Юлий Буркин

Вика в электрическом мире

«…Но кто знал, что он провод,

Пока не включили ток?..»

Борис Гребенщиков.

«… – За искренний союз Моцарта и Сальери.

– Постой!..»

А. С. Пушкин.

«… а любовь часто оборачивается печалью, но становится от этого еще прекрасней. – Эльф помолчал…»

Д. Р. Р. Толкиен

Предисловие составителя

Композиция нижеследующего текста невнимательному читателю может показаться нелогичной, даже сумбурной. На самом же деле, построение повествования подчинено строгой логике, позволяющей во всей, по возможности, полноте использовать те материалы (в большей части письменные и в меньшей – устные), владельцем которых я являюсь.

В качестве «пролога» я поместил устный рассказ моего старинного приятеля Андрея Летова о том, как впервые увидел он Павла Игнатовича Годи и познакомился с ним. Далее я публикую отрывки из дневников Летова и Вики, которые передал мне сам Андрей. (Если бы и рассказ о знакомстве с Годи присутствовал в дневнике Летова, я, естественно, предпочел бы воспользоваться первоисточником, однако дневник начат им позднее, отчего мне и пришлось положиться на собственную память.)

Должен предупредить, что, называя рукопись Летова «дневником», я несколько отступаю от истины. На самом же деле это – хронологически невыстроенные, разрозненные текстовые наброски, скорее – «записки», нежели дневник. Опустив большую его часть, в данную публикацию я включил лишь те его фрагменты, которые имеют отношение к П. И. Годи и к драматическим событиям, в развязке которых непосредственное участие принял я сам.

«Дневник Вики», напротив, является «собственно дневником». Это – скрупулезно, в строгой хронологии запечатленные на бумаге события, происходившие в небогатой ими жизни девушки. Вряд ли кого-то мог бы заинтересовать этот непритязательный документ (многие девушки – от 14 до 19, примерно, лет ведут дневники), если бы не тот факт, что Вика, автор его, была одним из основных действующих лиц пресловутой драматической, если не сказать жуткой истории.

С одной стороны, чтобы не утомлять читателя некоторой, присущей «Дневнику Вики» монотонностью, с другой – чтобы проследить самому и дать читателю полнее ощутить, как неосознанно, но неотвратимо сближаясь, героями одной развязки неожиданно становятся изначально столь далекие друг от друга авторы «двух дневников», главы рукописей я решил давать поочередно, композиционно их переплетая.

Конец повествования по структуре симметричен началу: в «эпилоге» я, вновь по памяти, с уст самого Летова передаю то, что сам он уже не успел записать, а в «послесловии составителя» рассказываю о тех событиях, свидетелем и участником которых стал уже лично я.

Как видите, структура достаточно стройна. Что же касается правдивости содержания, то в полной мере я гарантирую ее лишь в послесловии. В остальных частях читатель сам волен определить степень своего доверия авторам «двух дневников».

Кому-то может показаться невероятным сам факт существования дневников: действительно, ведение подобного документа – занятие в наше время не слишком популярное. Но на эту предполагаемую претензию отвечу так: именно наличие дневников и прояснило для меня (хотя, считаю, и в недостаточной степени), сущность происшедшего. Именно они и стали причиной появления данного текста. Если бы я сначала ВЫБРАЛ персонажей, а уж затем выяснилось, что они еще и ведут дневники, это, пожалуй, действительно было бы невероятно. Но случилось наоборот: две эти тетрадки долго без дела болтались в моем столе, время от времени я разглядывал и перелистывал их, но лишь недавно сумел достаточно глубоко прочувствовать, скорее мистическую, нежели реальную связь, существующую между ними, окончательно выстроил для себя цепь событий, описанных в них (как бы с разных сторон) и ощутил настоятельную потребность поведать о ней широкому кругу.

Пролог.

Летов спешил, хотя и сознавал прекрасно, что спешить смысла нет. Вся эта неделя была кошмаром, и те четверть часа, которые он мог выгадать сейчас своей поспешностью, не меняли ровным счетом ничего. Но удержать себя было трудно.

Тот, кто дал ему адрес, говорил, что, не суля никаких гарантий, Годи берет деньги вперед. Но помогает он гораздо чаще, чем признает свое бессилие, и, зная это, люди раскошеливаются, особо не артачась. Летова гнало вперед воспоминание: остекленевшие дикие глаза, с которыми Милочка кинулась на него сегодняшним утром.

Теплый вечер ласкал кожу, притупляя сосущий вакуум внутри. На мосту некие придурки пытались обманом выманить рыбу на сушу. Почти все встречные – пары. Этот факт слегка расслабил Летова и навел его на досужие профессионально-языковедческие размышления.

«Коллектив, – думал он, – делает человека бесполым. Это отражено и в грамматике. Вот фраза: «Шла пара – он и она», во множественном числе она превращается в полнейшую чушь: «Шли пары – они и они»… Это рассуждение в свою очередь заставило его задуматься о своем коллективе. И он еще раз убедился в верности своего тезиса. Взять ту же Милочку. Он работает с ней больше года, но всегда относился к ней как к исполнительному, «удобному в обращении» БЕСПОЛОМУ (хоть и милому) существу. И лишь неделю назад, будучи гостем на ее именинах, он понял, почему ее имя не смогло превратиться в банальное «Людочка».

Он вспомнил тепло ее кожи, ощущаемое во время танца пальцами сквозь материю платья. Вспомнил мечтательный свет звезд, отраженный в саду ее глазами… Но тут же он вспомнил и продолжение – сегодняшнюю ее истерику с царапаньем ногтями его щек и совершенно сумасшедшими воплями… И вновь ускорил шаг.

Розовый особняк. Ощущая набухающее волнение, Летов поднялся по лестнице и, увидев на двери металлическую пластину с надписью: «Павел Игнатович Годи, психотерапевт», не почувствовал облегчения, а напротив, разволновался еще сильнее. И позвонил.

Но в этот миг – миг между решением нажать на кнопку звонка и самим звонком – уместилась маленькая синяя вечность.

– Войдите, – раздался из-за двери низкий, хорошо поставленный голос, – открыто.

Летов повернул ручку и шагнул внутрь.

Годи оказался высоким худощавым пожилым мужчиной с копной длинных седых волос. В его внешности – и в этих клоунских космах, и в смуглости морщинистой кожи, а в особенности – в густоте неожиданно черных бровей – во всем ощущалась некая дешевая театральность, и Летова охватило смутное недоверие, какое он испытывал к приезжим циркачам, а из местных – к поэтам, членам разнокалиберных литобъединений. Для полной неубедительности Годи не хватало только банта на шее или колпака звездочета на голове.

– Не стесняйтесь, сударь, – продолжил хозяин все тем же полным дешевого пафоса голосом, – и простите за то, что не включаю в коридоре свет: этого не любит Джино. – И он погладил нечто бесформенное, но явно живое, тут только замеченное Летовым на плече хозяина.

Летов пригляделся и с брезгливым чувством уяснил, что Джино – летучая мышь. И вот эта, в общем-то, тоже дешево-театральная деталь, которая, казалось бы, должна была укрепить в его душе отношение к Годи, как к водевильному прохвосту, отчего-то, напротив, неожиданно убедила Летова в подлинности сверхъестественных способностей стоящего перед ним человека. Возможно потому, что где-то он читал: летучие мыши В ПРИНЦИПЕ НЕ ПОДДАЮТСЯ дрессировке; а может быть, потому, что маленькая сморщенная рожица Джино была уж очень злобной и хитрой.

– Добрый вечер… – начал было Летов, но Годи взмахом ладони остановил его:

– Не спешите, друг мой, не спешите. О делах не говорят с порога. Если позволите, я приготовлю кофе. За чашечкой и поведаете о целях своего визита. – (Позже Андрей ни разу не видел, чтобы Годи был столь любезен с посетителем и пришел к выводу, что тот с самого начала выделил его из общей массы.)

Не найдя возражений, Летов молча прошел в сумеречную комнату со стенами, увешанными экзотическими трофеями и в ожидании удалившегося на кухню хозяина увяз в древнем, ненормальной мягкости, кресле.

Годи вернулся с дымящимся подносом, расположился напротив, указательным пальцем левой руки почесал Джино под крылом и, пристально глядя Летову в глаза, произнес требующее продолжения слово: «Итак…»

– Я работаю в университете, – начал тот, – на кафедре общей филологии. – Годи покачал головой так, словно эта информация имела для него колоссальное значение. – У нас есть машинистка – Людмила Краснова – довольно милая женщина, живет одна с четырехлетним сыном. Мы иногда шутим друг с другом и для смеху корчим из себя влюбленных, но на самом деле отношения у нас с ней чисто дружеские. У нас с ней никогда ничего не было… и не собиралось.

– Кофе стынет, – внезапно сообщил, перебив его, Годи.

– Спасибо, – Летов взял чашечку, и, отхлебнув, продолжил: – И вот угораздило меня пойти к ней на именины. Это было четырнадцатого августа, то есть, неделю назад. Она пригласила всю кафедру. Попили, поели, потанцевали… Один раз Милочка попросила меня проводить ее в сад: захотела покурить, но не хотела чтобы курящей ее видел сын. Мы выходили с ней минут на пятнадцать. И все. Честное слово!

– Я пока что и не пытаюсь уличить вас во лжи.

– Да, простите. Мне слишком часто за последние дни приходилось доказывать… Так вот. Именины были в пятницу, а в понедельник утром Милочка подошла ко мне и говорит: «Андрюша, ты разберись со своей подругой – она у тебя слишком ревнивая». Я, конечно, не понял ничего и попросил объяснить, о чем, собственно, речь. Оказывается, в воскресенье вечером Милочке позвонила какая-то женщина и пыталась завязать с ней душевный разговор на тему: «Оставьте в покое моего Андрюшу, у нас с ним серьезно, а вы – лезете…»

Я сначала подумал, Милочка шутит. Но она уверяла, что все так и было, и я решил, что пошутил кто-то другой – с нами обоими. Потому что ни с кем у меня ничего серьезного сейчас нет. Но Милочка мне, по-моему, не поверила.

А позавчера приходит – и сразу ко мне: «Твоя подруга уже достала. Истеричка какая-то. Плачет, умоляет с тобой порвать…» Тут я уже ничего не понимал. Глупая шутка неприятно затягивалась.

В среду и в четверг ничего подобного не повторялось. Но в пятницу Милочка влетела на кафедру с красными от бессонницы глазами, сходу подскочила ко мне и принялась хлестать по щекам. Я пытался уклониться, но она вцепилась мне в волосы. Короче, устроила настоящий скандал…

Неожиданно, когда прозвучало слово «скандал», встрепенулся Джино, хлопая и шурша крыльями, покинул плечо хозяина, достиг незажженной люстры, уцепился когтями за одну из ее изогнутых металлических трубок с плафоном и, в оцепенении, повис вниз головой.

Опасливо поглядывая на него, Летов продолжил свой рассказ:

– А после выяснилось вот что. В четверг вечером Милочке снова позвонили. На этот раз моя самозваная «подруга» уже не просила ее оставить меня и не рыдала в трубку. Вместо того она спокойно и решительно заявила: «Я жду от Андрея ребенка. Но он избегает меня и продолжает встречаться с вами А раз это так далеко у вас зашло, значит, я должна буду сделать аборт. Выходит, вы убиваете моего ребенка. Тогда и я убью вашего; вот что я решила. Мне терять нечего. А не убью, так изуродую: я ему в лицо серной кислотой плесну, у меня ее на работе много. Слава богу, вы меня не знаете, так что, когда я вас с сыном на улице подкараулю, вы и глазом моргнуть не успеете». И бросила трубку.

Милочка промаялась всю ночь, не успокаиваясь ни на минуту, несмотря на выпитый флакон валерьянки. Какие только картины не лезли ей в голову. В конце концов, она остановилась на мысли, что все это из-за меня, это я что-то плету своей подруге-истеричке, а сам при этом делаю вид, что вовсе ни при чем. С этой мыслью, на грани нервного срыва, она и отправилась на работу. И кинулась на меня, только увидев.

– А вы действительно ни при чем?

– Да говорю же, я и понятия не имею, кто ей звонит!

– Хорошо. Больше вам нечего добавить?

– К сожалению, есть…

И Летов поведал о том, как после обеда его вызвал к себе завкафедрой и «посоветовал» покинуть университет «по собственному желанию». Сколько он не пытался убедить шефа в том, что во всей этой истории нет не малейшей его вины, тот только «понимающе» поддакивал, а после «советовал» снова…

– И вы написали заявление?

– Пока нет. Но ничего другого мне не остается.

– А вы так дорожите своим местом?

– Место-то не ахти. Лаборант. Но мне – удобно: я готовлюсь к защите… Да и люди там до последнего времени мне нравились. Сейчас, правда, от меня как от чумного шарахаются: все ведь, наверное, как и Милочка, думают, что я, из любви к психологическому садизму, специально капаю на мозги какой-то беременной истеричке своими несуществующими сексуальными победами…

– А на самом деле?.. – наклонился Годи ближе к Летову, а висящий поодаль Джино резко открыл глаза и, выпучив их, тоже уставился на него.

Тот вспылил:

– Вот что! Я пришел, чтобы вы мне помогли, а не устраивали допрос. Если вы не верите, то мне тут делать нечего.

Джино захлопнул веки. Годи откинулся обратно на спинку кресла. И сказал, усмехнувшись:

– Полно, сударь, не горячитесь. Помочь я вам постараюсь. Правда, я пока еще не знаю, смогу ли я это сделать. – С этими словами он встал. – Кстати, сколько вы намерены мне заплатить?

Летову показалось, что вопрос поставлен несколько некорректно, да и обида еще не прошла, и ответил поэтому уклончиво и слегка вызывающе:

– А сколько бы вы хотели получить? И за что?

– Не пристало вам торговаться. – Годи с притворной сердитостью сдвинул брови. – Не будь вы типичным порождением нынешней пресной эпохи, я потребовал бы от вас удовлетворения за то лишь, что на мой вопрос вы посмели дерзко ответить вопросом…

Пока он высказывал все это, Летов уже вытянул из внутреннего кармана конверт с приготовленной суммой и протянул его ораторствующему. Тот моментально осекся, пересчитал баксы, удовлетворенно кивнул и, бросив: «Ждите», удалился в соседнюю комнату.

Андрей недоуменно смотрел ему вслед. «Чего ждать-то? – думал он. – Сказал бы когда подойти – завтра или через неделю…» Но мысль эта даже не успела еще оформиться, как Годи вернулся в комнату и уселся обратно в кресло.

– Минина Вера Степановна все это устроила, – сообщил он. – Известный вам преподаватель фонетики. Зла она к вам не питает, а преследует сугубо практическую цель. Осенью у нее из армии приходит сын; аттестат у него слабый, да и вообще – оболтус; а поступать надо. Собирается на рабфак, а значит – надо где-то работать. Вот она и хочет пристроить его на кафедру; и присмотр будет, и шансы возрастут: через год все его будут держать за «своего» и вряд ли станут валивать на экзаменах. Вот она и освобождает для него место.

… Летов был так ошарашен, что ушел даже не попрощавшись. Просто встал, молча проследовал в коридор, натянул кроссовки и вышел за дверь. Ошарашен он был не столько подлостью Веры Степановны (хотя и этим – тоже), сколько тем, как быстро и исчерпывающе все объяснил Годи. Откуда он вообще знает о существовании Мининой?!

Летов брел по ночной улице, чувствуя себя, пожалуй, еще более подавленным, чем до визита к Годи. А перед внутренним взором его стояли ехидно вытаращенные глазки летучего мыша Джино.

ПРИМЕЧАНИЕ СОСТАВИТЕЛЯ. Приведенный выше эпизод Андрей описал мне достаточно подробно. Однако между ним и тем, что запечатлено в дневнике, есть немалое белое пятно, которое Андрей не заполнил устным рассказом. Но я и без того знаю, что происходило далее и кратко вам это изложу.

Андрей убедился в абсолютной верности того, что сказал ему Годи. И вновь обратился к нему за помощью: как-то нужно было выходить из создавшейся тупиковой ситуации. В результате мудрого вмешательства последнего, Летов остался на кафедре. Однако содеянное Павлом Игнатовичем так поразило его воображение, что из любопытства он стал частенько захаживать к Годи, мало помалу становясь сначала верным его поклонником, а затем – помощником и другом. (Хотя, последнее определение, пожалуй, страдает чрезмерной эмоциональной окрашенностью.)

Дальнейшее повествование для удобства читателя разбито мною на три равных по объему части.

Часть 1.

Дневник Вики.

26 декабря.

Этот Новый год будет самым дебильным Новым годом в моей жизни. Надо же было мне заболеть! Все из-за Вадика с его долбанной любовью. Простояли в моем подъезде часа, наверное, четыре. Даже не целовались. Не знаю, что бы я сделала, если бы он полез. Дала бы по морде или нет? Но все равно он – придурок, а не парень. Читал свои стихи. Стихи плохие, это я почувствовала. Но все равно было приятно. Особенно от того, что почти все он сочинял специально для меня. И еще он рассказывал про своего лучшего друга, который от любви разогнался на мотоцикле и со всей скорости врезался в стену дома. Разбился, конечно, насмерть. Не знаю, врет Вадик или правду говорит. Больше похоже, что врет. Точнее – «фантазирует». А может быть, и нет. Не знаю. Только в подъезде было довольно холодно, и хоть я и стояла, прижавшись спиной к батарее, все-таки простыла. И вот теперь лежу на животе, как камбала. (Мама поставила банки, и спина у меня теперь будет вся в пятнах). Лежу и маюсь от безделья. Вот даже дневник взялась писать. Я уже сто лет мечтала вести дневник, но каждый раз казалось, что начинать уже поздно.

Пришла мама, стала снимать банки, я отвлеклась, а потом перечитала, что написала и убедилась, какая я глупая. Начала с Нового года, а кончила банками. С Новым годом вот что: наш класс уже месяц готовится шикарно его встретить – на лыжно-туристической базе в Ново-Белово (отец Верки Богатовой сделал нам коллективную путевку на пять дней). 29-го туда поедет весь класс, а вернется – 2-го января следующего года. А я телевизор буду, как дура, смотреть. С папочкой и мамочкой.

Главное, я чувствую: буду здорова 31-го или даже 30-го, как корова (хотела написать «здорова как бык», но подумала, что про девушку так писать странно, вот и получился детсадовский стишок: «Здорова, как корова»). Но, во-первых, одну меня мама не отпустит, а во-вторых – правильно сделает, потому что добраться туда можно только на своей машине. Наших-то автобус повезет (с фирмы, где Веркин папа работает). Конечно, если бы я наехала на отца, он бы, может быть, и договорился, чтобы меня кто-нибудь отвез, но только я заикнулась об этом, мать сразу: «Куда ты собралась, ты же на ногах еле стоишь!..»

И вот лежу я на животе (то банки, то горчичники, с ума можно сойти), а мне все звонят и сочувствуют. И Вадик, козел, позвонил: «Ой, как жалко, что тебя не будет…» Молчал бы уж. Если такой влюбленный, мог бы тоже не ездить. Из солидарности. Хотела я ему это сказать, но передумала. Зато знаю теперь окончательно, какой он козел.

Почти весь класс звонил. Ведь у нас в классе – я, Верка и Инка – самые симпатичные девчонки, и без нас скучно, особенно парням. К тому же мы и самые «компанейские». Плохо только, что у нас с Инкой сейчас немного отношения испортились, опять же из-за Вадика. Он мне на фиг не нужен, а она от него без ума. А он на нее – ноль внимания. И бегает за мной. Я ей честно все это объясняю (про то, что он мне на фиг не нужен), а она не верит и ревнует.

Тоже позвонила мне и давай сокрушаться, что я не еду. А я прямо слышу, как она рада: Вадик – в полном ее распоряжении. Вадика-то мне не жалко, а вот то, что она не искренне меня жалеет, обидно. Сколько лет дружили.

Все. Устала писать.

Из дневника Летова.

Годи хвастлив. Порой – невыносимо. Причем, пользуется он тем, что проверить его невозможно. Во всяком случае, так мне кажется. Когда он в приподнятом расположении духа, он с удовольствием рассказывает разные небылицы. Самое обидное, что у меня нет никаких серьезных оснований утверждать, что это действительно НЕБЫЛИЦЫ. Ведь ни разу не ловил я его не то что на лжи, на малой неточности. А так хотелось бы. Ведь почти всегда итог его рассказов – унижение, низвержение, втаптывание в грязь самых любимых вами понятий и имен. При этом сам он словно бы к тому и не стремится, рассказ его вроде бы никого не порочит. Но потом вы почему-то просто уже не ощущаете былого благоговения по поводу очередного, подвернувшегося ему под руку, вашего кумира.

Подобное же действие «автоматической дискредитации» оказывал занятный прием, которому научил меня мой одноклассник (мы учились тогда в третьем или в четвертом классе) Саня по прозвищу «Кривой» (от фамилии Кривошеин). Я тогда сильно робел, выходя к доске, буквально терял дар речи, даже если и был прилично подготовлен. В результате – «стаи лебедей» (как выражался наш завуч). Так вот, Кривой посоветовал мне: «Ты перед тем, как выйти к доске, представь училку, как она в сортире на унитазе сидит, и все сразу пройдет». И что вы думаете? Метод действовал без осечек.

Вернемся к Годи. Однажды я взахлеб повествовал ему о достоинствах полифонического метода Достоевского (Федор Михайлович – мой хлеб насущный и моя искренняя любовь; он – тема моей незащищенной пока кандидатской). Годи слушал с интересом, то хмурясь, то неожиданно возбуждаясь и похахатывая, потирая друг о друга узловатые бледные кисти рук. А когда я добрался до «Идиота», своего конька, он перебил меня нелепым заявлением:

– А ведь страшнее тезиса «красота мир спасет», человек, пожалуй, ничего не придумал.

Я как-то сразу осекся, а он, выдержав по-актерски эффектную паузу, продолжил – монотонно, полуприкрыв веки и покачиваясь:

– Третья мировая война, унеся 200 миллионов жизней, неожиданно явилась толчком для возрождения всеобщего оптимизма: ядерное оружие так и не было применено. Здравый смысл победил, несмотря на царившую, казалось, бесконтрольную истерию. Только три атомных гриба за два года интенсивнейшей бойни – это вселяло надежду. Обескровленное человечество, зализывая раны, вновь принялось за созидательный труд.

Но разум царил лишь каких-то семь коротких лет, названных позднее «Большим затишьем». Территориальные притязания государств Ислама делали обстановку в мире все более напряженной. И напряжение это однажды лопнуло. То, что случилось, уже не называлось войной. Историки более поздних времен назвали это Великим Крахом. То, от чего человечество удерживало себя столько сложнейших десятилетий, свершилось за какие-то четыре дня. Весь смертоносный ядерный потенциал земного шара за четверо суток был выпущен на волю и превратил планету в бесплодную выжженную глыбу.

Сохранилось не более миллиона человеческих особей, мечущихся в кошмаре радиоактивной пустыни, одичавших, гибнущих от голода и холода ядерной зимы. Минул срок, и «новые варвары» принялись объединяться в племена и создавать некую пародию на былое великое общество. Перед уцелевшими встала задача: возродить человека, как вид, заселить те участки Земли, на которых хоть как-то можно жить, вернуть хоть что-то из уничтоженной цивилизации.

И задача эта сдвинула приоритеты. Главным стало – увеличение народонаселения, демографический рост. Но на каждого нормального (во всяком случае – внешне) новорожденного приходилось 2-3 мутанта, врожденных урода. И вот тогда на жалких мощах усопшего человечества и возникло то, что позднее было названо «Миром Достоевского»… Второй после размножения жизненной установкой обитателей этого мира стало уничтожение детей с отклонениями. А как их определить? Многие мутанты не менее, а порой даже более жизнеспособны, нежели «нормальные» особи. Каковы критерии «нормальности»? Тогда и вспомнили люди определение КРАСОТЫ, как рациональности, то есть правильности. И беспощадно стали истребляться «некрасивые» люди.

Мало-помалу сложилась довольно жесткая структура: правила новым народом супружеская чета «прекрасных». Основной их обязанностью было – осмотр маленьких людей – от пяти – до семилетнего возраста – и вынесение беспристрастного вердикта: «красив» (будет жить) или «некрасив» (будет уничтожен). Убитые «некрасивые» дети пожирались, ибо каннибализм стал нормой жизни столь бедного органикой Мира Достоевского.

Минуло несколько сотен лет, прежде чем тезис «красота мир спасет» не перестал быть единственным законом. Земля (за исключением покрытых застывшей радиоактивной лавой, окончательно пришедших в негодность участков) более или менее равномерно заселилась «красивыми людьми». Но печать каннибализма, прагматизма, жестокости и возведения в идеал правильности формы вне зависимости от содержания останется клеймом на многие тысячелетия. Человечество уже никогда не станет способно произвести и воспринять такие понятия, как «гуманность», «снисхождение», «сострадание» и т. п. И никогда не перестанет оно поклоняться «пророку красоты» Федору Достоевскому…

Так закончил свой рассказ Годи.

– Позвольте, – возмутился я, – он-то ведь совсем другое имел в виду! Красота по Достоевскому – это доброта…

– Вы уверены? Но почему же тогда он так и не выразился: «Доброта мир спасет»? Не спорьте с гением, сударь. Лично я преклоняюсь перед его прозорливостью. В конце концов, он оказался прав: именно красота, как наиболее рациональная ФОРМА и спасла мир. Вернее, спасет, ведь для вас это – будущее. Да и слава Богу.

Я не нашелся что возразить и долго еще после этого разговора не мог заставить себя снять с полки ту или иную книгу Федора Михайловича. Итак, Достоевский – идейный вдохновитель массового убийства и пожирания детей, возведенного в мировую политику… Черт бы побрал этого Годи!

Дневник Вики.

2 января.

Я уж думала, никогда этот дневник продолжать не буду. О чем писать-то? Но прошла всего неделя, а столько всего случилось, что я снова взялась за ручку.

31-го я подыхала от скуки, потому что все уехали в Ново-Белово, а я, как последняя дура, осталась с родичами. И вот, где-то часов в пять я объявила маме, что пойду на улицу, посмотреть на новогодний город. Она немного поворчала, что я еще кашляла ночью, но я потеплее оделась и все-таки вышла.

Было тоскливо. Мне даже стало казаться, что это я ревную Вадика к Инке. Но я поразмыслила и поняла, что вовсе нет: это просто от скуки. Ведь если бы я была с ними за городом, я наоборот, даже хотела бы, чтобы они были вместе. Раз уж он ей так нравится. А я бы просто пела песни, заигрывала с остальными мальчиками и все такое (хотя – с кем там заигрывать?..). Вина, кстати, запасли много, хотя родители знают только про три бутылки шампанского. А там водки только семь бутылок, и две бутылки коньяка. А вина – бутылок двадцать: целый месяц копили.

Люди носились по улице, как сумасшедшие, – с огромными сумками и коробками тортов. А некоторые даже с елками. Папа елку еще позавчера поставил. Он тут заикнулся про то, что надоело каждый год елку покупать, лучше купить искусственную, но я ему закатила маленький скандальчик (что попало – терпеть не могу искусственные елки), и он, как миленький, притащил настоящую, пушистую такую, пихточку.

Уже много на улицах было пьяных – тех, кто начал Новый год отмечать с утра, а то и со вчерашнего дня. Я пошла в парк и прокатилась с горки. Получилось довольно грустно. Там были только малыши с родителями.

Пьяным парням я старалась на глаза не попадаться, чтобы не приставали. Хоть меня мама с папой и считают совсем маленькой, но ко мне довольно часто пристают взрослые парни.

Зашла в магазин «Золотая долина» и выпила в кофетерии стакан сливового сока.

Там, в магазине, я и заметила, что на меня пристально смотрит какой-то взрослый мужчина – лет тридцати. Он стоял в очереди в кассу. Только под Новый год бывает столько очередей. Мне не понравилось, как он на меня смотрит, и я пошла на улицу, на остановку. Села в маршрутку и вдруг снова почувствовала, на себе взгляд. Оказывается, этот парень (или мужчина, я не знаю, как правильно говорить о человеке в таком возрасте) тоже сел в этоу самую маршрутку. Я вышла на своей остановке, он вышел тоже и пошел за мной. Я немного испугалась (уже начало темнеть) и пошла быстрее. Когда я уже добралась до своего подъезда, он окликнул меня: «Девушка!»

Тут-то я уже ничего не боялась: если бы он сделал что-нибудь, я бы так заорала, что весь бы дом высыпал, и папа бы ему дал… Поэтому я остановилась. Он подошел ближе. «Пожалуйста, не убегайте, постойте», – сказал он. «Что вам надо?», – спросила я. «Понимаете, – ответил он, – мне показалось, что вам одиноко. Мне тоже одиноко, и я захотел поговорить с вами». «Ну, говорите», – сказала я, по-моему, довольно глупо, как будто скомандовала. Он засмеялся, и тут только я как следует его рассмотрела. Он не был похож ни на хулигана, ни на какого-нибудь ненормального. Некрасивый, лицо какое-то странное, вытянутое. Но что-то приятное, доброе в нем есть.

«Понимаете, – продолжал он, – вышло так, что мне придется сегодня встречать Новый год одному. И я подумал, может быть вы оттого такая грустная, что и у вас такая ситуация?». «Это вам показалось», – соврала я (или не соврала, я же все-таки буду с папой и мамой). «Тогда извините. Если так, я рад за вас. А то я хотел предложить вам встретить Новый год вместе». Я скорчила такую рожу, что он снова засмеялся и сказал: «Еще раз извините, теперь-то я вижу, что вы совсем маленькая девочка. Я часто ошибаюсь, когда пытаюсь определить возраст женщины. Если бы я сразу понял, какая вы маленькая, я бы не стал к вам приставать». Он сказал это и по идее должен был бы сразу повернуться и уйти. Но он все стоял молча, и я тоже стояла и понимала, что он мне почему-то нравится. Или меня заело, что я кажусь ему маленькой?

Мы еще постояли так немного, и он говорит: «Раз уж так вышло, я все-таки еще раз предлагаю вам встретить Новый год со мной. Даю честное слово, что ничего плохого себе не позволю». «Нет, не могу», – ответила я, хотя мне вдруг ужасно захотелось согласиться. Но что-то меня удержало – то ли страх, то ли мысль о том, как я объясню маме, куда я вдруг исчезла. Или ощущение, что все-таки это как-то неправильно – встречать Новый год с незнакомым взрослым мужчиной. «Что ж, ладно, – он с улыбкой покачал головой, – может быть, оно и к лучшему», – повернулся и пошел. Потом вдруг остановился, обернулся и, вернувшись ко мне, достал из кармана бумажник, а оттуда визитную карточку: «Вот, если вдруг передумаете, звоните. Не сегодня, так в любой другой день». И двинулся обратно к остановке. А я вошла в подъезд.

Все, мама зовет обедать. О том, что было дальше, допишу в следующий раз.

Из дневника Летова.

Другой случай был для меня менее болезнен, нежели развенчание Федора Михайловича. Уж и не помню, с какой стати, мы затеяли разговор о Юрии Гагарине. Да, вспомнил! В тот вечер Годи, как он это делал иногда, резанул себя лезвием по запястью левой руки и кормил Джино своей теплой кровью. Меня от этого зрелища слегка подташнивало (особенно от выражения, которое возникало на рожице Джино, когда он высовывал свой жадный, свернутый в трубочку язычок), и я, чтобы отвлечься, включил старинный, практически не используемый хозяином, телевизор. Шла какая-то настольгическая передача, и в исполнении забытой ныне звезды сов. эстрады Юрия Гуляева звучала песня: «Знаете, каким он парнем был?..» И меня потянуло на философию.

– Правда, – начал я, – как странно. Глупейшая история, по-моему. Первым из всех людей побывать в космосе, чтобы разбиться на банальном самолетике…

Годи смахнул Джино, отер руку смоченной в спирте ваткой и, накинув сорочку, заявил:

– Да, человек неописуемой смелости, доброты и честности. Но в космос он не летал.

Я встал на дыбы:

– Какая ерунда! Какую только ерунду не придумают журналисты, когда нечего писать. Встречал я эти бредни. Бредни и есть. Ни на грош им не верю.

– Да и я тоже. Пишут, например, что не было полета. Это – откровенная выдумка. Но, сочиняя сенсационную утку, кто-то чуть не попал в десятку.

– Чушь. Есть простейшие логические доказательства того, что полет был. Во-первых, сигналы «Союза» принимали все радиостанциями мира, во-вторых, сразу за Гагариным в космос отправились другие… Выходит, вообще никто не летал?

– Я и говорю – полет был. Я же сказал, «ПОЧТИ в десятку». Полет был. Но Гагарина в корабле не было. Сейчас вы все поймете.

Он уселся в кресло и поведал:

– Холодная война между СССР и США была в разгаре. Одним из ключевых ее направлений стала «космическая гонка» – соревнование двух сверхдержав в том, чей гражданин первым совершит пилотируемый полет. У нас (в смысле, в СССР) все шло нормально. Но когда космический корабль был уже практически готов и оставалось лишь смонтировать оборудование жизнеобеспечения пилота, из неофициальных, но достоверных источников стало известно, что запуск американского космонавта будет произведен через двадцать дней. Советские конструкторы сознавали, что даже при самом максимальном напряжении сил в этот срок им не уложиться. А ведь первенство значило много больше, чем даже сам полет. От этого зависело и дальнейшее финансирование космических исследований правительством. И вот тогда-то гениальный конструктор Королев и принял неожиданное решение, о котором знали только четверо: он, двое его ближайших помощников и Гагарин.

Во-первых, в ракете срочно был смонтирован и установлен прибор (чудо тогдашней радиотехники) – комбинация радиопередатчика, реле времени и магнитофона. Именно он и подавал сигналы из космоса, которые принимал весь мир. Он даже «отвечал на вопросы» если тот, кто задавал их, после вопроса подавал особый ключевой сигнал, включавший систему. Вопросы были, само собой, подобраны заранее, а ответы – записаны на пленку. Во-вторых, был отснят знаменитый киноролик с гагаринским «Поехали!» И, в-третьих, была проведена серьезная психологическая обработка пилота.

В день старта Гагарин, облаченный в скафандр, действительно сел в космический корабль. Там, сбросив с себя тяжелую одежду, дождался условленной секунды, включил радиоприбор и выбрался из люка. Именно в этот миг, действуя по сценарию, Королев заявил членам правительственной комиссии, что сейчас будет производиться заправка двигателей, и в течении семи-десяти минут ничего интересного происходить не будет. Подведя их к развешанным на стенах бункера схемам и картам, он принялся рассказывать о будущем полете.

Гагарин спрыгнул на землю Байконура, добежал до топливного автозаправщика, забрался в пустую кабину и, натянув приготовленную там спецовку, повел машину прочь.

Вот, собственно, и вся история. Потом капсула с космонавтом была с самолета сброшена на землю.

Годи замолчал.

(Позднее рассказанное им я изложил одному своему знакомому, который понимает в технике больше, чем я (Андрей имеет в виду меня (прим. составителя)), и тот подтвердил, что технические возможности к проведению подобной операции в 61-м году уже существовали.)

Наш с Годи разговор в тот раз закончился так:

– Только не думайте, что я пытаюсь принизить героизм ученых и космонавта, – заверил он. – Напротив, второй пилотируемый полет показал, что, имей конструкторы запас времени, хотя бы два-три месяца, состоялся бы и прошел удачно и первый полет. Собственно, и обманом-то это не назовешь.

– А Гагарин, как же он?..

– О, Юрий Алексеевич – фигура крупная и трагическая, достойная пера Шекспира. Вначале он с удовольствием принимал славу и почести, так как давно был готов к ним. Он как-то даже и не чувствовал себя авантюристом. Но с каждым днем все чаще мучили его и угрызения совести, и горечь от того, что, по иронии рока, ему не пришлось совершить того героического поступка, который он должен был, мог и жаждал совершить. Что он ворует по праву ему принадлежащее. Это порождало в его сознании ощущение эфемерности всего окружающего. Он не боялся разоблачения, нет. Совершая предписанный Королевым поступок, он знал, что делает это во благо Родины: мы должны были стать первыми. Но кто он теперь? Герой? Космонавт? Или обманщик? Или вор собственной славы?.. Юрий Алексеевич был человеком редкостной чистоты души. Оттого-то вся эта история и закончилась для него сперва чередой запоев, а затем и самоубийством. Я преклоняюсь перед этим человеком.

И снова, как и тогда, с Достоевским, Годи заявил, что он, мол, преклоняется… Я же вновь ощущал, что еще один мой кумир лопнул подобно мыльному пузырю.

Дневник Вики.

10 января.

Перечитала написанное раньше и поразилась: как быстро мчится время. Я уже привыкла, что у меня есть Виктор, и мне кажется, что я знаю его сто лет. И мысли, которые были у меня всего десять дней назад, кажутся сейчас глупым детским лепетом. И даже как-то смешно переносить их на бумагу. И все-таки, раз уж я так решила, попытаюсь. И начну с того места, где остановилась в прошлый раз.

Когда я пришла домой, мама готовила пельмени, и я стала ей помогать. Сама я готовить не люблю, но люблю помогать маме, потому что тогда-то я точно знаю, что все будет вкусно, и я не зря мучаюсь. Мы провозились часов до семи, а потом накрыли на стол и уселись смотреть телевизор. Смотрели и провожали старый год: папа наливал по десять капель коньяку.

Настроение было напрочь неновогоднее, к тому же по телеку шел какой-то эстрадный концерт – чушь собачья – совсем не интересный. Потом сварились пельмени, и только мы успели их съесть, как на экране появился президент и стал нас поздравлять. Папа схватил бутылку шампанского, а я закричала: «Потряси, потряси, хочу, чтобы стрельнуло!» Но он иногда бывает упрямым, как баран: так осторожно вынул пробку, что даже не зашипело. Куранты начали бить полночь. Мы чокнулись и выпили. Тут только я немного почувствовала праздник.

А минут через двадцать мама и говорит: «Ну ладно, вы как хотите, а я пошла спать». «Я тоже, пожалуй», – говорит отец. «Спать?! В новогоднюю ночь?!» – я чуть не заорала от возмущения, но тут заметила, как они друг на друга глянули, вроде бы мельком, и до меня доехало сразу, что совсем не спать они пошли. И я сказала только, чтобы они не догадались, что я догадалась: «Засони», – и стала дальше смотреть концерт.

А когда они ушли, мне стало себя ужасно жалко: у всех кто-то есть, только у меня совсем никого нету. В новогоднюю ночь сидеть одной-одинешенькой и пялиться в ящик. Я что Пугачеву не видела? Повеситься можно. Наверное, я во всем мире одна такая одинокая и несчастная. Захотелось поговорить хоть с кем-то. И тогда я вспомнила про картонную карточку в кармане куртки. Я вышла в прихожую, достала эту карточку и прочла: «Ведерников Виктор Алексеевич, адвокат». И номера телефонов – домашнего и рабочего.

Я тогда еще не знала (хотя, наверное, знала, только забыла), что адвокат – это тот, кто защищает, и мне стало немного неприятно, что мой новый знакомый как-то связан с судом, значит – с милицией, там, с тюрьмой (так я решила), с чем-то неприятным. Но я все-таки набрала его домашний номер.

Трубку сняли сразу: «Да?» А я еще не успела придумать, что буду говорить, потому довольно долго молчала, и на том конце провода молчали тоже. Наконец, я сказала, не найдя ничего умнее: «С Новым годом», и он сразу ответил: «Спасибо… Вы – та девушка, с которой мы сегодня познакомились? Из маршрутки». «Да. Я подумала, что вам, наверное, сейчас очень одиноко». «Вы – добрая девушка». «А вы правда – один?» «Правда. Если я сейчас подъеду к вашему дому, вы выйдете?» «Нет, нет, не надо. Я же сказала». «Я подумал, может, вы передумали…» «Нет». «Тогда, извините. Как вас хотя бы звать?» «Вика». «Вика?! Не может быть». «Как это, не может быть, если меня так и зовут?» «Да, да, это я сам с собой…»

И вот примерно в этом же духе (совсем ни о чем) мы проболтали с ним минут сорок (я, кажется, становлюсь писательницей: конечно же, я не могла запомнить весь этот диалог и сейчас сочинила его находу; но примерно так все и было). В конце концов мы договорились до того, что я пообещала позвонить ему завтра. Да, а на вопрос «почему вы один?» он ответил: «Это длинная история. И довольно скучная».

Я позвонила ему 1-го в четыре часа, и мы договорились встретиться на остановке, на той самой – около «Золотой долины».

Я узнала его сразу. Длинное некрасивое лицо. Некрасивое, пока он не начал говорить. Я даже успела слегка разочароваться: в моей памяти он был все-таки чуть-чуть посимпатичнее, но стоило ему произнести несколько слов, и все изменилось. (Позже еще много дней повторялось то же самое: когда я его не видела, он помнился мне чуть ли не красавцем, при встрече я просто-таки злилась на него за то, что он такой страшный; но стоило нам немного поговорить, и я начинала смотреть на него какими-то другими глазами; вижу, что страшный, но… красивый.)

Короче, я узнала его сразу. И он меня тоже.

– Ко мне в гости? – спросил он

– А это безопасно? – ответила я вопросом на вопрос, и мне очень понравилось, как у меня это лихо и по-взрослому вышло. Но он этого не оценил, а даже наоборот – усмехнулся, как над потешным детским словечком и ответил нарочито торжественно:

– Даю слово.

И стал ловить машину.

Мы молча проехали до района теплоцентрали. Почти молча. Он изредка задавал мне короткие вопросы, типа: «В каком классе учишься?», «Боишься меня?» или «Давай, на «ты»?», а я односложно отвечала «да» или «нет». Я понимала, что выгляжу туповатой ПТУшнницей, но, сказать по правде, я на самом деле так боялась, что не слишком-то и желала производить на него впечатление. Вообще, не знаю, зачем я с ним поехала. От скуки и от любопытства я могу сотворить что угодно. Во всяком случае, это не «любовь с первого взгляда». Мне нравятся мальчики совсем другого типа.

«Мальчики!..» Нашла мальчика!..

Это была двухкомнатная квартира, обставленная не слишком бедно, но и не сказать, чтобы роскошно. Виктор (мы с ним перешли-таки на «ты») пошел на кухню, минут двадцать там покопался, а потом вернулся с какой-то досточкой вместо подноса, на которой стояли тарелочки с ветчиной, маслинами, салатом из помидоров и неполная бутылка шампанского.

– Глупо было вчера в одиночку пить, – кивнул он на бутылку.

– Как-то странно… – начала я, но он мягко меня оборвал:

– Давай договоримся. Ты не должна меня бояться. Ничего плохого я тебе не сделаю, я же обещал. Во всяком случае, сегодня – точно (при этом он так посмотрел на меня, что я сразу подумала: «Сегодня, может, он ничего и не сделает, но больше мне к нему приходить нельзя»). А раз тебе не надо меня бояться, то не стоит и говорить, что ты не пьешь шампанского или, что ты сказала маме, что через час будешь дома. Расслабься.

Все. Устала писать, даже рука занемела. Ну ладно, допишу хотя бы про этот вечер, чтобы потом не мучаться. Короче, все было нормально. Мы с ним болтали без перерыва. Он знает кучу анекдотов, разных шуток-прибауток, и я хохотала до упаду. И приятно было, что, когда говорила я, он очень серьезно меня выслушивал, и вообще вел себя наравне.

И все-таки мы с ним целовались. Но так смешно. После каждого раза он очень долго извинялся и оправдывался, а я говорила, что «еще раз и я обижусь, и уйду». А потом и на самом деле мне уже стало пора домой, а то мама начала бы волноваться, и я сказала ему об этом, и он не стал возражать и помог мне одеть куртку. (Мне никто еще не помогал так; мальчики иногда пробуют, но у них это как-то глупо выходит, а вот когда ОН держал куртку, а я всовывала руки в рукава, я сразу почувствовала себя настоящей дамой). Он снова поймал тачку и отвез меня к самому дому. Договорились созвониться.

Все. Потом еще много чего произошло, но я в другой раз напишу, а то рука сейчас отвалится точно.

Из дневника Летова.

Однажды Годи поразил меня своей просто средневековой жестокостью, не слишком тщательно обряженной в одежды логики и закона.

В тот день я пришел к нему часов в восемь. Он торопливо открыл и бросил:

– Посидите в гостиной, сударь, я занят важным делом и буду рад, если вы станете моим зрителем, а, возможно, и помощником.

Я почувствовал себя польщенным, а от того – неуверенным:

– Буду рад служить вам, но смогу ли я?..

– Коль скоро «будете рады», никаких «но» и быть не может. Сидите здесь, наблюдайте за всем, что произойдет, а когда я вас попрошу – поможете мне. Вот, пока – книжку почитайте, – сунул он мне под нос какой-то полусгнивший фолиант и вернулся в мастерскую. Усевшись на кушетку, я открыл то, что он порекомендовал мне для чтения и понял, что при всем желании не смогу развлечься таким образом: я не читаю на санскрите. Когда Годи выкидывает подобные штучки, невозможно сказать уверенно, действительно он столь невнимателен или это шутка.

Из мастерской доносились громкие неприятные звуки – скрип, пронзительный писк мокрой тряпки о стекло, булькающе-сосущее чавканье…

Годи выглянул из-за двери. «Скучаете? – спросил он. – Вот вам Джино – общайтесь». – И вниз головой повесил Джино на люстру. Тот вперился в меня недобрым немигающим взглядом и превратил рот в тончайшую презрительную нить. Я, не выдержав, отвел глаза.

И тут в мастерской раздался оглушительный грохот, и из щели между косяком и дверью мастерской повалил густой сизый дым, пахнущий жженым волосом. Я вскочил, но Годи, словно увидев это, крикнул из-за двери:

– Все нормально. Сидите.

Я опустился обратно на кушетку, но тут же снова вскочил, потому что из мастерской, пошатываясь, вышел абсолютно голый Годи и, дойдя до кресла, упал в него. Голый Годи озирался.

В этот момент из мастерской выскочил второй Годи, одетый, и, обогнув кресло, сел напротив своего двойника. Он был возбужден, холерическая улыбочка блуждала на его губах. Голый перестал озираться, остановив взгляд на одетом.

– Я… это, мне… – мямлил он, указывая дрожащим пальцем перед собой. – Зачем? – неожиданно вполне членораздельно спросил он, и я увидел, как глаза его наполнились влагой. – Зачем? За-за… – Повторил он, и слезы щедрыми струйками покатились по его щекам.

Годи одетый (я буду называть его просто Годи, так как к тому времени уже разобрался, что как раз он – настоящий, а второй, голый, – двойник) резко оборвал его вопросом:

– Как тебя звать?

Тот, хлюпая носом, утер лицо ладонью.

– Па-па… Я – Па-вел, – произнес он по слогам, но тут же твердо повторил: – Я – Павел.

– Ты Павел, – покивал головой Годи. – А отчество твое?

– Павел Игнатович, – неуверенно ответил двойник.

– Так-так, сказал Годи, усмехаясь. – А живешь ты, стало быть, здесь?

– Да, – кивнул двойник слегка затравленно, – я – здесь. А вы? Вы живете где? Здесь? И вы?.. – Он, кажется пришел в замешательство. Но вдруг в его затянутых доселе туманной пеленой глазах стало появляться вполне осмысленное выражение.

– Ах да, опыт, – сказал он. – Я сделал опыт…

Годи резко поднялся, обошел голого, остановился у него за спиной, быстрым движением вынул из-под полы сюртука длинный кинжал (раньше я видел его на стене гостиной и, трогая лезвие, поражался его остроте), держа двумя руками, занес его над головой двойника и что есть силы ударил острием в шею, загнав кинжал по рукоять.

Двойник захрипел, изо рта его брызнула кровавая пена, и, корчась в судорогах, он рухнул на пол.

– Ну вот, молодой человек, – как ни в чем не бывало обратился Годи ко мне, – сейчас мне без вашей помощи не обойтись.

Меня же охватил ужас, и к горлу подкатила тошнота. Мне хотелось бежать прочь из этой страшной комнаты. Но ноги не слушались, и я не мог даже подняться.

А голый человек, только что, как бык на бойне, заколотый Годи, еще корчился на полу.

– Ну же, сударь, – повторил убийца, словно не понимая причины моего волнения, – быстрее, сделайте одолжение, помогите мне занести тело в мастерскую. А то, чего доброго, зайдет кто-нибудь, неправильно поймет…

И я повиновался. Мы отволокли затихшую жертву в мастерскую и положили на верстак, застланный клеенкой. Годи включил дисковую пилу и я понял, что он намерен расчленить тело. Я не мог, да и не желал присутствовать при этом; выйдя в гостиную, я попытался открыть входную дверь, но она не поддалась (видно, в замке есть какой-то секрет). А для того, чтобы позвать Годи на помощь, мне надо было вернуться в мастерскую, я же не мог этого сделать: мне с лихвой хватало звуков.

Не в силах придумать что-либо более подходящее и, вновь почувствовав дурноту, я рухнул на ту самую кушетку, с которой наблюдал описанную отвратительную сцену.

По гудению воздуха в трубе, я понял, что Годи растопил свою маленькую домну и, по-видимому, сжигает сейчас части раскромсанного тела. Потом в мастерской журчала вода. И вскоре он вышел – переодетый в чистое, умытый и причесанный. Он сначала мельком глянул на меня, затем пригляделся более внимательно, а потом сказал с досадой в голосе:

– Ох, простите, сударь. Я кажется не учел утонченности вашей психики и нарушил какие-то ваши этические установки?

– Зачем вы его убили?

– А зачем вам два Годи? – искренне удивился он.

– Тогда зачем вы его создали? – настаивал я.

– Чтобы убедиться, что могу это. Нормальный эксперимент.

– Чудовищный, жестокий эксперимент.

– Вовсе нет. Три часа назад этого существа на свете не существовало, и вот его снова нет. Я не нарушил равновесия мировых сил, а значит, не нарушил и никаких запретов. Я убил? Кого? Да его и не было никогда.

– Не надо было его создавать. Но уж если так случилось, следовало оставить его.

– Чтобы назавтра он начал претендовать на мой дом, на мое имущество, на мое имя, в конце концов?

– Но ведь это ВЫ создали его.

– Э-э, милейший, да я вижу, вы ничего не поняли. Это же был Годи. Павел Игнатович – собственной персоной, без подделки, без халтуры. Это был Я – от и до. Каждая молекула, каждая мысль совпадала с моими. А уж себя я знаю. Единственной возможностью избежать крупных неприятностей было воспользоваться его слабостью и растерянностью. Уж поверьте. Еще немного, стоило ему прийти в себя, одеться, и уже никто из нас двоих (а о вас я и не говорю) не смог бы уверенно сказать, кто кого создал. Да даже если бы мы и оставили ему какую-то помету, в своих мыслях, по природе своей, он бы все равно был самым настоящим Годи, я, повторяю, в работе не халтурю. К сожалению, доселе в мире существовал один я. Я к этому привык, да и мир – тоже. Если бы я мог, я создал бы под своего двойника еще один мир, но это, к сожалению, мне не по силам. Пока. Значит, одного из нас следовало уничтожить.

– Но раз вы сами говорите, что ваш двойник не был муляжом, куклой, фантомом или чем-то еще, а был самым настоящим человеком – вами, выходит вы все-таки не просто уничтожили плод эксперимента, а совершили именно убийство.

– САМОУБИЙСТВО, молодой человек, не путайте. – Тут он вскочил с кресла и заявил: – И все! И хватит об этом! Еще раз прошу извинения за то, что не учел вашей хрупкой нервной конституции. Давайте же прекратим наш бессмысленный спор и выпьем по чашечке кофе.

И я снова подчинился ему. Но долго еще нет-нет, да и вспоминался мне сползающий с кресла на пол окровавленный голый человек с вонзенным в шею кинжалом.

В тот вечер я все-таки задал Годи еще один вопрос по тому же поводу: «И все-таки, неужели вы создали его только из любопытства?» «Я должен был убедиться в том, что я это могу. Но главное, отныне я не считаю себя в долгу перед ним, – Годи указал пальцем вверх. – Он создал меня. Я уничтожил себя. Я-оставшийся принадлежу отныне только себе».

Позже я не раз убеждался в способности Годи быть и добрым, и бескорыстным. Но я всегда помнил, что доброта для него – не естественный душевный порыв, хоть и принятый им, хоть и выполняемый им честно, но все же навязанный ему извне, закон. Если он мог обойти его не нарушая, он спокойно делал это, и описанный выше случай служит прекрасной тому иллюстрацией.

Дневник Вики.

2 марта.

Не знаю почему, вдруг захотелось сюда что-нибудь записать. Я уже поняла, что нормально вести дневник все равно не буду – не хватит терпения. Но сначала думала, что вообще брошу это дело, а теперь решила: пусть лежит, захочется – запишу что-нибудь. Все равно потом будет легче вспомнить, что было в промежутках между записями, чем если бы их вообще не было.

Сегодня в школе до меня докопалась Инка с вопросом, где это я пропадаю целыми днями. И я все рассказала ей про Виктора. Ведь трудно все держать в себе. Она никак не могла поверить, что между нами до сих пор ничего не произошло, думала, я стесняюсь, и все наезжала на меня, мол, да ладно ты, начала, так ВСЕ рассказывай. Но я врать не стала. Хотя мне и самой странно.

Я очень привязалась к нему. Я езжу в его контору каждый день. Оказывается, под Новый год у него потому было пусто дома, что жена в ноябре возила куда-то дочку, на лечение, что ли, и там застряла. Но теперь-то – все на месте. Сразу мысль: вот же негодяй, стоило жене отлучиться… но я так понимаю, что ему и с ней – одиноко.

Я знаю, что все это нехорошо, но в то же время, мы ведь ничего плохого не делаем. Мне просто нравится разговаривать с ним, слушать его. Он все понимает. Хотя иногда бывает ужасно вредным. К тому же мне стали интересны его адвокатские дела, и я, наверное, буду поступать на юридический.

Его сослуживцы уже привыкли, что я там все время торчу, считается, что я готовлюсь к поступлению. Во всяком случае, никто ни на что не намекает. Когда все уходят, мы остаемся одни и ведем разговоры обо всем на свете и еще целуемся. Почему-то я не стесняюсь его ни в чем, вот, например, на днях пожаловалась ему, что у меня растет грудь – буквально каждый день становится побольше. А он усмехнулся и сказал: «Мне бы твои проблемы». Это как раз один из тех случаев, когда он меня бесит.

Я не расспрашиваю его о семье, но, как мне кажется, там у него все в порядке, и ничего серьезного он со мной не затевает. Хотя, по-моему, ему не интересно дома… Я вообще не понимаю его.

И вот обо всем этом я и рассказала Инке. А она говорит: «Чего тут непонятного? Трахнуть он тебя хочет, вот и все». Я отвечаю: «Чего же тогда не трахает? Даже не пытается. Сто раз уже мог бы». «Боится, наверное, – говорит она, – еще подашь в суд, что он тебя изнасиловал. Кто тебя знает. Или как там еще про несовершеннолетних?..» «Растление малолетних, – припомнила я из уголовного кодекса (моей настольной теперь книги). – Нет, это отпадает, он знает, что я в суд не подам». «То есть, в принципе, ты уже готова?» – говорит она ехидно. «Да ничего я не готова! – Возмутилась я. – Но если я сама не захочу, ничего не будет. Ну, а если уж случится, значит, я этого хотела, тогда и дергаться не буду. Но пока я ничего такого НЕ ХО-ЧУ». «ПОКА, – усмехнувшись, передразнила Инка – И сколько будет длиться твое «пока»? ««Ну, не знаю, долго, наверное…» «Не юли, – сказала она сурово, – все ясно, как день, – (любит она корчить из себя этакую «роковую женщину»), – никаких «пока»; ты УЖЕ готова».

Я даже разозлилась: «Да я же говорю, он сто раз мог сделать со мной все, что угодно…» «И на сто первый – сделает. Он просто еще не уверен, что ты уже ГОТОВА. Ты надеюсь, еще не говорила ему, что вовсе не обидишься? Ты ему нравишься, но ты маленькая, и он не хочет тебя отпугнуть». «И что же, он ждет, пока я вырасту?» «Наверное, он и сам не знает, чего ждет. Только если ты вовремя не порвешь с ним, рано или поздно он все-равно не удержится, да и трахнет тебя». «Дура ты», – говорю я. «Сама дура», – ответила она, и мы немного подулись друг на друга. Но потом я все-таки первая ее спросила: «Слушай, а ты-то откуда так в этих делах разбираешься?» «У меня, – говорит она, – опыт. Побольше чем у тебя, во всяком случае».

Ой мама! Умру от смеха. Опыт у нее… Сотня женских романов, которые они с ее матерью друг у друга из рук рвут, и шуры-муры с Вадиком – вот и весь опыт.

И все-таки, у нее как-то яснее все выходит, чем у меня. А у меня – сплошной туман. Чего я хочу? Чего не хочу? Чего хочет он? Что можно, а что – нельзя? Что хорошо, что плохо?.. Я только знаю точно, что мне нравится быть рядом с ним, и ничего дурного мы не делаем.

И все-таки я уже два раза давала себе слово к нему больше не приезжать, но потом все как-то само получается: думаю, да ладно, съезжу, ничего страшного; скучно же. Но буду вести себя строго. А когда приезжаю, только в кабинет к нему захожу, рот – до ушей, ничего не могу с собой поделать.

Короче, не знаю!..

Но главное, я в него НЕ ВЛЮБИЛАСЬ. Это точно.

Ладно. Посмотрим, что будет дальше. Уроки надо делать.

Из дневника Летова.

На днях Годи немного рассказал мне о себе. Хотел записать сразу, да все руки не дохрдили, а сегодня, когда я более или менее свободен, оказалось, что история его в моем сознании уже оформилась в нечто похожее на беллетристический рассказ.

… Родился Павел Игнатович в подмосковном селе Косицине, испокон века в котором жили невесть откуда взявшиеся тут молдаване. Факт, что обладатель аристократических манер и чуть ли не дворянского лоска (хоть то и другое и кажется несколько наигранным) Годи – родился в маленькой деревушке, сперва несказанно поразил меня. Но позднее я понял в чем дело: мать его происходила из древнего молдавского княжеского рода. Хоть жизнь и поставила ее на самую нижнюю социальную ступеньку, а отсутствие мужа вынудило выполнять самую тяжелую работу, все же она нет-нет, да и напоминала сыну о его исключительной родословной.

Но куда же делся его отец? Кем он был? Вопрос этот мучил его с детства, а единственный ответ который он находил был слишком уж несуразным:

– Марсианин твой отец, Паша, – отвечала ему мать, когда приходил он со двора до слез задразненный соседской шпаной. И для убедительности по слогам произносила: И-но-пла-не-тя-нин.

– Знаем мы этих «интиплитян»-то, – хмыкал, подслушивающий, по обыкновению, соседский дед Ион. – Интиплитяне-то те в акурат семь лет назад тута телятник ставили…

И если мать в это время стряпала пельмени, то била она деда скалкой, если стирала – чихвостила его мокрой тряпкой. Но особенно нехорошо было Иону, если в это время увесистой кленовой толкушкой она толкла картошку.

… Повзрослев немного, Паша понял, что легенду эту мать не столько для него, сколько для себя выдумала. Наверное, для того, чтобы хоть как-то оправдаться за свое падение «из князей в грязь». А он, хоть и жалел ее, а все же, случалось, не сдержавшись, обрывал ее Ионовыми словами (дед-то к тому времени помер уже), когда снова заводила она эту свою песенку об инопланетянах, отвечая на вопрос, удерживаться от которого он все никак не мог научиться.

По молодости ничего дворянского Павел в себе не чувствовал (так же как и инопланетного): обычный деревенский парень. И лишь повзрослев, принялся тщательно культивировать в себе аристократические наклонности. Но это – много лет спустя…

Кличку «интиплитянин» в армии не знали, и там Павлу жилось проще. Но сама служба дурацкая была – в комендантской роте: шагистика и наведение порядка в штабе. В Косицино родное Павел жить не вернулся. Погулял только, наряд свой дембельский показал («глянь-ка, вишь, интиплитянин-то павлином каким вырядился…»), собрал манатки и – в город. «Учиться, мать, буду, – сказал, – человеком стану».

… И действительно – выучился. И начал тихую холостяцкую жизнь рядового инженера некрупного мясного комбината. И не вспомнил бы никогда о невероятных материных россказнях, не случись с ним следующая оказия.

Однажды, в пятницу, в конце дня, производя осмотр холодильной установки, он необычно долго задержался в камере, зайдя далеко, к самой морозилке, за висящие туши. А мастер Копышев, уходя, просто-таки забыл, что Павел еще тут, и захлопнул дверь.

Его насквозь заледеневшее тело Копышев нашел в понедельник утром. Скрючившись, сидело оно у самого входа в камеру. Пытаться обнаружить признаки жизни было просто глупо. И тело сразу свезли в морг.

… Сторож анатомического корпуса мединститута, где и находился морг, услышал ночью удары в дверь изнутри. Был он, во-первых, не робкого десятка, во-вторых, к постоянной близости трупов привык и ничуть их не боялся, в-третьих, знал, что всякое бывает и не раз слышал рассказы о том, как живых людей принимали за мертвых. Поэтому – не запаниковал, а отпер дверь, и в коридор вывалился привезенный давеча замороженный.

Около трех месяцев провалялся Павел Годи в военном госпитале (куда его почему-то определили) с двусторонней пневмонией и обморожением конечностей. Но он был жив! И это было невероятно для окружающих. Для него же еще более невероятным было то, что произошло с его сознанием в те часы, когда тело, превращенное в ледышку, валялось сначала на полу хладокамеры, потом – на столе морга.

… Устав стучаться в дверь и придя к выводу, что это – бесполезно, он подтащил ко входу подходящую по размеру тушу, сел на нее и закрыл глаза. Смерть, пританцовывая от холода, стояла наготове за его спиной. Но это была обыкновенная рядовая смерть, и она не ожидала от клиента последовавшей неприличной выходки.

Он спал. Во сне он начал умирать. И тут что-то подсказало ему, что можно этого и не делать. Нужно только «рвануться»… И даже не изо всех сил, а просто неким особым образом – со специальным «поворотом»; и не прямо, а под определенным «углом» – рвануться разумом из тела, по-особенному «выгнувшись»… Нет, все термины прошлой жизни выглядят тут нелепо. Но он ЗНАЛ, КАК все это нужно делать. И он выгнулся разумом, дернулся под подсказанным интуицией углом… Смерть, отвесив челюсть, выронила косу, а дух Павла Годи вместо того, чтобы, как положено, отправиться к праотцам, подскочил к дверям холодильной камеры и, встав ребром, без особого труда протиснулся наружу в полумикронный зазор.

… Как он себя ОЩУЩАЛ? (И это слово тоже неупотребимо в данном случае; ощущать по-настоящему можно только посредством органов чувств, он же весь сейчас был, собственно, одно ощущение, чувство.) Спрашивать у него, что он сейчас чувствует – было бы столь же нелепо, как о количестве вагонов в электровозе интересоваться у электричества. Но он ЗНАЛ, что сейчас он – прозрачная, очень тонкая субстанция, имеющая форму отображения человеческой фигуры на плоскость. И в данный момент он мчался по ночным проулкам, точно зная, где искать человека, который должен вызволить его тело из белых объятий холода.

И он добрался до квартиры мастера, и он взбежал по лестнице и всосался в дверную щель, и… понял, сколь бессилен в попытках обратить на себя внимание людей из плоти и крови. Он не мог совершить ничего, что вызвало бы шум – что-то уронить, чем-то ударить, ибо руки его без сопротивления проходили сквозь любой материальный предмет; он не мог произнести слова или закричать, он не мог разбудить мастера…

Он впал было в отчаяние, но внезапно ощутил способность внедриться в разум спящего и сделал это, но тут же испуганно вернулся, обнаружив, что сознание спящего, как болото, всасывает его и растворяет в себе, превращая в свой частный ночной кошмар.

… Так метался он в отчаянии из угла в угол комнаты, порой, с разгону, просачиваясь наружу сквозь щели в оконной раме. И все же иного пути не было, и он изредка, собираясь с силами, осторожно входил то в сознание мастера Копышева (Владимира Васильевича), то – в сознание его супруги Зинаиды Васильевны…

Часов в пять утра, измученная худыми снами, она проснулась с пересохшим небом, с головной болью и испариной по всему грузному телу. «Вова, – толкнула она в бок мужа, а тот застонал, – Вова, что это с нами?» Тот проснулся и сразу вспомнил жуть, которую видел только что: будто бы он, случайно запертый, умирает в холодильной комнате.

И тут, как ударило, понял, вспомнил: Павел! И торопливо принялся натягивать носки.

… Годи, выписавшись из госпиталя, сразу же отправился в родное Косицино. Впервые с давних послеармейских времен. Он был плохим сыном.

Он решил выяснить твердо: кем же был его отец?! Откуда у него такие странные способности?

Но, как объяснили ему сельчане, мать его уже полгода, как скончалась.

Дневник Вики.

6 марта.

Записалась на аэробику. Там есть девчонки – гибкие, как резиновые. Я рядом с ними чувствую себя коровой. Хотя я, в общем-то, в классе считаюсь стройной. Я бы хотела научиться двигаться, как наша тренерша: у нее при каждом шаге как будто волны по всему телу прокатываются. Это называется «грация». Во мне, по-моему, ее нет совсем.

Я знаю, что я – симпатичная, но я четко понимаю, что это все от молодости, это совсем не женская красота. Женская красота складывается из осанки, походки, фигуры, умения одеваться и умения краситься. Пройдет лет десять, и если у меня всего этого не появится, вся моя красота исчезнет. А я хочу быть красивой долго.

Докопалась до Виктора: красивая я или нет. Он сказал, что очень красивая. Я тогда спрашиваю: «А если бы я была некрасивой, ты бы дружил со мной?» Он фыркнул: «Дружил…» Никак не могу привыкнуть к твоим тинейджерским словечкам. А некрасивой ты быть не могла». «Как это не могла? Еще как могла бы!» «Это была бы уже не ты». «Выходит, самое главное во мне – внешность?» «Как раз наоборот», – возразил он, а дальше выдал такую теорию, что мне даже понравилось. По его словам, выходит, что внешняя красота – выражение внутренней. Я хотела поднять его на смех: что ты мне, как на уроке литературы рассказываешь: «Не красота лица Наташи привлекала Пьера, а красота ее русской души…». Но он остановил меня: «Все не так, – говорит. – Я не отрицаю, что внешняя красота – это очень много. Почти все. ПОЧТИ. Вот тебе пример: человек, пока он жив и когда умер, – совсем разное, а ведь все в нем осталось такое же, до атома. Что такое жизнь, никто не знает, и вещественно она никак не выражается, собственно, она – «ничто», нечто неосязаемое. А без этого «ничто» человек – не человек. И с красотой – то же. Есть обаяние, это вроде бы – ничто, но без него красота мертвая. Оно может быть даже сильнее красоты. И, мне кажется, оно – отражение на внешности внутреннего содержания. У тебя, например, все органично: внешнее четко соответствует внутреннему».

Называется «вешать на уши лапшу», и я прекрасно это понимаю. Но все равно млею.

Кстати, он пригласил меня вместе отметить 8-е марта. Вдвоем. Сказала об этом Инке, она говорит: «Давай, давай, сходи. Там-то он тебя и трахнет…» «Трахнет, трахнет…» – как попугай заладила. Хотя, если честно, мне и самой показалось, что когда он меня приглашал, вид у него какой-то виноватый был. Он как будто на что-то решился, но и сам чувствует, что это нехорошо. А я все равно согласилась. В конце концов, я же знаю, что ничего он мне не сделает. Он добрый. Конечно, когда мужчина хочет женщину, он становится диким, я знаю. Но не станет же он меня насиловать, выворачивать руки и т. п. А значит, малейшее мое сопротивление его обломает. Да до этого и не дойдет. Он сам не захочет портить отношения.

Вообще-то, я не так уж и дорожу своей девственностью: тоже мне, сокровище. Но страшно. А главное, мне ничего этого совсем не хочется. Тогда – чего ради? А если уж это случится (все равно же случится), я бы хотела, чтобы была большая любовь. А у нас? У нас – симпатия. Быть его любовницей я не собираюсь. А о браке не идет и речи: он женат, у него дочка; больная, к тому же (ноги не ходят). Название болезни я не помню, помню только, что, во-первых, она наследственная, у кого-то из родни Виктора было то ж е самое, а, во-вторых, врачи обещали, что при хорошем уходе и лечении годам к четырнадцати-пятнадцати все пройдет. Так может ли он ее оставить? А значит, какой может быть брак? Да мне еще и самой рано.

Короче, даже не знаю, правильно ли я сделала, что пообещала прийти (он дал мне какой-то адрес). Но, по-моему, все будет хорошо.

Если бы мама нашла эти мои записи, она бы, наверное, сошла с ума.

Из дневника Летова.

… Да, что-то не слишком беллетристический (как было обещано) вышел рассказ. Ладно. Дальше дело было так.

Поверив в свое неземное происхождение и исключительность, Годи стал пытаться вновь совершить нечто столь же немыслимое, но ничего у него не выходило. Тогда-то и решил он изучить и освоить практически все, что известно людям в экстрасенсорике, магии, переселение душ, другими словами, в области сверхъестественного.

Вряд ли существовал когда-либо на свете более истовый самоучка, нежели он. Ведь, буквально изнуряя себя, Годи, в отличии от обычного школяра, знал точно, что он УЖЕ обладает некими сверхъестественными способностями.

Он штудировал йогу, он изучал наследие Рерихов, он добыл неопубликованные записки Вольфа Мессинга, он читал трактаты кришнаитов, он встречался со всеми доморощенными и приезжими шарлатанами, он пытался переводить древние кабалистические знаки, изображения которых удалось переснять с микрокопий в научной библиотеке… И он безбожно экспериментировал на себе. Однажды, отчаявшись, он решил повторить причину (как он ее для себя вычислил) того самого своего перевоплощения – медленное умирание и уверенность в неминуемости смерти. Забравшись в горячую ванну, он лезвием вскрыл себе вены. Однако, потеряв сознание, он провалился в глухую черноту, не обещавшую мистических откровений. Чудо же явилось в иной и неожиданной ипостаси: в обличье соседей снизу. Он не выключил в ванне воду, та побежала через край и затопила нижний этаж. Соседи, устав звонить и стучать, решили, что хозяина нет и дверь выломали. Его спасли.

В другой раз, начитавшись англоязычной демонической литературы, он в течении пяти дней питался исключительно собственной кровью, сливая ее в стакан из вновь перерезанной вены и произнося предписанные грязные заклинания. Но он так и не научился от этого, как обещала подлая книга, моментально и безошибочно определять дату время и причину будущей смерти своего собеседника.

Что-то не давалось ему. Что-то не давалось. Давались только откровенные фокусы, не имеющие ничего общего с паранормальными способностями или мистикой. И в них он напрактиковался так, что, не имея никаких иных стремлений, но имея необходимость чем-то зарабатывать на жизнь, стал артистом труппы захудалого провинциального цирка. Почти десять лет пилил он ящики с гетерами и, совершая глупые пасы, превращал в куриц носовые платки… Но параллельно, параллельно он продолжал с упорством обреченного изучать СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОСТЬ.

Возможно, это помогло ему. А может быть, кто знает, наоборот, помешало тому что свершилось, свершиться еще раньше. Как бы то ни было, но однажды ночью сновидение явило ему пылающую изумрудно-зеленую пятиконечную звезду с белым, напоминающим стилизованную букву «M», знаком в центре; и он услышал удивительную нечеловеческую музыку вечности, и некий голос (а может быть и не голос) на этом фоне объяснил ему: то, что он видит – эмблема его высшего наставника, с которым отныне будет он находиться в постоянной и непрерывной телепатической связи…

Годи стал контактером. Но днем связь его была односторонней: некто смотрит вместе с ним его глазами, но они не общаются. Это происходит ночью. И тогда он узнает все новое и новое о мире (точнее – о мирах) и о себе. Иногда мне кажется, что покровительство высших сил несколько тяготит его, он ведь безумно горд. Но ни разу он не высказал этого впрямую.

Присев у камина с чашечкой кофе, Годи порой рассказывает мне о своих путешествиях во Вселенной. Признаться, поначалу мне казалось, что все это он попросту сочиняет. Наверное оттого, что начал он с рассказов наиболее парадоксальных, подавая их в слегка ироничной манере и не сразу объяснив, откуда он излагаемое почерпнул.

Так поведал он мне о некоей расе разумных человекоподобных существ, эволюция которых пошла по своеобразному пути. Как известно, старение и смерть от старости – необходимый атрибут земной жизни, ибо смена поколений дает возможность существовать все новым и новым индивидам. В том мире, о котором рассказал мне Годи, смерть также является необходимым атрибутом, но механизм его воплощения несколько иной. Просто все в этом мире, от низших земноводных до высших гуманоидов, в определенный срок кончают жизни самоубийством. Смерть родного и тут – большое горе для близких, но никто и помыслить не может о том, что можно было бы не убивать себя: самоубийство в определенный срок такой же древний и мощный инстинкт, как инстинкт самосохранения и продолжения рода.

Что показалось мне наиболее занятным, так это рассказ Годи о том, как тут относятся к тем, кто не желает-таки (это случается крайне редко) убивать себя. Их считают серьезно больными. И лечат. Умертвить насильственным путем их никто не пытается: негуманно убивать больного. Такие больные проживают три, четыре, а то и пять обычных сроков жизни, не старея и пребывая в отличной физической форме. Но нет на свете существ несчастнее их: они чувствуют себя изгоями, позорящими свой род. В конце концов, терзаемые этим чувством, они выполняют-таки свой естественный долг.

Другой его рассказ был о трехполых существах с третьей планеты звезды WDL-362. Будучи крайне эмоциональными, они создали бездну произведений литературы и иных видов искусств о несчастных влюбленных, не сумевших найти третьего партнера одинаково пламенно желаемого первым и вторым. Или желаемого ими обоими, но влюбленного лишь в одного из двух. Вариантов тут масса, и то, что у нас называется «классическим треугольником», на WDL-362 заменяет несколько разнообразных многоугольников.

Рассказал мне Годи и о некоей планете-мозге, точнее, планете-мозжечке – единственной планете желтого карлика Сигма. Так случилось, что жизнь, развившись тут, пошла экстенсивным путем, и вершиной эволюции стало нечто подобное лемовскому Солярису. Однако параллельно с развитием мыслительной способности у этой планеты-мозга развивалась и способность управления гравитационной силой. И вот, в какой-то момент планете стала грозить гибель от случившегося на ее светиле протуберанца. Мощнейшим напряжением интеллектуальных способностей и способностей управления гравитацией, планета-мозг сумела изменить свою траекторию и избегнуть гибели. Но Сигма, остывая, становилась все более и более непредсказуемой, вспышки и пучки жесткой радиации, опасной для всего живого, случались все чаще, и планете все чаще приходилось заниматься «увертыванием» от этих губительных явлений. И вот уже более миллиона лет мозг, который мог бы стать величайшим разумом Вселенной, специализируется лишь в управлении собственным движением, то есть превратился в гигантский и довольно глупый мозжечок.

Все эти небылицы Годи я повторяю для того, чтобы стало понятно, почему я сперва относился к ним скептически. Но позже Годи раскрыл мне природу своих знаний и стал рассказывать мне о своих ночных путешествиях серьезнее и подробнее.

Вернемся к его истории. Он оставил цирк и теперь зарабатывает на жизнь частной практикой. Имея необходимость поддерживать свое бренное тело, он не брезгует ни слежкой, ни частным сыском, ни даже шантажом.

Историю же его преданного друга, вампира Джино я изложу в следующий раз.

Дневник Вики.

11 марта.

Мама точно умрет, если прочтет мои записи. Это точно. Наверное, я больше не буду вести этот дурацкий дневник. Засуну куда-нибудь подальше, чтобы никто не нашел. А лет через пять найду и прочитаю. Посмеюсь, может быть.

Наверное, я больше никогда не пойду к Виктору. Я не ожидала, что он такой.

Инка приставала, чтобы я рассказала, как все было восьмого, но я наврала, будто не ходила. Вот так.

Часть 2.

Дневник Вики.

5 октября.

Собиралась достать эту тетрадку не раньше чем лет через пять. Но столько не выдержала. Мне хватило каких-то полгода для того, чтобы понять: все что происходит – к лучшему. Мне бы, конечно, не хотелось, чтобы обо всем узнала мама, но, в общем-то, и в этом страшного ничего бы не было. Все маленькие девочки однажды вырастают. И мамы это знают по собственному опыту. А то, что я связалась с женатым человеком… Не я первая, не я последняя. Думаю, когда-нибудь это кончится, и у меня будет кто-то другой, кого мне не нужно будет ни с кем делить. Но сейчас, если честно, я совсем не хочу, чтобы это кончалось.

Теперь мне четко понятно, что я обманывала себя, когда писала, что не люблю Виктора. А что же это такое, если день кажется бессмысленным и пустым, когда рядом нет этого человека? Если в принципе не можешь на него сердиться, что бы он не делал. Если слоняешься по пустой квартире, изнывая от безделья, пока вдруг не приходит решение: нужно ехать к нему! (Как будто сразу не было ясно чем все кончится.) И ты едешь; и уже в пути чувствуешь, как с души сходит тяжесть, и мир оскрашивается в разные цвета… Конечно же я люблю его.

А он?

Наверное, если бы я была для него просто девочка, с которой можно переспать, он не тратил бы на меня столько времени; я ведь чувствую, как рад он любой возможности побыть со мной, и не обязательно в постели. Когда я готовилась к вступительным экзаменам, он целыми днями гонял меня по билетам, а по ходу, для наглядности, рассказывал кое-что из собственной, довольно богатой, практики.

Как только я поступила, на кафедре сразу стало известно (уж и не знаю откуда) о том, что он (его тут хорошо знают: во-первых, он тут учился, во-вторых, иногда, как почасовик читает лекции) помогает мне. Раньше это называлось «покровительство».

«Его превосходительство

Любил домашних птиц

И брал под покровительство

Хорошеньких девиц…»

Я долго хохотала, когда вычитала эту песенку в «Мастере и Маргарите». Все-таки я чувствую себя одновременно и очень счастливой, и очень несчастной. Ну, а что уж чувствует «его превосходительство» – тайна покрытая мраком.

А вообще-то я села за дневник вовсе не для того, чтобы поплакаться, а для того, чтобы рассказать об одной истории, которая на днях с нами приключилась.

Мы встречаемся на квартире его друга. Тот живет один, и с утра до 18.00 у него дома пусто. С двух я учусь. Поэтому единственное возможное время встречь – с утра до двух. Виктор что-то сочиняет на работе, но зато потом задерживается часов до десяти. Странно это, конечно, когда девушка почти ежедневно встречается с мужчиной строго с 9.00 до 13.00, но, в конце концов, ко всему можно привыкнуть. «Секс с утра и до обеда», – определил это как-то Виктор в порыве ернической шутливости, которую я, кстати, не выношу, и добавил, – неплохое название для рок-н-ролла».

И вот однажды, когда мы уже собирались уходить, он наводил порядок в комнате (каждый раз мы переворачиваем все вверх тормашками, даже не знаю, как это выходит), а я – подкрашивалась, он сказал мне:

– Вик, знаешь, вчера у меня был очень занятный клиент.

– Что же в нем особенного?

– История, по-моему, очень похожая на нашу. Школьница и ее учитель. Встречаются уже несколько месяцев. И вдруг – она подает заявление в суд, что он силой склонил ее к сожительству. А ей нет шестнадцати.

Я даже краситься перестала. Это ж, выходит, все было как у нас, а потом что-то изменилось, и она устроила такую подлость… Я спросила:

– Сколько ему светит?

– В самом лучшем случае – от пяти до восьми. Строгача.

– За что, интересно, можно так возненавидеть человека, которого ты еще вчера любила?..

– В заявлении у нее сказано, что он принуждал ее с самого начала, запугивал, потом – шантажировал.

– Ерунда! – сказала я уверенно. – Не захотела бы, ничего бы не было. По себе знаю. Ты должен его защитить. Она – предательница. Прикинь, я бы взяла и подала на тебя в суд. Ты ДОЛЖЕН спасти его. А ее нужно наказать. За подлость.

– Я не уверен на сто процентов в том, что все именно так, как ты это себе представляешь. Но защищать своего клиента мой долг. И мне, пожалуй, удобнее… Нет, не то слово… «Эффективнее», – вот. Я эффективнее буду выполнять свою задачу, если приму за основу твою версию (он иногда достает меня подчеркнутой правильностью своей речи): он – влюбленный взрослый человек, она – легкомысленная обиженная чем-то юная дрянь, которая просто не понимает, какую страшную подлость совершает.

Наверное оттого, что он сам сначала сказал, что это «история очень похожая на нашу», меня неприятно кольнуло выражение «обиженная юная дрянь», и я, как бы защищаясь, предположила:

– А может ее заставили? Родители, например, когда узнали.

– А тебя могли бы заставить?

– Ну, а она, например, очень слабохарактерная.

– Если уж она такая слабая, что ее могли заставить написать подобное заявление, то и к сожительству ее могли принудить на самом деле.

– Это все-таки не одно и то же.

– Точно, – усмехнулся он, и мы замолчали на некоторое время. Я докрасилась и, когда мы уже выходили, спросила:

– Ну и как же ты все-таки поступишь?

– Постараюсь поглубже вникнуть в дело. Буду рад, если твоя точка зрения окажется верной. Тогда мне будет легче работать.

– А как ее звать, эту девушку?

– Наташа. Наташа Одинцова.

– Жалко. Звали бы ее «Люда» или, там, «Зина»…

– Это что-то новое, – опять усмехнулся он, – ты считаешь, что Люды и Зины более склонны к разврату и подлости, нежели Наташи?

– Нет, конечно. Но все-таки…

– Знаешь, что? Я, пожалуй, возьму тебя на процесс. Хочешь?

– По-моему, это довольно противно.

– Твоя будущая работа.

– Это не скоро… Хотя, если учесть, что у них почти, как у нас, мне вообще-то интересно.

– Да? – он с шутливой подозрительно нахмурился, – что-то мне это не очень нравится… – И мы засмеялись вместе. (Не знаю, ясно ли, в чем тут юмор. Но мы-то друг друга с полуслова понимаем. Вышло, будто я тоже собираюсь подать в суд и вот решила набраться опыта.)

Подошли к остановке, с которой я всегда сажусь, когда еду от него в универ. На улице – осень. Тепло и печально. Появился троллейбус, и когда я уже двинулась к нему, Виктор задержал меня на секунду за руку и сказал:

– Я люблю тебя.

– И я тебя, – ответила я.

И это правда.

Из дневника Летова.

С Джино мы как-то сразу не полюбили друг друга. В принципе против летучих мышей я ничего не имею. Но ответное чувство вызвала ярко выраженная его неприязнь ко мне. Собственно, не очень-то мне понятно, чем я приглянулся его хозяину. Ведь, несмотря на некоторую свою опереточность, он крайне нелюдим и к особому афишированию своей личности не склонен. Я не мог показаться ему близким по убеждениям человеком, это уж точно. Наверное, нет такой темы, в трактовке которой мы не стояли бы с ним на полярных позициях.

Мою тягу к нему понять легко: он – экстраординарная личность, уникум и оригинал, общение с коим и изучение коего вряд ли могут наскучить. Я же самый банальный человечешко, мастер бессловесных ролей, специалист в никчемном предмете. Однако я часто не без гордости замечал, что Годи как будто даже НУЖДАЕТСЯ в моем обществе.

Что касается Джино, Годи объяснил мне, что летучая мышь, черный кот, ворон и филин – традиционные атрибуты европейского мага. И разъяснил почему: эти животные (и ряд других, в том числе – коты любых других мастей, но – традиция есть традиция) способны служить магу как бы «мониторами». При надобности сознание мага раздваивается и находится одновременно и там, где пребывает он сам, и там, где его двойник-зверушка. Или, если необходимо оперативно управлять телом двойника, переходит в него полностью.

Именно летучая мышь привлекла Павла Игнатовича более всего, во-первых, оттого, что это животное ночное, во вторых, способное летать (но эти качества характерны и для совы), в третьих же (и это самое главное), обладает ультразвуковым слухом и инфракрасным зрением, которые у человека отсутствуют.

Свела же Годи с его будущим перепончатокрылым приятелем слепая случайность. Поначалу он завел себе именно черного кота. Звали того Сидором и служил он хозяину верой и правдой почти год. Был он котом очень талантливым и очень самостоятельным, терпел же тяготу время от времени подчинять свою волю чужой, осознавая в том необходимость: хозяин кормил. Лишь однажды, когда Годи случайно вошел в его сознание в тот момент, когда он занимался соседской серой кошкой, Сидор вознегодовал и, спрыгнув с кошки, оскорбленный бросился куда глаза глядят. Годи потерял его из виду: невероятным напряжением воли кот напрочь блокировал свое сознание от чужого внедрения. Вернулся он так же неожиданно, как и пропал: сам ворвался в разум хозяина – как всегда веселый и жизнерадостный. И об инциденте не вспоминал.

А кошка исчезла.

Годи подозревал, что Сидор, мучимый ревностью, придушил свою нежную подругу, но проверить сие было невозможно: в сознании Сидора появился небольшой участок, заблокированный напрочь, раз и навсегда. Сидор был поистине талантливым котом.

С того момента Годи и Сидор оставались друзьями до самого дня трагической гибели последнего.

Случилась она так. Цирковая труппа, в которой тогда еще прозябал Годи (буквально последние деньки) отправилась на гастроли в Крым. Остановившись в третьесортной гостинице и показывая вечерами бездарные фокусы толпе отдыхающих, сам Годи отдыхал душой во время длительных пеших загородных прогулок, начинал которые он в пять утра, а возвращался как раз к началу представления.

Натыкаясь на пещеры, коих в горных окрестностях Крыма великое множество, Годи, конечно же, не отказывал себе в удовольствии обследовать их, посылая вперед, как бы на разведку, Сидора, который прекрасно видел в темноте (правда, вовсе не различая цветов), а сам медленно двигался вслед, полагаясь на зрительную память.

И вот в один из таких походов они обнаружили очередной роскошный ход в скалу, и Сидор, не дожидаясь команды, кинулся вперед.

Осторожно (и все же стремительно) мчался Сидор по сводчатым каменным переходам. Глядя его глазами, Годи в кромешной тьме продвигался вслед. Вот Сидор обогнул небольшое подземное озерко, вот прополз под толстым сталактитом, но, убедившись, что ход продолжается и понимая, что хозяину не протиснуться в такую узкую щель, вернулся и нашел другой путь. Он пробежал вниз и немного наискось влево по каменным ступеням, отметив, что они производят впечатление искусственных. И тут в ноздри ему ударил отвратительный запах явно биологического происхождения… и все померкло в глазах Годи.

Он встал как вкопанный. Телепатическая связь с Сидором прекратилась. Возвращаться или продолжать движение вслепую? Выделить астральное тело и отправить его на разведку? Без специальной инъекции это потребовало бы слишком большого напряжения сил. Но он должен, как минимум, найти кота.

Недолго поколебавшись, Годи достал из кармана спички и, периодически чиркая ими, двинулся вперед. Он добрался до минуту назад встреченного Сидором озерка. А вот и огромный сталактит с узкой щелью под ним; он обошел его так, как подсказывала ему память и стал спускаться по ступенькам. Чиркнув спичкой в очередной раз, Годи увидел перед собой распростертое тельце своего любимца-Сидора, наполовину накрытое безобразным сморщенным существом. И тут же с удивительной легкостью он вошел в сознание этого существа.

Позже Годи понял, в чем тут дело. Как прирученный дрессировщиком зверь сравнительно легко подчиняется и новому хозяину, так и животное, кому-то уже служившее «монитором», легко принимается за эту роль вновь. Еще позже Годи уяснил, что непосредственно данная особь монитором никогда не была. Но много веков назад некий могущественный маг, имени которого сегодня не вспомнит уже никто, сделал эту способность генетически передаваемой у целого племени, населявшего пещеру, превратив его членов в стражей свои хсокровищ.

Первое, что почувствовал Годи, войдя в сознание неведомого существа – приторно-соленый вкус кошачьей крови. Он заставил нетопыря оторваться от лакомства, но было поздно, бедняга Сидор был уже мертв. Глазами летучей мыши Годи огляделся вокруг. И удивительная картина открылась ему: маленькая пещерка была уставлена громоздящимися друг на друге сундуками. Годи видел их окутанными туманным светящимся зеленым ореолом, и он понял, что это – эффект пресловутого инфракрасного зрения.

Скомандовав новому слуге подлететь вплотную к самому большому сундуку, он увидел на крышке пространную надпись выполненную на древнеиндийском, начинающуюся фразой: «Прочти, иначе потеряешь все!»

Годи не составило труда перевести всю надпись:

«Прочти, иначе потеряешь все! О достойнейший сын человека и женщины. Ты первый и последний из смертных добрался до великих моих богатств. Ты можешь владеть ими. Но я, старый человек, хочу, чтобы сокровища мои достались наследнику смышленому и скромному. А посему наложил на них заклятие. Ты должен взять себе ровно столько, сколько необходимо тебе для полного довольства, счастья и благоденствия. Столько или меньше. Если это будет одна монета, ты вынесешь монету, если все мое богатство, вынесешь его все. Но если ты возьмешь хотя бы чуть больше необходимого тебе, все – и то, что ты оставишь, и что будет в твоих руках – все превратится в глиняные черепки. Если же после этого ты вновь попытаешься вернуться сюда, ты погибнешь страшной смертью. Выбери верное решение. Дерзай.»

Годи открыл сундук и у него захватило дух. Такого количества драгоценных камней одновременно – алмазов, рубинов, изумрудов и сапфиров – он не видел никогда. Первым его порывом было – потуже набить самоцветами карманы куртки. Но он тут же остановил себя: что толку в глиняных черепках, если даже их и полные карманы?

Он принялся перебирать драгоценности, любуясь мастерством ювелиров древности, украсивших изумительных размеров камни в серебряные, золотые и платиновые узорные оправы.

Он понял, что открывать другие сундуки уже не имеет смысла. В то же время он понял, что пользуясь чуждым зрением он никогда не сумеет должным образом оценить то, что попало ему в руки. И все же не восхититься алмазом в кулак величиной, покрытым тонкой платиновой сетью с крупными ячейками, он не мог. И он понял, что будет несчастлив, если ему придется оставить это чудо здесь. А в завещании сказано, что он должен взять столько (или меньше), сколько нужно ему для счастья… Он сунул камень в карман, в другой – горсть других камешков и, прихватив с собой нового, перепончатокрылого, слугу, двинулся к выходу.

Выйдя на свет, он с замиранием сердца сунул в карман руку и нащупал гладкую поверхность. Однако, гладкая поверхность может быть и у покрытой глазурью глины. Он вынул из кармана его содержимое и облегченно вздохнул: в руке его, словно смеясь от радости, что наконец-то видит свет, играл всеми цветами радуги божественной красоты алмаз.

Вот и вся история. Годи продал несколько маленьких камешков, приобретя на вырученные деньги средних размеров особняк, что и позволило ему, комфортабельно устроившись, заниматься частной практикой. Нетопыря же он, в честь любимого напитка, окрестил экзотическим именем «Джино» и стал очень дружен с ним, хотя нет-нет да и вспоминал с сожалением вороного красавца Сидора.

На мои просьбы показать гигантский алмаз, Годи ответил, что собирается использовать его в магических целях, а в этом случае ничей взгляд не должен касаться камня до самого дня колдовства.

Годи и Джино привязались друг к другу. Я уже говорил, что не раз ощущал привязанность Годи и ко мне. А вот Джино и я друг друга просто-таки возненавидели. «Свойство транзитивности» действует только в математике.

Дневник Вики.

28 октября.

Сегодня мы впервые серьезно поссорились. Разругались так, что я не знаю, как будем мириться. Все из-за этой Наташи Одинцовой.

Виктор взял меня на суд. Длился он больше недели. Я отпросилась с занятий, точнее, Виктор сделал бумагу от своей конторы («ходатайство» или что-то вроде того), что я участвую в процессе в качестве «независимого наблюдателя»; а у нас на юрфаке такие вещи уважают.

Ну вот. В первый же день определилась со своими симпатиями и антипатиями. Подсудимый – Николай Леонидович Мережко (учитель химии) мне ужасно не понравился. У него большой бритый череп, желтовато-бледная кожа и маленькие черные, как угольки глазки, которые все время как будто бы спят, завернувшись в белесый туман, но иногда бросают то туда, то сюда очень острые недобрые взгляды. Потерпевшая – Наташа Одинцова – особой симпатии тоже поначалу не вызвала, так как была насторожена и натянута, как струна. Но уже к концу первого заседания мне стало ясно, что я на ее стороне.

Она из тех дурнушек, которые нравятся мужчинам еще больше, чем красавицы. Черты ее лица совершенно неправильные… Даже не это главное. Главное, она рыжая, вся – с ног до головы. Кожа белая в редких крупных веснушках, которая явно никогда не загорает. А глаза большие и зеленые. И неплохая фигура. И просто огромная для пятнадцатилетней девчонки грудь. И она так ходит, что, по-моему, любому нормальному мужчине должно становиться не по себе. Все, как на шарнирах. Я потом узнала, что она занимается бальными танцами.

Было заметно, как сильно она волнуется или даже боится. По ее словам выходило, что Мережко не оказывал ей никаких знаков внимания до того самого дня, когда велел остаться после уроков для разбора выполненной ею лабораторной. Когда они остались вдвоем, она не успела даже насторожиться (хотя и заметила, что он возбужден), как он выглянул в коридор, запер дверь и без всяких разговоров повалил ее на стол. Ей не было больно, так как она уже не была девственницей (короткая любовь с партнером по танцам), но было ужасно противно и страшно.

Она пыталась сопротивляться, вырывалась, но не кричала – удерживала мысль о позоре. Но Мережко был значительно сильнее и опытнее ее. И она только плакала и кусала руки, пока он ставил ее то так, то эдак. А потом, одевшись, просто сполоснул ей лицо водой над раковиной, снова выглянул в коридор и сказал: «Можешь идти». После этого он два-три раза в неделю приказывал ей остаться. В первый раз она не послушалась его, но он поймал ее на следующий день в школьном коридоре и с казал, что если она не останется сегодня, обо всем, что между ними произошло, будут знать мальчики ее класса. С подробностями. Она понимала, что в огласке не заинтересован прежде всего он сам, но страх был сильнее логики, и она покорилась. А вскоре эта тошнотворная близость стала для нее привычной.

Потом она «залетела», и Мережко отправил ее на аборт. Родителям она наврала, что поживет у подруги (у той, якобы, уехали домашние, и ей одной страшно) и легла в больницу. А там, оказалось, работала знакомая матери. Ниточка потянулась, и все выплыло наружу. Тогда-то оскорбленные родители и решили, что она должна подать в суд.

Мережко их связи не отрицал. Но его версия выглядела совсем иначе. Он изложил романтическую историю любви пожилого уже человека к юной девушке, которая, к великому изумлению, страху и радости ответила ему взаимностью. Он располагал к себе суд (да, признаться, и меня) тем, что говорил о Наташе только хорошее и лишь однажды упрекнул ее в слабости, в следствии которой она, по его мнению, и поддалась давлению родни, считающей их связь порочной и неестественной. «Но может ли быть любовь порочной?» – обращался он к суду, и последний, не привыкший к подобной лирике на процессе, размякал и даже шмыгал носами. Что и говорить, даже я, при всей моей антипатии к Мережко на этот его риторический вопрос склонна была ответить: «Нет, не может». Иначе, кем я должна считать себя?

Наташа не отрицала, что изредка подсудимый делал ей дорогие (по масштабу школьницы) подарки, часто дарил цветы, пару раз выручал ее в каких-то сложных школьных ситуациях, фотографировал (он ведет школьный фотокружок) и дарил потом отличные снимки. Короче, был как будто бы не безразличен…

Но я не верила! Я видела, он – безжалостный мерзкий паук, она – перепуганная измученная колибри. (Бумага простит мне такие слащавые обороты.) Ну, а подарки… Не исключено, что Мережко предвидел, что когда-нибудь ему, возможно, придется нести ответ, и подарки будут для него чем-то вроде алиби.

Каждый день после судебного заседания мы до хрипоты спорили с Виктором о том, кто же все-таки в этом деле прав, а кто виноват, и какой участи достоин учитель Мережко. Кто он – старый развратник и насильник или обманутый влюбленный человек, чье чувство тем более достойно уважения, что рождено оно в сердце далеко не юношеском?

В качестве последнего аргумента я заявляла: «Но ты ведь сам помнишь, что я говорила тебе до суда: «Ты должен его защитить», а теперь, когда я посмотрела на них своими глазами, я уверена, что жертва не он, а она». На это Виктор отвечал: «То что ты изменила свое мнение, довод слабый. Естественно, шестнадцатилетней смазливой девочке легче выглядеть невинной жертвой, чем лысому учителю химии. Но это – обманчивость внешности…»

И все-таки он колебался и сам. Колебался до самого конца. Мы не поссорились бы с ним, если бы я знала, что он твердо уверен в невиновности своего подзащитного. Но я знала, что это вовсе не так, потому-то и обозлилась, когда, явно лицемеря (для меня – явно), он в последний день выступил перед судом с великолепной «от и до» выверенной и страстной речью. Он говорил о поздней, но искренней любви, о легкомысленности юности, о ханжестве семейного круга, и выходило, что Мережко не только ни в чем не виноват, но как раз он-то и обманут жестоко в своих самых лучших чувствах. И звучало это очень, очень убедительно. «Изнасилование? – спрашивал он сам себя и тут же отвечал, – а как же тогда фотографии?.. Или приводил какую-нибудь интимнейшую мелочь из их истории, способную умилить кого угодно. Но самым гадким было то, что почти все мелочи эти он брал из НАШЕЙ истории…

– Как ты посмел? – накинулась я на него, когда суд удалился на совещание.

– Это мой профессиональный долг, – огрызнулся он.

– Защищать подлеца?

– Я вовсе не уверен в последнем.

– Но ведь ты не уверен и в обратном!

– Это не освобождает меня от выполнения своего долга.

– Но средства?! Что, все средства хороши?

– Да.

– В том числе и предательство?

– О чем ты?

– Ты меня предал, понимаешь? – бросила я, еле сдерживаясь от того, чтобы не разрыдаться. – И не звони мне, понял? Пока! – И вылетела в коридор.

Я живу без него вот уже четвертый день.

А сегодня в трамвае мне попался билетик – тринадцать-тринадцать. И я не знаю – то ли он счастливый, то ли наоборот – очень несчастливый.

Из дневника Летова.

Я уже записывал рассказ Годи о трехполой расе. Сегодня днем, приняв и проводив четверых посетителей, он попросил меня объяснить остальным ожидающим, что до завтра приема не будет, и уже через полчаса мы сидели в креслах у камина, и Годи, вороша кочергой угли за решеткой, начал сам:

– Да, Андрей. При всем многообразии, при всей кажущейся исключительности, в основе своей человеческие судьбы удивительно похожи. Одни и те же ситуации, словно одни и те же цветные стеклышки в калейдоскопе, складываются в узоры, кажущиеся непритязательному взгляду неповторимыми в своем роде. Но – лишь НЕПРИТЯЗАТЕЛЬНОМУ взгляду…

– Они действительно неповторимы, – возразил я, – любое разнообразие изначально основывается на однообразии. В конце концов, весь мир состоит из одних и тех же элементарных частиц…

– Да я, в общем-то, не против, – согласился он, – я о другом. О том, что жизни и судьбы, в сущности, повторяют друг друга…

– Известно, что все грандиозное здание мировой литературы зиждется всего лишь на двенадцати «блуждающих сюжетах»…

– Если вы, любезнейший, не прекратите, пытаясь блеснуть своей эрудицией, перебивать меня, – сказал Годи твердо, – я тотчас же науськаю на вас Джино.

Упомянутое перепончатокрылое висевшее в данный момент вниз головой, уцепившись коготками за люстру, чуть позади и справа от меня, бросило на меня мимолетный, но пронзительный взгляд и издало сосуще-хлюпающий звук.

Я предпочел промолчать, а Годи, выждав долгую паузу и удостоверившись, что я готов слушать не перебивая, объяснил собственное раздражение:

– Признаться, я никак не мог четко сформулировать мысль, которую собирался высказать, топтался вокруг да около, а вы еще сбиваете меня своими нелепыми замечаниями. Я просто хотел сказать, что все человеческие драмы проистекают от желания каждого жить в комфорте – как физическом, так и душевном.

Я было уже открыл рот, чтобы напомнить ему формулу Ницше «миром правят голод, любовь и страх смерти», но, глянув на Джино, удержался и промолчал. А Годи, до конца переждав смену выражений на моем лице, удовлетворенно кивнул и продолжал: – Причем наибольшее количество сочетаний, или, как вы выразились, «сюжетов», порождает именно любовь.

Я знал, как долго подбирается он к сути и, почувствовав, что после всей этой болтовни он собирается рассказать что-то интересное, набрался терпения.

– Так вот, – сказал он, – там, где у нас, существ двуполых, любовный треугольник, у существ трехполых возникают различные многоугольники – (Помню, он уже говорил это.) – На днях мне вновь случилось побывать на третьей WDL-302, где обитают именно такие существа, и познакомиться с изумительным поэтическим произведением. Его-то и хочу я вам поведать.

И он поведал. К сожалению, рассказ его длился так долго и звучал так захватывающе, что я почти ничего не запомнил и не смог бы воспроизвести. Но под конец я попросил его продиктовать мне хотя бы название и записал его. Вот оно.

«Романтическая баллада о страстной любви небогатого А-полого существа Соин к В-полому существу Мержэ, имеющему знатных зажиточных родителей и к неизвестному ему С-полому существу, прелестный красочный портрет коего оно выменяло на рынке за связку цаевых плодов; в то время, как Мерже так же было влюблено в то же С-полое, ибо на портрете было изображено Дезу – дитя городских правителей, с коими родители Мерже были изрядно дружны. Дезу же страстно любило других А – и В-полых, а о Соин, которое является главным персонажем сей баллады, о его существовании и любовях ни Дезу, ни Мерже даже не догадывались, что и привело к гибели всех троих, послужившей горьким назиданием прочим юным А-, В– и С-полым».

Впрочем, основной интерес в рассказе вызывали не столько нежные чувства его героев, сколько захватывающие приключения. Что же касается чувств, то вряд ли их сумеет искренне разделить двуполый. Посудите сами, проявила бы интерес к чтению «Тристана и Изольды» или «Ромео и Джульетты», размножающаяся делением разумная амеба, существуй такая на свете? (Кстати, она существует.)

Дневник Вики.

30 октября.

Пришла домой с занятий, а мама с радостным интересом сообщила мне: «Тебе кто-то звонил». Ясно, что мужчина, иначе с чего бы она так разволновалась. У меня ёкнуло сердце. Он. Спрашиваю: «Кто?» «Какой-то мальчик. По-моему, довольно взрослый». Бедная мама довольна: наконец-то у ее скромной дочки появился «ухажер»… «И что сказал?» «Что позвонит еще». И вот теперь я стараюсь поменьше выходить из дома, только за молоком в магазин сбегала и все. И от безделья сделала вот эту бессмысленную запись. Тоже мне, событие – позвонил.

… А сейчас я уже лежу в постели и записываю то, что произошло потом. Он и правда позвонил снова и сказал, что хочет встретиться со мной. Я спросила: «А это нужно?» Он ответил: «Да. Очень». «Ну ладно, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично, и нетерпение и радость, которые я испытывала, не окрасили его, – где и когда?» «Так, – сказал он, – сейчас – половина седьмого. можешь через час быть около «Спутника»? (Это – кинотеатр, недалеко от моего дома.) Я ответила, что буду.

Немного опоздала, но он не упрекнул меня. Вел себя как ни в чем ни бывало. Заявил:

– Мы идем на «Тутси».

Это древняя кинокомедия, которую он мне уже раза два пересказывал.

– Разве мы помирились? – спросила я.

– Да, – ответил он так, словно мы решили это вместе. – Ты была права. Извини меня. Я и с самого начала это понимал, но не знал как поступить. И мне оставалось только одно – делать свою работу. А ты мне, извини, все капала и капала на мозги, а предложить что-то конструктивное тоже не могла. Вот я и злился. Но теперь-то я все придумал. После кино расскажу. Давай, бегом, я уже билеты взял, опоздаем.

У меня отлегло от сердца. Принципы – принципами, а все-таки наша ссора угнетала меня больше, чем… как бы это лучше выразиться?.. Чем причина этой ссоры… Нет, чем его лицемерие – вот так будет точнее. Да – его лицемерие на суде. Все-таки это я еще могу пережить, а вот совсем без него… Ну ладно.

Мы нахохотались вволю. Хоффман – это класс! Ну вот. А когда мы вышли из кино, он «перешел к сути вопроса»:

– Короче, можешь считать меня придурком, но я решил провести следствие.

– Как ты это себе представляешь? Если, конечно, у Мережко это не первый случай, тогда еще можно какие-нибудь концы найти. А если – первый? Как ты сейчас-то проверишь, принуждал он Наташу или не принуждал?..

– Правильно. Потому-то я и пойду к одному человеку. Он все точно скажет.

– Он что – колдун?

– Почти. Он – экстрасенс.

– Ой, не верю я в эти дела.

– Да я и сам не верю. Но несколько моих клиентов обращались к нему, чтобы выяснить те или иные подробности, которые просто невозможно было выяснить. И он им помог. А потом убеждались: все точно. Правда, это не бесплатно.

– Дорого?

– Дорого.

– А не жалко денег? Ведь может случится, он подтвердит, что ты помог оправдать преступника. То есть, ты же деньги заплатишь, и ты же будешь виноват.

– Все это так. Но, думаю, я сумею остаться в выигрыше. Главное – знать правду.

– И как ты представляешь себе этот выигрыш?

– Престиж. Такими делами, как это адвокаты и делают себе имя.

– Ну и когда ты идешь? – спросила я (мы к этому моменту разговора уже поравнялись с моим домом).

– Завтра. Пойдешь со мной? – Он глянул на меня испытующе. А потом уже попросил: – Пойдем. Интересно, наверное, будет…

Ну и я, конечно, согласилась

Из дневника Летова.

Этим вечером мы втроем сидели у камина и отдыхали. Годи в халате с блуждающей на лице иронической усмешкой читал «Сказки о силе» Карлоса Кастанеды и попивал кофе, держа чашку в забинтованной левой руке (кормил Джино). Джино висел над хозяином, зацепившись лапками за рукоять каминной заслонки, и то сыто жмурился, то вдруг неожиданно голодно зыркал в мою сторону. А я курил и проглядывал свои записи, поправляя неточности и стилистические погрешности.

Годи отвлекся:

– Этот его Карлитос – форменный болван, вы не находите?

Годи отлично знает, что Кастанеду я не читал (а точнее – до сегодняшнего вечера даже и не ведал о существовании такового), но его особенно радует возможность хотя бы иногда подчеркнуть, что мое филологическое образование для него – пустой звук. Не дождавшись от меня ответа, он продолжил:

– По его мнению, стоит подвергнуть себя воздействию психотропнных галлюциногенных веществ, к примеру – сока кактуса пейота (индейцы племени яки называют его «мескалито»), и вы оказываетесь в некоем параллельном пространстве; а ваши галлюцинации – суть явь. Как вам это нравится?

– А не вы ли рассказывали мне о параллельных мирах? Я знаю одного человека, который уверяет, что владеет и научными данными подтверждающими их существование (по-видимому, Андрей имеет в виду меня (прим. составителя)).

– О да, они, естественно, существуют. Но число их все же не может подчиняться прихоти наркоманов. Ведь миры, в которые они попадают, никогда не повторяются. Представьте, если бы все жители Земли испробовали бы на себе мескалито. А если бы они повторяли эту процедуру ежедневно? Миры множились бы с астрономической скоростью. В конце-концов, не мешает порою вспомнить афоризм старика-Эйнштейна: «Господь хитроумен, но не злонамерен». Вряд ли он стал бы создавать ежедневно по миру на каждого несчастного.

Но не успел я что-либо возразить (а логика его мне показалась сомнительной), как Годи неожиданно вскочил с кресла:

– Так. Мне нужно срочно переодеться. Сейчас у нас будут интересные гости. Пожалуйста, встретьте их.

Через несколько минут в дверь действительно позвонили. Я провел в гостиную посетителей – мужчину моего, примерно, возраста и его юную спутницу. Они настороженно озирались, а при виде Джино глаза девушки округлились от удивления. Очень красивые глаза.

Годи вошел в гостиную. Не для каждого вновь прибывшего надевает он этот свой роскошный восточный халат.

– Чем могу служить?

Молодой человек поднялся с дивана, на который я усадил гостей и, назвавшись Виктором, поведал свою историю, суть которой состоит в том, что он адвокат и на днях выиграл сложное дело, а вот теперь подозревает, что помог оправдаться преступнику и негодяю.

Годи внимательно выслушал его, затем попросил извинения и на пять-шесть минут удалился в лабораторию.

Терпеть не могу, когда, видя на телеэкране, например, эстрадного певца в сопровождении молоденькой девушки, обыватель начинает гадать, спит ли он с ней. Или даже более того – не имея на то никаких объективных данных, кроме собственной похоти, с пеной у рта готов доказывать, что, мол, обязательно спит. Но, глядя на Виктора и его девушку, я не мог отделаться от назойливого интереса в этом роде. Извиняет меня, пожалуй, лишь то, что девушка мне очень понравилась, и мне захотелось познакомиться с ней поближе. Но стоило ли?

Они же почти не обращали на меня внимания, и я услышал отрывок их разговора – несколько, произнесенных вполголоса, фраз (они ведь понятия не имели, что слышимое присутствующим тут Джино, может быть услышано и Годи).

– Чувствую отчетливый запах шарлатанства, – заявил мужчина.

– Может, смоемся, пока не поздно? – предложила девушка.

– Да ладно. Послушаем, что скажет.

– А платить?

– Сначала послушаем, а там посмотрим, стоит или нет.

– И если не стоит, ты так и скажешь: «Извините, но мы вам не верим»?

– Там посмотрим. Вообще-то мне говорили, что сам он…

Он не договорил (догадываюсь, он хотел сказать о том, что сам Годи не называет цену и не настаивает на оплате; однако, это – заблуждение), так как хозяин вновь вышел к ним. Я сразу заметил перемену в нем. Прошло каких-то несколько минут, а он словно бы осунулся и даже постарел. Исчезла его вечная манежная улыбочка.

– Итак, сударь, – начал он, – предвижу, что вы не послушаетесь моего совета. И все же советую, очень советую вам выбросить из головы все, что связано с вашим давешним подзащитным. Будущее вероятностно, и вы имеете реальный шанс уйти от крупных неприятностей…

Мужчина и девушка еле заметно переглянулись. Но Годи заметил это и отреагировал:

– Я не собираюсь уклоняться от ответа. Более того, я не возьму с вас денег, даже если вы попытаетесь всучить их силой.

Я был поражен: всегда считал, что Годи и бескорыстие – понятия несовместные. Услышав последнюю его фразу, мужчина сделал протестующий жест, но Павел Игнатович остановил его, говоря:

– Не надо. Это не благотворительность. У меня есть целый ряд причин. Во-первых, вы не преследуете личных корыстных интересов. Во-вторых, ничего хорошего вам мои сведения не сулят. А, в-третьих, этот ваш визит ко мне – не последний.

Ох уж эти его пространные вступления. Я-то к ним привык, у посетителей же лица становились все более и более недоверчивыми. Но я видел, что он не блефует, а напротив, чем-то серьезно взволнован. Мужчина вновь попытался что-то сказать, но Годи опять остановил его взмахом руки.

– Ладно, к делу. Хочу дать вам время подумать, и потому не объясняю вам всего, открою лишь одно ключевое слово: «фотолаборатория». И еще. Не ввязывайте в это хотя бы девушку.

Провожая гостей к выходу, я, схитрив, заявил им, что мне необходимо занести в картотеку (мифическую, естественно) их координаты. Они, не колеблясь продиктовали свои адреса и телефоны. То, что говорил мужчина я, конечно же, пропустил мимо ушей, только делая вид, что записываю, адрес же и телефон девушки занес себе в записную книжку. Когда я вернулся в комнату, Годи сказал мне, иронически улыбаясь:

– Да не бойтесь, не бойтесь вы. В этот раз ничего с вашей Викой не случится.

Проклятый телепат.

Дневник Вики.

2 ноября.

Меня до сих пор трясет, хотя все уже и позади. Великий маг и волшебник, к которому привел меня Виктор, вел себя довольно странно, все ходил вокруг да около, а под конец, не взяв денег, назвал «ключевое», как он выразился, слово – «фотолаборатория». Ни мне, ни Виктору оно ничего не говорило, и ушли мы с ощущением, что нас просто одурачили. И только, когда мы уже прощались с ним возле моего подъезда, до меня вдруг дошло:

– Подожди-ка, – воскликнула я, – а ведь Мережко ведет школьный фотокружок!

По тому, как отреагировал Виктор, мне стало ясно, что об этой связи он догадался еще раньше меня, но специально ничего мне не говорил, послушался совета «не вмешивать девушку».

– Вот что, Вика, – начал он, – давай договоримся…

– Ну уж нет! – перебила я его, – с какой это стати!? Мало ли что сказал этот тип. Тоже мне «Годи Великий и Ужасный». Почему мы должны верить ему? И вообще, ты мной командовать никакого права не имеешь.

– Насчет того, почему мы должны ему верить. Мы ему про фотокружок не рассказывали. Откуда он тогда взял это слово – «фотолаборатория»? Совпадение? Вряд ли. Значит, он умеет что-то такое угадывать. Ну а насчет «командовать» – я не командую, а забочусь о тебе…

– Но ты-то будешь этим заниматься?

– Ну и что?

– Значит, ты этого Годи не собираешься слушаться, а почему я должна?

– Ты не должна. Но так будет лучше для меня. Я ведь за тебя отвечаю.

– А я за тебя, – сказала я с вызовом, хотя уже и перестала сердиться.

– Ладно, – улыбнулся он, давай все это решим завтра.

Но я уже успела кое-что придумать и соврала ему:

– Давай уж тогда послезавтра. А то мы утром сдаем кросс по физкультуре.

– То есть, мы завтра вообще не встретимся?

– Выходит, что так.

– Жалко. Ладно, тогда позвони мне вечером. Только обязательно.

Я не стала спрашивать, «зачем», потому что он на такие вопросы обижается. Скажет: «А что, тебе лишний раз со мной поговорить – неприятно?» и насупится. Как ребенок. Как будто не понимает, как мне бывает плохо, когда к телефону подходит не он, а его жена, и мне приходится бросать трубку, потом перезванивать?.. Но я не собираюсь это ему объяснять. К тому же у меня почему-то было такое ощущение, будто он даже обрадовался тому, что мы завтра не встречаемся. Уж не знаю почему.

А на самом деле утром я, как задумала, отправилась в школу Наташи Одинцовой. Я без труда выяснила в каком классе она учится и по расписанию узнала, что сейчас у нее урок геометрии в кабинете №12. Я стояла у подоконника напротив двери кабинета и почему-то ужасно боялась, что по коридору пройдет Мережко, он ведь видел меня на суде и мог узнать. Точнее, не боялась, а стеснялась. Чего бояться-то? Что он мне сделает? Это я тогда так думала.

Мне понравилось, что Наташа после всей этой истории не ушла из своей школы (другая могла бы вообще в другой город уехать), и что, выходя из класса, она гордо держала голову, болтала с мальчиками и смеялась.

Она сразу узнала меня, что-то сказала своим, отделилась от толпы и подошла. Лицо у нее сразу стало напряженным и неприязненным:

– Ну?

– Есть разговор.

– А кто ты такая?

– Я учусь на юрфаке. Практикантка.

– А! Ну-ну. Видела я ваш суд.

– Наташа, в том-то и дело, что мне показалось, процесс шел неверно. Но, чтобы обжаловать решение, мне нужна твоя помощь.

– Ну уж нет. Все. Больше я в эти игры не играю.

– Подумай.

– И думать тут нечего. Делай что хочешь, но меня не трогай. Хватит.

Я поняла, что уговаривать ее бесполезно и спросила:

– Но ты можешь хотя бы ответить на несколько моих вопросов?

Она глянула на часы.

– Ну давай. Сейчас у нас информатика. На нее можно и не ходить.

– Где мы можем спокойно поговорить?

– Пошли.

Она провела меня по лестнице на верхний этаж, потом – выше, и мы очутились перед дверью, закрытой на висячий замок. Но оказалось, замок этот – чисто декоративный. Наташа легко сняла его, и мы прошли на школьный чердак. Она достала сигареты и закурила.

– Ну, – обратилась она ко мне, – давай свои вопросы.

– Ты после суда Мережко видела?

– Нет. Он уволился и тут не появлялся.

– Так. Где находится его фотолаборатория?

Она вздрогнула и посмотрела мне в лицо своими зелеными кошачьими глазами:

– А это зачем?

– Ты обещала отвечать.

Она помолчала. Потом объяснила свое волнение:

– Я следователю не говорила. Он меня не только одетой снимал. Голой – тоже. По-разному. Я сейчас этих фотографий больше всего боюсь.

– Тем более. Я постараюсь забрать их. Вместе с негативами. И тебе отдам.

– Хорошо. А тебе-то они зачем?

– Мне они не нужны. Но у него в лаборатории есть что-то еще…

Наташа снова испуганно глянула на меня:

– Что? – спросила она и, поперхнувшись дымом, закашлялась. Я поднялась и распахнула у нас над головой чердачное окно. При этом ощутила почему-то сильное удовлетворение, как будто сделала что-то очень важное и нужное. Просто удивительной силы самодовольство.

– Что там у него? – переспросила Наташа, прокашлявшись.

Я честно ответила:

– Пока не знаю.

– Как тебя звать?

– Вика.

– Слушай, Вика, не связывайся с ним.

– Почему? Ты что-то знаешь?

– Ничего я не знаю! – она нервно передернула плечами. – Не связывайся, и все.

– Ну, это мое дело.

Она молча разглядывала меня, потом затянулась в последний раз и, потушив недокуренную и до половины сигарету, сказала:

– Ты мне вообще-то нравишься… А он – страшный человек. Ты что, думаешь, я такая трусиха, что все это столько времени терпела и молчала? Совсем нет. Но ЕГО я боюсь до смерти. Он не совсем нормальный, что ли… Он вообще не человек…

– С чего ты взяла?

– Понимаешь, когда он… Когда мы… Короче, когда он меня трахал, у меня было такое ощущение, будто ему нужно что-то совсем другое. Что-то большее. А он никак не мог этого получить и злился на меня…

– Так чего он хотел?

– Я сама не понимаю.

– Может, он просто не кончает? Может, он больной?

– Да нет, тут у него все в порядке. Но ему этого было мало. Знаешь, как если мороженное ешь в стаканчике, но самый кайф это когда потом стаканчик об асфальт хлопаешь…

Мне надоел этот бестолковый, как я тогда посчитала, разговор, и я вернулась к прежнему:

– Где фотолаборатория, и как в нее попасть?

– На первом этаже, возле раздевалки. Попасть в нее просто: ключ у гардеробщицы.

– А она даст?

– Мне – даст. Я же в кружок записана. Там у нее на столе список под стеклом.

– Пойдем сейчас.

– Пошли.

Мы уже спускались по лестнице, когда я вдруг снова ощутила это странное чувство – острое удовлетворение, и тут же поняла не менее странную его причину: отчего-то так обрадовало меня то, что Наташа забыла запереть дверь на чердак и даже не прикрыла ее. Но заморачиваться этим я не стала.

Оказалось, в лаборатории работают сейчас какие-то мальчишки-кружковцы. Тогда, по моей просьбе, Наташа сказала тете Наде (гардеробщице), что придет туда заниматься часов в восемь, и та пообещала дать ей ключ, но не больше, чем на час: в девять она запирает пустую школу.

Я решила остаться в лаборатории до утра – искать разгадку к тайне лысого влюбленного Мережко, которую, если верить Годи, там можно было найти. Тем паче, больших неудобств я там ощутить не должна: Наташа на мои вопросы ответила, что там есть диван и есть телефон. Все, что мне нужно.

Ну, а дальше все шло как по маслу: я двинула на занятия, а к восьми подошла к школе, где меня ждала Наташа. Она взяла ключ, отперла лабораторию и, выждав момент, когда тетя Надя отлучилась на уборку верхних этажей (по совместительству та еще и техничка), выскочила на улицу и провела туда меня.

Я сразу позвонила маме и сказала, что остаюсь ночевать у Инки. Потом позвонила Инке и попросила, чтобы она, если мама позвонит, сказала, что я у нее, но уже сплю. После этого позвонила Виктору (чтобы не беспокоился) и минут десять мы проворковали с ним. Я рассказывала ему, что сильно сегодня устала, что решила пораньше лечь спать, что уже лежу в постели. Потом по его нескромной просьбе подробно описала ночную рубашку, якобы на мне надетую, а так же и ее содержимое, переглядываясь и перемигиваясь с Наташей.

Тщательно обследовать лабораторию я решила ночью, когда тетя Надя уже ляжет баиньки. Хорошо, что тут все изолировано от света, и если включить электричество, это невозможно заметить ни с улицы, ни из коридора. А пока что я устроилась поспать на диванчик («Меня мутит от одного его вида», – призналась Наташа). Она погасила свет, пообещав зайти за мной рано утром, заперла дверь снаружи и пошла отдавать ключ.

А я, свернувшись калачиком, сладко уснула. Обожаю спать на новом месте.

Проснулась я от противного громкого скрежета. Вокруг стояла такая темнотища, что я даже не сразу въехала, открыла я глаза или нет. Потом я сообразила, где нахожусь и тут же похолодела от охватившего меня ужаса. Я поняла, что означает этот скрежет: кто-то пытается взломать дверь.

И вот на этом страшном месте я остановлюсь, потому что очень устала писать. По-моему, я еще не делала в дневнике такой длинной записи, а про то, что было дальше еще писать и писать. Самое жуткое еще впереди. Так что сейчас я ложусь спать, а завтра с утра сразу сяду и продолжу.

Из дневника Летова.

Годи озадачил меня странным вопросом:

– Андрей, вы в детстве, когда мороженное ели, любили стаканчиком об асфальт хлопать?

– В детстве это все любят.

– Мне, понимаете ли, трудно судить. Детство я провел в деревне, а там нас мороженным особо не баловали. А вот скажите, если вам мороженное не нравилось, вы стаканчиком хлопали с тем же удовольствием или с меньшим? Или с большим?

Я не нашелся, что ответить, да он и не ждал моего ответа. Вообще сегодня он был как-то по-особому возбужден и суетлив, словно в предвкушении большого приключения. Ни с того, ни с сего начал вдруг объяснять принцип предвидения, употребляя заведомо непонятные мне термины, типа «хроновекторная сумма сил», «точка сборки» или «базовый факт отсутствия»… В конце концов я не выдержал и довольно желчно заявил ему, что его поведение меня раздражает. «Ладно, не горячитесь, юноша, – ответил он, ничуть не обидевшись. – Я вовсе не склонен с вами ссориться. Сегодня вы особенно нужны мне». Эти слова слегка польстили мне, и я уже не мог злиться на него с той же силой.

– Значит, так, – продолжил он. – Ваша задача сегодня крайне проста, но без вас мне не обойтись. Сегодня вы пробудете у меня как можно дольше, и даже, если понадобится, останетесь ночевать. Наступит такой момент, когда я неожиданно потеряю сознание. Тогда вы обязаны будете срочно распахнуть двери кабинета и входные двери. А после – последите за моим телом, чтобы оно покоилось в безопасной и удобной позе. Двери не закрывайте. Вот, собственно, и все.

– Невеликая роль.

– Зато очень ответственная.

– А смысл?

– Покорнейше прошу пока не расспрашивать меня ни о чем, обещаю вам объяснить все в ближайшее время. Скажу только, что делается это на благо последней вашей симпатии.

Господи ты боже мой! Ни слова в простоте. Все чаще испытываю я раздражение в отношении моего необычного товарища. Ну, да нечасто он обращается ко мне с просьбами.

– Хотя, может быть, все и обойдется, – добавил он, – и мне не придется утруждать себя и вас. Но все же будьте наготове.

Мы бодрствовали часов до двух ночи, сидя у камина, попивая кофе с коньяком и играя в шахматы с неизменным моим неуспехом. В ходе игры Годи завел очередную свою космическую байку. На этот раз – о расе разумных человекоподобных практически бессмертных существ, способных в экстремальной ситуации концентрировать свой разум в небольшом объеме, напоминающем семечко растения, и выстреливать его из специального органа на несколько сот метров.

Семечко это имеет тонюсенькие ножки и ползает в поисках плодородной почвы (если сразу не попало на таковую). В подходящем месте оно прорастает, и через два-два с половиной месяца погибшее существо возрождается. «Кстати, – пояснил Годи, – существо-матрица вовсе не обязательно погибает, но если оно ухитряется выкрутиться, оно уже не настаивает на своих правах (таков инстинкт): новый, только что проросший, индивид, считается истинным, старый же становится его рабом.

Годи не успел ответить на мой праздный вопрос, не плодят ли они таким образом рабов специально, так как с ним случилось то, чего мы и ждали (не обошлось): закатив глаза, он обмяк и, уронив кресло, повалился на бок. Я еле успел ухватить его за рукав и изменить направление падения тела, иначе он неминуемо угодил бы головой в камин. На лице его блуждала идиотская улыбка.

Распластав тело на ковре, я, как было велено, кинулся к дверям, распахнул их, сбежал по ступенькам вниз и открыл входную дверь. Темная тень у меня над головой с шелестом вырвалась на улицу в сырую тьму. Я не сразу сообразил, кто это.

Дневник Вики.

3 ноября.

Ну вот. Сегодня происшедшее мне кажется даже страшнее, чем вчера. Вчера я была как бы слегка отупевшая. Ладно. Поехали по порядку.

Когда я услышала, что кто-то пытается взломать дверь, я перепугалась до смерти. Единственный выход – куда-то спрятаться. Но куда тут спрячешься, если вокруг – тьма, хоть глаз выколи.

А взломщик в этот момент, судя по звуку, что-то перепиливал.

Я слезла на пол и на четвереньках отползла вбок, пытаясь забраться за диван. Но там, вплотную к дивану, стоял еще какой-то предмет. На ощупь его поверхность показалась мне знакомой. На ощупь и… на звук: он еле слышно гудел и слегка вибрировал. Холодильник. Мамочка! В холодильниках – подсветка. Хоть бы работала!

Я нащупала ручку дверцы и осторожно потянула на себя. Она подалась и загорелся страшный кроваво-красный свет. Но я быстро сообразила, что лампочку покрасили, чтобы можно было открывать холодильник во время печати снимки – красный свет не засвечивает фотобумагу. Свет был тусклым и в его лучах комната была еле видна. И все же я смогла найти место, где можно было рассчитывать остаться незамеченной: под специальным столом со сливом.

Прикрыв дверцу холодильника, я вслепую проползла к столу, забралась под него и, втиснувшись между стенкой и трубой слива, замерла. В этот миг наступила тишина, а потом под сильным ударом дверь лаборатории распахнулась. Щелкнул выключатель и, мигнув, загорелись люминесцентные лампы.

Я видела человека только чуть выше колен. Было впечатление, что он что-то ищет, мечась из угла в угол, а у меня от страха так молотило сердце, и в висках бился пульс, что, казалось, я сейчас лопну.

Прошло не больше двух минут с того момента, как я заползла под стол, но я уже поняла, что более неудобную позу я, пожалуй, не могла бы придумать и специально – боком, зажатая стеной и трубой, перегнутая как не знаю что. Терпеть я смогла еще секунд двадцать, но потом, несмотря на страх, попыталась хоть как-то изменить положение. И, конечно же, задела ногой какую-то чертову склянку. Их тут было расставлено по полу видимо-невидимо.

Склянка с диким, как мне показалось, грохотом упала на бок. Я чуть не закричала с перепугу. Человек отпрыгнул к противоположной стене и резко присел на корточки, заглядывая под стол, где я корячилась.

Сначала внимание мое привлекли огромные острые ножницы в его правой руке, которые он, наверное, только что схватил со стола. Но потом я перевела взгляд на его лицо…

Это был Виктор.

– Какого дьявола?! – заорал он. – Что ты тут делаешь?!

– А ты? – пискнула я, а затем с кряхтением выползла на середину комнаты.

– Ясно, – сразу успокоился он, – я должен был это предвидеть. Хорошо. Давай искать вместе.

– Что искать-то?

– А я откуда знаю.

– Класс, – иронизировала я, хотя и понимала, что это нечестно: сама-то я точно так же приперлась сюда неизвестно зачем. Но уж больно я неприглядно выглядела, когда он меня нашел, и это меня злило. А он уже потрошил лабораторию, и я присоединилась к нему.

Но ничего хоть мало-мальски похожего на ключ к делу Мережко мы не обнаружили. Зато я хоть чуть-чуть выместила на Викторе свою взвинченность: обсмеяла его метод проникновения – грубый взлом. Но, оказалось, и он не так прост: решился на это дело, только выяснив, что тетя Надя сегодня ночью с дежурства смылась домой к приехавшей в гости родне, и школа – абсолютно пуста. Окончательно Виктор взял реванш догадкой:

– Должен быть тайник.

И мы принялись обследовать: он – стены, я – пол. И тайник обнаружила я! Точнее, мы вместе, но это я предложила сдвинуть с места тот самый холодильник. Под ним линолеум был надрезан, так, что можно было отогнуть квадрат. Если бы я специально не искала и не приглядывалась, я никогда бы не заметила этого.

Отогнув линолеум, мы вынули куски пропиленных половых реек, и из образовавшегося проема достали небольшой серый ящичек-сейф.

– Ну давай, взломщик, – подбодрила я. Меня опять лихорадило, но уже не от страха, а от любопытства.

– Э, нет, – сказал Виктор, – эту штуку могут открыть только спецы-криминалисты. Возьмем с собой.

Он нагнулся и взялся за края ящика. А я в этот момент услышала легкий скрип со стороны двери и оглянулась. И окаменела. На пороге, улыбаясь мертвящей улыбкой, стоял Мережко.

– Добрый вечер, милые мои, – сказал он, и из его сжатого кулака со щелчком выскочило лезвие.

Мережко сделал шаг вперед и плотно прикрыл за собой дверь. В этом его движении было столько уверенности и опыта, что мне стало совсем дурно. Виктор, разогнувшись, плавно взял со стола все те же дурацкие ножницы. Но насколько это бессмысленно стало ясно уже через минуту, когда Мережко, упруго прыгнув, одним движением выбил эти ножницы из его рук, а другим – повалил его на пол.

Еще миг, и он сидел верхом на Викторе, у него на животе. Лезвие ножа нависло над горлом. Виктор обеими руками удерживал его руку, но силы были явно неравными, и миллиметр за миллиметром смертоносный клинок приближался к горлу.

– Что ж ты… Адвокат? – Мережко явно забавлялся ситуацией: свободную руку он, словно в дуэльной стойке, демонстративно поднял над головой. – Ты ж меня защищать должен…

Стыдно признаться, но я не бросилась на помощь, не попыталась ударить его сзади каким-нибудь тяжелым предметом. Я просто окаменела от ужаса. И вышла из оцепенения, лишь услышав какое-то шебуршание в коридоре. В надежде на помощь я кинулась туда и распахнула дверь.

Серая тень метнулась мимо меня к борющимся. С истошным криком Мережко, выпустив из рук нож, упал на бок. Он барахтался на полу, а на лице его, крепко вцепившись коготками, сидела здоровая летучая мышь.

Виктор вскочил на ноги и крикнул: «Помоги мне!» Через мгновение мы уже вязали Мережко руки и ноги проводами, оторванными от приборов. Он выл и извивался. Из-под когтей летучей мыши сочилась кровь.

– Это Годи нам помог! – бросил Виктор. Но это я и сама уже поняла.

Обшарив карманы Мережко, он нашел там связку ключей и принялся за ящик.

Миг, и крышка открыта.

Мы вынули оттуда семь одинаковых стопочек, завернутых в полиэтиленовые пакеты и перетянутых крест-накрест черными резиночками. Виктор распаковал один. Это были фотографии. Он разложил их на столе.

На всех снимках была запечатлена одна и та же милая девушка. На первом снимке – сияющая, за партой. На втором – на природе, в полный рост. Потом – с десяток ее снимков обнаженной, в самых откровенных позах… А что изображено на последнем снимке, я даже не сразу поняла.

А потом поняла. Это были части тела. Ноги, руки, голова… Отдельно. На этом самом столе.

Чуть ли не теряя сознание, я перевела взгляд на предыдущий снимок. На нем девушка, хоть и была обнажена, но лежала в самой целомудренной позе. И только сейчас я увидела, что в груди ее – нож.

Пол поплыл у меня из-под ног, еле сдерживая тошноту, я села на стул и закрыла глаза. Я слышала шорох, с которым Виктор распаковывал пачку за пачкой и его осипший голос:

– То же самое. Только девушка другая… И здесь – то же… И здесь… А вот и Наташа.

Я встрепенулась:

– Дай!

– Нет-нет, – он протянул мне пачку, – живая.

Я бросила снимки на пол и, поддавшись накатившей волне ярости, закричала:

– Убей его!

Мы одновременно бросились к Мережко. Но это было только тело. На его изуродованном лице, сыто облизываясь, сидела летучая мышь. Может быть это фантазия, но мне показалось, что она стала чуть ли не вдвое больше прежнего размера. Поглядев на нас умными хитрыми глазками, она еще раз облизнулась и лениво приникла к рваной дыре в горле Мережко.

– Всё! Бегом отсюда! – скомандовал Виктор и поволок меня из комнаты. Я еле перебирала ногами.

… Он привел меня к какому-то своему другу, и мы до утра пили то чай, то водку, то валерьянку. Меня колотило. Виктор успокаивал меня, но я видела, что ему и самому не по себе. Еще бы. Мы обсуждали происшедшее так и эдак и решили рано утром поймать перед школой Наташу и серьезно поговорить, чтобы она держала язык за зубами. Еще я спросила: «А наши отпечатки пальцев?» Виктор ответил: «Ты слишком хорошо думаешь о наших ментах. Это тебе не Лос-Анджелес». Потом я позвонила Годи – поблагодарить. И он сказал, что с Наташей он меры примет. А после того, что произошло я ему верю.

… Все. Все. Все. Мне невыносимо было даже вспоминать это, а не то, что уж писать. Но раз я веду дневник, не могла я этого не записать. Да, это ужасная история. Но она – пожалуй самое заметное происшествие в моей жизни.

У меня такое ощущение, что после всего этого я не дам к себе притронуться ни одному мужчине.

Из дневника Летова.

Джино вернулся часов в пять утра. И тут же Годи пришел в себя. Блаженно потягиваясь и разминая затекшие члены, он изысканно меня поблагодарил, а на мою просьбу рассказать, в чем же все-таки суть, ответил, что это, мол, не его тайна, чем страшно меня разозлил. «Единственное, что я могу сказать – все закончилось как нельзя лучше. Порок, так сказать, наказан, – закончил он, явно ерничая, – а добродетель восторжествовала. Хотите кофе?»

В это время зазвонил телефон. Годи снял трубку:

– Да?.. Да что вы, не за что. Мне и самому это доставило удовольствие, так что мы – квиты. Его? Джино. Хорошо, передам. А чердак? Про чердак вы забыли? Вот если бы вы в последний момент не открыли дверь… Откуда знаю? Ну, это уже мои маленькие хитрости. Нет, неприятностей не будет. Про ключ гардеробщица забудет. Наташа? Тоже забудет. Ну, сударыня, вы меня недооцениваете. Спите спокойно. Да не за что, не за что… Я же сказал, мне было приятно и самому… И ему привет? Обязательно, обязательно… Хорошо… До встречи.

И он, положив трубку, обернулся ко мне:

– Звонила ваша симпатия. И вам, между прочим, привет передавала. Она действительно мила. Даже очень мила. – Он как-то нехорошо усмехнулся и закончил: – Боюсь, даже СЛИШКОМ мила.

Часть 3.

Дневник Вики.

11 ноября.

Я проснулась оттого, что почувствовала, как мне щекочут чем-то тоненьким в носу. Это, конечно, мог быть только Виктор, но ведь я спала и не могла этого понимать. Я одновременно чихнула и проснулась, а он засмеялся и говорит: «Вставай, соня. Кофе стынет». Но сам же не дал мне встать, а залез под одеяло и сказал только «Какая ты теплая…» Он вообще всегда набрасывается на меня как зверь, когда видит, как я просыпаюсь. Но это бывает так редко. Ведь для этого нужно быть вместе всю ночь.

Я не знаю, что он наврал жене в этот раз и не собираюсь узнавать. Но спать с ним у себя дома, в моей постели было очень странно. Вчера он вообще казался здесь ОГРОМНЫМ И НЕУМЕСТНЫМ. А сегодня уже ничего, привыкла.

Тут он от того, что родичи на целых две недели уехали к деду под Красноярск, а я впервые со дня нашего знакомства осталась в квартире одна. И мы с ним по этому случаю устроили небольшую оргию – с бутылкой коньяка и купленными на остановке шашлыками.

Это была одна из самых классных оргий, потому что мы были не просто вместе, не просто в постели, не просто пили и любили друг друга, а еще и НИКУДА НЕ СПЕШИЛИ.

Виктор пичкает меня своими любимыми книгами типа Писемского или Борхеса, а если я во что-то не въезжаю, устраивает «литературно-аналитические» беседы, и я прямо чувствую, как за несколько месяцев знакомства с ним изменился не только мой лексикон, но даже, по-моему, мой стиль мышления.

Но это вчера он не спешил, а сегодня, кто его знает. Я никогда не могу полностью расслабиться, потому что так и слышу – «Вик, мне сейчас нужно бежать…» – извиняющимся голосом. Хоть я и понимаю, что он по-другому не может, что он не виноват, но у меня все равно сразу портится настроение, как будто я смотрела фильм, а на самом интересном месте телек сломался. Как-то я попросила: «Ты уж лучше сразу говори мне, во сколько уйдешь, чтобы я была готова», но когда при встрече он с постной рожей стал начинать разговор фразой типа: «Салют. Я – до четырех пятнадцати…», настроение у меня стало портиться не в конце, как раньше, а с самого начала.

Ну ладно, я отвлеклась.

И вот он залез ко мне под одеяло и был очень ласковым и творил черт знает что, откуда только у него фантазия, а я не могла полностью уйти в это, все вертелась мысль, спешит он сейчас или нет… А потом, когда мы уже отдыхали, он мне вдруг и заявляет:

– Между прочим, Вика, в данный момент я нахожусь в трехдневной командировке, и в запасе у нас с тобой еще два дня.

Я опять не знала – радоваться мне или плакать… Но потом тряхнула головой и улыбнулась ему так, как, я знаю, ему нравится. Потому что я все-таки неисправимая оптимистка и во всем всегда нахожу плюсы, которые уничтожают минусы. Вот так.

А «его превосходительство» этих скачков в моем настроении и не заметил. Он вообще, по-моему, ничего не замечает. Или предпочитает не замечать. Ну и правильно: все равно ведь ничего он тут изменить не может (или не хочет?), а раз так, то лучше и не говорить, и не думать. Мы ведь и без того вместе проводим в день часа по два-три, не больше, так не хватало еще и это время заполнять тоскливыми разговорами на тему полной беспросветности и бесперспективности. Вообще-то это не моя, а его мысль, но тут я с ним согласна.

Часто мне хочется просто прекратить все это и постараться забыть навсегда. Но разве это возможно?

Хотя вот на днях я встретила на улице Наташу Одинцову, а она взглядом по мне скользнула и мимо прошла, не поздоровавшись. Я ее окликнула, она остановилась, смотрит на меня недоуменно. Потом узнала все-таки, «А, – говорит, – вспомнила тебя: ты на суде была. Ну? Что нужно?» То есть, она начисто забыла и наш разговор, и то как меня в фотолабораторию привела… А ведь Годи так и пообещал. И я, чтобы проверить, спросила: «Извини, Наташа, Мережко уволился из вашей школы или работает?» А она голову вскинула и так злорадно, что мне даже страшно стало, отвечает: «Убили его». «Как? – спрашиваю, – Кто?» «А я-то откуда знаю. Убили и все. Нашлись добрые люди». – Сказала и дальше пошла.

Я потом это все Виктору рассказала, он говорит: «Да, что и говорить, Годи – мастер. «Не дай господь нам быть его врагом…» (это – строчка из какой-то песни Гребенщикова, к которому Виктор неравнодушен).

Кстати, в данный момент он отправился на кухню подогревать нам кофе и, судя по звукам, уронил там все, что только может упасть. А я вот вытащила из-под подушки дневник и строчу, пока он хозяйничает. Потом появится: голый, в руках – по чашечке, рот до ушей. Дурак дураком. Но я очень его люблю.

Черт! Вот он как раз и появился. Закругляюсь.

Из дневника Летова.

Сегодня Годи прочел мне маленькую лекцию о прививках. Вообще-то в последнее время я стараюсь избегать этих его лекций. Раньше мне были интересны его россказни об иных мирах, но потом я задумался: столь ли важна для меня эта информация? Если учесть то, что я никогда не смогу проверить ее истинность, то, что никто и никогда не сможет ею воспользоваться в каких либо определенных целях и то, что миров, по-видимому, бесконечное множество, а значит, возможно существование любого, какой только можно вообразить, то слушать все истории – дело бессмысленное и даже неинтересное. Эдакий «информационный онанизм».

Но лекцию о прививках я все-таки выслушал. Оттого, что начал он ее с неожиданного упоминания о девушке, недавней нашей гостье.

Годи встретил меня сегодня крайне радушно, усадил в кресло и, выставив на столик бутылку отличного болгарского вина «Тъмянка», заявил:

– Что ж, отметим начало моего пути к победе…

– То есть?

– Сегодня брошенное в душу Вики зерно дало первые всходы.

Услышав это имя из уст Годи, произнесенное так, словно оно постоянно мелькает в наших разговорах, я даже вздрогнул.

– Какое зерно?

– О-о, это, сударь, пока что – тайна. Но так трудно удержаться и не похвастаться, если ты чего-то действительно достиг. Хотя это и громко сказано. Пока что это не достижение, а попавшая в морскую раковину песчинка, которой только предстоит превратиться в драгоценный перл. Дас-с. Но не стоит и преуменьшать значение происшедшего. Это лишь прививка, но знавал я и целую цивилизацию, поставившую себе целью именно посредством прививки спасать все прочие миры.

Я не смог удержаться от проявления интереса, а Годи, заметив его, с воодушевлением изложил следующее.

Оказывается, подавляющее большинство высокоразвитых цивилизаций вселенной крайне миролюбиво. Настолько, что даже и представить себе не может, что коварством, жестокостью, беспричинной всепоглощающей злобой могут отличаться не только дикари, но и обладатели совершенных наук и технологий. Идея того, что по-настоящему умный человек не может быть недобрым столь глубоко внедрена в психологию целых рас, что «интеллигенты планетарного масштаба» становятся напрочь беспомощными перед хамством и даже прямой агрессией. Высокоразвитые милитаристские цивилизации редки, но, благодаря непротивлению окружающих, они способны тиранить и даже уничтожать миры намного большие и сильные, чем сами.

И вот, дабы подобных случаев было как можно меньше, некий кочующий в космосе народ, называющий себя «дрод-допперами» (сеятелями осторожности) перелетает от звезды к звезде, от одной планеты к другой и, ознакомившись с возможностями ее обитателей, наносит сокрушительный, но не смертельный термоядерный удар. Зароненные таким образом в мировоззрение очередной цивилизации страх перед пришельцами и недоверие к ним делает «добрячков» бдительными, даже мнительными, что впоследствии нередко спасает их от неминуемой (до того) гибели.

– Позвольте, – спросил я, выслушав всю эту околесицу, – а при чем тут, простите, Вика?

– А, – оживился Годи, – с ней история немного другая. Ей инъекция сделана не для создания стойкого иммунитета, а наоборот, для того, чтобы болезнь прогрессировала.

– Какая болезнь? – спросил я, по-моему даже угрожающе.

– Эта болезнь – сомнение. Эта болезнь – идея ПОКОЯ во что бы то ни стало. Эта болезнь – жажда забвения. Зерно посажено. И есть первые всходы.

Дневник Вики.

14 ноября.

К чему угодно я была готова, только не к этому. Меня словно ударили. Я даже соображаю сейчас плохо. Вообще-то я не слишком чувствительная, и, в принципе, то, что он может меня разлюбить или я его, для меня – не великое открытие. Но что он станет обманывать меня!.. А главное – зачем?!! Никаких обязательств у нас друг перед другом нет. Были бы мы женаты, тогда понятно: чувства прошли, а долг остался, тем более если дети. И тогда мужчина начинает жить двойной жизнью – чтобы исправно выполнять свои обязанности перед семьей, не быть подлецом и оставаться в то же время мужчиной. С нами ведь так и было. Мне, во всяком случае, так казалось. Но ведь в этом случае обманывают только одну сторону – ей же во благо: чтобы не бросать, заботиться и т. п. А он… Я ни-че-го не понимаю.

Все было так. Мы жили эти дни, как я хотела бы прожить всю жизнь. И я даже забывала, что все равно придется расстаться. И нам не хотелось ни смотреть телевизор, ни читать. Вообще, не знаю, но мне не надоедает просто лежать с ним. ПРОСТО ЛЕЖАТЬ. Что-то говорить или слушать его тихие слова.

Ну и вот. А сегодня утром он сказал: «Мне пора». И, наверное, впервые за последнее время от этих слов мое настроение не испортилось. Впервые я чувствовала, что мне не будет нехватать его довольно долго.

– Пора, так пора, – сказала я. Он стал одеваться, а я вдруг вспомнила, что сегодня Инка с Вадиком отправляется в театр. На «Коварство и любовь». Она звонила и звала меня дня два назад. Тогда я ответила, что не знаю, смогу ли пойти, да не очень-то я и рвалась, а сейчас, из вредности наверное, мне ужасно захотелось пойти и именно с Виктором. Мы с ним часто бываем в кино, в «долби-диджитал», на концертах, но театр – это уже как-то «по-настоящему».

Я знала, что он ответит мне отрицательно, ведь он не был дома целых три дня, и все же спросила: «Ты знаешь, что театр на Таганке приехал?» «Да, слышал», – ответил он, застегивая рукава рубашки. «Пойдем сегодня на «Коварство и любовь»? Он остановился, как-то странно глянул на меня и спросил: «А почему именно сегодня?» «Инка идет» (они знакомы с ней пока что только заочно, по моим рассказам). «Нет, знаешь, – сказал он, – у меня сегодня вечером очень важная встреча. Извини, но такие вещи нужно планировать заранее».

Неприятно было, но что уж тут поделаешь. В сущности, он был прав. И я не стала обижаться. Все-таки мы и так были вместе очень долго, а чем дольше мы вместе, тем сильнее я станавлюсь ЕГО.

Без него я конечно никуда идти не собиралась, и сказала ему об этом, и мы стали прощаться. Но не так-то это просто.

В конце концов он все-таки ушел. А был уже почти час дня. Я встала, включила телек, побродила по квартире. Посмотрела на себя в зеркало и пришла в ужас. Я же за эти дни ни разу не красилась и даже не причесывалась толком. Тем более, на улицу выходить не пришлось. А зачем? Мама мне столько припасов оставила, как будто они на полгода уехали. Короче, выглядела я ужасно. Тогда я сделала зарядку, включила плойку и залезла под душ. Контрастный. А когда вышла, принялась наводить марафет.

И закончила я это дело часов в пять. И теперь видела в зеркале не заспанную клушу, а очень даже миленькую девушку: и волосы – мягкими завитками, и губки – пухленькие, как будто так и хотят целоваться, и глазки блестят… Ой-ой-ой, короче. Мне всегда поражает, как холодно и расчетливо может женщина (я, во всяком случае) оценивать свои внешность и свои в связи с этим возможности по части охмурения мужчин. Но, с другой стороны, становясь симпатичной, я и внутри как-то меняюсь.

Но я отвлеклась. Похоже, я специально тяну время, так мне не хочется писать о главном. Но буду последовательна.

Так я себе понравилась, что стало ужасно обидно, что все это для пустой комнаты. И так, расстраиваясь понемногу, я одела еще и самое свое любимое платье, французское, от которого Виктор, точнее, от меня в нем, просто обалдевает. И вот тогда я расстроилась окончательно.

А тут позвонил телефон. Я кинулась к нему, но звонила Инка. «Привет, – говорит, – ну, ты идешь или нет?» И я сразу решила: «Да, – говорю, – только одна». «Одна?..» – протянула она разочарованно, и я догадалась, почему она так усиленно меня приглашала.

Совсем со своим Вадиком от ревности сдвинулась. Она хотела, чтобы он посмотрел на меня с Виктором. Увидел бы и сразу понял, что с таким дядей я не просто так гуляю. И стал бы меня презирать. Или не знаю еще что. Дура, короче. Но я ее, вообще-то, понимаю. Поэтому сказала:

– Слушай, Инка, кончай ты, а? Не нужен мне твой Вадик, не ссы. – (Это, конечно, ужасно, что девушка так выражается, но ведь на самом-то деле мы между собой и не такие словечки употребляем. И все равно, написала, а слово это на бумаге как-то «не смотрится».

– А я и не ссу, – отвечает она, без энтузиазма, правда.

– Ну не может Виктор сегодня. А мне хочется. Я что виновата? Я и собралась уже. Давай, как раньше, будем просто друзьями, все трое.

Она помолчала, потом говорит:

– Ладно. Минут через двадцать мы за тобой зайдем.

Но они чего-то прокопались и зашли за мной только-только перед началом, так что я уже бегала по квартире, рвала и метала. И мы схватили тачку, но все равно еле успели купить мне лишний билетик (за тройную цену – Таганка для нашего города – событие) и влетели в зал, когда уже начали гасить свет.

Спектакль был роскошный: Алла Демидова, Золотухин, Смехов – весь букет. Правда Фердинанда и Луизу играли молодые и неизвестные, но тоже очень талантливые актеры, и уже к концу первого действия у меня с глаз поплыла краска.

Но глаза мои высохли сразу, как только в антракте мы вышли в вестибюль с буфетом. Перед стойкой стоял Виктор и, жуя пирожное, с увлечением разговаривал о чем-то… С женой! Я сразу ее узнала. Он мне ее описывал. И еще я заметила, что свободная его рука, на столике, лежит на ее руке.

Мне нужно было сделать вид, что я не вижу его, но вместо этого я встала перед ними как вкопанная. Стою и глазею. Он заметил меня не сразу, но тоже повел себя не так, как следовало бы: замолчал, перестал жевать и испуганно, по-моему, смотрел на меня. И тут я совершила совсем уже идиотский поступок. Отведя от него взгляд, я увидела Вадика (он стоял посередине – между мной и Инкой). И я вдруг обняла его и поцеловала. В губы, взасос. Краем глаза я видела Инку. Она побелела, как бумага и демонстративно от нас отвернулась. Я Вадика отпустила, а он смотрел на меня совершенно ошалевшим взглядом. Я что-то пробормотала вроде «извини» и, не оглядываясь, прошла вниз по лестнице – в гардероб.

Но сначала я в туалет зашла. А через минуту туда влетела Инка. Оказалось, что она молодец – въехала, что к чему. Она стала трясти меня за плечи (наверное, у меня вид был такой, будто я собралась падать в обморок) и говорить: «Да хватит тебе, что особенного, ты же всегда знала, что он женат». Вот здесь она ничего не понимает. И она сказала еще: «Ты бы на него посмотрела… и на нее…» Но тут я вырвалась и пошла одеваться.

Вот так.

Короче, «Коварство и любовь» провинциального розлива.

Из дневника Летова.

Мы сидели и играли с Годи в шахматы. Вдруг он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. И стало видно, какой он старый и усталый.

Мне было не ясно, то ли он просто отдыхает, то ли вновь впал в медитативное состояние, посещая духом иные миры. Кто его знает. Я просто сидел и ждал, хотя меня это и злило. Я всегда нервничаю, когда с ним играю, ведь выигрывает обычно он.

Но вот он открыл глаза, провел по лицу ладонью, улыбнулся и сказал:

– Почва изрядно удобрена.

Я, естественно, сразу вспомнил нашу давешнюю беседу и догадался, что речь опять идет о Вике.

– Павел Игнатович, – обратился я к нему раздраженно, – секретничать считается неприличным даже в обществе нескольких человек, а уж говорить загадками, находясь с собеседником с глазу на глаз, и вовсе бестактно.

Он откровенно презрительно усмехнулся и ответил:

– Простите юноша, я беседовал сам с собой.

– Бросьте, я же понимаю, о чем идет речь. В прошлый раз вы говорили, что зерно посажено, теперь, что удобрена почва. Как это – удобрена? Чем?!

– К сожалению, вправе только намекнуть. Чем удобрено? Стечением обстоятельств, если хотите.

– Да уж, – возмутился я, – намек более чем прозрачный.

– Все, что могу, милейший, – невозмутимо парировал он.

– Скажите хотя бы, это снова имеет отношение к Вике?

– Ну вот, – ответил он, – а прикидывались дурачком. Ладно, хватит. Вам, между прочим, шах, любезнейший.

И все. Больше я не добился от него ни слова на эту тему. Он положительно невыносим.

Дневник Вики.

16 ноября.

Два дня ходила я, как пришибленная. В первый день распечатала отцовскую бутылку водки-»НЗ» и потихоньку ее вытянула. Я не люблю, когда мне плохо! Я не умею гордиться тем, что способна переносить боль. Нет, я хочу избавиться от боли. Я делаю все, чтобы только ее не было.

И к концу дня я сумела захмелеть и отупеть настолько, что почувствовала себя почти хорошо. В одной комнате у меня орал телевизор (… Полковнику никто…»), в другой – магнитофон («… Ситуация «Help», Ситуация «SOS»…»), а я шарахалась то туда, то сюда, иногда, приоткрыв дверь балкона, курила, иногда пыталась читать книжку.

Несколько раз звонил телефон, но я не брала трубку. Причем ухитрялась даже не вздрагивать, не гнать от себя мысль – «это он, это он!..», а только приподнимала брови и напевала сама себе вслух: «Телефончик звонит, телефончик…» и продолжала как ни в чем не бывало слоняться по ЭТОЙ ЧЕРТОВОЙ КВАРТИРЕ.

Правда, в последнее время я, кажется, вошла во вкус половой жизни (ну и переходики у меня!). Раньше, как в пословице – «аппетит приходил во время еды», а теперь у меня иногда желание появляется само по себе (без всяких причин или с причинами). А ведь только с одним человеком ассоциируется у меня это чувство. Оно-то и выводило меня все-таки из равновесия эти два дня. А еще – мысль о задержке месячных. Похоже, я залетела. А ему об этом сказать не успела. Не для того, чтобы разжалобить, а для того, чтобы он помог мне. Не рожать же! Куда-то надо пойти, обратиться к какому-то врачу… А он все-таки старше и опытнее меня. Теперь придется все самой. Я как-то растерялась. И страшно. И не дай бог затянуть: надо, чтобы ничего не узнала мама…

Я и сейчас ему ничего не сказала.

Да, сейчас он тут, рядом со мной, спит как младенец. Никаких угрызений совести. Класс! Завидую. А я вот все не могу заснуть. И пишу.

Вообще, почему я пишу? Зачем я веду этот дневник? Стало уже привычкой. Даже необходимостью. Наверное, так мне проще понять, что со мной происходит. Пока я пишу, все раскладывается по полочкам.

И вот сейчас я подробно изложу, как он снова оказался со мной. И пойму наконец, рада я этому или нет.

Так вот. Брожу я так, мешком пустым стукнутая, из комнаты в комнату, подвывая то магнитофону, то телевизору, как вдруг – звонок в дверь. Подошла, открыла. Зрас-сьте! Он. «Как живой». «Его превосходительство любил домашних птиц…».

– А-а, – говорю я, – заходите, заходите, Виктор Алексеевич, милости просим. Чем обязаны?

Я думала, он скажет что-нибудь типа «не паясничай…» Или сходу начнет наезжать на меня: «С кем ты целовалась?!» Это было бы на него похоже. Но вместо этого он сказал:

– Прости меня.

Я слегка опешила, хотя сразу не остыла, конечно, и решила: «Сейчас он продолжит: «Я все тебе объясню…», а я тогда отвечу: «Ничего мне объяснять не надо…». Но и этого ничего не случилось. Он снова повторил:

– Прости.

И мы стояли, молча глядя друг на друга, а потом он повернулся и пошел вниз по лестнице. И тогда я позвала его:

– Постой.

… Короче, вечером после этой дурацкой сцены в театре у него состоялся очень крутой разговор с женой. Как я поняла, никогда раньше у них не было такой серьезной ссоры. В театре она видела, что девушка (я, то бишь) устраивает демонстрацию с поцелуем специально для ее мужа и дома спросила скорее шутливо, чем ревниво: «Что это за девица рисовалась перед тобой?» Он мог наврать с три короба. В конце концов, любая женщина склонна в подобной ситуации позволить обмануть себя, во имя сохранения мира и уюта. Но он не поддержал этой игры и выложил все, как есть. Не знаю, чего он этим добивался. Если хотел совесть свою очистить, то после этого он должен был вымаливать у нее прощение. А вместо того – собрался и ушел.

Прошлую ночь он провел у товарища – в кухне на раскладушке. Ко мне не пошел из гордости, хотя и знал, что я все еще одна, без родителей. А сегодня все-таки явился.

Может быть, он всерьез собрался уйти от нее? Тоже что-то непохоже. Во всяком случае, он никаких намеков на это не делает. К тому же я ведь уже знаю историю с его дочерью. Он не только любит ее, но еще и чувствует себя в какой-то мере виноватым в ее болезни (по его линии наследственность), и вряд ли у него хватит сил бросить ее. А если хватит, буду ли я рада, что он такой «сильный»? И станет ли он счастливым? Или он хочет часть груза переложить на меня? Выдержу ли я? Останется ли он прежним, не будет ли в своем поступке винить меня – осознанно или неосознанно. Буду ли я продолжать любить человека вечно мучимого угрызениями совести? А вдруг он не сумеет сделать выбор и будет бегать туда-сюда? Короче, вопрос цепляется за вопрос. А есть ведь еще и чисто бытовые проблемы. Где жить? На что? Как ко всему этому отнесется мама? Отец-то промолчит, а вот мама… Вопросы не дают мне уснуть. А он… Это называется, «забылся сном праведника».

Но объясниться нам все-таки пришлось. Не могла я просто так забыть, как он мне врал.

– А как я должен был себя вести? – восклицал он риторически. – Что касается моего вранья, то я просто не хотел тебя расстраивать. Перед «отъездом в командировку» я пообещал ей этот поход в театр, и билеты были уже куплены…

– Ладно, но ты… Ты говорил мне, что у вас с ней нет ничего общего, а я видела…

– Если я играю роль мужа, я должен играть ее до конца. А что я при этом чувствую, это никого не касается…

– Это подло.

– Но так ей лучше. К тому же кто, если не я, выслушает ее? Кто хотя бы сводит в театр или в кино? Кто? Передо мной она ни в чем не виновата…

– А это подло по отношению ко мне. Зачем же тогда тебе я? Зачем все это?..

– Затем, что мне-то, мне хорошо только с тобой…

– А как быть мне? Об этом ты подумал?

После паузы Виктор ответил, понизив голос:

– Брось меня. Скажи, что не хочешь меня видеть. Мне будет больно, но я пойму тебя. Зачем тебе все эти сложности? Только сделай это САМА. А я отвечаю за себя, только за себя. В этом деле.

– Каждый за себя?

– В этом деле, – повторил он.

– И тогда ты вернешься к ней?

– Не знаю. Возможно. Только ведь если мне и раньше было тяжело, то теперь, когда она все знает, будет вдвойне.

– Значит, ты ушел совсем?

– Тоже не знаю. – Он начал слегка раскачиваться, как это делают при зубной боли. – Я хотел бы ответить тебе утвердительно, но для этого я должен быть уверен в себе. А я не уверен. Представь, каково это будет, если ты изо дня в день будешь ощущать, что я мучаюсь сознанием вины. И ты будешь тоже считать себя в какой-то степени виноватой в этом…

– Так будет?

– Да не знаю я, не знаю…

– И как же ты хочешь жить дальше?

– Не задумываясь о будущем. У меня есть сегодняшний день. Ты со мной. Женька (так зовут его дочь) еще ничего не знает. Ты и она – люди, которых я люблю больше всего на свете. И сегодня с вами все в порядке. Значит, сегодняшний день можно считать счастливым.

– А завтрашний?

– Думать о нем нет смысла. Все равно я ничего не придумаю.

– Выходит, как страус – головой в песок?

– Выходит. Но другого пути я не вижу.

– А как же она?..

– Моя жена? Да, мысль о том, как больно я сделал ей – мучает. Но – может, это самооправдание, а может и правда, только я очень надеюсь, что когда пройдет шок, она поймет, что и она тяготилась мной, что так будет лучше для нас обоих.

– Ты слишком много хочешь от женщины.

– Я ее знаю…

– Я тебя совсем не понимаю, – искренне возмутилась я, – совсем! На твоем месте я бы никогда не поступила так. Ты хочешь быть добрым со всеми, а на деле – со всеми злой. Не понимаю я тебя, не понимаю.

Он утвердительно качнул головой и сокрушенно, без тени бравады, произнес:

– Я тоже.

Из дневника Летова.

– Вы никогда не обращали внимания, Андрей, на то, что именно слабейшее на деле часто оказывается сильнейшим? – спросил Годи.

Высказывание это показалось мне одновременно и туманным, и банальным. В этом, в общем-то, он весь. Не единожды убеждался я и в банальности, и в беспринципности, и в аморальности этого человека, в полной несовместимости наших взглядов на жизнь, и все-таки я прихожу и прихожу сюда. «Зачем?» – думал я, а Годи, как обычно не замечал, или не хотел замечать, эмоций собеседника и продолжал:

– Пример – элементарные частицы. Атомная энергия – феномен феноменов. Мы привыкли к этому явлению, а ведь, вдумайтесь, энергия, для получения которой раньше было необходимо сжечь тонны угля, скрывается в каждом атоме этого самого угля, в частичке, невидимой даже под микроскопом…

Как же он меня достал! Я не выдержал:

– Павел Игнатович, физика – не ваша стихия…

– О да, это верно. Собственно, не о том я хочу сказать, а о силе человеческих эмоций.

Я фыркнул.

– Напрасно иронизируете, мой друг. Вы даже и представить себе не можете, что такое биоэнергетика. Вам, к примеру, не приходило в голову, что жизнь – это энергия? Нет? А между тем, именно так дело и обстоит. Но, как вы, думаю, знаете, чтобы оживить труп, не хватит энергии и целой электростанции… И дело не только в том, что энергия нужна не электрическая, а иная, особая; но и количественно необходимая величина ее много выше…

– Ну и? – мне не терпелось побыстрее «закруглить» этот нелепый разговор.

– Энергия жизни это одно. Но есть и другое – энергия любви.

– О, боги… – я только что не застонал. (Доктор Ватсон все чаще убеждается в невежестве и бестолковости некогда боготворимого им Шерлока Холмса.)

– Имеется в виду не та сила, – Годи скорчил постную физиономию и напыщенно провозгласил, – «с которой тянутся друг к другу сердца Ромео и Джульетты», я говорю о силе в чисто физическом, даже прикладном, значении этого слова. Это колоссальная энергия. И я должен ею владеть. Более грубая энергия уже подвластна мне: жизнь я умею и уничтожать, и создавать.

– Ну, уничтожать-то – искусство невеликое.

– Согласен. Но механизм именно таков. Если вы умеете зажигать звезды – вы властелин вселенной, если же пока не можете, стоит хотя бы попробовать научиться гасить их. И сегодня я сделаю первый шаг к всевластью…

Говоря это, Годи отпер привинченный к полу небольшой насыпной сейф, который доселе никогда при мне не вскрывал, и вынул единственное, но значительное его содержимое – оправленный в платину алмаз. Я не мог отвести глаз от этого искрящегося чуда. Годи много раз повторял мне, что только в тот день, когда состоится какое-то грандиозное магическое действо с участием этого камня, он сможет показать его мне. Выходит, время настало.

В этот-то миг и раздался звонок во входную дверь.

Дневник Вики.

21 ноября.

Мы не были счастливы те дни, которые Виктор жил у меня. Я видела, что он мучается, хоть и старается вести себя нарочито весело. А вот какой разговор состоялся между нами вчера. Не первый подобный разговор, но закончился он впервые так определенно.

Виктор рассказывал:

– Раньше было как? У меня была семья. Со своими сложностями и особенностями, но крепкая. Я был хорошим отцом и мужем, а то, чего мне не хватало, с избытком восполняла ты. Это была почти идеальная гармония: семья и ты держались в моем сознании в равновесии. И все было в порядке. Для меня. Но потом… Все труднее было врать и изворачиваться дома, все тягостнее становились расставания с тобой.

– Я не специально, – начала было я оправдываться, прекрасно сознавая, что не в чем мне оправдываться, и он остановил меня:

– Я знаю. Ты ведь не закатывала мне сцен. Просто мы проникали друг в друга все глубже, и все труднее становилось эти корни рвать. Но ведь и ТАМ – тоже мои корни.

– И что ты предлагаешь?

– Пока ничего.

– Тогда выслушай меня. Я знаю, что ты ни в чем не виноват. Я знаю, что ты мучаешься не меньше моего. Но почти все время меня неотступно преследует мысль, что ты предаешь меня, что ты используешь меня, что ты издеваешься надо мной для собственной забавы…

Виктор перебил меня:

– Это не так! Ты и сама понимаешь, что это не так. Но сейчас я кое-что объясню тебе. Что сам я понял совсем недавно. В нас глубоко заложен этот инстинкт – поиска идеальной пары. Человека, с которым ты будешь счастлив и дашь счастье ему. И этот инстинкт совершенно не реагирует на то, богат ты или беден, женат или холост, красив или уродлив. То есть бывает так, что ты находишь свою идеальную пару тогда, когда внешние условия уже не позволяют вам быть счастливыми. Хотя исконно, генетически, если хочешь, вы созданы друг для друга. И вот тогда то огромное, что возникает между людьми, приобретает знак минус.

– Я поняла, о чем ты. Чем сильнее мы будем любить друг друга, тем больше будем страдать.

– Пожалуй. Но я не говорю, что – обязательно. Это только мои опасения.

– Нет, не только. Это правда. Я ведь чувствую, как становится все хуже и хуже. Самое лучшее, что могло быть, уже было, а впереди – какая-то безвкусная серая каша из разбитых надежд и косых взглядов, из неустроенности и мучений совести…

– Но что же делать?

– Это ТЫ спрашиваешь У МЕНЯ?

– А ты думаешь, перед лицом судьбы мужчины менее беззащитны?

– Не знаю. Но я не могу с тобой расстаться по своей воле.

– И я. Наверное лучше было бы, если бы мы не встретились тогда. Но случилось так, как случилось, и ничего уже не изменить. Ты не обижаешься на то, что я говорю?

– Нет. Я думаю точно так же. Но и расстаться – еще больней.

– Да. Вот если бы мы могли вдруг одновременно разлюбить друг друга. Но это невозможно.

Мы долго молчали. И вдруг меня осенило:

– Невозможно?.. Я что-то придумала.

Из дневника Летова.

– Откройте, – кивнул мне Годи, я послушался и через минуту провел в гостиную ту самую девушку – Вику – и ее спутника. Годи вышел из кабинета навстречу им.

– Вы готовы? – спросил он так, словно они давно договорились о встрече (а может быть так оно и было?). Гости сначала удивленно уставились на него, но вскоре как будто бы что-то поняли. Закусив губу, Вика дважды кивнула головой.

– И вы идете на это добровольно?

– Да, – ответил мужчина за обоих.

– И вы никогда не обвините меня в том, что я принудил…

– Глупости, – перебил его мужчина

– Что ж, следуйте за мной. – И Годи отворил дверь кабинета.

Гигантский алмаз в узорной платиновой оправе стоял на столике посередине.

– Присаживайтесь, – указал Годи на плетеные стулья, и гости послушались.

– А деньги?.. – начал было мужчина (кажется, его звать Виктор), но Годи сразу же остановил его:

– Уж простите за банальную сентиментальность, но любовь действительно не продается и не покупается. И обратный процесс также должен протекать без налета корысти. Это – одно из обязательных условий чистоты эксперимента. Видите ли, ваше желание можно было бы исполнить и простым, так сказать, «бытовым» способом – немного гипноза, немного нелицеприятных сведений о партнере, о его побуждениях… Я мог бы заставить вас даже забыть имена друг друга. Но лично меня интересует СИНТЕЗ, чистый синтез. – Годи несло. Если уж он начал говорить, остановить его трудно. – Я учусь создавать чувства. А для начала – создавать их отсутствие, как бы не звучало это нелепо…

Я внимательно вглядывался в их лица. Сочетание растерянности и решимости. Мужчина, услышав слова «создавать их отсутствие», положил ладонь на руку девушке. Она не убрала руку и даже улыбнулась ему, но я видел, что улыбка эта далась ей непросто. А Годи все говорил:

– Представьте: мне нужно создать зернышко пшеницы. Можно, конечно, его купить, но моя задача – именно СОЗДАТЬ. Однако и в этом случае есть два варианта: первый – вырастить, сколько угодно; но это путь крестьянина, на самом деле зернышко создает не он а природа, он лишь отслеживает его рост, обеспечивает условия. А вот второй путь – путь истины: сотворить из ничего…

Мужчина нетерпеливо перебил его:

– Простите, но ваши мотивы нас совершенно не волнуют. Вы можете это сделать? Вы будете это делать?

– Да-да, – осекся Годи. – Смотрите на кристалл и не отрывайте от него взгляд, что бы ни случилось. – Затем он обратился ко мне (я стоял на пороге кабинета): – Войдите и закройте за собой дверь.

Я послушался, а он добавил:

– И свет потушите.

Кабинет погрузился во тьму, и Годи тихо сказал:

– Не отрывайте глаз от того места, где только что видели кристалл. И молчите.

Тягостная тишина после этих его слов стояла минуты четыре, а затем раздались негромкие слова заклинания. Полная белиберда, но в той обстановке эти звуки казались внушительными и наполненными если не смысла, то, во всяком случае, силы. Я точно запомнил первую фразу, так как она рефреном повторялась несколько раз: «Шомба-шомба авилла йомба, жави-рави авилла ромба…» Говорил он долго, и минут через двадцать я заметил, как во тьме начало угадываться какое-то неяркое свечение. Точнее – два чуть мерцающих пятна. Они становились все отчетливее, и стало заметно, что они переливаются легкими оттенками разных цветов – светло-розовый, чуть зеленоватый, бело-голубой… Свечение набирало силу, и уже было видно, что это – как бы разноцветные оболочки вокруг голов девушки и мужчины.

Годи бормотал все громче и громче, радужные волны сфер-пузырей становились все ярче и насыщеннее, вращаясь вокруг голов все стремительнее. А волосы их шевелились, будто от ветра, и в них с потрескиванием роились искры, словно бы электрические, но тоже – разноцветные.

В комнате уже настолько посветлело, что я смог разглядеть и Годи. Он произносил свои нелепые слова, наложив на лицо узловатые кисти рук с растопыренными пальцами.

Радужное вращение приняло бешеный темп, но цвета, вопреки законам физики, не смешались, превращаясь в белый, а, несмотря ни на что, существовали раздельно.

И в тот миг, когда я услышал, как заклекотал и заскребся в дверь за моей спиной Джино, прямо из глаз девушки и мужчины брызнули в кристалл пучки тоненьких ярких, словно лазерные, но не прямых, а ломаных нитей. Цвета их быстро менялись, и всполохи синего, зеленого, красного пламени мигали теперь прямо внутри кристалла. И очень быстро свечение вокруг голов потускнело, как бы перетекая по этим нитям в алмаз, а вскоре сиял один он – до боли в глазах интенсивно и удивительно красиво.

Годи нагнулся и вынул из-под столика предмет, которого раньше я не видел никогда – что-то вроде отражателя прожектора или чаши, зеркальной внутри – и установил его на столике. Затем осторожно взял сияющий сумасшедшим светом камень и положил его внутрь этого приспособления. Сделав это, он отступил на шаг и, вновь наложив руки на лицо, опять быстро и неразборчиво забормотал.

И почти сразу раздался страшный, оглушающий треск, столб света молнией ударил из камня в потолок и, одновременно с тем, как потемнело в комнате, ярко полыхнуло за окном.

И наступила тьма.

Тьма и ватная тишина.

… – Включите свет, – голос Годи был еле слышен.

Я нажал на кнопку. Тускло и неприятно замерцала лампа. Отчего-то тревожно защемило сердце. Я глянул на потолок, ожидая увидеть там большое обугленное отверстие. Но он был абсолютно цел и чист. Я посмотрел на Годи. Он потемнел и словно бы высох. Лицо – изможденная маска. И в то же время взгляд его горел торжеством.

А Вика и Виктор посмотрели друг на друга… И одновременно отвели глаза. Мужчина встал первым:

– Спасибо, – кивнул он Годи. – У вас получилось.

– Не за что, не за что, – усмехнулся тот.

Все вместе мы прошли в гостиную.

– Я провожу тебя (?), – полувопросительно произнес мужчина, обращаясь к Вике.

– Не стоит, – ответила она.

– Я провожу тебя, – упрямо повторил он.

– Нет, – раздраженно сказала она, – НЕТ.

– Как знаешь, – произнес он, – мне показалось, с облегчением.

И, попрощавшись с нами, они двинулись вниз по лестнице.

Я закрыл дверь и обернулся к Годи. Он зябко потер ладони и, дружески улыбаясь, обратился ко мне:

– Каково, сударь?! Поздравьте!

А я понял, что очень, очень хочу его убить.

Дневник Вики.

27 ноября (последний день последнего месяца последнего года).

Ну вот и все. То есть, совсем – все. Нет больше не тревог, не сомнений. Жалею ли я о том, что случилось, о том, что мы с собой сделали? Нет. Потому что я НЕ ПОМНЮ, как все было. И я знаю, почему. Потому что это такое чувство, которое понимаешь только тогда, когда оно есть в тебе. Недаром в детстве каждая из моих влюбленностей (в учителя, в актера или в мальчика из старшего класса) казалась первой, единственной и наконец-то НАСТОЯЩЕЙ. Когда это проходит, помнить и понимать уже невозможно.

Только на этот раз уж слишком большая часть моей души превратилась в пепел. Слишком большая гора упала с плеч. Стало СЛИШКОМ легко. Так легко, что ничего уже не держит меня здесь.

Глупо, наверное, думать сейчас об этом, но все-таки хорошо, что я еще не чувствую того, кто во мне. Что еще не научилась понимать, что он есть. Наверное, если бы это случилось, уходить мне было бы еще труднее. Я бы жалела его больше, чем себя.

А маму и папу жалко.

Этот дневник… Собственно, этот дневник – НАША с Виктором летопись. Я хотела бы, чтобы к нему он и попал. Просто, как память. И чтобы он знал, что все, абсолютно все, что с нами было, было хорошо. И даже сейчас я не чувствую отчаяния или боли, или чего-то в этом роде. Есть только покой и уверенность в том, что именно покой мне и нужен.

Я придумаю, как сделать, чтобы эта тетрадь попала к тебе, Виктор. И вот несколько главных фраз, которые я пишу тебе на прощание:

– Мы сделали все правильно, так, как и должны были. Не вздумай корить себя.

– Не жалей меня, я уверена, лучшее, что могла я узнать в жизни, я узнала благодаря тебе.

– Не вини себя в моей гибели, ты тут не при чем: ты для меня сейчас – абсолютно чужой (как и я для тебя – чужая, ведь так?)

– Все-таки, не забывай меня. Мне хочется, чтобы хоть кто-то обо мне помнил, без любви и без горечи, просто ПОМНИЛ.

Прощай.

Эпилог

Годи был расстроен. Он вышагивал из угла в угол, размахивая руками и бормоча. При этом к Летову он не обращался, а говорил словно бы сам с собой:

– Никогда еще я не был так близок… Думал уже, что сумел избавиться от неусыпного ока… Тогда я был бы поистине всемогущ. Кто может обвинить меня в том, что, мол, это желание – противоестественно? Я кому-то причинил вред? Нет, мое желание благородно!.. И вдруг какие-то две букашки, два глупых червяка, две влюбленные улитки («красивый образ», – отметил про себя Летов отстраненно) бросают вызов… Нет, они не бросают вызов, они просто-напросто суют меня носом в откровенное мое бессилие…

Летов не выдержал:

– Да что случилось-то? Чего вы так распаляетесь? Замысел ваш – отвратителен и противоестественен, но он удался, я сам видел…

– Э, нет! Ничего вы не видели. Я тоже думал, что все получилось. Но проклятый разум не дает покоя и, анализируя, обнаруживает собственные ошибки. Я знаю теперь, что произойдет дальше. Я понял, как они обставят меня. Я уничтожил их любовь, то есть, создал ОТСУТСТВИЕ ЛЮБВИ. Но нечаянно я оставил-таки им лазейку: они уничтожат себя, а вместе с собой – и созданное мной отсутствие любви. А значит – возродят ее. Простая арифметика: минус на минус дает плюс. И то, что они создадут, будет уже абсолютно неподвластно моей воле, ведь это будет любовь без носителей, то есть ЛЮБОВЬ В ЧИСТОМ ВИДЕ.

– Какая-то уродская, вывихнутая логика.

– Тем не менее это так. Я, видите ли, «алгеброй гармонию поверил». Я не очень-то эмоционален, и, пожалуй, вовсе не сентиментален, в отличие от вас. Но я знаю ЗАКОНЫ, которым подчинены ваши чувства. И уж, пожалуйста, поверьте мне: эти законы не менее точны и недвусмысленны, чем законы физики или геометрии… Я так устал от покровительства ЭТИХ, – большим пальцем Годи указал вверх. – А ведь они не умнее меня. Просто они владеют СИЛОЙ, а у меня ее нет. Но я был уже так близко…

– Вы что, – перебил его Летов, до которого только сейчас стал доходить весь смысл сказанного Годи, – хотите сказать, что они покончат жизнь самоубийством?

– Именно, сударь. Именно-с. Они сделают это. И, словно пощечина мне, они сделают это НЕ СГОВАРИВАЯСЬ. Им, видите ли, без этой их любви, по их же просьбе, заметьте, уничтоженной, вдруг обоим незачем стало жить. Забавно?

Летов почувствовал, как ненависть к этому существу, которое нынче он не рискнул бы даже назвать человеком, волной нахлынула на него и охватила целиком. Но он не хотел, чтобы его волнение было замечено и, подавив его, спросил все же слегка дрожащим голосом:

– Они уже… Вы знаете точно, что они…?

– Нет, точно я не знаю. Но интуиция и логика еще никогда не подводили меня.

– И нельзя попытаться их… Им помешать?

Годи встрепенулся:

– Браво! А мне и в голову не пришло. А ведь это – реальный выход. Я должен помешать им. Конечно, моим поражением является уже само их решение. Но если я сумею их удержать, они скорее всего привыкнут к нынешнему своему состоянию. И этого будет достаточно для моей победы: мои чары будут действовать до тех пор, пока я жив. И созданное мной ОТСУТСТВИЕ ЛЮБВИ будет продолжать существовать, как подтверждение моей силы. Но в таком случае нужно быстрее, – засуетился он, – я должен успеть…

Он быстро прошел в лабораторию, а выйдя из нее, обратился к Летову:

– Вот что, молодой человек. Я вновь прошу вас все о том же одолжении: последите, пожалуйста, за моим телом. Вернуться я думаю скоро, но все же…

– Извольте, – ответил тот с нарочитым безразличием. Но Годи так спешил, что не обратил внимания на эту фальшь и, отпирая дверь, продолжал:

– Тогда пожалуйста, делайте все в точности так же, как в прошлый раз: посмотрите за телом и не закрывайте двери до моего возвращения.

Летов согласно кивнул.

– Ну вот и славно, – удовлетворенно ухмыльнулся Годи, от его меланхолии не осталось и следа. Как и многие незаурядные личности, силой разума способные преодолевать века и тысячелетия, он оказался беспомощным в понимании одной единственной души одного единственного близкого человека. – В конце концов, я ведь и для вас стараюсь: попытаюсь спасти от гибели девушку, которой вы, мой друг, слегка увлечены… Но сперва к Виктору, он ближе… Что же, давайте сядем на дорожку.

Годи опустился в кресло.

– Кстати, – продолжал он, все так же ухмыляясь, – а ведь место-то в ее сердце нынче свободно. И не без моей, заметьте, помощи. Так что, если успею… Цените…

Не сознавая опасности, он было открыл уже рот, чтобы произнести еще какую-то опереточную пошлость, но внезапно обмяк и мешковато сполз на пол. Висящий все это время под потолком сонный Джино вздрогнул, отцепился от люстры и, расправив крылья, устремился к выходу.

Летов поднялся, взял тело Годи под мышки и усадил его обратно в кресло. Сел напротив и с минуту внимательно вглядывался в обрюзгшее лицо, еще хранившее тень давешней ухмылки. Затем он поднялся и совершил действие прямо противоположное обещанному – тщательно запер входную и комнатную двери.

После этого он вновь подхватил тело Годи и перетащил его на этот раз на стол, положив на спину так, что голова осталась без опоры.

Затем он вынул из ножен со стены коллекционную кривую самурайскую саблю, осторожно потрогал лезвие клинка, отступил на шаг и, тщательно прицелившись точно в середину вздыбившегося кадыка, одним ударом отсек ненавистную гордую голову, с глухим стуком упавшую на пол.

– Дурак, – произнес Летов, ни к кому не обращаясь и, осторожно переступив ползущий к порогу ручеек крови, уселся обратно в кресло.

* * *

… Минут десять сидел Летов почти без движения, поражаясь собственному спокойствию и наблюдая, как лужа возле порога становится все больше и больше. «Похоже на финал «Идиота», – тупо подумал он. Потом сам себя поправил: – Однако я – не князь Мышкин и даже не Рогожин. А Годи – не Настасья Филипповна. Это уж точно…» Но вскоре оцепенение прошло, он вспомнил о цели своего поступка, схватил записную книжку и бросился к телефону. Координаты у него были только Вики, к тому же именно ее судьба волновала его по-настоящему. Он набрал номер, но услышал лишь короткие гудки. Занято?

Положив трубку, он, чтобы хоть чем-то занять время ожидания, «навел порядок» – брезгливыми пальцами поднял за волосы отсеченную голову с пола и, положив ее сверху на тело, на живот, накрыл все это сдернутым с дивана пледом.

«Не общение ли с Годи сделало меня столь хладнокровным? – подумал он, но тут же опроверг себя сам – нет, дело не в этом. А в том, что я знал: души в этом теле сейчас нет, то есть фактически оно – труп». И еще одна странная мысль посетила его: «Это уже второй труп Годи, который я здесь вижу».

Выждав несколько минут, Андрей набрал номер еще раз. И вновь услышал в трубке только гудки.

Терпеть дальше он уже не мог. Накинув куртку, он выскочил на улицу и поймал мотор.

… Кодовый замок подъезда оказался незаперт… Он взбежал, запыхавшись, на площадку и остановился возле двери. Негромкая, незнакомая Андрею музыка звучала из-за нее. Решившись, он позвонил. После мелодичного «динь-дон-н-н», новых звуков из-за двери не последовало. Мурашки пробежали по телу: все-таки опоздал?.. Он уже прикидывал, сумеет ли выломать дверь, когда замок щелкнул.

Вика стояла на пороге в махровом халатике. Летов впервые видел ее одетой по-домашнему и понял, что такая она нравится ему еще больше. Сердце его ощутимо забилось. А Вика стояла и смотрела на него, странным взглядом.

– Здравствуйте, – выдавил он из себя. Она кивнула и, отступив, жестом пригласила его войти.

Шагнув за порог, он тотчас спросил:

– Джино у вас был? Только что.

Вика удивленно вскинула брови и отрицательно покачала головой.

И тут, не совладав с собой, Летов схватил ее за руку и заговорил быстро и сбивчиво:

– Не делайте этого. Я прошу вас… Я обещаю: все это пройдет. Потерпите хотя бы день-два. Ну, пожалуйста, – в его взволнованном голосе зазвучали слезливые нотки: – Вы должны жить. Вы сделали глупость, но не должны так жестоко за это расплачиваться… Вы НЕ МОЖЕТЕ УМЕРЕТЬ…

– Отчего же, – произнесла она в ответ блеклым голосом, – очень даже могу.

– Тогда я прошу, просто прошу вас: дайте мне один день, и я все сумею изменить…

– Что вы можете изменить?.. – вопрос этот прозвучал как риторический, но она тут же спросила его уже по-настоящему: – Вас Годи прислал?

«Нет!» – хотел крикнуть Летов в ответ, но внезапно догадался, что авторитет мага велик для нее и решил воспользоваться этим:

– Да! – соврал он. – Это Годи просит вас!

– Но почему? Он ведь умеет читать мысли. Тогда он должен был понять, что так мне будет лучше.

– И все же он настаивает: повремените хотя бы день.

– Ну хорошо, – безразлично кивнула она. – В общем-то, я никуда особенно не спешу. Мне все равно – днем больше, днем меньше… Только отпустите, мне больно…

Летов и не заметил, как машинально сжимал свои пальцы на eе запястье все крепче и крепче. Он отпустил ее руку и хотел было уже попрощаться, но она остановила его:

– Подождите. Вы можете выполнить мою просьбу?

– Да, – кивнул он утвердительно.

– Тогда вот что, – она зашла в комнату и тотчас вернулась оттуда с тетрадкой в руке, – пожалуйста, передайте это Виктору.

– Я не знаю его адреса.

– По-моему, вы записывали. Ну хорошо, сейчас, – она взяла с телефонного столика ручку и сделала запись на обложке тетради. – Вот. Пожалуйста. И не обязательно сегодня или завтра… Когда угодно.

Летову подумалось, что по идее, взяв этот адрес, он должен бы сейчас бежать на помощь к Виктору. Но тут же подумал и о том, что раз Джино еще не было здесь, значит, он там. А так как Годи всегда с успехом осуществляет задуманное, то за Виктора беспокоиться не стоит. И тут, осознав, что в любой момент Джино с душой Годи может появиться здесь, Летов заторопился: – Хорошо. Но вы твердо обещаете ничего сегодня не делать?

– Ладно, перестаньте, я же сказала. День или два для меня ничего не решают.

Андрей сложил тетрадку вдвое и сунул ее в карман.

– Я позвоню вам! – выпалил он напоследок. Вика невесело усмехнулась:

– Позвоните и скажете: «Можете умирать?..»

… Уже на полпути обратно Летову стало страшно, и он подумал, что для выполнения задуманного ему нужен кто-то еще. Он резко изменил курс и направился к своему старому приятелю, с которым, правда, со дня знакомства с Годи, он почти не общался…

Послесловие составителя

В этот-то вечер я и коснулся впервые описанной выше истории. Даже более того, стал ее действительным участником.

Ввалившись в мою квартиру, Андрей сразу же потребовал, чтобы я помог ему, как он выразился, «в одном деле». «Это срочно, – говорил он, – я все расскажу по дороге». В действительности же по дороге он почти не разговаривал, а только подгонял меня: едва не весь путь мы проделали бегом.

Свой сумбурный рассказ он завел уже в сумрачном доме, куда привел меня (когда мы вошли, я чуть не вляпался в омерзительную темную лужу у порога), а для большей достоверности сунул мне в руки свои записи и другую тетрадку, которую назвал «дневником Вики», хотя в неровном свете камина я, конечно же, ничего не смог бы прочесть (включить же свет Андрей наотрез, и даже как-то истерично, отказался). Так и сидели мы около получаса у огня, вооруженные по настоянию Андрея снятыми со стены саблями, и я с естественным неубывающим недоверием слушал его. Говорил он бессвязно, торопливо, постоянно возвращаясь к тому, что мы должны убить какую-то летучую мышь. Признаться, я заподозрил его в психическом нездоровьи, и когда он, решивший, видно, что уже достаточно подготовил меня, для убедительности сдернул покрывало с обезглавленного трупа на столе, я, машинально продолжая сжимать в левой руке тетрадки, а в правой – саблю, вскочил с кресла и сделал попытку уйти.

– Стой! – закричал тогда Летов жутко, и, опередив меня, встал между мной и приоткрытой дверью. Он взмахнул саблей: – Или ты мне поможешь, или я убью тебя!

Я не фехтовал никогда в жизни, и его угроза показалась мне более чем реальной. Я остановился в нерешительности, и тут что-то темное вынырнуло из проема двери у Летова за спиной и накрыло его голову бесформенным колпаком.

Выронив саблю, Андрей захрипел и ухватился руками за это темное шевелящееся месиво. И тогда я увидел, что это – и впрямь огромная летучая мышь, как раз такая, о какой он и рассказывал только что, называя ее «Джино».

Андрей метнулся вперед, в мою сторону, но поскользнулся в луже крови и рухнул мне под ноги. Я боялся ударить по зверьку-кровопийце саблей, ведь тогда я неминуемо раскроил бы шею и Андрею. Я был растерян и напуган… Андрей же тем временем перекатился со спины на живот, а затем, дернувшись несколько раз, замер. «Мертв!» – мысль эта пронзила меня. И я испугался, что неминуемо стану следующей жертвой. И, теперь уже не боясь ранить человека, ударил зверя саблей, разрубив его тельце пополам. Затихшие останки Джино отлипли от кровавой каши, в которую превратилось лицо Летова, и в тот же миг угловым зрением я заметил какое-то шевеление позади.

Я обернулся и увидел, что мертвое обезглавленное тело на столе корчится словно в повторной агонии. Лежавшая до того на его животе голова упала на пол и покатилась в мою сторону. Она остановилась в шаге от меня, и я увидел, как шевелятся, силясь что-то мне сказать, бескровные синие губы.

Чувствуя, что мои волосы шевелятся, я, как парализованный, не мог сделать ни шага. Но вот всякое движение в комнате прекратилось. В тот же миг способность передвигать ногами вернулась ко мне, и я, отбросив саблю, кинулся к двери.

Вдруг, когда я уже выскочил из этого страшного дома и бежал по улице, машинально прижимая к груди данные мне Андреем тетради, небо над городом ярко осветилось. Я остановился, поднял голову. И удивительное зрелище предстало моему взору. Из точки в зените, расходясь в стороны, стремительно протянулись к земле ломаные нити семи разноцветных молний.

И ударил гром, такой, словно не стылый ноябрь стоял сейчас на дворе, а конец мая или начало июня.

Радужные молнии потухли, и на миг в том месте, где они сходились в вершину своеобразной пирамиды, вспыхнула и тут же остыла изумрудно-зеленая пятиконечная звезда с белым, напоминающим стилизованную букву «М» знаком в центре.

И мир погрузился во тьму.

* * *

Охваченный трепетом, по темным улочкам я торопливо добрался до своего подъезда. Теперь, уверившись в том, что невероятный рассказ Андрея вовсе не был лишен смысла, я пожалел, что невнимательно слушал его. Желая развеять царящий в голове сумбур, я принялся тут же, в подъезде листать случайно оставшиеся у меня тетрадки, но разрозненные фразы из них только еще сильнее путали меня.

На обложке одной из тетрадок я заметил адрес, начертанный аккуратным почти детским почерком. И, несмотря на более чем поздний час, я (оттого, наверное, что находился в откровенном состоянии аффекта) решил немедленно отправиться по этому адресу, надеясь, что там мне разъяснят хоть что-нибудь (благо идти туда от моего дома быстрым шагом было минут сорок).

… Я стоял перед дверью и представлял, как разбуженные моим звонком хозяева будут выслушивать мой нелепые вопросы… Может быть все-таки не пороть горячку? Я поднялся на пролет выше, сел на подоконник и хотел закурить, как вдруг та самая дверь отворилась и на лестницу вышел молодой мужчина. Из этой квартиры и именно сейчас. Это не могло быть простым совпадением. И я пошел за ним.

То отставая, то приближаясь на расстояние десяти-пятнадцати шагов (в течении почти часа), мне удалось, оставаясь незамеченным, сопроводить его до серого пятиэтажного здания в другом конце города, к которому он, по всей видимости, и спешил. Он уже хотел войти в дверь подъезда этого дома, когда его окликнула девушка, сидящая на скамейке во дворе: «Виктор!»

Мне не составило труда спрятаться за деревом позади скамейки, и я слышал весь их разговор.

Он (неприветливым настороженным голосом): Давно ждешь?

Она: Минут пятнадцать…

Он: Я разбудил тебя?

Она: Нет, когда ты позвонил, я еще и не собиралась ложиться.

Он: Почему?

Она: Я думала о тебе.

Он: А я… – (в голосе его послышалось недоверие и в то же время облегчение) – я думал о тебе.

Она: Но почему?! Ведь мы… ведь это подействовало…

Он: Нет. Точнее, сначала – да, но потом… Тебе, наверное, будет неприятно это слышать, но я не могу не сказать: я еще никогда так сильно не любил тебя.

Она (с испугом и радостью): Со мной – то же самое…

Он (торопливо): После того, как мы были у Годи, я совсем не любил тебя… А потом произошли такие невероятные вещи… Ты не поверишь, я хотел повеситься. Я раньше думал, что вешаются только алкоголики или дураки. Но вот… И сейчас я бы уже давным-давно был мертвым, если бы не Джино… Та же летучая мышь Годи, которая выручила нас тогда.

Она: Я поняла.

Он: Ты не замерзла?

Она: Нет! Не отвлекайся!

Он: Так вот, он влетел в открытое окно и минуты четыре грыз веревку…

Она: А ко мне Годи прислал своего помощника, и если бы не это… Я уже распаковала четыре стандарта демидрола.

Они замолчали и молчали, словно завороженные, несколько минут, а потом мужчина сказал:

– Я, кажется, понял. Годи спас нас. Он знал, что мы ошибаемся и сначала не дал нам погибнуть, а потом вернул… то что отнял… по нашей же просьбе.

– По нашей же просьбе, – эхом повторила она, а потом спросила, сдерживая волнение: – А ты, ты считаешь, мы ошибались или нет?

– Мы не только ошибались, мы были просто идиотами… Мы должны жить.

И тут, словно поверив ему наконец, она уткнулась лицом ему в грудь и заплакала навзрыд. И через всхлипывания и звуки поцелуев я разобрал еще, как она спросила:

– Но как, как мы будем жить?.. И горечь, и радость слышались в этом ее вопросе.

Я не стал ждать ответа, (тогда мне еще не была по-настоящему интересна судьба этих людей). Но внезапно в душе моей воцарился покой.

По дороге домой я обнаружил, что вся моя одежда залита кровью (слава Богу, меня никто не видел). Но даже это открытие и связанные с ним воспоминания не сумели подавить того неожиданного радостного ощущения, которое овладело мной. И тут только дошла до меня волшебная красота удивительного небесного явления, свидетелем которого я стал. И еще: интуитивно я понял, что между этой красотой и сутью подслушанного только что диалога есть неведомая мне связь.

Это было достаточно странно, и я бы не мог, наверное, успокоиться окончательно, не разобравшись во всем серьезно. Но у меня были тетради и надежда с их помощью восстановить ход происшедшего.

И, как видите, я сделал это.

* * *

Лишь одно осталось мне неясным. Погиб ли Годи в полном смысле этого слова? А из этого общего вопроса вытекают вопросы и более частного характера. Что означал виденный мною огненный небесный знак? Что земной путь Павла Игнатовича завершился или, например, что космический наставник Годи лишает его своего покровительства – за непомерную гордыню и попытку соперничества?.. Или это некая, отправленная в космос, сила вернулась таким образом на Землю?..

Где ныне дух Годи? Уничтожен? Витает в иных мирах? Бестелесным и невидимым астральным телом мечется среди нас?

А может быть, Годи – тот черный кот, что повадился в последнее время чуть ли не каждый день, хитро косясь, перебегать мне дорогу прямо возле моего подъезда?

Или Павел Игнатович и в самом деле имел неземную родословную, и ныне дух его нашел прибежище в некоем инопланетном раю?

Боюсь, никогда уже не найти мне ответы на все эти вопросы. Но, во всяком случае, за весь истекший с той памятной ночи период ни разу Годи не дал мне почувствовать (а ведь роковую в его судьбе роль сыграл именно я) собственного присутствия – ни осязаемо, ни хотя бы в сновидениях. А потому я делаю вывод, что он или все-таки окончательно уничтожен (и к этому мнению я склоняюсь в большей степени), или по нынешним своим физическим свойствам недоступен нашим органам чувств. То есть в любом случае ДЛЯ НАС его практически нет.

Пожалуй, уже сейчас я мог бы вновь пойти по написанному на обложке тетради адресу, чтобы узнать сегодняшнюю судьбу Вики и Виктора. Но стоит ли? Хотя, признаюсь, мне и было интересно прослеживать все перипетии развития этой истории, наблюдать порывы и поступки каждого из ее персонажей, все же центром ее, по моему искреннему убеждению, был Павел Игнатович Годи. А значит, история эта закончилась.

Content

Юлий Буркин
Вика в электрическом мире

Предисловие составителя

Пролог.

Часть 1.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Часть 2.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Часть 3.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Из дневника Летова.

Дневник Вики.

Эпилог

Послесловие составителя