.

Монах огорчился:

– Неужто уйдешь безбожником? Взялся над ним молиться. А плут стонал:

– Не поднесут мне горькой водочки? Не согреться мне даже самыми сладкими бреднями!

Не слушал больного товарищ, подняв глаза к небу. Отбивался плут из последних сил:

– Вот своего Николу кликаешь. На что мне Никола? Созывай с облаков хоть всех праведников – что толку от зова?

Пока он так говорил, поехали мимо подводы. Пожалели странников добрые люди, взяли с собой, отвезли к жилью.

Когда же плут поднялся, то не поверил, что остался жив. И удивлялся монаху:

– Видно, впрямь спасли меня твои причитания.

Но вот занемог и монах и лежал в забытьи. Когда приходил в себя, лились его слезы. Товарищ спросил:

– Отчего плачешь?

– Оттого, что не сможешь проводить меня молитвой.

Удивился тот.

– Ну, не блаженный? У самого гроба о чем сокрушается!

Взялся плут ходить по заброшенным полям, откапывать болотные луковицы. Отдирал ивовую кору, искал коренья, поил хвоей и травяным отваром спутника.

Когда тот открыл глаза, показал ему луковицы:

– Вот они, мои молитвы.

10

Решил он, оглядев монаха:

– Немного от тебя нынче толку. Народу-то не до Господа! Авось, получится у меня.

Прикинувшись слепым, отправился в ближний город. И жалобно попричитывал, волочась по улицам, умоляя встречавшихся подать хоть сухаря, хоть морковинки. Никогда ранее не молил он так слезно, но все отворачивались от него, шарахались от стенаний и плача. Нешуточно возопил слепой:

– Али украли у вас сердца? С каких пор сделались бессердечными? Отказали убогому, мыкающемуся в нужде по дорогам!

И скулил, стонал пуще прежнего, протягивая руку, постукивая палкой. Однако был ему один ответ:

– Не потеряны наши сердца! Но, видно, ты к нам еще не хаживал. С войны столько вернулось сюда слепцов, что бродят они по площадям да улицам толпами, да все просят подаяния. Нет у нас столько хлеба, сколько нынче слепцов. Все-то война, все-то горе-горюшко.

– Эге, – смекнул плут, услышав такую отповедь. – Есть у меня иное в припасочке.

Явившись в другой город, подворачивал ногу. И обратился к народу:

– Помогите изувеченному! Дайте отведать, хоть лучины, хоть чесночины!

Бабы взялись его пристыживать:

– Помолчал бы, бессовестный! Ты еще здоров – здоровехонек. Истинные-то калеки – с руками, ногами оторванными, истинные горемыки – вовсе обрубочки! Погляди, сколько их нынче по Руси! Не иначе, остались лишь покалеченные мужики! Не они ли взывают к милосердию? Не они повсюду ползают? Нет им ни хлеба, ни лучины. Что уж с тобой, здоровым, разговаривать?

И погнали его с улиц:

– Эка, выдумал покалеченность!

Не сдался плут, посмотрел на свои руки и молвил:

– А ну-ка десять братцев, не забыли вы прошлое ремесло? Вижу – не спасает меня глотка, выручайте хоть вы хозяина!

Пронырливые братцы вспомнили дело и ловко усердствовали – но ничего не принесли хозяину. Плут испугался:

– Неужели и вы добро не ущучили? Зря запускал вас в карманы, в корзины с баулами – что там осталось, кроме махорочной пыли, кроме семечной шелухи?

Воскликнул:

– Неужто так обеднел народ! Не отыскалось ни гроша ни в одном кармане! Видно, правду мне молвили люди. Не помогают прежде проворные братцы, и язык, прежде золотой, меня не накормил!

И, пристыженный, возвратился к монаху.

11

Наклонившись над дождевой лужей, загоревал он:

– Что же со мной нынче сделалось? Седеет борода, спина сама собой сгибается… Ноги молят об отдыхе да все тянут на обочину.

Сказал, поглядев на монаха:

– И тебе, видно, брат, небо не помогает, сколько ни кланяйся ему!

И, запнувшись уже непослушными ногами, молвил:

– Вот сынок-то царский в землю ушел молоденьким… Не успел стянуться морщинами, и старость его уже не подточит. Не согнулся, не скорчился.

Монах откликался:

– Возле Престола Господня царевич сияет своим юным ликом.

Отмахивался товарищ:

– Ах, остались от царевича кости с глиной!

12

Брели они, словно две тени. Озирался плут и, видя лишь разорение, сокрушался:

– Никогда не бывать Веселии. Где вольные кабаки, реки с молоком и медовые горы?

Монах молчал, сжимая посох, и отмеривал версту за верстой. Слезились его глаза, когда вглядывался он вдаль – клубилась там пылью дорога. Плут утверждал:

– То не твой Господь с апостолами, а солдатские полки.

Когда монах приникал к земле и прислушивался, плут его спрашивал:

– Что еще можно слышать по Руси, как не топот солдатских сапог?

13

Как-то вошли они в один город и оказались посреди ликующего народа. Окружили их бабы:

– Отчего не ликуете? Отчего вместе с нами не радуетесь? В такой день печалиться могут лишь безумные!

И подносили чарочки, наливали водку, щедро насыпали сухарей, одаривали хлебом, а сами веселились, танцевали и пели без устали. За долгое время впервые услышали странники, как терзаются гармошки, заливаются веселые голоса; оказались посреди такого праздника, который не чаяли уже и встретить. Тогда плут вскричал с забившимся сердцем:

– Не потекли молочные реки на нашу землю? Не открылись внезапно винные фонтаны? Не принялись в кабаках подносить бесплатно теребням стаканчики? А может, теперь гуляк дорожных досыта накормят пряниками и пирогами? Скажите мне, бабоньки, не воцарилась ли Веселия?

Монах восклицал:

– Не иначе, сошел на землю Господь, коль так светлы повсюду лица! Сам Христос спустился с Николой – тому лишь так радуются, ликуют и празднуют!

Им сказали:

– Да вы, поистине, умишком тронутые. Проснитесь, если сможете! Очнитесь, если не помрачен до конца ваш разум! Война победой закончилась – не будет больше слез, сирот и вдов!

Монах с плутом воскликнули:

– И только! На них обоих набросились:

– Убирайтесь отсюда, безумные, если тому не рады, пока не надавали вам по шее натерпевшиеся бабы, пока на поколотили вас костылями своими покалеченные на фронте мужики, пока сироты не закидали вас камнями за такие слова, убирайтесь отсюда блаженные! Не посмотрим на вашу старость. Подите прочь!

Они и пошли.

Глава XIII

1

Плут вскричал:

– Вот уже мы и сгорбились. Кому нужен я? И кому ты сгодишься со своей святостью? Пуста Русь, сколько вдаль ни засматривай, все видно, как ветер гоняет пыль.

В который раз поливал их, неприкаянных, дождь. Проходили они, мокрые, озябшие, деревню: были там на месте сгоревших домов выкопаны землянки. На пороге одной землянки увидели монах с плутом мальчишечку, который сидел один-одинешенек. Вздохнул плут, промокший до нитки, измученный дорогой:

– Вот малой имеет хоть прохудившуюся, но крышу, не заливает его дождь, есть где спрятаться от мороза – хоть земляные стены, но спасают они от стужи.

Мальчишка, услышав это, взмолился:

– Не нужна мне крыша, возьмите меня с собою!

Странники его спросили:

– Как тебя зовут? Где твои родители? Тот ответил:

– Зовут меня Алешкой. А откуда мамка с папкой и кто они, я не ведаю. Меня, сиротину, пригрели здешние люди, да и те померли этой весной.

Оставалось у калик в суме немного хлеба, дали сироте, он же все с ними просился:

– Готов идти с вами куда глаза глядят! Насиделся я под крышей! Тошно мне от стен!

Монах подумал:

– Хоть одного подниму, научу Божьему слову на безбожной земле.

Плут решил:

– Этот малой кого угодно разжалобит… Будет нам с ним хорошая милостыня.

Решили, не сговариваясь:

– Не пропадать сироте, пока еще таскаем ноги. Возьмем кровинку.

Взяли – и повели с собой.

Тотчас взялся плут скулить, у добрых людей прося подаяние, выставляя вперед мальчишечку:

– Не нам надо еды, накормите хоть малую сиротинку!

Смотрели люди на малого, жалели его и делились, чем могли. Монах благословлял дающих, а плут шептал:

– Клад для нас с тобой выкопан – накормит, напоит досыта.

Алешка же приплясывал впереди их да все удивлялся на леса, на поля, радостно было ему разглядывать синее небо. Скакал по дороге без устали, срывал придорожные цветы, готов был таращиться на каждую травинку с былинкой. Калики тому удивлялись:

– Видно, впрямь насиделся ягненок!

2

Полегче обоим сделалось – раньше их нещадно выгоняли хозяева, но как теперь замечали малую сиротину – выносили последнее, делились, чем могли, жалея убогого да бедного ребенка:

– Пусть в его безрадостной жизни будет радость поесть, попить.

И одаривали, кто сухарем, кто луковицей. Алеша радовался черному хлебу, простой воде.

Вздыхал на то праведный:

– Видно, никогда не едал сиротина пирог с конфетами, не знает, что есть еще мед с пряниками…

Плут между тем рассудил:

– Не его, несмышленого пострела, обучить мастерству да проделочкам? Молоды его пальчики, проворен ум – коль дам науку, буду жить весело!

Схватился учить Алешу карточной игре, присказкам да частушкам, показывать, как проворны могут быть пальчики за чужими поясами. Да вот только не желал тому учиться мальчишка! Спрашивал с досадой учитель:

– Не в темнице ты насиделся, раз на пустое никак не нарадуешься?! Что увидал в траве? Что разглядел на обочине? Ну, не проклятую пыль? Что без толку пялиться на облака с деревьями?!

Не слушал его малой! Убеждал плут:

– От моего учения будет сытым твое брюхо, как сыр в масле покатишься! Вот тебе богатство сую в самые руки – возьмемся шустрить по базарам, вокзалам. Не останемся без пропитания!

Монах качал головой:

– Тюрьма в конце твоего учения! Плут отвечал ему с усмешкой:

– То-то ты, праведный, не здоровался с ямами! Не вперед ли тот пропадет, кто тебя послушает? Со мной-то можно отыграться, вывернуться – а по твоим следам побежать – знаться наверняка с дыбой!

Монах между тем просил Алешу:

– Глаза твои молодые, зоркие, вперед нас разглядишь Господа! Смотри лишь внимательнее на дорогу, не идет кто навстречу?

Просил он бестолку! Алеша все не на то заглядывался, не было дела ему до монашьих просьб.

Вновь тогда плут принимался учить мальчишечку:

– Проси подаяние со слезой, с протянутой ручкой. В пояс кланяйся, плачь, приговаривай: «Некому пожалеть горемычного». Вдвое будет хлеба у нас в суме!

А монах сокрушался, слыша такие речи:

– Грех калечить лукавством неоперившуюся душу, безгрешного вводить в искушение!

3

Когда подходили к деревне, учил:

– Коли дадут, благодарствуй с достоинством! Приговаривай: «Помоги вам Господь». Коль откажут – скажи то же, без обиды, со смирением…

Плут шептал на другое ухо:

– Поглядывай, не распахнута где дверца в хлев с погребом. Шустри за всякую приоткрытую дверь, есть ли что, лежащее без присмотра.

Вошли они как-то в одну избу, увидал монах в углу икону. Опустился на колена перед Богородицей, так поучал Алешу:

– Вместе со мною молись Матушке, радуйся Заступнице! О тебе Она печалится!

Плут добавил:

– За иконы заглядывать надобно – часто прячут за ними денежки в тряпицах. Частенько, бывало, так меня одаривали Божья Матерь с Заступником!

4

И без конца упрекал монаха:

– Не от твоих молитв так скачет малой? Нет уже его сил тебя выслушивать!

Монах отвечал:

– От карт, от лукавства готов он бежать куда глаза глядят!

А малой нашел на дороге оброненную свирельку. И еще больше обрадовался:

– Никогда не играл я на дудочке! Твердил ему плут:

– Хороши бывают тайники за иконами.

Опускал ему за пазуху колоду меченых карт:

– Не пригодятся тебе те карты? А малой все показывал находку, от нее не мог отвести глаз:

– Хочу играть на дудочке. Вперед убегал да подпрыгивал. Только и вздыхали калики на подобную прыть.

5

Долго они еще расхаживали вместе. В селах и деревнях говорили люди монаху:

– Мы в Бога давно не веруем. Да и товарищ твой больно подозрителен – ступайте-ка подобру-поздорову. Дадим лишь сиротине.

Мало кто отказывал Алеше, как не пожалеть бедненького, убогого – ему выносили снетков и хлеба, наливали квасу, привечали ласками.

Плут мечтал:

– Уже дрожат мои пальцы, отказали хозяину, язык мой путается, нет прежней сметливости. А вот парень? – иное дело! Остры глаза, шустры ноги, лишь ему дают подаяние. Отчего не приманить к себе мальчишку? Потечет моя жизнь тогда и в старости безбедно. Разве девки и бабы не любят удачливых? Пригож он собою, вырастет, растопит не одно сердце, опустошит не одну кубышку… Да и меня не обнесет, грешного!

Мальчишка тем временем бежал впереди с дудкой.

Монах вздыхал, любуясь им:

– Хорош будет он с Богом в сердце, с сумой да дорожным посохом!..

И утирал слезившиеся глаза. А мальчишка знай себе перебирал впереди ногами.

6

Ночью одной, когда возле костерка заснул счастливый Алеша, схватились они над сиротиной.

Взъярился плут:

– Так и будешь твердить малому о прогулках Господних? Будешь натаскивать на апостолов?.. Сам жил хуже любого нищего и его отвернешь от жизни! Да кто еще накормлен был одними молитвами?! Кто напился одними причитаниями?! Все твердишь о Божьих странниках – где они, страннички? Да были ли? Ну, разве проживет с убогим мальчишка? Гонят тебя отовсюду взашей с твоей-то святостью – и его будут гнать, бедного! Не скопца ль сделаешь из того, о ком сохнуть должны бабы с девками? Ай, дурья твоя голова, бестолковая… И всю-то жизнь променял на бредни, на сказки да причитания! Погляди на себя, юродивый, едва стоишь, а все туда же – талдычишь о Господе! Не тошнит ли уже сейчас мальца от твоих наставлений? Да ему не на небе, а здесь поживать надобно, да миловаться с пухлыми девушками, едать прянички, запивать винами. Ему колесом ходить, радоваться! Нет, не отдам сиротину! Верная будет ему с тобою пропажа!

Мальчишечка тем временем сладко спал и во сне посапывал. А плут подступал к товарищу:

– Хоть со мной он поест, попьет, погуляет с гармоникой, переймет присказки, научится проделочкам! Всему научу приемыша!

Разгневался монах, потрясал посохом:

– Замолчи, безумный! Не с такою жизнью оказались мы на самом краю? Догулялись, допили! Не оттого сейчас корчимся, нищие, убогие, что отвернулись от Святой Правды? Да разве можно отдать тебе безгрешную душу? От гульбы да веселья давно потеряна твоя совесть! Не ты есть сама ложь?.. Познает он с грешником радость? Под силу будет ему истинная любовь? Пропадет, сгинет безвинная душа…

А мальчишка спал – уж больно умаялся за день.

Плут тогда не выдержал:

– Бродить с юродивым – хватать беду на свою голову! Пропади ты пропадом! Давно распрощались бы мы, если б не сиротина.

Воскликнул монах:

– Не потерпит Господь, коли с тобой оставлю малого! Разве будет мне после того прощение?

Сильно и он гневался. Алеша спал, их не слыша, да все улыбался во сне.

7

Уцепились они с тех пор за мальчишку и не спускали глаз друг с друга. Как приходило время спать, посередке его укладывали, стараясь согреть высохшими своими телами. Читал сироте молитвы монах и просил Бога за его здоровье. А плут вспомнил старое: умыкнул где-то картузик, стащил детские сапожки – и тому несказанно радовался, как бежит, поспешает мальчишка в тех сапожках, в картузике. Всегда наготове была его карточная колода, а уж распевал пройдоха частушки так, как не пел и в молодости.

А праведник расспрашивал Алешку, не видно где впереди Петра с Николою. Готов был отдать ему последнее, саму ветхую одежу снять с себя и укрыть ею, если будет тому холодно. Когда засматривался тот по ночам на звезды, радовался монах, как малый ребенок, ликовало его сердце:

– То есть миры Отца нашего! Зорче гляди их, Алешенька. Согреет тебя их огонь!

Плут тому только злился да поддувал костерок, дрожа от холода. Но случалось им проходить мимо базарной толпы, мимо цыганских таборов, расцветал и он! Загорались Алешкины глазенки на ту толчею и сутолоку, на ученых медведей, которых тащили за собой цыгане.

Несказанно радовался плут и приговаривал, чуть ли не приплясывая:

– Чую, тянет мальчишку к толчее да песням, как меня, бывало, в детстве тянуло.

Да все подталкивал Алешку к лавкам. Накидывался на него монах, он говаривал невинно:

– Пусть малой поглядит на пляски, наигрыши. Пусть попривыкнет к вольнице!

Сам про себя думал:

– Недолго быть нам со святошей!

Друг с другом они теперь не заговаривали. Боялся на привалах сомкнуть глаза пройдоха, сделался хуже последнего купчика. Все просыпался да посматривал на монаха. И нешуточно подумывал:

– Сморюсь, засну, украдет юродивый малого, умыкнет почище цыгана!

Видя, что и монах бодрствует, спрашивал:

– Отчего не спишь, блаженный? Отвечал тот, не скрывая отчаяния:

– Что ждать от тебя, коли вдов с сиротами обирать не стесняешься? Разве сомкнуть с тобою глаза?

И сторожил, опираясь на посох, – точно солдат на карауле.

А мальчишка спал как ни в чем не бывало.

И убегал далеко от них по дороге! Старались они, зевая от бессонницы, за ним поспеть, да без толку. Настолько оба выбились из сил, что сделались тенями. Перестал даже плут шутить свои шутки, стал бледен, зол, да все приглядывал за товарищем. Монах был чуть жив. Едва брели, не осталось у них сил на то, чтобы просить милостыню. Часто малой, вперед забегая к жилью, сам выпрашивал хлеба да луковиц. И поджидал их, играя на свирели-дудочке. Вовсе оба измучились!

8

Оказались они с мальчишечкой в чистом поле. Расходились здесь две дороги. Не выдержал первым плут, сказал давно задуманное:

– Видно, и нам расходиться в стороны! Куда только денем приемного сына? Как разделим? Не разорвать нам его на две половины. Давай решим полюбовно, обдумаем по-хорошему – вон, вдали виднеются два холма. Пусть один из нас пойдет к одному, а другой – к другому, остановимся на тех холмах. И к кому побежит сиротина, того и будет наследником!

Сам с надеждой, втайне от монаха, подмигивал сироте. И вытащил истинное в то время богатство, припасенный кусок сахара, зная – всякий малой любит сладкое.

Монах подумал и сказал:

– Быть тому. Пусть решает Господь!

И направились каждый к своему холму.

Монах шел, не оглядываясь. Горел крест, выжженный на его груди! А плут показывал тайно малому сладость, все спотыкался да посматривал назад.

Встали они, как было уговорено, на далеких холмах и ждали – да только напрасно! Он, Алеша, ни к кому из них не пошел. Сел в дорожную пыль и заиграл дудочкой, засвистел своей свирелькой. Да все тому радовался, что поют птицы и ласкает солнце, стрекочут ему кузнецы в траве. Все ликовал – никак не мог надышаться свободой!

Шли мимо три странника – и его дудочкой заслушались. Так-то оно и было!

Content

Илья Бояшов
Повесть о плуте и монахе

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII