Мария Брикер

Желтый свитер Пикассо

Что для очей простых несбыточно, то вдохновенным оком поймем легко в экстазе мы глубоком.

В. Шекспир

От автора. Все персонажи и события, описанные в романе, являются вымышленными. Сходство с реальными людьми случайно.

Пролог

Старуха шла за ней уже два квартала: безобразная, растрепанная, в рваных башмаках и грязных обносках. «И куда только милиция смотрит», – недовольно подумала Таисия, поравнялась со светофором, перевезла коляску через дорогу на желтый свет и обернулась. Загорелся красный, но старуха не отставала, торопливо ковыляла по проезжей части, не обращая внимания на гудки машин и раздраженные крики водителей. «Да что ей от меня надо? Ненормальная какая-то», – разозлилась Таисия и ускорила шаг.

Впервые она заметила нищенку, когда гуляла с ребенком на Фрунзенской набережной. Таисия не любила детскую площадку рядом с домом: дети, ломающие друг у друга куличи в песочнице, вызывали у нее раздражение. Она вообще не любила чужих детей: отвратительные, сопливые карапузы. Разве можно было их сравнить с ее Андрюшенькой? Длинные русые кудряшки, небесно-голубые глаза, пухлые щечки, розовые пяточки. Чем не ангелочек, крылышек только за спиной нет. Таисии нравилось, что прохожие восхищаются ее чудесным малышом. Поэтому каждое утро молодая генеральская жена надевала модное платье, туфли на высоком каблуке, делала макияж, укладывала волосы, просила няньку нарядить сына в оборочки и кружева и отправлялась на прогулку в сквер или на набережную. Это была последняя прогулка перед отъездом, завтра они с мужем отправляются в Сочи на отдых. Таисия так страстно ждала этого дня, что отказалась переезжать на дачу в Переделкино. Муж ее решение остаться в Москве до отъезда воспринял плохо. Начало лета 1973 года выдалось жарким и сухим, в городе стояли духота и смог, пахло гарью от тлеющих под Москвой торфяников, асфальт плавился под ногами, москвичи ходили шальными, детишки купались в грязных фонтанах, молодежь гурьбой устремилась на Клязьму и в Серебряный Бор. Но Таисия проявила упрямство и покидать Москву наотрез отказалась. Ей нужно было серьезно подготовиться. Еще раз примерить новые туалеты, которые она загодя заказала у портнихи. Еще раз посетить парикмахера, маникюршу и массажистку. А Переделкино она вообще не любила. Во-первых, там проводила лето свекровь, которая вечно приставала со своими дурацкими советами, во-вторых, Таисия постоянно царапала лодыжки о кусты роз, так что на ее безупречных ножках надолго оставались некрасивые следы, в-третьих, она регулярно ломала себе ногти и страдала газами от местной воды. Но последнее было не так уж и существенно. Мужа страшно забавляли ее случайные конфузы. Общение со свекровью тоже можно было пережить с горем пополам, но отправляться на море с расцарапанными ногами и плохим маникюром Таисия не собиралась.

Она вкатила коляску во двор и направилась к подъезду. Предстоящая поездка снова заняла все мысли, Таисия даже о сумасшедшей старухе забыла. Та сама напомнила о себе, выросла перед ней, словно из-под земли, и преградила дорогу к парадному.

– Что вам нужно? – напряженно спросила Таисия.

– Предупредить хочу тебя, девонька. Уберечь. Опасность тебе угрожает! Тебе и мальцу твоему.

– Знаете что, бабушка, идите вы лучше отсюда, пока я мужа не позвала, – разозлилась Таисия. – Он знаете у меня какой? Церемониться не будет.

– Знаю, милая. Знаю, поэтому и пришла. Душегубец у тебя муж! Нехристь. Столько людей безвинных в тюрьмах сгноил и под эшафот подвел. Сколько кровушки чужой выпил! Беги от него, пока молодая, беги. Первую жену погубил, и тебя погубит. А сыночка твоего воспитает под стать себе: с красивым лицом, да с душою черною, как воронье крыло.

– Что ты несешь, старая идиотка! – сквозь зубы процедила Таисия и с размаху ударила старуху по лицу. Старуха отшатнулась, схватилась рукой за морщинистую щеку и долго смотрела на Таисию влажными печальными глазами.

– Зря ты так, девонька, – тихо сказала она. – Я по-доброму пришла. С открытой душой. Предупредить тебя хотела. Знаю, о чем говорю. Дочь родную схоронила по его вине.

– Дочь? Вот оно что! Теперь я поняла, с кем имею счастье познакомиться, – надменно сказала Таисия. – Ты, значит, и есть мамаша бывшей полоумной женушки моего супруга. Что же, яблоко от яблоньки… Убирайся, твое место в дурдоме! Мой муж – чудесный человек, а твоя кретинка дочь испортила ему жизнь. Все с облегчением вздохнули, когда она отправилась на тот свет, – с ненавистью сказала Таисия, с сожалением отметив, что сломала-таки ноготь.

Старуха переменилась в лице.

– Будь ты проклята, поганка! – завизжала она. – Пусть отныне черное станет белым, а белое – черным! Будь ты проклята, и пусть случится то, чего боишься ты больше всего на свете! И все люди станут слепы и не увидят истины в том, что ты любишь, а будут видеть только угли и золу. Угли и золу! Да будет так! – Старуха вознесла костлявые руки к небу, перевернулась на месте вокруг своей оси, шепча себе под нос что-то нечленораздельное, обернулась к Таисии, плюнула в ее сторону и заковыляла прочь.

Малыш испуганно заплакал. Таисия охнула, схватила сына на руки и бросилась домой. Это было ужасно, не гигиенично, отвратительно – мерзкая старуха попала слюной в лицо малышу! Она влетела в квартиру, тщательно вымыла сопротивляющемуся и орущему сыну личико водой с мылом, отдала возмущенного ребенка няне, налила себе коньяку и уселась на диван в гостиной. Таисия пила коньяк и размышляла, стоит ли рассказать мужу о том, что к ней приставала на улице его бывшая теща, или промолчать и не расстраивать супруга перед поездкой?

Кухарка Зиночка позвала обедать. Подавали ее любимый салат из крабов, рассольник и рыбные паровые котлеты с пюре, но Таисия ела без аппетита и все никак не могла решить, как поступить. Наконец она не выдержала и рассказала все Зиночке. Молоденькая деревенская девушка Зиночка всерьез испугалась, посоветовала мужу ничего не говорить, а немедленно бежать в церковь ставить свечку и крестить младенца. Таисия разозлилась, отвесила Зиночке затрещину и строго отчитала за глупость и суеверие. Муж с работы вернулся поздно, замотанный и злой, и Таисия рассказывать о гадкой старухе не решилась. Лишь на всякий случай поинтересовалась, не заразна ли слюна сумасшедшего человека. Супруг удивился странному вопросу, со смехом уверил ее, что нет, Таисия успокоилась и уснула.

Проснулась она рано, от сна – липкого и беспокойного, вскочила с постели, набросила халатик, вошла в детскую и с тревогой заглянула в кроватку. Андрюшенька сладко спал, посасывая палец во сне. Она улыбнулась, полюбовалась своим ангелочком, поцеловала его в лобик и распорядилась подавать завтрак.

Ровно в десять к их подъезду подъехала машина, чтобы доставить генеральское семейство на вокзал вместе с няней и кухаркой. Таисия уже была готова и возбужденно металась по комнатам, проверяя, все ли взяла с собой. О старухе она больше не вспоминала, а единственное, чего в эту минуту боялась больше всего на свете – опоздать к отправлению поезда Москва – Сочи.

Поезд отправился с задержкой в расписании. Долго ждали важного генерала с семейством, начальник поезда нервничал, проводница вагона СВ суетливо бегала по перрону, пассажиры возмущались. Генерала так и не дождались. У машины, в которой он ехал с семьей на вокзал, неожиданно отказали тормоза, шофер не справился с управлением и на полной скорости врезался в грузовик. Машина загорелась. Генерал, его жена, шофер и нянька малолетнего генеральского сына погибли. В живых остались кухарка Зинаида и ребенок, которого она успела вытащить из полыхающего автомобиля. О героической девушке написали все советские газеты, генерала и его жену похоронили с почетом. Но никто не сомневался, что генерала устранили свои же товарищи по партии. Никто, кроме простоватой деревенской кухарки генерала – Зинаиды…

– Вы уж простите меня, уважаемая Елизавета Павловна, но сил моих больше нет! – Варламов вскочил с кресла и с перекошенной физиономией прошелся по комнате. Елизавета Павловна де Туа, пожилая аккуратная дама с белыми короткими волосами и красивым аристократическим лицом, сняла очки, отложила листы в сторону и расхохоталась.

– Иван Аркадьевич, как я вас понимаю, голубчик! Но вы уж позвольте, я дочитаю до конца. Там не так много осталось.

– Нет, Елизавета Павловна, при всем моем к вам уважении – увольте, душа моя. Слушать этот бред я не стану. Сейчас это, знаете ли, модно стало. Проклятья, ведьмы, вурдалаки – дурь, одним словом! – раздраженно воскликнул Варламов, вновь сел в кресло и закинул ногу на ногу.

С Елизаветой Павловной, вдовой банкира Нейла де Туа, известного в свое время мецената и покровителя высокого искусства, режиссер познакомился не так давно, но очень скоро они стали друзьями. После смерти обожаемого супруга Елизавета Павловна продолжила его дело и активно занялась благотворительной деятельностью. Меценатство ее, однако, имело узкую направленность. Мадам де Туа щедро вкладывала средства исключительно в культуру и продвижение молодых талантов. Она опекала музыкантов, художников, поэтов, писателей и прочих творческих людей и спонсировала некоммерческие, но талантливые проекты. Перед гением Варламова Елизавета Павловна преклонялась, и двери ее большого дома в стиле «Иль де Франс», расположенного в пригороде Парижа, всегда для него были открыты. Иван Аркадьевич любил бывать здесь и, когда прилетал по делам в Париж, непременно заезжал к мадам де Туа в гости. Ему нравилось, что в интерьере дома, который достался Елизавете Павловне в наследство от супруга, ничто не меняется, а тщательно и ревностно поддерживается в прежнем виде. Цветные витражи на огромных вытянутых окнах гостиной, мягкие персидские ковры, шероховатые напольные вазы, холсты с портретами благородных предков Нейла де Туа, развешанные в тяжелых рамах по стенам, бронзовые светильники, кованые ажурные решетки камина, медные умывальники туалетных комнат, невысокие комоды черного дерева и элегантные бюро – все здесь было мило его сердцу и вызывало трогательное чувство ностальгии по временам ушедшим.

– Ваше мнение для меня всегда имело большое значение, – улыбнулась Елизавета Павловна. – Но вы напрасно, голубчик, на мистику грешите. Людям всегда было интересно то, что не поддается здравому объяснению.

– Речь не о том, душа моя. Авторы подобной халтуры пытаются замаскировать незнание психологии и списывают все на мистическую составляющую. А конец всегда предсказуем. Хотите, я расскажу вам, что там дальше по сюжету? «Черное пусть станет белым, а белое – черным». Мальчик обгорел, ведь так? – Елизавета Павловна кивнула. – Раз обгорел, лицо его стало безобразным. Именно этого на самом деле и боялась генеральская жена больше всего на свете – что ее ребенок не будет красив, как ангелочек. Погибают все, кроме кухарки Зинаиды. Почему? Да потому, что кухарка – единственная, кто знал об истории с проклятием. Невообразимая глупость, голубушка. Как вы считаете, в реальной жизни стала бы женщина, подобная Таисии, делиться с кухаркой своими неприятностями? Не стала бы. И тем более не спрашивала бы у нее совета. Но нужно же мальчику, когда он подрастет, от кого-то узнать правду, поэтому автор и оставляет кухарку в живых, а с родителями расправляется, чтобы вызвать у читателя дополнительную порцию жалости к герою. «И все люди станут слепы и не увидят истины в том, что ты любишь, а будут видеть только угли и золу». Несомненно, мальчик рос добрым, умным, талантливым и с душой чистой, как у ангела, но люди этого не видели в упор из-за его уродства. Мальчик был несчастлив, страдал и мучился, никто его не понимал и не любил, а Зинаида тем временем, уверенная, что не в безобразном лице дело, даром времени не теряла и делала все возможное, чтобы снять заклятие. Она долго и упорно разыскивала старуху и, конечно же, нашла. И стала ее допытывать. Старуха, несомненно, к тому времени уже раскаялась, но была не в силах помочь и отправила кухарку восвояси, пообещав, что заклятие победит только настоящая любовь. Возможно, поставила какое-нибудь обязательное условие для юноши, чтобы тому жизнь медом не казалась. Не суть важно.

– Поразительно, именно так все и было! Почти… – восхищенно воскликнула Елизавета Павловна и захлопала в ладоши.

– Что значит – «почти», голубушка? Неужели я в чем-то ошибся?! – притворно возмутился Варламов.

– Что вы, ни на минуточку не ошиблись. Далее события развивались именно так, как вы сказали. Но у этой повести нет конца. Она оборвалась на самом интересном месте, и я так и не узнала, чем все закончилось.

– Уверен, что все закончилось хорошо, – мягко улыбнулся Иван Аркадьевич. – Юноша сделал все, как велено, и тут же объявилась красотка с добрым сердцем, которая полюбила несчастного за его светлую душу. И юноша так обрадовался, что сразу разбогател, нашел высококлассного пластического хирурга, сделал себе операцию и превратился в красавца. И стали они жить-поживать и добра наживать.

– Шутник вы, Иван Аркадьевич! Но что же мне со всем этим делать? Признаться, я очень сильно рассчитывала на ваш совет. Ума не приложу, почему именно мне прислали эту неоконченную повесть по почте?

– Вы у нас известная меценатка, – добродушно сказал Варламов. – Автор, вероятно, решил, что может заинтересовать вас отрывком из своего гениального произведения, и вы тут же броситесь продвигать новый талант. Что, впрочем, вы сейчас и пытаетесь сделать.

– Да, но на конверте нет обратного адреса и имени отправителя, – возразила Елизавета Павловна. – Автор даже не посчитал нужным указать свое имя и возможный способ связи в случае моей заинтересованности. Согласитесь, Иван Аркадьевич, это очень странно.

– Ничего странного. Он намеренно напустил на себя ореол таинственности, чтобы вас заинтриговать. И, как я понимаю, у него это неплохо получилось. Не сомневайтесь, скоро он сам объявится. Советую сразу же его отшить, иначе не отвяжетесь потом.

– Вы правы, Иван Аркадьевич. Как всегда. Заинтриговал меня этот паршивец донельзя! Ну да ладно – шут с ним, раз вы считаете, что повесть эта не стоит и ломаного гроша. По правде говоря, я и сама так считаю, – вздохнула Елизавета Павловна и убрала рукопись в стол. – А не выпить ли нам еще кофейку? – спросила она и загадочно посмотрела на Варламова. – Признаюсь, я просила вас приехать совсем не из-за этой вещицы. У меня к вам дело, друг мой, очень личное и сугубо конфиденциальное.

– Я весь внимание, Елизавета Павловна. Но что случилось? – с беспокойством спросил Варламов.

– Так как насчет кофе? – робко спросила мадам де Туа, и Варламов уловил в лице Елизаветы Павловны смущение и нерешительность.

– Кофе подождет, голубушка. Выкладывайте, что у вас стряслось, и немедленно, – подбодрил он ее.

– Как вы знаете, я человек публичный, – начала Елизавета Павловна. – У меня множество друзей, но доверять я могу далеко не всем. На вас вся надежда, голубчик. Дело, в которое я собираюсь вас посвятить, касается Мишель.

– Что на этот раз натворила ваша горячо любимая племянница? – иронично спросил Варламов.

– Она влюбилась! – обреченно вздохнула мадам де Туа, и Варламов от удивления расширил глаза и сконфуженно закашлялся. Елизавета Павловна тоже откашлялась и надолго замолчала, нервно теребя кружевной платок. Варламов ждал. – Господи, у меня больше нет сил противостоять ей! – неожиданно воскликнула Елизавета Павловна. – Она вся в мать! Просто копия моей непутевой сестры, царствие ей небесное. Та тоже путалась неизвестно с кем и счет деньгам не знала. Поэтому и кончила плохо. Но скажите мне на милость: как я могу доверить племяннице свое состояние и дело всей моей жизни, если она такая же беспутная, как и моя сестра? Как?! Одна у меня надежда, что Мишель выйдет замуж за приличного человека, который ее усмирит.

– Догадываюсь, о чем пойдет речь: очередной избранник Мишель не подпадает под ваш эталон, – насмешливо сказал Варламов. – Признаться, душа моя, я не совсем понимаю, чем могу вам помочь в этом интимном вопросе? – удивился Иван Аркадьевич, и ему вдруг страстно захотелось бежать из дома Елизаветы Павловны со всех ног. Но очень скоро, внимательно выслушав Елизавету Павловну, Варламов изменил свое мнение.

В гостиницу он вернулся с горящими глазами, дрожью в руках и приятным томлением в душе. Так бывало всегда, когда режиссер загорался новой гениальной идеей.

Часть первая

Глава 1

Фильм, фильм, фильм…

Франция, начало апреля, 200… год

В Париж она влюбилась сразу, с первого взгляда, с первого вздоха. Город околдовал ее своим неповторимым шармом. На улицах капризничал апрель, прохладный и дождливый, совсем не характерный для Европы. Еле уловимо пахло кофе и горячими круассанами, именно теми, о которых принято говорить, вспоминая поездки в Париж.

Алевтина бродила с разноцветным зонтиком по промокшим улочкам, кутаясь в короткое демисезонное пальтишко, прислушивалась к звукам дождя, тихому дыханию мутной Сены, звону колоколов собора Парижской Богоматери, наслаждалась созерцанием. Ей нравилось все: и цветущие вдоль бульваров знаменитые каштаны, и прохожие, спешащие укрыться от дождя в уютных кафе, и влажные фасады домов с приземистыми крышами, и шпиль Эйфелевой башни, утопающий в легкой дымке тумана.

Это было непостижимо. Она здесь. В Париже! А вокруг – живая история, к которой можно прикоснуться рукой, пощупать, рассмотреть вблизи.

Париж разительно отличался от городов, в которых ей довелось побывать в последнее время. Он был уникален. И замирало сердце от предвкушения, что премьера фильма «Love with a touch of mint» должна состояться именно здесь. А помотаться пришлось много, было с чем сравнить. Съемки картины велись в нескольких европейских странах – Дании, Австрии, Голландии и Италии. Постоянные переезды, скверные отели, съемки по пятнадцать часов в сутки, яркие софиты, бесконечные пластиковые стаканчики с крепким кофе, привкус горечи на губах, и – дубли, дубли, дубли… Иной раз казалось, что она не выдержит, сорвется, сойдет с ума. Перед началом съемок Варламов предупредил, что будет требовать от нее невозможного. На его слова Алевтина отреагировала с улыбкой и пообещала слушаться режиссера во всем. Если бы она только знала, что стоит за его предупреждением! Варламов безжалостно ломал ее, бессовестно вторгаясь в разум и душу. Алевтина неосознанно сопротивлялась, ей казалось, что она теряет себя, но он продолжал давить, пока она окончательно не поддалась его воле. Она стала куском глины в его умелых руках. Он, как гениальный скульптор, вылепил из нее другого человека и вдохнул в свое творение чужую душу, незнакомую, запутанную… больную. Она вдруг стала мыслить по-другому, чувствовать иначе, двигаться, говорить… Удивительно, но дубли очередных эпизодов сократились, и играть стало заметно легче. Играть легче, а жить – невыносимо. Варламов оказался чудовищем, но каким гениальным чудовищем! Клим был прав, не доверяя этому человеку. Возможно, еще тогда он сумел разглядеть эту опасную двойственность его натуры. В нем жили две полярности – гений зла и гений блага.

Отношения между ними строились очень сложно. Алевтина то боготворила его, то ненавидела. Варламов измывался над ней и в то же время нежно опекал. Все было так запутано, но она ни секунды не сожалела, что судьба свела ее с этим неординарным человеком. Теперь она знала, что значит по-настоящему играть.

От съемок она отходила тяжело и долго. После окончания работы над картиной Варламов отправил ее на один из самых престижных курортов Сицилии – в Таормину. Он словно почувствовал, что ей нельзя возвращаться домой в подобном состоянии, нужно вновь обрести себя. Прогуливаясь по парку отеля в тени вековых кипарисов и изысканных магнолий, нежась под лучами ласкового средиземноморского солнца и любуясь ослепительными видами залива Наксос, она окончательно оправилась. Но так случилось, что из Италии ей пришлось лететь не в Москву, а в Париж, на премьеру фильма. Это было неожиданно и скоро. Окончательный монтаж планировали завершить только через две недели, но управились раньше срока. А она так рассчитывала увидеться с Климом!

Клим… Сумасшедшим летом прошлого года судьба подарила ей любовь и счастье, но решила проверить отношения на прочность, так надолго разлучив их.[1] Всего две недели они жадно наслаждались друг другом. Но расписаться так и не успели. Алевтине пришлось спешно выехать на кинопробы в Данию, Клим улетел по делам на Сахалин, подарив ей перед отъездом кольцо своей бабушки – очаровательное скромное колечко с бирюзой, которое она с тех пор всегда носила на пальце. Несколько раз Клим выкраивал время и приезжал к ней на съемки. Последний раз она виделась с женихом три месяца назад. Он прилетел в Милан всего на пару дней, но последняя встреча прошла напряженно и как-то совсем неправильно. Они встретились и расстались, словно чужие люди. Она полностью растворилась в роли, он выглядел усталым, раздраженным и взвинченным, вскользь объяснив, что дела идут в последнее время неважно. Возможно, он искал в ней поддержку, которую Алевтина не смогла ему дать. Теперь она жалела об этом всей душой, страшно тосковала и ждала встречи. Была еще одна причина, из-за которой в их отношениях назрел конфликт. Клим вздумал ревновать ее к партнеру по фильму и устроил самый настоящий «разбор полетов». Тогда она восприняла его упреки в штыки и страшно разозлилась, но сейчас, вспоминая свое прежнее состояние, испытывала угрызения совести. Пожалуй, ревность Клима была вполне обоснованной. Партнер по картине, известный датский актер Рутгер Ольсен, статный голубоглазый красавец, с белыми, как альпийский снег, волосами и ямочкой на подбородке, на самом деле сильно волновал ее. К счастью, роман между ними случился лишь на экране. Немного позже Алевтина поняла причину своего состояния. Она так глубоко ушла в роль, что перестала понимать, где реальность, а где игра. Ее чувства были всего лишь эмоциями героини, а не личными переживаниями. Клим тоже со временем успокоился и извинился за свое глупое поведение. Она перевела все в шутку, но тактично намекнула, чтобы он настроился на то, что в картине есть откровенная постельная сцена. Клим пришел в ярость, пообещал, что удушит Варламова, затем Ольсена, далее – всю съемочную группу по очереди, и бросил трубку. В общем, он снова немножко обиделся. Алевтина тоже обиделась, хотя, конечно, было приятно, что в списке приговоренных к смерти ее имя обозначено не было. Разозлившись, она позвонила Климу и запретила ему вообще приезжать, пообещав, что попросит Варламова сделать адаптированную копию, дабы не подвергать его хрупкую мужскую психику ненужному стрессу. Клима это не устроило, он ехидно сообщил, что не может пропустить такое важное событие в жизни невесты и обязательно, непременно, пулей примчится в Париж. Отговаривать Клима было бесполезно, и Алевтина стала морально готовиться к повторению Варфоломеевской ночи. Но вчера Клим позвонил и трагическим тоном сообщил, что не сможет прилететь, так как вынужден срочно лететь по делам на Сахалин. В общем, вымотал ей все нервы, и без того расшатанные до предела из-за предстоящей премьеры, которая намечалась сегодня вечером в одном из трех знаменитых парижских кинотеатров – «Reflet Medicis». Как же она расстроилась, когда Варламов показал ей место, где будет проходить показ! Воображение живописно рисовало роскошный кинотеатр, с красной ковровой дорожкой, ведущей к входу, но когда она увидела невзрачное здание на узкой улочке имени французского археолога Шампольона – сникла. Варламов, уловив ее разочарование, постарался Алю успокоить и объяснил, что в «Reflet Medicis» по традиции крутят фильмы для истинных ценителей подлинного киноискусства и кинотеатр является излюбленным местом парижских киногурманов. Это был своего рода заповедный уголок, по-

хожий на Московский музей кино, и очень скоро она поняла, что Варламов в своем выборе, как всегда, оказался прав – лучшего места для премьеры фильма «Love with a touch of mint» было не найти.

Алевтина посмотрела на часы: пора было возвращаться в отель. Удивительная атмосфера города помогла ей немного расслабиться и забыться, но стрелки часов плавно приближались к самому важному моменту ее жизни. Эйфория и страх вернулись.

До гостиницы было недалеко. Только сейчас она поняла, как продрогла. Аля ускорила шаг, мечтая как можно быстрее оказаться в номере, принять горячий душ и согреться. Волнение усилило озноб. Руки словно одеревенели. У входа в отель никак не получалось сложить зонтик. Удалось только с третьей попытки. Алевтина влетела в холл, попросила ключ у портье, немного смущаясь, что с зонтика капает вода на пол. Портье, впрочем, на мокрый зонтик не обратил никакого внимания. Передавая Алевтине ключ, он лучезарно улыбнулся и посмотрел ей в глаза так выразительно, что Алевтина засмущалась еще сильнее. Она улыбнулась в ответ, отметив, что у портье юное и совсем несимпатичное лицо, а глаза – с приятной хитринкой, поблагодарила молодого человека, поднялась на свой этаж, сделала несколько шагов и растерянно замерла, заметив, что под дверью ее номера лежит небольшая подарочная коробка, перевязанная блестящей лентой, и бордовая роза. Аля с замиранием сердца подошла к двери, подхватила розу и подарок, открыла номер, бросила на пол зонт и, на ходу снимая туфли, влетела в комнату.

Осторожно положив на кровать коробку, Алечка торопливо скинула пальто, уселась на покрывало и с наслаждением вдохнула изысканный аромат царицы цветов. Роза была восхитительна: толстый стебель, крупный бутон с перламутровыми капельками воды на лепестках. Правда, она любила розы пастельных оттенков, кремовые и молочно-оранжевые, но это было неважно. Она еще раз вдохнула аромат розы, отложила цветок и принялась с интересом изучать коробку. Карточки с именем дарителя не оказалось, но как же она обожала сюрпризы! Аля потрясла коробку, прислонила к ней ухо, снова повертела в руках, пытаясь представить, что внутри, оттягивая самый приятный момент. В коробке что-то мягко стукалось о стенки, а в душе поднималась теплая, согревающая волна нежности – она почему-то не сомневалась, что это подарок от Клима. Пожалуй, розу доставили слишком рано, ведь премьера еще не состоялась, но все равно было невероятно приятно и так трогательно, что хотелось плакать. Но плакать ей никак нельзя! Сегодня она просто обязана выглядеть потрясающе. На премьере должен собраться парижский бомонд. «Бомонд», – Алевтина зажмурилась, и ей вдруг стало по-настоящему жаль, что Клим не смог приехать. Сейчас поддержка близкого человека Але бы не помешала. И ничего бы не случилось, если бы он прилетел. Он же не мальчик, в конце концов, а взрослый здравомыслящий мужчина. Глупости какие, ревновать к партнеру по фильму – это же всего лишь кино, а не жизнь.

Алевтина тяжко вздохнула, шумно шмыгнула носом и потянула за ленту…

В дверь постучали.

Аля отложила коробку и разрешила войти, но посетитель не спешил. Стук в дверь повторился и, как эхо, в такт ему вдруг бешено отозвалось сердце.

– Клим! – закричала она, вскочила с кровати и бросилась к двери. Это был не Клим: на пороге стоял Рутгер Ольсен с бутылкой шампанского в руках и радостно улыбался.

– Ты? Я думала… – Аля тоже улыбнулась, глупо и разочарованно. – И роза? И подарок? Это тоже ты? – тихо спросила она. Рут невнятно помотал головой и откашлялся.

Повисла неловкая пауза. Алевтина нервно усмехнулась, не понимая, как себя вести и что делать. Рут долго и пристально смотрел ей в глаза, потом отбросил рукой волосы назад: свойственный ему жест, от которого сходили с ума его многочисленные поклонницы. Вероятно, он пытался таким же способом произвести впечатление на Алевтину. Но – не произвел.

– Э, Рут, тебе лучше… уйти, – промычала Алевтина, ринулась в комнату, схватила подарок и сунула в руки Ольсена. – Прости, я не могу это принять, – тихо сказала Алевтина и смущенно опустила глазки. Рут растерянно повертел подарок, хотел было что-то сказать, но Алечка не дала ему этой возможности. – Все. Иди, – торопливо сказала она, по-дружески чмокнула Рута в щеку и закрыла перед его носом дверь.

Шаги Ольсена уже давно стихли, а Алечка все стояла и тупо смотрела на дверь – она решительно ничего не понимала. До сегодняшнего дня за пределами съемочной площадки Рутгер не проявлял по отношению к ней совершенно никакого интереса, всегда держался ровно и отстраненно. К тому же во время съемок у Рута был глубоко законспирированный роман с известной актрисой Марией Леви, которая играла роль соперницы ее героини. Отношения их не афишировались, потому что Мария была замужем за известным московским политиком и страшно боялась огласки. Однако невооруженным глазом было видно, что они с Ольсеном – любовники. Рут был по-настоящему увлечен Марией. Алечка даже поревновала немного, так, совсем чуть-чуть: по сценарию вроде было положено. Но она всегда отдавала себе отчет, что с Рутом они не были даже друзьями! Или были? Скорее всего, он и приходил как друг, предположила Алевтина и густо покраснела. Пришел скоротать время до премьеры, а она не предложила ему даже войти. Только ведь смотрел он на нее совсем не по-дружески. И ослепительно красивая роза совсем не походила на дружеский подарок. «Чудеса», – устало вздохнула Алечка и взглянула на часы. Ольсен, как и большинство мужчин, не отличался чувством такта. Как можно было додуматься явиться к женщине в канун столь знаменательного события? На что он вообще рассчитывал? Что она станет пить с ним шампанское, вместо того чтобы наводить марафет? Или он думал, что после подарка и цветов она сразу же бросится ему на шею!

Алевтина раздраженно подернула плечами и направилась принимать душ. Уже очень скоро к ней должен был явиться стилист, чтобы превратить ее в обворожительную светскую львицу. Работка мастеру предстояла не из легких, и Алечка заранее посочувствовала ему, намыливая свою непослушную копну волос восхитительным персиковым шампунем и хмуро размышляя, что все-таки могло лежать в подарочной коробке и чего она в итоге лишилась. Никаких вариантов, кроме мягкой игрушки, в голову не приходило, а их она терпеть не могла. В общем, жалеть особенно не о чем, пришла к заключению Алечка, выключила воду, замотала голову полотенцем, набросила халатик и, услышав стук в дверь, направилась встречать стилиста.

* * *

Варламов ждал ее в холле гостиницы. При ее появлении он тут же состроил недовольную мину, показал на часы и поволок к машине. Стилист промучил ее дольше, чем планировалось, и теперь они опаздывали. В машине режиссер, к счастью, подобрел, осмотрел Алечкин наряд и одобрительно улыбнулся. Собственно, в этом не было ничего удивительного, потому что в выборе платья для премьеры Иван Аркадьевич принимал непосредственное участие. Именно он любезно помог ей сориентироваться в массе ослепительных дорогих туалетов от модных дизайнеров и посоветовал, что следует надеть на премьеру, дабы не упасть лицом в грязь. Аля четко следовала рекомендациям наставника. К закрытому маленькому черному платью, опутанному, словно паутиной, тонким серебряным жгутом, с длинными, узкими, расклешенными у кисти рукавами и воротником под горло, были подобраны замшевые туфли с круглыми мысами, невысоким изящным каблуком, тоже расшитые серебряной нитью, сумочка-мешочек и дымчатый шелковый плащ, подбитый мехом шиншиллы, на случай, если погодка в Париже будет прохладной. Над ювелирными украшениями ломать голову не пришлось. В прошлый приезд Клим сделал ей царский подарок: платиновые сапфировые серьги и кольцо. Макияж в холодной гамме, бледно-розовая помада, легкий естественный румянец, изысканный аромат мускуса и гладкая высокая прическа в стиле сороковых годов дополнили образ и сделали ее похожей на самую настоящую кинозвезду. Осталось дождаться мнения светской парижской публики и кинокритиков, чтобы понять, является ли она таковой на самом деле.

К «Reflet Medicis» Алевтина с Варламовым прибыли в элегантном «Пежо-607». В фойе почти никого не было, гостей уже пригласили занять свои места в зале. Остались лишь организаторы и журналисты, которые мгновенно взяли их в кольцо. Посыпались вопросы. Аля не понимала смысла слов и лишь растягивала губы в улыбке. Радовало, что вопросы задавали не ей, а Ивану Аркадьевичу, иначе она выглядела бы безмозглой идиоткой. Алечку только фотографировали и разглядывали с интересом, таким небрежным и скользким, что ей становилось тошно и хотелось провалиться сквозь землю. Без сомнения, ее воспринимали, как любовницу Варламова, что было крайне неприятно. Не об этом ли предупреждал ее Иван Аркадьевич перед премьерой? В машине он вдруг как-то странно посмотрел на нее и вскользь сказал, чтобы она готовилась к худшему. Она, как всегда, постеснялась уточнить, что он имел в виду, а он тоже, как всегда, не посчитал нужным объяснить более доступно. Как же он любил недосказанности… Аля посмотрела на Ивана Аркадьевича. Держался он молодцом. Внешне выглядел спокойным, шутил и подыгрывал журналистам, но Алевтина чувствовала, что режиссер сильно взволнован и напряжен. Таким она видела его впервые. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Как еще может вести себя режиссер на премьере собственного фильма? Пускай это далеко не первая его картина, какая разница.

Алечка попыталась понять свои ощущения. Пожалуй, в данную минуту она чувствовала себя сродни студентке на первом в жизни экзамене. Ее бросало то в жар, то в холод. В груди бешено стучало сердце, мерзли руки, элегантные туфельки казались стопудовыми гирями. Теперь Алечка жалела, что не выпила с Рутом шампанского. Сейчас она не отказалась бы и от стакана водки, лишь бы панический страх, сдавливающий грудь, отступил и она смогла бы адекватно воспринимать действительность.

Варламов кратко ответил на часть вопросов и вежливо пригласил прессу пройти в кинозал, пообещав, что после показа картины на пресс-конференции, посвященной премьере, уделит интервью больше времени. Журналистов это вполне устроило, и их оставили в покое.

В кинозале горел приглушенный свет, журналисты расселись, и в зале почти не осталось свободных мест. И снова мелькнула мысль, что кинотеатр выбран удачно. Уютное камерное помещение с бархатными красными креслами располагало к себе и настраивало на нужную волну спокойного вдумчивого созерцания.

Их появление привлекло внимание, по залу прокатилась волна шепота. Варламов проводил Алевтину к ее месту в первом ряду, где уже ожидала своей участи съемочная группа, а сам поднялся на сцену, чтобы представить картину и поприветствовать гостей. Раздались аплодисменты. Аля кивком поздоровалась со всеми, села рядом с Рутгером Ольсеном и улыбнулась ему мягкой виноватой улыбкой. Рут презрительно оглядел ее с ног до головы, лениво пригнулся к уху и что-то шепнул на английском, дыхнув на нее легким запахом алкоголя. Что именно, Алевтина не разобрала, кажется, Ольсен говорил ей про какой-то пляж. Вероятно, пытался сделать комплимент, решила Алечка, ответила ему лучезарной улыбкой и завистливо вздохнула, вновь сожалея о том, что отказалась выпить шампанского. Рут почему-то выглядел злым и неестественно расслабленным. Тоже волнуется перед премьерой и обижается, что она его отшила, подумала Алевтина. Иначе почему бы Ольсен вдруг обратился к ней по-английски, хотя вполне сносно говорит по-русски? Хорошо еще, не на датском, с родным языком Ольсена у Алевтины были большие проблемы, точнее, глобальные – она ни слова не понимала. Впрочем, английский тоже был ею успешно забыт, остались лишь смутные воспоминания. Правда, утраченные знания самопроизвольно восстанавливались в экстренных случаях, например, в магазинах, ресторанах и гостиницах. У Рута, вероятно, был обратный процесс, и в стрессовых ситуациях он напрочь забывал русский. «Точно, волнуется», – пришла к выводу Алечка и осторожно покосилась на Рута. Дорогой бежевый костюм в тонкую полоску, жемчужного цвета рубашка с перламутровыми пуговицами, белые волосы небрежно уложены в стильную прическу, легкий загар, румянец на скулах. Ольсен был невозможно хорош собой, и ей было странно, что он нервничает. Несомненно, актера ждал очередной триумф. Глядя на него, невозможно было предположить обратное, даже вечный аллергический насморк, которым страдал Рут и из-за этого говорил немного в нос, поклонницы воспринимали как достоинство. Алевтине в голову вдруг пришла неприятная мысль, что на экране рядом с ним она будет смотреться бледной поганкой. Она совсем сникла и приготовилась к тому, что после премьеры ей ничего хорошего не светит.

Варламов закончил вступительную речь, поблагодарил присутствующих и спустился со сцены. Алевтина заерзала в кресле, ожидая, что режиссер присоединится к ней и она сможет опереться о его дружеское плечо. Но Иван Аркадьевич бодрым шагом прошел мимо и вышел за дверь, вызвав в зале небольшое волнение. Алечка растерянно приподнялась, чтобы бежать за режиссером, но потом вспомнила заметки прессы о том, что Варламов всегда так поступает (уходит из зала во время премьеры своих фильмов и бродит в одиночестве по вестибюлям кинотеатров, ожидая конца просмотра), и уселась обратно в кресло. Как же она понимала Ивана Аркадьевича в данную минуту! Когда свет погас, киноэкран ожил, появилась заставка, зрители затихли, и из динамиков полилась приятная музыка. У Алечки возникло непреодолимое желание выбежать из зала вон. Но вакантное место за дверью уже было занято. Она откинулась на спинку кресла и обреченно уставилась в мерцающий экран.

Елизавета Павловна де Туа последний раз обернулась к входу в кинозал и нервно забарабанила пальцами по подлокотнику кресла: фильм начался, но одно место рядом с ней по-прежнему пустовало. А ведь обещала, что непременно придет, хочет прийти, просто горит желанием увидеть новый фильм Варламова! Опять опаздывает, решила Елизавета Павловна и нахмурилась. Кто-кто, а Мишель не могла пропустить подобное светское мероприятие. Сейчас явится, шумно ворвется в зал, сверкая бриллиантами и оставляя за собой шлейф дорогих духов. Потревожит людей, привлечет к своей персоне нежелательное внимание. Начнутся пересуды… Елизавета Павловна поморщилась и плотно сжала губы: несносное поведение племянницы каждый раз выбивало ее из колеи. Даже фильм смотреть уже особого желания не было. Хотя с первых кадров было видно, что он превосходен, и денег, которые она щедро вложила в этот некоммерческий проект, ей было совсем не жаль. Несомненно, Варламов не прогадал, что пригласил на главную роль Рутгера Ольсена. Как же он хорош, какая стать, какое врожденное мужское обаяние и притягательность! На мгновение Елизавета Павловна залюбовалась героем. Интерес к фильму снова понемногу подогревался. Разгоралось и любопытство – оценить игру актрисы, сыгравшей в фильме главную роль. Варламов пообещал, что Елизавету Павловну ждет сюрприз, но что он имел в виду, она так и не поняла. Возможно, что-то особенное было в игре или внешности актрисы, решила Елизавета Павловна, сожалея, что совсем не рассмотрела девушку, когда та вошла в зал под руку с режиссером.

Сюжет увлекал Елизавету Павловну все сильнее. Раздражение по поводу Мишель постепенно проходило. Ей нравился этот неспешный ритм, заданный режиссером, нравилась работа оператора, чудесная музыка, натура…

На экране появился живописный сельский пейзаж. Герой Ольсена шел по дороге к небольшому аккуратному домику, стоящему на отшибе деревни. Он поднялся на крыльцо, постучал, дверь распахнулась, и на пороге появилась девушка в легком белом платье. Оператор взял лицо актрисы крупным планом… Елизавета Павловна подалась вперед и ошеломленно уставилась в экран – с экрана на нее смотрела племянница Мишель!

От волнения у нее запотели очки. Жалея, что не прихватила с собой сердечных капель, Елизавета Павловна суетливо полезла в сумочку, достала салфетку, протерла очки и водрузила их обратно на нос. Наваждение прошло, но Елизавета Павловна по-прежнему пребывала в легком смятении. Сходство актрисы с ее племянницей сначала показалось просто поразительным! Глаза, нос, губы, фигура… Только у актрисы волосы длинные, намного светлее и вьются, кожа – прозрачная, светлая, осанка и походка другие, мимика… Чем больше Елизавета Павловна вглядывалась в черты героини, тем меньше понимала, что общего она могла найти в обеих девушках. Мишель была гораздо ярче и выразительнее. Жгучая брюнетка с короткой стрижкой, смуглая, стройная, надменная. Но первое впечатление все равно не отпускало, пока в зал не ворвалась Мишель. Именно ворвалась, Елизавете Павловне, во всяком случае, так показалось. Мишель поправила стильную меховую кепочку, расстегнула полушубок и стала высматривать тетушку среди зрителей. Елизавета Павловна махнула племяннице рукой, Мишель заметила ее, сделала несколько шагов, остановилась и обернулась к входу, словно что-то привлекло ее внимание.

Глава 2

Назло врагам

Почему, ну почему французские диспетчеры решили бастовать именно сегодня?! Вылет задержали на несколько часов. Когда же самолет приземлился в аэропорту Орли, то стало понятно – заехать в гостиницу он не успевает. Пришлось принимать душ наспех, в аэропорту, и переодеваться тут же. Чемодан он оставил в камере хранения. Цветы купил совсем не те, что хотел. Таксист, как назло, тащился, как черепаха. Клим нервничал. Ну все, просто все было не так!

На премьеру он опоздал на полчаса, расплатился с таксистом и, на бегу вытаскивая из кармана пригласительный билет, ворвался в кинотеатр. По вестибюлю, сунув руки в карманы фрака, прогуливался Варламов с задумчивым, сосредоточенным лицом. На появление Клима Иван Аркадьевич почти не отреагировал.

– Приехал все-таки? – сухо поинтересовался он, вяло пожал ему руку и подвел Клима к двери в один из кинозалов.

– Вы по телефону сказали, что у вас ко мне очень важное и срочное дело, вот я и прилетел. Дай, думаю, совмещу полезное с приятным. Что за дело? Могу я узнать?

– Все вопросы мы могли легко решить в Москве. На днях я как раз туда собирался. Ты зря приехал, Клим, – жестко сказал Варламов. – Букет, кстати, дрянной, – добавил он невзначай, – на твоем месте я бы выкинул этот веник в помойку.

– Этот веник я приготовил специально для вас. Презентую вам, так сказать, лично, в руки, сразу же после премьеры, – сквозь зубы процедил Клим.

– Ладно, Клим, иди. Алечке сейчас нужно твое участие. Она сидит в первом ряду, – неожиданно миролюбиво сказал Варламов, открыл дверь и втолкнул Клима в полумрак кинозала.

Стараясь не шуршать упаковкой букета, Клим на цыпочках проследовал в зал и чуть не выронил цветы из рук – в двух шагах от него стояла Алевтина. Это было так неожиданно, что он не удержался от эмоций, бросился к невесте и сжал ее в объятиях.

– Que vouz utilisiez, idiot?![2] – зашипела низким голосом невеста и с силой отпихнула Клима от себя. Клим вжался в стену и вытаращил глаза. Перед ним стояла совершенно незнакомая девица, судя по всему, француженка. Теперь, хорошо рассмотрев эту девушку, Клим не понимал, как он мог принять ее за Алевтину.

– Э-э-э, пардон, – шепотом промямлил он и почему-то спрятал букет за спину. – Пардон, мадемуазель, обознался. Это же надо, так лохануться! Где тут у вас первый ряд? Ага, там. Всего хорошего, о’ревуар, – Клим учтиво поклонился.

Француженка холодно улыбнулась и, не сказав ни слова, стала пробираться в глубь зала к своему месту. А Клим все стоял, растерянно глядя ей вслед. Похоже, перелет плохо отразился на мозгах и у него начались зрительные галлюцинации. Очнулся он только тогда, когда француженка села и о чем-то зашепталась с пожилой дамой по соседству. Удивительно, но, кроме той дамы, никто не обратил на происшествие внимания: зрители увлеченно смотрели фильм.

А посмотреть было на что! На экране его невеста занималась любовью с белобрысым красавцем Рутгером Ольсеном, принцем датским, мать его… Негодяй трогал Алевтину за… за… И гладил ее по… по… А она… она отдавалась ему с такой самоотверженностью и сладострастием, как будто так и надо!

Перед глазами все поплыло, он вылетел вон из зала, просвистел мимо Ивана Аркадьевича и понесся сломя голову на улицу, оставив после себя на полу осыпавшиеся с букета лепестки роз.

Иван Аркадьевич проводил взглядом удаляющуюся фигуру и хихикнул. «Право, как неловко получилось: воткнуть жениха Алевтины в кинозал в самый провокационный момент», – подумал Иван Аркадьевич и ехидно потер ручки. Но разве ж он знал? Разве знал он, что именно в эту минуту, тридцать пятую с начала фильма, герой сольется воедино с героиней. И на часы даже не смотрел! Настроение Ивана Аркадьевича заметно улучшилось, а то он уж было затосковал. Хотя, конечно, Клим спутал ему все карты. И за каким лешим его принесло в Париж?! Придется принять меры, чтобы Клим не прорвался на банкет. К счастью, вечеринка будет закрытой и сделать это будет несложно. Иначе Ольсену придется потом долго прикладывать примочки к множественным гематомам лица. Впрочем, на Ольсена Ивану Аркадьевичу было плевать, напротив, понаблюдать за «битвой минотавров» было бы занятно, но не сейчас и не сегодня. Допустить, что Клим каким-то образом засветится на вечеринке, Варламов никак не мог, поэтому достал сотовый и отдал короткое распоряжение организаторам банкета. Вопрос был улажен, осталось позаботиться об Алевтине и не дать ей возможности случайно столкнуться с любимым до завершения мероприятия. Иначе все, что он задумал, осуществить будет гораздо сложнее, а это совсем не входило в его планы.

* * *

Это был успех! Когда-то давно она уже ощущала нечто подобное, в ранней юности, стоя на обшарпанной сцене школьного актового зала. И это легкое головокружение, и бешеное сердцебиение, и пьянящее ощущение счастья.

Под громкие овации Варламов представил их команду публике. Когда Иван Аркадьевич назвал ее имя, из зала посыпались восторженные комплименты и крики: «Браво!» Оператор Сергей Грушевский смачно чмокнул ее в щеку. Рут склонился в легком поклоне и поцеловал Але руку, что вызвало у зрителей новую волну восторгов. Мария Леви шепнула что-то приятное ей на ухо. Сама Мария Леви, которая всегда разговаривала с Алевтиной свысока и считала ее пустышкой! Кажется, все получилось. Ее игру оценили. Аля доказала, что она – настоящая актриса, не какая-нибудь там, а самая-самая… Кинозвезда, одним словом! Завтра о ней напишут в газетах. Завтра она проснется знаменитой. Завтра… Она уже чувствовала этот дурманящий запах будущей мировой славы. Он словно витал в воздухе, ласкал, искушал, пугал… но ей хотелось, чтобы завтра подольше не наступило. Потому что завтра все будет иначе, совсем не так, как сегодня. Поблекнет яркость эмоций, исчезнет привкус волшебства. Она отрезвеет, посмотрит на свой успех другими глазами, начнет привыкать. Но это все лирика. Вещи приземленные Алечку волновали не меньше. Она уже знала заранее, что утро следующего дня станет для нее кошмаром, потому что проснется она с дикой головной болью и проваляется в номере трупом до вечера – после неумеренного количества выпитого сегодня на банкете шампанского. В общем, Алечке хотелось, чтобы завтра не наступало как можно дольше, а сразу наступило бы послезавтра, когда она наконец вернется в Москву и увидится с любимым.

В ее ушах еще звучали аплодисменты, когда они подъехали к месту, где должна была состояться вечеринка, но Алечка уже относительно успокоилась и, можно сказать, смирилась со своим новым статусом кинозвезды. К тому же Иван Аркадьевич дал ей возможность настроиться на банкет: после небольшой пресс-конференции он запретил ей возвращаться в отель и в течение часа катал на машине по вечернему Парижу. Поэтому в гостеприимные двери изящной гостиницы «Летиция», расположенной в самом сердце квартала Сен-Жермен, Алечка вошла почти твердым шагом, опираясь о руку Ивана Аркадьевича.

– Алечка, вы в курсе, что в этой гостинице любили останавливаться великие Пикассо и Матисс, а генерал Шарль де Голль провел здесь свой медовый месяц? – поинтересовался Варламов.

– Потрясающе! – восторженно воскликнула Алевтина. Отель был выполнен в стиле арт-деко и декорирован в традициях той «безумной» эпохи – роскошь и утонченность. Аля была очарована с первой минуты. – Вы поэтому решили организовать здесь вечеринку? – спросила она, восхищенно оглядываясь по сторонам.

– Нет, просто я тоже почти всегда останавливаюсь в этой гостинице, когда приезжаю в Париж, – хихикнул Иван Аркадьевич и увлек ее за собой.

Они прошли мимо массивной стойки администратора по черно-белому полу-домино изысканного холла, передали верхнюю одежду швейцару и вошли в элегантный пиано-бар. В уютном зале все уже было готово, столы для банкета были накрыты, на сцене трио музыкантов играло джаз. Они прибыли немного пораньше, чтобы встретить гостей, которые отправились по домам, переодеваться в вечерние туалеты. Почему-то Варламов не предупредил, что следует приготовить два разных наряда – для премьеры и банкета, возможно, предвидел, что времени вернуться в отель и переодеться у нее не будет. Впрочем, она так устала, что ей было уже все равно. Да и в кинотеатре почти никто не снимал верхней одежды, она тоже не была исключением, поэтому ее вечернего платья никто не видел – это немного успокаивало.

К ним подошел официант с напитками и предложил аперитив. Варламов подхватил с подноса два бокала мартини, один передал Алечке и, указывая на статую, украшавшую зал, объяснил:

– Это работа Верье. По-моему, очень гармонично вписывается в интерьер и придает ему неповторимый шарм. Вы не находите, Алечка?

– Нахожу, – улыбнулась Алевтина, сделав глоток мартини и усиленно пытаясь вспомнить, что ей известно о знаменитом скульпторе. Вспомнить ничего не удалось, поэтому Алечка, дабы не опозориться, сделала вид, что очень сильно увлечена игрой джазменов и поглощением аперитива. К несчастью, вкус сухого мартини ей не нравился категорически, хотелось ананасов в шампанском, восторгов и комплиментов, но как-то неудобно было поставить на поднос полный бокал и взять другой. – Чудесная музыка! – восторженно заявила Алевтина, сделала очередной глоток и непроизвольно скривилась.

– Это лучшая джазовая группа, которую можно было найти в Париже, – похвалился Варламов и с удивлением посмотрел на перекошенную Алечкину физиономию. – Но я вижу, эти ребятки вам не по душе, Алевтина. Очень жаль.

– Что вы, Иван Аркадьевич! Они играют исключительно хорошо, – с жаром возразила Аля, одним глотком допила мартини до дна и снова непроизвольно скривилась. В голове приятно зашумело, Алечка сладко улыбнулась Ивану Аркадьевичу, потом подоспевшему официанту, поставила на поднос пустой бокал и ухватила новый, на этот раз с шампанским.

– Ольсен передал вам от меня маленький сувенир? – спросил Иван Аркадьевич, и Алевтина закашлялась. – Я просил его отнести в ваш номер бутылочку «Вдовы Клико», чтобы вы немного расслабились перед премьерой, – уточнил Варламов, и Алевтина, покраснев, как вареный рак, судорожно замотала головой, пытаясь удержать истерический хохот. – Так я и думал, что зажмет, паразит, – разочарованно вздохнул Иван Аркадьевич и, заметив первого гостя, хмурого критика в мятом вечернем костюме, который мучил их вопросами на пресс-конференции больше всего, с распростертыми объятиями направился ему навстречу.

Критик поздоровался за руку с Варламовым, отвесил поклон Алевтине, перекинулся с Иваном Аркадьевичем парой слов, по-свойски огляделся и бодрым шагом направился к столу. Вслед за критиком потянулись другие гости, и очень скоро у Алечки зарябило в глазах от обилия дорогих туалетов и незнакомых лиц. Варламов вдруг куда-то испарился все с тем же недовольным мятым критиком, и Алевтина осталась одна. Хуже было другое: почему-то никто не спешил заваливать ее комплиментами и восторженными похвалами. «И где же мои поклонники?» – разочарованно думала она, рассеянно поглядывая по сторонам. Журналисты «пафосных» журналов и газет, кинокритики, прибывшие в основном из России, и парижский бомонд, состоявший, к удивлению Алевтины, исключительно из русскоговорящих (с характерным грассирующим «эр») титулованных персон, активно принимали «на грудь», обсуждали фильм и прочие новости, но никто не обращал на нее совершенно никакого внимания. Нет, конечно, ей улыбались, если она встречалась с кем-то взглядом. Даже пару раз сказали «браво» и подняли в ее сторону бокал, но подходить к ней не торопились. Казалось, даже официант не видел ее в упор. Несколько раз он просвистел мимо с подносом, не обратив внимания на ее опустевший бокал. Раздобыть себе «напиток богов» удалось только с четвертой попытки. Алечка глубоко вздохнула, снова выпила шампанское залпом до дна и стала выискивать глазами Рутгера Ольсена или еще кого-нибудь из съемочной группы – напиваться в одиночестве было как-то тоскливо и неинтересно. Еще Алечка планировала извиниться перед Рутом. Бедняга, вероятно, потерял дар речи, когда она попросила его удалиться, всучила «подарок» и захлопнула перед его носом дверь. Теперь было понятно, что подарок и розу презентовал не Рут. Выходит, она отдала Руту то, что совсем ему не предназначалось. Стало почему-то обидно. Гад, мало того, что завладел чужой бутылкой дорогущего шампанского от Ивана Аркадьевича, так еще и ее презент от Клима уволок – в том, что подарок был от жениха, Алечка не сомневалась. Наверное, уже открыл, тяжко вздохнула Алечка. Интересно, что же все-таки лежало в той проклятой коробке?!

Ольсена нигде не было видно, что показалось Алечке очень странным. Оператор Сергей Грушевский вовсю ворковал с Марией Леви и был настолько «погружен» в ее глубокое декольте, что у Алечки духа не хватило его отвлечь. Сергей был давно и страстно влюблен в актрису, следовал за ней тенью, но Мария не видела его в упор. Алечка симпатизировала оператору и сочувствовала ему. Пожалуй, он был единственным из съемочной группы, с кем она поддерживала теплые, дружеские отношения. С Сергеем было приятно пропустить по бокалу вина или просто поговорить «за жизнь». Грушевский был профессионалом своего дела, открытым и далеко не глупым человеком, но ему дико не везло в личной жизни. И дело было даже не в том, что Сергей влюблялся не в тех женщин, и даже не в его внешности: светлоглазый, светловолосый, не худой, не толстый, среднего роста, приятный, вполне симпатичный парень, ему не хватало главного – внутреннего огонька, мужского обаяния, изюминки, способной подстегнуть у противоположного пола интерес к своей персоне. Однако сегодня был явно его день. Звезда спустилась с небес, одарила его своим благосклонным вниманием, и даже издалека было видно, как оператор счастлив.

У одного из столов с закусками Алечка застукала актрису Анастасию Звягинцеву, впрочем, где можно отыскать Звягинцеву, Алечка и без того знала. Анастасия сыграла в фильме тетку ее героини, роль была эпизодической, но, чтобы получить ее, Звягинцевой пришлось выполнить жесткое условие Варламова: сесть на строгую диету и сбросить пятнадцать килограммов. Анастасия мужественно сбросила их и роль в итоге получила. Держалась она и во время съемок, ограничивая себя во всем и с завистью косясь на шоколадки, которые Алечка уплетала постоянно и в больших количествах, как наркоманка. Это было единственным средством, которое приносило Алевтине радость и помогало бороться с депрессией во время тяжелых съемок. Но сразу же после завершения работы над картиной Анастасия стала активно возвращать себе былую форму. Пять килограммов она уже набрала и сейчас пыталась вернуть оставшиеся десять, сосредоточенно уплетая тарталетки и канапе одну за другой. Со стороны это выглядело не очень прилично, и пить со Звягинцевой Алечке категорически расхотелось.

Варламов снова мелькнул в толпе, кинокритик наконец-то от него отстал, и теперь Иван Аркадьевич любезно общался с элегантной пожилой дамой с короткими белыми волосами. Несколько раз дама оглядывалась и искала кого-то глазами в толпе. Потом случайно столкнулась с Алевтиной взглядом, долго и заинтересованно ее разглядывала. Алечке стало неловко, но она поняла, что дама сильно близорука. Варламов тоже посмотрел в ее сторону, склонился к уху дамы и что-то зашептал, дама закивала. Некоторое время Алечка размышляла – подойти к Варламову или нет. Вроде бы ничего в этом не было особенного, но, с другой стороны, если бы Иван Аркадьевич захотел, то сам бы подошел и представил ее своей собеседнице. Алечка вдруг разозлилась. Строить из себя светскую даму и оставаться на этой «свинской» вечеринке у нее не было больше никакого желания. Она остановила официанта, взяла очередной бокал шампанского, снова опустошила его, поставила пустой бокал на поднос и решительно направилась к выходу. В дверях она остановилась, обернулась и хмуро оглядела пеструю толпу. Слабая надежда, что хотя бы один человек с сожалением посмотрит ей вслед и попытается удержать, растаяла как дым. На душе стало горько, как во рту после первого глотка сухого мартини. Вот тебе и море поклонников! Вот тебе и вселенская слава! Нате, получите! Похоже, слишком рано она стала праздновать победу и возомнила себя кинозвездой. Наглый Ольсен – вот это кинозвезда. Если бы он был здесь, вокруг него сразу бы стали виться дамочки всех возрастов, а журналисты вновь засыпали бы его вопросами. Почему же он не пришел? Он, страстный любитель вечеринок и банкетов? Не было ни одной вечеринки, от которой Ольсен бы отказался, а тут – премьера! Что же случилось? «Ну и фиг с ним», – еще больше разозлилась Алевтина, мысленно плюнула на весь парижский бомонд и ринулась к выходу, на полном ходу налетев на что-то стремительное и яркое. Стремительное и яркое изящно выругалось на французском.

Аля смутилась и залепетала слова извинения, разглядывая предмет столкновения. Пред ней стояла хрупкая брюнетка с короткой стрижкой, во взрывоопасном пурпурном платье. В тон платью были и туфельки, и сумочка.

– Ничего страшного, – смилостивилась брюнетка, поправила соскользнувшую с плеча бретельку платья и дружелюбно улыбнулась. – Решили сбежать с вечеринки, пока никто не видит? – иронично спросила девушка по-русски. У нее был низкий голос и приятный легкий акцент, который ей невероятно подходил. Совсем не красавица, но было в ней что-то удивительно притягательное, необъяснимый шарм и мощная энергетика. Она была восхитительна, эта девушка, и Алевтина на мгновение залюбовалась ею. Брюнетка тоже с интересом разглядывала Алю, и в ее темных глазах прыгали озорные чертики.

– Мне нужно идти, простите, – робко сказала Аля и попыталась обойти девушку.

– Умоляю, останьтесь! Я пришла на эту скучную вечеринку только ради вас! – воскликнула брюнетка.

– Ради меня? – опешила Алевтина и от неожиданности отступила на пару шагов назад.

– Можете смело записать меня в список почитателей вашего таланта, милая моя Алевтина. Я в совершеннейшем восторге от вашей игры! Скажите же мне, как вам удалось так исключительно вжиться в образ героини? Вы изучали систему Станиславского? Простите, я не представилась, – спохватилась брюнетка и протянула ладонь для рукопожатия. – Мишель Ланж, можно просто Мишель.

Они пожали друг другу руки. Ее ладонь, тонкая и изящная, оказалась прохладной. Это было странно, потому что сама Мишель напоминала живой пожар. Все ее движения, осанка, выражения лица, одежда говорили о том, что эта девушка обладает сумасшедшим темпераментом.

– Очень приятно, а меня зовут… Ах да, вы знаете, как меня зовут… – Алевтина засмеялась. Мишель тоже засмеялась, и, в отличие от голоса, смех у нее оказался звонким и каким-то беззащитным.

– Не возражаете? – спросила она, выудив из сумочки пачку сигарет и изящную позолоченную зажигалку. Алевтина отрицательно мотнула головой. Мишель прикурила тонкую сигаретку с позолоченным ободком вокруг фильтра, выдула дым к потолку и огляделась, выискивая кого-то глазами.

Алечка напряглась, ей почему-то не хотелось, чтобы эта удивительная раскованная девушка растворилась в толпе.

– Вы прекрасно говорите по-русски, – торопливо сказала Алечка, пытаясь поддержать разговор.

– Что вы, помилуйте! Вы мне льстите. Хотя не скрою, изучению русского я посвятила довольно много времени. У меня русские корни, – объяснила Мишель, широко улыбнулась и помахала кому-то рукой с сигареткой. Алевтина обернулась и совсем не удивилась, когда заметила несколько восхищенных мужских и заинтересованных женских взглядов, обращенных в их сторону. Несомненно, в этой светской тусовке мадемуазель Ланж пользовалась большой популярностью. – Моя мама была русской, а отец – французом, – вернулась к разговору Мишель. – Они трагически погибли, когда я была совсем маленькой.

– Мне очень жаль, – посочувствовала Алевтина.

– Я их совсем не помню, – спокойно отреагировала Мишель. – В целом мое владение русским – это заслуга моей тетушки. После смерти родителей она стала моим опекуном. Так вот, она так упорствовала в желании научить меня языку, что испортила мне детство. Не понимаю, почему я вам все это рассказываю, Алевтина? – удивленно приподняла бровки Мишель, сделала глубокую затяжку, поискала глазами пепельницу и, не обнаружив ее в пределах досягаемости, стряхнула пепел прямо на пол.

– Я тоже рано лишилась родителей, меня воспитала тетушка, только кошмаром моего детства стали уроки вокала, которыми она мучила меня с ранних лет, – игнорируя последний вопрос, сказала Алевтина.

– Вы не находите, что мы с вами очень похожи, Алевтина? – задумчиво спросила Мишель, пристально глядя Алечке в глаза. Аля неопределенно пожала плечами, кивнула и глупо улыбнулась. – Вы правы, мой вопрос звучит неуместно, – виновато сказала Мишель. – Простите и не берите в голову. Вы впервые в Париже?

– Да, и очень жаль, что у меня было мало времени, чтобы осмотреть все. Удивительный город! – с восторгом отозвалась Алевтина. – А вы когда-нибудь бывали в России?

– К своему стыду, ни разу, но довольно скоро я собираюсь в Москву на выставку одного художника, – сообщила Мишель, и глаза ее просияли. Она вдруг стала похожей на ребенка, которому пообещали вкусную конфету. Что-то тут не так, решила Алечка.

– Если хотите, я дам вам на всякий случай свой телефон. Будет желание, позвоните. Могу показать вам Москву, если вы… – Алевтина осеклась: кажется, она погорячилась. Вряд ли этой девушке пригодится ее номер телефона. Но Мишель тут же оживилась, полезла в сумочку, достала мобильный, чтобы внести номер в записную книжку. Алевтина продиктовала номер своего сотового и вздохнула с облегчением.

– Я непременно позвоню вам, с вашего позволения. Огромное спасибо! Вы мне очень симпатичны, Алевтина, – широко улыбнулась Мишель, оглядела зал и тут же трагически вздохнула: – Боже мой, какая скука! Какие постные лица вокруг. Вижу, вы тоже изнываете от тоски. Идемте же скорее!

– Куда? – удивилась Аля.

– Во-первых, моя тетушка уже давно активно подает мне тайные знаки, чтобы я никуда вас не отпускала и подвела к ней. Во-вторых, я хотела бы выразить свое восхищение еще одному гениальному человеку – Ивану Аркадьевичу Варламову. Пора его спасать! Вижу, тяжко ему приходится, потому что моя тетушка энергично пытается его очаровать. В-третьих, я страстно хочу шампанского, а бестолковый халдей не считает нужным подойти к нам и предложить напитки. Нужно непременно его отчитать… Куда это годится?.. Да, Алевтина, не будете ли вы так любезны посвятить меня в значение слова – лохануться? – невзначай спросила Мишель, увлекая Алю за собой.

– Это значит – попасть впросак, сделать что-то не так, – тщательно подбирая слова, объяснила Аля.

– Благодарю за разъяснение, – кивнула Мишель и подвела Алевтину к своей тетушке-кокетке.

Как оказалось, Ивана Аркадьевича спасать не было необходимости: общество мадам Елизаветы Павловны де Туа его совсем не тяготило. И это было вполне понятно. Во-первых, мадам оказалась очень приятной во всех отношениях женщиной, во-вторых, как выяснилось в процессе беседы, именно она выступала главным спонсором фильма Варламова и помогла организовать закрытую премьеру картины в Париже. Для Мишель это оказалось самым настоящим открытием, она, кажется, даже немного обиделась на тетушку, что та не поставила ее в известность, но очень скоро обида прошла, и Мишель с новой силой принялась выражать восхищение Варламову. Елизавета Павловна тем временем расхваливала игру Алевтины и прочила ей великое будущее. Она была настолько эмоциональна, что очень скоро к Алечке стали подходить и другие именитые подвыпившие персоны с бокалами в руках и, засыпая ее комплиментами, норовили выпить с ней чуть ли не на брудершафт. Оказывается, всех без исключения игра Алевтины потрясла до глубины души. Да и официант теперь кружил вокруг и то и дело подносил ей поднос с напитками. В общем, вечеринка нравилась Алечке все больше и больше.

Неожиданно кто-то бесцеремонно толкнул Алевтину в спину, она покачнулась и уронила бокал с шампанским на пол. Раздался звон разбитого стекла. Аля обернулась. Позади нее стояла Мария Леви со странным выражением лица. Все засмеялись, пытаясь сгладить неловкость. Кажется, никто, кроме Варламова, не понял, что произошло, он один остался серьезным. Аля растерянно улыбнулась, Мария тоже улыбнулась в ответ, как-то неестественно и зло, подошла к Алевтине вплотную и обняла ее за плечи. Со стороны это выглядело как дружеское объятие, но одного взгляда в глаза Марии было достаточно, чтобы понять – она в бешенстве.

– Извините нас, мы сейчас вернемся, – широко улыбнулась Алевтина гостям, взяла Марию под руку и отошла в сторону. Девушку слегка покачивало, похоже, она сильно перебрала, пока общалась с оператором. – Что случилась, Маша? – мягко спросила Алевтина.

– Где Рут? – тихо спросила Мария и посмотрела на Алевтину так, что у нее мороз по коже пошел.

– Я не знаю. Сама его искала весь вечер, – опешила Аля. – Ты можешь мне объяснить, что случилось, Маша? Вы поссорились?

– Поссорились?! – запрокинув голову, громко расхохоталась Мария. Пожалуй, слишком громко, потому что все замолчали, обернулись и посмотрели в их сторону, но Мария не обратила на это внимания, перестала смеяться и выкрикнула Алевтине в лицо: – Да ты издеваешься надо мной?! Он бросил меня! Бросил из-за тебя, крыса!

– Что ты такое говоришь, Маша? – отшатнувшись, спросила Алевтина.

К ним подошел Варламов.

– Мария, тебе лучше поехать в отель, – сказал Иван Аркадьевич и крепко сжал ее локоть. – Сейчас я попрошу Сергея, чтобы он посадил тебя в такси.

– Машенька, Иван Аркадьевич прав, – подлетел к ним оператор. – Пойдем.

– Убирайся! – сквозь зубы процедила Мария, оттолкнула Сергея и с ненавистью посмотрела на Варламова: – В отель? Пускай ваша похотливая сука едет в отель! А я буду отмечать премьеру! Это ведь и моя премьера тоже. Только почему-то ей все почести, а мне лишь объедки с барского стола! – Мария поморщилась, вырвала руку и направилась в дамскую комнату. Алевтина обернулась к ошеломленной светской публике, виновато пожала плечами и направилась следом за Марией.

– Маша! – позвала она, когда вошла в двери стерильно чистой, благоухающей душистым мылом туалетной комнаты. Из одной кабинки в ответ раздались бурные рыдания.

– Пошла вон! Ненавижу тебя! Дешевка! – сквозь слезы крикнула Мария и зарыдала еще громче. – Я специально приехала без мужа, подсыпала ему лошадиную дозу слабительного за несколько часов до вылета самолета, чтобы увидеться с Рутом. Звонил мне недавно, не слезая с унитаза, сидит уже второй день… И я вот – сижу, – всхлипнула Мария. – А этот ублюдок Ольсен даже… Я ждала вчера вечером… Он не пришел… Как дура, трусики «танго» напялила… Ненавижу их, неудобно, а он любит… Ждала, потом слышу утром шаги, выглядываю в коридор, а он из твоего номера выходит. А сегодня, значит, бутылочку… тебе в благодарность… Сука ты, Алевтина! Крыса бездарная! Тебе что, своего мужика мало? У тебя ведь жених-красавец молодой. Не то что мой папик, весь свой потенциал пустил в предвыборную кампанию и трахает теперь не меня, а мозги избирателям. А я любви хочу!

– Маша! – сорвалась Алевтина. – Маша, послушай меня внимательно. У меня с Ольсеном ничего нет и быть не может! С утра он выходил не из моего номера, а из номера Сергея. Они с ним всю ночь квасили, спать мне мешали. Шампанское мне Рут действительно приносил – это был подарок от Ивана Аркадьевича. Так что, если Ольсен тебя бросил, я тут ни при чем, ясно тебе? Все знают, что Рут не отличается постоянством. Так что не смей…

В туалетную комнату заглянула Мишель, непринужденно улыбнулась Алевтине и проследовала к зеркалу, делая вид, что поправляет безупречную прическу. Аля не сомневалась, что мадемуазель Ланж явилась с подачи Ивана Аркадьевича: проверить, все ли в порядке с ней, Алевтиной. Мария, услышав, что кто-то вошел, притихла.

– Сегодня со мной произошел престранный случай, – вытаскивая из сумочки помаду и подкрашивая губы, вдохнула Мишель. – Я немного запоздала на сеанс, – приблизив к зеркалу лицо, сказала девушка, – когда же я вошла в зал и стала осматриваться, чтобы отыскать среди зрителей свою тетушку, за мной следом вошел молодой мужчина с большим букетом роз и бросился на меня, как голодный волк.

Из туалетной кабинки, пошатываясь, вышла Мария, растрепанная, с распухшим носом, размазанной косметикой и красными, как у кролика-альбиноса, глазами. Куда только делась ее красота?! Теперь было понятно, почему актриса ежедневно опаздывала на съемки и доводила Варламова до бешенства, каждый раз придумывая для себя оправдание одно нелепее другого – оказывается, Машенька умело рисовала себе личико перед выходом из номера, а потом, в грим-уборной, тратила на эту «живопись» еще три часа.

– Что вы говорите? – заинтересовалась она, включила холодную воду, шумно высморкалась и побрызгала себе в лицо. В зеркало она старалась не смотреть, вероятно, чтобы не расплакаться вновь – от ужаса.

– Представьте теперь, как я была изумлена подобной дерзости. Даже позволила себе назвать его идиотом! Оказывается, он просто лоханулся, – заявила мадемуазель Ланж, и Алечка прыснула. – Я что-то не так сказала? – вопросительно подняла бровки Мишель.

– И что же было потом? – спросила Мария – история о голодном волке ее даже взбодрила.

– Потом случилась весьма любопытная вещь. Этот мужчина посмотрел на экран, переменился в лице – я даже в полумраке зала это заметила – и выбежал вон.

– Наверное, ему фильм не понравился, – предположила Алевтина.

– Скорее, он не любитель откровенных сцен, – закрыв патрон с помадой и обернувшись к Алевтине, сказала Мишель.

– Неужели он извращенец? – хихикнула Мария.

– Полагаю, Алевтина, что этот человек перепутал меня с вами, – сказала Мишель, игнорируя замечание Марии. – Моя тетушка тоже уверила меня, что мы с вами очень похожи. Он любезно поинтересовался, где первый ряд. А на первом ряду…

– Господи! – охнула Алевтина и зажала ладошкой рот.

– И правда, похожи, – изумилась Мария, переводя взгляд с Алевтины на Мишель. – Обалдеть можно!

– Простите, а что означает слово – обалдеть? – спросила Мишель.

– Обалдеть – это значит очень сильно удивиться, – объяснила Аля, схватила Марию за плечи и затрясла ее. – Где Рут? – прорычала она.

– Ты что? Платье порвешь, – пытаясь отцепить Алевтину от себя, испугалась Мария. Алевтина не оцеплялась.

Мишель округлила глаза и положила помаду мимо сумочки.

– Когда ты его в последний раз видела? Отвечай! Ты что, не понимаешь: все очень серьезно. Это был мой жених, а он ревнивый, как скотина!

– Мамочки, – окончательно отрезвела Мария. – Последний раз я видела его в отеле. Мамочки!..

– Едем в отель! Немедленно! – скомандовала Аля и поволокла Марию к выходу. В дверях она обернулась: – Приятно было познакомиться, Мишель. Позвоните мне, если будете в Москве. И, пожалуйста, сообщите Ивану Аркадьевичу, что мы поехали в гостиницу.

Мишель растерянно улыбнулась и кивнула.

Пожилой администратор отеля «Летиция» никогда еще в своих владениях не слышал такого бодрого топота. Когда мимо стойки пронеслись две девушки на каблуках и в вечерних платьях, размахивая плащами, как флагами, и выбежали на улицу, чуть не сбив с ног швейцара, порывавшегося открыть перед ними дверь, администратор поморщился, бросил сочувственный взгляд на натертый до блеска пол-домино, снял трубку телефона и вызвал такси. Заказ уже был принят, когда одна из девушек, миниатюрная шатенка, влетела обратно в двери гостиницы, снова чуть не сбив с ног несчастного швейцара, порывавшегося открыть перед ней дверь, замахала руками и закричала на весь холл: «Такси!»

– Да, мадемуазель, – вежливо кивнул администратор, и девушка вновь метнулась на улицу.

Администратор устало вздохнул и с укоризной покачал головой: спешку (в любом деле) он не приветствовал.

– Оперативно, – довольно сказала Маша, заметив подъезжающую к отелю машину и нервно покусывая нижнюю губу. Аля нетерпеливо запрыгала на месте, неуклюже пытаясь надеть на себя плащ.

Машина плавно затормозила, рядом возник швейцар, который потянулся к задней двери автомобиля.

– Какой же ты неугомонный, – недовольно отреагировала Маша, решительно отстранила швейцара, сама открыла дверь, пробралась на заднее сиденье, Алечка залезла следом, назвала нужный адрес и поторопила водителя.

– Может, нужно ему было дать на чай? – обернувшись, сказала Алечка. – Невежливо как-то.

– Перебьется, – фыркнула Мария. – Терпеть не могу навязчивый сервис. И вообще, может, я феминистка!

– А ты разве феминистка? – поинтересовалась Алечка, безуспешно пытаясь всунуть руку во второй рукав плаща.

– Одурела, что ли?! – искренне возмутилась Мария.

– Извини, – отозвалась Аля, кряхтя и путаясь в плаще.

– Ничего страшного, – смилостивилась Маша. – Давай помогу, – обратив внимание на мучения Алевтины, предложила Мария. – Привстань. – Алечка привстала, Мария ловко сняла с нее плащ и положила его девушке на колени.

– Спасибо, – буркнула Аля и уставилась в окно. За окном мелькали яркие огни ночного Парижа, но Алечка ничего вокруг не видела. Сердце сжималось от нехороших предчувствий. Воображение рисовало ужасную картину: два посиневших трупа в окровавленных в районе груди белых рубашках-жабо, сжимающие окоченевшими руками дуэльные пистолеты. Алечка зажмурилась и помотала головой, чтобы отогнать пугающие мысли.

– Ой, мамочки! – неожиданно пронзительно завыла Мария, напугав водителя и Алевтину. – Что же произошло?! Кошмар! Чует мое сердце – беда!

– Да не каркай ты! – рявкнула Аля, отметив с удивлением, что Машенька уже каким-то непостижимым образом ухитрилась сделать макияж и вновь похорошела.

До гостиницы оставалось не больше пяти минут езды. Алевтина поковырялась в сумочке, отыскала там купюру в 10 евро.

– Кстати, кто была та девушка, с которой ты весь вечер тусовалась?

– Племянница главной спонсорши нашего фильма, мадам Елизаветы Павловны де Туа, – объяснила Алевтина, нетерпеливо ерзая на сиденье и комкая купюру в руках.

– Точно! Это же была сама Мишель Ланж! – подпрыгнула от возбуждения Мария. – Гордись, Аля, мы пи́сали в одном туалете с сумасшедшей наследницей одной из самых богатых женщин Франции.

– Почему с сумасшедшей? – удивилась Аля.

– Ты что, газет не читаешь? – в свою очередь, удивилась Маша. – О ней же постоянно в светских хрониках пишут, в разделе «Скандалы». Ее родители погибли, когда она была еще маленькой. Там какая-то мутная история, но я не об этом. Тетка, сестра матери, взяла ее на воспитание к себе. А у тетки своих детей не было, она рано овдовела и больше замуж так и не вышла. Да и к чему ей было выходить замуж, если она получила в наследство от мужа-банкира огромное состояние, его банк и родовое поместье под Парижем. В общем, малютке повезло. Но не повезло тетке. Если бы она только знала, кого пригрела на своей груди! У племянницы оказался скверный, невыносимый характер. Не знаю, чего уж ей не хватало, но тетке она порядком потрепала нервы. Да и репутацию семьи изгадила. Два раза Мишель выгоняли из элитных школ за плохое поведение. В шестнадцать она сбежала с каким-то рокером, нашли ее в Швейцарии, под наркотой, одну, в грязном мотеле. После лечения в клинике, куда ее засунула тетушка, она вроде присмирела. Поступила в Сорбонну, стала прилежно учиться, но очень скоро быть паинькой ей надоело. В девятнадцать ее задержали за вождение в пьяном виде, в компании с очередным отморозком. Как оказалось, машина была краденая, и тетушке с трудом удалось отмазать племянницу от тюрьмы и доказать ее непричастность. Разразился большой скандал. Мишель снова стала паинькой, и опять ненадолго. К тому же после своего совершеннолетия она получила финансовую независимость, вступив в права родительского наследства. Впрочем, бо@@льшую часть состояния родителей она спустила очень быстро. Ее постоянно видели то на скачках, то в казино. Тетушка вновь сунула ее в закрытую клинику, где лучшие психотерапевты Франции активно пытались вправить девочке мозги и отучить ее от пристрастия к азартным играм. А скандалы в ресторанах – это вообще норма. Последний раз на нее подала в суд официантка, за то, что мадемуазель Ланж выплеснула ей в лицо вино из своего бокала. Суд вынудил мадемуазель Ланж выплатить официантке компенсацию за моральный ущерб и оплатить химчистку испорченной униформы. Мишель выплатила – и тут же подала встречный иск на ресторан: за обслуживание, не соответствующее заявленному уровню сервиса. Представляешь, какая нахалка?! И что ты думаешь, официантку уволили, а мадемуазель Ланж выплатили сумму, которая компенсировала все ее затраты. Тачки она меняет как перчатки. Завтракает, обедает и ужинает только в дорогих ресторанах. А сколько она тратит на шмотки и прочие дамские штучки! Ты даже себе представить не можешь!

– Да какое тебе до этого дело?! – разозлилась Алевтина, почему-то ей было неприятно, что Мария сплетничает о ее новой знакомой. От общения с Мишель у нее осталось только приятное впечатление, не верилось, что эта очаровательная девушка – сумасбродка, транжира и сноб.

– Как это – какое дело? Газеты такие цифры называли, что у меня глаза из орбит выпадали. Вот где ее любят, так это в дорогих бутиках. Она – первый гость на открытии новых коллекций и показах от кутюр. Платье на ней, правда, обалденное было, и сумочка, и туфельки – блеск! – Маша завистливо вздохнула. – А вот брюлики так себе, я даже разочарована. У меня и то больше. Смотри, мой папик из последней поездки в Якутию камни привез, а потом мне уже наш знакомый ювелир оправу сделал. – Мария поправила светлую прядь волос и гордо продемонстрировала свое ушко, которое оттягивала массивная серьга с крупным бриллиантом. – Нравится? – поинтересовалась Мария.

– Нравится, – односложно ответила Алевтина, на серьги Марии она обратила внимание еще на банкете, но из-за нелепой оправы и величины камня приняла их за бижутерию. Ювелирные украшения Мишель были выполнены со вкусом, изящные и уместные на любом приеме, но возражать Марии и тем более объяснять, что не в размере дело, у Али не было желания.

– То-то, – величественно улыбнулась Маша и высокомерно спросила: – И о чем же ты так долго беседовала с этой избалованной миллионершей?

– О кошмарах нашего детства я с ней беседовала. Приехали, – раздраженно сообщила Алевтина, с облегчением отметив, что машина затормозила у входа в гостиницу. Она торопливо сунула таксисту десятку, выскочила из машины и направилась к дверям. Мария на некоторое время замешкалась, Аля обернулась и заметила, как девушка забирает у таксиста сдачу. «Оставь, не нужно», – хотела было сказать Алевтина, но осеклась. Звезда Мария Леви выпорхнула из машины, на ходу защелкнув замочек своей сумочки.

– Браслет часов расстегнулся, – объяснила она свою заминку с невинной улыбкой, и Алечку затошнило.

Они поднялись на свой этаж, от волнения схватив друг друга за руки, подошли к номеру Рута и остановились. Дверь была приоткрыта. Аля, отцепив от себя руку Маши, осторожно толкнула дверь и вошла. Мария – следом.

В комнате горел ночник. Ольсен сидел в кресле, низко опустив голову, руки его безжизненно свисали с подлокотников, на ковре, как клякса, расплылось бордовое пятно. Рядом с кровавой лужей валялась открытая подарочная коробочка, которую Алевтина сегодня по ошибке вернула Руту.

Мария тихо завыла. Аля на негнущихся ногах подошла к креслу Ольсена, заглянула в коробку и в ужасе отшатнулась. Внутри лежали дохлая белая крыса и какой-то листок. Вот, значит, что за «мягкая игрушка» была в коробке! Ничего себе презентик она должна была сегодня получить! Кто же такой щедрый? Аля нагнулась, двумя пальцами подхватила листок бумаги и, заикаясь, прочитала текст:

– «Тебя ждет смерть, бездарная сука! Сдохнешь в муках, как эта крыса!» – Алевтина обернулась, Маша мотнула головой, позеленела и рухнула на ковер. – Вот тебе и пляж, – нервно усмехнулась Алевтина, вспомнив, какой комплимент ей шепнул на ухо Ольсен в кинотеатре. Рут решил, что записку написала она!

Аля осела на пол рядом с Марией, еще раз окинула взглядом комнату, пискнула тихонечко, потом еще раз, уже громче, и утробно заголосила на весь номер, как сирена «Скорой помощи». Мария от ее воплей пришла в себя, села и присоединилась к Алевтине.

Хлопнула дверь в ванной, и в комнату вплыл Клим с лысым букетом роз. Рубашка и пиджак его были порваны, нижняя губа сильно распухла и посинела.

– Алеська, фто флучилось? – обеспокоенно спросил он, пытаясь совладать с разбитыми губами, и озадаченно посмотрел на сидящих на полу орущих девиц. Девушки мгновенно замолчали, с ужасом уставились на него, некоторое время разглядывали и… заорали еще громче – с новой силой.

– Ты убил его! – на высокой ноте выдала Алевтина.

– Кого? – разволновался Клим и непонимающе осмотрел комнату.

– Ольсена! Ты убил Ольсена! Господи, что ты наделал! – тыча пальцем в труп, заявила Алевтина.

– Я?! Да никогда! – стукнул себя в грудь кулаком Клим, отрицательно помотал головой и икнул.

Мария неожиданно вцепилась Алевтине в волосы и повалила ее на ковер.

– Ах ты, бездарная тварь! Ты во всем виновата! Ты! – терзая Алечкину шевелюру, заорала она.

– Дефочки, дефочки, вы чефо?! – попытался вмешаться Клим, сделал два робких шага к девушкам, но потом передумал и отступил на три назад – вмешиваться в дамские разборки было опасно для здоровья, которое и так уже порядком пошатнулось после близкого общения с Рутгером Ольсеном, отличным, кстати, мужиком, как выяснилось после четвертой бутылки вина.

– Теперь ясно, кто мне подарочек презентовал! Это ты! – задохнулась от возмущения Алевтина и тоже вцепилась в волосы Марии.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь?! – пискляво заверещала Мария и выпустила шевелюру Алевтины из рук. «Нежная какая, – подумала Алечка и озадаченно посмотрела на свой кулак, в котором был зажат клок жестких светлых волос. – Вот тебе раз, волосы-то не настоящие! Фуфло нарощенное». Алечка брезгливо отряхнула ладошки и перевела дыхание.

– Сейчас поймешь, – просипела она и с размаху отвесила Марии оплеуху. Мария вскрикнула, потерла щеку и ошеломленно захлопала глазами. – Это тебе за крысу, живодерка, – мстительно сказала Аля и отвесила Марии еще одну оплеуху. – А это тебе за бездарную суку! А это тебе… – Алечка занесла руку для следующего удара и глубоко задумалась – за что еще можно звездануть Марию по смазливой физиономии? Мария моментально воспользовалась заминкой и резво отползла на безопасное расстояние. – Ладно, хватит с тебя, – усмехнулась Аля.

Клим выпятил грудь колесом, с гордостью посмотрел на свою невесту, одержавшую победу в схватке, и перевел взгляд на Ольсена, который наконец пришел в себя, с пьяной глупой улыбкой тихо наблюдал за происходящим одним глазом (не подбитым) и сосредоточенно шарил рукой рядом с креслом, пытаясь отыскать там недопитую бутылку «Бордо». Естественно, безрезультатно, потому что Клим, любезно спросив разрешения у крепко спящего Ольсена, уже давно вино допил. Да там и было-то всего ничего, полбутылки он случайно пролил на ковер, когда отползал от кресла, мысленно оправдался Клим, испытывая некоторую неловкость перед своим новым приятелем – человеком, так сказать, с тонкой духовной организацией. Бедняга так расстроился, когда записку и «подарок» получил! Даже на прием не пошел, пришлось утешать несчастного. Но это было уже потом, после серьезного мужского разговора и выяснения истины. Рут был так любезен, что подробно объяснил, как в кино снимаются постельные сцены, и даже продемонстрировал Климу все наглядно, используя в качестве партнерши подушку с дивана. В общем, он был крайне убедителен и красноречив. И Клим решил, что беспокоиться не о чем.

Девушки, однако, увлеченные милым общением друг с другом, на воскрешение Ольсена из мертвых не отреагировали.

– Ты об этом еще пожалеешь, – вновь осмелев, процедила Мария, вскочила на ноги и ринулась к телефону. – Я звоню в полицию и скажу, что ты и твой женишок – убийцы!

– Лучше мужу своему позвони и расскажи, как ты его слабительным угостила, – сухо сказала Аля. – Заодно поинтересуйся у него, слез он уже с унитаза или, может, до сих пор в тяжких думах размышляет, как страну из кризиса вывести?

Маша, которая уже тыкала пальцами в кнопки аппарата, медленно положила трубку на рычаг и обернулась.

– Ты не посмеешь, – потрясенно воскликнула она.

– Не посмею – что? Посвятить твоего мужа в то обстоятельство, что ты терпеть не можешь трусики «танго»? – жестко спросила Аля.

– Я тебя ненавижу, – отчеканила Мария.

– Неужели? – иронически приподняла бровки Аля. – Надо же, какая неожиданная новость! Только я никак не могу понять, за что? Что я тебе плохого сделала, Маша?

– Да, что она тебе сделала, Мари? – прогундосил Ольсен, которому надоело безучастно наблюдать за склокой.

Девушки вздрогнули и синхронно посмотрели на Рута. Ольсен достал из кармана лекарство от аллергии, прыснул себе в нос, радостно подмигнул Марии и похлопал себя по колену. Мария робко улыбнулась ему и недовольно покосилась на Алевтину и Клима. Ее взгляд был красноречив и говорил, что ее с Рутом следует немедленно оставить наедине. Собственно, кто бы спорил!

Клим помог Алевтине подняться, протянул ей изрядно потрепанный букет, обнял за плечи и повел к выходу. Она молча подчинилась. На душе было скверно. Теперь Алевтина поняла, на что намекал ей Варламов перед премьерой. Он попытался подготовить ее к неизбежной зависти со стороны коллег, которые не простят ей успеха, и оказался прав. Вспомнилось прошлое лето и милая одноклассница Катя Мухина, которая пыталась довести ее до самоубийства. Все повторилось. Теперь вот Машенька Леви мечтала сделать из нее неврастеничку, ухитрилась даже – ради того, чтобы испортить ей праздник, – раздобыть где-то дохлую крысу! Не исключено, что она купила ее в зоомагазине и собственными руками убила несчастное животное. Кем же нужно быть, чтобы придумать и осуществить подобное?! А главное, как нужно уметь ненавидеть! К счастью, план сорвался. Но кто знает, сколько еще таких вот Кать и Маш встретится на ее пути? А ведь Мария Леви была одной из ее любимых актрис. Яркая, талантливая, необыкновенно красивая – идеал! Фильмы с ее участием Аля всегда смотрела с наслаждением, а когда узнала, что сама Мария Леви будет ее партнершей по картине, прыгала от радости и страстно желала ей понравиться. Допрыгалась. Понравилась… Ну и плевать! Близкие, дружеские отношения с женщинами у Али вообще никогда не складывались. Как-то всю жизнь она легко обходилась без подруг, и впредь будет обходиться. Как глупо, что она дала свой телефон мадемуазель Ланж и предложила увидеться в Москве! Вот ведь наивная. Смешно, честное слово. Тоже мне – подружку нашла! Избалованную миллионершу. Мишель уже давно забыла о ее существовании. Вот и Аля о ней забудет. Уже почти забыла. Больше они никогда не увидятся, и точка! Интересно, когда она прилетит в Москву?

– Алеська, прости меня, – вякнул Клим, заваливаясь в номер. – Я больше не буду тебя ревновать, чефное слово. Ты меня еще любись?

– Какой же ты дурашка, конечно, люблю, – улыбнулась Алевтина и осторожно прикоснулась пальчиком к его разбитым губам. – Бедненький мой! Пойдем спать, я так соскучилась, – погладив его по растрепанным волосам, нежно сказала Алевтина, взяла за руку и повела к кровати. Клим покорно поплелся следом, уселся на кровать, стянул с себя пиджак…

– А это фто? – проревел он и вскочил, тыча пальцем в розу. – Фто это – я тебя спрафиваю?

– О господи! – обреченно вздохнула Алевтина и рухнула на постель.

Глава 3

Бодун, омлет и кредит

В маленьком ресторанчике, расположенном на первом этаже гостиницы, было тихо и светло. Аккуратные столики с белоснежными скатерками, залитые утренним солнечным светом, кремовые стены, картины в пастельных тонах, изящные вазочки с букетиками живых цветов, льняные бледно-розовые салфетки – все чистенькое, свеженькое, крахмально-карамельное.

Клим занял столик у окна и сквозь стекла темных очков хмуро взглянул в меню, предложенное официанткой, такой же чистенькой, свеженькой и крахмально-карамельной. И не было ничего удивительного в том, что девушка разглядывает его с подозрением, немного нервничает и косится на телефон – в интерьер данного заведения Клим вписывался с трудом. Опухшая разбитая физиономия, темные очки и несвежая белая рубашка – хорошо еще, что он, превозмогая дикую головную боль, аккуратненько пришил оторванный после общения с Рутом карман. Подумаешь, нитки оказались желтыми! Со сна не разобрал. Пришивал ведь на скорую руку, в ванной, чтобы, не дай бог, не разбудить Алечку. А эта «карамельно-крахмальная» выпучила на него свои глазищи, как будто никогда в жизни не видела мужика после бодуна. И верно говорят, что Европа постепенно приходит к упадку. Никакого гуманизма и чуткости в людях не осталось. Ну не успел он съездить в аэропорт за своими вещами, не успел! Клим разозлился, и от злости голова его разболелась еще сильнее. Нужно было принять экстренные меры, чтобы избавиться от похмелья. Он заказал себе омлет с грибами, апельсиновый сок, кофе и пиво и в ожидании заказа прикрыл глаза. Долго ждать не пришлось: официантка ловко расставила на столе напитки, плюхнула перед ним тарелку с омлетом и, скупо пожелав ему приятного аппетита, исчезла.

Клим с отвращением посмотрел на омлет, отодвинул тарелку в сторону, схватил бокал с пивом, осушил его в два глотка, крякнул, запил апельсиновым соком и стал медленно цедить кофе.

Варламов явился с небольшим опозданием. Старик выглядел бодрым и элегантным, в тонкой светлой водолазке под горло и идеально отглаженных брюках в тон. Его длинные седые волосы были собраны в хвост и перетянуты резинкой, на носу поблескивали дорогие очки в тонкой оправе, в руке он держал потертый кожаный портфель.

«Богема, мать его…» – недовольно подумал Клим, нехотя пожал Ивану Аркадьевичу руку, снова придвинул тарелку с едой и принялся хмуро ковырять вилкой в омлете.

– Что, Клим, голова болит? – ехидно спросил Варламов, сел напротив и поставил портфель под стол.

– Как вы проницательны, – буркнул Клим. – Впрочем, у меня всегда болит голова, когда я вижу вас, любезный Иван Аркадьевич. Что на этот раз вам от меня понадобилось?

Варламов улыбнулся официантке, заказал кофе и внимательно посмотрел на Клима.

– Слышал, у тебя дела идут неважно. Ты вышел из икорного бизнеса, затеял новый проект, весьма интересный и прибыльный, кажется, элитный закрытый ночной клуб, но не рассчитал своих сил и оказался в сложном положении. Как я понял, у тебя возникли проблемы с получением кредита под новый бизнес? Да и по прошлым долгам ты не до конца рассчитался, планируя с первых прибылей погасить задолженности.

– Откуда такая осведомленность? – усмехнулся Клим.

– Довольно хорохориться, голубчик, – сухо сказал Варламов, закуривая сигарету. – Неужели ты еще не понял, что я твой друг, а не враг.

– Да в гробу я видал таких друзей! – не сдержался Клим, но тут же смутился. – Простите, Иван Аркадьевич, но давайте расставим все по своим местам. Я благодарен вам за Алю, за заботу, за участие в ее судьбе. Спасибо, что не поставили ее в известность о той мерзости, в которой мне пришлось участвовать по вашей милости, и увезли ее из России, чтобы она ни о чем не догадалась и не узнала от «добрых» людей. Я все понимаю, вы ведь намеренно увезли ее в Европу, пока все не утрясется. Возможно, если бы не вы – я никогда бы не встретил ее и не полюбил. А Алечка навсегда осталась бы актрисой эпизодических ролей. Но простить вас за то, что вы так ловко манипулировали нами, чтобы добиться своей цели, – я не могу. Вы вообще в курсе, что Антон Бенедиктович Берушин через несколько дней после возвращения в Москву из Приреченска был застрелен собственной супругой, а потом милейшая женщина, Изольда Валентиновна, покончила с собой? – глядя на старика в упор, спросил Клим. – Берушин был, конечно, порядочной сволочью и перед смертью успел мне подгадить в делах. Думаете, почему я не могу получить кредит ни в одном банке? Но цель не оправдывает средства – ясно вам?!

Варламов спокойно выдержал взгляд, но Клим заметил, как на мгновение заплясала сигарета в его сухих пальцах. Некоторое время режиссер молчал. Официантка принесла заказ, поставила перед Варламовым хрупкую чашечку с ароматным дымящимся кофе и участливо спросила, заглянув ему в лицо, не желает ли он еще что-нибудь. Варламов отрицательно покачал головой, сделал два аккуратных глотка кофе, осторожно поставил чашку на блюдце.

– За что я люблю Францию – здесь кофе умеют варить отменно, – удовлетворенно вздохнул он и затушил сигарету в пепельнице. – Я вот о чем подумал, Клим, – неожиданно весело сказал Варламов. – Может быть, тебе следует принять активное участие в жизни внезапно осиротевшей Лерочки Берушиной? Это ведь ты отказался от нее во время бракосочетания! Поезжай, голубчик, покайся перед ней, авось простит и благосклонно примет твою моральную поддержку.

– Лерочка, к счастью, в моей поддержке не нуждается, – смешался Клим. Какой же гад этот Иван Аркадьевич, взял и легко перевел все стрелки на него. Оказывается, это он во всем виноват? Оказывается, по его вине все произошло? Гнусный старикан. – И вообще, Лерочка Берушина недолго страдала от неразделенной любви. Через пару месяцев после своей несостоявшейся свадьбы со мной она удачно вышла замуж за богатенького американца и слиняла с ним в Штаты. Заболоцкий мне по телефону доложил, что недавно видел ее на одной светской тусовке в Нью-Йорке. Она порхала в окружении дюжины поклонников и, судя по ее внешнему виду и блеску в глазах, была счастлива, – буркнул Клим и разозлился сам на себя, потому что не собирался ни перед кем оправдываться! Тем более перед этим гадким старикашкой.

– Я не хотел этих смертей, Клим, – тихо сказал Варламов. – И давай больше не будем ворошить прошлое.

– Договорились, – нехотя проворчал Клим.

– Ну вот, совсем другой разговор, – дружелюбно улыбнулся Иван Аркадьевич. – Значит, вы помирились?

– С кем? С Лерой? – округлил глаза Клим.

– С Заболоцким, – с улыбкой уточнил Варламов.

– А, с этим засранцем… Помирился, куда деваться. Этот идиот приперся ко мне домой в тяжелом алкогольном угаре, с наполненным льдом картонным стаканчиком из-под кока-колы и с топором, завернутым в гостиничную наволочку.

– Топором? – удивился Варламов. – Зачем ему понадобился топор?

– Хотел отрубить себе палец, положить в стакан со льдом и подарить его мне в искупление своей вины. Пришлось его простить, козла. Но больше я с ним на рыбалку не поеду, – рассмеялся Клим. – Так зачем вы меня позвали, Иван Аркадьевич?

– Очень скоро в Москву прилетит одна очаровательная девушка. Зовут ее Мишель Ланж. Она француженка русского происхождения, но никогда не была в России. Так вот, ее тетушка – мадам Елизавета Павловна де Туа, моя близкая знакомая, – очень беспокоится, как бы чего плохого с ее единственной племянницей не случилось. Она тоже никогда не была на исконной родине и представляет себе Россию примерно так же, как мы во времена «железного занавеса» представляли себе Америку. К тому же у девчонки несносный характер, она капризна и неуравновешенна. Милейшая Елизавета Павловна имела в свое время глупость сильно избаловать племянницу. Девочка рано лишилась родителей, и, дабы ребенок не сильно страдал от утраты, Мишель позволялось все. К слову сказать, Елизавета Павловна баснословно богата, и все, что было недоступно другим девочкам, всегда и в больших количествах было доступно Мишель. Любые прихоти и желания подростка мгновенно выполнялись, а все ее шалости тут же прощались. Когда Елизавета Павловна поняла, что перестаралась, было уже поздно. В результате получилось маленькое чудовище в юбке, которое постоянно изводит ее своими выходками, транжирит деньги налево и направо и портит ей репутацию. Тем не менее Мишель – ее единственная наследница, тетя очень любит девушку и беспокоится за ее судьбу. Елизавета Павловна очень надеется, что племянница наконец угомонится, когда выйдет замуж за приличного человека и родит ребенка. А тут эта неожиданная поездка в Москву…

– И вы хотите, чтобы я приглядел за этой взбалмошной девицей? – в легкой панике спросил Клим: словесный портрет милой девушки, который только что изобразил Варламов, совсем ему не понравился.

– Можно и так сказать, за определенную плату, разумеется.

– И сколько же Елизавета Павловна готова выложить за няньку для своей племянницы? – с иронией спросил Клим.

– Да, чуть не забыл сказать самое главное, – спохватился Варламов, игнорируя вопрос Клима. – Елизавету Павловну более всего беспокоит, что Мишель очень влюбчива и неразборчива в выборе кавалеров. Девушку как магнитом тянет к плохим парням…

– Так, все ясно, – забарабанил пальцами по столу Клим. – Девице нужен кавалер на время поездки, который бы ее ублажал, дабы она не подцепила в Москве какого-нибудь отморозка? Мне, конечно, нужны деньги, но вы обратились не по адресу, – жестко сказал Клим.

– Почему же? Насколько мне известно, у тебя здорово получается охмурять девиц, – ехидно заметил Иван Аркадьевич. – Что тебе стоит, голубчик? Она приедет всего на несколько дней.

Клим резко встал, чуть не опрокинув столик. Вазочка с цветами упала на скатерть. Официантка испуганно бросилась к телефону и схватила трубку.

– Шучу, – захохотал Варламов, поставил вазочку в исходное положение и положил салфетку на мокрое пятно. – Сядь, дурень, и успокойся. Ты у нас парень, конечно, видный, но не настолько, чтобы давать тебе кредит на новый бизнес за обольщение какой-то взбалмошной девицы. Плохо же ты обо мне думаешь, раз так решил. Мне Аля – как дочь, и я никогда не позволил бы себе попросить тебя о подобной низости.

– Кредит под новый бизнес? – заинтересованно приподнял брови Клим.

– Да, Елизавета Павловна де Туа владеет крупным банком, и она согласна дать тебе кредит, если ты окажешь ей маленькую услугу. Сядь, Клим, и выслушай меня. От тебя требуется совсем немного.

– Уже сижу, и весь внимание, – усаживаясь на стул, серьезно сказал Клим.

– Милая девушка Мишель едет в Москву совсем не на экскурсию: она посетит выставку одного художника, с которым познакомилась на каком-то креативном ресурсе в Интернете. Представь себе, Клим, она влюбилась в него без памяти! – Варламов тяжело вздохнул и нахмурился. – Не понимаю нынешнюю молодежь. Как? Как можно влюбиться, не зная о человеке ничего, кроме условного обозначения?

– Какого еще условного обозначения? – не понял Клим.

– Я имею в виду ник – имя, которое придумывает себе человек, чтобы общаться в Сети.

– Я знаю, что такое ник, Иван Аркадьевич.

– Хорошо, что знаешь. Не сомневаюсь, – раздраженно сказал Варламов. – Значит, и что такое аватара, тоже знаешь. Слово-то какое корявое. – Варламов поморщился. – Ишь, моду взяли. Повесил, значит, любую картинку вместо своей физиономии, назвался, как душе угодно, и вперед – покорять Всемирную паутину. Говори что хочешь, лазай где хочешь, притворяйся кем хочешь. Безответственно это! Выходит, никто за свои слова и поступки никакого ответа не несет.

– Иван Аркадьевич, вы же человек с прогрессивными взглядами, – едко заметил Клим. Кажется, он впервые нащупал у режиссера слабое место. Оказывается, Иван Аркадьевич ни черта не смыслит в современных коммуникациях и поэтому злится. Клим хихикнул, взглянув на старика по-новому. Обычный старый пердун, пришел он к выводу, расслабился. – Как я понял, мадемуазель Ланж втрескалась в ник и аватару товарища, который крепко съездил ей по ушам и наплел, что великий художник? Знаем, знаем мы таких художников. Думаю, Елизавете Павловне не следует беспокоиться. Очень скоро мадемуазель Ланж вернется в Париж разочарованной и забудет навсегда о своей любви.

– Елизавета Павловна не хочет рисковать. Судя по переписке, с которой она совершенно случайно ознакомилась, этот человек очень умен и имеет на Мишель сильное влияние. Они договорились, что он встретит ее в аэропорту, забронирует гостиницу и покажет мадемуазель Ланж свои работы. Елизавета Павловна уверена, что это мероприятие кончится плохо.

– Не понимаю, почему бы Елизавете Павловне просто не запретить своей племяннице поездку в Россию? – вздохнул Клим обреченно, потому что он уже примерно понял, какую роль ему отвел режиссер в своем новом сценарии.

– Все ты понимаешь, Клим, – подтвердил его нехорошие предчувствия Варламов, вытащил из портфеля пластиковую папку и положил на стол рядом с Климом. – Здесь набросок плана нашего совместного предприятия и смета расходов. Только хочу тебя попросить, Клим: Алечке о нашей договоренности – ни слова. Ни к чему девочку впутывать и забивать ее светлую головку всякими пустяками. По рукам? – спросил Варламов.

– По рукам, – кивнул Клим, – только ведь никакой договоренности пока между нами нет, – заметил он и заинтересованно покосился на папку. Невероятно, но Иван Аркадьевич ухитрился его заинтриговать! Его так и тянуло открыть папку и заглянуть внутрь.

– Помни о кредите, – подмигнул ему Иван Аркадьевич. – И, будь добр, по счету за меня расплатись, голубчик. Кошелек не взял, – виновато добавил Варламов, встал и, подхватив портфель, направился к выходу. «Вот нахал», – усмехнулся Клим, заказал себе еще кофе и погрузился в чтение.

Когда официантка принесла заказ, Клим уже дочитал все до конца и, глупо хихикая, тут же набрал номер Варламова по мобильному.

– Я согласен, – коротко сказал он, отсоединился и захохотал в голос, окончательно перепугав «карамельную» официантку.

Глава 4

Вернисаж

Москва, апрель, 200… год

Клепа Коняшкин страдал. Страдал двумя недугами: тяжким похмельем и отсутствием вдохновения. Рисовать по-сухому Клепа не любил. На трезвую голову все выходило каким-то ненастоящим, и картины никто не покупал. То ли дело – под пивком или портвешком: душа аж вся разворачивалась, кисть скользила по холсту сама собой, легко подбирались и смешивались краски, вовсю разыгрывалось воображение, и предметы виделись Клепе под правильным углом. Его «пьяные» картины нравились покупателям и молниеносно скупались. Ну, не то чтобы молниеносно, но две-три картины в месяц он продавал легко. В общем, жить было можно, пока Клепа не загнал себя в безвыходное положение. Совершенно неожиданно он пропил все деньги, алкоголь купить было не на что, а «пьяных» картин у него не осталось. И никак не мог Клепа разорвать этот порочный круг вот уже три дня.

Позавчерашняя кошка с пышным красным бантом на шее получилась косоглазой и косорылой, а вчерашний натюрморт с воблой и бутылкой пива выглядел неопрятным. А ведь бутылку пива он прописал очень старательно, мучительно прорисовывая каждую деталь, от напряжения даже слюну пустил – но все равно ничего не вышло, бутылка почему-то зрительно завалилась набок, «висела» в воздухе и казалась непропорционально большой.

Отставив в уголок два своих новых шедевра, Клепа тяжко вздохнул, добрел до покрытого старой газетой стола, заваленного грязной посудой, хлебнул водички из закопченного чайника, порылся в пепельнице, нашел недокуренный бычок, прикурил, уселся на табуретку и безнадежно оглядел свою запущенную комнату в коммуналке: засиженные мухами обои; облезлый двустворчатый шкаф, каждый раз издающий пронзительный вопль мартовского кота, когда кто-нибудь покушался на его собственность; желтый потолок, засаленный раритетный диван – гордость его покойной бабки; мольберт и подоконник с рядком пустых бутылок, которые безжалостно отвергли в пункте приема пустой тары, – окружающая обстановка не впечатляла, и Клепа печально уставился в мутное окно.

За окном ярко светило солнце, радостно щебетали птички, по подоконнику весело отбивала дробь капель.

– Неужто весна? – удивился Клепа и совсем расстроился. Весной лучше расходились любовные мотивы: обнаженные дамы, русалки и цветочные натюрморты. И куда он теперь сунется со своей косорылой кошкой? Может, хотя бы натюрморт с пивом возьмут? «А что, тема всегда актуальна», – оптимистично подумал Клепа, посмотрел на часы и стал собираться на художественную ярмарку в ЦДХ, где у него уже несколько лет было забито вакантное местечко.

Нацепив старый армейский китель, Клепа пристроил на давно не мытой кучерявой голове фуражку, обмотал шею длинным светлым шарфом, сунул ноги в рваных носках в кирзовые сапоги, упаковал картины и бодрым маршевым шагом направил свои стопы в сторону Крымского моста. Идти предстояло недолго, от силы пятнадцать минут. Жил Клепа Коняшкин на Остоженке, в старинном кирпичном доме, построенном еще до революции, и страшно гордился местом своего проживания. Комната в огромной семикомнатной квартире досталась Клепе от бабки, а бабке в свое время была выделена парткомом, за ударную работу на ткацкой фабрике. Но Клепа Коняшкин всем рассказывал, что до революции квартира целиком принадлежала его предкам – аристократам в пятом поколении. Не то чтобы Клепа лгал… Просто один раз, проснувшись холодным зимним вечером на полу в своей каморке после недельного запоя, ему вдруг привиделось, что он – потомок старинного дворянского рода, причем привиделось так ярко, что Коняшкин попросту поверил в собственную фантазию. А так как Клепа был личностью креативной, с богатым воображением, вскоре его видение дополнилось некоторыми деталями и обросло подробностями. И хотя на творчество это мало повлияло, повседневная жизнь Клепы резко переменилась. Имидж аристократа нужно было поддерживать, поэтому, принимая у себя гостей, Клепа Коняшкин облачался в бархатный халат с шелковыми лацканами, утро начинал с бокала «Советского» полусухого, говорил с некоторой ленцой и щедро вываливал на стол все свои припасы. За это Клепу уважали коллеги-собутыльники, относились к нему с почтением и даже прозвище ему дали достойное – Меценат. Так продолжалось до тех пор, пока Меценат не обнаружил, что кто-то скоммуниздил его бархатный халат. Данное происшествие выбило его из привычного уклада жизни. Он разогнал всех своих друзей, перешел с шампанского на пиво и портвейн и стал пить и творить в гордом одиночестве.

«И вот результат, – ругал себя Клепа, расплескивая сапогами апрельские лужи, – допился до того, что потерял над собой контроль, и даже полтинник стрельнуть не у кого. Полная безнадега!» Единственное, что утешало Мецената этим весенним утром – окрепшая уверенность в том, что по его венам совершенно точно течет голубая кровь и пить ему следует исключительно шампанское, а не пиво и дешевый портвейн.

Вывесив на обозрение две свои картины, Клепа устроился на раскладной табуретке и стал молиться, чтобы нашелся какой-нибудь идиот, который купил бы его косорылую кошку или натюрморт с сушеными кильками. Через два часа утомительного ожидания Клепу стало клонить ко сну. Он широко зевнул, сдвинул на нос фуражку, облокотился о выставочный стенд и…

– Хорошая киска! А натюрморт просто… просто… Хороший такой натюрморт. Определенно, в этом что-то есть. Ваши работы? – услышал он рядом мужской голос и замер, боясь пошевелиться – исключать слуховые галлюцинации было нельзя. – Это ваши работы? – еще раз поинтересовался мужчина, и Клепа вновь сдвинул фуражку на затылок. Перед ним стоял высокий парень лет тридцати в стильной замшевой куртке, джинсах и дорогих ботинках. На покупателей данного вернисажа парень был не похож, на идиота тоже, и Клепа вдруг занервничал.

– Ну мои, дальше что? – с вызовом спросил он и демонстративно сложил руки на груди.

– Отлично. Еще есть? – радостно спросил парень, кажется, совсем не обидевшись на его тон.

– Чего?! – вытаращил глаза Клепа.

– Картины еще у вас есть? – вежливо уточнил парень.

– Нету, все расхватали, – мрачно брякнул Клепа и нервно хихикнул.

– Жаль, мне ваш стиль очень понравился, – искренне расстроился парень. – Но мне нужно много. На заказ сможете нарисовать? – спросил он, и Клепа с ужасом понял, что мужик не шутит!

– Это самое… когда и сколько? – смущенно поинтересовался Коняшкин, и его голубая кровь забурлила и побежала по венам со скоростью Ниагарского водопада.

– Срок даю две недели, плачу по пятьсот за каждую, – заявил парень. – Чем больше нарисуете, тем лучше.

– Э, мужик, так не пойдет, накинь малость, – икнул Клепа: кажется, он понял, в чем подвох. Парень решил купить его картины по дешевке, по пятьсот рублей. Неслыханно! Клепа Коняшкин меньше чем за шестьсот рублей свои картины еще не продавал. Правда, с оптовыми покупателями он тоже никогда не сталкивался.

Парень задумался, а у Клепы затрепетали все фибры его души. Уж очень ему не хотелось упускать оптового покупателя, но, с другой стороны, Мецената страшно душила жаба – так задешево продать свои будущие творения.

– Хорошо, шестьсот долларов, но это последняя цена! Одно условие: картины должны быть выполнены в одном стиле, как эти. Позвоните мне, когда мой заказ будет готов, – после непродолжительной паузы сказал парень, и Клепа ушел… ушел в себя на целых десять минут, а когда вернулся, в руке его была зажата визитка покупателя и двести долларов аванса. Клепа трясущейся рукой сунул деньги и визитку в карман кителя, обернулся, задумчиво посмотрел на свою косую кошку и натюрморт, которые по-прежнему висели на том же самом месте, и решил, что он не просто аристократ, а аристократ с задатками гения!

Двести баксов огнем жгли Меценату грудь, даже дышать было тяжело. Он разменял доллары в ближайшем обменнике, купил себе три блока «Примы» и пирожок с капустой, перекусил, закурил, отложил несколько купюр во внутренний карман на минимальный продуктовый набор: яйца, сосиски, пельмени, хлеб, кефир, килограмм «Докторской» – и направился в художественный салон за новыми багетами, красками и холстами, дабы избавиться от пожара в душе и мучительного искушения нажраться в зюзю. Ведь Клепе предстояло две недели рисовать по-сухому, чтобы сохранить свой «неповторимый» стиль и не разочаровать заказчика.

* * *

Клим сел в свой джип и от души расхохотался. Поручение Ивана Аркадьевича нравилось ему все больше и больше. Все прошло просто отлично! Отправляясь на вернисаж, он и не надеялся, что сразу найдет то, что нужно, и был готов к долгим поискам. Осложнялось дело тем, что Клим Щедрин совершенно ничего не понимал в живописи, но эти две картины с первого взгляда впечатлили его аж до судорог в душе. А когда из-под фуражки показалась синяя лошадиная физиономия создателя полотен – Клим понял, что никуда не уйдет, пока не наладит с этим человеком контакт. Пожалуй, только с ценой он погорячился, увлекся игрой и серьезно выбился из сметы. «Ничего, переживут», – хихикнул Клим, вспомнив выражение лица художника, когда тот услышал астрономическую сумму гонорара. Главное, чтобы товарищ не ушел на радостях в глубокий запой. Зря все же он оставил ему аванс. Но другого выхода не было. Надо же хоть как-то подстегнуть творческий потенциал живописца Клементия Конюхова, кажется, так были подписаны его картины. С другой стороны, никуда он не денется, раз такие бабки на горизонте маячат. Осталось уладить несколько формальностей: найти галерею, где согласятся выставить эти «шедевры», оформить выставку, и можно смело встречать мадемуазель Ланж. Клим не сомневался, что после просмотра выставки кисок-уродов с красными бантами и бутылочно-винных натюрмортов вздорная богачка мгновенно изменит мнение о своем таинственном художнике и слиняет из Москвы со скоростью реактивной ракеты. Как Иван Аркадьевич додумался до такого?! Хотя ничего сверхъестественного: как только мадемуазель Ланж отправится в аэропорт, человек Варламова тут же с компьютера Мишель скинет тайному возлюбленному девушки новую информацию о прилете и сообщит от ее лица, что девушка прибудет в Москву другим рейсом. Останется только встретить мадемуазель Ланж в аэропорту и представиться ее другом по переписке, благо голубки не обменялись ни фото, ни реальными именами, ни мобильными телефонами. Смешно, честное слово! Романтики им захотелось! По словам Варламова, художник клятвенно заверил мадемуазель Ланж, что и без фото узнает ее из тысячи пассажиров. Вот придурок! Потом будет метаться по аэропорту в поисках своей возлюбленной, дергать каждую симпатичную девушку за руку и интересоваться – не его ли Минерва она случайно? Это же надо придумать себе такой ник – Минерва! Бр-р-р! Клима передернуло. Что надо иметь в голове, чтобы обозвать себя именем староиталийской богини разума? Хотя… нельзя не признать – столь яркое виртуальное имя интригует… Интересно, как он ее ласково в личной переписке называл? Минервочка? Минервуличка? Минервушка?.. – предположил Клим, и его вновь передернуло: почему-то ассоциации у него возникли совсем не с богиней, а со стервой, стервочкой, стервулечкой. У таинственного художника ник был… Пикассо! Скромный такой ник. Ну и самомнение у некоторых! Да бог с ними. В то время когда Пикассо будет искать свою стерву-Минерву в аэропорту, девушка уже вовсю будет готовиться к выставке шедевров Клементия Конюхова, которую организовал для нее Клим. Все! Ничего сложного. Но, как говорится, все гениальное просто. А Варламов самый настоящий гений – хоть и злой. Он сам, оказывается, тоже злой, пришел к выводу Клим, и хихикнул. Так обломать девочке праздник жизни и растоптать все ее мечты. Может, этот художник – ее судьба?! Впрочем, от судьбы не убежишь. Если уж на роду написано, то не сейчас, так потом они обязательно встретятся, успокаивал себя Клим. Совершенно неожиданно его стали терзать угрызения совести. Ладно, его дело – выполнить поручение, а на остальное плевать. Тем более что милая Елизавета Павловна де Туа, по словам Варламова, желает любимой племяннице только хорошего. Вот пусть сами потом и разбираются между собой, если вдруг все выплывет наружу. А оно выплывет, точнее, всплывет, потому что «оно» всегда всплывает, и никуда от этого не денешься, философски подумал Клим. Мишель вернется в Париж, решит продолжить переписку, и… И – этого никак нельзя допустить. На этом настаивал Варламов: дана четкая установка – вызвать у мадемуазель Ланж такие отрицательные эмоции, чтобы она и думать забыла о своем художнике.

Жаль, по сценарию роль интернет-возлюбленного Мишель нельзя доверить самому Клементию Конюхову. Вот был бы номер! Пожалуй, если бы этот кучерявый пропитой очаровашка в кирзовых сапогах встретил мадемуазель Ланж в аэропорту, то и выставку работ уже устраивать не нужно было бы. Но раз режиссер доверил эту важную миссию Климу, то ее нужно выполнять. Все-таки какая он сволочь – Иван Аркадьевич! Манипулянт поганый! Изверг! Прошлым летом заставил Клима влюбить в себя Алевтину. Спасибо ему, конечно, за это большое, но нервные клетки и до сих пор восстанавливаются. Сейчас на эту чокнутую наследницу миллионов нужно произвести неизгладимое впечатление, правда, диаметрально противоположное. И опять – подавай Варламову экспромт. Хоть бы намекнул, гад, как действовать. Как вызвать в девице антипатию к собственной персоне, если он, Клим Щедрин, такой привлекательный во всех отношениях мужчина?

«Горб, может, приделать? А что, буду как Квазимодо», – заржал было Клим, но тут же с сожалением отверг эту идею. Нельзя было исключать, что отмороженная богатая дамочка тут же решит, что она – Эсмеральда, проникнется чувствами, и ей захочется плотно пообщаться с художником-горбуном. Потом не отвяжешься. Как она хоть сама выглядит? Варламов обещал прислать фото, но почему-то так и не сделал этого. «Нужно ему напомнить», – решил Клим и посмотрел на часы. Пора было ехать на вокзал, встречать Алечку. Невеста с двумя баулами подарков поехала на пару дней навестить тетку в Приреченск. Звала и его с собой, но Клим отказался, сославшись на неотложные дела. Но на самом деле причина была иной – ехать в Приреченск и вспоминать прошлые грешки он не желал. Размышлять о своем перевоплощении тоже больше не хотелось. Решив продумать тактику и стратегию своего поведения позже, Клим завел мотор и направил машину в сторону вокзала. За три дня он дико соскучился по Алевтине, и никакие Мишели его уже не интересовали.

Глава 5

Лягушачьи разборки

Меценат с трудом разлепил глаза. Он лежал на бабушкином раритетном диване в бархатном халате с шелковыми лацканами, рядом, на стене, в нарядных новых багетах висели две его гениальные работы – кошка и натюрморт. Клепа блаженно улыбнулся и потянулся к картинам. Стена вдруг стала наваливаться на него… наваливаться на него… наваливаться на него… Клепа дико закричал и выставил перед собой руки. От крика лампочка на потолке взорвалась и разлетелась в разные стороны яркими брызгами, заляпав синими, зелеными и красными кляксами обои, потолок и Клепин бархатный халат. Меценат заплакал от обиды и трясущейся рукой стал нервно отряхивать одежду. Кляксы ожили, превратились в маленьких разноцветных лягушат, гурьбой спрыгнули с Клепы и, громко квакая, заскакали по грязному полу в разные стороны.

– Э, вы че ваще? – удивленно спросил Меценат, вытирая мутные слезы кулаком. – Во дела! Кажись, до белки допился…

Подобная неприятность с Клепой Коняшкиным еще не случалась ни разу, и что с этим всем делать, он не знал.

Меценат осторожно спустил с дивана худые волосатые ноги, сунул их в пыльные тапки, на цыпочках прокрался к чайнику, присосался к носику, выхлебал ровно половину, а остальную водичку щедро вылил себе на вихрастую голову. Кваканье смолкло. Клепа опасливо огляделся: на полу валялись пустые бутылки, объедки, окурки – лягушата исчезли. Меценат с облегчением вздохнул, плюхнулся на табуретку, но тут же вскочил, встал на четвереньки и заглянул под стол и диван – лягушат и там не оказалось. Под диваном лежали сложенные новые холсты, багеты и нераспечатанная упаковка красок. Клепа зажмурился и несколько раз стукнулся лбом об пол – лучше бы под диваном оказались лягушки! Как же так случилось, что он задвинул выгодный заказ? Стоя в позе тигра, он напряженно задумался, пытаясь усилием воли разогнать «туманность Андромеды» в мозгах и припомнить – что же с ним приключилось? Последнее, что он отчетливо помнил – как вышел из художественного салона довольный, потому что в салоне попал на распродажу материалов и прилично сэкономил. На вырученные деньги он отправился в магазинчик секонд-хенда, где прикупил почти новый бархатный халат. Шикарный! А дальше, кажется, был продуктовый магазин, где он… где он купил три десятка яиц, четыре батона хлеба, кефир и… бутылку шампанского. Или две?.. А к шампанскому он приобрел еще и водку, чтобы сделать фирменный коктейль… Точно! Клепа завыл и снова треснулся лбом о поцарапанный паркет. Вот тебе и напиток аристократов! Выходит, и шампанское ему уже пить нельзя?!

Клепа сел на пол по-турецки и с ужасом уставился на календарь с пышной обнаженной блондинкой, с которой частенько писал русалок. Получалось очень натурально. Хороший был календарь, но, к несчастью, прошлогодний. Клепе стало страшно. Какое сегодня число, он даже приблизительно не знал. Спросить у соседей тоже не представлялось возможным. С вонючей контрой, которая заняла остальные шесть комнат некогда принадлежащей его благородному семейству квартиры, Клепа принципиально дружбы не водил. Да даже если бы он и снизошел до плебеев, его однозначно послали бы… куда положено. Во-первых, плебеи его презирали за голубую кровь, постоянно обзывались и изредка занимались рукоприкладством, во-вторых, на часах было половина третьего, а в окно заглядывала луна. «Значит, сейчас ночь! Хотя бы это выяснил», – обрадовался Клепа и снова задумался: каким же образом ему узнать сегодняшнее число? Гениальная идея пришла Клепе в голову спустя час утомительных размышлений. Он вскочил на ноги, пересчитал пустые бутылки из-под шампанского и водки, разделил их на приблизительные суточные дозы – один к двум, потом пересчитал суточные дозы, чтобы выяснить – сколько же дней он пил? Вышло… девять дней! И Меценат снова осел на пол.

Дальнейшие математические вычисления привели Мецената в уныние – на все про все ему оставалось только пять дней, и даже сегодняшнее число выяснять уже было ни к чему. Клепу затрясло, он плотнее запахнул на груди халат и, громко стуча зубами, пополз к дивану, и тут в голове у него снова заквакали лягушки. Меценат вскочил, плотно прижал ладони к ушам и заметался по комнате, спотыкаясь о бутылки и прочий мусор.

– Отстаньте! Отстаньте от меня! Да пошли вы! – размахивая руками, умолял Клепа, но с каждой секундой кваканье становилось все громче и громче. – Ах так! Ну, сейчас я вам покажу, – угрожающе проревел Меценат и схватил палитру и кисть…

* * *

– О Минерва! Я узнал тебя – любовь моя! – воскликнул Клим и распахнул объятия, сжимая в одной руке зубную щетку, в другой – тюбик с пастой. – Коза такая, – добавил он тихо, показал язык своему отражению в зеркале и принялся с остервенением чистить зубы.

До приезда мадемуазель Ланж оставалось четыре дня. Тактика и стратегия поведения уже были выбраны. Раз Варламов намекал, что девочку пожизненно влечет к негодяям, значит, следует изобразить хорошего такого, положительного во всех отношениях парнишку. Только вжиться в образ романтика никак не получалось. Уже через пять минут репетиций Клима начинало подташнивать, и изо рта сами собой сыпались матюги. И вообще, его все раздражало! Иван Аркадьевич уже достал, постоянно интересуясь, удалось ли ему договориться с галереей. «Удалось! Все хорошо!» – отвечал Клим, но сам пребывал в панике, потому что художник Клементий Конюхов, алкаш поганый, в условленное время, то есть вчера, так и не позвонил, и вывешивать в галерее было решительно нечего. Придется ему сегодня вновь ехать на вернисаж и в срочном порядке искать новые шедевры, которые сразят Мишель Ланж наповал.

– О Минерва! Моя богиня! Любовь моя! – прошамкал Клим ртом, полным зубной пасты. – Иди же ко мне в объятия, я твой Пикассо!

– Клим, ты скоро? – настойчиво постучалась в дверь ванной Алевтина.

– Иду уже! – нервно отозвался он, сплюнул пасту в раковину, прополоскал рот и недовольно покосился на дверь. Только он наконец-то начал понемногу входить в нужный образ трепетного кретина, а невеста взяла и влезла в самый неподходящий момент.

– Клим! – не отставала Алевтина.

– Я разговаривал по мобильному, а ты меня отвлекла, – четко выговаривая каждое слово, раздраженно доложил он, выключил воду и распахнул дверь.

– Тебя к телефону, – буркнула Алевтина, сунула ему мобильный, обиженно надула губки и ушла в спальню, громко хлопнув дверью.

«Ну вот, обиделась. Мирись теперь с ней. Мало мне проблем», – вздохнул Клим, и у него окончательно испортилось настроение. Испортилось до такой степени, что он даже не обрадовался, услышав в трубке голос великого Клементия Конюхова, который торжественно доложил, что выполнил заказ. Откровенно высказав все, что он думает о живописце и опоздании со сроками, выслушав странное оправдание Клементия по поводу трагической ошибки в расчетах календарных дней по среднесуточным объемам потребления кефира, Клим, не прекращая матюгаться, выехал по указанному художником адресу с решительным намерением потребовать от Клементия неустойку в размере суммы аванса. «Еще и к картинам придерусь», – мстительно подумал Клим, паркуя машину во дворе дома живописца. На этом в плане наказания Клим решил поставить точку, дабы не увлечься и сгоряча не дать Клементию в ухо.

Любитель кефира Клементий Конюхов ждал Клима на лестничной клетке, и сразу стало понятно, какими кисломолочными напитками злоупотреблял художник последние десять дней – лошадиная физиономия живописца, казалось, вытянулась еще больше и походила на один большой синяк, а глаза пространно блуждали по фигуре Клима вверх и вниз и никак не могли найти правильный фокус. Впрочем, к удивлению Клима, спиртным или перегаром от живописца не пахло, и кефиром тоже: от Клементия за версту разило растворителем, нафталином и дешевым табаком.

– Идемте, – торжественно произнес Клементий, трясущейся лапой запахнул на впалой груди несвежий бархатный халат и повел Клима за собой в глубь огромной и запущенной коммунальной квартиры. У двери, расположенной рядом с общим туалетом, живописец остановился, обернулся, тревожно посмотрел Климу в глаза, странно улыбнулся, толкнул дверь и пропустил заказчика вперед. Клим вошел и растерянно огляделся – вместо кисок с бантиками и винно-водочных натюрмортов в милом обывателю стиле «китч» вдоль стен были расставлены восемь садистских авангардных картин, на которых были изображены расчлененные лягушки, лягушата со вспоротыми брюхами и безобразные пупырчатые жабы, тоже зверски замученные беспощадной рукой художника.

– Как миленько… Босха напоминает, – скривился в улыбке Клим и полез в карман за конвертом с деньгами.

– Кошку и натюрморт не продам, – неожиданно заявил Клементий. – А этих всех забирайте, – милостиво разрешил он, пересчитал доллары и честно вернул Климу часть своего гонорара.

– Вы так не любите лягушек? – усмехнулся Клим.

– Достали, твари, – хмуро объяснил живописец и затравленно огляделся по сторонам.

* * *

До приезда богатой наследницы оставался один день, вернее, ночь. Мадемуазель Ланж прибывала в Москву утренним рейсом, и к ее приезду все было готово. Клим для встречи отмороженной дамочки даже прикупил себе на рынке в Лужниках симпатичный костюмчик: шляпу, дешевые джинсы в полоску, клетчатую рубашку и кеды. Именно так, по его мнению, должен выглядеть придурошный художник-авангардист с садистскими наклонностями. Вещи, дабы в очередной раз не удивить Алю, он положил в раздолбанную колымагу марки «Москвич», которую арендовал на два дня у соседа с третьего этажа за две бутылки водки и полный бак бензина. Завтра с утра он переоденется и двинется в аэропорт. Все вроде бы шло хорошо.

Клим посмотрел на часы – стрелки перевалили за два. Алечка сладко спала рядом. Он осторожно выбрался из-под одеяла и на цыпочках вышел в кабинет. Варламов уже несколько дней назад прислал фото мадемуазель Ланж, но Клим так закрутился, что не успел посмотреть. Да и Алечка постоянно находилась дома, а Климу очень не хотелось, чтобы невеста случайно застукала его за просмотром фотографий неизвестной девушки. Опять придется выдумывать какую-нибудь легенду, оправдываться, клятвенно уверять Алевтину, что он не завел шашни на стороне. Невеста и так смотрела на него с подозрением, потому что уже неделю какая-то тварь регулярно звонила на домашний телефон, молчала и дышала в трубку. И зачем в свое время он рассказал, что у него было много женщин? Звонки дико нервировали Алевтину, и каждый раз она вскользь намекала, что пора бы уже разобраться с прошлыми пассиями или сменить номер телефона.

Надеясь всем сердцем, чтобы наследница миллионов оказалась крокодилом, дабы избежать в дальнейшем угрызений совести, Клим включил компьютер, открыл фотографию и оторопел, глядя в монитор – эту девушку он уже видел раньше! Француженка была на премьере фильма Варламова в Париже, и он столкнулся с ней случайно в кинозале. Обознался и принял ее за Алевтину. В кинозале было темно, девушка была в модной кепочке, но все равно – по фотографии он ее сразу же узнал.

Теперь Клим понял, почему Иван Аркадьевич так невежливо отреагировал на его приезд в Париж. Режиссер знал, что мадемуазель Ланж будет на премьере, и очень не хотел, чтобы они видели друг друга. А раз Клим ее узнал, не исключено, что в аэропорту она тоже сразу же узнает его, даже в лоховском прикиде. И что тогда делать? Может, наплести ей, что у него есть брат-близнец? Очень оригинально! А если она не поверит? Или же рассказать все Варламову… Клим уже поднял трубку, чтобы набрать номер Ивана Аркадьевича и поставить его в известность, но тут вспомнил о кредите, который легко мог проплыть мимо носа, и положил трубку обратно на аппарат. Разве зря он столько времени ухлопал на подготовку встречи мадемуазель Ланж, репетировал и вживался в образ придурка, чтобы в последний момент все сорвалось? С Алей, опять же, испортил отношения. Все из-за этой Мишели! Нет уж, фигушки, поручение Варламова он выполнит до конца, никакие трудности ему не помешают, решительно подумал Клим и выключил компьютер.

Глава 6

«Желтый свитер» Пикассо

Он заметил ее сразу, как только она вышла из зоны таможенного контроля. Короткий темный ежик волос, беспокойный озорной взгляд, рваные голубые джинсы, кожаная курточка, вязаный цыплячий свитер в тонкую полоску, джинсовый рюкзак, оранжевые кеды, в руке облезлый кожаный чемодан – на наследницу миллионов мадемуазель Ланж совсем не тянула. Она была похожа на нищую студентку-туристку, и Климу стало не по себе. Он настраивался на иной образ и готовился к встрече с избалованной стервой, а перед ним оказалась беззащитная скромница. Было ясно, что Мишель не хочет афишировать свое материальное положение перед таинственным другом-художником и просто умело маскируется, но Климу от этого легче не стало. Все заготовленные фразы встали в горле колом, и он вдруг с ужасом понял, что не может подойти к ней.

Мишель отошла в сторонку, поставила на пол чемодан и рюкзак и заинтересованно скользнула взглядом по толпе встречающих. Она искала глазами своего художника и изнывала от любопытства, предвкушения счастья и… от страха. Вероятно, воображала его красивым, умным, талантливым, стильным… А тут такое чмо со сдвигом по фазе! Очкастый придурок с усиками – пришлось с утра заехать в театральный магазин и некоторым образом дополнять образ чувака в клетчатой рубашке, полосатых штанах, кедах и фетровой шляпе, дабы мадемуазель Ланж случайно не узнала его.

Клим проверил приклеенные усы, поправил очки и зажмурился, пытаясь справиться с эмоциями. Думай о кредите! Думай о кредите! Думай только о кредите, ты, чмо в полосатых штанах! Иди к ней, мадемуазель Ланж ждет встречи со своей судьбой… уговаривал себя Клим, нервно общипывая букет вялых нарциссов. Ему вдруг стало заранее стыдно – за свое творчество, вернее, за творчество Клементия Конюхова, садиста поганого, за Варламова, за аристократическую тетку Мишель и за себя самого. «Какой я впечатлительный, однако», – подумал Клим и вновь проверил приклеенные усы. Пять минут позора, и все в ажуре, оптимистично подбодрил он себя и скривился, вспомнив «свои» картины. С другой стороны, неизвестно, как выглядит виртуальный Пикассо и чем его картины лучше. И вообще, может, он самое настоящее дерьмо, предположил Клим, и на душе сразу стало относительно спокойно.

Он отделился от толпы и решительно направился к девушке.

– Привет, Мине… Минерва, – вякнул он и протянул ей цветы. – Надеюсь, это ты?

Мишель машинально взяла хилый букет, молча, с интересом, оглядела его с ног до головы и хитро сощурилась.

– Неужто узнал, каналья! – радостно воскликнула она и неожиданно дала ему кулаком под дых. Клим охнул и согнулся в три погибели, уронив шляпу на пол. Вытаращив глаза, он сделал два глубоких вдоха и медленно выпрямился.

– Как долетела? – прохрипел он и криво улыбнулся.

– Ужасно, покорно благодарю, – широко улыбнулась Мишель, нагнулась за шляпой, стряхнула с нее пыль и ловко надела головной убор обратно на макушку Клима, прихлопнув его сверху ладонью. – Поразительно! – придирчиво разглядывая его, воскликнула девушка. – Однако я подозревала в тебе… некую оригинальность. Какой стильный у тебя костюм, – захохотала Мишель и со всего маху хлопнула его по плечу.

– Авиакомпанию благодари, – запоздало отреагировал Клим и решил принципиально проигнорировать высказывание Мишель по поводу своей одежды. «Я подозревала «оригинальность», – передразнил он мысленно девушку и злорадно подумал: – «Ну ничего, очень скоро вздорная девица перестанет подозревать во мне оригинальность и с ужасом поймет, что ее тайный возлюбленный – дебил! Эх, нужно было костюмчик от фабрики «Большевичка» надеть, а под него – рубашку синюю с белым воротником. И галстук в горошек, а на ноги сандалии. Сплоховал!»

– Меня, кстати, Клементием, в натуре, звать, – фамильярно доложил он и гоготнул для порядка. – А тебя как?

– Клементий, выходит? Очень приятно! А меня, в натуре, – Мишель, – представилась девушка и протянула ему ладонь для рукопожатия. Клим с опаской пожал ее руку и отошел на пару шагов назад – похоже, от девицы можно было ожидать всего, что угодно. Милая девушка, однако. Мечта поэта! Пока Клим пытался разобраться со своими ощущениями, девица тем временем продолжала смотреть на него с нескрываемым любопытством. – Какими интересными речевыми оборотами ты изъясняешься и как странно склоняешь слова, – сказала она после паузы.

– Чего? – оторопел Клим.

– Прошу тебя, не удивляйся, мой милый друг Клементий. Тебе придется меня простить, в русском языке я немного старомодна. По настоянию моей консервативной тетушки я учила язык по дореволюционным учебникам, а совершенствовала, читая в оригиналах произведения русских классиков. Посему я имею серьезное убеждение, что мне недостаточно современных знаний. Я хочу сказать, что не всегда до конца понимаю собеседника. Но я постараюсь исправиться, – искренне улыбнулась Мишель, деловито залезла в рюкзачок, достала оттуда небольшую яркую книгу и с гордостью продемонстрировала ее Климу. Он взял книгу и повертел в руках – на титульном листе значилось, что это словарь молодежного сленга.

– Господи, где ты взяла эту мерзость? – пролистав несколько страниц, не удержался от комментария Клим.

– Купила перед вылетом. Продавец уверил меня, что в этой книге собраны самые актуальные выражения и слова, имеющее хождение в молодежной среде! – обиженно заявила Мишель. Девушка забрала словарь и бережно сунула его в рюкзачок. Ну правильно, Иван Аркадьевич его предупреждал, что к Мишель так и липнет дерьмо. Или наоборот? Мишель липнет к дерьму? Неважно. Короче – все плохо. Но, раз она хочет изучать сленг и засорять им «великий и могучий», пущай себе изучает. Ему-то какое дело? Он даже готов поспособствовать.

– Ну что, клюшка, погребли до хазы, – фамильярно заявил Клим и бесцеремонно хлопнул мадемуазель Ланж по попке. – Щас тебя на постой определю. Перекантуешься до выставки. Что остолбенела? Же ву при… – склонился в легком реверансе Клим, глядя в сконфуженное личико наследницы миллионов. Хлопка по … она явно никак не ожидала и временно лишилась дара речи.

– Чрезвычайно в духе мужчин, – заявила она наконец и недовольно блеснула глазами. – Какая бестактность! Не рекомендую больше так поступать, иначе гуля на лоб набежит!

– Это как? – ехидно поинтересовался Клим: похоже, наследница ему угрожала! Ему, Климу Щедрину! Гуля какая-то! Что еще за словечко? Тоже мне, напугала! Какая все-таки противная девушка: ему под дых – это можно, а как по попе получать – бестактность и «гуля». Что же за гуля такая? По смыслу фигу напоминает, но с какого ляда она набежит на его лоб?

– Подробно объясню, если ты еще раз позволишь себе что-нибудь в этом духе. В целом настоятельно советую перечитать Гоголя, – мило прощебетала мадемуазель Ланж и придвинула к нему ножкой свой чемодан. – Пойдем же, мой милый друг Клементий. Я дико устала с дороги, хочу принять душ и немного отдохнуть. Надеюсь, отель ты для меня забронировал приличный?

– Ага, с видом на Кремль, как ты и просила, – хохотнул Клим, развернулся и, демонстративно игнорируя чемодан Мишель, направился к выходу, радуясь в душе, что в последний момент передумал изображать из себя романтического придурка и решил сыграть хамоватого кретина. Так было проще, учитывая «покладистый» характер Мишель. Варламов ничуть не преувеличивал, описывая девицу – Клим пообщался с ней всего несколько минут, а ему уже страстно хотелось засунуть ее обратно в самолет и помахать на прощание шляпой. «Бедная Елизавета Павловна!» – сочувственно вздохнул Клим. Тем не менее все складывалось исключительно здорово – от чувства вины не осталось и следа. Неплохой образ он придумал! Может, ему тоже актером стать? После общения с Варламовым у него появился прекрасный опыт перевоплощения. Единственное – его немного расстраивало, что молодежный сленг, воровской жаргон, а также блатная феня перемешались у него в голове в жуткий коктейль. «Ну ничего, и так сойдет», – подумал Клим и обернулся. Наследница миллионов волокла свой чемодан и, недовольно сморщив носик, оглядывалась по сторонам в поисках носильщика или тележки. Наивная!

До машины они дошли молча. Клим забрал у Мишель чемодан, затолкал его в багажник и сел за руль, не удосужившись открыть для Мишель дверь. Мадемуазель Ланж брезгливо оглядела проржавевший «Москвич» и попыталась открыть дверь сама.

– Крепче дергай! Совсем в своей Франции отощала! – крикнул Клим. Мишель еще раз с силой безуспешно дернула за ручку, разозлилась и стукнула по машине своей изящной ножкой. Клим загоготал во все горло и открыл дверь изнутри. Мишель заглянула в салон, скривилась и захлопнула дверь снаружи. Клим подождал пару минут, перегнулся через переднее сиденье и открыл окно. – Долго будем стоять, родная? – ласково поинтересовался он.

– Я не сяду в этот автомобиль, он чудовищно грязный, – отрезала Мишель и сложила ручки на груди.

– Твое право, – хмыкнул Клим, вылез из «Москвича», открыл багажник, схватился за чемодан…

– Что ты делаешь? – поинтересовалась француженка.

– Хочу отдать тебе чемодан. Ты ведь остаешься?

– Я поеду, – недовольно проворчала Мишель, – но в следующий раз изволь хотя бы помыть свою телегу!

«Следующего раза не будет», – злорадно подумал Клим, вернулся на свое место и снова открыл дверь для девушки.

Она села на переднее сиденье, брезгливо отодвинула ножкой мусор, разбросанный по полу: две пластиковые бутылки, засаленную газету и пару окурков, и проверила маникюр.

– Чего, ногти пообломала? – с сочувствием спросил Клим, и его чуть не вырвало от собственной «неотразимости». Мишель торопливо спрятала руки в карманы курточки.

– Неужели это ездит? – ехидно спросила она. – Невозможно иметь такую машину, Клементий. Давно пора выкинуть ее на помойку.

– Что ты понимаешь! Это же раритет! Гордость моего дедушки, – похвалился Клим и завел мотор. Машина громко пукнула, выпустив из выхлопной трубы облачко черной гари.

– Обалдеть, – обернулась мадемуазель Ланж, и Клим озадаченно на нее посмотрел. Похоже, наследница миллионов в самолете даром времени не теряла и активно знакомилась с новейшими тенденциями русского языка. И как она верно и к месту вкручивала в диалог новые словечки! Талантливая, однако, девушка. Смышленая. Схватывает все на лету, как полиглот!

Они выехали из Шереметьева. Мишель тут же прилипла к окну, разглядывая местные достопримечательности, бесконечные рекламные щиты и скудные пейзажи.

– Боже мой! Русские березы! Я читала о них у Тургенева и мечтала увидеть все это своими глазами. Как я мечтала об этом, Пикассо! – восторженно щебетала девушка. – Ты покажешь мне Москву? Я хочу увидеть все-все-все…

– Завтра, если захочешь, – буркнул Клим. – Сегодня я занят на выставке.

– Прости, я об этом не подумала. Удивительно, но я представляла тебя именно таким: неординарным, прямолинейным, мужественным, только без усиков и очков, – заявила Мишель, и Клим чуть не съехал в кювет. – Это невероятно, что ты меня узнал!

– Я узнал тебя, потому что на тебе был желтый полосатый свитер. Ты сама дала мне наводку на свою аватару – «Желтый свитер» Пикассо. Тебя бы и идиот узнал, – неожиданно заявил Клим, и Мишель перестала смеяться. – И мы едем не в отель. Я снял для тебя квартиру, – невзначай предупредил он и решил, что пора продемонстрировать Мишель свое философское креативное нутро. – Отели – это удовольствие для буржуев, а я – свободный нищий художник! Нищий из принципиальных соображений! – выкрикнул Клим и блеснул глазами. – Только в нищете может родиться нечто гениальное! – с пафосом заявил он, на минуту потеряв рулевое управление. – Богатство убивает талант и разлагает душу. Я – антагонист по природе! Как Рахметов! Ненавижу мещанство и жизнь ради обогащения! И протестую против беспредела и несправедливости. Кругом – ложь! Лицедеи, которые прячут свои истинные лица под масками! Снаружи все эстетично, а копнешь поглубже – дерьмо собачье. Фальшивый бриллиант вроде и блестит, но грош ему цена. Так вот я против, в натуре! Я против всего этого дерьма! – Клим закончил свою проникновенную жаркую речь и посмотрел на Мишель безумными глазами.

Мишель долго молчала, переваривая услышанное.

– У меня такое чувство, словно я знаю тебя всю жизнь, – тихо сказала она после паузы, и Клим снова чуть не съехал в кювет. – Мы с тобой весьма похожи, Пикассо. Я вожделею увидеть твои работы! Уверена, они полны смысла и силы.

– Вожделеть тебе осталось недолго, родная, скоро ты сможешь оценить их по достоинству, – хмуро отозвался Клим и тяжко вздохнул. Напугать мадемуазель Ланж одержимостью и невменяемостью не получилось. Любую нормальную девушку подобный шизанутый типаж, по крайней мере, насторожил бы, но мадемуазель Ланж оказалась крепким орешком. Воистину, она видела только то, что хотела видеть, и оправдывала любой поступок своего виртуального возлюбленного. Осталась одна надежда – вернисаж. Если уж наследница миллионов не ужаснется и ухитрится найти смысл в лягушачьей расчлененке «от Клементия Конюхова», значит, он, Клим Щедрин, решительно ничего не смыслит в искусстве.

Но привести мадемуазель Ланж в состояние панического ужаса удалось гораздо раньше. Когда Мишель вошла в квартиру, арендованную Климом, с наследницей миллионов случился первый припадок. Второй припадок разразился спустя пять минут, когда девушка обнаружила в кухне таракана, вернее, тараканиху, такую рыженькую симпатичную прусачку, с усиками и со свежим яйцом в попе. Третий припадок приключился, когда она увидела из засиженного мухами окна обещанный Кремль. Дальнейшее Климу было неведомо, ибо он быстренько смотался, оставив на зеркале в прихожей ключи и пригласительный билет на выставку, отпечатанный на цветном лазерном принтере прошлой ночью. На билете каллиграфическими буквами был выведен адрес галереи, время открытия выставки и название экспозиции: «Зеленый апофигей Клементия Конюхова». Второе слово Клим нахально позаимствовал у писателя Юрия Полякова, из его некогда прогремевшей повести о жизни и любви номенклатурной элиты. Никаких угрызений совести по этому поводу он не испытывал. Мучительного чувства вины больше в его душе не наблюдалось – там царили легкость и необъяснимое чувство эйфории. Поразмыслив в машине над эфирным состоянием своего организма, Клим пришел к удивительному выводу, что не кредит, который уже практически лежал в кармане, тому способствовал, а скорый и неизбежный отъезд милой девушки Мишель из России.

Звонок от Варламова как обухом ударил его по голове.

– Клим, неважные новости, – устало сказал Иван Аркадьевич. – Сегодня в больнице скоропостижно скончался Рутгер Ольсен.

– Господи! – выдохнул Клим.

– Думаю, Алечка должна об этом знать. Но ты сам ей скажи, по телефону мне как-то не с руки.

– Как же это произошло, Иван Аркадьевич? Что случилось? Несчастный случай?! – потрясенно спросил Клим.

– Нет. Рут ухитрился каким-то немыслимым образом заболеть амебным энцефалитом. Вернувшись в Данию, он почувствовал себя плохо и подумал, что немного простыл в самолете. Но болеть не было времени: встречи с друзьями, светские приемы, выпивка… Его мучили постоянные головные боли, ныла спина, но к врачу он не обращался, пил аспирин по утрам, чтобы избавиться, как он считал, от легкого недомогания, похмелья и озноба. Боли с каждым днем становились все сильнее, аспирин уже не помогал. Когда он наконец понял, что со здоровьем возникли серьезные проблемы, было уже поздно. Врачи удивлены, что он вообще продержался так долго. Обычно при этой разновидности энцефалита смерть наступает на четвертый-пятый день. Дикость какая, в наше время – и энцефалит! Я с трудом в это верю, Клим, – печально вздохнул Варламов и простился.

Клим припарковал машину и долго сидел, уставившись в одну точку и пытаясь прийти в себя. У него в голове не укладывалось: как крепкий молодой мужик, талантливый, красивый, полный сил… мог взять и скоропостижно умереть от какого-то паскудного энцефалита? И каким образом он вообще ухитрился подхватить эту болезнь в стерильной Европе? В памяти вдруг всплыл день их бурного знакомства. Подарочная коробка с крысой и записка о скорой смерти… Клим похолодел, по спине его поползли мурашки. А ведь записка оказалась пророческой, хотя предназначалась, по словам Алевтины, не Ольсену, а именно ей, и случайно попала не к тому адресату. Коробочку с крысой, как выяснилось, презентовала Алечке завистливая Мария Леви, чтобы испортить ей настроение перед премьерой. Но Алечка презент даже не успела открыть. Подарок открыл Ольсен. Открыл – и через две недели скончался… Господи, а что, если та крыса, которую Рут потом выкинул в помойное ведро, была заразной?! Почему же тогда он, Клим, до сих пор жив? Ведь он крысу вынул из коробки за хвост и долго разглядывал ее в номере у Ольсена. Клим внимательно прислушался к себе – голова вроде бы не болела, чувствовал он себя нормально. И потом – Мария Леви! Она довольно долго находилась в номере у Ольсена и не торопилась его покидать. Значит, дело не в крысе, с облегчением подумал Клим. Ольсена ему было искренне жаль, хотя Клим почти не знал его. Смерть в самом расцвете лет казалась несправедливой и неестественной. Алечка тоже будет переживать. Как же ему не хотелось ее расстраивать! Но сообщить трагическую новость невесте все равно придется, только не сейчас, а вечером, после выставки, решил Клим и завел мотор.

Глава 7

Кукла

Это был третий «молчаливый» телефонный звонок за день. Послушав немного тишину, Аля раздраженно бросила телефонную трубку на рычаг, плюхнулась на диван, сложила руки на груди и, глядя на аппарат с ненавистью, сдула с лица упавший на глаза завиток волос. Завиток на мгновение воспарил в воздух и вернулся в исходное положение. Алечка нахмурилась, сфокусировала глаза на кудряшке и, продолжая сидеть в той же позе, повторила попытку – безуспешно, волосы упали обратно на лицо. Алечка подула сильнее, еще раз, и еще, и дула до тех пор, пока не заслезились глаза и смертельно не зачесался нос. Пришлось заправлять волосы за ушко рукой, а так было лень…

Она забралась с ногами на диван, почесала пятку в полосатом шерстяном носке, схватила пульт, включила телевизор и бездумно уставилась в экран. Телевизор был превосходным: гордость Клима, с широким экраном, со стереозвуком, прекрасным изображением и немыслимым количеством программ на любой вкус. Смотреть его было одно удовольствие – первые четыре дня после возвращения в Москву. Лучше бы она не возвращалась из Европы вовсе! Может быть, тогда не было бы этого чувства гадливости в душе… молчаливых звонков, и тягостного ожидания, и сомнений.

Новых ролей ей пока никто не предлагал, хотя она уже оставила свои координаты нескольким агентам и ненавязчиво разведала обстановку в мире киноиндустрии. Разве что на прошлой неделе позвонил режиссер Мамонов, хам трамвайный, в фильме которого она снималась в роли трупа – бесчеловечно застреленной ревнивым капитаном Бурдыкиным женушки. Как режиссер ее тогда назвал? Фигалиной? Точно. И послал… грим снимать. Удивительно, как люди меняются! Теперь Мамонов был с ней вежлив, назвал по имени-отчеству, рассыпался в любезностях, поздравил с завершением работы в фильме Варламова и предложил главную роль в новом сериале с бесконечным количеством серий. Алевтина даже не стала слушать, о чем сериал, и отказалась. Обиды на режиссера она не держала, просто все сериалы Мамонова были чудовищны, хотя и транслировались по телевизору постоянно и набирали сумасшедшие рейтинги. Феномен бешеной успешности фильмов Мамонова был для Алевтины непостижим, как и нежная любовь российских граждан к мексиканскому «мылу». Мамонов настойчиво попросил ее не отказываться сразу и сообщил, что еще перезвонит на днях. Звонок оставил чувство раздражения в душе. Мелькнула мысль, что теперь так просто Мамонов от нее не отвяжется, будет звонить и доставать еще очень долго.

«Может быть, все режиссеры такие, – размышляла Алевтина, – пытаются добиться своего любой ценой, прут на амбразуру, как танки, сметая все на своем пути?» Мамонова, конечно, нельзя было сравнить с Варламовым. Иван Аркадьевич действовал другими методами – более тонкими, более изощренными, давил психологически, искушал, прессовал, внедрялся в самую душу, и человек в итоге ломался, не в силах сопротивляться. Мамонов же просто занудно доставал, но все равно было в них что-то общее. Хотя Мамонову она могла противостоять, а Варламову – нет, безропотно подчинялась ему, словно механическая кукла. В последнее время она и жила, как кукла, которую завели на определенный срок. Она словно остекленела внутри: как зомби, ела, пила, спала… Больше делать было нечего – все хозяйственные вопросы лежали на плечах приходящей домработницы, застенчивой пожилой женщины. И в то же время в душе ее поселился страх, кукольный какой-то страх, ненастоящий – когда боишься неизвестно чего, но все равно боишься. Но хуже было другое. Клим тоже очень изменился за последнее время и вел себя странно. То был дерганым, раздражался по пустякам, срывая на ней зло, то, напротив, становился излишне нежным и трогательно заботливым. В свои дела Клим ее не посвящал, все телефонные переговоры вел из кабинета, как-то замкнулся в себе. Она знала, что Клим от нее скрывает серьезные проблемы в бизнесе, во всяком случае, надеялась, что в этом причина, и жених отдалился только потому, что не хочет расстраивать ее. Надеялась, потому что была готова, могла помочь ему справиться с трудностями. Ради этого и жила в последнее время. И очень хотелось верить, что непонимание между ними не связано с ежедневным молчанием в трубке и Клим не завел себе кого-то на стороне.

Непослушная прядь волос снова упала на глаза, Аля с силой дернула себя за вихор, обиженно засопела и надула губки. Волосы мешали ей жить и дико раздражали.

На журнальном столике зазвонил мобильный, она схватила трубку и гаркнула: «Алло!» Звонил Клим, предупредил, что вернется поздно. И голос у жениха был какой-то жалостливый и виноватый. «Все скоро изменится. Все изменится к лучшему. Все будет хорошо», – как заклинание, повторила она, пощелкала пультом, раздраженно выключила телевизор и уставилась в потолок: нехорошие мысли снова полезли в голову, несмотря на аутотренинг. А ведь она считала, что совсем не ревнива. Ничуточки. Припадочным темпераментным Отелло всегда был Клим, а она ему всегда безгранично доверяла. Пока моталась по Европе, у нее даже в мыслях не было, что Клим может ей изменить. А теперь…

Очередной звонок мобильного прервал самобичевание. Алевтина напряглась, поднесла трубку к уху и резко села на диване.

– Мишель, – растерялась она: этого звонка она никак не ожидала. – Боже мой! Как я рада вас слышать! Вы в Москве?

– Да, прилетела сегодня, – сказала Мишель. – Я в совершеннейшей клоаке, Алевтина. Стою у окна, гляжу на Кремль и не ведаю, что мне делать! – всхлипнула девушка. – И тут беременные тараканы! – добавила она и всхлипнула еще раз.

– Господи, Мишель, что случилось? Где вы? – обеспокоенно спросила Алевтина, пытаясь сообразить, как ей поступить.

– Не имею ни малейшего представления, – печально вздохнула Мишель, – я не успела запомнить адрес. В эту хазу мой друг художник, с которым я познакомилась в Интернете, определил меня на постой, чтобы я перекантовалась до выставки. Но я умираю тут и боюсь, до выставки не доживу.

– Так перебирайтесь ко мне. Записывайте адрес, – предложила она.

– Большое спасибо вам, милая моя Алевтина, но я не могу переехать к вам. Во-первых, это неудобно, во-вторых, есть ряд обстоятельств… – Мишель замялась. – Понимаете, Алевтина…

– Послушайте, Мишель, давайте поступим так. Вы сейчас выходите из квартиры на улицу, спрашиваете у прохожих, где вы, и тут же перезваниваете мне. Я беру такси и заезжаю за вами. Посидим где-нибудь, выпьем кофе, и вы мне все расскажете. А потом я покажу вам Москву, как и обещала. Договорились?

– Договорились, я страстно желаю кофе и посмотреть Москву, – искренне обрадовалась Мишель. – Благодарю вас, Алевтина! Надеюсь, своим неожиданным звонком я не оторвала вас от дел?

– Что вы! Я совершенно свободна и в полном вашем распоряжении, – успокоила девушку Аля. – Номер квартиры запишите! – напомнила Алевтина, но мадемуазель Ланж уже отсоединилась.

Ждать звонка пришлось недолго. Мишель вскоре перезвонила и объяснила Алевтине, как ее найти, сообщив номер дома и название улицы. К счастью, от Чистых прудов до высотки на Котельнической набережной, где, как выяснилось, располагалась «клоака», в которую «определили Мишель на постой», даже с пробками ехать было недалеко. Спустя двадцать минут Алечка уже была на месте.

Француженка выглядела уставшей и растерянной. Алечка знала Мишель совсем недолго, но была уверена, что подобное состояние этой яркой эмоциональной девушке совсем несвойственно. Судя по блатным выражениям, которые добавила в свой безупречный лексикон мадемуазель Ланж, ее знакомый по переписке художник оказался криминальным элементом и жлобом. Необходимо было в срочном порядке возродить Мишель к жизни и «погрузить» ее в более привычную среду. Алечка на мгновение задумалась, перебирая в уме приличные московские рестораны, куда не стыдно было бы привести наследницу одной из самых богатых женщин Франции, потом окинула взглядом ее дешевые рваные джинсы, оранжевые кеды и кожаную куртку и, тяжело вздохнув, с грустью отвергла рестораны «Пушкин» и «Годунов». Необходимо было подыскать что-то более неформальное, но достойное, например, кафе «Vogue»… Алечка объективно оценила свой наряд: простенькое твидовое пальтишко в рубчик, высокие ботинки на шнуровке, узкие черные бриджи и ничем не выдающуюся короткую трикотажную кофточку, вспомнила о дядечках – фейс-контролерах при входе – и решила не рисковать.

– На Большую Лубянку! – скомандовала она таксисту, и они двинулись в модное, немного пафосное, но симпатичное итальянское кафе «Скромное обаяние буржуазии».

В машине Мишель стала понемногу приходить в себя и оживилась, с жадностью разглядывая мелькающую за окном Москву. Через Яузский мост от Котельнической выехали на Солянку, мимо образчика екатерининского барокко – церкви Кирилла и Иоанна с синим куполом и шпилем над звонницей, свернули на Бульварное кольцо, на Яузский бульвар, затряслись по трамвайным путям и обогнали трамвайчик, переделанный в трактир «Аннушка». Мишель визжала от восторга, оценив шутку Алевтины, что это тот самый трамвай, который отрезал голову булгаковскому Берлиозу. А далее – Покровский бульвар, желтое здание бывших гренадерских казарм ХVIII века, розовая с белыми колоннами усадьба, построенная Казаковым, площадь Тургенева, усеянная бесчисленными кафешками, узкие переулочки Сретенки… Когда выехали на Большую Лубянку, от прежнего подавленного состояния Мишель не осталось и следа. Вот только у входа в кафе, прочитав название, мадемуазель Ланж вдруг опять на минуту впала в ступор, мрачно процитировала Маяковского и, перед тем как зайти в гостеприимные двери, в легкой панике осмотрелась по сторонам.

Время близилось к обеду, в кафе было довольно многолюдно. Стильно одетые юноши и девушки лениво кушали салат «Цезарь», бизнесмены в деловых костюмах, не прекращая беседовать по сотовым, торопливо поглощали суши и китайский суп. В целом «Скромное обаяние буржуазии» своим меню старалось охватить самые широкие вкусовые пристрастия населения. Желающие калорийно покушать могли отведать изыски итальянской кухни, гурманы и сладкоежки – всласть попить кофейку и слопать восхитительное пирожное на десерт.

Обаятельная и скромная менеджер радушно улыбнулась, ненавязчиво оценила их внешний вид, попросила следовать за ней, провела через зал и подвела к столику в самом дальнем углу кафе, любезно сообщив, что именно здесь, на мягком диванчике, им будет невероятно удобно и комфортно. Алечка села. На диванчике и правда было удобно. Немного смущало, что рядом с диванчиком располагалась высокая барная стойка с уставшим барменом, разрывающимся между кранами с напитками и кофейным аппаратом. Ничего страшного, подумала Алевтина, посмотрела на Мишель и поняла, что у француженки иное мнение.

– Нам этот столик не подходит. Думаю, там нам будет удобнее, – вскинула бровки Мишель, выразительно посмотрела на менеджера и властным жестом указала на столик у окна.

А за окном умирал апрель и начинался май, солнечный и покладистый. Горожане, щурясь на солнце, сбрасывали надоевшие куртки и пальто, подставляли бледные физиономии весенним ласковым лучам, и даже здесь, в центре города, было слышно веселое щебетание охрипших от выхлопных газов птиц.

– Я так и не поняла, надолго ты приехала? – поглядывая через стекло на залитую солнцем улицу и подцепив вилочкой вишенку от десерта, спросила Алевтина.

– Пока что не знаю. Все будет зависеть от того… Даже не представляю, от чего, – усмехнулась Мишель, закуривая сигарету с золотым ободком вокруг фильтра. Больше всего француженку удивило и обрадовало, что в кафе можно курить. Что она и делала постоянно, выкурив за час почти полпачки сигарет и постоянно тираня официантку просьбами немедленно сменить пепельницу после каждого затушенного окурка. Сменив десятую пепельницу, девушка, обслуживающая их столик, крайне любезная вначале, стала смотреть на них волком. Но причина была не только в пепельницах. Официантка, записывая заказ и разглядывая их, неожиданно поинтересовалась: не сестры ли они, и получила вместо ответа гневную тираду о правилах поведения обслуживающего персонала. «А она и правда сноб», – подумала Алевтина, испытывая неловкость перед официанткой. Снобов Алечка органически не переносила, но общаться с мадемуазель Ланж ей по-прежнему было приятно и интересно. Уже через десять минут беседы они легко перешли на «ты», и Мишель открыто выболтала Алевтине все свои сокровенные тайны и переживания. Она рассказала, как некоторое время тому назад, участвуя в очередной вялой дискуссии о смысле и восприятии мира на форуме любимого сайта почитателей постмодернизма, она неожиданно столкнулась с серьезным оппонентом, который своим единственным замечанием буквально втоптал ее в грязь. Человек этот на форуме был новичком, высказывание его Мишель восприняла как провокацию и решила поставить нахала на место. Другого выхода у Мишель не было: на форуме она прописалась уже давно и была среди своих чуть ли не богиней. Ее обожали и ценили за нестандартный подход к любой теме и превосходное знание современной европейской философии. Но образ мыслей этого человека, его суждения, интеллект и напор перебить оказалось не так-то просто. Две недели они с пеной у рта доказывали друг другу свою бесспорную правоту, пока не поняли, что, в сущности, правы оба. В один миг из злейших врагов они превратились в друзей и стали тесно общаться в личной переписке, сохраняя при этом инкогнито. Единственное, что знала о своем друге Мишель: он – художник, живет в России. Он знал о ней не больше: Мишель закончила Сорбонну, факультет изобразительных искусств и искусствоведения, живет во Франции и имеет русские корни. Некий налет тайны и недосказанности страшно заводил обоих. Казалось, они знали друг о друге все и в то же время – ничего конкретного. Но главное – социальный статус, материальное положение – все отошло на второй план, и оголилась душа… И эта душа оказалась настолько близка ей, что Мишель долго не могла поверить, что такое возможно. Удивительным было еще одно странное совпадение: виртуальное имя художника было некоторым образом связано с ее аватарой: он взял в качестве ника имя любимого живописца, а она выбрала в качестве виртуального портрета картину того же великого художника. Это судьба, вдруг подумала Мишель и поняла, что не сможет дальше жить, пока не встретится с этим человеком в реальности. Ведь часто бывает так, что в реальности все оказывается иначе: плоско, пресно и скучно. Вероятно, он думал о том же, и они боялись сделать первый шаг к сближению. Очень долго их возможная встреча вообще не обсуждалась. Но потом все изменилось. Поводом послужила выставка его работ. Для него было очень важно, чтобы она познакомилась с его творчеством. Он предложил взять на себя все расходы, связанные с ее приездом. Она испугалась: если он вдруг узнает ее настоящее имя, станет относиться к ней по-другому, а это было бы преждевременно. Поэтому согласилась с оговоркой, что билет оплатит сама. Договорились, что он встретит ее в аэропорту и отвезет в отель, который забронирует на свое имя. Вся эта затея выглядела как авантюра, впрочем, их виртуальный роман тоже иначе назвать нельзя, но в этом и была вся прелесть.

– С ума сойти! Значит, вы даже не обменялись фотографиями перед твоим прилетом? – прикончив десерт, восторженно спросила Алевтина. – Но как же он тебя узнал?

– Он заверил меня, что узнает. И узнал, – ответила Мишель.

– Невероятно, – мечтательно вздохнула Аля. – И какой он? В реальности?

– Не знаю, – печально вздохнула Мишель и опустила глаза.

– Как это? – растерялась Алевтина.

– Он старательно играет… – тихо сказала Мишель.

– Во что? – округлила глаза Аля.

– В какую-то свою игру. Понимаешь… – Мишель на мгновение задумалась. – Понимаешь, у меня такое чувство, словно он решил устроить мне проверку. В первую секунду, когда я его увидела, подумала – лишусь чувств от ужаса. Скверный наряд, очки, усы – он был дико нелеп. Он подошел ближе, и я внезапно поняла – все это маскарад. И я подыграла ему. Ты не представляешь, милая моя Алевтина, как я себя вела. А потом – квартира, которую он для меня арендовал, грязная дешевая машина…

– Может, он и правда нищий художник? – предположила Алевтина.

– Его прическа, дорогой одеколон, руки, чистая кожа, мобильный телефон, который он машинально положил на панель в машине, – все это говорит о том, что он весьма обеспеченный человек. Смешно, Алевтина, но он поступил так же, как и я. Я тоже постаралась изменить свой обычный стиль, специально поехала в дешевый магазин и купила себе недорогую одежду, полный чемодан тряпья. Не понимаю, что на меня нашло. Теперь горю страстным желанием выкинуть все это «великолепие» в помойку вместе с чемоданом, – улыбнулась Мишель.

– Вот видишь! – радостно воскликнула Аля. – Он мыслит так же, как и ты. Вероятно, он устал от охотниц за его деньгами, поэтому и вырядился пугалом.

– Все так, но у меня сложилось чувство, что он будто нарочно изображал идиота. Боюсь, он вел себя так потому, что я ему совсем не симпатична, – грустно вздохнула Мишель.

– Ну что ты такое говоришь! Как ты можешь не понравиться? Ты восхитительна! – возмутилась Аля. – Может быть, у него характер вредный? Сначала нападает, а после становится душкой. Вспомни – как вы познакомились на форуме?

– Он никогда не был душкой, милая моя Алевтина. Смею предположить, что именно по этой причине моя душа была так расположена к общению с ним. Мне нравилось в нем все: бескомпромиссность, дерзость, циничность, прямолинейность, – но сегодня он показался мне просто неумным и невоспитанным хамом. Хотя, должна признать, его взгляды на жизнь я разделяю по-прежнему. В дороге он на мгновение раскрылся и перестал притворяться, и я поняла, что передо мной тот самый горячо и нежно любимый Пикассо.

– Пикассо? – удивленно приподняла брови Аля.

– Это ник. На самом деле его зовут Клементий Конюхов. Прошу тебя, Алевтина, пойдем на выставку вместе. Умоляю, составь мне компанию! Я так нервничаю, боюсь отправляться на вернисаж одна. Впервые в жизни трушу.

– Мне как-то неловко, – растерянно замямлила Аля. – Меня же не приглашали…

– Уверена, что Клементий не будет против. Прошу тебя, Алевтина, не оставляй меня одну! И потом, я так мечтаю, чтобы ты на него посмотрела, – умоляюще попросила Мишель и просительно сложила ручки на груди.

– Ну хорошо, – пожала плечами Аля.

– Благодарю, Алечка! – оживилась Мишель и посмотрела на часы. – До выставки еще довольно много времени. Чем займемся?

– Еще кофе? – спросила Аля.

– О нет! Больше не могу, – закатила глаза Мишель.

– Тогда просим счет и продолжаем экскурсию, – улыбнулась Аля и жестом подозвала официантку. Мишель полезла в рюкзачок за кошельком, но Алевтина ее остановила. – Я приглашала и угощаю, – сказала она и склонилась над своей сумочкой. Угостить наследницу одной из самых богатых женщин Франции было крайне приятно, да и несчастной, измордованной претензиями и замечаниями официантке хотелось оставить щедрые чаевые.

Кошелек долго найти не удавалось: мешали волосы, которые лезли в глаза и сумку. Пока Алечка боролась с шевелюрой, Мишель хихикала, наблюдая за ее мучениями.

– Всегда мечтала иметь короткую стрижку, как у тебя, – нервно сказала Алечка, покрасневшая от раздражения, и с завистью посмотрела на темный ежик Мишель.

– Что же тебе мешает? – подмигнула мадемуазель Ланж, и в ее глазах вновь запрыгали озорные чертики.

– Ничего не мешает, – ошеломленно сказала Аля.

– Тогда идем, – решительно заявила Мишель. – Надеюсь, в Москве есть приличные салоны?

– Сейчас?!! – подпрыгнула на стуле Аля.

– Зачем ждать, если ты мечтала об этом всегда?

– Клим умрет от разрыва сердца, – возбужденно хихикнула Алечка, торопливо расплатилась по счету и встала.

– Клим – это твой парень? – спросила Мишель.

– Жених.

– Он что – консерватор? – полюбопытствовала Мишель.

– Вполне прогрессивный товарищ, как мне кажется, – возразила Аля.

– В таком случае – выживет, – засмеялась Мишель. – Расскажи мне о нем по дороге, – попросила она, схватила Алю за руку и решительно потянула ее на улицу.

* * *

В школьные годы она переболела почти всеми «детскими» инфекционными болезнями: свинка, корь, краснуха, ветрянка, дизентерия и прочие гадости. Если в школе случалась эпидемия гриппа, то Алечка неизбежно заболевала и потом долго прела под тяжелыми одеялами дома, поглощая литрами ненавистное молоко и не желающий глотаться бисептол, столь любимый нашими педиатрами. Вирусы цеплялись к ней везде: на улице, в магазине, библиотеке и автобусе, но к шестнадцати годам она вдруг перестала болеть вообще и, казалось, выработала иммунитет против всех вредных инфекций. Так Алечка думала. Но сегодня она вновь ухитрилась подхватить опасный микроб и заразилась безрассудством и легким сумасшествием. Иначе как можно было объяснить то безумное поведение и состояние, в котором она пребывала в последние несколько часов? Кардинальной сменой прически дело не закончилось, решено было полностью изменить ее имидж. И теперь Алечка, глупо хихикая, разглядывала себя в зеркале примерочной кабинки одного из бутиков на Тверской. Короткий ежик волос, покрашенный стилистом в жгучий черный цвет, яркая помада, выразительные темные глаза, броская одежда… В прошлой жизни она никогда не рискнула бы надеть подобные вещи, но сейчас… Сейчас все было иначе. Белоснежный приталенный плащ, ярко-зеленый топ и короткая шифоновая юбочка с цветочными мотивами. Алечка покрутилась на высоченных каблуках длинных сапожек, тоже белоснежных, как и плащ, и постучалась в перегородку соседней кабинки. Мишель откликнулась азбукой Морзе, стукнув в ответ по стенке три раза.

Они вышли из примерочных одновременно, внимательно оглядели друг друга и расхохотались. Короткие стрижки, одинаковые макияж, одежда, обувь – теперь они были похожи друг на друга как две капли воды!

– Ужасно! – сквозь смех всхлипнула Мишель.

– По-моему, следует сменить одежду. Мы как из инкубатора сбежали, – хихикнула Аля. Одежда подбиралась исключительно по принципу – что имеется в наличии в бутике в двух экземплярах. Как оказалось, даже в самых дорогих магазинах Москвы некоторые умопомрачительно дорогие вещички были представлены не в единственном экземпляре.

– Моветон! Дикость! Отвратительно! – с восторгом заявила мадемуазель Ланж. – Не хватает одной детали.

– Какой? – поинтересовалась Алечка, не отрывая пристального взора от зеркала.

– Сумочки. Нам необходимы одинаковые сумочки.

– Тогда меня точно стошнит, – радостно заявила Аля и обернулась, заинтересованно разглядывая стеллажи с аксессуарами. На одной из полок лежали два одинаковых кожаных ридикюля оранжевого цвета. Мишель их тоже заметила. – О нет! Как раз оранжевых сумок нам и не хватало! – закатила глаза Аля. – Нет! Нет! И нет! – Но Мишель уже тащила ридикюли к кассе, мило улыбаясь ошалевшей продавщице.

Спустя полчаса, оставив в бутике круглую сумму, а в примерочных старую одежду, две симпатичные девушки в одинаковых белых плащах, зеленых топах и юбках, с оранжевыми сумочками на плечах покинули салон одежды и, не обращая внимания на вытянутые лица прохожих, направились по указанному в пригласительном билете адресу: в сторону Гоголевского бульвара, где должна была состояться выставка «Зеленый апофигей».

Глава 8

Счастливчик Клим Щедрин

Затравленно оглядываясь, Меценат в течение трех часов плутал по переулкам и улочкам центра Москвы, перебегая от одного лысого куста к другому, пока не устал. Силы его покинули у метро «Кропоткинская». Меценат доплелся до Гоголевского бульвара, плюхнулся на свободную лавочку и почесал худую голую коленку, хмуро наблюдая, как красное вечернее солнце медленно уползает за крышу дома напротив. Солнце на мгновение зацепилось за спутниковую антенну на крыше, поиграло багряными бликами на Клепиной бледной физиономии и исчезло. Стало зябко. Меценат поежился, спрятал ноги в рваных тапках под лавку, потуже завязал пояс халата и прикрыл глаза, настороженно прислушиваясь к какофонии звуков. Чуткое ухо Клепы уловило смех и голоса людей, звуки шагов и шум машин, стук трамвая, музыку, шепот, звон колоколов храма Христа Спасителя, шелест деревьев и одежды прохожих, детский плач, шуршание велосипедных шин – обычная городская суета. «Как хорошо-то!» – блаженно подумал он. Не зря, значит, он целый день путал следы. Не зря! Прыщавые болотные твари потеряли его из виду и больше не доставали своим мерзким кваканьем. «Заблудились», – пришел к выводу Меценат и решил вернуться домой.

Рядом послышались шаги.

– С вами все хорошо? – прозвучал звонкий женский голос около его уха.

Меценат открыл глаза и вздрогнул. Перед ним стояла девушка. Точнее, две девушки. Или одна девушка? Или все же две?

Клепа зажмурился, мотнул головой и вновь уставился на незнакомку. Вернее, незнакомок. Или все же – незнакомку?

– Ага, я в порядке… вроде, – неуверенно промычал он, внимательно прислушиваясь к себе. Верить в то, что он окончательно рехнулся, не хотелось, и Меценат решил аккуратно прояснить ситуацию. – Это самое, вы, извиняюсь, вас одна или две? – поинтересовался он смущенно.

– Одна, – ехидно ответила ему девушка внезапно осипшим голосом.

– Во как! Опять меня конкретно заглючило. Дела… – печально вздохнул он и совсем расстроился – другого выхода, как пойти и утопиться, у него не осталось. Меценат с достоинством поднялся с лавки, чтобы найти свое последнее пристанище на дне Москвы-реки, и даже представил, как будет медленно опускаться в ледяную пучину, выпуская изо рта пузыри, но тут цепкий взгляд живописца стал подмечать множество мелких различий в своем глюке. – Ну вы, бабы, даете, развели меня, как лоха, – гоготнул он и с облегчением вздохнул.

– Извините, – улыбнулась девушка с высоким голосом и укоризненно посмотрела на подружку. – А почему вы в халате?

– Прогуляться вышел, во двор, – брякнул Клепа. – Вдруг на природу потянуло. Сил не было терпеть.

– У человека тяга к травке, разве не понятно, Алевтина? – подколола вторая.

– Я художник! – с пафосом заявил Меценат. – Пошел, короче, я.

– Раз вы художник и живете здесь поблизости, может быть, подскажете, где художественная галерея? Пришли на выставку поглазеть и запутались немного, – спросила девушка со звонким голосом.

– Туда идите, желтый дом с колоннами, – показал рукой Меценат и решил блеснуть эрудицией. – Раньше там тайное общество декабристов собиралось, а нынче – Творческий союз художников России располагается. Короче, хрен редьки не слаще, – скривился Клепа и спросил без особого интереса: – А кто сегодня выставляется?

– Клементий Конюхов, – сказала девушка с низким голосом, взяла свою подругу под руку, и они направились в ту сторону, куда Клепа показал. Девушки уже скрылись из виду, а Меценат, застыв как изваяние, все стоял и смотрел выпученными глазами им вслед. Он стоял и чувствовал себя, словно Буратино: ноги и руки одеревенели, стало холодно, нестерпимо холодно… В глазах вдруг вспыхнул яркий, ослепляющий свет. «Помер я, что ли?» – тоскливо подумал Меценат.

Свет вспыхнул еще раз.

Меценат рассеянно моргнул и очнулся. Напротив него стояла конопатая иностранка-туристка с фотоаппаратом и широко улыбалась.

– Ты че, ваще? – возмутился Меценат. – С какого, это самое, ты меня?.. Я че тебе, ваще?..

– Найс, найс, – сказала иностранка, залезла в карман, достала десятку и сунула купюру ему в руку. Похоже, глупая баба решила, что он, гениальный живописец и аристократ Клементий Конюхов, подрабатывает на бульваре живой статуей!

Клепа мужественно снес унижение, спрятал десятку в карман и грозно посмотрел в сторону галереи. Там, в желтом доме с колоннами, где некогда собирались поганые декабристы, сдуру «разбуженные» Герценом, в данную минуту какой-то урод выставлял свои картины и подписывался его личным запатентованным творческим псевдонимом! «Сейчас будет кому-то и найс, и полный хренайс», – осерчал Клепа, засучил рукава халата и решительно направился по адресу Гоголевский, 10.

– Э, мужик, ты чего в халате? – пробасили за спиной. Меценат обернулся и с изумлением отметил, что к нему направляются двое стражей правопорядка с удивительно добрыми лицами. Полдня он бегал по центру Москвы, и ни одна сволочь не обратила на него внимания. А сейчас, когда ему срочно нужно идти… Мозг Клепы напрягся изо всех сил.

– Киску ищу, – брякнул он и скуксил плаксивую физиономию.

– Киску? – остолбенели менты.

– Ага, – кивнул Меценат.

– Блондинку или брюнетку? – ехидно спросил один из милиционеров. – Ты скажи, мы мигом тебе организуем.

– Рыжую, полосатую, с хвостом, – уточнил Клепа и бросился к милиционерам. – Это самое, помогите, мужики! С утра ищу, с ног сбился. Мать уроет, если без нее вернусь! Окно сдуру открыл, а она – швырк и, это самое… На эти самые… Курва, короче!

– А… – разочарованно вздохнули стражи правопорядка и мгновенно потеряли к Клепе интерес.

– Гы-гы-гы, – хохотнул он в спину удаляющимся милиционерам, злорадно блеснул глазами, и душа Мецената, полная праведного гнева, потянула его в галерею.

* * *

– И правда, полный апофигей, – потрясенно сказала Алечка, разглядывая полотна. – Ну и где твой Пикассо? Горю желанием увидеть его.

– Написано на изломе, – задумчиво сказала Мишель. – Я чувствую боль и страх. Я чувствую ломку души автора. И злость. Ты чувствуешь эту мощную энергетику, милая моя Алевтина? Этот невероятный выплеск адреналина в красках?..

– М-да… – вяло откликнулась Аля: на самом деле она чувствовала, что ее сейчас вырвет – в авангардной живописи Алечка ничего не понимала. Акварельные пейзажи и классические масляные натюрморты, что были представлены в галерее наряду с работами Клементия Конюхова, нравились Алечке гораздо больше и казались очень миленькими по сравнению с дикими шедеврами друга Мишель. Но мадемуазель Ланж с ее искусствоведческим дипломом Сорбонны, вероятно, разбиралась в живописи гораздо лучше, и спорить с ней у Алевтины не было никакого желания.

– Он выбрал жаб и лягушек – как сюрреалистический символ! Таким он видит мир. Как он несчастен, милая моя Алевтина! Как он несчастен и зол, – сокрушалась Мишель. – Сейчас я поняла. Я вижу мир совершенно так же, как и мой Пикассо. Мир отвратителен, как жаба. Гениально, талантливо, оригинально! Где же он?

– Да, где же он? Не очень-то вежливо с его стороны опаздывать, – устало вздохнула Алечка. На таких высоченных каблуках она ходить не привыкла, а после бодрой прогулки с Тверской до Гоголевского бульвара ноги невыносимо гудели. Хотелось куда-нибудь присесть, срочно, немедленно…

Алечка огляделась. В галерее было довольно многолюдно и царила атмосфера пьяного праздника. Художники, чьи работы тоже были представлены на выставке, с красными мордами и блестящими от эйфории глазами курсировали из зала в зал с пластиковыми стаканчиками, курили, стряхивали пепел прямо на пол и активно что-то обсуждали. Сразу было видно, что здесь – своя, узкая тусовка. Девушек разглядывали с интересом, исподволь и недобро. Так смотрят на чужаков. Еще у Алевтины было ощущение, что все художники и гости друг друга знают и все тайно всех ненавидят. Ей стало скучно. Она заметила несколько стульев у окна и предложила Мишель подождать ее любимого Пикассо сидя. Мишель за день тоже устала, с радостью присела на предложенный стул, но, заметив двух интересующихся граждан рядом с картинами своего друга, тут же вскочила и устремилась к ним, бросив на стуле свою сумку. Завязалась жаркая дискуссия о модных тенденциях в живописи и прочих тонкостях современного изобразительного искусства.

Тем временем… Клим Щедрин посмотрел на часы, решил, что уже пора, вылез из машины, припаркованной во дворике неподалеку, и направился в галерею с надеждой, что Мишель уже ознакомилась с шедеврами Клементия Конюхова, получила массу впечатлений и смоталась. Полдня он готовил проникновенную речь, чтобы представить «свои» работы, но незадолго до открытия вернисажа в голову Клима пришла интересная идея. Он решил опоздать и, как человек воспитанный, дать возможность мадемуазель Ланж спокойно покинуть выставку, не смущаясь его присутствием. Идея казалась Климу настолько гениальной, что он был уверен на сто процентов – именно так Мишель и поступила. Поэтому, когда он поднялся по темной лестнице, вошел в зал и увидел француженку, то не поверил собственным глазам. Наследница миллионов с умным видом стояла напротив одной из картин Клементия Конюхова и, кажется, никуда уходить не собиралась. Рядом с мадемуазель Ланж стояли еще несколько человек и что-то с жаром обсуждали.

Мишель повернулась к входу, заметила его и широко улыбнулась.

– Твои картины великолепны, милый мой Клементий! – воскликнула она.

«Полный облом», – растерялся Клим, внимательно вглядываясь в личико Мишель – без сомнений, она говорила искренне. Он подошел ближе, не понимая, как себя вести. К такому повороту событий он был не готов.

– Вы автор? – окликнул его бородатый нетрезвый мужик.

– Да, – кивнул Клим.

– Чума! – похвалил его бородатый. – Впечатляет!

– Спасибо, – выдавил из себя Клим, не веря собственным ушам.

– Гениально! – подхватил другой.

– В этом что-то есть, – со знанием дела заявил третий.

Клима обступили незнакомые люди. Его одобрительно хлопали по плечу, пели дифирамбы, предлагали выпить… Клим рассеянно кивал, улыбался и чувствовал себя дураком, потому что, черт возьми! – ему нравились похвала и внимание публики.

– Клементий, подойди, пожалуйста, сюда, – позвала Мишель. – Я хотела бы познакомить тебя со своей подругой.

– Извините, – улыбнулся Клим поклонникам своего таланта, пробрался сквозь толпу и… улыбаться перестал.

– Познакомься, это известная актриса, Алевтина Сорокина, – радостно сообщила мадемуазель Ланж. – Она пришла посмотреть на твои работы вместе со мной.

– Оч… прия… Кле… ме… ме… нтий Ко… ко… нюхов – ху…жник, – теряя голос и слова, прошелестел Клим. Мишель удивленно посмотрела на друга и перевела взгляд на Алю.

– А мне-то как приятно! – пропела Алечка. – Значит, художник? Ну что же, ваши художества я оценила. Скажу честно, не понравились мне ваши художества. Полное говно, – ее голос сорвался, из глаз потекли слезы. Мишель ошеломленно отступила назад, пытаясь понять, что происходит.

– Аля, я тебе все объясню… – залепетал Клим. – Ты изменила прическу, да? Как необычно! Тебе идет. Очень красиво!

– Ты тоже выглядишь очень необычно, Пикассо, – сквозь зубы процедила Аля, отвесила ему пощечину и побежала к выходу.

– Приятно было познакомиться, – холодно сказала Мишель, звезданула ему по другой щеке, оглянулась в поисках своей сумки, нашла ее у окна и покинула галерею вслед за Алевтиной.

Клим сконфуженно потер полыхающие щеки, опомнился, бросился следом, но споткнулся о чью-то ногу и плашмя грохнулся на пол.

– Товарищи! Граждане! Да че же это такое, ваще, происходит?! Форменный беспредел! Самозванцы к славе моей примазываются! – завопил кто-то на весь зал. – Товарищи! Граждане! Это ж мои картины! Это ж я их нарисовал! Я – Клементий Конюхов! Я! Мои жабы! Мои лягушки! Богом клянусь.

– Меценат, твою мать! Это ты, что ли? – пробасил кто-то из толпы. – А я все никак въехать не могу. Смотрю, подпись на картинах вроде твоя, а тут вместо тебя мурло какое-то является. Господа! Вот настоящий Клементий Конюхов, зуб даю!

В зале стало тихо.

Клим осторожно приподнял голову, заметил около своего носа тапки, подол знакомого халата и несколько пар ботинок и понял, что сейчас его будут бить. Его смятенную душу слегка утешил только тот факт, что бить его будут не абы кто, а члены Творческого союза художников России.

* * *

«Мой друг – художник и поэт…» – надрывалось радио. Мишель ехала в такси в аэропорт и нервно теребила ремешок сумки. В данную минуту она была зла на весь мир, в частности, на тетушку. Как всегда, тетя Лиза оказалась права: она сваляла дурака, решив поехать в Россию. Зря она ее не послушалась. Опять решила взбрыкнуть, показать свою самостоятельность. Как глупо! Как мерзко. Вот и кончился ее виртуальный роман. Друг по переписке оказался обманщиком, а она… Кем оказалась она? А ведь еще предстоит разговор с тетушкой. Неприятный. Тетка теперь ее со свету сживет своими нравоучениями. Не дай бог, сватать начнет! Подберет для нее подходящую партию – какого-нибудь анемичного зануду-аристократа или жирного банкира с сальными руками.

– О нет! Бывали хуже времена, но не было подлей, – простонала Мишель и поморщилась.

Сознаваться в собственной дурости было неприятно до зубовного скрежета, но еще больше не хотелось выходить замуж по наставлению тетушки. Как же она влипла! Все было ясно как божий день. Пикассо от нечего делать развлекался в Интернете и знакомился с дурочками – вроде нее, когда его любимая невеста уезжала на съемки. Но зачем он пригласил ее в Москву? Зачем он это сделал? Чего ему недоставало?! Алечка – чудесная девушка, добрая, сердечная, мягкая. Кажется, Алевтина говорила, что он бизнесмен, и не упоминала о занятиях своего жениха живописью. Неужели он скрывал от нее это? Неужели он вел двойную жизнь? Алевтина устраивала его в качестве невесты бизнесмена, а она была нужна ему как умный собеседник и ценитель тайного хобби? Двуликий Янус! Мишель стало неловко и невыносимо тошно. В памяти неожиданно отчетливо всплыл момент, когда жених Алевтины столкнулся с ней в парижском кинотеатре. Странно, но тогда он был без усов и очков. Поэтому она в аэропорту не узнала его. Зато он узнал ее. Сразу! Мишель усмехнулась, вспомнив его ответ про желтый свитер. Она действительно надела свитер специально и ждала, что Пикассо оценит это, а после они вместе посмеются от души. Как все это глупо! Очки, усы, подержанная машина, дорогой телефон… Он узнал ее, как и обещал. Сразу… Мишель откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Узнал девушку, которую долго уговаривал приехать в Москву, а когда она прилетела, повел себя мерзко и по-хамски, страстно желая отправить ее поскорее обратно. Она не понравилась ему? Очки, усы, маскарадный костюм… Что за глупые игры? Хотел отправить ее быстрее обратно домой… Хотел отправить домой… Вспомнил ли он ту девушку, с которой столкнулся в кинотеатре на премьере фильма своей невесты? Очки, усы, маскарадный костюм… Маскарадный костюм… Он знал, что прилетит именно она, девушка из кинотеатра, и не хотел, чтобы она узнала его? Глупость! Бред! Что за ерунда лезет в голову. Как это возможно? Невозможно! Невероятно…

– Господи… – тихо всхлипнула Мишель и закрыла лицо руками, она решительно ничего не понимала. Мысли путались. Она улетит сегодня же, любым рейсом, любой авиакомпанией, в любой европейский город. Лишь бы подальше отсюда. Пикассо добился того, что хотел.

– Кто тебя обидел, девица-красавица? – спросил насмешливо водитель, пожилой небритый мужик в несвежей рубашке.

– Не ваше дело, – рявкнула Мишель. – Курить у вас в машине можно?

– Кури, коль здоровья не жаль. Окошко только открой, – разрешил водитель и печально вздохнул: – Эх, девки, девки… непутевые все.

– Девки – в борделе, извольте выражать свои мысли правильно, – нахмурилась Мишель.

– Ишь, колючка какая, – недовольно буркнул водитель, но Мишель больше не обращала на него внимания. Она открыла сумочку, пошарила там рукой, пытаясь отыскать пачку сигарет, и…

– Стойте! – крикнула она. Водитель резко нажал на тормоз и вильнул на шоссе.

– Ты что, дура, творишь?! – заорал он и схватился за сердце.

– Разворачивайтесь, – отрывисто скомандовала Мишель. – Немедленно разворачивайтесь и везите меня обратно. Скорее! Плачу две цены.

– Куда обратно-то? Сумасшедшая! – озадаченно спросил водитель.

– На Гоголевский, – напряженно сказала Мишель и еще раз заглянула в сумочку – в ридикюле лежали паспорт, кошелек, косметичка, ключи, мобильный телефон… Это были не ее вещи! В галерее она случайно взяла сумку Алевтины. Вернее, Алевтина случайно схватила ее сумку, потому что ушла первой. Положение было совершенно нелепое. Мишель нервно расхохоталась, вспомнив, что это была ее идея – купить одинаковые сумочки. – Нет, постойте, – передумала она, сообразив, что Алевтину искать в галерее бесполезно.

– Так куда ехать? – нелюбезно спросил водитель.

– На Котельническую, – буркнула Мишель и тут же спохватилась, что у нее нет ключей от съемной квартиры. – Нет, поезжайте просто в центр, – опять передумала она, усиленно пытаясь сообразить, куда же ей ехать и как найти Алевтину.

– Дурная баба, – проворчал водитель и развернул машину в обратном направлении, недовольно поглядывая на пассажирку в зеркало заднего вида.

– Будьте любезны, без комментариев, и за дорогой следите. Я вам за это деньги плачу, – холодно откликнулась Мишель и наконец-то поняла, что ей делать.

Решение, которое пришло в голову, теперь казалось настолько простым, что она даже разозлилась на себя за бестолковость. Водитель был прав, дурости у нее в голове хватало. Как она могла сразу не сообразить, что, если у нее сотовый телефон Алевтины, значит, у Алевтины – ее мобильный! Нужно просто набрать свой номер, договориться о встрече и обменять сумки. Вероятно, Алевтина еще не обнаружила пропажу, иначе давно бы уже позвонила сама.

Мишель вытащила из ридикюля мобильный телефон, но некоторое время не решалась набрать знакомые цифры. После того что случилось, звонить подруге было неловко. Подруге? Как странно теперь звучало это слово! По удивительному стечению обстоятельств в одно мгновение они превратились в соперниц. Мишель грустно усмехнулась. Ей было искренне жаль, что все так печально закончилось. Еще тогда, на вечеринке в честь премьеры, она впервые в жизни отметила, что ей интересно общаться с женщиной не ее круга. Мишель сразу поняла, что Алевтина выросла в обычной малообеспеченной семье, не получила должного воспитания и только благодаря своему таланту и Варламову выбилась в люди и оказалась в светском обществе. Это было видно невооруженным глазом: манера держаться, носить дорогие украшения и одежду, речь, осанка и даже улыбка – все выдавало в ней провинциалку, потому что даже лучшие стилисты не способны стереть с лица отпечаток прошлого и комплексы, полученные в детстве. Но Алевтина понравилась ей с первой минуты. Не потому ли, что девушка была так удивительно, просто поразительно похожа на нее внешне? Может, это всего лишь эгоцентризм или того хуже – нарциссизм, задавала себе вопрос Мишель. И, общаясь с девушкой, она испытывала интерес и симпатию не к Алевтине, а к самой себе, словно смотрелась на себя в зеркало и видела свое отражение. Но Алевтина была ее полным антиподом по характеру. Простая, искренняя, чем-то смешная, естественная… Может, именно в этом и была причина? Они тянулись друг к другу, как отрицательные и положительные частицы, как две половинки, два полюса. Мишель чувствовала отдачу, она чувствовала, что Алевтина тоже искренне симпатизирует ей. «Симпатизировала», – с грустью уточнила Мишель. Интересно, о чем Аля сейчас думает? Страдает? Ревнует? Ненавидит? Вопрос – кого? Нет, перед Алевтиной она ни в чем не виновата. Кто мог предположить, что Пикассо окажется Алиным женихом? И никакие они не соперницы! Просто две дуры, попавшие на крючок к непорядочному человеку. Мишель успокоилась и даже обрадовалась, что пришлось перенести отъезд. Теперь у нее появился прекрасный повод встретиться с Алевтиной еще раз и все с ней обсудить. Ничего еще не закончилось, и плевать ей на Пикассо, плевать, плевать…

Мишель улыбнулась, набрала номер и нетерпеливо заерзала на сиденье, ожидая ответа. На вызов долго не отвечали. Наконец в трубке что-то щелкнуло.

– Здравствуй! Как невообразимо глупо все получилось, – сконфуженно рассмеялась Мишель.

– Как я рада слышать твой голос! – весело воскликнула Алевтина. – Извини, что уехала, не простившись. Прости меня, неблагодарную нахалку, и передавай своему жениху от меня привет. Он у тебя чудесный малый!

– Не нужно так шутить. Давай поговорим. Где ты? – напряженно спросила Мишель, сердце застучало как сумасшедшее.

– Я в Шереметьеве. Решила вернуться в Париж, я непременно тебе позвоню как-нибудь. Ну все, мне пора, объявили посадку на мой рейс. Целую…

В трубке уже давно стояла тишина, а Мишель сидела, прижав телефон к уху и, не мигая, смотрела перед собой.

– Не решила еще? – спросил водитель, глядя на нее в зеркало заднего вида.

– Простите? – очнулась Мишель.

– Не решила, куда ехать?

– Я только что потеряла себя, – нервно усмехнулась Мишель, всхлипнула и истерически расхохоталась. Она хохотала и не могла остановиться. Водитель снизил скорость и припарковал машину у обочины. – Мне выходить? – размазывая выступившие слезы и косметику по лицу, спросила Мишель и притихла.

– Пойду сигарет тебе куплю, и поедем искать, – буркнул водитель.

– Что искать? – удивилась Мишель.

– Ты, кажется, что-то потеряла, – подмигнул ей водитель, вышел из машины и направился в ярко освещенный магазинчик.

* * *

«Повезло, – радостно думал Клим, подползая к дверце арендованного «Москвича». – Повезло, что художники, по сути, интеллигентные люди. Перед тем как бить, вежливо попросили очки снять. Били, правда, с азартом и наслаждением, но что с них взять, с творческих людей? И не так уж сильно били – но часто». И по лицу почти не лупили. Всего пару раз по сопатке ботинком получил, но ведь за дело. Он даже нисколько не возражал. Разве что с лестницей товарищи погорячились. Он бы и сам спокойно ушел, и ни к чему было его торопить и активно содействовать спуску. Встреча с асфальтом была крайне неприятной, но тоже повезло – подумаешь, язык прикусил, зубы-то в полном составе остались во рту, а не на тротуаре. У дверей в галерею валялись трофеями лишь его шикарная шляпа и бутафорские усы, которые за день и так ему порядком надоели. Так что повезло, очень даже. А ребра и плечо до свадьбы заживут, и печень, и почки… Лишь бы Алечка его выслушала и простила. Это главное!

Клим с трудом влез в салон, вытер рукавом кровь из носа, постанывая, пошарил по карманам, пытаясь отыскать свой сотовый, чтобы позвонить Алевтине и все ей объяснить. К его удивлению, телефона в кармане не оказалось. Придется теперь ему беседовать с Алевтиной с глазу на глаз, с досадой подумал он и снова с надеждой пошарил по карманам. Ну и ладно. В конце концов, он перед ней виноват только в том, что, следуя просьбе Варламова, не рассказал об афере, в которую втянул его вредный старик. «Пускай теперь своему обожаемому режиссеру претензии высказывает, – неожиданно разозлился Клим и завел мотор. – Опять же, ради благополучия семьи старался, – хмуро замышлял он. – Кредит выбивал. А она?! Художества, видите ли, ей мои не понравились! Подумаешь! Нашлась, ценительница искусства. Это ж надо было обозвать говном гениальные картины талантливого художника Клементия Конюхова! Да что она понимает?! Вон какой фурор выставка произвела. А Конюхов вообще теперь мне по гроб жизни должен быть обязан. Кто, спрашивается, его пропиарил по-черному, да еще бесплатно? Да еще ценой своего здоровья? Сидел бы сейчас у ЦДХ и русалками с кисками торговал, хрен неблагодарный! Картины завтра же с выставки заберу, за них деньги уплачены. И не покажу никому больше», – мстительно решил Клим, с большим трудом пытаясь выехать с парковки. Плечо саднило, левая рука отваливалась, ныло все тело, особенно нос. Управлять машиной было сложно, но не ловить же попутку в таком виде? Вряд ли желающие найдутся его, такого «красивого», подбросить до дома. Повезло так повезло! Постанывая и кряхтя от натуги, он вырулил из двора и вдруг понял, что устал. Устал так сильно, что решил отдохнуть и припарковался у обочины. Чтобы не скучно было отдыхать, он включил допотопный радиоприемник и настроил его на произвольно выбранную волну.

Передавали новости. Клим слушал вполуха и размышлял о своем: в частности, о кредите, который уже совершенно точно лежал в его кармане, о новом бизнесе и о том, как ему теперь добраться до дома и все объяснить невесте. Мысль о кредите лелеяла сердце и успокаивала. Клима стало клонить ко сну, он непроизвольно прикрыл глаза, но тут до ушей донесся голос радиоведущего, и Клим ошеломленно вытаращился на приемник. В новостях передали, что сегодня известная актриса и красавица Мария Леви стала вдовой – в связи с тем, что ее обожаемый супруг, политик Виктор Староверцев, скоропостижно скончался. По сведению из компетентных источников, вещал ведущий, Виктор Староверцев умер от редкого и практически неизлечимого заболевания – амебного энцефалита! Далее ведущий призывал местное население не паниковать, так как, по сведению все тех же компетентных источников, никакой опасности заражения в Москве в ближайшее время не ожидалось.

Опасности заражения, может, и не ожидалось, но… как писал Александр Сергеевич: «И всё тошнит, и голова кружится. И мальчики кровавые в глазах…» – все это для Клима Щедрина вдруг стало очень актуальным. Хотя, конечно, в отличие от Годунова, угрызениями совести он не страдал. А появление кровавых мальчиков вообще анализу не поддавалось. Однако ж… мальчики присутствовали, чтоб их! – и это его насторожило. Может, он тоже заболел? Два человека уже отошли на небеса и умерли от одного и того же редкого заболевания. В случайность и совпадение верилось с трудом. Да и какие могут быть совпадения, если один был мужем Марии Леви, а другой – любовником? Господи! Да эта девка – ходячий разносчик инфекции! Если бы еще знать, как эта гадость передается. Может, половым путем? Это было бы хорошо. А если капельным? Тогда они все обречены! И Аля, и он – все, кому посчастливилось пообщаться с актрисой. Мама дорогая! Повезло так повезло! Что делать-то? «И рад бежать, да некуда… ужасно!» – обреченно процитировал он Пушкина. Умирать от амебного энцефалита, симптомы которого Клим представлял себе с трудом, совсем не хотелось. Состояние тем временем подозрительно ухудшалось: мутило все сильнее, и голова раскалывалась так, что заглушала боль в плече и ребрах. Нужно было срочно ехать в больницу, но сначала – домой, предупредить Алевтину об опасности, а после вместе с ней по «Скорой» – в больницу.

Как он добрался до дома, Клим помнил смутно. Припарковал машину, пошатываясь, вошел в подъезд, опираясь о стены, доковылял до лифта, поднялся на свой этаж и позвонил в дверь – ключи искать уже не было сил.

– Это ты, дорогой? – поинтересовались из-за двери.

– Я, – хрипло отозвался Клим, привалился к косяку и потер виски. Болезнь прогрессировала стремительно, начались проблемы со слухом – голос невесты звучал как-то странно.

Щелкнули замки, и дверь открылась. Клим ввалился в прихожую, невесты в прихожей не оказалось.

– Аля! – позвал он.

– Одну минуту! – крикнула Алевтина из глубины квартиры.

– Аля! – позвал он еще раз, на ногах он держался с трудом. – Аля, срочно звони «03»! Возможно, Мария Леви заразила нас амебным энцефалитом. У меня голова трещит, и уже глюки начались. И прости меня. Я люблю только тебя одну. У меня с той француженкой ничего не было. Клянусь! Это была всего лишь игра. Ввязался сдуру благодаря Варламову. После все объясню. Аля! Где ты? Помоги!

– Я здесь, любимый, – сказала Алевтина, вышла в прихожую и вскрикнула: – Господи Иисусе, что с тобой?! Что случилось, Кле… Клим?

– Ты?! – Клим ошарашенно уставился на девушку, потом несколько раз моргнул и потер глаза кулаком: – Ты?! Как ты… Как ты здесь…

– Клим, ты меня пугаешь, не смотри на меня так, словно видишь впервые в жизни.

– Но…

– Никаких – «но»! Пойдем, я уложу тебя в постель и сделаю холодный компресс. И не следует увлекаться спиртным, милый мой Клим, – ехидно заметила невеста.

– Срочно звони «03», я ж тебе говорю, – вяло и неуверенно потребовал Клим, доплелся до гостиной и рухнул на диван, продолжая таращиться на девушку.

– Как скажешь, милый, – ласково сказала невеста, укрыла его пледом и вышла в другую комнату.

* * *

– Где больной? – с порога спросил доктор, коренастый мужичок лет сорока с открытым и добрым лицом, пропустив перед собой в квартиру двух крепких фельдшеров, тоже с добрыми и открытыми лицами.

– Ужасно, доктор! – всхлипнула девушка, скорбно улыбнулась и указала в сторону гостиной. – Он меня не узнает и ведет себя очень странно. Говорит, что у него энцефалит.

Врач с пониманием кивнул. Фельдшеры мгновенно проследовали в указанном направлении и заняли позицию: один у окон, другой – у двери. Доктор остался в прихожей.

– Давно началось? – полюбопытствовал он.

– Сегодня. Мне так неловко, доктор, он… он… пил… много… две недели…

– Ясно, – пропел врач и проскользнул в гостиную. – Здрасьте. Я доктор, – представился он, держась от пациента на некотором расстоянии, безопасном. – Как чувствуем себя?

– Хреново, – вздохнул Клим. – Голова трещит, со слухом проблемы, в глазах туман, и мутит еще сильно. Вы должны взять у меня анализы на энцефалит! Я уверен, что у меня энцефалит! И у невесты тоже. Нас заразила актриса Мария Леви. Сначала умер ее любовник, потом муж! И все из-за крысы. Хотя, конечно, может, крыса тут и ни при чем? Не знаю, но на всякий случай эту женщину следует изолировать от общества, пока она не перезаразила пол-Москвы!

– Понял, не вопрос. Бля-бляки навещают? – ненавязчиво поинтересовался доктор.

– Что, простите? – опешил Клим.

– Черти, крысы, тараканы, прочие твари? – полюбопытствовал доктор.

– Нет… – ошеломленно сказал Клим. – А должны?

– По-разному бывает. Что с лицом?

– С лестницы упал, – вяло объяснил Клим.

– Убегали от кого-то? – поинтересовался врач.

– Откуда вы?.. – смутился Клим.

– Значит, убегали. От кого?

– Да от художников, – нервно усмехнулся Клим.

– И много их было?

– Целая толпа! – вздохнул Клим. – Чудом жив остался.

– Удивительный случай. Всякое бывало, но чтобы художники… и толпами… – задумчиво сказал доктор. – Ну что же: «Delirium tremens», придется вам проехать с нами, – вынес он свой вердикт и потер ручки.

– А это что значит? – испуганно моргнул Клим, но доктор лишь улыбнулся в ответ и кивнул санитарам.

– Это не ты, – потрясенно сказал Клим, ткнув пальцем в сторону невесты. – Где Аля?..

– Я буду тебя навещать, милый, – печально улыбнулась Мишель, помахав на прощание ручкой Климу и бригаде «Скорой психиатрической помощи». Что же делать? Больной с диагнозом, названным ласково в народе «белочка», подлежит срочной госпитализации. Клим, правда, когда понял, куда ему предстоит отправиться, ехать не хотел, сопротивлялся и орал благим матом, предостерегая всех о страшной эпидемии энцефалита, которая угрожает всем, кто имел радость пообщаться с актрисой Марией Леви, а также требовал, чтобы немедленно нашли его настоящую невесту, а эту, которая выдает себя за нее, депортировали обратно во Францию. Пришлось Клима «уговорить». Уговорили, впрочем, довольно быстро – с помощью симпатичной рубашечки с длинными, как у боярского кафтана, рукавами. Климу повезло: он оказался в руках самых настоящих профессионалов.

Глава 9

Гонец с плохими новостями

На часах было одиннадцать. На Москву опустилась ночь, звездная, по-весеннему свежая и зябкая. Под ногами хрустели подмерзшие лужицы, изо рта шел легкий пар, мерзли руки, ломило поясницу, хотелось домой.

Здесь, на набережной, было особенно зябко. Майор Зотова Елена Петровна еще раз опросила свидетеля, который обнаружил труп, подлезла под желтую ленту милицейского оцепления и, кряхтя, спустилась к воде. Не любила она трупы без документов, ох как не любила! Столько ненужной волокиты и возни. Говорят же всем: граждане, берите с собой удостоверение личности, и все без толку. Сплошная несознательность. И родственникам погибших она не любила звонить и объявлять о трагедии, поэтому при любом удобном случае перепоручала это другим. Она не боялась пропустить через сердце чужую боль, за долгое время работы в милиции стала толстокожей и научилась «ставить блокаду», иначе давно уже в Кащенко бы лечилась. Елена Петровна действовала, руководствуясь только профессиональными соображениями. Родственники, которым она лично сообщала трагические новости, на контакт шли хуже, иной раз просто ненавидели ее. По молодости лет она не понимала, в чем причина их неприязни, сильно переживала, плакала, обижалась, злилась. Все никак в толк взять не могла, чем заслужила подобное отношение – она ведь была на стороне этих людей, выполняла свою работу и старалась найти убийц. А уже много позже сообразила, что нет тут ничего противоестественного: раньше гонца с плохими вестями иной раз вообще убивали, потому что видели в нем причину своих несчастий. Чистая психология! Мир с тех пор почти не изменился. А Елене Петровне хотелось, чтобы родственники не воспринимали ее как гонца, а делились с ней информацией. Но в данном случае пока что звонить было некому. Как же она устала за этот бесконечный день!

– Ну что, Палыч? Все плохо? – спросила она у эксперта и отчаянно зевнула.

– Ты, как всегда, оптимистична, солнце мое! Поздравляю, кстати, с повышением, товарищ майор. Как тебе на новой должности бумагомарателя в прокуратуре живется? Не скучаешь по оперативке?

– С ума сошел! – искренне возмутилась Зотова. – Надоело мне, Палыч, по свидетелям бегать, я ведь не девочка уже. А теперь не жизнь у меня, а малина. Сиди себе и в носу ковыряй.

– Ага, так я тебе и поверил! Ладно, слушай тогда кратенько, – пропел судмедэксперт, полноватый суетливый мужичок с темными беспокойными глазами. – Смерть наступила примерно около недели тому назад от проникающего колото-резаного ранения в область сердца. Точнее пока сказать не могу. Судя по характеру раны, ударили сзади острым узким предметом и, похоже, знали куда бить. Четко в сердце. Она умерла мгновенно, уверен, даже вскрикнуть не успела. А после уже тело в воду скинули. Холодно, думаю, она всплыла бы еще не скоро. Но течение сейчас быстрое, вода еще не успокоилась после ледостава, вот тело волной к берегу и прибило. Молоденькая совсем. Лет двадцать пять – двадцать семь. Судя по цвету волос и глаз – европейка. Зубы в порядке. Лицо вот только…

– А что с лицом? Рыбы пообедали? – уточнила Зотова и заглянула за спину эксперту. – Ах ты, боже мой! Бедная девочка, – с сочувствием сказала она и поморщилась. Лицо убитой было обезображено, Зотова понимала, что совсем не рыбы тому виной. Но как же она надеялась именно на этот ответ!

– Не угадала, – радостно возразил Палыч. – Ей в лицо кислотой плеснули. Дубль два, голубушка.

– Не пугай меня, Палыч! Может, совпадение? Может, просто пытались обезобразить труп, чтобы ее опознать невозможно было? – заохала Елена Петровна и обернулась к криминалисту, который топтался неподалеку: – Что там с пальчиками, Володь?

– Пальчики в порядке, если можно так сказать, – ответил за криминалиста Палыч. – Все сходится. Лицо сожгли кислотой, и удар точно в сердце, как и у прошлой жертвы. И что еще наводит на грустную мысль: эта девочка тоже из творческой среды. На правой руке мозоли на фалангах, и большой палец имеет небольшую характерную деформацию.

– Характерную для кого? – спросила Зотова.

– Для скрипачей, – уточнил эксперт.

– Стоп! Вот только этого мне и не хватало для полного счастья! Ну, ребята, порадовали вы меня. Спасибо большое! Пальчики нужно сверить с дактилокартой без вести пропавшей хорватки Иваны Брегович.

– Думаете, она? – подошел ближе Владимир.

– Проверим. Но сдается мне, что она. Кольцо, серьги и нательный крестик надо бы тоже скоренько с описанием в картотеке сравнить.

– Вот, значит, как закончила свою жизнь талантливая хорватская скрипачка, приехавшая в Москву на гастроли! Всплыла в Москве-реке спустя две с половиной недели после своего исчезновения, – скорбно изрек Владимир.

– Меня другой вопрос интересует. Где она плавала до того, как в Москве-реке оказалась? И потом, Брегович не на гастроли в Москву приехала, а просто на экскурсию – она, помимо скрипки, всерьез увлекалась фотографией. Фээсбэшники, когда версию ее исчезновения прорабатывали, предположили, что она случайно сфотографировала того, кого совсем не следовало. Но вижу, что дело иначе обстояло. Девочка сама попала в не тот объектив. Чует мое сердце, будут еще жертвы. Эх, а я так мечтала, так мечтала, – тяжко вздохнула Елена Петровна. – Умаялась я что-то сегодня. Подводим итоги. Определенно, убийца балерины Нонны Раевской и этой скрипачки – один человек. Какое-то время держит жертвы у себя, а после убивает, уродует лица и избавляется от трупов. Зачем он их уродует – не ясно. Если бы он хотел, чтобы трупы не опознали, сжег бы и пальцы. Украшения бы тоже снял. Значит, мотив у преступника иной, тут скорее психическое отклонение, навязчивая идея. Дерьмо какое-то, и мне придется в нем копаться! Чуть не забыла, сегодня на моей шее повисла еще одна служительница искусства – актриса Мария Леви, черт бы ее побрал! Нет, так жить нельзя.

– Вы о чем, Леночка Петровна? – спросил криминалист.

– О своем, о девичьем, – кокетливо пропела Зотова. Ей нравилось, когда ее так называют сослуживцы. Она сразу чувствовала себя моложе, веселела и на минуту забывала о своих болячках. – А что это у нее в волосах такое зеленое? – склонившись над трупом, заинтересовалась Зотова. – Водоросли?

– На масляную краску похоже, – сообщил криминалист. – Может, ее на стройке где держали? На рукаве свитера тоже небольшое пятнышко. После экспертизы точнее скажу, – отмахнулся Владимир, в данную минуту его интересовала совсем другая тема. – Мария Леви… это актриса, жена политика Виктора Староверцева? А что с ней? Неужели померла?

– Типун тебе на язык! Муж у нее умер, к счастью, ничего криминального. Но она к прокурору явилась и написала заявление, – ответила Елена Петровна. – Требует врачей за халатность привлечь, которые муженька лечили. Дело бесперспективное, ты же знаешь, каково с медициной связываться, но прокурор пошел ей навстречу. Никак в толк не возьму, зачем ей это понадобилось? Шумиха сейчас поднимется! Общалась я сегодня с ней, та еще штучка. Не верю, что она так уж горем убита. Денег хочет или дополнительной рекламы для собственной персоны. Хотя шут ее знает, перспективное дело, не перспективное… Может, и отсудит себе у клиники что-нибудь в качестве морального ущерба! На стройке, говоришь, держали? Возможно… – задумалась Зотова.

– Дохлый номер, ничего Леви не отсудит, – вмешался судмедэксперт, не обратив внимания на замечание Зотовой. – С таким диагнозом человеку летальный исход обеспечен.

– Откуда ты знаешь про диагноз? – удивилась Зотова. – Даже я еще результат вскрытия не получила. Обещали завтра прислать.

– Так по радио уже передали, – усмехнулся Палыч. – Сочувствую тебе, Лена. Увязнешь ты в этом деле по самые уши.

– Спасибо, мил-человек, утешил, – театрально отвесила поклон Зотова. – Давай рассказывай, Палыч. Что меня ждет?

– Знаешь, есть такая симпатичная амеба с удивительно красивым именем Неглерия. Живет она в воде. Так вот, если патогенный вид этой симпатяги вместе с водой случайно попадает на слизистую оболочку носа, то можно заказывать себе гроб и белые тапочки. Амебы шустро внедряются в слизистую, затем по кровеносным сосудам проникают в мозг и начинают там усиленно размножаться. Нравится им там, тепло и уютно. В мозгах то бишь. И все, каюк. Так вот, у твоего политика такая хрень в башке завелась. В результате имеем то, что имеем – амебный энцефалит.

– Ни фига себе! – влез в разговор Владимир. – Где же он, родимый, такой мурней заразился?

– Вопрос, конечно, интересный, – задумчиво сказал судмедэксперт и обратился к Зотовой: – Лен, советую тебе над этим как следует подумать. Патогенный вид этих амеб живет и размножается в тропических теплых водах. Есть данные, что и в нашей умеренной зоне, после того как появилось тепловое загрязнение, амебным энцефалитом можно заразиться в местах сброса нагретой воды из охладительных систем электростанций. Опасность могут представлять также непроточные неглубокие водоемы, маленькие прудики, когда вода там прогревается до двадцати – двадцати пяти градусов.

– Е-мое, ужасы какие вы рассказываете, – скривился криминалист. – А я летом на даче карасей ловлю и в такой луже купаюсь регулярно.

– Считай, что тебе повезло, – подколол его судмедэксперт. – Но сейчас весна, во-первых. Во-вторых, вы себе можете представить Виктора Староверцева, который принимает водные процедуры в сточных водах электростанций? Так что если он не был в тропиках, то… Вот над этим и подумай, Лена.

– Не хочу, – чуть не плача, сказала Зотова. – Не дай бог! Не хватало мне еще убийства политика на мою седую голову! Довольно этой скрипачки и балерины в придачу. Все, я ничего не слышала, ты мне ничего не говорил. Быстренько закрою дело о халатности врачей – и меня больше ничего не интересует. А дальше пускай санэпидемстанция и Министерство здравоохранения этим занимаются. Это их проблемы.

– А в бассейне эту дрянь можно подхватить? – спросил Владимир и задумался. – Где-то я об этой гадости уже слышал. И совсем недавно, кстати.

– Если бассейн эксплуатируют без должной санитарной обработки, то вполне, – сообщил эксперт.

– Ужас! Кошмар! – запричитал криминалист. – Мне дурно. Голова болит и тошнит!

– Ты что, посещаешь бассейны? – с усмешкой спросила Зотова.

– Нет, но голова все равно болит, – заявил криминалист.

– Пить надо меньше, – хохотнул судмедэксперт. – Ладно, не грузись, Владимир. У нас в России не было еще ни одного случая заражения этой дрянью в бассейне, – успокоил криминалиста Палыч.

– Какая же ты сволочь все-таки, Палыч, – буркнула Зотова. – Взял и усугубил мое плохое настроение. Так где, ты говоришь, полную подробную информацию об этой Иглесиаси можно получить?

– Неглерии, – захохотал эксперт. – А Иглесиас – это тот, который Хулио!

– Не ругайся, – улыбнулась Елена Петровна. – Погоди-ка, дай запишу название этой, как ее, Хулии, – закряхтела Зотова, сунула папку с протоколами под мышку и попыталась отыскать блокнот в своей объемной сумке. Она вытащила блокнот, приготовилась записывать и переспросила: – Как ты говоришь – Негелерии?

– Нег-ле-рии, – вознес глаза к небу Палыч.

Елена Петровна старательно вывела название страшной амебы и от напряжения даже высунула язык.

– Слушайте, а я вот сейчас вспомнил! – вдруг заорал Владимир.

– Надеюсь, что-нибудь хорошее? – вздрогнув от неожиданности, спросила Зотова.

– Сегодня моя жена ревела с утра, – возбужденно сообщил криминалист.

– Бедняжка, ты ее совсем достал, я смотрю, – ехидно поддел Палыч.

– Она от Рутгера Ольсена фанатеет по-страшному, это актер есть такой известный, датчанин. Так вот, сегодня он коньки отбросил!

– Сочувствую, – сухо сказала Зотова.

– Леночка Петровна, ну вы дослушайте сначала до конца, а после комментировать будете, – обиженно проворчал Владимир. – Ольсен тоже, как и Староверцев, умер от амебного энцефалита! Все думал, где я этот диагноз уже слышал?

– Где? – спросила Зотова.

– Говорю же – от жены, – уточнил Владимир. – Она про него в Интернете прочитала.

– Где умер этот датчанин? – терпеливо переспросила Елена Петровна.

– В Дании, – сообщил криминалист.

– Вот и славно, пускай они в своей Дании от чего хотят, от того и умирают, – с облегчением вздохнула Елена Петровна.

– Рано радуетесь, Леночка Петровна, потому что Рутгер Ольсен был партнером Марии Леви в последнем фильме Варламова. Недавно в Париже прошла премьера! – торжественно произнес Владимир.

– Хочу в отпуск, покурить и… ненавижу Варламова, – хмуро заявила Елена Петровна, раздраженно сунув блокнот обратно в сумку. – По этому делу можешь сказать что-нибудь по существу? – после минутной паузы спросила она, продолжая злиться на криминалиста, словно он был виновен во всех ее несчастьях.

– А что тут скажешь-то – маньяк! – развел руками Владимир. – Ни следов, ни орудия преступления. Материал для исследования я взял, водичку с трех уровней собрал, пальчики снял, снимки сделал, а все остальное от Палыча зависит. Когда он мне сообщит точно, сколько она в воде пробыла, тогда по скорости течения можно будет сделать приблизительные выводы о месте утопления. Может, еще что интересное скажу после экспертизы. Кстати, мне фильмы Варламова тоже не очень. Мутные какие-то…

– Фильмы гениальные, – недовольно возразила Зотова. – Дело о врачах я все равно закрою. О Варламове больше ничего не хочу знать. Все!

Глава 10

Пальто от покойницы

«Прости меня. Я люблю только тебя одну. У меня с той француженкой ничего не было. Клянусь! Это была всего лишь игра. Ввязался сдуру благодаря Варламову… Ввязался сдуру… Это была всего лишь игра… Всего лишь игра… Игра»…

Мишель наполнила ванную горячей водой и ароматной пеной, скинула халат Алевтины, легла в воду и закрыла глаза.

– Что же, поиграем, дорогая моя тетушка, – зло сказала Мишель.

Теперь ей окончательно все стало ясно. Заботливая тетушка Лиза решила ее перехитрить! А она-то все никак в толк взять не могла – почему тетка вдруг так резко переменилась, перестала возражать против поездки и благословила ее перед отлетом? Мадам де Туа попросту сговорилась с Варламовым и попросила режиссера помочь сделать так, чтобы Мишель никогда не встретилась в Москве со своим возлюбленным. Роль возлюбленного исполнил жених Алевтины, который упорно изображал из себя тупицу, чтобы она разочаровалась в своем Пикассо и как можно быстрее вернулась обратно в Париж. Вот, оказывается, в чем было дело! Как мило! Как раз в духе мадам де Туа – взять и в очередной раз влезть в ее личную жизнь. Сколько раз Мишель пыталась вырваться из-под ее опостылевшей опеки, но тетушка упорно давила на нее властной рукой и пыталась ею манипулировать. Довольно, надоело! Она не марионетка, а живой человек. А ведь у тетки почти получилось! Если бы не Алевтина, Мишель сейчас подлетала бы к Парижу в глубокой уверенности, что Пикассо – это пройденный этап в ее биографии. А после слезно уговаривала бы тетушку ее простить за очередную глупость. Варламов, гениальный режиссер, оригинал, человек-загадка – неплохого помощника выбрала себе тетка, чтобы добиться своего! У них почти получилось, почти… Если бы не Алевтина. Значит, Аля была не в курсе этой грязной аферы. Клим и Варламов ее не посвятили, поэтому встреча с женихом на вернисаже для Али стала самой настоящей неожиданностью. Любопытно, сколько Климу заплатили за эту гнусность? Наверное, неплохо, раз он, очень обеспеченный человек, согласился на такое. Впрочем, неважно. Коли так, пускай какое-то время он побудет настоящим идиотом и примет пару уколов в зад, злорадно подумала Мишель. Но как же теперь ей самой быть, что делать? Радует, что хотя бы жить есть где. Вполне пристойная квартирка, не то что на Котельнической – с тараканами. Нет, все же справедливо она поступила, что отослала женишка Алевтины на вынужденное лечение. Так ему, паршивцу! Клима ей было совсем не жаль, но как понимать поступок Алевтины? Ясно, что подруга вспылила сгоряча, несомненно, вскоре она остынет и объявится! Обязательно объявится. Не тот она человек, чтобы совершать подобные действия. Хотя, в сущности, что Мишель знала о девушке? Только то, что Алевтина – прекрасная актриса и выросла в малообеспеченной неполной семье. А если она не объявится, в самом деле – взяла и улетела в Париж по паспорту Мишель? Решила поиграть в миллионершу и пожить, как аристократка? Не пора ли, пока не поздно, заблокировать кредитные карточки? Хотя и без денег возможно прожить, и весьма неплохо, у Мишель по всей Европе – безлимитный кредит, стоит лишь упомянуть свое имя, и все блага жизни сыплются к ногам как из рога изобилия. Глупости! Мишель разозлилась сама на себя. Алевтина просто обижается, ни к чему ей это все – она вполне обеспечена, и довольно скоро благодаря Варламову ее имя тоже будет у всех на слуху в Европе. Пускай остынет. Завтра Мишель позвонит Але, еще раз все объяснит и получит свои документы обратно.

Мишель взяла с полочки шампунь и намылила волосы. Ей нравился приятный тонкий аромат персика, но это был не ее запах, она предпочитала шампуни с ароматом цитруса, чайного дерева или миндаля. Гель для душа тоже оказался фруктовым, слишком сладким и навязчивым. А если Алевтина всерьез улетела в Европу по ее паспорту и сама Мишель не сможет доказать, что она – настоящая Мишель Ланж? На мгновение у нее закружилась голова, влажная кожа покрылась мурашками. Показалось, что сейчас она навсегда смоет свой природный запах и станет другой женщиной. Она станет Алей! Навсегда. Чужой шампунь, чужая ванна, чужой халат, чужие документы, чужая жизнь… Мишель стало страшно. Она окунулась в ванну с головой, вынырнула. С волос текла мыльная вода на лицо, на губах остался горьковатый привкус шампуня, защипало глаза. Какая дурь лезет в голову! Это же глупо, глупо, глупо… Мишель ополоснула лицо, разогнала ладонями пену и посмотрела на свое отражение. В дрожащей от волнения воде лицо было похоже на авангардную картину. Но это было ее лицо.

Вспомнились выставка и экспозиция «Зеленый апофигей». Картины были написаны хорошо, и Мишель стало жаль, что их написал не ее Пикассо. А если он? Если это были его картины и жених Алевтины просто выдал их за свои? Но куда в этом случае подевался сам Пикассо? Что, если от него попросту избавились? Заманили куда-нибудь и убили?! Мишель зажмурилась и снова опустилась в ванну с головой, вынырнула, закашлялась, нахлебавшись воды. Нет, исключено, тетушка Лиза и Варламов не стали бы совершать наказуемые законом вещи. Зачем, если можно было просто залезть в компьютер Мишель и скинуть Пикассо информацию о том, что Мишель не прилетит вовсе или прилетит, но другим рейсом? Да, именно так все и было. Что же Пикассо подумал, когда не нашел ее в аэропорту? Решил, что она его обманула? Неважно, все можно легко уладить. Решено, в Париж теперь она не вернется, назло тетке, во всяком случае, до тех пор, пока не увидится со своим Пикассо. Завтра же свяжется с ним по Интернету и договорится о встрече. Или нет, к чему ждать до завтра?

Мишель выскользнула из ванной, наскоро вытерлась полотенцем, набросила халатик и кинулась в кабинет, молясь про себя, чтобы вход в компьютер не содержал код. От волнения ее знобило. К счастью, войти в Сеть удалось без проблем. Мишель проверила личный почтовый ящик. Новых писем от Пикассо не приходило, но вся переписка осталась нетронутой, вероятно, тетушка решила оставить все как есть, чтобы не вызвать у племянницы никаких подозрений. Мишель торопливо написала письмо и отправила его на электронный адрес своего друга. Очень скоро письмо вернулось с сообщением, что такого адреса в Сети нет. Ничего не понимая, она повторила попытку, и опять безуспешно – письмо вернулось. На форуме ее сайта пользователь Пикассо тоже больше не числился, и все попытки связаться с ним через личные сообщения потерпели фиаско. Пикассо исчез, растворился, порвал с ней все контакты.

Мишель выключила компьютер. Пошатываясь, доплелась до дивана в гостиной и упала на подушки. Плакать, думать, анализировать у нее больше не было сил, нужно было поспать, хоть немного, чтобы на свежую голову все заново обдумать, взвесить и понять, как ей поступать дальше. Сон не шел. Так бывало не раз. Проклятая бессонница мучила ее с восемнадцати лет на фоне нервных потрясений или перевозбуждения. Невыносимое состояние, когда дико хочется спать, но невозможно уснуть и отключить мозги. И мысли лезут в голову нехорошие, все больше о смерти, и вздрагиваешь от каждого шороха, и сердце стучит в груди как сумасшедшее, а к утру все болит, голова ничего не соображает, накатывают безысходность и тоска, жить не хочется. Ей нужно снотворное, срочно, немедленно!

Снотворное нашлось в коробке с лекарствами на кухне. Она запила таблетку водой и вновь вернулась в гостиную. Очень скоро тело налилось свинцом, голова приятно закружилась, веки отяжелели, яркими вспышками стремительно промелькнули в памяти события сегодняшнего сумасшедшего дня, и она провалилась в сон.

Она проснулась после полудня, уставшая, разбитая, с ощущением, словно и не спала вовсе. В воздухе витал еле уловимый неприятный запах. Мишель поморщилась, распахнула окно и вновь вернулась на диван. В утреннем свете комната казалась незнакомой и какой-то другой. Что-то переменилось, как будто, пока она спала, кто-то побывал в квартире. Возможно, ночью заходила Алевтина? Заехала за вещами, тихо собрала их и опять уехала? Или не уехала? Мишель бросилась в спальню. Комната была пуста, но вчера она переодевалась здесь и видела, что постель разобрана, а сейчас – аккуратно застелена. Вещи, которые она вчера сняла и бросила как попало, теперь висели рядом с кроватью на стуле. Значит, в квартире кто-то был, пока она спала! Неужели Аля? А она все на свете проспала! Мишель взволнованно походила по комнате и, превозмогая неловкость, распахнула шкаф. Все вешалки и полки были заняты мужскими и женскими вещами, но понять, взяла ли что-то с собой Алевтина или нет, Мишель не могла.

Мишель еще раз осмотрелась и предположила, что у Алевтины с Климом могла быть горничная. Наверняка у горничной имелся ключ. Она вошла, прибрала квартиру и ушла. Но почему тогда на кухне все осталось как есть? В раковине появилась грязная чашка, а вчера ее не было. Сахарница на столе. Горничная выпила чаю, но не вымыла за собой чашку? Старалась не шуметь? Ерунда какая-то!

Пора звонить Алевтине, решила Мишель, ждать ее звонка глупо. Глупым теперь казалось все – и застеленная кровать, и дурная горничная, и поездка в Москву. Она поискала сотовый, вспомнила, что вчера оставила его в кабинете, и направилась туда. Дверь в кабинет открылась лишь на треть, словно кто-то подпирал ее изнутри, и в нос ударил неприятный тошнотворный запах.

– Аля… – тихо позвала Мишель, отпустила ручку… дверь плавно закрылась, сердце в груди гулко стукнуло. – Аля, – еще раз позвала девушка, но в кабинете стояла тишина. – Кто тут? – хрипло спросила Мишель.

Ответа не последовало. В кабинете зазвонил сотовый Алевтины – звонок пронзил тишину, и сердце Мишель снова гулко стукнуло. Стало тихо. На мгновение. Зазвонил телефон в гостиной. Он звонил и звонил, а Мишель все стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на закрытую дверь. Страх парализовал ее, страшно было даже дышать. Телефон в гостиной на миг умолк и ожил вновь спустя минуту. Мишель глубоко вдохнула и, не отрывая взгляда от двери в кабинет, вернулась в комнату и взяла трубку.

– Алевтина! Алевтина Ивановна, это Мамонов! – проорали на том конце. – Так как? Решились, надеюсь?!

– Простите? – откашлялась Мишель.

– Нет, это вы меня простите! – снова проорал мужик, и от крика у Мишель зазвенело в ушах. – Наверное, побеспокоил! Извиняюсь. Никак приболели? Звоню, звоню, а вы трубку не берете, и голос у вас какой-то сиплый.

– Немного простудилась, – вновь откашлялась Мишель.

– Весна, матушка. Погоды нынче стоят смурные, авитаминоз опять же, – громогласно заржали на том конце. – Ну чего? Роль-то словно для вас написана, – в трубке повисла тишина, прерывающаяся кряхтением и сопением. Мишель молчала. – Ответ бы надо сейчас получить, – поторопил ее мужик. – Уйдет роль. У меня несколько актрис ее выклянчивают. Проходу не дают. Замумукался я уже, как мумрик.

– Мумрик? – удивленно переспросила Мишель. В ответ собеседник снова громогласно заржал. – Хорошо, я согласна, – отчеканила она, с трудом понимая, что же она делает.

– Во! Другой разговор. Завтра к девяти приезжайте. Ждем-с.

– Куда? – спросила Мишель.

– Ты, мать, часом не головой ли простудилась? На «Мосфильм», куда же еще! – возмутился мужик по фамилии Мамонов и от эмоций даже перешел на «ты».

– Ах да, конечно, благодарю. А… – Мишель хотела еще что-то спросить, но Мамонов уже отсоединился.

Она положила трубку.

– Я – подруга Алевтины. Если вы сейчас же не выйдете из кабинета, я звоню в полицию! – крикнула девушка, теряя самообладание. – Слышите!

В кабинете по-прежнему стояла тишина. Она на цыпочках подошла к двери, прислушалась и с силой толкнула дверь плечом – на полу, облокотившись спиной о дверь, полулежала незнакомая женщина в кружевном переднике и желтых резиновых перчатках и смотрела на Мишель стеклянными пустыми глазами – она была мертва. Мертва отвратительно и ужасно. Лицо обезобразила гримаса смерти… Комната закружилась. Стало душно и мутно. Холодная волна ужаса пробежала по позвоночнику. Она спала в одной квартире с трупом! Труп лежал в кабинете, пока Мишель бродила по квартире. Труп находился рядом, пока она переодевалась в спальне. И запах, невыносимый запах смерти витал все это время в воздухе…

Мишель попятилась, вылетела из кабинета, забегала по комнатам, как слепая, спотыкаясь о мебель. Страх – он был везде: под диваном, под креслами, за телевизором, в углах и шкафах. Воздух загустел, квартира сузилась до размеров спичечного коробка, стало тесно, страх давил со всех сторон, мешал дышать и думать. Мишель распахнула окно в комнате. От сквозняка с шумом захлопнулась дверь в кабинет. Сердце оборвалось и провалилось куда-то в желудок, дыхание остановилось. Мишель жадно схватила воздух ртом, пронзительно закричала и бросилась в прихожую.

Она опомнилась на улице, рядом с яркой витриной какого-то магазина, и озадаченно оглядела себя. На ногах – чужие спортивные тапочки, белые, в руках оранжевая сумка и поношенное драповое пальто, пропахшее лекарством и еще чем-то неприятным, несвежим, сальным. Мишель брезгливо повертела пальто и с ужасом отбросила от себя, словно обожгла ладони. Эта вещь не могла принадлежать Алевтине или Климу, значит, она принадлежала трупу – вернее, женщине, которая в данную минуту лежала мертвой в кабинете. Женщина лежала в кабинете, а ее пальто – в луже на тротуаре. Подобное положение вещей казалось ужасным: пальто мертвой женщины в весенней луже. Мишель подняла его и стряхнула воду. Из уважения к умершей женщине. На улице тем временем в короткой юбочке и легком топе ей стало прохладно. Мишель глубоко вздохнула, надела пальто и словно утонула в нем. Оно оказалось ей велико размеров на пять, но, к счастью, не промокло насквозь, ей стало заметно теплее. В кармане что-то звякнуло. Несколько монеток и узкая алюминиевая коробочка с незнакомым лекарством: валидол. Вероятно, женщина умерла от сердечного приступа, потому что как раз этой маленькой коробочки у нее под рукой не оказалось. Царствие ей небесное, про себя произнесла Мишель и, деловито подвернув рукава и поправив воротничок, повернулась к витрине. Оценив свой внешний вид, мадемуазель Ланж пришла к выводу, что теперь знает наверняка смысл загадочного слова «мумрик». И этот самый мумрик, который в данную минуту таращился на нее из витрины магазина, совершенно замумукался, потому что, прилетев в Москву, определенно лоханулся и обалдел. И теперь мумрику следовало немедленно что-то придумать, пока не отыщется Аля, потому что в квартиру с трупом мумрик возвращаться был не намерен, а звонить в полицию боялся.

Из магазина вышел мужик в темной униформе с рябым лицом, судя по внешнему виду – охранник.

– Что встала?! Пошла отсюда! Не фига мне тут клиентов отпугивать. – Мишель не сразу поняла, что обращается он именно к ней, а когда поняла, временно онемела от подобной неслыханной наглости. Никто и никогда не смел разговаривать с ней подобным образом.

– Галантерейное обхождение, черт возьми, у вас тут, я погляжу! – гордо вскинув голову, Мишель окинула суровым взглядом охранника. – Не по чину берешь, наглец! А ну, хозяина зови немедля! И не искушай меня без нужды! – рявкнула Мишель, с удивлением отметив, что из нее вдруг полезли цитаты из Салтыкова-Щедрина, Гоголя и других русских классиков. На этот раз от неслыханной наглости онемел охранник, когда понял, что обращаются именно к нему. Правда, ненадолго.

– Да кто ты такая, чтобы мне тут указывать? – «отмер» он и стал надвигаться на нее. Выражение его лица Мишель не понравилось.

– Я – мумрик! – прорычала девушка и как-то нехорошо усмехнулась. Можно было, конечно, продолжать выступать за свои права и отстаивать гражданскую позицию, но…

– Мумрик? – оторопел охранник, остановился и почему-то отступил на пару шагов назад.

– Да, – кивнула мадемуазель Ланж, развернулась и пошла прочь. Мишель уже скрылась из виду, а охранник все стоял и ошарашенно смотрел девушке вслед.

Из дверей магазина выплыла сонная продавщица с мелкой «химией», с сигаретой в зубах и кокетливо толкнула охранника в плечо кулаком, требуя внимания и зажигалки. Охранник машинально достал свой «Крикет», зажег и сунул под нос женщине. Она прикурила, выдула дым и туманно посмотрела на мужчину.

– Федь, как ты ее отфутболил грамотно, – похвалила она. – Шляются тут, понимаешь, непонятно кто.

– Она – мумрик, – глядя куда-то вдаль, задумчиво сказал Федя.

– Да что ты говоришь, надо же! Никогда бы не подумала, – озадаченно покачала кучерявой головой продавщица и тоже задумчиво посмотрела куда-то вдаль.

* * *

Мишель завернула в ближайший дворик, уселась на лавку и решила произвести ревизию кошелька Алевтины, чтобы выяснить свои финансовые возможности. Вчера в такси она расплатилась своими деньгами, которые остались в кармане, а в кошелек так и не заглянула: было неловко и неприятно, но сейчас другого выхода у нее просто не было. В кошельке нашелся календарик на 2005 год, проездной, медицинская страховка, какие-то жалкие двести долларов и две сомнительные бумажки достоинством в тысячу и пятьсот рублей. Мишель было опечалилась, но тут наткнулась на кредитную карточку и радостно пропела французский гимн. Теперь она могла легко снять гостиницу по паспорту Алевтины, расплатиться кредиткой и жить в свое удовольствие, пока девушка не вернется. Теперь она могла делать все, что душе угодно, например, купить себе новый сотовый телефон, потому что телефон Алевтины остался в кабинете, приобрести приличную одежду, перекусить и подумать, как ей отыскать Пикассо. Полная радужных надежд, Мишель покинула тихий дворик и вышла на оживленную улицу. «Нет положения, из которого невозможно было бы найти выход», – счастливо подумала она, пытаясь затолкать пальто в урну рядом с магазинчиком модной одежды. Через час Мишель вышла из магазина, осторожно огляделась по сторонам, выдернула из урны пальто, нацепила на себя и уныло поплелась по улице, хмуро читая вывески на зданиях и пытаясь отыскать какой-нибудь банк, где можно было бы разменять валюту. В руке она держала пакет с париком из длинных вьющихся каштановых волос – это было единственное, на что ей хватило денег. Вернее, правдой это было только отчасти – кредитка Алевтины имела почти нулевой баланс, но безналичных денег хватило бы на простенькую куртку или свитер. Хватило бы, но когда ее в магазине поставили перед выбором, она растерялась и почему-то купила парик. Зачем ей парик? Ну зачем, спрашивается, ей парик?! И где можно обменять доллары?

Она поравнялась с остановкой. Подошел трамвай. Мишель вдруг подхватили неожиданно взбесившиеся российские граждане и внесли ее в двери. Собственно, она не собиралась никуда ехать, но на ее робкие попытки возразить никто почему-то не отреагировал. Двери закрылись. Трамвай тронулся. Она оказалась зажата на задней площадке в углу.

– Кто пакет с мочалкой потерял? – строго поинтересовались из плотной толпы. – Мочалка чья, спрашиваю? – повторили вопрос.

– А как она выглядит? – лениво поинтересовался один из пассажиров, невысокий мужичонка в белой панамке и сером двубортном пиджаке.

– А тебе-то что? – возмутилась женщина с пышным бюстом и авоськой в руках.

– Как – что? Может, это моя мочалка, – в ответ возмутился мужик.

– Как же, поверили мы тебе, – ядовито заметила женщина. – Ишь, умник нашелся!

– А что вы обзываетесь? – пошел в наступление пассажир. – Я, может, в бани еду, Сандуновские.

– Так ты на этом трамвае до Сандунов не доедешь, парень, – обеспокоенно заявил сухощавый старичок, болтающийся на поручне, как осенний лист на ветру.

– Енто да, – авторитетно подтвердила радостная из себя старушка в платочке, которой посчастливилось занять свободное местечко. – Тебе, милок, в другую сторону надоть. А лучше ехай на метре.

– Да при чем тут, мамаша, Сандуны? – вспыхнул мужик. – И вовсе я не в Сандуны еду!

– Что ж тода голову людям морочишь? – осерчала старушка и треснула мужика по коленке сумкой. Пассажиры оживились и приготовились к скандалу – мужик покраснел, как помидор, насупился, но промолчал. Пассажиры разочарованно вздохнули.

– Последний раз спрашиваю: кто мочалку потерял? – строго поинтересовались из толпы.

– Что вы пристали со своей мочалкой! – раздраженно воскликнула дамочка с хвостиком на макушке.

– Так не моя она! – возмутились из толпы.

– А чья? Да, чья? Действительно, чья? – не на шутку встревожились граждане.

– Мочалка – вот этой мочалки, – хмыкнул молодой крепкий парень в бейсболке и ткнул пальцем в Мишель.

– Точно, ее, – подтвердил один из пассажиров со скользким лицом, – она с этим пакетом на остановке стояла. Что же вы, гражданочка, в несознанку ушли? Нехорошо.

Граждане в трамвае, как по команде, обернулись к Мишель и с возмущением и укором уставились на девушку. Мишель, которая тихо хихикала, наблюдая за происходящим, замерла и растерянно захлопала глазами. Над головами проплыл пакет с ее париком и был торжественно всунут ей в руки. Пассажиры напряженно наблюдали за ее реакцией и чего-то ждали. Мишель достала парик из пакета, водрузила себе на голову и мило улыбнулась.

– Извините, пожалуйста. Не подскажете, как мне до районной психиатрической больницы добраться? – ласково спросила она, и граждане в трамвае тут же потеряли к ней интерес и с увлечением погрузились в чтение книг и газет. Мишель пожала плечами и направилась к выходу. Пассажиры мигом расступились, поприжались к стеночкам и дипломатично пропустили ее к дверям.

Она выпорхнула на свежий воздух и вдохнула полной грудью. На улице было гораздо лучше, чем в душном, провонявшем потом трамвае, но в целом поездка ей понравилась. Познавательная получилась поездка! Теперь она знала, как пахнет большинство простых москвичей, не имеющих личного автотранспорта. Впрочем, сейчас она и сама пахла не лучше, и совсем не потому, что не имела личного автотранспорта. Случилась еще одна неприятность – в трамвае она ухитрилась порвать чулок. Белым спортивным тапочкам тоже не посчастливилось: по меньшей мере, человек пять вытерли о них ноги.

Мишель плотнее завернулась в пальто и огляделась. Оказалось, вышла она на удивление удачно: рядом с остановкой располагался салон сотовой связи и пункт обмена валют. Разменяв доллары, она приобрела в целях экономии недорогой контракт и примитивный «стыдный» телефон, но вышла на улицу несколько озадаченной. Почему за контракт и телефон, которые стоили всего 230 каких-то мистических условных единиц, с нее потребовали шесть тысяч шестьсот сорок семь рублей, она понять так и не смогла. В результате непредвиденных трат ее бюджет теперь ровнялся шестистам тридцати трем рублям. Можно ли снять гостиницу на эти средства, Мишель себе не представляла и очень надеялась, что у нее получится дозвониться до Алевтины раньше, чем вопрос о проживании станет для нее насущной необходимостью.

«Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее», – сообщил ей механический женский голос, когда Мишель набрала свой номер мобильного. Она упрямо набрала номер еще раз. «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее», – повторил все тот же голос.

– Каналья! – закричала Мишель и зашвырнула телефон в кусты.

– Ты че, дура? – из кустов показалась красная удивленная физиономия бомжеватого мужика. В одной руке он держал ее сотовый, другой – потирал макушку.

– Да! Где тут у вас районный сумасшедший дом? – зло спросила Мишель. Шутка в трамвае оказалась актуальной – ей и впрямь нужно было в клинику для душевнобольных.

– Да на, забери. Что расшумелась-то, – фыркнул красномордый, доскакал до нее бодрой трусцой, сунул телефон в ее руку и так же бодро ускакал обратно в кусты.

«Либо я сошла с ума, либо все вокруг сумасшедшие», – решила мадемуазель Ланж и поправила съехавший набок парик. Идиотскую обновку снимать не хотелось, погода испортилась, похолодало, ветер пронимал до костей, а в парике было намного теплее и уши не мерзли. Захотелось есть.

Она подошла к небольшому стеклянному магазинчику с фруктами, оценила ассортимент и попросила продавщицу взвесить килограмм апельсинов.

– О! Анекдот про апельсины хочешь расскажу? – набирая в пакет цитрусовые, радостно предложила продавщица. «Не хочу», – хотела сказать Мишель, но продавщица уже начала: – Приходит, значит, Чебурашка в магазин и спрашивает у продавца: «У вас писины есть?» – продавщица хохотнула и продолжила: – А тот, типа, морду скукожил, в смысле, продавец, и говорит – неа. Чебурашка, значит, ушел. А потом опять пришел и спрашивает: «А у вас писины есть?» Тот – неа. Чебурашка, короче, опять ушел и вернулся. И ходил так, и ходил. Ваще, короче, достал. И продавец офигел и говорит: вернешься, типа, гвоздями прибью. И тут, прикинь, Чебурашка опять пришел!

– И продавец его прибил, – раздраженно закончила за продавщицу Мишель.

– Неа: чебурашка сначала спросил, есть ли у продавца гвозди. Прикинь! – заржала продавщица.

– Я тоже хочу спросить, есть ли у вас гвозди?! – рявкнула Мишель.

– Неа. А зачем? – удивленно моргнула продавщица.

– Тогда будьте любезны, взвесьте мне наконец мои апельсины, – потребовала Мишель.

– 33 рубля, – обиженно буркнула продавщица, забрала деньги и бросила пакет с апельсинами в лицо Мишель.

Мишель вернулась к кустам, достала из пакета апельсин и, поддавшись неясному порыву, прижала его к щеке. Фрукт был прохладный, гладкий, круглый и совершенный. Нежный аромат успокаивал. Она стояла, прижимала к щеке апельсин и видела себя со стороны. В кучерявом парике, рваном чулке, чужих тапочках, в пальто от покойницы и с апельсином. Мир вокруг, похожий на сюр с чередой нелепых событий и персонажей, всосал ее в себя. Судя по тому, что совершенно никто не обращал на нее внимания, в этот мир она вписывалась гармонично. Есть захотелось сильнее. Легко расправившись с красивым и совершенным апельсином, она вытерла руки о пальто и крикнула в кусты:

– Эй, милейший, я ведь серьезно спрашивала! Будьте любезны, подскажите, как мне добраться до психиатрической больницы номер один?

– Один, один, совсем один, – печально пропели ей из кустов.

– Идиот! – в ответ пропела Мишель.

– Кто бы говорил! – с усмешкой отозвались из кустов.

– До свиданья, – вежливо простилась она – дальнейшая дискуссия была бесполезна.

– До скорой встречи, Алиса, – шутливо ответили ей из кустов.

Мишель на секунду замерла. Все верно, сейчас она была Алисой, маленькой Алисой, которая попала в другой мир и потерялась. Она грустно улыбнулась и вышла к дороге, чтобы остановить такси: нужно же ей было как-то добраться до этой злосчастной психиатрической больницы, местоположение которой никто не желал ей сообщать, и порадовать Клима замечательной новостью, что в его квартире теперь проживает не только он, но еще и труп неизвестной женщины. И потом, жених Алевтины хоть и находился на вынужденном лечении в психиатрической клинике, но был пока единственным нормальным человеком из всех, с кем ей посчастливилось пообщаться в Москве. Даже Алевтина – и та сошла с ума. Иначе как еще можно трактовать ее поступок?

Очень скоро за двести рублей ее согласились доставить по нужному адресу, но в больнице ее ждало еще одно разочарование. К Климу ее не пустили. Она вышла на улицу, покачивая пакетом с цитрусовыми. В кошельке осталось четыреста рублей, и было очевидно, что за эти деньги снять гостиницу не получится. Положение было совершенно безвыходным. Вернее, выход был. Нужно было всего лишь каким-то образом найти дополнительные ключи от квартиры на Котельнической и перебраться туда. Вариант казался замечательным, если бы не одно «но»: где взять эти дополнительные ключи, она понятия не имела, напрочь забыла номер арендованной квартиры, потому что записала его в еженедельнике, а еженедельник остался в сумке, и лишь приблизительно представляла себе этаж.

Мишель достала мобильный и снова набрала свой номер: «Абонент не отвечает или временно недоступен. Попробуйте позвонить позднее», – сообщил ей механический женский голос.

– Где же ты, Аля? – жалобно завыла она, выронив пакет из руки. Оранжевые апельсины раскатились в разные стороны по серому грязному асфальту, и она уселась на тротуар, как раз на один из цитрусовых. – Д-д-девочка на шаре… – всхлипнула Мишель и вытащила из-под попы сплющенный апельсин. – Я разыщу тебя, Пикассо, обязательно разыщу…

Один из прохожих остановился, с ухмылкой наблюдая за ней. Никаких попыток помочь девушке гражданин не предпринимал и явно потешался. Мадемуазель Ланж прицелилась и запустила апельсином в сторону нахала. Оранжевая лепешка просвистела рядом с ухом любопытствующего гражданина, и ехидную улыбочку с его лица как ветром сдуло. Он покрутил пальцем у виска и показал Мишель кулак. Мадемуазель Ланж тут же потянулась к другому апельсину, подбросила его в руке, снова прицелилась… Тут же как ветром сдуло и самого гражданина. Мишель хихикнула, поднялась, отряхнула пальто и огляделась, прикидывая в уме, какую бы бяку еще сделать: оказалось, что кидаться апельсинами в прохожих – очень увлекательное занятие. Тем более что кидалась вроде бы и не она вовсе… а Алевтина Сорокина, чей паспорт лежал у Мишель в сумке. И даже если ее сейчас заберут за хулиганство в полицию и составят протокол, в нем будет фигурировать не ее имя, а имя Алевтины. – «Admirable!»[3] – пропела девушка, повернулась вокруг своей оси и, как метательница ядер, запулила фруктом в витрину продуктового магазина. К глубокому разочарованию Мишель, витрина не разбилась. Француженка пожала плечами и побрела в сторону троллейбусной остановки – поездки в общественном транспорте, как выяснилось, тоже доставляли ей исключительное удовольствие. Впрочем, цель у мадемуазель Ланж была иной: в голове ее наконец созрел новый план действий, и ей срочно нужно было попасть на Гоголевский, 10.

* * *

У галереи, в прилегающем дворике, она стянула парик и рваные чулки, затолкала все в сумку, сняла пальто, взъерошила волосы и вошла внутрь. До закрытия оставалось пять минут, но вернисаж покинули еще не все: за столом, похожем на школьную парту, сидели трое сильно подвыпивших мужчин, которые, перебивая друг друга, увлеченно о чем-то спорили и активно приглядывались к пластиковым стаканчикам. В одном из мужчин Мишель узнала художника, с которым она познакомилась в прошлый свой визит в галерею и с которым долго дискутировала о новейших тенденциях в современном изобразительном искусстве. Мужика звали Кузьмой Ивановичем, он был похож на добродушного медведя, носил пышную бороду, гимнастерку, вельветовые штаны и армейские ботинки. Мишель подошла ближе, покашляла в кулачок, чтобы привлечь к себе внимание, и поздоровалась. Мужики, как по команде, уставились на нее.

– Ого, знакомые все лица, – с легким удивлением воскликнул бородатый.

– Простите. Я ищу одного человека, художника. Возможно, вы сможете мне помочь. Больше мне не к кому обратиться, – объяснила Мишель.

– Не к кому, говоришь? Садись тогда, выпей, погрейся, по ходу дела все расскажешь. – Кузьма указал на свободный стул и обратился к товарищам: – Познакомьтесь, это Мишель Ланж, выпускница Сорбонны, искусствовед. Недавно из Парижа. Изучает, вот, русскую культуру у нас, здесь. – Все одобрительно загудели и оживились. Мишель села. Удивляло, что совершенно никто не обратил внимания на ее внешний вид. – Это Ван Ваныч, художник-пейзажист, – представил Кузьма одного своего друга: худосочного кучерявого очкарика с нездоровым румянцем на скулах. – А это Константин Мазин, – представил Кузьма второго товарища, красивого блондина с длинными спутанными волосами. – Он тоже художник – сюрреалист. Талант! Гений! Сегодня квасим в его честь, завтра он здесь выставляется, – доложил Кузьма и хлопнул ручищей по плечу разомлевшего от похвалы Мазина.

– И как там? В Париже? – лениво спросил Мазин, так же лениво достал из-под стола темно-зеленую бутылку с яркой этикеткой, плеснул в чистый стаканчик рубиновой жидкости, поставил его перед Мишель, затем разлил напиток по остальным стаканам.

– О, покорно благодарю, от вина не откажусь. А в Париже все по-прежнему. – Мишель схватила стаканчик, сделала большой глоток, вытаращила глаза и закашлялась: такой липкой мерзости она в жизни еще не пробовала. Художники тоже выпили. Мазин крякнул и занюхал вино кончиком своих волос. – Какой… необычный вкус, – криво улыбнулась девушка, с ужасом глядя на Мазина, который снова лениво потянулся к бутылке, чтобы разлить вино по стаканчикам.

– «Массандра», крымский портвейн – вещь, – с гордостью сообщил Кузьма и добавил: – Пей до дна, подружка, скоро привыкнешь.

Отказываться было неловко, тем более что художники уже протягивали мадемуазель Ланж свои стаканчики для чоканья. Она зажмурилась, выпила все до дна, выдохнула и поставила стаканчик на стол.

– Ну как? – спросил Мазин.

– Хорошо, – пискнула Мишель.

– Наш человек, – одобрительно крякнул Кузьма и пригладил бороду.

– Хочу написать ваш портрет, – пьяно влез Ван Ваныч, самый нетрезвый из всех. – Попозируете мне, мадемуазель?

– С огромным удовольствием, только вы же пейзажист, – хихикнула француженка, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло и кружится голова: портвейн, выпитый на голодный желудок, тут же всосался в кровь. И Мишель вдруг почувствовала себя так уютно здесь, в кругу этих странноватых пьяненьких художников, что ей захотелось остаться в галерее навсегда.

– Да, пейзажист, и горжусь этим, – подтвердил Ван Ваныч и тоже хихикнул.

– Пей-за-жист, – с расстановкой произнесла Мишель, протянула свой стаканчик Мазину и громко захохотала: ей почему-то стало невероятно весело. Мазин разлил портвейн по стаканам. Мадемуазель Ланж тут же выпила все до дна и облизала губы. Голова закружилась сильнее.

Художники тоже выпили.

– В какой вы гостинице остановились? – не унимался Ван Ваныч. – Я напишу вас в окружении русских берез.

– О-о-о, буду весьма рада! Только… я проживаю не в гостинице. В данный момент я вообще нигде не живу, я потерялась, – развела руки в стороны Мишель. На этот раз почему-то стало невероятно весело художникам, и они загоготали на всю галерею.

Мазин разлил остатки портвейна по стаканам и поставил пустую бутылку под стол. Снова выпили.

– Вы надолго приехали? – кокетливо спросил Мазин, накручивая волосы на палец. Мишель томно скосила на него глаза и неопределенно пожала плечами, раскачиваясь на стуле с глупой улыбкой на лице. – Так какого художника вы разыскиваете?

Мадемуазель Ланж на секунду задумалась, обернулась, ткнула пальцем в сторону экспозиции «Зеленый апофигей», промычала что-то нечленораздельное, сползла со стула на пол и… отключилась.

– Красиво ушла, впечатляет, – озадаченно глядя на пребывающую в «нирване» девушку, философски изрек Мазин. – Хм… она без чулок, – добавил Константин задумчиво. – Мне казалось, что француженки чулки в обязательном порядке должны носить.

– Пора! – игнорируя замечание друга, посмотрев на часы, деловито сказал Кузьма и встал. Товарищи тоже поднялись.

– А с мадемуазелью что делать будем? – забеспокоился Мазин. – Француженка все-таки, ни какое-нибудь говно. Жалко… Но ко мне ее нельзя! – тут же торопливо добавил он. – У меня сегодня… Э…

– А у меня мама, – уныло сообщил Ван Ваныч.

– Я вам тоже не гостиница, – буркнул Кузьма. – Тут осмыслить все как следует надо.

Товарищи снова уселись за стол и некоторое время молча и напряженно размышляли, что делать с дамой, которая мирно спала на полу вернисажа.

– Подозреваю, что она из-за картин с лягушками приперлась, – наконец подал голос Кузьма. – Видно, тот чувак, который себя за Конюхова выдавал, ее тоже развел. И теперь она правду ищет и настоящего автора картин. Предлагаю оказать мадемуазель Ланж всяческое содействие в поисках истины и проводить, так сказать… до нужной двери. Кто-нибудь адрес Мецената знает?

– Какой же ты умный мужик, Кузьмич! – возбужденно подскочил на стуле Мазин, радостно кивнул и опрометью бросился на улицу ловить такси. Кузьма взвалил на плечо бесчувственное тело выпускницы Сорбонны и, тяжело ступая, покинул галерею. Ван Ваныч потрусил следом, как оруженосец, прихватив с пола сумку и пальто мадемуазель Ланж. По дороге купили ящик «Советского» полусладкого и ананас. Зачем именно ананас – никто точно не знал.

«Если вы проснулись в состоянии жесточайшего похмелья в чужой квартире…» – кажется, примерно так начинается роман английского писателя Тибора Фишера «Философы с большой дороги». Мишель почему-то сразу вспомнила этот роман, как только открыла глаза. Открыла – и тут же зажмурилась от ужаса. В голове громко звонили колокола, перебивая набат всех церквей Парижа. Тело болело так, словно она только что упала с Эйфелевой башни, причем головой вниз. И брякнулась таким образом, похоже, она одна. На грязном полу в рядок лежали четыре мужика, извергая храпы разной тональности. В троих она с трудом опознала своих вчерашних знакомых художников. Четвертый субъект, в халате, идентификации не поддавался, хотя у мадемуазель Ланж и возникло смутное подозрение, что раньше она где-то видела и этот халат, и его владельца.

– Mon Dieu! Guelle horreur![4] – простонала Мишель. Один из храпов стих, с пола раздалось кряхтенье и сопение, хрустя суставами, поднялась гора в вельветовых штанах и осоловело осмотрелась.

– Ни х… себе! – сказала «гора» озадаченно и пнула ногой спящего Мазина.

– Кузьмич, тут же дамы, – пожурил товарища Мазин, послал Мишель воздушный поцелуй и лениво пополз к бутылке с шампанским, которая стояла на полу под столом.

– Пардон, мадемуазель, – извинился Кузьма Иванович, отвесил поклон и громогласно заржал. Хохот разбудил Ван Ваныча. Пейзажист тихо сел, осмотрелся и тяжко вздохнул. Последним пробудился субъект в халате, и Мишель наконец-то узнала его: этого типа она уже видела на бульваре, как раз перед походом на вернисаж.

Мазин откупорил шампанское, выпил несколько глотков из горлышка и передал бутылку Кузьме.

– Утро горниста, – пошутил Кузьма, запрокинул голову и тоже сделал несколько глотков. Дальше бутылка перешла к Ван Ванычу, а после и к хозяину.

Мишель безучастно наблюдала за опохмелкой художников, сидя на диване, пока бутылку не передали ей. Она молча встала и бросилась из комнаты вон. В коридоре хлопнула дверь туалета.

– Ну и че вы, ваще, ее ко мне притащили? – спросил Меценат, почесывая грудь.

– Нам пора, – живо отреагировал Мазин, товарищи его тут же живо поддержали и засобирались.

Вернулась Мишель, ни слова не говоря, легла на диван и положила на лицо старую газету.

– Это самое… у меня тут, между прочим, не пансион благородных девиц, – испугался Клепа. – Вы ее принесли, вы ее и забирайте с собой на фиг.

– Она на твоих жаб и лягушек запала, – ласково сказал Кузьма. – Поклонница твоя. Аж из самого Парижу ради тебя прилетела.

– Чего?! – выпучил глаза Меценат.

Но ему никто не ответил – друзья уже закрыли за собой дверь, и звук их шагов эхом отозвался в коридоре.

– Ваще не понимаю. Ну че такое-то, – обиделся Клепа, допил шампанское и принялся наводить порядок в своей каморке: последний раз он убирался недели три-четыре тому назад. Но раз уж у него «поклонница аж из самого Парижу», то марку надо держать! Держать нужно марку, раз уж такое дело. Работая веником и выстраивая пустые бутылки в рядок на подоконнике, Клепа то и дело с опаской поглядывал в сторону своего раритетного дивана, где, не подавая признаков жизни, лежала подданная Франции с красивым именем Мишель, и уговаривал себя, что это не очередной глюк. Но как он себя ни уговаривал, успокоиться не мог и чувствовал: во всем, что с ним происходит, кроется какой-то подвох. Француженка пошевелилась, издала какой-то странный звук и со стоном перевернулась на бок. Меценат выронил веник и прислушался: странный звук был очень похож на лягушачье кваканье. Да и одета французская подданная была подозрительно: в зеленый топ и юбку. И вдруг Мецената осенило.

– Лягушка!!! – закричал Клепа на всю комнату, тыча пальцем в сторону Мишель. – Лягушка французская!!! Сгинь, сгинь, нечисть!!!

Мадемуазель Ланж села и ошарашенно уставилась на Клепу. Меценат трясся всем телом и безумными глазами смотрел на девушку. Мишель тяжело вздохнула и ласково поинтересовалась:

– Где у вас телефон?

Часть вторая

Глава 1

Ошибка режиссера

Сегодня в доме в стиле «Иль де Франс» Варламов впервые чувствовал себя чужим.

– Объяснитесь! – нервно стуча ноготками по полированной столешнице, холодно потребовала Елизавета Павловна. В кабинете пахло сердечными каплями и табаком. Она сидела в кресле, за массивным столом, осунувшаяся, бледная, постаревшая.

– Я сам, голубушка, в растерянности, – развел руками режиссер и прошелся по кабинету. Звук его шагов мягко потонул в ворсе ковра. – Последний раз Мишель позвонила мне из аэропорта, сказала, что все прошло отлично, документы и билет на самолет у нее и первым же рейсом она вылетает в Париж. Но, вероятно, что-то произошло… Я не понимаю… Ничего не понимаю…

– Таможня могла ее задержать? – сухо спросила Елизавета Павловна, потянулась к пачке с сигаретами, закурила, сделала затяжку и отложила сигарету в пепельницу.

– Нет, я уже проверил, – сказал Варламов, наблюдая, как тонкий дымок поднимается из пепельницы к потолку. – Ни на один из рейсов в Париж она не регистрировалась и границу не пересекала.

– Я же говорила вам, что следует поставить ее в известность относительно Клима! Девчонка просто-напросто решила вас наказать за этот глупый экспромт. Как это было самонадеянно с вашей стороны, голубчик, не посвятить Алевтину в то, что возлюбленный Мишель окажется подсадной уткой, да к тому же – ее женихом. C’est trиs grossier chez vous![5] – гневно воскликнула Елизавета Павловна и отодвинула пепельницу с дымящейся сигаретой.

– Глупо? – Варламов зло усмехнулся и неприятно хрустнул суставами пальцев. – Не следует с таким убеждением рассуждать о тех вещах, в которых вы, глубокоуважаемая Елизавета Павловна, не компетентны. Все должно было пройти естественно. Никакой фальши. Алевтине нужен был последний толчок, чтобы сыграть эту роль до конца. Я боялся, что она откажется в последний момент. Элемент неожиданности и шок должны были подстегнуть и сломить окончательно ее внутреннее сопротивление.

– Прекратите! Вы рассуждаете как сумасшедший! Я боюсь вас, Варламов! – Елизавета Павловна на мгновение запнулась, посмотрела на режиссера с ужасом и закричала: – Подите вон! Оставьте меня одну! Я не могу больше вас видеть!

– Прекратите истерику! – крикнул он, и в кабинете стало тихо, лишь старинные часы на столе неспешно отбивали свой ритм. – Подобный номер у вас не пройдет, душа моя сердечная. Это была ваша идея: проучить Мишель таким диким способом, – сказал Иван Аркадьевич и сел в кресло. – Я лишь исполнил вашу волю и взял на себя организацию. Позвольте напомнить, голубушка, что я попытался вас отговорить от подобного шага. Вполне достаточно было выставки, но вы решили пойти дальше. Уцепились за феноменальное сходство вашей племянницы и Алевтины. Так что не следует делать из меня козла отпущения. Я этого не потерплю даже от вас.

– Простите… – Пальцы Елизаветы Павловны вновь нервно пробежались по столешнице, словно по клавишам фортепьяно. Она не выдержала его взгляда и опустила глаза. – Вы правы, Иван Аркадьевич. Как всегда, правы. Но девочка должна была понять, что она не одна в этом мире. Если бы Алевтина прилетела в Париж вместо Мишель и на время заняла ее место, то на мою племянницу это подействовало бы как ушат холодной воды. Я уже дала указание слугам, чтобы меня не подзывали к телефону. Я заплатила знакомому журналисту, чтобы дал ряд статей с фотографиями о нашей безоблачной жизни. Придумала, что сказать, если позвонят из французского посольства в Москве. Жестоко? Возможно. Но это должно было подействовать. Девочке давно пора понять, что она – не пупок земли!

– Пуп, – машинально поправил Варламов и, не сдержавшись, чуть заметно улыбнулся, так странно прозвучало слово «пупок» из уст этой светской пожилой женщины.

– Пусть будет пуп, но она вернулась бы другим человеком. Вы себе представить не можете, как сложно мне было решиться на подобный шаг. И все сорвалось. Почему? Возможно, вы предложили Алевтине недостаточно денег?

– Алевтина никогда не пошла бы на это ради денег, – резко возразил Варламов. – Она согласилась на эту авантюру ради Клима, его трудного положения в бизнесе и ради самой Мишель. Мне очень долго пришлось уговаривать ее и давить на девушку психологически. Очень долго! Я объяснил ей, что для Мишель этот урок пойдет во благо.

– Скажите, Варламов, как вы просчитали, что Мишель позвонит Алевтине? Откуда вы могли это заранее знать? Не понимаю! Откуда?

– Кто вам сказал, душа моя, что я об этом знал? Считайте, что это тоже был экспромт, – Варламов улыбнулся и в упор посмотрел на Елизавету Павловну. Мадам де Туа взглянула режиссеру в глаза и мысленно перекрестилась. «А ведь верно говорят, что Варламов сумасшедший, – подумала Елизавета Павловна. – Дьявольски умный, гениальный, но сумасшедший. Как же я раньше этого не замечала?»

– Все вы знали, – мрачно сказала она.

– Полноте, Елизавета Павловна, не надо подозревать меня во всех тяжких грехах, – натянуто рассмеялся Варламов. – Если бы я знал наверняка, для чего тогда настроил Алевтину, чтобы она была готова к спонтанной встрече с Мишель в городе? Но так уж случилось, что Мишель сама позвонила Алевтине, и мне не пришлось ничего организовывать. В кафе, куда отправились девушки, Алевтина намекнула Мишель, что хочет такую же стрижку, как и у нее. Ваша авантюрная племянница тут же попалась на эту уловку и потащила Алевтину в салон. После салона девушки стали похожи друг на друга как две капли воды. В довершение всего они еще и одежду одинаковую купили, не знаю, кто уж там у них инициатором был. Осталось лишь самое малое: подменить содержимое сумок. Я этого не требовал от Али, нанял опытного в таком деле человека. Но и тут вмешался случай. Мишель предложила Алевтине приобрести одинаковые сумки, и Аля легко справилась с этой задачей сама. Подмену мадемуазель Ланж обнаружила по дороге в аэропорт: в такси за рулем был мой человек, и Мишель тут же позвонила Алевтине. Аля сказала ей заранее заготовленную фразу. Мишель сначала растерялась, но мой человек подсказал ей, что делать. Тогда она и отправилась по адресу, указанному в паспорте Алевтины, и оказалась в квартире Клима Щедрина. Воистину, все шло хорошо, даже слишком хорошо! Лишь одна неприятность случилась: я должен был сразу же после выставки созвониться с Климом и предупредить, чтобы он на время исчез с горизонта, но, к несчастью, когда он падал с лестницы, то потерял свой сотовый.

– С какой лестницы? – удивилась Елизавета Павловна.

– Просто упал, – не стал вдаваться в детали Варламов и тем снова разозлил мадам де Туа.

– Меня не интересуют эти подробности, Иван Аркадьевич, – нахмурилась Елизавета Павловна. – Меня интересует, где моя племянница в данный момент и где ваша драгоценная Алевтина Сорокина. Клим Щедрин, как я понимаю, после мистического падения с лестницы тоже исчез?

– Не совсем так. Клим Щедрин вернулся домой, и ваша дорогая племянница сдала его в психушку, – ехидно заявил Варламов и, подумав, задумчиво добавил: – Впрочем, может, это и к лучшему.

– Господи! – потрясенно воскликнула Елизавета Павловна, игнорируя замечание Варламова. – Как же это возможно, голубчик?!

– Не о том вы все думаете, Елизавета Павловна! – раздраженно перебил ее Иван Аркадьевич, Клим Щедрин волновал его сейчас в последнюю очередь. – Сдается мне, что Мишель догадалась обо всем. Либо Клим проболтался, либо Алевтина в последний момент передумала и приняла сторону вашей племянницы. Страстно хочу на это надеяться, во всяком случае.

– То есть вы хотите сказать, что девушки сговорились и обвели нас вокруг пальца? Вы на это надеетесь?

– Опять вы воспринимаете мои слова превратно, Елизавета Павловна. Если девушки вместе, значит, с ними все в порядке, только и всего.

– Разумно, – кивнула Елизавета Павловна. – А теперь объясните мне вот что. Вы уверяли меня, что за Мишель постоянно будут приглядывать два ваших человека. Женщина и мужчина. Теперь выясняется, что женщина пропала, а мужчина потерял Мишель из виду. Но позвольте узнать, куда исчезла женщина? По вашим словам, она должна была постоянно находиться в квартире Клима Щедрина, изображая горничную.

– Она и есть горничная, самая настоящая, – уточнил Варламов.

– Не имеет значения, кто эта женщина! Важно, что она пропала и не выходит на связь. Куда она подевалась? Тоже приняла сторону девушек и они сбежали все втроем? А после вообще стали твориться чудеса. Что значит – Мишель вошла в трамвай и не вышла? Как это возможно? Как ее вообще угораздило попасть в тот трамвай? Девочка ни разу в жизни не ездила на общественном транспорте.

– Не растает ваша племянница, если один раз прокатится на трамвае, – нахмурился Варламов: мадам де Туа стала его раздражать. «Неприятная, заносчивая особа, – подумал Иван Аркадьевич, – как же я раньше этого не замечал!»

Он нервно залез в карман, достал сигареты и, не спрашивая у Елизаветы Павловны разрешения, закурил. Она тоже потянулась к своей пачке, закурила, сделала затяжку и вновь положила дымящуюся сигарету в пепельницу. Теперь из пепельницы тянулись к потолку два сизых дымка.

– Как видите, все вышло с точностью до наоборот! – вдруг нервно расхохоталась Елизавета Павловна.

– О чем вы? – спросил Варламов, наблюдая, как струйки дыма нервно затрепетали от смеха мадам де Туа.

– Вы сказали, что племянница не растает, а она – растаяла. Вошла в трамвай и не вышла.

– Найдется ваша племянница, поди, не Снегурочка! Ей некуда идти, кроме как обратно в квартиру к Климу Щедрину. В крайнем случае, поедет на Котельническую и попробует через консьержку выйти на хозяев, чтобы получить еще один ключ от съемной квартиры. Она же не маленькая девочка.

– Она избалованная, глупая девчонка, совершенно не приспособленная к жизни. Найдите ее, Иван Аркадьевич. Душа не на месте.

– Пока вы будете воспринимать Мишель как глупую девочку, не способную принимать разумные решения, – она так и останется глупой девчонкой, – тихо сказал Варламов и посмотрел на часы. – Мне пора, скоро мой самолет. Я позвоню вам, – он поклонился и вышел за дверь, впервые не поцеловав мадам де Туа руку.

Все шло совсем не так, как он планировал. «Ошибка», – как приговор, стучало у него в висках, и мыслям было тесно в голове. Он ненавидел себя, презирал и винил во всем. Что-то он не предусмотрел, где-то просчитался, чего-то не учел. Его тревожило исчезновение Алевтины, он слишком хорошо ее знал, чтобы поверить в свою собственную утешительную версию. С Алевтиной что-то случилось, он чувствовал это сердцем: оно болело – тупо, нудно, невыносимо. Алевтина была его творением, он придумал ее, а после шлифовал, как бриллиант, выращивал, как экзотический цветок, оберегал, любил, как дочь… Что же произошло и почему он позволил себе втянуть ее в новую игру, зная наверняка, что она будет сопротивляться, а он будет ее ломать и не успокоится, пока она снова не станет мягкой, как пластилин? Зачем он это сделал? Ради благополучия этой семьи? Глупости! Влез в чистую душу и – надломил. Надломил ради бредовой идеи богатой чудаковатой старухи и своего творческого удовлетворения. Ему уже давно не хватало адреналина, он был пуст, как сосуд без дна, как пересохший колодец. Кино подпитывало его, но больше не насыщало. Жажда манила его дальше, и, впервые испытав экстаз от игры с реальными человеческими судьбами, он стал подобен наркоману. Вот в чем была правда. Да кем он себя возомнил?

Самолет плавно парил над облаками, в иллюминатор заглядывало мягкое вечернее солнце. Варламов вытащил из кармана носовой платок и промокнул глаза.

Глава 2

Мечты майора Зотовой

Выражение на личике актрисы Марии Леви за минуту поменялось несколько раз. Ну никак она не могла войти или, как там говорится, поймать нужный образ безутешной вдовы. Зато Зотовой удалось поймать Марию Леви, что называется, врасплох. Визита она никак не ожидала, точнее, не ожидала прихода Елены Петровны Зотовой, а ждала кого-то другого, поэтому и распахнула дверь сразу, не спрашивая, кто пришел.

– Кого-то ждете? – спросила Елена Петровна. Мария Леви не ответила, махнула рукой, мол, это неважно, пустяки, и пропустила ее в квартиру.

«Неплохо живут российские политики и звезды, – подумала Зотова, – прямо барские хоромы, а не квартира». В квартире было чисто, уютно и богато. Елена Петровна любила такой стиль: вазочки с розочками и завихрушками, тяжелые хрустальные люстры, ковры с крупными цветами. Но больше всего ее поразил фонтан с русалкой, что стоял в гостиной на подставке в форме античной колонны. Вода в фонтане подсвечивалась разноцветными мигающими лампочками, и Елена Петровна некоторое время не могла оторвать от этой красоты глаз.

– Нравится? – спросила Мария, уловив заинтересованность Зотовой фонтаном.

– Красивая вещь. Вот только журчит. Как бы конфуза не вышло, – хихикнула Елена Петровна и шумно опустила свой зад в белоснежное мягкое кресло. – Ох, потонула прямо! – воскликнула она на всю комнату, и Мария подпрыгнула от неожиданности. – Извиняюсь, – глупо улыбнулась Елена Петровна. – Боюсь, теперь жить у вас останусь.

– Почему? – испугалась Мария.

– А не выберусь отсюда без автокрана, – объяснила Елена Петровна и опять хихикнула. Мария шутку не оценила, но вежливо скривила лицо в улыбке. – Присаживайся, голубушка, в ногах правды нет, – подбодрила ее Зотова.

Мария растерянно моргнула и покорно опустилась в соседнее кресло. Повисла долгая пауза. Елена Петровна снова сосредоточилась на фонтане, с увлечением наблюдая за игрой воды и света.

– Так как наше дело продвигается? – неуверенно спросила Мария, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Зачем тебе все это понадобилось, голубушка? – Зотова повернула голову и в упор посмотрела на Марию.

– Я хочу добиться справедливости! Хочу, чтобы виновники в смерти моего мужа были наказаны! – как пионерка, отрапортовала Мария.

– Если бы ты знала, как я этого хочу, – вздохнула Зотова.

– Не смейте мне тыкать! – разозлилась Мария. Она наконец взяла себя в руки и вспомнила, кто она, а кто Елена Петровна Зотова.

– У вас есть адвокат, Мария Леонтьевна? – спросила Елена Петровна.

– Конечно, он и…

– Он и посоветовал вам написать заявление? Что же, хреновый у вас адвокат, Мария Леонтьевна. Советую найти другого.

– Да как вы…

– Учитывая диагноз вашего мужа, летальный исход ему был обеспечен. Скоро я получу заключение независимых экспертов и дело закрою за отсутствием состава преступления. Шумиху в прессе по этому поводу не советую поднимать, все в итоге обернется против вас, поверьте мне на слово.

– Угрожаете? – надменно спросила Мария.

– Предупреждаю, – невинно улыбнулась Елена Петровна.

– Вы, наверное, думаете, что я из-за денег на это пошла? Или из-за того, чтобы мое имя лишний раз в прессе мелькнуло? Но я ведь любила Виктора! – трагично воскликнула Мария.

– А Рутгера Ольсена тоже любили? – спросила Елена Петровна. Мария ошеломленно уставилась на Зотову и побледнела.

«В точку, – с чувством удовлетворения подумала Елена Петровна, – а ведь била наугад. Какая же я все-таки умная, жаль, что толстая и некрасивая, а то цены бы мне не было. Еще жаль, что фонтана с русалкой у меня нет. Хотя он все равно не влез бы в мою хрущевку. А если бы и влез, то журчал бы постоянно. А это чревато, особенно ночью. Какое счастье, что у меня нет фонтана! Давай, голубушка, колись. Скажи уже что-нибудь приятное майору Зотовой».

– Суки! – сказала Мария и хлопнула себя по коленям.

– Мария, деточка, позволь уточнить, кого ты именуешь таким нехорошим словом? – по-матерински душевно спросила Елена Петровна.

– Да не изображайте вы из себя идиотку! – разозлилась Мария. – Вот что я вам скажу. Это все сплетни и происки недоброжелателей. Мы с Рутом просто друзья. Мне уже надоело, что всех моих партнеров по картинам приписывают мне в любовники. А я ведь только Виктора любила! Да, у нас была серьезная разница в возрасте, и он был некрасив. На лысую обезьянку похож. Но я любила его! – Мария всхлипнула пару раз и по-деловому спросила: – А кто вам сказал про Ольсена? Алевтина Сорокина и Анастасия Звягинцева?

Ответить Зотова не успела. Во-первых, онемела от неожиданности, во-вторых, в дверь позвонили, и Мария, легко поднявшись с кресла, упорхнула открывать. Елена Петровна тоже попыталась подняться, чтобы посмотреть, кто пожаловал к Марии, но это оказалось совсем не просто сделать, а автокрана, как назло, рядом не оказалось. Когда она наконец выбралась из мягкого плена и на цыпочках вышла в коридор, то Мария уже проводила гостя и захлопнула дверь.

– Где у вас?.. А то фонтан журчит… – смущенно спросила Елена Петровна.

– Что? Ах да, вон там! – рассеянно показала Мария и вернулась в гостиную.

Зотова проследовала в указанном направлении, хлопнула дверью туалета, на цыпочках вошла на кухню и выглянула в окно. Из подъезда вышел светловолосый мужчина, сел в красные «Жигули» девятой модели и резко тронулся с места.

– Что вы тут делаете? – Зотова резко обернулась: на пороге кухни стояла Мария, и глаза ее метали молнии. – Если вас интересует, кто ко мне приходил, так и спросите. Нечего тут вынюхивать! Что вам вообще от меня надо? Что вы лезете в мою личную жизнь? Или у вас бытовое любопытство – узнать, как живет звезда Мария Леви? С Ольсеном привязались! Какое это имеет отношение к смерти моего мужа? Охренели все, блин! Лезут и лезут. Покоя никакого. – Мария вошла в кухню, налила в стакан воды из чайника и вновь обернулась к Елене Петровне. Глаза ее по-прежнему метали молнии, а симпатичное личико полыхало огнем.

– Какое-то имеет, раз Ольсен и ваш супруг умерли в один день от одного и того же заболевания, – сказала Зотова.

– Ольсен умер? – по-детски наивно спросила Мария. – Как это?!

– Вы разве не знали? – удивилась Елена Петровна. Мария отрицательно покачала головой, выронила стакан из рук и упала на пол. Упала некрасиво, громко и совсем не театрально. Что называется, свалилась бревном. Сыграть такое было невозможно. – Не фонтан, – вздохнула Зотова и кинулась приводить звезду в чувство.

Заниматься этим пришлось долго. Вернее, звезда пришла в себя сразу же, как только Елена Петровна выплеснула ей в лицо воду из чайника, но после актрису пришлось утешать. Мария громко и тоже совсем не театрально рыдала в кухне и, не закусывая, пила водку из стакана. Говорить она решительно не могла, судорожно всхлипывала, сморкалась, охала и стонала. Мария понемногу приходила в норму, Елена Петровна терпеливо ждала. Стакан опустел. Мария вдруг грохнула им о стол и зло посмотрела на Зотову.

– Витька – мерзкий импотент был! – Это было первое, что сказала Мария. – Ольсен – гад поганый! – Это было второе, что сказала Мария. – Пошли они все… Сдохли, туда им и дорога. – А это было третье, что сказала Мария.

– Как долго у вас с Ольсеном длился роман? – мягко спросила Елена Петровна, чтобы немного утихомирить звезду и получить хоть какую-то полезную информацию, пока девушка не отключилась. Ласковые интонации подействовали: злость в глазах Марии немного потухла, она успокоилась.

– Да не то чтобы… Как фильм начали снимать, так и завертелось все. А как отсняли последние дубли, так и… Фенита ля комедия, – Мария грустно усмехнулась и продолжила: – Я в Париж на премьеру специально без мужа прилетела. Хотела с Рутом побыть, а он, паскуда, в упор меня не видел. Мы даже с Алькой Сорокиной подрались из-за этого.

– Из-за чего? – удивилась Зотова, и у нее испортилось настроение. Алечку Сорокину она помнила очень хорошо по прошлому лету, но совсем не была готова увидеть ее вновь.

– Она, крыса, мне по морде съездила и клок волос вырвала, пока Ольсен мертвый сидел в кресле.

– Как – мертвый? – переспросила Елена Петровна.

– А так! К Альке жених прилетел, а Ольсен не явился на банкет. Мы решили, что они друг друга поубивали. Метнулись в гостиницу. В номер заходим – так и есть! Я пошла в полицию звонить. А Алька вдруг мне и заявляет, что позвонит моему мужу и расскажет ему про трусики «танго», которые я терпеть не могу. И спросила – сидит мой муж еще на унитазе или уже слез? Я трубку с перепугу бросила. И тут мертвый Ольсен ожил и заржал во всю глотку. Я потом с ним переспала. А потом еще раз на следующий день. Уже в моем номере. Оказалось, что и не было у него с Алевтиной романа. Но все равно – ненавижу ее! Алька – крыса бесталанная, любимица Варламова, все сливки ей, а мне – фиг, – объяснила Мария Леви и показала кукиш Елене Петровне.

Это действительно был кукиш, в прямом и переносном смысле. Из бессвязной речи актрисы невозможно было ничего понять. «Пора укладывать звезду баиньки и отправляться домой», – решила Елена Петровна и встала со стула.

– Подождите! – неожиданно трезво сказала актриса и с ужасом посмотрела Елене Петровне в глаза. – Зачем вы приходили?

– По факту смерти вашего мужа заведено уголовное дело. Ведется следствие. У прокуратуры есть все основания подозревать, что вашего мужа заразили намеренно, – скупо объяснила Елена Петровна и вновь села на стул. Пожалуй, она поторопилась с уходом.

– Его что – убили?! – Мария ошеломленно уставилась на Елену Петровну. – Подождите. Я ничего не понимаю! Он же просто заболел. Заболел этим, как его… энцефалитом… и умер! Мы вообще сначала думали, что у Виктора вдруг аллергия началась. У меня-то случается регулярно, когда я из Европы приезжаю в Москву. Воздух тут дерьмовый. А ему – хоть бы что.

– Когда ваш муж впервые почувствовал себя плохо, почему вы решили, что у него аллергия? – уточнила Зотова.

– А он меня заколебал, ботаник. У него в кабинете библиотека большая, собирал всякое дерьмо научное.

– Ваш муж увлекался ботаникой?

– Да не знаю я, чем он там увлекался. Его же из университета в свое время выперли, с какого-то шибко умного факультета. Но он до сих пор воображает себя ученым мужем, в тетрадочку свои умные мысли записывает… В смысле, записывал… А отчислили его за то, что сессию завалил. Представьте! Правда, в его биографии вы этот прискорбный факт не найдете, подчистили все аккуратненько. Он же, типа, вундеркинд! Лучше бы он антикварные книги собирал. А это – лабуда все, что мне с ней делать теперь? – Мария на минутку задумалась, вероятно, прикидывая в уме, как поступить с научной библиотекой мужа, и продолжила: – Так вот, он брал с полок книги, а на место никогда не клал. В итоге книги валялись по всему кабинету кучами. Мне это дело надоело. А я ж не знаю, какую куда ставить! Ну, и уговорила его разобрать этот бардак. Занялся он, в общем. Потом расчихался: из носа сопли, глаза красные. Вот я и решила, что – аллергия. Ему вроде полегчало сначала, а потом… Убили! Ни хрена себе! – Мария потянулась к бутылке, но Елена Петровна перехватила ее руку и накрыла своей ладонью:

– Вот что, голубушка, давай-ка я тебе чайку сейчас организую. Потому что разговор у нас предстоит серьезный. – Мария машинально кивнула, рассеянно разглядывая крупную руку Елены Петровны. «Опять маникюр забыла сделать, и лак весь облупился. Ну и лапа. Кошмар!» – недовольно подумала Зотова, отдернула руку и по-хозяйски оглядела кухню.

– Лучше кофе, – попросила Мария, облокотилась о стену и закрыла глаза.

– Кофе так кофе, – обрадовалась Зотова, кофе ей и самой хотелось. Она включила электрический чайник и обернулась к актрисе: – Мария, внезапно скончались два человека. Ваш любовник и ваш муж. От одного и того же редкого заболевания. Как я понимаю, Ольсен и Виктор Староверцев знали друг друга только заочно. Нигде не пересекались, и вы – единственная ниточка, которая их связывала между собой. Надеюсь, не будете возражать, если я себе тоже налью кофейку? – спросила Елена Петровна. Ответа она так и не дождалась. Мария ушла глубоко в себя, переваривая информацию. Пришлось приготовить себе кофе без разрешения.

– И вы… что? Вы что, меня подозреваете? С ума сошли, да?! – наконец «отмерла» Мария.

– Нет, – ответила Зотова, поставила чашки на стол и села. – Мне нужна полная информация о вашей личной жизни. Если говорить конкретно, информация о ваших поклонниках.

– О поклонниках? Да вы в своем уме? У меня их миллионы, если хотите знать, – высокомерно заявила Мария. – Я – талантливая актриса и очень красивая женщина. Стоит мне появиться в обществе, и мужчины теряют голову!

– Никто с этим не спорит, – сухо сказала Зотова, разглядывая распухшее от слез и в данную минуту совсем не привлекательное лицо актрисы. «Похожа на кролика», – почему-то подумала Елена Петровна. – Не исключено, что один из ваших почитателей, потерявших голову, устраняет соперников и расчищает себе дорогу.

– Господи, вот вы о чем! – охнула Мария, отодвинула от себя чашку и придвинула бутылку со стаканом. Зотова поморщилась, но ничего не сказала.

– Есть ли в вашей жизни человек, который навязчиво опекает вас? – спросила она. Мария залила в себя «антидепрессант», крякнула и вытерла губы рукавом кофты.

– Понимаю, о чем вы говорите, но мне всегда везло. От шизиков бог отводил. Поклонники попадались богатые, щедрые и вполне вменяемые, подарки дарили, цветами забрасывали, замуж звали. Виктор – как раз из их числа. Но он, пожалуй, был самым одержимым и напористым из всех. Он меня буквально штурмом взял. Но когда я за Виктора замуж вышла, все в моей жизни изменилось. Он оказался патологически ревнивым. Сразу предупредил: если загуляю, наймет человека, чтобы лицо мне изуродовать. Представляете, что для актрисы лицо! Вообще-то Виктор заботливый был. Особенно первое время. Это потом он с головой в работу ушел и на меня… положил. Держал для красоты, но не отпускал. Во всех газетах писали про нашу счастливую семейную жизнь. Это он себе так рейтинг поднимал, урод! Какая уж тут счастливая семейная жизнь, если Виктор за восемь месяцев съемок в Европе ко мне даже ни разу не приехал! Не навестил. Он меня убил как женщину! Для других мужчин я словно перестала существовать. Может быть, блеск в глазах пропал. Может, попросту не хотели проблем. Мужики же по натуре все – трусло. Ольсен стал моим первым любовником за время брака с Виктором. И последним, – Мария нахмурилась. – А я, как увидела его, поплыла. Влюбилась, как кошка. Одурела от любви. Руту было безразлично, кто у меня муж. И по барабану, с кем спать. Он же, как кролик…

– В каком смысле – кролик?

– Ну, кролик… активный очень, горррачий даттский парррень, – объяснила Мария и взглянула на Елену Петровну. В глазах звезды застыл немой вопрос: ну что, поняла теперь, старая дура, кто такие кролики?

Зотова с пониманием кивнула. В зоологии она была не сильна и никогда не думала, что эти милые ушастые зверюшки, оказывается, такие… озабоченные. Впрочем, данная информация была получена только со слов свидетельницы и ничем не подтверждалась, поэтому майор Зотова решила купить себе книгу о кроликах и все уточнить. Зато теперь у Елены Петровны не осталось никаких сомнений, что Мария Леви и Ольсен были прекрасной парой.

Мария продолжила пить водку, но больше не пьянела, а, напротив, с каждым новым глотком трезвела. К кофе она так и не притронулась, и это почему-то сильно раздражало Елену Петровну. И сама Мария Леви ее раздражала тоже. И дело было даже не в кофе. Откровенно вываливая сейчас перед Еленой Петровной все свое грязное белье и жалуясь на судьбу-злодейку, Мария Леви продолжала играть на публику и пыталась произвести впечатление. Следила за поворотом головы, руками, выражением лица. Пожалуй, лишь водку она пила без изысков – просто, «как Вася».

– Кто, кроме Алевтины Сорокиной и Анастасии Звягинцевой, знал о вашем романе с Ольсеном? – спросила Зотова.

– Мы тщательно скрывали наши отношения. Рута возбуждала тайна, а я просто боялась, что муж узнает о романе. Никто не должен был знать! И никто не знал до банкета. Я там нажралась и устроила пьяный дебош. Стала орать на Алевтину, что она у меня Ольсена отбила. Склоку видели все. Сама-то я плохо это помню, мне Настя Звягинцева потом все в деталях описала. Приперлась на следующий день ко мне в номер и давай языком чесать. Насилу я выперла ее. Ну вот, с мысли сбилась, – Мария задумалась, пытаясь вспомнить, о чем шла речь.

– Что было после того, как вы повздорили с Алевтиной? – напомнила Зотова.

– А, ну да. Потом мы с Алевтиной поехали в гостиницу, Ольсена от Клима спасать. Этот кретин приревновал, когда увидел эротическую сцену в картине. Оказалось, что Ольсена спасать не нужно. Они с женихом Алевтины мило побеседовали по-мужски, а после нажрались в зюзю.

– Ольсен из-за Клима Щедрина не пошел на банкет?

– Нет, ему Алевтина передала посылку с дохлой крысой и запиской о скорой смерти.

– М-да… Высокие, я смотрю, у вас там отношения, в творческой среде, – вздохнула Елена Петровна.

– Ага, задница полная, – радостно подтвердила Мария.

– Зачем Алевтина передала Ольсену посылку?

– Короче, там такая история вышла. Посылку эту она под дверью нашла. В это время к ней Ольсен зашел с бутылкой шампанского, которую его попросил передать Варламов. Эта дура решила, что Ольсен к ней кадрится и посылку ей передал именно он. Она стала из себя недотрогу корчить и вернула подарок ему обратно. И шампанское не взяла. А он тоже ничего не понял. Решил, что это она к нему кадрится и ему подарок дарит. И, типа, смущается. Поэтому дверь перед его носом и захлопнула. Он охренел. Пришел в номер, посылочку открыл, а там – опа: «Ты – бездарная сука! Сдохнешь в муках, как эта крыса!» Его и переклинило. От Алевтины он подобной выходки не ожидал. На премьеру он пошел уже подшофе, а когда вернулся в гостиницу, решил продолжить квасить, но там его Клим уже ждал. Они сначала подрались, потом помирились и нажрались. Рут продемонстрировал содержимое посылки, но, как истинный джентльмен, умолчал о том, кто ему подарочек презентовал. Тут явились мы. Клим в это время в ванной в чувство приходил. А Ольсен в кресле, как труп, сидел. Алевтина к креслу подбежала, заглянула в посылку, прочитала записку и как вцепится мне в волосы! Вот, визжит, кто, оказывается, мне подарочек под дверь положил!

У Зотовой голова пошла кругом.

– Ничего не поняла.

– Да что тут непонятного! Алевтина решила, что это я ей под дверь посылку подсунула, вот морду мне и набила. Я ей говорю – не я это. А она – ты, и снова меня по морде. Короче, конкретно, замордовала. Такая тихая мышь с виду! А оказалась самой настоящей стервой! И проныра еще та. Варламов ее боготворил. Где он только ее откопал такую? И почему в свой фильм взял, да еще на главную роль – не знаю.

«Зато я знаю», – подумала Елена Петровна и спросила:

– Почему вы решили, что Алевтина Сорокина отбила у вас любовника?

– Я ночью видела, как Рут из ее номера выходил. Но Алевтина мне объяснила, что, оказывается, он выходил из номера Сергея Грушевского. Это оператор наш. Идиот влюбленный! Всю дорогу таскался за мной, как побитая собака. Это он только что приходил, узнал, наверное, про смерть Виктора, и нарисовался сразу. Никак человек не может понять, что у него нет шансов.

Елена Петровна Зотова покинула квартиру кинозвезды Марии Леви и торопливо засеменила к метро, забыв о больных ногах и пояснице. На часах было половина одиннадцатого. Хотелось поскорее оказаться дома, сварить пельмешек штучек двадцать пять – тридцать и наконец отобедать. «Пельмешки, со сметанкой, с укропчиком, на диване, в теплых тапках, под музыку Шопена», – мечтала Зотова. И все-таки жаль, что у нее нет фонтана. Кушать пельмени, слушать Шопена и смотреть на фонтан – что может быть приятнее. Рабочая неделя закончилась. А по пятницам она всегда позволяла себе излишества. Например, Шопена вместо сериала или пельмени на ночь. Сегодня она решила позволить себе и то, и другое. Сегодня у нее выдался на редкость удачный день. Казалось, совершенно тупиковое дело сдвинулось с места без особых усилий.

У метро было оживленно и весело. Молодежь пила пиво, целовались влюбленные парочки, холостяцкого вида мужики жевали чебуреки, шаурму и хот-доги. От аппетитных запахов закружилась голова и свело желудок. Елена Петровна ускорила темп и шумно ввалилась в стеклянные двери московской подземки. Вниз по эскалатору она бежала, как молодая. И только в вагоне, сев в уголочке, вздохнула с облегчением: аппетитные запахи остались наверху и перестали ее преследовать. Пельменей с Шопеном по-прежнему хотелось, но можно было и о деле подумать немного. Зотова любила думать в метро. Она достала блокнот с ручкой, открыла, положила на колени и вывела каллиграфическим почерком имя первого подозреваемого.

«Грушевский Сергей Борисович – оператор.

Мотив – ревность».

Елена Петровна задумчиво почесала шариковой ручкой макушку и сунула ее в рот. Картина преступления ясно стояла перед глазами, мотив был понятен, но вопросов оставалось море. Грушевский – страстный поклонник Марии Леви. Он был в Париже на премьере. В ночь перед премьерой Рутгер Ольсен побывал в номере оператора. Что они там делали? Мог Грушевский каким-то образом заразить датчанина в ту ночь? Вполне возможно. После Грушевский вернулся в Москву. И «позаботился» о Викторе Староверцеве. Логично? Вполне. То, что они умерли в один день – возможно, случайность. Ольсен был молод и полон сил, поэтому с вредной амебой его организм боролся дольше. Со здоровьем же у Староверцева, как выяснилось, все было плохо: сердечко слабое, печень никуда не годится, сосуды плохие. Если бы не случайность… Если бы жена криминалиста не прочитала в тот день информацию о смерти датчанина в Интернете и не разрыдалась бы… В Дании умер популярный актер Рутгер Ольсен. В Москве – известный политик Виктор Староверцев. С датчанином было все относительно понятно. Грушевского он знал. Но каким образом оператор мог заразить Староверцева? Откуда он мог взять патогенный вид этих амеб? Не иначе как в спецлабораториях. Кто у нас водой занимается? Вот тут и нужно копать! Первым делом – проверить окружение Грушевского. А посылка с крысой, которую положили под дверь Алевтины Сорокиной? Снова эта Сорокина! Не прошло, как говорится, и года, и опять она вляпалась. Дохлая крыса, записка с угрозами… Детский сад, насмотрелись фильмов голливудских! Кто и зачем положил ей посылку под дверь? Имеет это отношение к делу или нет?

Рядом с Еленой Петровной села симпатичная девушка с банкой колы и ароматным пирожком. «Пирожок с мясом!» – методом дедукции вычислила Зотова, сглотнула слюну и, бросив на девушку презрительный взгляд, направилась к выходу. Кушать в метро она считала дурным тоном. Мало того что это негигиенично, так еще и невежливо… жрать пирожки на глазах у изголодавшихся сограждан, жаждущих всей душой пельменей со сметанкой и укропчиком.

В подъезде ее хрущевки, как всегда, не горел свет. Зотова поднялась на второй этаж. Поискала в кармане ключи и выронила их из рук. «А счастье было так близко», – с тоской подумала Елена Петровна, тупо глядя на шикарный букет белых роз, который лежал под дверью ее квартиры.

На верхнем лестничном пролете чиркнула спичка. Запахло дорогим табаком. Затанцевал огонек горящей сигареты.

– Можно было и без этого обойтись, – недовольно буркнула Елена Петровна, нагнулась, подняла ключи и букет, с наслаждением вдохнула нежный аромат роз и открыла дверь. – Ладно. Считайте, что сразили меня наповал и теперь я на все согласна. Проходите, Варламов. И побыстрее, пожалуйста, иначе вы можете скомпрометировать незамужнюю даму.

* * *

Зотова без особых церемоний провела Ивана Аркадьевича в кухню и вышла, чтобы сделать несколько важных звонков.

Кухня была ее любимым местом в квартире: просторная, светлая, с яркими занавесками, почти новым двухкамерным холодильником «Стинол», с угловым удобным диваном, фикусом на подоконнике и красивыми часами с кукушкой. Кукушка, правда, давно не куковала. Елена Петровна свернула ей голову… случайно… как-то раз ночью… после тяжелого трудового дня. Но часики все равно глаз радовали. Уютные были часики, напоминали детство.

– Хорошо у вас, – заинтересованно разглядывая часы, заметил Варламов, когда Елена Петровна вернулась. – Птичка еще жива?

Зотова чуть заметно улыбнулась, отрицательно покачала головой. Варламов улыбнулся в ответ, и Елена Петровна поняла – у режиссера тоже есть часы с кукушкой и бедную птичку постигла та же скорбная участь. «Нервный», – пришла к выводу Елена Петровна.

– Присаживайтесь. Пельмени будете? – спросила она, обрезая толстые стебли роз под струей воды. – Соглашайтесь: в любом случае слушать я буду вас только после того, как поем.

– С удовольствием, – обрадовался Варламов. – Надеюсь, у вас сметанка найдется?

– А как же, – обрадовалась и Зотова: кушать одной она не любила, хотя жила одна и все время питалась в одиночестве, с тех пор как сын переехал к невестке. Не радовало только одно: сегодня вместо Шопена она будет слушать Варламова.

Пока варились пельмени и Зотова накрывала на стол, Иван Аркадьевич тактично молчал и задумчиво разглядывал скатерть. А Елена Петровна принципиально ничего не спрашивала, но изнывала от любопытства: зачем же к ней пожаловал всемирно известный режиссер?

– Пахнет аппетитно, – шумно потянул носом всемирно известный режиссер, когда Елена Петровна поставила перед ним дымящуюся тарелку.

– Кушайте, – милостиво разрешила майор Зотова. – Сметану берите. Кладите больше. Без сметаны пельмени – совсем не то.

– Согласен, без сметаны – не то. А со сметаной – совсем другое дело. Взять хотя бы майонез или кетчуп…

– И не говорите, – с жаром поддержала Варламова Елена Петровна.

Повисла пауза, каждый сосредоточился на еде, застучали вилки по тарелкам.

– Или масло? – вновь вступил в светскую беседу Варламов.

– Ну почему же, масло как раз…

– Вы считаете? – засомневался Иван Аркадьевич.

– Если с хреном, то вполне, – уточнила Елена Петровна.

– А, ну если с хреном, тогда конечно. С хреном, оно все… – Варламов умолк на полуслове и посмотрел Зотовой в глаза. – Аля пропала, – тихо сказал он. – Помогите мне ее найти, своими силами не управлюсь. Все очень серьезно.

– Когда пропала?

– Вчера.

– При каких обстоятельствах?

– Она должна была вчера прилететь в Париж. Позвонила мне из аэропорта и сказала, что собирается взять билет на первый же рейс. Но не прилетела.

– Почему вы решили, что с Алевтиной что-то случилось? – спросила Зотова.

– Потому что я старый козел! – сокрушенно воскликнул Варламов и сунул в рот последний пельмень.

– Похвально, Варламов, люблю людей объективных и самокритичных, – сказала Елена Петровна и тоже сунула в рот последний пельмень. – Но ничем не могу вам помочь. У меня нет достаточных оснований, чтобы объявить девушку в розыск. Да и не занимаюсь я поисками людей. Подождите немного, возможно, Алевтина объявится. Если нет – через пару дней подайте заявление в местное отделение милиции.

– Не могу, – печально сказал Иван Аркадьевич.

– Почему?

– Вы любите сказки, Елена Петровна? – загадочно спросил Иван Аркадьевич.

– Терпеть не могу. Но, так и быть, сказку от Варламова я выслушаю с большим интересом, тем более, как я понимаю, сказка будет про козла. Может, чайку? – Варламов улыбнулся и кивнул. Елена Петровна убрала пустые тарелки в раковину и поставила чайник на конфорку. – Рассказывайте, голубчик. Не томите, – поторопила Зотова.

– А куда торопиться? У нас вся ночь впереди, – подмигнул Иван Аркадьевич. – А ночь – самое время для сказок… Итак, слушай, детка. В некотором царстве, в некотором государстве жила была маленькая девочка, – воодушевленно начал Варламов.

– Уточните название царства-государства? – с улыбкой попросила Зотова.

– Франция, Париж.

– Как звали девочку?

– Мишель. Мишель Ланж.

– Вам с лимоном чай?

– С молоком.

– Молока нет.

– Тогда с лимоном.

– Продолжайте.

– И случилось у девочки несчастье. Папа и мама погибли.

– Надеюсь, ничего криминального?

– Разбились на машине, возвращаясь с вечеринки.

– Все ясно, вождение в нетрезвом виде. Кто был за рулем?

– Это неважно.

– Позвольте мне решать, что важно, а что нет. Сколько вам сахара?

– Одну ложку.

– Кто взял на воспитание ребенка?

– Богатая тетушка.

– Скверная и злая? – спросила Зотова.

– Напротив, добрая и душевная. Если будете меня перебивать, сказку про козла до конца не узнаете. Где вы купили этот чай? Это не чай, это…

– Это чай со слоном, индийский, – заранее обиделась Зотова.

– Точно! Не может этого быть! – обрадованно воскликнул Варламов. – Боже мой, так где вы его купили?

– Не скажу, – вредным голосом заявила Зотова и уточнила: – Пока не расскажете сказку про козла. А после – скажу, может быть… если вести себя будете хорошо.

– Коварная! – Варламов театрально заломил руки и вознес глаза к потолку, а Зотова подумала, что они оба определенно сошли с ума, раз ведут себя, как дети. Это в их-то возрасте! Пора было прекращать цирк. Иван Аркадьевич, видимо, тоже вспомнил, ради чего пришел, и вновь стал серьезным. – Пришло время, и девочка Мишель влюбилась. Совсем не в принца, а в странного художника, с которым познакомилась в Интернете. Влюбилась и решила прилететь на выставку его работ в Москву.

– Тетушка не одобрила этот возможный союз? – снова не удержалась Зотова. – И попросила своего знакомого козла оказать ей услугу. Козел тут же подключил свое богатое творческое воображение и придумал какую-то гениальную аферу, чтобы эта девочка не встретилась в Москве со своим художником. А так как козел – и в Африке козел, он втянул в эту аферу Алевтину Сорокину. Да, видно, не продумал все как следует, и по его вине девушка попала в серьезные неприятности.

– Вы очень проницательны, Елена Петровна. А теперь дайте мне возможность наконец рассказать, что произошло, и, умоляю, не перебивайте меня!

Зотова больше не перебивала.

Глава 3

Кактусы Елены Петровны

– Да, интересная сказочка, ничего не скажешь. Вы в своем уме, Варламов? Я – лицо, представляющее закон, – Елену Петровну от возмущения трясло. – Только что вы совершенно спокойно рассказали мне, что Алевтина Сорокина собиралась пересечь границу по чужим документам! Вы вообще понимаете, что сейчас подставили девушку? Налицо состав преступления. Или вы думаете, что я буду молчать о нарушении закона только потому, что вы – такой неотразимый и гениальный?

– Спасибо: что есть, того не отнять, – расхохотался Иван Аркадьевич. – Но вы, душа моя, вероятно, меня неправильно поняли. О каком таком преступлении вы мне толкуете, ума не приложу? Границу Алевтина Сорокина не пересекала и никаких законов не нарушила. Она просто на выставке случайно взяла сумочку подруги. Перепутала. А когда обнаружила конфуз, поехала в аэропорт, чтобы найти Мишель Ланж и обменять сумочки. С каждым может случиться, вы со мной согласны, голубушка? – наивно глядя в глаза Зотовой, спросил Варламов, и Елена Петровна еле сдержалась, чтобы не звездануть режиссеру в глаз кулаком.

– Почему вы пришли именно ко мне? – хмуро спросила Зотова, пряча руки под стол – на всякий случай.

– Потому что вы… – Иван Аркадьевич умолк, нежно и внимательно разглядывая Елену Петровну, и Зотова почему-то разволновалась и покраснела, как девочка. Давно на нее никто так не смотрел, так… по-особенному. – Вы – самый настоящий профессионал, – обосновал свой выбор Варламов.

– Спасибо, – криво улыбнулась Елена Петровна, чувствуя в душе неясное разочарование. – Хорошо, я помогу вам, Варламов, но при одном условии – вы тоже окажете мне одну услугу.

– Ради вас я сделаю все, что угодно, душа моя, – тут же согласился режиссер.

– Так уж и все? – иронично спросила Елена Петровна.

– Клянусь! – стукнув себя кулаком в грудь, заявил Иван Аркадьевич. – Повелевайте!

– Что же, – Зотова встала, с грацией молодого бегемота прошлась по кухне, остановилась перед Иваном Аркадьевичем и подтянула пышную грудь. – Хочу сыграть главную роль в вашем следующем фильме, – с придыханием сообщила Елена Петровна и замерла с кокетливой улыбкой. Варламов окаменел. – Так как? – поторопила его Зотова.

Иван Аркадьевич молчал и смотрел на Елену Петровну с неподдельным ужасом, очки его запотели. Она не выдержала и весело рассмеялась. Иван Аркадьевич снял очки, протер носовым платком, вытер пот со лба, нацепил стекляшки обратно на нос и громогласно захохотал.

Стрелки часов с кукушкой перевалили за два часа ночи, когда Елена Петровна закрыла за Варламовым дверь. Условие режиссеру Елена Петровна все же поставила, от Ивана Аркадьевича требовалось немного, всего лишь составить для Зотовой подробное досье на оператора Сергея Грушевского и рассказать о других членах съемочной группы. Варламов удивился, но пообещал помочь. Разговор о команде режиссера они перенесли на завтра и сосредоточились на исчезновении девушек. Единственным возможным свидетелем, который мог ответить на вопрос, куда делась Алевтина, а также просветить их в отношении последних планов Мишель, был Клим Щедрин. Поэтому поиски решили начать с посещения психиатрической больницы. На этом и простились.

На кухне пахло белыми розами и лимоном. Противно капала вода из крана. Елена Петровна вымыла посуду, подхватила вазу с цветами и вернулась в комнату. Шопена ей больше не хотелось. И благодарить за это нужно было Варламова – гениального, талантливого, всемирно известного говнюка, который испортил ей пятничный вечер, сожрал пельмени и всю сметану, нагрузил проблемами и – ушел. И так было жалко, что он ушел… Настроение тем не менее было лирическое, а не деловое, и спать совсем не хотелось.

Елена Петровна разобрала постель, надела ночную рубашку, любимую, с клубничками, вытащила розы из вазы, прижала букет к пышной груди, встала перед зеркалом и долго разглядывала свое отражение. Цветы были удивительно красивы. Нахлынули воспоминания: ветка пахучей сирени, залитый лунным светом парк, нескладный юноша, торопливый поцелуй, предложение руки и сердца, скромная свадьба, рождение сына и бесконечные кактусы! На все без исключения праздники муж дарил ей кактусы. Почему-то он был уверен, что она их любит. Елена Петровна и правда любила кактусы – в первый год супружеской жизни, а потом разлюбила. И мужа тоже разлюбила одновременно с кактусами и честно призналась ему в этом. Он не сказал ни слова и ушел, забрав с собой все кактусы до единого, потому что их он любил больше, чем Елену Петровну. На этом кончилась семейная жизнь Елены Петровны Зотовой. Больше замуж она не вышла, хотя ухаживал за ней долго один подполковник, солидный, с серьезными намерениями. Дарил на все праздники красные гвоздики. Елена Петровна не любила красных гвоздик и не любила подполковника. Она любила розы, но роз ей никто не дарил. Кто знает, как сложилась бы ее личная жизнь, если бы повстречался человек, который дарил бы ей розы? Возможно, она была бы счастлива сейчас!

Елена Петровна бережно поставила цветы обратно в вазу, уютно устроилась в кровати и закрыла глаза.

Звонок в дверь прозвучал, как атомный взрыв. Елена Петровна вскочила с кровати и бросилась в прихожую.

На пороге стоял Варламов с чемоданом и объемным пластиковым пакетом.

– Здрасьте, приехали. Опять вы? – растерялась Елена Петровна.

– Забыл сказать вам спасибо за ужин. Симпатичная сорочка, вам идет, – широко улыбнулся Иван Аркадьевич. Зотова охнула, смутилась и метнулась в комнату. Режиссер воспользовался удачным моментом, проскользнул в квартиру и направился в кухню. – Решил у вас заночевать, – крикнул он, шурша чем-то подозрительным. – Не люблю гостиницы.

– Ну, знаете ли… – Зотова набросила халат и, негодуя, ворвалась в кухню. Варламов деловито выгружал из пакета на стол продукты. Чарующие запахи деликатесов и свежего хлеба расползлись по помещению.

– Да, я хам, но что поделаешь, голубушка, вам придется с этим смириться, – пропел Варламов и поставил чайник на огонь.

– Подкупить меня хотите? – тревожно глядя на ароматную ветчину и черную икорку, спросила Зотова и сглотнула слюну.

– Просто покушать хочу. Я не наелся, – нагло заявил Иван Аркадьевич.

– На ночь есть вредно, – буркнула Елена Петровна.

– Вот и не ешьте. А я, с вашего позволения, перекушу. На нервной почве зверский аппетит разыгрался. Вы ложитесь, душа моя, за меня не беспокойтесь. Простите, что разбудил. Сам-то я давно уже по ночам не сплю. Бессонница.

– Я постелю вам на диване, но завтра извольте переехать в гостиницу, – смилостивилась Елена Петровна и, окинув режиссера презрительным взглядом, гордо удалилась.

А с кухни тянулись чарующие запахи деликатесов и свежего хлеба. Хотелось, очень хотелось взять табуретку и стукнуть Варламова по голове! Елена Петровна пошарила под кроватью, нашла старую двухкилограммовую гантель, смахнула с нее пыль и паутину и бережно положила под подушку. На всякий случай. Вдруг всемирно известный режиссер удумает покуситься на ее честь? Старый, но кто знает, что в голове у этих режиссеров… Впрочем, не такой уж и старый, подумала Зотова и нежно погладила лежащую под подушкой гантель.

* * *

Елена Петровна открыла глаза. В комнату заглядывало уютное раннее солнце. Рядом с кроватью стоял Иван Аркадьевич с подносом.

– Пора вставать. Я приготовил вам завтрак, душа моя, – игриво улыбнулся он, поставил поднос на тумбочку и вышел. Зотова села… И долго смотрела на поднос круглыми глазами, пытаясь осмыслить, что же произошло. Завтрак включал в себя черный кофе, порезанные фрукты, изящно разложенные на тарелочке, сок апельсиновый и бутерброды с черной икрой в количестве четырех штук.

Есть почему-то не хотелось. И кофе не хотелось тоже. Хотелось срочно похудеть килограммов на тридцать, сделать маникюр и новую стрижку, такую живенькую, «барашком». Купить пару новых кофточек, нарядных, грудь-то у нее – вполне! Елена Петровна привстала на кровати, вытянула шею и посмотрела на себя в зеркало-трюмо.

«Лучше паранджу купи, старая курица», – пришла к выводу Елена Петровна и ухватилась за бутерброд.

Варламов пил кофе на кухне. Выглядел он бодрым и свежим. Приятно пахло дорогим одеколоном и кремом для бритья. Елена Петровна грохнула поднос в раковину вместе с чашкой и пустыми тарелками и села на табуретку напротив.

– Спасибо за завтрак. Можем ехать. В клинику я позвонила, нас ждут, – сухо сказала она.

– Причесываться, значит, не будете, – невинно приподнял бровки режиссер, – что же, тогда едем, – улыбнулся он и проследовал к выходу.

«Да что он себе позволяет! Ишь, понимаешь! Ишь», – возмутилась Елена Петровна, пригладила волосы и проорала:

– Варламов, вы забыли свой чемодан!

Внизу их ждала машина с шофером, новенький «Вольво» цвета металлик – как выяснилось, Иван Аркадьевич нанял водителя на весь день. «Транжира», – подумала Зотова, плюхнулась на мягкое кожаное сиденье и удовлетворенно крякнула.

* * *

Дежурный доктор психиатрической больницы, где находился на излечении Клим Щедрин, встретил их у двери в свой кабинет с распростертыми объятиями.

– Рад Герман Петрович, – пожал он руку Варламову.

– Иван Аркадьевич Варламов. Я тоже рад, – дружелюбно улыбнулся режиссер.

– Да, да, – сказал доктор, протянул руку Зотовой и представился: – Герман Петрович Рад.

– Очень приятно, майор Зотова. – Елена Петровна пожала доктору руку и продемонстрировала свое служебное удостоверение, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Варламов резко отвернулся, с увлечением разглядывая что-то на голой стене.

– Чем могу служить? – Доктор проводил их в кабинет. – Присаживайтесь, будьте как дома, – мило улыбнулся он. Прошел к своему креслу и задумчиво стал ковыряться пальцем в дырке кожаной обивки спинки. О посетителях он как будто забыл.

– Мы по поводу одного вашего пациента, Клима Щедрина, – сразу перешла к делу Зотова.

– А что такое? – очнулся психиатр.

– Во-первых, почему нас к нему не пустили? Во-вторых, мы хотим, чтобы вы его выписали, – потребовал Варламов.

– Совершенно это невозможно, товарищ Варламов, – категорическим тоном заявил доктор и посмотрел на Ивана Аркадьевича долгим внимательным взглядом.

– Что невозможно? – опешила Елена Петровна. – Он доставлен к вам по подозрению на белую горячку – так? Так вот, есть все основания считать, что его невеста все подстроила и оклеветала невинного человека, сообщив врачу «Скорой психиатрической помощи» ложные симптомы этого заболевания.

– Что вы говорите? Неужели? – шепотом сказал Герман Петрович.

– Да, – тоже шепотом откликнулась Зотова.

– Как любопытно! И вы, глубокоуважаемая Елена Петровна, полагаете, что мы настолько некомпетентны, что приняли на лечение психически здорового пациента? – Доктор вытаращил глаза на Зотову, желваки на его скулах заиграли от негодования.

– Психически здоровых людей не бывает, у всех сейчас отклонения, – вмешался Иван Аркадьевич, чтобы сгладить ситуацию. – А учитывая, что Клима Щедрина упрятала сюда невеста, у него мог произойти нервный срыв. Поди буйствовал? Доказывал всем, что здоров? Было такое, доктор? Клим Щедрин – не алкоголик. Это недоразумение. Давайте уладим все как можно быстрее и простимся.

– Врачебная тайна не позволяет мне назвать вам диагноз, – замялся доктор. – Но так как вы из правоохранительных органов… Так и быть. Не скрою, отчасти вы правы: как выяснилось в процессе обследования, у Клима Щедрина – не алкогольный бред, но… – Доктор вытащил палец из обивки и торжественно поднял его к потолку. – Но у Клима Щедрина – маниакальный психоз с ярко выраженными симптомами шизофрении! Раздвоение личности, бессвязная речь, затуманенное сознание, галлюцинации, мания преследования и, как следствие, агрессивное поведение. – Доктор сел в кресло, откинув подол халата, хлопнул ладонями по столу и сурово взглянул на посетителей. – Как выяснилось, подобное состояние спровоцировано падением с лестницы и сильным ушибом головы. Клим Щедрин опасен для окружающих, он нуждается во временной изоляции от общества и серьезном лечении. О выписке даже речи быть не может!

Зотова и Варламов переглянулись.

– Раздвоение личности? Какое еще раздвоение? – робко переспросила Елена Петровна.

– Клим Щедрин полагает, что он – всемирно известный живописец Пикассо! Он постоянно об этом твердит.

– Позвольте уточнить, голубчик, а мания преследования у пациента в чем выражается? – спросил Иван Аркадьевич, суетливо достал носовой платок, промокнул глаза и шумно высморкался.

– Пациенту кажется, что его преследуют живописцы из Творческого союза художников России. Случай уникальный по своей сути! Впервые такое в моей практике, и я хочу его всесторонне изучить. Причинно-следственные связи пока не прослеживаются. Почему, к примеру, испанского живописца беспокоят именно российские художники, а не какие-нибудь там другие? – Доктор подался вперед, беспокойно вглядываясь в лица посетителей, словно ища в них ответ. Варламов снова шумно высморкался и промокнул платком глаза. Зотова покраснела, как помидор, и зачем-то похлопала Ивана Аркадьевича по спине. Герман Петрович тем временем вернулся в исходную позицию, и лицо его стало довольным. – Тут намедни привезли одного пациента, как раз художника с манией преследования, вроде даже он из этого самого общества. Я решил эксперимент провести, сейчас состояние новенького стабилизирую и помещу его в одну палату с Щедриным. Клин, как говорится, клином вышибается.

– Какая потрясающая идея! – похвалил доктора Варламов и шумно высморкался в третий раз.

– Я тоже так считаю, – самодовольно сказал Герман Петрович и отвернулся к окну.

– А поговорить мы с Климом Щедриным можем? – спросила Елена Петровна.

– Поговорить можете, но не советую, – равнодушно сказал доктор, по-прежнему глядя в окно.

– Почему? – хором спросили Варламов и Елена Петровна. Доктор обернулся.

– Впрочем, а почему, собственно, нет? – передумал он. – Я дам распоряжение санитарам, чтобы приняли меры.

– Не нужно никаких мер, – забеспокоилась Зотова, – мы же не художники из общества! Думаю, к нам Клим Щедрин будет благосклонен. Только нам нужно с ним поговорить без свидетелей. Это можно устроить?

– Я уступлю вам свой кабинет, все равно на обход иду, – благосклонно согласился доктор и удалился, заперев их на ключ.

* * *

Клим вошел в кабинет, как заключенный, низко опустив голову и спрятав руки за спину. Взлохмаченный, угрюмый, с распухшим носом, расплывшимся по всему лицу, и с фиолетовыми синяками под глазами. Заметив в помещении Варламова, Клим на мгновение оживился, но тут обратил внимание на Зотову и замер.

– Елена Петровна в курсе наших дел. Я рассказал ей все и попросил помочь вытащить тебя отсюда, – объяснил Иван Аркадьевич.

– Неужели? – иронически спросил Клим. – Как вы узнали, что я здесь? Вам эта полоумная француженка сказала? Извините, я, кажется, случайно заложил вас, Варламов. Когда пришел домой, принял ее за Алевтину сначала. После выставки я, знаете ли, немного не в себе был. С лестницы упал. Вернее, мне помогли упасть. На вернисаж случайно забрел художник, у которого я картины покупал. Вы, когда сценарий свой писали, почему-то забыли такую вероятность учесть.

– А кто вас просил договариваться с одной из самых известных галерей? Сняли бы какую-нибудь захудалую, на окраине, ничего бы этого не случилось.

– Ну да, конечно, я, как обычно, во всем виноват! А вы у нас – белый и пушистый, как зайчик-побегайчик! Ладно, забыли. Кредит, как я понимаю, мне не светит. Мишель, вероятно, догадалась обо всем. Не могла не догадаться – она девочка не глупая. Понять одного не могу: каким образом она оказалась в моей квартире? Аля, что ли, решила меня наказать, и они меня вдвоем развели? У меня башка тогда вообще не соображала ничего. Я свое сотрясение мозга принял за амебный энцефалит и за Алевтину сильно переживал. Вы в курсе, что Мишель притащила мою невесту на вернисаж?

– Почему вы решили, что заболели энцефалитом? – переспросила Елена Петровна. – Услышали о смерти Виктора Староверцева и Рутгера Ольсена?

– Откуда вы знаете?! – оторопел Клим.

– Догадалась. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

– Просто мы имели счастье пообщаться в Париже с Марией Леви. Эта дура Алевтине под дверь коробку с дохлой крысой подложила. А потом я узнал, что умер любовник Марии, а затем и муж. Вот и решил, что Мария Леви – ходячий разносчик инфекций и нас могла тоже заразить.

– Какая еще крыса? Мне Алевтина ничего не говорила, – испугался Варламов.

– Вы сказали: коробку с крысой положила Мария Леви? – перебила его Зотова. – Вы уверены?

– Что за крыса? – снова вмешался Варламов, но на его реплику никто не обратил внимания.

– Аля сказала, что Мария ее ненавидит, больше некому, потому что со всеми остальными у нее были прекрасные отношения.

Зотова задумалась. «Алевтина была уверена, что дохлую крысу подложила Мария Леви. А почему, собственно, нет? Возможно, так и было, и Мария рассказала о посылке специально, чтобы к ней с вопросами на эту тему не приставали. История бы в любом случае выплыла наружу. Или отвести от себя подозрения в убийстве мужа хотела? Неправильно что-то… Не может посылка иметь отношение к убийству Виктора Староверцева. Амеба передается только через воду при купании в загрязненных водоемах и бассейнах. Староверцев не купался в бассейнах и водоемах. По словам его помощника, он даже бани с девочками не посещал. Сердечко и репутацию берег, а купаться не любил. Но вода с амебами должна же была каким-то образом попасть политику в нос. А что, если Ниглерии добавили в ванную, когда он мылся? Пожалуй, слишком рано я вычеркнула из списка подозреваемых Марию Леви. Может, она с перепугу в обморок свалилась, когда о смерти Ольсена узнала? Испугалась, что ее вычислили? И мотив проклевывается – корысть или личная неприязнь. Пока это неважно. Но зачем в этом случае Мария Леви убила Ольсена? Решила отомстить, потому что датчанин ее бросил? Однако когда звезда прилетела в Париж, то еще не знала, что Ольсена больше не интересует ее персона. Нескладно получается. Тот, кто убил Ольсена, подготовился заранее, все тщательно продумал и ждал удобного случая. Значит, все-таки Грушевский. А если это не Мария, а Грушевский подложил посылку под дверь Алевтины?»…

– А с Грушевским? – спросила Елена Петровна.

– Что?

– Какие отношения были у Алевтины с Грушевским? – повторила вопрос Елена Петровна.

– Это как понимать? – набычился Клим. – Кто такой Грушевский?

– У них были ровные, дружеские отношения, – вмешался Иван Аркадьевич. – Грушевский – наш оператор.

– Ага, понятно. Оператор, значит? И у Алевтины с ним были ровные дружеские отношения? Очень хорошо! Дружеские отношения! С мужчиной. Надо же! – Клима понесло. Зотова с удивлением наблюдала за реакцией жениха Алевтины и теперь была полностью согласна с Варламовым – психически здоровых людей не бывает в принципе: у всех – отклонения. Клим Щедрин не был исключением, потому что патологическую ревность никак нельзя считать нормой. Бедная девочка, как же она с ним живет!

– Грушевский был страстно влюблен в Марию Леви, – попыталась она успокоить несчастного ревнивца. Подействовало: Клим притих. Зотова обрадовалась и расстроилась одновременно. Расстроилась, потому что Щедрин ничего нового ей не сообщил.

– Так откуда вы узнали, что я здесь нахожусь? Алевтина сказала? Я угадал, это они с Мишель меня развели? – спросил Щедрин.

– Нет. За Мишель приглядывал мой человек, он и сообщил мне, что тебя определили в психушку.

– Значит, вы знали, что Мишель направляется в галерею вместе с Алевтиной? И не посчитали нужным поставить меня в известность!

– Да, знал. А сейчас сядь и выслушай меня. По возможности спокойно, потому что, если ты будешь вести себя неадекватно – выйдешь отсюда еще не скоро. Твой доктор уверен, что ты болен, и пока что нам с Еленой Петровной не удалось убедить его в обратном.

– То есть как?!

– Боюсь тебя огорчать, Клим, но тебе придется здесь задержаться на какое-то время. Обещаю, что буду делать все возможное, чтобы вытащить тебя отсюда как можно скорее.

– Присядьте и постарайтесь успокоиться, – мягко сказала Зотова. Но Клим ее не слышал. Он смотрел на Варламова с ужасом.

– Я должен рассказать тебе одну очень неприятную вещь, – продолжил Варламов. – И ты вправе будешь дать мне в глаз, потому что я виноват перед тобой и перед Алевтиной, втянув вас в свои игры. Я прошу лишь об одном: не горячись и все свои эмоции оставь при себе до выписки из больницы. Иначе усугубишь свое положение. А после я буду в полном твоем распоряжении.

– Аля знала обо всем? – ошеломленно спросил Клим и медленно осел на стул.

– Она знала далеко не все, но ее появление на выставке не случайно, – тихо сказал Иван Аркадьевич и рассказал Климу, что требовалось от Алевтины и почему она согласилась участвовать в афере. Клим слушал молча, но по его лицу было видно, что он тихо ненавидит Ивана Аркадьевича.

– Хорошо хоть теперь мне не придется объяснять ей все и оправдываться. Мы с ней в равном идиотском положении: я ей ничего не рассказал, и она мне тоже ничего не объяснила, – с облегчением сказал Клим после того, как Иван Аркадьевич закончил. – Надо же, решила помочь мне в делах! Милая моя! Варламов, вы страшный человек, но я вам благодарен. Теперь я люблю Алю еще больше. Представляю, как она сейчас переживает! Когда она возвращается из Парижа? Через неделю?

– Да, она возвращается через неделю, – вдруг влезла Елена Петровна, Варламов с удивлением на нее посмотрел, но промолчал.

– А француженка, значит, по-прежнему живет в моей квартире? Наглая девица, засунула меня в психушку – и глазом не моргнула. Молодец, отомстила так отомстила, – Клим нервно хихикнул.

– Клим, скажи, пожалуйста, голубчик, как мы можем попасть в твою квартиру, когда в ней никого нет? – спросил Иван Аркадьевич.

– Зачем?

– Хотим выяснить, какие планы у Мишель, – соврала Елена Петровна.

– А что тут выяснять? Наверняка она ищет сейчас своего разлюбезного Пикассо. А этот крендель до сих пор бегает по аэропорту и встречает все рейсы из Парижа. Романтика, блин! – Клим закатил глаза к потолку и загоготал. Зотова и Иван Аркадьевич переглянулись и одновременно поднялись со стульев. Варламов заходил по кабинету, Елена Петровна осталась на месте, поднимаясь и опускаясь на мысках ботинок. В комнату тактично заглянул добрый доктор Рад, проверил, все ли в порядке, и снова закрыл дверь.

– Уходите уже? Может, побудете еще? – умоляюще прошептал Клим. – Ключи от моей квартиры есть у соседки снизу, квартира 45 – она ответственная за подъезд, стребовала с меня ключи на всякий пожарный случай, так как я часто бываю в отъезде. Скажете ей, что вы – мои родственники с Сахалина. Еще есть ключи у домработницы. Правда, она живет в Подмосковье и приезжает через день. Адрес дать?

Варламов перестал ходить по кабинету, подошел к Климу и склонился к его уху:

– Спасибо, голубчик, не надо. Нам пора. А теперь слушай внимательно, что нужно делать, чтобы тебя выписали. Во-первых: подружись с художником, которого очень скоро поместят к тебе в палату. Не упоминай никогда имени Пикассо при своем докторе. Веди себя тихо и дружелюбно. И ни слова о Творческом союзе художников России! Понял?

– Понял, – хмуро отозвался Клим и потрогал распухший нос. – Да я с кем угодно подружусь, лишь бы выбраться отсюда. А что за художник? Надеюсь, не сам Пикассо? – хихикнул Клим. – А об этих козлах из творческого союза я уже давно забыл. Кодла гениев недоделанных! Чуть не убили меня, уроды. Еле ноги от них унес, – добавил он, но его уже никто не услышал. Никто, кроме доктора Рада, который проводил посетителей и вернулся в кабинет.

– Что, что вы сказали, любезный? Продолжайте, прошу вас, – оживленно сказал доктор и сел за рабочий стол.

Глава 4

Сладкий яд

– Не ожидал от вас, Елена Петровна. Никак не ожидал. Вы, сотрудник правоохранительных органов, и вдруг… – ехидно поддел Зотову Иван Аркадьевич, когда они вышли из стен психиатрической больницы.

– Не понимаю вас, – отпарировала Зотова.

Варламов открыл перед Еленой Петровной заднюю дверь машины. Она села, он обошел «Вольво» и сел с другой стороны рядом.

– Почему вы обманули Клима Щедрина? Ложь во спасение? – спросил Иван Аркадьевич.

– Он ничего не знает, зачем же лишний раз нервировать человека, – скупо ответила Елена Петровна, достала свой блокнот и положила на колени. – Вернемся к нашему делу. Исчезли две девушки – француженка Мишель Ланж и актриса Алевтина Сорокина. С Алевтиной все более-менее понятно. Она позвонила вам из аэропорта, сообщила, что прилетит ближайшим рейсом, но… не прилетела. Самый простой вывод: она передумала, не хочет участвовать в вашей грязной игре и заблокировала телефон, чтобы вновь не попасть под ваше влияние. Очень скоро она найдет способ, если уже не нашла, передать документы Мишель Ланж и потом сама позвонит вам.

– Вы не знаете Алю.

– Я знаю Алю, – возразила Зотова.

– Я знаю ее лучше, гораздо лучше, чем вы, – по-детски возмутился Иван Аркадьевич.

– Если будете спорить… – Елена Петровна разозлилась – не на Варламова, а на себя, потому что где-то в глубине души сомневалась в собственной версии исчезновения Алевтины. Из головы ее не выходили посылка и записка. Варламов тоже злился, но молчал. – Фото Алевтины у вас есть? – Иван Аркадьевич кивнул и оживился. – Отправлю своим знакомым таможенникам. Может, они что-нибудь видели. Но это все, что я могу в данный момент сделать…

Так, с Алевтиной мы разобрались. Теперь Мишель Ланж. Француженка исчезла при весьма загадочных обстоятельствах. Вышла из квартиры Клима Щедрина, что-то купила в магазине, села в трамвай и – из трамвая не вышла. В квартиру Клима Щедрина она так и не вернулась. На Котельнической тоже не появилась. Ваш человек утверждает, что из подъезда Щедрина мадемуазель Ланж выбежала очень взволнованной. По словам Щедрина, Мишель Ланж догадалась обо всем. Естественно, это возмутило девушку, и она решила назло тетке найти своего настоящего возлюбленного – во что бы то ни стало. Вы не в курсе, у Щедрина есть дома компьютер?

– Есть. И вы полагаете, первое, что девушка сделала – списалась с Пикассо?

– Конечно. Самый простой способ найти своего друга – написать ему письмо. Вечером написала, с утра получила ответ и побежала на встречу к своему возлюбленному. Поэтому и была так взволнована. Вывод: Мишель Ланж сейчас со своим художником, и беспокоиться не о чем. Все. Вам осталось отвезти меня домой. А после наведаться в квартиру Клима Щедрина, залезть в компьютер, найти переписку Мишель Ланж со своим другом, проанализировать информацию и выяснить, где в данный момент находится девушка. А еще лучше – оставить девочку в покое и не лезть в ее личную жизнь.

– Вы очень умная женщина, – похвалил Варламов. – Но есть еще одна деталь, о которой вы не знаете. Мишель Ланж прихватила с собой на встречу с возлюбленным пальто домработницы Клима Щедрина!

– Какое еще пальто? – удивилась Елена Петровна.

– Когда Мишель Ланж вышла из подъезда, в руках у нее было пальто домработницы Щедрина, которое девушка потом надела. Пальто, скажу вам, совсем не от кутюр, а Мишель очень избалованная девочка. Почему она свой плащ не надела? Почему не позаимствовала что-нибудь из гардероба Алевтины? И последнее «почему» – домработница Щедрина не выходит со мной на связь уже сутки. Если вы ответите мне на все эти «почему» – я немедленно отвезу вас домой.

Ответить на вопросы Варламова Елена Петровна смогла спустя сорок минут, когда вошла в квартиру Клима Щедрина. Правда, к тому моменту Ивану Аркадьевичу ответы уже были не нужны – он и сам все понял.

– Вы добились своего, Варламов, – хмуро заявила Елена Петровна, когда открыла дверь в кабинет. – Теперь мне самой интересно найти Мишель Ланж и Алевтину Сорокину.

– Отчего эта женщина умерла? – спросил Иван Аркадьевич.

– Я не судмедэксперт, Варламов, но очень надеюсь, что не от амебного энцефалита.

– Смерть безобразна, – выдохнул Иван Аркадьевич, закрыл рукой рот и бросился вон из квартиры.

Елена Петровна вызвала группу и выглянула на лестничную клетку. Варламов стоял на коленях рядом с дверью соседской квартиры, и его выворачивало наизнанку. И Зотова удивилась, потому что в своих фильмах режиссер показывал картинную смерть вполне натурально и правдоподобно, так натурально, что ее тошнило – ее, привыкшую ко всему. А сейчас тошнило его – от вида настоящей смерти, и все это было как-то странно.

Она вернулась в гостиную и села на диван. Вспомнился почему-то Флобер. Елена Петровна за свою практику уже неоднократно вспоминала Флобера и его Эмму Бовари, когда, осматривая места преступлений, трупы и продукты предсмертной жизнедеятельности, чувствовала тошнотворный запах чеснока. Скверные мысли полезли в голову. Аналогия возникла очень нехорошая, неутешительная, но Елена Петровна до последнего момента надеялась, что ошиблась. Одно она знала наверняка, что теперь ей придется это дело забирать в свое производство. Не хочется, а придется. Нужно же ей хоть как-то свое нахождение в квартире у Щедрина внятно прокурору обосновать, вряд ли тот обрадуется, что она приехала в эту квартиру по просьбе всемирно известного режиссера в качестве частного детектива. По шеям однозначно надает. Вот тебе и выходной день! Молодец, Варламов! Все ж таки втянул майора Елену Петровну Зотову в дерьмо, как она и предполагала.

Судмедэксперт и криминалист подтвердили ее опасения – смерть гражданки Симаковой предположительно наступила в результате острого отравления мышьяком. Мышьяк (Arsenicum) – химический элемент V группы периодической системы. Русское название – от слова «мышь»: он применялся для истребления мышей и крыс. Сомнения отпали: посылка и записка о скорой смерти не были злой шуткой – презент оказался предупреждением.

Мышьяк был найден на дне чашки в раковине, в сахарнице и в открытом пакете с сахарным песком. Как отрава попала в пакет и оказалась в квартире? Зотова терялась в догадках. В сумке потерпевшей была найдена тетрадь, что-то вроде еженедельника: Симакова записывала туда наименования продуктов, которые надлежало купить, и вела подробный отчет о своих тратах. В начале недели она сделала пометку: «купить сахар». Два дня тому назад, то есть в прошлый свой приход, с утра, по дороге на работу, она сахар купила, о чем свидетельствовал чек из ближайшего, расположенного рядом с метро «Чистые пруды» магазина. В пустом помойном ведре лежал бумажный обрывок от упаковки с сахаром. Рядом с ведром стоял полный мешок с мусором. Симакова вытащила старый пакет из ведра, а после положила в ведро новый. Значит, упаковку вскрыли только сегодня. Вскрыли и насыпали песок с мышьяком в сахарницу. Из новой упаковки.

Оперативно было выяснено, что магазин у метро «Чистые пруды» закупает сахарный песок у нескольких производителей, но Симакова, судя по записям в тетради, покупала сахар только одной фирмы. Это навело Зотову на мысль, что убийца внимательно следил за домработницей Щедрина и, возможно, использовал ситуацию, чтобы избавиться от Алевтины. По понятным причинам подозрение в злом умысле с Симаковой снималось. У домработницы было серьезное оправдание – ее смерть. Но как? Как убийца ухитрился подменить пакет с обычным сахарным песком на пакет с сахаром, щедро сдобренным мышьяком?

Видел, что Симакова купила в магазине сахар, купил такой же, насыпал в него мышьяка, залез в квартиру… Слишком сложно. Пакет аккуратно заклеили после того, как мышьяк смешали с сахаром. Откуда убийца мог знать, что пакет еще не вскрыли? Не проще ли в этом случае просто насыпать мышьяк в сахарницу? Нет, в квартире убийца не был. Убийца знал заранее, что Симакова отправится в магазин, знал, что конкретно она там будет покупать. Откуда преступник мог об этом знать? Из записей в тетради домработницы, вот откуда! Выяснил все, заблаговременно подготовил «реквизит» (времени было достаточно), и, пока Симакова шла от магазина на Чистых прудах до дома Клима Щедрина, подменил пакеты. Вот так фокус! Не преступник получился, а иллюзионист какой-то: и в сумку преступник залез, и тетрадь вытащил, а после обратно положил, и пакет с сахаром подменил… А Симакова, значит, ничего не заметила? Елена Петровна фокусы не любила, поэтому версию об иллюзионисте решительно отвергла. Все было гораздо проще. Убийца хорошо знал домработницу лично – отсюда и следовало копать.

Отправив на квартиру потерпевшей оперативника, своего любимчика Венечку Трофимова, молодого, но очень смышленого юношу, Зотова снова попыталась проанализировать ситуацию. Елену Петровну очень сильно волновало исчезновение Алевтины. Убийца попытался избавиться от нее, но девушке повезло, она осталась жива. Повезло и Мишель Ланж, как это ни странно, потому что ее письмо с посланием художнику вернулось с сообщением, что такого пользователя в Сети нет. Девушка разволновалась, понервничала, не смогла уснуть и выпила снотворное. Поэтому Мишель не слышала, как домработница пришла, как мучительно умирала в кабинете и, возможно, на помощь звала. Смерть наступила примерно между девятью – одиннадцатью часами утра, а Мишель выбежала из подъезда около половины первого. Проснулась, когда уже все закончилось, вошла в кабинет, чтобы попробовать еще раз связаться по сотовому с Алевтиной, и наткнулась на труп. Вот почему Мишель Ланж выскочила из квартиры во взволнованном состоянии: не к художнику она на встречу торопилась, не договорились они о встрече, а просто смертельно испугалась! Испугалась и выбежала на улицу, схватив с вешалки «на автомате» первое, что подвернулось ей под руку, – пальто домработницы. И мобильный телефон Алевтины на столе в кабинете Мишель оставила по той же причине: испугалась. И не вернулась поэтому же. В гостиницах ее нет – значит, квартиру где-то сняла. Варламов, правда, сказал, что денег в кошельке Алевтины было мало, всего около двухсот пятидесяти долларов. Ничего себе – мало! На них же целый месяц можно жить припеваючи и позволить себе и кофе хороший купить, и пельмени вкусные кушать. Хотя для миллионерши, конечно, этого маловато, но вполне можно какое-то время прожить и комнату снять. Только ведь если она комнату сняла, на еду денег у нее не останется. Что она будет делать – одна, в большом незнакомом городе? Искать! Искать Алевтину и своего Пикассо. А саму мадемуазель Ланж будет искать убийца, если он следил за домом и видел, как девушка, живая и невредимая, выбежала из подъезда. Точнее, видел и решил, что это Алевтина Сорокина выбежала из дома. Полный дурдом! Как же все перемешалось, перепуталось – словно кто-то колоду карт перетасовал. Не кто-то, а знаменитый режиссер Варламов, поправила себя Елена Петровна. Очередное реалити-шоу устроил, понимаешь! Чем больше Елена Петровна думала о Варламове, тем больше раздражалась. В ее голове все так запуталось, что Зотова никак не могла выбрать план действий. Мозги просто кипели.

Две чумички, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы, поменялись документами и исчезли при загадочных обстоятельствах. И как на них теперь в розыск подавать? Как с таможней разговаривать? Мишель Ланж начинать разыскивать – с аэропорта? Или Алевтину Сорокину – с чужими документами? А убийца тем временем, одержимый идеей избавиться от Алевтины Сорокиной, пришьет Мишель Ланж – французскую подданную. Скандал будет! Надо ехать в аэропорт. Убийца мог следить и за настоящей Алевтиной: увидел, что она собирается улетать за границу (первоначальный план в этом случае срывался), и решил действовать по-другому – например, заманить куда-нибудь свою жертву. Это несложно, если убийца и жертва очень хорошо знают друг друга. И убить. Не дай бог! Да, нужно ехать в аэропорт. Может, повезет, и камеры слежения за залом все зафиксировали. Тогда все будет ясно. Тогда можно будет прижать убийцу к стене и раскрыть смерть политика Староверцева. Лишь бы не ценой жизни Али!

Варламов сидел на переднем сиденье машины и курил одну сигарету за другой. С него сняли все показания и отправили «домой». Он остался ждать Зотову.

– Поедете со мной в аэропорт, мне нужна ваша помощь, – сухо бросила Елена Петровна.

– В Шереметьево, – тут же дал указание водителю Иван Аркадьевич, и машина тронулась с места.

* * *

– Вот она! В белом! Вошла в зал. Увеличьте это! – Зотова прильнула к монитору. Варламов тут же мягко отстранил ее немного в сторону, чтобы не загораживала телевизор, и тоже внимательно уставился в экран. Они уже около часа сидели в помещении службы безопасности аэропорта и проглядывали записи. – Поразительно, она же сама на себя не похожа!

– Она похожа на мадемуазель Ланж, – потрясенно сказал Иван Аркадьевич. – Я даже не ожидал подобного сходства.

Зотова хмыкнула, но ничего не сказала.

Алевтина огляделась, остановилась у колонны, достала мобильный телефон и приложила к уху.

– Это Мишель ей звонит, – с уверенностью сказал Иван Аркадьевич. – Алевтина на экране закончила разговор и набрала чей-то номер. – А теперь Алевтина звонит мне, половина девятого как раз, – доложил Варламов и задышал как-то часто и тяжело.

Алевтина отключила телефон, подбросила его на руке, обернулась, спрятала руку за спину и сделала два шага назад. Секунда – и девушка той же рукой осторожно поправляла прическу.

– Куда она дела телефон? – изумилась Зотова.

– В помойку выкинула. Позади нее – урна. Она выкинула телефон в урну!

– Зачем?

– Чтобы избавиться от искушения позвонить Мишель и вернуть ей документы. – Варламов неловко потер щеку, провел дрожащей рукой по волосам.

– Сосредоточьтесь, Иван Аркадьевич. Не время сейчас самоедством заниматься. С минуты на минуту появится ОН!

ОН не появился, появилась она: невысокая сгорбленная старуха, похожая на монахиню. В черном платке, темных круглых очках, закрывающих половину лица, и в длинном широком плаще. Она подошла вплотную, что-то сказала Алевтине, протянула ей белый конверт, развернулась и побрела к выходу. Алевтина открыла конверт, достала оттуда листок, с минуту разглядывала. Потом вдруг согнулась в три погибели, и ее плечи стали вздрагивать.

– Что с ней? Ей плохо? – Варламов поднялся, испуганно глядя в экран. – Она плачет?

– Она смеется, – возразила Елена Петровна. – Что-то очень сильно ее рассмешило.

По дороге из аэропорта они молча пытались ответить на одни и те же вопросы: что так рассмешило Алевтину и куда девушка направилась после того, как покинула здание аэропорта? Камера наружного наблюдения ничего не зафиксировала, Аля словно в воздухе растворилась. Зотова предположила, что Алевтина села в чью-то машину. Елена Петровна переписала номера всех машин, которые выезжали со стоянки аэропорта примерно в это время и немного позже. Машин было довольно много, и среди них – три «девятки». У Грушевского тоже были «Жигули» девятой модели. Необходимо было выяснить, принадлежит ли одна из этих машин оператору. Номера авто она уже пробила в отделе информации. Среди владельцев «Жигулей» фамилия Грушевского не числилась, но он мог купить машину по доверенности или оформить ее на кого-то из своих родственников. Так ли это – предстояло выяснить. Если машина его, то это уже что-то! Это косвенное доказательство вины оператора, и можно его брать и раскручивать, а пока у Зотовой на Грушевского больше ничего не было. Ничего! Оперативники осторожно прощупали ближайшее окружение Грушевского, но пока все было «глухо»: никто из знакомых и родственников не работал в тех областях, которые связаны с водой и микробиологией. Поэтому она так надеялась на записи службы безопасности. Одно было ясно: из здания Алевтину выманили запиской, а старуха исполнила роль почтальона. Тот, кто это сделал, провернул все таким образом, чтобы не засветиться. «Умен, чертяка», – подумала Елена Петровна и посмотрела на часы. Стрелки приближались к десяти – день кончился, пора было отправляться домой, ужинать и спать. Елена Петровна широко зевнула и покосилась на режиссера. Варламов дремал на переднем сиденье, голова его покачивалась в такт движению автомобиля. Время от времени Иван Аркадьевич просыпался и неуклюже поправлял съезжающие с носа очки. Что сейчас творилось у него в голове? О чем он думал в данную минуту? О своей любимой «приемной дочери», которой, возможно, уже нет в живых? Зотова болезненно поморщилась – никакой надежды, что Алевтина Сорокина жива, у нее не осталось.

Зотовой вдруг стало жаль его – всемирно известного режиссера: захотелось погладить Ивана Аркадьевича по голове, накормить пельменями и расстелить для него диван. И на кой черт он навязался на ее бедную голову! Этот всемирно известный режиссер!..

От внимательного созерцания седой макушки Варламова Елену Петровну оторвал звонок ее дешевенького мобильного. Звонил оперативник Вениамин Трофимов.

– Елена Петровна… Елена Петровна, тут, в квартире Симаковой, в ее записной книжке – телефон Грушевского! – проорал он в трубку.

– Почему сразу не позвонил?

– Опрашивал соседей и вот что выяснил. Симакова работала не только на Клима Щедрина! Она работала и на Грушевского! Через день убираться к нему приходила. Совсем недавно устроилась. Вы понимаете, что это значит?

– Вот и весь фокус-покус! Только бы не спугнуть его, Венечка! Бери группу и езжай на квартиру Марии Леви! И в прокуратуру ее – по подозрению в убийстве мужа.

– Я не понял, Елена Петровна! Я не понял! Как же так…

– Делай, что тебе говорят! И чтобы все очень шумно прошло. Стукни прессе и на телевидение. Сам знаешь кому. Чтобы сегодня же информация в новостях прошла! Я – в прокуратуру. Буду ждать вас там. С богом, Венечка. Действуй!

– Теперь понял, сделаю!

Варламов тоже все понял.

– Вы ошиблись, – тихо сказал режиссер, разглядывая свои руки. – Я знаю Грушевского очень хорошо – он пустой человек, не эмоциональный, с трезвым взглядом на жизнь и холодным рассудком. Такие люди не способны на сумасшедшую страсть. Отмените все.

– Откуда вы можете знать, на что способен человек? Вы делаете кино – я ищу преступников. Навидалась я за свою жизнь многого и наслушалась, все свидетели по делам в один голос утверждали, что подозреваемый «не способен»… Поэтому не лезьте не в свое дело, Варламов!

– Он не любит ее, впрочем, это действительно не мое дело, – сказал Иван Аркадьевич.

Зотова метнула в Ивана Аркадьевича сердитый взгляд и отвернулась к окну. Теперь она готова была его задушить. Он все испортил, зародив в ее душе сомнения. Идея использовать Марию Леви в игре против Грушевского родилась внезапно. Новая информация, полученная от Трофимова, подтвердила ее версию, и теперь Елена Петровна была уверена на девяносто пять процентов: убийца – Грушевский! Скоро оператор узнает из новостей, что его «роковая любовь» задержана по подозрению в убийстве, которого она не совершала. Как он поступит? Как может поступить фанатик, безжалостно и методично избавляющийся от соперников и обидчиков своего кумира? Примчится ее спасать. Разве нет? Или начнет убивать виноватых? Елена Петровна нервно усмехнулась. В этом случае она очень скоро умрет от его беспощадной руки. Смешно! И почему, собственно, она? Тогда уж пусть сам прокурор умирает! При чем тут она? А вдруг Грушевский не смотрит телевизор? Что же делать? Дождаться утра? Или уже сегодня навестить Грушевского и, не сообщая ему об истинной цели визита, разведать обстановку под предлогом опроса всех знакомых Марии Леви? Заодно и поставить его в известность относительно задержания актрисы. Нет. Надо ждать утра. А пока – уладить все вопросы со звездой и ее адвокатом. Будет, конечно, скандал, но после, когда правда о бескорыстной помощи актрисы следствию по делу смерти ее любимого мужа выплывет наружу, рейтинг звезды подскочит до небес. Осталось одно – доступно обрисовать столь «радужную» перспективу самой Марии Леви. Сложностей быть не должно, так полагала майор Зотова, трясущейся рукой набирая номер начальника и размышляя, как бы доступно объяснить ему веселенькую возможность поимки убийцы политика, чтобы прокурор дал ей добро на подобную авантюру, а не вышиб с волчьим билетом с работы… Все прошло хорошо – прокурор с легкостью согласился на проведение операции, ласково пообещав, что в случае провала он лично размажет майора Елену Петровну Зотову, как козявку по стенке. Осталось уломать Марию Леви. Все шло хорошо!..

* * *

Мария Леви была доставлена в прокуратуру в сопровождении своего адвоката. Выглядела она неважно. Синие тени под глазами, бледное лицо, потухший взгляд, немытые волосы. Она похудела и осунулась.

«Пила, – подумала Елена Петровна, разглядывая опухшее лицо актрисы. – Много пила».

– У меня голова болит! У меня все болит! Что нужно-то? Обалдели совсем, из постели вытащили, я же болею, – ныла звезда, усаживаясь на стул напротив Зотовой. Ее трясло, она не могла сконцентрироваться. Ей было плохо. Актриса уронила голову на стол и обхватила ее руками, светлые волосы рассыпались по поцарапанной столешнице. Кожа на ее запястьях казалась восковой и тонкой, голубоватые вены на руках вздулись.

– Маша, если вам нездоровится, я могу вызвать врача.

Мария подняла голову и пустыми глазами посмотрела на Зотову:

– Не надо! Отвезите меня домой. Что вам от меня нужно? Отстаньте, мухи навозные!

Вмешался адвокат. Разговор с ним растянулся на час. Тяжелый был разговор, Зотова устала. Мария Леви уснула за столом. Ее разбудил адвокат. Зотова вышла и, пока защитник беседовал тет-а-тет со своей клиенткой, дремала, как лошадь, стоя, облокотившись о холодную бетонную стенку коридора. Все получилось. Уладили все формальности, подписали необходимые документы, и Мария Леви отправилась ночевать в самую комфортабельную одноместную камеру СИЗО. Адвокат уехал домой. Зотова вышла на улицу, и ее тут же взяли в кольцо репортеры и журналисты. Спас ее Варламов, который караулил в припаркованной на стоянке прокуратуры машине. Осталось дождаться утра.

Глава 5

Бермудский треугольник

Иван Аркадьевич тряс ее за плечи и что-то лопотал над ухом. Наглец! Со сна Елена Петровна никак не могла понять, что происходит, хлопала глазами, пыталась оттолкнуть руки режиссера и размышляла: пора уже доставать гантель из-под подушки или попытаться мирно уладить конфликт и просто дать Варламову кулаком в ухо? Вероятно, тонкий знаток человеческих душ что-то почувствовал и разгадал ее замыслы, потому что вдруг резко отпрыгнул от кровати и дипломатично замер на безопасном расстоянии.

– Вас к телефону. Срочно. Ну и работенка у вас, голубушка! Воскресенье, половина шестого утра…

Елена Петровна жестом царицы повелела Варламову удалиться и, набросив свой сатиновый «пеньюар», помчалась к телефону. Столь ранний звонок означал лишь одно: произошло нечто экстраординарное. Елена Петровна оказалась права. Это был конец! Зотова положила трубку на рычаг и осела в кресло.

– Что случилось? – спросил Иван Аркадьевич.

– Курить хочу. Дайте сигарету, – вместо ответа попросила Елена Петровна. – Быстрее!

Варламов протянул Зотовой пачку. Елена Петровна торопливо вытянула сигарету, прикурила от протянутой зажигалки, выдула дым и захохотала. Иван Аркадьевич принес ей воды. Зотова пила жадно, расплескивая воду, захлебываясь и продолжая истерически хохотать. Сигарета в ее руке потухла.

– Знаете, что случилось? Знаете?! – как-то нехорошо смеялась Елена Петровна. – Я не имею права разглашать… Но знаете? Сегодня ночью умерла Мария Леви! Взяла и умерла. Все – нет ее! – Зотова развела руками и прищелкнула языком. – Ее поместили в камеру, и Леви стало плохо. Рвота и судороги начались. Охранники испугались и вызвали «Скорую». Когда приехали врачи, Леви уже впала в кому. Ее пытались откачать, но не смогли. Мария Леви скончалась, не приходя в сознание! Как вам такой поворот, а? Врач со «Скорой» диагностировал смерть от кровоизлияния в мозг. Вскрытие решили не откладывать, очень скоро будут готовы результаты. Как вы думаете, Иван Аркадьевич, что покажет вскрытие? Что оно покажет?!

Варламов не отвечал, лишь поморщился, словно у него заболели зубы, и весь побелел. Повисла тишина – долгая, тягостная. Когда снова зазвонил телефон, они вздрогнули одновременно и с ужасом уставились на аппарат.

– Ответить? – хрипло спросил Иван Аркадьевич. Зотова отрицательно покачала головой, жестом попросила Варламова выйти и взяла трубку. Рука у Елены Петровны мелко дрожала, трубка пару раз ударила ее по подбородку. Впервые в жизни хладнокровие покинуло майора Зотову. В данную минуту ей было плевать, слетит она с работы или нет. Зотова не боялась услышать в трубке разъяренный голос прокурора – она боялась узнать о результатах вскрытия и получить подтверждение собственной профессиональной некомпетентности.

После она сидела за столом в кухне и тихо плакала, нахмурив лоб и с обидой закусив нижнюю губу. Слезы потоком текли по ее лицу и капали на руки и скатерть. Все, чего она боялась, – случилось: вскрытие показало, что Мария Леви умерла не от кровоизлияния в мозг, а от амебного энцефалита! А это означало, что стройная версия Зотовой полетела ко всем чертям.

Варламов тенью бродил по кухне и сосредоточенно о чем-то думал.

– Ну не надо плакать… – не выдержал режиссер, скривил лицо и завис рядом с Еленой Петровной. – Вы же сильная женщина! Следователь прокуратуры. Профессионал! Да что такое, в самом деле! Раскисли, как кисейная барышня! Мария Леви дала свое согласие на участие в операции и подписала бумагу. Не вините себя в ее смерти. Вы же не доктор, чтобы диагностировать признаки опасного заболевания. Какой с вас может быть спрос, если даже врачи окончательный диагноз только после вскрытия поставили? Мария Леви была обречена! И к смерти ее приговорили не вы! – Варламов похлопал себя по бокам, пошарил по карманам, достал пустую пачку сигарет, смял и сунул обратно в карман.

– А кто?! – закричала Зотова, зло вытирая слезы ладонью. – Кто ее приговорил?! Все развалилось! Я допустила грубую ошибку, пошла по неверному пути. Почему я с вами это обсуждаю? Не могу я этого делать, – это ведь должностное преступление! Уберетесь вы из моего дома наконец?

– Уберусь. Мне уже порядком осточертела все эта мышиная возня, и я буду действовать своими методами. Всего хорошего, – Варламов отвесил поклон и направился к двери. В дверях он обернулся. – Разнылись, вместо того чтобы здраво взглянуть на вещи. Так и быть, даю вам подсказку. Представьте себе классический любовный треугольник: муж, жена, любовник. Три точки, связанные между собой плотно и неразрывно. Мой совет: поработайте с этой фигурой и не пытайтесь сделать из нее квадрат. Все, не буду больше вам надоедать.

– Куда вы? Постойте! Иван Аркадьевич, что вы собираетесь делать?!

Хлопнула входная дверь. Зотова стукнула по столу кулаком. Сделала два глубоких вдоха, чтобы взять себя в руки, тяжело поднялась, достала из сумки свой блокнот и села обратно за стол. Через час ее блокнот вдоль и поперек был изрисован треугольниками, но понять, что имел в виду режиссер, она так и не смогла. Впрочем, с геометрией у нее всегда было плохо. На что намекнул ей Варламов? Что четвертый в этой схеме – лишний? Но если убийца Грушевский – как он может быть лишним? А мотив? Какой у него был мотив? Елена Петровна запуталась, а время поджимало – к прокурору она должна явиться не с пустыми руками, иначе ей конец. Ольсен, Староверцев, Мария Леви – мертвый любовный треугольник… Это что-то новенькое в ее практике! Какая-то деталь осталась за кадром. Нужна дополнительная информация, зацепка, свидетель. Свидетель! Зотова бросилась к телефону, а уже через сорок минут она звонила в домофон квартиры на Пролетарке:

– Анастасия Звягинцева, здравствуйте! Майор Зотова, я звонила вам час назад…

Анастасию Звягинцеву Зотова знала по многим второстепенным ролям в кино и телесериалах. Звягинцева была поистине народной актрисой, про таких говорят – «в доску своя», таких любят зрители, но не восхищаются ими и не подражают им. Подобные типажи обречены играть на экране роли второго плана и не способны стать звездами серьезной величины, как бы талантливо они ни играли. Анастасия Звягинцева была талантливой и играла безупречно, возможно, поэтому Варламов обратил на нее внимание и пригласил в свой гениальный фильм. В прессе писали, что актрисе пришлось ради этой роли в кротчайшие сроки похудеть на пятнадцать килограммов. Елена Петровна не представляла, как такое возможно, и, поднимаясь на ее этаж, втайне надеялась, помимо нужной информации, ненавязчиво выведать секреты фантастической диеты актрисы.

– Проходите, – широким взмахом руки пригласила ее актриса.

«Кровь с молоком», – подумала Елена Петровна, разглядывая румяную, пышущую здоровьем женщину. Возможно, перед съемками актриса и сбросила пятнадцать килограммов, но сейчас она определенно диету забросила, потому что люди, сидящие на диетах, не имеют такого цветущего вида.

– Вы по поводу Машки, наверное, пришли? А я ведь сразу поняла, что это она мужа своего убила, когда узнала, что Староверцев внезапно скончался в больнице! Неспроста, думаю, это все. В нашей стране политики своей смертью не умирают. Значит, Машка? Быстро ее вычислили. Не ожидала!

– Откуда вы знаете, что Марию Леви обвиняют в убийстве мужа?

– Так вчера в новостях передали. Есть хотите? Я завтракать собралась. Бутербродик будете?

– Буду, спасибо, – с радостью согласилась Елена Петровна. Ломаться было глупо: во-первых, есть на самом деле хотелось зверски, во-вторых, на кухне, куда привела ее актриса, стол ломился от еды. Да и что отказываться-то, когда человек с открытой душой предлагает? Звягинцева ей как-то сразу понравилась: «своей в доску» она оказалась не только в кино, но и в жизни. Не имела актриса того гонора и высокомерия, которые были в Марии Леви. Царство ей небесное! О смерти Леви Звягинцева еще не знала. Это радовало.

Кухонька оказалась самой обычной. Все просто, как у всех: стол, табуретки, незатейливый кухонный гарнитур, старая плита прошлого века, голубая кафельная плитка и яркие прихватки над раковиной. Выдающимся казалось лишь некое непонятное сооружение, навинченное на кран с водой.

– Любопытная штукенция, – указывая на кран, заметила Зотова.

– Это же фильтр, – почему-то обиделась Анастасия.

– Фильтр, надо же! У меня нет фильтра, – доложила Зотова и, заметив странный взгляд актрисы, смутилась.

Анастасия смотрела на нее так, словно она провинилась или нашкодила. Ну нет у нее фильтра, что же теперь – умереть?! Все словно с ума посходили, вот и у Марии Леви тоже был фильтр. Мода, что ль, такая, возмутилась Елена Петровна и решила перевести разговор на другую тему.

– Вы знали, что у Марии Леви был роман во время съемок? – спросила она.

– С Ольсеном, что ль? Естественно, об этом все знали, хотя голубки и пытались это скрыть, – щедро намазывая на ломоть хлеба масло, ответила Звягинцева. – Сейчас кофе сварю. Почему-то мне кажется, что вы любите кофе, – улыбнулась актриса, и на ее щеке появилась милая ямочка.

– Вам все верно кажется, Анастасия Владимировна, – улыбнулась в ответ Зотова.

– Зовите меня просто Настей. Ненавижу, когда меня по отчеству величают. Я же не старая еще, четвертый десяток только разменяла. – Звягинцева отрезала ломоть хлеба, щедро намазала его маслом, плюхнула сверху толстый кусок докторской колбасы и протянула Елене Петровне. Соорудила себе такой же, откусила с наслаждением и засуетилась у плиты с туркой.

Кофе она в турку сыпала щедро, воды налила до краев, и Зотова, наблюдая за актрисой, вдруг подумала, что кофе обязательно убежит, зальет плиту и что эта женщина меры не знает ни в чем. Кофе убежал, когда Звягинцева в очередной раз откусила от бутерброда. Пока варился кофе, она так и металась от плиты с туркой к столу, кусала свой бутерброд и бежала обратно. Совершенно идиотское, бессистемное поведение, мелькнуло в голове у Елены Петровны, или… или она волнуется и нервничает? Но почему она нервничает? Что за грехи на ней висят? Зотовой вдруг стало не по себе, и первое приятное впечатление от знакомства с актрисой изменилось, словно шоры с глаз упали. Анастасия Звягинцева просто играла роль гостеприимной хозяйки, так же как и сама Елена Петровна всегда играла роль неуклюжей глупой курицы, чтобы собеседник потерял бдительность. Сегодня Зотова вела себя естественно, потому что сама попалась на подобную удочку. Зря она позвонила и предупредила о своем приходе! Актриса успела подготовиться. Зотова разозлилась, потому что даже не могла предположить, с какого боку начинать раскручивать женщину. «Ну ладно, будем прощупывать постепенно», – решила Елена Петровна и приготовилась к беседе.

Анастасия поставила перед Еленой Петровной чашку с кофе и села напротив.

– Спрашивайте, – вопросительно глядя на Елену Петровну, разрешила Звягинцева. – Ничего, что я буду есть во время разговора? Мне мой агент рекомендует еще пару килограммов набрать. А то я, пока у Варламова снималась, весь свой имидж растеряла. Он, изверг, заставил меня сильно похудеть, а народ недоволен. Письма гневные пишет. Недавно с Украины посылка пришла. Семь килограммов сала поклонники прислали! Хотите? Вкусное необыкновенно! Вы так на меня смотрите, словно в чем-то подозреваете? – Она сказала это спокойно, не меняя интонации, и улыбнулась, но улыбка вышла натужной и неискренней.

– Сала не хочу, спасибо, – поблагодарила Елена Петровна, не сводя с Насти глаз. «Нужно правильно выдержать паузу, и актриса расскажет все сама», – решила Зотова, но пауза все тянулась и тянулась, а Звягинцева разбалтывать свои секреты не торопилась. Зотова вздохнула и открыла было рот, чтобы продолжить беседу, но не успела.

– Вы все знаете, да? – потерянно спросила Анастасия. Елена Петровна торопливо кивнула, ликуя в душе – все получилось!

– Рассказывайте, Настя. В ваших интересах все рассказать, – подбодрила она актрису. Анастасия встала, подошла к окну и открыла форточку. Елена Петровна непроизвольно дернулась в ее сторону. Не хватало ей еще самоубийства для полного счастья! Анастасия уловила это движение, обернулась и рассмеялась:

– Неужели вы думаете, что я способна на такие глупости? Теперь уже нет. А тогда… тогда думала, руки на себя наложу. Всех порву! Вы себе представить не можете, что такое строгая диета! Я есть люблю! Очень люблю! И чуть с ума не сошла. Всех ненавидела. Всех! Я от еды бежала, как от чумы. Снотворное пила, чтобы спать больше и о еде не думать, но мне даже по ночам снилось, что я голодная. Сладкого хотелось так, что слезы на глаза наворачивались. Как назло, Аля все время со своими шоколадками таскалась. Везде! Этот запах шоколада… Сладкий, тягучий, манящий… Я ей по-человечески говорила: «Аля, не ешь при мне шоколад». Она шоколадку спрячет, а на следующий день вновь фольгой шуршит перед моим носом. Поймите, я была на грани! Съемки завершились, и я накинулась на еду как ненормальная. Ела, но вкуса не чувствовала, даже не ела – жрала! В животное превратилась. Заталкивала в себя все, что под руку попадется, а после меня рвало в туалете: не усваивалась пища. Знаете, как это страшно? Срыв случился в Париже, перед премьерой. Затмение какое-то нашло. Я Алевтину увидела с очередной шоколадкой, ну и… Мне так стыдно! Я просто хотела испортить ей настроение. Испортить так, как она портила его мне постоянно. Понимаете?

Зотова понимала. Все, что говорила Звягинцева, было объяснимо и даже логично, но – дико. Невозможно дико!

– И вы решили Алевтине отомстить, подложив ей под дверь посылку с дохлой крысой и записку с угрозами?

– Глупая я баба. Глупая! Но посылка случайно попала к Ольсену. Так все закрутилось… – Звягинцева вернулась за стол, тяжело села. Выглядела она совершенно несчастной. Зотова тоже никакого счастья от признания актрисы не испытала. Все ее логические цепочки рвались одна за другой. Радовало только одно: теперь хотя бы можно было сбросить со счетов деталь, о которую она постоянно «спотыкалась» в своих рассуждениях и в итоге окончательно сбилась с пути и выстроила неверную версию, предположив, что убийца – страстный поклонник Марии Леви. Хотя в данный момент и без этой злосчастной посылки было уже ясно, что поклонником Марии Леви убийца не являлся, иначе звезда не лежала бы в данный момент в морге. – Что мне теперь за это будет? Алевтина собирается подавать на меня в суд за моральный ущерб? – вернула ее Звягинцева к действительности. – Я готова выплатить ей любую компенсацию и извиниться. На все, что угодно, готова. Алевтина – замечательный человечек, а я поступила с ней так низко! Мне теперь не верится, что это сделала я…

– Где вы взяли крысу? – устало спросила Елена Петровна.

– Купила в магазине, – прошептала Звягинцева. – И… и… потом… я ее…

– Ладно, Настя, достаточно, понимаю, вы были не в себе, – остановила откровения актрисы Елена Петровна: в конце концов, не трагическую смерть крысы она пришла сюда расследовать. Звягинцева вздохнула с облегчением, словно у нее камень с души свалился. Зотова напротив, чувствовала, что она камнем идет под воду и тонет.

– А как вы узнали, что это я подложила под дверь Алевтины посылку? Наш местный Пуаро разболтал? – вдруг спросила Звягинцева.

– Кто? – не поняла Елена Петровна.

– Ну, Грушевский, оператор наш, следопыт-любитель.

– Почему Пуаро? О чем вы говорите, Настя? – напряженно спросила Елена Петровна.

– Так его же Староверцев нанял, чтобы он за Машкой приглядывал! Вот Сергей и ходил за ней по пятам с утра до вечера и стучал ему обо всех ее похождениях. – Зотова замерла и вытаращилась на Звягинцеву как на привидение. – Так это он вам про посылку разболтал? – растерянно спросила Анастасия, уловив на себе странный взгляд следователя.

Елена Петровна кивнула и глупо хихикнула. Звягинцева окончательно опешила.

– Когда вы узнали, что Грушевский следит за Леви? – радостно спросила Елена Петровна: в голове у нее наконец просветлело. Теперь она поняла, что Варламов имел в виду: Грушевский – обычная пешка, «рука» Виктора Староверцева, поэтому и рассматривать его вне любовного треугольника не следовало! Анастасия хлопала глазами и молчала. – Когда вы узнали, что Грушевский следит за Марией Леви? – повторила свой вопрос Елена Петровна, продолжая пребывать в эйфории.

– Я же говорю, случайно, – раздраженно заявила Звягинцева. – Подслушала телефонный разговор Староверцева с Грушевским. Он ему позвонил и…

– Грушевский?

– Ну да… Что же вы кофе не пьете, Елена Петровна? И не кушаете? – Звягинцева соорудила себе еще один бутерброд и принялась его старательно жевать, глядя куда-то в пол.

– Спасибо, Настя, я сыта. Когда это было? Постарайтесь дословно воспроизвести тот разговор, который вы услышали.

– В Италии. Дословно не могу. – Настя бросила на стол бутерброд и метнулась в очередной раз к плите, чтобы сварить еще кофе. – Я просто поняла по разговору, что Грушевского наняли следить за Машей и Ольсеном.

– Почему вы решили, что Грушевский разговаривал именно со Староверцевым?

– Да не знаю я, почему! Просто решила, и все! – разозлилась Звягинцева и насыпала кофе мимо турки. Тут же схватила тряпку и стала старательно размазывать гранулы кофе по столешнице. Зотова с удивлением наблюдала за актрисой.

– Настя, голубушка, это очень важно! Понимаете, все началось в Париже. Это доподлинно известно. До вас, вероятно, уже дошли новости, что Рутгер Ольсен скончался?

Анастасия бросила тряпку в раковину и обернулась. Лицо ее ничего не выражало.

– Ужасно это все. Такой молодой… Нет, я не знала. Как это случилось?

– Он умер от амебного энцефалита, так же, как и Виктор Староверцев.

– Во дает! Она и любовника своего на тот свет отправила! – воскликнула Звягинцева. – Вспомнила, как же я могла забыть. Грушевский своего собеседника по имени назвал!

– О чем вы?

– Вы спрашивали, почему я решила, что Грушевский разговаривает с Виктором? Так вот я вспомнила – почему. Грушевский назвал своего собеседника по имени!

– Как вы сейчас? – вдруг спросила Елена Петровна.

– Что?

– Вы знали Виктора Староверцева лично? – спросила Зотова.

– С чего вы взяли? – изумилась Звягинцева. – То есть… Конечно, я знала Староверцева. Не то чтобы слишком хорошо. Мы познакомились, когда он прилетал на съемки к Марии в Милан. Извините. У меня сегодня вечерний спектакль, премьера, и я очень рассеянная и дерганая. Волнуюсь страшно.

– Это вы меня извините, Настя, что отвлекаю. У меня еще пара вопросов, и я уйду. Вы рассказали Марии о том, что ее муж нанял оператора за ней следить?

– Я хотела, но… но как-то… так… не сказала, – виновато пожала плечами Звягинцева. – К тому же уже ничего изменить было нельзя. А еще она меня презирала, а я – ее. Машка злая, даже не сомневайтесь – муженька своего грохнула она!

– Вы ошибаетесь, Настя: сегодня ночью Мария Леви скончалась. Ее тоже убили, убили «милые малютки» Неглерии. Осталось выяснить, каким образом они попали актрисе в нос, и дело можно считать раскрытым. – Зотова поднялась. Анастасия как-то рассеянно моргала и молчала. – До свидания, Настя. Желаю вам прекрасно отыграть вашу роль.

Погода стояла чудесная: солнечная и теплая, и Елена Петровна, покинув квартиру Звягинцевой, решила прогуляться пешком до метро. Идти предстояло две автобусные остановки. Настроение было прекрасным: клубочек начал распутываться, правда, с неожиданной стороны, и пока непонятно, к чему же ниточка, за которую майор Зотова потянула, ее приведет.

«На жену Староверцеву было плевать, а вот на свою репутацию – нет, – размышляла Елена Петровна, жмурясь, как кошка, от яркого солнца. – Датчанин мог в каком-нибудь интервью сболтнуть лишнее, растрезвонить журналистам про свой роман с Марией Леви и ославить политика на весь белый свет. Рога – не самое лучшее украшение для мужчины, что уж говорить о человеке публичном! Грушевский возвращается в Москву, обговаривает все с политиком и, получив от Староверцева инструкции и «хитрое оружие», едет в Париж на премьеру, чтобы устранить Ольсена. Ночью перед премьерой ничего не подозревающий Ольсен приходит в номер Грушевского. Там датчанин получает дозу смертельных амеб. Неглерии устойчивы к перепадам температур и невероятно живучи, амеб можно незаметно провести в небольшом контейнере через границу. Грушевский приглашает Ольсена к себе в номер, подпаивает его до бессознательного состояния и осуществляет задуманное. И все! Остальную работу малютки Неглерии взяли на себя. Ольсен возвращается в Данию и умирает. Идеальное преступление! Организовать подобное способен только очень умный человек! Ай да Виктор Староверцев! Ай да фантазер! Однозначно, гений… был! Все просчитал, спланировал, не учел только одного: что вскоре все обернется против него самого. Кара богов прямо-таки, – усмехнулась Елена Петровна, – осталось только «жреца» к ответственности привлечь!» Но как это сделать, Елена Петровна пока не знала.

Не знала она и то, зачем Грушевскому понадобилось убирать Виктора Староверцева и Марию Леви? Неужели не понимал Грушевский, что скоропостижная кончина этих публичных людей будет очень громкой? На авось понадеялся? Думал, что прокуратура не обратит на эти смерти внимания? Однако ж вышло все иначе, по факту смерти политика возбудили уголовное дело. Грушевский испугался, засуетился и стал устранять свидетелей. Алевтина Сорокина в списке опасных свидетелей стояла под номером один. Она знала, что Ольсен провел ночь перед премьерой в номере Грушевского. А Мария Леви? В тот день, когда она допрашивала актрису, Грушевский к ней приходил. Зачем? Мария думала, что оператор в нее влюблен, поэтому и пришел, как только узнал о смерти ее мужа. Узнал о смерти Староверцева. Узнал и пришел… Зачем ему было светиться на квартире Марии Леви, если всю информацию он мог узнать по телевидению и из газет? Зотова остановилась и замерла, в ее голове мелькнула интересная мысль: Грушевский приходил к Марии Леви, чтобы какая-то информация не выплыла наружу, попросту говоря – подчистить следы преступления. Логика в этом была, но… невнятная какая-то. Елене Петровне что-то не давало покоя, мешало, как заноза. Если Грушевский знал о том, что смерть Староверцева неизбежна, так как он сам его приговорил, почему заранее не подчистил следы, а дождался объявления о кончине политика в прессе и на телевидении?..

Елена Петрована остановилась у метро, достала свой телефон:

– Венечка, срочное дело. Узнай-ка, родной, у помощника Староверцева, в каком отеле в Милане останавливался Виктор Староверцев, когда прилетал навестить жену? И еще, голубчик, уточни-ка, на каком факультете учился Староверцев в МГУ. Жду. – Зотова продиктовала нужную информацию и набрала номер Варламова: – Иван Аркадьевич, здравствуйте. Один вопросик к вам, на засыпку. Не припомните название отеля, в котором останавливалась ваша съемочная группа в Милане? Здоровьечко мое в порядке, чего и вам желаю. Вот спасибо, голубчик, – придерживая трубку плечом и записывая название в блокнот, поблагодарила Зотова и отсоединилась.

Глава 6

Душа режиссера – потемки

В комнате стоял полумрак. Слабая полоска голубоватого света выбивалась из плотных портьер, освещая высокий стройный силуэт мужчины во фраке. В темном углу просторной залы стояла худенькая девушка в пышном бальном платье. Мужчина подошел к столу, сервированному на две персоны, зажег свечи и обернулся к ней. Она вздрогнула и испуганно прижалась к стене – лицо мужчины было безобразно.

– Не бойтесь, я не причиню вам зла, – печально сказал он, отодвинул стул и поклонился, приглашая ее сесть. – Прошу вас, сударыня, разделите со мной эту скромную трапезу.

Девушка нехотя подчинилась, шурша длинными шелковыми юбками, подошла к столу и села на предложенный стул. Спина ее была напряжена, руки дрожали. Мужчина разлил вино и поднял бокал. Она подняла свой. Они чокнулись, послышался тихий звон хрусталя.

– Вы очень добры ко мне, сударь, но… – Девушка поставила бокал и опустила глаза. – Но прошу вас, отпустите меня домой. – Она прижала руки к груди и умоляюще посмотрела на свого собеседника. Ее грудь вздымалась в глубоком вырезе декольте.

– Если бы вы только знали, о чем просите меня!

– Пожалуйста…

– Ступайте!

Не веря собственным ушам, она резко поднялась, подхватила юбки, сделала несколько шагов и остановилась.

– Сударь, простите, а чем так вкусно пахнет?

– Сегодня на ужин жареный сазан, я подстрелил его специально для вас в моем лесу.

– Стоп! Абдуловский, ты что, очумел? – Вспыхнул яркий свет. – Кого ты там подстрелил? – Мамонов встал и шумно отодвинул от себя стул.

– Не понял? – растерялся Абдуловский, с удивлением посмотрел на режиссера и машинально отхлебнул из бокала.

– Поставь реквизит на место, скотина! – рыкнул Мамонов. – Уже литр вишневого сока выхлебал! Не понял он! Какой, на хрен, сазан, а? В лесу?! Фазан, Абдуловский! Фа-зан. Андестенд? Мы рекламу приправы для курицы снимаем, а не для рыбы.

– В таком случае при чем тут фа-зан? – нахально спросил Абдуловский и демонстративно отхлебнул еще сока.

– Ну все охамели просто. Никакого уважения! – Мамонов плюхнулся обратно на стул и трагически вздохнул. – Дайте, что ль, водки выпить с горя, – жалобно заканючил он. – Не прет что-то совсем. Нет энтузиазму! Чтобы я еще хоть раз за рекламу взялся! Ни-ког-да! Сазаны – фазаны! Водки, говорю, дайте. Душа просит!

На съемочной площадке воцарилась мертвая тишина, все сконфуженно прятали от режиссера глаза и делали вид, что они – глухонемые. Помреж Ниночка вообще бесшумно испарилась в неизвестном направлении, и все ей дружно позавидовали, потому что, если мамоновская душа просила водки – значит, дело труба и очень скоро вся съемочная группа уйдет в бессрочный отпуск, а режиссер – в глухой запой. Но это было не самым неприятным. Народ с тревогой ждал, кого на этот раз Мамонов выберет козлом отпущения и отправит за бутылкой. Собственно, отказать режиссеру в порыве души никто не смел, потому что Мамонов подобного не прощал и урезал зарплату. И это тоже было не самым неприятным – после возвращения в рабочее русло режиссер беспощадно мстил тому, кто бегал ему за первым пузырем, и тоже урезал несчастному зарплату.

Дверь в павильон с шумом распахнулась, и в помещение ворвалась помреж Ниночка со счастливым выражением на лице.

– О, – сказал Мамонов, и все, кто только что дружно завидовал Ниночке, приготовились ей дружно посочувствовать. Но не успели. Следом за Ниночкой в павильон вошла ОНА – новая мамоновская муза, и все дружно стали ее благословлять и тайно ненавидеть. Видок у музы был, правда, мягко говоря, странноватый. Паршивый даже, можно сказать, видок. – О, – опять сказал Мамонов.

– Добрый день, – широко улыбнулась муза, с любопытством оглядываясь по сторонам и оценивая обстановку.

– Добрый, – ошалело сказал Мамонов.

– Простите, Алевтина Сорокина у вас…

– Понял, не дурак. Пришла, значит, все-таки? Ты, мать, опоздала малость. Я вчера тебя ждал.

– Я…

– Решила нас осчастливить, значит? Только ведь я на эту роль другую актрису уже пригласил.

– Простите… Пожалуй, я пойду… – неуверенно сказала муза; повисла тишина, Мамонов молча сопел. Вся съемочная группа вновь затаила дыхание.

– Дайте ей сценарий, пусть роль учит! Сегодня-завтра доснимаем рекламу, готовимся к съемкам, через неделю запускаем новый проект, – буркнул Мамонов, и все с облегчением вздохнули и возненавидели музу еще больше. – Нина, приготовь контракт и позвони продюсеру, скажи, что все в порядке. И этой позвони, скажи, что в следующем фильме роль ей на сто пудов дам. А сейчас пусть отдыхает. Алевтина, учи роль и помни, что много пить – вредно для здоровья. Еще один запой – и я не посмотрю, что ты звезда. Выгоню взашей на фиг! Андестенд?

– А… А… деньги? – робко поинтересовалась муза и крепко вцепилась в листы со сценарием.

Мамонов упер руки в бока и нахмурил брови.

– Ну охамели все просто! – заворчал он. – Никакого уважения. Ради любви к искусству уже никто работать не хочет! Куда катится этот мир? Нина! Выдай ей аванс. Все, уйди с глаз моих долой, Сорокина! Чтобы мне как огурчик была через неделю, сама на себя не похожа. Все по местам! И никаких сазанов мне тут! Начали!

* * *

Из павильона Мишель вышла на негнущихся ногах и с ощущением, что она совершенно и бесповоротно сошла с ума: приехала на «Мосфильм», чтобы попытаться разыскать Алевтину, а вместо этого от ее лица подписала контракт на съемки в сериале! Поразительно: ее приняли за Алю! Хотя что тут удивительного, если они действительно феноменально похожи? Тем более что она была в парике, который носила постоянно, на тот случай, если вдруг у нее проверят документы. Мало ли что, могут возникнуть ненужные вопросы, подозрения… А у нее и без этого проблем полно… было до сегодняшнего момента. Сегодня она ухитрилась заработать первый в своей жизни аванс. Теперь у нее есть деньги, которые, правда, предстояло отработать в самое ближайшее время. Но это все мелочи. О том, что случится через неделю на съемочной площадке, мадемуазель Ланж предпочитала не думать. Очень хотелось верить, что к тому моменту Алечка Сорокина объявится и скажет ей большое спасибо. Роль-то специально для нее написана, по словам Мамонова. А если нет, то… То и без нее можно обойтись. В конце концов, роль она выучит, память у нее с детства была отменная и подвела ее единственный раз – вчера, когда она продегустировала отвратительный крымский портвейн с загадочным именем «Массандра». А то, что играть она будет плохо… Так это не ее проблемы, потому что играть плохо будет вовсе не она, а актриса Алевтина Сорокина! И вовсе не на нее, Мишель Ланж, через неделю будет орать благим матом лопоухий мумрик Мамонов, а на звезду Алечку Сорокину. Кто же виноват, что Алевтина вдруг напрочь разучилась играть? Кто же виноват, что она взяла и исчезла с документами Мишель и ее деньгами, прихватив с собой заодно и ее благополучную жизнь! Бросив ее одну в этом мрачном, полном клинических психов городе на произвол судьбы! В городе абсурда – с пьяными сумасшедшими художниками, тупыми хамами-режиссерами, липкой «Массандрой», потными переполненными трамваями, грязным асфальтом и смогом!

Мишель шла по улице, не разбирая дороги, и ей казалась, что она пропахла насквозь этим удушливым тяжелым запахом Москвы. Незаметно она вышла на набережную. Здесь было спокойно и тихо. Мишель остановилась, положила ладони на холодные литые перила и залюбовалась рекой. У берега на легкой волне покачивались задремавшие утки, вокруг одной из них нарезал круги селезень и пытался произвести на подружку благоприятное впечатление. Остро вспомнился Париж, в котором уже вовсю цвели каштаны и горьковато пахло кофе на чистеньких улочках… Смертельно захотелось домой. Домой, домой, домой… Она вытащила из сумки телефон – один звонок, и тетушка Лиза придумает, как вернуть ее в Париж. Всего один звонок – и плевать на оскорбленное самолюбие. Только что она будет делать там, дома, одна? А как же Пикассо? В душе разлилась такая тоска, что захотелось в голос завыть. Мишель прикусила губу и сунула телефон обратно в сумку. Нет, возвращаться домой еще не время. В Москве у нее море дел, и самая пора начать тратить свой первый в жизни гонорар.

К галерее на Гоголевском бульваре мадемуазель Ланж подкатила на такси, расплатилась с водителем и выпорхнула из машины хоть и довольной, но несколько озадаченной: в кошельке осталась всего пара сотен рублей. Деньги кончились стремительно, словно сквозь пальцы утекли. И ничего вроде бы она не купила сверхъестественного! Симпатичный черный свитер под горло, джинсы, ботинки, белье и чулки в очень недорогих магазинах. В прошлой жизни она бы и близко к таким магазинам не подошла, но в данных обстоятельствах другого выхода у нее просто не было. Жизнь вынуждала экономить. И она экономила! Мишель зашла во внутренний дворик рядом с галереей, сняла парик, затолкала его в сумку, мельком взглянула на свое отражение в стекло припаркованной рядом машины и улыбнулась. Джинсы и свитерок от «Мехх» на ее фигурке сидели превосходно, а оранжевые ботинки фирмы «Карло Пазолини» исключительно сочетались с ее апельсиновым ридикюлем. Наконец-то она вновь почувствовала себя нормальным человеком! Вдохнув полной грудью запах московской весны, мадемуазель Ланж расправила плечи и решительно вошла в двери уже ставшей для нее родной галереи.

Он был один, без своих товарищей-собутыльников. Стоял чуть поодаль от прочих посетителей, бледный и серьезный. В черных брюках и водолазке под горло, красиво оттеняющей его светлые длинные волосы. Она остановилась у входа, и на мгновение ей показалось, что в зале стихли голоса. Мишель перевела взгляд на его картины и почувствовала, что под ней покачнулся пол. Эти картины она уже видела раньше: она видела их… во сне!

– Пикассо, – взволнованно позвала Мишель. Константин повернул голову, заметил ее и улыбнулся, как кот, лениво, как всегда. – Пикассо, – тихо повторила француженка.

– Вы мне льстите, мадемуазель, – расхохотался Мазин, и душа ее рассыпалась на миллионы осколков. Наваждение прошло. – Вижу, вы уже поправились? «Массандры» не желаете? – подмигнул ей Мазин. Она не ответила, поморщилась, подошла ближе и замерла у одной из картин. – Как вам моя мазня? Мазня от Мазина! Оцените с точки зрения специалиста, – не удержался он и усмехнулся собственной остроте.

Мишель равнодушно пожала плечами: почему-то ей захотелось уколоть его побольнее, задеть самолюбие. Мазин расстроился и разозлился. Она стояла к нему спиной, но почувствовала это. Почувствовала, как он неровно задышал ей в затылок и напрягся.

– Да уж, на Пикассо никак не тянет, – попытался он пошутить. Она по-прежнему разглядывала его картины и молчала. – Зачем вы пришли? – тихо спросил Константин, склоняясь к ее ушку.

– Мне нужно найти одного человека, и я хочу, чтобы вы помогли мне. – И снова дыхание его стало неровным, теперь она чувствовала тепло на шее и плече сквозь тонкую шерсть свитера.

– Даже так, – Мазин усмехнулся. – Почему я?

Мишель обернулась и на мгновение утонула в его насмешливых серых глазах.

– Вы же хотите славы, Константин? Вижу, что хотите, по глазам вижу. Если вы поможете мне, то я помогу вам организовать выставку ваших работ в одной из лучших галерей Парижа и сделаю так, что вы в мгновение ока станете известным на всю Европу.

– Согласен, – он снова улыбнулся, но глаза остались серьезными. – Идемте.

– Куда? – растерялась Мишель.

– В постель, куда же еще, хочу проверить, есть ли на вас чулки, – заявил Мазин, схватил мадемуазель Ланж за руку и потащил к выходу.

– Вы с ума сошли! Мы так не договаривались!

– Правда? – Константин резко остановился, рванул ее к себе и обнял за талию.

– Да отпусти же меня, дурак! Я тебе не шлюха! – Мишель уперла ему руки в грудь и попыталась вырваться, но Константин только плотнее прижал ее к себе.

– Я тоже, – он оттолкнул ее и, что-то насвистывая себе под нос, стал спускаться по лестнице.

– Константин! Постойте! Я не должна была… Я не должна была пытаться вас купить. Рardonne!

– Рasse pour cette fois.[6] – Он обернулся. – Ладно, уговорили. Принимаю ваше предложение, хотя мне и не понравилось, как вы его озвучили. Договорились: я помогу вам, вы поможете мне. Есть хотите? – Мишель кивнула. – Тогда идемте. Здесь недалеко есть уютный ресторанчик, перекусим, и вы мне все расскажете. Ну, идемте же, я с утра ничего не ел.

Мишель зло прикусила нижнюю губу. Только что Мазин выставил ее полной идиоткой! Изобразил из себя святую невинность, а на самом деле?.. На самом деле он просто цену себе набивал! На секунду у Мишель возникло желание послать Константина ко всем чертям. Она с трудом удержалась и поплелась следом за своим «бескорыстным» помощником.

Глава 7

Нью Винни-Пух

От нечего делать она стала считать слоников. Когда стрелки часов перевалили за два ночи, слоников в ее голове скопилось уже около десяти тысяч. Десять тысяч симпатичных розовых слоников. Почему-то майору Зотовой нравилось считать именно розовых слоников, а не каких-нибудь серых, белых или голубых.

В гостиной журчал фонтан на подставке в виде античной колонны. Фонтан раздражал, и Елене Петровне страстно хотелось запустить в мокрую русалку ботинком. Лампочки подсветки фонтана нервно мигали, окрашивая темную комнату и белоснежную мебель в разноцветные тона. В доме напротив зажигались и гасли окна квартир, изредка комнату разрезали яркие прожекторы фар проезжающих автомобилей. Считать слоников Елене Петровне надоело. Прошло еще полчаса, ничего не происходило. Фонтан раздражал все сильнее, вспомнился выпитый за день кофе. Прошло еще полчаса. Елена Петровна встала, растерла затекшую спину и засеменила в туалетную комнату. За эту ночь она посетила ее уже пять раз, и все из-за идиотского фонтана – выпитый за день кофе был не в счет.

Справив все свои надобности, Елена Петровна протянула руку к рычагу сливного бачка и так и осталась стоять с вытянутой рукой: со стороны входной двери послышался какой-то металлический звук, словно кто-то ковырялся отмычкой в замке. Елена Петровна порадовалась, что в целях конспирации не включила свет, осторожно опустила крышку унитаза, уселась на нее и притаилась.

Входная дверь открылась, в квартиру кто-то зашел и тихо прикрыл за собой дверь. Шаги проследовали в кухню, затем в обратном направлении, по коридору, в одну комнату, затем в спальню и в гостиную. В гостиной мягко «ойкнуло» кожаное кресло, и все стихло. Елена Петровна удивленно приподняла бровь. Преступник не торопился осматривать шкафы и искать улики, а присел отдохнуть? Это что-то новенькое в ее практике! Прошло пятнадцать минут, показавшиеся Елене Петровне вечностью. В гостиной по-прежнему было тихо, лишь подлый фонтан журчал. Прошло еще десять минут, и Елене Петровне стало казаться, что ей все почудилось и в квартиру никто не входил. Сидеть на унитазе было неудобно, ноги затекли. Она нагнулась, чтобы немного расшнуровать ботинки, услышала шорох – дверь в туалет распахнулась. На размышление времени не было – Елена Петровна соскочила с унитаза и протаранила головой тщедушное тело преступника. Преступник всхлипнул, издал хриплый стон и свалился на пол. Елена Петровна удовлетворенно поправила прическу и включила свет. На полу в позе эмбриона лежал всемирно известный режиссер Варламов и, как рыба, выброшенная на берег, ловил воздух ртом!

– Что вам здесь понадобилось, Варламов?! – в сердцах бросила Зотова.

– Пописать хотел, – прохрипел режиссер, пытаясь выровнять дыхание.

– Господи боже! Вы пришли ночью в квартиру Марии Леви и Виктора Староверцева, чтобы пописать?! – Зотова воздела глаза к потолку. – Как вы дверь открыли, Иван Аркадьевич?

– Человечек один помог. Консультантом выступал в одном моем фильме, профессионал – бывший медвежатник.

– Этого только не хватало, – вздохнула Зотова.

– Прячьтесь! Грушевский должен сюда явиться, по закону жанра должен, чтобы улики уничтожить! И меня спрячьте, сам я, душенька, не могу, – заявил Иван Аркадьевич и виновато скривил лицо в улыбке, похожей на гримасу.

– Куда же вас спрятать, родной вы мой? – ехидно спросила Зотова, вздохнула и, подхватив режиссера под мышки, усадила его на унитаз.

– Благодарствую, голубушка. Позвольте ручку облобызать за труды? – Зотова с удивлением посмотрела на Варламова и подумала, что, скорее всего, Иван Аркадьевич сильно ударился головой, когда падал. В целом, сидя на унитазе, гений кинематографа смотрелся впечатляюще, и Елена Петровна пожалела, что у нее нет с собой фотоаппарата.

Зотова погасила свет и прислушалась.

У входной двери снова кто-то копошился, с легким скрежетом в замочную скважину вошел ключ. Елена Петровна юркнула в туалетную комнату, изрядно потеснив Ивана Аркадьевича своей «филейной частью», и прикрыла дверь. В квартиру кто-то вошел, шаги проследовали сначала в гостиную, затем в кухню, под дверью мелькнул свет от фонарика. Открылся холодильник. Зашуршала фольга, раздались чавкающие звуки. Елена Петровна и Варламов переглянулись. Дверь холодильника закрылась. Хлопнула дверца встроенного шкафчика на кухне. Из шкафчика что-то вытащили и положили на стол.

– Пора, – шепнула на ухо Варламову Зотова, распахнула дверь туалета, перегородила дверной проем в кухне и включила свет. Варламов вышел следом, заглянул через плечо Зотовой и потрясенно произнес:

– Настя?! Что вы тут делаете?

Звягинцева заметалась по кухне, как испуганный заяц, роняя табуретки. В одной руке Анастасия держала недоеденный глазированный сырок, в другой – флакончик-спрей.

– Сидеть! – рявкнула Елена Петровна – Звягинцева плюхнулась на подоконник и выронила флакончик из рук. – Отвечайте на вопрос, Звягинцева! Что вы делаете в квартире Марии Леви и Виктора Староверцева? – Анастасия, расширив глаза от ужаса, мотала головой и не отвечала. Зотова осторожно, двумя пальцами, подняла флакончик. – Ах, вот оно что! У вас аллергический ринит, голубушка? Насморком маетесь? Что ж, это средство замечательно помогает. Рутгеру Ольсену очень помогло – навечно от аллергии излечился. А после Виктору Староверцеву тоже помогло и Марии Леви! Теперь никому из этих людей не грозит аллергический насморк. Что же вы? Возьмите, голубушка, – Елена Петровна улыбнулась и медленно пошла к Анастасии, вытянув спрей перед собой.

Звягинцева стала пунцового цвета и с диким криком бросилась на Елену Петровну. Зотова не ожидала подобного маневра: потеряла равновесие, рухнула на пол, опрокинув на себя стол, за который зацепилась рукой, пытаясь удержаться на ногах. Путь к побегу актрисе был отрезан. Звягинцева метнулась к окну, дернула форточку, забралась на подоконник.

– Держите ее, Иван Аркадьевич! – закричала Елена Петровна. – Второй этаж ведь, уйдет!

– Не уйдет, – спокойно заявил режиссер и нервно хихикнул.

Зотова наконец, кряхтя и охая, выбралась из-под упавшего стола и от изумления открыла рот. Актриса Анастасия Звягинцева торчала в створке форточки и пыхтела.

– Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Известно всем, тарам-парам, – на то оно и утро! Тарам-парам, тарам-парам! Ходите в гости по утрам! Тарам-парам, тарам-парам, – радостно пропел Варламов и попытался выдернуть Анастасию из оконного проема – безуспешно.

– А вы злой, – хихикнула Елена Петровна и тоже попыталась втянуть Звягинцеву в комнату. Ничего не получилось – актриса застряла намертво.

– Что вы, душа моя, я добрый! Что будем делать: звонить в 911 или подождем, пока Анастасия Владимировна похудеет? И еще один вопрос, голубушка. По вашим глазам вижу – вы знали, что придет Звягинцева, а не Грушевский. Но откуда?

– Милан – романтический город, город любви, – загадочно сказала Зотова. – Правда, Настя? – Звягинцева дернулась, тихо выругалась и затихла. Зотовой стало жаль актрису. – Давайте вместе, что ли, попробуем ее освободить. Больно долго ждать, пока она похудеет, а мне очень хочется закончить с этим делом поскорее, – предложила Елена Петровна.

Совместными усилиями Звягинцеву, как репку, удалось втащить обратно в кухню. Актрису усадили на табуретку и от греха подальше закрыли окно.

– Так, Настя, даю вам возможность чистосердечно во всем признаться, – поторопила женщину Елена Петровна, усаживаясь на соседнюю табуретку. Варламов остался стоять столбом посреди кухни.

– Выходит, Рутгера Ольсена и Виктора Староверцева убили вы, Настя? – спросил Иван Аркадьевич озадаченно.

– Не все так просто, – уточнила Зотова. – И я рекомендовала бы вам сесть и не мешать мне. Сядьте, Варламов! Анастасия Владимировна, так и будем молчать? У вас не больше десяти минут, завтра в прокуратуре я буду разговаривать с вами иначе.

Звягинцева не реагировала. Она тупо смотрела в одну точку и ладонью потирала грудную клетку – у Анастасии был шок.

– Может, бутербродик? – спросила Елена Петровна. Звягинцева скосила на нее глаза, улыбнулась, на щеке Анастасии снова появилась симпатичная ямочка, и Елена Петровна вдруг поняла, за что зрители любят актрису: именно за эту ямочку, которая преображает ее лицо и делает Настю такой открытой.

– Милан – чудесный город, там мы провели с Виктором несколько незабываемых дней, – сказала Настя.

Варламов сел.

– Как долго вы были любовницей Староверцева?

– Не любовницей, а любимой женщиной, – спокойно возразила Анастасия. Варламов полез в карман за сигаретами. С лица режиссера не сходило выражение изумления. – Дурашка, какую же глупость он совершил! Взял – и женился на этой идиотке. А все почему? Пиарщики посоветовали. Яркий брак, яркая сексапильная жена, звезда, модные костюмы, светские рауты, дорогой автомобиль. Виктор Староверцев – политик новой формации! За ним пошла молодежь, потому что он не пытался строить из себя убогого борца за права простого народа. Обещал обеспечить приемлемые условия труда и высокую оплату и наглядно показывал, как можно жить красиво. К чему ему была я – деревенская корова, актрисулька второго плана? А то, что выросли мы в одном дворе, голубей гоняли вместе… – Настя уперла ладонь в лоб и крепко зажмурилась. – Он попросил: дай мне время и подожди, встану на ноги, тогда… Я ждала, а он жил с ней и бегал ко мне при любом удобном случае. Несколько раз я была у него, когда Машка уезжала на съемки. У меня даже ключи от этой квартиры есть! – Анастасия залезла в карман, достала ключи, повертела в руке и положила их обратно. – Тут вдруг – эта роль. Я снимаюсь в одном фильме с Марией Леви! Живу с ней в одной гостинице. Вижу эту холеную суку каждый день. Слышу, что она щебечет в трубку Виктору: как она безумно соскучилась по нему – и тут же бежит в номер к Ольсену, трахаться! Она же могла всю карьеру ему испортить! И я…

– И вы рассказали все Староверцеву, – завершила мысль актрисы Зотова. Настя кивнула. – Как Староверцев отреагировал на сообщение об измене жены?

– Не поверил, страшно разозлился и наорал на меня. Я тоже вся на нервах была и послала его далеко и надолго. Потом, спустя какое-то время, он прилетел в Милан прощение вымаливать, снял гостиницу в другом конце города. Мы помирились. Откуда вы узнали, что мы с Виктором… Из-за того, что я назвала Староверцева по имени?

– Вы случайно обронили, что подслушали разговор Староверцева с Грушевским, а не Грушевского с Виктором Староверцевым. Слишком серьезна оговорка, чтобы не обратить не нее внимания. Это навело меня на мысль, что в тот момент вы были рядом не с Грушевским, а со Староверцевым! На вопрос, знали ли вы лично мужа Марии Леви, вы ответили, что познакомились с ним в Милане, когда он прилетал навестить жену. У меня же была другая информация. Мария Леви жаловалась, что Виктор ни разу не навестил ее во время съемок. Мне осталось лишь проверить, кто из вас говорит правду.

– Там было хорошо, в том отеле, – улыбнулась Анастасия. – Все испортил этот разговор, которому я стала невольной свидетельницей. Я поняла: Виктор мне так и не поверил, поэтому и нанял Грушевского, чтобы тот, как независимый эксперт, проследил за его женой. Не знаю уж, как они с Сергеем познакомились и договорились.

– Это я, – неожиданно вмешался Иван Аркадьевич. – Еще в Москве. Когда мы вели переговоры с Марией Леви о съемках, ко мне Староверцев обратился, чтобы я ему рекламный ролик снял. Я отказался, но порекомендовал хорошего клипмейкера и оператора.

– Почему вы об этом мне не сказали, Варламов?

– Да я даже не знал, встречались ли они в Москве или нет! – возмутился Иван Аркадьевич. – И потом, я только сейчас об этом вспомнил, – добавил он и виновато посмотрел на Зотову.

– Господи, так Виктор, значит, с самого начала Сергея завербовал! Еще в Москве? Он и без меня знал, что его жена – шлюха. Зачем же он меня так унизил?! Зачем? – Анастасия стукнулась лбом о стол: похоже, к своему лбу актриса была неравнодушна, ну никак он не давал ей покоя.

– Лучше расскажите, зачем вы помогли Староверцеву устранить Рутгера Ольсена? – жестко спросила Зотова.

– Да вы что?! – Анастасия подняла голову и потрясенно посмотрела на следователя. – Я ничего не делала! Ничего совершенно не делала! Клянусь! Это Грушевский. Это он все устроил! Виктор попросил Грушевского помочь ему избавиться от Ольсена, чтобы тот никому не растрепал о романе с его женой. Виктор мне все рассказал. А я только… – Настя замолчала и испуганно захлопала глазами.

Зотова достала свой мобильный и набрала номер оперативника Вениамина Трофимова.

– Вень, можно начинать – все срослось. Анастасия Звягинцева даст против Грушевского показания. Бери его! А сюда наряд пришли, – дала она указание, широко зевнула и обратилась к Звягинцевой: – Продолжайте, Настя. Староверцев посвятил вас в свои планы, и вы… забрали из номера Ольсена спрей от аллергического насморка, в котором вместо лекарства была вода с амебами Неглерии. Затем этот спрей вы положили в сумку или чемодан Марии Леви. Та благополучно привезла его в Москву. К несчастью, вскоре после возвращения Марии из Парижа Виктор Староверцев, по наставлению жены, решил разобрать свои драгоценные книги и затеял генеральную уборку в кабинете. В итоге он надышался пылью, и у него началась аллергическая реакция. Мария Леви, сама аллергик, зная, что делать в подобном случае, как заботливая жена, принялась оказывать супругу экстренную медицинскую помощь. Тут как раз флакончик с лекарством Ольсена и пригодился, который вы, Анастасия Владимировна…

– Я же сказала, что это Машка Виктора убила! – перебив Зотову, вдруг расхохоталась Звягинцева. – Так и запишите в протоколе. Она его убила, тварь! И бог ее за это наказал. А я ничего такого не сделала! Нет, я ни в чем не виновата! Это Машка все. Она – убийца. Я к ней зашла на минутку утром после премьеры, чтобы рассказать, как безобразно она себя вела на вечеринке. Она как раз собиралась, чемоданы паковала. На тумбочке, рядом с кроватью, стоял этот флакончик. Ольсен у нее в номере ночевал и, вероятно, забыл. И я видела своими глазами, как она сгребла все с тумбочки себе в дорожную сумку: ручки, блокноты, конверты… Знаете, в отелях иногда для постояльцев все это кладут. Все сгребла, и средство это от аллергии тоже. Что я могла сделать в данной ситуации? На тумбочке еще упаковка презервативов лежала, распечатанная. Вот ее она не взяла, повертела в руках, обернулась, подмигнула и мне протягивает. У меня истерика случилась, стою и хохочу ей в лицо: Машка дарит мне презервативы, которые я буду использовать, занимаясь любовью с ее мужем, которому она сама наставила рога и который тоже наставляет ей рога! Напоминает английское стихотворение «Дом, который построил Джек» – вы не находите? – Звягинцева улыбнулась, закрыла глаза и зашептала себе под нос первое четверостишие.

Зотова удивленно посмотрела на актрису: у нее это самое стихотворение тоже вертелось в голове, с той лишь разницей, что почему-то вспомнилось оно в связи со смертью политика Виктора Староверцева. Картина преступления выходила невероятная! Просто… просто мексиканский сериал какой-то. Дон Староверцев узнает об измене своей жены, нанимает киллера, чтобы тот убил любовника; киллер подсовывает жертве чудодейственное средство от аллергического насморка, которое случайно оказывается у жены заказчика; любовница знает об этом, но молчит, а далее – все мрут как мухи… «Нет, это, пожалуй, не мексиканский сериал, а еще хуже – это сериал в духе мамоновских эпопей! Подкинуть, что ли, ему идейку для сценария? – подумала Зотова. – А что, теперь я человек продвинутый. Всю кухню киноиндустрии изнутри знаю!»

Тем не менее убийство политика раскрыто, только вот привлекать некого. Зотова не сомневалась, что Анастасия знала о проблемах Леви. На это ревнивая любовница и рассчитывала: что случайность поможет ей избавиться от ненавистной соперницы. Поэтому ничего не сказала Староверцеву о том, какой «подарочек» прихватила с собой из Парижа его супруга. Все случилось бы именно так, если бы Мария Леви не попросила Староверцева разобрать свои драгоценные книги. Смерть политика стала неожиданностью и для Сергея Грушевского. Теперь Зотова поняла, что смутило ее в поведении оператора – спонтанность! Вероятно, он и сам не понимал, зачем явился в тот день к Марии Леви, и этим необдуманным поступком попросту подставил себя.

Елена Петровна посмотрела на актрису. Привлечь Звягинцеву за убийство было невозможно: любой адвокат оправдает ее за пять минут. Единственное, что можно было поставить актрисе в вину – это проникновение в чужую квартиру. Да и это тоже было под вопросом, ведь квартира принадлежала ее любовнику, ключи от которой он сам ей дал. Однако обнадеживать актрису Елена Петровна Зотова не собиралась. Звягинцева была единственным свидетелем, и только с ее помощью можно прижать Грушевского к стене и вытрясти из него информацию об Алевтине.

После посещения Марии Леви, оценив всю сложность положения, в котором Грушевский оказался, и прекрасно понимая, что очень скоро следствие узнает о смерти Рутгера Ольсена, сделает определенные выводы и будет прощупывать всех, кто был в Париже на премьере, оператор решает убрать единственного свидетеля, который может рассказать, что ночь перед премьерой датчанин провел в его номере. И этим свидетелем оказывается Алевтина Сорокина! Наблюдать за Алевтиной Грушевский начинает сразу после возвращения из Парижа, прикидывая, представляет ли для него опасность девушка или нет. Чтобы быть в курсе событий, происходящих в семье Клима Щедрина, он нанимает домработницу Симакову. А впоследствии использует ее, чтобы устранить Алевтину Сорокину…

Анастасия Звягинцева сделала Елене Петровне поистине царский подарок, когда явилась в квартиру Староверцева: теперь у следователя были все основания для задержания актрисы и мощное психологическое средство давления на свидетельницу. Грушевский попался!

– Объясните мне, Настя, одну вещь. Зачем вы пришли забрать препарат из квартиры?

– Это было глупо, да? – наивно спросила Анастасия. – Я подумала, что, если эту дрянь не найдут, правда никогда не выплывет наружу. Вы ведь сказали мне об этом сами перед уходом. Вы специально так сказали, да?

– Где Староверцев взял патогенный вид этих амеб? – спросил Варламов, решив поучаствовать в раскрытии преступления. Елена Петровна недовольно покосилась в его сторону: она не любила, когда ей мешали вести допрос. Анастасия равнодушно пожала плечами, но Елена Петровна и без Звягинцевой знала ответ на этот вопрос.

– Виктор Староверцев некоторое время учился на биофаке МГУ, не доучился, но после занялся самообразованием и страстно увлекся этой наукой. Амеб он сам выделил из загрязненной воды, создал благоприятную среду для их размножения, холил и лелеял малюток, а после нашел им применение. В его кабинете я нашла тетрадь, куда он тщательно записывал ход своих научных экспериментов. Гениальный был мужик! Его бы ум да в мирных целях. Жаль…

В дверь позвонили. Зотова направилась открывать.

– А при чем же здесь посылка с дохлой крысой? И где Аля? – озадаченно спросил Варламов. Елена Петровна обернулась. Звягинцева побледнела. Иван Аркадьевич уловил перемену в лице актрисы и медленно поднялся. Елена Петровна напряглась: выражение лица самого Варламова не сулило ничего хорошего.

– Посылку ты под дверь Алевтины подложила? – холодно спросил он. Анастасия чуть заметно кивнула. – Где Аля? Где она? Отвечай! Что ты с ней сделала?!

– Я не понимаю…

– Где моя дочь, я спрашиваю?! Убью, сука! – сквозь зубы процедил Варламов и ринулся к актрисе. Зотова схватила режиссера в охапку и попыталась его удержать.

– Это не она! Успокойтесь, Иван Аркадьевич! – кричала Зотова, сдерживая режиссера. – Не она! Она ничего про Алевтину не знает! Успокойтесь! Прошу вас, успокойтесь!

Варламов ничего не слышал и ничего не соображал. Елена Петровна грубо встряхнула его и, размахнувшись, дала Варламову по щеке. Он сразу утих. Секунду они смотрели друг другу в глаза. За спиной Зотовой жалобно завыла Анастасия. В дверь заколотили ногами. Варламов молча вышел из кухни, но Елена Петровна Зотова еще долго потом помнила его глаза, взгляд, полный удивления и отчаяния. Она нашла его в гостиной. Варламов сидел на полу, обхватив голову руками. Елена Петровна присела рядом и неуклюже погладила режиссера по спине:

– Сегодня был тяжелый день. Вам надо поспать, Иван Аркадьевич. И мне тоже. Поедемте домой, мой друг, я постелю вам на диване.

* * *

– Я ее не похищал! – настойчиво твердил Грушевский уже битых полчаса. Он оказался именно таким, каким Варламов его описал: пустым, неэмоциональным человеком, с трезвым умом. Раскололся он сразу, как только Зотова выложила перед оператором все факты и предложила сотрудничать со следствием, чтобы смягчить себе приговор. Все шло замечательно, пока Елена Петровна не спросила про исчезновение Алевтины. Грушевский уперся, как баран, и прояснять ситуацию не пожелал. – Не был я в аэропорту! Повторяю – не был! Мышьяк в сахар подмешал, но это все, что я сделал.

– Сергей, лучше по-хорошему скажи – где девушка? Не заставляй меня…

– Послушайте, я все вам уже рассказал! Больше мне добавить нечего. Понятия не имею, куда делась Алевтина Сорокина.

Зотова устало вздохнула, поднялась и прошлась по кабинету, пытаясь оценить последнюю информацию. Не похоже было, чтобы Грушевский врал. Да и Трофимов косвенно подтвердил непричастность оператора к событиям в аэропорту. «Жигули», на которых ездил Грушевский, не совпадали по номеру с теми «девятками», что выехали в то время из аэропорта. Плохо это или хорошо, майор Зотова пока не понимала, склонялась больше к тому – что хорошо, так как теперь появился маленький шанс найти Алевтину живой. Но если Грушевский говорит правду – то кто же тогда похитил Алю и с какой целью? Елена Петровна села обратно за стол и нажала тревожную кнопку. Грушевского увели. Поиски Алевтины нужно было начинать сначала.

Варламов томился в машине под окнами прокуратуры целый день и с нетерпением ждал Елену Петровну. Выходить на улицу не хотелось: помимо Ивана Аркадьевича, на улице томились и журналисты, которые тоже с нетерпением ждали Елену Петровну, чтобы расспросить ее о ходе расследования убийства Виктора Староверцева. Информация о смерти в камере звезды Марии Леви еще не выплыла наружу: инцидент тщательно скрывали. По факту смерти актрисы было назначено внутреннее расследование, но Елену Петровну это почти не коснулось: трясли сотрудников СИЗО, которые дежурили в ту ночь. А майор Зотова перед законом была чиста и невинна. Прокурор пропесочил ее для порядка, но этим все и закончилось. Тем более что начальник был страшно доволен результатами расследования: дело Виктора Староверцева закрыли за отсутствием состава преступления. Грушевскому же предъявили обвинение в убийстве гражданки Симаковой, а Анастасия Звягинцева отправилась домой. Дела, которые Зотова объединила в одно, распались. С убийством домработницы Клима Щедрина вообще все было сложно. Мотив напрямую был связан с заказным убийством гражданина Дании, само же преступление совершилось во Франции, заказчик сам отправился на тот свет, главная свидетельница по делу пропала. У Елены Петровны голова шла кругом, когда она представляла, какие проблемы ее ждут. С другой стороны, в папке с протоколами лежало чистосердечное признание Грушевского. На его квартире нашли следы мышьяка: доказательств было достаточно, чтобы засадить оператора за решетку. Информация, полученная в результате следственных действий, отправлена на родину Ганса Христиана Андерсена. Вот пускай там они со смертью Рутгера Ольсена сами и разбираются! И пускай это будут их проблемы, потому что Грушевского судить собираются, естественно, в России, причем совсем не за убийство датчанина. Неожиданно Зотова повеселела немного, живо представив себе, какую бяку на самом деле она сделала коллегам из другого государства.

Не хотелось выходить на улицу, но все равно пришлось. Варламов тут же вылез из машины и открыл для нее дверь. Зотова юркнула в салон, Иван Аркадьевич уселся рядом, и автомобиль тут же рванул с места. Режиссер молча ждал, напряженно вглядываясь в ее лицо, пытаясь прочитать по нему – осталась ли хоть какая-то надежда?

– Грушевский непричастен к исчезновению Али, больше ничем порадовать не могу. Мы едем в аэропорт, – кратко бросила Елена Петровна. Варламов чуть заметно кивнул и отвернулся к окну. Зотова тоже кивнула, откинулась на спинку сиденья и тут же уснула: обычно сорока минут глубокого сна ей хватало, чтобы восстановить силы и мозги. Обычно хватало… Однако сегодня, когда Варламов разбудил ее на стоянке аэропорта, Елена Петровна подумала, что лучше бы и не спала вовсе. Она совсем расклеилась: голова казалась чугунной, ноги не слушались. Иван Аркадьевич хоть и не спал, но тоже выглядел не лучшим образом: землистый цвет лица, тени под глазами. Как зомби, опираясь друг о друга, они доковыляли до службы безопасности, решив снова начать поиски Алевтины с просмотра записей того дня, когда девушка пропала.

* * *

– Ничего! – подавленно сказала Зотова. Они просмотрели записи много раз подряд. От напряжения слезились глаза, изображение на экране расплывалось. – Придется проверять все автомобили, которые выехали из аэропорта с половины девятого до… девяти. Или с половины десятого? Нереально! Практически одновременно несколько рейсов приземлилось. Народу в аэропорту прорва была. А если машина не сразу выехала со стоянки? Нет, нереально, – Зотова откинулась на спинку кресла. – И свидетелей искать бесполезно. Кто сможет опознать Алевтину по старым фотографиям, если короткая стрижка изменила ее до неузнаваемости? Поразительно, Варламов, если бы Алевтина не пропала, то ни один таможенник не остановил бы ее на границе.

– Может быть, попытаться найти свидетелей, показывая всем фото Мишель Ланж? – предложил Варламов.

– Господи, какая чушь лезет вам в голову! Вы уж простите меня, уважаемый Иван Аркадьевич, но сил моих больше нет!

– Что вы сказали? – Иван Аркадьевич переменился в лице. Он вдруг стал белым.

– Вам плохо? – осторожно спросила Елена Петровна.

– Простите… Да… Что-то душно здесь. Давайте еще раз посмотрим запись. Еще раз. Последний.

– Ну хорошо, – озадаченно сказала Елена Петровна. – Давайте посмотрим.

На дисплее в сотый раз начали прокручиваться кадры. Варламов вскочил и ткнул в экран пальцем:

– Это что – зал прилета?

– Да, прилета. Она, вероятно, решила пройти в другое крыло, через аэропорт, и подняться на второй этаж на лифте или на эскалаторе. А… что? – Зотова растерянно посмотрела на Ивана Аркадьевича.

– Вы сказали, что одновременно приземлилось несколько самолетов! Половина девятого. Полчаса на таможенный контроль. Багаж. Все сходится. Париж! Рейс из Парижа. В это время должен был приземлиться рейс из Парижа АF 2944. Ах, я старый дурак! Как же я сразу не понял! – Иван Аркадьевич эмоционально хлопнул себя по бедрам ладонями и заметался по комнате.

– Да не кричите вы! Успокойтесь! И объясните все толком, – разволновалась Зотова, наблюдая за хаотическими передвижениями режиссера.

– Не может этого быть! Все плохо, все очень плохо! – рявкнул Варламов вместо ответа, продолжая бегать взад-вперед.

– Чего не может быть? Что плохо? – Елена Петровна разозлилась.

– А то, что в это время в зале прилета один человек с нетерпением ждал этот рейс АF 2944, потому что думал, что этим рейсом должна была прилететь из Парижа в Москву Мишель Ланж!

– Пикассо! – воскликнула Зотова, округлив глаза. – Алевтина поехала к Пикассо – смотреть выставку его работ! Старушка передала ей приглашение на выставку! – Елена Петровна всхлипнула, шумно вдохнула и басовито захохотала на весь аэропорт. – Варламов, вы идиот! – хохотала Зотова. – Вы хоть понимаете это? Что вы – идиот! Знаете, почему Алевтина смеялась? Она над вами смеялась! Жизнь-то, она по своим законам развивается! У нее свой сценарий. А люди – не пешки, чтобы ими играть.

– Тихо, тихо… – Варламов приложил палец к губам, глаза его стали совершенно безумными и больными. – Все правильно. Девочка, глупенькая… Любопытная девочка… Дурочка… Вот где ошибка! Я все исправлю. Маленькая моя девочка… Потерпи, все будет хорошо!

Зотова резко перестала смеяться. Ей стало жутко смотреть, как режиссер разговаривает сам с собой… Она осторожно обняла Варламова за плечи и повела к машине. А он все шептал и шептал что-то о своей девочке – маленькой, глупенькой, дурочке…

За окном мелькали влажные рекламные шиты, освещенные фонарями. Щетки размазывали капли первого майского дождя по стеклу, в салоне приятно пахло кожей и освежителем воздуха: синтетический, душный аромат малины. Зотова открыла окно, ей хотелось высунуться на улицу и выветрить из головы чувство жалости и вины. Какого лешего она связалась с этим большим безумным ребенком?

Когда они подъехали к дому, дождь кончился. В весенней луже на тротуаре отражался свет окон квартир, мокрый асфальт, усыпанный опавшими соцветиями яблони, казался липким. Елена Петровна потянулась к ручке двери, но Варламов ее остановил.

– Не просветите, голубушка, сколько в Москве галерей, где можно устроить выставку своих работ? – серьезно спросил Варламов. – Впрочем, неважно. Можно пойти по более простому пути. Обойти галереи, где в день приезда Мишель Ланж в Москву состоялось открытие вернисажей. Не думаю, что их много, душа моя. Пожалуй, я управлюсь без вас. А вы отдыхайте. Устали вы, я смотрю. Переутомились. За помощь спасибо и за приют. Будьте счастливы.

– Простите меня… – неловко промямлила Зотова.

– Да господь с вами, голубушка! За что? – Варламов удивленно приподнял брови. – Ну все, ступайте. Ступайте, голубушка.

Зотова выползла из салона и долго смотрела вслед отъезжающему автомобилю. Разочарование терзало душу следователя – разочарование, досада и злость.

– Гад какой! Ишь, понимаешь! Управится он без меня, – возмутилась Елена Петровна. – Пень старый, – пробурчала она себе под нос, топнула ногой, расплескав грязную лужу, и направилась домой слушать Шопена. В конце концов, завтра у нее – выходной!

Глава 8

Чужая берлога

– Остается две галереи, где в тот день открылись выставки сюрреалистической живописи, – Мишель подняла на Константина глаза и улыбнулась. – Вы чудо, Константин!

– Маразм, – недовольно буркнул Константин, отбросив компьютерную распечатку в сторону.

– Позвольте, мой милый друг, но почему же? – спросила Мишель, бережно прижав к груди листы с адресами и названиями галерей. – Мы на верном пути, я чувствую.

– А дальше что, мадемуазель? Вы собираетесь познакомиться со всеми художниками, чьи картины представлены на этих выставках? – Он встал, прошелся по комнате, остановился у прошлогоднего календаря с обнаженной пышной блондинкой и громко захохотал. – Клепа молоток! Натурщицу себе подобрал отменную. Где он, кстати? – Мазин обернулся и весело посмотрел ей в глаза. Мишель смутилась.

– Он уехал и оставил мне ключи, – сказала она после паузы.

– Куда?

– Вам не все ли равно? – разозлилась девушка.

– Кошмарная берлога, – хмыкнул Константин, оглядываясь по сторонам, словно был здесь впервые. – А вы не думали, мадемуазель, что, возможно, Клементий Конюхов и есть ваш… – Мазин на секунду задумался, пытаясь подобрать нужное определение, но так и ничего не придумал и поморщился, словно лимон проглотил. – Помню, на выставке вы восхищались Клепиными шедеврами. Вот эти две – просто гениальны, как раз в вашем вкусе! – Константин замер напротив раритетного сального дивана, на котором восседала Мишель, и уставился поверх ее головы на выдающиеся полотна Мецената: косоглазую кошку и натюрморт.

– Вы помните, что было на выставке? – иронически спросила Мишель. – Странно…

– Странно – что? – невзначай поинтересовался Мазин, продолжая сосредоточенно разглядывать картины. Мадемуазель Ланж исподволь поглядывала на своего нового знакомого. Старая кожаная куртка, времен Второй мировой, похоже, купленная в секонд-хенде, линялые джинсы, взгляд – хитрый и умный. Красивый и стильный котяра.

– Разве вы в тот день были в галерее? Не припоминаю… – равнодушно сообщила мадемуазель Ланж. Мазин разозлился.

– Собирайтесь и спускайтесь, я буду ждать вас в машине, – буркнул Константин и вышел за дверь. Мадемуазель Ланж ехидно улыбнулась. Ей почему-то нравилось злить Мазина, только вот почему – она и сама не понимала.

Из подъезда она выпорхнула в прекрасном настроении. На улице еще не стемнело, но уже умолкли птицы и тускло зажглись фонари. Ярко пахло сиренью и молодой листвой, майский теплый вечер кружил голову. Хотелось любить…

Мишель огляделась, пытаясь отыскать среди припаркованных у дома машин автомобиль Мазина.

В десяти метрах от подъезда мигнул круглыми фарами красный «Порше-911», резко выехал с парковки и остановился рядом с ней. Окно со стороны водителя открылось, и показалась недовольная физиономия Константина.

– Садитесь, – скомандовал он. Мишель обошла машину и села, пребывая в растерянности: меньше всего Константин походил на обладателя этого дорогого автомобиля.

– У вас хорошая машина, – проведя пальчиком по полированной панели, мурлыкнула Мишель.

– Она не моя, – буркнул Мазин и нажал на педаль газа.

– Жаль, – не скрывая разочарования, заметила мадемуазель Ланж.

– Мне тоже, – хмуро отозвался Мазин.

– Ничего, скоро станете известным художником, разбогатеете и купите себе такую же, – добавила она снисходительно.

Мазин удивленно на нее взглянул и вновь сосредоточился на дороге. Мишель немного расстроилась: на этот раз уколоть Константина не получилось, но так хотелось… Она искоса поглядывала на его красивый правильный профиль и злилась. Мазин был для нее загадкой, которую, впрочем, разгадывать категорически не хотелось. Собственные чувства тоже казались мадемуазель Ланж самым настоящим ребусом: эмоции, которые будил в ней сюрреалист Константин Мазин, не поддавались никаким объяснениям. Например, в данную минуту мадемуазель Ланж боролась с двумя страстными и противоречивыми желаниями: сильно укусить Константина за руку или нежно коснуться его светлых длинных волос. Еще ей хотелось Мазину нагрубить, но это было не в счет. Это – само собой, другого отношения ее новый знакомый и не заслуживал. Вполне адекватная реакция на хамство. Коснуться его волос – тоже казалось естественным стремлением: волосы были густые и красивые. А вот укусить… подобных порывов мадемуазель Ланж еще не испытывала никогда в жизни.

Чтобы подавить в себе звериные инстинкты, Мишель достала из сумки мамоновский сценарий и углубилась в заучивание роли. Кажется, она переоценила свои силы: выучить слова героини, девушки, прибывшей из глухой провинции покорять Москву в качестве звезды эстрады, никак не получалось. Девица разговаривала хоть и по-русски, но какими-то странными, незнакомыми Мишель словами. Хуже было другое: по сценарию, в первой же серии, героиня должна была исполнить песню загадочной русской группы «Дискотека «Авария», и каждый раз, когда мадемуазель Ланж воспроизводила текст, с ней случалась истерика: сложно было представить себе, как может «ветерок колыхать чьи-то губы». Воображение рисовало чудовищную картину. Да и сценарий сам по себе тоже представлял картину не менее кошмарную! Фальшивые диалоги, заезженный сюжет, дебильная героиня: на долю бедняжке сколько всего выпало! И обижали-то ее все, и обманывали… И голодать будущей звезде пришлось, и ночевать на вокзале, где подлые стражи порядка пытались склонить ее к грехопадению. Но гордая девушка устояла против всех невзгод. Немыслимая глупость! Мишель Ланж тяжело вздохнула, пытаясь примерить образ героини на себя. Он никак не примерялся. «Вроде бы я должна проникнуться, – размышляла Мишель, – тоже в тяжелом положении оказалась, без документов и денег в чужом городе, и есть мне хотелось не меньше…» – но все равно сочувствия героиня не вызывала. А есть хотелось сильно. Со вчерашнего вечера Мишель ничего не ела. В ресторане, куда пригласил ее Мазин, она, проявив внезапную вредность и упрямство, заявила, что будет платить сама за себя. Должна же она была хоть как-то поднять свое реноме? Мазин не возражал, вероятно, решив, что она – феминистка. После оплаты счета в ее кошельке не осталось ни гроша. И что теперь ей делать со всем этим феминизмом?! Феминизмом, как говорится, сыт не будешь. Как же ей хочется есть! Сигареты кончаются. Денег взять негде. Как там ее героиня поступила?.. Мишель перевернула еще несколько страниц. Ну вот, она так и знала – устроилась официанткой в ресторан.

– Что читаете? – спросил Мазин, с любопытством заглянув в листы.

– Не ваше дело, – пропела француженка.

– Какая же вы вредная девушка, Мишель.

– Благодарю покорно за комплимент. Моя тетя тоже постоянно мне об этом твердит, – спокойно отреагировала француженка.

– Почему вы сначала решили, что ваш Пикассо – это я? – вдруг спросил Мазин. Мишель выронила сценарий из рук и уставилась на Константина.

– Глупости какие, – после паузы сказала француженка, стараясь скрыть неловкость.

– Когда вы зашли в галерею, то назвали меня Пикассо, потому что решили: я – именно он, ваш виртуальный кавалер. Почему? Ну же, дорогая, колитесь.

– Я вам не орех, чтобы колоться! Повторяю для глухих: вы себе льстите, Мазин. На моего Пикассо вы совершенно не похожи, – отчеканила мадемуазель Ланж и отвернулась к окну.

– Любопытно, – захохотал Константин.

– Что вам любопытно? – огрызнулась мадемуазель Ланж.

– Как вы вычислите своего дружка, которого никогда в жизни не видели?

– Вам этого не понять, Мазин.

– Куда уж мне, – ухмыльнулся Константин и ехидно спросил: – А вы не думали, Мишель, что Пикассо будет вам совсем не рад? Может, он о вас уже и думать забыл?

Это был удар в солнечное сплетение. Да, она думала об этом. Думала постоянно, каждую минуту, каждую секунду… Мишель захлопала ресницами, пытаясь сдержать слезы и не выдать себя. Не хватало ей еще разрыдаться сейчас и показать свои слабости! Мазин унизил ее, отомстил – мастерски отомстил, выбил из колеи. Да как он посмел? Недоумок несчастный! Убожество!

– Извините меня, Мишель, – вдруг виновато сказал Мазин и поморщился. – Кажется, я сморозил глупость. Не понимаю, что на меня нашло.

Извинений от Константина Мишель никак не ожидала. Она всхлипнула, закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Вы что? – ошарашенно воскликнул Мазин, Мишель продолжала рыдать. Он застонал, припарковал машину. – Да не ревите вы! Ненавижу бабские слезы! Уверен, ваш друг будет счастлив встрече с вами. Мы обязательно его отыщем. Все будет хорошо!

Мишель зарыдала еще сильнее. Он не сдержался и притянул ее к себе. Погладил по волосам, приятно провел ладонью между лопаток: его рука была горячей, она чувствовала тепло даже сквозь свитер. От его волос пахло морем, свежий аромат… Она успокоилась, отстранилась, вытерла слезы ладонью и неловко откашлялась, пытаясь скрыть смущение. Мазин резко отвернулся, завел двигатель и рванул с места. На Мишель он больше не смотрел.

Галерея с загадочным названием «Арт-мур» располагалась на первом этаже монолитного белого дома, недалеко от метро «Сокол». У дверей их встретила хозяйка, сутулая пожилая женщина, с темными, собранными в пучок волосами и сканирующим взглядом светлых глаз. На вид ей было лет шестьдесят, лицо простое, но ухоженное. Тщательный макияж, рабочие руки, дорогие антикварные кольца и серьги. Она просветила их глазами, словно рентгеном, и гостеприимно проводила в зал. Мишель стало не по себе: взгляд хозяйки галереи ей не понравился. Неприятный был взгляд, недобрый, пугающий. Захотелось выбежать из галереи вон и помыть руки с мылом.

От обилия картин, развешанных вплотную друг к другу по стенам, у мадемуазель Ланж зарябило в глазах. Хуже было другое: заявленных картин в салоне не оказалось. Сплошь классика, хорошего, впрочем, качества.

– Мы хотели бы приобрести картины другого жанра: например, сюрреализм, – уточнила Мишель. – У вас есть подобные работы? В Интернете информация была о выставке. Вот мы и приехали.

– Сожалею, но это невозможно. Выставку мы уже закрыли.

– Почему? – спросил Мазин.

– Почти все картины распродали, – объяснила женщина.

– Вы сказали – почти все. Значит, что-то осталось, – не отставал Мазин. – Будем очень признательны, если вы нам покажете…

– Боже мой, конечно, – тут же передумала хозяйка и всплеснула руками. – Картины представлены в другом зале. Чудесные работы! Пользуются исключительным спросом. Выбор, правда, невелик, предупреждаю. Пойдемте, покажу вам то, что осталось.

Хозяйка подвела их к двери, похожей на вход в подсобное помещение, отперла ее ключом и пропустила гостей вперед. В маленькой душной комнате пахло свежей штукатуркой и краской: совсем недавно здесь делали ремонт. Картины висели на одной из стен, напротив, вдоль другой стены, стоял стильный ярко-красный диван, кресла и стеклянный журнальный столик современного дизайна, декорированный разноцветными бабочками из слюды. Столик и мягкая мебель привлекли внимание мадемуазель Ланж гораздо больше, чем живописные полотна. Мишель даже немного расстроилась. Картины были так себе, написаны неплохо, но скучно. Без куража и глубокой идеи, они не вызывали эмоций, не будоражили воображение. Бессмысленная мазня. Нет, среди художников, представленных в галерее, ее Пикассо не было. Не мог он писать так примитивно, совершенно очевидно – не мог.

– Это все, что у вас есть? – спросил Константин, с кислым видом разглядывая полотна. Похоже, картины на него тоже не произвели должного впечатления.

– Неужели вам не понравились работы? Как жаль, здесь представлены очень модные художники! Или вас цена смутила? Конечно, высоковата, но картины того стоят, уверяю вас! Ну, хорошо. Готова уступить, можем поторговаться, – попыталась заинтересовать клиентов хозяйка салона.

– Послушайте, разводить будете лохов, – рявкнул Мазин. – Не надо нам мозги пудрить! Картины, что висят на стене, – дерьмо собачье. Им цена – три копейки. Вы ведь не на эту дрянь ставку делали? Вытаскивайте свои козыри из рукава! Не томите. Мы с женой специально прибыли из Парижа, чтобы приобрести что-нибудь эксклюзивное. И торговаться с нами не нужно. За хорошую картину мы готовы выложить любую сумму. Любую, – повторил Мазин и выразительно посмотрел на хозяйку.

Та хитро улыбнулась.

– Что же, вижу, в живописи вы знаете толк. Есть у меня для вас кое-что, присядьте, – указав рукой на диван, сказала женщина и выскользнула из комнаты. Мишель послушно села, закинула ногу на ногу, посмотрела на Константина ироническим взглядом.

– Вам бы на сцене играть, – усмехнулась она. – К чему весь этот театр? Ясно же, что мы зря сюда приехали. Захотелось немного побыть в шкуре миллионера? Приятно, правда?

– Несносная вы девица, Мишель, – захохотал Константин: он как будто совсем не обиделся на ее слова. – Неужели непонятно, что хозяйка нас за лохов приняла, вот и пыталась навязать нам дрянь всякую! Для своих у нее другой ассортимент. Однако надеюсь, что вы запомнили имена представленных здесь горе-художников. Нельзя исключать, что среди авторов этих убогих шедевров – ваш замечательный дружок. Будем проверять каждого и пытать каленым железом, пока не сознаются.

– Уймитесь, Мазин, я устала от ваших плоских острот. Вам пора возвращаться в образ богатого знатока живописи. Хозяйка идет. Кстати, что такое лох?

– Лох, дорогая, это страстный любитель абсента, – невинно улыбнулся Константин. – Понятно?

На вопрос мадемуазель Ланж ответить не успела: за дверью послышались торопливые шаги.

Мазин уселся рядом с мадемуазель Ланж и развалился на диване, как барин. Владелица галереи вошла в комнату с широкой улыбкой. В руках она держала небольшой красочный каталог.

– Взгляните, вам должно понравиться, – торжественно сообщила женщина и положила каталог на столик.

Мазин лениво притянул к себе буклет и с видом легкого пренебрежения открыл первую страницу, затем вторую – уже без пренебрежения…

– Это же Андрон Петровский! – изумленно воскликнул Константин. – Вы хотите сказать, что он выставлялся у вас в галерее?! Но он же вроде… Несколько лет назад… Что за черт?!

– Слух о его смерти сильно преувеличен, – рассмеялась хозяйка. – Вы ведь это хотели сказать? Андрон просто временно ушел в тень. Устал от популярности.

– Простите, – смутился Мазин. – Послушайте, мы хотим эти картины, – тоном капризного ребенка заявил он и грубо толкнул мадемуазель Ланж локтем в бок. Мишель недовольно на него зыркнула, забрала у Константина каталог, проглядела несколько страниц и тоже грубо толкнула Мазина локтем в бок. Все картины, представленные в каталоге, были написаны в переменчивом и неровном стиле великого испанца: та же эксплуатация женского образа, метафоричность, агрессивность. Но прослеживалась в картинах и своя личная уникальность.

– Мы хотим эти картины, – вторила Константину Мишель.

– Есть одна проблема, – сконфуженно сообщила хозяйка.

– Какая? – ласково поинтересовался Мазин.

– Он действительно собирался выставляться у меня. Я вышла на его агента и нашла с ним контакт, уговорила… Но в последний момент художник неожиданно передумал. Собственно, поэтому выставка и просуществовала недолго. Не дрянь же всякую показывать приличным людям, – вздохнула хозяйка и кивнула в сторону картин на стене.

– В чем же проблема? – надменно спросил Мазин. – Мы готовы заплатить вдвое больше указанной в каталоге суммы.

– Вряд ли его это заинтересует. Он сложный человек. Пишет картины для удовольствия. Продает редко и не всем, а только по рекомендации.

– В таком случае организуйте нам эту рекомендацию и встречу с художником. Поверьте, мы в долгу не останемся. Возможно, в процессе беседы найдем какой-нибудь компромисс, и нам удастся его заинтересовать.

– Понимаете, он ведет очень уединенный образ жизни…

– С вами или без вас, но мы этого художника разыщем, – твердо сказал Мазин и лукаво добавил: – В случае вашего содействия – пятнадцать процентов с каждой картины лягут вам в карман.

– Я подумаю, что можно сделать, – сломалась женщина и протянула Константину свою визитку. – Позвоните мне завтра.

– Постарайтесь, Зинаида Аркадьевна! Простите, мы не представились. Меня зовут Константин, а мою супругу – Мишель, – сунув картонный блестящий прямоугольник во внутренний карман куртки, сказал Мазин.

– Мишель Ланж, – улыбнулась француженка.

– Приятно познакомиться. – Зинаида Аркадьевна чуть заметно поклонилась, развернулась и торопливо повела их к выходу. Они простились. Пока шли к «Порше», Мазин обнимал Мишель за талию, предусмотрительно открыл для нее дверь, помог сесть. В общем, всячески изображал из себя галантного кавалера и заботливого супруга. Естественно, из окон галереи за ними внимательно наблюдала пара любопытных глаз.

– Мы с женой… – хмыкнула Мишель, как только машина тронулась с места. Она залезла в сумочку, достала из пачки сигарету и долго не могла прикурить, чиркая дешевой зажигалкой. Мазин пошарил по карманам и сунул ей под нос «Зиппо». Вспыхнуло голубоватое пламя, слабо запахло бензином, салон заполнил сизый дымок. Мазин сунул зажигалку обратно в карман и немного приоткрыл окно с ее стороны. Дым от сигареты ускользнул в ночь.

– Завтра получишь своего несравненного Пикассо! Надеюсь, ты довольна? – поинтересовался он и усмехнулся.

– Да, завтра я получу своего Пикассо! – неожиданно взвилась Мишель. – Ты тоже должен быть доволен! Очень скоро в Париже пройдет выставка твоих работ, и я оставлю тебя в покое.

– Мишель, послушай… Все это, конечно, хорошо. Но мне не понравились его картины. Они…

– А мне не понравились твои! – закричала Мишель. Константин дернулся, как от удара: она попала ему под дых.

«Невыносимая девочка Мишель. Злая, невыносимая девочка!» – запульсировало у нее в висках. Руки замерзли… Он сосредоточился на дороге и ничего не сказал. Она затушила недокуренную сигарету в пепельнице.

По ночной Москве до дома на Остоженке они добрались быстро. Яркими огнями светился с виду хрупкий Крымcкий мост. Он высадил ее у подъезда. Вежливо простился. Лучше бы он ей нагрубил! «Порше» умчался прочь. Визитка хозяйки салона осталась в кармане Мазина. Все было странно. У подъезда отцветала сирень, роняя на асфальт подвядшие россыпи оттенка violacй.[7] Жизнь казалась неловкой и пугающей, как невыученный урок, но наперекор всему пахла счастьем. Так пахнет каждый год весна…

Глава 9

Ассоциации

«Иди туда – не знаешь куда! Найдешь то – не знаешь что!» – Зотова бродила по залу галереи на Гоголевском бульваре и злилась. Мало того, что она терпеть не могла сюрреализм, так еще свой отгул потратила на посещение вернисажей! В отделе информации ей выдали справку, где указали три адреса. В одном художественном салоне выставка уже закрылась. По другому вернисажу Елена Петровна прослонялась четыре часа, «любуясь» на полотна авторов с однозначно серьезным сдвигом сознания, пытаясь вычислить виртуального возлюбленного мадемуазель Ланж. Бесполезно: на что она рассчитывала – непонятно. А в довершение всего в конце этого «чудесного» дня ей приходится созерцать лягушек со всеми их анатомическими подробностями! Дивные, однако, картины выбрал Клим Щедрин, чтобы сразить француженку, молодец! Впрочем, совсем не ради картин Клементия Конюхова майор Зотова сюда приехала. Другой художник привлек ее внимание: сюрреалист Константин Мазин, чья выставка должна была открыться в день приезда мадемуазель Ланж в этой галерее, но она так и не состоялась. Дату перенесли по каким-то причинам, и что это за причины, майор Зотова собиралась выяснить. Однако вразумительного ответа ей получить так и не удалось. В администрации ей выдали номер мобильного телефона художника, сообщили его паспортные данные и место регистрации. И что ей это давало? Ничего. Она эту информацию еще с утра знала, как знала реальные имена и фамилии всех прочих живописцев, которых сегодня просмотрела. Выходило, что приехала она зря. Вот и кончился ее отгул. Бездарно время провела. А запланировала отоспаться, на вещевой рынок съездить, кофточку себе приглядеть и босоножки удобные на лето… Ничего не успела, ноги только все истоптала! Зотова с тоской посмотрела на свою обувь: на левом ботинке порвался шнурок. Неудачно порвался: завязать его было невозможно. К счастью, ноги у нее отекли, ботинок не сваливался. До дома она доедет без проблем, стыдно только. Елена Петровна повздыхала еще какое-то время, взглянула напоследок на картины Константина Мазина и побрела к выходу. Радовало только одно: живописные полотна Мазина, в отличие от прочих кошмарных абстрактных шедевров, на которые ей довелось сегодня посмотреть, не вызвали у нее отторжения. Что хотел сказать художник своим творчеством, Елена Петровна понятия не имела, но почувствовала вдруг небольшой прилив энергии. И этой энергии должно было хватить, чтобы дойти до метро. Так и случилось. Бодрым шагом она ввалилась в двери подземки, но в вагоне поезда уснула. Прикрыла глаза, чтобы ни с кем не встречаться взглядом (уж больно ей не нравилось, как люди пялятся на ее ботинки), и провалилась в сон. Проснулась на конечной остановке от требовательного голоса работницы метрополитена. Зотова осоловело огляделась, перешла на другую сторону платформы и села в поезд, следующий в обратном направлении. Эк ее вернисажи уморили! Пора с этим делом кончать. И что ее понесло на выставки? Одурела совсем! Варламов ее с толку сбил своими сумасшедшими идеями. Пускай сам по вернисажам таскается, а она, как и прежде, будет аналитикой заниматься. Дело-то не стоит и выеденного яйца! Осталось дождаться отчета от оперов и выяснить – есть ли среди художников владельцы машин, которые выезжали в день приезда Мишель Ланж из аэропорта? Сидела бы дома и ждала. Нет, поперлась зачем-то на выставки! Дура старая!

Ругая себя на все лады, Елена Петровна добрела до дома и без сил рухнула на постель. Перед глазами стояли яркие сюрреалистические картинки, расчлененные лягушки, странные портреты, искаженные воображением художников, женщины с уродливыми лицами… Зотова раздраженно перевернулась на другой бок и положила на голову подушку. Совсем, видно, она рехнулась: все в мозгу перемешалось. Женщины с уродливыми лицами были совсем из другой оперы. Хотя убийца балерины Нонны Раевской и скрипачки Иваны Брегович в душе, похоже, тоже был авангардист… С лицами своих жертв такой «сюр» сотворил, что родственники опознали их лишь по одежде и украшениям. От собственных циничных ассоциаций Елену Петровну передернуло. Снова вспомнились картины Константина Мазина. Что-то не давало ей покоя, мешало уснуть. Измученная Елена Петровна проворочалась полночи в постели, ругая режиссера Варламова. Кого-то же нужно было ругать? Уснуть удалось лишь к четырем часам утра. Ей снилась Москва-река, холодная и мутная, девушка со скрипкой и изуродованным лицом… Скрипка… Светлые волосы, измазанные зеленой краской…

С утра она снова была в галерее и покрасневшими от недосыпа глазами внимательно разглядывала одно из живописных полотен сюрреалиста Константина Мазина, названное «Ноты души». Именно эта картина привлекала внимание следователя, но почему – Елена Петровна никак понять не могла. Ничего особенного там изображено не было: композиция напоминала натюрморт. От напряжения у Елены Петровны зарябило в глазах, разболелась голова, но картина не отпускала. Зотова отошла на несколько шагов назад, потерла глаза ладонями, снова взглянула на полотно и почувствовала, как холодная волна пробежала по позвоночнику. Издали картина выглядела иначе: изменила свою форму, словно трансформировалась, и Зотова увидела хрупкую девушку со светлыми волосами, чувственно ласкающую своими пальчиками скрипку…

– Мать честная! – охнула Елена Петровна и потянулась за телефоном.

* * *

Информации по делу двух убитых девушек: балерины Нонны Раевской и скрипачки Иваны Брегович было крайне мало. Зотова буквально по крупицам ее собирала, в папочку складывала, систематизировала, анализировала. Обе – молодые, привлекательные, принадлежащие к творческой среде. Обе из благополучных интеллигентных семей с хорошим достатком. Ивана Брегович вообще была самой настоящей аристократкой, современной представительницей австро-венгерской монархической династии. Обе пропали при загадочных обстоятельствах и были найдены в Москве-реке спустя некоторое время после своего исчезновения. Способ убийства и изуродованные лица жертв не оставляли сомнений – девушек убил один человек. Почвенный анализ микрочастиц с подошв их обуви свидетельствовал о том, что жертв перед смертью держали где-то в пригороде. Точное место утопления определить не удалось. На основе экспертизы илистых отложений и планктона с одежды убитых, анализа скорости течения и времени смерти криминалист вынес предположение, что трупы скинули в воду в районе ближнего Подмосковья, примерно в одном и том же квадрате. Также было установлено, что на волосах Иваны Брегович осталась масляная краска, но не строительная по составу, как предполагалось ранее, а художественная. Вот это и беспокоило Елену Петровну Зотову более всего. Из головы не шла странная картина Константина Мазина «Ноты души». Вспоминая собственную реакцию на живописное полотно и ощущение неприятного озноба, Елена Петровна ловила себя на мысли, что думает о девушке, изображенной на картине, в прошедшем времени, словно натурщицы уже нет в живых. От этой мысли холодело в душе. А вдруг на картине на самом деле изображена хорватская скрипачка Ивана Брегович? Что, если, разыскивая виртуального дружка Мишель Ланж, она таким немыслимым образом вышла на след убийцы и скрипачки, и балерины Раевской? Но это же невозможно! Невозможно, если, конечно, виртуальный Пикассо и маньяк – не один и тот же человек. Алевтина получила пригласительный билет на выставку художника – и пропала. Константин Мазин, чья выставка должна была состояться в день приезда Мишель, но так и не состоялась, вполне может оказаться Пикассо! От волнения Елена Петровна не заметила, как разгрызла напополам кончик своей шариковой ручки, и теперь стержень при письме выскакивал наружу. Испортила хорошую вещь, удобную, привычную, с грустью подумала следователь. Пришлось срочно искать новое «перо»: для беседы к ней должна была вот-вот явиться мать балерины Раевской.

– Ангелина Андреевна, простите, что я снова вас пригласила. Понимаю, как вам тяжело об этом говорить, но мне необходимо еще раз расспросить вас о дочери.

– Я понимаю, спрашивайте, – равнодушно согласилась женщина. В последний раз Зотова видела Ангелину Андреевну несколько месяцев назад, перед похоронами дочери. Тогда она еще держалась, вероятно, не осознав трагедии до конца. Сейчас на женщину было страшно смотреть: она высохла и стала похожа на старуху. Елена Петровна даже не сразу узнала ее.

– Вот и хорошо, голубушка, начнем тогда, что время тянуть, – мягко улыбнулась Елена Петровна. – Еще раз расскажите мне о Нонне. Чем жила, что любила, с кем встречалась?

– Я вам не голубушка, – сухо заметила Раевская. – Моя дочь жила балетом, ничего, кроме балета, ее не интересовало.

– Извините, – тоже сухо заметила Елена Петровна. – А кроме балета? Меня, допустим, тоже ничего, кроме работы, не интересует, сижу тут с утра до вечера, но люблю иногда, знаете ли, по вернисажам пройтись. Авангард, сюрреализм… люблю, знаете ли, подобную живопись… Уровень, опять же, повышается культурный. А прокурор любит бабочек. Он, знаете ли, их сам ловит сачком и сушит, – заговорщическим шепотом сообщила Елена Петровна, пытаясь немного расслабить собеседницу. Не вышло.

– Лучше бы прокурор преступников ловил, – проворчала Ангелина Андреевна. – Впрочем, я поняла, к чему вы ведете. Нет, Нонна ничем не увлекалась, кроме балета. С пяти лет – станок и ежедневный упорный труд. Я ей так и сказала: хочешь добиться славы – работай.

– А поклонники? Нонна, насколько я знаю, была привлекательной девушкой.

– Некогда ей было глупостями заниматься. Нет, шашни она ни с кем не заводила.

– Она могла скрывать от вас наличие кавалера.

– Не могла, дочь делилась со мной всем. Если бы кавалер существовал – то я узнала бы об этом первой.

– Хорошо, а поклонники ее таланта?

– И таких не было.

– Почему?

– Да потому что! О каком таланте вы вообще говорите? Вы видели, как Нонночка танцевала? Она же танцевала, как корова на льду! Только благодаря моим связям ее в Большой взяли. Я раньше в балетной школе хореографом работала. Скольких девочек звездами сделала, сейчас они главные партии танцуют. А она… Тянула ее, тянула… Плохо она танцевала, бездарно. Вся в отца пошла. Мать меня наставляла, чтобы я замуж за плебея не шла. Не послушалась. После поняла, какую ужасную ошибку совершила. Благо удалось уговорить Нонну взять мою фамилию, когда она паспорт получала. Хотя бы фамилия у девочки аристократическая была – Раевская!

– Отец Нонны тоже был танцором балета?

– Что? – Ангелина Андреевна непонимающе посмотрела на Зотову.

– Вы сказали, что Нонна пошла в отца, – напомнила следователь.

– Нет, отец Нонны был дрянным актером. Играл роли героев-любовников с пламенным взглядом революционного борца. А после спился, когда роли перестали предлагать. Обычная история! Я имела в виду, что Нонна не унаследовала врожденной аристократичности, гибкости – качеств, которые присущи всем женщинам рода Раевских. Голубой крови на ее долю не досталось. Личиком симпатичная получилась, а в остальном – копия папаши, неуклюжая, неповоротливая. Стыдно мне за нее было. Тянула ее, тянула, наставляла… Бесполезно.

Зотова слушала и страстно мечтала вышвырнуть эту женщину вон из кабинета. Ребенок в могиле, а она тут рассуждает, какую ошибку совершила, что родила девочку на свет не от того, понимаете ли, мужика! Совсем одурела баба. Тиранила дочь с утра до вечера. Нонна жила под постоянным контролем. Несомненно, девочка вела тайную жизнь, в которую мать не посвящала. При прошлых встречах Раевская вела себя сдержанно, информацию из нее клещами приходилось тянуть. Но сегодня Ангелина Андреевна наконец-то раскрылась перед Зотовой в полной мере. Впрочем, горе, написанное у Раевской на лице, боль, которой она словно пропиталась, не были поддельными. Лишившись дочери, Ангелина Андреевна получила освобождение от тяжкого бремени, но потеряла смысл жизни: так и не получилось у нее сделать из дочери известную балерину и избавиться от собственных комплексов. Злой комментарий вертелся у Елены Петровны на языке, но она вовремя себя осадила. Никакого права осуждать эту женщину у Елены Петровны не было.

– Найдите убийцу, – хмуро попросила Раевская. – Найдите, я ведь с дочерью даже проститься по-человечески не смогла.

– Мы пытаемся сделать все возможное. Скажите, Ангелина Андреевна… когда мы осматривали комнату Нонны, я видела компьютер. Мы тогда еще проверяли ее почтовый ящик, который оказался пуст.

– Естественно, пуст – с кем ей было переписываться? Я вообще возражала против этой покупки, к чему эти глупости? Но Нонночка меня не послушалась, настояла на своем. Провели Интернет. И что? Стоял потом гробом в комнате. Нонна компьютером почти не пользовалась, уставала, не высыпалась. Как придет домой, перекусит, умоется, поцелует меня – и тут же бежит в свою комнату, спать.

– Зачем она завела себе почтовый ящик в этом случае?

– Сама удивилась, когда узнала. Туда ведь только дурь всякая сыпалась.

– Значит, все же письма приходили? – разозлилась Зотова. – Так, Ангелина Андреевна, мне важна каждая деталь! Что за письма приходили на адрес вашей дочери? Вспоминайте!

– Я же говорю, ерунда всякая. Как это… – Раевская на секунду задумалась, шевеля губами. – Как же это…

– Вы имеете в виду спам?

– Да, именно так – спам! Рекламный мусор, который я сразу удаляла, не читая.

– Вы?

– Конечно, я! Кто же еще? Мне знакомый компьютерщик объяснил, что это необходимо делать. Представьте себе, Нонночка пыталась ответы всем писать первое время! После знакомый нам защиту поставил. Спам перестал потоком идти. Так, пара писем в неделю. Тут уже Нонночка охладела к компьютеру, ну и я тоже…

– На какие интернет-сайты заходила ваша дочь, пока не забросила компьютер? Не знаете?

– Почему не знаю? Знаю. На сайты, посвященные балету.

– Она общалась с кем-нибудь в Сети? Форумы посещала?

– Я ей запретила, – поджала губы Ангелина Андреевна. – Там же психи одни!

– Значит, посещала. С кем ваша дочь общалась?

– Представьте себе, с самим Пикассо! – усмехнулась Раевская.

– Что же он, голубчик, делал на сайте любителей балета? – мрачно пошутила Елена Петровна, хотя ей было не до смеха: все ее худшие предположения подтвердились.

– Хм… – Раевская с удивлением посмотрела на Зотову. – Это как раз понятно. Пабло Пикассо с балетом связывало очень многое. Неужели вы не знаете? Труппа русского балета, созданная Дягилевым, с 1911 года гастролировала по Европе и Америке. Так вот, Пикассо был одним из художников, который делал декорации для дягилевского спектакля «Парад». Очаровательная балерина Ольга Хохлова впоследствии стала женой и моделью художника. После у него были другие жены, официальные и неофициальные. Но брак с русской балериной оказал на творчество великого живописца огромное влияние! Связь очевидна. Полагаю, поэтому экстравагантный юноша и взял себе такой ник.

– А югославских скрипачек среди жен Пикассо случайно не было? – спросила Елена Петровна, нервно постукивая ручкой по столу и испытывая страшную неловкость за свою необразованность в этом вопросе. Впрочем, Пикассо никогда не был ее кумиром! Вот Васнецов – это да. Красивая живопись. Шилов опять же. А Пикассо… Розовый период, голубой, «Девочка на шаре», «Герника»… Поди, не последняя она деревня, о творчестве испанца представление имеет. И почему, собственно, она должна знать биографию Пикассо?! Если даже не знает биографию Васнецова и Шилова? Однако Раевская (неприятная особа, сноб и тиранка), похоже, была другого мнения на этот счет. Сидела и смотрела на Елену Петровну, как на калеку, с брезгливым сочувствием.

– Нет, югославских скрипачек среди жен и любовниц Пикассо не было, – выдержав паузу, высокомерно заявила Раевская.

– Жаль, – вздохнула Зотова.

– Югославский фотограф Дора Маар – была. А скрипачек… Нет, не слышала.

– Югославский фотограф, вы сказали? Спасибо, Ангелина Андреевна, больше у меня к вам нет вопросов. Давайте пропуск, подпишу. Да, вот еще что. Нам снова необходимо осмотреть ваш компьютер. Я пришлю к вам специалиста, не возражаете?

Раевская отрицательно покачала головой, поднялась, но уходить не торопилась. Стояла и теребила пуговицу на кофте.

– Я… я… любила свою девочку, – дрожащими губами сказала она и посмотрела на Елену Петровну так, словно искала у нее поддержки и подтверждения своим словам.

– Конечно, – кивнула Зотова. Раевская тоже кивнула и торопливо направилась к выходу.

Когда Ангелина Андреевна вышла за дверь, в воздухе остался тяжелый запах ее духов и неприятный осадок в душе у Зотовой. Елена Петровна открыла форточку, проветрила помещение и села за компьютер, чтобы восполнить пробелы в своем образовании и познакомиться-таки с биографией великого испанца. Чем больше она узнавала о жизни и любви художника, тем становились ярче ее первоначальная невнятная версия и отчетливее – действия убийцы. Преступление обретало свою ужасную логику. Все жены и любовницы, которых у Пабло Пикассо было множество, становились его натурщицами и музами. Женщины вдохновляли живописца, он использовал их образы в творчестве и находился всегда в поиске нового источника вдохновения. Вероятно, великий Пикассо стал кумиром для маньяка, поэтому тот во всем подражает ему и, чтобы получить свою порцию вдохновения, ищет женщин-натурщиц. Или еще хуже: убийца страдает раздвоением личности, представляет себя Пикассо (отсюда и ник) и поэтому ищет не простых женщин, а чем-то похожих на жен и любовниц гениального испанца. Когда же очередная «муза» перестает будить воображение убийцы, то он избавляется от нее и находит новую.

Русская балерина Нонна Раевская ассоциируется у преступника с образом первой жены Пикассо – балериной дягилевской труппы Ольгой Хохловой. Случайная дискуссия на форуме любителей балета становится для Нонны Раевской роковой. Девушка, страдающая от одиночества, быстро идет на контакт, тщательно скрывая свою связь с интернет-другом от деспотичной матери. Она становится первой музой и первой жертвой художника-шизофреника.

Второй жертвой становится юная хорватка, скрипачка Ивана Брегович. Маньяк ассоциирует ее с любовницей Пикассо – югославским фотографом Дорой Маар, которая сыграла в жизни и творчестве художника очень серьезную роль. Отец Иваны Брегович при беседе упоминал, что дочь посещала фотосайт в Интернете и выкладывала на нем свои любительские фотоработы. Вероятно, там они познакомились, и убийца пригласил Ивану в Москву. История повторяется. Ивана наскучивает живописцу, он избавляется от девушки и ищет новый источник вдохновения.

Следующая по списку – французская художница, прототип молодой любовницы Пикассо Франсуазы Жило, с которой живописец познакомился после Доры Маар. Свою Франсуазу маньяк ищет на креативных ресурсах, посвященных живописи. И находит Мишель Ланж, не художницу, правда, а искусствоведа, но, вероятно, француженка чем-то зацепила убийцу, раз он немного отклонился от системы. Впрочем, убийца с самого начала не следует четкой схеме. Имеет какие-то свои предпочтения. Прообразами его страшного выбора становятся не все женщины Пабло Пикассо, хотя определенная очередность в какой-то мере соблюдается. Балерина, фотограф, художница… Чем он руководствовался? Не феминист же он, в самом деле! Тут что-то другое. Либо ассоциативный ряд заклинивало, или же не все трупы еще всплыли, мрачно рассуждала Зотова. Аля, Аля, как же ее угораздило стать музой у смерти, не ей ведь эта роль предназначалась. Где ты, девочка? Жива ли? Если сообразила, что к чему, и не выдала себя – тогда есть надежда, что жива.

По разнице в датах исчезновения и смерти Нонны Раевской и Иваны Брегович можно было предположить, что маньяк держал своих жертв у себя примерно по десять дней. Со дня исчезновения Алевтины прошла неделя. Условно говоря, в запасе оставалось еще три дня. Это в лучшем случае. В худшем – ни дня не оставалось. Потому что Мишель Ланж, без сомнения, активно ищет своего виртуального друга. Что называется, летит, как мотылек, на огонь. И если Алевтина еще жива, неизвестно, как поступит убийца, когда поймет, что его разыскивают. Права была мадам де Туа, что не хотела отпускать племянницу в Москву! Чувствовала, что знакомство это для Мишель Ланж добром не кончится. Мудрая женщина! План был разработан гениальный. Только ведь все без толку. Произошла осечка. Алевтина появилась в аэропорту в то же самое время, когда Пикассо встречал рейс из Парижа, на котором, по его мнению, должна была прибыть в Россию мадемуазель Ланж. «А ведь он знал француженку в лицо, – вдруг подумала Елена Петровна. – Знал, мразь такая! Но откуда?»

Консультация с сотрудником отдела информации внесла некоторую ясность в этот вопрос, но Зотова совсем запуталась. Как оказалось, если обладать определенными знаниями в области информационных технологий, вычислить пользователя не так уж и сложно, вернее, определить, где располагается компьютер, с которого ведется переписка. А Мишель Ланж общалась со своим виртуальным другом из дома. Другие девушки – тоже. Выходит, он их тестировал, выяснял адреса и имена, проверял. Поэтому и не настаивал, чтобы Мишель Ланж прислала ему свою фотографию. Не маньяк, а вундеркинд какой-то! Больно умный. И живописец, и компьютерщик в одном флаконе. Разве так бывает? Нет, что-то тут не так… Маньяку кто-то помогает, или же он воспользовался услугами хакера. Ничего, она тоже не идиотка. Пойдет тем же путем: есть у нее один знакомый симпатичный парнишка на примете, тоже вундеркинд, может от нечего делать взломать систему безопасности любого банка. Она его отправит к Раевской: пусть покопается во Всемирной паутине, сайты проверит, личную переписку попробует восстановить, глядишь, может, что и удастся нарыть. Но на данный момент это не самое первостепенное. Девушки в опасности, и нужно действовать оперативно и осторожно: на кону – их жизнь!

Звонок от Трофимова не порадовал: сверка номеров машин, выезжающих в день исчезновения Алевтины из аэропорта, с номерами автомобилей художников, которых Елена Петровна внесла в список подозреваемых (а таких оказалось пятеро), ничего не дала. Она расстроилась, хотя прекрасно понимала, что рассчитывать на подобную удачу глупо. Во-первых, у маньяка могло вообще не оказаться машины. Во-вторых, нельзя было исключать, что Пикассо взял машину у знакомых или приехал на такси. В-третьих, вовсе не обязательно, что он сам был в аэропорту. В этом случае старуха, которая исполнила роль почтальона, просто его знакомая.

«Как же все запущено», – устало вздохнула Елена Петровна, еще раз прокрутив в голове, как кинопленку, кадры из аэропорта. Возникло смутное ощущение, что, помимо аэропорта, она где-то еще видела эту старуху, но как Зотова ни напрягала мозги – вспомнить ничего не удавалось…

Время шло, по всем художникам велась оперативная разработка. И опять же самой загадочной фигурой из всех был Константин Мазин. В квартире, где художник был зарегистрирован, Мазин не проживал. Мало того, он там ни разу не появлялся. Вскоре выяснилось, что хозяин квартиры, одинокий пенсионер, заключил договор с одной из многочисленных контор, которая занимается регистрацией иногородних граждан. Регистрацию Мазин купил полгода назад, прибыв в Москву по российскому паспорту, выданному в российском консульстве в Австралии. Зотова дала запрос в МИД, но пока ответ не пришел, и это было все, что удалось выяснить. Зачем он приехал? Чтобы организовать выставку своих работ? Что-то он долго этим занимался! Клим Щедрин выставку за неделю организовал – и никаких проблем, а Мазин приехал в Россию полгода назад, как раз за месяц до первого убийства. Вопросов к Константину Мазину у Зотовой скопилось довольно много, но и речи быть не могло о том, чтобы их задать. Мазина следовало раскручивать осторожно, но пока даже этого не получалось. Художник ушел в глубокое подполье. В галерее не появлялся, попытки связаться с ним по мобильному телефону, с помощью администрации галереи выманить его из тайной берлоги ни к чему не привели – телефон оказался заблокирован. Зотова нервничала, время шло. Оперативно вышли на приятеля Мазина Кузьму Ивановича Матросова, который в срочном порядке был доставлен в прокуратуру.

«Симпатичный медведь, – подумала майор Зотова, разглядывая бородатое чудовище, которое ввалилось в кабинет, – и пьяный в умат, – дополнила свою мысль Елена Петровна, вдохнув пары алкоголя. – Чудесно, – пришла она к выводу».

– Кузьма Иванович, у меня очень мало времени, поэтому перейду сразу к делу. Где в настоящее время мы можем найти вашего друга Константина Мазина? Он нам очень нужен. Хочу уточнить, что московский адрес, по которому Константин зарегистрирован, прошу не указывать.

– Понятия не имею, – растерялся Кузьма. – А зачем он вам понадобился?

– Этого я сказать вам не могу, но в ваших интересах рассказать – где ваш друг?

– Да почем же я знаю! Кажется, он живет где-то в Подмосковье, в частном доме у каких-то знакомых, но я у него ни разу не был.

– Почему?

– Не знаю, почему. Как-то не довелось. Да какая разница! И вообще я Мазина сто лет в обед не видел, – возмутился Кузьма, пригладил бороду и застенчиво добавил: – Все это время я творил.

– Что творили? – не поняла Елена Петровна.

– Экстаз у меня творческий был, неужто не ясно? – обиделся Кузьма. – Закрылся в мастерской, никуда не выходил и работал.

– Долго?

– Что долго?

– Творили?

– Три дня… кажется…

– Когда видели Мазина в последний раз?

Кузьма напряженно задумался.

– Перед открытием его выставки. Мы как раз втроем отмечали: Мазин, Ван Ваныч и я. Ван Ваныч – мой приятель, сейчас он в Крым на пленэр умотал, – объяснил Кузьма и продолжил: – Потом к нам еще одна француженка присоединилась, выпускница Сорбонны.

Зотова приподнялась со стула и навалилась грудью на стол.

– Как звали француженку? – напряженно спросила следователь.

– Мишель Ланж ее звали. Да что случилось-то?

– Зачем она приходила?

– Попросила нас помочь ей разыскать одного человека, художника. Сказала, что ей больше не к кому обратиться.

– Какого художника? Пикассо?

Кузьма озадаченно посмотрел на следователя.

– Это вряд ли… – протянул он после продолжительной паузы.

– Что – вряд ли?

– Вряд ли француженка искала Пикассо, – хохотнул Кузьма. – Она вроде вменяемой выглядела.

– Значит, вы отказались ей помочь?

– Почему? – В лице Кузьмы застыло изумление и обида. – Мы помогли. Выпили за знакомство и отвезли ее к художнику Клементию Конюхову на квартиру.

– Значит, Мишель Ланж искала Клементия Конюхова?

– А хрен ее знает, кого она искала, – пожал плечами Кузьма. – Она не успела сказать: выпила – и отрубилась. Мы посовещались и решили, что, скорее всего, она Мецената разыскивает. Он у нас в галерее выставлялся, а она на открытии его вернисажа была. Ну, мы ее к Клепе и отвезли. Не оставлять же ее на полу в галерее, тем более она сказала, что потерялась! Это потом уже, с утра, я вдруг понял, что совсем не Мецената она искала, а другого человека.

– Что было дальше?

– Мы опохмелились и ушли, а француженку там оставили, у Клепы на диване, она идти не могла. «Массандра» ее подкосила.

– Что значит – оставили? Кто такая Массандра? – с ужасом спросила Зотова, живописно представив себе похождения мадемуазель Ланж.

– Не кто, а что! «Массандра» – это крымский портвейн, что же вы не знаете таких простых вещей, а еще следователь называетесь! Нехорошо, – покачал головой Кузьма Иванович.

– Мазин ушел вместе с вами?

– Ну да, естественно. У него же вечером выставка открывалась в тот день. Я тоже домой отправился и… завис в мастерской.

– И не пришли на открытие вернисажа. Что же вы не поддержали своего товарища, а еще друг называетесь? Нехорошо, – поддела Кузьму Зотова.

Матросов насупился:

– Вообще-то мы с ним в то утро поругались, поэтому я и не пошел на вернисаж.

– Что произошло?

– Да… как вам сказать, – Кузьма Иванович сконфузился, закряхтел и заворочался на стуле. – Я его попросил дать мне на один день его «Порше». Вернее, не его, но Мазин на этой тачке, как на своей, катается. Так он не дал. Всегда давал, а тут зажлобился.

– Зачем вам понадобилась эта машина?

– Впечатление хотел произвести на даму одну. Месяц штурмовал бастион, и тут, когда она почти сдалась и остался всего лишь один выстрел, такой облом! Этот гад вдруг уперся. Сказал, что тоже хочет произвести впечатление на одну даму и машина ему самому нужна. Никогда в это не поверю. Его только живопись интересует, а баб он воспринимает только как натурщиц.

– Номер машины?

– Не знаю. Не помню. Так что, адрес записывать будете?

– Значит, вы все-таки знаете, где проживает ваш приятель? – ехидно спросила Елена Петровна.

Кузьма тяжело вздохнул, сочувственно посмотрел на следователя и с расстановкой произнес:

– Нет, я не знаю, где проживает мой приятель. Я знаю адрес Мецената, Клементия Конюхова, к которому мы отвезли Мишель Ланж. Вы ведь не Мазина, а эту девушку разыскиваете, как я понимаю. Диктовать?

– Диктуйте, Кузьма, диктуйте, – попросила Елена Петровна сквозь зубы, записала нужные координаты и, поблагодарив Матросова за помощь и сообразительность, отправила его домой – «творить», а сама выехала по указанному адресу в сторону Остоженки. Кажется, она поняла, на какую даму собирался произвести впечатление Константин Мазин.

Глава 10

В ад на красном «Порше»

– Почему вы предварительно не позвонили? – Мишель нахмурилась и закрыла ладонью рот, пытаясь подавить зевок.

– Мобильный сдох, – недовольно проворчал Константин. Мишель хихикнула: выражение Мазина показалось ей забавным.

– Я тоже частенько забываю поставить телефон на подзарядку, – сообщила она, с интересом разглядывая своего помощника.

Сегодня он выглядел респектабельно: дорогой светлый костюм, стильные ботинки, рубашка от модного дизайнера, волосы красиво зачесаны назад. В руке – кожаный портфель. Независимый, сильный, безразличный… Лишь темные круги под глазами и некрасивый порез от бритвы на подбородке немного портили его образ. Видно было, что ночь Константин провел без сна. Впрочем, нынешней ночью ей тоже выспаться не удалось. Голод не дал: она засыпала и просыпалась, пила воду из чайника, чтобы хоть как-то унять пустой бунтующий желудок. Часам к трем ее стала преследовать навязчивая идея: украсть что-нибудь съестное из коммунальной кухни. В четыре мадемуазель Ланж не выдержала и сделала первую разведывательную вылазку в тыл врага. Совершить набег на чужой холодильник не получилось. Один из жильцов коммуналки, пожилой субъект в белой майке и длинных боксерских трусах, оказался полуночником: сидел в полумраке кухни и курил. Курил не сигареты, а что-то непонятное и невероятно вонючее. Наркоман, подумала Мишель и бросилась в свою комнату, решив через некоторое время повторить попытку. Через полчаса она снова кралась по коридору к заветной цели. Мужик в майке по-прежнему находился в кухне. Дремал за столом, свесив плешивую голову на грудь. Рядом с ним, в пепельнице, тлел смердящий окурок. Мадемуазель Ланж рванула к ближайшему холодильнику. Мужик закашлялся и пробудился. Мишель сменила траекторию движения, просвистела по кухне к раковине, тщательно помыла руки, вытерла их о штаны и с достоинством продефилировала обратно в свою комнату. Совершить еще одну вылазку не получилось. За окном начинал заниматься рассвет, квартира стала оживать, хлопнула дверь одной из комнат, по коридору прошаркали шаги в сторону кухни, женщина разразилась громкой бранью, вероятно, ругалась на мужика в боксерских трусах. Загремела посуда, запахло чем-то подгоревшим. Мишель сглотнула слюну, накрылась пледом с головой и разрыдалась от презрения к себе. Как же низко она пала! Дошла до ручки – пыталась украсть продукты из чужого холодильника! Вспомнилась героиня мамоновского сценария: та никогда бы так не поступила. Никогда! Сколько на долю бедняжке всего выпало! И голодать будущей звезде пришлось, и ночевать на вокзале, где подлые стражи порядка пытались склонить ее к грехопадению. Но гордая девушка устояла против всех невзгод. И она, Мишель, тоже устоит! Ничем она не хуже, а лучше… лучше… лучше… Просто она не умеет выживать. Измученная переживаниями, чуть живая от усталости и голода, Мишель вновь добрела до кухни. На плите в сковородке что-то угрожающе шкварчало под крышкой. Омлет, мечтательно подумала Мишель.

Мужик в майке все так же сидел за столом, полная женщина в облегающем красном трико суетилась рядом. Умопомрачительно вкусно пахло сыром. Да, женщина терла сыр, нежно-желтый, с мелкими дырочками.

– Доброе утро, – вымученно поздоровалась Мишель, налила в чайник воды и поставила на плиту. Женщина улыбнулась ей в ответ дружелюбно и весело.

– Ох, напужала ты меня ночью, шаманалась тут, как привидение. Чево, тоже не спалось? – спросил ее мужик в майке.

– Да, бессонница замучила. Приношу свои извинения.

– А кто ты нашему Клепке будешь? – спросила женщина, сунув в рот кусок ароматного сыра.

– Дальняя родственница. Он мне разрешил пожить в его комнате.

– Ох, уж и благодарны мы тебе! Заколебал твой родственник уже всех, если честно. Глядишь, может, выйдет из психушки и остепенится, – радостно воскликнула женщина. – Как звать-то тебя?

– Алевтина, – вяло доложила Мишель, как загипнотизированная глядя на сыр. Сыр, сыр, сыр… Как же ей хотелось сыра!

– Хорошее имя, а меня зовут Катерина. Супруга Михаилом кличут.

– Очень приятно, – отозвалась Мишель, практически теряя сознание от вкусных запахов еды.

– Во-во, и нам тоже приятно. Да ты садись, Алевтина. Сядь, позавтракай с нами. Познакомимся поближе. Мишка, табуретку от крошек отряхни! И чеши портки надень, не позорься. Видишь, девушка перед тобой приличная, хоть и родственница нашего соседа-алкаша.

– Покорно благодарю, – пискнула Мишель и как подкошенная рухнула на предложенную табуретку. Катерина тут же метнулась к шкафчику с посудой, достала тарелку и поставила перед француженкой. Через секунду на столе стояла шипящая сковородка, только в ней был не омлет, а поджаренные спагетти, залитые соусом, и рубленые бифштексы. Еще через секунду на тарелке Мишель лежала внушительная горка этих самых спагетти, щедро посыпанная тертым сыром, и большой бифштекс с поджаренной хрустящей корочкой.

– Налегай, – подбодрила ее Катерина. – Все свежее, вчерашнее. После дня рожденья осталось.

– О, я вас от души поздравляю, – с жаром откликнулась Мишель.

– Меня-то чего поздравлять! – рассмеялась Катерина. – Не у меня день рожденья был. В кафе я работаю, официанткой. Назаказывали гости – незнамо скока! Осталось вот. Ты ешь, ешь. У нас шеф-повар спагетти «Болоньез» шикарно готовит. И котлеты хорошие, из чистого мяса, без сои. Поди, я не слепая! Вижу, что голодаешь, воду второй день цедишь, одни глаза остались. Хочешь, пристрою тебя к нам? Коллектив у нас хороший, дружный. И правильно сделала, что ушла. Поколачивал небось тебя?

– Кто?! – ошеломленно спросила Мишель, набралась смелости и сунула в рот вчерашние свежие спагетти. Ничего вкуснее в своей жизни она никогда не пробовала. Желудок с ней согласился и довольно заурчал.

– Красавец твой белобрысый, вот кто. Муж, да?

Мишель судорожно кивнула и запихнула в рот кусок котлеты.

– Эх… долюшка наша девичья тяжкая, – вздохнула Катерина. – Я ведь, когда тебя увидела, сразу поняла, что ты от мужа сбежала. А такой с виду респектабельный мужчина, на глазастой машине катается, а тиран. Так что, спросить у шефа про тебя?

– Спасибо вам, Катя, но я уже нашла себе работу, – мягко улыбнулась Мишель. – А муж мой – не тиран. Мы просто немного повздорили и решили пожить отдельно.

– Как знаешь. Кофе будешь? – спросила Катерина.

– С удовольствием, – улыбнулась Мишель. Катерина приготовила большую кружку кофе, щедро засыпала туда полсахарницы, налила молока и поставила перед мадемуазель Ланж:

– Ну все, побегла я на работу. Опаздываю. А ты доедай, допивай, тарелку и чашку только за собой сполосни после, иначе меня соседи со свету сживут. Мой ни в жисть не помоет. Слабый он у меня. В депрессии пребывает. С работы слетел, новую найти не может. Все на мне. Ношусь, как чумовая, с утра до вечера с подносами, спину надорвала, ноги болят. Но я большего и не заслуживаю. Рылом не вышла. А ты – заслуживаешь! Дай бог тебе счастья.

– И вам…

Катерина ушла, прихватив с собой сковородку, чистую тарелку и вилку. Пошла кормить своего мужа, который направился за штанами и не вернулся, с грустью подумала Мишель, вздохнула пару раз, огляделась по сторонам и набросилась на еду: котлета и спагетти исчезли с тарелки мгновенно. Сыто икнув, мадемуазель Ланж выпила до дна приторный кофе, помыла посуду и, тяжело ступая, направилась в свою каморку – спать. Мишель уснула мгновенно, с ощущением, что в данную минуту она – самый счастливый человек на земле. Никогда в жизни ей не было так хорошо и спокойно.

Выспаться, однако, не получилось. Явился ее белобрысый красавец и тиран. Как обычно, в плохом расположении духа. Как обычно, недовольный и злой.

– Собирайтесь. Хозяйка галереи договорилась, и нас милостиво согласились принять в загородной резиденции живописца Андрона Петровского.

– Боже, Андрон Петровский! Неужели его действительно так зовут? – вздохнула мадемуазель Ланж.

– Имя – это всего лишь условность. Переодевайтесь, – скомандовал Константин и деловито полез в свой портфель.

– Другой одежды у меня нет, – разозлилась Мишель. – И вы это прекрасно знаете, Константин!

– Знаю, поэтому купил вам одежду и обувь по дороге. Надеюсь, это ваш размер. – Мазин вытащил несколько красочных свертков и бросил их на диван. Из одного пакета выпала на пол изящная замшевая туфелька.

– Зачем вы это сделали? К чему все эти глупости? Какая разница, в чем я одета? Вас никто не просил. За кого вы меня принимаете? И потом, вы могли промахнуться с размером. А если эти вещи мне не подойдут?

– Прекратите кудахтать! Одевайтесь. Подойдут, не подойдут! Это светское мероприятие, мадемуазель, и нужно выглядеть сообразно ситуации. И потом, неужели вам не хочется произвести приятное впечатление на своего виртуального друга? – Он смотрел на нее в упор и ждал ответа.

Его взгляд жалил больнее пчелы. У Мишель заныло сердце. Да что с ним такое? На мгновение ей показалось, что Мазин ненавидит ее. Но за что? Что она ему сделала такого плохого? Всего лишь высказала мнение по поводу его картин. Кто же виноват, что у него такое болезненное самолюбие?

– Пусть будет по-вашему, после я оплачу все ваши издержки, – уступила она. – Надеюсь, из-за этой затеи вы не влезли в долги, Мазин? А сейчас извольте выйти вон, я переоденусь. Или же вы по-прежнему желаете проверить, есть ли на мне чулки?

– Думаю, ваш виртуальный друг справится с этой задачей гораздо лучше, чем я, – усмехнулся Мазин. Он вышел и хлопнул дверью так громко, что у Мишель заложило уши. Неужто ревнует, испуганно подумала француженка, и от этой мысли стало неловко сердцу в ее груди: оно вспорхнуло вверх, как встревоженная птичка, и забилось где-то в горле.

Классическое нежно-розовое платье с черной отделкой от «Шанель». Замшевые туфли в тон на невысоком каблуке. Сумочка, косметика, неброские платиновые серьги, браслет, французские духи, белье, чулки… Все, что купил для нее Мазин, выглядело элегантно и дорого, кроме, пожалуй, белья. Шелковые ярко-розовые трусики со стразами, пояс и ажурные чулки выглядели вызывающе сексапильно и вульгарно. Подобный моветон был явно куплен в дешевом секс-шопе, и у Мишель возникло подозрение, что Константин сделал это специально. Паршивец! Да он просто издевается над ней! Мишель, подавив в себе чувство брезгливости и злость, надела белье. Назло Мазину надела! Константин каким-то немыслимым образом угадал ее размер, даром что художник. Талантливый художник, негодяй, гадкий тип… Мишель спешно надела платье, застегнула пуговки, привела себя в порядок и, подхватив свою новую сумочку, вышла за дверь. Мазин никуда не ушел: остался ждать ее в коридоре. Стоял, облокотившись о стену, довольный собой, невозмутимый, с ехидной улыбкой на физиономии. Мерзавец! Как же в эту минуту он был хорош!

Она, ни слова не говоря, прошла мимо, чувствуя спиной его насмешливый взгляд. Трусики и чулки под платьем жгли кожу, как раскаленные угли. Никогда в своей жизни мадемуазель Ланж не чувствовала себя столь униженной. Мазин снова ей отомстил – и сделал это мастерски.

– Далеко нам ехать? – спросила Мишель, пытаясь выглядеть равнодушной и безучастной.

– Не терпится? – ухмыльнулся Мазин и скосил глаза на ее колени. Она машинально одернула платье и прикрыла колени ладонями. – Не волнуйтесь, мадемуазель. Ждать вам осталось недолго. Очень скоро вы увидитесь со своим Пикассо. Есть одно известное местечко в ближнем Подмосковье, поселок Переделкино.

– Какое глупое название, – вздохнула Мишель. – И чем же этот поселок так знаменит?

– Знаменит своими поселенцами, – пошутил Мазин. – Там в основном известные писатели обитали, им дачи от Литфонда выделяли. Есть район и так называемых секретарских дач.

– И там обитали секретарши, – подвела итог мадемуазель Ланж. – Как интересно!

– Партийная элита там селилась, генеральские чины и прочие партаппаратчики, – захохотал Константин. – А сейчас там полная … как говорится, все смешалось в доме Облонских!

Дом, у которого остановил свой автомобиль Константин Мазин, располагался в глубине большого участка и тонул в высоких вековых соснах. Строение выглядело достаточно скромно и старомодно на фоне возведенных неподалеку огромных особняков и напомнило Мишель канадские охотничьи домики.

Ворота оказались открытыми. Мазин, не церемонясь, загнал «Порше» на территорию и помог Мишель выйти из машины, поддерживая под локоть. Она огляделась, пытаясь унять дрожь в коленях, и вдохнула полной грудью. Воздух здесь был свеж и чудесен. Густо пахло хвоей, запах успокаивал, но не так, чтобы очень уж успокаивал. Мишель выдернула у Мазина свою руку. Ей не хотелось, чтобы он почувствовал ее волнение.

К дому вела тропинка, покрытая местами красно-коричневыми пластинками сосновой коры и длинными мягкими иголками. Мазин снова взял ее под локоть – крепко взял и повел к крыльцу. Под ногами неприятно поскрипывала кора, в душе росло беспокойство. Мишель было странно, что хозяин не вышел их встречать. Вместо хозяина на крыльце сидела ворона и смотрела на них внимательными черными глазками-бусинками. Волнение усилилось, сильно забилось сердце. Ворона гортанно каркнула и, взмахнув крыльями, пролетела у них над головой. Мишель отшатнулась и приглушенно вскрикнула.

– Что случилось, мадемуазель? Вас напугала птичка? – ехидно спросил Мазин.

– Подождите, – она остановилась и снова выдернула свой локоть. – Прошу вас, подождите. – Мишель опустила голову. Он стоял совсем близко, высокий, теплый. – Константин… – Она мельком взглянула ему в лицо и вновь опустила голову. – Понимаете… Перед тем как… Я хотела… Я бы хотела, чтобы вы…

– Хорошо, не буду вам мешать, мадемуазель, – сказал Мазин, развернулся и пошел к своей машине. Мишель тряхнула головой, разозлившись, что он понял все неправильно.

– Мазин! Какой же ты дурак! Ты слепой, Мазин! Я солгала. Твои картины! Они прекрасны! И я… Я тебя… Господи… – Она осеклась. Мазин остановился, медленно обернулся и посмотрел на нее удивленно. Она села на ступеньку крыльца и закрыла лицо руками.

Он вернулся и присел рядом с ней.

– Давай уйдем отсюда, – тихо предложил он. – Уйдем, и ты забудешь своего Пикассо, словно его никогда и не было.

– Я не могу… – Она вымученно улыбнулась и пожала плечами. – Я должна, понимаешь? Должна попросить у него прощения, чтобы освободиться.

Он кивнул, подал ей руку, помог встать, поднялся на крыльцо, постучал. Никто не откликнулся. Мазин постучал еще раз и толкнул дверь. Она оказалась не заперта.

– Иди.

– А ты?

– Подожду тебя здесь. – Он провел ладонью по ее щеке и улыбнулся.

– Я скоро вернусь, обещаю.

– Никогда ничего не обещайте, мадемуазель, ведь обещания надлежит выполнять, – сказал он и подтолкнул ее к входу. В его серых глазах плескались боль, нежность и любовь. Она переступила порог, дверь за спиной закрылась, стало темно, на улице скрипнули ступеньки крыльца. Константин… ушел. Неужели ушел? Почему?

Маленькая прихожая. Впереди – единственная дверь, из-под которой выбивается слабая полоска света. Ноги неожиданно приросли к полу. Стало душно. Дрожащей рукой она расстегнула верхнюю пуговку на платье.

– Пикассо! Я нашла тебя! Ты ведь этого хотел, мой милый друг, когда исчез из Интернета! – крикнула Мишель. – Чтобы я немного помучилась, пытаясь тебя разыскать. Как видишь, это оказалось не так уж и сложно. И теперь я здесь! Произошла небольшая путаница с рейсами. Это не моя вина, Пикассо. Прошу прощения!

В комнате что-то скрипнуло, послышались шаги, дверь распахнулась, Мишель на мгновение зажмурилась от яркого света.

– Здравствуйте, богиня, – прозвучал знакомый голос.

– Вы?! – потрясенно воскликнула француженка.

– Я. Я и есть Пикассо. Знали бы вы, мадемуазель, сколько сил ушло на то, чтобы выманить вас из Парижа! Как же вы меня подвели, мадемуазель Ланж. Все дело мне чуть было не запороли. Кто бы мог предположить, что у вас есть двойник? Ну ничего, скоро мы все исправим.

– Аля? Она здесь?! Где она?!

– Слишком много вопросов задаете, мой милый друг.

– Но почему?.. – спросила Мишель, но ответа на свой вопрос не получила: в воздухе что-то мелькнуло, с силой обрушилось на ее голову, и свет померк.

* * *

Пахло ацетоном. Ныл затылок. Тело затекло. Мишель попыталась пошевелиться, но не смогла. Неподалеку от нее кто-то плакал: тихо, обреченно – и просил ее не умирать. Мишель с трудом открыла глаза. Над головой – тусклая лампочка. Кажется, она лежит на столе… ее привязали к столу. Мишель повернула голову.

– Здравствуй, подружка, – прошептала она и улыбнулась.

– Жива, слава богу! Ты была без сознания больше часа, – всхлипнула Аля. Подруга сидела в старинном высоком кресле, похожем на трон, бледная, заплаканная. Руки привязаны к резным подлокотникам, на запястьях – синяки. Аля откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. – Прости меня, Мишель. Ради бога, прости меня!

– Ничего, все в прошлом. Не нужно плакать… Не плачь, все будет хорошо. – Мишель облизала пересохшие губы. – И потом, мы в расчете. Я тебе отомстила.

– Отомстила?

– Да, милая моя Алевтина. Пока тебя не было, я от твоего лица подписала контракт на съемки в мамонтовском сериале. Так что пора выбираться отсюда, скоро проект запускают, а тебе еще сценарий нужно успеть выучить. Роль-то словно для тебя написана, Аля, – подмигнула ей Мишель.

– Да, лучшей мести придумать просто невозможно, – Алевтина вымученно улыбнулась. – А Клим?.. Он сердится на меня?

– Нет, дорогая подружка, не сердится. Он любит тебя и с нетерпением ждет твоего возвращения, – Мишель усмехнулась и огляделась.

Комната без окон, крутая лестница, ведущая наверх, металлическая дверь. В углу – мольберт, прикрытый тканью, тюбики с красками, растворители, кисти. На грубо оштукатуренных стенах девять картин в дорогих багетах. Эти картины она вчера видела в каталоге в галерее «Арт-мур». Мишель дернулась, пытаясь освободиться.

– Бесполезно… – тихо сказала Алевтина. – Мы в руках психически нездорового человека. Осталась последняя картина. Каждый день мне демонстрируют по одной… Осталась еще… одна… и меня убьют сегодня ночью. Все кончено, Мишель.

– Нет, не говори так! Все будет хорошо. Все будет хорошо, Аля, верь мне. Потерпи… Потерпи… Потерпи… Мазин, каналья, где ты?! – закричала Мишель. За дверью послышалась возня, в замке провернулся ключ, скрипнули петли, и на пороге появился Константин.

– Приветствую вас, девушки, – хрипло сказал он, сделал шаг по лестнице, оступился и с диким грохотом покатился вниз, увлекая за собой что-то черное и сопротивляющееся. Через секунду все стихло. Константин лежал на бетонном полу лицом вниз и не шевелился. Темная лужа растеклась под его щекой. Рядом с ним, раскинув руки в разные стороны, распластался человек в черном плаще. В его груди торчал кинжал.

– Это конец… Это конец! Конец!.. – прошептала Мишель. Во рту стало приторно и сухо, комната закружилась, зарябило в глазах от слез, и она провалилась в небытие, словно в теплую пуховую постель.

Глава 11

Призраки прошлого

Она опоздала. Опоздала на каких-то десять минут. Комната Клементия Конюхова оказалась пуста. Здесь еще витал запах французских духов и старый диван хранил тепло, но Мишель исчезла. По словам свидетелей, девушка уехала с высоким красивым блондином на красном автомобиле марки «Порше». Номер, понятное дело, никто не запомнил.

Елена Петровна вернулась в прокуратуру. Одна надежда осталась – на Варламова, он мог что-то выяснить, но его телефон не отвечал, в гостинице режиссера тоже не оказалось. Куда же он делся? Да что со всеми происходит такое? Ишь, манеру взяли – телефоны отключать! Зотова разозлилась и брякнула чашкой с кофе о стол. Кофе выплеснулся, на столе образовалась грязная лужа. Елена Петровна раздраженно размазала ее пальцем по столешнице, нарисовала смешную рожицу, кинула сверху старую газету, вытерла палец о юбку, прошлась по комнате. Не порадовал и знакомый компьютерщик. Информация, которую она получила, выбила майора Зотову из колеи окончательно: удалось выяснить, что виртуальный Пикассо общался с Нонной Раевской из интернет-кафе, расположенного в районе метро «Сокол».

За окном шел дождь, телефон молчал. Снова вспомнилась их последняя поездка в аэропорт, внезапно побелевшее лицо режиссера. Варламов знал гораздо больше, чем она! Знал, но по каким-то причинам не соизволил выложить перед ней всю информацию. Старый дурак!

В кармане завибрировал сотовый.

– Елена Петровна? Здравствуйте, голубушка, – прозвучал в трубке знакомый голос.

– Вспомнишь, как говорится… – вместо приветствия буркнула Елена Петровна. – Где вы пропадали? Почему телефон отключили?

– В Ленинке, душа моя, поэтому телефон и отключил.

– В центральной библиотеке? – переспросила она удивленно.

– Совершенно верно, голубушка. И мне срочно нужно с вами поговорить, дело не терпит отлагательств.

– Подъезжайте в прокуратуру, жду.

– Я уже здесь, – доложил режиссер и отключился.

Варламов поднялся в кабинет через пять минут. Суетливо забегал по кабинету. Зотовой с трудом удалось усадить режиссера на стул.

– Не исключено, что человек, с которым познакомилась Мишель Ланж по переписке, – сумасшедший! – взволнованно доложил он. – И Алевтина сейчас у него.

– Да что вы говорите, голубчик? – не удержалась от ехидного комментария Зотова. – Ближе к делу, Варламов. Что этот человек – псих, я и без вас знаю. Время не ждет! Говорите, что вам известно? Факты, факты мне нужны, – поторопила Зотова.

– Фактов нет, – развел руками режиссер. – Есть вот это, прочтите. – Варламов выудил из портфеля несколько печатных листов и положил перед Еленой Петровной.

* * *

– «Пусть отныне черное станет белым, а белое – черным. Будь ты проклята, и пусть случится то, чего боишься ты больше всего на свете! И все люди станут слепы и не увидят истины в том, что ты любишь, а будут видеть только угли и золу. Угли и золу. Да будет так!»…

Зотова оторвалась от чтения и озадаченно подняла глаза на режиссера:

– Что это за галиматья, Варламов?

– Читайте дальше, голубушка, не отвлекайтесь. Скоро вы все поймете. Я, признаться, тоже был сбит с толку, когда прочитал это впервые. Одно могу сказать, что эту, как вы выразились, галиматью прислали Елизавете Павловне де Туа по почте перед поездкой Мишель Ланж в Москву. Он играет, понимаете? И совершенно неизвестно, что у него в голове.

Зотова снова сосредоточилась на чтении. Варламов не обманул: когда она дочитала все до конца, ей стало все понятно, причем гораздо больше, чем Ивану Аркадьевичу. Послание было предупреждением и оправданием: маньяк объяснил мотивы своих поступков. Он хотел, чтобы его поняли. Он устал убивать, но не мог остановиться. «Пусть дарит миру красоту», – стучало в висках. Вот она, разгадка! И было смешно, и было страшно. Вспомнился Достоевский: «красота спасет мир»… Мир сосредоточился в одном человеке, который страстно желал спасения – и убивал.

– Вы уверены, что так все и произошло на самом деле? – спросила Елена Петровна и почувствовала, как она устала, смертельно устала: так случалось всегда, когда следователь проецировала образ убийцы на себя и пыталась понять его поступки.

– Я проштудировал прессу за лето 1973 года. Действительно, был такой генерал Петровский, который погиб в автокатастрофе, когда ехал с семьей на вокзал. Машина на полной скорости врезалась в грузовик и загорелась. Супругу генерала звали Таисия, она погибла в той аварии. В живых остался маленький сын. Его успела вытащить из загоревшегося автомобиля Зинаида Соловьева, дальняя родственница Таисии Петровской, которая приехала из деревни в столицу, чтобы поступать в МВТУ, но провалилась. Семейство генерала ее приютило, и, вероятно, за гостеприимство Зинаиде пришлось расплачиваться, вот она и помогала Таисии по хозяйству: обед готовила, на стол накрывала. Теперь мне ясно, почему Таисия с ней делилась своими переживаниями. Я-то, дурак, решил, что это психологически недостоверно. Ан нет! Как бы раньше, раньше мне понять, что это письмо – не случайное! Ничего бы не произошло.

– Приехала поступать в Бауманку? – удивилась Зотова. – Странный выбор для деревенской девушки.

– Это как раз я могу объяснить: в газетах писали, что Зинаида Соловьева на всех районных и областных школьных физматолимпиадах завоевывала первые места. Этакий Ломоносов в юбке.

– Почему же она провалилась?

– Не знаю, голубушка.

– Как звали генеральского сына?

– Андрон, и это единственное несовпадение. В тексте речь идет об Андрюшеньке. Тем не менее я слышал об одном художнике, Андроне Петровском. Очень был популярен несколько лет назад, но внезапно куда-то исчез.

– Не вижу никаких несовпадений. Возможно, мать ласково называла сына Андрюшенькой, – возразила Елена Петровна. – Согласитесь, Андрончик звучит как-то дико.

– Соглашаюсь, – Варламов кивнул.

– Андрюшенька… Андрюшенька-ангелочек. Вот и не верь после всего, с чем мы столкнулись, в проклятия! Прокляла-таки старуха Таисию. Итог – тяжелая форма шизофрении у ее ребенка. Шучу, конечно, – поймав на себе странный взгляд режиссера, сказала Зотова. – Думаю, без участия Зинаиды здесь не обошлось, она единственная знала о проклятии. А раз Зинаида Соловьева – родственница Таисии, то, вполне возможно, что после гибели родителей именно она стала опекуном ребенка. Очевидно, мальчик какое-то время рос под ее влиянием, в нездоровой обстановке, без отца и без матери. Ребенку постоянно внушалось, что он проклят. Вот и не выдержала хрупкая психика. Однако пока это только предположения, информацию необходимо проверить. – Зотова взяла трубку служебного телефона и, зажав ее между плечом и ухом, набрала нужный номер. – В тексте есть ссылка на Переделкино. Таисия отказалась туда ехать перед поездкой в Сочи. Москва-река опять же близко. Да, все сходится!

– Москва-река? – переспросил Варламов.

– Вы не все знаете, Варламов. И я не обо всем имею право вам говорить. Однако кое-что вы узнать должны. Едемте немедленно, по дороге выясним, где располагается бывшая генеральская дача, и я вам некоторые моменты объясню.

Рассказ Зотовой Варламов слушал молча и тускнел на глазах. Елена Петровна лишила режиссера последней надежды, и он, выслушав до конца, попытался возразить ее логике.

– Значит, вы полагаете, что виртуальный Пикассо и Андрон Петровский – одно лицо и он убивает этих девушек, чтобы снять заклятие? Но почему убивает? В тексте нет ничего подобного! Там нет ничего! Ладно! Допустим. Давайте рассудим. «Пусть дарит миру красоту, о которой все заговорят», – наставляет сумасшедшая старуха Таисию. Как можно подарить людям красоту? Возможны варианты, но мальчик понимает это по-своему и становится художником. Он дарит людям красоту, свои произведения искусства. А чтобы о картинах заговорили, нужно стать знаменитым художником.

– Или представить себя великим живописцем, допустим, Пабло Пикассо, – добавила Зотова. – Он и представил. Процесс, как говорится, пошел.

– Да нет же, голубушка! Я же вам сказал: Андрон Петровский СТАЛ знаменитым художником. Несколько лет тому назад его картины пользовались бешеной популярностью, его называли новым Пикассо. Он работал в его стиле, но был уникален в своем роде. Он добился того, что хотел! Его картины оценили, о нем заговорили. Не понимаю…

– Не все так просто, Иван Аркадьевич. Прочтите послание еще раз. Старуха сообщила Таисии, что заклятие снимет только принцесса, которая эту красоту оценит, и только тогда мальчик обретет душевный покой, любовь и счастье. Не абы кто, а принцесса! Вот так-то! Прокляла так уж прокляла. Добрая, однако, старушка!

– И он ищет принцесс в Интернете, – подвел итог Варламов.

– Да, и не просто ищет, а выстраивает свой ассоциативный ряд (подсознательно представляет себя Пикассо и берет в качестве прототипов образы жен и любовниц великого испанца) и выбирает из этого ряда девушек с благородной кровью: балерина Нонна Раевская и хорватка Ивана Брегович – обе аристократического происхождения. Мишель Ланж – тоже девушка не простая, наследница одной из самых богатых светских женщин Франции. Все эти девушки – принцессы в его понимании. Вероятно, Нонна Раевская и Ивана Брегович не оценили его картины, поэтому и оказались в Москве-реке. Одно не понятно: почему Москва-река? Почему он лица уродует? Судя по тому, что убийца всегда следует какой-то своей внутренней логике, то и эти поступки тоже не случайны.

Они были недалеко от Переделкино, когда позвонил оперативник Трофимов, которому следователь поручила собрать полную информацию об Андроне Петровском и Зинаиде Соловьевой. Внимательно выслушав Вениамина, Зотова отсоединилась, сунула трубку мимо кармана и с ужасом посмотрела на Варламова.

– Что? – спросил Иван Аркадьевич и побледнел, глядя в ее ошеломленное лицо. – Что случилось? – повторил он свой вопрос.

– Ничего особенного, Варламов. Просто Андрон Петровский несколько лет тому назад утонул. Точнее, утопился в Москве-реке: покончил с собой после неудачной пластической операции. Его лицо серьезно пострадало в той аварии, и он не смог с ним жить.

– Господи… Кто же тогда скрывается под ником Пикассо?!

– О, Варламов, прошу, не разочаровывайте меня, голубчик. Неужели вы не догадываетесь?

– Признаться, душа моя, после последнего вашего заявления я немного отупел, – сконфуженно заявил Варламов.

– Боже мой, Иван Аркадьевич, не ожидала от вас, – напряженно рассмеялась Зотова. – Ну хорошо, я просвещу вас – под маской Пикассо скрывается хозяйка галереи «Арт-мур»!

– Женщина?! – охнул Варламов. – Пикассо – женщина?!

– Представьте себе, и женщина в своем роде уникальная. Золотая медалистка, победительница областных и районных школьных физико-математических олимпиад, прибывшая в столицу к своей дальней родственнице, чтобы поступить в Бауманку, кухарка генерала Петровского, героическая девушка, которая спасла из огня генеральского сына, опекун, наставник и единственная наследница состояния художника Андрона Петровского – Зинаида Соловьева!

Она так искренне любила своего мальчика, что не смирилась с его смертью и пытается спасти до сих пор. Она по-прежнему пытается снять с него заклятие, Варламов, отбирает и посылает к нему невест.

– Невесты Пикассо! – тихо охнул Иван Аркадьевич. – Голубушка, – воскликнул режиссер, – а при чем же здесь Константин Мазин, о котором вы мне рассказали?

– Так я и думала, – нахмурилась Зотова. – Так я и думала, что найдется какой-нибудь зануда, который меня об этом спросит. И ничего удивительного нет в том, что занудой оказались вы, Варламов. С тех пор как вы появились в моей жизни, у меня все идет наперекосяк! Два последних дела свернули мне мозги. Отвечаю на вопрос: понятия не имею! Понятия не имею, при чем тут Мазин. Понятия не имею, почему его машина стоит во дворе генеральской дачи. Понятия не имею, что за девушка со скрипкой изображена на картине «Ноты души» и каким образом благодаря этой картине я ухитрилась понять логику настоящего убийцы и раскрыть преступление. И вообще вы не по адресу обратились. Думаю, при чем здесь Мазин – следует уточнить у Мишель. Или у Алевтины, вон она на крыльце стоит и рукой вам машет. А я ухожу в отпуск!..

Варламов! – крикнула Елена Петровна вдогонку режиссеру, который уже выскочил из машины и бежал к крыльцу. – Догадайтесь, Варламов, почему Соловьева провалилась в Бауманку? Вы не поверите! Зиночка завалила письменный экзамен по литературе!

* * *

– Господи, я всю жизнь тебя искал! И нашел. Так странно! Нашел в России. Впервые пошел наперекор отцу, послал всех и уехал. Бросил бизнес, бросил все. Я чувствовал, что так будет. Что я обязательно встречу тебя. Я понял про тебя все с первой минуты, с той самой секунды, как только ты вошла в зал галереи со своей подругой. Смешная такая, похожая на больного воробья, чудесная. – Он взял ее руку, поцеловал каждый пальчик по очереди: стало щекотно и до одури приятно. – Дурочка!

Нет, это уже был перебор! Больного воробья еще можно было стерпеть, но дурочку… Мишель открыла глаза.

– Дурак! – сказала она. Константин улыбнулся. – Где ты шатался так мучительно долго? Знаешь, каково лежать связанной на столе и думать?

– Да уж, думать тебе не идет. Я это понял после того, как познакомился с твоим виртуальным другом Пикассо.

– Замолчи и никогда больше…

– Прости.

– Бог ты мой, как невыносимо ноют лопатки! А ведь тетя Лиза мне внушала, что сутулиться нельзя. Только не объяснила, почему. Теперь я поняла. Она всегда знает, что говорит, моя тетя Лиза. Она чрезвычайно умная. Зачем ты упал с лестницы? Что у тебя с носом? У тебя в данную минуту нос, мой милый друг, как у Сирано. Прескверно выглядишь, Мазин. Ты разве не мог упасть аккуратно?

– Сложно упасть аккуратно, моя милая Роксана, когда за спиной стоит психопатка и упирает тебе клинок в спину, – печально вздохнул Константин.

– Ужасно! Я даже не успела понять, что произошло.

– Я тоже, – рассмеялся Мазин. – Стоял, курил на улице, тебя ждал. Ты не возвращаешься. Я чуть с ума не сошел от ревности. Через час не выдержал и пошел тебя забирать. Вошел в дом, и – хлоп! Рядом стоит хозяйка галереи, тычет мне ножом под ребро, глаза безумные, плащ этот… Привела меня к двери в подвал, открыла, пихнула вперед. Смотрю, лестница крутая. Думаю: была не была – сам сдохну, но и ей кости переломаю. Ухватился за ее плащ и рванул, мы и покатились. Вероятно, когда она падала, случайно воткнула себе в сердце нож.

– Мой герой, – ласково сказала Мишель и погладила Константина по волосам: как же давно она об этом мечтала… – Не представляю, как я теперь продемонстрирую тебя своей тетке? Она невозможно привередливая, а я страстно хочу, чтобы ты ей понравился. – Мишель на мгновение задумалась. – Ладно, сейчас я расскажу тебе один секрет. Слушай и запоминай: моя тетка – лох!

– Лох? – Мазин закашлялся.

– Да, – таинственно сообщила Мишель. – Чтобы завоевать ее расположение, тебе придется купить ей в подарок бутылочку абсента. Она обожает абсент!

Эпилог

– Хочешь апельсин? – спросил Клим, бросив шкурку на асфальт.

– Неа, – отказался Клепа.

– Тогда пошли, – сказал Щедрин.

– Однозначно, – сказал Клепа, и друзья, обнявшись, проследовали к трамвайной остановке. – Это самое, я так и не понял: на фиг Мазин приехал в Москву?

– Это долгая история, – сказал Клим. – Его семья уехала на пмж в Штаты, когда Константину было 4 года. Отец Мазина оказался очень предприимчивым мужиком, трудоголиком и успешным бизнесменом. Начинал вроде как с торговли носками, но уже через пять лет владел сетью магазинов модной одежды в Нью-Йорке. Еще через пару лет основал инвестиционную компанию, во главе которой собирался поставить сына. Мазин же активно сопротивлялся подобной перспективе. С детства он проявлял интерес к живописи и мечтал стать художником. Но отец считал это блажью и, когда пришла пора выбирать сыну будущую профессию, вынудил Константина поступить в Гарвардский университет, на факультет бухучета и контроллинга. Мазин блестяще его закончил, стал помощником отца в компании, но свое увлечение не бросил. Отец бесился. Мать, напротив, всю жизнь сына поддерживала, втихаря от мужа учителей по живописи ему нанимала, видела в нем искру божью. Случилась трагедия, она тяжело заболела и вскоре умерла. Константин чуть не свихнулся от горя. С матерью они были очень близки. Отец тоже страдал, он обожал свою жену. Они переехали в Австралию, Мазин-старший перевел туда свой бизнес.

– Почему в Австралию? – спросил Меценат.

– Это было голубой мечтой матери. Она всегда хотела уехать в эту страну, купить виллу на берегу океана и играть на скрипке под шум прибоя. Мать Константина в юности была скрипачкой. Так вот, в Австралии Мазин познакомился с одним человеком, владельцем модной Сиднейской галереи. Они подружились, Мазин показал другу свои работы и тут же получил предложение выставить их в галерее. На открытие персональной выставки привалил весь местный бомонд. Через неделю все картины были распроданы. Мазин летал в облаках от счастья и сразу принял решение оставить бизнес и заняться творчеством всерьез, о чем прямо заявил отцу. Мазин-старший расхохотался ему в лицо и сказал, что картины его купили как сувениры, для забавы. Купили не потому, что картины хороши, а потому, что их написал сын одного из самых богатых бизнесменов Сиднея. Мазин, соответственно, выпал в осадок от подобного заявления.

– Бедняга, – посочувствовал Клепа.

– Ну, – кивнул Клим, сунул дольку апельсина в рот, прожевал и выплюнул косточку. – Слова отца не давали Константину покоя, он впал в депрессию, перестал спать по ночам, забросил живопись. И тут вдруг Константину стукнула в голову идея: поехать туда, где никто не знает, чей он сын. Начать свою творческую карьеру вроде как с нуля. Вот он и приехал в Россию. С жильем помог друг – владелец той самой галереи, предложил Константину пожить в его доме в Подмосковье (сам он уже много лет в Сиднее живет и приезжает в Россию только на Рождество), разрешил пользоваться его машиной. Мазин выправил себе российское гражданство, приехал в Москву и стал ненавязчиво вливаться в местную творческую тусовку. Очень скоро он стал своим, его заметили и оценили в Союзе художников России, предложили организовать вернисаж. Открытие его персональной выставки должно было состояться в день приезда мадемуазель Ланж в Москву, но я Мазину случайно сдвинул дату, когда влез с твоими картинами. Сам понимаешь, я же не просто так влез…

– Ну ясен перец! А зачем Мазин себе российское гражданство выправил? – удивился Клепа.

– Так проще: визу не нужно было получать, пришлось только купить московскую регистрацию, потому что друга в это время не было в Москве и в этом вопросе он помочь не смог. Теперь у Константина двойное гражданство и два паспорта: австралийский и российский. Все легально – не нужно на меня так смотреть.

– Да не смотрю я на тебя! Нужен ты мне больно, насмотрелся уже за 40 дней, – возмутился Клементий и хихикнул. – Не, ваще, удружил нам добрый доктор Рад, взял и в одну палату засунул!

– Это нам добрая девушка Мишель удружила – взяла и отправила в дурку. Ладно, что уж теперь… Во всяком случае, сотрясение мозга мне вылечили. И ребра, и почки, и печень… тоже не болят. Отдохнул, опять же, от проблем. Кредит пробил, мне Елизавета Павловна в качестве морального ущерба после знакомства с ее племянницей аж беспроцентный пообещала выдать. Правда, условие одно поставила: взять на работу в клуб в качестве менеджера какую-то официантку Катерину и поставить ей оклад просто нереальный. Что за Катерина? Хотя мне не жалко, зарплату этой женщине Елизавета Павловна собирается выплачивать сама. Лепота!

– Лепота, – согласился Клепа и зевнул. – Ну че, где твоя Алевтина?

– Скоро приедет, на съемках задержалась, наверное, – сказал Щедрин и сел на лавочку на остановке. – Кстати, Мамонов ей до сих пор простить не может, что она волосы отстригла, и постоянно твердит, что Аля сама на себя не похожа. У Алечки это заявление каждый раз вызывает приступ хохота.

Да, Аля скоро собирается в Париж на персональную выставку Мазина. Мишель пригласила. Я не поеду. Мне эти выставки в печенках сидят. А на их свадьбу, пожалуй, съезжу, – задумчиво добавил Клим и усмехнулся: – Как-никак, я в судьбе мадемуазель Ланж не последнюю роль сыграл, в прямом и переносном смысле.

К остановке подъехал трамвай.

– Покатил я, не буду ждать твою Алевтину, извиняй. Домой страсть как хочу попасть поскорее.

– Ну, бывай тогда, – сказал Клим и пожал Меценату руку. Клементий залез на подножку. – Кстати, Клепа, – окликнул его Щедрин, – дизайнер сказал, что твои лягушки будут смотреться в интерьере моего нового модного клуба просто шикарно. Но мне нужно еще несколько картин. На заказ сможешь нарисовать?

– Это самое – когда и сколько? – по-деловому поинтересовался Коняшкин.

– Срок даю два месяца, плачу по пятьсот за каждую. Чем больше нарисуешь, тем лучше.

– Э, так не пойдет, накинь малость, – подмигнул ему Клепа.

– Хорошо, шестьсот долларов, но это последняя цена! Одно условие: картины должны быть выполнены в одном стиле. Позвони мне, когда заказ будет готов.

– Позвоню, – гоготнул Меценат, махнул Климу рукой, и его лошадиная физиономия скрылась за закрытыми дверями трамвая.

До дома Меценат добрался быстро, вошел в свою комнату, надел бархатный халат, сел на раритетный бабкин диван и, с блаженством вытянув ноги, окинул взором помещение.

– Ну, че! – сказал он лениво. – Вылазьте, твари, хватит прятаться, я соскучился…

Примечания

1

О знакомстве Али и Клима с Варламовым и связанной с этим детективной истории читайте в романе Марии Брикер «Мятный шоколад».

2

Что вы себе позволяете, идиот?!

3

Чудесно!

4

Господи! Какой ужас!

5

Как это глупо с вашей стороны!

6

На этот раз прощаю.

7

Фиолетовый (фр.).

Content

Мария Брикер
Желтый свитер Пикассо

Пролог

Часть первая

Глава 1 Фильм, фильм, фильм…

Глава 2 Назло врагам

Глава 3 Бодун, омлет и кредит

Глава 4 Вернисаж

Глава 5 Лягушачьи разборки

Глава 6 «Желтый свитер» Пикассо

Глава 7 Кукла

Глава 8 Счастливчик Клим Щедрин

Глава 9 Гонец с плохими новостями

Глава 10 Пальто от покойницы

Часть вторая

Глава 1 Ошибка режиссера

Глава 2 Мечты майора Зотовой

Глава 3 Кактусы Елены Петровны

Глава 4 Сладкий яд

Глава 5 Бермудский треугольник

Глава 6 Душа режиссера – потемки

Глава 7 Нью Винни-Пух

Глава 8 Чужая берлога

Глава 9 Ассоциации

Глава 10 В ад на красном «Порше»

Глава 11 Призраки прошлого

Эпилог

Примечания