Александр Бушков

Стервятник

Большинство действующих лиц романа вымышлены, и всякое сходство их с реально существующими людьми – не более чем случайное совпадение.

Александр Бушков

«Мы говорим: „Вот она! Это – кровь!" В ней вся суть.

В этом нет никаких сомнений. У нас должна быть кровь».

Ч. Диккенс. «Дэвид Копперфильд»

Глава первая

Территория любви и криминала

Профессионально мрачный гаишник – сущее олицетворение мировой скорби и патологического неверия в добродетель рода человеческого – прохаживался в сгущавшихся сумерках вокруг машины с таким видом, словно не сомневался, что она, во-первых, краденая, во-вторых, испускает превышающее все мыслимые нормы радиоактивное излучение, а в-третьих, именно на ней и скрылись антиобщественные элементы, ограбившие третьего дня сберкассу на Кутеванова. Родион философски стоял на прежнем месте, наученный многолетним опытом с поправкой на нынешние рыночные отношения. Ныть было бы унизительно, а качать права – бесполезно.

В конце концов сержант с тяжким вздохом, будто сообщая о предстоящем Апокалипсисе, молвил:

– Покрышки у тебя, братан, ну совершенно лысые…

– А откуда у бедного инженера денежки на новые? – вздохнул Родион старательно, чтобы сразу обозначить рамки притязаний на его кошелек.

– Оно, конечно… – согласился сержант.

А дальше пошло по накатанной, вся операция отняла с полминуты, и Родион, повторяя про себя в уме слова, которые прежде писали исключительно на заборах, а теперь без точек помещают в самых солидных изданиях, уселся за руль.

– Сколько содрал, козел? – поинтересовался юный пассажир, он же кавалер еще более сопливой блондиночки в сиреневой куртке, из-под которой не виднелось и намека на юбку.

– Полтинник, – сказал Родион, трогая машину.

– Каз-зел… – и юнец, уже изрядно поддавший, принялся нудно и многословно рассказывать то ли своей Джульетте, то ли Родиону, как они с ребятами намедни подловили на темной окраине одного такого мусора и прыгали на нем, пока не надоело, а потом кинули его, падлу позорную, в незакрытый колодец теплотрассы, где он, надо полагать, благополучно и помер. Голову можно прозакладывать против рублевой монетки, что все это была чистейшая брехня. А может, и нет, чистейшая правда. Нынче никогда не известно. Не далее как вчера, когда Родион ехал по бесконечному, как Галактика, проспекту имени газеты «Шантарский рабочий» и дисциплинированно притормозил на красный, перед самым капотом пронесся взмыленный сопляк, лет этак двенадцати, а за ним наперерез движению промчался сверстник, на ходу запихивая патроны в барабан нагана. И наган, и патроны, насколько Родион мог судить по армейскому опыту, были боевыми. Так что черт их поймет, нынешних тинейджеров…

– Куда теперь? – спросил он, не оборачиваясь.

За его спиной отрок, прикрикивая, сковыривал пластмассовую пробку с бутылки портвейна, а его подружка распечатывала шоколадку. «Уже вторая бутылка, – подумал Родион, – ведь окосеют, голубочки, вытаскивать придется волоком…»

– Куда теперь едем? – повторил он громче. За спиной булькало. Потом отрок чуть заплетающимся языком спросил у подружки:

– А может, к Нинке?

– Прокол, – ответила она, не раздумывая. – У нее роды вернулись, утром говорила…

– Нет, ну где ж нам тогда трахнуться? – печально возопил ее кавалер. – Мы сегодня чего, так и разбежимся?

– Ты мужик, ты и думай, – философски заявила подруга.

– Думай… Э, шеф, давай на Карлы-Марлы, знаешь, где книжный магазин…

– Уж сколько ездим… – заметил Родион, сворачивая на Карла Маркса. Они были в самом начале длиннющей улицы, нареченной имечком бородатого основоположника, по слухам, все еще живущего в сердцах мирового пролетариата, а книжный магазин находился в самом конце. Любопытно, что пьяный отрок использовал как ориентир и привязку именно книжный магазин, – запало же в память…

– Не скули, шеф, держи… – В пластмассовую коробочку возле рычага передач упала еще одна смятая полусотенная. – Ты давай крути бублик, а мое дело – тебя заряжать… Юлька, поди-ка поближе…

Довольно долго за спиной у Родиона продолжалась энергичная возня, перемежавшаяся звучным чмоканьем, шумными глотками из бутылки и повизгиваньями – приличия ради, надо полагать. Он уверенно вел машину, не глядя в зеркальце заднего вида и не особенно сокрушаясь душой об упадке нынешних нравов, – частный извоз, пусть даже эпизодический, очень быстро прививает стоически-философский взгляд на жизнь и приучает ничему не удивляться. По сравнению с иными эпизодами извозчичьего бытия смачно обжимавшаяся юная парочка казалась чуть ли не ангелочками… Да и не полагалось ему выражать свое отношение к происходящему, благо в коробочке лежали уже три смятые полусотенные – унизительно для интеллигента и инженера, а ничего не поделаешь. Интересно, откуда у паршивца столько денег? А откуда угодно…

Брезгливость давно притупилась, хотя интеллигентская душа по старой памяти беззвучно бунтовала. Некая заноза прочно сидела в подсознании, и он боялся признаться самому себе, что она называется весьма незатейливо. Зависть. Эти, новые, пусть даже от горшка два вершка, чувствовали себя хозяевами жизни – в этом-то все и дело, а вовсе не в деньгах, которых у них гораздо больше, и всегда будет гораздо больше…

Свернув во двор у девятиэтажки с книжным магазином на первом этаже – магазин ухитрился уцелеть в нынешние печальные времена, но половину зала, как водится, отдал под ларек с китайским ширпотребом – он уже думал, что отделался, наконец, от сопляков, избравших его машину территорией любви. Рано радовался. Кавалер, хоть и пьяный, проявил предусмотрительность:

– Юлька, сиди здесь, – распорядился он, выбираясь из машины с некоторым трудом. – Пойду на разведку, а то если Катькина бабка тебя увидит… Ты смотри, шеф, ее до меня не трахни… – и, пошатываясь, направился к единственному подъезду.

– Веселый у тебя кавалер, – бросил Родион, выщелкивая из пачки сигарету.

– Не хуже, чем у других, – отрезала соплюшка. – Кинь табачку, дядя. И не смотри ты на меня прокурорскими глазами… Что, в дочки гожусь? Вечно вы, старики, этот шлягер поете…

– Годишься, пожалуй, – рассеянно сказал он. – Тебе сколько, шестнадцать?

– Будет.

– Значит, годишься.

– Ага, а сядь к тебе вечерком в одиночку, сразу на остров Кумышева повезешь…

– Иди ты, – сказал он беззлобно. – У меня дочке тринадцать, почти такая же…

– Значит, есть опыт, – усмехнулась соплюшка. – Уже по подъездам стенки спиной вытирает, а?

– Вот это вряд ли.

Она длинно глотнула из горлышка и фыркнула:

– Значит, будет. Надо жить, пока молодая, а то и вспомнить на старости лет нечего будет…

– А старость когда наступает? – спросил он любопытства ради.

– Ну, лет в двадцать пять…

– Дура…

– Ага, все-таки клеишься? Намекаешь?

Родион промолчал. Из подъезда показался кавалер – насколько удалось рассмотреть в сумерках, удрученный и злой.

– Туз-отказ, Юлька! – рявкнул он, плюхаясь на сиденье и громко выругавшись. – Мало того, что бабка дома, еще и шнурки в стакане…

– Нет, ну ты деловой. – Юлька с той же капризной интонацией, не меняя тона, запустила ничуть не уступавшую по богатству красок и сложности плетения матерную тираду. – Такой деловой, я прямо не могу… Так и будем кататься? Время поджимает, из меня мать печенку вынет без наркоза, если припрусь к полуночи…

– Так до полуночи еще – что до Китая раком… Поехали к Витальке?

– А если и там облом?

– Ну ладно, – самым решительным тоном сказал кавалер. – Раз пошла такая пьянка… Шеф, долгострой на пристани знаешь? Вот и лети туда, как крылатая ракета… – Он опустил стекло и кинул наружу пустую бутылку.

Она звонко разлетелась на асфальте в крошево, и Родион побыстрее рванул машину, пока кто-нибудь не появился. В ящичек тем временем упала еще одна мятая полусотенная, а ломающийся басок, рисуясь, возгласил:

– Лети, как Бэтман, с ветерком! Музыку давай, нынче я гуляю, пра-азвенел звонок…

Юлька хихикала, словно ее щекотали, возня прекратилась, они там стали откупоривать очередную бутылку. Родион, успевший изучить нехитрые вкусы клиентуры, сунул кассету в щель, и из динамиков рванулся бодро-разболтанный голос Новикова:

– Шансоньетка – заведенная юла!

Шансоньетка… Не до углей, не дотла

Выгорает до окурочка, Дурочка…

Он и сам любил Новикова, так что выкрутил громкость чуть ли не на максимум, улица Маркса, как всегда в эту пору, уже была почти пустынной, машина летела в крайнем левом ряду, за спиной шумно возились и целовались взасос – и Родион с горечью осознал, что отвращение к себе, что печально, уже стало привычным, устоявшимся.

– Куда теперь? – спросил он, сворачивая к известному всему Шантарску долгострою, похожему на кукурузный початок зданию, вот уже лет шесть с завидной регулярностью менявшему то хозяев, то подрядчиков, да так и оставшемуся недоделанным. Месяц назад в свою родную Поднебесную убрались китайские строители, никак не способные привыкнуть к российскому обычаю задерживать зарплату, а турки, о которых с гордостью трепался по телевизору мэр, что-то не появлялись. Видимо, тоже прослышали о новых традициях касаемо вознаграждения за труд и не хотели превращать свою жизнь в бесконечный ленинский субботник…

Отрок перегнулся к нему, в нос ударил густой запашок портвейна:

– Давай вон туда, к забору… Ага. Глуши реактор. Юлия, я вас имею честь душевно пригласить отдаться…

– Что, здесь? – В ее голосе Родион что-то не почуял особенного протеста.

– А в лифте лучше было? Тут тебе и музыка играет, и вино под рукой…

– А этот? – хихикнула Юлия.

– А чего, пусть сидит, чего не видел? Дети, что ли? Ему по должности смущаться не полагается… лови купюру, шеф. Хочешь, иди погуляй, сопри вон унитаз для дома, для семьи, а хочешь, сиди тихонечко и меняй кассетки… Юлия, любовь моя на всю сегодняшнюю пятницу… – и в следующий миг затрещали застежки-липучки ее курточки.

– Эй! – сказал Родион громко. – Я на этом собачьем ветру гулять не собираюсь…

– Ну тогда сиди и учись… – придушенным голосом бросил отрок. – Только помолчи, кайф влюбленным не ломай…

Нет, такого с ним еще не случалось в многотрудной работе незарегистрированного частного извозчика… Он пропустил момент, когда следовало, плюнув на все и забрав ключ зажигания, вылезти из машины – не до утра же будут блудить… Отчего-то выходить теперь казалось еще стыднее и унизительнее, чем оставаться на месте. Родион, ругаясь про себя, сидел, вжавшись в сиденье, избегая смотреть в зеркальце заднего вида. В машине было темно, они остановились вдали от фонарей – сопляк, хоть и пьяный, место выбрал с умом, и за спиной Родиона совершенно непринужденно, словно его здесь и не было, разворачивалось нехитрое действо: ритмичная возня, стоны и оханье, прекрасно знакомое каждому взрослому мужику с опытом чмоканье-хлюпанье…

Странно, но он не испытывал ни малейшего возбуждения, хотя чуть ли не рядом с ним громко колыхались слившиеся тела и запах секса в салоне с наглухо задраенными окнами становился все сильнее. Отвращение к ним, к себе, к окружающей жизни превозмогало все остальные эмоции. Наверное, в таком состоянии люди способны убить: он вдруг представил свою Зойку, Зайчика на заднем сиденье наемной машины, в руках пьяного сопляка… В виски словно вонзились тонкие иглы, Родион едва не взвыл от безнадежности, повторял в уме, словно испортившийся патефон: «С ней такого не будет, с моей дочкой ни за что такого не будет, пусть жизнь теперь другая, Зойка все равно вырастет лучше и чище, с ней такого не будет…» Тяжелый запах словно пропитал его всего, и он, скрипнув зубами, сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Что на заднем сиденье прошло совершенно незамеченным, там как ни в чем не бывало продолжались самозабвенные оханья и стенанья, порой непонятно чьи ноги задевали спинки передних сидений, рядом с ним, поверх мятых купюр, шлепнулась в коробку черная туфелька. Докурив, он протянул руку и сменил доигравшую до конца кассету. Теперь в салоне хрипло надрывалась Люба Успенская:

– А я сяду в кабриолет

И уеду куда-нибудь,

Ты проснешься – меня здесь нет…

Он любил и эту песню, но боялся, что отныне она всегда будет ассоциироваться с воспоминаниями об очередном унижении.

«Собственно говоря, никто тебя не унижает, – подумал он. – Им и в голову не приходит, что они тебя унижают, чего же ты воешь на Луну?» Но эти утешительные мысли помогали плохо. Бессильное отвращение к самому себе, смешанное с этим проклятым запахом, проникало под череп, во все поры.

Он не сразу и сообразил, что сзади давно уже стоит тишина. Потом снова забулькало, щелкнула зажигалка, на миг озарив салон трепещущим сиянием.

– Командир! – подал голос вовсе уж рассолодевший сопляк. – Местами поменяться не хочешь?

– Что? – Он не сразу и сообразил.

– К девочке не хочешь, говорю? А то она не кончила, грустит…

– Ой, противный… – послышался деланно застенчивый девичий голосок.

– А что? Должен я заботиться о любимой женщине, чтоб словила оргазм? Греби сюда, шеф, а она потом сравнит… Может, с тобой тусоваться и будет, а, Юльк?

– Ой, противный…

– А домой не пора? – спросил Родион, едва сдерживаясь, чтобы не выкинуть обоих из машины.

– И правда, пора, – озабоченно подала голос Юлька. – Капитан, у тебя носовой платок есть? Подтереть тут…

Родион, пошарив по карманам, сунул назад платок, не оборачиваясь. Сказал:

– Выкинь потом.

И, не дожидаясь ценных указаний, медленно тронул машину.

«Единичка» была ровесницей этой беспутной Юлечки, даже, пожалуй, на несколько месяцев постарше – но все еще тянула, хоть и проржавела насквозь. Починка и уход – это у него, без лишнего хвастовства, неплохо получалось, если повезет, можно проездить еще пару лет…

Оказывается, разгульные малолетние любовнички жили в одном доме. Родион лишний раз убедился, что «женщина» – понятие, от возраста не зависящее. Велев ему остановиться в отдалении от подъезда, соплюшка старательно подмазалась, привела себя в порядок, попросила зажечь свет, полюбовалась на себя в зеркальце:

– Ну как, капитан, насчет невинности?

– Сойдешь, – бросил он неприязненно.

И в самом деле, теперь она выглядела совершенно невинной и благонравной школьницей – в старые времена, повязав алый пионерский галстучек, ее вполне можно было выпускать с букетом цветов на трибуну очередного съезда.

– То-то, – сказала она удовлетворенно, звонко шлепнула по рукам кавалера. – Убери лапы, я уже в образе… Пошли? Только если в подъезде лапать полезешь – коленкой по яйцам врежу, сразу предупреждаю. Что мне, опять красоту наводить? Пока, драйвер!

Они вывалились из машины, пересмеиваясь и похохатывая, пошли к подъезду. Родион, вытащив из бардачка тряпку, распахнув все дверцы, принялся яростно драить заднее сиденье, брезгливо передернувшись всем телом, когда мякотью большого пальца въехал в липкое пятно. Закурил и долго стоял на ветру, чтобы машина проветрилась как следует. Машинально прикинул: двадцать с грузина, десятка с девушки в кожанке, двести пятьдесят от загулявшего сопляка, минус полсотни гаишнику… Совсем неплохо.

От запаха так и не удалось избавиться, и он до половины приспустил стекло со своей стороны, прибавил газу Ехал по длинной, неосвещенной трассе, ведущей из микрорайона Полярного к центру, где гаишники появлялись только в светлое время, так что можно было и поднажать.

Человека, шагнувшего на асфальт от бетонной коробочки автобусной остановки, он заметил издали. Сбавил скорость, зорко вглядываясь. Нет, один-одинешенек, никого рядом нет, и никто не прячется за остановкой… Место было не то чтобы криминогенное, но крайне специфическое: метрах в пятистах отсюда, в поле, стояли три семиэтажки – бывшие общежития его родного «Шантармаша», с полгода назад переданные на баланс городу. И городские власти, по слезной просьбе УВД стремясь разгрузить переполненные колонии, где уже не раз случались бунты, передали дома под новую зону общего режима.

Родион, притормаживая, опустил руку в левый карман куртки и стиснул газовый баллончик. Защита была слабенькая, но все же спасла однажды, когда тот сопляк попытался накинуть ему на шею петлю из куска телефонного кабеля…

Мужчина, подняв с асфальта небольшую сумку, неторопливо направился к правой передней дверце. Еще издали, осклабясь, крикнул:

– Да не верти ты башкой, братила, один я тут! – приоткрыв дверцу, просунул голову в маленькой черной кепке: – До жэдэ вокзала забросишь?

– Садись, – мотнул головой Родион.

Нежданный пассажир неторопливо устроился рядом с ним, кинул сумку на заднее сиденье. Родион покосился на него – коротко стриженный, худое лицо со втянутыми щеками, скуластое и меченное некоей инакостью, одет неожиданно прилично: и джинсы не из дешевых, и куртка гораздо лучше, хотя и у Родиона не из дешевых, Ликин подарок на день рожденья…

Машина тронулась. Чернявый шумно повел носом:

– Благоухание. Тебе что, какая-то чмара натурой платила? – Он даже причмокнул: – Ой, приятный запашок…

– Да сели тут… – сказал Родион. – Влюбленные без хаты.

– Ага, понятно. А ты, значит, доцент, сеанец ловил?

– Я не доцент…

– Без разницы, – отмахнулся чернявый, закурил. – Главное, из тебя интеллигент маячит, что милицейская мигалка во мраке… От безденежья подался в кучера, а?

– Да вообще-то… – сказал Родион нейтральным тоном. – А вы, значит, оттуда?

– А как ты угадал, доцент? – деланно удивился чернявый. – Ты не бойся, не буду я тебя резать и грабить, не тот ты карасик, а если присмотреться, и вовсе не карасик…

– За что чалился? – спросил Родион.

– Ого, какие ты слова выучил… За скверные спортивные результаты, доцент, скажу тебе, как на исповеди. Все, понимаешь ли, успели разбежаться, а я не разбежался, вот мне судейская коллегия за последнее место в беге и влепила от всей своей сучьей души… Такие пироги. – Он потянулся и вполне нормальным уже голосом сказал: – Ничего, сейчас сяду на крокодила, как белый человек, а если проводничка попадется понимающая, будет совсем прекрасно… Выпить ничего нет? У меня капуста есть, не сомневайся, подсобрали кенты…

– Да нет, не держу…

– Оно и видно – любитель… Что, зарплату задержали за полгода, баба с короедами на шее? И хорошо хоть, машина пока тянет?

– Ну да, – сказал Родион. Рассказывать, как все обстоит на самом деле, он не собирался – было бы еще унизительнее, наверняка…

– Эх, жвачные… – беззлобно сказал чернявый, глубоко затягиваясь. В полумраке его длинное костистое лицо из-за глубоких теней и впалых щек казалось похожим на череп. – Нет, я бы от такого расклада сдох, посади меня на твое место. Зуб даю.

– А что делать? – пожал плечами Родион.

– Воровать, – веско сказал чернявый. – Как говорил товарищ Емелька, не тот, что корешился со щукой, а тот, что Пугачев, лучше полета лет прожить орлом, чем три сотни вороном… Проходил в школе такую книжку, а? То-то.

– А потом – туда? – Родион дернул головой назад.

Чернявый понял. Поморщился:

– Ну и что? Если есть в хребтине железо, ты и там живешь орлом, а не рогометом, или, уж берем крайний случай, козлом… Главное, доцент, жить так, чтобы сам себя уважал. Усек?

Он говорил веско, с едва уловимой ноткой брезгливого превосходства. Родион молчал – просто не знал, что ответить. После долгого молчания спросил:

– А как там – хреново?

– Кому как, я ж тебе говорил… Все зависит от железа в позвоночнике. Слабых гнут через колено и ставят раком… А слабость, доцент, вовсе не обязательно от мышцы зависит, не в том дело… – Он вдруг хлопнул Родиона по боку. – Эй, притормози, возьму пойла в стекляшке…

Машина остановилась в длинной полосе густой тени меж двумя далеко отстоящими друг от друга фонарями. Справа тянулись прокопченные кирпичные домишки довоенной постройки, слева лежал широкий пустырь, далеко впереди яркой полосой светился проспект Авиаторов, и слева видны были ритмично мигающие красные и зеленые лампочки, изображавшие выхлопы из сопла установленного на косом постаменте истребителя МИГ-25. Киоск со слабо освещенными изнутри решетками остался сзади, метрах в сорока.

Уловив краешком глаза движение, Родион посмотрел назад. Чернявый, с пластиковым пакетом в руке, несся длинными бесшумными прыжками, словно призрак из дурного сна. С маху запрыгнув на сиденье, прижав к животу стеклянно позвякивавший пакет, рявкнул:

– Гони, на хер! Живо!

Каким-то шальным озарением Родион мгновенно все понял – и рванул с места под визг покрышек. Кирпичные домики словно отпрыгнули назад, из-под колес метнулась на обочину худая дворняга, они в минуту домчали до белевшего слева истребителя, и чернявый скомандовал:

– Хорош паниковать, поворачивай культурно и езжай по всем правилам… Оторвались. Тормозни-ка и давай во двор… Да не трясись ты, не обижу… Кто ж из-за таких пустяков режет подельников, очкастая твоя голова? – и довольно рассмеялся. – С почином, интеллихенция…

Родион загнал машину в темноватый двор пятиэтажки, чуть подрагивавшими пальцами вытащил из пачки сигарету. Чернявый преспокойно извлек из пакета бутылку водки, моментально свернул пробку и, взболтнув содержимое, сунул горлышко в рот. С наслаждением вытер губы ладонью, шумно выдохнул:

– Х-хух… Вот тебе, доцент, урок наглядной работы. Минута дела – и крести козыри… Настоящей работой это, конечно, не назовешь, так, грошик на бедность… Все равно в дороге не помешает, бумажки эти лишними не бывают. Ну, что там у нас? – Он вывалил на колени кучу мятых купюр, быстро поворошил их кончиками пальцев, захватив горстью часть, кинул в ящичек: – Твой законный процент, только, я тебя душевно умоляю, не становись ты в позу и не вякай. Конфет бабе купишь. Дорогих, с начинкой. Авось минет тебе на радостях сделает, чтобы улестить добытчика… Поехали. Головой не верти и соблюдай правила. Хвоста за нами не будет – эта сопля чуть под себя со страху не написяла, будь у нее там кнопка, давно бы поблизости «луноход» мотался… А твоего номера она не видела, я ж тебя нарочно тормознул, где потемнее. Ну, понял, как дела делаются? Хоть и мелочевка, зато спина ни на каплю не вспотела и ручек не натрудил… Так и надо жить, доцент, – что твое, то мое, а что мое, то не трожь. Страшно?

– Не знаю, – честно сказал Родион, медленно выводя машину на проспект.

– Ну, если так, может, ты еще и не совсем пропащий… – Он скупо глотнул из горлышка, завинтил пробку. – Ладно, лягу на полку, там и разговеюсь всерьез. Только, я тебя прошу, доцент, не тревожь ментовку. Себе хуже сделаешь. Меня через полчасика и след простынет, а тебя они с превеликой радостью законопатят для отчетности, верно тебе говорю. Сунут в пресс-хату, а там ты, чтоб очко начетверо не порвали, все ларьки, что на этом берегу бомбанули, на себя возьмешь… Усек? То, что мы с тобой провернули, на прокурорской фене отчего-то сурово именуется грабежом… Стой!

Родион резко затормозил, машину увело вправо – покрышки, действительно, были лысые. Подрезавший его темно-вишневый «Чероки», нахально выкатившийся из переулка справа и не уступивший дорогу, как следовало бы, неспешно выехал на проспект, мяукнув клаксоном. За рулем, Родион рассмотрел, сидела совсем молодая девушка – ярко накрашенные губы, затемненные очки, надменно вздернутая головка. На них она и не взглянула – умчалась в сторону центра.

– С-сучонка, – фыркнул чернявый. – Строит из себя. То ли дорогонькая подстилка, то ли папина дочка… Догоним? Вынем из тачки и ввалим за щеку, чтобы в следующий раз соблюдала правила движения? Ладно, доцент, я шучу – она ж тебя непременно опишет, а через тебя и на меня быстренько выйдут… Давай на вокзал, а то заболтался я с тобой.

Еще несколько минут они молчали. У поворота к старому аэропорту торчал бело-синий гаишный «Москвич», но останавливать их не стали. Подстрекаемый непонятным ему самому чувством, Родион спросил:

– И что же, вот так легко и проскакивает?

– Не всегда, – серьезно ответил чернявый. – Далеко не всегда. Смотря как рассчитаешь и как провернешь. С киоском проще, с делом посерьезнее, соответственно, посложнее. Главное, просчитать все от и до. И заранее знать, что вешать на уши, если попадешься.

– Ты же говорил, в пресс-хате все равно расколешься…

– Так туда еще попасть надо. В том и искусство, чтобы до нее не дойти. Вот сейчас, верно тебе говорю, мы хвост из мышеловки выдернули. Писюшка меня уже ни за что не опознает, свидетелей не было, а бабки не меченые. Не было там ни меня, ни тебя. Если долго смотреть в глаза честным взглядом и возмущаться незаконным задержанием, запросто сойдет с рук. Потому что, с другой-то стороны, не станут менты из-за паршивого киоска особо напрягать нервные клетки и рыть землю носом. В общем, как повезет. А еще милое дело – трясти азиатов на рынках. Не кавказов, с теми сложнее, а всех этих казахов с киргизами – эти еще не успели связями обзавестись, купить хорошую охрану, живут на птичьих правах, всего боятся, и трясут их, как спелую вишню… Хотя, конечно, и там требуется осторожность. А что, доцент, интересно стало? Да ты не смущайся, как целочка, вижу, глазки разгорелись… Ты не переживай, дело житейское. Возьми да и попробуй. Если сразу не завалишься – глядишь, и выйдет из тебя человек не хуже некоторых…

Глава вторая

Тепло домашнего очага

Поставив машину в гараж, он не пошел в подъезд – присел на лавочку, закурил. Казалось, от одежды все еще веет тем запахом. Шантарская весна, как обычно, выдалась прохладной и запоздавшей, стоял конец апреля, а снег еще не везде сошел, по городу гулял холодный ветер – но внутрь небольшого квартала шестиэтажных «сталинок» почти не проникал, и ночной воздух был спокойным.

Он долго сидел на стылой скамейке. У соседнего подъезда снова торчала белая японская машина, низкая, спортивная, внутри громко играла музыка, и рядом, болтая и пересмеиваясь, хохоча нагло, уверенно, стояла кучка Кожаных. Так их Родион давно окрестил для удобства. Уверенные в себе мальчики в кожаных куртках и спортивных штанах частенько вызывали у него острое желание нажать на спусковой крючок – одна беда, не было в хозяйстве предметов, таковым крючком снабженных. Оставалось лишь тихо ненавидеть. За то, что они, пусть никогда не задиравшие, смотрели на его дряхлую «единичку», как на вошь. За то, что карманы у них набиты деньгами. За то, что в их машинах сидели очаровательные, на подбор, девочки. За то, что они не читали тех книг, что читал он, – но без всяких дипломов и вузов как-то ухитрились вылезти в хозяева новой жизни. И, главное, за то, что они не боялись будущего и жить им было не страшно, никакие комплексы не мучили, и словес-то таких не знали, поди…

В тысячный раз он горько спросил себя: почему? Почему все начиналось так весело и хорошо, а кончилось так позорно? Почему он, несколько лет боровшийся за демократию, оказалось, всего лишь расчищал дорогу тем, кто не знает, что такое задержка зарплаты? Не имело значения, бандиты это или юные торгаши из расплодившихся фирм и фирмочек – Родион ненавидел их всех без разбора. За то, что все они были д р у г и е. Не плыли по жизни, как щепка в потоке, а управляли ею – хотя, по справедливости, это он должен был оказаться на их месте, ему и таким, как он, долго и цветисто обещали безбедную жизнь на западный лад, но на каком-то неуловимом повороте жизни российские интеллигенты вдруг горохом посыпались на обочину, где и остались…

Сердито затоптав окурок, он вошел в подъезд, стал медленно, отяжелело подниматься по лестнице. Переживания от сюрпризов сегодняшнего вечера уже схлынули, даже то, что он невольно оказался соучастником натуральнейшего грабежа, больше не беспокоило – ладно, и в самом деле сошло с рук, кто бы подумал, что эти дела проходят так просто и буднично…

Навстречу попался новый сосед, купивший месяц назад квартиру у вдовы Черемхова, – словно бы некие неведомые силы решили усугубить все свалившееся на Родиона, сосед тоже был из Кожаных, сытенький кругломордый крепыш…

Правда, поздоровался он вежливо, отводя взгляд. Вот уже две недели он старательно, пряча глаза, здоровался первым – с тех пор, как по пьянке стал на лестнице приставать к Лике, тащил в квартиру послушать музычку хватал за рукав, отпускал хамские комплименты. Родион, узнав, рванулся было начистить ему морду, но Лика со своей обычной непреклонностью удержала, потом позвонила к себе на фирму, приехали какие-то ребятки, которых Родион так и не видел, слышал только, как они, вежливо поговорив с Ликой на площадке, позвонили к соседу. С тех пор сосед стал шелковым – но Родиону такой финал лишь прибавил тягостных переживаний. Еще раз в его бытие ворвалась новая, незнакомая и непонятная жизнь, от которой невозможно было скрыться…

Захлопнув за собой дверь, он постоял, прислушиваясь. Громко работал телевизор, на фоне лающей иностранной речи гундосил переводчик – значит, опять видак… Вздохнув, он снял кроссовки, повесил куртку на вешалку и направился в дочкину комнату.

Она и головы не повернула на звук распахнувшейся двери – развалившись на диване, зачарованно созерцала, как Майкл Дуглас, выставив перед собой громадный пистолет, с ошалевшим взглядом мечется по каким-то пустым коридорам. Ага, «Основной инстинкт», узнал он вскоре. Черт, но там же похабных сцен выше крыши…

– Добрый вечер, Зайка, – сказал он напряженно.

Зоя нажала кнопочку на дистанционке, заставив изображение замереть, взглянула на него не то чтобы враждебно или досадливо – просто-напросто без малейших эмоций. И это было больно. «Мы ее теряем, мы ее теряем!» – обожают орать киношные американские врачи. Именно так и обстоит. Он уже не подозревал – знал, что безвозвратно теряет дочку, она остается послушной и благонравной, но отдаляется все дальше, становится неизмеримо чужой, не презирает, но и не уважает, подсмеивается все чаще, беззлобно, но, что самое печальное, уже привычно. Папочка стал смешным, неудачником, чудаком. А мамочка, соответственно, светом в окошке. И ничего тут не поделаешь, хоть голову себе разбей. Он остается, а Зайка уходит в новую жизнь. Где все ценности Родиона – никакие и не ценности вовсе…

Дочка смотрела выжидательно. На юном личике так и читалось: «Когда уберешься, зануда? Мешаешь ведь!» Неловко шагнув вперед, Родион положил рядом с черной дистанционкой большую плитку шоколада, купленную за одиннадцать тысяч на Маркса.

– Спасибо, пап, – сказала она тем же до омерзения равнодушным тоном. – Добытчик ты у нас… Денежку дашь?

Он, не считая, сунул ей несколько бумажек.

– Ого! – Зоя пошевелилась, в ушах блеснули золотые сережки-шарики. Ликин подарок, естественно, на всем в доме невидимые ярлычки: «Куплено Ликой». – Ты что, наркотиками торговал?

– Да так, хороший клиент попался…

– Ты машину менять не думаешь? Мама опять говорила про ту «тойоту», ведь уйдет тачка…

– Обойдусь без «тойоты», – сказал он сухо.

– Хозяин – барин… – протянула дочка совершенно Ликиным тоном. И улыбка была в точности Ликина. Родион давно уже отчаялся найти в ней хоть что-то от него самого.

– Мать звонила?

– Ага. У них там какие-то напряженки, но скоро будет… – и Зоя нетерпеливо покачала в руке дистанционку. Неуважаемому папочке недвусмысленно предлагали улетучиться.

Пробормотав что-то, оставшееся непонятным ему самому, Родион направился на кухню. Давно не ел, но кусок не лез в горло. Сев за деревянный вычурный стол (ярлык: «Куплено Ликой»), не удержался, оттянул двумя пальцами свитер на груди и понюхал – нет, запах если и был, то давно выветрился. Распахнул дверцу высокого белого «Самсунга» («Куплено Ликой»), механически работая челюстями, сжевал кусок хлеба с ломтем ветчины («Куплено Ликой»), напился прямо из-под крана и потащился к себе в комнату. Слава богу, то, что на них троих приходилось четыре комнаты, к блистательной карьере Мадам Деловой Женщины Лики Раскатниковой не имело ровным счетом никакого отношения. Правда, к достижениям его самого – тоже. Так что поводов для самоутверждения нет…

Включил маленький «Шарп» («Куплено Ликой») и равнодушно смотрел, как по эстраде мельтешит в цветных лучах прожекторов очередная звездочка на час, одетая во что-то вроде черной комбинашки. Совершенно бездумно полулежал в кресле («Куплено Ликой»). Потом, когда певицу давно уже сменил вальяжный комментатор, нудно талдычивший что-то об успехах своих и происках врагов, обострившимся слухом уловил щелчок замка.

И остался на месте, вытянув ноги, пуская дым в сторону приотворенной форточки. Вскоре послышались негромкие энергичные шаги, дверь распахнулась, и любимая супруга предстала во всей красе – тридцать три года, но ни за что не дашь, темно-русые волосы уложены в продуманную прическу, с первого взгляда способную показаться нерасчесанными лохмами, сиреневый деловой костюм с вызывавшей легкие приступы ностальгии по юности мини-юбкой, белая блузка. Под костюмом – ничего, мадам терпеть не могут нижнего белья, разве что в сугубо женские периоды, по необходимости. В студенческие годы, вообще до перемен это его не на шутку возбуждало, теперь только злило. Порой фантазия рисовала самые бесстыдные стены, почему-то всегда разыгрывавшиеся при ярком свете, в роскошном офисе… Понятно, в этих сценах законного мужа, то бишь его самого, всегда подменяла некая безликая фигура совершенно определенного пошиба – с настоящим «Ситизеном» на запястье, в роскошном костюме, пахнувшая умопомрачительными мужскими одеколонами, небрежно ставившая Лику в самые затейливые позы…

– Уработался, добытчик? – весело бросила Лика, плюхнулась на диван, закинула ногу на ногу. – А у меня торжество…

– Что опять? – спросил он нейтральным тоном.

– Ай, долго объяснять…

– А ты попытайся, вдруг пойму…

– Родик, ну брось ты! Я в твоем интеллекте ничуточки не сомневаюсь, просто, чтобы оценить во всей полноте, нужно в этом бизнесе крутиться пару лет… В общем, кратко резюмируя – уломали всех, кого хотели, и контрактик выдрали буквально из глотки у «Телестара», в чем твоя подруга жизни сыграла не самую последнюю роль…

– Точнее, это? – Он кивнул на ее высоко открытые ноги.

– Естественно, – безмятежно, весело сказала Лика. – Все продумано самым тщательным образом с учетом мирового опыта – когда в поле зрения делового партнера маячат стройные ножки, внимание концентрируется главным образом на них, а вот их хозяйку обычно и не подозревают в обладании умом и хваткой… Иногда здорово помогает…

– Сегодня тоже?

– Да, пожалуй… – Лика протянула ему бутылку шампанского. – Открой, пожалуйста, у тебя всегда здорово получалось, без всякого фонтана… Я сегодня гуляю. И, оцени должным образом, нашла в себе силы покинуть роскошный банкетный стол, чтобы предаться любви с законным мужем… – Она была немного пьяна, Родион заметил сразу. – И нисколечко не ревную, пока он вечерами катает разных там красоток…

– Какие красотки? – вырвалось у него с горечью. – Ты б знала, что за монструозные ситуации случаются…

– Родик, но ты же добровольно на себя взвалил этот то ли крест, то ли хобби? Что же тут плакаться? Возьми и брось… – Лика приняла у него бокал, отпила половину. – Тем более, есть деловое предложение…

– Зойка опять «Основной инстинкт» гоняет.

– Ну и что?

– Там же сплошное траханье.

– Ну и что? – повторила она. – Девке четырнадцатый год, все знает и понимает. Пусть уж лучше смотрит дома относительно приличные фильмы, чем у подруг – жесткое порно. Что ты глаза круглишь? Увы… Я на той неделе попросила мальчиков из службы безопасности немного подмогнуть, они мне принесли нужную технику и растолковали, как с ней обращаться. Подсунула Зайке микрофончик в комнату и послушала, о чем они болтают с Анютой и Людкой Сайко. Ма-ать моя женщина… Все знают.

– А почему я не знаю?

– Потому что ты бы начал, встопорщив бородку, орать на весь квартал… Успокойся, Родик, ничего там страшного не было – соплюшки чисто теоретически обсуждают запретный плод, что ты хочешь, переходный возраст и созревание… Правда, ничего страшного. Даже наоборот, на душе спокойнее стало. Ты ей не вздумай протрепаться, обижусь несказанно… Понял?

– Понял, – сказал он хмуро. Осушил бокал и налил себе еще.

– Родик… – протянула она тоном маленькой наивной девочки. Легла на диване, опираясь на левый локоть, потупила глаза. – Ты меня любишь? Можешь мне сделать маленькое одолжение?

– Какое? – Наученный горьким опытом, он не ожидал ничего для себя приятного.

– Родик, ты уж прости, я на себя снова взвалила функции главы семьи, единолично решающего…

– А конкретно?

– Конкретно – купила все-таки ту «тойоту». Ну просто грех было упускать такой случай, наши механики ее прямо-таки просветили рентгеном и заверили, что она и в самом деле без пробега, что лет несколько проблем не будет никаких…

– Шестнадцать тысяч долларов? – спросил он, совершенно не представляя себе вживе такие деньги.

– Ага, – безмятежно сказала Лика, снимая жакет и небрежно бросая на мягкий валик поручня. – Ну и наплевать, какие наши годы, еще заработаем этой зелени… Зато есть у нас теперь «тойота» двухлетнего возраста, что прямо-таки роскошно, учитывая отсутствие пробега по нашей великой и необъятной… Такое дело надо обмыть. Разливай, а потом я еще принесу, прихватила несколько…

– Понятно, – сказал он, разливая по бокалам остатки шампанского. – Теперь еще начнешь учиться вдобавок ко всему, вообще дома тебя не увидишь…

– В том-то и фокус, что не хочется мне учиться, – сообщила Лика. – Боюсь я баранки, откровенно говорю, ты же знаешь… Родик, ты меня любишь?

– Короче?

– Короче – по совершенно достоверным данным, ваш «Шантармаш» вскоре окончательно закрывают на полгодика. С сохранением аж тридцати процентов зарплаты и увольнением доброй четверти работающих. Делать тебе будет совершенно нечего – если только не выставят вообще. Все равно ты балуешься этим своим извозом… В общем, иди к нам шофером.

– А кого возить?

– А меня, – сказала Лика. – На нашей «тойоте» в сиреневый металлик… кстати, удивительно подходит к этому костюмчику, правда?

– Ну, знаешь…

– А что? – Лика смотрела на него с ненаигранным удивлением. – Отличный вариант с маху покончить со всеми твоими комплексами и мильоном терзаний. Миллиончика полтора жалованья я тебе пробью, без особых хлопот. Водишь ты классно. Все время буду у тебя на глазах, авось перестанешь ревновать к каждому факсу в офисе… По-моему, вполне дельную вещь предлагаю. Есть прецеденты, взять хотя бы «Шантар-Триггер» – там Анжелу Сурмину родной муж возит, и вполне счастлив…

Он прекрасно понимал, что это неминуемо стало бы для него очередным унижением – еще похуже, чем ходить с ней в гости к ее сослуживцам и знакомым из того же круга. Мало того, что «ейный муж», так еще и «ейный шофер». Опять будут при нем говорить с ней о вещах, которых он просто-напросто не понимает, глядя на него, как на мебель, теперь уже с полным на то основанием, а то, что она якобы будет у него на глазах – чистейшей воды фикция. Даже отдалится, вне всяких сомнений. Сейчас еще можно зайти к ней в офис с видом если не равного, то, по крайней мере, имеющего кое-какие права, но шоферское место забросит его в ту самую комнатку, где в ожидании боссов сидят водители фирмы, предупредительными улыбками встречающие каждого вошедшего, даже ту соплюшку секретаршу Колыванова, а соплюшка, задрав носик, отдает им распоряжения, глядя даже не поверх голов – сквозь них. Видел пару раз, увольте и избавьте…

– Ну, надумал? – спросила Лика.

– Не пойдет, – сказал он решительно.

– Ро-одик… – протянула она, томно полузакрыв глаза.

– Не пойдет. Не гожусь я в шестерки.

– А что будешь делать, когда завод окончательно закроют?

– Когда закроют, тогда и буду думать, – сказал он почти грубо. – Пойду стоянку караулить, звали уже…

– А это не означает – в шестерки?

– Это означает – в сторожа. Разные вещи.

– Ну ладно, – сказала она неожиданно покладисто. – Я, конечно, к тебе с этой идеей еще подвалюсь под бочок, не отступлюсь так просто. Ты подумай потом, когда хандра пройдет, сейчас определенно удручен… Опять обхамили? Или пытались уговорить в Ольховку за наркотой съездить?

– Почти.

– Как ребеночек, прости меня… Ездил бы на «тойоте» – вот и самоутверждение налицо.

– Лика…

– Молчу, – подняла она узкую ладонь с массивным перстнем, остро сверкнувшим белыми и зелеными лучиками («Куплено Ликой»). – Я сегодня из-за всех успехов расслабленная и покорная мужской воле… Хочешь, стану совсем покорная? Мы когда последний раз заставляли этот диван краснеть? Бог ты мой, недели три назад… Я, конечно, свинюшка, но работы было выше крыши… Иди сюда.

– Зойка…

– Я ей сказала, чтобы держалась подальше. Только не надо столь укоризненно шевелить бровями и ушами – уж то, что папа с мамой иногда занимаются любовью, у тринадцатилетней девки шока не вызовет… Она и так уже вчера спрашивала, не в ссоре ли мы – давненько, говорит, не уединялись… Даже ребенок понимает. Иди сюда, любимый муж… – Лика, полузакрыв глаза, медленно облизала губы языком, словно бы невзначай повернувшись так, что юбка полностью открыла бедра.

Когда-то это действовало на него, как удар нестерпимого жара, но с переменами Родион чем дальше, тем больше ощущал тупое равнодушие, в мыслях желал ее по-прежнему, а вот естество пару раз почти что и подводило, однажды, надравшись и страстно желая ее унизить, прямо-таки изнасиловал, обходясь грубо и пренебрежительно, словно со случайной проституткой – хорошо еще, она сама была изрядно выпивши и ничегошеньки не поняла… Решила, это такие игры.

Пока Лика снимала с него рубашку, Родион тщетно старался вызвать в себе желание, лихорадочно прокручивал в памяти кадры из порнушек, представлял на ее месте Маришку потом секретаршу Колыванова, стоявшую перед ним на коленях – ничего не помогало, плоть оставалась вялой. Он раздевал Лику, тихо постанывавшую с закрытыми глазами – она всегда заводилась с полуоборота, не требуя долгих прелюдий – мял губами отвердевшие соски, гладил бедра, мягкие завитки волос, старался изо всех сил, но все сильнее ощущал самое натуральное бессилие. Ладонь жены решительно завладела его достоянием, и дело определенно поправилось, появилась должная твердость – а в памяти звучали бесстыдные стоны на заднем сиденье, ноздри вновь щекотал тот запах, и Родион чуть не взвыл от тоски, сознавая, что вот-вот опозорится самым жалким образом. Шофер, крутилось в голове. Карету мадам Раскатниковой к подъезду!

Лика нетерпеливо притянула его к себе, шепча что-то бессвязно-нежное, раскинулась, теплая и покорная. Родион, одержимый нехорошими предчувствиями – отчего-то вдруг отчаянно зачесались ноги в икрах – вошел в нее.

И буквально после нескольких движений окончательно перестал быть мужчиной. Кончил. То ли всхлипнул, то ли застонал, чувствуя, как плоть становится вялой, теперь уже бесповоротно, опадает, позорно съеживается, липкая, до брезгливости липкая и бессильная…

Лика сначала ничего не поняла, потом попыталась помочь беде – но все, что в старые времена сделало бы из него супермена, теперь не действовало. Какое-то время они лежали рядом без слова, без движения. В конце концов она встала, накинула его рубашку, собрала в охапку свою одежду и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась, они встретились взглядом.

– М-да, – сказала Лика, столь старательно пытаясь остаться беспечной и всепонимающей, что это само по себе делало ее слова невыносимой издевкой. – Диван вытри, не забудь.

И вышла. Родион скрипнул зубами, валяясь лицом вниз, голый, как Адам в первый день сотворения. От презрения к самому себе сводило скулы. Такого меж ними еще не случалось. Раньше, пусть с грехом пополам, всегда как-то обходилось, если она и оставалась недовольной, не пожаловалась ни разу.

Дверь открылась вновь, он повернул голову, торопливо закутался покрывалом – показалось отчего-то, что это Зоя. Но это Лика вернулась, уже в своем любимом халатике, черном с золотыми драконами. Тщательно притворив за собой дверь, подошла к дивану и негромко сказала:

– Родик, то-то я начала замечать… Может, тебе к доктору сходить? Есть замечательный врач, чудеса делает…

– Иди ты на хер! – взревел он, уже не в силах сдержаться. Все горести последних лет были вложены в этот рык.

– М-да, – с той же интонацией произнесла Лика после недолгого молчания. – Удивительно тонкое замечание, товарищ интеллигентный инженер…

И вышла, стукнув дверью чуть громче обычного – для нее это было все равно, что для какой-нибудь скандальной бабы, жены пьющего слесаря, грохнуть тарелку об пол или запустить в мужа скалкой. Родион, захватив зубами край покрывала, едва заглушил всхлип.

Глава третья

Обыкновенная биография

в необыкновенное время

Он долго лежал, уткнувшись лицом в жесткую обивку дивана. Лежал в темноте – ночник бросал небольшой круг света лишь на пол в углу, возле книжной полки, он сам так повернул кольчатую гибкую подставку, прежде чем подсесть к Лике. В гостиной послышался абсолютно спокойный голос Лики, что-то говорившей Зойке, и веселье в нем звучало самое натуральное, не наигранное. На миг мелькнула идиотская мысль: что, если она со смехом рассказывает дочке, как ее папочка только что опозорился самым жалким образом… Нет, это уже шизофрения, пожалуй… Зойка радостно взвизгнула, послышалось явственно: «Тойота» – ага, вот оно что. Ну, пусть наймет шофера из Кожаных, пусть он ее и потрахивает на заднем сиденье за сверхурочные и премиальные, как-нибудь проведут по ведомостям, они что хочешь проведут…

Родион натянул джинсы, поднялся, наугад достал из шкафа первую попавшуюся рубашку. Захотелось есть, но не в его силах было выйти сейчас из укрытия. Кажется, в полированной тумбочке («Куплено Ликой») валялся шоколадный батончик, вроде покупал Зойке, а у нее и так было несколько, Лика привезла…

Ага, точно, на верхней полочке валялся «Сникерс» – полон орехов, съел и порядок… А на нижней стояла непочатая бутылка водки, совершенно забытая, бог знает по какому поводу сюда засунутая, да так и прижившаяся…

Он достал ее, зажав пробку в ладони, прокрутил, оторвав от нижнего пояска. Налил в бокал из-под шампанского, плюхнулся в кресло и жадно выпил. Разорвал обертку батончика, но откусывать не стал – налил еще водки, чуть не полный бокал, заставил себя проглотить залпом. Посидел на границе света и полумрака, закинув голову, прижавшись затылком к спинке кресла – хорошо еще, на кресле не было невидимой этикеточки «Куплено Ликой», осталось еще от родителей, правда, обивку менять пришлось, но платил опять-таки из своих, дело происходило до перемен…

По телу наконец-то разлилась теплая обезволивающая волна, он с удовольствием закурил, чувствуя, как улетучиваются все печали, как становится ясной голова – именно ясной, никакого парадокса – и словно бы расплываются углы и пределы комнаты, знакомой с тех пор, как он себя помнил.

Это всегда была его комната, лет с пяти, когда умер дед и малыш Родечка сюда переселился по собственному хотению, без малейшего страха перед тенью покойного. Видимо, в те беззаботные времена не понимал толком, что такое смерть. А тень покойного так ни разу и не появилась, кстати, должно быть, еще и оттого, что профессор Раскатников, твердокаменный атеист в народническом стиле и кавалер Боевого Красного Знамени, полученного за польский поход Тухачевского, никакой мистики не признавал и, даже оказавшись в загробном мире, наверняка стал бы уверять его обитателей, что они вовсе и не существуют – не говоря уж о том, чтобы самому навещать мир живых в виде полупрозрачного астрального тела…

Внук профессора – это на первый взгляд подразумевает определенные устоявшиеся штампы и стереотипы. Однако Родион рос кем угодно, только не барчуком. Была вот эта четырехкомнатная «сталинка» почти в самом центре Шантарска, был, что скрывать, относительный достаток (в советские времена профессора, особенно такие, как Раскатников-дед, до сих пор поминавшийся в учебниках и монографиях по геологии, жили в достатке). Зато воспитание было – помесь спартанского с кадетским корпусом. Родители, перенявшие у деда эстафетную палочку геологии, дома бывали пару месяцев в году, и Родьку до пяти лет воспитывали дед с бабкой, а до семнадцати – одна бабка, достойная спутница жизни студента Горного института, без малейших колебаний примкнувшего к большевикам еще в июле семнадцатого. Бабушка, дочь петербургского купца второй гильдии, в октябре того же семнадцатого бесповоротно покинувшая отчий дом частью под влиянием бравого студента, частью под воздействием эсдековских брошюрок, которыми всегда были завалены Бестужевские курсы, расставалась с папашей-нуворишем даже не просто с криками и обличениями – напоследок в хорошем стиле античной героини дважды шмальнула в чуждого ей родителя из крохотного дамского браунинга, подаренного тем же студентом вместо буржуазного букетика цветов. Ну, промахнулась, конечно – однако выглядело эффектно, что ни говори. Разъяренный папаша, в жизни не читавший ни античных трагедий, ни пьес Корнеля и Расина, все же в полной мере оценил высокий трагизм момента и попытался ушибить дочку тяжелым венским стулом – но из прихожей вломился Петя Раскатников в черной форменной тужурке со споротыми эмблемами и контрпогонами, продемонстрировал мироеду мосинскую винтовочку и гордо увел нареченную…

В общем, легко представить, что представляла собою бабушка Раскатникова. К своему счастью, она избежала соблазна пойти по партийной линии и как-то незаметно, когда после окончания гражданской молодой супруг вернулся к геологии, превратилась в обычную домохозяйку. Что ее, надо полагать, и спасло от участи бесчисленных политдамочек, ради вящего душевного спокойствия нации старательно перемолотых Сталиным в лагерную пыль. Но твердокаменной большевичкой она осталась навсегда. И внука воспитывала соответственно. Он до сих пор помнил жутчайший скандал, устроенный бабушкой коллеге покойного профессора, когда тот, святая простота, за месяц до выпускных экзаменов Родиона имел неосторожность заикнуться насчет возможности устроить «белый билет», если Родька никуда не поступит. Извержение Везувия плюс Мамаево побоище, слитые воедино на фоне внутрипартийной дискуссии 1929 года…

Она еще дожила до его выпускного вечера. А потом, словно бы полностью выполнив свое предназначение на этой земле, как-то буднично угасла в три дня. Он, конечно, в политехнический сразу после школы не поступил – хватало таких, особенно не блещущих талантами прыщавых акселератов. Прокантовавшись на водительских курсах по направлению военкомата и несколько месяцев покрутив баранку «ГАЗ-53», принадлежавшего одной из шантарских столовых, ушел в армию. Там, согласно непознаваемым законам армейского бытия, его, вместо того, чтобы усадить за баранку такого же грузовика, только военного, загнали на Дальний Восток, в охрану затерявшейся среди необозримой тайги ракетной точки. Сначала он проклинал судьбу, но потом, когда через год советские спецназовцы оказали интернациональную помощь Амину в собственном дворце последнего, понял, что жаловаться не следовало – с точек, из ракетных войск в Афган не брали. Да и дедовщины особенной, кстати, там не было – так, семечки…

В восьмидесятом в Шантарск вернулся бравый старший сержант Родион Раскатников – в бриджах, обтягивающих, словно колготки стриптизерши, хромовых сапогах гармошкой, фуражке, превеликими усилиями переделанной на фасон американской, с целой коллекцией начищенных значков на груди и куском копченой медвежатины в сумке. Вернулся, надо заметить, мужчиной в сексуальном смысле слова – чему причиной была смазливенькая тридцатилетняя женушка командира, из-за чересчур тесного общения в прошлом с военной радиацией заработавшего профессиональную болезнь под циничным названием «стрелки на полшестого». Вообще-то с нижними чинами осмотрительная Ксаночка старалась не связываться, но парень был хорош и, что важнее, внук профессора, а значит, как бы и своего круга. Так что последние полгода службы Родион до сих пор вспоминал с особенной теплотой. А ничего не подозревавший командир, слуга Политбюро, отец солдатам, накатал для поступления в вуз преотличнейшую характеристику. Плюс погоны и значки. На сей раз Родион проскочил в Шантарский политехнический, как мокрый кусок мыла в водосточную трубу. Случившиеся в городе родители, терзаемые очередным приступом любви к чаду, которого иногда и не узнавали, вернувшись на недельку после долгого отсутствия, нажали на кнопочки старых связей и без очереди купили белую «единичку», каковую торжественно и вручили новоиспеченному студиозусу. Тогда это было не средство передвижения, а роскошь.

Нельзя сказать, что он, как писали в старинных романах, «окунулся с головой в омут светских увеселений» – но все же словно бы старался наверстать все упущенное за суровые годы под сшитым из старой буденовки бабушкиным крылом, а потом и стальным крылом Советской армии. Было что вспомнить. Четырехкомнатная квартира в центре, где он был полным хозяином, машина, ежемесячное вспомоществование от родителей, разика этак в три превышавшее стипендию, – с такими тузами в рукаве трудно быть святым или зубрилой, света белого не видящим, чего уж там…

Хорошо еще, хватало мозгов, чтобы почти играючи нагонять и ликвидировать пробелы. Учился он легко. Благо в политехе еще хватало и тех, кто просто помнил профессора Раскатникова, и тех, кто слушал его лекции.

Там, в политехе, он как-то незаметно сменил кожу подобно змее – на место вбитых бабушкой идеалов коммунизма пришли взгляды и убеждения с совершенно противоположными знаками. Он так и не стал классическим диссидентом из тех, что сделали сидение в психушках и организацию митингов по любому поводу профессией, – но открыл для себя целый пласт информации, о которой прежде и не слыхивал. Те, кого он с бабкиных слов привык ненавидеть со всем юношеским пылом, как врагов строительства социализма, оказались совсем иными, славный и победоносный польский поход деда обернулся неприкрытой агрессией, к тому же бездарнейше проведенной и потому кончившейся полным крахом. И так далее, и тому подобное. Он накинулся на скверные фотокопии и книжечки без обложки со всем пылом неофита, быстренько обучившись ненавидеть советскую империю и вездесущий КГБ (правда, так ни разу в жизни и не столкнувшись с этим якобы недреманным оком), – но фанатиком диссиды опять-таки не стал. Трудно быть фанатиком, располагая хатой в центре, «Жигулями» и не самой отвратной внешностью…

Когда он был второкурсником, на первом курсе появилась Лика. Сверкнула молния с безоблачного неба, кто-то на небесах перекинул костяшки в нужном направлении – и признанный сердцеед влюбился настолько, что забросил и кружок диссидентов, и полупристойные оргии в квартире. А поскольку его чары далеко не на всех действовали, подобно удару грома, завоевывать Лику пришлось долго и мучительно, пройдя и через череду жестоких драк с конкурентами, и через знакомые каждому мужику по юности долгие приступы раздирающих душу надвое терзаний. Даже после того, как Родион, вне себя от счастья, сделал ее женщиной (в этой самой комнате, кстати), еще месяца три продолжалась полоса самой туманной неопределенности – со ссорами и примирениями, с «полными и окончательными» разрывами, перемежавшимися яростным слиянием молодых здоровых тел, с обличениями и нежными клятвами. Вся эта банальщина закончилась банальнейшим же образом – воздушное белое платье, черный костюм, каблуки дробят ветхий паркет под оглушительную музыку, обе мамаши, обнявшись, всплакнули, а оба папаши, надравшись в момент, тоже сидят в обнимочку но слез не льют, вопят песни так, что качается тяжеленная люстра… Стандарт, в общем. Шум до полуночи, гости уже плохо представляют, зачем они тут, собственно, собрались, по какому поводу (те из них, кто пока что сохраняет близкое к вертикальному положение), соседи мужественно терпят, ибо причина, что ни говори, уважительная – а молодые, заперевшись в этой самой комнате, с пьяным остроумием разыгрывают сцену совращения, притворяясь, что они ложатся в одну постель впервые в жизни, веселятся так, что и не до секса, право слово…

Ведь было, было! Куда ушло?

…Политехнический он закончил в восемьдесят пятом (Лика, бравшая по причине грядущей Зойки академический отпуск, получила диплом двумя годами позже) – аккурат в тот незабываемый момент, когда обаятельнейший генсек с историческим пятном на лбу, поплевав на пухлые ладони и браво присвистнув, крутанул государственный штурвал так, что тот описал парочку полных оборотов, и корабль, сбившись с хода, то ли впустую замолотил винтами в воздухе, то ли вообще лишился винтов…

Родиона распределили на «Шантармаш» – опять-таки не без чуткого и деликатного вмешательства тех, кто помнил профессора, они приняли во внимание, что у молодого специалиста и все корни здесь, и семья… В работу он втянулся быстро – беда только, что полным ходом раскручивался маховик непонятных никому, даже самим творцам, реформ. Словно спичка на ветру, вспыхнула на миг и погасла госприемка. Было высочайше объявлено, что главное и единственное препятствие к достижению всеобщего благосостояния – седовласый монстр по фамилии Лигачев. И так далее, и тому подобное. Короче говоря, работать всерьез стало и некогда. Не было смысла работать, если с экранов и газетных страниц истерически обещали, что все вот-вот и так станут получать, «как там»… Стоит только повесить Лигачева. И отменить шестую статью Конституции.

Лигачева, правда, не повесили, но статью в конце концов отменили. А заодно, чуть попозже, – Советский Союз, старые цены, старую мораль и, под горячую руку, должно быть, еще и здравый смысл…

Родион во всем этом принимал самое деятельное участие – то есть давился в очередях за «Московскими новостями» и «Собеседником», подписывал воззвания, бегал по митингам и боролся с засевшими партократами в лице тишайшего инженера по технике безопасности Литвиненко, ни за что не соглашавшегося публично сжечь партийный билет и прямо-таки умолявшего дать ему дотянуть полтора года до пенсии, а там он и сам спокойно помрет… Родион был одним из тех, кто встречал с цветами героическую Новодворскую, в два часа ночи заляпал фиолетовыми чернилами памятник Ленину перед обкомом, а однажды он даже удостоился чести лицезреть свою физиономию в одной из демократических программ местного телевидения – правда, всего три секунды. Вступил даже в местное отделение «Демократического союза», возглавляемое старым знакомым, физиком Евгеньевым.

Само собой, массу времени отнимало вдумчивое чтение демократической периодики (почтовый ящик перестал закрываться, почтальонша складывала газеты и журналы на подоконник), а потом – обсуждение таковой с собратьями по движению, как правило, затягивавшееся за полночь. Благо квартира позволяла, из-за толстых стен ни Лику, ни ребенка кухонные дискуссии не беспокоили.

Особых репрессий он так и не удостоился – разве что, еще в девяностом, стоявший в оцеплении милиционер, которому Родион угодил углом плаката по новенькой фуражке, обозвал его мудаком.

Еще до распада «империи зла» стали раздаваться первые звоночки, возвещавшие, что с Ликой происходит что-то непонятное и тревожащее. К кухонным дискуссиям, на которых решались судьбы страны, она не проявляла никакого интереса, отговариваясь то усталостью, то хлопотами вокруг ребенка. А вместо «Детей Арбата» и прочих возвращенных читателю романов, знание которых было обязательно для любого интеллигента, обложилась стопками книг по программированию и вычислительной технике. Однажды меж ними разразился нешуточный скандал – когда пришедший с очередной порцией самиздатовских бюллетеней Евгеньев с ходу поинтересовался у Лики, какого она мнения о последней статье Нуйкина, и получил в ответ произнесенное с искренним недоумением: «А кто такой Нуйкин?» Родион потом долго втолковывал жене, что она позорит его перед людьми, Лика обещала исправиться, но особых подвижек так и не произошло.

А в апреле девяностого – шестнадцатого, дата врезалась Родиону в память, словно высеченная на камне, – она вдруг объявила, что уходит с радиозавода. В частную фирму, куда зовет подруга. В то время Родион встретил эту новость со всем энтузиазмом – речь шла о долгожданном рынке, оставалось только восхищаться, что жена опередила его на пути к светлому капиталистическому будущему…

Года полтора ее новая работа никаких комплексов у Родиона не вызывала. Разрыв в заработке был, если вдуматься, ничтожным – Лика приносила рублей на двадцать больше, чем он, ставший уже старшим инженером. Единственным черным пятном этого периода стала гибель его родителей. АН-2, вывозивший отряд сейсморазведки, в тумане задел сопку и грохнулся в распадок, никто не уцелел… Родион похоронил два закрытых гроба, отгоревал, отплакал пьяными слезами – а через два месяца, в достопамятные августовские дни девяносто первого, почти безвылазно торчал трое суток на шумном митинге у парадного крыльца обкома, пил водку с мрачно-воодушевленными единомышленниками по «Демократическому союзу», сжигал чучело путчиста и тщетно ждал раздачи автоматов – все три дня ходили разговоры, что уже учреждена национальная гвардия, куда записаны все присутствующие, и автоматы вот-вот подвезут. Так и не подвезли, увы. Что до Лики, она, препоручив Зойку ее юной тетушке, своей младшей сестренке, улетела в Москву по каким-то невероятно важным делам, связанным не с организацией отпора путчистам, а с продажей партии электроники. Именно тогда Родион впервые и осознал, что они начинают говорить на разных языках: вернувшись, она ни словечком не затронула блистательную победу демократии, болтая лишь о компьютерах с незнакомыми названиями, биржевых котировках, завоевании рынка и дистрибьюторстве, за которое их фирма отчего-то ожесточенно сражалась с полудюжиной других…

Первого января девяносто второго года для Родиона начался период сущего безумия, лишь усугублявшегося с каждым месяцем. Цены немилосердно рванули вперед, обгоняя зарплату, как стоячую. Одна за другой, словно куски старой штукатурки со стены, от бывшего СССР отваливались бывшие союзные республики, и там отчего-то отнюдь не спешили поминать заслуги российских демократов, покупателей продукции «Шантармаша» становилось все меньше. Замороженные вклады, фейерверк бирж и частных фирм, выплеснувшиеся на улицы, словно бешеная лава, иномарки…

Самым мучительным было то, что они, демократы со стажем, вдруг в одночасье оказались никому не нужны. Упоминание о былых заслугах вызывало лишь циничные усмешки. Высочайше было дозволено обогащаться – всем и каждому. Вот только как-то так получалось, что деньги из бюджета демократам давать перестали, а без них ничего и не выходило. Одна за другой закрывались газеты. Евгеньев, объявив себя жертвой черносотенных покушений, выбил у госдепартамента США «зеленую карту» и уехал навсегда, пообещав прислать вызовы всем бывшим сподвижникам, да так за четыре года не прислал ни одного, даже письма перестали приходить.

Завод останавливали все чаще, а в последние дни – тут Лика не открыла никаких Америк – поговаривали, что закроют вовсе…

Что до Лики, она резвилась в новой реальности, словно грациозная рыбка в прозрачной воде. Фирма окрепла, встала на ноги и именовалась уже концерном. Лика поднималась все выше по тамошней, так и оставшейся непонятной Родиону до конца, служебной лестнице. Если совсем откровенно, последние три года семья существовала на ее деньги. Родион получал слезки – когда удавалось получить.

Он просто-напросто не мог понять, куда ему в этой новой реальности приткнуться. В первые годы, плюнув на самолюбие, недвусмысленно намекал Лике, что могла бы и пристроить его в концерне. Лика предельно мягко и деликатно объясняла, что «пристроить» его невозможно – другая жизнь, другие порядки, т а м не «пристраивают»… Он перестал намекать очень быстро. Пытаясь хоть как-то прорваться в отвратительный, но правящий отныне бал новый мир, съездил в Польшу с младшей сестренкой Лики в качестве охранника и носильщика при группе «челноков».

И зарекся ездить. Виной всему были чертовы поляки, относившиеся к «челнокам», как к пустому месту – это в лучшем случае. В худшем… Не стоит и вспоминать. Умом он понимал, что иного отношения ждать и не следовало – разве респектабельный человек станет на равных разговаривать с торгующим соломенными шляпками или пакистанскими свитерами на знаменитом шантарском рынке «Поле чудес» киргизом или казахом? Плевать респектабельному, что торговец – интеллигент с вузовским дипломом, вполне возможно, демократ со стажем… Ныне они обитают в разных плоскостях, разговора на равных не стоит и ждать. Так и с ним обстояло в Польше, умом-то он понимал, что приезжающих туда бизнесменов, писателей или журналистов встречают совершенно иначе – но сердцем никак не мог смириться с ролью третьесортного гастарбайтера…

В тщетных поисках ответов на фундаментальные вопросы бытия он пришел на творческий вечер своего кумира и совести нации – писателя Мустафьева, Героя Социалистического Труда и кавалера ордена Ленина, а ныне шантарского антикоммуниста номер один. И в конце встречи ухитрился, прорвавшись сквозь плотно обступавших классика сытеньких шестерок, сбивчиво выложить свои беды, попросить совета, как жить дальше. Герой Соцтруда и видный антикоммунист, уставясь на него белесыми рыбьими глазами, долго жевал губами, потом, явственно дыша застарелым перегаром, забормотал что-то насчет того, что уничтожение коммунизма было прекраснейшим событием в истории человечества, а Родиону следует, не откладывая в долгий ящик, немедленно открыть свое дело – скажем, банк или брокерскую контору. В крайнем случае, туристическое бюро – он, Мустафьев, слышал от кого-то, что это прекрасный бизнес. Будучи в полной растрепанности чувств, Родион хотел было вопросить, откуда же взять денег на открытие банка, но тут к классику прорвался поддавший мужичок с мозолистыми ладонями и стал с ходу орать, что Мустафьев, выдающий себя за неслыханного знатока рыбной ловли, знает таковую понаслышке и допускает в своих опусах грубейшие ошибки… Поднялся хай вселенский, шестерки принялись оттеснять мужика, кричавшего, что он сам старый браконьер и потому знает лучше, о Родионе забыли окончательно…

Больше обращаться было не к кому. Не знал он в окружающей шизофренической реальности других авторитетов. Бывшие соратники по демократическим движениям раскололись на три группы: одни уехали, куда только можно было уехать, другие как-то ухитрились пристроиться в частном бизнесе и порой по старой памяти поддерживали прежние разговоры, но особо их не затягивали. Третьи, сущие выродки, переметнулись к коммунистам, принародно раскаявшись в былых безумствах (иногда Родиона так и подмывало последовать их примеру, да коммунисты, вот беда, места в рядах не предлагали).

И он остался при Лике. В унизительной роли старорежимного принца-консорта[1], прекрасно помня (вот он, белый двухтомничек на полке), как выразился о таковых О' Генри: «Это псевдоним для неважной карты. Ты по достоинству где-то между козырным валетом и тройкой. На коронации наше место где-то между первым конюхом малых королевских конюшен и девятым великим хранителем королевской опочивальни».

Самое скверное и печальное – то, что Лика никогда ни словом его не попрекала. Смеялась иногда: «Глупости, одного-то мужика как-нибудь прокормлю». И Родион прекрасно знал, что в подобных репликах не таилось ни пренебрежения, ни насмешки…

Плохо только, что положение ущербного нищего муженька удачливой жены-бизнесменши самим своим существованием создает массу унизительных ситуаций. Лика не ставила себя главой семьи – но являлась главой на деле. Решающий голос всегда принадлежал ей – не потому, что настаивала, а потому, что содержала дом. Приходилось то и дело наступать на глотку собственной песне – из страха однажды услышать брошенную в лицо суровую правду. Родион сам не заметил, как начал ее бояться – при том, что она ничуть не старалась, чтобы ее боялись. Сто раз ловил себя на том, что в его голосе явственно звучат льстивые нотки – как у нынешнего предупредительного официанта, бабочкой порхающего вокруг клиента с пухлым бумажником.

В нем давно уже потаенной раковой опухолью набухали страх и стыд. Страх рассердить жену, страх, что однажды она уйдет к новому, страх повысить голос из-за ее вечных поздних возвращений, командировок, самых неожиданных отлучек. Он подозревал всерьез, что у Лики есть любовник, естественно, ее круга – как-никак был весьма опытным мужиком и порой надолго задумывался, когда в привычных любовных играх вдруг появлялось нечто новое и незнакомое, чему он ее не учил, чего они никогда прежде не делали. Прекрасно помнил из Максима Горького: «Ночь про бабу правду скажет, ночью всегда почуешь, была в чужих руках аль нет». Классик знал толк в бабах. Родион – тоже. Он мог бы поклясться, что Лика бывает с чужим – но тот же страх мешал ему хотя бы намекнуть, что догадывается.

Страх, стыд… Стыдно было есть досыта, стыдно было принимать от нее тряпки. Уши долго горели, когда однажды она, перепившая и разнеженная долгой и приятной обоим постельной возней, вдруг хихикнула на ухо, по-хозяйски стискивая его мужское достоинство: «Содержаночка ты моя…» Вряд ли помнила утром, конечно, они тогда пили часов до четырех утра, пока не вырубились оба, но не зря говорено: что у трезвого на уме…

А главное – Зойка росла, прекрасно осознавая реалии: есть добытчица-мама и рохля-папа… Родион ее потерял, никаких сомнений: любовь, возможно, и осталась, а вот уважения к родителю давно нет ни на грош, тут и гадать нечего.

Первое время Лика добросовестно пыталась связать его с собой. Брала на вечеринки в концерн, новомодно именовавшиеся презентациями и фуршетами, приводила домой сослуживцев, или как они там нынче именуются.

Ничего хорошего из этого не выходило. К Родиону относились предельнейше корректно, даже дружелюбно, пожалуй, но он был – чужой. Кошка не умеет говорить по-собачьи. Порой он не понимал из их непринужденной болтовни и половины слов, да и речь шла сплошь и рядом о людях, которых он не знал, о ситуациях и событиях, о которых он и не слыхивал. А когда он порой пытался вспомнить о былых славных годах борьбы за свободу и демократию, о митингах и отпоре ГКЧП, в глазах собеседников что-то неуловимо менялось, на него, он чуял, смотрели, как на блаженненького или младенчика. Они были совсем не такими, как Родион их когда-то представлял, – создавалось полное впечатление, что пережитое интеллигенцией прошло мимо них незамеченным, и громокипящие съезды с прямой трансляцией, и дуэли демократических публицистов с консерваторами, и модные романы, и модные имена. Один такой, с бриллиантовым перстнем и скользившим по Ликиным ножкам масленым взглядом, как оказалось, вообще узнал о появлении ГКЧП и бесславном крахе такового лишь двадцать пятого августа – был, понимаете ли, всецело поглощен деловыми переговорами на загородной даче… Лика вовремя заметила и увела Родиона в другой угол зала.

Из общения с ее кругом ничего путного не получилось. А их знакомые из старых сами понемногу перестали появляться. И вовсе не потому, что Лика их отваживала, наоборот… Очень уж разные плоскости обитания. Лика искренне не понимала их забот, а они тихо сатанели, стоило ей завести разговор о своих…

…Он выплеснул в рот содержимое бокала – несчастный и жалкий принц-консорт, муж очаровательной женщины, которую любил до сих пор и люто ненавидел последние несколько лет. Комната чуть заметно колыхалась, словно громадная доска качелей.

Был один-единственный шанс – Екатеринбург. Однокашник, ставший крутым бизнесменом и обещавший сделать из него человека – а он не бросался словами ни прежде, ни теперь. Но Лика переезжать категорически отказалась – даже не сердито, а предельно удивленно. Смотрела с детским изумлением: «Боже мой, Раскатников, как ты не понимаешь очевидных вещей?! Кем я там буду? Домохозяйкой? Ты уж извини, но это и не абсурд вовсе – законченная шизофрения. Тебе что, здесь плохо?» На том и кончилось.

– Стерва… – прошипел он, пошатнувшись в кресле.

Перед глазами почему-то стояло костистое, жесткое лицо сегодняшнего попутчика, ограбившего киоск так непринужденно, словно покупал коробок спичек.

Пришедшая в голову идея была настолько идиотской, что сначала он пьяно расхохотался. Но, выпив пол бокал а и откусив наконец от вязкого батончика, тихо сказал, глядя во мрак:

– А почему бы и нет? Почему бы и нет, господа мушкетеры?

Не зажигая верхнего света, выдвинул ящик тумбочки, зашарил там, грохоча накопившимися безделушками. Пальцы наткнулись на гладкий металл, и Родион вытащил браунинг – тот самый, исторический, из которого бабушка добросовестно пыталась убить загадочного прадеда, о котором Родион ничегошеньки не знал, кроме имени: если бабушка была Степановна, значит, прадед, соответственно, Степан. Впрочем, могла переменить и фамилию, и отчество, с нее сталось бы…

Крохотный пистолетик напоминал пустой панцирь высохшего жука, и спусковой крючок, и затвор хлябали – сколько Родион себя помнил, браунинг таким и был, давно исчезли и боек, и прочие детали спускового механизма. По левой боковинке затвора тянулась полустершаяся надпись: FABRIQUE NATIONALE D'ARMES GUERRE PERSTAL BELGIQUE. И ниже: BROWNING'S PATENT-DEPOSE.

Сжав его в руке так, чтобы не хлябал затвор, выпятив челюсть, Родион тихо произнес, уставясь в пустоту:

– Деньги, с-сука! И живо!

Дуло крохотной бельгийской игрушки едва виднелось из его кулака. Нет, неожиданно трезво подумал он, таким и не напугаешь ничуточки, в магазине видел китайские зажигалки-пистолетики, так они и то побольше…

И потом, у только что освободившегося зэка не было никакого пистолета, Родион бы заметил. Значит, можно и без оружия? Надо полагать. Но для этого, творчески пораскинем мозгами, нужно обладать некими козырями – скажем, выражение лица, нечто непреклонное в ухмылке, отчего дичь моментально проникается убеждением, что рыпаться бесполезно, и, чтобы отпустили душу на покаяние, следует немедленно расстаться со всем, что от тебя требуют. Именно так, при всей нелюбви к детективам кое-что все же читал, по телевизору видел, да и наслушался всякого на заводе… Шукшинский Егор Прокудин, ага – когда он стоял, сунув руки в карман, где ничего не было, и от его улыбочки попятились деревенские обломы, так и не рискнули кинуться… Где можно купить пистолет? В Шантарске можно купить все, были бы денежки, вот только кинуть могут запросто, в милицию жаловаться не побежишь… Маришка? А это мысль, господа мушкетеры, это мысль…

Прежде чем провалиться в хмельное забытье, так и оставшись в кресле с бельгийской безделушкой на коленях, он еще успел подумать: ведь не всегда же был слизнем, мужик, нужно бы и побарахтаться…

Глава четвертая

Русофоб и славянофил

– И все же про коммунистов забывать не надо, – сказал Родион, прибавляя скорости – пост ГАИ, мимо которого машины проползали, как сонные мухи по мокрому стеклу, остался позади. – Семьдесят лет страну насиловали…

– Есть такая западная пословица: если не удается избежать насилия, расслабьтесь, мадам, и постарайтесь получить удовольствие…

– Это в каком смысле?

– Вы не исключаете, что многим нравилось получать удовольствие? Оправдываясь тем, что все равно-де к горлу приставили бритву, а потому и сопротивляться было бесполезно?

Родион в который раз украдкой косился на пассажира. И никак не мог определить, с кем на сей раз свела судьба. В выговоре что-то определенно нерусское (речь, правда, выдает человека интеллигентного), но на прибалта не похож, а на кавказца тем более – нос ястребиный, классический горский шнорхель, однако волосы светлые в рыжину и глаза скорее серые.

– А вы, я так понимаю, последние семьдесят лет провели в партизанском отряде? Поезда под откос пускали?

– Увы, не могу похвастаться, – сказал пассажир. – Поезда в наших местах не водятся. – Он жестко усмехнулся. – А вот бронетранспортер однажды поджигать приходилось… Справился.

– Чей это?

– Грузинский. Про Цхинвал слышали или уже забыли? Есть такая страна – Южная Осетия, которая к вам в Россию просится вот уже несколько лет, а вы почему-то не пускаете, словно пьяного в метро…

– А на вид и не похожи…

– На кого? А… Осетины, дорогой товарищ, когда-то как раз и были светловолосыми и голубоглазыми. Пока через наши места не стали прокатываться разные черномазые орды… – Он беззлобно усмехнулся. – А вы вот не боитесь, что лет через двадцать станете черноволосыми и узкоглазыми?

– Авось пронесет…

– Авось да небось? Русская сладкая парочка?

– Вы знаете, как-то до сих пор проносило… – сказал Родион серьезно.

– Великолепный аргумент. И дальше, как положено, следует упомянуть про то, что Святая Русь автоматически преодолеет все невзгоды? Не боитесь, что при такой постановке вопроса как раз и окажетесь в дерьме уже по самую маковку? Нет в истории такого понятия – «автоматически». Хотя вы, русские, конечно, надеетесь, что для вас Бог сделает исключение…

– Что, не любите нас, а?

– «Вы не любите пролетариата, профессор Преображенский!» Не люблю, уж не посетуйте… Просрать великую державу – это надо уметь.

– Коммунисты…

– Бросьте вы про коммунистов! – вырвалось у пассажира с таким ожесточением, что Родиона неприятно передернуло. – Нашли себе палочку-выручалочку… Хорошо, коммунисты. Хорошо, семьдесят лет угнетения – хотя я не назвал бы это время непрерывной цепью угнетения. Бывали просветы… – Он помолчал, вытянул сигарету из мятой пачки. – Понимаете, дело тут не в пресловутой русофобии, и если копнуть поглубже, окажется, пожалуй, что эту нелюбовь нужно как-то по-другому назвать… Давайте отрешимся от прошлого и зациклимся на настоящем. Посмотрите. – Он показал на обочину, где чадил длинный ржавый мангал, и возле него лениво колдовали два пузатых субъекта в кожанках. – Почему там делает деньги черномазая морда, а не какой-нибудь ваш земляк? Что, есть государственный или мафиозный запрет? Неужели? Ох, сколько я уже наслушался стонов про заполонивших ваши города кавказцев, жидов и «урюков»… Вам что, запрещено заполонить какую-нибудь прилегающую территорию? Снова коммунисты мешают?

– Отбили у нашего народа охоту работать, – уверенно сказал Родион. – Вот и отстаем…

– Притормозите-ка, – вдруг распорядился пассажир. – Вот здесь.

Родион аккуратно притер машину к обочине и огляделся, но не усмотрел ничего интересного. Они уже въехали в город, слева тянулся бесконечный бетонный забор троллейбусного парка, справа параллельно ему стояли пятиэтажные «хрущевки» из грязно-рыжего кирпича. Пейзаж как пейзаж, ни удивительного, ни особо примечательного.

– Ну, и что? – спросил он недоуменно.

– Вон туда посмотрите.

– Ей-богу, ничего не усматриваю…

– То-то и оно. Я имею в виду вон ту свалку.

Родион присмотрелся. Собственно говоря, никакой свалки и не было – так, обширное пространство меж домами и проезжей частью, густо усыпанное зелеными осколками битых бутылок, яркими разноцветными пакетами из-под чипсов, мороженого, вообще непонятно чего и прочим знакомым мусором.

– И дети копаются, – сказал пассажир с брезгливой усталостью. – И собаки лапы режут, а самое главное, всем наплевать… Это что, коммунисты вам велели срать под окнами? Или мафия? Самое страшное – вы ведь привыкли и не замечаете… Поедемте уж.

Родион тронул машину, ощущая некую неловкость. Пожал плечами:

– Понакидали тут… Базарчик поблизости, вот косоглазые и гадят.

– Опять они, косоглазые… Они гадят, а вы смотрите. И коммунистов давно уже нет… Гадят на голову только тому, кто согласен, чтобы ему гадили. И тащат в рестораны ваших девочек, выбирая, как легко заключить, тех, кто согласен за ужин и колготки подставлять все имеющиеся дырки. Нет?

– Интересно, какой рецепт предлагаете? – усмехнулся Родион. – Напялить черные рубашки и дубинками махать?

– Ну к чему такая демагогия? Как выражались Ильф и Петров, нужно не бороться за чистоту, а подметать. Поставить себя так, чтобы никакому чужаку и в голову не пришло швырять вам мусор под окна. Ну и самим в первую голову избавиться от привычки вышвыривать консервные банки и презервативы за окно. Я ведь при той самой битой и руганой Советской власти изъездил весь Союз – и нигде, знаете ли, не видел такой непринужденности в обращении с мусором, кроме России… И ненавидят, и любят всегда за что-то, согласитесь? И как вы ни повторяйте с рассвета до заката старые песни про Сергия Радонежского и Суворова, прошлым не проживешь.

Родион поджал губы, ощущая некое неудобство. Следовало бы что-то возразить, но аргументы на ум не шли – если только они были…

– Русофобия на пустом месте не возникает, – сказал пассажир мягче. – Если хотите, нам за вас скорее обидно – когда смотрим, как старший брат превращается неведомо во что. Ни в мышонка, ни в лягушку, ни в неведому зверушку… Уж если ваши предки взвалили на себя обязанность быть становым хребтом империи, потомки обязаны соответствовать.

– Попытаюсь, – хмыкнул Родион.

Осетин покосился на него, ничего не сказал, но в глазах промелькнуло нечто неприятно царапнувшее. Словно включилось некое второе зрение – Родион все чаще замечал на тротуарах то пошатывавшихся пьяненьких мужичков, то кучи мусора возле киосков.

– Вообще-то, у нас во дворе такого дерьма нет, – сказал он зачем-то. И сам понял, как по-детски прозвучало.

И ответный удар последовал мгновенно:

– А за остальные можно и не отвечать?

– Слушайте, а у вас-то есть рецепт? – спросил он, внезапно озлившись. – Или со стороны указывать легко?

– Срезали… – улыбнулся пассажир чуть беспомощно. – Нет у меня рецептов. У нас, как ни странно, гораздо проще – отбиться бы, когда опять полезут. А вообще… Нужен ли рецепт, а? Разве есть рецепт для таких случаев? Не президентский же указ издавать: «Сим повелеваю с завтрашнего дня отучиться выбрасывать мусор на улицы, в кратчайший срок обрести национальную гордость и стать расторопными, работящими, достойными славы великих предков…» Ведь не сработает, согласитесь.

– Не сработает, – угрюмо подтвердил Родион.

– Уж извините, если наговорил… Стоп!

Они двигались в крайнем правом ряду, движение на Кутеванова было, как всегда в эту пору, слабеньким, и Родион без всякого труда притерся к тротуару, не вызвав протестующей лавины гудков. Недоумевающе завертел головой. Пассажир уже выскочил, оставив дверцу незакрытой.

Ага, вот оно что… Автобусная остановка – обшарпанный бетонный павильончик, сохранившийся со старых времен. Трое приземистых типов в коже, то ли небритых неделю, то ли чернощеких от природы, обступили девушку в синем пальто, со скрипичным футляром в руке. Нельзя сказать, чтобы картина была для Шантарска необычная – черные не то чтобы наглели и хватали руками, но блокировали прочно, сцепив руки, с ухмылочками и пересмешкой бросали реплики, легко читавшиеся по губам. Толпившийся на остановке народ, человек десять, старательно отводил глаза – кто заинтересовался небом, кто высматривал автобус. Тут же стояла белая «японка» с распахнутыми дверцами.

Родионов пассажир что-то коротко спросил у оказавшегося к нему ближе всех. Тот лениво, не поворачивая головы, откликнулся парой слов. Метаморфоза была молниеносной – лицо осетина исказилось в хищном оскале, он даже повеселел, будто оправдались его неведомые ожидания. И, гордо выпрямившись, громко произнес несколько непонятных слов. Родион, приоткрывший дверцу, услышал лишь конец фразы, прозвучавшей для него, как загадочное заклинание:

– …могытхан ни траки!

Вот тут все трое кинулись на него, слаженно и яростно, будто сработал таинственный детонатор. Девушка отлетела в сторону, чуть не упала, но удержалась на ногах. Раздался отчаянный женский визг.

Пассажир буквально снес первого, так, что Родион и заметить не успел удара. Нелепо взмахнув руками, нападающий покатился кубарем по мятым сигаретным пачкам и обрывкам газет. Секундой позже к нему присоединился и второй. Остановка забыла о созерцании небес – все с тупо-завороженными лицами таращились на драку.

Родион выпрыгнул из машины, хоть и без особой охоты. Успел заметить, что сшибленный первым, раскорячась, встал на корточки и потянул из кармана что-то длинное, блеснувшее металлом.

Что-что, а драться он умел, по крайней мере, по этому поводу не испытывал никаких комплексов и не ощущал себя слабаком… Третий чернокожаный, похоже, с грехом пополам владел каким-то из видов рукопашной – с ним пассажиру Родиона пришлось потруднее, оба крутились волчком вокруг невидимой оси, делая разведочные выпады.

Точно, пика… Носком кроссовки Родион метко угодил по запястью уже вставшего на ноги противника, увернулся от захвата, левой коротко влепил под вздох и добавил правой в подбородок. Тот хрястнулся на задницу так смачно, что неминуемо должен был отшибить внутренности. Из игры он безусловно выбыл, и принимать его в расчет больше не следовало. Подхваченный веселой яростью – будто в студенческие годы, когда «политехи» согласно бравшей исток в неведомом прошлом традиции ходили кучками колошматить свято соблюдавших ту же традицию курсантов из Шантарского танкового, – налетел на второго. Тот, заверещав, шарахнулся, всем видом показывая, что не особенно и стремится к лаврам воина. Родион удачно попал ему пинком под зад, обернулся, услышав невыносимый дребезг стекла.

Третий уже валялся у скамейки с наполовину выломанными деревянными планками сиденья. Вооружившись неведомо где раздобытым арматурным прутом, осетин крушил стекла белой «хонды». Толпа взирала на него с боязливым восхищением, где-то поблизости истошно орал мальчишка:

– Витек, беги посмотреть! «Грачи» район делят!

Именно этот вопль и отрезвил Родиона, сгоряча было решившего поднять за шкирку поверженного противника и настучать по почкам. За его машиной уже недовольно трубил клаксоном шофер автобуса, в котором успели скрыться и девушка со скрипкой, и добрая половина болельщиков. Милиции, слава богу, поблизости пока что не наблюдалось.

Он схватил за шиворот воинственного пассажира, потащил к машине, на ходу отобрав арматурину и запустив ее подальше. «Хонда» являла собою зрелище жалкое и унылое. Родион рванул с места на второй скорости, мимо, отчаянно мяукнув переливчатым сигналом, впритирку прошла бежевая «Волга». Он опомнился, держась осевой, подъехал к перекрестку и, дождавшись зеленого света, свернул влево – в гостиницу, куда требовалось пассажиру, было бы гораздо ближе проехать прямой дорогой, но на всякий случай следовало укрыться на тихих окраинных улочках.

Остановив машину у ржавого остова самосвала ЗИЛ-130, судя по виду, покоившегося на пустой улочке, застроенной частными домами, с времен очаковских и покорения Крыма, помотал головой, закурил сам и протянул сигарету пассажиру, все еще сверкавшему глазами и бормотавшему сквозь зубы что-то непонятное. Нервно хохотнул, с понимающим видом спросил:

– Что, грузины?

Пассажир кивнул, осторожно трогая тыльной стороной ладони кровоточащую царапину на скуле.

– А будь это осетины? – с откровенной подначкой спросил Родион.

– Все равно получили бы по физиономии. Чтобы не позорили нацию вдали от дома.

– Странный ты русофоб, – хмыкнул Родион.

– Какие русские, такая и русофобия, – огрызнулся пассажир. Вытер кровь платком. – Мы почему не едем?

– Следы заметаем, – сказал Родион. – Согласно закону гор.

– В горах следы не заметают, – машинально огрызнулся осетин.

…Свернув на Короленко и прибавив газу – дорога резко поднималась вверх, движение было одностороннее, – он не сразу заметил, что улица блокирована. Поворачивать все равно было некуда, дворы глухие – и Родион, сбросив газ, продолжал двигаться к плотно перегородившему улицу невеликому скопищу машин. Над крышами некоторых крутились синие мигалки – две милицейские, высокая желтая «Газель» реанимации…

Наперерез кинулся милиционер в белых ремнях и с коротким автоматом на плече, отчаянно замахал жезлом, словно опасался, что Родион собирается повторить подвиг капитана Гастелло и на полной скорости врежется в бок ближайшей машины.

Он затормозил. Милиционер пробежал мимо машины, торопясь тормознуть следующую. Родион с пассажиром во все глаза уставились направо.

Обменный пункт располагался на первом этаже закопченной пятиэтажки. Он и был эпицентром суеты. Стекла в одном из зарешеченных окон торчали острыми обломками, неподалеку от входа лежал длинный предмет, накрытый куском черного пластика. Родион, присмотревшись, разглядел высокий черный ботинок и штанину пятнистых камуфляжных брюк. Рядом – несколько больших темно-багровых пятен, уже успевшая подсохнуть кровь. Сквозь разбитое окно видно было, что внутри полно народу, главным образом людей в форме. Там ослепительно полыхнул блиц.

Из распахнутой двери показалась девушка в джинсах и серой куртке, с красивыми рыжими волосами. Остановилась, что-то сказала сопровождавшим ее милиционерам. Они кивнули с таким видом, словно старшей здесь была именно она. Торопливо направились к бело-синим «Жигулям» с длинной красно-синей мигалкой поперек крыши, залезли внутрь, и машина, осторожно объехав «скорую помощь», рванула к центру.

Задняя дверца распахнулась, на сиденье, не спрашивая разрешения, плюхнулись двое – крепыш в штатском и капитан с белой портупеей поверх бушлата. Капитан распорядился:

– Давай, парень, к областному УВД. Дорогу знаешь?

– Конечно, – сказал Родион.

Без малейшего протеста включил зажигание – подвернулась единственная возможность выбраться из затора, и глупо было бы протестовать. Любопытно глянул в зеркальце заднего вида – парень в штатском бережно держал на весу полиэтиленовый пакет с пистолетом Макарова. Капитан, склонив голову к плечу, бубнил в пристегнутую к ремню рацию:

– Я «Ишим-два», я «Ишим-два», повторяю ориентировку: белая иномарка, предположительно БМВ до девяностого года, две дверцы. Трое пассажиров, трое, совершили налет на обменный пункт, все вооружены. Начинайте в придачу к «Неводу» перехват по спирали, соблюдайте осторожность…

Рация что-то неразборчиво захрипела в ответ.

– Много взяли? – поинтересовался Родион, когда рация умолкла и пару минут стояла тишина.

– Нам с тобой все равно таких денег в руках не держать, – устало огрызнулся капитан. – Давай по крайнему левому, в темпе… Слав, а Рыжая что, не в отпуске?

– Не-а.

– А говорил кто-то, в отпуске… – Он настороженно склонил голову, чтобы не прослушать ничего, если рация вдруг заработает. – Ведмедь своих поднимает…

– Хоть сто Ведмедей, – отрешенно сказал крепыш в штатском. – Хрена ты их сейчас возьмешь. Если бросят тачку. Описания никто не дал, безнадега…

– А белобрысая?

– Белобрысая… «Высокий, рожа наглая…» Это, Коляныч, не описание, а лирическая зарисовка.

– Рыжая из-под земли выкопает.

– Мне, конечно, приятно, что ты нас чародеями считаешь, но у Дрына не тебе отдуваться. Хорошо, если есть пальчики. – Парень качнул пакетом с «Макаровым». – Только если они свежие, не светившиеся, ни черта это не поможет.

– Залетные, думаешь?

– Ничего я пока не думаю… Ты лучше в окно высунься да покрути палкой, чтобы видели… – Он наклонился вперед и тронул Родиона за плечо: – Вруби фары на дальний, гони через светофор. Уж извини, что запрягли…

– Да что там, – сказал Родион. – Найдете?

– Будем искать, – сказал тот, но прозвучало это не особенно решительно.

«Значит, вот так и делаются дела?» – спросил себя Родион. – А голосок-то у него отнюдь не исполнен оптимизма, совсем даже наоборот… Интересно, сколько можно взять в таком вот заведении? Вряд ли у них переписаны номера купюр, тут не банк, каждый день то продают, то покупают, коловращение денег такое, что замучаешься записывать номера…

Испугался на миг, что двое на заднем сиденье смогут отгадать его мысли, – и тут же опомнился, посмеялся над собой.

Глава пятая

Случайная подруга дона Сезара

Отъехав от гостиницы, он сразу обратил внимание, что милиции на улицах резко прибавилось: ну да, охота продолжается, а значит, тех, в стареньком белом БМВ, так и не поймали, надо думать.

Нет, ему такое безусловно не подходило – в одиночку не провернешь, нечего и думать, да и не обойтись без крови. Он как-то проходил мимо обменного пункта на Ленина и видел, что охранник там щеголял с коротеньким АКСУ. И автомат, уж конечно, заряжен. Значит, ковбойские штучки отпадают. Что же тогда?

Он нажал на тормоз, остановился метрах в двадцати от шеренги однотипных ларьков, оглянулся. Было еще достаточно светло, и он разглядел, что не ошибся. Происходящее имело нехорошую странность.

Девушку с длинными пепельно-русыми волосами тащил за руку к вишневой «девятке» коротко стриженый молодец из ненавистных Кожаных, а еще двое, сидевшие в машине, высунувшись, подбадривали компатриота свистом и криками. Девчонка, в джинсах и распахнутой алой куртке, отчаянно отбивалась, так, что с первого взгляда было видно – ни игрой, ни кокетством тут не пахнет. Свободной рукой колотила парня по спине, но с тем же успехом могла стучать по рельсу. Силы были заведомо неравны, и от распахнутой задней дверцы ее отделяло уже метров десять.

По совести признаться, в другое время он побыстрее проехал бы мимо. Одному богу известно, что там могло оказаться у них в карманах. Однако темпераментный осетин, с которым Родион только что вполне дружелюбно расстался у гостиницы, чтобы никогда больше наверняка не встретиться, заронил в душу, чтоб его черти взяли, то ли отвагу, то ли горячее стремление кому-то что-то доказать. Родион и сам не понял толком, что за импульс заставил его, не заглушив мотора, выскочить из машины с монтиркой наперевес.

Вокруг было тихо и пустынно – только две машины и шеренга забранных стальными решетками ларьков. «Шлепнут и фамилии не спросят», – пронеслось в голове у Родиона, в коленках почувствовалась неприятная вялость, но отступать было поздно. В три прыжка преодолев разделявшее их расстояние, он вторгся в происходящее, как чертик из коробочки, остановился совсем рядом, перекинул монтирку в левую руку, а правую с самым многозначительным видом сунул за отворот кожанки, рявкнул:

– Стоять!

Действующие лица так и замерли. Те, что в машине, видел он краешком глаза, перестали махать руками и смотрели скорее озадаченно. Это приободрило Родиона, и он, сторожа каждое движение парня, не вынимая руки из-под куртки, приказал:

– Ну-ка, отпустил живенько!

Кожаный с оторопелым видом разжал пальцы. Девчонка, освободившись, осталась стоять, словно соляной столб. Сердито оправила задравшийся чуть ли не до локтя рукав красной курточки. Немая сцена продолжалась, и Родион чем дальше, тем больше убеждался, что смелость и в самом деле города берет, – шло время, но никто не вытаскивал оружия, на лицах осталось прежнее удивление.

– Иди в машину! – мягко сказал он девчонке. – Довезу, куда надо.

– Эй, ты откуда упал? – скорее озадаченно, чем агрессивно пробурчал похититель.

– Избавитель пришел, как в кино, – громко сказал тот, что сидел за рулем. – Э, мужик, а ну-ка врежь ему промеж глаз, чтобы не хватал невинных девочек…

Он и сидевший рядом заржали. Что-то тут не складывалось…

– Иди в машину, не бойся, – сказал Родион громче. – Живо.

Девчонка, подбоченясь, шагнула к нему. Распущенные волосы падали ей на лицо и Родион не смог его толком рассмотреть – но запашок спиртного почувствовал сразу.

– А ты кто такой, чтобы я к тебе в машину садилась? – предельно агрессивно напустилась она на Родиона. – Ты, вообще, что себе тут воображаешь?

– Говорят тебе, избавитель нашелся! – жизнерадостно заорал сидевший за рулем. – Счас спасать будет. Мужик, врежь ему, врежь железякой, чтоб не наглел!

Теперь заржали все трое. Девчонка смерила Родиона взглядом, хмельно рассмеялась, повернулась и направилась к «девятке». Энергично распахнув дверцу, плюхнулась на сиденье и сказала:

– Ладно, Вить, поехали, ну его, крестьянина…

– Ну вот, а ломалась, мужика перепугала… Куплю я тебе ликеру, я ж не виноват, что его тут нету…

Тот, что тащил девчонку в машину, преспокойно уселся с ней рядом, по-хозяйски обхватил за плечи, и машина тронулась, мелькнули ухмыляющиеся физиономии. Девчонка вдобавок показала Родиону язык. Еще несколько секунд – и их уже не было, машина исчезла за поворотом. Тогда только до него дошло, каким клоуном он предстал. Воровато оглянулся, ожидая взрыва издевательского хохота, но некому было смеяться, кроме продавцов в ларьках, а их за решетками и частоколом бутылок было и не разглядеть.

Родион тихонечко вернулся к машине, как оплеванный. Сел за руль и не сразу нашарил ногой педаль сцепления – щеки форменным образом пылали. Избавитель, мать твою, святой Георгий на лихом коне. Как там, говорил осетин, у них зовется святой Георгий? Ага, Уастырджи. Вот уж точно – отменный из тебя Уастырджи…

Вырулил в крайний левый ряд. Промышляя частным извозом, пусть и эпизодически, набираешься кое-какого опыта. На пассажиров в этом районе особо рассчитывать не приходилось – в цирке сегодня ничего, улица пуста. А видневшийся впереди китайский ресторан «Хуанхэ» – замысловатые плетения разноцветных электрических лампочек на крыше, светящиеся красно-золотые иероглифы – клиентуру частным извозчикам практически не поставлял: народ туда ездил, как правило, богатенький, прибывал на своих машинах, на них же и разъезжался. Ловить нечего, можно проскочить длиннющий участок на скорости, а там и домой, что ли, нет сегодня настроения…

В сгущавшихся сумерках длинный белый плащ он заметил издали. Женщина, выскочившая на проезжую часть, отчаянно махала рукой. «Нет уж, – подумал он неприязненно и не подумав притормозить. – Еще раз нарваться на идиллическую сцену семейной ссоры? Вторично предстать шутом? Увольте…»

Правда, подъехав ближе, он начал думать, что ошибся. Площадка вокруг ресторана была ярко освещена. У затейливого навеса над парадным входом – рядок иномарок. На автобусной остановке, на стоявшей под открытым небом лавочке без спинки скорчился здоровенный мужик в черном плаще, кроме него и женщины, никого поблизости нет. Пожалуй, все-таки клиенты, у таких и зеленые водятся, так что извольте напялить на рожу профессиональную улыбочку… Но если не по дороге – пусть катятся вместе с зелеными…

Остановился на скорости, под визг тормозов, по инерции машина проскочила мимо лавочки метров на пятнадцать. Женщина в белом плаще тут же кинулась к нему, словно боялась, что он передумает и нажмет на газ. Отчаянно стучали высокие каблуки, развевались полы длинного, чуть ли не до земли, плаща. Родион сидел, не без удовольствия глядя на нее в зеркальце заднего вида, – пусть побегает хоть раз в жизни, если есть такая необходимость…

Она перешла на быстрый шаг, видимо, убедившись, что машина отъезжать не собирается. Под плащом, теперь он видел, на ней было коротенькое платье, то ли черное, то ли темно-вишневое, по плечам рассыпалась волна темных волос. «Симпатичная, стерва, – оценил он, – э т и ж себе кикимор не выбирают…» И, закурив, неторопливо завертел ручку, опуская стекло.

Незнакомка, наконец, добежала, наклонилась к нему, обдавая запахом духов и вина, на груди в свете фонаря остро сверкнуло белыми лучиками ожерелье – а грудь, насколько позволяет судить глубокий низкий вырез, весьма даже недурна… Лет тридцати? Или меньше?

Он, глядя на женщину, терпеливо ждал. Пусть проникнется и сообразит, что на цыпочках здесь не ходят, «драйверу» сам бог велел быть наглым, как танк…

Ну вот. Голос, к его удовольствию, звучал крайне просительно:

– Вы нас на Тухачевского не увезете?

В общем, это было почти по дороге, не столь уж великий крюк. Выдержав театральную паузу, Родион спросил с хорошо рассчитанным равнодушием:

– Кого это – нас?

Она, сразу видно, была довольно пьяна, но на ногах держалась и себя контролировала. Показала на фигуру, успевшую к тому времени самым безмятежнейшим образом перебраться из сидячего положения в лежачее: мужчина вытянулся во всю длину скамейки, обратив лицо к небесам, полы плаща свисали на обе стороны, руки по-наполеоновски скрещены на груди, а широкий галстук протянулся косой полосой, словно кровь из перерезанной глотки… Судя по всему, верзиле было хорошо и уютно, он уже никуда не стремился и ни малейшего неудобства испытывать не мог.

– Неужели не видите? – она показала назад. – Вот это именуется – беспутный муж.

Родион выждал еще немного, наслаждаясь минутной иллюзией власти над чужой холеной красавицей, хамским тоном бросил:

– Пятьдесят баксов.

– И плюс десятка, если потом поможете поднять тело в апартаменты. Там, в принципе, невысоко, третий этаж…

– Годится.

– Вы, пожалуйста, назад сдайте, надо же его погрузить…

Родион кивнул и задним ходом подъехал к бесчувственным останкам. Вышел, критически обозрел лежащего с видом опытного грузчика, приготовившегося грузить тяжеленный платяной шкаф.

Жлоб был тот еще, немногим уже и массивнее шкафа. На запястье поблескивали массивные золотые часы, на указательном пальце красовался огромный перстень с каким-то синим камнем – в общем, полный джентльменский набор.

– Можете без всяких церемоний, – посоветовала подошедшая брюнетка. – Кантуйте, как комод с клопами.

– Вот спасибо, – проворчал Родион. – А то я уже намеревался в струнку вытянуться и белые перчатки натянуть…

Примерившись, рывком вздернул пьяного со скамейки – на что тот никак не отреагировал, повиснув неподъемным кулем с картошкой. От ресторана доносилась негромкая приятная музыка, по пустой улице прокатил милицейский «уазик», заинтересованно притормозил на миг, но тут же отъехал.

Закинув себе на плечо ручищу пьяного и вцепившись другой в широкий воротник черного плаща, Родион головой вперед направил его в распахнутую дверцу. Послышался треск, воротник наполовину оторвался.

– Плевать, – прокомментировала брюнетка. – Неплохо было бы еще в грязи извалять, но не вижу я поблизости грязи…

– Дверцу лучше подержите, – пропыхтел Родион, чувствуя себя крепостным казачком.

Она с готовностью кинулась держать дверцу. Кое-как удалось запихнуть бесчувственного верзилу в машину – он по инерции пролетел вперед и с жутким звуком впечатался макушкой в противоположную дверцу.

– Плевать, – успокоила брюнетка. – Выдержит буйна головушка, даже синяка утром не будет, к сожалению… Едем?

Шурша разлетевшимися полами плаща, обошла машину спереди и плюхнулась на переднее сиденье. Попросила:

– Постойте минутку, покурю с облегчением. Не знала, что и делать – такси нынче не вызовешь, мы в этом кабаке бываем редко, так что обслуга подсуетиться и не подумала…

– Вы что же, без машины?

– Обижаете, сударь… Во-он, мерседесовская необозримая корма. Только у меня к вождению ни малейших способностей, а сокровище и самокат не сможет вести…

– Не угонят?

– Новый заставлю купить. – Она вынула длинную коричневую сигарету, повозилась с дверцей. – Тьфу ты, я и забыла, что надо ручку покрутить… Прелесть какая, сто лет в советских рыдванах не сидела… Вы не в карман ко мне лезете?

– Ничего подобного, – сказал Родион сердито. – Плащ мне рычаг передач закрыл…

– Пардон, было похоже… Вы, часом, не гангстер?

– Маньяк Щекотало, – сказал он спокойно. – Из него сейчас наделаю котлет, вас охально изобижу, завезя на остров Кумышева…

– Сударь, да вы же проникли в мои девичьи мечты… – Она смотрела с широкой пьяноватой улыбкой, склонив голову к правому плечу. – Телепат вы, что ли?

– Едем?

– Не спешите вы, дайте даме блаженно покурить в приятном сознании того, что кончились ее беды… – Она умело и неторопливо пускала дым. – После всех сегодняшних разочарований. Это называется – женщина в кои-то веки выбралась провести приятный вечер с медленными танцами, свечами на столике и экзотическими яствами. И оказалась перед необходимостью волочь пьяное сокровище, что твоя Дунька с камвольного комбината… – В ее голосе звучала нешуточная обида.

– Праздник какой-нибудь?

– Где там, сударь. Головокружение от успехов, причем перманентное. Вам этот термин на русский переводить?

– Не надо.

– Вот…

– А я думал – непременно есть какие-то шофера, телохранители…

– Зря думали, – сердито откликнулась она. – Конечно, есть куча дармоедов, только и знают, что просить прибавки да глазами меня трахать, но как в Совдепии и водится, когда они нужны, их никогда нет… Клятвенно обещало сокровище на сей раз не нажраться и отвезти домой в лучшем виде…

Полулежащий на заднем сиденье пьяный вдруг стал издавать длинное ритмичное мычание. Родион обеспокоенно оглянулся.

– Не обращайте внимания, – сказала брюнетка. – Это мы, изволите ли видеть, с большим чувством и неподдельной экспрессией исполняем русские народные песни. Насколько могу судить, сейчас звучит «Ой, мороз, мороз…». А может, «Клен ты мой опавший». Похоже?

– Ничуточки.

– Зато он, счастливец, полагает, что душевно и красиво поет… Погодите, сейчас плясать будет.

Сзади и в самом деле послышалось несколько глухих ударов.

– Ну вот, говорила я, – сказала брюнетка. – Ноги сами в пляс пошли… Да не дергайтесь вы, успеете. Дайте насладиться кратким мигом свободы. Не так уж часто и выпадает – мы ж ревнивые до одури, одной и шагу ступить нельзя. Как мне говорил один дельный врач, крепнущую импотенцию непременно сопровождает растущая ревность… Не ошибся ничуть. Не оглядывайтесь вы, он реальности уже не воспринимает и до утра ни за что не очнется. Хоть вы меня насилуйте прямо здесь.

– Заманчивое предложение, – сказал Родион, откровенно разглядывая ее.

Великолепные ноги в алых ажурных чулках открыты на всю длину, бархатное платье, оказавшееся-таки темно-вишневым, было невесомым, при малейшем движении колыхалось облачком и выглядело совсем простеньким – но это, несомненно, и есть та простота, что стоит огромных денег. Лицо самую чуточку уже, чем следует, а губы самую чуточку шире – скучающая холеная барынька была очаровательна, и у него поневоле зашевелились крамольные мысли.

– Нахал, – сказала она беззлобно. – Это не предложение, а метафора. Или я вас ухитрилась в момент очаровать?

– А вдруг?

– Ничего удивительного, я так почему-то на всех действую, карма у меня такая… Знаете, что такое карма?

– Наслышан.

– «Карму» знаете, «метафору» знаете, следовательно, знакомы со сложными словами… – Выбросив сигарету в окошко, брюнетка наклонилась к нему, щекоча подбородок пышными волосами, шумно и бесцеремонно потянула носом воздух. – И на совка с правого берега не особенно и похожи, не пахнет от вас ни пропотевшими рубашками, ни нестиранными носками, а пахнет туалетной водой «Шевалье»… Угадала?

– Ага, – сказал он, вдыхая горьковато-нежный запах духов.

Она выпрямилась, прошуршав плащом:

– Облик и запах приличного человека, но вот как это все совместить с дряннущей ржавой тачкой? Джентльмен в черной полосе, а? Глупо думать, что у джентльменов черных полос не выпадает.

– Угадали, – сказал он.

– Дон Сезар де Базан?

– Что-то вроде.

– Пойдемте в ресторан, дон Сезар? Сокровище им с пьяных глаз кинуло при расчете столько, что мы вправе потребовать еще бутылочку с полным ассортиментом закусок…

С заднего сиденья раздавалось ритмичное мычание.

– Я ведь за рулем, – сказал он не без сожаления.

– А наплевать.

– А остановят?

– Да ну, потом домой права привезут…

– Нет уж, спасибо, – сказал он. – Мы, обедневшие доны, самолюбивы и горды, за дамский счет по ресторациям не ходим.

– Люблю гордецов, – сказала она с несомненной подначкой. – Ладно, включайте «Антилопу-Гну».

– Ну, это вы зря, – сказал Родион, плавно отпуская сцепление. – Моя «Антилопа» еще вполне приличная машина, вот если бы еще подержанный маслопроводный шланг…

– Постараюсь достать, Адам, – сказала она в тон. – Водку пить с девочками не будете? Танцевать голым не будете при луне?

Оба рассмеялись. Родиону стало горячо, и он подумал: неужели выгорит? Опустив руку к рычагу, нечаянно, видит бог, задел ее гладкую ногу, торопливо отдернул ладонь.

– По-моему, это называется – переключать коленку и гладить ручку передач?

– Честное слово, нечаянно…

– А вы смутились, благородный дон… – рассмеялась она звонко и весело. – Приключения любите? Может быть, я ваше приключение, а может, и нет… Классовой ненавистью не страдаете, надеюсь? Потому что женское кокетство от размеров состояния не зависит, все мы одинаковы…

Какое-то время он молча вел машину по длиннющему проспекту, пустому и безмолвному, как лунная поверхность. Сзади беспрестанно мурлыкало «сокровище», брюнетка, закинув ногу на ногу, дымила, как паровоз.

– Взвешиваете шансы? – спросила она вдруг насмешливо.

– Нет, – честно сказал Родион. – Плыву по течению.

– Ого, это, по крайней мере, честно… Это мне нравится… А посему, дон Сезар, притормозите возле этих эмбрионов частного капитала – я про ларьки. Хочу выпить.

– Там же – сплошной фальсификат…

– И прекрасно, – сказала брюнетка. – У меня ностальгия. Я хочу чудить, в кои-то веки еще выпадет такая возможность? Вы меня особо не презирайте, как с жиру бесящуюся барыню, вы поймите – иногда и в самом деле чертовски хочется тряхнуть стариной, но не зарываясь, понятно, не в народ же идти, раздав злато из сундуков? Вы бы раздали? Вот видите.

– Богатые тоже плачут?

– Еще как, – сказала она. – Мой благородный дон, мы ведь все из ветхих «хрущевок» и коммуналок в князи выползли – понятно, кроме отпрысков прежних вельмож, тех, что покрас поменяли, но они и сейчас где-то в иномерном пространстве… Сходите, купите пару огнетушителей, только смотрите, не особенной уж дряни, непременно пару, я вам фокус покажу. У вас деньги есть? Отлично, у меня в кармане ни гроша, как барыне и положено, а у сокровища по карманам шарить невместно, не Дунька с камвольного, в конце-то концов… Я вам потом отдам.

– Гусарские офицеры с женщин денег не берут, – громко проворчал Родион, на всякий случай выдернул ключ зажигания и вылез.

– И закуску погрубее, а-ля мужик! – крикнула вслед брюнетка.

Когда он вернулся с двумя бутылками так называемого ликера в фигурных бутылках и пачкой печенья, брюнетка, привалившись к дверце и закинув ноги на водительское сиденье, бесцеремонно листала его права, извлеченные из бардачка. Убрала ноги, ничуть не смутившись:

– Любопытство кошку сгубило… Будем знакомы, дон Родион, меня зовут Ирина, хотя сокровище и уговаривает поменять имечко на какую-нибудь Марианну, жутким эстетом стало в последнее время… – Она лихо скрутила пробку с бутылки и сделала несколько добрых глотков, капая на грудь, на ожерелье из колюче посверкивавших бриллиантов. Передернулась. – Фу, дрянь… Но пробирает. Ничего вульгарнее печенья не было?

– Увы.

– Ливерной бы колбаски, поломанной на газетке… Итак, вот тебе обещанный фокус…

Она распечатала вторую бутылку, перегнувшись через жалобно заскрипевшее сиденье, протянула ее назад, словно соску давала младенцу. Беспробудно дрыхнувший муженек, едва горлышко уперлось ему в губы, встрепенулся, не открывая глаз, протянул лапищу, сгреб бутылку так, что показалось на миг, будто она сейчас со звоном лопнет, полусогнувшись в неудобной позиции, высосал все до капельки, выпустил сосуд (Родион едва успел подхватить) – и вновь рухнул на сиденье, замурлыкал, прихрапывая.

– Каково? – с оттенком некоторой гордости похвасталась Ирина. – Не беспокойся, говорю тебе, не очухается до утра – но сосать будет на автопилоте, сколько ни подноси… Уникум. Кунсткамера на дому. Пойдем вон там посидим? С ума сойти, до чего местечко вульгарное, по кустам, об заклад биться можно, презервативы грудами валяются… – И, открывая дверцу, ухмыльнулась: – Только не прими это за намек, уж под кустами-то я барахтаться не собираюсь, не стоит доводить прогулку в народ до такого абсурда…

Сзади послышался тонкий электронный писк. Она, совсем было собравшись вылезти, обернулась:

– Надо же, пейджер, понадобились мы кому-то… – Перегнулась туда, распахнув заднюю дверцу, выпрямилась с маленькой плоской коробочкой в руке, неловко, по-женски размахнулась и запустила ее в кусты. – Вот и отлично, все лишние хлопоты… Пошли?

Родион направился следом за ней к валявшимся возле густых зарослей полураскрошившимся бетонным блокам, ощущая скорее любопытство – чем это все кончится? Независимо от того, выгорит или нет, приключение, что ни говори, с капелькой романтики…

Вокруг валялось неисчислимое количество пробок, газетных обрывков, пустых оберток от шоколада и китайских печенюшек, в лунном свете тускло отблескивали россыпи стеклянного крошева – целой бутылки он не увидел ни одной, успели подобрать вездесущие бичи. Дальше, за кустами (на ветках еще не было ни единого листочка) лежали на воде длинные желтые отблески фонарей, словно огромное морское чудовище, темнел остров Кумышева, а на том берегу светились бело-синие фонари вдоль набережной и сиял окошками длинный ряд девятиэтажек.

Ирина, подстелив полы плаща, непринужденно уселась на пыльную бетонную глыбу, отхлебнула из бутылки и подняла на него глаза:

– Слушай… Если ты криминальный мальчик, давай попросту – забирай все эти побрякушки, – она тряхнула длинными тонкими пальцами, и камни в перстнях сверкнули разноцветными лучиками, – и сваливай. Орать не буду, а приметы дам чужие – плевать, все застраховано, да и муженек будет во всем виноват, новые купит, как миленький…

Родион поднял ее с бетона и, просунув ладони под плащ, обняв тонкую талию, притянул к себе. Она обмякла в его объятиях, не протестуя и не вырываясь, припала к губам. Тело было жарким и хрупким, в его руках покорно замерла определенно изголодавшаяся женщина. Прошло довольно много времени, прежде чем они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание.

– Кажется, я тебя зря заподозрила… – сказала она, чуть задыхаясь. – Целуешься бережно… Отпусти, я глотну твоей дряни… Тебя дома не потеряют?

– Да нет, – сказал он искренне.

– Сложности?

– Ага, свои…

– Вот и прекрасно, – усмехнулась она, усаживаясь на бетон. – Ладно, ты на сегодня – мое приключение, если ничего не имеешь против…

– А как…

– Все устроится. Увидишь.

– Слушай, не пойму я, – сказал он искренне, усаживаясь рядом и обнимая ее за плечи. – Этак вдруг…

– Вы что, моралист, дон Сезар?

– Да нет, пожалуй. Не пойму просто, к чему вдруг соблазнять простого кучера…

– Симпатичного кучера, – усмехнулась она. – Приятно пахнущего недешевой туалетной водой «Шевалье»… Родик, если у женщины есть куча бриллиантов и прочих дорогостоящих благ, это еще не значит, что имеется и шеренга великолепных мужчин, готовых вмиг удовлетворить естественные женские желания. Наоборот. Родной муженек, чтоб ему сдохнуть, сам трахает раз в год, а в остальное время пускает по пятам хвостов, чтобы блюли нравственность, микрофоны, гондон, в пудреницу подкладывает. А в том кругу, где имеем счастье вращаться, сплошь и рядом не с кем прокрутить любовь. Пользовалась пару раз мальчиками по вызову, но от них такая тоска… Как роботы. Ты вообще кто?

– Совдеповский инженер с женой-бизнесменшей, – сказал он, подумав.

– Ага, вот почему и ухоженный… Комплексы есть? Ты не молчи, и так знаю, что есть. Ничего унизительного, у меня у самой их, что блох… Супруга под каблуком держит?

– Самое поганое, что не держит, – сказал он неожиданно для себя откровенно.

– Понимаю, – сказала она, положив ему голову на плечо. – Нет, правда, понимаю, хоть и пьяная… И это еще хуже, а? Бог ты мой, куда ни посмотри – такая безнадега… И это еще хуже, когда не держит… Уехать бы за бугор, так там и вовсе с тоски умом рехнешься – насмотрелась на них, спасибо… Выпьешь?

Мысленно махнув рукой, он глотнул приторно-сладкой дряни несомненно химического происхождения – от пары глотков не развезет, в бардачке валяется пара мускатных орешков. От ночной реки тянуло промозглой сыростью, Ирина зябко поежилась, запахнулась в плащ:

– Сто лет так не сидела… Благодать какая.

– Не замерзнешь?

– А, сейчас допьем и поедем… Ты не бойся, этот обормот и в самом деле не проснется, хоть из пушки пали.

– Послушай, а ты-то кто?

– Какая разница? – усмехнулась она. – Случайная подруга дона Сезара, выпорхнувшая на часок из золотой клетки…

Глава шестая

Золотая клетка

– А он? – спросил Родион, кивнув в сторону видневшейся отсюда машины, – она стояла в тени, поодаль от фонарей, метрах в пятидесяти.

– Крутой мэн, разве не видно? – прозвучала в ее голосе неподдельная тоска. – До определенного момента держался, а потом вдруг резко слетел с резьбы – деловитости все меньше, а водочки все больше, сил уже нет… Не мафиози, не трепещи, наш отечественный Форд и Вестингауз… в прошлом. Поедем, может? Сейчас допью только… – Она закинула голову, переливая в себя остатки бледно-розовой жидкости.

Поблизости затрещали сухие кусты. Глянув в ту сторону, Родион ощутил неприятный холодок – как сердце чуяло, нарвались. Будь один, сбежал бы без всякого стыда, а теперь ведь не бросишь ее, и баллончик остался в машине…

Они выходили из кустов волчьей вереницей – видавшие виды шантарские тинейджеры, соплячье в непременных кожанках и спортивных штанах. Каждого в отдельности можно без особого труда прогнать на пинках вокруг города, если только не надоест бегать на такие дистанции, но в стае опасны, как чума. Он машинально считал: пять… шесть… Семеро. И не похоже, чтобы собирались разойтись мирно – держат курс прямо на сидящих, старательно притворяясь, будто и не замечают их, но передние очень уж многозначительно захихикали, а замыкающий, тащивший на плече длинный магнитофон, громко запел нарочито гнусавым голосом:

– Я снимал с ее бедер нейлон, я натягивал тонкий гондон…

Место было глухое, частенько мелькавшее в криминальных сводках. Родион только сейчас понял, какого дурака свалял. Сунул руку под куртку, надеясь, что на них подействует.

Не похоже что-то. Шпанцы остановились полукругом метрах в десяти от них, тот, что волок магнитофон, поставил его на землю, поддернул штаны, с пакостной ухмылкой созерцая парочку. Ирина, глядя на них без малейшей тревоги, вдруг громко сказала Родиону:

– Смотри, как поздно деточки гуляют, о чем только родители думают…

Ни черта она не понимала, сразу видно. Привыкла к насквозь безопасной и беспечальной жизни.

– Эй, мужик! – нарочито равнодушным голосом окликнул Родиона один. – Ты сам слиняешь или ускорение придать?

В руках у них ничего не было, это давало зыбкий шанс. Заведя руку за спину, Родион нащупал пустую бутылку, поставленную на бетон Ириной, сжал пальцы вокруг высокого тонкого горлышка. За себя он, если подумать, не боялся, и хорошая драка была делом привычным, хоть и подзабытым. Трахнуть бутылкой по бетону, потом вмазать «розочкой» по роже первому попавшемуся – да как следует, чтобы кровь брызнула. Врезать еще одному-двум под истошные вопли порезанного – можно и прорваться. Что она сидит, как дура, неужели не понимает?

– Беги к машине, – прошептал Родион, почти не разжимая губ. Наметил жертву и ждал.

– Ну ты не понял, дядя? – окликнул тот же отрок. – Телка остается, ты сваливаешь.

– Бог ты мой, Родик… – протянула Ирина беззаботнейшим тоном. – До меня, кажется, начинает мучительно доходить… Неужели они ко мне питают сексуальный интерес? Быть не может… Какие страсти… – Она встала, распахнув плащ, преспокойно держа руки в карманах, сделала пируэт, так что полы плаща разлетелись, волной метнулись волосы, и кто-то из подростков, не удержавшись, громко причмокнул. – Тысячу извинений, прелестное дитя, – хороша Маша, да не ваша. Вот его. – Она указала пальцем на Родиона. – Так что возвращайтесь к онанизму, проще будет…

Родион стиснул зубы до скрежета – она упорно не хотела осознать… Напряг мышцы, чтобы вскочить рывком.

– Веселая соска попалась, – прокомментировал носильщик магнитофона. – Такую и драть веселее.

– Малютка, неужели у тебя уже писечка встать пытается? – громко спросила Ирина.

– Пососешь – встанет, – кратко ответил «малюточка».

Шеренга колыхнулась – они двинулись вперед…

Два громких сухих хлопка прозвучали одновременно с дребезгом – это брызнул кусками пластика стоящий на видном месте магнитофон. Третий выстрел. Один из подростков заорал, хватаясь за бедро.

Их словно вихрем расшвыряло – метнулись прочь, вопя от страха. Последним ковылял, высоко подбрасывая раненую ногу, тот, что назвал Ирину веселой соской. Четвертый выстрел. Родион лишь теперь сообразил оглянуться.

Она стояла, чуть пошатываясь, играя маленьким курносым револьверчиком. Вдалеке отчаянно хрустели кусты – судя по звукам, противник покинул поле боя в полном составе и отступал в совершеннейшем беспорядке.

– Не дрейфь, дон Сезар, – пьяно ухмыльнулась Ирина. – Я тебя в состоянии защитить…

– Резиновые пули? – спросил он тупо.

– Где там… Знаменитый тридцать восьмой калибр, по-нашему девятый. Хорошая игрушка, а? Как весело с тобой, Родик… – Ирина сунула револьверчик в карман, обхватила его за шею левой рукой. – Давай потанцуем без музыки? Ах, как хочется вернуться, ах, как хочется ворваться в городок…

Родион схватил ее за руку и поволок бегом к машине. Ирина упиралась, хохотала и кричала:

– Жизнь прекрасна и удивительна-а!

Хрустнули, подломившись, высокие каблуки, она небрежными взмахами ног сбросила туфли и шлепала босиком. Родион лихорадочно оглядывался, но проспект, пролегавший метрах в ста от них, был пуст, никакой милиции…

Затолкнул ее в машину, обежал капот, прыгнул за руль. Руки чуть тряслись, и он не сразу попал ключом в прорезь. Ирина прильнула к нему, жадно поцеловала в шею, рассмеялась:

– Как с тобой весело, Родик, я тобою покорена… – Оглянулась назад: – Маэстро, промычите марш Мендельсона!

Спящий жизнерадостно храпел.

…Переименование Второй Поперечной улицы в улицу Тухачевского было единственным реальным достижением матерого диссидента Евгеньева, былого сподвижника Родиона по доброй дюжине демократических фронтов. Он даже пытался добиться, чтобы в самом красивом месте улицы возвели еще и бюст безвинно умученного Сталиным маршала. Однако к тому времени спираль гласности раскрутилась еще пуще, выяснилось, что Тухачевский, в общем, был бездарным бонапартиком, а его пресловутая 5-я армия, занявшая когда-то Шантарск, – сбродом из военнопленных, по живости характера готовых примкнуть к любой смуте. Идею насчет бюста как-то незаметно спустили на тормозах, а там и Евгеньев смылся в Штаты. Улица осталась без монумента, и вновь переименовывать ее в улицу Колчака (как предлагали белые казаки, щеголявшие по Шантарску в живописнейших костюмах) уже никто не собирался – всем стало не до пустых забав…

Машина остановилась возле самой обычной на первый взгляд панельной девятиэтажки.

– Удивляешься? – спросила Ирина. – А нечему здесь удивляться – пусть дурачки в «дворянских гнездах» обитают, их там и спалят, если вдруг плебс решит поразвлечься… – Подошла к железной двери подъезда, привычно набрала код. – Заноси болезного! Можешь его пару раз приложить фейсом о ступеньки, плакать не буду…

Однако Родион из жалости старался, как мог, чтобы не уронить бесчувственное тело, время от времени разражавшееся утробным ритмичным мычанием, – крутой мэн уютно обитал в собственном виртуальном мире, где красиво пел и лихо плясал…

В обширной прихожей он остановился с грузом на плече, ожидая ценных указаний. Ирина, захлопнув дверь, включила неяркий настенный светильник и деловито распорядилась:

– Опускай. Головушку набок положи, он, вообще-то, не блюет, но на всякий случай… Захлебнется еще. – Рывком сорвала плащ, кинула его на бесчувственное тело и направилась в глубь квартиры, бросив через плечо: – Подожди, сейчас все устроим…

Особо умопомрачительной роскошью прихожая не блистала, но чувствовалось, конечно, что обитает здесь не затурканный бюджетник. Родион присел на корточки, почему-то захотелось рассмотреть, наконец, лицо будущего рогоносца – лет сорока, надо признать, рожа волевая и мужественная. То есть, безусловно бывает таковой в трезвом состоянии… Бабам должен нравиться.

Вернулась Ирина с импортным кухонным ножом в одной руке и бутылочкой кетчупа в другой. Подняла плащ и старательно полоснула его лезвием, покрытым мелкими зубчиками. Р-раз, р-раз! Тонкая ткань с треском поддавалась.

– Ошалела?! – в полный голос спросил Родион.

– Молчи, – отмахнулась она, азартно прикусив кончик языка. – Сейчас я ему устрою театр имени Вахтангова… Такой утренний колотун обеспечу, век помнить будет…

Щедро наляпав кетчупа на растерзанный плащ, бросила его рядом со спящим, полила густой багровой жидкостью лезвие ножа, опустилась на корточки и, с трудом разогнув пальцы, втиснула черную рукоятку в ладонь муженька. Выпрямилась, откинула назад волосы, сказала удовлетворенно:

– Раньше утра не очухается, а к утру все засохнет, вполне будет похоже на кровь. Пока сообразит, что к чему, семь похмельных потов сойдет. Ничего, сердчишко крепкое, и не такое выдержит.

– Ну, ты садистка… – покачал головой Родион.

– Был бы на моем месте, еще и не такое учудил бы… Пошли.

– Куда?

– За мной, – кратко ответила она, первой вышла на лестничную площадку, захлопнула дверь – щелкнул автоматический замок – и отперла соседнюю квартиру. Усмехнулась, видя его удивление. – Ничего особенного, купили соседнюю, только и всего. Это у меня такой маленький будуарчик… Входи смело. Меж квартирами есть дверь, но мы сейчас замочек заблокируем и будем, как на необитаемом острове…

Он вошел, скинул кроссовки и куртку. Ирина, бесшумно перемещаясь в темноте, уверенно прошла куда-то, мгновением позже на стене вспыхнула неяркая лампа – этакая виноградная гроздь из синих, красных и желтых светящихся шариков.

С пола на Родиона неподвижными янтарно-желтыми глазищами уставилась черная медвежья морда, оскалившая жуткие клыки. Он с любопытством шагнул вперед, присел на корточки и потрогал белоснежные зубищи. Что-то тут было не так: шкура была чересчур огромной, не меньше шести метров в длину, а медвежья башка – вовсе уж гигантской, чуть ли не в половину человеческого роста. В природе таких медведей не бывает, точно – да и клыки на ощупь какие-то странные…

– А, это синтетика, – безмятежно сказала Ирина, ставя на пол, рядом с медвежьей лапой, бутылки и высокие стаканы. – Понравилось, и купила – то ли на Крите, то ли в Палермо, не помню толком… Пощупай, правда мягкая? Ты плюхайся прямо на нее, сам видишь, мебели нет, когда я здесь, жизнь на полу главным образом и протекает…

Родион опустился на шкуру, в длинный густой мех, и в самом деле ничуть не напоминавший на ощупь жесткую синтетику. Огляделся. Огромный телевизор стоял прямо на полу, в уголке, рядом – черный музыкальный центр из нескольких блоков. Больше ничего в однокомнатной квартире и не было – только картины по стенам. Он попытался определить, где тут дверь меж квартирами, но не смог ее высмотреть – видимо, искусно замаскирована.

Ирина тем временем включила магнитофон, сунула первую попавшуюся кассету. Он несколько раз слышал эту песню с часто повторявшимся припевом: «Э-о, э-о…» – в музыкальных заставках семнадцатого канала ее частенько крутили. Расслабился, блаженно прикрыв глаза – на сей раз не терзаемый никакими комплексами, несмотря на роскошную отделку этого гнездышка, несмотря на то, что его пригласила на роль дарушки взбалмошная богатенькая дамочка, он вовсе не чувствовал себя в роли жиголо. Не брать у нее денег, и все тут. И никаких комплексов. Красивой женщине хочется мужика, только и всего, не бродягу подобрала, в самом-то деле…

– Ты коктейли пьешь? – спросила Ирина, возясь с фигурной, почти дискообразной бутылкой. Он узнал «Реми Мартин» – Лика тоже, случалось, покупала.

– За рулем, вообще-то…

Впрочем, до дома ему оставалось ехать какой-то километр, если свернуть на Котовского, оттуда дворами на Озерную – можно проскочить, избежав нежеланных встреч, так что пару стаканчиков безбоязненно осилит…

Он взял у Ирины высокий стакан с золотым ободком и крохотным золотистым кентавром, отхлебнул глоток.

– Ты когда душ принимал последний раз? – спросила она буднично.

– Сегодня утром.

– Я тоже, так что обойдемся без водных процедур… – Ирина со стаканом в руке опустилась рядом с ним, утонув в пушистом мехе, положила голову ему на бедро, задумчиво глядя в угол. В такт учащенному дыханию колыхалось ожерелье, разбрасывая брильянтовое сияние. – Про баксы не забудь, я ж тебе должна…

– Обойдусь.

– Ну, за переноску тела все равно можно взять без ущерба для гонора…

– Обойдусь, – повторил он решительно.

Она повернула голову, снизу вверх лукаво взглянула в глаза:

– Прекрасно, дон Сезар, я в который раз очарована…

– А револьвер твой где?

– В той квартире остался.

– Значит, если бы я там, на берегу, взял побрякушки и пошел, шарахнула бы в спину?

– Ага, – безмятежно призналась Ирина. – Вовсе не из скупости, а от разочарования в кавалере – женщины такие вещи не прощают.

– А может, я очень хитрый. – Родион рассеянно играл ее волосами. – Когда разнежишься, грохну по голове и квартиру обчищу качественно…

Она напряглась – но только на миг. Проворчала:

– Шуточки у тебя… Богатые таких пужаются, имей в виду на будущее. Не дури, я к тебе уже присмотрелась. И видела кой-какой… элемент. Так что не строй из себя, выпей лучше…

Расстегнула ему пару пуговиц и прижалась щекой к его голому животу, царапнув кожу вычурной сережкой. Сейчас она была совсем другая – тихая, неторопливая в движениях, расслабленная. Родион погладил ее грудь под тонким бархатом, зажмурившись от приступа извечного мужского самодовольства. Как выражался циник и кобелино Вадик Самсонов, высший кайф в том, чтобы поиметь очаровательную женщину, когда за стеной дрыхнет муж…

Она вдруг дернулась, словно подброшенная беззвучным взрывом, вцепилась в его плечи, опрокидывая на себя, прижалась, обеими руками обхватив за шею так, что перехватило дыхание. Стакан улетел куда-то, но упал в пушистый мех и не разбился. Ухо защекотало частое жаркое дыхание, узкие ладони метались по его телу, царапая кольцами, срывая рубашку. Одна за другой отлетали пуговицы, Родион не сразу успел и последовать за порывом страсти, в ухо рвался стонущий шепот:

– Снимай платье… Рви! Рви его к чертовой матери, я тебе говорю! Рви в клочки!

Секунду поколебавшись, он рванул тонкий бархат, послушно расползавшийся под пальцами, как паутина. Ничем извращенным тут и не пахло, просто она была чертовски голодна, что нетрудно определить опытному мужику, не стремясь к долгим ласкам, заставила побыстрее взять ее и навязала бешеный ритм, самый примитивный, бесстыдно простой, подстегивая отчаянными стонами, и очень быстро замерла под ним, вскрикнув, расслабленно вцепившись ногтями в его спину.

И, едва отдышавшись, вновь обхватила за шею – на сей раз все происходило медленнее, нежнее, она словно бы оттаивала, неспешно лакомилась, пробовала, на что он способен, казалась ненасытной, овладела им настолько, что он потерял всякое представление о времени, а мир состоял из дикого, пронзительного наслаждения…

Он лишний раз убедился, как опасно заранее преисполниться самомнения, полагаясь лишь на прошлый опыт, – сиречь немалое число постелей, где доводилось пребывать в женском обществе. Ирина вычерпала его до донышка – но опустошенность тела вовсе не сопровождалась опустошенностью души, он с полным на то правом ощущал себя равноправным участником приятной обоим игры, он не зависел от нее ни в чем, и она осталась довольна. Есть от чего почувствовать себя настоящим мужиком – если откровенно, впервые за последний год. Хоть и по воле случая, но все-таки именно он оказался с потрясающей женщиной, безвольно лежащей сейчас в его объятиях. Он громко фыркнул.

– Что ты всхрапываешь? – спросила Ирина утомленно-счастливым голосом.

– Самая настоящая фраза из анекдота, – сказал он, нашаривая пачку сигарет посреди мягчайшего меха, в котором рука тонула чуть ли не по локоть. – Ты мне своей серьгой весь живот расцарапала…

– Серьезно?

– Ага.

– Ну, прости, очень уж вкусно было… Бедненький… – Ирина гибко извернулась, склонилась над ним и, едва уловимо прикасаясь, прошлась губами по царапинам. – Тебя супруга, когда вернешься, осматривать не будет?

– Да нет, что-то не помню за ней такого…

– Счастливчик… А меня порой осматривают, знаешь ли. Поставив голой под люстру.

– С-скот, – сказал он сквозь зубы с извечным благородством любовника, свободного от всяких бытовых обязательств и потому, как правило, невероятно нежного с женщиной, которую он ни разу не видел в старом халате или с поварешкой в руке.

– Не то слово.

– Нет, точно, осматривает?

– Еще как, скрупулезным образом, когда взбредет в голову, что на его безраздельную собственность покушались. Все бы ничего, если бы он параллельно с этим еще бы и как следует ублаготворял. Предлагала сходить к врачу – не хочет, невместно для самолюбия, понимаете ли. Шлюх в сауны таскать, конечно, проще – они ничуть не протестуют, если опадает достоинство уже через минутку, им работы меньше, а деньги те же…

– Подожди, – сказал Родион чуть растерянно. Оглядел валявшиеся там и сям клочки бархата, набухавшие на ее шее обширные засосы. – Как же ты завтра с такими украшениями…

– Как приятно, милый, что ты о моей репутации заботишься… – Ирина уютно умостила голову у него на животе, как на подушке. – Глупости. Сегодняшний ресторанный анабазис[2] все спишет, я его использую на всю катушку, говорила уже… Завтра все эти клочки будут валяться по той квартире. – Она лениво вытянула ногу и показала большим пальцем на стену. – А грозный повелитель останется в убеждении, что вчера самым хамским образом меня изнасиловал, учинив многочисленные и отвратные непотребства. То он голым скакал, то он песни орал, то отец, говорил, у него генерал… Ручаться можно на сто процентов, что будет обычный алкогольный провал в памяти. И в результате столь изощренного коварства мне обеспечена пара недель относительной свободы, а также куча подарков…

Он усмехнулся:

– О женщины, вам имя – вероломство…

– Побывал бы на моем месте, еще не то выдумал бы… Тебе не нравится разве, что у меня будет пара недель относительной свободы, а? Боже мой, Родик, я в тебе разочарована, обольстил изголодавшуюся женщину и намерен порвать безжалостно?

– Значит… – сказал он радостно.

– Ну конечно, значит… – Ирина повернулась, легла с ним рядом, подложив ладони под левую щеку, и одарила таким взглядом, что об опустошенности, похоже, говорить было рано. – Прости меня за цинизм, но в моем положении удачный любовник – роскошь, которой не бросаются. У меня на тебя виды, дон Сезар. Тебя такая откровенность, часом, не коробит?

– Нет, – сказал он честно. – Лишь бы в дальнейшем возле нас твои денежки не маячили…

– Принято. Только рубашку я тебе непременно подарю – все пуговицы оборвала, свинюшка изголодавшаяся, неудобно даже. Тебе же дома что-то врать придется…

– Ерунда, – сказал он беззаботно. – Скажу, в драку попал, пуговицы по старому русскому обычаю и оборвали…

– Поверит?

– Должна.

Иные женщины после долгой и бурной близости теряют все обаяние, оборачиваясь раскосмаченными ведьмами. Ирина к таковым, безусловно, не относилась, выглядела все также свежо и очаровательно. Давненько уже он не чувствовал себя таким спокойным и уверенным в себе…

– Хоть бы пристукнул кто-нибудь мое пьяное сокровище… – мечтательно сказала Ирина.

– Шутишь?

– Ни капельки. – Она повернула к Родиону решительное, чуть злое лицо. Видно было, что хмель почти выветрился. – Знаешь, бывает такое: сначала в голову лезут мысли, которые ты стараешься прогнать и в панике называешь идиотскими, но чем дальше, тем больше привыкаешь, а там и начинаешь находить резон… Вот ты обмолвился про свою деловую стервочку… Скажи честно – никогда не хотелось ее пристукнуть? Хотя бы разочек посещали вздорные мысли? Только честно.

– Было, – неохотно признался он.

– Вот видишь, – торжествующе сказала Ирина. – И это при том, что она тебя сроду не терроризировала. Судя по тому, что я от тебя услышала, вполне нормальная баба. И все равно порой на тебя накатывает… Что уж обо мне-то говорить? Если отвлечься от всего этого, – она дернула бриллиантовое ожерелье, и оно тут же отозвалось острым сверканьем, – и отрешиться от «мерседесов» и шлянья по Канарским островам – право слово, жизнь моя ничем не отличается от бытия замотанной ткачихи с запойным муженьком.

– А развестись?

– Родик… – сказала она с мягкой укоризной. – Ничего ты, я смотрю, не понимаешь. Сама не догадалась, ждала, когда ты в моей жизни возникнешь и подкинешь идею… Не в деньгах дело. Он же меня пристукнет, скот. Чужими руками. Для него это будет так выглядеть, словно итальянская «стенка» вдруг свихнулась и из дома сбежать собралась. Ты бы стерпел, вздумай твои джинсы без спросу из дому сбежать? Вот, а по его разумению – это будет то же самое. Да и потом, жалко – я ведь в фирму тоже вложила определенное количество серого вещества, вот только отсудить свою долю законным образом не смогу, мы же не в цивилизованной стране, в самом-то деле. Бандитов нанимать – чревато, нет у меня таких знакомств. Дай сигаретку… Спасибо. Так вот, взвесь и оцени сам… – Ее голос звучал невероятно серьезно. – Он с определенного момента форменным образом деградирует. Пьет больше, чем работает, уже несколько раз срывались великолепные сделки – из-за того, что мотался в непотребнейшем состоянии вместо того, чтобы явиться трезвым и максимально собранным. Если так и дальше будет продолжаться, дай бог нажитое уберечь, не говоря уж о приумножении, – партнеры недовольны, конкуренты не дремлют, сотруднички поневоле разболтались. Это о чисто деловых аспектах. А дома, где приват лайф – давно уже сущий ад. Могу тебя заверить с полным знанием предмета: когда набирают полную горсть свежайшей черной икры и от души размазывают тебе по физиономии, это ничем не отличается от вонючего кирзового сапога, которым охаживает жену по загривку пьяный слесарь… С точки зрения жены. Что стебать подтаскивать, что стебаных оттаскивать… – В голосе появился нешуточный надрыв. – На той неделе, скотина, когда ничего не смог, спьяну начал мне вибратор пихать, да еще на видео заснять собирался… Еле отбилась.

Ее передернуло. Родион прижал ее к себе, искренне жалел, но в то же время в глубине сознания поганым червячком ворохнулась радость от того, что не он в этой жизни самый затюканный…

– Словом, никчемнейшая тварь, и это во мне не оскорбленная гордость говорит, все так и есть, если рассудить логично. Ты же сам наблюдал исход из кабака. Черт, да меня десять раз могли в машину затянуть, попались бы серьезные ребятки, и за револьвер не успела б схватиться… И вытаскивали бы потом из Шантары. А он на скамеечке дрых… Думаешь, горевал бы потом? Налакался бы, благо повод вроде бы респектабельный, и быстренько повел бы под венец какую-нибудь телушку с ножками от ушей…

– А это трудно – его прихлопнуть? – спросил Родион неожиданно для себя.

– Самое смешное – не так уж и трудно. У него главный офис – в одиннадцатиэтажке на Кутеванова, знаешь, где магазин со штатовскими джинсами? Охраны там почти никогда и не бывает – мы ж крутые до полной невозможности, все схвачено, за все заплачено, и надо признать, что дорогу он пока никому не перебегал, никого не кидал, так что поводов для боязни за свою шкуру нет… Есть еще другой офис, на Маркса, вот там полный набор мордоворотов в камуфляже – но тот для представительства, иногородних партнеров туда возят, чтобы видели: все, как у людей, дверь титановая, секьюрити при каждом унитазе, чтобы оттуда Ихтиандр с бомбой не вынырнул… А на Кутеванова – проходной двор. Иногда так и подмывает – нацепить парик, алиби обеспечить – и нагрянуть в гости… Я не шучу, Родик, честное слово… Даже знаю, где пистолет с глушителем достать.

– Брось, – сказал он, чуть обеспокоившись. – Не женское это дело, Иринка…

– Сама знаю. Но так подмывает порой… У тебя, случайно, нет знакомых киллеров? – Она оторвала щеку от его груди, взглянула серьезными, сухими глазами, горевшими нехорошим дьявольским огоньком. – Если есть на примете решительный человек – сведи. Заплачу по полной ставке – пятьдесят штук зелеными.

Родион, стараясь перевести разговор, положил ей руку на бедро:

– Брось, может, сам от водки помрет…

– Черта с два. Родик, я серьезно. Веришь? Пятьдесят штук в президентах выложила бы без звука.

– Верю, – сказал он так же серьезно. – Вот только нет у меня ни одного знакомого киллера, даже обидно…

– Ну и ладно, – сказала Ирина тоном ниже. – Я с ножом к горлу не подступаю, ты мне, извини за хамство, для другого нужен. Но если найдется серьезный человек и захочет заработать пятерку с четырьмя нулями – веди ко мне, – и, по-кошачьи потянувшись, положила ему на бедро теплую узкую ладонь. – Родик, а ты такую песенку помнишь: «Снегопад, снегопад, если женщина просит…»?

Глава седьмая

Знамение в мягкой кобуре

Старательно застегнув куртку, чтобы не видно было рубахи без единой пуговицы, он спускался по чисто подметенной лестнице, испытывая самую приятную усталость, даже ноги слегка подгибались, но настроение было прекрасное. Приключение отнюдь не закончилось, и это форменным образом окрыляло. Он даже мысленно показал язык Лике.

А потом мысленно же помножил пятьдесят тысяч долларов на рубли по нынешнему курсу – и невольно приостановился на лестнице, чуть не споткнувшись. Сумма впечатляла. В голове вихрем пронеслись самые шальные, бредовые мысли – и еще дежурная фраза из газет и телепередач: «Киллеры бесследно скрылись»…

– Идиотство какое… – тихо пробормотал он себе под нос, возясь с железной дверью в подъезде.

Идиотство, конечно. Но грустно думать, что кто-то получит пятьдесят тысяч долларов только за то, что всадит парочку пуль в двуногого скота, дерьмо человеческое. Без всякого ущерба для пресловутой мировой гармонии, надо полагать. Грустно и завидно, что уж там. А риск, она говорила, минимальный…

Его белая «единичка» стояла на прежнем месте, не прельстив угонщиков. К ней за это время присоседились темный блестящий БМВ и темно-красная машина неизвестной ему марки. В этом соседстве «жигуль» казался Золушкой-замарашкой, даже обидно было за нее, но он – в голове еще бродили чуточку Иринины коктейли, – мысленно показав язык неизвестно кому, усмехнулся: вам, ребята, поспорить можно, бабам всякий раз платить приходится в той или иной форме, а у нас, плебеев, случается и иначе. В общем, он чувствовал себя витающим в эмпиреях: если подумать, совершил дерзкий рейд в расположение самого ненавистного противника, успешно выиграв сражение…

Сев за руль, зажигание включать не стал – отыскал в бардачке и старательно сжевал подсохший мускатный орешек. Потом закурил, откинулся на спинку сиденья, оттягивая возвращение к постылому домашнему очагу…

Что-то скрипнуло, сиденье словно бы застряло.

Сунув горящую сигарету в пепельницу, перегнулся назад, на ощупь пошарил там. Пальцы ощутили что-то твердое, заклинившееся меж сиденьем и полом. Подумав, Родион вылез, распахнул заднюю дверцу, нагнулся, пытаясь разглядеть в тусклом свете крохотной лампочки под потолком, что там такое мог обронить чертов муженек.

И не поверил сначала глазам – но мигом позже, когда вытащил застрявший под сиденьем предмет, уверился окончательно. Быстро, воровато оглядевшись – ни души, – шмыгнул на переднее сиденье, захлопнул дверцу, опустив находку ниже приборной панели, стал рассматривать.

Мягкая коричневая кобура, словно перчатка дамскую ручку, обтягивала довольно большой пистолет, немного превосходивший по габаритам «Макаров», – и курок иной формы, и рукоятка с двумя винтиками, державшими черную рифленую накладку…

Осторожно отстегнув ремешок с черной металлической кнопкой, Родион вытянул тяжелый пистолет, взвесил на руке – чуть ли не кило, пожалуй… Повертел. Заглянул в дуло – там явственно просматривалась косая нарезка, а вот перемычки не было – ну да, крутой мэн не станет таскать при себе газовую игрушку… Вот и запасная обойма в кармашке, иной, непривычной формы, и сверху выглядывает красивый патрон с коричневой головкой…

Первым его побуждением было подняться в квартиру и отдать Ирине пропажу. Будь это деньги или какая-то драгоценная безделушка, он так и поступил бы, честное слово.

Но благое желание стать «благородным возвращателем» тут же улетучилось без следа. У него не хватило духу вернуть это…

Кто-то иной внутри него, холодный и расчетливый, тут же подсказал: никто на тебя и не подумает, решат, что пушка потерялась где-нибудь в ресторане или по пути к остановке, крутому муженьку будет не до раздумий, Ирина определенно устроит ему веселую жизнь, все утраты будут списаны на хмельной ресторанный поход…

Повернув пистолет другой стороной, всмотрелся. Ближе к мушке довольно большие буквы: «SIG SAUER»… Ага, ну, конечно, «Зауэр», значит, и «Сиг» читается как «Зиг». Пистолет по имени «Зиг-Зауэр», будем знакомы. Родион – это «Зауэр», «Зауэр» – это Родион…

На другой стороне затвора – буквы «Р-226» и мелкая надпись на английском, возвещавшая, что оружие сделано в Германии. Он нажал кнопку на рукоятке и угадал – на колени ему упала длинная тяжелая обойма. Патрона в стволе не было.

Сдвинув колени, он довольно ловко выщелкивал большим пальцем патрон за патроном – как-никак после института стал офицером запаса, бывал на сборах и к оружию привык. Набралось пятнадцать – не слабо…

Отведя большим пальцем курок до щелчка, прицелился в лоснящийся бок БМВ и плавно потянул спусковой крючок. Пистолет послушно щелкнул. Судя по всему, он был хорошо смазан, обихожен – алкаш там или нет, а за оружием следит…

Повозившись немного, он быстро разобрался, что к чему, благо ничего особенно сложного там и не было, предохранитель, кнопка выщелкивания обоймы да затворная задержка. Кобура крепилась к поясу удобной подпружиненной застежкой, но добротно сработанное импортное изделие вряд ли было рассчитано на вдребезину пьяных рашен суперменов. Видимо, так и оставшийся Родиону неизвестным по имени Иринин муженек, неловко барахтаясь, ухитрился отстегнуть скобу, и кобура свалилась на пол. Вот так подарок судьбы…

Он загнал обойму в рукоятку, застегнул ремешок и без малейших колебаний повесил кобуру на пояс. В нем что-то мгновенно изменилось самым непостижимым образом, он и сам бы не смог связно рассказать, в чем заключается метаморфоза, вспомнил лишь фразу из какого-то боевика: «Мужчины делятся на две категории – у одних есть оружие, а у других его нет…» Все точно. Человек без оружия в одночасье стал человеком с оружием. Он ощущал себя совершенно трезвым, голова была ясная, но тело чуть заметно трепетало в соблазнительном предвкушении плохо понятных ему самому перемен, что-то происходило с ним, принося сладкое ощущение полета над неведомыми просторами…

Он завел мотор, медленно проехал вдоль длинной девятиэтажки, свернул за угол, чтобы вырулить на улицу. И тут же нажал на тормоз.

Дорожка, стиснутая высокими бетонными поребриками, была узенькой, двум машинам ни за что не разминуться, и одна-то проезжала впритирочку С Котовского как раз свернула синяя «тойота» годочков этак десяти от роду, оглашая окрестности громкой музыкой, едва успела затормозить, и две машины стояли лоб в лоб, кому-то следовало уступить и отползти задним ходом, освободив проезд.

Родион видел, что машина битком набита коротко стриженными молодчиками в коже и их накрашенными подружками. По совести, дорогу должны были уступить они – «Тойота» задними колесами стояла на проезжей части, ей было проще, а ему пришлось бы сдавать задом метров несколько.

Правая передняя дверца распахнулась, высунулся их водитель и тоном, исключающим всякие компромиссы, заорал:

– Сдай назад, деревня очкастая, чего встал?!

В нем вскипел гнев. Словно бы кто-то невидимый дергал за ниточки, тело действовало само. Двигаясь легко, окрыленно, словно во сне, он неторопливо вылез из машины, встал рядом с распахнутой дверцей, вытащил пистолет, медленно оттянул затвор и замер, держа оружие дулом вверх в полусогнутой руке.

Несколько секунд царило озадаченное молчание, только музыка в машине надрывалась. Потом водитель молниеносно втянул голову, хлопнул дверцей, отчаянно проскрежетали шестерни в коробке передач, взвыл мотор, «тойота» бешеным рывком прямо-таки выпрыгнула на дорогу, визжа покрышками, описала короткую дугу, вновь проскрежетали шестерни – и сопляки унеслись на полной скорости, под нелепо орущую музыку.

Родион, щеря зубы, смотрел им вслед. Он чувствовал себя победителем – впервые после неисчислимых приступов бессильной злости, испытанных при встречах с этими самозванными хозяевами жизни. Выходит, можно и так, это они понимают прекрасно и в дискуссии не вступают… Вспомнил, как убегали те, на берегу, – кругом правы американцы насчет своего полковника Кольта, уравнявшего шансы…

…Издали ему показалось, что на обочине возле Вознесенской церкви стоит женщина в странном, немодном платье, но это оказался священник, самым обычным образом голосующий машине. Родион притормозил – сейчас он был умиротворен недавней победой и полон всеблагой любви к человечеству.

– Вы меня на Лебеденко не отвезете?

– Пожалуйста, батюшка, – сказал Родион, неизвестно чему улыбаясь. – Нешто ж мы не самаритяне?

Священник с некоторым сомнением присмотрелся к нему, даже крайне деликатно потянул носом воздух, но, не уловив запашка алкоголя, сел в машину, ловко подобрав рясу.

Какое-то время оба молчали. Родион верующим человеком никогда не был – конечно, как и положено интеллигенту, любил порассуждать о печальном упадке истинно православного духа во Святой Руси, знал, что к церкви положено относиться с неким экзальтированным трепетом, но все это была чистейшей воды теория, так ни во что конкретное и не вылившаяся. Года два назад Лика вдруг предложила ему обвенчаться в церкви, он воспринял неожиданную идею с энтузиазмом, решив, что это будет красиво и современно, но ей стало не до того, да и Родион особо не настаивал. Зойку они, конечно, не крестили, а сам он, как легко догадаться, был тоже некрещеным, твердокаменная бабушка Раскатникова скорее удавилась бы…

В общем, сейчас он испытывал что-то вроде легонького любопытства, словно столкнулся с негром или премьер-министром. Однако к этому чувству примешивалось и кое-что еще – имевшее вполне практический интерес…

Как же это у них называется? Ага…

– С вечерни, батюшка? – спросил он.

– С вечерни, – кивнул священник, чей возраст Родион, как ни приглядывался, не мог определить, борода мешала. – А вы не ходите?

– Не сподобился как-то… – произнес он, боясь обидеть экзотического пассажира какой-нибудь не такой фразочкой. Кто его знает, что считается обидным…

Ожидал чего-то вроде укора, но священник молчал, глядя вперед, – то ли устал, то ли не собирался вести религиозную пропаганду.

– Извините, а можно вас спросить…

– Да? – сказал священник так ободряюще-охотно, что Родион решился.

Тщательно подыскивая слова, сказал:

– Я о грехе… «Не убий», «Не укради» и так далее… Грех убить единоверца, это даже я знаю, атеист по жизни… А если – не единоверцы и вообще не христиане?

– Простите, я не понял немного…

– Я – не христианин, вообще неверующий, – сказал Родион. – Предположим, я убил такого же, как я, неверующего, взял вот и убил. Это грех? Перед Богом? Перед вашим Богом?

– Нет Бога «вашего» и «нашего», молодой человек. Господь един…

– Я понимаю, – сказал Родион, мучительно ища слова, словно пытался говорить на иностранном языке, которого почти не знал. – В принципе, я не об этом… В общем, это грех?

– Конечно, грех.

– А почему? Ни он, ни я в церковь не ходим и в Бога не верим. Значит, и его заповедей не нарушаем. Где же тут грех?

– В самом поступке. Жизнь дана не вами, а Богом, ему и решать, когда ее взять… Подождите. А человеческих законов вы, значит, в расчет не принимаете?

– Давайте для чистоты эксперимента считать, что не принимаю, – усмехнулся Родион.

– Вы боитесь Божьего наказания? Хоть и не верите, но для подстраховки боитесь? Или нет?

– Нет, – сказал Родион. – Мне просто интересно. Хочу знать, есть в этом случае грех или его нет. С вашей точки зрения.

– С моей точки зрения – безусловно, есть.

– Нет, но почему? – не без упрямства спросил Родион. – Мы же не христиане, я и т о т… Значит, на нас его законы и не распространяются.

– Скажите, а вы способны изнасиловать мусульманскую девочку лет семи? При условиях, когда власти не узнают? А перед их Аллахом у вас тем более не может быть страха…

– Да ну что вы! – сказал Родион в сердцах. – У меня у самого дочка…

– А не будь у вас дочки?

– Все равно не стал бы.

– Вот видите, – сказал священник. – Грех – это не запрет, установленный Богом или людьми. Это нечто, состояние или поступок, самой душою человеческой признаваемый за крайне отвратный, и потому пойти на него человек не может. А поскольку душа вложена в человека Господом, воздержание от греха есть акт принятия Господа…

– Туманно немного.

– Возможно, – согласился священник. – Немного устал, простите великодушно, день был тяжелым… Если попроще… Человек не должен грешить, потому что грехом сам себя ставит вне законов и установлений, неважно, Божеских или человеческих. Свобода воли для того и дана, чтобы каждый решил: погубит он душу или сохранит в чистоте. И страх перед грядущим наказанием здесь не должен становиться решающим мотивом…

– Ну, а если не верю я в посмертное наказание? Не верю, уж простите…

– Я понял, кажется, – сказал священник. – Вы от меня ждете чего-то вроде некой универсальной формулы?

– Пожалуй.

– Не бывает таких. И в христовой церкви не бывает. Вы сами должны искать… Приходите как-нибудь в храм. И не затем, чтобы искать формулы – просто попытайтесь понять…

Он замолчал, видимо, и в самом деле очень устал, а Родион не стремился продолжать разговор – не то чтобы он чувствовал себя неудовлетворенным, просто-напросто и сам толком не понимал, какие ответы ему нужней. Когда священник протянул деньги, Родион отмахнулся:

– Не надо, батюшка, честное слово, не обеднею…

– Ну, в таком случае, спасибо, что подвезли. Я бы вас благословил, но вы же не верите? – Он распахнул дверцу, но не вылез, наморщив лоб и склонив голову, сидел рядом, будто забыв, где находится.

Родион тоже замер. В сердце отчего-то понемногу заползала сладкая жуть. Вокруг стояла тишина, в доме, у которого они остановились, горело лишь два-три окна.

Священник пошевелился, повернулся к нему и, глядя почти в упор, тихо сказал:

– Одумайтесь, молодой человек, вовремя.

– Вы о чем? – наигранно бодро спросил Родион.

– Одумайтесь, – еще тише повторил священник и грузно вылез. Не оборачиваясь, направился к подъезду.

Родион мельком глянул ему вслед, хмыкнул и тронул машину.

Глава восьмая

Стимулятор «Сделано в Германии»

На следующий день он вопреки обыкновению проснулся поздно, чуть ли не в одиннадцать утра, но на дворе стояла суббота, и спешить было некуда. Как всегда, моментально перешел от забытья к яви, открыл глаза.

И в первый миг подумал, что все вчерашнее приснилось. И очаровательная пассажирка в светлом плаще, и ее золотая клетка, и пистолет.

Рывком приподнялся в постели – и с превеликим облегчением сообразил: ничего не привиделось, все было… Протянув руку, нашарил пачку, сунул в рот сигарету и с наслаждением втянул полной грудью первый утренний дымок.

Надел очки и, прошлепав босиком к тумбочке, достал обретенное вчера сокровище. Ни жена, ни дочка не входили в комнату, если считали, что он спит, так что ненужных свидетелей опасаться не приходилось.

Несколько минут он играл пистолетом, как ребенок – только что подаренной, давно желанной игрушкой. Вынул обойму, несколько раз взвел затвор и спустил курок, вышелушил все до одного патроны и снова старательно наполнил обойму. Указательным пальцем отогнул занавеску, посмотрел вниз, во двор.

Сосед – тот, что когда-то приставал к Лике и был научен уму-разуму – стоял у зеленой лавочки, о чем-то болтая с двумя словно бы двойниками: такие же куртки, спортивные мешковатые брюки, бритые затылки, громкие уверенные голоса…

Первая пуля ему и досталась – в лоб, навскидку. Потом был убит тот, что стоял справа, с синей сумкой на плече. И, наконец, свою пулю получил третий.

Они безмятежно курили, похохатывали, не подозревая, что за окном третьего этажа только что трижды щелкнул вхолостую направленный на них германский взаправдашний пистолет. Родион, оскалясь, еще какое-то время смотрел на них поверх ствола, пока не пресытился зрелищем. Вставил обойму и, не загоняя патрона в ствол, убрал пистолет вместе с кобурой на самое дно тумбочки, завалив сверху старыми номерами «Нового мира». В тумбочку никто без него не полезет, так что особо изощряться, выдумывая тайники, не стоит…

Подошел к зеркалу и тщательно осмотрел тело, выгибаясь и поворачиваясь. На груди предательски виднелись сразу три отпечатка зубов – впрочем, не столь уж глубокие, как он сначала опасался, скоро сойдет без следа… Вчера, когда он вернулся в первом часу ночи, обе его дамы уже спали, что позволило обойтись без заготовленной по дороге легенды о жуткой драке на стоянке – с вмешательством милиции и безжалостным задержанием на пару часов всех правых и виноватых. А если учесть, что Лика никогда прежде не устраивала ему допросов насчет позднего возвращения – чему друзья отчаянно завидовали, – согласно теории вероятности, не станет проводить дознания и сегодня…

Вышел в коридор, натянув предварительно спортивные брюки и рубашку, тщательно застегнув ее на все пуговицы. Из ванной доносился шум стиральной машины. Белье Лика обычно носила в частную прачечную, обосновавшуюся в соседнем доме, но иногда на нее нападали легкие приступы тяги к домоводству, «жажда опрощения», как она сама, смеясь, выражалась, – и тогда сама на скорую руку стирала, что подвернется.

В Зойкиной комнате работал телевизор, снова доносилась заокеанская мова с гнусавым дубляжом. Вздохнув, Родион совершил прогулку в туалет, критически обозрел поцарапанный живот – черт бы побрал ее брильянты, весь пуп изодрали! – и решил податься на разведку, непринужденно выяснить настроение противника, сиречь любимой некогда женушки, – просто так, от нечего делать, он не опасался никаких разборок. Не без удивления вдруг понял, что не ощущает ровным счетом никакой закомплексованности, все прежние привычно-зудящие неудобства, проистекавшие из положения принца-консорта, куда-то улетучились. Это было так ново и неожиданно, что Родион почувствовал себя моложе, в походке появилась этакая фривольная легкость. Неужели достаточно ощутить на поясе приятную тяжесть оружия?

Как и вся квартира, ванная была громадная, с высоким потолком – во времена товарища Сталина царили контрасты, либо бараки, либо размах и простор, третьего, кажется, и не было. Что, впрочем, на фоне мировой истории никак не являлось чем-то оригинальным…

Вот только санузлы даже в роскошных по тем временам квартирах делали совмещенными, однако Раскатников-дед еще до появления Родиона на свет божий не пожалел денег и трудов, разделив капитальной стенкой собственно ванную и собственно сортир. Герой польского похода преследовал в первую очередь, честно признаться, собственную выгоду – любил по примеру многих российских интеллигентов посидеть на унитазе полчасика с познавательным чтением в руках…

Бесшумно отворив высокую дверь, Родион просочился в ванную. На полу, кое-где заляпанном пушистой белой пеной, лежала груда простыней и рубашек, шумела машина, Лика, в любимом черном халатике с золотыми драконами, что-то старательно полоскала в ванне – работящая, домовитая женушка, глянет со стороны непосвященный, узрит идиллию…

– Явился, гуляка? – громко спросила она веселым голосом, не оборачиваясь. – Это кого же ты возил за полночь? Стриптизерок из «Жар-птицы» по домам вдумчиво доставлял?

– В аэропорт ездил, – сказал он самым естественным тоном. – Хороший клиент подвернулся.

– Ну, на зубную пасту себе заработал, и то ладушки… Молодец ты у меня, рыночный мужик. Иди на кухню, я там в приступе опрощения супчик изобрела, мы с Зайкой живы пока, так что есть можешь смело…

И, каким-то неведомым образом дав понять, что аудиенция закончена, еще энергичнее заработала локтями. Русый короткий хвостик, перехваченный резинкой, подпрыгивал на спине.

Глядя ей в затылок, Родион представил, как приставляет дуло чуть пониже хвостика, отведя его стволом, медленно, плавно нажимает на спусковой крючок. Совершенно отстранение, словно речь шла о научном эксперименте, подумал: «А вот интересно, череп разлетится или все будет чище?» Эта мысль, холодная и сладострастная, ничуточки его не ужаснула, не удивила даже.

Он остался стоять у двери, глядя на жену тяжелым, новым взглядом. Она старалась со всем прилежанием, водя намыленной рубашкой по рокочущей волнистой доске, подол коротенького халатика то и дело подпрыгивал, смуглые от искусственного загара ноги были обнажены на всю длину и более того – и его мысли приняли новое направление, просыпалось желание, отчего-то стройные ноги жены перед мысленным взором причудливым манером сочетались с образом прекрасного германского пистолета, Родион явственно видел, как, приставив ей к виску дуло, заставляет повернуться к нему, опуститься на колени, и, не отнимая дула, сжав другой рукой в кулаке девчачий хвостик русых волос, пригибает ее голову к напрягшемуся достоинству, с наслаждением слушая испуганное хныканье…

Прилив возбуждения пронзил поясницу острой судорогой. Родион отступил назад, тихонько запер дверь на задвижку и двинулся к жене, чувствуя горячие удары крови в висках. Все лицо пылало. Положил ей руки на бедра, прижимая к себе. Лика недоуменно дернулась, выпрямилась, он не дал ей повернуться к нему лицом, прижал еще теснее, запустил руки под халат, ощущая бешеный прилив сил, провел ладонью по плоскому, совсем девичьему животу, грубо, по-хозяйски, опустил руку ниже. Когда правая рука замерла на ее груди, Лика знакомо встрепенулась, закинула голову, услышав ее учащенное дыхание, Родион рванул поясок халата, повернул к себе и стал теснить к стене. Она ошарашенно подчинялась, закрыв глаза. Прижав ее к стене, словно распяв, Родион, не в силах избавиться от мысленного образа черного пистолета, взял ее удивительно ловко и быстро, с первой попытки. Он не спешил и не был груб, но прекрасно понимал, что насилует Лику самым бесстыдным образом. А вот она этого, кажется, и не понимала, обхватила его спину, выдыхая со стоном:

– Милый… какой ты сегодня…

И пыталась отвечать, но он напирал так, что у нее перехватывало дыхание. Лика по прошествии довольно долгого времени кончила первой, вскрикнула и обмякла. Тогда Родион, чувствуя себя наконец-то настоящим суперменом, отчаянно желая стереть всякие воспоминания о недавнем постыдном бессилии, опустил ее на кучу простыней, не встретив ни малейшего сопротивления, теплую, раскрывшуюся, покорную, оскалясь, медленно овладел ею, так, словно хотел уничтожить, раздавить. И когда в конце концов после упоительнейшего оргазма, от которого потемнело в глазах и голова стала вместилищем звенящей пустоты, Родион оторвался от нее, повалился боком на простыни, понял, что одержал не просто победу – триумф. Не хватало только фанфар и серебряных труб. Над головой у него шумно выключилась стиральная машина, Лика, не открывая глаз, придвинулась и положила голову ему на грудь. Он мстительно ухмыльнулся в пространство. И спросил:

– Тут кто-то собирался меня к доктору отправить? Импотентом обзывал?

– И вовсе не обзывала, – все еще задыхаясь, сказала Лика.

– А подразумевала?

– Ты не так понял…

– А еще хочешь?

– Ой, Родька, хватит… Что с тобой сегодня такое?

– В настроении, – сказал он покровительственно.

– Почаще бы такое настроение… – фыркнула она. – Нет, чтобы собственный муж изнасиловал в собственной ванной, как Шарон Стоун…

– А она здесь при чем?

– А ты вспомни – ее чуть ли не в каждом фильме непременно к стеночке приставляют и именно в такой позиции. Имидж у нее такой, что ли?

– А еще?

– Родик, хватит, пусти… Ну правда, хватит с меня, все было просто прекрасно… – Она забарахталась, высвобождаясь. – Спасибо, а теперь пусти…

Он поднялся следом за ней, спокойный и гордый победитель, по-хозяйски стиснув тугое бедро, хмыкнул:

– А может, и пойти к тебе в шоферы? Чтобы драть на заднем сиденье по шоферскому обычаю?

Лика внимательно посмотрела на него:

– Положительно, не узнаю я тебя сегодня, уж не наркотиками ли начал баловаться на склоне лет…

Но особой серьезности в ее голосе не было, и Родион, с победительным видом шлепнув женушку ниже талии, отпер дверь. Направился в кухню, посвистывая и ощущая волчий голод. Сидевшая там Зойка, торопливо прожевав бутерброд, ухмыльнулась:

– Ну, родители… Прелюбодеи. Запереться в ванной и нагло амурничать – это можно, а в кино с одноклассниками некоторых и не пускают безжалостно.

– Помалкивай, – сказал Родион беззлобно. – Помалкивай, развитой не по годам ребенок. Это не с тем ли одноклассником, у которого родители финку нашли?

– У него такой период, – сказал развитой не по годам ребенок. – Поиска себя и осознания места в мире. Зато, между прочим, ни разу с руками не лез, а это плюс, поверь моему женскому чутью…

– А что, кто-то лез? – спросил он настороженно.

– Папочка… – страдальчески сморщилась она. – Не на Марсе живем. У нас в классе уже три женщины образовалось…

…Полной семейной идиллии не вышло. Часа через два за Ликой заехал некий элегантный субъект средних лет, изысканно вежливо раскланявшийся с открывшим дверь Родионом. Оказалось, в концерне снова возникла некая нештатная ситуация, позарез требовавшая Ликиного присутствия, – и она, быстро приведя себя в парадный вид, укатила.

На сей раз Родион не испытывал по-настоящему ни злости, ни ревности непонятно к кому. Принял все совершенно спокойно. Немного повозившись с пистолетом, достал с полки бордовый томик Светония и углубился в жизнеописания двенадцати цезарей.

Конечно, среди вереницы давно ушедших в небытие римских императоров попадались и вполне приличные даже по сегодняшним меркам люди – вроде благородного Тита, возможно, не столь уж и облагороженного серьезным историком Светонием. Но почти все остальные привлекали его воображение еще с детских лет именно дичайшими выходками, оставляя смешанное чувство зависти и легкого страха. Нельзя даже сказать, что Гай Калигула или Нерон были аморальными субъектами – они вели себя так, словно никакой морали на свете не существовало вовсе, или, по крайней мере, лично они ни о чем подобном не слыхивали отроду Они попросту были какими-то другими. Военный поход Калигулы против моря даже нельзя было назвать капризом или причудой – нечто качественно иное, чему не подобрать слов в бессильном языке трусливой толпы…

Отложив книгу, он достал заряженный пистолет и вновь встал у окна, глядя на редких прохожих во дворе. И внезапно почувствовал, что понимает Калигулу. Теперь, когда он сам стоял с боевым оружием в руке и мог выстрелить в любого из появлявшихся внизу, совсем по-иному виделась знаменитая сцена на пиру: когда консулы, возлежавшие поблизости, льстиво поинтересовались, отчего изволит смеяться божественный император, а Калигула, хохоча, ответил: «Тому, что стоит мне только кивнуть, и вам обоим перережут глотки…»

Он понимал Калигулу. Вдруг осознал, что такое власть над чужой жизнью. Они были правы, поглощенные вечностью императоры: люди делятся на стадо и на тех, у кого хватало силы подняться над толпой…

Зародившееся у него решение окрепло. И уже не казалось блажью. В конце концов, он ничуть не представал извращенцем или моральным уродом: там, где воруют все, там, где в хаосе первобытного капитализма не осталось ничего запретного или аморального, нельзя упрекать человека, если ему вдруг захотелось урвать малую толику для себя. Даже не алчности ради, а затем, чтобы доказать, что он мужчина, не жалкий приживальщик при барыне, нечто среднее меж альфонсом и подкаблучником. Случайно оброненный в машине пистолет – это знамение судьбы. Главное, он не собирался отнимать что-то у тех, кто и сам еле сводит концы с концами. Во все времена хватало ему подобных, нелишне вспомнить, что иных пиратов вешали на рее, а иные становились лордами и губернаторами…

Чуть позже в жизнеописании Тиберия ему попались замечательные строчки: «Быть может, его толкнуло на это отвращение к жене, которую он не мог ни обвинить, ни отвергнуть, но не мог и больше терпеть…» Пожалуй, это тоже было знамением. Правда, речь шла как раз о противоположном, о решении Тиберия отойти от дел и удалиться из Рима, однако такие мелочи не следовало принимать в расчет…

Не питая особенной любви к детективам – как к книгам, так и фильмам, – он все же кое-что слышал в жизни. И случайная встреча с тем бандитом не открыла, в общем, Америки.

Главное – не попасться. А там – ищи ветра в поле. Он не принадлежал к кругам, которыми вдумчиво интересуется милиция, – это плюс. Насколько помнится, всевозможные воры-разбойнички во все времена проваливались как раз на том, что начинали спускать денежки по кабакам, развязывая спьяну языки. Что ж, он и до этого не питал особенной любви к кабакам и язык по пьянке не особенно и распускал…

И вообще, следует знать меру. Помнить, что жадность фраера сгубила. Взять энную сумму – и завязать. Пусть ищут до скончания времен. Надо еще прикинуть, как легализовать деньги…

«А что тут особенно думать?» – радостно встрепенулся он, увидев притормозившую у подъезда белую «Оку», из которой вышла девушка в кожаной куртке. Вот и очередное знамение, судьба к нему определенно благосклонна…

Глава девятая

Родственница

Вслед за ней из крохотной машинки выскочил маленький белый бультерьер, заплясал на поводке. Девушка задрала голову, Родион помахал ей рукой, и она, махнув в ответ, быстро направилась в подъезд.

Родион направился отпирать дверь. Из своей комнаты выглянула Зоя:

– Пришел кто-то?

– Тетя твоя приехала, – сказал он весело.

Зоя особенной радости не выказала – впрочем, и неудовольствия тоже, относилась к молодой тетушке довольно равнодушно. Иногда Родион подозревал, что она незаметно переняла точку зрения Лики, всегда поглядывавшей на младшую сестренку свысока, а уж после своих ошеломительных успехов на ниве частного бизнеса – особенно. Словно Рокфеллер, проходящий мимо владельца крохотной лавчонки.

Родион, наоборот, относился к Маришке со всем расположением – и потому, что она очень была похожа на Лику в юности, и оттого, что никакого комплекса неполноценности перед ней не испытывал. Хотя она с головой увязла в частном бизнесе, головокружительных успехов не добилась и особых капиталов не сколотила – года три помотавшись за шмотками в Польшу и Турцию, стала хозяйкой нескольких книжных лотков, двух киосков и арендованного в книжном магазине «Просвещение» уголка – круто, конечно, для двадцати пяти годочков, но никак не сравнить с мадам Раскатниковой, третьим человеком в крупной фирме, которую пару раз поминала даже столичная программа «Время» (фирму, конечно, а не мадам, но единожды на экране мелькнула и взятая крупным планом Лика).

Родион распахнул дверь. Бультерьер, вырвав из рук Маришки тонкий плетеный поводок, помчался мимо него и исчез в глубине квартиры.

– Это он кошку ищет, – сказала Маришка безмятежно. – Разберется сейчас, что нет тут кошек, знакомиться прибежит… Кошек давит так, что смотреть залюбуешься, двух уже придушил, соседи на меня зверем смотрят… Четыре месяца обормоту, а на звонки уже лает. Макс! Ко мне!

Макс и ухом не повел, слышно было, как он носится по комнатам, царапая когтями паркет.

– Проходи, – сказал Родион, снимая с нее куртку. – Приехала приобретением похвастаться?

– А как же. Сестричка дома?

– Увезли сестричку, деловой мир без нее рухнет. «Чейз Манхеттен бэнк» на прямом проводе, надо полагать…

– Да уж, да уж, мы нынче загадочные… – сказала Маришка, порылась в карманах. – Племяшка, шоколадку хочешь?

Зоя взяла плитку, вежливо поблагодарила и удалилась к себе в комнату. Прибежал Макс, начал радостно прыгать на Родиона, крутя хвостом-саблей. Головенка была акулья, страшноватая, но держался песик вполне мирно.

Родион тем не менее немного отодвинулся:

– Я слышал, они жрут всех и все, что движется…

– Глупости, – авторитетно сказала Маришка. – Это как воспитать. И на кого натаскать. Вот схвати меня, посмотришь, как он защищать кинется…

– Нет уж, – сказал Родион, косясь на красноглазое создание. – Еще отхватит что-нибудь, зверь нерусский… Я как раз кофе сварганил, будешь?

– Ну давай чашечку…

Родион отнес черный расписной поднос в свою комнату, и они уселись у стола. Красноглазый Макс, сделав попытку нахально стащить с подноса печенье и получив от Маришки по шее, обиженно убрался в угол и залег там на боку, вытянув лапы.

– Как жизнь?

– Да нормально, в общем. Болтают, завод останавливать собираются…

– А я тоже слышала. Что делать будешь?

– Да есть варианты… – сказал он туманно.

Маришка сидела, закинув ногу на ногу, и мелкими глоточками прихлебывала горячий кофе. Юбка, как нынче и положено, была чисто символическая, но у него после случившегося в ванной ничто и не ворохнулось в душе. Хотя, в общем, к Маришке он всегда относился с симпатией, чувствуя некую близость. К Лике, что там о ней ни думай и как ни относись, все же подходило определение «леди», а Маришка с ее ларечками и лотками смотрелась скорее разбитной молодой фермершей, бодро шлепавшей по грязи со снопом сена на вилах и без аристократической брезгливости готовой прибежать на свидание на сеновал к молодому соседу, не знающему, в какой руке полагается держать вилку. Была в чем-то своя.

– Замуж не собираешься? – спросил он самым легкомысленным тоном.

– За кого? – Она сделала легкую гримаску. – Кто старую-то ларечницу возьмет?

– Ну, не прибедняйся…

– Какое там замуж, за день так накувыркаешься, что и к любовнику не тянет. Позавчера замоталась, свернула на Горького, навстречу одностороннему, пока спохватилась, метров полсотни проехала, хорошо еще, джентльмены попались, не протаранил никто. Но нагуделись…

Похоже, что-то ее беспокоило – легонько ерзала, бросая на него загадочные взгляды.

– Случилось что-нибудь?

– Родик, ты как ко мне относишься?

– С родственной симпатией.

– Только-то?

– А тебе мало? – Он позволил себе откровенно мужской взгляд, чтобы сделать ей приятное.

– Я думала, ты меня любишь…

– Что надо-то, родственница? Опять бананы перевезти?

– Ну, почти… Ты завтра что делаешь?

– Да ничего, в общем.

– Родик, милый…

– Что делать? – спросил он весело. – Если никого убивать не надо – к твоим услугам. Вот насчет убийства, извини, ничем не могу поспособствовать…

– У меня все парни за товаром в Манск уехали, а в киоске на «Поле чудес» сидит новенькая, совсем соплюшка. В деньгах и ценах путается, боится всего, в каждом прохожем ей бандит мерещится… Посиди с ней до обеда, а? Как в тот раз… Чем хочешь отслужу…

– Чем хочу? – ухмыльнулся он.

– Ну, Родик, ты же моя детская любовь…

И опустила ресницы, чертенок, изображая стыдливую невинность.

Насчет детской любви она, конечно, врала самым беспардонным образом, но тогда, в третьеразрядном польском отельчике пять лет назад, был момент, когда ему достаточно было сделать шаг навстречу – и оказаться с ней в постели. Родион этого шага не сделал – сам толком не знал, почему, то ли она, двадцатилетняя, выглядела очень уж юной, то ли побоялся сложностей, которые могли воспоследовать после возвращения на родину, тогда еще звавшуюся СССР… И потихонечку жалел иногда – после того, как с Ликой все пошло наперекосяк. Многие согласятся, что женушка-фермерша гораздо предпочтительнее, нежели утонченная леди – в том случае, когда сам ты на лорда никак не тянешь…

– Выручишь? – с надеждой уставилась Маришка.

– Посидеть просто?

– Ага. Ты разрешения на газовик так и не взял?

– Да зачем он мне? («Особенно теперь» – мысленно добавил он.) Что, неприятности какие-то ожидаются?

– Не должно бы. Черные налоги все аккуратно уплачены, но сейчас беспредельной молодежи развелось немерено. Хорошо еще, пугливые, рявкнешь на них, ствол предъявишь – только пятки засверкают. Но если соплюшка будет одна сидеть, насмерть перепугается в случае чего… Это так, чисто теоретическая опасность, – заторопилась она, боясь, что Родион вдруг передумает. – Шпана сейчас в основном вокруг азиатов вертится, на «Поле чудес» казахов с киргизами полно, их главным образом и чистят.

Родион насторожился, но не подал виду. С беззаботной ухмылкой спросил:

– Есть что чистить?

– А то. Иначе и не охотились бы. Они там поблизости, в домах вокруг рынка, снимают комнаты, вот их вечерком и прихватывают по дороге, а то и на квартиры налетают. На той неделе один косоглазик прилюдно плакался – собрался у нас в Шантарске машину покупать, да нарвался на каких-то ухарей, на детский велосипедик не хватит теперь…

– Не нашли ухарей?

– Где ты их найдешь? Сразу не поймали – дело дохлое, – весьма авторитетным тоном сказала Маришка. – Ко мне один сержантик из ОМОНа клеился, часа два сидел в конторе и порассказывал… Не возьмешь с поличным – потом ничего и не докажешь. И потом, половина этих азиатов живет на птичьих правах, без должной регистрации, эти вообще по милициям бегать не станут. А мафии своей у них пока что нет – это ж сплошь и рядом тамошние интеллигенты с дипломами, которым туго пришлось, не умеют они мафию соорудить. У меня рядом с ларьком один торгует, так он и вовсе майор танковых войск. Бывший. В Киргизии сейчас армия самую чуточку побольше, чем в Монако, вот его и сократили, а родственников деревенских нет, и хоть ты помирай. Жаукеном зовут. Ну, ему-то получше – каратэ знает, от шпаны кое-как отмахивается. А другим тяжеленько приходится…

Все это настолько совпадало с услышанным от уголовничка, что Родион ощутил прилив веселой дерзости.

– Конечно, какие проблемы, Маришка, – сказал он. – Оформим по-родственному, посижу, сколько надо…

– Родик, я тебя обожаю! – Маришка вскочила и звонко его расцеловала. Макс открыл один глаз, но, видя, что она опять уселась и никакой потасовки в комнате не происходит, задремал, не меняя позы.

– В особенности если соплюшка твоя симпатичная…

– Э, вот это ты брось! Совсем дите.

– Я ж шутейно…

– Кто вас знает, ловеласов…

– Это ты зря, – сказал Родион. – Я – верный супруг, знаешь ли.

– Ох ты, верный супруг… – сказала она с непонятной интонацией и посмотрела как-то странно. – Все вы верные… Я вот намедни друга сердечного выгнала.

– Костика?

– Ну. Кого ж еще? Пить начал, как слон, деньги тянул пылесосом, а главное, подловила, когда он Любашку в уголке прижимал. Бухгалтершу мою помнишь? В общем, осталась я сейчас без крепкого мужского плеча – но, честное слово, пока как-то и не грущу, некогда…

– Мариш…

– Аюшки?

– Тебе деньги нужны?

– А кому ж они не нужны?

– Я имею в виду инвестиции, – сказал Родион. – Понимаешь ли, у меня сейчас наклевывается один бизнес. Миллиончиков на несколько. А куда мне их потом девать, совершенно не представляю. На хозяйство вроде бы и так хватает, а вот ежели по примеру серьезных людей в дело вложить… Может, и выйдет толк.

– Всегда пожалуйста, – сказала она оживленно. – Громадной прибыли я тебе не обещаю, но получится выгоднее, чем в сберкассе держать или закупать баксы. Тебе подробненько рассказать насчет оборотов и процентов?

– Да нет, зачем? – пожал он плечами. – Не обманешь родственника, я думаю? Вот и ладушки.

Она восприняла его слова совершенно спокойно, даже и не подумала удивиться – конечно, привыкла, что все вокруг нее вечно занимаются какими-то бизнесами, вот Лика – другое дело, с той придется замотивировать особо изощренно, такую легенду выдумать, чтобы и тени сомнения не ворохнулось…

– А когда деньги будут? – спросила она насквозь деловым тоном. – Если бы точно знать, можно сразу прикинуть, пустить их в Манск или на Алма-Ату нацелиться…

– Через недельку, я думаю, – сказал Родион уверенно. И выругал себя: не стоит делить шкуру неубитого медведя, плохая примета…

– Не знаю точно, – торопливо поправился он. – Рассчитываю через неделю, а там – как бог пошлет. Дело такое, сама понимаешь…

– А как же, – согласилась она самым беззаботным тоном. – Так оно всегда и бывает, хорошо, если из десяти сделок одна проходит… А где у тебя наколки, если не секрет?

Он помялся и с таинственным видом поведал:

– Да так, с заводом связано… Я уж из суеверия пока помолчу. К тому же – коммерческая тайна.

– Я за тебя душевно рада, – сказала она искренне. – Может, хоть немного Лике нос утрешь, а то…

Он насторожился:

– Мариш, она что, говорила что-нибудь… этакое?

– Да глупости, ничего она особенного не говорила. Просто токовала, как глухарь, про свои исторические успехи на ниве электроники, а про тебя поминала, словно английская королева про своего дворецкого. Словес особенных не было, но ты же знаешь, на какие взгляды и интонации мы, бабы, способны… Ты меня не выдавай, ладно?

– Да конечно, Мариш, что ты…

– Может, тебе ее поколотить? Легонечко?

– Ну ты и ляпнула, старуха, – пожал он плечами с искренним удивлением. – Теоретически рассуждая, оно бы и неплохо по старому русскому обычаю, но ведь не за что…

Маришка кинула на него быстрый взгляд, поерзала на стуле и рассмеялась:

– Знаешь же, как говорится – было бы за что, совсем бы убил…

– Эх, Мариша, мне бы твои двадцать пять… – грустно сказал он. – И в чем-то незамутненный взгляд на мир. Битьем еще никого вроде бы не исправили, не в том корень проблемы…

– Ничего, – сказала она с видом умудренной и пожившей дамы. – Если удачно провернешь дело и вложишь ко мне денежку, все по-другому повернется. Она тебя ничуть не презирает, просто раз и навсегда отвела клеточку, как водороду в периодической таблице товарища Менделеева, и думать не думает, что ты способен перескочить в другую, где атомный вес малость потяжелее. А ты ей докажешь…

– Маришка, а ты умница… – сказал он рассеянно.

– Ты только сейчас заметил? – фыркнула молодая свояченица. – Не ожидала, Родик… – Она встала. – Ладно, я полетела, еще в три места заскочить нужно… Спасибо, Родик, я тебя жду завтра утречком… Макс, пошли!

Проводив ее, Родион покопался в шкафу и извлек свою старую вязаную шапочку. Сходил в Ликину комнату за ножницами и иголкой.

Минут через сорок была готова довольно приличная маска – хоть в «красные бригады» записывайся. Отверстия для глаз и рта на совесть обметаны черной ниткой – к мелким починкам его приучала еще бабка, в рамках спартанского воспитания. Очки у него были слабенькие, каких-то минус две диоптрии, он и без них, в общем, прекрасно справлялся.

Натянув на голову черный вязаный капюшон, расправив, встал перед зеркалом. Критически присмотрелся, подмигнул своему неузнаваемому отражению:

– Ну что, корнет, прорвемся?

Глава десятая

Дебют без грома оваций

То ли он от волнения стал чуточку невнимательным, то ли водитель белой «Волги» был виноват на все сто – «волжанка», выскочившая слева, не снизила скорости, и Родион вдруг понял, что тормозить она не будет, хотя должна была уступить дорогу, имея его справа, притом на главной улице. И крутанул руль, ноги метались с педали на педаль, сзади негодующе взвыл клаксон…

Его швырнуло вперед, перед глазами засверкали искры, и удар на миг вышиб всякое соображение. Почти сразу же придя в себя, он обнаружил, что машина косо стоит на тротуаре, неподалеку от автобусной остановки, поодаль уже смыкает ряды толпа зевак, и слышны громкие реплики:

– Разъездились, гады, скоро по головам гонять начнут…

– Тут жрать нечего, а они на машинах раскатывают! Ишь, очкастый, еще и в коже…

– Да что ты на него тянешь, дед? Не видел, как его «волжанка» подрезала?

– Точно, молодец парень, успел вывернуть…

– Это «волжанке» бы из автомата да по колесам, в другой раз не борзел бы этак-то…

– При Сталине такого не было…

– А его не убило там?

– Да нет, вон, шевелится…

Родион пощупал голову – крови не было, но повыше левого виска с завидной скоростью набухала громадная шишка. Похоже, обошлось, он всего лишь вмазался головой в стекло левой дверцы, а ведь собирался пристегнуться, как чуял… Ну, гад, каскадер хренов…

Помотал головой – какой-то миг перед глазами все плыло, колючая резкая боль на миг прошила череп, но тут же все прошло. Тщательно оглядевшись, он выехал на проезжую часть и покатил дальше, пока не объявились гаишники. В тихом местечке остановился у обочины и вытащил сигарету, потом просто посидел, пока не прошли окончательно пульсирующие толчки, словно бы наплывавшие изнутри черепа. И приступ неодолимой сонливости, и ощущение, будто он широкими махами раскачивается на гигантских качелях, больше не повторились. Минут через десять он уже по-прежнему уверенно ехал к «Полю чудес».

…В ларьке с Маришкиной продавщицей, и в самом деле словно позаимствованной класса из седьмого, он просидел весь день, часов до семи вечера. Добросовестно помогал ей торговать, принял товар с «газели» – но главное, смотрел в оба, несколько раз выходил пройтись по базарчику, что никаких подозрений и вызвать не могло, и «коллеги» из соседних ларьков-прилавков, и покупатели относились к нему, как к обычнейшей детали здешнего пейзажа, вроде фонарного столба или страхолюдного бича, то и дело кидавшегося соколом на пустые бутылки.

Зато он высмотрел достаточно – пригляделся к узкоглазым подданным ныне независимых республик, оценил, что за товар продают, у кого торговля идет бойко, у кого вяло, кто с кем пришел, кто кого знает, где они хранят деньги и как держатся, бдительно или спокойно. Поразительно, сколько можно узнать, наблюдая пытливым оком исследователя за коловращением базарной жизни…

И сейчас он держал в голове детальнейшим образом разработанный план, основанный как на вчерашних наблюдениях, так и на изучении места. Утречком часа полтора крутился в округе, и на колесах, и пешком, не суетясь и не привлекая внимания, – заходил в булочную, в книжный магазин с таким видом, словно сто лет живет здесь, знает тут каждую собаку.

Правда, все разработки касались лишь путей отхода. Что до акции, тут, конечно, придется импровизировать на ходу – не известно точно, где имеет честь обитать намеченный к экспроприации субъект лет сорока, в серой курточке. Тут уж придется положиться на удачу…

Пикантности придавало то, что не далее чем в полукилометре от рынка располагалось районное отделение милиции. Однако если рассудить, это работало на него – известно, что под свечой всегда темнее, господа большевики не зря старались устраивать свои типографии и явки как можно ближе к полицейскому участку. Инерция мышления – вещь серьезная и анализу поддается легко…

Машину он оставил в конце тихой улицы. Пистолет висел в кобуре под свитером – Родион долго прилаживал ее и вертелся перед зеркалом, пока не убедился, что выпуклость практически незаметна, шапочка-капюшон лежала во внутреннем кармане куртки. Заперев дверцу, он постоял несколько секунд, напоминая себе, в каком кармане у него лежат ключи, каким, старательно отработанным движением, следует напяливать капюшон, каким – задирать полу свитера так, чтобы не зацепилась за рукоятку «Зауэра». Смешно, но особенного волнения он не испытывал – бывали переживания и посильнее. Столь яростно хотелось изменить жизнь и подняться над толпой, над деловой женушкой, что эмоции словно бы высохли.

Главное – перемещаться как можно естественнее. Сначала он притворялся, что ждет автобуса, потом, когда уехали все, кто пришел раньше него, перешел на другую сторону, свернул за угол и минут десять торчал на другой остановке, откуда первая была не видна. А вот «Поле чудес» с обеих точек наблюдалось прекрасно. Время было позднее, базарчик понемногу пустел, осмелевшие бродячие собаки начали уже расхаживать по нему открыто, выискивая отбросы, продавцы волокли всевозможный мусор к урнам, а кое-кто так и уходил, оставив после себя форменное свинство, – но чертов азиат все торчал за прилавком.

Родион, приметив, что намеченная жертва начала укладывать в сумку непроданное – а вообще-то, летние дешевенькие кроссовки и тапочки, которыми тот торговал, расходились бойко, – перешел к ларьку с горячим хлебом и несколько минут добросовестно стоял в очереди. Купил две буханки и большой батон – человек с такой ношей не вызовет ни малейшего подозрения, ясно же, что направляется домой, добропорядочный семьянин…

Ага! Киргиз в серой куртке вскинул сумку на плечо и направился к одному из выходов с рынка. Рассчитать, куда он пойдет, в общем, довольно легко. С одной стороны дороги – обширная зеленая зона и конечная стоянка десятка автобусных маршрутов, с другой – десятка два многоэтажек, так что маневр у дичи ограничен…

Обогнув небольшое белое зданьице Дворца культуры, Родион увидел впереди серую куртку. Чуть прибавил шагу, напоминая себе: не суетись, мать твою, не дергайся… Он второй день появляется один, значит, вполне возможно, приехал сюда в одиночку, а отсюда логически вытекает, что денежки может постоянно носить при себе, вдруг квартирный хозяин у него – алкаш, на которого полагаться рискованно…

Черт! Машины шли косяком, одна за другой, а киргиз уже скрывался в проходе меж двухэтажными коричневыми домишками на той стороне… Улучив момент, Родион отчаянным прыжком проскочил под носом у красного «москвича», широкими шагами направился к проходу.

Охотничий азарт приятно щекотал нервы. Зажав под мышкой теплые буханки и помахивая батоном в другой, Родион самую малость ускорил шаг. Потом замедлил, оказавшись слишком близко к дичи, – он уже не видел в преследуемом человека, тот стал абстрактной фигурой, дичиной…

Все. Теперь можно со стопроцентной уверенностью сказать, что торгаш направляется к панельной девятиэтажке, других домов тут попросту нет…

Родион наддал. Серая куртка уже исчезла в подъезде. Все еще стоят холода, и это просто прекрасно, иначе на лавочках у подъездов не протолкнуться было бы от совершенно не нужных зрителей. Возле дома – никого, только детишки с гордым видом водят на поводке щенка-сеттера – плевать, для них он останется абстрактным «дяденькой».

Без шапки было холодно, но, увы, пришлось идти на дело с непокрытой головой – чтобы не тратить лишние секунды, срывая одну шапочку и натягивая другую, с дырами…

Подъезд. Бесшумно закрыв за собой внешнюю дверь, Родион столь же бесшумно приоткрыл внутреннюю, заглянул в щель. У лифта никого нет – значит, пошел пешком…

Он рванулся вперед, отбросив хлеб в угол, как бесполезный хлам. Услышав над головой шум неторопливых шагов, отработанным движением, на ходу, напялил капюшон и вырвал пистолет из кобуры. Провел по лицу левой ладонью, расправляя маску.

Его несло, как на крыльях, тело было невесомым, голова жаркой. Вымахнул на площадку. Торговец так и не успел обернуться – Родион левой рукой толкнул его в небольшую нишу за прямоугольной коробкой шахты (от неожиданности киргиз выронил сумку, охнул), упер дуло пистолета пониже затылка и прошипел:

– Стоять смирно, сука, пристрелю!

Не теряя времени, левой рукой нащупал на поясе давно уже замеченную черную сумочку, «кенгуриный карман», оказавшуюся пухлой и мягкой на ощупь, чем-то определенно набитой, и это «что-то» крайне походило на бумагу…

Все происходило молниеносно и легко, словно во сне. После команды Родиона киргиз послушно принялся расстегивать обеими руками черный синтетический пояс, бормоча:

– Только не стреляй, не надо…

В голосе звучал такой страх, что Родиону стало смешно, и он едва не расхохотался в голос. Прижимая дуло пистолета к затылку, неловко зажал сумочку меж колен, расстегнул «молнию» до половины – и оттуда, как тесто из квашни, выпер ворох разноцветных бумажек… Ура, получилось!

– Паспорт отдай, пожалуйста… – послышался умоляющий шепот. – Зачем тебе? Там, в кармашке… Я стою спокойно, молчу…

В наружном кармашке, точно, лежал малость замызганный паспорт, еще какие-то бумажки. Бросив все это на пол, Родион подтолкнул жертву к лифту, левой рукой нажал кнопку Секунды тянулись, как сутки. Когда распахнулись дверцы, он толкнул киргиза внутрь, распорядился:

– Нажмешь девятый. Паспорт заберешь потом, и смотри у меня – пять минут сидеть на девятом тихо, а то найдем потом, жизни не рад будешь…

Ограбленный стоял в неудобной позе, сразу видно было, боится поворачиваться к нему лицом – пожалуй, и впрямь шума не поднимет, побоится… Родион, полуобернувшись, сказал громко:

– Кривой, постой тут, чтоб он не дергался, а я побежал за мотоциклом… Жми девятый, тварь!

Дверцы лифта со стуком сомкнулись, и обокраденный азиат поехал на девятый. Сорвав маску, Родион завернул в нее черную сумочку и побежал вниз. В позвоночнике неудержимо зудело, подмывало рвануть со всех ног, но он нечеловеческим усилием воли заставил себя успокоиться, замедлил шаг и подобрал валявшийся в пыли хлеб. Лифт, слышно было, не достиг еще верхнего этажа.

Выйдя из подъезда, он чуть не кинулся бегом. Снова превозмог себя, пошел быстро, но достаточно спокойно. Завернул за угол, не заходя во двор, направился к соседнему дому, озабоченно поглядывая на часы, всем видом давая понять, что торопится застать очередную серию «плачущей Санта-Барбары» – она опять паскудит экран два раза в день…

Минуты через две он уже отпирал машину. Положив на заднее сиденье хлеб и сумочку, аккуратно выжал сцепление, поехал в конец улицы, держа не более двадцати. Видел в зеркальце заднего вида, что никто за ним не гонится. И понимал уже, что дебют прошел великолепно, пусть и без грома оваций, – никто его не видел, даже если какая-то скучающая бабка и сидела у окна, нужно еще доказать, что это именно он ограбил киргиза.

Свернул влево, выехал на проспект и поехал в сторону, противоположную «Полю чудес». Еще раз свернул влево с проспекта, промчался под железнодорожным виадуком, минут пять петлял по здешним узким улочкам, пока не выехал к дохленькому парку, за которым начинались сопки, кое-где покрытые по отлогим склонам кучками дачных домиков.

Ни души. Взял с заднего сиденья сумочку, вывалил деньги на переднее сиденье и, обтерев «набрюшник» носовым платком, закинул далеко за кусты. Тронул машину, проехал еще метров триста в сторону сопок, остановился, выключил мотор и с превеликим наслаждением сунул в рот сигарету. Пальцы слегка подрагивали – но он, в общем, ожидал большего мандража…

Рот сам собой растягивался до ушей. Хотелось петь, орать, кривляться, откупоривать шампанское. Он это сделал! Скромный советский интеллигент, вышвырнутый рынком в аутсайдеры, ограбил жертву так легко и, надо признать, изящно, что и давешний попутчик, рожа уголовная, не нашел бы в его работе ни малейшего изъяна. Интересно, сколько лет за такие художества полагается? «А, пошли вы, волки позорные, – произнес он про себя, подражая какому-то киногерою. – Думаете, загнали в угол вашим рынком и культом бабок? Хрена с два…»

Положительно, он казался самому себе другим, сильным и целеустремленным. Комплексы и печали, поджав хвостики, попрятались где-то по закоулкам души, опасаясь пискнуть.

Прикурив вторую сигарету от чинарика первой, он, уже медленно, смакуя дымок, расстелил на коленях носовой платок и принялся считать деньги, сортируя купюры крупнее пяти тысяч – а все остальные пренебрежительно швыряя в распахнутый бардачок.

Видимо, он угадал все правильно, киргиз и в самом деле носил казну с собой, словно купцы каменного века, – вряд ли за один день можно столько наторговать, как бы бойко ни шла распродажа…

Итог приятный: четыре миллиона восемьсот семьдесят тысяч – в бумажках крупнее пятерки. Вполне возможно, он немного ошибся в счете, но не особенно. Плюс – энное количество мелочи в бардачке. И триста долларов десятками – твердой валютой запасся, косоглазый, соображает…

Деньги он сунул в заранее припасенный пластиковый пакет и, старательно сделав из него сверток, положил на заднее сиденье, к хлебу. Доллары спрятал в карман, а всю мелочь так и оставил в бардачке. Душа пела и ликовала, душа просила варварства и безобразия…

Он просто не мог сейчас смирнехонько вернуться домой отработавшим свое частным извозчиком – и, поразмыслив немного, повернул машину к выезду из города. Сумерки уже понемногу сгущались, вспыхнули фонари.

Минут через двадцать он въезжал в городок с лирическим названием Светлогорск, один из сателлитов Шантарска. На сей раз приходилось импровизировать – но это не означало, что работать следует спустя рукава, в эйфории от недавнего успеха…

Как всякий автовладелец с приличным стажем, он отлично знал и Шантарск, и прилегающие городки-деревни. А на Светлогорском керамическом к тому же частенько бывал по служебным делам.

И, покружив по улицам в сгущавшемся мраке, придирчиво прикинув все шансы касаемо четырех возможных объектов, выбрал киоск в наиболее подходящем месте – поблизости от керамического. Проезжая мимо, заметил, что, кроме продавщицы, там никого нет.

Свернул за угол, снова свернул, загнал машину во двор старенькой кирпичной пятиэтажки. Подняв воротник куртки, поеживаясь от ледяного ветерка, направился меж гаражей, стоявших в несколько рядов меж двором и выбранной добычей.

Завернув за очередной поворот – гаражи образовали сущий лабиринт, – увидел слева костерчик, вокруг которого на корточках сидели с полдюжины подростков. Вспыхивали огоньки сигарет, долетал заковыристый мат – и еще что-то он подметил, заслуживающее внимания, но не успел осознать, что же именно увидел, торопился к киоску.

Его тоже заметили, вслед раздался свист и ленивый окрик:

– Стой! Сымай куртку!

И хохот в несколько глоток, но вслед за ним так никто и не кинулся – огольцы попросту развлекались. Сплюнув, он миновал еще два поворота, пересек неширокий пустырь и вышел на параллельную улицу – собственно, половинку улицы, дома стояли в один ряд, а по ту сторону шоссе тянулся бетонный забор керамического завода.

Скорее всего, киоск и был поставлен в расчете на потоком двигавшихся от остановки к проходной работяг – вряд ли от обитателей четырех пятиэтажек можно было ожидать высокого дохода. А поскольку, он слышал на работе, именно сегодня на керамическом наконец-то выдавали зарплату за позапрошлый месяц, часть ее неминуемо здесь и осела…

Двор был пуст, от ближайшего дома доносилась громкая музыка и вселенский хай нешуточной ссоры – точно, гуляет пролетариат, отмечая первый понедельник на этой неделе…

Решительным шагом он преодолел путь до киоска, подойдя к нему с тыла, рывком напялил на голову капюшон и, выскочив из-за угла, постучал в стеклянное окошко.

Ближайший уличный фонарь не горел, и девчонка, сидевшая в слабо освещенном киоске, скорее всего, приняла его за обычного покупателя – едва заметив выросшую перед витриной фигуру, распахнула окошечко.

И остолбенела в нелепой позе, нагнувшись к окошечку, боясь пошевелиться – на нее уже смотрело дуло пистолета. Кажется, довольно симпатичная – Родион волновался и толком не рассмотрел. Приказал злым шепотом:

– Деньги, живо! Стрелять буду!

Левой рукой протянул ей в окошечко целлофановый пакет, прикрикнул:

– Шевелись!

Она, не отрывая от него испуганно-завороженного взгляда, словно птичка перед змеей, принялась обеими руками пихать в пакет деньги, доставая их откуда-то снизу. Он быстро оглянулся по сторонам – нет, никого, ни прохожих, ни машин – поторопил:

– Живо, крошка!

– У меня больше нету… Все…

– Ладно, – сказал он, принимая едва пропихнутый ею в окошко раздувшийся пакет. – А теперь сиди тихо и не вздумай орать, а то вернемся…

Она торопливо закивала, смаргивая слезы. Признаться, на душе у него было немного неуютно – представил вдруг, что и к Маришке мог завалиться этакий гость, но дело нужно было довести до конца без сантиментов…

Едва завернув за угол, он сорвал капюшон, сунул под застегнутую куртку пухлый пакет и, не задерживаясь, пустился в обратный путь той же дорогой.

Так и не смог определить потом, что его вдруг заставило остановиться за углом гаража и затаиться там – то ли некое предчувствие, то ли знакомый металлический лязг…

Осторожно выглянул, невидимый во мраке.

Ну да – в руках у одного из сидевших вокруг костерка шпанцов был автомат с откидным прикладом. Родион без труда опознал давно снятый с вооружения АКМС. Интересно, где сперли, обормоты? И тут же подумал: в хозяйстве такая штука может ох как пригодиться…

Тот, что держал оружие, вдруг направил его на соседа и нажал на курок. Слышно было, как клацнул боек.

– Пух! – рявкнул «стрелявший», разразившись идиотским смехом.

– Серый, не жлобься, дай подержать…

Родион, не раздумывая, вытащил пистолет и без колебаний загнал патрон в ствол – с этими волчатами лучше пересолить, чем недосолить… Взвел курок, поставил на предохранитель, глубоко вдохнул воздух и на цыпочках вышел из своего укрытия.

Еще издали заговорил развязно-повелительным тоном, держа пистолет дулом вверх:

– Так-так-так… Говорите, плохо милиция работает? Сквозь них словно пропустили электрический ток – дернулись так синхронно, что Родион едва не расхохотался.

– Встать! – скомандовал он, останавливаясь метрах в пяти. – И не дергаться мне, при малейшем движении стреляю! Брось оружие! В сторону брось!

Они поднялись, двигаясь медленно, плавно, словно в замедленном действии пустили кинопленку. Тот, что держал автомат, торопливо отшвырнул его в сторону и зачастил:

– Да он незаряженный, начальник! Мы шли, а он тут валялся…

Родион повел стволом:

– Отойти! В шеренгу! Руки за голову!

Они послушно выполнили команду, только «автоматчик» ныл не переставая:

– Мы шли, а он у гаражей валялся, бля буду, начальник…

– А ну, живо отсюда! – рявкнул Родион. – Ваше счастье, что мы сегодня цыган пасем, некогда… Живо!

И опустил пистолет.

– Начальник, он точно тут валялся…

– Живо сделали ноги! – прикрикнул он. – Еще раз попадетесь…

Они всей кучей рванули в противоположную сторону, меж двумя длинными рядами гаражей – только пятки засверкали. Топот вмиг утих вдали. Вряд ли у них было время думать и как следует анализировать, опомнятся километра через два… Борясь с идиотским смехом, Родион поднял автомат, выщелкнул магазин и завернул оружие в куртку. Побежал к машине, придерживая у груди тяжелый сверток, не чувствуя холода. «Вот это жизнь! – назойливо крутилось в голове. – Вот это жизнь…»

Он выехал из городка, никем не остановленный. Перед самым Шантарском притормозил на обочине, съехал с шоссе и по ровному лугу подъехал к редкому сосновому лесочку, чтобы, не откладывая в долгий ящик, обозреть добычу.

В пакете оказалось что-то около полутора миллионов – если приплюсовать к киргизским денежкам, неплохо для дебюта… А вот автомат оказался безобиднейшим учебным пособием с просверленным казенником и наполовину спиленным бойком, использовать его можно было лишь в качестве дубины. Однако товарный вид оружие имело, выглядело довольно внушительно. Подумав немного, Родион уложил его в багажник – неизвестно, когда может пригодиться… Во-первых, уголовная ответственность за владение этаким «оружием» наверняка не предусмотрена, а во-вторых, как-то глупо его в панике выбрасывать, если на поясе у тебя висит заряженный боевой пистолет, за который уж точно полагается срок…

Черт… Он только сейчас сообразил, раньше над такими проблемами и не задумывался. На постах ГАИ и просто посреди дороги теперь сплошь и рядом обыскивают не только машины, но и водителей, вот будет номер… Обидно было бы провалиться так глупо.

Достав перочинный ножик, он возился минут десять. Первую буханку по недостатку опыта испортил, а вот во вторую надежно спрятал пистолет, тщательно выковыряв мякиш сквозь большую дырку в боку. Положил буханку на переднее сиденье, на подстеленную старую газетку, так, чтобы дырка оказалась внизу. Нет, не станут ею интересоваться, тут не тюрьма, где вроде бы полагается каждую булочку на ломтики резать. А на будущее надо покупать хлеб в караваях, тот, что отчего-то именуется «казачьим» – если вырезать дырку снизу, прекрасно войдет. Вот уж точно, опыт приходит в бою… Или придумать что-то другое, еще надежнее. Столько предстоит обдумать – голова кругом. Нет, но какая жизнь…

Въехав в город, он вдруг свернул вправо – подстегиваемый неким азартом, решил проехать мимо райотдела. Там у высокого крыльца стоял одинокий «уазик», и никакой суеты не наблюдалось. Ну конечно, кто станет ради очередного самым нахальным образом ограбленного коробейника поднимать спецназовцев из РУОПа с белой рысью на рукаве… Интересно, заявил потомок Чингисхана, или нет?

Тьфу ты… Он послушно затормозил по взмаху полосатого жезла. Нельзя сказать, что сердце моментально ушло в пятки, но некоторый душевный дискомфорт воспоследовал. Однако тут же прикинул здраво: оба милиционера без белых портупей и нагрудных знаков, явно ловят попутку после конца рабочего дня…

– Мимо торгового центра проезжать будете?

– Ага, – сказал Родион. – На заднее садитесь, а то у меня хлеб на переднем…

Они устроились на заднем сиденье – два лейтенанта, один совсем молодой, другой постарше Родиона, лица угрюмые, усталые.

– С работы? – спросил он.

– Ну.

– Я тоже, – сказал он, хохоча про себя от великолепной двусмысленности, таившейся в этой реплике, о чем лейтенанты, естественно, и не подозревали. – Пахал, как папа Карло…

Лейтенант постарше что-то неразборчивое промычал из вежливости. Какой-то мелкий бес так и тянул Родиона за язык, он, прокашлявшись, спросил равнодушным тоном:

– Много работы?

– Выше крыши, – сказал лейтенант постарше. – А зарплату опять задерживают.

– Что, и у вас? – искренне удивился Родион.

– А что мы, особые? – хмыкнул лейтенант помоложе. – Наша служба и опасна, и трудна, а зарплата-то как будто не видна…

Лейтенант постарше, должно быть, свято соблюдавший честь мундира перед посторонним, неодобрительно покосился на младшего напарника, и тот смущенно умолк.

– У нас последний месяц вообще не платили, – сказал Родион чистую правду.

– Это где?

– На «Шантармаше».

Лейтенант постарше немного оживился:

– Ну да… У меня жена на «Шантармаше» работает. Наслышан. Слушай, это правда, что вас вообще закрывать собираются?

– Да ходят такие слухи, – сказал Родион. – Толком никто не знает. Глядишь, и закроют…

…Проезжая мимо ресторана «Хуанхэ», он машинально притормозил, но скамейка у остановки, разумеется, была пуста, никто на ней не валялся, и женщины в белом плаще нигде не было видно…

С тайниками никаких проблем не было – и автомат, и миллионы в пластиковом пакете он оставил в гараже, куда Лика никогда не заглядывала, а ключи имелись только у него. Ну а пистолет, конечно, взял с собой – не мог с ним расстаться.

Глава одиннадцатая

Пещера благородного разбойника

Помимо всех прочих достоинств, у импортных телевизоров есть и такое: они чертовски легкие по сравнению с отечественными ящиками, выполненными словно бы из листовой стали.

Правда, габариты остаются габаритами, тут уж ничего не попишешь. Родион с Вадиком Самсоновым, ухватившись с двух сторон за вырезанные в плотном картоне ручки-отверстия, волокли огромный ящик на девятый этаж – в лифт он не вошел, российские лифты, даже в домах новейшей постройки, но рядовой серии, на такие предметы не рассчитаны. Было не то чтобы тяжело, но неудобно. Раза три останавливались и, малость передохнув, менялись местами.

– В общем, официальный любовник ничем от официального мужа не отличается, – пропыхтел циничный человек Самсонов. – По дому так же помогать приходится, что неутешительно… Мы где?

– На шестом вроде бы, – сказал Родион. – К сожалению.

– Ничего, доплетемся, тестев коньячок оприходуем безжалостно. Не купюру же с него брать – а пуп напрягать совершенно задаром тоже вроде бы негоже…

– С Наташки получишь, – фыркнул Родион.

– Так это само собой, и к вознаграждению за труды вроде бы отношения не имеет… Взяли?

– Взяли, – вздохнул Родион.

Они подхватили ящик с красивыми фирменными надписями и поволокли дальше, лениво чертыхаясь, скорее по обязанности русского человека, не привыкшего выполнять работу без ритуальных сетований на судьбинушку Самсонову, былому сокурснику и компаньону по иным забавам, имевшим место быть до женитьбы Родиона на Лике (да и потом, что греха таить, иногда по старой памяти случалось всякое), Родион не то чтобы завидовал – скорее, слегка удивлялся капризному норову Фортуны, из двух практически одинаковых заготовок производившей два совершенно разных изделия.

Вадьке Самсонову не то чтобы все удавалось – просто, как говорится, умел ухватить у жизни. По табели о рангах «Шантармаша» он располагался гораздо ниже Родиона – зато уже три года параллельно с основной работой крутился в одном из множества загадочных кооперативов и прочих акционерных обществ (другой псевдоним – малые предприятия), которыми завод как-то незаметно ухитрился обрасти. А может, и не в одном – во всем, что касалось сих таинственных фирмочек, то ли перепродававших с наценкой шантармашевские холодильники, то ли торговавших неведомо откуда взявшимся спиртом, Вадька сохранял упорное молчание и притворялся, будто не понимает Родионовых намеков насчет готовности примкнуть к строителям капитализма (так что Родион в конце концов, чтобы не унижаться лишний раз, перестал навязываться).

Правда, никак нельзя сказать, что старый приятель зазнался, – остался совершенно таким же, как в былые годы, своего превосходства никак не выказывал и был, по сути, единственным прежним знакомым Родиона по заводу, кто и до сих пор частенько посещал его четырехкомнатную «сталинку», ставшую Ликиной вотчиной… Лика, правда, его недолюбливала, признаваясь Родиону, что втихомолку питает к Вадьке стойкую классовую ненависть (она-де не только торгует, но и вдобавок производит, а Вадька – перекупщик чистейшей воды, счастливо существующий, не зная гнета давящих на частного производителя налогов). Чем Вадька ничуть не смущался, поддразнивая ее ехидными шуточками, порой балансировавшими на грани светских приличий. Как бы там ни было, Самсон остался чуть ли не единственным, с кем Родион мог спокойно пообщаться за бутылочкой, да и поговорить довольно откровенно. Увы, в последний год встречи стали редки – Вадька пристроился в официальные любовники к дочке Могучего Михея, начальника одного из цехов (по сути, небольшого завода), человека номер два в загадочной сети тех самых фирмочек и ТОО, обсевших «Шантармаш», как лягушки – лужу. Трудно сказать, то ли там был расчет, то ли все сложнее – дочка была девочкой видной, так что, Родион подозревал, произошел один из тех случаев, когда «милому другу» образца 1996-го достался счастливый билетик, выгода пополам с удовольствием…

Достигли, наконец, цели. Взобрались на площадку девятого этажа, выругавшись с облегчением.

– У тебя ключ-то есть? – спросил Родион.

– Михеевы хоромы таких пережитков, как ключ, лишены, – отдуваясь, сказал Вадик, показал на блестящую стальную коробочку с дюжиной кнопок, украшавшую стальную дверь. – Тут тебе и ключ, тут тебе и сигнализация… – Он вытянул палец, нацелясь им на стальные пупырышки с черными цифрами и буквами. – А вообще, не без юмора мужик. В два восемь семь, в три шесть два… Помнишь этакие цены?

– Помню смутно, – сказал Родион. – Ну, мы ж с тобой тогда водку не пили, вин в магазинах хватало.

– А у него тут и портвешок для лакировки, – фыркнул Вадик, нажимая кнопки. – Семь, семь, семь… Не код, а сплошная пропаганда алкоголизма… – и распахнул дверь, бесшумно отворившуюся на хорошо смазанных петлях. – Лигачев бы помер… Томск помнишь?

– Такие ужасы не забываются, – сказал Родион, подхватывая ящик со своей стороны.

В восемьдесят первом им пришлось неделю провести в Томске, и при одном воспоминании до сих пор охватывал легонький страх: ни спиртного, ни курева раздобыть было почти невозможно – как в сказке, семь пар железных сапог истопчешь и в очередях наломаешься. С едой, правда, было хорошо, но она-то как раз двух жизнерадостных студентов меньше всего интересовала…

Втащили. Поставили посреди комнаты, безжалостно ступая кроссовками по синему ковру с мягчайшим ворсом.

– Дальше уж пусть сам возится, когда вернется, – выдохнул Вадик. – Постоит недельку, ничего с ним не сделается… Пошли искать коньячок.

– А шофер?

– Подождет, куда он денется. – Вадим, уверенно перемещаясь по роскошной кухне, достал коньяк, рюмки, конфеты. – Это тебе не фальсификат, потому и говорил, чтобы ты без машины приехал… Аутентик а-ля Молдова, сто лет в наших широтах настоящий не появлялся – улетучился куда-то, несмотря на все рыночные реформы… Прозит?

Прикончили по рюмочке. Коньяк, в самом деле, был прежний, полузабытый.

– Слушай, а не посидеть ли нам по старой памяти? – спросил Вадик, лениво жуя конфету. – Подъедешь часиков в шесть, сядем и вздрогнем…

– А это мысль, – кивнул Родион, поднимая двумя пальцами наполненную вторично рюмку. – Вздрогнем, как встарь, тем более что есть у меня к тебе дельце… – Оглянулся на окно. – Что это у Михея решеток нет? У всех соседей окна блиндированы… Спустится с крыши по веревке какой-нибудь черный альпинист и похозяйничает.

– Я ему то же самое внушал, – сказал Вадик. – А он полагается на свою аглицкую сигнализацию – две водочки и портвешок… Вообще-то, смысл есть – согласно теории вероятности, чтобы угадать комбинацию, понадобится века два, а молодежь старые цены на водку давно забыла, ума не хватит с маху догадаться. Да и портвешка «Три семерки» я что-то давно не встречал. Может, и прав тестюшка – ломом замочек снаружи не сковырнешь, а крышу пробивать не станут. Если окно выдавят – моментально сработает… Разве что мы с тобой его сейчас грабанем, а?

– Шуточки у тебя… – сказал Родион с видом кристально честным и чуть ли не святым.

– Ай, чисто теоретически… – Вадик цинично ухмыльнулся. – В конце концов, сколько у него тут возьмешь? Слезки захованы, по нынешним временам. Бриллиантики в банке с мукой, баксы за книгами… – Он явно выпил с утра и потому после третьей рюмки легонько поплыл. – Там, где любой грамотный домушник в первую голову искать принимается. Говорила ему Наташка, чтобы завел сейфик, но подвинулся он на своей сигнализации с пожизненной гарантией… В Лондоне ему баки забили, ссылаясь на двухсотлетние традиции фирмы. Ну, допиваем и поехали?

– Ты что, ничего не включил? – спросил Родион, когда вышли на площадку.

– Что там включать? Оно само автоматически врубается, когда захлопываешь дверь. Видел, лампочка горела? Все заминировано. Теперь опять две водки, портвешок – и заходи, как к себе домой…

Направляясь следом за ним к лифту, Родион мимоходом оглянулся на внушительную дверь, открывавшуюся, оказалось, легко и просто.

Идея была незатейливой, как колун. Неделю назад ему и в голову не пришло бы рассуждать о таком серьезно, но теперь-то он был другим… В конце концов, почему бы и нет? Никто не подумает на него, руку можно дать на отсечение – он пребывает среди тех, на кого подозрение не падает. «Родик Раскатников? Не порите ерунду, я его сто лет знаю, приличный мужик, даже растяпистый чуточку, и потом, дом у него и без того – полная чаша, супруга денежку мешками носит…» Именно так или почти так будут думать. А если позаботиться о должном реквизите…

– Есть одно уязвимое место, – сказал он вдруг. – Плеснуть азотной кислоты – и моментально сгниет там все аглицкое электронное нутро…

– В замке-то? – догадался Вадик. – Да говорил я Михею, вроде и сам инженер, должен понимать, где единственная ахиллесова пята. Нет, вбил себе в голову, что если на первом этаже милицейский опорный пункт, то в дом и не полезет никто… Умный-то и полезет, видел, у подъезда юниоры отирались? Зуб даю, квартирки присматривают, у меня глаз наметанный. Доболтаются тут такие, а потом тихой вечерней порой придет солидный на вид дядя с элегантным дипломатиком… Ладно, это Михеевы проблемы. Ждать тебя в шесть?

– Непременно, – сказал Родион.

Он попросил водителя остановить «рафик» в центре – и, как задумал вчера, двинулся по магазинам. Родилась вчера идейка устроить Лике маленький домашний банкетик. С туманным намеком насчет своего неожиданного врастания в частный бизнес. Мысль эта представлялась крайне толковой – немножко сбить с нее спесь, пусть не думает, что клеймо неудачника он будет носить до скончания времен…

В кармане у него лежало миллиона два. Впервые в жизни он отправился за покупками со своими миллионами, им самим заработанными – в конце концов, как справедливо замечено, воровать тоже работа! – и оттого шествовал среди прохожих, то и дело чувствуя, как губы растягивает триумфально-глуповатая улыбка. По крайней мере, сегодня он не был совковым ничтожеством, льющим слезы по задержанной зарплате. Он мог себе позволить – великолепное ощущение, если кто понимает…

Свернув к небольшому магазинчику «Подвальчик», известному натуральным спиртным и ненатуральными для множества шантарцев ценами, вышел оттуда беднее на полмиллиончика, зато с бутылкой настоящего «Реми Мартин» и двумя сосудами белого бургундского. Чтобы внести свою лепту в сегодняшнее застолье у Вадика, взял еще «Черемуху на коньяке» шантарского розлива – недешевый напиток, которым с недавних пор шантарские виноделы справедливо гордились не менее, нежели Рига – бальзамом. Настолько, что хозяин производившей «Черемуху» фирмы, обуянный головокружением от успехов, на полном серьезе пытался выдвинуть свою кандидатуру в президенты России, но самым позорным образом провалился при сборе подписей…

Заглянув в «Дары Сибири», с вальяжным видом стал перемещаться от прилавка к прилавку – два здоровенных пласта копченой осетрины, икра красная, икра черная, еще всякие баночки, коробочки и пакеты, сплошь деликатесы с запредельными ценами. Всего этого ему не раз доводилось отпробовать и дома, скорее чаще, чем реже, но на тех яствах, как легко догадаться, висели невидимые ярлычки «Куплено Дикой», а эти приобретены на заработанное честным разбойным трудом…

Одно чуточку уязвляло – продавщицы, да и те, что стояли с ним в очереди, ничуть не собирались округлять глаза при виде молодого мужика, с небрежным видом вытаскивавшего из бумажника сотню за сотней. Ничего необычного в том не видели, сами рассчитывались не мелочью – и это, как ему показалось, словно бы обесценивало его невидимый миру триумф. Из чистого выпендрежа он приобрел еще кило лягушачьих лапок, убедившись предварительно, что они не просроченные. Вот тут на него обратили некоторое внимание, косясь с удивлением – консервативные шантарцы парижских земноводных лопать не спешили, тем более что ходили слухи, будто в Париж лягушки попадают как раз из России, а значит, неизвестно, что они на просторах родного отечества могли сожрать…

Стоявшая сзади пожилая дама в кожаном пальто, не сдержавшись, спросила прямо:

– Вы что, молодой человек, это есть будете?

– Уи, мадам, – сказал он, ухмыляясь. – Тре бьен деликате…

На парижском наречии он знал дюжину ходовых слов – ибо российская интеллигенция знанием иностранных языков, так уж исторически сложилось, не обременена. Но молодящаяся дама, судя по всему, не знала и того. Так и разинула рот:

– Вы француз?

– Уи, мадам, – повторил Родион с обаятельной улыбкой. – Ля Франс, уи… Же не манж па сие жюр… – и побыстрее отошел, пока до нее не дошло. Впрочем, она могла и не знать классической фразы Воробьянинова…

Точно, его не разоблачили – успел еще услышать, как дама громко сказала спутнице, похожей на нее, как близняшка:

– Обаятельные мужчины, одно слово, парижане – а какую дрянь едят…

– Может, есть причина… – хихикнула подружка и остальное дошептала ей на ухо, обе зафыркали.

Возле автобусной остановки он купил еще пухленький четверговый выпуск «Завтрашней газеты» – и до того не брезговал, интересное было чтиво, а теперь прибавился и глубоко личный интерес: газета славилась тем, что оперативнейшим образом публиковала криминальную хронику под рубрикой с одноименным заголовком. Подмывало нешуточное любопытство: неужели его славным подвигам не уделят места? По идее, никак не смогут пройти мимо свершений новоиспеченного Ринальдо Ринальдини: они и более мелкие преступления ухитрялись размазать на приличную заметочку, а он не столь уж и бездарно провел тот вечер…

К его превеликому сожалению, в автобусе так и не выдалось возможности развернуть газету: народу теснилось, что килек в банке. Он слишком поздно сообразил, что прекрасно можно было взять такси, денег достаточно, но теперь не вылезать же… Чертовы земляки едва не оторвали кобуру с пояса, а потом он вдобавок пережил несколько неприятных минут – когда его коловращением людской массы прижало к высоченному милицейскому капитану, и Родион слегка встревожился: вдруг по профессиональной привычке, Шерлок Холмс чертов, опознает кобуру пистолета в давившем ему на бедро предмете, еще прицепится, любопытствовать и проверять документы полезет…

Обошлось. Капитан ехал с видом отрешенным и замотанным, и Родион благополучно вылез на нужной остановке, пошел к нужному дому, не сразу поймав себя на том, что оглядывает киоски на обеих сторонах улицы цепким профессиональным взглядом. Нет, это отпадает. Несмотря на всю его неопытность в роли грабителя с большой дороги, хватало соображения, чтобы понять: оба налета проскочили, как по маслу, но это еще отнюдь не означает, что в следующий раз повезет автоматически. Нужно сесть и как следует обмозговать, просчитать будущие цели. Попробовать что-то другое. Где бы найти понимающего человека вроде того попутчика и потолковать по душам? Не подойдешь же на улице и не скажешь: «Здрасте, я вот наладился податься в гангстеры, ученики нужны?» Да и знать надо, к кому подойти. Знакомых тормошить, ища выходы на криминал, просто-таки опасно: нужно же как-то замотивировать неожиданно вспыхнувший интерес к трудовым будням криминального мира, к тамошним технологиям работы. Будь он писателем или журналистом, все прошло бы гораздо легче, никто и не подумал бы удивиться…

Но хату Могучего Михея надо брать. Возможно, и найдется что-то в банках с крупой и книгах – денежки не особо праведные у Михея, если честно, давно ходят слухи о махинациях с налогами и совершенно «левых» сделках, коли уж встал на эту дорожку, пусть не хнычет потом: «Три магнитофона, три куртки…» На заводе черт-те сколько не платят зарплату, а он, боровок сытый, будет кататься по теплым заграницам и покупать «Сони» с экраном в добрый метр по диагонали?! Нет уж, такого и экспроприировать не грех…

…С лягушатиной никаких проблем не возникло – они с Вадиком, не особенно чинясь, малость потушили лапки на сковородке, потом быстренько обжарили. С опаской, но все же ухитрившись не сблевать, сжевали под третью рюмку сорокаградусной «Черемуховой» – и пришли к выводу, что есть можно, бывает и хуже…

– Родька, не исключено, что мы царевну безжалостно слопали, – фыркнул Вадим, обсосав невесомую косточку. – Помнишь, у Вознесенского? «Ну, а вдруг царевен наших продаем?»

– Не целовать же теперь каждый окорочок, – сказал Родион, подумав. – Все равно померла царевна, даже если и была…

Он, стараясь делать это непринужденно, развернул газету, быстро зашелестел страницами – пока Вадик возится с хлебом, успеет пробежать взглядом…

Ограбленных киосков было столько, что отдельных заметок они не удостоились, попали в нечто вроде печальной сводки. Родион быстро нашел искомое: ну да, Светлогорск, киоск у керамического, он там был один такой, дата сходится, вечером дело и было… Что?!

Два с половиной миллиона, несколько бутылок водки и коробок с самыми дорогими конфетами… Вот стервочка! А казалась такой испуганной и невинненькой… Интересно, читала бессмертную пьесу Зощенко или сама сообразила навесить на оставшегося неизвестным грабителя еще миллион и утащенную, вне всякого сомнения, домой водочку с конфетками? Сучонка… Ну, не опровержение же писать? Хотя, для юмора, можно левой рукой черкнуть анонимку – легких денег захотела, сопля…

– Вздрогнули?

– Вздрогнули, – сказал Родион, не отрываясь от газеты и удачно нашарив рюмку на ощупь.

Грабеж на вокзале… Двое в масках ворвались в квартиру на Восточной… Ага! Ну, козел…

Он перечитал еще раз, медленно, чуть ли не повторяя про себя каждое слово. Никакой ошибки, речь могла идти только о нем, та же дата, то же место действия…

«Любовь к лимонам», – гласил заголовок. Какой-то урод, то ли одержимый патологической страстью к цитрусовым, то ли шизанутый на пьесе товарища Карло Гоцци, претворил свои горячечные фантазии в жизнь: возле «Поля чудес» тормознул подданного горной Киргизии и реквизировал у него аж пять «лимончиков», после чего сбежал быстрее лани. Юного урода, подвинувшегося на лимонах, непременно определят туда, где лимонов не бывает ни в кавычках, ни без кавычек.

Родион грязно выругался про себя. Вот такого он никак не ожидал: какой-то губастый щенок смеет писать в столь ерническом тоне, хотя стоит, встретив его вечерком, сунуть дуло под нос – и спляшет «камаринского» с прихлопами и притопами, щелкопер сраный…

– Ты чего набычился? – спросил Вадик.

– Да пустяки, – сказал Родион. – Криминал читаю, жизнь пошла ужасная…

– Про главный ужастик ты еще и не знаешь… – крайне многозначительно сказал Вадик.

– Завод? – спросил Родион, как-то не особенно и удивившись.

– Ага. Только – тс-с! По великому секрету. Через три дня и объявят. Закрывается на неопределенный срок без сохранения зарплаты, тридцать процентов – взашей. Прочие, кто хочет, тоже могут уходить на вольные хлеба. Слушай, я через Михея тебя из тех, кто на увольнение, вычеркнул. Правильно сделал или как?

– Даже и не знаю… – сказал Родион. – Спасибо, конечно…

– Да брось ты, пустяки. Никакого труда не стоило, должен же я хоть что-то для старого друга сделать…

– И надолго это?

– А вот уж представления не имею, – сказал Вадик. – Решается все в таких кулуарах, куда и меня не пускают, даже Наташка не знает ни черта. То ли подыскали импортного инвестора и хотят устроить жуткую перестройку, то ли в заднице. Лично я склоняюсь к первому варианту – тесть вчера звонил Наташке, говорит, что просидят они с супружницей в Мюнхене еще две недели, и голосок что-то был веселенький…

– А ты что делать собираешься?

– Отдохнуть на всю катушку, – сказал Вадик. – Умотался за месяц, спасу нет, веришь, нет, однажды на Наташку не встал, хоть она во французском бельишке передо мной крутилась… Нет уж, пора оттянуться, благо на фирме застой. Беру Натаху и – на две недели в «Шантарское Загорье», звонил уже, договорился. Неделю буду дрыхнуть без просыпу, а потом неделю с Наташки не слезу, вернусь свеженьким… – Он взглянул на часы. – Через часок за ней и покачу, она сейчас как раз на хате…

– Что, прямо сегодня поедешь?

– А чего тянуть?

– И раньше, чем через две недели, не вернешься?

– Ни часочком раньше, – убежденно сказал Вадик. – А то подвинусь.

– Слушай, так это просто прекрасно… – сказал Родион.

– А что такое?

– Ключи мне можешь оставить? Чтобы я эти две недельки мог тут держать запасной аэродром?

– Старик, ты серьезно?

– Абсолютно, – сказал Родион.

Он пришел к выводу, что ему не помешает иметь нечто вроде «малины» – для вящего удобства. В однокомнатной квартирке Вадима – телефон, двойная дверь, Самсон сюда переехал два месяца назад, Лика не знает ни адреса, ни номера телефона… Удобная во всех отношениях берлога – совершенно спокойно можно держать тут и автомат, и добычу…

Положительно, варнак должен иметь берлогу.

– Какой разговор, Родька, – сказал Вадим (при многих недостатках жмотом он никогда не был). – Держи ключики. Только уговор – чтобы никакого бардака. Я ее две недели отделывал, кучу бабок впалил…

– Не беспокойся, – сказал Родион бодро. – Оргий я тут закатывать не собираюсь…

– Шерше ля фам?

– Мей би, не знаю точно…

– Нет, старик, это как это? – Вадик щедро наполнил рюмки фирменным шантарским нектаром. – Чтобы не знать точно?

Родион выдержал многозначительную паузу и, ухмыляясь про себя, сказал:

– Да видишь ли, мне тут нужно устроить что-то вроде походно-полевого офиса. Штаб-квартира для малого бизнеса.

– Однако, сосиски – рубль двадцать… – присвистнул Вадик, без особого, впрочем, удивления. – Не ожидал.

– А что я, у бога теля съел?

– Да нет, просто неожиданно как-то… А в общем – рад за тебя. То-то я смотрю, ты при горестном известии о грядущем закрытии славного завода ни слезиночки не проронил… Если не секрет, что подвернулось?

– Ну, нельзя сказать, что так уж вдруг подвернулось, – сказал Родион с великолепной уверенностью в себе, еще пару дней назад представлявшейся немыслимой. – Весь последний месяц тянется, только теперь началось что-то вроде качественно нового рывка. Переход на ступеньку повыше, так сказать. Лика вначале насмешничала по своему известному обычаю, вот мне теперь и хочется, поднапрягшись, поставить благоверную перед фактом. Я ей докажу, что и мы не лаптем щи хлебаем…

– Молоток, – сказал Вадик искренне. – За это надо выпить… Не расскажешь?

– Ну ты же сам понимаешь – коммерческая тайна, – сказал Родион значительно. – Что-то я от тебя не слышал деталей и подробностей…

– Логично, – согласился Вадик, ничуть не обидевшись. – Так и надо, в общем-то…

– Ну, и суеверие, конечно, – ничего еще окончательно не решено, нет стопроцентной вероятности…

– Молоток, – чуть запинаясь, повторил Вадим. – Мужик должен быть мужиком…

– Если в общих чертах – по торговле, с Маришкой понемногу скооперировались…

– Потом, когда встанешь на ножки, расскажешь? Может, и для моей фирмочки подвернется нечто обоюдовыгодное?

– Непременно, – пообещал Родион. – Кого же и брать в партнеры, как не старого друга?

– Только, чур, уговор – межгород ты оплачиваешь. Знаю я, какие нули междугородняя болтовня при оживленном бизнесе наматывает…

– О чем разговор, – сказал Родион.

Выпили, сжевали остатки лягушачьих лапок.

– А ничего динозаврики, жрать можно, – сказал Вадим. – Надо будет в «Загорье» взять пакетов пару, там есть кухонька…

– Наталья не взбунтуется?

– Ничего, обломаю… Скажу, потенцию повышают. Вдруг и в самом деле повышают? Вот, кстати, о бабах… Ты что, собираешься тут две недели куковать в одиночестве? Или есть уже секретутка?

– Да нет пока…

– Э, Родик, так не пойдет, – пьяно ухмыльнулся Вадик. – Это не квартирка, а территория любви, не могу я допустить, чтобы здесь секса не происходило, – иначе потеряет хата некую ауру, точно тебе говорю… Телефончики дать?

– Какие?

– Не просто эскорта, а очень хорошего эскорта. – Не откладывая в долгий ящик, он перелистал блокнот, выписал на карточку три номера и сунул Родиону. – Как на подбор, добрые конторы – и в водочку тебе ничего не подольют, и разговор поддержать смогут. Ты что, телефонных лялек ни разу не пробовал? Зря, поручик… Честное слово, ничего напоминающего вульгарный бордель, как его в кино показывают. Приятные телушки.

– Да как-то… – с сомнением сказал Родион. – Я эти дела привык бесплатно оформлять…

– В жизни все надо попробовать. Моральные препоны есть? Нет? Ну вот и попробуй… – глянув на часы, он встал, чуть пошатнувшись, направился в комнату и подхватил чемодан.

Со стены на них, высунув язык, игриво взирал раскосмаченный Эйнштейн – классическая фотография в рамочке под стеклом.

– Ну, так… – Вадик похлопал себя по карманам. – Ключи я тебе отдал, все в чемодане… Раньше, чем через две недели, ноги моей тут не будет, властвуй… Если позвонит такая Риточка, скажи, что номером ошиблась, и в этой квартире испокон веков проживает инвалид Крымской кампании Сидор Охримович Голопупенко… А если позвонит Лиза, зови ее сюда и трахай, не обидится… Стоп, ты эскортовские обычаи знаешь?

– Откуда?

– Сначала завалится охранничек, посмотреть, в какие руки отдает ляльку, – вдруг тут извращенцев полна хата… Сунешь ему бабки. Ставка нынче триста пятьдесят за час, из этого и исходи. А если она потом с тебя еще выцыганивать будет, пошли на все буквы, пусть видит, что порядки знаешь… Усек?

– Усек, – кивнул Родион.

– Ну, удачи! И в бизнесе, и вообще! – Он тряхнул руку Родиона и бодро выскочил, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Глава двенадцатая

Гангстер и гетера

Оставшись в одиночестве, он какое-то время сидел на кухне, привыкая и к этому одиночеству, и к неожиданной свободе. Впервые за много лет он оказался полным хозяином в квартире, где, кроме него, никого другого не будет. Откровенно признаться, не вполне и представлял, что делать, с чего начать.

Вынул пистолет, выщелкнул обойму, уже привычно клацнул затвором. Германская игрушка матово отсвечивала черным, лежала в руке, словно была изготовлена специально для него, под его пальцы – симбионт из фантастических романов, право… Он приставил дуло к виску, испытав прилив приятно щекочущего нервы сладкого ужаса. Нажал на спуск. Негромко, четко щелкнул боек, дуло совсем легонечко ударило в висок – едва заметный толчок… Криво усмехнувшись, передернул затвор вновь, вышел в комнату. Прицелился в высунувшего язык распатланного Эйнштейна, аккуратно подвел мушку под линию бровей и процедил вполголоса:

– Теория относительности, говоришь? Гений, говоришь?

Нажал на спуск. Отец теории относительности получил воображаемую пулю аккурат промеж бровей, чем-то неуловимо смахивающих на незабвенные брежневские.

Направился назад в кухню, пытаясь по-ковбойски крутить пистолет вокруг указательного пальца. Получалось плохо – наверняка настоящий тяжелый кольт так не покрутишь, режиссеры вестернов дурили нашего брата…

Вылил в рюмку остатки черемуховой, выпил залпом и еще несколько минут сидел, играя разряженным пистолетом. Потом звонко вогнал обойму, положил «Зауэр» на угол стола, долго смотрел на него, вспоминая оба гоп-стопа, пока не ощутил некое неудобство. Правда, причину неудобства установил очень быстро.

Джинсы топорщились шалашиком, в точности, как тогда в ванной. Женщину хотелось так остро, что поясницу свело сладким ознобом. Положительно, в этом плане пистолет на него влиял самым благотворнейшим образом, душа радовалась и пела что-то бравурное…

Без особых, в общем, колебаний он пошарил по карманам и достал листок с телефонами. Вышел в комнату, собрался было набрать первый номер, но спохватился и накрутил свой собственный.

– Да? – почти моментально откликнулась Зоя, словно сидела возле телефона и ждала звонка.

– Это я, зайка…

– А-а… – В голосе дочки определенно прозвучало разочарование.

– Что, разочаровал? – спросил он, криво усмехнувшись своему отражению в зеркале.

– Да девчонки должны были позвонить, я и жду…

– Мама дома?

– Нет, она ж сегодня поздно будет, у них там партнеры приехали…

«Вот и ладушки, – мстительно подумал он. – У вас, мадам деловая женщина, партнеры, а у нас, понимаете ли, партнерши на горизонте…» И постарался придать голосу максимум непринужденной веселости:

– Ну раз такое дело, я тоже припозднюсь. В аэропорт съезжу. Так и скажи маме…

– Ага, – откликнулась Зоя не без насмешки. – Удачи и процветания частному бизнесу…

Нажав на рычаг, он посидел немного, не вешая трубки, закурил, откинулся на спинку кресла и вальяжным тоном произнес, чуть морщась от зудящих возле уха монотонных длинных гудков:

– Портье? Это Малькольм из шестьсот пятидесятого. Ужин на двоих в номер. Когда приедет мисс Шарон Стоун, проведите ее ко мне немедленно…

Зачем-то придавив рычажок, словно и впрямь на том конце провода только что был живой собеседник, набрал номер – медленно, старательно, ощущая некоторую робость, прокашлялся громко, прижал трубку к уху.

После второго гудка откликнулся женский голос:

– Вас приветствует фирма «Катрин», мы очень рады, что вы обратились именно к нам… – и голос выжидательно замолк.

Родион тоже молчал, совершенно не представляя, с чего начать.

– Алло? – вновь зазвучал вежливый и приятный голос. – Вы хотели попасть именно к нам?

Диспетчерша – или как она там у них зовется – явно пыталась облегчить ему задачу, возможно, у них для таких ситуаций был давно уже наработан опыт…

– Да, мне порекомендовали… – произнес он, прямо-таки содрогаясь от беспомощного стыда.

– То есть, вы знакомы с условиями и заведенным порядком? – Она заговорила чуть быстрее.

– Да, знаком…

– И сколько дам вы собираетесь пригласить?

– Одну, – сказал Родион, зачем-то отводя взгляд от телефона.

– У вас будут какие-нибудь особые пожелания?

– Простите, а… блондинку можно? (в голове у него, видимо, прочно засела Шарон Стоун, как-то само собой с языка сорвалось…)

– Ради бога, так и запишем… Еще что-то?

«А, ладно, – подумал он, мысленно махнув рукой. – В конце концов, рынок и товарно-денежные отношения, не милостыню я у вас прошу…» Шумно выдохнув сквозь зубы, сказал медленно:

– Мне бы, пожалуйста, что-нибудь не особенно вульгарное… Понимаете?

– Ну разумеется, господин, – бодро откликнулся голос. – Все понятно, принято, называйте ваш адрес…

Положив трубку, он обнаружил, что весь вспотел, словно в сауне. Долго вытирал платком лицо и голову, потом принес сумку из прихожей и стал решительно выкладывать на стол запасенные для домашнего банкета деликатесы. Обойдется Мадам Деловая, там у них сейчас наверняка стол уставлен еще богаче – если и в самом деле деловой банкет, если не наврала…

Смешно, но Родион почувствовал себя, как в старые времена, когда торчал на углу возле института или возле идиотской белой стелы с огромными буквами ШАНТАРСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ, с замиранием сердца и электрическим щекотанием в крови ожидая, когда знакомо застучат каблучки и появится первокурсница по имени Лика – юная, нетронутая и желанная, еще не его, еще ничья, и ничего не решено, не предугадано… Минутная стрелка тащилась невыносимо медленно, словно прилипла к циферблату, он в конце концов свернул голову дорогонькому «Реми Мартин», аккуратно отложил золотистый колпачок, налил себе полную рюмку и жахнул одним глотком – лишний раз убедившись, что все алкогольные напитки, независимо от цены, есть не более чем спирт с добавками, если не знать заранее, что хлещешь, разницы и не почуешь, в общем… Но по жилочкам прошло приятное тепло, он почувствовал себя увереннее, и прежде чем открыть дверь на длинный звонок, опрокинул еще рюмку, зажевал торопливо откромсанным пластиком копченой осетрины – и, поворачивая головку замка, постарался придать себе безразличный, уверенно-господский вид скучающего плейбоя, видавшего и не такое. Перед ним стоял очередной Кожаный – конечно же, коротко стриженный, уверенный в себе скот, широкоплечий и гладкомордый хозяин жизни… В ладонях засвербило от шального желания сунуть ему ствол под нос и заставить поплясать на полусогнутых…

– Вечер добрый, – сказал визитер вполне вежливо. – Блондинку заказывали?

Родион от всей души надеялся, что кивнул весьма даже барственно:

– Было такое дело.

– Разрешите… – Парень ловко протиснулся мимо него в прихожую, заученно двигаясь, заглянул в кухню, в комнату, мимоходом распахнув двери ванной и туалета. – Ну что ж, хозяин, все путем – никаких косячников, чисто…

– Кого? – машинально спросил Родион.

– Ну, ежели не знаете, и объяснять не стоит, не к ночи будь помянуты… – Он без малейшего смущения протянул руку. – Либо в рублях, либо в валюте по курсу Эмэмвэбэ, лишнего не насчитаем, но и свое законное из глотки вырвем… – кинув быстрый взгляд на сложенные пополам сотенные, сунул их в карман мешковатых джинсов, посмотрел на часы. – Значит, ровно в восемнадцать сорок шесть, сверим часы, я вам в дверь безжалостно тарабаню и увожу лялечку…

Родион все тем же барственным, как он надеялся, тоном с растяжкой произнес:

– А если мне, простите, захочется еще пообщаться? Кожаный парнишка бросил на него быстрый взгляд, в котором мелькнула явная насмешка:

– Первый раз имеете дело с эскортом, господин хороший? Какие проблемы, заплатите еще, только и делов – и продолжайте, пока деньги не кончатся, все для клиента… Ну, я полетел, сейчас девочка поднимется, готовьте цветы и фанфары…

– Дверь я не закрываю, значит? – спросил Родион непонятно зачем. Он уже прекрасно понимал, что не получилось «скучающего барина», что его расшифровали в одночасье…

– Да уж конечно, зачем закрывать? – Парень обернулся и подмигнул: – Не робей, мужик, когда-то надо и эскорт попробовать, зато потом сто лет рассказывать будешь…

Родион вернулся в комнату, сердито налил коньяка до краев. Он с превеликим удовольствием бросил бы эту затею, но поздно было останавливаться, будешь выглядеть вовсе уж заскорузлым совком и идиотом… Посмотрел на себя в зеркало, пытаясь понять, что в нем отличается – вроде бы и ничего, те же джинсы и куртка, часы не хуже, лучше даже, чем у юного сутенера, а вот поди ж ты, будто клеймо на лбу: СОВОК…

В прихожей послышались легкие шаги. Вошла светловолосая – крашеная, конечно, – девушка в джинсовом костюмчике и тесной черной футболке, ловко скинула кроссовки, зацепив задники носками, на миг задержалась у двери, окидывая комнату быстрым взглядом. Потом столь же мимолетно-оценивающе смерила Родиона взглядом с ног до головы, склонила голову к правому плечу, к левому, улыбнулась непринужденно:

– Привет.

Сунув руки в карманы распахнутой курточки (позволившей моментально определить, что лифчиками нимфа по вызову решительно пренебрегает, но отнюдь не оттого, что природа ее обделила приманчивыми возвышенностями), танцующим шагом прошлась по комнате, мимоходом скользнув взглядом по книжной полке, покачалась с пятки на носок, подошла почти вплотную и без малейшего смущения поинтересовалась:

– Какие будут пожелания?

Он молча пожал плечами, испытывая нешуточную неловкость. При всем его изрядном опыте самого тесного общения с прекрасной половиной рода человеческого предстоящее чуточку смущало по причине полной новизны. Трудно было с маху свыкнуться с мыслью, что эту совершенно незнакомую красоточку можно использовать с ходу как душе угодно, без всяких вступлений и прелюдий. Или положены какие-то минимальные прелюдии? Должен же и здесь быть свой этикет? Или положено браво командовать ей: «В койку!»? Сама она что-то не спешит раздеваться…

– Эй, я вообще-то не кусаюсь, – сказала блондинка абсолютно непринужденно, с видом величайшего терпения. Было в ней что-то от опытного врача. – Отчего же такая остолбенел ость? Хотя, ежели это вам необходимо, сэр, – то клиент всегда прав… Куснуть? Называйте точный регион…

Мордашка у нее была смазливая и определенно лукавая. Он представлял себе этих совсем другими. У Родиона создалось впечатление, что крайне невинные на вид серые глазищи – глаза у нее красивые, ничего не скажешь – успели его просветить неким рентгеном, навесив некий ярлычок, классифицировав в сжатые сроки. И никакого удовольствия, конечно, эта догадка не доставила, вовсе даже наоборот. Он сердито отвернулся к столу – и наконец нашел выход:

– Выпьешь?

– С полным нашим удовольствием, – вздохнула она облегченно, уселась, сняв предварительно курточку и перекинув ее через спинку кресла. Голые руки были красивые. – А я уже решила, ты немой… Нет, плесни лучше коньячку. Спасибо. Всякое видела, но вот немые интеллигенты ни разу не попадались – наоборот, говорливые, как спятившие репродукторы…

– А почему обязательно – интеллигент?

Девушка подняла левую руку, растопырила пятерню и правым указательным стала загибать пальцы, начиная с большого:

– Книги – раз. Многозначительная подборка: бульварщины почти нет, зато классики теснятся рядами и колоннами в виде собраний сочинений… Классика, история, нечто техническое… ага, программирование. Иконы – два. Верующий эти полдюжины икон держал бы на божнице, как полагается, а вот интеллигент именно так и развесит по стенам, как у тебя имеет место быть – в виде чистого украшения, там и сям… Эйнштейн, бережно застекленный – три… автографа нет ли, случаем? Нет. Я у одного видела портрет Ленина – так вот, был он с автографом, совершенно ленинским почерком. Прикол, конечно, но с фантазией… Облик твой при бородке и очках – это четыре. Все, вместе взятое… – Она фыркнула. – Похожа я на телепатку? Ладно, не бери в голову. Я, конечно, девочка неглупая, но признаюсь тебе честно: этаким озарениям обязана в первую голову тому, что с младенчества в схожих интерьерах обитала. Хватило времени уяснить кое-какие закономерности. Такая вот девушка с прошлым. Можно выразиться, гетера, а не шлюха. Улавливаешь разницу?

– И философскую беседу поддерживать сможешь?

– Запросто, – ослепительно улыбнулась она. – Если есть такая потребность, намекни.

– Да вроде бы нет… Неужели приходится?

– Боже ты мой, чего в этой жизни не бывает… В прошлом месяце, ты не поверишь, битый оплаченный час сидела и слушала, правда, не философскую лекцию, а жуткую историю про то, как мой клиент, бедован качавый, так и не довел до конца общую теорию гравитации – сначала завистники из парткома мешали, потом перестройка и упадок науки, потом и вовсе стали из соседней квартиры пускать невидимые оглупляющие лучи, американские конкуренты старались, видите ли, Нобелевскую премию хотели перехватить… Я еще налью? Коньячок у тебя настоящий… Даже оскорбительно было чуточку для профессионального самолюбия: сижу я в самом эротическом мини, тряпок на мне лишь самую чуточку побольше, чем на Венере Милосской, а этот непризнанный гений смотрит сквозь меня дикими глазами, пальцем в воздухе формулы выводит, а из-за стены опять американские лучи начали шпарить, что твой гиперболоид инженера Гарина… Уж лучше бы трахнул. Давай я рыбку порежу красиво? Ты ее обкромсал абы как… В общем, не помню, как в дверь и вышла. Ты ничего такого непризнанного не строгаешь по ночам? Вот и молодец. Прозит! У тебя рюмочки побольше не найдется? А то у меня после вчерашнего общая энтропия организма… Ага, спасибо.

Как он ни приглядывался, не мог усмотреть ничего, напоминавшего пресловутую печать порока. Порочного в ней не было ни на копеечку, а вот притягательного имелось в избытке – фигурка идеальная, джинсы в облипку словно только что вышла в них из воды, соски оттягивают тонкую черную материю, вульгарности в умело накрашенном личике не больше, чем следует ожидать по нынешним временам. Когда она тянулась через весь стол за ножом, оказалась совсем рядом, он вдохнул приятный запах незнакомых духов и чистой кожи с едва уловимой примесью свежего пота, скорее возбуждающей. Родиона ее вид отчего-то разозлил. Она сидела совершенно непринужденно, хозяйничала за столом так, словно жила здесь сто лет, безмятежно болтала… Он не ощущал своего превосходства, вот в чем дело. Никак не мог почувствовать себя хозяином купленной шлюхи. И начинал злиться. Смотрел на накрашенные бледно-сиреневой помадой (его любимый цвет) губы и, чтобы настроиться на нужный лад, пытался представить, что она проделывала этими губками – может, не далее чем час назад.

– Много пью или много жру? – спросила она с легонькой гримаской. – У тебя укоризна во взоре…

– Да нет, что за глупости… – пожал он плечами. – Тебя как зовут-то?

– Изольда.

– А серьезно?

– Смеяться не будешь? Соня. Папочка удружил, в честь великого математика Софьи Ковалевской. Как в воду смотрел…

– Почему?

– Так это же была сучка, каких поискать. Читала я про нее кое-что… Ради высокой науки бросила муженька и спуталась с немецким профессором, но поскольку немцы нация расчетливая, содержать ее хахаль не спешил, и Софочка вовсю тянула с брошенного мужа. Он, бедняга, давал по слабости русской души. А потом втянула его в коммерцию, в каковой он не разбирался совершенно, поскольку сам был не просто ученым, а основоположником целой науки – эволюционной палеонтологии. Слышал про такую?

– Не доводилось.

– Я, честно говоря, сама плохо представляю, что это за наука такая, но он везде значится ее основателем, точно. Вот, и довела его до того, что он с собой покончил в неполные сорок. Это основатель-то. Каково? Такая вот Софья. Нет, конечно, баба была талантливая, но во всем остальном – сучка по жизни… А тебя как зовут?

– Родион.

– Нет, серьезно?

– Серьезно.

– Ра-ри-тет, – протянула она. – В жизни не встречала ни единого Родиона… А что, тебе идет. – Улыбка у нее стала чуточку пьяной. – Вылитый Родион. Твое здоровье! Это значит, Родик, а?

– Надо полагать, – сказал он, чувствуя себя совершеннейшим идиотом. Девчонка никак не стремилась облегчить ему задачу, сидела с видом принцессы, приглашенной на званый ужин.

От тупой безысходности он налил и себе в большую рюмку, жахнул, как воду, почувствовал, что начинает хмелеть, запихнул в рот изрядный кусок осетрины, заработал челюстями.

– Вот только кое-что, убей меня, не стыкуется, – вдруг сказала Соня. – Чересчур уж шикарный достархан для простого советского интеллигента – икорка, осетринка, все прочее, коньячок за триста штук… Ты что, зарплату наконец получил за последний год или старушку-процентщицу угрохал, как твой знаменитый тезка? Чем вообще занимаешься, если не секрет?

– Граблю, – неожиданно для себя сказал он. Хмель бродил в голове жаркими волнами, но дело было даже не в спиртном, а в яростном желании выломиться из той ничтожной клеточки, в которую его, нет сомнений, поспешили занести и эта девица, и ее сутенерчик. Он хотел быть другим, новым, он имел на это право, черт возьми, уже поднялся над быдлом…

– Бывает, – ничуть не удивившись, кивнула Соня, налила себе еще. – Тоже занятие, если не попадаться… А кого грабишь, если не секрет – телефоны-автоматы?

Он решительно встал, шумно отодвинув стул, вышел на кухню и тут же вернулся, подбросил на ладони пистолет:

– Да нет, Сонечка, немного повыше летаю…

Вот теперь на ее личике наконец-то заиграли именно те эмоции, которых он ждал – подобралась, глянула с некоторой опаской:

– Покажи?

– Да пожалуйста, – сказал он покровительственно, выщелкнул обойму и положил пистолет ей в руку.

– Настоящий…

– Квартира не моя, кстати, – сказал он, всерьез ощущая себя сильным и решительным. – Снимаю я эту квартирку, знаешь ли…

– Круто, – заключила она без улыбки. – Сунь эту штуку куда-нибудь подальше, ладно? А кого грабишь?

– Тех, у кого деньги дурные… – сказал он, спрятав пистолет в стол и усевшись напротив нее. – Не старушек же…

– Робин Гуд, стало быть?

– Да как тебе сказать… – Он кивнул в сторону ствола. – А тебя это как, нисколечко не удивляет?

– Ну, не особенно, – призналась она. – Всякого насмотрелась. Но сердце мне подсказывает, что ты все же из интеллигентов произошел, а? Поднялся над своим классом, учено выражаясь?

– А что, плохо?

– Ну почему, – сказала Соня, щурясь. – Не в стаде же ходить, если вдруг выпала возможность, нужно ловить шанс…

– А ты-то кто? Если знаешь, что такое энтропия и не путаешь Эйнштейна с Юрием Никулиным…

– Я же говорю – отпрыск интеллигентов. Целых три курса кончила в универе.

– А что ж вот так…

– А что? – Она смотрела совершенно безмятежно. – Доучиться и, как папа с мамой, давить ломаный стул в институте за символическую денежку? Все равно, Родик, всех нас в этой жизни стебут, как проклятых, и какая разница, в фигуральном смысле или в прямом? Ты же тоже, я так понимаю, бросил прежние умственные забавы? И подался в черные робин гуды? Если уж такова се ля ви… – Она лихо подняла рюмку, но глаза все же были чуточку грустные. – Давай вздрогнем? А, на часы поглядываешь… Действительно, безобразие с моей стороны, разболталась… Этот обормот, Толик, мне успел радостно и весело наябедничать, что клиент попался из интеллигентов и с эскортом прежде шашней не имел… – Она встала, подошла к нему сзади и наклонилась к уху. – Выходит, ты у нас невинный в некотором роде? Ничего, это не больно и не страшно, и мама не узнает… – и звонко рассмеялась над ухом.

Родион сердито выпрямился, но, встретив ее абсолютно невинный взгляд, смешался. Нарочито громко ступая, подошел и задернул шторы – в комнате, правда, особенно темнее не стало, до захода солнца было еще далеко. Обернулся. Она уже успела снять джинсы и сидела на незастеленном диване, откинувшись назад, упираясь руками, черная футболка задралась, полоска тела меж ней и розовыми трусиками моментально подействовала на него должным образом, вышибая из головы комплексы и переживания. Направился к дивану, на ходу вытаскивая, прямо-таки вырывая рубашку из джинсов. Смешно, но и в самом деле волновался чуточку, словно в первый раз.

– Э нет, сэр, не спешите… – Она подняла руку, держа двумя пальцами яркий крохотный пакетик. – Давай я сама надену…

Рубашку он так и не снял. Наплевать, сойдет… Соня закрыла глаза. Уложив ее на диван и с мальчишеской поспешностью раздев окончательно, Родион потянулся было к ее губам, но вовремя опомнился, в последний момент отвел лицо, поцеловал в шею. Она коротко простонала, так возбуждающе и нежно, что Родион сам не заметил, как вошел в нее – при помощи умелых пальчиков.

…Она так и не открыла глаз, ни разу. Это было прекрасно – странствующие по его телу теплые ладони, жаркие стоны в ухо, быстрый дразнящий шепот: «О, какой ты… Быстрее, глубже…», поток тихих непристойностей, возбуждавший еще больше, то и дело прерывавшийся отчаянными вздохами и стонами. Когда ее палец, уверенно раздвинув ягодицы, вошел сзади, Родиону показалось, что внутри у него что-то беззвучно взорвалось, и он кончил яростно, взрывом, прижав девушку к жесткому дивану, зажав в зубах кожу над ключицей. Она распласталась под ним, бессильно раскинув руки, укусила под подбородком и замерла. Все было так великолепно, что он, не сдержавшись, зарычал по-звериному Поднялся над ней, упираясь руками, тело все еще содрогалось, опустошаясь. И расслабленно упал рядом, повернув ее на бок, не в силах из нее выйти, да и не желая того.

В чувство его привел настойчивый, длинный звонок в дверь.

– Пора… – раздался над ухом прерывистый шепот.

– К черту! – Он открыл глаза, чувствуя себя, как ребенок, у которого безжалостно отбирали новую великолепную игрушку. – Слушай, ему можно еще денег сунуть, да?

– Ну естественно, – сказала Соня. – На час, да?

– К черту, – повторил он. – До ночи, до утра…

– Э нет, не пойдет, – сказала Соня тихо. – Мне, знаешь ли, нужно дома отметиться, а то предки всю милицию на ноги поднимут… Не поверишь, всегда дома ночую, как порядочная девушка, такую себе смену выговорила… Часа на два, идет?

Звонок надрывался.

– Там в кухне деньги на столе, сунь ты ему, сколько следует, и пусть катится… – быстро сказал Родион, чувствуя самый натуральный страх при мысли, что она сейчас может уйти.

Соня мимолетно погладила его по щеке:

– Не переживай, Робин Гуд, сделаем в лучшем виде…

Она встала, не озаботившись хоть что-то на себя накинуть, скрылась в кухне и вскоре вышла с мятыми купюрами в руке, открыла дверь, тихо произнесла пару фраз, щелкнула замком. Вернувшись, присела рядом на диван, улыбнулась:

– Порядок в танковых войсках, остаемся. Я ему там отстегнула повыше нормы второпях, ты не против?

– Да ерунда, – отмахнулся он. – Я себе еще раздобуду… Иди сюда…

– Куда спешить? – Она улыбнулась, взъерошила ему волосы. – Я его зарядила на пару часов, посидим, как белые люди, не спеша… – Гибко выгибаясь, накинула футболку и направилась в ванную.

Родион встал, осушил рюмку, закурил, слушая плеск воды. Пачка была пустая, и он сходил за сигаретами в кухню. Куча купюр, которую он после звонка в эскорт вывалил на кухонный стол – одни рубли, доллары остались в сумке – поубавилась больше чем наполовину, судя по всему, Соня излишней церемонностью не страдала. Но такие мелочи его сейчас нисколечко не волновали, деньги были раскрашенными бумажками, и только. Он все еще переживал взрывоподобный оргазм и воспоминания о гибком сильном теле, извивавшемся под ним в бешеном ритме.

Плюхнувшись на диван и выкурив сигарету, он немного остыл. Даже смог трезво подумать, что все эти невыносимо страстные вздохи и прочие испробованные на нем приемчики служат насквозь утилитарной цели – заставить клиента побыстрее кончить, что-то он об этом читал, что-то такое и Вадик говорил…

Но и это тоже не волновало ничуть. Родион прекрасно понимал, что в ванной не спеша ополаскивается обыкновеннейшая проститутка, пропустившая сегодня до него неизвестное количество мужиков, наверняка слушавших те же вздохи и шепот, испытавших то же изощренное скольжение по телу пальцев и губ, но хотел ее снова и снова, при одной мысли о ее теле в висках жарко стучало. И невыносимо было думать, что она сегодня уедет к кому-то еще. Он сам не понимал, что с ним творится: то ли все дело в том, что Соня не походила на платных шлюх, какими он их себе представлял, то ли в том, что она была своя, росла в таком же доме, читала, несомненно, те же книги…

А может, всему виной одиночество. Он слишком долго был одинок – и впервые появилась иллюзия близости, пусть эрзац. Иллюзия близости в его новой жизни. В новой жизни и близкие люди должны быть новыми, если их нет, следует их создавать самому, так надежнее всего…

Вернулась Соня, свеженькая, причесанная, совсем юная. Прошла к столу, потом присела с ним рядом, с рюмкой в одной руке и сигаретой в другой. Родион запустил ладонь под футболку и, жмурясь, поглаживал ее теплый плоский живот. Соня глянула через плечо сверху вниз, улыбнулась и медленно опустила ресницы – так, что у него дрогнуло сердце. Господи боже ты мой, смятенно подумал он, ты ведь самым натуральнейшим образом влюбляешься в проститутку, ты слишком давно влюблялся в последний раз, вот и пошли вразнос мысли и чувства… Ну и черт с ним со всем – коли уж такая жизнь вокруг, коли уж напрочь исчезли границы меж чистым и грешным… Не хочется с ней расставаться, вот и все…

Соня отставила пустую рюмку, легла с ним рядом, задумчиво пуская дым, ее рука мимолетно скользнула по его бедру, вызвав прилив желания. Родион осторожно сказал:

– Слушай, а тебе… вот все это нравится? Девушка бегло глянула на него:

– Родик, я надеюсь, не будет рассуждений о морали, а? Ты, по-моему, вполне нормальный мужик, вон грабишь кого-то, значит, врос в дикий рынок…

– Да нет, я не то имел в виду…

– Ага, – сказала она устало. – Сталкивалась уже. Недельки две назад привозят меня в какую-то богатенькую квартирку, где встречает меня семейная, судя по всему, парочка лет на пять тебя постарше. Я, как специалист широкого профиля, моментально настраиваюсь на амор де труа, поскольку, судя по заплаченным денежкам, речь о чем-то подобном и идет… Шиш. Дамочка вмиг выставляет благоверного из квартиры и волокет меня в итальянскую кроватку…

– А ты?

– А что я? Я на работе – нравится, не нравится, ложись, моя красавица… Не в том суть и квинтэссенция. Эта холеная сучка, после того, как я честно отработала со всем прилежанием, вдруг начинает меня жалеть, вздыхать о погубленной морали, охать в лучших традициях «Санта-Барбары» – захотелось ей, окромя лесбоса, еще и высокими переживаниями над судьбой падшего ангелочка насладиться. А сама тем временем без всякой логики меня на второй круг раскладывает. Так что не надо насчет морали, Родик. Я тебе в жилетку плакаться не собираюсь, нет у меня такой потребности, но и ты мне в душу не лезь с сапогами. Если пришлась по вкусу, в следующий раз заказывай меня персонально, ты не первый такой, дело обычное. Замуж, надеюсь, спьяну не предложишь? Ведь потом протрезвеешь, обоим не по себе будет…

Он вскочил. Сходил в прихожую, вернулся с зеленой банкнотой, украшенной портретом президента Гранта, сунул девушке:

– Держи.

– А взамен? – прищурилась она.

– А поговорить, – сказал он. – Без всякой морали и обоюдного плача в жилетки. Честный бизнес, а?

– Ну валяй…

– Нравится тебе все это?

– Ты как пацан, честное слово, – сказала Соня ничуть не сердито. – Или журналист – был у меня такой, оргазм ловил не на мне, а от собственных вопросиков и моих старательных ответов, трахать так и не стал, побежал репортажик черкать… Ну, не так уж и нравится. С одной стороны. А с другой – меня, милый, в этот веселый бизнес не на аркане тянули. И вопреки разным там идиотским статейкам уволиться из этой конторы даже проще, чем развестись в суде бездетным супругам, друг к другу претензий не имеющим. А мне так и совсем просто – я с нашим боссом на одном курсе училась, вместе, считай, сбегали в сей увлекательный бизнес… Ну, а потом? Куда прикажешь податься самой заурядной в плане интеллекта и способностей девочке? Разве что подловить муженька из пожилых, кое-кому из девочек везет иногда. Я с тобой так откровенно насчет этого говорю, поскольку персонально тебя на предмет брака охмурять не собираюсь… – Она покосилась не без лукавства. – Хотя при некоторых усилиях это предприятие могло бы и выгореть… Берешь замуж, Родик? Ну вот, не берешь…

– Я даже не знаю, честно… – сказал он. – Сам не пойму, что в голове творится…

– Тоже мне, бином Ньютона. Коньяк там плещется, только и делов… В общем, Родик, есть такая расхожая мудрость: «бывает и хуже». Так оно и обстоит. Клиент идет в большинстве своем приличный и чисто вымытый, на приличную жизнь хватает, косячникам, тьфу-тьфу, ни разу не попадалась…

– Кому?

– Есть такие орлы. Заманят на хату или подловят – и понужают сутки-двое во все дырки. Причем совершенно бесплатно, если ты не знал… И никому не пожалуешься – тот еще народ, кто из-за меня станет стрелку назначать? Короче, наше профессиональное пугало. – Ее явственно передернуло. – Единственное неудобство, пожалуй…

– А потом?

– А черт его знает, – сказала она устало. – Кто теперь загадывает наперед? Пробую копить понемножку, оборачиваю в зеленые – кое-как идет… Там видно будет. Опять-таки, выпадают премиальные… Будут премиальные, Родик? За душевный стриптиз вкупе с телесным?

– Будут, – сказал он рассеянно.

– Я вами очарована и околдована, мистер Робин Гуд… – Соня прильнула к нему, ее ладонь поползла по бедру Родиона. – Что тебе сделать? У нас еще чертова уйма времени…

– Только помедленнее… – прошептал он, наваливаясь на нее, прижимая к себе так, словно через четверть часа должен был грянуть конец света. – Медленнее…

Повторилось недавнее нежное безумие – со стонами и жаркими придыханиями над ухом, с ощущением полной власти над ее гибким теплым телом, с яростными толчками, с полузабытьем, когда Соня оказалась сверху, ритмично дергалась, встряхивая головой, так что распущенные волосы метались бледным пламенем. Он ощутил себя опустошенным до предела, лежал, не открывая глаз – и очнулся лишь, когда ему в губы ткнулся фильтр зажженной сигареты. Жмурясь, втянул дым, левой рукой расслабленно прижимая к себе девушку.

– Тебе дурацкий вопрос можно задать? – прошептала она на ухо, щекоча волосами щеку.

– Любой, – сказал он, вновь прикрыв глаза.

– А ты-то как докатился до жизни такой? Должно же было что-то случиться, чтобы загнать интеллигента в варнаки? Безденежье подкосило?

– Плесни коньячку, пожалуйста, – сказал он, примяв в пепельнице догоревший до фильтра окурок.

Выпил рюмку и заговорил, неожиданно для себя вывернувшись чуть ли не наизнанку – про Лику, про завод, про яростное стремление вырваться из невидимого круга. Правда, у него хватило ума не выставлять себя «тварью дрожащей», не плакаться в жилетку – жалости он не искал, наоборот. Насколько мог, пытался добросовестно лепить образ загнанного в угол жизнью, но не опустившего руки твердого мужика, способного ухватить за волосы Фортуну. Собственно, почему «лепить»? Он уже выломился из безликого стада, доказал это по крайней мере себе…

– Ага, – сказала Соня задумчиво. – Чего-то в этом роде я и ждала, вполне вписывается…

– Я тебя разочаровал? – спросил он настороженно.

– Полноте, с чего бы вдруг? Я бы сказала, все крайне логично и разумно – в рамках нашего сюрреалистического времени, конечно. То, о чем я раньше и говорила, философия проста: либо ты стебешь, либо тебя стебут… И если у тебя хватило силы воли переломить прежнее бытие, это уже кое-что… – Она подняла голову, прищурилась: – Родик, а ты ее трахнул?

– Кого?

– Супругу этого богатенького Буратино, от которого тебе досталась пушечка. В твоем повествовании, едва дошло до этого момента, определенно появилась логическая прореха, говоря ученым языком – лакуна. Я ведь три года на психолога старательно училась, кое-что отложилось в голове…

– Да, знаешь…

– Значит, трахнул, – уверенно сказала Соня. – Это, могу тебя порадовать, говорит в твою пользу – конечно, богатенькие кошки бывают развратными и одержимыми самыми неожиданными причудами, плюс к тому ей страшно хотелось на свой манер отомстить муженьку – и все же не легла бы она под тебя с маху, будь ты классическим интеллигентским растяпой. Есть в тебе тверденький стержень – я не о том, что ты мне якобы невзначай под ладонь подсовываешь, он-то сейчас как раз мягонький, словно Горбачев после Фороса… – Она зажгла новую сигарету и уставилась в потолок с крайне серьезным выражением лица. – Вопрос только, насколько этот стержень твердый…

– А что?

– Родик, ты понимаешь, что до сих пор старательно занимался художественной самодеятельностью?

– В смысле?

– Это больше всего напоминает пресловутого «джентльмена в поисках десятки». Согласись? Во-первых, и ларьки, и узкоглазых коробейников из ближнего зарубежья нельзя грабить слишком часто и долго. Очень быстро напорешься либо на сигнальную кнопку в ларечке, либо на базарную охрану, что еще хуже. Как говаривал товарищ Бендер, скоро ваши рыжие кудри примелькаются, Шура, и вас начнут бить…

– Ну, рыжая-то ты у нас, оказывается… Как выяснилось. – Он не удержался, поднял голову и взглянул, чтобы еще раз наглядно в этом убедиться.

– Не ерничай, я серьезно… Во-вторых, уж извини, не видно пока никакой перспективы. Сколько можно взять с ларечников и коробейников? – Она кивнула на стол. – Ровно столько, чтобы попить натуральный парижский коньяк под осетринку и покувыркаться с девками…

– Ну, ты даешь, моралистка, – усмехнулся он. – Как будто не на тебя денежки были потрачены…

– При чем тут мораль? – пожала она голыми плечами. – Я в первую очередь женщина, пусть и беспутная. У женщин склад ума весьма практичный и хозяйственный, знаешь ли, а у беспутных тем более, потому что им чертовски хочется выйти в путние… Я на скорую руку провожу экономическую экспертизу, Родик. Это вы, мужики, в любом возрасте, не задумываясь особо, носитесь по морям под черными флагами и награбленные дублоны расшвыриваете горстями в первом же порту, где есть ром и красотки, а женщина изначально запрограммирована на обустройство очага…

– Что-то не пойму я, куда ты клонишь, – признался он искренне.

– Сколько у нас еще осталось? С полчаса, неплохо… Слышал ты когда-нибудь очень мудрую поговорку, Родик? Штатовскую? Про то, что главное – оказаться в нужном месте в нужное время?

– Доводилось как-то.

– Значит, быстрее поймешь… Я пытаюсь поймать шанс, Родик. В этом смысл жизни и состоит, согласись? – Соня приподнялась на локте, посмотрела на него серьезно и пытливо. – Может, я его и поймала в твоем лице? Если тебе со мной хорошо, может, есть смысл поработать на пару?

– Бонни и Клайд? – усмехнулся он.

– Бонни и Клайд, – столь же серьезно кивнула она. – Почему бы и нет? Вот что, ты на большую дорожку вышел без всякой цели или все же была сверхзадача?

– Как тебе сказать… – подумав, протянул он. – Вообще-то, если прикинуть… Есть у меня один старый друг на Урале. Сокурсник. Виделись два месяца назад. У него там свое дело, и немаленькое. Металлопрокатный завод в том числе. Приглашал к себе, вполне серьезно. Нет у меня способностей к бизнесу, чего уж там, но ему нужен не бизнесмен, а толковый управленец, причем такой, на которого можно положиться…

– А в чем проблема?

– Друг-то он друг, но человек по-бизнесменски прижимистый, – сказал Родион. – И не настолько я ему необходим, чтобы покупать мне квартирку…

– Ага, – понятливо сказала Соня. – Будь у тебя бабки, смог бы бросить свою деловую бабу и податься на Урал?

– Смог бы, – сказал он решительно. – Дочку, конечно, жалко, но себя еще жальче – не вынесу я этого, подвинусь в конце концов… А дочка уже чужая, такое впечатление…

– Ну, так, – сказала Соня. – Деньги на квартиру, на машину, мебелишку, обзаведение… На черный день, на красавицу жену, чтобы не ходила в драных колготках и соответствовала имиджу преуспевающего менеджера… Грубо прикидывая, тысяч сто баксов. Самое малое. Лучше, конечно, побольше. Этак сто пятьдесят или двести. Но сотня зеленых тонн – программа-минимум, как ни крути…

– Интересно, – сказал он. Ему и в самом деле стало любопытно. – А кто красавица жена? Ты?

– Какой ты догадливый, это что-то…

– Соня, ты серьезно?

– А что, испугался и на попятный захотелось? – Она усмехнулась одними губами. – Давай в открытую, Родик. Как нынче и принято. С приданым в сто тысяч баксов и менеджерскими перспективами ты был бы не самым худшим вариантом, честное слово. А верность, уют и все такое прочее я бы тебе гарантировала. Серьезно. Браки по расчету – они ведь самые крепкие и удачные… Не знаком с такой житейской истиной? Ну вот… Мы бы были не первыми и не последними…

После долгого молчания он спросил:

– А как ты это себе представляешь? В практическом плане? Где сто тысяч-то взять?

– Вот это и будет наша общая проблема, – сказала Соня. – Мне, знаешь ли, приходилось бывать в иных богатых квартирках. Где достаточно забросить невод – и хватит на две жизни. Конечно, здесь придется сто раз отмерить и лишь потом отрезать, чтобы не налететь на нехорошего индивидуума, чьи мальчики потом найдут и на Луне. Но это уже моя забота – навести. Твое дело будет – чисто и аккуратно взять. Моральные препоны есть?

– Никаких, – сказал он. – Желательно бы без крови…

– Думаешь, мне хочется налетать на мокрушку? Я же говорю, наводка – это мое дело. Насмотрелась и наслушалась. И честно тебе признаюсь, эта идейка мне пришла в голову не вчера и не позавчера. Давно думала. Вот только не было подходящего человека. Ровесники не годятся – маленькие еще, ничуточки не умеют вдумчиво планировать жизнь и будущее. Или проболтаются по пьянке своим телочкам, или бездарно расшвыряют денежки на сиюминутные забавы. Ты в этом плане надежнее. У тебя есть вполне серьезный вариант. В конце концов, Урал, если есть надежные завязки – не самое худшее будущее. Я же чувствую, как ты от меня тащишься… Значит, и в постельке все будет нормально. Я неглупая, а?

– Неглупая, – сказал он раздумчиво. – Во всем этом есть огромадный резон…

– А твой однокашник, точно, возьмет?

– Петрович? Возьмет, серьезно. Собственно, все в квартиру и упиралось… Подожди. Нас ведь могут потом спросить, откуда у нас денежки…

– Нас? – прищурилась Соня. – Я так понимаю, этот оборот означает, что ты меня в законные жены взять не против?

– Если не врешь насчет верности, – сказал он, глядя ей в глаза.

– Не вру, – сказала она тихо. – Я за этот год, уж прости за вульгарность, Родик, столько хренов отпробовала, что надоели они мне хуже горькой редьки, уж поверь… Одного будет вполне достаточно. А насчет легализации денежек… Тут опять-таки надо будет крепко подумать. Препятствие в наши времена вполне преодолимое – благо у тебя однокашник из деловых. Это все уже вторично. Не о том сейчас раздумье. Это стратегия, а нам следует о тактике подумать. Пара-тройка хорошо спланированных налетов, потом топим твой пистолетик в Шантаре, оформляешь развод – и покупаем билеты до Урала… Милицейскую форму я достану, есть канальчик. Вот что, ты машину водишь? Совсем хорошо. На первую же выручку надо прикупить подержанную иномарку, очень даже пригодится. И оторваться в случае чего будет легко, и всякие там случайные прохожие из плебса стараются блескучие иностранные тачки особенно не разглядывать, побыстрее мимо проскакивают.

– Тут уж мне и карты в руки, – сказал он уверенно. – Любой мотор до ума доведу в два счета.

– И прекрасно… – Глянув на часы, она вскочила, потянулась за джинсами. – Ты тут мне обещал премиальные, так я не возьму. В знак серьезности намерений. Вот телефончик, позвони дня через три.

– А почему так долго?

– Ро-одик… – протянула она с прямо-таки материнской интонацией, лишний раз убеждавшей, что все сказанное было крайне серьезно. – Не корову покупаем. Не могу же я метеором носиться по знакомым и выспрашивать, нет ли где подходящей хатенки для гоп-стопа? Тут придется напрягать ум почище Штирлица, чтобы нам потом хвост в мясорубку не запихнули… Я тебя умоляю, если уж решились работать под Бонни и Клайда, нужно творить со всей серьезностью… – Накинула курточку, обеими руками пригладила волосы. – Вот уж точно: не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Родион подошел к ней, крепко взял за плечи и заглянул в глаза:

– Только ты крепенько помни насчет верности, а то…

– А ну-ка, ну-ка… – Соня высвободилась, обошла вокруг него с непонятным выражением лица, фыркнула. – Сделай-ка еще раз столь же грозную физиономию… Ну я тебя прошу! Господи ты боже, так это ты был, точно!

– Где?

– А позавчера, – улыбаясь во весь рот, сказала Соня. – Возле кафе «Усадьба», летел с монтиркой меня спасать… Я тогда и не обратила внимания толком, только сейчас, когда ты скорчил страшную рожу, сопоставила… Точно, ты.

– Подожди, а…

– Ох, да я же была в Лидкином парике… Ну, припоминаешь?

– А ведь точно… – сказал он, рассмеявшись. – До чего мир тесен, оказывается… – и ощутил укол самой натуральной ревности, хотя и понимал, что это пока смешно. – Что это за шпана с тобой была?

– Шпана, – с гримаской сказала она. – Так, молодежь… Не думаешь же ты, что я до сегодняшнего судьбоносного дня в монастыре обреталась? Приходится болтаться черт-те с кем… Уже ревнуешь? Так это совсем хорошо, работа у нас пойдет вовсе даже бешеными темпами, чтобы побыстрее с прошлым-то развязаться… Да, Родик? Он сказал с досадой:

– А пока суд да дело, ты и дальше будешь…

– Ну что поделать, Родик? Для пользы дела придется перетерпеть. Не могу же я с завтрашнего утра уходить с битьем посуды на лестнице, подозрительно покажется в свете будущих событий, точно тебе говорю…

Звонок залился длинной трелью.

– Ну, я побежала, – сказала Соня весело, придвинулась поближе и чмокнула его в щеку. – Раньше, чем через три дня, не звони…Все будет прекрасно, если не поскользнемся… Ла риведери![3]

Дверь захлопнулась за ней, щелкнул автоматический замок. Родион, поддернув плавки, вернулся в комнату, сел за стол и медленно, с превеликим тщанием наполнил рюмку. И отставил, едва пригубив – он вдруг протрезвел, голова была совершенно ясная, а если и кружилась чуточку, то безусловно не от спиртного. От раскрывшихся в одночасье ослепительных перспектив. Возможность с маху поменять прежнюю ублюдочную жизнь на совершенно новую, в которой его ждали квартира в чужом городе, кресло менеджера частного бизнеса, красавица жена и все прочее, непредставимое пока, была столь заманчивой и волнующей, что комната, казалось, мягко закружилась вокруг него, он готов был воспарить к потолку воздушным шариком…

Правда, и самого немного изумляла та легкость, с которой он списал в расход всю прошлую жизнь. Но, немного поразмыслив, он понял, что в этом и заключается некое неуловимое отличие настоящего мужчины от жвачного стада. Слабый не способен одним рывком переиграть все… И потом, никакой ностальгии по прошлому не было. Он специально порылся в памяти, добросовестно пытаясь найти что-то, о чем стоило сожалеть, – и не отыскал…

Выпил парочку рюмок, по-прежнему сидя в одних плавках за чуточку подрастерявшим авантажность столом. На глаза опять попалась газета, открытая на «Криминальной страничке». Хмель снова забродил в голове, рождая нешуточную обиду на сопливого бесцеремонного щелкопера.

Он не утерпел – перелистав газету, набрал значившийся на последней странице номер. Время позднее, но они там, говорят, по рыночному обычаю до полуночи засиживаются – шакалы пера, твари такие…

Телефон у пижона Самсонова был с антиопределителем номера, так что риска засветиться не было. После десятка коротких гудков откликнулся женский голос:

– «Завтрашняя»…

– Олега Киреева мне нарисуй, красавица, – сказал Родион раскованно.

– Простите, а кто его спрашивает? Не раздумывая, он безмятежно сказал:

– Из банка «Шантарский кредит» его спрашивают. По поводу спонсорства…

– Минуточку. – Голос заинтересованно подобрел. – Попробую сейчас найти…

– А зашевелилась, а забегала… – пьяно фыркнул Родион, отведя трубку от уха, и наполнил рюмку.

Вскоре послышался энергичный мужской голос:

– Киреев, слушаю…

Родион левой рукой держал газету с портретом собеседника – это помогло словно бы увидеть его вживе.

– Насчет банка я немного пошутил, Олежек, – сказал он спокойно. – Поживешь пока без спонсоров, уж извини… Это персонаж говорит.

– Какой персонаж?

– Не какой, а чей, – сказал Родион. – Персонаж твоей поганой хроники, детка. Улавливаешь?

– Ну, допустим.

– Ты мне давай без допущений, – сказал Родион. – Что, номерок-то не высвечивается? То-то… В общем, милый отрок, ты бы на будущее следил за базаром, а? Вроде бы не пацан уже, судя по снимочку – и пишешь не о пацанах.

– А конкретно?

– А конкретно – я не требую, чтобы ты нам пел дифирамбы, но и хамить не надо сверх меры, не о запойных слесарях пишешь. О людях трудной профессии. Так что словечки на будущее выбирай тщательнее…

– Еще пожелания будут? – довольно спокойно поинтересовался собеседник.

– Смотри, – сказал Родион, немного разозлившись. – Ведь и по рогам получить можно очень даже запросто…

После недолгого молчания Киреев с тем же спокойствием сказал:

– Слушай, персонаж, а не пошел бы ты на ту херню? – и в трубке запищали короткие гудки.

Бросив трубку, Родион осклабился в пространство:

– Ну, ты у меня, сопляк, нарвешься…

Разобраться с незадачливым летописцем, Нестором позорным, конечно, следовало в самом скором времени, но это сейчас было не самым главным: пора и собираться понемногу. Не то чтобы он боялся заночевать здесь и нарваться на неприятности дома – даже интересно было бы попробовать, прежде с ним такого не случалось, – просто могучий инстинкт семейного человека с многолетним стажем гнал его к родному очагу. В общем, он не был особо пьян – пройти по парку, а там, на Королева, и тачку можно поймать без труда, несмотря на позднее время…

Внутренняя деревянная дверь была распахнута, как ее Вадик и оставил, уходя. Когда Родион в несколько приемов выносил на кухню остатки роскошных закусок, в который раз заслышал железное похрустыванье и лязганье, доносившееся с лестничной клетки, и окончательно убедился, что в нем присутствует нечто грешное, потаенное, воровское. Очень уж тихая возня и слишком долго продолжается – будь там загулявший законный жилец, он возился бы не в пример шумнее, по-хозяйски…

Глянул в глазок. Непроницаемый мрак на лестнице. Положительно, воры. Никто не высунется, конечно, даже если слышат и подозревают нехорошее, сидеть будут, как мышки в норе. Он бы и сам не вылез на площадку, случись все несколькими днями ранее, но теперь воришки, вздумавшие резвиться в двух шагах от берлоги благородного разбойника, заслуживали примерного наказания…

Пошарив в прихожей, он отыскал длинный импортный фонарик, нажал кнопку – горит. Сунув его в карман джинсов рефлектором вверх, держа пистолет в левой руке, тихонько растворил железную дверь и в одних носках выскользнул на лестницу, в сплошную темноту.

Железное позвякиванье этажом ниже, на втором, прекратилось, Родион стоял, сдерживая дыхание, глаза понемногу привыкали к темноте. С улицы сквозь крохотные горизонтальные прямоугольнички окон проникало немного бледного света.

Звяканье и хруст внизу возобновились. Никаких сомнений теперь не осталось – трудился домушник. На цыпочках Родион, миновав два лестничных марша, рассмотрел смутно склонившуюся у двери фигуру – у ее ног стояла небольшая квадратная сумка, тщательно просчитал все и кинулся вперед.

Фонарик не понадобился, в общем. Света хватало. Левой рукой сграбастав вора за шиворот, Родион припечатал его к железной двери, уперев дуло пистолета меж подбородком и челостью, прошипел:

– Стоять! Тихо, не дергаться!

Какая-то железяка со звоном упала на бетонный пол. Ошарашенная жертва не оказала ни малейшего сопротивления. Времени терять не следовало, иначе упустишь главный свой козырь – внезапность, кто знает, что у него в кармане, еще сопротивляться начнет…

– Руки назад, тварь! – шепотом рявкнул Родион.

Когда тот оторопело подчинился, левой рукой вырвал ремень из петель, потянул пленника за шиворот назад и, продев конец ремня под перила, быстренько сделал знакомую каждому солдату «мертвую петлю». Затянул рывком. Теперь пленник был накрепко принайтован к перилам, самому, без посторонней помощи, освободиться из этого капкана невозможно…

На миг включив фонарик, осветил испуганное, не столь уж молодое лицо с растрепанным чубчиком и крупным носом. Свой брат, славянин, мгновенно определил Родион. И не без злорадства сказал тихонько:

– Работаем?

– Слушай, братан, я ключ потерял… Вожусь вот…

– А почему – шепотом? – Родион, посветив себе фонариком, узрел, что небольшая сумка, скорее, ящичек из черной пластмассы, набита какими-то непонятными железками. – Это что – набор «Для дома, для семьи»?

– Хозяин, будь человеком, отпусти душу на покаяние… – тем же быстрым шепотом взмолился пленник. – Сука буду, и близко не покажемся…

Тщательно охлопав его, Родион извлек из внутреннего кармана куртки небольшой тяжелый револьвер.

– Да газовик, газовик… – заторопился пленник. – Забери себе, возьми бабки в кармане – и разойдемся… – Должно быть, он уже сообразил, что Родион ведет себя как-то странно, не орет, поднимая соседей, не торопится бить по голове – и это, по голосу слышно, придало незадачливому домушнику уверенности.

Спрятав револьвер в карман, Родион преспокойно спросил:

– Кто это – мы? Где второй? – больно поддел дулом пистолета ноздрю. – Второй где, падло?

– На улице… В машине.

– Как его зовут?

– Вовик…

– Ну, постой пока, – сказал Родион, положил в сумку оброненный вором инструмент, подхватил ее за ремень и пошел вверх. – Сейчас приду, побазарим…

В квартире он быстренько сунул «Походный набор юного взломщика» в свою сумку, надел кроссовки, накинул куртку, тщательно запер квартиру и спустился этажом ниже. Негромко сказал:

– Постой еще, бедолага, сейчас тебя распутают…

Прежде чем выйти из подъезда, спрятал очки в карман и натянул капюшон с прорезями. Выглянул в щелочку, чуть отведя дверь от себя. Белая «семерка» стояла у самого подъезда, левым боком к нему – вот и отлично… Он даже хихикнул пьяно – хорошее решение проблемы, не придется тачку ловить…

Выскочив, рванул дверцу и упер водителю дуло в висок:

– Тихо, Вовик, руки на руль!

Мимолетно удивился сам себе – до того ловко и удачно все получалось… На лету набирался навыка.

Водитель застыл, как манекен в витрине, боясь вздохнуть.

– Позвольте представиться – неформальный ОМОН, – сказал Родион весело. – Теперь вылезай, и руки на крышу, а ноги, Вовик, поширше… кина американские смотришь?

Кроме приличных размеров перочинного ножа, оружия не нашел. Хотел сначала, загнав водителя в подъезд, сесть за руль и преспокойно поехать домой, но тут же передумал, жаль было заканчивать так просто.

– Дуй в подъезд, Вовик, – сказал он. – Там твой дружок скучает, развяжи ему белы рученьки и возвращайтесь оба…

– Ты что задумал, резкий? – угрюмо поинтересовался Вовик.

– Ничего страшного, – сказал Родион. – За то, что своей художественной самодеятельностью мне хорошее дело сорвали, отвезете на хату. Один будет рулить, а другой – анекдотами развлекать… А то смывайся, если хочешь…

– Тачка-то моя, законная…

– Тогда не смывайся, – сказал Родион. – Иди, отвязывай, пока соседи в милицию не брякнули…

«Смелость города берет», – подумал он, в темпе обшаривая бардачок и осматривая сиденья. Ничего огнестрельного там не оказалось. Видимо, машиной этой Вовик владел вполне легально, и своих колес ему стало жалко – оба вышли из подъезда, робко замерли под бетонным навесом.

– В машину, работнички ножа и топора, – распорядился он, поведя стволом, а сам сел на заднее сиденье. – И чтоб не дергаться мне, а то положу обоих, как бог свят…

Они сели, то и дело оглядываясь. Вовик не выдержал:

– Нет, что тебе надо-то? На мозоль наступили, что ли?

– Говорю, козел, дело мне сорвали своей возней, – сказал Родион, прилагая гигантские усилия, чтобы не расхохотаться во всю глотку. – За такое штраф полагается, так что гони к Маркса и не вздумай дергаться. Быстрей доедешь, быстрей отпущу. А ты сиди, сложив ручки на коленках, как турецкий святой…

Машина тронулась. Родион зорко следил за ними – ситуация, что ни говори, оставалась опасной. Не стрелять же в них всерьез, в самом-то деле? Хорошо еще, не рыпались, поверив, что столкнулись с кем-то серьезным…

– Слышь, борзой, – не поворачивая головы, сказал Вовик. – Может, обзовешься? Кто за тебя слово скажет?

Родион, озадаченно помолчав, нашелся:

– Сиди, тварь, не зли меня… – внезапно распорядился: – Давай помедленней. Видишь черного? – Левой рукой достал газовик, нажал кнопочку, крутнул пальцем барабан, высыпая патроны на пол машины. Рукояткой вперед протянул его второму, так и оставшемуся для него безымянным. – Вовик, сейчас тормознешь, а ты выскакиваешь и в темпе освобождаешь залетного от всего ценного…

На обочине одиноко маялся субъект в длинном кожаном плаще, еще издали идентифицированный Родионом как сын Кавказа. Неподалеку светилась окнами гостиница «Шантарск» – должно быть, оттуда и вышел, на свое несчастье рискнув прогуляться по ночному городу…

Он, ничего не подозревая, поднял руку, останавливая их машину. Безымянный выскочил, издали размахивая револьвером, завопил сердито, должно быть, срывая злость на безвинной дичи:

– Стоять! Руки вверх!

Вокруг не было ни души. Безымянный справился быстро, запрыгнул в машину, и Вовик, не мешкая, рванул с места. Родион в зеркальце заднего вида заметил, что ограбленный бестолково топчется, не соображая, кричать ему или бежать куда-то.

– Ведь номер запомнит, козел… – печально протянул безымянный.

– Ни черта он не запомнит, – с надеждой сказал Вовик.

– Отопретесь, дело привычное, – хмыкнул Родион. – Давай все сюда.

– Эй, а в долю?

– Перебьетесь, – сказал Родион, распихивая по карманам пухлый бумажник, часы на браслете и огромный золотой перстень. – Вы и так мои должники оба, так что не чирикайте…

…Велев им остановиться на параллельной улице, он выскочил и, в три прыжка преодолев освещенное пространство, юркнул в проходной двор, услышав за спиной шум уносившейся машины. Содрал капюшон, сунул его в карман и преспокойно направился к дому, словно бы летя над землей. Настроение было распрекраснейшее, хотелось петь – все происходящее в последние дни настолько отличалось от прежнего унылого бытия, переполненного унизительными тревогами, что Родион чувствовал себя заново родившимся.

Тихо войдя в квартиру и обнаружив свет на кухне, он двинулся туда и узрел Лику, устало жевавшую бутерброд.

– Явился, гулена? – спросила она тусклым голосом. – Накатался?

– Ага, – сказал он. – Наработался – спина трещит… – вновь ощутив неудержимый прилив желания, примостился с ней рядом на стуле, властно обхватил одной рукой, положив ладонь на высоко обнаженную ногу. – Дожевывай, и пошли ко мне в комнату.

– Родик, да что с тобой такое? – спросила она то ли удивленно, то ли с подначкой, но высвобождаться не стала.

– Настроение прекрасное, – сказал он, запуская руку под халатик. – Пошли, потолкуем за импотенцию…

Глава тринадцатая

Дебютант на прогулке

Вчерашняя вечерняя прогулка обогатила его на пару миллионов рублей и семьсот долларов. Правда, новенькие доллары показались ему подозрительными – сразу вспомнил все, что читал и слышал о мастерстве «джигитов» в подделке заокеанских бумажек.

И утром, едва Лика уехала на работу, а дочка ушла в школу, поехал в обменный пункт на Барковского. Сочетание этих двух понятий – имечко на табличке с названием улицы и обменный пункт, где белкой в колесе вращались иностранные денежки, было для того, кто помнил историю Шантарска, весьма пикантным. Героический красный комиссар Барковский как раз трудолюбиво устанавливал в Шантарске Советскую власть, на пару с верной сподвижницей Адой Лебеденко пачками расстреливая купцов и банкиров, пока не попался в руки казакам атамана Терещенко во время знаменитого восстания летом восемнадцатого года. Большевичку Аду казаки хозяйственно использовали в охальных целях, а комиссара, не питая гомосексуальных тенденций, попросту изрубили в капусту. Официальная историография обстоятельства кончины Ады старательно обходила молчанием, однако с падением Советской власти, на сей раз окончательным, писатель-краевед Дмухало опубликовал пикантные воспоминания чудом уцелевшего порученца Терещенко, записанные потаенно на пленку еще в семидесятом году… В общем, красный комиссар сейчас непременно перевернулся бы в гробу под шикарным монументом, увидев торжество буржуазии…

…Чтобы не нарваться на неприятность, он попросил сначала просто проверить подлинность заокеанских сотенных – однако они оказались настоящими, и Родиону их честно обменяли, заставив, правда, предъявить паспорт. Так что на улицу он вышел с пухлым карманом.

Нет, эта жизнь начинала решительно нравиться…

– Эй, парень, не ты кошелек потерял?

Он оглянулся – и убедился, что обращались именно к нему. Его семимильными шагами догонял сытый молодчик, держа в поднятой руке туго набитый коричневый кошелек.

Машинально тронув карман, Родион мотнул головой:

– Да нет, мой при мне…

– А мне показалось, у тебя выпал… – парень остановился рядом, расстегнул кошелек. – Мама родная, да тут битком… Где ж теперь хозяина искать, улица пустая… – Вид у него вдруг стал осененный, словно у Ньютона после исторического удара яблоком по темечку. – Слушай, давай поделим? Нас тут двое было, ты вроде как бы тоже и нашел… Вон туда зайдем, чтоб народ не смущать… – кивнул он в сторону высокой арки, прорезавшей насквозь высокую шестиэтажку сталинской постройки.

И тут до Родиона дошло. Об этом фокусе он уже слышал – Вадика как-то пытались облапошить именно таким макаром в прошлом году, он, как человек опытный, отбился и потом делился впечатлениями. Сейчас появится «хозяин» с дружками, начнется хай вселенский, обвинят в краже, и в результате уйдешь с вывернутыми карманами, хорошо еще, если не битый…

Он дернулся было, собираясь побыстрее увеличить расстояние меж собой и парнем, но спохватился. Новому человеку бежать было как-то стыдно…

Потому что кобура висела на поясе, под свитером.

– Пошли, посмотрим… – кивнул он, чувствуя уже ставший привычным прилив азарта.

Они зашли под арку. Молодчик радостно сопел, вытаскивая из кошелька пачку сложенных пополам купюр:

– Надо же, повезло, щас посчитаем…

Родион поверх его плеча смотрел в сторону улицы. Второго акта долго ждать не пришлось – буквально через несколько секунд под арку влетели двое таких же, сыто-кожаных, заорали издали:

– Эй, орлы, не вы кошелек подняли? Ну точно, потрошат уже, ты посмотри, Серега! Ох, шустрые…

– Ребята, да вы что? – довольно натуральным тоном откликнулся заманивший сюда Родиона. – Вот мужик мне предложил поделиться, с него и спрашивайте… – и неуловимо быстрым движением успел затолкать кошелек в карман Родионовой куртки.

– Та-ак, – зловеще протянул «хозяин кошелька». – Ну-ка, выворачивай карманы…

В следующий миг все трое отпрянули к стене. Родион, отступив на шаг, нехорошо осклабясь, держал их под прицелом. Не сводя с них глаз, отступил еще на пару шагов, чтобы не достали в броске, вытащил обойму и продемонстрировал им так, чтобы увидели боевой патрон:

– Какие проблемы, земляки? – и сам удивился, как уверенно и небрежно прозвучала реплика.

– Нет, ты кошелек-то… – по инерции начал один и тут же опасливо замолк, получив от второго локтем в бок.

– Ты не дергайся, – сказал Родион, вставляя обойму. – У меня патрончик-то в стволе есть, иначе и вынимать обойму не стал бы… Что, молодежь, подрабатываем помаленьку?

Они угрюмо сгрудились у стены. Случайных свидетелей ожидать не следовало – двор был глухой, на него выходили зады какого-то склада, потому, вероятно, был и выбран для постановки нехитрой пьесы под названием «Как раздевают лохов»…

Будь это вечером, Родион велел бы им вывернуть карманы и со спокойной совестью прихватил все ценное – но стоял белый день, на улице (одной из центральных) постоянно прогуливались милицейские патрули, так что затягивать игру не стоило, все равно их кошелек лежал у него в кармане.

– Всего хорошего, ребятки, – сказал он, медленно пятясь под арку. – В следующий раз поумнее выбирайте дурачков…

Спрятав пистолет, быстро вышел на улицу – и тут же что есть мочи рванул прочь, завернул за угол, они могли опомниться и кинуться вслед… Пробежал проходным двором, снова свернул. Вскоре убедился, что погони нет – и что он стал богаче еще на четыреста с чем-то тысяч. Что ж, сами себя обвели вокруг пальца, он их не просил пихать кошелек ему в карман…

Хорошо еще, машина осталась довольно далеко и они не смогли заметить номер. Здесь, в центре, была масса улочек с односторонним движением, и проще было пройти до обменного пешком, чем выискивать место для парковки…

Остановился вдруг, присмотрелся. Нет, никаких галлюцинаций – на лотке у двух симпатичных парней, примостившихся возле газетного киоска, лежали аккуратными рядками большие и маленькие черные пистолеты – «Вальтеры», какие-то стволы помельче…

Он подошел, всмотрелся. «Вальтеры» оказались безобидными духовыми «Кроссманами», зато маленькие – настоящие газовики, Лика раньше носила такой, пока не перешла на более престижную в их кругах модель. Газовики прямо на улице, с лотка – даже для Шантарска малость крутовато.

– Покупай, земляк, – по-свойски обратился к нему оживившийся коробейник. – Теща поперек что скажет – шмальнешь промеж глаз, чтоб плакала до утра…

– У меня получше… – рассеянно отозвался он. И тут вдруг наконец-то сообразил, какое оружие выбрать для вендетты. – Слушай, а дробовых патрончиков у тебя не найдется?

– К чему?

– Да так, для дела…

– Нет, я спрашиваю, к какому стволу? – ничуть не удивившись просьбе, уточнил симпатичный парнишка.

– МЕ-38, только не пистолет, а револьвер.

– «Лонг» подойдет, я пробовал, – сообщил напарнику второй парень. – Нормально лонговские входят…

– А точно! – Он, оглядевшись, извлек из внутреннего кармана прозрачную пластиковую коробочку. – Девяносто. Или тебе две надо?

– Одной хватит! – поразмыслив, сказал Родион. – Дичь не особенно и крупная…

– Ну, это твое дело, насчет дичи… – торопливо уточнил продавец.

– Это точно… – рассеянно повторил Родион, расплачиваясь. Сунул коробочку в задний карман и не спеша отошел. В самом деле, не бомбу же подкладывать (где купить бомбу непосвященному человеку?!), да и боевое оружие использовать не стоит – орлы мух не ловят…

Он совершенно не представлял, чем сейчас заняться. Сиеста выдалась насквозь неожиданная. На заводе в ближайшую пару месяцев делать нечего, стоит завод. Соне звонить, как ни подмывало, не стоило – придется мужественно ждать ее звонка, пусть убедится, что он стоит выше мелочной суеты… Интересно, найдется у нее что-то стоящее?

Вместо того, чтобы перейти улицу и сесть в машину, он прошел дальше и свернул во дворик, где определенно происходило что-то интересное: там на глазах разбухала толпа, слышались крики и перебранка, в эпицентре, судя по движениям стоявших вокруг, уже хватали друг друга за грудки. Идиотское выражение, подумал он лениво, вразвалочку направляясь туда: «друг друга…» Когда это друг друга хватал за грудки?

Над головами мелькнула милицейская фуражка, но крики и толкотня не стихли ничуть, наоборот, разгорелись с новой силой.

Приблизившись и достав сигарету, он рассмотрел, что весь сыр-бор кипит вокруг новенького строительного вагончика и могучего КамАЗа, груженного отборным кирпичом – небольшие штабельки в плотной полиэтиленовой пленке. Грузовик возвышался над скандалившими людьми, словно мамонт среди молодых сосенок.

– Сожгу к херам!

– Я тебе так сожгу, своих не узнаешь!

– Что, стрелять будешь? Ну, доставай, что у тебя там! Кирпичом кину, прицелиться не успеешь!

– Нужен ты больно, стрелять в тебя! По судам затаскаю, зараза!

– Что, уже и суд купил?

– А ты видел, что я его покупал? Плюс сто тридцать первая – клевета…

– И членовредительство не забудь, щас оно будет…

– Граждане! Граждане! Ну что вы, как вооруженная оппозиция, успокоились живенько… Документы попрошу…

– Слышь, лейтенант, а тебя тоже купили?

– Ты иди похмеляйся, горюшко, ты ж здесь и не живешь вовсе…

Понемногу Родион разобрался в декорациях и персонажах: возле БМВ цвета мокрого асфальта, лет семи-восьми от роду, но ухоженного и производившего кое-какое впечатление на фоне приткнувшихся тут же к тротуару двух «Запорожцев» и синего «Москвича-412», прижавшись спиной к дверце, стоял мужик лет пятидесяти, в синем тренировочном костюме и кожаной куртке. На него-то и наскакивали все прочие, что делало его чрезвычайно похожим на персонажа бессмертной басни И. А. Крылова «Волк на псарне». Судя по решительно озверевшему лицу мужичка, так просто сдаваться он не собирался.

Толпа заорала вовсе уж неразборчиво. Оглядевшись, Родион спросил высокого старичка, державшего на поводке рыжего кудрявенького пуделя:

– Из-за чего народное возмущение?

– Из-за гаражей, молодой человек…

– Так нет здесь никаких гаражей…

– В том-то и камень преткновения… Видите вон того субъекта с физиономией хозяина жизни? Решил выстроить тут несколько гаражей, прямо посреди двора, а народонаселение решительно воспротивилось. Вот и заваривается каша… Вообще-то свинство, конечно, единственный пятачок был, где можно и собаку выгулять, и детям поиграть… Видите, уже и кирпич подвез, и вагончик стоит…

– Слушайте, но ведь есть же закон какой-то…

– Увы, – сказал старичок с грустной покорностью судьбе. – Есть закон, есть и обходные пути… Вся эта компания имеет честь обитать в нашем же доме. У одного отец – инвалид войны, у другого – жертва сталинских репрессий, у третьего бабушка-ветеран первой обороны Белого Дома… Так что комар носа не подточит – оформлено все на заслуженных родителей, которые к этим гаражам потом и близко не подойдут…

Родион присмотрелся и прислушался – видимо, все это было чистейшей правдой, милиционер, изучив протянутые хозяином БМВ документы, развел руками и принялся втолковывать толпе, что все бумаги в полном порядке, законных препятствий не имеется, права ветеранов и инвалидов следует соблюдать, а посему лучше всем разойтись. В ответ ему закричали то, что Родион только что слышал от старичка: мол, престарелые отцы-ветераны и за рулем-то не сиживали и в дальнейшем сидеть не собираются… Лейтенант развел руками и грустно-философски возвестил, что закон, увы, в такие тонкости не вдается…

– И ведь построит, – печально вздохнул старичок.

– М-да? – сказал Родион, щурясь.

– Построят, молодой человек…

– А что сказал бы в такой ситуации Робин Гуд? – бросил Родион весело.

– Простите?

– Так, пустяки… – ухмыльнулся он и пошел прочь.

…На Каландаришвили ему замахало руками с тротуара целое семейство среднеазиатских людей самого экзотического вида – увидели пустую машину. Он преспокойно проскочил бы мимо – пора кончать с частным извозом, смешно как-то, но с некоторых пор стал смотреть на азиатов чуть иначе, со спокойным интересом охотника.

Притерся к тротуару. После недолгих переговоров кивнул, в машину к нему уселись живописный старик в полосатом халате и зеленой полосой на чалме, старуха в длинном черном пальто, из-под которого торчал пестрый подол, и двое совсем молодых парней – эти были одеты вполне по-европейски.

То ли урюк на базар привезли, то ли «беженцы» – недавно в Шантарск нахлынула волна таджиков, тут же принявшихся навязчиво клянчить милостыню на всех углах и ходить по квартирам с душещипательными рассказами. Довольно скоро выяснилось, что никакие это не мусульмане и вообще не таджики, а цыгане племени люли, изгнанные таджиками за непочтение к исламу, но не все еще об этом знали, и сердобольные шантарцы денежки экзотическим беглецам давали охотно. Так что пренебрегать возможными кандидатами в овечки для стрижки не стоило, авось да и пригодится адресок, сумок и чемоданов у них столько, что обязательно позовут подмогнуть…

Родион украдкой поглядывал на восседавшего рядом с ним старика – картинная личность, спору нет, начинаешь понимать, что такое загадочный восточный взгляд…

– Торговать приехали? – спросил он непринужденно. Старик посмотрел на него, собрал морщины в извиняющуюся улыбку.

– Дедушка по-русски совсем не говорит, – поторопился уточнить один из молодых. – У нас в Джезалаке никто из стариков не говорит, глухое место… Мы в армии были, научились…

– На базар, значит, приехали?

– Зачем – на базар? Дедушка здесь муллой будет.

– А, и точно, закончили мечеть… – сказал Родион, чувствуя себя обманутым в лучших чувствах. – Я почему-то думал, татарина поставят, у нас ведь татары главным образом живут…

– Дедушка прекрасно татарский знает, – гордо сказал парень. – И узбекский, и фарси. Он – хаджи, это значит…

– Знаю я, что такое хаджи, – сказал Родион. – Институт как-никак заканчивал, мой юный друг… Не холодно дедушке будет в Сибири?

Молодой перевел, должно быть, его последние слова – выслушав короткую непонятную для Родиона фразу, старик ответил еще короче.

– Он говорит – где единоверцы, там всегда тепло.

– Логично… – проворчал Родион.

Он все чаще ловил на себе пытливый взгляд седобородого—и больше не стремился завязать разговор, потеряв интерес к пассажирам. Муллу грабить не стоит, церковь, пусть и чужую, надо уважать…

Его, и точно, попросили помочь с вещами. Отказываться, выходить из роли было как-то неудобно, пришлось добросовестно переть на четвертый этаж два тяжеленных чемодана. Один из молодых достал деньги, но старик вдруг перехватил его руку и горячо заговорил, часто упоминая загадочное слово «джаханнем».

Молодые – старуха уже скрылась в квартире – вдруг одинаково помертвели лицом. Родион на всякий случай приготовился к неожиданностям. Один переспросил. Старик категорическим тоном произнес еще несколько фраз, повернулся, ушел в квартиру.

Подавая Родиону деньги, молодой чуть смутился, но тут же поднял глаза:

– Дедушка говорит, у тебя за спиной джаханнем… по-вашему – ад. Он видит. Он многое пережил и умеет видеть… Говорит, тебе надо переменить жизнь так, чтобы ад от тебя убрал лапы…

– Это как?

– Он говорит, сам все понимаешь…

– Эх ты, а еще в армии был… – хмыкнул Родион, кивнул ему и стал спускаться по лестнице, бормоча весело: – Джаханнем-шакир-чурек… Твое счастье, хаджи, что уважаем мы, Робин Гуды, служителей культа, а то взял бы я тебя на гоп-стоп, пискнуть не успел бы…

Глава четырнадцатая

Робин Гуд в жарких объятиях

Как писал кто-то из классиков, он мчался по улице, задевая прохожих белоснежными крыльями…

Соня так и не позвонила пока, зато позвонила другая… Сняв трубку, он услышал женский голос, показавшийся сначала незнакомым (он отчего-то плохо узнавал по телефону голоса):

– Простите, можно Раскатникова?

– Слушаю, – сказал он, отчаянно пытаясь опознать голос. Чуть не воскликнул: «Соня, ты?», но удержал себя зверским усилием воли.

И правильно сделал. Женский голос тихо поинтересовался:

– Нас никто не слышит?

– Ни одна живая душа, – произнес он весело. – Но секреты родного завода я никаким иностранным разведкам не продам, хоть вы извертитесь, господа шпионы…

– Вы, как всегда, остроумны, дон Сезар…

– Ирина?! – возопил он так радостно, что на другом конце провода серебристым колокольчиком зазвенел искренний смех:

– Ну слава богу, а то я уже решила, что ты, избалованный красавицами, счел все происшедшее рядовым эпизодом и забыл обо мне по извечному мужскому легкомыслию…

– Ваши подозрения, мадам, беспочвенны и унизительны… В первую очередь для вас, ибо предполагают наличие у вас комплекса неполноценности… Неужели кто-то может вас забыть? – Его бросило в жар, вспомнилось все происшедшее, в цвете, звуке и ощущениях.

– В таком случае, дон Сезар, вы готовы оседлать мустанга и мчаться к томящейся красавице?

– Я крепко сомневаюсь, что дон Сезар ездил на мустанге, – сказал Родион. – Но мчаться готов со сверхзвуковой скоростью.

– Тогда слушай внимательно…

Через полчаса он подошел к указанному зданию с указанной стороны. Трехэтажный дом из серых бетонных панелей – все окна тщательно зашторены – выглядел непрезентабельно и заброшенно, а уж подъезд, куда он вошел, распахнув некрашеную дверь, и вовсе казался местом, где человеческая нога не ступала последние лет тридцать. Даже пустых бутылок и надписей на стенах не было – правда, не было и толстого слоя пыли, кто-то совсем недавно подметал ступеньки и площадку, где имелась одна-единственная дверь без ручки и каких-либо надписей.

Стояла абсолютная тишина. Показалось на миг, что он стал жертвой изощренного розыгрыша. Отогнав сии пессимистические мысли, он, как наставляли, протянул руку и дважды надавил на блестящий кружок врезного замка. Замок, и точно, легко поддался большому пальцу, словно огромная кнопка звонка – какой и был.

Почти сразу же дверь немного приоткрылась, в узкую щель выглянул здоровенный детина в добротном комбинезоне, зелено-буро-сером. Прошив Родиона колючим взглядом, без единого слова распахнул дверь так, чтобы гость мог пройти. Оказавшись внутри, Родион обнаружил, что изнутри прекрасно видна лестничная площадка – сквозь прямоугольное окошко размером с книгу. А снаружи ничего подобного и не заметно, надо же…

У двери стоял стол с какими-то аппаратами, подмигивавшими разноцветными лампочками. Бормотнув что-то в маленькую черную рацию с напоминавшей кольчатого дождевого червя антенной, верзила сел спиной к нему на вертящийся стул с таким видом, словно Родиона и не существовало в природе. Родиону показалось, что это не пренебрежение, а наоборот, кодекс поведения отлично вышколенного лакея, обязанного ничего не замечать вокруг. Такое было впечатление.

Он с любопытством огляделся. Коридор был чистый – пол из отполированной мраморной крошки, стены бетонные – и, судя по длине, пронизывал здание насквозь, но не единой двери в него не выходило. И потому девушка в белом халате, вдруг возникшая в конце коридора, показалась вышедшей из стены.

Оглашая коридор звонким эхом цокающих каблучков, она, покачивая бедрами, приблизилась и, подобно охраннику ухитряясь смотреть в глаза, но не встречаться взглядом, сказала:

– Дон Сезар? Прошу вас…

У нее был чересчур чистенький и коротенький для обыкновенной медсестры белый халатик, облегавший, как перчатка: этакая куколка с невинным личиком и порочными глазенками. И золотые серьги чересчур массивные для медсестры. Ну, а то, что под халатиком ничего не было, мог с маху определить любой опытный мужик. Родиону стало не на шутку любопытно – куда это его занесло? Бордель в стиле люкс? Ох, похоже…

Она шагала на полметра впереди, дразняще-уверенной походкой опытной манекенщицы. В конце коридора обнаружилась узкая лестница, застеленная во всю ширину мягким ковром неярких тонов. Красоточка поднималась первой, не оглядываясь.

Миновав второй этаж, поднялись на третий. Такой же безликий коридор – но здесь по левую руку тянулся ряд дверей под странными номерами: за седьмым шел пятьсот тринадцатый, а за ним сороковой с буквой «Б». Навстречу попалась весьма загадочная парочка: мужик неопределенного возраста с бритой наголо головой и в желтом балахоне, смахивавший на буддистского монаха, виденного Родионом по телевизору, а за ним шла невозможной красоты девчонка лет тринадцати с огромными, вычурными серьгами, словно сплетенными из слабо светившихся синих стеклянных нитей, и в невесомо-прозрачной мантии из чего-то вроде черной кисеи. Просвечивала мантия так, что Родион смущенно отвел глаза.

«Монах», сложив перед грудью ладони лодочкой, непринужденно, словно встретил старого знакомого, поклонился Родиону, не задерживаясь. Родион из озорства ответил столь же церемонным поклоном. Девчонка показала ему язык и удалилась следом за «бонзой», вокруг нее облачком витал странный аромат, напоминавший запах индийских курительных палочек (Зойка такие откуда-то притаскивала в прошлом месяце).

«Медсестра», впервые оглянувшись, тихо хихикнула – Родион так и не понял, относилось ли это к нему, или к таинственной парочке. Указав на одну из дверей, сделала самый натуральный книксен:

– Прошу вас…

Энергично повернув ручку, он вошел. И оказался в самой обыкновенной комнате, без всяких загадочных атрибутов.

Атрибуты были привычные и недвусмысленные: огромная низкая постель, стеклянный бар на колесиках и музыкальный центр. И все.

Ирина прямо-таки кинулась ему на шею, прижалась, хрупкая и очаровательная, в легких белых брючках и красной кофточке в белый горошек. Правда, Родиону бросилось в первую очередь в глаза даже не еще более роскошное ожерелье, стрелявшее снопиками радужного сияния, а повязка на левой ладони, оставившая на виду лишь тонкие пальцы без колец.

Поцеловав ее в ответ, он кивнул на повязку:

– Случилось что-нибудь?

– Тактичный ты человек, дон Сезар…

– Он что, скот…

– Ох, да ну его к черту… – Ирина, отстранившись и держа его за плечи, заглянула в глаза, окинула быстрым взглядом. – Нашел тему для разговора. Ты без машины? Вот и правильно, можно выпить, не обинуясь… Давай полежим чуточку, как невинные пионеры, утро выдалось тяжелое…

Родион, взяв у нее высокий стакан из дымчато-красного стекла, сел на край постели. Ирина блаженно вытянулась, положив ему голову на колени, лукаво глянула снизу вверх:

– Легко нашел заведение?

– Ага. Что за заведение, кстати? Я тут встретил какого-то типа буддийского вида…

– И с ним – юная шлюшка в прозрачном?

– Ага.

– Великую личность ты лицезрел, – фыркнула Ирина. – Это и есть Великий Гэгэн Седьмого Храма Шамбалы – уж прости, полное его имечко и титул совершенно не помню, не хотелось голову забивать… Слышал о таком?

– В газете читал. Это он в Шантарске строит главный храм высшего разума?

– Он, бритый колобок. А попутно производит телепортацию денежек из карманов дураков, как водится. Эта стервочка при нем состоит в медиумах или как там это в Шамбале именуется… Будущее видит в хрустальном шаре, духов интервьюирует, прорехи в ауре штопает и, как болтают злые языки, за хорошие баксы еще и астральный минет делает. Чем он от обычного отличается, не пойму, хоть убей.

– Это что, бордель какой-то? – напрямик спросил он.

– До-он Сезар! Стала бы я вас принимать в борделе? Обижаете, право! Это не бордель, а задние комнаты знаменитой Астральной Академии, вот! Доводилось слышать?

– Доводилось, конечно. Только я-то думал…

– Да нет, – сказала Ирина, улыбаясь во весь рот. – Все без обмана – там, с фасада, и в самом деле кипит коловращение астральной жизни, там на полном серьезе и с высшим разумом в контакт входят, и блюдечки крутят до одури, дырки в чакре просверливают, левитировать пытаются, в общем, с ума сходят, как только могут. А с заднего крыльца, сквозь которое ты и проник, приходят не в пример более романтичные люди, плюющие на все эти астральные бредни… Очень удобное местечко, право. Любая охрана, которая с тобой припрется, вынуждена торчать в вестибюле – не пойдут же они за мной присутствовать при часовом сеансе лечения целебными грязями? Пустила я их, как же, белым моим телом любоваться… В общем, за хорошие денежки здесь тайну сохранять умеют. Только, я тебя умоляю, не болтай с непосвященными – если, к примеру, папочка той ляльки, что тебя сюда провела, узнает, где его чадо три дня в неделю развлекается, да если проведает еще, что западает дите главным образом на групповушки с дамами, он и ее удавит, и домик этот динамитом разметает. Старого закала человек, из бывших… Много тут концов схоронено…

– Могила, – сказал Родион.

– Хочешь, как-нибудь устрою экскурсию по этому заведению? Есть один доктор, при советской власти лечил психов, а теперь заведует здешним Эдемом, поставив на службу последние достижения пытливой теоретической мысли. Даже безнадежных импотентов к новым удовольствиям возрождает.

– Значит, все-таки бордель?

– Эротик-клуб для узкого круга, а это совсем другое дело, – сказала Ирина. – В конце концов, что плохого, если люди за свои деньги отдыхают душой? – Она вдруг приоткрыла рот, с видом человека, озаренного неожиданной идеей. – А хочешь, попробуем вычислить твою деловую супругу? Если она сюда похаживает, выведу на чистую воду, как миленькую… Есть способы и каналы. А потом ты без ссылок на источник сразишь ее наповал неопровержимыми уликами, по шее врежешь, чтобы притихла…

– Слушай, а это мысль, – кивнул он, почти и не терзаясь сомнениями. – Иногда прямо-таки физически чувствую, что побывала под кем-то…

– Заметано, – усмехнулась Ирина. – Подарки ты от меня принимать отказываешься, хоть таким образом доставлю тебе удовольствие…

– А у тебя-то как?

– У меня – сложно. – Она слегка погрустнела. – С одной стороны, все прошло просто прекрасно – очнувшись назавтра и узнав краткий отчет о происшедшем – по моей версии, конечно, – сокровище мое час в ногах валялось, даже не озаботившись похмелиться. А с другой, все перешло на качественно новую ступеньку. Я имею в виду, раньше он после столь позорных похождений с недельку пребывал в пошлой трезвости и раскаянии, а нынче налопался алкоголя уже назавтра, да качественно… – Она невольно кинула взгляд на забинтованную ладонь и тут же отвела глаза, горько улыбнулась.

– Что? – спросил Родион, охваченный приступом нешуточной злости.

– Ох, да ничего особенного. Горячим утюгом проехался, вздумалось ему в невменяемом состоянии играть в рэкетира и заложницу… Перетерплю. Уже и не болит почти.

– Грохнуть его, что ли? – сказал он зло.

– Ох, Родик, не береди душу. Это прекрасная, но недостижимая мечта, что там болтать впустую… – Она опустила глаза. – Я, конечно, порочное создание, но вчера всерьез Богу помолилась, чтобы ему оторвали буйну голову в «Хуанхэ». В тот незабываемый вечер он ухитрился где-то потерять кобуру с пистолетом, в туалете, я так полагаю, – и вчера кинулся разбираться. Только концов не нашел – ну конечно, подобрал кто-то, такая игрушка долго не залежится…

Родион мысленно вздохнул с облегчением – как и рассчитывал, оказался вне всяких подозрений.

– Слушай, – сказал он вдруг. – А что нужно, чтобы выяснить насчет моей… благоверной?

– Фотографию получше, – ничуть не промедлив, сказала Ирина. – Анкетные данные будут бесполезны, многие тут появляются, подобно бунюэлевской Дневной Красавице, конспирируясь до полной анонимности… Я тебе потом скажу, куда фотографию принести. – И улыбнулась еще грустнее. – Печальная мы парочка, а? Собратья по несчастью… – и озорно сверкнула глазами: – А вдруг наоборот? По счастью?

Родион склонился, прижался губами к ее шее. Обхватив его голову, Ирина прошептала:

– Только аккуратнее снимай все, чтобы руку не задеть, побаливает еще…

Сегодня все происходило не в пример нежнее и спокойнее, нежели в достопамятный вечер шалого безумия на медвежьей шкуре, они любили друг друга медленно, с изощренной неторопливостью людей, знающих, что впереди еще достаточно счастливых встреч, тела сливались в ярком, слегка приглушенном полупрозрачными шторами солнечном свете, мучительное наслаждение пронизывало каждую клеточку, прогоняя все печальные мысли…

И все-таки в подсознании у него неотвязной занозой сидела одна-единственная мысль, холодная и ничуть уже не пугавшая. Ирина была потрясающей, немногим женщинам удавалось доводить его до столь безграничной сладкой опустошенности – но неким, не потерявшим трезвомыслия уголком сознания он прекрасно осознавал, что будущего у них нет. Что его будущее связано с другой, а для безвольно лежащей в его объятиях черноволосой красавицы он так и останется игрушкой, каким бы нежным ни был шепот, каким бы покорным ни было тело. Рано или поздно все обязательно кончится, и нужно быть к этому готовым…

Слава богу, он не чувствовал себя покоренным. Не потерял голову, ничуть. Шалел от нее, чуть ли не терял сознание, зато головы не терял. Едва рассеивалась пряная мгла очередного оргазма, ощущал себя спокойным и уверенным хозяином реальности.

И потому заноза-мысль не исчезала из подсознания…

Настало время, когда он стал откровенно подыскивать подходящие слова, чтобы незаметно навести ее на нужную тему. Они лежали, устало обнимая друг друга, солнце заливало комнату.

– А снаружи окна кажутся совершенно непрозрачными… – сказал он совсем не то, что собирался.

– Какой-то фокус со стеклами, – промурлыкала Ирина, не поднимая головы с его груди. – Ты же инженер, неужели не знаешь, в чем хитрость?

– А… Зеркало Гизелла. Я и забыл совсем. Влетело в копеечку, надо полагать? Я обо всем этом заведении.

– Да уж, – рассеянно отозвалась Ирина. – Зато и доход – выше высшего, окупается…

– Платишь?

– Конечно, а как ты думал? Не бери в голову – вот если бы я тебе платила, мог терзаться комплексами, а в том, что я выкладываю энную сумму за сие уютное гнездышко, для моего любовника, сдается мне, нет ничего унизительного…

– Да я не о том, – сказал он, подумав. – Ты ведь говорила, что можешь устроить насчет моей… благоверной? Что, если и на тебя, заплатив энную сумму, твой муженек выйдет?

– Резонно, – сказала Ирина. – Но у меня, видишь ли, особый случай. Одними деньгами все не исчерпывается. Хозяина сего заведения я в свое время вытащила из ба-алыпой неприятности – и более того, компромат на него до сих пор может быть пущен в дело с великолепным эффектом. Так что я здесь в полнейшей безопасности. Детали тебя вряд ли интересуют, а?

– Опасная ты женщина…

– Слабая я женщина, – усмехнулась Ирина. – Будь я по-настоящему опасной, не роняла бы слезы в подушку из-за… – Она умолкла, вновь мимолетно глянув на забинтованную руку.

Разговор сам, помимо ухищрений Родиона, соскользнул к нужному ему направлению. Удивляясь, как спокойно звучит его голос, посмотрел Ирине в глаза:

– Ты бы правда заплатила пятьдесят штук в зеленых за один известный скальп?

– Правда, – сказала она жестко. – А что, неужели замаячил кто-то на горизонте?

– Ага, – усмехнулся он столь же жестко.

– Родик, такими вещами не шутят…

– Я и не шучу, – сказал он, и его пальцы непроизвольно стиснули округлое плечо подруги.

– Кто?

– Я, – сказал он, словно бросаясь в холодную воду.

Ирина высвободилась из его объятий, приподнялась на локте и пытливо взглянула в глаза. В голосе явственно послышался незнакомый холодок:

– Родик, я тебя умоляю: не надо так шутить. Я хочу, чтобы этой спившейся скотине кто-нибудь вогнал пулю в башку Я готова заплатить за это, сколько следует. И спать потом буду спокойно. Но вот в шутку все это обсуждать меня никак не тянет – чтобы потом снова не плакать от беспомощности и от того, что мечты остаются мечтами…

– Я не шучу, – сказал он столь же серьезно. – Не скажу, что это для меня будет так же легко, как в известной поговорке насчет пальцев, но признаюсь тебе честно – внутреннего сопротивления что-то не испытываю совершенно. Как по-твоему, можно это считать жирным плюсом?

– Пожалуй… – протянула она. – Пожалуй, в определенном смысле. Это уже кое-что – отсутствие внутреннего сопротивления… Однако, Родик, я повторяю: это ведь всерьез. Придется всадить в живого человека парочку пуль. Мне, конечно, никого еще убивать не приходилось, но догадываюсь, что дело это весьма нелегкое. И вся мировая литература, и рассказы тех знакомых, что прошли кое-какие жаркие местечки, в этом убеждают…

– Я тоже кое-что читал и слышал, – сказал он. – Но говорю тебе: я смогу. Понимаешь? Смогу… – Он закурил и жадно затянулся. – Сейчас попытаюсь объяснить… Ты обо мне уже знаешь достаточно. А поскольку умная, наверняка уже дорисовала остальное по нескольким штрихам… Мне смертельно надоело жить прежней жизнью. Ясно? И я хочу из нее вырваться. Ну, не любой ценой, конечно, – прав Достоевский, не смог бы я замучить ребеночка или двинуть по голове кирпичом человека стороннего… Но вот твоего скота ради будущей, другой жизни, способен шлепнуть. Веришь или нет, а я это чувствую, не бахвалюсь ничуть…

Ирина гибко перевернулась на необозримой постели, села, неосознанно, как обычно, приняв грациозную позу. Какое-то время молчала, чуть заметно шевеля губами и сдвинув брови, будто решала на экзаменах сложнейшую арифметическую задачу и ужасно боялась сбиться. Лицо стало сосредоточенным, серьезным, даже не гармонировавшим с прекрасным обнаженным телом. Родион ее такой видел впервые.

– Дай сигарету, – сказала она, не поднимая глаз, все с тем же отрешенным выражением. Глубоко затянулась дымом, словно горькое лекарство глотала. – Что ж, у человека бывают и не такие внутренние толчки… А история нам дает неисчислимые примеры и более диких безумств, на которые люди пускались ради денег или желания подняться над грязью… Это теория. А как ты себе все представляешь практически?

– Ты сама говорила, что офис на Кутеванова – чуть ли не проходной двор. Опишешь мне интерьер, план помещения, обсудим все до мельчайших деталек, рассчитаем по секундам.

– А ходы к оружию у тебя есть?

– Нет, – сказал Родион. – Зато у тебя наверняка есть. Вот и раздобудешь что-нибудь с глушителем.

– Действительно, без глушителя нельзя, не камикадзе же из тебя делать… – Ирина наконец-то подняла на него глаза, в которых не было ни ошеломления, ни жалости. – Но вот что тебе следует уяснить, Родик… Отговаривать тебя я не рвусь. Взрослый мужик, сам понимаешь, на что решился. Одно запомни: если тебя там сцапают, неважно, до или после, и ты преподнесешь милиции правду, я сумею выпутаться. Прости, но это жизнь, а не сентиментальный роман, и я не стану рваться на эшафот, чтобы умилительно погибнуть с тобой вместе. Извини, инстинкт самосохранения – могучая штука… Понимаешь, к чему я это говорю? Если провалишься, останешься один. Значит, провалиться тебе нельзя. Уверен, что сможешь проделать все чисто и уйти?

– Уверен, – сказал Родион. – Если мы предварительно обдумаем все и рассчитаем по секундам…

– Ну, естественно, я в стороне не останусь. Любая помощь и любые консультации, вот только туда ты уже пойдешь один… В конце концов, у тебя есть великолепнейшее преимущество: ты не профессионал, совершенно посторонний человек, можешь даже оставить повсюду отпечатки – не с чем будет сравнивать… Я шучу, конечно. Нельзя оставлять отпечатков.

– Надо же еще как-то так все устроить, чтобы подозрение не пало на тебя…

– Умница, – сказала Ирина, мимолетно чмокнула его в шею. – Вот тут уж мне придется крепко подумать, изобрести парочку ложных и достаточно убедительных следов. И будь спокоен, изобрету… – прищурилась она. – Хамский вопрос можно?

– Ага.

– Ты на его место не метишь? Я имею в виду место в доме?

– Вот уж нет, – сказал Родион сердито. – Хватит с меня и одной… аристократки. Нахлебался вдосыть, на всю оставшуюся жизнь, – усмехнулся. – Но я надеюсь, мы и после… всего этого друзьями останемся?

– Пренепременно, дон Сезар… – сказала она, по-кошачьи потянувшись и поглаживая его бедро. – Если ты думаешь, что где-то на горизонте ошивается роковой красавец, страстно ожидая, когда я, наконец, стану свободной, глубоко ошибаешься. Вообще-то, возле меня, если подумать, отыщется парочка симпатичных мужиков, способных прикончить и трех мужей, но вот характер у них совершенно иной, попала бы в такую зависимость, в такой капкан…

– А я, значит, размазня? – спросил он полусердито, полушутливо.

– Да что ты, я не то имела в виду… Просто – другой. Не из этого волчатника. Я в каком-то английском романе читала, что идеальными преступниками становятся как раз джентльмены – разок сойдут с прямой дорожки и тут же на нее вернутся, чтобы в дальнейшем так и оставаться джентльменами. Честное слово, твой случай. Вот не ожидала, Родик, – думала, подвернулся неплохой любовник, а дело обернулось еще круче. Я, конечно, не буду петь тебе дифирамбов – во-первых, не стоит делить шкуру неубитого медведя, во-вторых, не вполне подходящая для дифирамбов ситуация с точки зрения законов и морали… Но все равно, ты меня приятно удивил…

Она закинула ему на шею здоровую руку и потянула вниз, к себе. И на сей раз была не просто послушной – покорной, предугадывавшей его малейшее желание так, словно просачивавшиеся с «академической» половины магические флюиды позволяли ей безошибочно читать мысли партнера.

Странноватое заведение он покидал, будучи в редкостном умиротворении души и тела. Протягивая охраннику две сотенных (как научила Ирина), чувствовал, что его взгляд можно назвать барственным без малейшей натяжки. Он наконец-то победил – вошел, похоже, в этот мир, как равный. Пусть даже не сквозь самую престижную дверь…

Охранник – Родиону это вовсе не померещилось – смотрел на него так, как и должен смотреть холуй отечественного розлива на барина: почтительно, с оттенком бессильной зависти.

Колебаний не было ни малейших.

…В девятнадцать сорок шесть бывший советский инженер Родион Петрович Раскатников выплюнул окурок сигареты «Давидофф» в заледеневшую холодную грязь – до обещанной оттепели, похоже, оставалось еще недели две – и неторопливо направился к подъезду, слегка надвинув кожаную кепочку на глаза, ровно настолько, чтобы не походить на карикатурного громилу из кинокомедии.

Поднялся в лифте на девятый этаж, оглядевшись, отнес сумочку пролетом выше, туда, где лестница кончалась. Поставил ее за угол бетонного короба шахты, возле запертой железной двери на крышу. Вернувшись на площадку девятого, подошел к входной двери и решительно набрал код: В-287, В-362, 777, две водочки и полузабытый портвешок…

Внутри стальной коробочки английского электронного замка явственно щелкнуло. Повернув ручку, Родион почувствовал, что дверь подается. Оставив ее приоткрытой на пару сантиметров, отступил на площадку, облокотился на перила и неторопливо закурил.

Если осталась включенной еще какая-то штучка, способная поднять тревогу, и сюда уже мчит машина вневедомственной охраны, если сейчас затопочут по лестнице или вывалятся из лифта милиционеры с пушками наперевес, алиби у него железное: он приехал по делу к начальнику цеха своего завода, нажал кнопку звонка и терпеливо ждал. Начальника нет дома? Да что вы говорите, вот не знал… Сумка? А не моя это сумка, там и отпечатков пальцев моих нет… Ну да, когда я ждал лифт на первом этаже, он пришел откуда-то сверху, и вышел, почти выбежал какой-то подозрительный субъект – как пелось в старой песенке, вона-вона задержите, вона-вона побежал, десять лет ему дадите, незаконными снабжал… Конечно, история будет неприятная, но выпутаться можно.

Однако прошло семь минут, а милиция так и не появилась. Родион сходил за сумкой, достал из нее резиновые перчатки, натянул, тщательно расправив, и по-хозяйски вошел в квартиру Могучего Михея. Запер за собой дверь, вынул из сумки белый застиранный халат – прихватил в конторе, когда последний раз был на заводе – надел. Огляделся.

В первый миг он даже растерялся – четырехкомнатная роскошная квартира простиралась перед ним, как захваченный город перед каким-нибудь вождем конных варваров, непонятно было, с чего следует начинать. Когда-то в детстве ему снилось, будто он оказался в огромном кондитерском магазине. Сейчас испытывал нечто похожее, смесь удальства, восхищения и гордого осознания того, что все это – твое…

А вот угрызений совести не было ни малейших. Пожалуй, теперь он в полной мере осознавал, что чувствовали сподвижники Робин Гуда – безусловно, не столь благостные и не так уж яро пекущиеся о народе, – когда на их земли хлынули норманны, отнимая дедовские вотчины и прадедовские замки. Не копеечку у нищего отнимать, в самом-то деле. Рынок рынком, а деловая хватка деловой хваткой, однако Могучий Михей, оставаясь стопроцентно честным человеком, вряд ли мог бы, пока работяги по полгода не получают зарплаты, раскатывать по Канарам и Тиролю, устраивать дочке свадьбу в столичном «Метрополе», выложив полсотни тысяч зеленых… Непременно должен был хапать и комбинировать, а посему – долой угрызения совести, виват экспроприация экспроприаторов, не все из наследия товарища Ульянова-Ленина следует вышвыривать на свалку истории… Пятьдесят тысяч долларов – это, конечно, неплохо, но их еще надо заработать, а Соня так и не позвонила пока что, не сидеть же сложа руки…

Вспомнил, что профессионалы – неважно, милиция или воры – делают обыск в квартире, передвигаясь по часовой стрелке. А может, против часовой. Главное – методичность…

Прошел на кухню, отыскал дуршлаг и стал вытряхивать в него, держа над раковиной, содержимое ярких расписных коробочек – мука, разнообразные крупы… И вскоре ощутил чувства, схожие с ощущениями промывавшего песок золотоискателя: в начищенном дуршлаге что-то тихонько брякнуло, и он, пошарив двумя пальцами в крупной гречке, вытащил массивное, красивое золотое кольцо с пятью бриллиантами. Весело ухмыльнулся: есть почин! И продолжал трудиться, не сразу и сообразив, что насвистывает мелодию из незабвенной комедии, ту самую, что художественно исполнял за работой Милославский-Куравлев:

– Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь,

Все мне ясно стало теперь…

…В общем, Могучий Михей был не таким уж беспечным простаком – в его кабинете Родион обнаружил небольшой импортный сейф, красивый, как игрушечка, но, к сожалению, тяжеленный. Нечего было и думать о том, чтобы волочь его метров триста до машины – прохожие такое зрелище непременно запомнят, а подходящего мешка не нашлось… Правда, улов и без того был неплох: десяток массивных золотых украшений с камушками и без, две пачки полусотенных в ненарушенной банковской упаковке, толстенная пачка акций самых «вкусных» шантарских предприятий. Деньги и акции он извлек из секретера, который без особого труда взломал крохотным ломиком с широким расплющенным кончиком, найденным в рабочей сумке того домушника – удобный инструмент, надо признать. Если прикинуть цену золота в скупке и стоимость акций – они безымянные, можно продать в любой из многочисленных фирмочек, чьими объявлениями пестрят шантарские газеты, не спросят паспорта и не зададут лишних вопросов – и приплюсовать наличные, взял он миллионов пятьдесят. Плюс четыреста семьдесят пять долларов, найденных после совершеннейшего хаоса, наведенного на книжной полке.

Родион смутно подозревал, что и по меркам его пассажира – того, освободившегося из зоны, первым заронившего в душу ядовитые семена, – добыча выглядит весьма и весьма неплохо. Когда все семейство вернется в Шантарск – кто из Германии, кто из «Загорья», акции и золотишко будут уже проданы, доллары ради пущей надежности тоже, а номера отечественных рублей, конечно же, не переписаны – упаковки нетронуты. Вот так, герр Михей. Господь велел делиться, сказала амеба и разделилась пополам. Вы себе еще добудете, не последнюю рубашку с плеч снимаю…

Квартира приобрела такой вид, словно в ней банда махновцев проводила товарищескую встречу по мордобою с командой пиратского брига. Родион, смакуя, выкурил сигарету, развалившись в кресле посреди всего этого хаоса. Окурок нахально выкинул в мусорное ведро на кухне – там лежала парочка его старых, оставленных здесь, когда пили с Вадиком коньячок. Да и бутылка с отпечатками пальцев его и Вадика стояла тут же. Но там ее и следовало оставить – конечно же, он здесь был, и не отрицает, друг попросил подмогнуть, затащить телевизор, и коньячок пили из этой самой бутылки, и сигареты курили… Насколько он знал Вадика, тот, вообще-то употреблявший в меру, на отдыхе, подобном тому, что только что себе устроил, с первой минуты начинал сосать алкоголь, как слон. На выпитый здесь коньяк и выхлебанную в квартире «Черемуховую» с железной непреложностью наложится все, что высосет с Наташкой в «Загорье», вполне возможно, вообще не вспомнит, что поведал Родиону о коде. Все чисто.

Как утверждают авторитетные английские историки, пресловутый народный заступник и борец за права угнетенного саксонского крестьянства Робин Гуд – не более чем красивый миф. Очень может быть, его прототип был вполне реальным человеком, загнанным в леса местным дворянчиком, обобранным норманнами – но вряд ли он пекся о земляках так беззаветно и яро, как это показывают в кино. Ежели кого-то и одаривал горстью золотых – то наверняка лишь тех, кто его укрывал или поставлял нужную информацию. Разбойничьи атаманы – рационалисты и прагматики, независимо от географической широты. Так что и мы не будем швыряться награбленным без меры, благо укрывателей и информаторов на горизонте пока что нет… Даже Соня куда-то запропала.

Выйдя в переднюю, он открыл дверь и, стоя спиной к лестничной площадке – на случай, если любопытный сосед напротив таращился в глазок, – с помощью толстостенного стеклянного пузырька с длинным горлышком переправил в крохотные отверстия кожуха замка энное количество концентрированной азотной кислоты, раздобытой через знакомого с братского предприятия. Почти сразу же потянуло специфическим запашком, из отверстий пополз едва заметный дымок. Родион, отворачивая лицо, повесив на плечо сумку, вышел из квартиры, прикрыл за собой дверь – и не услышал щелчка, язычок автоматического замка так и остался в стальной коробке, чье нутро было выжжено кислотой. Вот так. Ищите профессионала, ребятки, чья служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна. А ежели найдете среди рядовых работяг того, кого известие об ограблении квартиры Михея по-настоящему опечалит, будете достойны звания Героя России. Ручаться можно, новость эта вызовет одно-единственное чувство: зависть к удачливому вору, на чьем месте желал бы оказаться каждый…

Глава пятнадцатая

Дебютант в прекрасном настроении

Стоянка была как стоянка – ограда из железной сетки на высоких железных штырях, несколько круглых черных прожекторов, заливавших ее мертвенно-ярким светом, ряды разнокалиберных машин, от «Запорожцев» во рже и вмятинах до изящно-массивного «Мерседеса» и полудюжины импортных пляжных джипов. В углу возвышалась крытая шифером будочка – окошко было только на втором этаже, куда вела узенькая лесенка.

Родион выбрал ее по двум причинам: во-первых, что немаловажно, здесь не было собаки, во-вторых, что еще важнее, персонал здесь состоял из законченных раздолбаев. Сколько он ни проезжал мимо темной вечерней порой, ближе к полуночи имела место одна и та же картина: из будочки доносятся вопли магнитофона, звон стекла и девичий визг, порой по площадке бродят шатающиеся личности. Стоило упасть сумеркам, как молодые сторожа с помощью мгновенно появлявшихся подруг без предрассудков начинали прожигать жизнь бурно и незатейливо. Уже потом, выйдя на охоту, он провел тщательные наблюдения и убедился, что никаких изменений к лучшему в этом плане не произошло. Касса – надо полагать, не особенно и обильная – прямо-таки сама просилась в руки. Взять ее стоило не столько из страсти к наживе, сколько для того, чтобы напомнить молодежи общеизвестную истину: на то и щука в море, чтобы карась не дремал. Честно говоря, шантарский Робин Гуд уже ощущал, что его буквально тянет вечером на улицу, влечет сила, которой он не мог и не хотел противиться…

Поднеся к глазам старенький театральный бинокль, он окончательно убедился, что на ярко освещенном втором этаже никого нет. Прячась за деревом, зябко поднял воротник камуфлированной куртки – обещанного синоптиками потепления, как водится, что-то не наблюдалось.

Капюшон уже был натянут на голову и тщательно расправлен. Спрятав бинокль, Родион в последний раз огляделся и, видя, что в продуваемом ледяным ветром скверике никого нет, решился. Бесшумно двинулся вперед, тихонько приоткрыл дверь – в одном месте вместо сетки метров на десять тянулся высокий деревянный забор, в коем она и была проделана для удобства тех, кто, оставив машину, шел к домам за сквериком, – на цыпочках преодолел ярко освещенное пространство, лавируя меж машинами, добрался до будочки.

Вытащив пистолет, сгруппировавшись, глубоко вздохнул и рванул дверь на себя. Даже не заперлись, идиоты…

Ворвался внутрь, в тесную комнатку. Почти все пространство занимал стол с бутылками и скромной закуской, вокруг которого сидела теплая компания, человек пять. В углу надрывался магнитофон.

Сначала они даже не врубились – добрых десять секунд занимались прежними делами: пили, что-то бессвязно толковали друг другу, лапали за бока повизгивающих для приличия юных гурий. Родиона несколько обидело такое пренебрежение к разбойникам с большой дороги, и он рявкнул, силясь перекричать импортную музыку:

– Всем стоять! Руки!

Вот тут он стал центром общего внимания. Все лица обратились к нему, взвизгнула девчонка, пьяная болтовня утихла. Чтобы показать им, с кем имеют дело, Родион прицелился в самую высокую бутылку и потянул спуск.

Откровенно говоря, выстрела и не слышно было за ревом магнитофона – но осколки брызнули достаточно красноречиво. Смело можно сказать, что теплая компания изрядно протрезвела.

– Вырубай! – крикнул он, показав пистолетом в сторону источника ненужного шума.

Его поняли мгновенно – ближайшие двое, столкнувшись головами, кинулись к магнитофону, принялись вслепую нажимать кнопки, косясь через плечо на зловещего пришельца. Магнитофон наконец заткнулся, в комнатке сразу стало уютнее.

– Деньги, быстро! – распорядился Родион, поигрывая пистолетом, но особенно не ослабляя бдительности – очень уж близко к нему находились клиенты.

Один с перекошенным лицом принялся тыкать пальцем в потолок.

– Там? – догадался Родион.

– Ага, там касса…

– Всем на пол! – распорядился он, извлек из-под куртки заранее припасенную нейлоновую веревку. – Мордой вниз, руки за спину! – повернулся к одной из девчонок, юному созданию, трясущемуся от страха. – Возьми ножик со стола. Режь веревочку… вот так, умница… А теперь связывай этих джентльменов, да смотри у меня, на совесть…

Хлюпая носом и косясь на него, она присела на корточки и старательно принялась за работу. Один из «джентльменов», не отрывая лица от пола, подал голос:

– Ты, отморозок, нарвешься еще…

Родион легонько пнул его под ребро, и отрок замолчал. Оглянулся на девчонку и кивнул:

– Так, теперь даму… А теперь сама ложись, будь умницей.

Связал ей руки-ноги, стараясь не особенно туго стягивать веревку, по узенькой шаткой лесенке поднялся на второй этаж. Оглядевшись, выдвинул ящик обшарпанного стола, горстью, словно крупу черпал, принялся переправлять в карман разноцветные бумажки. Не было времени отсортировывать мелочь, и он греб все подряд.

Уже повернувшись, чтобы уйти, взглянул через плечо на стол. Вообще-то владельцы автомашин, загнав их на стоянку, забирают ключи с собой – чтобы не катались этакие вот сторожа, но иногда и оставляют, если нужно, например, прогреть двигатель холодным утром. На столе лежали три кольца с ключами – и на одном посверкивал никелем фирменный брелок со знаменитой мерседесовской звездой.

Сопоставив ключи с увиденным на стоянке мерсом, Родион, не раздумывая, по-хозяйски прибрал их со стола и спустился вниз. При его появлении яростные маты умолкли. Он присел на корточки над ближайшим:

– Ключики – от того мерса, что у вас стоит? – не получив ответа, прижал дуло к виску юнца. – Ну?

– Ага, – зло пропыхтел тот. – Дядька просил по утрянке движок прогреть…

– Родной дядька-то?

– Ну…

– Лежи, племянничек, – хмыкнул Родион и вышел. Уверенно двинулся к «мерседесу» – ни разу в жизни не сидел в такой машине, не говоря уж о том, чтобы ею управлять, искушение оказалось слишком велико…

Когда он открыл дверцу, не последовало ни звуковых, ни световых эффектов, тишина осталась ненарушенной. Мало кто включает на ночь сигнализацию, полагаясь на отвечающих потрохами сторожей…

Дверца захлопнулась бесшумно – словно шпага вошла в ножны. Упруго-мягкое сиденье прогнулось под ним ровно настолько, чтобы стало удобно. Растягивая шалое наслаждение, он не спеша закурил, стряхнул пепел на пол. Вставил ключ, повернул.

Мощный мотор замурлыкал едва слышно. Родион вывел машину в ворота. Управиться с германским битюгом оказалось гораздо легче, чем ему представлялось: «мерседес» откликался на малейший поворот руля с предупредительностью дорогой шлюхи, оказавшейся в постели щедрого миллионера. Казалось, он угадывает желания водителя.

Как всегда в столь поздний час, машин на улицах было немного, и Родион несся, то и дело нарушая правила, вылетая за непрерывную линию, не уступая проезда там, где следовало бы, обгоняя попутных и заставляя шарахаться к обочине встречных. Сердце заходилось в ликующем восторге. «Вот это жизнь! – крутилось у него в голове. – Вот это жизнь!»

Пора было поворачивать, он забрался слишком далеко от места, где оставил «жигуль», – но не нашлось сил и желания повернуть руль, вернуться к своей разбитой таратайке…

Заорав в совершеннейшем упоении что-то неразборчивое, он завертел руль – и «мерседес» послушно выписал на дороге широкую синусоиду, заставив встречную машину буквально выпрыгнуть на тротуар, она едва не врезалась в киоск, визжа тормозами, уткнулась капотом в хлипкую оградку возле магазина «Подарки».

Родион помчался дальше. Справа показались сине-белые милицейские «жигули», неспешно въехали на перекресток, Родиону согласно всем писаным правилам полагалось бы уступить дорогу, он-то ехал по второстепенной – но вместо этого нога сильнее притоптала педаль газа, руки сами собой крутнули руль чуть вправо…

Отчаянный скрежет раздираемого железа, удар… Сине-белую машину развернуло, она вмазалась левым бортом в лакированный бок «мерседеса», Родион успел заметить в мертвенно-бледном свете уличных фонарей две искаженные физиономии, показавшиеся невероятно глупыми, – и мерс, подобно хорошему скакуну, вынес случайного седока из схватки, «жигули» отлетели в сторону.

Родион несся дальше. Правая фара погасла, что-то назойливо скрипело – похоже, надломившееся крыло задевало покрышку, но мощная машина тянула исправно, как прежде, подчиняясь легкому движению рук.

Вновь вернулся трезвый расчет и самообладание – правда, как с гордостью отметил Родион, без малейшей примеси страха. Следовало кончать с детскими играми. Если рация у них осталась в целости, немедленно начнут вызывать подмогу – он на их месте тоже пришел бы в ярость от такого хамства. Буквально через несколько минут начнется охота по всем правилам, что бы там ни говорили, ночная дежурная рота работает четко…

Он резко сбросил газ, свернул в знакомый двор, проскочил его насквозь и, выбравшись на широкий проспект Революции, погнал в противоположную сторону. Появилась встречная машина, и по закону подлости оказалась милицейским уазиком, но Родион, вдавив педаль до пола, рванул по длиннющему проспекту так, что они неминуемо должны были его потерять.

…И потеряли. С превеликим сожалением бросив «мерседес» возле булочной, он нырнул под арку и, попетляв проходными дворами, добрался до своей таратайки. Никто на нее за это время не польстился. Дальше пошло по испытанному сценарию: пистолет – в старательно опустошенный от мякиша через прорезанную внизу дырку каравай хлеба. Подстелить газетку и положить каравай на сиденье рядом с водительским – хлебца купил в дом хозяйственный мужичок. Камуфлированную куртку – свернуть в комок и бросить на заднее сиденье. Капюшон – в бардачок. Пистолет, конечно, придется дома разобрать и тщательно почистить от неизбежных крошек, но это будет крайне приятное занятие – нечто вроде вечерней молитвы для верующего…

Откинувшись на спинку сиденья, он с удовольствием закурил. Наскоро, небрежно пересчитал добычу – ерунда, тысяч триста, против прошлых подвигов сущая мелочевка. Какой-нибудь бабке отдать, что ли? А это мысль, господа варнаки, что-то мы в последнее время стали сущими эгоистами, гребем все к себе да к себе, пора подумать и об изнуренном реформами народе…

Сигарета казалась восхитительной. Едва вышвырнув в окно окурок, он закурил новую. Кровь горячо растекалась по жилочкам, насыщенная этаким электрическим бурлением, умом он понимал, что следует тихонечко направиться домой, соблюдая все до единого правила движения, даже те, что по ночному времени в отсутствие вблизи милиции можно проигнорировать.

Но сердце и душа просили варварства и разгула. Переход в домашний мирок, где ему вновь предстояло стать затюканным принцем-консортом, казался невыносимым. Правда, безумием было бы выходить надело наобум, ничего не обдумав, не просчитав, не проведя разведки – это-то он понимал, не был ни идиотом, ни взбалмошным пацаном…

Как сплошь и рядом случается, великолепная идея пришла нежданно, вспышкой в ночи, миг назад о ней и не думалось – и вот она, во всем очаровании…

«А это мысль, – подумал он. – Вполне в духе Робин Гуда – ненастоящего, мифического, но это еще приятнее…»

Примерно через четверть часа он, оставив машину в заранее присмотренном месте, быстрым шагом входил во двор. Пока ехал сюда, пару раз попадались деловито мчавшиеся по ночным улицам под вой сирен и мельтешение цветных огней милицейские машины – но потрепанная «единичка» внимания не привлекала, словно сделалась невидимой.

Он остановился во мраке, под широкой аркой, держа в левой руке канистру, где плескалась пара литров «девяносто третьего». Огляделся. Двор, из-за малых размеров и плотно обступивших его семиэтажных «сталинок» напоминавший колодец, был погружен в темноту, и ни единой живой души там вроде бы не присутствовало.

Светились несколько окон, выходивших во двор – и этого было достаточно, чтобы рассмотреть вагончик на высоких колесах, стоявший рядом с ним тот самый БМВ и еще парочку машин, вроде бы подержанных «японок».

Можно работать, пожалуй… Осторожно, без малейшего бряканья поставив канистру, Родион натянул маску, хлопнул себя по карману, убедившись, что спички на месте, тихим размашистым шагом направился к вагончику. Из-под ног шарахнулась кошка, он вздрогнул, тихо выругался. Потрогал дверь вагончика, высоко подняв руку над головой. Заперто. Ничего, если облить стены, получится не хуже, чем у достопамятного императора Нерона с вечным городом Римом…

Осторожно, чтобы не плеснуть на одежду, освободил крышку канистры. Примерился.

– Стой, мать твою! – раздалось у него за спиной практически одновременно с грохотом распахнувшейся двери.

Сердце на миг ухнуло в пятки, оборвалось куда-то в парализующий холод, пронизавший от каблуков до макушки, – но, оглянувшись, он узрел картину скорее комическую с точки зрения вооруженного германской пятнадцатизарядкой шантарского Робин Гуда.

Хозяина БМВ – он же давешний скандалист и князь из грязи – Родион узнал почти сразу же. Вполне возможно, даже наверняка, тот бдил у окна, опасаясь, что разозленные соседи подпустят красного петуха в хорошем большевистском духе – и ведь не обмануло предчувствие болезного, хотя источник опасности, выражаясь интеллигентно, локализовал ошибочно. Вообще-то, дешевенький князь – БМВ преклонных лет, да и в облике нет должной авантажности, чересчур сметлив и скандален для серьезного человека…

– Стой, говорю! – орал хозяин, подбегая с крохотным пистолетиком в вытянутой руке, громко хлопая великоватыми домашними тапочками.

Наряд его был причудлив: вышеупомянутые тапочки, брюки от хорошего костюма, белая майка и распахнутое кожаное пальто. Родион спокойно ждал, поставив канистру, держа обе руки за спиной.

Остановившись метрах в трех от него, старательно держа под прицелом паршивенькой газовой игрушки, пузан возопил зло и мстительно:

– Попался, гад! Так и знал, что пакость устроите! Ты личину-то сними, тварь! Кириллыч, я ж тебя сразу узнал, козла драного… Коллективизатор, бля…

– Руки, – спокойно сказал Родион, рывком предъявив пистолет для обозрения. – Руки, морда! Положил я на твою вонючку девять граммов в медной оболочке…

Без всяких натяжек, это прозвучало весьма убедительно. Рядом с «Зауэром» крохотная газовая игрушка смотрелась в высшей степени непрезентабельно.

– Ну, поднял руки! – уже зло прикрикнул Родион. – Что, киллеров не видел? Или решил, что у соседей денег на тебя не хватит?

Противник дрогнул морально, это было заметно даже в полумраке. Родион окончательно уверился, что столкнулся с мелкой рыбкой, от которой за версту пахло примитивной уличной торговлей или иным микроскопическим бизнесом без должных связей и полета. И ковал железо, пока горячо:

– Наклонись, харя, аккуратно положи вонючку, на корточки присядь, не отрывая взгляда от меня… Да дергаться не вздумай, ветер от меня к тебе, вся вонь, если что, тебе и достанется, а я тебя вдобавок свинцом уделаю, как булку изюмом…

Он говорил не особенно и громко, с брезгливым превосходством – именно этот тон и возымел должное действие. Пузан, как завороженный, опустился на корточки, положил пистолетик и выпрямился, встав чуть ли не навытяжку:

– Слушай, парень, нельзя же так, давай поговорим…

Где-то над головой послышался склочный старушечий голос:

– Товарищ! Товарищ с пистолетом! Вы ему колесо прострелите, будьте добры, а то ездит по двору, как бульдозер! Колесо ему прострелите, а лучше два! (Должно быть, выше этой кровожадности мстительные замыслы старушки не поднимались.)

– Ну, слышал глас народа, сволочь? – от души забавляясь, спросил Родион.

– Парень, тебе что, меня всерьез заказали…

– Молчи, тварь, – сказал Родион. – Возьми канистру и поплескай старательно на вагончик… Что встал?! – Он шагнул вперед и ткнул дулом в отвисшую небритую щеку. – Работай давай!

Пузан, неловко ухватив канистру, оглядываясь через плечо, принялся плескать на стены. Запахло бензином.

– Молодец, – прокомментировал хладнокровно наблюдавший Родион. – И машину не забудь, выплесни остаточки. Запомни, росток капитализма: второй раз я с вашими гаражами возиться не буду, влеплю пулю в лоб, как в контракте и оговорено… Отойди! Отойди, идиот, а то вспыхнешь заодно, ты ж облился…

Едва толстяк отскочил метра на три, Родион чиркнул спичкой и, тщательно примерившись, бросил ее в поблескивающий ручеек, текущий от вагончика. Взметнулось бледное, трепещущее пламя, мгновенно распространилось вширь, охватило вагончик и машину ослепительным, колышущимся ореолом.

С балкона, где все еще торчала старушка, раздались громкие, демонстративные аплодисменты:

– Правильно, товарищ! Да здравствует Ленин!

– Робин Гуды вне политики, бабушка! – крикнул Родион, задрав вверх голову, повернулся к пузану. – А теперь беги подальше, пока бак не рванул, да помни, о чем я тебя предупреждал…

Полыхало уже на совесть, занялась краска на стенах вагончика, пламя лизало машину, грозя перекинуться на соседние. Толстяк издал протяжный стон – удивительно просто, как много мыслей, чувств и эмоций может быть вложено в подобное печальное мычание…

– Сука! – взревел он истово, но к подъезду отбежал довольно проворно. – Что ж ты делаешь, террорист хренов!

– Экспроприирую экспроприаторов, – громко ответил Родион, тоже отодвигаясь резво на безопасную дистанцию. – Спроси потом бабулю, она тебя теоретически подкует… Бабуль, уйди с балкона, сейчас тут будет американское кино со взрывами! Ладно уж – дело Ленина живет и побеждает! Йю – ху!

Он махнул на прощанье толстяку, повернулся и побежал к арке. Успел еще услышать, как натужно скрипят только что освобожденные от зимнего утепления двери балконов.

Взрыв громыхнул в тесном дворе, когда Родион выбегал на улицу. «Могло быть громче», – чуть разочарованно подумал он, не останавливаясь.

Глава шестнадцатая

Дебютант в расстройстве чувств

Открывать дверь на звонок выскочила Зоя – Родион так и рассчитывал, что она отреагирует, сам он сидел в своей комнате над разобранным на газетке пистолетом, священнодействовал, право слово…

– Кто там? – окликнул он лениво, приоткрыв дверь.

– Пап! – равнодушным тоном откликнулось чадушко. – Тут к тебе милиция пришла!

Его словно электрическим током прошило, ладони вмиг вспотели – противно, липко. В коридоре уже слышались деликатно приглушенные, но неотвратимые шаги, направлявшиеся прямехонько к его двери, – видимо, Зойка указала, куда следует идти.

В голове крутилась всякая белиберда, застигнутый врасплох, он тщетно пытался собрать мысли в некое подобие трезвого расчета. И ничегошеньки не получалось, страх был слишком жарким, парализующим. Киоск?! Поджог?! Узнали об услуге, которую он собирался оказать Ирине? Стоп, вот это уже законченная паранойя, соберись ты, мразь…

«Не хватило Робин Гуду должной твердости, – отметил он с вялым презрением к себе, – задрожали поджил очки, едва застучали подкованные сапоги шерифа ноттингемского…»

Да опомнись ты!

Содрогнувшись от брезгливости к собственной панике – словно въехал рукой в чужую соплю на перилах, полное впечатление, он все же нашел силы шагнуть к столу, панически, затравленно оглядевшись, схватил толстую, многостраничную газету и бросил ее поверх разобранного пистолета, масленки и отверточек, кусков ваты и протирки.

Выпрямился, с ужасом ощущая, что лицо кривится в жалкой, искательной улыбочке. Страх не исчез – просто, пропитав все тело, угнездился, словно распространившая метастазы раковая опухоль.

Вошел милиционер – в единственном числе, сообразил Родион закоулочком трезвого сознания. Не милиция, а один-единственный капитан чуть ли не предпенсионного возраста, седоватый, с усталым и угрюмым лицом наработавшегося за страду крестьянина. Вроде бы и маловато звездочек для столь преклонных лет…

Вошедший не выхватывал оружия, не тряс под носом страшными казенными бумагами – осклабился вполне вежливо и даже чуть смущенно, – но Родион все еще торчал посреди комнатки онемевшей статуей.

– Вы – Раскатников? Родион Петрович? – спросил нежданный визитер нейтрально-вежливо.

Родион кивнул, пребывая в смятении. В горле пересохло, ладони оставались липкими, по спине под рубашкой поползли теплые капли, словно в комнате вдруг стало невероятно жарко.

Наконец прорезался голос:

– А чем, простите, могу…

– Капитан Бакаев, ваш участковый, – произнес милиционер словно бы отработанно. – Мы с вами и не встречались, наверно? Я тут года три, а вашу квартиру не помню… Впрочем, если вы, как я смотрю, человек приличный, то и ничего удивительного, что не встречались…

– Да… – протянул Родион, сам не понимая, что этим хочет сказать. – Конечно… Да… Вы садитесь.

Капитан грузно опустился на стул. Его локоть лег аккурат на уголок газеты – и, должно быть, наткнулся на одну из деталек, потому что капитан непроизвольно переместил руку, не глянув.

Родион опустился – почти упал – на второй стул. Из-за движения руки милиционера газета сместилась, шурша, что-то явственно скребнуло по столешнице. «Боек, – сообразил Родион, – боек там и лежал, если упадет на пол для всеобщего обозрения…»

– Что-то вид у вас… – произнес капитан устало.

А может, не устало? Может, подлавливал? Взвыв про себя от тоскливого отчаяния и ужаса, Родион промямлил:

– Да с похмелья маюсь, откровенно говоря, башку ломит… – И попытался улыбнуться: – Это ж вроде милиция не запрещает?

– Зачем запрещать? – Капитан легонько пожал плечами. – Если с соблюдением всех правил, не затрагивая интересов граждан и законов не нарушая! День рожденья, а? Праздников вроде нет, вообще день будний…

Опасность наконец-то обострила его чувства. Он произнес почти нормальным голосом:

– Да можно сказать, с горя. Я на «Шантармаше» работаю, нас в скором времени закрывать собираются, да и без того зарплату не выдают который месяц…

Капитан кивнул с понимающим видом:

– А кем вы там?

– Инженер.

– Дело житейское, – сказал капитан. – У нас та же петрушка. Нам, участковым, еще вовремя дают или почти вовремя, а вот федеральные, то бишь сыскари, получают не от местных властей, а от Москвы, им похуже… Видок у вас, конечно… Не похмеляетесь?

Родион мотнул головой.

– И правильно, – благодушно сказал капитан. – Так оно легче, быстрей отойдете. Все зло не оттого, что пьют, а оттого, что похмеляются, вон в доме напротив был случай… – Он словно бы вспомнил, зачем пришел, сделал гораздо более казенное выражение лица. – Вы, Родион… Петрович, соседа из семнадцатой хорошо знаете?

– Это молодой такой, вечно в кожанке ходит? Что купил эту квартиру недавно?

– Он.

– Я, признаться, и не знаю даже, как его по имени-отчеству, – сказал Родион чистую правду. – Да и фамилию не помню. Практически не общаемся.

– Совсем-совсем?

– Ага. Кивнем, бывает, друг другу – как-то неловко проходить мимо соседа, как мимо пустого места, – вот вам и все общение.

– И знакомиться он с вами не пытался?

– Не помню что-то.

– А купить у него ничего не предлагал? По дешевке? Скажем, магнитофон, видак, одежду импортную?

– Не было такого, – твердо сказал Родион.

– Точно?

– Точно. – Он спохватился. – А в чем, собственно, дело?

– Да работаем вот, профилактируем… – неохотно сказал капитан. – И запчастей не предлагал? У вас вроде машина…

– И запчастей не предлагал, – сказал Родион чуточку увереннее, немного затвердев душой и начиная понимать, что это не по его душу – Он что, вляпался в…

– Да как вам сказать… Вы припомните – может, мимоходом и предлагал что-то? Или просил какие-нибудь коробки в вашем гараже денек или два подержать?

– Какие коробки? – поморщился Родион, украдкой пытаясь вытереть о джинсы влажные ладони. – Я же говорю, мы с ним практически не общаемся, он, сопляк, вздумал к моей жене приставать…

– И что? – заинтересовался капитан. – Ссоры у вас с ним не было?

– Супруга сама уладила, – неохотно ответил он. – По своей линии. Цивилизованно и в рамках закона.

– Это как?

– Ну, она у меня в серьезной фирме работает… Концерн «Шантар-Триггер», не слышали?

– А, вот что… Раньше-то, говоря о серьезных фирмах, совсем другое имели в виду, я и не сообразил сразу… Значит, уладили в рамках закона? Понятно… Он вам после этого не грозил, друзьями не пугал?

– Да нет, – усмехнулся Родион. – Только вежливее здороваться стал.

– Значит, и впрямь серьезная у вашей супруги фирма… – с непонятной интонацией произнес капитан. – В общем, показать вам по его поводу совершенно нечего?

– Нечего, – сказал Родион неприязненно. – Вы его что, подозреваете в чем-то?

– Да вот подозреваем, по секрету говоря, – признался капитан. – Решил пройтись по квартирам, может, кто и знает что, только ничего интересного мне никто так и не сказал… И друзей его не знаете?

– Черт их знает, кто они там такие, – пожал плечами Родион. – Частенько толкутся во дворе, такое же соплячье в кожанках, но беспокойства для окружающих я от них что-то не припомню. Подъедут на иномарках и ржут часа по три во дворе…

– А из машин ничего не выносили?

– Да не помню я, честное слово! – сказал Родион, молясь неведомым богам, чтобы капитан, принявшийся поерзывать локтем, не скинул газету. – И не вспомнить даже.

– Ну понятно, вид у вас… – сговорчиво кивнул капитан. – Тут и знаешь, так не вспомнишь, с самим бывает, знаю, мы ж тоже люди… Ладно, не буду я вас мучить, пойду… – Он расстегнул потертую коричневую папочку и вытащил бумажный квадратик. – Вот тут мой телефон, на всякий случай. Если они, скажем, будут таскать в квартиру несколько однотипных коробок с какой-нибудь импортной аппаратурой… – положил папку поверх газеты, склонился к Родиону. – Позвонили бы, а? Есть у нас подозрения, что ребятки бомбанули пару частных складов, а доказать не можем… Только не говорите никому, ладно? Человек вы интеллигентный, инженер, жена в серьезной фирме—у вас-то с ними что общего? Если что, ни одна живая душа не узнает, я вам гарантирую.

– Непременно. Если что, – сказал Родион.

Капитан грузно поднялся, забрал свою папочку… и с рассеянным видом потянул газету за уголок, поднимая… Уже открылась взору длинная черная пружина…

Родион оцепенел от липкого ужаса.

– А! – громко сказал капитан, будто проснувшись. – Это ж ваша газета, а я от усталости и не разбираю уже, тяну, как свою… Точно, я свою «Совсекретно» в дежурке забыл, зайти надо…

Небрежно, не глядя, одной рукой бросил газету назад – и она вновь скрыла все.

– Видок у вас… – сочувственно протянул капитан. – Позеленели аж. Может, и стоит пивка глотнуть, а то сердце прихватит, дернуться не успеете, пивка-то немного можно… Ну, извините, что побеспокоил, бумажку с телефоном не потеряйте…

Закрыв за ним дверь, Родион постоял на месте, уткнувшись лбом в косяк. Сердце медленно входило в нормальный ритм. Ругая себя, презирая себя, он подумал: «Это как же вы, сударь, будете держаться, когда (и – если) сработаете клиента, то бишь Иринино сокровище? Станете шарахаться от каждой фуражки, а поджилки будут столь же мерзопакостно трепетать, как флаги на ветру? Нет, надо привыкать, взять себя в руки, а то выходит как-то унизительно и невместно…»

Ему впервые пришло в голову, что хлеб гангстера весьма даже горек. Из Зойкиной комнаты доносились гнусавые выкрики его заокеанских коллег:

– Фак ю, Сэм!

– Поди ты сам, Билли!

– Если вы оба не заткнетесь, придется вернуться в город без вас – то-то аллигаторы в здешнем болоте обрадуются…

Судя по тону, киношные гангстеры оставались восхитительно невозмутимыми. Успокоив себя мыслью, что и Аль Капоне, должно быть, в начале славных дел напускал в штаны при одном виде полицейской фуражки, Родион с некоторым усилием оторвался от косяка, прошел на кухню и решительно извлек едва початую бутылку коньяку, унес ее к себе в комнату, набулькал полстакана.

Ахнул одним глотком, словно горькое лекарство. Принялся собирать пистолет, но руки тряслись, детальки не сразу становились на место, процесс из прежнего священнодействия превратился в торопливое заметание следов. Все же он кое-как справился еще до того, как коньяк ударил в голову, вставил обойму, тщательно укрыл пистолет под газетами на нижней полке тумбочки.

Налил себе еще и выпил уже медленно, посидел, прикрыв глаза. Понемногу проходило недовольство собой, осталась лишь злоба на мента поганого, заставившего пережить приступ дикого страха.

Неожиданно для себя он вскочил и, как был, в носках, вышел на площадку, не колеблясь, позвонил в соседнюю квартиру, не отнимая пальца от кнопки, пока дверь не распахнулась.

Выглянул молодой сосед собственной персоной, голый, только чресла обмотаны пушистым полотенцем. В комнате орала музыка. Родион заметил на тахте кучу смятых простыней и торчавшую из-под них стройную, полную ногу.

– Чего? – настороженно спросил сосед.

– Выйди, – сказал Родион. В голове колыхались жаркие и тяжелые волны хмеля.

– Нет, какие проблемы?

– Выходи, болван, дело есть… – прошипел Родион.

Чуть поколебавшись, тот все же вышел, придерживая дверь одной рукой, второй зажал в комок полотенце на боку, чтобы не сползло. Уставился с таким видом, словно был готов к наихудшему.

Склонившись к его уху, Родион сказал тоном собрата-заговорщика:

– Короче, у меня сейчас торчал участковый. О тебе расспрашивал. Ты свои коробочки таскай поаккуратнее и дома их не держи…

– Эй, братила, что-то я не вполне врубаюсь… – но глаза, в противоположность уверенному тону, забегали.

– Мое дело – предупредить, твое – прикинуть хрен к носу, – сказал Родион развязно-покровительственно. – Если умный, врубишься. Ни к чему мне тут под самым носом ментовская суета… В общем, зачисть хвосты, кореш.

Сосед покрутил головой, что-то усиленно соображая:

– Коробочки, говоришь? Ну, учту, братила, спасибо…

Родион кивнул и, не глядя на него больше, направился к себе в квартиру. Налил еще коньячку и, вспомнив про свежие газеты, вытащил всю пачку из сумки.

Начал, естественно, с «Завтрашней» – и, понятное дело, с криминальной хроники Олега Киреева.

И почти сразу же наткнулся на свеженькое упоминание о своих недавних подвигах…

«Гастелло в слюнявчике.

Какой-то дебилъеро, краем уха, должно быть, слышавший в школе для умственно отсталых о славном герое капитане Гастелло, возмечтал повторить подвиг такового. Повторение получилось бездарное – унеся в клювике триста восемьдесят тысяч чужих рубликов и угнав с автостоянки «мерседес» почтенного налогоплательщика, наш трехнутый субъект не придумал ничего лучше, кроме как стукнуть краденой тачкой экипаж: патрульно-постовой службы. Экипаж: невредим. Машина вдрызг. Дебилъеро растаял в ночи, но скоро, должно быть, отловят пацана – судя по убогому исполнению акции, мы имеем дело с семиклассником-второгодником, решившим вместо приевшегося онанизма поискать ощущений поострее…»

— С-сука, – сказал Родион громко. – Пидер ставленый, дождешься ты у меня…

А вот появления еще одной заметочки он никак не ожидал…

«Отлуп меценату.

Живы еще в граде Шантарске традиции славных доболъшевистских меценатов Гадалова, Юдина и иже с ними… Позавчера днем некая то ли пьяная, то ли обкурившаяся конопельки личность облагодетельствовала пачкой купюр нашу престарелую землячку, торговавшую на площади Чехова пивкоми табачком. При этом личность силилась заплетающимся языком объяснить, что ощущает себя меценатом. Не исключено также, что в нее, в личность оную, вселился дух Гадалова или Иваницкого – точнее не разобрала опешившая бабуся. И, как учили ее в детстве несгибаемые красные комиссары, проявила здоровую пролетарскую бдительность, обратившись в ближайшее отделение милиции с рассказом о странном благодетеле. Случаю было угодно, чтобы там в поисках сенсации пребывал ваш корреспондент. Проверив денежки на предмет подлинности и констатировав таковую, стражи закона, добросовестно почесав в затылке, вернули деньги бабуле, рассудив, что иначе вроде бы и поступать не следует. Бабуля несколько испугана – мало она светлого в жизни видела, пужает старушку такое меценатство… Ну, с паршивой овцы хоть шерсти клок – все меньше просадит на конопельку наш неизвестный последователь Юдина…»

Вот это уже был удар ниже пояса. Отдавая взятые на автостоянке деньги приглянувшейся ему бабуле, Родион был трезвехонек – а наркотиков в жизни не употреблял. Вполне возможно, он и был несколько невнятен, косноязычно пытаясь объяснить, что вот пришла ему в голову такая мысль, захотелось помочь бабуле… Сколько же можно терпеть издевательства от нахального сопляка?

Ненавидяще глянув на фотографию лобастого и губастого субъекта, Родион смял страницу в кулаке. Недобро ухмыльнулся в пространство. Вспоров ногтем пластиковую обертку, аккуратно поставил на столе в ряд десять светло-желтых, длинных патрончиков с дробовым зарядом. Тщательно подровнял шеренгу. На трех таких хватит…

Под локтем у него неожиданно замурлыкал телефон.

– Да! – бросил он все еще зло.

– Можно попросить Клайда? – послышался звонкий женский голосок.

– Какого еще… – проворчал он недовольно, и тут до него дошло. Даже поясницу свело непроизвольной судорогой. Он радостно вскрикнул: – Соня?!

– Она, грешная, – весело ответила девушка. – Насколько я понимаю, можно свободно говорить?

– Еще как, – подтвердил он чуточку севшим голосом.

– Я девушка современная, а потому с ходу сама назначаю тебе свидание… Не против?

– Ну что ты! – обрадованно выдохнул Родион. – Слушай, можешь приехать туда, где…

– Увы… – засмеялась она. – Помнишь, что я тебе рассказывала про суровых родителей, уверенных в благонравии единственного чада? Все это истине полностью соответствует, а потому умерь пыл чуточку… Завтра сможешь вырваться часов в одиннадцать утра?

– Еще бы…

– Вот и ладушки. В одиннадцать, в сквере Декабристов. Цветы не обязательны, свидание большей частью деловое…

– Что, удалось… – У него не хватило духу продолжать.

– Я бы сказала, перспективы ослепительны… – дразнящим шепотом промурлыкала Соня. – Великолепно идут дела, напарник, завтра будет о чем поговорить…

Глава семнадцатая

Бонни и Клайд на тропе порока

Сквер Декабристов, вопреки респектабельному названию, являл собою невеликий кусочек зеленых насаждений, главным образом чахлых тополей, с полудюжиной дорожек и десятком желтых лавочек без спинок. Были еще газончики, где главным образом писали хозяйские собаки из близлежащих домов, что вызывало вечные раздоры меж их владельцами и любителями чистоты. А посередине скверика на невысоком каменном постаменте красовался бюстик самого знаменитого из сосланных в Шантарск декабристов, поручика Ипполита Ентальцева.

Поручик глядел соколом, гордо вскинув голову с кудрями а-ля Лермонтов. Лениво покосившись на него, Родион присел на скамейку. Благодаря знакомству с потомственным краеведом Мишей Мамонтовым, двоюродным братом Л шейного однокурсника, он во всех деталях знал историю поручика, напрочь расходившуюся с официальной версией…

Поручик Ипполит Ентальцев, фат и гуляка, в политике разбиравшийся самую малость получше, чем лошадь Медного Всадника, угодил в декабристы то ли по чистой случайности, то ли из-за своего легендарного невезения. Состоя в тайном обществе «Хмельные свинтусы», чья деятельность не имела никакого отношения к просвещению народных нравов, ограничиваясь охотой за доступными девицами и устройством с оными афинских ночей с гвардейскими выдумками, о существовании каких-либо иных секретных кружков поручик и не подозревал. Четырнадцатого декабря он, воссев на извозчика, отправился с больной головой и пустым карманом объезжать знакомых в рассуждении, где бы похмелиться. Узрев на Сенатской площади непонятное скопление войск и высмотрев в их рядах доброго знакомца Сашеньку Одоевского, Ентальцев припустил к нему занять под честное слово рублей десять, а если повезет, то и четвертной, совершенно не подозревая, что ненароком угодил в эпицентр грозных исторических событий. Тут-то и началось – атака верной Николаю Павловичу кавалерии на хлипкие ряды инсургентов, картечная пальба, разброд, смятение и общее бегство…

Вместе с остальными сцапали и поручика. Подобно многим, взятым случайно, он имел все шансы выпутаться, но вновь вмешался рок в лице делавшего новоиспеченному государю доклады флигель-адъютанта Левашова, у которого недавно Ентальцев отбил француженку-модистку, неподражаемо умевшую исполнять только что завезенный из Парижа куртуазно-амурный прием под названием «Le minet». Левашов, тщетно пытавшийся обучить этому приему своих крепостных девок (руками и ногами отбивались, дурехи, по исконно российской косности), пропустить такого случая из-за врожденной подлости характера никак не мог – и нашептал на ушко государю уйму вранья, превратив беднягу Ентальцева в прожженного карбонария, одного из авторов пестелевской конституции и чуть ли не побочного внука Вольтера. Николай Павлович, от свежепережитого страха злющий, как цепной пес, особо разбираться не стал – и поручика погнали в ссылку, лишив чина, но по просьбе бабушки, бывшей екатерининской фрейлины, сохранив дворянство. Француженка последовать за ним отказалась, простодушно, кругля глаза, заявив знакомым: «Но, господа, я же вам не ветрогонка Полина Гебль!»

В Шантарске поручик, в общем, не бедствовал, как и все прочие декабристы – родственники регулярно высылали немалые деньги, которых хватало, чтобы возвести деревянный особняк и поддерживать его в должном блеске, а шантарские девушки уже тогда славились красотой и некоторой ветреностью. Увы, невезение не оставило бывшего гвардейца и в Сибири – очередной предмет его воздыханий, молодая очаровательная вдова некоего коллежского советника, оказалось, служила предметом воздыханий и знаменитого купца первой гильдии Шишкина, нестарого ухаря цыганского облика, зачинателя золотодобычи в Шантарской губернии, книгочея и буяна, словно рыба в воде, плескавшегося посреди сибирской вольной дикости.

Вдовушка, как водится, играла глазенками на обе стороны. Соперники, до того лишь молча смотревшие друг на друга зверями, неожиданно столкнулись на балу у городского головы – и, разогревшись шампанским, сошлись грудь в грудь. Экс-поручик предложил стреляться через платок. Шишкин, не признававший этаких столичных субтильностей, послал риваля[4] по матери и, получив затрещину, сгоряча ахнул Ентальцева по темечку пудовым кулачищем, коим успел уже ушибить смертно одного ямщика и двух разбойничков.

Ентальцев исключением не стал, пополнив сей печальный список. Дело замяли без особого труда, не придав ему ни малейшей огласки, благо, по шантарским меркам, поручик был сам кругом виноват. Схоронили его без особой помпы, красавица-вдовушка благополучно упорхнула в Питер с проезжим чиновником для особых поручений, а Шишкин, по врожденному благородству душу поставив за упокой души новопреставленного раба божьего Ипполита пудовую свечу и раздав нищим двести рублей медной сибирской монетой, отбыл на свой прииск. Много о кончине Ентальцева не судачили—а Пущин, бывший о покойном самого пренебрежительного мнения, так и отписал другу Батенькову: «Хоть и знакомо нам чеканное изречение латинян: „Де мортуис аут бене, аут нихиль»[5], признать должно, что был Ипполит сущим мизераблем, да и дни свои окончил предельно пошло…» По слухам, Гаврила Батеньков с этим полностью согласился.

Про Ентальцева вспомнили лишь после Октябрьской революции, когда масса интеллигентов кинулась делать себе имя и карьеру на декабристах – хоть и узок был их круг, и страшно далеки они были от народа. Некий шустрый деятель из Института красной профессуры, поплевав на ладони, в два счета превратил купца Шишкина в агента Третьего отделения, покусившегося на бывшего поручика, по тайному распоряжению Бенкендорфа, а самого Ентальцева – в несгибаемого и убежденного борца с самодержавием, замышлявшего поднять на бунт шантарских татар и организовать в здешних местах парламентскую республику Совершенно неуместное при такой трактовке событий замечание Пущина с тех пор вычеркивали из всех изданий его творческого наследия.

В тридцать седьмом шустрого деятеля расстреляли то ли за троцкизм, то ли за постельную связь с супругой Ежова, но его версия гибели Ентальцева в историографии осталась. Сам Иосиф Виссарионович, задумчиво попыхтев гнутой трубочкой, сказал Берии: «Брэхня, конэчно – но агитационно. Издать массовым тиражом… – И, неподражаемо усмехнувшись в знакомые всему человечеству усы, изрек: – Жэнщина и политика – две вэщи несовмэстные, верно, Лаврэнтий?»

Лаврентий, конечно, поддакнул – попробуй тут не поддакни, – ханжески воздев при этом очи горе, взял высочайше одобренную рукопись под мышку и уехал щупать балерин. Прошли годы, Лаврентию Палычу всадили автоматную очередь в спину в собственном доме молодчики маршала Жукова, Сталина выселили из Мавзолея, а там и отменили развитой социализм, но в серьезных книгах по истории России до сих пор поминался бесстрашный заговорщик Ентальцев и его татарские сподвижники, преданные идеям европейского парламентаризма (бывший любимец обкома КПСС, а ныне ярый демократ, писатель Равиль Солнышкин даже накропал толстенный роман об этом мифическом восстании)…

– Слышь, хозяин…

Родион неохотно повернул голову. Шантарская погода, как всегда здесь бывало весной, выкидывала самые причудливые фортели – в течение добрых пары месяцев температура металась от немалых минусов к немалым плюсам. Сейчас как раз грянуло плюс пятнадцать, снег в центре быстренько стаял, мужчины без сожаления расстались с головными уборами и пуховиками, а прекрасный пол облачился в мини, и стройных ножек на улицах мелькало столько, что кавказские гости страдали хроническим косоглазием, а телефоны эскорт-контор раскалялись докрасна – словом, выполняя заветы Брынцалова, народец решительно отошел от политики, и даже газетная статейка, шумно обвинявшая классика Мустафьева в том, что он стучал особисту на сослуживцев по обозной команде, прошла почти незамеченной…

Родион и сам, забросив свитер в шкаф, надел джинсовый костюм с тонкой рубашечкой. А вот подсевший к нему субъект, хоть и выбритый более-менее прилично и пахнувший перегаром, в общем, в плепорцию, истекал потом в тяжелом суконном костюме и массивных ботинках. Как коренной шантарец, Родион моментально определил в нем бича – надо полагать, с расположенного неподалеку Центрального рынка. И с большим знанием дела ехидно поинтересовался:

– Корочки академика в поезде увели или десять баксов не хватает на билет до родного Роттердама?

Бич, которому обижаться не полагалось, сделал философскую рожу, но вместо увлекательного рассказа о своих невероятных невзгодах тихо предложил:

– Хозяин, паспорт купи…

– Чей? – несколько опешил Родион.

Сторожко оглянувшись, бич вытащил книжечку в синей обложке с красочным двуглавым орлом, раскрыл:

– Капитоненко Виктор Трофимович, прописан в городе Вятке… Слушай, даже на тебя немного похож. Он выбритый, а ты в бороде, в случае чего никто тебя не заставит ее сбривать… И по годам вроде подходяще.

Родион из любопытства глянул на страничку с фотографией – нельзя сказать, чтобы наличествовало явное сходство, но и в самом деле всегда можно сослаться на то, что «ботва» изменила лицо до полной неузнаваемости. Тридцать восемь лет – верно, разница небольшая….

– Купи, хозяин, – настаивал бич. – Рыночная цена – лимон, а тебе, как понимающему человеку, отдам за семь сотен…

– Да зачем он мне?

– Жизнь наша полна неожиданностей, – сказал бич. – Вдруг понадобится? Жрать не просит, а статьи за этакую негоцию в Уголовном кодексе пока что нет… Бери за семьсот?

Родион колебался недолго. Во-первых, ему польстило, что производит впечатление человека, способного выложить за здорово живешь семьсот тысяч, во-вторых, негоция несла явственный оттенок нелегальности, вполне соответствовавшей имиджу начинающего гангстера, в-третьих… и в самом деле, неизвестно, где и когда может пригодиться.

– А владелец, часом, бритвой по горлу не получил? – фыркнул он проформы ради.

– Обижаешь, хозяин. Возле вокзала в скверике сумочка валялась вечерней порой. Нажрался, видимо, и посеял. Ничего, доберется до своей Вятки, а шума и не поднимет никто, по нынешним-то временам… Берешь? А то понесу черным на Централку, те и за лимон возьмут…

– Ладно, – сказал Родион, огляделся, отсчитал семь сотенных. – Бери и испаряйся…

Бич отдал ему честь, спрятал деньги в недра прелого лапсердака и растаял, словно учредитель «Хопер-инвеста», – в доли секунды, бесследно.

Родион полистал паспорт, убедившись, что незадачливый гражданин Капитоненко женат, обременен двумя детьми и воинской обязанностью, а вот с законом в конфликты вроде бы не вступал – паспорт выдан аж в семьдесят восьмом, если и сиживал владелец за решеткой, то до этой даты. Спрятал его во внутренний карман и рассеянно стал созерцать стройную фигурку, декорированную кожаной курточкой и джинсовой мини-юбкой. Девушка стояла к нему спиной возле бюста, на плече лежала короткая толстая коса, а ножки были идеальные.

Повернувшись и поправив коричневые «хамелеоны», хозяйка идеальных ножек направилась прямиком к нему. Он узнал Соню прежде, чем успел удивиться такой непринужденности незнакомки.

– Привет, Клайд, – сказала она буднично, присаживаясь рядом. – Я издали заметила, как ты с бичиком ворковал. Карту с колчаковскими кладами продавал, поди? У них это сейчас в самой моде…

– Да нет, паспорт, – сказал Родион солидно.

– Купил?

– Ага.

– И правильно. Вдруг пригодится. А на мороженое мне денежка осталась? У меня вообще-то есть монеты, но мы на свидании или где?

Он сходил за мороженым в киоск поблизости. Соня, закинув ногу на ногу и мимолетно ему улыбаясь, принялась облизывать розовый цилиндрик, вызвав у него невольно самые раскованные ассоциации – и самые недвусмысленные желания.

– Молодой человек, у меня от вашего алчного взгляда скоро колготки задымятся… – улыбнулась она невинно. – Я вас умоляю, держитесь в рамках деловой встречи.

Сама она держалась абсолютно непринужденно, словно они были знакомы сто лет, и при дневном свете оказалась столь же красивой, без малейшей печати порочности на свежем личике. И, как в прошлый раз, тянуло к ней так, что позвоночник сверху донизу пронизывало сладким зудом.

– Что, и при солнышке нравлюсь? – спросила она тихо.

– Да, – сказал он хрипловато.

– Вот и прекрасно, Родик, а то я, грешным делом, чуточку опасалась – мало ли что по пьянке бывает, самые невероятные прожекты рождаются, чтобы пройти с похмельем…

– Нет уж, – сказал он решительно. – Все в силе. От и до.

– Ну, ты у меня прелесть. – Соня склонилась к нему, коснулась мочки уха липкими губами. – Как время проводил? Пай-мальчиком или ограбил кого?

– Было дело… – сказал он небрежно-таинственно.

– По мелочам, а? Ну, не обижайся, просто я в первой половине дня на язычок остра, только к вечеру мурлыкать начинаю… В общем, можешь мной гордиться. Колоссальную работу проделала, без преувеличений. Анализировала обрывочки фраз и вспоминала былые разговоры, что твой Штирлиц… Есть четыре наколки.

– А не мало?

– Милый, не будь жадиной… – усмехнулась она чуть свысока. – Если нам удастся их все прокатать, если даже три из них, на худой конец две – можно смело покупать билеты и сматываться в землю обетованную, то бишь в твой Екатеринбург… – Понизила голос: – У тебя пистоль с собой?

– Ага. – Он машинально потрогал кобуру, пристегнутую к поясу под курткой.

– Настроение?

– Боевое. А что?

– А то, что на дело нам с тобой придется идти уже часика через полтора, только сначала заедем за сумкой, я ее в камере хранения оставила. Даже бинокль раздобыла, десятикратник.

– Бинокль-то зачем?

– Пригодится, – авторитетно сказала Соня. – Видишь ли, Родик, если мы его не тряхнем в сжатые сроки, к вечеру, а то и пораньше, обязательно тряхнут другие – между прочим, профи, не нам чета. Так что придется поспешать, если мы с ними там столкнемся, что я вполне допускаю, и пушечка твоя не поможет – против нее будет добрых полдюжины…

– Кого брать-то будем? – спросил он спокойно.

– Вольного каталу. Это иногда – сущий золотой прииск… А уж в нашем случае – точно.

– Подожди, не понял я что-то…

Соня, оглянувшись и увидев, что на соседних лавочках примостились непрошеные свидетели – на одной шумная компания, на другой влюбленная парочка, – придвинулась, обняла, положила голову ему на плечо и тихонько сообщила на ухо:

– Вольный катала, Родик, – это профессиональный карточный игрок. А вольным зовется оттого, что не состоит ни в каких системах и структурах. Откуда автоматически вытекает, что он лишен надежной «крыши». Опасен, конечно, как крокодил, отомстить может и крови не побоится, но, поскольку он волк-одиночка, искать обидчиков ему гораздо труднее – в особенности если обидчики, вроде нас с тобой, новички-дилетанты, нигде не засветившиеся…

– Видел я какое-то кино про такого…

– Кино, между прочим, иногда отражает жизнь… Эти индивидуумы, запомни на будущее, конспирируются лучше любого шпиона – как раз оттого, что слишком многие радешеньки потрясти его, как грушу. У нашего есть казна. Усек? В хорошем выигрыше он, крапленый, и свои закрома оборудовал на хате у непосвященной бабы, с каковой и собрался двинуть к теплому морю. Коттеджик купить, на землю осесть – в общем, на пенсию собрался. Пальчики уже не те, годочков изрядно, нервишки поистрепались… Братва его вычислила и будет сегодня экспроприировать. Вот и нужно опередить…

– А ты-то откуда…

– Оттуда, – передразнила она чуточку сердито. – В сауне конференцию обслуживали, так сказать… Так сказать, обслуживали, так сказать, конференцию. Только обычные бляди безмятежно водочку лакали в промежутках меж стояньем раком, а я слушала и на ус мотала… Что ты напрягся, милый? По-моему, должен помнить, что в жены берешь не гордость пансиона для благородных девиц, уж какая есть… Или, по-твоему, такие наколки можно в кругу импотентов-джентльменов собирать?

Он проворчал что-то неразборчивое, крепче прижал ее к себе. Соня вдруг приблизила лицо, требовательно сказала:

– Поцелуй. В губы…

Прекрасно понимая, что его подвергают испытанию, он не колебался – прижал еще крепче, поцеловал в губы, на миг ощутив легкую брезгливость, но тут же это схлынуло, они долго целовались, вцепившись друг в друга. Соня отстранилась первой:

– Хорошего помаленьку, некогда… Ты на машине?

– Ага.

– Эх, нам бы как-то загримироваться… Ничего, помолимся Аллаху, авось проскочит. Не догадается он искать среди честных советских инженеров… А вообще, нужно будет после всего побыстрее сматываться из города. Знаешь, что я придумала? Тебе нужно будет в темпе поменять паспорт на фамилию жены, соврешь ей что-нибудь убедительное, а я потом твою фамилию возьму. Есть знакомая паспортистка, зарядить ее зелеными – за пару дней оформит… Такой финт здорово помогает.

– А тебя-то не вычислят? Эти… в сауне?

– Вот уж чтобы да, так нет, – убежденно сказала Соня. – Девок там было чуть ли не десяток, из самых разных заведений, с бору по сосенке, и вызывали всех туда, уже будучи поддатыми. Нет, не докопаются – бригада не из самых авторитетных и деловых, так, сержантский состав…

…Он вновь поднес к глазам бинокль, заметив шевеление на кухне. В широкий просвет меж легонькими занавесками в цветочек рассмотрел белокурую женщину в халате – лет тридцати пяти, лицо усталое и обыкновенное, волосы стянуты пучком на затылке. Она поставила чайник – спокойно, без малейшей суеты, отошла к холодильнику, исчезла из поля зрения.

– Что там? – спросила Соня.

– Ходит все, ходит, по дому хлопочет…

– Его не видно?

– Раз мелькнул в комнате и опять пропал.

– Вот тварь такая, – нетерпеливо сказала Соня. – Второй час торчим. Если так и не выйдет через полчаса, придется вваливаться, опасаюсь я насчет конкурентов…

– Выйдет, – сказал Родион. – В телеграмме четко стояло – переговоры на четырнадцать тридцать местного, время поджимает, а до почты идти отсюда минут десять…

– Четко… – тихо огрызнулась Соня. – И телеграмма как настоящая, Людка мне ее делала, поверила, дуреха, насчет розыгрыша… А вот если клиент не поверит? Есть у него кто-то в Ялте, но все равно, волчара битый, повидал такое, что нам и не снилось.

Они разместились на четвертом этаже недостроенной кирпичной девятиэтажки, возвышавшейся напротив серой «хрущевки», держась в глубине комнаты. Соня сидела на штабеле вкусно пахнущих свежими опилками досок, покачивала ногой и нервничала, хоть и старалась этого не показывать. Родион чувствовал себя гораздо спокойнее – после всех своих подвигов как-то уже освоился с ролью лихого гангстера…

– Парик хотя бы надень, что ли… – посоветовал он, не оборачиваясь, прикипев к биноклю, словно служака-пограничник со старого плаката. – Меньше будет потом возни…

Соня проворчала что-то невнятное, но тут же послушно принялась натягивать черный парик, извлеченный из объемистой сумки.

– Ага! – азартно выдохнул Родион.

Из подъезда вышел ничем не примечательный мужичок лет пятидесяти пяти – седой, морщинистый, в дешевых джинсах и отечественной клетчатой рубашке под серой ветровкой. Он как две капли воды походил на типичнейшего работягу с «Шантармаша», даже кепочка была, как у Нефедыча. Родион видел его словно бы на расстоянии вытянутой руки – и отметил цепкий, мгновенный взгляд, которым мужичок прошил окружающее пространство: двор, асфальтовые выщербленные дорожки, гаражи… Пожалуй, по этакому взгляду можно и понять, что не со слесарем дело имеешь… Или все дело в том, что Родион знал заранее?

Он отступил на шаг, опустил бинокль, прячась в тень – показалось, что встретились глазами. Когда решился выглянуть, прекрасно различаемая невооруженным взглядом добыча двигалась в сторону почты.

Соня выглянула у него из-за спины, вгляделась, подтолкнула кулачком в поясницу:

– Вперед!

Подхватив сумку, Родион первым стал спускаться по лестнице – перила еще не положены, один железный каркас торчит, ступеньки покрыты толстым слоем опилок…

Наискось пересекли стройплощадку, на которой не было ни единого человека, даже сторожа – то ли забастовка, то ли нет денег на доводку, – вошли во двор. Тихонько поднялись на третий этаж. Взвизгнула «молния» сумки. Родион натянул мышасто-серый плащ с милицейскими капитанскими погонами, нахлобучил фуражку нового образца, с орлом и кокардой, напоминавшей об эмблеме незабвенного КГБ. Застегнул все пуговицы. Фуражка оказалась маловата, пришлось натянуть ее потуже, так, что резала уши. Пожалев, что нет зеркала, он тихонько спросил:

– Ну, как?

Соня, мельком оглядев его, подняла большой палец. Сняла кожанку, кинула ее в сумку, надела поверх юбки и блузки розовый халатик. Женская натура взяла свое – девушка невольно окинула себя критическим взором, держа маленькое зеркальце в вытянутой руке. Чуть растрепала черные локоны парика.

Родион нахлобучил темные очки, они переглянулись и взошли этажом выше. Там он решительно позвонил.

Секунд через десять послышались шаги, дверь открылась, и хозяйка настороженно глянула на них поверх внушительной цепочки:

– В чем дело?

– Да вот, гражданка снизу на вас жалуется… – сказал Родион уверенно-властным тоном. – Позвонила, пришлось реагировать…

Соня, выдвигаясь вперед, запахивая халатик, затараторила:

– Ну что за свинство такое? С потолка в кухне прямо капает, лужа целая натекла, на какие шиши ремонтировать прикажете? Я с ребенком сижу, у меня капиталов нет…

– У нас вроде не течет нигде… – неуверенно промолвила хозяйка.

Цепочку она не снимала – вполне возможно, сожитель ее кратенько проинструктировал насчет возможных опасностей, пусть и не раскрывая свое инкогнито, притворившись малость рехнувшимся на почве возможного налета. Или она сама, без инструктажей, боялась налетчиков – район был довольно криминальный.

– У вас, может, и не течет! – сварливо взвилась Соня. – А у меня на пол хлыщет! Сходи посмотри, если не веришь! Потоп целый!

Момент был щекотливый. В конце концов, они представления не имели, знает ли в лицо хозяйка соседей снизу…

– Может, те трубы, что в стене? – задумчиво предположила хозяйка, и Родион понял по выражению ее лица, что уловка, похоже, срабатывает. – На площадку недавно так и протекло, из стены прямо…

– Мне там без разницы, из стены или из люстры! – взвизгнула Соня самым что ни на есть плебейским тоном. – Вчера капало, а сегодня настоящий ливень начинается… От кого еще протекать-то?

– Ну, давайте посмотрим, гражданочка… – вздохнул Родион с таким видом, словно ему самому эта тягостная обязанность стоит поперек горла. – Может, и протекает где…

Хозяйка после недолгого колебания лязгнула цепочкой, приоткрыла дверь пошире, полуотвернулась…

И отлетела к стене от сильного толчка. Родион вмиг оказался рядом, уперев дуло пистолета пониже челюсти, прошипел в лицо:

– Молчать, застрелю!

Соня уже захлопнула за ними дверь. Хозяйка беззвучно шевелила губами, как выброшенная на берег рыба. Со странной смесью жалости и презрения Родион, не отнимая пистолета, выкрутил ей руку, развернул лицом к стене. Подскочившая Соня перехватила ее вторую руку, быстренько оплела запястья широкой синей изолентой, прижав конец к коже, орудуя рулончиком. Такая изолента, если намотать с десяток слоев, держит получше наручников…

Тут только из груди хозяйки вырвалось что-то среднее меж всхлипом и стоном.

– Молчать, с-сука! – рявкнул Родион со злостью, удивившей его самого. – Марш!

Он боролся за свое будущее и потому заставил себя очерстветь сердцем…

Ухватив женщину за волосы, втащил в комнату, толкнул на старенький диван, прижал, чтобы Соня без помех опутала ей лодыжки той же изолентой. Вместо кляпа засунули кусок ваты из Сониной сумки – и снова в ход пошла изолента, рулончик так и остался болтаться у щеки хозяйки. Ничего, дышит носом, не помрет…

Оглянувшись на Соню, Родион повелительно мотнул головой. Кивнув, девушка подошла к окну, осталась стоять, выглядывая из-за шторы. Теперь только у Родиона нашлось время, чтобы без спешки окинуть взглядом однокомнатную, бедно обставленную квартирку – громоздкий шкаф в возрасте, телевизор, тоже преклонных годов, убогие безделушки…

Женщина слабо забарахталась на диване, слезы поползли по щекам на тугой пояс изоленты.

– Лежи, стерва… – буркнул Родион, уже без особой злости, повернулся к ней спиной, чтобы не дать себя рассмотреть.

Интересно, где тут может таиться казна? Все практически на виду, кроме…

Направился к шкафу, услышав за спиной глухое мычание, обернулся, присмотрелся с интересом – а пожалуй, что угадал, то-то задергалась, зараза… Интересно, что он ей наврал? Моряк на пенсии? Офицер в отставке? Совершенно бесцветное создание из породы совдеповских кляч – для такой седенький мужичок и в самом деле становится последним шансом, а если еще зашел разговор про домик у теплого моря… Чувство собственного превосходства было столь щемящим, что лицо расплылось в блаженной улыбке.

Распахнул скрипучую дверцу, приметился снять вешалку с платьем…

Соня свистнула сквозь зубы. Родион одним прыжком оказался рядом с ней, встал за спиной. Она шарахнулась, налетев на него, повернула испуганно-азартное личико:

– Появился… У подъезда торчит, озирается…

Наступила полнейшая неопределенность – кинется он в квартиру или даст деру? Есть ли у него что-то огнестрельное? Что, если казна все же не на квартире?

– Давай… – шепотом распорядился Родион.

Соня, на миг незнакомо осунувшись лицом, достала крохотный газовый баллончик, не больше тюбика с губной помадой, зажала в кулаке, спрятав руку в карман халатика, направилась к двери. Убедившись, что женщина на диване не способна ни освободиться, ни подать голос, Родион бесшумно притворил за Соней дверь, оставив крохотную щелочку, решительно дослал патрон в ствол и прижался к стене, держа пистолет дулом вверх.

Время тянулось мучительно медленно, секунды расплывались, словно капли чернил на тонкой бумаге. Сердце колотилось так, что он впервые в жизни испугался инфаркта. Но вот страха не было, ничуть…

В голове с невероятной скоростью проносились самые случайные и дурацкие мысли: что он был дураком, до сих пор так и не сыграв в казино, что у машины снова барахлит трамблер, что Лика просила купить парочку банок кальмаров…

Наступил критический момент номер два: Соня подвергалась сейчас нешуточному риску, если катала что-то заподозрит, а она лопухнется…

Шаги на лестнице?! Это Сонины каблучки застучали, но слышны и другие звуки…

Короткий, отчаянный вскрик:

– Родик!

Он вылетел на лестницу с пистолетом наготове, побежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Внизу слышалась возня, ноздри защекотал неприятный запах – вопреки рекламе, импортный газ, сделав свое дело, не рассеивался мгновенно…

Соня, в распахнутом халатике, прижалась к стене, выставив перед собой крошку-баллончик в инстинктивном жесте обороны, а тремя ступеньками ниже, прижав ладони к глазам, скрючившись, шипя от боли, стоял седой. Под ногами у него валялся ножик с узким длинным лезвием, самодельный на вид, но выглядевший грозно, способный войти в живот на ладонь, как игла в масло…

Глаза пощипывало, но можно перетерпеть… С налету Родион, имевший неплохой опыт скоротечных драк, въехал седому левой под вздох. Распорядился:

– Нож подбери!

Сунув пистолет в карман плаща, подхватил безвольно обвисшего мужичка, поволок его наверх, слепо налетая на перила. Сзади стучали Сонины каблучки. Где-то наверху открылась дверь, послышался спокойный разговор мужчины и женщины, кажется, они спускались, но Родион уже головой вперед забросил жертву в крохотную прихожую, посторонился, пропуская Соню – глаза у нее слезились, захлопнул дверь и с изумившей его самого аккуратностью наложил цепочку.

Не теряя времени, поволок седого – недомерок, сука, а тяжеленный! – в единственную комнату, бросил на пол, вырвал у Сони нож и одним взмахом рассек изоленту у самого виска женщины (она, отшатнувшись, зажмурилась в ужасе), присел с рулончиком над пленником – а как вы думали, господа мои, у Робин Гуда есть только пленники, потому что слова «жертва» или «ограбленный» звучат очень уж пошло, не гармонируя с бравыми молодцами из Шервудского леса…

Выпрямился, надежно спутав запястья и лодыжки, но оставив свободным рот. Соня, оттащив его в сторону, горячечно зашептала:

– Все прошло, как по нотам, постоял и побежал наверх, а я спускалась, как будто ни в чем не бывало…

И словно бы захлебнулась, губы у нее прыгали. Родион влепил ей легонькую затрещину – универсальное средство от истерики. Подействовало. Она умолкла, овладела собой, потирая подпухшие глаза.

– Иди в кухню, – остановил ее Родион. – Водой прополощи…

Присел над пленником, потыкал его дулом пистолета в скулу, прикрикнул:

– Кончай дремать!

Тот отчаянно пытался проморгаться, но получалось плохо, слезы текли потоком, лицо дергалось в непроизвольных гримасах. В голову Родиону ударил на миг бодрящий хмель превосходства. Седой не дергался, не бился, лежал спокойно – дважды попробовав крепость пут, отказался от борьбы…

– Короче, ты! – рявкнул Родион. – Где хабар?

– Козел…

Родион, тщательно рассчитав усилие, ударил его по уху ребром ладони. Удовлетворенно оскалился, увидев, как дернулось тело седого от мгновенно прошившей боли, сказал с расстановкой:

– Не хочется мне шарить по вашим вонючим закоулкам. Если скажешь, ничего не сделаю. Будешь молчать – сам найду, а тебе завяжу рот и кишки выпущу, подыхать будет грустно… Черт-те сколько проваляешься с выпущенным ливером, пока сдохнешь…

Удивился, как легко и непринужденно текут слова – полноте, не было ли в роду разбойничков?

– В шкафу, слева… – прокряхтел пленник. – Забирай, скот, только давай по-честному без зверства…

– Не сомневайся, – сказал Родион. – Слово у меня железное. А ты себе еще заработаешь, пальчики я тебе оставляю и глазки тоже… – упиваясь собственными репликами, звуками властного и уверенного голоса, добавил врастяжку: – И не дергайся потом, а то придется вернуться и пасть запечатать…

И замолчал, чтобы не сболтнуть чего-то, позволившего бы пленнику понять, что он имеет дело с дилетантами. Вошла Соня с влажным лицом, повеселевшая.

Пошарив под платьями, Родион вытащил за длинный ремешок довольно объемистую сумку, расстегнул «молнию» с таким ощущением, словно вспарывал человеку горло. Запустил обе руки, поворошил кучу: легкие пакеты, где сквозь мутный целлофан просвечивают деньги, рубли в банковской упаковке, рубли в виде перехваченных резинками толстых стопок, серо-зеленые длинные бумажки заокеанского происхождения, тяжелый полотняный мешочек, набитый чем-то плоским – монеты? – еще один мешочек, на ощупь словно бы наполненный вермишелью, вот только вермишель эта тяжеловата для обычной лапши… Пожалуй, это КАЗНА. Именно так приличные клады и должны выглядеть…

Работая руками, словно снегоуборочная машина, он выгреб на пол кучу перепутанных чулок, какое-то белье, встал, выдернул ящики, вывернул все на пол. Больше ничего ценного не отыскал, лежала, правда, под простынями тоненькая пачка пятитысячных – но Робин Гуд такой мелочью должен брезговать…

Повернулся к Соне, продемонстрировал сумку на вытянутой руке, громко сказал военной хитрости ради:

– Алка, иди скажи Верблюду, чтобы подгонял тачку, да пусть встанет подальше…

Она, улыбаясь во весь рот, приняла у него сумку и вышла. Родион повернулся к лежащим. Женщина плакала неудержимо, слезы лились в три ручья, она ничего не видела и не слышала вокруг. Седой, наоборот, сумел-таки проморгаться, смотрел, словно целился, кривясь лицом в бессильной злобе.

– С-сука, – сказал он с чувством. – Чтоб у тебя мои башли поперек глотки встали…

Родион едва не пнул его под ребра, но вовремя спохватился: обремененный добычей джентльмен удачи может себе позволить некоторое благородство…

– Переживешь, – сказал он беззлобно. – Чай, не киркой в шахте зарабатывал…

Снял в прихожей плащ, фуражку, упаковал их в Сонину сумку и вышел, захлопнул дверь, ничуть не беспокоясь о судьбе связанных пленников: не пацан, волчара битый, рано или поздно ухитрится и освободит руки…

Соня с сумкой через плечо стояла у подъезда – очаровательная девочка, собравшаяся на занятия в консерваторию, в ореоле юной свежести и невинной простоты… Они пошли со двора – ничем не примечательная парочка, каких в Шантарске предостаточно, разница в возрасте не столь уж шокирующая, встречаются пары и поуморительнее.

– Почему-то на душе вдруг стало абсолютно спокойно, – сказала Соня, подняв брови. – Обидно даже. Ты ничего такого не чувствуешь?

– Нет, – сказал он. – Обидно даже… И оба прыснули.

– Куда теперь? – спросил он.

– На вокзал. Положим сумку в камеру хранения, вдруг пригодится еще…

– А потом – ко мне? – спросил он с деланной небрежностью, хотя внутри все так и кипело.

Соня лукаво покосилась на него:

– Вообще-то, можно и ко мне, предки скоро сматываются. А я, коварное создание, хочу тебя использовать – чтобы уверились, будто я до сих пор гранит грызу… За преподавателя сойти сможешь?

– Это мы запросто, – засмеялся он. – Бывший интеллигент как-никак, могу и доцента сыграть…

Остановился, повернул ее к себе, запустив руки под куртку, обхватил тонкую талию, притянул. Поцеловал так, что она задохнулась. Жизнь была прекрасна.

Глава восемнадцатая

Крещение

Лихой шантарский гангстер, только что провернувший на пару с верной подругой Бонни серьезное по любым меркам дело, сидел в тесной кухоньке и откровенно маялся.

Угнетала и меблировка квартиры – десять лет назад вполне приличная, а ныне производившая впечатление откровенной убогости, – и Сонины родители. Насколько Родион помнил из ее рассказов, папаша был старше него всего на восемь годочков, а маменька и того меньше, на шесть, но оба казались гораздо старше своих лет и выглядели какими-то тусклыми, словно легонькие алюминиевые пфенниги бывшей ГДР. Люди, у которых не было впереди ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего будущее, – замурованные в янтаре времени две сереньких мышки, безвозвратно ушибленные реформами интеллигенты, не способные вырваться из нынешнего подвешенного состояния, да и не прилагавшие к тому ни малейших усилий.

Приняли его, надо признаться, невероятно радушно – поставили чай и накормили дешевым китайским печеньем, честно поведав, что зарплату – ну вы же прекрасно понимаете, Родион Петрович? – вновь маринуют в какой-то «черной дыре» который месяц, хорошо еще, дочка сумела устроиться где-то продавщицей и старается, бедненькая, совмещая учебу с работой, осунулась вся. Слава богу, хозяин достался приличный, а то они, знаете ли, наслушались всяких ужасов про разгульные нравы и скверные привычки «новых русских»…

Бедненькая дочка, вовсе не казавшаяся осунувшейся, сидела здесь же, стоически ухитряясь не морщиться и не прыскать в кулак после особенно глупых (для того, кто знал истинное положение дел) реплик родителей. Переодевшись в скромное, синее с белой каймой платьице, подол которого не доставал до колен всего-то на ширину мужской ладони, Соня выглядела сущей весталкой, благонравнейшей и непорочнейшей. Родиону приходилось делать некоторое усилие, чтобы идентифицировать это потупившее глазки создание с разнузданной юной женщиной, в мгновение ока пробуждавшей в нем зверя и супермена.

Он старался разевать рот как можно реже и отделываться фразами покороче. Хорошо еще, Сонины родители принимали его потаенное отвращение к ним за скромность истинного интеллигента, впервые оказавшегося с визитом в незнакомом доме, и оттого не особенно и мучили расспросами. Все скользкие местечки и подводные камни ему удалось миновать благополучно – как-никак он не особенно и притворялся, скорее, стал на время прежним. Их затурканным собратом, которому не понаслышке знакомы и задержанная зарплата, и липкий страх перед непонятным будущим. Изобразить преподавателя литературы оказалось нисколечко не трудно – благо старые учебники литературы канули в Лету, а новые если и были, то серым мышкам в руки не попали…

Довольно быстро он сделал беспроигрышный ход – умело направил беседу в нужное русло убогого интеллигентского трепа, якобы «интеллектуального общения». После чего самому и не пришлось утруждать голосовые связки – папаша с мамашей, не сознавая того, исполняли дуэт, бросая за гостя нужные реплики. То же словоблудие, что и лет семь назад: не рассуждения и выводы, а готовые словесные блоки, поток штампов, мистической веры в «реформы» и патологической ненависти ко всем, кто имел несчастье оказаться по другую сторону баррикад. Разве что поменялись имена кумиров, канувших в безвестность. Нуйкиных, Коротичей и прочих Войновичей сменили Явлинский, Хакамада и, в качестве местного колорита, Мустафьев с его эпохальным романом «Клятые и битые», где на протяжении полутысячи страниц весьма косноязычно излагалась история бравого солдатика, рядового Ванятки, вместо боевых подвигов увлеченно воровавшего со склада казенную тушенку, а в свободное время отстреливавшего из-за угла особистов и регулярно обличавшего Сталина в неумении планировать стратегические операции. В финале романа возмущенный произволом комиссаров Ванятка совсем было собрался побрататься с культурным, пахнущим одеколоном и часто чистившим зубы фельдфебелем Гансом, дабы совместно бороться против кремлевского тоталитаризма, но реакция в лице недостреленного Ваняткой по недосмотру особиста Кацмана подкралась по иссеченному осколками березнячку и срезала из именного, от Берии, нагана обоих пацифистов…

Оторопело слушая всю эту чушь – о-о, Явлинский! о-о, Джеффри Сакс, непонятый и неоцененный лапотной Русью! – Родион не сразу и вспомнил, что пару лет назад был в точности таким же, а вспомнив, испугался даже, что проснется и обнаружит себя где-нибудь на заседании «Демократического союза» Шантарска…

Не проснулся, слава богу Вокруг была явь. Серая парочка показалась настолько жалкой, что превосходства над ней и не чувствовалось вовсе. Не хотелось унижать себя настоящими эмоциями, направленными против них. И он сидел чурбаном, в нужных местах взмыкивая, кивая, поддакивая.

Маялся несказанно. Судя по Сониному личику, ее обуревали те же чувства. Оба вертелись, как на иголках. Но разгадка таилась не в томлении тел, а в том, что они так и не потрогали руками добычу, не развернули пакеты, не сосчитали денежки, не окинули сытым взором доставшийся так легко клад… На стенку лезть хотелось.

Их тоскующие взгляды сталкивались все чаще – и казалось уже, что они, подобно скрестившимся мечам, разбрасывают снопы искр, распространяют волны чистого стального звона… В конце концов напряжение перешло пределы, за коими его ощутили и родители. Честное слово, Родион понимал теперь, отчего нынешняя молодежь именует предков «шнурками» и «дубами»… Постепенно серые мышки сбились с ритма и темпа, стали заговариваться – но еще минут десять, по лицам видно, придумывали, как бы деликатнее и непринужденнее исхитриться уйти, оставив дочку и гостя одних в квартире.

Улетучились наконец, косноязычно бормоча что-то про живущих в соседнем подъезде друзей, которых давным-давно пора навестить. Гора с плеч упала, право слово. От облегчения Соня издала громкий вздох, переходящий в вой. Полезла в сумку, вытащила купленный по дороге коньяк, налила полстакана и ахнула от души, не закусывая. Закурила, вытянула ноги, положив их на колени Родиону, пуская дым в потолок, пояснила:

– Ты не думай, что я всегда такая вульгарная, стоит им за дверь юркнуть. Просто достали до последней степени… Глаза б мои не смотрели, уши не слышали… – сузила она серые умные глаза. – Как по-твоему, можно из этакой берлоги уйти в…

– Можно, – сказал он, нисколечко не покривив душой. – И не туда еще уйти можно, тут и повеситься недолго… Интересно, что они обо мне-то подумали?

– Да то и подумали, – хмыкнула она, торопливо закуривая новую сигарету от окурка предыдущей. – «Кажется, наконец появился на горизонте приличный, интеллигентный человек с серьезными намерениями…» Именно так, за точность цитаты ручаюсь. А потом будут долго обсуждать, спала я с тобой уже или еще нет. И сойдутся на простом, как мычание, тезисе – лишь бы замуж взял… Хорошие у меня динозаврики? Рехнуться можно… Поди докажи, что в буквальном смысле слова я с тобой еще и не спала ни единого разика, дитятко нетронутое… Пошли?

Гангстеры неторопливо, предвкушая шейлоко-плюшкинский оргазм, прошествовали через большую проходную комнату – Соня, держа двумя пальцами за горлышко бутылку коньяка, колыхала бедрами с немыслимой амплитудой, старательно и с чувством выводя мелодию из «Крестного отца»:

– Там-па-па-райра-там-па-райра-та-ра-па…

Родион, как писали в старинных театральных программках, был «без речей» – шагал следом, не размениваясь на детские восторги, как и подобало суровому атаману, но в глубине души умирал от любопытства, чем-то предстоящее напоминало лотерею, хоть и давно стало ясно, что вытянули не пустышку, неподсчитанный клад – словно бы и не клад вовсе…

Сонина комнатка была крохотная, меблированная столь же спартански: узкая девичья кровать, книжная полка, стол и шкафик. Несколько цветных плакатов на стене – две картины Константина Васильева, рекламная афиша «Урги», портрет Ирины Аллегровой, пара стульев. Самая обыкновенная комната средней студентки из небогатой семьи. Правда, на полу лежал недурной ковер, а на столе размещался маленький телевизор «Шарп».

– Это я, понятное дело, сама купила, – мимоходом заметила Соня, энергичным жестом прочертив воображаемую прямую меж ковром и телевизором. – Хочешь страшную тайну? – лукаво покосилась через плечо. – В этой девичьей светелке ни разу еще не бывали в гостях мужики. Пацаны, правда, захаживали – еще до наступления половой зрелости.

Блюли предки чадушко… Подожди, я девичий трепет испытаю быстренько… Кстати, нам для работы гранаты нужны?

– Вообще-то, в хозяйстве все пригодится, – задумчиво ответил он.

– Вот и я так подумала. Твоя будущая супруга – баба хозяйственная, милый…

Она поставила бутылку на стол, присела к шкафику, покопалась там, старательно заслоняя спиной от Родиона рядок ящиков, обернулась, улыбаясь во весь рот.

У него невольно встали дыбом волосы. Приняв позу античной статуи, Соня, прижав локти к телу и отставив ладони, держала две гранаты Ф-1 – знаменитые «лимонки», чьим прототипом некогда послужила английская граната Миллса, зеленые рубчатые сгустки смерти. Запалы были вставлены…

– Стой, не шевелись… – прошептал он пересохшим мгновенно ртом. Медленно, словно двигаясь под тяжестью толстого слоя воды, приблизился к ней на цыпочках, забрал гранаты, первым делом вывинтил запалы, потом тщательно осмотрел.

Обе гранаты были не учебные, боевые. Хорошо еще, чеки сидели прочно, усики отогнуты надлежащим образом…

– Дура, – сказал он, ощущая ватную расслабленность в коленках. – Сопля. Ты что же это делаешь…

– А что? – спросила она невинно. – Что-нибудь не так? Я в армии как-то не служила…

Не углубляясь в теоретические объяснения, он осторожно отложил верную смерть на угол стола, а запалы – на подоконник, отер пот со лба:

– Ты ж подорваться могла…

– А их так и продавали, в таком вот виде… – пожала плечиками боевая подруга. – Спросила знакомых, у них нашлось…

Для успокоения нервов он глотнул немного из горлышка – ничего, выветрится запашок, если не налегать особенно… Сердито спросил:

– Бонни, ты пулемета не купила?

– Он тяжелый, как черт-те что, тащить его… И испорченный, затвора, ребята говорили, нет или чего-то вроде… И потом, зачем нам пулемет? – ответила она вполне серьезно.

Родион покрутил головой:

– Серьезно ты к делу подходишь…

– Женщина я или кто? Должна проявить хозяйственную жилку. Родик, я хотела как лучше…

– Ладно, проехали. – Родион переставил стулья с ковра, вмиг расстегнул «молнию» и, взяв сумку за уголки, вывалил содержимое под ноги напарнице. – Ну, будем подбивать итоги?

Итоги оказались ошеломляющими – для бывшего советского инженера и бывшей студентки. Впрочем, по любым меркам хабар был таким, что его не постыдился бы никто из основоположников жанра – от оставшихся безымянными кроманьонских разбойничков, облегчавших купцов-одиночек на лесных тропах, до знаменитого шантарского варнака, бывшего есаула Синелапова, засевшего в тайге после разгрома Колчака и продержавшегося аж до тридцать девятого года, когда его достали-таки в соседней Якутии люди Лаврентия Павловича, взбешенного синелаповским письмом, в коем «император тайги», поздравив нового наркома внутренних дел с назначением, опрометчиво заявил: «Феликса пережил, Менжинского с Ягодой, Ежика перебедовал, и тебя еще провожу на пенсию…» Злые языки шептали, что именно из-за синелаповского клада, присвоенного Лаврентием Палычем, Хрущев и изничтожил последнего – но золотишка, мол, все равно не нашел…

Рублей набралось миллионов на восемьдесят – точнее они не определили, устав в конце концов перебирать пачки, подсчитывая уже на глазок, так что, вполне возможно, лимончиков на пять-шесть и ошиблись, в свою пользу, понятно. Несколько раз сбивались – потому что считали в уме, возиться с карандашом и бумагой было лень. Родион подумал, что непременно следует купить калькулятор получше.

Доллары, правда, считали не в пример тщательнее – и, как выяснилось, ненароком хапнули тридцать с лишним тысяч заокеанских денежек, давно уже не обеспеченных золотом, но все равно в хозяйстве необходимых, если вы твердо намереваетесь жить красиво. Аккуратными рядочками на ковре выстроились излучавшие тускловатую золотистую ауру двадцать семь червонцев с инфантильным профилем последнего российского императора, по ничтожеству характера промотавшего великую державу, словно гусар-кутила – богатое имение, доставшееся в наследство от тетушки. После вдумчивого и тщательного осмотра червонцы было решено считать настоящими – хотя для очистки совести следовало поискать ювелира без предрассудков, умеющего держать язык за зубами. Соня заверила, что у нее таковой имеется – с заскоками, правда, мальчик, ухо следует держать востро, но дело знает и два года работал в престижном ювелирном магазине, пока не вылетел из-за довольно бездарной по исполнению попытки подменить принесенный на комиссию портсигар имитацией…

Во втором мешочке оказалось не менее килограмма, грубо прикидывая, новехоньких золотых цацек – главным образом длинные цепочки двух-трех фасонов, не более, хотя попадались кольца и тонкие браслеты. Наполовину рассортировав эту перепутавшуюся мешанину, сообщники плюнули и решили устроить перекур. Неизвестно еще, как там обстоит с червонцами, но вот подлинность золотой мишуры сомнений не вызывала – на каждом изделии еще болтались белые бирочки с ценами и пробами…

Они лежали на ковре, блаженно разметавшись, в непонятной, но сладкой истоме, пуская дым в потолок и временами касаясь друг друга кончиками пальцев – каждое прикосновение вызывало легонький удар тока, честное слово, оба физически ощущали насытивший тесную комнатку аромат золота и богатства…

– Ущипнула бы, – сказал Родион, не открывая глаз. Соня добросовестно щипнула его с садистским вывертом, он поневоле взвыл.

– Ну как? – спросила она с любопытством.

– Реальность вокруг, – сказал он, надолго задержав руку на ее гладком бедре. – Доподлинная.

– То-то. Со мной не пропадешь. Даже обидно чуточку – сколько еще хороших наводок пропало втуне из-за того, что судьба нас раньше не свела…

Соня расстегнула ему рубашку донизу, прикорнула щекой на голом животе, и они долго еще лежали в блаженной полудреме, окруженные ворохами денег и кучками разбросанного как попало золота. Не хотелось говорить, двигаться, даже самые раскованные касания казались целомудренными и продолжения не влекли… А денег было столько, что они не воспринимались грудой конкретных ценностей.

– Готовился осесть у теплого моря, хомяк… – расслабленно промурлыкала Соня. – Ишь, натаскал в норку…

– Интересно, он что, ювелирный магазин скупил?

– А зачем ему это было нужно? – сказала Соня раздумчиво. – Ну какой нормальный человек станет покупать столько одинаковых штучек? И потом, нынче золотишко можно купить в любом уголке страны, без никаких хлопот… К чему волочь его отсюда к теплому морю? Не-ет, тут другое… Я так подозреваю, это барахлишко кто-то беззаконно позаимствовал у торгашей – а там поставил на кон и проиграл, несомненно. Бывали прецеденты. И, сдается мне, ювелирку эту грабанули вдалеке от наших мест – в криминальной хронике насчет Шантарска ничего такого не упоминали, ни в газетах, ни по ящику, да и у нас не слышно разговоров…

– У вас – это…

– Ага, – безмятежно сказала она.

– Тебе не кажется, что пора все-таки с этим заведением кончать?

– С тобой мне пора кончать, то бишь под тобой или как там тебе предпочтительнее…

– Я серьезно.

– Милый… – проворковала она невероятно зазывно, сбилась с тона и прыснула. – Значит, все же хочешь обладать мной безраздельно? – Чуть повернув голову, дразняще коснулась влажным кончиком языка кожи над пупком. Голос зазвучал серьезнее. – Вообще, ты прав, как атаману и положено, надоело уже, откровенно-то говоря… Ну, кончать так кончать. Я тебя наведу на Виталика, на того самого, поговоришь с ним культурно… Без всяких стволов, я тебя умоляю, он мальчишка вообще-то неплохой, и не он это ремесло придумал… Сунешь ему тысячу баксов и хватит с него. А я скажу заранее, что выхожу замуж за крутого мужика. Мол, воспылал страстью и настаивает, чтобы развязалась с конторой. Дело житейское, и случается чаще, чем думают наши моралисты. И, самое смешное, браки получаются удачные… хоть и не всегда, конечно.

Протянула руку с золотой цепочкой над его грудью, рассеянно щекоча кожу фигурной подвеской. У Родиона немного побаливал левый висок, которым треснулся тогда о дверцу машины, но это вскоре прошло: ему стало хорошо и покойно, как в былые беспечальные времена. Почувствовал себя совсем молодым, насквозь беззаботным, не ведавшим еще, куда заведет страну меченый генсек…

– Точно, проиграл ему кто-то золотишко… – задумчиво сказала Соня. – Прошлой осенью в Пижмане был такой случай. В газеты так и не попало, но у нас все знали. Там, оказывается, держали явку серьезные ребята, переправлявшие с якутских приисков левые алмазы. Необработанные. Что там произошло в «цепочке», никому в точности не известно, сам понимаешь, но задержалась однажды на хате огромаднейшая партия стекляшек. Такая, что на три жизни хватит…

– И что?

– А налетели ночью неизвестные, положили из бесшумок всех, кто был в доме, выгребли захоронки под метелку и растаяли в ночи. Как дым. И никаких следов, только «мерс» хозяина дома нашли у вокзала в Аннинске. Вот где поживился кто-то, куда нам, любителям… – Она посерьезнела. – Нужно немедленно покупать машину. Тысяч за десять зеленых можно взять вполне приличную. Для нового дела твоя «копейка» никак не подходит – там понадобится могучий мотор, чтобы рвать когти с присвистом…

– Что у тебя еще в заначке?

– Потом расскажу, пока не будем из суеверия, и так по всем углам купюры навалены недосчитанные…

– Надо бы прибрать, а? Родители вернутся…

– Не дождешься, – засмеялась она. – Мамаша шепнула, что они к ночи заявятся, не раньше. Из деликатности. Чтобы дать время голубкам поворковать. Кстати, а почему это голубки не воркуют? Ты что, завет Тома Сойера забыл? Что за логово разбойников без приличной оргии?

Она гибко поднялась, небрежно отодвинула босой ступней с ковра груду разноцветных пачек. Родион встал следом, рывком сдирая с себя рубашку. Скромное синее платьице взлетело над светловолосой головкой и улетело в угол, словно бесславно брошенный флаг капитулировавшей армии. Кружевной лифчик прикорнул на груде сотенных, наглядно иллюстрируя расхожие стереотипы разбойничьего логова – золото, любовь, оружие… Что до оружия, Родион пистолета не оставил на виду, машинально прикрыв снятую кобуру аккуратно свернутыми джинсами, но обе гранаты зеленели на столе, внося последний штрих в классическую картину.

Соня, обеими руками отбрасывая назад волосы, окинула его дразнящим взглядом и, колыхнувшись на месте, пропела, то и дело разражаясь смехом:

– Притон, прощай, не забывай,

Уходим в путь далекий,

Прощай, земля, нас ждет петля

И долгий сон глубокий…

– Это еще что за дворовое творчество? – хрипловато спросил он, придвигаясь вплотную.

– Классику надо знать, деревня… – и откинула голову, запрокидываясь в его нетерпеливых руках.

Родион притянул ее к себе, снял и отбросил кружевные трусишки и уже готов был стиснуть девушку в объятиях, но вдруг отступил. Соня осталась стоять, зажмурившись, нетерпеливо вздохнув.

– Подожди… – совсем хрипло сказал он. – Глаз не открывай…

Поднял с ковра спутанную груду побрякушек и слегка непослушными пальцами принялся их разделять. Надел ей на шею добрых две дюжины цепочек, унизал пальцы всеми кольцами, какие только нашлись, один за другим защелкивал браслеты, покрывая запястья словно бы звенящей кольчугой. Соня покорно стояла, зажмурившись, тонкие ноздри вздрагивали, по лицу разливался румянец, не имевший ничего общего со стыдливостью.

Возбуждение пронизывало его, сделав тело невесомым и пылающим. Он представления не имел, как развлекались в старину всемогущие короли и пресыщенные падишахи, но не сомневался – что-то похожее было… Желание заявляло о себе так, что он, как ни пытался, не мог приблизиться к девушке вплотную, но не оно было главным: увешивая Соню грабленым золотом, Родион оказался на седьмом небе, чувствуя себя мужчиной, добытчиком, воином, варваром, ворвавшимся в закрома неких разложившихся сибаритов, зверем, вставшим над бессильной толпой… Стонущий вздох, сорвавшийся с губ Сони, подтвердил, что и она испытывает нечто подобное, выгибаясь и всхлипывая в натуральнейшем оргазме.

Почти грубо подтолкнул девушку к зеркалу – звенящую золотом, нагую, распаленную, в голове пронеслось: «Боже мой, какая жизнь!» Она затуманенным взглядом рассматривала себя так, словно решительно не узнавала. Долго стояли перед зеркалом, обнявшись – в обнаженном естестве и тускловато-маслянистом сверкании золота, в облаке свежих и откровенно-бесстыдных любовных ароматов, хмелея и от этого запаха, и от возвышавшего их над толпой статуса разбойников. Судорога сотрясла тело, и Родион, прижав к себе девушку, сжав горячими ладонями прикрытые звенящей паутиной золота груди, понял, что кончил – но не испытал ни малейшей вялости естества.

Потянул ее назад, они упали на ковер, на аккуратные ряды золотых монет, на разбросанные кучки купюр – и тут-то началось настоящее безумие, шалое и безоглядное, с полным забвением всех предосторожностей, исступленным слиянием тел, криками и стонами, бесстыдными до возвышенного ласками, хрустом ненароком оказавшегося под ладонями золота… Не было в мире силы, способной это остановить.

Они были счастливы. Как никогда прежде. У них было будущее.

Все кончилось часа через три. На узкой постели, привычно пуская дым, вновь сидела светловолосая девочка в скромнейшем платьице, а подальше, на хлипком стуле, примостился вполне приличный мужчина. Сердцебиение уже вошло в нормальный ритм, багровые отпечатки зубов скрыла одежда, комната была старательно убрана соединенными усилиями и даже проветрена – но оба до сих пор перекидывались неостывшими взглядами, чуть смущенно посмеиваясь, опустошенные и счастливые.

– Хороши разбойнички, – сказала Соня без особого раскаяния, подкинула в горсти кучку невесомых золотых чешуек. – С десяток цепочек извели, не меньше, а деньги-то помяли…

– Да уж, – поддакнул он, тоже без раскаяния. – Может, удастся как-то скрепить?

– А зачем их скреплять? Золотишко у нас все равно будут покупать на вес, как в таких случаях и положено. Не сокровища Грановитой палаты продаем, в самом-то деле… Конечно, настоящей цены нам Витек не даст, но ее нам и в любом другом месте не дадут, как-никак краденое. Ладно, лишь бы сбыть с рук, и на том спасибо. Что, если прямо сейчас и поехать? Позвоним сначала, возле магазина вроде висел исправный автомат… Если дома, нагрянем.

– А деньги у него есть?

– Деньги у него всегда есть, работа такая, черная скупка… – Соня слегка нахмурилась. – Другое дело, что он у меня – единственный канал, если что-то пойдет не так, останется только припрятать до лучших времен.

– Что за человек? Соня пожала плечами:

– Да обычный скупщик. Чуть постарше меня. Стукачеством пока что, ребята говорили, не промышляет, не подлавливали его еще менты. Это плюс. Вот только, слышала, то ли запиваться начал, то ли подкалываться, а это уже глубокий минус… Ушки тебе придется держать востро. Как всегда, впрочем. В таких сделках не бывает ни сватьев, ни братьев, одни пауки в банке, авторитетного человека кинуть, конечно, побоятся – но у нас-то с тобой нет должной репутации среди криминального народа… А у меня… – Она печально покривила губы. – У меня, что скрывать, репутация специфическая – не то чтобы, конечно, возле параши, но, как изящно выражаются иные, твой номер – девятый… Низшая ступенька социальной лестницы.

– А у твоего Витька?

– Повыше. Самую малость, разумеется, но все-таки на пару ступенек повыше. Иерархия собачьей стаи. Или волчьей. Смекаешь? Альфа-зверь, Бета-зверь и так далее, по нисходящей… Мотай на ус, мой милый атаман. Я чертовски надеюсь, что мы из этого мирка вскоре вырвемся, но пока еще в нем колобродим, тебе поневоле придется пройти некий техминимум.

– Значит, гамма-звери… – задумчиво протянул он. – А я тогда кто?

Соня подошла к нему, чмокнула в щеку и взъерошила волосы материнским жестом:

– А ты, уж не посетуй, – личность вообще без социального статуса. Я имею в виду, в глазах тех кругов, где нам предстоит немного повращаться. Мелочевка вроде Виталика или Витька, если творчески подойти, – не более чем мизерные шестеренки, но они, что характерно, знают: место им отведено. Есть люди повыше, есть пониже, шестеренки вращаются, механизм работает… Ты же – удачливый лох со стороны. Плевать, что удачно провернул парочку крупных дел – весомость человека определяется в первую очередь тем, как он сможет ответить на обиду А за нами ведь – никого, согласись. Только наши руки и мозги. Двадцатый век – век организаций и систем. Трудновато посреди него одиночкам… Не обиделся? Я чистейшую правду говорю. Тяжеловато нынче Робин Гудам – Лукоморья больше нет, от дубов пропал и след… Одиночку всякий может обидеть.

Родион сердито закурил. Особой обиды он не ощущал – после подсчета хабара и бешеной любви тело и сознание оставались умиротворенно-покойными, но все же печально было думать, что прошли те времена, когда авторитет определялся числом лихих мушкетерских стычек или ограбленных на большой дороге купеческих обозов. Черт побери, и здесь – систем а…

– А впрочем, нас это не должно особо волновать, – сказала Соня убежденно. – Мы же не собираемся делать карьеру в Системе, а? Задача у нас попроще, как у стивенсоновских пиратов: сколотить разными неправдами состояньице, купить имение подальше от портовых городов и зажить благонамеренными сквайрами… Правая, Клайд?

– Пожалуй, – сказал он. – Так ты имеешь в виду, что нам к нему идти опасно?

– Такие негоции всегда опасны, – сказала Соня. – Я просто думаю, что существует определенная вероятность… Какой-то процент надо обязательно отводить на то, что он попытается тебя кинуть. Заплатить ниже низкого, половину металла объявить подделкой, а то и вульгарно грабануть. Особенно если правду говорят, что у него крыша чуточку съехала. Главное, он, как все ему подобные, прекрасно понимает, что в милицию мы не побежим.

– Подожди, а я могу от души дать ему в рыло, если он вдруг задергается?

– Конечно, – обнадежила Соня. – И еще как. Отмазки просить не побежит, не тот случай. Сам будет виноват. Его проблемы.

– Тогда дело упрощается…

– Ты у нас атаман, тебе и решать, – сказала Соня. – Я тебя не отговариваю и не подталкиваю, всего лишь пытаюсь прилежно растолковать правила уличного движения для Искаженного Мира. Можно поехать продавать, а можно и припрятать до лучших времен. Если продавать, то ушки держать на макушке, а руку – возле ствола. Вот и весь сказ. Долго он не колебался. Решительно сказал:

– Едем. То есть, сначала пойдем позвоним. Если золотишко и в самом деле грабленое…

– Жопой чую, прости за вульгарность.

– Тогда держать его в тайниках – чревато, это тебе не купюры без особых примет. Да и продать в Екатеринбурге будет трудновато – мы ж там рассчитываем с самого начала записаться в приличные люди…

…Таинственный скупщик добытых неправедным путем ценностей обитал, как оказалось, на тихой и короткой улочке имени полузабытого героя гражданской войны матроса Чуманова, славного в узком кругу краеведов главным образом тем, что именно он в двадцатом году по пьянке утопил в Шантаре единственный красный бронеавтомобиль буржуазной марки «Остин» – вместе с комиссаром полка латышом Янисом Пенисом. Суровый непьющий латыш захлебнулся, но так и не покинул находившийся в броневике железный ящик с протоколами партсобраний, а Чуманов выплыл – и погиб за дело рабочих и крестьян полугодом позже (заехал спьяну в расположение семеновцев, каковые его с удовольствием и повесили, чего бравый матрос, впрочем, так и не сумел осознать, ибо, согласно показаниям отпущенного казаками шофера, пребывал в бесчувственном виде до самого финала).

Улочка, собственно, состояла из десятка двухэтажных домиков довоенной постройки, крашенных в мутно-розовый цвет. Дома, правда, были вполне добротные – сложены из кирпича, упрятанного под толстой штукатуркой. Номера имелись только нечетные, а вместо четных раскинулся огромный и запущенный парк Космонавтов, куда добрые люди с наступлением сумерек носа не казали. В года студенческие Родиону не раз доводилось и выпивать там на скамеечке, и драться с курсантами, так что он смотрел на знакомые места чуть ностальгически. Но не было времени предаваться умиленным воспоминаниям, оба прошли улочку из конца в конец, что отняло минуты две (машину из осторожности оставили за поворотом, у швейной фабрики), поднялись на второй этаж.

Дверь оказалась не железная – но вышибить плечом ее было бы затруднительно, строители сталинских времен хлипкой прессованной фанерки не использовали. Соня решительно позвонила. Из-за двери чуть слышно доносилась музыка – точнее, сумбур вместо музыки, в стиле, кажется, «техно».

Ярко освещенный изнутри кружочек панорамного дверного глазка потемнел. Разглядывали их недолго, почти сразу же клацнул несмазанный замок, и дверь распахнулась, явив взору коротко стриженного парня в тренировочных брюках и белой майке. Родиону он не понравился с первого взгляда, еще до того, как разинул рот.

– Соньчик-фасончик! – радостно заорал хозяин. – Ты что такая примороженная?

– Не ори, Витек… – недовольно бросила она, побыстрее прошла в прихожую, увлекая за собой Родиона. – А ты с чего такой развязанный?

– С радости, – проинформировал подпольный ювелир, небрежно защелкнув замок. – Сто лет тебя не видел, сто лет тебя не мацал… Пошли, Софочка, на софу?

Родион ощетинился, но Соня, мимолетно похлопав его по руке, непринужденно отмахнулась:

– Что, надоело в кулак сливать? Откуда у тебя софа, хрюндик?

– Не в софе дело, – сказал хозяин, пошатнувшись. – Ты взгляни, места исторические, я ж тебя у этого самого стола рачком ставил, пока мяукать не начинала, – и, будто впервые увидев Родиона, но ничуть не удивившись явлению рядом с собой постороннего лица, продолжал без перехода: – Ставлю это я ее рачком, братила, под нос на стол – стакан, чтоб не скучала в процессе…

Вполне возможно, он не врал. Родион, стиснув зубы, прошел в большую комнату, захламленную множеством разбросанных видеокассет, одежды и непонятных свертков в мятой газетной бумаге. Крепко попахивало то ли сухой горелой травой, то ли непонятной химией, и Родион стал подозревать, что хозяин, точно, под наркотой – спиртным не пахнет совершенно, но все движения странно развинченные, с долей ненужной вычурности, зрачки сужены в точку, а речь как-то диковинно плывет…

– Ввинтился? – уверенно спросила Соня.

– Ну малость, на два витка штопора… Это кто?

– Человек. С товаром.

– Товар – деньги, деньги – шлак… Забьешь, Софочка?

– Перебьюсь.

– А перепихнуться?

– Перебьешься. Витек, если ты не в кондиции для бизнесов, так и спой…

– Я, соска, всегда в кондиции… Кажи товар, человек. Во всем великолепии и в полном объеме.

Родион переглянулся с Соней, она чуть заметно кивнула. На столе оказалась вся их сегодняшняя добыча – монеты отдельно, цепочки-кольца отдельно, лом в своем мешочке.

– Надо же, какие вы сегодня загадочные, сколько натащили… – Витек удивительно ловко для своего состояния расставлял на столе стеклянные пузыречки. – Кого ломанули? Если частников, сразу поворачивайте оглобли. Отвечаете?

– Иногородняя рыжева, браток, – наученный Соней, осклабился Родион. – И далекая…

– Ну, главное, отвечаешь… Падайте пока, а хотите, потрахайтесь… – Витек положил наугад выбранную цепочку на блюдце, покапал на нее прозрачной жидкости, норовя попасть в разные места. Внимательно присмотрелся. – Не шипит, не ползет, следовательно, не наврали, товар надежный… Это сколько же я часов убью, чтобы каждую проверить, подумать страшно, а делать тем более…

– Умелец… – поморщилась Соня. – Сбрось все в колбу…

– Софочка, я ж тебя не учу, как за щеку брать у пьяного ежика… Ладно, что там колбы, я и так вижу… Торговаться будем?

– Он цену знает, – сказала Соня. – Взвешивай.

– Щас будут и весы… – Он направился в другую комнату, чуть пошатываясь.

Соня моментально прильнула к Родиону, отчаянно зашептала в ухо:

– Осторожней, все не по правилам идет…

Так и не поняв, в чем заключается нарушение правил, Родион насторожился, полностью полагаясь на нее. Пистолет был под курткой, слева, в кобуре с отстегнутым ремешком, патрон в ствол он загнал еще в машине, а сейчас с колотящимся сердцем отвел предохранитель. Торопливо отдернул руку, притворился, что чешет живот – показался Витек. Мимоходом выбросив руку, не глядя, крутнул колесико на панели магнитофона, и примолкшая было с их приходом импортная машина прямо-таки взвыла.

– Ой, да сделай потише… – досадливо морщась, прокричала Соня сквозь грохот лязгающих ритмов.

– Щас… – Он сделал чуть потише.

И резким движением вырвал руку из-за спины. Черный, местами обшарпанный наган нацелился в пустое пространство меж Родионом и Соней. Витек оскалился в глуповатой улыбке. Немая сцена.

Впервые в жизни Родион стоял под прицелом боевого оружия – он как-то сразу поверил, что револьвер настоящий, такой уж у него был вид. Однако страха не испытал – только раздражение и злость. Дуло слегка переместилось в его сторону, вернулось к Соне. Веселым, плывущим голосом, растягивая каждую гласную, Витек сообщил:

– А теперь быстренько пошевелили жопами и быстренько слиняли. Вы отдельно, а золото отдельно. Ну к чему тебе деньги, очкарик? А золото и совсем ни к городу, от него все и зло в этой жизни. Не тянешь ты на делового, так и не дрочи мозги…

Соня не шелохнулась, глаза стали в пол-лица – и Родион окончательно уверился, что оружие настоящее, как-никак она знала этого типа, и даже… Злость достигла предела, но он, мельком удивившись собственному хладнокровию, словно со стороны услышал свой голос:

– А в спину не жахнешь с большого ума, чудило? Витек, сняв указательный палец со спускового крючка и придерживая им барабан, приподнял дуло вверх, усмехнулся:

– Кристально мыслит мушшына, не залупается… Шагайте, не буду ж я пол пачкать…

Родион повернулся вправо, левым боком к хозяину так, чтобы пола ветровки заслонила его правую руку.

Казалось, телом овладел кто-то чужой, посторонний. Оно словно знало все наперед и действовало с незнакомой, нелюдской собранностью. Действительность распалась на несколько молниеносных движений. Раз – рука вырывает пистолет из кобуры, два – поворачивает его к мишени, три – палец ложится на спуск…

Выстрела за музыкой Родион так и не расслышал – только пистолет дернулся в руке.

Время остановилось.

Родион ждал, что хозяин отлетит назад, словно от могучего удара невидимого кулака, – в кино всегда было именно так. Ничего похожего: на белой футболке в мгновение ока вдруг оказалось широкое багровое пятно, Витек нескончаемо долгий миг постоял в прежней позе, потом, неуловимо подсекшись, разжимая пальцы, конвульсивно подтягивая согнутые руки к груди, стал скрючиваться, горбиться, падать…

Гремела музыка. Родион стоял с пистолетом в руке. Умом он понимал, что убил человека, но так и не мог поверить до конца. И не представлял, что же теперь делать – ведь нужно же что-то делать? Полагается делать что-то особое, не такое, убив человека?

Соня прошла мимо него, бочком-бочком, не сводя глаз с лежащего, выключила магнитофон. Лицо у нее было застывшее и словно бы незнакомое. Осталась стоять возле стеклянного столика с черным «Грюндигом».

Что-то ожило в нем, прошел паралич. Он нагнулся, отыскал гильзу и сунул в карман. Убитый лежал вниз лицом, и на спине, правее позвоночника, расползлось еще более широкое пятно – выходное отверстие. Немецкая машинка работала добротно.

– Бог ты мой… – прошептала Соня. – Бо-ог ты мой…

Охваченный на миг приступом нерассуждающей злости, Родион прицелился было ладонью отвесить ей пощечину, но Соня, мотнув головой, крикнула шепотом:

– Иди ты! Никаких истерик… – и с застывшим лицом двинулась на кухню.

– Ты чего? – глупо спросил Родион.

Она почти спокойно отозвалась:

– Нож поискать или что-то вроде, пулю выковырять из стены…

Родион шагнул к столу и механическими движениями принялся запихивать золотые вещи обратно в мешочки. Появилась Соня с японской пикой для льда, длинной и трехгранной.

Довольно быстро ему удалось выковырять смятый, тяжелый кусок свинца, наполовину выползшего из лопнувшей медной оболочки. Не обменявшись ни единым словом, не сговариваясь, они принялись выдвигать ящики старомодного письменного стола на гнутых ножках – будто так и полагалось себя вести согласно правилам хорошего тона.

Добыча была, в общем, пустяковой – миллиона три в рублях, несколько стодолларовых бумажек… Вполне возможно, тщательный обыск принес бы гораздо больше – но столом они по некоему неписаному уговору и ограничились. Стерев отпечатки пальцев, вышли на лестницу, стараясь не ускорять шага, прошли вдоль розовых домиков, ступая с размеренной целеустремленностью роботов. Сели в машину, бессмысленно уставились перед собой. Смеркалось. К парку кучками стягивалось молодое поколение, не обращая внимания за старую «копейку».

– Ну, и что теперь? – мертвым голосом спросил он.

– А ничего, – глядя на него огромными сухими глазами, сказала Соня. – Ничего и не было… Кто нас видел? Или рыдать по нему прикажешь? Гондон подколотый… Кинуть хотел…

Прислушавшись к собственным ощущениям, Родион сообразил, что ничего почти не испытывает – ни раскаяния, ни страха, ни тошноты. Мерзковато на душе – вот и все…

– Поехали, – глядя перед собой, сказала Соня. – К тебе, на ту квартиру. Мне выпить надо, иначе не удержусь, орать начну на весь город, накатывает отходняк…

…Домой он попал к полуночи, после нескольких часов, проведенных с Соней в «разбойничьей берлоге». Нельзя сказать, что верная сообщница раскисла или особенно печалилась – но настроение упало до нуля, ниже нижнего, и она долго просидела на диване, уставясь в пространство, то и дело пригубливая коньячок. Потом немного отошла, дело кончилось слиянием тел на том же диване – продолжительно и молча, без единого словечка. В конце концов она немного повеселела, они даже обсудили преспокойно свои шансы выскользнуть сухими из воды и сошлись на том, что шансов насчитывается девяносто девять из ста – деформированная пуля выброшена в реку, никто их не видел на месте преступления, а круг общения незадачливого подпольного ювелира, по заверениям Сони, велик и необъятен, и милиция в нем увязнет, как в болоте. Единственной эпитафией покойному стало брошенное мельком замечание Сони (когда она полностью восстановила душевное равновесие):

– Не прыгал бы с наганом, остался бы живой…

Родион считал, что лучше и придумать невозможно. Когда он приехал домой, жена и дочь уже спали, и он долго проторчал в прихожей перед высоким зеркалом в вычурной раме (ярлычок «куплено Ликой»), старательно пытаясь отыскать на своей усталой физиономии некую каинову печать, отличавшую бы его от мирных обывателей.

И ничего не усмотрел. Самый обычный человек. Произнесенное мысленно слово «убийца» после повторения несколько раз стало напоминать бессмысленный набор букв, причудливый и нелепый. Он не чувствовал себя убийцей, такие дела. Он вынужден был защищаться. Осталось сознание собственной правоты – и прежнего превосходства над замороченными людишками из толпы, слишком пугливыми и слабыми, чтобы нарушать закон, не говоря уж о том, чтобы пристрелить врага, направившего на тебя оружие…

Пистолет он чистил и смазывал с каким-то новым чувством: как ни крути, до сегодняшнего «Зауэр» был игрушкой, и лишь теперь стал орудием смерти…

Глава девятнадцатая

Вендетта по-шантарски

Повстречались они, и не узнали друг друга. Поначалу.

…Родион в глубине души не переставал удивляться тому, как быстро и не без некоторого небрежного изящества он стал полноправным хозяином темно-вишневого «форда-скорпио» – хоть и семи годочков от роду, но вполне ухоженного и способного пробегать до «капиталки» совершенно ненужное шантарскому Робин Гуду количество километров, немногим уступавшее окружности земного шара. Наслушавшись жутких историй об автомобильной мафии, он, договорившись по телефону с давшим объявление продавцом, поехал на встречу, имея кобуру с «Зауэром» под джинсовой рубашкой навыпуск (Соня с десятью тысячами баксов в сумочке обреталась на квартире Самсона, ожидая звонка), но нашел по указанному адресу не притон с кидалами, а небольшую респектабельную контору, с владельцем каковой у него даже отыскались общие знакомые. Выяснилось, хозяин, ушедший в бизнес с погибельного по нынешним временам поста директора кукольного театра, на новом поприще сделал не в пример более ослепительную карьеру – настолько, что собрался менять заслуженного «скорпиона» на новенького импозантного «тельца», то бишь «тауруса». Немного смущаясь по старой памяти от того, что приходится обсуждать такие вещи вслух, господа бывшие интеллигенты все же довольно быстро договорились, какую сумму проставят в договоре, а какая перейдет из рук в руки, не тревожа компьютеры налогового ведомства. Сошлись на том, что налоговая полиция и без их денежек с голоду не подохнет, а потому в документах «форд» предстал совершеннейшим инвалидом, грудой ржавого железа, неведомо каким чудом еще способной самостоятельно двигаться, да и то не во всяком направлении, а потому и оцененной в пятнадцать миллионов рублями.

Правда, экс-кукольник, мужичок контактный и компанейский, до самого последнего момента опасался неожиданностей точно так же, как и Родион, и прихватил с собой неразговорчивого детинушку, отрекомендованного менеджером по связям с прессой (по некоему странному совпадению последний, подобно Родиону, носил джинсовую рубашку навыпуск, и временами под ней явственно обозначалась немаленькая выпуклость).

Обошлось. Одарили друг друга туманно-уголовно-дипломатическими намеками на возможные неприятности, ждущие того из партнеров, кто вздумает сжульничать. Выбрали нотариуса, кинув жребий – чтобы не нарваться на «подставку». Кинули жребий вторично – на банк, в котором будут проверять доллары. И занялись делом.

Когда после всех перипетий деньги перешли из рук в руки до последней бумажки, а хмурые стриженые молодцы так и не появились, высокие договаривающиеся стороны, обменявшись понимающими взглядами, облегченно вздохнули, расплылись в улыбке и почувствовали себя крайне неловко из-за всего, что за эти три часа один успел подумать о другом (и наоборот). Теперь, оставив позади треволнения, каждый из них понимал, что судьба свела его с милейшим и честнейшим человеком. Кукольник простер любезность до того, что в течение сорока пяти минут устроил Родиону оформление в ГАИ (по знакомству это обошлось в мизернейшую сумму).

Одним словом, все хорошо, что хорошо кончается. В пятнадцать часов сорок пять минут по шантарскому времени, на четыре часика опережавшему столичное согласно вращению Земли, господин Родион Петрович Раскатников ехал себе не спеша по проспекту Мира (бывшему проспекту Сталина), опустив стекло до упора, небрежно положив локоть на дверцу, пребывая в самом прекрасном расположении духа. Хотелось, чтобы его жизнерадостную физиономию за рулем американской тачки видело побольше народу. Он понимал, что желание этаким вот образом самоутвердиться выглядит чуточку детским, но ничего не мог с собой поделать.

От верной Сони удалось отделаться сравнительно легко. Вполне возможно, она подозревала, что ей сказали не все, но без всяких дискуссий согласилась вернуться в «разбойничью пещеру». Родион видел, что ей немного муторно и грустно: как ни храбрилась, а вчерашнее печальное событие царапнуло душу сильнее, чем пыталась показать. Сам он, вот удивительно, не испытывал не то что угрызений совести – ни малейших эмоций. Видимо, дело еще и в том, что для него убитый им человек был совершенно чужим, увиденным впервые, и потому представал в памяти чуть ли не зыбким, бестелесным персонажем полузабытого сна. И был кругом виноват – Родион пришел к нему с честной сделкой, вовсе не хотел такого вот финала… Главное, не осталось никаких следов и зацепок – комок свинца в покореженной медной оболочке давно уже покоился на дне Шантары километрах в двадцати от города, никто не видел их выходящими из квартиры, так что нет нужды заботиться об изощренном алиби. Он читал где-то, что чаще всего у невиновного и не бывает алиби…

Добросовестно попытался вызвать у себя хотя бы бледную тень эмоций – волнения, переживания, душевный дискомфорт… Черта с два, ничего не получалось. Поразмыслив, он пришел к выводу, что нет никаких оснований считать себя монстром – в конце концов, ему пришлось защищать свою и Сонину жизнь от сбрендившего нахала, не способного честно вести дела. И не более того. Как говорил герой известного мультфильма – прости, любимая, так получилось…

Светило солнце, вокруг не было уже ни снега, ни серой грязи. Как ни рискованно загадывать наперед (шантарская погода порой выкидывала и не такие кунштюки, причудливо метаясь меж жарой и заморозками), есть подозрения, что теплынь установилась… От избытка чувств он притормозил, погудел собравшейся переходить дорогу девчонке – на первый взгляд, забывшей надеть юбку под коротенькую коричневую кожанку. Девчонка привычно ощетинилась, но увидев за рулем не черномазого джигита, а вполне славянскую физиономию, вполне дружелюбно показала язык и прошествовала по «зебре» с видом добропорядочной недотроги, так ни разу и не оглянувшись.

Свернув направо, он проехал еще немного и остановился возле очередной шантарской достопримечательности – белоснежного театра оперы и балета, украшенного по фасаду замысловатейшими фигурами из кованого железа, изображавшими то ли стилизованных муз, то ли предъявленные в четырех измерениях творческие искания главного дирижера (тональность фа-мажор плюс похмельные вопли соседа за тонкой стенкой).

Как и многие другие памятники архитектуры, театр сей был обязан своим появлением на свет женской прелести и мужской страсти. Во времена развитого социализма первый секретарь Шантарского обкома тов. Федянко, пребывая за пару тысяч километров от своего удельного княжества, встретил очаровательную балерину, с ходу добился своего, но не остыл, а наоборот, воспылал еще сильнее. Прелестная Одиллия (а может, и Одетта, такие мелочи давно забылись) ничего не имела против долгого романа, но категорически отказывалась переезжать в город, где не могла бы порхать по сцене. Федянко, хоть и партократ, был мужиком деятельным – и потому, не долго думая, в каких-то две недели добился от Москвы немаленьких средств на возведение очередного очага культуры. Очаг возвели «под ключ» с невероятнейшей быстротой, опровергавшей любые вопли вражьих радиоголосов о неспособности коммунистических вождей к созидательному труду. Его торжественное открытие уже без всяких стараний со стороны тов. Федянко привлекло внимание средств массовой информации – как ни крути, а подобных дворцов в Сибири насчитывалось не так уж много. Балетная дива, прекрасно понимая, что будет тут примой, кокетливо улыбалась в объективы, тов. Федянко веско цедил правильные слова о скором превращении Сибири в край высокой культуры, полдюжины импортных прогрессивных журналистов лениво черкали в блокнотах, прикидывая, какими яствами их нынче накормят от пуза.

Кадры подобрали быстро, беззастенчиво переманивая со всех концов страны приличными зарплатами и квартирами (для размещения творческого народа пришлось быстренько воздвигнуть неподалеку от театра красивую девятиэтажку). Одна беда: консервативные шантарцы в театр хаживали плохо, что на оперу, что на балет, порой девочек из кордебалета или оперных статистов на сцене бывало поболее, чем зрителей в огромном зале, терявшихся на его полутемных просторах, словно горсть горошин в пустом товарном вагоне. Забрел как-то приобщиться к культуре классик Мустафьев – но, облопавшись в антракте коньячку, все второе действие аккомпанировал маленьким лебедям и прочей фауне ядреным храпом. Прима нажаловалась покровителю, и тот, не раздумывая, использовал все свои столичные связи, чтобы Мустафьев не получил к круглой дате Героя Социалистического Труда. Удостоившись вместо Золотой Звезды вульгарного Трудового Красного Знамени, Мустафьев прежестоко обиделся на родную партию и впоследствии, с началом перестройки, как-то автоматически проскочил в пострадавшие от Советской власти (но перед тем, как прогреметь матерущим антикоммунистом, успел еще выклянчить вожделенную звездочку у Горби). Попутно пострадал и поэт-прихлебатель Равиль Солнышкин, которого иногда первый секретарь прихватывал с собой на «ближнюю дачку», где милостиво дозволял похлебать водочки от пуза и попользоваться официантками поплоше. Честно отрабатывая барские милости, Солнышкин от большого ума сравнил тов. Федянко с королем Людвигом Баварским, как известно, построившим для выступлений своей пассии Лолы Монтес огромаднейший театр. Сравнение первому секретарю сначала понравилось несказанно (он и в самом деле чудил в шантарской вотчине с королевским размахом и замысловатостью), но потом, к своему ужасу, он узнал от дочки-студентки, что Людвиг Баварский был полным и законченным шизофреником, и, обидевшись, больше Солнышкина к господскому столу не допускал…

Все эти воспоминания лениво проплывали у Родиона в голове, пока он от нечего делать обозревал прилегающую площадь. Ирина, всегда пунктуальная, сегодня куда-то запропастилась. Вдобавок на то место, где она должна была стоять, приперлась молодая особа самого плебейского облика – куцая джинсовая юбчонка с четырьмя симметричными разрезами, черная китайская майка, якобы от Версаче, дешевые узорчатые колготки и устрашающих габаритов бижутерия из ядовито-алой пластмассы. То ли проститутка без сутенера, то ли приехавшая искать счастья в губернский град дочка пьющего комбайнера из дальнего села, спрятавшая глаза за огромными черными очками.

Фигурка, правда, была отличная. От нечего делать Родион довольно долго созерцал ее с вяловатым сексуальным интересом – а она нетерпеливо прохаживалась, то и дело зыркая на часы.

В какой-то миг он вдруг опознал Ирину в этой дешевой биксе. Присмотревшись, понял, что ему не почудилось. Посигналил. Она отвернулась – забавно совместились плебейский облик и гордая стать новоявленной дворянки, словно вспомнив что-то, обернулась к машине. И быстро направилась к ней знакомой походкой.

Плюхнувшись на сиденье, быстро поцеловала в щеку, дернула точеным плечиком:

– Хорошо ты замаскировался, я и не узнала сначала…

– Взаимно, – сказал Родион. – Значит, богатые будем, а?

Потянулся снять с нее очки, но она отстранилась, мотнула головой:

– Поехали. Куда-нибудь за город, в безлюдье. У меня три часа… уже два пятьдесят четыре.

– Ну, это масса времени… – беззаботно пожал он плечами, отъезжая от кромки тротуара.

– Я бы не сказала… Уйму дел надо перелопатить, – и нетерпеливо потеребила объемистую дешевенькую сумку. – Откуда у тебя такой экипаж?

– Заработал вот.

– А хвостов следом не тянется из-за твоей… работы?

– Бог миловал.

– Я серьезно.

– И я, – сказал Родион. – Убедился на собственном опыте, что новичкам всегда везет. Теперь главное – не зарваться и спрыгнуть вовремя с поезда…

– Прекрасно, что ты это понимаешь… – Ее голос моментально утратил появившуюся было настороженность. – Глупо будет, если провалишься потом на какой-то мелочи…

– Не занимаюсь я, ты знаешь, мелочами, – сказал он гордо.

– Хочется верить…

Миновав длиннющий мост, он продолжал ехать прямо – к зеленевшим впереди сопкам, чьи склоны, словно коростой, были покрыты россыпью дешевеньких дачек. В плане губернский град Шантарск больше всего напоминал длиннющий меч – километров тридцати в длину, но чуть ли не вдесятеро меньше в ширину. Уже через четверть часа мощная машина оставила позади дома и асфальт, запетляла по широкой немощеной дороге среди сосен.

– Давай сначала разделаемся с житейскими мелочами, – сказала Ирина чуть напряженно. – Собрали мне кое-что о твоей благоверной, не столь уж трудно оказалось.

– И что? – жадно спросил Родион.

– Да ничего интересного. Есть любовник. Материалов у меня с собой нет, потом скажу, куда тебе поехать… Давай о вещах посерьезнее, хорошо?

Ее голос был напряженным, временами чуть срывался. Ирина наконец-то сняла массивные дешевенькие очки, глаза казались бездонными – синяя пропасть, озаренная изнутри далекими непонятными зарницами, то ли мирными закатами, то ли отсветом отдаленных пожаров. Глядя на нее, Родион лишний раз преисполнился мужского самодовольства – и оттого, что такая женщина стала его любовницей, и оттого еще, что ничуть не потерял головы, не угодил под каблук.

– Скованная ты какая-то… – протянул он.

– Да неужели? – отозвалась она с ноткой язвительности. – Знаешь ли, впервые приходится планировать не просто убийство, а безвременную кончину собственного мужа. Нечто новое. Весьма даже непривычное, я бы сказала. Столько лет прожили, еще с Советской власти… но не жалко, ничуть. Непривычно просто. Родик… – Она помолчала. – Совершенно уверен, что сможешь…

– Я вчера застрелил человека, – неожиданно для себя сознался он, глядя ей в глаза.

Синяя пропасть осталась столь же бездонной.

– Правда? – спросила она спокойно. И ответила сама себе: – Правда, с таким лицом не врут… Как все вышло?

– Буднично. Он с большой долей вероятности охотно застрелил бы меня сам. А потому и угрызений совести нет. Ни малейших. Это тебе не безвинному прохожему в спину пальнуть…

– Я не это хотела сказать… скверно сформулировала, видимо. Тебя будут искать?

– Искать-то будут, – сказал он тихо. – Но, я тебе ручаюсь, следов и зацепок не осталось. Не переживай, я смогу. Все будет нормально.

– Ох, как хочется верить… – Впервые за все время их знакомства в Иринином голосе слышалась растерянность, женская слабость. – Посмотри фотографии и хорошенько запомни эту рожу.

– Вполне благообразный дяденька.

– Ага, – рассмеялась она с горькой иронией. – Вроде гестаповского Мюллера. Заверяю тебя, интеллекта и хитрости не меньше, чем было у Мюллера. Он у муженька заведует службой безопасности. И частенько отирается на Кутеванова. Допускаю даже, что там могут оказаться его люди, замаскированные под мирных клерков. Ты это обязательно должен учесть. И в случае чего, коли придется столкнуться лицом к лицу – вали без колебаний. Если он тебя засечет за работой, считай, провалимся оба. Отыщет. Нет, снимки ты мне верни… Запомнил?

– Накрепко.

– Молодец… Фотографии сделаны неделю назад, узнаешь легко… – Она вытащила из сумки два тяжелых на вид пакета. – Ты как-то говорил, что служил в армии и бывал на сборах? Значит, сможешь снять смазку?

– Конечно, – сказал он.

Вытащил из одного пакета толстый цилиндрический глушитель и три обоймы.

– Патронов хватит? – озабоченно и насквозь буднично спросила Ирина, словно отправляла его в магазин за постным маслом и пересчитывала деньги. – Мне объяснили, нужно пристрелять…

– Ну, на это дело и обоймы хватит. Мне с ним не Столетнюю войну мыкать… – обронил Родион со знанием дела.

Подстелив на колени носовой платок, осторожно достал из шуршащей промасленной бумаги тяжелый «ТТ», покрытый густым слоем смазки. Советского производства, вариант «красно-коричневый». К сподвижникам товарища Зюганова этот термин не имел ровным счетом никакого отношения, просто отечественные «ТТ» выпускались в трех вариантах окраски: красно-коричневый, серо-черный и сине-голубой. А на последних сборах, четыре года назад (тогда уже накатила волна заказных убийств), крепенько выпивший с Родионом прапорщик объяснил, за что так любят господа киллеры Тульский Токарева – дело даже не в надежности, пистолет «ТТ» практически невозможно отследить, в отличие от «Макарки». Учета в свое время не велось, неизвестно, сколько всего их выпущено, сколько до сих пор лежит на складах в заводской смазке…

– Обоймы хватит, – задумчиво повторил он, взвешивая пистолет на ладони. – Пятьдесят второй год, ага… Конечно, лучше бы высадить обойм с пяток, но тут уж – чем богаты…

– Мне сказали, у него нет предохранителя, – торопливо добавила Ирина.

– Ага, – столь же рассеянно отозвался Родион. – Собственно, с какой стороны смотреть… Курок у него на предохранительный взвод ставится. Как же его привинтить… Ага.

– Руке тяжело будет?

– Не особенно. – Он прицелился сквозь лобовое стекло в ближайшую сосну. – Перетерплю.

– Ты знаешь, как надо стрелять?

– На спуск нажимать.

– Я не об этом… – Положительно, она волновалась не на шутку. – Обязательно следует сделать контрольный выстрел в голову. Это почерк профессионалов, понимаешь? Главный наш расчет как раз на то, что это будут считать делом заезжего профессионала, давно покинувшего город. И непременно брось его там. Опять-таки согласно правилам.

Родион, примериваясь, еще раз навел пистолет с привинченным глушителем на безвинную сосну. Вокруг щебетали лесные птахи, Ирина напряженно застыла на сиденье, наблюдая воображаемую траекторию полета пули столь сосредоточенно, словно под прицелом уже стоял ненавистный муженек. «Выйдет, – с веселой злостью подумал Родион. – Все получится. Надоела такая жизнь…»

Старательно завернул все в промасленную бумагу, вернув сверткам прежние очертания, вылез из машины и спрятал все в багажник, в приспособленную канистру. Когда сел на свое место, хлопнув дверцей, Ирина уже возилась с какими-то пластиковыми флаконами и коробочками.

– Взрывчатка? – спросил он весело.

– Грим… Великолепные вещи. Сколько мне пришлось труда положить, чтобы быстренько раздобыть это все – мои проблемы… Сначала подумала про парик, но решила, это будет надежнее. – Она встряхнула белый флакон, напоминавший очертаниями усеченный с одного конца эллипс. – Краска для волос, тот самый, приснопамятный «радикальный черный цвет». Только судьба Кисы Воробьянинова тебе не грозит, можешь не беспокоиться, не на Малой Арнаутской произведено и бутилировано… Там есть инструкция на русском, разберешься. Волосы и борода будут выглядеть, словно у стопроцентного кавказца. Это, кстати, может повернуть следствие на совершенно ложную дорожку, благо у моего сокровища есть контакты с «грачами»…

– А как мне отмываться потом? – фыркнул он.

– Не забегай вперед, – без улыбки сказала Ирина. – Тут все предусмотрено, красочка для киноактеров и тому подобной братии. Я с одним флаконом поэкспериментировала на своем блондинистом парике, он у меня из натуральных волос, так что могу говорить с полным знанием дела, полтора часа в ванной проторчала… В общем, красочка чертовски стойкая к любым внешним воздействиям, можно даже стоять под дождем. Но ежели развести чайную ложку уксусной кислоты – концентрированной, я имею в виду – литрах в трех воды, смесь эта краску смывает моментально, словно пыль с рояля. И никаких пятен на одежде не остается. Умеют на Западе работать с выдумкой. Можно прихватить в сумке пару пластиковых сосудов с минералкой, заранее намешав туда уксуса, – и быстренько ополоснуть шевелюру где-нибудь в туалете… Этажом ниже или выше. Смоешь краску, бросишь куртку – надо еще продумать, как оденешься, – и преспокойно уйдешь. Мало ли какие дела у тебя там могли быть…

– Я это уже продумал, – перебил он. – На четвертом этаже принимают объявления в «бегущую строку» семнадцатого канала, сначала зайду туда и, как приличный человек, отдам объявленьице насчет своей «копейки» – по дешевке, считай задаром, никто и не заподозрит, от такой рухляди нынче за гроши отделываются…

– Молодец, – серьезно кивнула она. – Пойдем дальше. Вот тут, в коробке, опять-таки театральные причиндалы. Смотри. Эти пластиночки накладываются на десны под верхнюю и нижнюю губу. Эти штуки вставляются в ноздри, дыханию, кстати, ничуть не препятствуя, – а вот лицо меняется чуть ли не до полной неузнаваемости, я и это на себе проверила. Что ты ухмыляешься?

– Начинаю верить, что ты и впрямь хочешь, чтобы я ушел неопознанным.

– А что, были сомнения? – Глаза сузились, взгляд на секунду обжег холодом.

Родиону стало немного неловко.

– Да понимаешь, все эти боевики… – пробормотал он. – Сплошь и рядом бедолагу-киллера либо выдают полиции на месте работы, либо, стоит ему пуститься наутек, появляется кто-то с пушкой наперевес и пулю в лоб всаживает…

Ирина сощурилась:

– Хорошо же ты обо мне думаешь…

– Извини.

– Да ладно… – и улыбнулась дразняще-порочно: – Милый, суженый мой, ряженый, я, конечно, женщина испорченная, но не до такой же степени… И успокою я тебя, уж не посетуй, циничным образом. Нерационально это – посылать за тобой еще одного убийцу. Все равно останется свидетель, то бишь он. А самой его потом пристреливать – это уже из области голливудских фантазий. К тебе я уже присмотрелась и как-то уверена… Прежде всего потому, что ты не профессионал и одержим простыми человеческими желаниями – устроить свое будущее таким вот предосудительным способом и завязать накрепко. Это даже надежнее, чем побуждения профессионала, – он всегда может найти другой заказ, а тебе шанс выпал единожды в жизни…

«Знала б ты…» – подумал он, но вслух ничего не сказал.

– Короче говоря, убивать тебя или сдавать властям совершенно нерационально, – с той же улыбочкой закончила Ирина. – Я тебя, часом, не шокировала?

– Да нет, – улыбнулся он в ответ столь же жестко. – Все просто и понятно, как инженер, такую постановку вопроса только приветствовать могу… Люблю рационализм.

– Вот и прекрасно. Э, нет, не нужно смотреть на меня столь гурманским взглядом – настоящая работа только начинается, мы с примитивной увертюрой разделались, не более того. Авторучка и бумага есть? Ну и плевать, я захватила. Расчеты предстоит проделать прямо-таки инженерные…

…Последующие часа полтора обернулись сущим адом. Половина пухлого Ирининого блокнота оказалась исчирканной корявыми схемами и стрелками: отбирая друг у друга авторучку, они чертили поверх старых рисунков и, торопливо перелистнув страницы, начинали малевать новые, порой легонько ругались, спорили, в горле першило от бесчисленных сигарет, благоразумно прихваченный Родионом полуторалитровый баллон «Фанты» вскоре опустел, потом Ирина принялась экзаменовать его, придирчиво, в диком темпе, при малейшей заминке трагически воздевая бездонные очи к потолку машины, а однажды сгоряча пустила матом почище вокзального бича. Однако настал момент, когда оба, помолчав, переглянулись – и поняли, что обсуждать больше нечего. Все просчитано от и до. «Сокровище» обречено – если все пройдет согласно писаным схемам, вопреки незабвенной поговорке про бумагу и овраги…

– Мать твою, – с сердцем сказала Ирина. – Горек хлеб у киллеров, оказывается, кто бы мог подумать, в кино так элегантно и красиво все явлено…

– Да уж, – отозвался он устало и сердито.

– Дай сигаретку, тошнит уже от них, а остановиться не могу… – Она откинулась на спинку сиденья, сбросила туфли, вытянула ноги, насколько возможно. С закрытыми глазами выпустила дым. – Что странно, Родик, совершенно не чувствую себя моральным уродом…

– Аналогично, – усмехнулся он, не сводя взгляда с ее ног. – Спишем все на время и страну, а? – и с намеком прикоснулся коленкой к стройному бедру.

Ирина выбросила окурок в окно, потянулась, закинув руки за голову, не открывая глаз, продекламировала отрешенно:

– Я наклонюсь над краем бездны,

И вдруг пойму, сломясь в тоске,

Что все на свете – только песня

На неизвестном языке…

На ее чистое, свежее личико, казавшееся совсем молодым, легла тень, уголки полных губ слегка опустились. Казалось, рядом с ним осталось лишь совершенное тело, а душа упорхнула в неведомые эмпиреи.

– Кто это? – спросил он, отчего-то почувствовав недовольство.

Так, один непризнанный гений. Повесился когда-то. Дураки говорили, из-за меня, но на самом деле, ма пароль[6] , произошло это исключительно из-за водки и полнейшего отсутствия характера. Дела давно минувших дней, предания Совдепии глубокой… – Она открыла глаза. – Родик, ты бы смог меня убить?

Ни малейшего намека на шутку в ее голосе не было. И он, подхлестнутый неведомым импульсом, ответил честно:

– Не знаю.

– А что чувствуешь, когда убиваешь человека?

– В моем случае? – грустно улыбнулся он. – Удивление. И не более того. Только что был живой человек, наганом под носом махал – и стал труп. Нет, этого не опишешь…

– Тот поэт пытался меня однажды убить. Но поскольку у него абсолютно все, кроме стихов, получалось предельно бездарно, получилось сущее безобразие, не страшное ни капельки, смешное… – Она смотрела в неведомые Родиону дали, и он никак не мог понять, печальны или веселы представшие ее взору картинки прошлого. – Смех…

– Сколько у нас времени? – грубовато прервал он.

– С полчасика. – Ирина открыла сумку, кинула туда блокнот и авторучку. Прильнула к нему, заключив в устойчивое облако дорогих духов, и, прежде чем он успел по-настоящему обнять инфернальную любовницу, прошептала в ухо: – Нет, не здесь… отведи меня в кусты и трахни. Хочется опять побыть девочкой с Киржача, как в беспечальные года…

…В засаде он сидел минут пятьдесят – собственно, засада была предельно комфортабельная, ибо все это время Родион пребывал в своем новообретенном «скорпионе», покуривал, слушал музыку и лениво разглядывал прохожих. Он терпеть не мог пустого ожидания, но утешал себя тем, что умение терпеливо ждать, если прикинуть вдумчиво и творчески, необходимо гангстеру, как неброский вид шпиону. Неясным оставалось одно: касается ли сия истина гангстеров временных?

Он встрепенулся, опознав в вышедшем из подъезда молодом человеке личность с показанной Соней фотографии – времен студенческих, невинных. И ощутил легкое разочарование – хозяин подпольного бардачка ничуть не походил на такового, как две капли воды напоминая юного американского «яппи»: модный костюмчик, галстук в горошек, аккуратная прическа, физиономия комсомольского активиста былых времен, платочек в тон галстуку, кожаный кейс…

Впрочем, он тут же вспомнил своего любимого Лема – тот эпизод, где к отважному звездопроходцу Ийону Тихому заявляется в гости сотрудничек порнографического журнала, джентльмен самого респектабельного облика, неотличимый от дорогого адвоката из старинной конторы. Поистине, создается впечатление, что писатели ничего и не выдумывают из головы…

Родион ожесточенно завертел ручки, опуская стекло, – нашлась-таки ложка дегтя в бочке меда, электрический стеклоподъемник забарахлил… Прилизанный молодой человек уже сунул ключ в замок своей беленькой «девятки», когда Родион, наконец, справился со стеклом, высунул голову и вполне вежливым тоном окликнул:

– Простите, можно вас?

– Это вы мне? – столь же вежливо откликнулся молодой человек, с наклонением головы указав себе в грудь безымянным пальцем.

Глаза у него, правда, на миг стали жесткими, взгляд описал сложную кривую, определенно выискивая вокруг возможный источник опасности. Ну да, Соня рассказывала, что эта разновидность нелегального бизнеса почитается самой презренной, и на таких вот мальчиков наезжают все, кому не лень…

Кожаный кейс неуловимым образом перекочевал в левую руку, а правая, чуть согнувшись в локте, блуждала в районе пояса.

– Прошу. – Родион с самой простецкой улыбкой распахнул правую переднюю дверцу. – Надо поговорить, я друг Сони Миладовой…

Похоже, вьюнош немного успокоился. Заперев машину, подошел к «форду», сел степенно, неторопливо и глянул с вежливым немым вопросом. Родиона чуточку сбивало столь джентльменское поведение, он предпочел бы классическую разборку, хотя не был ни на одной и плохо представлял, как она должна протекать.

На несколько секунд он потерял инициативу. Спохватившись, приступил к исполнению старательно продуманной сцены – достал из бардачка доллары, старательно, неторопливо отсчитал десять сотенных, положил их на огороженную черной пластмассовой решеточкой панель. Вынул «Зауэр», выщелкнул обойму, большим пальцем вытолкнул пару патронов и придавил ими лик президента. Вновь вставив обойму, обозрел получившийся натюрморт и, развернувшись к приятному молодому человеку, спросил:

– Как по-вашему, что из этого выберет благоразумный человек?

– По-моему, благоразумный человек предпочтет эти неброские бумажки с портретиками, – глядя ему в глаза, ровным голосом ответил собеседник.

– Логично, – сказал Родион. – В связи с этим возникает простой и закономерный вопрос: вы себя относите к благоразумным людям?

– Безусловно.

– В таком случае…

– Я вас прекрасно понял, – нейтральным тоном сказал молодой человек. – Мадемуазель Миладова в известной вам фирме уже не работает. Скажу больше, я уже совершенно запамятовал, кто это вообще такая, не припомню, чтобы мне доводилось знать кого-то с такой фамилией… Вас устраивает?

– Вполне, – сказал Родион.

– Не позволено ли мне будет осведомиться, как звучит ваше почетное погоняло?

Если он рассчитывал посадить Родиона в лужу, зря старался – уже учены-с…

– Робин Гуд, – небрежно сказал Родион.

– Простите великодушно, не доводилось слышать…

– Есть проблемы?

– Ну что вы, – сказал молодой человек. – Никакого подтекста моя реплика не содержит.

Родион сгреб деньги и небрежно кинул ему на колени. Тот, глянув чуть укоризненно, словно никак не мог одобрить столь плебейское обращение с твердой валютой, аккуратно сложил купюры, бумажку к бумажке, подровнял кончиками пальцев, перегнул пополам и спрятал в бумажник. Склонив голову с безукоризненным пробором, произнес:

– Желаю счастья.

Родион, словно Вий, вперился в него тяжелым взглядом, который парень, надо отдать ему должное, стоически выдержал. Если реплика и была насмешкой, то голосом или выражением лица она никак не подчеркивалась.

– Я могу идти?

– Разумеется, – сказал Родион, поборов приступ ярости. – Буду рассчитывать на вашу тактичность и деловую сметку…

– Можете не сомневаться.

Глядя вслед отъехавшей «девятке», он форменным образом кипел. С одной стороны, все прошло, как по маслу, он быстренько и без всяких хлопот выкупил Соню на волю. С другой… Он всего лишь добился своей цели, и не более того. Победы не вышло, а ему нужна была именно победа, триумф, торжество…

Хорошо еще, оставалось дельце, которое должно было обернуться победой и только победой…

…Скрупулезная разведка на местности, как с некоторым удивлением отметил Родион, уже начала входить у него в привычку. Еще днем он, порыскав вокруг, установил, что из трехэтажного здания, где помещалась «Завтрашняя газета», выйти можно было через одну-единственную дверь. Других попросту не существовало. Вдобавок с трех сторон к зданию (где, кроме редакции, размещалось еще с полдюжины контор) примыкала огороженная высоченным бетонным забором обширная территория автобазы. Вряд ли человек в здравом рассудке, не замешанный в криминале или шпионских играх, стал бы покидать резиденцию честных газетчиков столь замысловатым образом…

Улочка была узкая и тишайшая. С одной стороны тянулись бетонные заборы, с другой – ряды хлипких яблонек, пока что лишенных листьев. Прохожих не было, уличные фонари стояли с гигантскими интервалами, и Родион не сомневался, что в сумерках рассмотреть номер его машины невозможно. Он устроился метрах в сорока от входа, скудно освещенного тусклой лампочкой в железной оплетке, и до сих пор не привлек ничьего внимания.

Загвоздка была в одном: паршивец по фамилии Киреев мог покинуть редакцию не один. Был и запасной вариант на случай именно такого расклада, но это означало долгую слежку и последующую работу на неизвестной, неосмотренной территории. Бард криминальной хроники мог отправиться к девке или в кабак, да мало ли что… В общем, Родион не на шутку терзался неизвестностью.

Судьба его вознаградила. Громко хлопнула дверь, и под тусклой лампочкой мелькнула красная ветровка, ненавистная физиономия, изученная по фотографиям, правда, получше собственной.

Родион выждал немного, забрал с соседнего сиденья газовый револьвер, заряженный дробовыми патрончиками, бесшумно открыл дверцу и на цыпочках побежал в спустившемся мраке. Впереди маячила красная ветровка – красная… красная тряпка… как на быка… Левой рукой он натянул на лицо капюшон-маску.

Пора. Остановился, прихватив левой рукой запястье правой, тщательно прицелился пониже спины и, охваченный злобной радостью, плавно потянул спуск.

Два выстрела хлопнули на тихой улочке совсем негромко. Шагавший впереди человек дернулся, его словно бы бросило вперед. Родион, не в силах остановиться, выстрелил еще два раза, чтобы избавиться от мерзкого ощущения, будто промахнулся. И оно схлынуло, это ощущение. Осмелившийся столь долго и столь хамски оскорблять его сопляк скорчился, будто собираясь завязать шнурки на ботинках, вскрикнул, охнул протяжно, попытался левой рукой нащупать место, куда неожиданно вонзилась колючая боль. И осел на грязноватый асфальт. Стоны напоминали щенячий скулеж.

Вот это было настоящее торжество, упоительное, яростное… Увы, нельзя было им наслаждаться долее. Родион рявкнул:

– Говорили тебе, козел, следи за речью!

И опрометью кинулся бежать к машине – из-за поворота мелькнул свет фар, автомобиль был еще далеко и ехал неспешно, но следовало побыстрее уносить ноги…

Глава двадцатая

Вестерн по-шантарски

Голова не то чтобы болела – просто над левым виском, поближе ко лбу, что-то мягко пульсировало, вызывая лишенное боли, но слегка беспокоившее из-за своей необычности ощущение, будто черепная кость с равномерными интервалами выгибается наружу и тут же опадает, как воздушный шарик, подсоединенный к велосипедному насосу. Несколько раз Родион даже прикладывал ладонь ко лбу – но кость, разумеется, оставалась неподвижной. Понемногу ощущение то ли пропало, то ли стало привычным и оттого не чувствовалось более, как не чувствует человек бег крови по венам.

Видимо, тот удар головой все же не прошел бесследно, и организм реагировал постепенно затухающими безмолвными рапортами. В эту ночь ему приснилось не убийство, как следовало бы ожидать согласно классикам, холодный окровавленный труп не торчал у изголовья, стеная и проклиная душегуба. Сон был длинный и яркий, как улица под солнцем: Родион лежал на белой постели, не в силах пошевелиться, то ли привязанный, то ли в параличе, и все вокруг было белое, куда-то влево уходили от предплечья шланги и провода. Никто так и не вошел, никто ему не объяснил, где он находится и почему. Сон состоял из того, что Родион лежал, не в силах пошевелиться, лежал, не зная, сколько времени прошло и есть ли здесь вообще время, лежал, не способный ни о чем думать. И никак не мог проснуться, хотя напрягался, как мог, пытаясь прорвать невесомую завесу и вернуться в реальность, лежал, лежал, лежал…

Утром он почувствовал себя слегка разбитым – не из-за странного ощущения под черепом, а из-за полного отсутствия в дурацком белом сне всякого действия, всяких разговоров и мыслей. Если подумать, это было похуже кошмара с чудищами и ужасами…

Когда он появился в кухне, Лика уже была при полном параде – Мадам Деловая Женщина во всем блеске, стоившем немаленьких денег. Она давненько уже завтракала, подражая европейским традициям. Вот и сейчас допивала свой свежевыжатый импортной машинкой апельсиновый сок, левой рукой держа под подбородком салфетку, чтобы второпях не капнуть на платье. Скосила на него подведенный глаз, не поворачивая головы:

– Зойку ты отвезешь в школу или я прихвачу?

– Я, – сказал он. – Запросто.

– Родик, понимаешь, тут такое дело… Дите комплексует слегка. Школа престижная, машины подъезжают сплошь респектабельные, ее из-за твоей «копейки» вышучивают чуточку…

– А кто говорит про «копейку»? – спросил он солидным тоном. – Я ее на «форде» отвезу.

Лика чуть не поперхнулась соком, торопливо подхватив салфеткой донышко стакана:

– Наче-ом?

– На «форде», – сказал он. – Машина такая, в Америке делают…

– На чьем?

– На моем. Который я купил.

– А тебе не приснилось?

– Я документы вчера на холодильник бросил, глянь, если не веришь…

– И позвольте вас спросить, мистер, на какие же шиши вы «форды» покупаете?

– На заработанные, – сказал он, чувствуя себя на высоте. – Что ты округлила глазки? Мы ведь тоже кое-что могем… Уж извини, что раньше не говорил, но ты-то должна понимать насчет коммерческой тайны и неуместности преждевременных восторгов…

– Сюрреализм какой-то, – покачала головой Лика. Одним глотком допила сок, вышла в прихожую и вскоре вернулась, покачивая головой, как китайский болванчик: – В самом деле, документы… Родик, задал ты мне ребус поутру…

– Интересно, в чем тут ребус? – не без мстительности усмехнулся он. – Если ты на мне поставила крест, это еще не значит, что весь мир должен этой установке следовать…

– Да не ставила я на тебе крест, – сказала она оторопело. – Просто…

– Просто каждый уважающий себя американский миллионер был в молодости чистильщиком сапог, – сказал он, наслаждаясь ее изумлением. – Не слышала такую истину? Надоело мне чистить сапоги, вот и все.

Определенно ей хотелось о многом поговорить и многое спросить, но времени не было. Лика, бросив взгляд на часы, промокнула губы салфеткой, махнула рукой:

– Бежать пора, потом поговорим…

Но перед тем, как исчезнуть, задержалась в дверях и бросила на него чуть беспомощный взгляд, преисполненный растерянности, изумления и еще чего-то схожего. Именно такого взгляда он и ожидал, получив нешуточную моральную сатисфакцию.

Вышел на балкон, успел еще заметить, как Лика садится на заднее сиденье черного БМВ, и в полном блаженстве души громко замурлыкал мелодию из «Крестного отца», почесывая пузо.

Вторую порцию бодрящего удовлетворения он получил, когда вышел с Зоей во двор и неторопливо распахнул дверцу «форда» на глазах соседа и его приятелей, торчавших возле низкой белой «японки». Уставились так, что Родион ощутил нечто схожее с оргазмом, и медленно проехал мимо, не удостоив их и взгляда. Зато видел в зеркальце, как они таращатся вслед.

Увы, Зоя не проявила ожидавшегося восторга – приняла известие о появлении в хозяйстве «форда» не равнодушно, конечно, но с неприятно царапнувшим его спокойствием. А ведь ради нее, если подумать, и старался… Словно хозяйка ста кукол, получившая в подарок сто первую, восприняла, как должное, поерзала на сиденье, побаловалась с кнопками стеклоподъемника, но ни ликования тебе, ни даже восторга…

– Круто? – спросил он, и реплика показалась заискивающей.

Зоя пожала плечиками:

– Нормально. А телевизора нет? У мамы в бээмвэшке видел, какой телевизор? И холодильник скоро поставят…

Словом, отъезжая от школы, он почувствовал себя генералом, у которого неожиданно украли победу. Победа-то произошла, но вот ожидаемый триумф отменили, никаких тебе золотых колесниц, золотых венков над головой и рева труб. Это ты полагал, что свершил нечто достойное триумфа, – окружающие другого мнения…

Ну и наплевать. Не очень-то и хотелось. Он сделал все, что было в его силах, старательно пытался укрепить истончившиеся ниточки, соединявшие с женой и дочкой. Значит, не судьба…

…Знаете ли вы шантарскую ночь? О, вы не знаете шантарской ночи! Необъятный небесный свод раздался, раздвинулся еще необъятнее – и с шипением мечутся по нему разноцветные ракеты, запускаемые в обильном множестве вдребезину пьяными курсантами зенитно-командного училища, отмечающими восьмисотлетие своих славных войск (берущее начало с произвольно вычисленной даты славного подвига Алеши Поповича, сшибшего с небес Змея Горыныча кстати подвернувшейся оглоблей). Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвижно, вдохновенно стояли леса, полные мрака, и в лесах этих расстается с невинностью не одна дюжина шантарских юных красавиц, кто по согласию, кто приневоленно. Весь ландшафт спит. Только цыгане ромалэ Басалая, барона из Ольховки, мечутся по притихшему городу, как грешные души в аду, развозя по замаскированным торговым точкам пакетики с травкой и порошочком. Как очарованный, дремлет в низине меж лесистых сопок град Шантарск. Все тихо. Благочестивые люди уже спят.

А вот неблагочестивым спать некогда – самая рабочая пора…

…Родион перемещался по залу ожидания аэропорта «Ермолаево» без малейшей суетливости, чтобы не бросаться в глаза. Неспешно и уныло бродил, как человек, у которого впереди масса времени, а убить время решительно нечем. Подобно подавляющему большинству пассажиров, силился найти развлечение буквально во всем: в двадцатый раз озирал расписание, торчал у сувенирных и газетных киосков, поднимался на второй этаж, спускался неторопливо, выходил покурить в ночную прохладу, глазел по сторонам с бесцеремонностью зеваки, знающего, что никого из этих людей он больше не встретит. Особой опасности налететь на знакомого, от скуки обязательно кинувшегося бы поболтать, не было – для знакомых с «Шантармаша» полеты на аппаратах тяжелее воздуха давно уже стали недостижимой роскошью. А более удачливые, из другого круга, как правило, подъезжали на собственных машинах к самому отлету и сразу шли на регистрацию, не бродя бесцельно по залам.

Все его маршруты были составлены так, что обязательно проходили в отдалении от ничем не примечательного мужичка лет сорока, отличавшегося этакой чичиковской полноватостью.

Полноватостью мужичок был обязан не чему иному, как аккуратно упакованным пачкам долларов и самых крупных рублевых купюр, затаенных в мастерски подогнанном нательном поясе, совершенно незаметном под одеждой. Даже без разъяснений Сони Родион и сам знал о существовании таких курьеров. Сплошь и рядом, криминальные забавы здесь ни при чем – честные или почти честные коммерсанты нуждаются в переброске приличных сумм наличными для обеспечения безобидных, в общем, сделок. Обычно, дабы не подвергать себя лишнему риску при аэрофлотовском досмотре, такие «фельдъегеря» передвигаются по железным дорогам, но в том-то и соль, что «Чичиков» должен был доставить денежки на север Шантарской губернии, в Завенягинск, а туда в это время года, в полном соответствии с полузабытой песней, только самолетом можно долететь. Железной дороги нет (и никогда не будет), а навигация откроется месяца через два…

Согласно железной закономерности, завенягинские рейсы из-за причудливых капризов северной погоды отменялись и задерживались через один, а то и чаще. И тогда несколько дней в аэропорту мыкались десятки бедолаг, в бессмысленной надежде шатавшихся от окошечка к окошечку и травивших начальника службы движения, как зайца. Именно такая коллизия и сложилась сорок минут назад – было окончательно и бесповоротно объявлено, что Завенягинск не принимает, а когда будет принимать, известно лишь господу богу Суток через двое, как минимум.

Вот тут-то и началась работа…

С точки зрения попавшего в подобные хлопоты западного человека, логичных и разумных выходов было два: либо сесть в машину и вернуться в город, либо снять номер в гостинице (благо она в аэропорту имелась) и ложиться спать.

Россияне, естественно, выбирали третий путь, не способный втиснуться в менталитет западного человека, хоть ты его туда кувалдой загоняй: принялись липнуть к окошечкам, в глубине души веря, что в третьем им сообщат, будто в первых двух недопоняли ценные указания начальства или пошутили с похмелья и самолет все-таки взлетит с небольшим опозданием. Замотанные и растерявшие всю прелесть дамочки в голубом привычно отлаивались, возникло столпотворение с матерным аккомпанементом, и отиравшийся поблизости со своей объемистой сумкой (набитой пустыми коробками из-под обуви и некоторым количеством старых газет) Родион сделал для себя кое-какие выводы.

Во-первых, «Чичиков» был один – никакой охраны, скрытно и неотступно маячившей в отдалении. Во-вторых, он, как человек опытный и собранный, толкаться у окошечек не стал, принял удар судьбы относительно спокойно и, похоже, стал раздумывать, как ему теперь быть. Вот тут-то, словно в фантастических рассказах, будущее раздваивалось: либо он пойдет к телефону-автомату и примется вызывать машину, либо решит обустраиваться на ночлег…

Родион утроил внимание, продолжая словно бы бесцельно болтаться на небольшом пятачке. Его маневрам способствовала возникшая теснота – объявили регистрацию сразу на три рейса, да и толпа завенягинцев никак не могла отлипнуть от окошечек, так что удалось подобраться к «Чичикову» довольно близко. И вновь удалиться.

Телефон-автомат работал и оставался свободным, но «Чичиков» к нему не пошел. Зато с интересом поглядывал в сторону бара. Это уже лучше. Напиваться он, конечно, не будет, но сразу видно, немного посидеть там собирается. Скорее всего, немного успокоился, не обнаружив за собой явного хвоста. По сведениям Сони, не столь уж и крутой дядечка, в серьезных войсках и нутряных органах не служивал, деньги возит не в первый раз, подсознательно привык, что все обходится. А вот слабость к прекрасному полу, по тем же источникам, питает. Как выразился бы Фантомас, пора пускать Артабана…

Окончательно уверившись, что звонить клиент не собирается, Родион поднялся на второй этаж. Мельком глянул на свое отражение: нет, зря боялся встретить знакомых, они бы его ни за что не узнали. Всех причиндалов, что вручила ему Ирина, хватит раза на три, а потому он перед выходом на дело покрасил волосы с помощью Сони и запихал в рот и нос телесного цвета пластиночки. И краски, и похожих на противных червяков пластиночек осталось еще достаточно…

Прекрасно помнил, в каком кармане у него зеленая расческа, а в каком – желтая. Остановившись у бетонных перил, полуотвернувшись от рядов коричневых кресел, где не было ни единого свободного местечка, вынул зеленую расческу и неторопливо принялся водить ею по черным волосам. Ирина не соврала – краска превратила его в совершеннейшего брюнета, но волосы вовсе не выглядели крашеными. Кучеряво живут зарубежные артисты, надо полагать…

С одного из кресел в ближайшем ряду поднялась женщина. Не уделив Родиону ни малейшего внимания, стала спускаться на первый этаж, перекинув через руку джинсовое пальто, неся в другой объемистую сумку.

Все, кто был моложе девяноста, восхищенно таращились ей вслед. И было от чего – наряд для Сони они подбирали вместе, скрупулезнейшим образом обсуждая каждую мелочь. Она никоим образом не должна была походить на проститутку: мало-мальски опытный, потершийся по жизни мужик, тем более обремененный большими деньгами, от явной профессионалки, неважно, дешевой или дорогой, шарахнется инстинктивно в такой вот ситуации, прекрасно понимая, что завести она его может не в постельку, а под кастеты сообщников… С другой стороны, Соня должна была выглядеть достаточно сексапильно и нести во всем облике невысказанный намек на доступность.

Куда там Юдашкину и Славе Зайцеву – перед ними, счастливцами, подобная задача никогда не стояла и вряд ли встанет…

Однако справились, кажется. Бежевая юбка обтягивала бедра и попку, словно вторая кожа, и далее свободно падала до щиколоток, но имела сзади весьма аморальный разрез. Если уж у Родиона, изучившего это тело во всех подробностях, кровь искрилась электрическими разрядами, что говорить о посторонних? Вишневая кофточка не особенно и обтягивала, но вырез был убойным – и в вырезе, отсверкивая изумрудиками, спускалась к ложбинке меж грудями довольно массивная золотая цепочка. Три кольца – одно из них с бриллиантиками – завершали картину. А каштановый парик был из натуральных волос.

Одежду они купили в самых дорогих шантарских магазинах, а выбирая драгоценности, вконец задергали двух продавщиц. Сонина экипировка влетела в копеечку, но все расходы должны были стократ окупиться при удаче. Холеная и избалованная дочка денежного папы, игрушечка столь же денежного мужа, деловая женщина – кто угодно, только не профессионалка… Даже неизбежные кавказцы, конечно же, обитавшие в аэропорту стаями и стайками, восхищенно взирали издали, но подходить опасались. «Точно, справились», – сказал себе Родион облегченно, наблюдая явление дорогой красавицы на нижнем этаже. Она шествовала с царственным пренебрежением к окружающим, а те, поганцы, трахали глазами, распуская слюни. Пожалуй, он вытащил выигрышный билетик – если там, в новой жизни, одеть ее еще лучше и увешать побрякушками помассивнее, завистники станут падать в штабеля и поленницы…

Лицо у нее, как и полагалось по сценарию, было грустным. Она спустилась на первый этаж по правой лестнице—а недешевый бар располагался в левой оконечности прямоугольного зала, так что Соне нужно было пройти его во всю длину, как и было задумано… Родиону показалось, что он слышит внизу отчаянный хруст шейных позвонков – это синхронно поворачивались мужские головы, словно железные опилки, попавшие в магнитное поле. «Чичиков» общей участи не избежал, и явление прекрасной незнакомки, похоже, стало последней каплей, окончательно склонившей его навестить бар. Правда, он выжидал еще несколько минут, что-то напряженно для себя решая…

С исчезновением «Чичикова» за полукруглой резной дверью бара миссия Родиона не окончилась. Он еще долго торчал у перил, высматривая, не пройдет ли следом кто-то, напоминающий потаенную охрану. Нет, прошло четырнадцать минут, а в бар никто больше не вошел.

Выйдя на улицу, Родион закурил. Охотничий азарт и волнение стали уже привычными, лишенными робости. Единственное, что его всерьез беспокоило, – оставленная в укромном уголке машина. Самое слабое место во всем ювелирно разработанном плане. Сигнализацию в «Форде» никак нельзя было оставлять включенной – автоворов или хулиганов отпугнет, конечно, но может зато привлечь милицию аэропорта. Но тут уж ничего не поделаешь. У заднего стекла он положил милицейскую фуражку, это давало пусть зыбкий, но шанс…

Когда он вошел в бар, Соня и последовавший за ней Чичиков пребывали там уже тридцать две минуты. Ему не было нужды оглядываться якобы невзначай – за стойкой, во всю ее длину, тянулось высокое наклонное зеркало, и Родион сразу увидел вишневую кофточку. И «Чичикова» рядом. Они расположились тет-а-тет в рассчитанном на четыре места отсеке, сидели не по разные стороны стола, а рядышком – правда, интима было пока что маловато, как и предусматривалось планом. Соня, судя по ее выразительным жестам, как раз жаловалась на мужа-кобеля, которому шальные бизнесменские денежки ударили в голову с невероятной силой, и он бегает по шлюхам практически не скрываясь, разве что домой не водит, пренебрегая внутренним миром супруги, между прочим, окончившей философский факультет, видит в ней лишь красивую игрушку, а ведь деньги в этой жизни отнюдь не главное, только где найти такого мужика, чтобы способен был поднять взгляд выше талии и оценить духовные искания…

Примерно в таком стиле она должна была компостировать мозги жирному карасику быстро пьянея при этом и с чисто женской непоследовательностью переходя порой ко вполне благопристойному кокетству.

Рассеянно, не спеша, Родион отсчитывал деньги – глядя в зеркало. Стадия «быстрого опьянения» уже наступила. Карасик, ручаться можно, от подозрений уже избавился и горит желанием доказать, что готов в полной мере оценить духовные искания и богатый внутренний мир новой знакомой – понятно, приведя ее в горизонтальное положение, но об этом он, как воспитанный человек и джентльмен, пока что умалчивает…

Ага. Доставая из сумочки сигареты, она словно бы невзначай уронила на стол ключ от гостиничного номера – удачная имитация казенного брелока из отеля «Ермолаево» была изготовлена самим Родионом. Неловкими движениями запихала всю мелочевку обратно, пьяно рассмеялась, стрельнула глазками…

Народу в баре было немного. Забрав высокий стакан с коньяком, два блюдечка с закуской и банку пепси, Родион, не глядя на сладкую парочку, прошел мимо и устроился в соседнем отсеке. Музыка играла негромко, он разбирал почти каждое слово.

– …да не это самое страшное, к вашему сведению, Костик. Иногда тянет ему изменить просто так, в отместку, по старому принципу «око за око»…

– Хотите сказать, Ниночка, что вам еще не приходилось…

Произнесено это было на высшем пилотаже – шутливейше, но с должной долей развязного подтекста. В ответ последовало манерное хихиканье:

– Ко-остик…

– Просто я подумал: столь очаровательная женщина при ее уме не могла, увы, прозябать в одиночестве.

– Вы о маленьких безумствах?

– Если они маленькие, то это и не безумства вовсе…

И так далее, в том же духе. Разбавив свой коньяк пепси и скупо пригубливая, Родион прыскал про себя – со стороны эта стандартная болтовня, предшествовавшая культурному соитию двух приличных людей, казалась невероятно убогой и плоской. Увы, насколько он мог судить по своему опыту, вовсе не являвшемуся исключением из правил, все обычно так и происходило. Некоторые реплики он мог предсказать наперед – и частенько оказывался провидцем…

Дама пьянела все сильнее, но никаких вульгарностей себе не позволяла ни в речах, ни в манерах, разве что разговор стал гораздо куртуазнее, а намеки – недвусмысленными.

Словно бы протрезвев вдруг и спохватившись, «Ниночка» напомнила вслух об услышанных от подруг ужасах – точнее, о коварных маньяках, прикидывающихся приличными людьми, а меж тем лелеющих в отношении беззаботных богатеньких дам самые зверские планы, грабительско-извращенные. Шуршание бумаги. Ага, демонстрирует билет и визитные карточки, наглядно доказывая, что он честный негоциант, застигнутый в степи непогодою…

Легчайший намек на готовность оплатить услуги дамы – едва уловимый, но вызвавший нешуточную пьяную обиду. Долгие оправдания и заверения кавалера – он ничего такого не имел в виду, его неправильно поняли, честное слово…

Вскоре и дураку, возьмись он подслушивать, стало бы ясно, что дело движется к неизбежному финалу – на всех парусах, на всех парах, на полном галопе…

Родион встал, подхватил сумку и неторопливо прошел к выходу. Занял позицию у газетного киоска. Минут через десять появилась сладкая парочка, с первого взгляда ясно, перешедшая в качественно новый этап отношений. Упаси господи, не в обнимку, даже за ручки не держатся, но прочно связаны некими невидимыми нитями, по крайней мере, кавалер в этом не сомневается. Свернули вправо, исчезли на ведущей в подвал лестнице – все в порядке, «Ниночка» отправилась сдать сумку в камеру хранения. Пусть сдает, все равно там нет ничего, кроме старой массивной кофеварки, обложенной кучей старых журналов. Сумка, правда, новенькая и дорогая. На карасика это должно подействовать должным образом: если человек сдает вещи на хранение, предполагается, что он сюда вернется. Наводчицы так себя не ведут, у них вообще не бывает при себе дорогих сумок…

Когда они вышли, Родион, не обращая внимания на оставленную у стены сумку, заторопился следом. Ожидание кончилось, теперь все решали секунды – и малейшая случайность могла погубить детальнейший план, а заодно и начинающих гангстеров. Скажем, на недлинной дороге в гостиницу будут отираться случайные прохожие или милицейский патруль. Вообще-то, «Ниночка» в любой момент может передумать, окончательно протрезветь и шугануть кавалера, никто ее ни в чем не уличит, но дело сорвется. А если их застигнут за работой…

Хорошо еще, гостиницу проектировали истинно советские архитекторы, напрочь пренебрегавшие буржуазными излишествами вроде удачного размещения на ландшафте. Семиэтажная гостиница выглядела вполне пристойно, даже красиво, вот только идти к ней приходилось по изрытому непонятными ямами и застроенному непонятными сараями пустырю, по растрескавшейся асфальтовой дорожке, в последний раз латавшейся еще при тов. Федянко. Фонарей почти не было, справа придвинулся сосновый лесочек – в общем, место неплохое.

Целуются, надо же… Родион покривил губы, ускоряя шаг. Огромное стеклянное здание аэровокзала было совсем рядом, слышался хрип динамика, гул подъезжавших машин, даже разговоры долетали. Риск дикий, но что поделать…

– Нина! – громко окликнул он, подбегая.

Успел заметить в полумраке, что карасик обернулся скорее раздраженно, чем тревожно. Даже не отпустил девушку. От которой и получил в следующую секунду удар коленкой по месту, которому минуту назад надеялся найти более приятное применение…

Удар был качественный, у карася даже не хватило сил крикнуть, осел, зажимая обеими руками ушибленную деталь экстерьера. Родион уже был рядом, что было сил ударил кулаком в горло, надежно отключая речь и дыхание. Не теряя времени, схватил за шиворот и поволок в лесочек. Соня бежала следом, спотыкаясь на высоких каблуках. Карасик оказался тяжеленным, он слабо булькал горлом, хрипел, но умирать вроде бы не собирался.

Труднее всего оказалось завернуть ему руки за спину, чтобы сорвать плащ, – все тянулся зажать ими ушибленное место. Справились кое-как. Яростно, обрывая пуговицы с мясом, стянули пиджак и рубашку, работая в лихорадочном темпе, пытались нашарить застежки плотно прилегавшего к телу замшевого бандажа, издававшего слабое шуршание.

Карасик немного оклемался, зашевелился. Родион обрушил ему кулак на темечко. Соня, то ли всхлипывая, то ли азартно повизгивая, словно ухвативший добычу не по зубам молодой волчонок, рвала неподатливые ремешки. Родион неуклюже помогал ей, весь во власти поднявшегося из глубин сознания темного, звериного. В голове, слева, вновь пульсировал мягкий комок.

Получилось! Ремешок лопнул. Он вспомнил о перочинном ноже, но слишком поздно – некогда теперь искать по карманам. Упершись подошвой в грудь жертвы, сорвал пояс-бандаж. Голова незадачливого ухажера звучно стукнулась оземь – ерунда, жить будет, земля мягкая…

– Вы что ж это, суки…

Родион резко обернулся. На них растерянно таращился смутно различимый в полумраке мужичок в форменном аэрофлотовском бушлате и шапке с кокардой, вида скорее пролетарского, чем начальственного. Выпивший, похоже. «Ах да, – с поразительной четкостью мысли подумал Родион, видя, что тот все еще держит руки возле незастегнутой ширинки, – отлить забрел в кустики…»

Неожиданно громко и отчетливо возопил «Чичиков»:

– Помогите!!!

Родион машинально пнул его под подбородок. Работяга, ошарашенно созерцая их, словно вдруг очнулся от наваждения – отпрыгнул и припустил меж сарайчиков, вопя:

– Ребята, грабят!

И бежал, тварь, в ту же сторону, куда нужно было бежать им… Схватив Соню за руку, держа в другой пояс, Родион помчался вдогонку – он вовсе не собирался вырубать непрошеного свидетеля, он не знал другой дороги, но ошалевший от страха свидетель в такие тонкости не вдавался, несся, как на крыльях, вопя от страха во всю глотку…

Соня вырвалась – ага, догадалась скинуть туфли. Зажав их в руке, высоко подняв другой юбку, припустила быстрее лани.

– Уйди с дороги, сука, зашибу! – заорал Родион, понимая, что терять им нечего.

Мужичонка ошалело вильнул – и они, обогнув его, промчались мимо, свернули за сарай, пробежали мимо рядка уродливых бетонных гаражей. Сзади послышались крики и топот – подмога, что ли?

Родион успел еще подумать: «Если что-то с машиной…» И наддал, боясь завершить фразу даже мысленно.

Есть Бог на свете! «Форд» темной глыбой торчал там, где его оставили. Связка ключей нелепо барахталась меж пальцев, Родион никак не мог отыскать нужный, сзади слышался стрекот мотоцикла, а Соня, малость обеспамятев от страха, рвала запертую правую дверцу, громко ойкая…

Ага! Ключ сам собой воткнулся в скважину, такое впечатление. Родион головой вперед нырнул в машину, отпер дверцу для Сони, кинул ей под ноги пояс и упал на сиденье. Задел при этом макушкой стойку двери, и боль на миг обожгла, ветвисто вонзилась под череп.

Но у него еще хватило собранности, чтобы прохрипеть:

– Ничего не потеряла? Все при себе?

– Туфли, цепочка… – протянула Соня ошалевшим голосом. – Все…

– Держись!

Машина рванулась вперед – навстречу приближавшемуся на полной скорости прыгающему желтому отсвету мотоциклетной фары. Понеслась по узкому проходу меж нелепых строений – лоб в лоб, на таран… Родион врубил дальний свет. В лучах фар увидел мотоцикл с коляской, прямо-таки набитый людьми в форменных бушлатах и в цивильном. Кажется, среди них был и тот, поддавший…

Слепя их фарами, Родион шел на таран. Сворачивать ему было некуда. В последний момент мотоцикл метнулся в сторону, притерся к высокой кирпичной стене склада, мотор заглох, буквально в миллиметре от стекла левой дверцы пронеслись перекошенные физиономии – и «форд», мощно мурлыча мотором, вырвался на дорогу. У Родиона хватило соображения сбросить газ и пройти самый опасный участок, где их могли заметить, не более чем на сорока, а потом, оказавшись на неосвещенной магистрали, вновь дал газ.

Погони не было. Машина неслась к Шантарску обгоняя редкие попутки. Сорок километров одолели в считанные минуты. У поста ГАИ, серого бетонного домика, он сбавил скорость, почти прополз мимо. Никто его не остановил. В город он въехал, уже отойдя от испуга, тогда только сунул в рот сигарету, покосился на Соню:

– Не описалась?

– Иди ты, – откликнулась она весело. – Такие туфли загубила, каблуки снесло напрочь…

– Ну, если речь зашла про обновки, значит, оклемалась… – сделал он вывод. – Работай давай…

Она торопливо принялась расстегивать многочисленные карманы пояса, вытряхивая деньги в пластиковый пакет, а когда он наполнился – во второй. Туго спрессованные пачки, освободившись из кожаного плена, разбухли, как почки весной, доллары мешались с рублями в трогательном единении…

На пустыре близ озера остановились. Пояс и парик облили бензином, подожгли. Медленно вернулись к машине. Проехав до ярко освещенного, пустого в ночную пору здания «Шантарспецавтоматики», Родион притер машину к тротуару, обернулся к подруге и обнял так, словно хотел удушить. Соня замерла в его руках, послушно подставив губы, сердце у нее колотилось часто-часто, и Родион ощутил столь пронзительную нежность, что зарычал по-звериному Кровь жарко пульсировала в голове, пережитая опасность щекотала нервы, пробуждая незнакомую людишкам толпы страсть – дикую, нечеловеческую, волчью…

Широкое заднее сиденье приютило их.

В пересчете на рубли они взяли сто одиннадцать миллионов.

Глава двадцать первая

Киллер весенней порой

На сей раз после бурчанья охранничка в радиотелефон Вергилием Родиона в замаскированном эротическом Эдеме стала не давешняя порочная куколка, а белохалатная крашеная блондинка лет сорока с лишним с кислой физиономией профессиональной склочницы из коммунальной кухни. Лицо у нее было, в общем, симпатичное, но столь замкнутое и брезгливо-отрешенное, что в какую бы то ни было причастность данной особы к каким бы то ни было плотским утехам поверить было решительно невозможно. Родион, шагая следом за ней на сей раз на третий этаж, поневоле казался себе самому вместилищем всех, какие только существуют, пороков и извращений. Как и в прошлый его визит, коридор был пустынен, даже эзотерик в балахоне буддиста со своей малолетней напарницей куда-то запропал.

За время пути Родион успел мысленно примерить на провожатую симпатичный черный мундирчик с рунами в петлицах и уверился, что ей такой наряд был бы к лицу. Когда она остановилась перед дверью, где вместо номера красовалась черная квадратная табличка с белым силуэтом кентавра, и сделала приглашающий жест, отступив на шаг в сторону, Родион из чистого озорства сказал с поклоном:

– Данке шён…

Маленькое хулиганство к ощутимым результатам не привело. Она и глазом не повела, замерев, как статуя. Родион, мысленно пожав плечами, нажал на ручку двери. И оказался в небольшом уютном кабинете с единственным высоким окном, выходившим на тихую улочку Скрябина и примыкавший к ней сквер. Выдержано все было в разных оттенках янтаря, от густо-медового, переходящего в красный, до бледно-золотистого. В огромном круглом аквариуме лениво шевелили плавниками яркие рыбки с роскошными вислыми хвостами, на стенах висели небольшие картины, как на подбор сибирские пейзажи – сосны, сопки, половодье жаркое, умиротворяющая синева озер…

– Прошу вас, – радушно произнес хозяин кабинета, указывая на кресло. – Закуривайте, если хотите.

Родион сел, постарался принять непринужденный вид, вытащил из нагрудного кармана сигареты. Открыто, в упор взглянул на своего визави – лет пятидесяти, черные волосы без малейших признаков лысины слегка курчавятся, лицо чуть-чуть желтоватое, белый халат ничуть не выглядит маскарадным нарядом…

– Меня зовут Эдуард Петрович, – сказал хозяин глубоким, хорошо поставленным голосом. – Вашим именем-отчеством я интересоваться не буду, меня предупредили, что в этом нет нужды…

Родион значительно кивнул, чувствуя себя полноправным участником серьезных закулисных игр. Ощущение было приятное, что греха таить…

– Выпьете что-нибудь?

– Нет, спасибо, – сказал он. – Я за рулем.

В углу стоял большой телевизор с установленным на нем видеомагнитофоном, горел зеленый значок, показывающий, что кассета вставлена. Родион, сделав первую затяжку, спросил с любопытством:

– Если не секрет, что означает табличка у вас на двери? Вроде бы в античные времена кентавр считался символом невоздержанности… Или тут более глубокие ассоциации?

– Кентавр был еще и символом мудрости, – сказал хозяин без малейшего неудовольствия. – Вспомните Хирона… Воплощением благожелательности и мудрости, воспитателем героев… С вашего позволения, перейдем к делу? – произнес он так непринужденно и радушно, что Родиону оставалось лишь покорно кивнуть. – Ирина Викентьевна отрекомендовала мне вас как весьма серьезного человека (Родион вновь ощутил прилив приятной уверенности в себе), но я все же позволю себе напомнить вам некоторые незатейливые правила: все материалы, с которыми вы сейчас познакомитесь, останутся здесь, точнее говоря, будут уничтожены в вашем присутствии. Ни при каких обстоятельствах вы не станете раскрывать источник их происхождения, сиречь вашего покорного слугу, поскольку, как вы, должно быть, понимаете, доказательств тому не отыщется никаких…

Родион, сделав значительное лицо, с расстановкой произнес:

– Разумеется, Эдуард Петрович, я в курсе…

– Что вы предпочитаете просмотреть сначала – видеозапись или агентурные сообщения?

– Есть и видеозапись? – не удержавшись, воскликнул Родион.

Испугался, не повредил ли своему созданному Ириной имиджу столь простодушной репликой, но по лицу собеседника так и не удалось отгадать, какие мысли им в данный момент владеют. Он без улыбки ответил:

– Разумеется, есть и видеозапись, меня просили оказать вам максимальное содействие. Протеже Ирины Викентьевны я отказать решительно не в состоянии… Итак?

– Можно сначала… документы?

– Конечно, как вам будет угодно. – Эдуард Петрович вынул из ящика стола несколько листков тонкой белой бумаги, снял скрепку и протянул их Родиону. – Под обозначением «Объект «Приют»» имеется в виду заведение, где мы с вами сейчас находимся, а рабочий псевдоним «Наяда», как вы, должно быть, догадываетесь и без моих подсказок, скрывает интересующую вас особу…

Родион нетерпеливо пробежал взглядом первые строчки – какой-то непонятный набор цифр и букв (Дата? Время? Нет, не бывает таких дат и такого времени, чересчур велики числа…), в верхнем правом углу крупным шрифтом напечатано: РАЗРАБОТКА НУЛЕВОГО ПЛАНА.

Перехватив его взгляд, собеседник улыбнулся: – Ничего интересного и удивительного. «Нулевой план» на деле означает попросту, что никто, кроме меня, этого читать не имеет права – имеется в виду, в нашем… учреждении. Бюрократия – зло невероятнейшее, проникает повсюду, в любое дело…

«Ясень – Кентавру. Путем спецмероприятий установлено следующее:

Объект „Наяда» в течение последних семи месяцев поддерживает интимные отношения исключительно с одним и тем же человеком, идентифицированным нами как Толмачев Кирилл Иванович, начальник сектора планирования известного Вам учреждения, т. е. сослуживец „Наяды», в иерархической лестнице фирмы занимающий равнозначное ей положение. Насколько удалось установить, связь впервые фиксирована посторонними в пансионате „Кедровый бор» во время проведения там сопряженного с отдыхом семинара „Перспективы развития сети сотовой связи, укомплектованной аппаратурой отечественного производства, для Восточной Сибири». Не исключаю, что сексуальные акты меж объектами имели место и ранее, но установить это агентурной разработкой на данный момент не представляется возможным по причине выделенных мне для расследования жестких временных рамок. Дата проведения семинара и показания источников прилагаются.

Состояние на сегодняшний день. Интимные отношения Толмачева с „Наядой» известны ограниченному кругу лиц в известной фирме, главным образом равным им по занимаемому положению. Отношение посвященных спокойное, как к чему-то устоявшемуся и вполне объяснимому, в некоторых случаях связь Толмачева и „Наяды» учитывается при проведении разного рода мероприятий как делового плана, так и имеющих отношение к отдыху, организуемому фирмой. Характер сложившихся отношений, насколько удалось установить, в полной мере устраивает как Толмачева, так и „Наяду», вопрос о разводе ни разу не затрагивался ни одной из сторон. Толмачев женат, имеет двух детей, точные данные прилагаются.

Декорум. Эпизодически, без определенного распорядка Толмачев и „Наяда» встречаются в объекте „Приют», каждый раз отдавая предпочтение ролевым играм. Кроме этого, по средам и пятницам с 19.00 до 21.00 они встречаются в здании дочерней фирмы „Кассиопея-Элинт» (ул. Каландаришвили, д. 15), где в офисе 415 по распоряжению возглавляющего данную фирму Толмачева оборудована комната отдыха, ключи от которой имеются только у него и „Наяды». Помещение „Кассиопеи» из-за отсутствия профессиональной охраны (единственный на все здание вахтер располагается в фойе) и электронных средств наблюдения предоставляет большие возможности в плане установки при необходимости спецаппаратуры (не имея Вашей прямой санкции, я воздержался пока что от установки таковой по собственной инициативе). После восемнадцати ноль-ноль четвертый этаж практически пуст (специальным приказом Толмачева сотрудникам запрещено задерживаться после этого срока), что позволило без всякого труда проникнуть в офис 415 и установить микрофон, изъятый на другой день. Услышанное подтвердило первоначальную версию об использовании офиса 415 исключительно для сексуальных контактов. Для персонала „Кассиопеи» личность партнерши Толмачева остается загадкой (кружат инспирированные самим же Толмачевым устойчивые слухи о том, что „босс дважды в неделю вызывает по телефону проституток»)».

Родион бросил на стол страничку, схватил другую. Показания некоей горничной (добытые, как легко догадаться, за хорошую мзду) – видела, как уходили в номер, из какового так до утра и не вышли, заявила, что и в последующие два дня постель в номере «известной особы» оставалась нетронутой. И так далее, и тому подобное – грязь на уровне коммунальной кухни, изложенная суконно-равнодушным казенным языком, откровения мелких холуев, радешеньких почесать языки, посплетничать насчет бар, да вдобавок получить за это денежки… Скулы сводило от омерзения – от того, что о женщине, которую Родион когда-то по-настоящему любил, столь отстраненно распинался паршивый стукач, что он, подкинув микрофончик, слушал стоны и вздохи, перекладывая их в уме на язык казенных оборотов.

Дважды в неделю, по устойчивому расписанию – деловые люди, привыкшие расписывать абсолютно все! – в укромной комнатке на четвертом этаже опустевшей – согласно приказу! – конторы…

Вопрос о разводе ни разу не затрагивался – любящий родитель «Павла, семи лет» и «Кати, одиннадцати лет» и заботливая женушка некоего принца-консорта не хотят травмировать милых крошек и на старости лет менять налаженную жизнь… Как Родион ни напрягал память, не мог выделить эти среды и пятницы, ничем особенным они не отличались, порой Лика, вернувшись домой в среду или в пятницу, недвусмысленно пыталась подвигнуть его на близость – надо полагать, мало показалось сучке… Какая грязь, какая блядь… Больше всего его выбивала из душевного равновесия эта налаженная размеренность. Другое дело, окажись она под чужим мужиком по пьянке, под влиянием момента, обидевшись на недотепу-мужа – все мы человеки, многое можно понять и простить, но то, что они превратили вечернее траханье в заполненную графу из делового блокнота…

– У вас будут какие-то замечания или пожелания по данному документу? – как ни в чем ни бывало спросил Эдуард Петрович.

Взял со стола листки, аккуратно сложил их вчетверо и… окунул в широкий стакан с прозрачной водой. Едва попав туда, листки таяли, исчезали, от них не осталось ни следа…

Кажется, его слегка позабавило удивление Родиона.

– Ну что вы, никакой кислоты, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Особая бумага, импортная, конечно, растворяется в воде быстрее хорошего сахара… Я вас слушаю.

– Нет, никаких пожеланий. И замечаний тоже, – сказал Родион. – Меня и это вполне устраивает. Я только одного не понял… Что это за «ролевые игры»?

– Сию минуту, – предупредительно сказал собеседник, взял со стола черный пенальчик «дистанционки». – Из видеозаписи вы все поймете… Быть может, желаете просмотреть в одиночестве?

– Нет, никакой разницы… – сквозь зубы процедил Родион.

Вспыхнул огромный экран. Сначала Родиону показалось, что изображение замерло на стоп-кадре, но вскоре мужчина, небрежно облокотившийся на угол старинного темного буфета, пошевелился.

Все в комнате было старинное – или удачная имитация. Высокий буфет, обитые красным бархатом кресла с вычурными спинками и гнутыми ножками, большая постель, трюмо.

– Это и есть господин Толмачев, – тихо подсказал хозяин кабинета.

У Родиона засвербило в кончиках пальцев, невольно потянувшихся к кобуре. Мужик был из разряда тех, кого он тихо ненавидел: высоченный жлоб, рожа исполнена спокойной уверенности хозяина жизни, как писали в старинных романах, «красив неброской, но мужественной красотой», а если проще – кобель с тугой мошной, такой, пожалуй, заявит подчиненным, чтобы духу их здесь не было после шести, не испытав при этом и тени эмоций – меж двумя затяжками, с теми же интонациями, с какими вызывает секретаршу. Таких субъектов Родион тихо ненавидел, еще сильнее, чем молодую поросль дикого капитализма в коже и спортивных шароварах.

Вошла горничная в классическом наряде – черное платьице с белым фартучком, ажурная кружевная наколка на светло-русых волосах, собранных сзади в пышный «конский хвостик», платьице коротенькое, по современной моде, походка совершенно незнакомая – и потому он не сразу узнал Лику. Понял, что это она, когда точка съемки вдруг сменилась, теперь она шла прямо на камеру (должно быть, потайных камер-крохотулек установлено несколько, по всем углам), с раскованной грацией манекенщицы ставя оголенные ноги, облитые дымчато-черными чулками, колыша бедрами так, что Родион на миг ощутил неуместное в данный момент желание.

Вспомнив, что следует прикидываться своим, твердым и холодным, он постарался придать лицу отрешенно-презрительное выражение. Впрочем, человек в белом халате на него не смотрел, деликатно полуотвернувшись, без нужды перебирая что-то на столе.

В руках у Лики был черный поднос с бутылкой шампанского и двумя бокалами. Подойдя к мужчине почти вплотную, она, словно бы смущенно опустив глаза, сделала книксен по всем правилам. Точка съемки вновь перепрыгнула, камера уставилась на них сбоку В молчании текли секунды. Лика стояла, потупясь, грудь учащенно вздымалась под тонким платьицем, щеки явственно порозовели.

– Плохо, Анжелика, – небрежным, барственным тоном сказал ее любовник. – Шампанское не откупорено, бокалы грязные…

– Простите, сэр… – Она не поднимала глаз, в голосе звучала совершенно незнакомая Родиону покорность. – Я ужасно виновата…

– Вас придется наказать…

– Как вам будет угодно, сэр…

Родион стиснул зубы. Мужчина небрежно бросил бутылку и бокалы на широкую постель, отобрал у Лики поднос и поставил его на буфет. Шагнув вперед, положил ей руки на плечи, пригибая. «Сука, тварь…» – крутилось у Родиона в голове.

После короткого сопротивления – довольно деланного – Лика гибко опустилась перед ним на колени. Толмачев с усмешечкой, за которую Родиону захотелось его убить, намотал «конский хвост» на кулак. Она так и не подняла взгляда, когда все началось – и тянулось с прекрасно, увы, знакомой Родиону неспешной изощренностью. Родион узнавал чуть ли не каждое ее движение – и испытывал непонятные чувства, впервые в жизни видя это со стороны, когда она была с другим. Правда, сейчас все было чуть иначе – мужчина играл Ликой, как куклой, откровенно демонстрируя превосходство.

В комнате стояла напряженная тишина – на фоне лившихся из динамика придыханий и стонов. Нельзя было сорваться, приходилось через это пройти – и Родион сидел, механическими движениями поднося ко рту сигарету, словно нехитрый андроид, остро ощущал на поясе приятную тяжесть кобуры.

Финал. Глаза бы не смотрели. Лика закинула голову, покорно глядя на своего скота, сцепившего сильные пальцы на ее затылке, щеки пылали, язык блуждал по губам, грудь вздымалась – и эта горняшка с влажным подбородком настолько не походила сейчас на уверенную в себе «железную леди», что Родиону показалось, будто перед ним незнакомка, близнец, двойник…

Мужчина легонько, но звонко ударил ее по щеке, поднял с колен и опрокинул на постель. Лика барахталась, что-то умоляюще лепетала, однако во всем этом не было ничего, кроме примитивной игры. После второй пощечины, еще более звонкой, она замерла, закрыла глаза, позволила приковать ее запястья наручниками к толстому медному пруту, протянувшемуся по верху спинки. Сбросив одежду, разбрасывая все как попало, Толмачев лег рядом, опершись на локоть, долго смотрел в ее запрокинутое, зарумянившееся лицо—и медленно разорвал платье на груди. Ликин стон был мучительно знакомым. Сильная ладонь легла ей на бедро, сминая символический подол.

На этом кончились игры. И это еще сильнее уязвляло душу оскорбленного новоявленного рогоносца, внезапно ощутившего себя на месте Ирининого «сокровища» – он прекрасно видел, что игры кончились, что посверкивающие наручники стали глупым антуражем, что эти двое на постели не блудодействуют, а любят друг друга, по крайней мере, в этот миг. Этот сучий выползок вовсе не унижал партнершу – он угадывал ее желания… и занял в ее сердце место Родиона. Именно так, пардон за высокий штиль. В возрасте Родиона и с его опытом иные вещи просекаются быстро… Можно трахать женщину еще десять лет – но при этом оказаться бесповоротно вышвырнутым из ее сердца. Такие пироги.

– Остановите, – распорядился он, гордясь собою за бесстрастие, с которым слово было произнесено.

Эдуард Петрович нажал кнопочку. Тихо сказал:

– Можете не сомневаться, кассета будет размагничена. Вы довольны?

– Скажите… – произнес Родион вместо ответа. – Это что… извращение? Или как?

– А что бы вы хотели услышать? – с легкой усмешечкой спросил собеседник.

– Правду.

– Вы знаете, я, как дипломированный врач, ни в коем случае не отнес бы происходившее на наших глазах к извращениям. Всего лишь одна из самых безобидных разновидностей сексуальных игр. Встречаются и замысловатее… Позвольте предельно откровенно? У меня сложилось впечатление, что наша… «Наяда» выступает инициатором подобных развлечений из желания сохранить в себе максимум женского. Что бы там ни твердили феминистки, современный бизнес – чисто мужская игра и выхолащивает женскую душу, увы, очень быстро и безжалостно. С вашего позволения, я не стану углубляться в теоретические дебри, не хочу вас утомлять терминами и теориями. Лично мне представляется, что ваша «Наяда» видит в этих играх удачную возможность ненадолго почувствовать себя слабой, беспомощной, подчиненной – то есть играть изначально женскую роль. Природа берет свое, как бы наши деловые дамы ни упивались причастностью к большому бизнесу, каких бы успехов ни добивались, очень многим в глубине души хочется сломаться в мужских руках, даже получить парочку затрещин… Конечно, это не более чем потаенная, эпизодическая разрядка. Желание ненадолго оказаться в подчиненном положении. Извращениями здесь и не пахнет.

Странно, но Родиона это разочаровало. А может быть, ничего странного и не было – окажись блудная супружница извращенкой, умственно ушибленной, ее можно было жалеть. Действительность выглядела непригляднее: она стремилась побыть покорной, но – в чужих руках…

А впрочем, следовало понять раньше. Тогда, в ванной, Лика как раз и была покорной. Да и допрежь того случались эпизоды, значения которых он не осознал, не понял систему…

– У вас будут пожелания?

– Вы можете обо всем этом забыть? – спросил Родион, глядя в сторону.

– Дорогой мой… – вздохнул доктор с ненаигранной грустью. – Если бы я не умел забывать, одним махом и навсегда, давно бы сошел с ума. Или не по своему желанию давненько переселился бы в те края, о которых так до сих пор и не известно ничего определенного, более того, само их существование – тема для оживленнейших дискуссий, начатых давным-давно, еще до нас с вами…

– Вот и прекрасно, – сказал Родион. – Что до пожеланий, у меня есть еще одно, вовсе даже маленькое…

…Из переговорного пункта он вышел, подбрасывая ключи от машины, весело насвистывая что-то неразборчивое.

– Нормально? – спросила Соня, едва он сел за руль. – Физиономия у тебя так и светится…

– Все прекрасно, тезка магнитофона, – сказал он, закинув руки за голову и сладко потянувшись. – Через недельку-другую мы с тобой можем покупать билеты в Екатеринбург. Где, как выяснилось, меня все еще ждут…

Она облегченно вздохнула, прикрыв на миг глаза:

– А мне до сих пор не верится…

– Слушай, почему мы с тобой так бездарно отдыхаем? – подумал он вслух. – В казино сходили бы, что ли, стриптиз посмотрели или на китайский ресторан набег сделать…

– Нет уж, – сказала она решительно. – У меня этот город уже в печенках сидит. Лучше уж сбросить кожу, как змея, и начинать светскую жизнь с нуля на голом месте…

– Логично, – согласился он, глянул на часы, посмотрелся в зеркальце и потеребил бородку – черную, но вовсе не выглядевшую крашеной. – Кстати, о змеях… Повтори инструкции.

– Беру два билета в кино, – прилежно отчеканила Соня. – В зале отрываю контроль у твоего, сижу до конца, стараюсь по возможности запомнить билетершу, кого-нибудь из тех, кто был в зале, мелкие происшествия, если произойдут… Родик, а все же, насчет чего я тебе алиби обеспечиваю?

– Насчет заработка денег, – сказал он сквозь зубы. – А то выходит, будто я у тебя на шее сижу, твоими наводками живем. Пора и сильной половине инициативу проявить…

Телефон со вчерашнего дня сломать еще не успели. Бросив жетон, Родион глубоко выдохнул несколько раз, успокаивая дыхание, потом старательно набрал номер.

Не занято. После третьего гудка трубку сняли, послышался уверенный, нагловатый голос:

– Слушаю, Вершин.

Родион впервые слышал голос Ирининого сокровища. Что ж, примерно такого и ожидал, суперменские обертончики, изволите видеть…

– Вас должны были предупредить, – сказал он. – Я по поводу бумаг известной вам фирмы. Все еще интересуют?

После недолгого молчания собеседник хмыкнул:

– Конечно. Только никаких котов в мешке. Я понятно излагаю?

– Еще бы, – сказал Родион. – Мы договоримся так: я вам покажу ровно столько, чтобы вы поняли, что имеете дело с настоящим товаром, но при мне будут только образцы, а целое, как сами понимаете…

– Под третьей сосной налево?

– Примерно так, – сказал Родион. – Окинете проницательным взором, а потом и поговорим о презренном металле и его количестве… Я в паре минут езды от вас. Могу приехать немедленно. Устраивает?

– Вполне. Кстати, прихватите хотя бы один документик по грузовому порту и персонально по Звягину…

Это была ловушка, не столь уж изощренная, но позволявшая надежно подловить стороннего киллера или мошенника. К несчастью для г-на Вершина, его супруга сообщила Родиону единственно верный ответ…

– Вы меня ни с кем не путаете, любезный? – с ноткой здоровой наглости спросил Родион. – Если мне память не изменяет, вам нужны бумаги по автоперевозкам и персонально Левушке, а не каком-то мифическом Звягине…

– Ну, простите, – без всякого раскаяния хохотнул собеседник. – Тесты – вещь необходимая… Жду.

– И давайте без лишних свидетелей. Меня кое-кто в вашей конторе знает в лицо, а вы ведь за всех стопроцентно не поручитесь?

– Логично… Организуем безлюдье. Все?

– Все, – сказал Родион.

Повесил трубку и, придвинувшись поближе к телефону, попробовал рукой, прочно ли сидит за поясом, под курткой, тяжелый «ТТ» с глушителем. Запустив два пальца в тесный карман джинсов, лишний раз убедился, что запасная обойма лежит, как положил – патроны смотрят головками влево, можно выхватить на ощупь… Волнения и страха не было – одно азартное любопытство. Если приговоренный доверяет супружнице не до конца – на седьмом этаже окажется комитет по встрече (никакой милиции, но от этого не лучше, наоборот). Если сокровище имеет глупость доверять женушке всецело – плохи дела у подрастерявшего крутость бизнесмена… Интересно, что это за бумаги такие и чем ценны?

Он вошел в огромный вестибюль – решительным шагом, ни на миг не выказав неуверенности. В углу за полированным столом с парой телефонов помещался пожилой вахтер, но он реагировал только на тех, что оказывались тут впервые и начинали растерянно топтаться. Вчера и позавчера Родион уже был здесь, прошелся по этажам и убрался незамеченным, так что знал, где располагаются лифты. Выбрал ту площадку, что была ближе, – в противоположном конце вестибюля имелись еще четыре, но там толкался народ.

Четыре двери, по две с каждой стороны. Горят три желтых стрелки – два лифта уходят вверх, один идет сверху, дверь четвертого гостеприимно распахнута, обширная кабина с зеркалом во всю стену пуста. Мир вокруг казался необычайно ярким и четким, под черепом уже знакомо, не принося с собой боли, пульсировал мягко неощутимый шар, ноздри щекотал странный запах – смесь сладкого тления с вонью горящих листьев…

Лифт шел вверх без остановок. Так никто и не подсел. Все. Широкая дверь ушла в сторону, Родион уверенно направился в конец тихого коридора, свернул направо, в тупичок-загогулину, чуть приспустив «молнию» куртки, помахивая тонкой синей папкой.

Стол секретарши пуст. Единственная дверь слева приоткрыта. Родион вошел без стука. Вершин сидел на краешке стола, свесив ногу, уставясь тяжелым взглядом – трезвехонький, рослый, с чуточку набрякшим, но довольно симпатичным лицом пресловутого «мачо». Родион его даже не узнал – пьяный в дымину, тот выглядел совсем иначе…

– У меня мало времени, – сказал он, перехватывая инициативу. – Давайте быстренько посмотрим пару бумаг… – приближаясь к столу, рывком раздернул «молнию» папки, выхватил пару листков, густо покрытых строчками машинописи.

Листки эти, по строжайшему наставлению Ирины, надлежало оставить на месте происшествия. То бишь убийства. Она их и передала, понятно. На взгляд Родиона, содержание было безобиднейшей мурой: выдернутые из середины листочки многостраничного контракта касались поставок водки и печенья, но упомянутые там незнакомые фамилии и названия фирм, конечно же, давали ложный след, иначе не было смысла их подбрасывать… Ладно, это Иринины проблемы, знает, что делает…

Вершин машинально протянул руку за листочками.

Пистолет издал короткий кашель. Дуло оказалось всего сантиметрах в тридцати от зеленого пиджака с золотыми на вид пуговицами – и Родиону всерьез показалось, будто судорога мгновенной боли, пронзившей массивное тело, опахнула его жаркой волной…

Вершин, сорвавшись со стола, обрушился на пол с таким грохотом, словно уронили с потолка чугунную станину токарного станка. Родион инстинктивно втянул голову в плечи. Воняло тухловатой гарью, стояла тяжелая тишина. На миг показалось, что тело разбил паралич, что он так и останется торчать возле трупа нелепой статуей, пока не появятся люди… И Родион нелюдским усилием воли рванулся, освободил себя из загустевшего воздуха. Нагнувшись зачем-то, тщательно прицелился в основание черепа и нажал спуск. Голова лежащего чуть заметно дернулась под ударом пули. Финита. Пятьдесят тысяч долларов в кармане.

Потом он сделал нечто категорически противоречившее полученным указаниям – вместо того, чтобы бросить пистолет на пол, сунул его за пояс, на прежнее место. Не хватило духа расстаться с бесшумной смертью, ставшей словно бы продолжением тела, «ТТ» мог еще и пригодиться, работа не кончена…

Тряхнул пальцами в воздухе – показалось, ладони испачканы в чем-то липком, вязком, но это, конечно, из-за прозрачной пленки, застывшей невидимыми перчатками. Еще одно импортное чудо, врученное Ириной: аэрозоль, покрывавшая кисти рук тончайшей пленкой, заменившей традиционные гангстерско-шпионские перчатки. Никаких отпечатков пальцев, фирма гарантирует…

Словно освободившись от наваждения, бросился к двери. Рванул ее на себя – и нос к носу столкнулся с невысоким мужиком в синем костюме и белейшей рубашке. За его спиной маячила тонкая фигурка, бело-черная…

Родион опомнился первым. Словно пребывал в другом времени, несущемся гораздо быстрее. Вырвав пистолет из-за пояса, упер его в плоский живот знакомого по снимкам начальника службы безопасности и нажал на спуск – раз, два, три!

Чужая, злая воля управляла им с необычайным проворством и сноровкой, превращая в машину-убийцу «Мюллер» еще не успел завалиться, а Родион что было сил оттолкнул кренящееся тело, оказался глаза в глаза с прижавшейся к стене девчонкой – белая блузка, короткая черная юбочка, смазливая мордашка вчерашней школьницы, на которой удивленное оцепенение еще не успело смениться ужасом…

Так и не успело. Первая пуля попала ей в живот, вторая зажгла алое пятно под левой грудью. Она сползла по стене, как подшибленная куколка, – безжизненно, словно бы покорно…

Тишина. У Родиона хватило соображения окинуть себя взглядом – так и есть, на груди темно-алые пятнышки… Сорвал куртку, свернул ее подкладкой вверх, завернул в нее пистолет, прихватив сквозь тонкую ткань рифленую рукоятку. Прислушался.

Свернул за угол, в коридор, принуждая себя не ускорять шаг, направился к лестнице. Из двери слева вышла молодая женщина, на ходу листая разлохмаченную пачку бумаг, прошла мимо, едва удостоив равнодушным взглядом. Родион, не в силах перебороть себя, оглянулся – нет, не дошла до тупичка, свернула в другую дверь…

Поднялся двумя этажами выше – и на девятом преспокойно присоединился к ожидавшим лифт. Вошел вместе с ними в кабину, увидел в высоком зеркале свое отражение – волосы слегка взлохмачены… так, непринужденно причесаться… никто и внимания не обращает…

Вряд ли Вершин пытался устроить гостю западню – Ирина тогда рассказывала, «Мюллер» из кожи вон лез, пытаясь неусыпным бдением компенсировать беззаботность босса, секретуточка, вполне возможно, прилежно настучала о внезапном распоряжении шефа «пойти погулять». И «Мюллерок» решил на всякий случай пробдить, в противоположность своему знаменитому прототипу глупо нарвавшись на пулю. Жалко девчонку. Впрочем, он с небывалым прежде ожесточением тут же подумал: «А нас кто пожалеет?!»

Из здания он вышел беспрепятственно. Хотелось хохотать, легкость в теле была необыкновенная.

Глава двадцать вторая

Железная леди…

Господин киллер сидел в кресле, вытянув ноги в носках и положив их на край стола. В руке у него был большой бокал настоящего джина «Гордон», смешанного с отечественным тоником «Пишар» (сокращенное название акционерного общества «Пиво Шантара»). Напиток сей символизировал не потребность в алкоголе, а успешное завершение дела, незапятнанную чистоту акции. Он временами отхлебывал по глоточку, довольный жизнью, но пуще того – собой.

Вычищенный и смазанный «ТТ» покоился в надежном тайнике, самолично вырытом Родионом в подвале у Самсона. В ничейном тупичке, под грудой валявшегося там исстари железного лома, старых автомобильных покрышек и пустых банок. Железа было столько, что любой металлоискатель просто обязан был скоренько рехнуться и окончательно потерять нюх. Там же, в двух канистрах с отрезанными днищами, почивали гранаты, денежки и злосчастное золотишко – выбрасывать его было жалко, оставалось все же приберечь до Екатеринбурга, а там переплавить, что ли, в слиток, приспособить куда-нибудь… Ну, а червонцы особых примет не имеют, с ними возни не будет.

Ирине звонить не было смысла – сама все узнает, а в ненужные детали вроде исчезновения орудия убийства с места совершения такового следствие ее вряд ли будет посвящать. Так что и с этой стороны все пройдет гладко, в конце концов, послушайся он совета сообщницы и брось пистолет рядом с усопшим, мог бы, два пальца уделать, сгореть, как швед под Полтавой. «Мюллер» уже лез за пистолетом, да и девчонка отиралась тут же…

Голова абсолютно не беспокоила – пульсация с левой стороны черепа то ли пропала, то ли распространилась на весь мозг, на все тело и оттого стала как бы неощутимой частью его самого, вроде кровеносных сосудов. На самочувствие это если и повлияло, то – в лучшую сторону, он острее ощущал запахи и звуки, мир был ярок, краски сияли почти без переходов и полутонов. Временами даже казалось, что слышит долетавшую то ли из-за стены, то ли из квартиры сверху громкую триумфальную музыку – и это при толстенных стенах добротной сталинской постройки.

Попробовал взяться за жизнеописания двенадцати цезарей – но не получалось что-то, не хватало сосредоточенности, смысл сто раз читанных строчек ускользал. Сердито отшвырнув книгу на стол, отхлебнул джина. Необычно рано вернувшаяся Лика его не потревожила ни разу – а Зойка умчалась куда-то с подружками, так что царили тишина и покой.

Потом, совершенно неожиданно, Лика возникла на пороге – в неизменно коротеньком кимоно, черном с золотыми драконами, с заколотыми сзади волосами, встала в двери, словно бы в нерешительности, что для нее было явлением необычным.

– Проходи, супруга, – сказал он почти весело. – Что стоишь на пороге, как бедная родственница… Джина хочешь? Возьми себе стаканчик, на обычном месте…

Лика достала стакан из шкафчика, то и дело бросая на Родиона довольно странные взгляды. Села в кресло, привычно закинув ногу на ногу, но на сей раз он что-то не усматривал слегка замаскированного приглашения к сексуальным играм. Она сидела, напряженно выпрямившись, так и не прикоснувшись к джину. У Родиона в голове промелькнуло: «Елки-палки, неужели все же парочка прелюбодеев набралась смелости огорчить крошек-детишек и устроить канитель с разводом? Было бы здорово, честно говоря, разом снимает многие проблемы, не придется ее провоцировать на скандалы, подталкивать самому… Неужели?!»

Не снимая ног со стола, Родион окинул бывшую любимую жену веселым взглядом:

– Ну что, жена моя, мать моего дитяти? Не пойму я что-то – то ли ты ножки демонстрируешь, намекая, что проголодалась, то ли хочешь мне сообщить с похоронной миной, что влюбилась в соседа и готова отдаться?

Если и в самом деле речь должна была зайти о разводе, Родион ей значительно облегчил задачу. Но она не подхватила брошенный мяч, смотрела с мучительным раздумьем. Проговорила, отведя глаза:

– Шуточки у тебя…

– А ты что грустна? Отчего это?

– Может, уберешь ноги со стола?

– Ладно, я сегодня покладистый. – Он убрал ноги, попытался провести подошвой по ее обнаженному бедру.

Лика досадливо отшатнулась:

– Прекрати…

– Мадам не хочет любви?

– Мадам хочет ясности. – И посмотрела ему в глаза: – Родик, что с тобой происходит?

– Да ничего со мной не происходит, – пожал он плечами совершенно искренне.

– Где ты сегодня болтался?

Его поневоле прошиб истерический смех – изящно и элегантно, без малейшего прокола, совершить классическое заказное убийство, заработав пятьдесят тысяч долларов, вернуться домой и там напороться на классический вопрос сварливой женушки…

– Что тут смешного? – нахмурилась Лика.

Вспомнив, какое обращение раздражает ее больше всего, Родион глотнул джина и ослепительно улыбнулся:

– Малышка, не припоминаю что-то, чтобы я у тебя требовал отчета о дневных перемещениях…

– Но это же другое дело… – неосмотрительно вырвалось у нее.

Сама подставилась. Родион ухмыльнулся:

– Это как это – «другое дело»? – произнес он спокойно, но недобро. – Я что, из другого теста сделан? И обязан отчитываться при том, что ты вовсе не обязана…

– Родик, я не это имела в виду… – примирительно сказала она. – Черт, даже не знаю, как сформулировать… – и улыбнулась виноватой детской улыбкой, когда-то отчаянно возбуждавшей его. – Можешь спокойно рассказать, во что ты ухитрился вляпаться?

– Ну что ты такое несешь? – спросил он со спокойным превосходством, полностью держа себя в руках.

– Откуда «форд»? – нервно сцепив пальцы, спросила Лика. – Да что далеко ходить, откуда джин за девяносто долларов?

– Ну и ну… – покрутил он головой. – А откуда у тебя деньги на «тойоту»? И все прочее?

– Заработала.

– Малышка ты моя, – протянул он, с удовольствием узрев, как она сердито хмурится, но прилагает отчаянные усилия, чтобы не сорваться в базарную склоку. – Заработала… Ну, и я вот заработал.

– Где и как?

– Ну-у Лика… – протянул он. – Уж тебе-то не надо вроде объяснять, что такое коммерческая тайна? Заработал, и все. Заработаю еще.

– Такие бывает…

– Бывает, – сказал он. – Рано ты поставила на мне крест.

– Да не ставила я на тебе ни крестов, ни полумесяцев! – в сердцах воскликнула Лика. – Просто – так не бывает. Ты ничем таким не занимался, до самых последних дней, негде тебе было заработать…

– Точно знаешь?

– Представь себе, точно! – почти крикнула она.

«Черт, я ведь и забыл совсем о ее привычке подкидывать микрофончики, – подумал Родион в некотором смятении. – Нет, в машине отличная сигнализация, да и Соня, девочка предусмотрительная, купила в „Кольчуге» детектор, всегда, прежде чем открыть рот по делу, проверяет и машину, и квартиру…»

– А откуда знаешь, если не секрет? – поинтересовался он с нехорошей усмешкой. – Как тогда с Зойкой, да? Ну, пой, светик, не стыдись…

Лика не без смущения опустила глаза. Но все же решилась:

– Ну, ладно. Нанимала специалиста. Пойми ты, я же о тебе думаю… Что это за девица и насчет чего она должна была тебе обеспечивать алиби? Речь идет именно об алиби, не верти.

– Это твой спец так считает?

После короткого колебания она кивнула, поторопилась добавить:

– Мне и самой так кажется…

– Креститься надо, если кажется, – сказал он, полностью покончив с прежней расслабленностью, исполнившись звериной осторожности. – Уж тебе-то, бизнесменша моя, коммерсанточка, следовало бы знать, что бизнес, как и Восток – дело тонкое, тут возможны самые неожиданные коллизии, которые со стороны и в самом деле могут выглядеть…

– Хватит! – не сдержавшись, почти крикнула она. Продолжала спокойнее: – Родик, не надо меня принимать за дуру. Сам знаешь, я не дурочка. Потому и держат в нынешнем качестве… И вовсе я не ставлю на тебе крест, я и разговор-то этот затеяла, чтобы спасти то, что еще можно спасти… Прости меня, тысячу раз извини, но не вижу я вариантов и ситуаций, при которых ты вдруг смог бы во мгновение ока переквалифицироваться в крутого дельца. Не случается такого вдруг, понимаешь, что я имею в виду? А ты, такое впечатление, неожиданно сбросил шкуру, как змея… Не мог ты заработать. Мог только во что-то вляпаться.

– А как же «форд»?

– По-твоему, «вляпаться» – непременно означает оказаться в дерьме? – горько усмехнулась Лика. – Иногда оказаться за рулем «форда» как раз и означает – вляпаться…

– Микрофон был в машине? – сухо, по-деловому спросил он.

– Нет, – сказала Лика, стараясь не встречаться с ним взглядом. – Направленный. Сыщик вас слушал из своей машины. К сожалению, ты от него ухитрился оторваться, совершенно случайно, иначе бы я смогла точно вычислить…

– Поручи сыщику, – усмехнулся он.

– Не будь дураком. Это в его задачу не входит. Я просто хотела убедиться, что с тобой творится нечто неладное…

– Убедилась?

– Убедилась, – сказала Лика. – Нормальным бизнесом, даже слегка противозаконным, там и не пахнет. Это что-то другое…

– Беги в милицию. Вместе с сыщиком. На стене висит топор и простынка розова, с муженьком играли мы в Павлика Морозова…

– Да не пори ты ерунду! – сердито встрепенулась она, одним глотком разделалась с джином. – Сыщик в милицию не пойдет, не его проблемы, а я тем более не собираюсь. Говорю же, о тебе, дураке, забочусь. Если ты все расскажешь, не скрывая и не увиливая, честное слово, из кожи вон вывернусь, чтобы тебя вытащить. А тебя скоро понадобится вытаскивать, нет сомнений… Только потом будет труднее, лучше уж сразу с этим покончить…

– Благодарю за заботу…

– Родик, ну как до тебя достучаться? Я тебе добра желаю, дураку… Ведь вляпаешься так, что…

– И угроблю твою блестящую карьеру?

– Да ничего ты не угробишь! – взвилась она. – Времена не те… Господи, я тебя не узнаю, чужой какой-то! Карьере моей может помешать только атомная война, я о тебе думаю, дурак… А ты о дочке подумай. Каково ей будет, если ты вляпаешься…

– Брось, – сказал он спокойно. – Ни во что я не вляпался, говорю тебе. А ты скажи своему сыщику: если еще раз попробует за мной топотать, собью уши вместе с головой… Думаешь, не сумею?

– Бог ты мой, ты сейчас прямо как волк оскалился… – Она, зажмурившись, встряхнула сжатыми кулачками, пытаясь успокоить себя. Открыла глаза: – Родик, я лишний раз убедилась: что-то с тобой неладно. Сыщик свое дело сделал, все кончено, успокойся. Честное слово. Мне просто надо было убедиться… Давай, не откладывая, поговорим предельно откровенно. Я тебя вытащу, что бы там ни было, если пообещаешь, что развяжешься со всем этим и расскажешь подробнейшим образом…

– Знаешь, в чем твоя ошибка? – перебил он спокойно, даже благодушно. – В заносчивости и самоуверенности. И проистекающем отсюда комплексе превосходства. К вопросу о направленных микрофонах, близкому мне еще и как инженеру-практику… Ну как ты не подумала, радость моя, что микрофонов таких нынче гораздо больше, чем тебе кажется?

– Ты что имеешь в виду? – спросила она настороженно.

Не сводя с нее глаз, с превеликим удовольствием отмечая неуверенность на лице, Родион медленно произнес, почти продекламировал в стиле старых трагиков:

– Бокалы грязные, Анжелика, шампанское не откупорено… Придется вас наказать…

Секунду или две она таращилась на Родиона непонимающе. Потом вдруг осознала. Отчаянно покраснела, румянец залил даже шею и грудь.

Родион просчитывал и взвешивал каждое слово, он вовсе не собирался закладывать доктора и наводить Лику на след. С наслаждением созерцая жену, смутившуюся до потери речи, продолжал с расстановкой:

– Больше всего жалею, что нет у меня ни пленки, ни записи на видео. Денег не хватило… А посмотреть было бы интересно, там, по-моему, цепи какие-то лязгали… Что вы там вытворяли, если не секрет? И куда цепи присобачивали?

– Не было цепей… – прошептала она беспомощно.

– А что лязгало-то? Ты не стесняйся, мы современные люди, если тебе что-то такое особенное нравится, я это тоже могу взять на вооружение, как заботливый муж… Хозяйственный на углу еще не закрылся, могу собачью цепочку купить… Или что там тебе нужно?

Лика, все еще пунцовая от кончиков ушей до ложбинки меж грудями, налила себе на два пальца чистого джина, избегая его взгляда с небывалой старательностью, выпила, закурила, прикончив сигарету в несколько затяжек, подняла голову:

– Ну, ладно. Есть у меня любовник. Подловил.

– И я, конечно, сам виноват? Плохо трахал?

– Не в том дело… И потом, ты сам не без греха. Если Оля Булатова – вопрос дискуссионный, то насчет Галочки и той черненькой я уверена на все сто… Родик, давай не будем считать, кто сколько раз трахался на стороне. Очень может быть, баланс окажется не в твою пользу, то есть, в твою, смотря как оценивать… Сойдемся пока на том, что оба хороши, идет? И давай прикинем, как мне тебя вытаскивать…

В нем неожиданно проснулась злость – из-за того, что блудная женушка так быстро опомнилась, перехватила инициативу, настойчиво гнула свое…

– Вытаскивать? – зло процедил он, вставая. – Не надо меня ниоткуда вытаскивать, без твоей помощи обойдусь. Понятно?

– Родик, не сходи с ума…

Она торопливо поднялась, когда он придвинулся вплотную, судя по лицу, всерьез опасалась удара. Он не ударил. Окинув с головы до ног взглядом, процедил:

– Значит, нравится тебе, когда мужики силком заваливают? Учтем…

И надвинулся, стиснул ее руки повыше локтей, развернул к дивану. В первый момент Лика растерялась, но потом принялась ожесточенно бороться, она всегда была хрупкой, однако на сей раз сопротивлялась с небывалой силой. Родиону удалось посадить ее на диван, а повалить не смог, как ни старался. В голове у него плескалось темное, но сознания все же не захлестнуло, он рассуждал трезво и холодно…

Отпустил ее. Как в дурном фильме, Лика отползла, прижалась к стенке, придерживая кимоно на груди. Быстро проговорила, рассерженно сверкая глазами:

– При чем тут – силком? Если уж о том, что мне нравится… Нравится оказаться в руках настоящего мужика, понятно?

– Сейчас окажешься, – спокойно сказал он, не глядя, протянул руку и выхватил «Зауэр» из ящика тумбочки. Вынул обойму, продемонстрировал ее Лике: – Патроны настоящие… – Встал коленом на диван. – Ложись, моя красавица, не ломайся…

Лика дернулась, но диван стоял торцом к стене, и отползать было некуда. Без всякой спешки Родион, не отводя от нее глаз, с кривой усмешечкой сбросил рубаху, влез на диван, придвинулся. Лика бледнела на глазах, кругля глаза.

– Это будет самоубийство, – сказал он с расстановкой. – Никто и не заподозрит… Ну откуда у простого советского инженера импортная пушка? Переутомилась на работе, в отношениях с женатым мужиком запуталась… У меня будет прекрасное алиби, могу тебя заверить…

И приблизил дуло к ее голове. Лика застыла, боясь шевельнуться:

– Я тебя прошу…

– Да ладно, – сказал он, стоя на коленях рядом с ней. – Не бойся, будешь умницей, обойдется без самоубийства… Ну-ка, поближе. Законного мужа ублажаешь, чего уж там… Живенько расстегни мне джинсы, так, возьми в ротик…

Глядя сверху вниз на русоволосую головку, он медленно отвел с шеи Лики прядь волос – стволом пистолета. Никакого удовольствия и возбуждения не чувствовал – одну злобную радость. Процедил сквозь зубы, придерживая левой рукой ее затылок:

– Настоящего мужика захотелось? – и, убрав руку, стараясь говорить как можно небрежнее, приказал: – Хватит.

Ложись. Ноги раздвинь. Развяжи пояс. Распахни халат. Руки под голову. Что надо отвечать? Ну?

И осклабился, услышав тихий испуганный голос:

– Как вам будет угодно, сэр…

Медленно опустился на диван, упираясь локтями, не выпуская пистолета, вошел в нее, сухую и напряженную. Прикрикнул:

– Ноги сдвинь!

Лика лежала неподвижно, но это был сущий пустяк, ничего не менявший. Тихонько охнула от боли – Родион грубо и откровенно насиловал ее, высоко приподнявшись на локтях, так, чтобы соприкасались не больше, чем необходимо, рывками бросая тело вниз-вверх, выдыхая сквозь зубы:

– Лежи, шлюха… Спасать вздумала?

Теперь она казалась совершенно чужой, покорно ерзавшей под ним куклой. После десятка сильных толчков Родион замер, глядя в ее запрокинутое, оскаленное лицо с ползущими по щекам слезами, выдержав паузу, рывком вышел из нее, встал и налил себе джина, удовлетворенно оглянулся через плечо. Лика приподнялась, тихо всхлипывая, завязывала пояс. Он бросил пистолет в ящик и сказал почти мирно:

– Вот так по-настоящему и наказывают. Это тебе не в субреток играть… Отольются тебе мои поллюции…

– Скотина…

– Я ведь могу и повторить. С вариациями.

Она спустила ноги с дивана – и отскочила к двери. Торопливо сказала:

– Ближе, чем метров на пять, ты ко мне теперь не подойдешь. А это уже будет не самоубийство…

– Глупенькая, – усмехнулся он. – Я же пошутил. Не убивать же всерьез шлюху такую…

– Убирайся из квартиры! Немедленно! Куда глаза глядят!

– В милицию жалиться пойдешь? То-то похохочут за спиной… А я могу порассказать кое-что, неосмотрительно мне поведанное: я вашу деловую практику имею в виду, не всему еще срок давности подошел…

– Никуда я не пойду, – сказала она, стоя в дверях и отшатываясь при каждом его движении. – Но ты убирайся.

– Даже странно слышать такое от вполне рыночной дамы, – сказал Родион спокойно. – Квартира, если помнишь, в нашем совместном владении, у каждого своя доля, это тебе не советские времена… Хочешь делить, давай поговорим, как приличные бизнесмены…

– Тебе лечиться надо…

– А тебе? – Он сел в кресло и закинул ноги на стол. – По крайней мере, я тебя оттрахал без всяких извращений, не то что иные прочие…

– Я не об этом. У тебя глаза безумные.

– А у тебя – блядские. Ладно, садись и налей себе стаканчик. Обсудим насчет развода, как цивилизованные люди. Никто никого не спасает, никто ни на кого не пишет заявлений. Расходимся культурно.

– Ты же погибнешь, дурак… – Что-то изменилось у нее в глазах, но обида и боль там оставались по-прежнему.

– Ну, это ты преувеличиваешь, – пожал плечами Родион. – У меня другие планы. Садись, выпьем. Я тебе ничего не порвал? Уж извини, накипело…

– Господи, у тебя и тон обычный…

– А что же мне, истерически стенать? Считай, это тебе вместо оплеухи… Анжелика.

Лика, с исказившимся лицом, круто повернулась и выбежала. Вразвалочку направившись следом, Родион увидел, что она, хлопнув дверью, скрылась в своей комнате. Подошел, бесшумно приоткрыл дверь, заглянул в щелочку. Она лежала на кровати ничком, прижимая к лицу подушку, вздрагивая всем телом.

Хмыкнув – ну вот и ладушки, пусть проплачется, – вернулся к себе и, тщательно обтерев носовым платком пистолет, засунул его под диван. Следовало учесть возможные неожиданности, продиктованные оскорбленным женским самолюбием. Состроив глупую физиономию, пробормотал:

– Ну откуда я знал, начальник, что она такие игрушки домой таскает, да еще в моей комнате бросает…

И налил себе еще джину. Минуты через две в дверь позвонили, в первый момент у него поневоле оборвалось сердце, но тут же неведомо откуда пришли хладнокровие и уверенность, он направился в прихожую, готовый встретить любую опасность пренебрежительной усмешкой и гордо поднятой головой. Даже если напали на след – «ТТ», а также все прочее, хранящееся в подвале в доме Самсона, – все тщательно протерто, доказать что-либо невозможно…

– Привет, – сказала Маришка. – Ты чего такой взъерошенный? Спал? А я без машины, выпили тут с ребятами неподалеку, дай, думаю, заскочу в гости…

– Ну и правильно, – сказал он, посмотрел на площадку. – Пес-то где?

– Дома сидит… Ты один?

– Нет, где-то женушка обретается, – сказал Родион, помогая ей снять куртку. – Не в духе она сегодня, так что, может, и не соизволит выйти…

Когда они направлялись на кухню, сзади стукнула дверь. Лика вышла, остановилась перед ним, вздернув подбородок, щеки были уже сухими, но все равно с первого взгляда понятно, что совсем недавно плакала в три ручья. Чего за последние лет семь с ней на памяти Родиона не случалось – и он ощутил прилив законной гордости, пронять железную леди было непросто. Только сейчас он понял, что давно и яростно ее ненавидит, оказывается…

– Значит, так, – сказала Лика, сердито посверкивая глазами, словно и не замечая Маришки. – Я никуда не иду и никому не жалуюсь. Но разводимся моментально. С моей стороны препятствий не будет. Алиментов не требую, обойдусь. Квартиру мне делить, честно говорю, не хочется. Спокойно подсчитаем, сколько стоит твоя доля, и купим тебе отдельную. Устраивает?

– Вполне, – сказал Родион. – И даже не нужно мне ничего покупать, наличные вполне устроят. Не обманешь?

– Не обману, – презрительно бросила она. – Если сомневаешься, обратимся к независимым оценщикам…

– Как вам будет благоугодно, – сказал Родион с манерным поклоном.

Он прекрасно понимал, что это не нахлыв, не влияние момента, не оскорбленная гордость вещует – это полный и окончательный разрыв. А значит, вся прошлая жизнь уходит в небытие. Но ни капли сожаления он отыскать не мог, одно лишь облегчение раба, не просто отпущенного на свободу – самого ставшего господином.

– Полный отпад, – ошалело разглядывая их, прокомментировала Маришка. – Анжелка, ты что, всерьез?

– Я тебе не Анжелка, – сердито отрезала Лика, все еще, должно быть, кипя.

– Ты что, забыла, Мариш? – непринужденно спросил Родион, как будто Лики тут и не было вовсе. – Анжелика она только по паспорту… и для иных приятелей.

– Ой, только не начинай опять… – поморщилась Лика.

– Я и не начинаю, – сказал он. – Итак, наличными, договорились? Когда прикажете получить?

– Обсудим, – бросила она, пытаясь изо всех сил принять вид пренебрежительный и отрешенный. – Теперь так… Грязь друг на друга перед Зойкой не лить, ладно? Я надеюсь, мозги у тебя не окончательно забродили, пожалеешь девчонку…

– Ребята, вы бы помирились… – в полной растерянности сказала Маришка. – Что дуру-то гоните…

– Нужно еще подумать, как нам быть до развода и разъезда, – чеканила Лика, отвернувшись от младшей сестренки. – После сегодняшнего я тебя видеть не могу Тошнит.

– Оно, вообще-то, взаимно, – сказал Родион. – Ладно. Есть у меня, где приклонить голову. Но ключи я оставляю у себя и при необходимости захожу за вещами.

– Вот, кстати, о вещах. Чтобы этого нынче же в доме не было, никаких следов…

– Сделаем, – хладнокровно ответил Родион.

– Лика, ты про что? – спросила ошарашенная Маришка.

– Вот он знает… – Лика пренебрежительно дернула подбородком в сторону Родиона.

– Ты подумай, что вы оба как с цепи сорвались… – Маришка говорила без особого убеждения, просто, должно быть, считала себя обязанной выступить в роли примирительницы согласно ситуации.

– Финита, – сказала Лика. – Ты, кажется, муженька подыскивала? По-родственному тебя предупреждаю: не торопись цепляться за освободившееся сокровище. – Снова кивок в сторону Родиона. – Его, во-первых, надо от шизофрении подлечить, а во-вторых, есть сильные подозрения, что этим не ограничится…

– Злюка ты все-таки, – сказала Маришка.

– Тебя бы на мое место… В общем, как знаешь, сестричка. Индивидуум свободен от всех прежних обязательств и волен, как ветер. Только, я вас умоляю, если надумаете завалиться в постель, выберите местечко за пределами этой квартиры…

Маришка, выпрямившись в струнку, обиженно бросила:

– Ты за языком следи. Если что, тебя спрашивать не буду.

– Ну, я же знаю, что ты к нему неровно дышишь. Только смотри, как бы вместе не влипли… В общем, счастья и удач. Привет блондинке. Постарайтесь здесь реже мелькать, Родион Петрович. – Лика повернулась и ушла к себе в комнату.

– Пойду я, пожалуй, – сказала Маришка, не трогаясь с места. – А то еще сковородки летать начнут…

– Подожди, вместе выйдем…

Он торопливо вернулся к себе в комнату, повесил кобуру на пояс, сунул в карман деньги и ключи, завинтил бутылку джина, спрятал в сумку Хмель выветрился, голова была ясная, вполне сможет вести машину.

Маришка хотела что-то сказать, но Родион сунул ей в руки ее кожанку, почти вытолкал на лестницу и вышел следом. Вздохнул с облегчением:

– Ну вот и все. Это, Мариш, не минутный нахлыв, это насовсем…

– А что было-то?

Они спустились на пролет ниже, остановились меж этажами. Маришка неторопливо натягивала куртку и, сразу видно, умирала от любопытства.

– Да ничего особенного, – сказал Родион веско. – Застукал с хахалем, врезал пару раз, но это лишь чашу переполнило, и не более того…

– Иди ты!

– Такие дела, – развел он руками. – И вообще, надоело. Если так хочется, пусть обитает одна… Или тебе за сестренку обидно? Из женской солидарности?

– Да понимаешь… – протянула Маришка. – Мы с ней никогда путем и не роднились[7] , сам знаешь… Я девочка простая, куда мне до нее… Не жалко?

– Рвать так рвать, – сказал он лихо. – «Капитанскую дочку» помнишь? Сказочку насчет орла и ворона? Ничего, не пропаду…

Маришка смотрела на него с непонятным выражением. При свете тусклой лампочки она казалась совсем юной и загадочной, ничуть не похожей на старшую сестру, и мысли Родиона неожиданно приняли игривый оборот. Все равно Соню из дома не выманишь, поздно, и в «берлоге» придется коротать ночь в одиночестве…

– Эх, надо было мне на тебе жениться… – сказал он весело.

– Я ж маленькая была… – улыбнулась Маришка.

И, чуть приподнявшись на цыпочки, умелым, долгим поцелуем прильнула к его губам.

Глава двадцать третья

…и разбитная фермерша

– Слушай, я развратная, а? – тихо спросила Маришка, принимая от него сигарету.

Правда, особого раскаяния в ее голосе Родион не услышал. Усмехнувшись, поднес ей огоньку, блаженно вытянулся, левой рукой обнимая девушку. И сказал чуть покровительственно:

– Не бери в голову, Мариш… В конце-то концов, она первая начала, тебе не кажется?

– Все равно совесть мучает чуточку – у родной сестры мужа отбивать…

– Во-первых, ты меня еще не отбила, – фыркнул он. – А во-вторых, что-то не чувствуется в твоем нежном голоске вселенской скорби…

Она повозилась, уютнее устраиваясь у Родиона на плече и с типично женской логикой спросила:

– А если я попробую тебя отбить – отобьешься?

– Ну, это надо подумать, – сказал он, поддерживая тот же шутливо-осторожный тон. – Надо подумать…

– А вот взял бы да на мне и женился, – сказала она с той простотой, над которой не хватает духу смеяться или вышучивать. – Мы ж, если разобраться, одного поля ягода: высоко не летаем, нам и ларечка хватит… Проживем как-нибудь.

– Это я у тебя, значит, управляющим?

– Ну и что такого? Не при Лике же шофером? Ты ж сам ко мне собрался деньги вкладывать, значит, будешь не халявщиком, а партнером, никакого тебе ущерба для самолюбия…

«Тьфу ты, – сердито подумал Родион, – я и забыл, что легенды ради собирался к ней в компаньоны. Вообще-то, не ради легенды… Просто сейчас то вранье – пройденный этап, нет никакой необходимости отмывать денежки через нее, вот только стоит ли об этом говорить? Не стоит, конечно…»

«Девочке хочется замуж», – подумал он. Ничего удивительного, понятно. И не будь у него потаенной жизни, кто знает, возможно, и не посмеивался сейчас про себя, выслушав ее недвусмысленное предложение: она ж совершенно серьезно говорит, хоть и старается принять тон, при котором еще можно обратить разговор в шутку. Простая душа, разбитная фермерша, пригрелась, как котенок, и нет особенно сложных мыслей в хорошенькой головке – что, если рассудить, для мужика и не помеха, вовсе даже наоборот. Вот только опоздала девочка, и ничего тут не поделаешь…

Рядом, на полочке, светился ночник – букет освещенных изнутри пластиковых перьев. В прихожей явственно похрапывал малолетний бультерьер Макс – страшный засоня, как выяснилось. Родион уже успел отойти душою от скандала и всего сопутствовавшего, навалилась покойная и приятная усталость – была своя пикантность в том, что Лика так и не сумела втоптать его в грязь, как ни пыталась, хотела унизить, а оказалось, прямо-таки отправила в постель к сестре… Интересно, что она сейчас думает и что делает? Спит, скорее всего, не дождешься от нее терзаний…

– А ты почему во Вроцлаве притворился, будто не понял, к чему я тебя склоняю? – вдруг спросила Маришка.

– Тогда ты маленькая была, – сказал Родион.

– Ох уж…

– Я человек старого закала, – усмехнулся он.

– Ага, а что это за блондинку Лика поминала, человек старого закала?

– Ну, это мои дела, – сказал он, не особенно и смутившись. – Или начинаются сцены ревности?

– Да ну, какие сцены, интересно просто… Я-то вижу, ты не такой тюфяк, каким она тебя считает…

– Я загадочный, – согласился он, рассмеявшись. – Ты поняла, а вот она не поняла…

– Я тебя, между прочим, лучше понимаю, чем ты думаешь, – заявила Маришка многозначительным тоном.

Он усмехнулся во весь рот, полуотвернувшись, – девочка хотела замуж и шла к цели на всех парусах…

– Слушай, – сказал он с интересом. – А не есть ли я случайно твоя детская любовь? Так приятно было бы для самолюбия, сроду ничьей детской любовью не был…

– Да нет, – сказала она серьезно. – Когда вы с ней женились, я с одним шестиклассником гуляла, чисто платонически была влюблена… Тут, наверно, получился сплошной синдром младшего ребенка. Я какую-то книжку про это читала, сплошная психология, автор импортный… В общем, младший всегда завидует старшему и хочет иметь все то же самое. Ты знаешь, и правда. Я стою голенастым цыпленком, ни бюста еще, ни фигуры, а она – в пышной фате, госпожа новобрачная, парень ей достался – отпад. Машина, квартира, вы с ней студенты оба, а меня кавалеры на великах катают купаться…

– Это у тебя уже столь женские мысли были в двенадцать-то лет? – фыркнул он.

– Ну, вряд ли, я, скорее всего, потом все это продумала и проанализировала… А тогда просто завидовала, побыстрее повзрослеть хотелось.

– И повзрослела… – сказал Родион, нахально распространяя руки. – И ты знаешь, стоило взрослеть…

Она какое-то время лежала молча, покоряясь и учащенно дыша, потом вдруг, легонько отстранив его руку, выпалила:

– А она тебе с размахом изменяет, знаешь?

– Предполагаю, – после короткого молчания сказал Родион.

Не рассказывать же ей про фешенебельное заведение и чертова доктора?

– А я вот не предполагаю, а знаю. Хочешь, покажу что-то?

– Ну, давай…

Она вскочила, быстренько запахнувшись в халатик, – в отличие от Лики, стеснялась расхаживать обнаженной перед лежащим в ее постели мужиком, прошлепала босыми пятками к серванту, повозилась там и вернулась с большой фотографией.

Родион всмотрелся – и не испытал особого потрясения, куда там после камерного видеопросмотра… Скорее уж ощутил удовлетворение охотника, узревшего на мокрой земле четкий след…

Интерьер был Родиону совершенно незнакомым – уголок комнаты, оклеенной пестренькими обоями, больше похожей на обычную квартиру, чем на какой-нибудь офис, красивый мини-диван, обитый вишневой тканью.

И обнаженная пара на этом самом диване – сидят в спокойной, непринужденной позе, обнявшись и держа на лицах легкие улыбки довольных жизнью и друг другом людей. Лика – и тот тип, что был с ней в усачевском заведении. Родион его моментально опознал, совсем нетрудно было…

– Помнишь, у меня был день рождения? – сказала Маришка. – Она тогда здорово поддала, вот и почирикали две сестрички за жизнь крайне откровенно. Ты уснул, набравшись, а мы на кухне шампанское доканчивали, она определенно жалела потом, что распустила язычок, жуткие клятвы с меня брала, я и молчала старательно целых полгода – а теперь вот не выдержала. Фотку то ли она забыла, то ли я сперла, уж и не помню сейчас, обе были хороши. Она и не хватилась потом, там штук десять было – да и я ее только через два дня нашла под книгой…

– А это что за хрен? – спросил Родион грубо. – Говорила она?

– С ее фирмы, тоже какая-то шишка ее полета.

Родион замолчал, разглядывая фотографию в тусклом сиянии ночника. Фыркнул сердито – представил, насколько безобидно она выглядит на фоне иных запечатленных изысков…

– Только ты меня не закладывай… – с неподдельным беспокойством сказала Маришка – молоденькая фермерша, боровшаяся за свое счастье чисто крестьянскими методами…

– Могила, – сказал Родион серьезно.

Наконец-то он понял, что вывело его из себя: не цветной снимок в стиле «ню», а поэтическое содержание, если можно так выразиться, мать его за ногу…

Самое удручающее – в этой фотографии не было ни капли вульгарного, порочного, похабного. Даже здоровой эротикой не пахло, пожалуй. И не имело значения, что оба сидят обнаженными, – лица и позы столь безмятежны, естественны, чисты, что любой, самый предвзятый наблюдатель узрит непременно влюбленную пару. Людей, связанных настоящим чувством. У Родиона хватило беспристрастности это понять.

Это-то и бесило неимоверно – не то, что Лика валялась под чужим мужиком, не то, что они устраивали раскованные сексуальные забавы, даже не то, что некий посторонний предмет побывал в ее губках – а то, что она, сучка, была в этого скота влюблена. И сама была для него чем-то большим, нежели обыкновенная любовница, с которой хорошо потрахаться на уютной безопасной хате…

Просматривая видеозапись, он злился, и не более того. Зато теперь чувствовал себя обворованным. Ограбленным. Неимоверно униженным чужой любовью, обращенной на принадлежащее ему, – любовью, не оставшейся безответной…

– Слушай… – неуверенно протянула Маришка.

– Я спокоен, – сказал он сквозь зубы. – И даже весел…

– Правда? – с сомнением спросила Маришка. – А лицо у тебя злое…

– Ну, а что же ты хочешь? – хмыкнул Родион, поймав ее за край халатика и усадив рядом с собой. – Чтобы я с каменным лицом встречал такие новости? Как-никак законная супруга… А что она вообще говорила?

Маришка замялась. Родион опрокинул ее на кровать и принялся щекотать. Она вырывалась, отчаянно повизгивая, шлепала его по рукам, но освободиться не могла.

– Защекочу ведь, – сказал он весело, и в самом деле не мучаясь уже нисколечко. – А то и хуже – халат сниму и голенькой по комнате пущу…

– Родька…

– Колись, несчастная…

– Ну, что… Говорила, завелся друг, и давненько. Настоящий мужик, мол, не то что некоторые, и на ногах-то он уверенно стоит, и по жизни идет уверенной походкой бульдозера на дизельном топливе…

– Разводиться со мной не собиралась, часом?

– Вот это нет, – серьезно сказала Маришка. – У него, изволите ли видеть, двое очаровательных карапузиков, и они ухода папочки не перенесут. Похоже, правда. Лика говорила, ужасно мучаются они оба, и жаждут соединить судьбы, и карапузиков не хотят сиротить…

– Как-кое благородство души… – процедил Родион сквозь зубы. – Мариш, а ведь не любишь ты сестренку, нет?

– Как тебе сказать… – вздохнула Маришка, сбросила халатик и нырнула под простыню, тесно прижалась к нему. – Есть у нее одно поганое качество – вечно стремится над окружающими властвовать, как царица – пажами… Если бы не это…

– В точку, умница ты моя… – задумчиво кивнул он.

…То ли он совершенно притерпелся к вольной и наглой разбойничьей жизни, то ли немного зачерствел душою – как бы там ни было, не испытывал ни малейшего волнения, только пронизывавший тело, подобно кровеносной системе, спокойный азарт, казавшийся теперь столь же неотъемлемой принадлежностью тела, как кровеносная система. Даже обидно было чуточку за собственное спокойствие.

По Соне тоже незаметно было, чтобы ее терзало беспокойство: сидела, время от времени старательно заправляя под воротник пятнистого комбинезона туго заплетенную косу. Курила лишь самую чуточку чаще обычного, да глаза лихорадочно поблескивали. Собранная и малость циничная боевая подруга Клайда, способная на все ради беспечального будущего, прошу любить и жаловать…

– А если все же будет охрана? – спросил он чуть лениво.

– Сроду там не было охраны, – сказала боевая подруга. – Совершенно не вижу повода, отчего бы ей сегодня появиться. – И покосилась не без любопытства: – Неужели мандраж?

– Да нет, – сказал он искренне. Это я из суеверия, на всякий случай… Вроде бы примета такая…

– А-а… – понимающе протянула она, сунула в рот очередную сигарету. – В самом деле, везет, как утопленникам. Правда, ежели учесть, что мы вскоре завяжем, теория вероятности вроде бы на нашей стороне. Черт, пора бы ему уже появиться…

Они сидели на поросшем сосняком пригорке, откуда открывался идиллический вид на загородные пейзажи – с красноватыми откосами сопок, наконец-то освободившимися от снега полями, двумя видневшимися у самого горизонта деревеньками и прохладно-синим небом. Движения на второстепенной дороге почти что и не было, это придавало бодрости – какими бы скрупулезнейшими ни были расчеты, жизнь славится пакостными сюрпризами…

– А вдруг поедут другой дорогой? – предположил он.

– Не должны, – отмахнулась боевая подруга. – Всю жизнь они этой дорогой ездили, так от офиса гораздо ближе, кто будет крюк давать…

…Проще всего оказалось раздобыть красную мигалку – еще и не приступив как следует к поискам, Родион обнаружил ее мирно покоящейся на листе фанеры у ног торчавшего на знаменитой шантарской загородной барахолке похмельного мужичка, выставившего на продажу неописуемую дребедень, от новенького импортного смесителя до ржавых гаечных ключей, пригодных разве что для битья по голове. Мужичок честно предупредил, что мигалка не работает, но Родиону она в рабочем состоянии и не требовалась – должна была создавать вид, и не более того…

С машиной было чуточку сложнее, тут пришлось обмозговать. В конце концов Родион, не особенно и терзаясь угрызениями совести (а точнее говоря, нисколечко не терзаясь), подобрал ключи к гаражу сослуживца Крамаренко, о котором совершенно точно знал, что Семеныч, после закрытия завода впав в тихую прострацию, остатки денег потратил на ящик водки и ушел от печальных реалий жизни в долгий запой. Его «Москвич-2141» цвета незрелых кукурузных зерен выглядел еще довольно презентабельно. Правда, чтобы не особенно компрометировать бедолагу (и затруднить милиции поиски), его номера Родион оставил в гараже, который потом тщательно запер, а на москвичок переставил другие, свинченные час назад с неосмотрительно оставленного в глухом тупичке без присмотра мятого «запорожца». Словом, прошло без всяких сложностей, если не учитывать всех хлопот, связанных с единоличным отгоном обеих машин к месту акции – сначала «форд», потом трофей, который пришлось вести переулками-закоулками…

Обошлось. Шапка-невидимка продолжала исправно работать, даже жутковато становилось от такого везения. Пожалуй, и в самом деле пора в скором времени завязывать, ибо подмечено, что фраера жадность сгубила…

– Ага, – сказала Соня, дернув его за рукав. Передала бинокль. – Глянь-ка, вот и наши овечки…

Он прижал к скулам и надбровным дугам резиновые колечки, окружавшие окуляры. Вдали, со стороны Шантарска, быстро и целеустремленно приближался темно-малиновый «Икарус» с эмблемой туристического агентства на левом боку. Возможно, и на правом тоже, но правого бока Родион не видел.

– Ну, с богом, – сказал он сквозь зубы. – Шевелись!

Соня торопливо натянула черный вязаный капюшон, повозилась, поудобнее приладив прорези для глаз и рта. Вскочила на переднее сиденье «москвича», приложила на левый рукав черную круглую нашивку с белым силуэтом рыси – официальный символ шантарского РУОП. Тщательно разгладила ладонью, чтобы державшаяся на «липучке» эмблема прилипла поплотнее. Поправила кобуру на поясе, из которой торчала рукоятка уже испытанного в деле газового револьвера, заряженного на сей раз «резинками», каковыми на близкой дистанции можно влепить так, что мало не покажется.

Он тоже пришлепнул такую же нашивку – чего только ни продавали на барахолке из-под полы, если произвести впечатление на продавцов с юркими взглядами и расположить их к себе… Сдвинул берет чуть набекрень, включил зажигание и осторожно съехал с пригорка, вывернул на асфальтированную дорогу, как и было рассчитано скрупулезнейшим образом, доехал до крутого поворота, остановился на обочине так, чтобы дать «Икарусу» дистанцию для торможения. Расстегнул кобуру с покоившимся в ней верным «Зауэром», приоткрыл дверцу.

Тишина. Выбрался из машины и, повесив на плечо автомат, чуть нервно прошелся взад-вперед. Автомат был им приведен во вполне грозный, если смотреть со стороны, вид – без особых трудов, как-никак Родион, хоть и носил клеймо интеллигента, принадлежал к тем инженерам, что руками работать умеют… Ну, а смастерить милицейский «стоп-сигнал», красный диск с белой каймой на короткой ручке, мог бы и пэтэушник…

Развернулся лицом в том направлении, откуда должен был появиться «Икарус». Еще раз представил себя со стороны: черноволосый и чернобородый тип в пятнистом комбинезоне с эмблемой РУОП на рукаве, в черном берете с двуглавым орлом – то ли милицейским, то ли армейским, купленным даже не на толкучке, а в оружейном магазине «Гладиатор». Автомат через плечо, кобура на поясе, высокие юфтевые ботинки, темные модные очки…

Для нынешних времен – фигура, не способная до поры до времени вызвать подозрения. Несть числа камуфлированным субъектам с самыми загадочными нашивками, эмблемами и кокардами, шляющимся вооруженными по улицам Шантарска, и не только Шантарска – милиция и спецназы всех разновидностей, налоговая полиция и служба физической защиты таковой, таможня, вневедомственная охрана, частная охрана… Народ во всех этих прибамбасах запутался окончательно и на всякий случай обходит стороной камуфляжников, не приглядываясь. С неделю назад шантарская милиция поставила эксперимент – выпустила на улицу орла в пятнистом комбинезоне, украшенном вовсе уж фантастическим набором блях, нашивок и эмблем, и он с автоматом на плече часа полтора бродил по центру города, гордо выставляя себя напоказ, пока не подвернулся чисто случайно патруль молодых и оттого ретивых курсантов Шантарской милицейской школы, в отличие от дюжины других моторизованных и пеших патрулей решивших познакомиться поближе с загадочной фигурой… Статью об этом в той же «Завтрашней газете» Родион прочитал внимательно и сделал для себя надлежащие выводы, учтенные при разработке операции.

Послышался шум мощного мотора. Встрепенувшись, он вышел на потрескавшийся серый асфальт, издали давая отмашку «стоп-сигналом». Мигалка давно уже была установлена на крыше «москвича».

Видимо, со стороны все выглядело безукоризненно и подозрений не возбудило ни малейших – после всех нововведений, перемен, да и Чечни вдобавок шантарские жители привыкли к стражам порядка самого экзотического облика – бородатым и в комбезах без погон, а уж темные очки вовсе казались неотъемлемой деталью имиджа… Как и капюшоны, кстати.

Сделав водителю знак открыть дверь, он не спеша двинулся к автобусу. Из высоких окон на него смотрели в основном равнодушно, он не подметил особого любопытства и уж тем более – тревоги. Дело житейское, пару раз на улицах Шантарска по столичному обычаю торчали и бронемашины…

За эти полдюжины шагов он успел подумать о многом. О том, что в Шантарске и прилегающих районах еще ни разу грабители не останавливали автобусы. О том, что еще ни разу на трассе, ведущей из Шантарска в аэропорт «Ермолаево», не случалось вооруженных ограблений машин. О том, что отсюда с железной непреложностью вытекает: убаюканные безопасностью трассы земляки не ждут нападения, а также, что немаловажно, ни у кого из них нет при себе и газового баллончика – все они рассчитывают через часок с лишним сесть на улетающий в Стамбул самолет, а в самолет с оружием самозащиты не пускают. Десятка четыре «челноков», стараниями фирмы «Шантарск-Трэвел» отправленных к турецкому берегу, где они будут, высунув язык, носиться по дешевым магазинчикам, встречаемые и провожаемые вежливейшими улыбками навострившихся болтать по-русски потомков янычар, ничуть не горящих желанием отомстить за поражения предков под Кагулом и Баязетом. Они уже ощущают себя словно бы самую чуточку в Турции, они расслаблены и беспечны – и у каждого, что характерно, кошелек набит зелеными бумажками, да и рублями тоже…

На него пахнуло горячей волной от разогретого мотора. Со своего места выжидательно, без малейшего страха смотрел шофер, пухлощекий, в кожаной курточке.

Сзади стукнула дверца «москвича» – выбралась Соня, и, как было предусмотрено диспозицией, двинулась следом.

В автобусе по-прежнему ничего плохого не подозревали – по лицам видно. Одним махом взлетев на ступеньки, Родион оказался в салоне. Предупреждая вопрос привставшего водителя, громко, властно распорядился:

– Прошу приготовить документы, досмотр!

«Сильно еще трепетное преклонение перед властями в российском народе», – то ли с умилением, то ли с раздражением былого ветерана демократических битв подумал он, словно бы невзначай повернув автомат так, чтобы дуло смотрело в аккурат на переднее сиденье, в грудь толстобрюхому мужичку с седыми лохматыми бровями, восседавшему рядом со стройной и юной красоточкой, одетой дорого, но без особого вкуса, – а эти, похоже, летят не за ширпотребом, по рожам видно прелюбодеев новейшей формации, вместо традиционных «квартир друзей» способных раскошелиться на третьеразрядный царьградский отельчик…

Меж дулом и обтянутым малиновым пиджаком объемистым чревом было не более двадцати сантиметров, и это неприглядное соседство стреляющего предмета подействовало должным образом: и брюхатый, и его фемина слаженно полезли за документами – он во внутренний карман, она в черную сумочку.

Слегка подтолкнув Родиона локтем, мимо протиснулась Соня, с невероятно деловым видом прошла в конец салона, встала там, раздвинув ноги, держа револьвер дулом вверх по всем правилам – поддерживая левой рукой запястье правой, указательный палец положив на скобу Вид у нее был крайне авторитетный и внушающий невольное уважение. Те, кто сидел ближе остальных, косились на нее с несомненным чувством смутной тревоги, охватывающей каждого, даже кристально чистого россиянина, угодившего пред ясны очи представителя власти. Впрочем, на одиннадцатом году перестройки кристально чистых перед властями россиян, пожалуй, придется искать со служебно-розыскными собаками и электронными микроскопами…

Дело пошло, лед тронулся – уже все дружненько полезли за паспортами. Ни одного ребеночка в салоне, так что тень Феодора Михайловича может почивать в мире и благорастворении эфира…

– В чем дело, начальник? – спросил шофер именно тем тоном, какого Родион и ожидал: смесь легкой угодливости и легкой развязности.

– Проверка, – бросил Родион, не удостоив его взглядом. – Дверь закрой быстренько… – и, когда за его спиной мягко скользнула на место дверь, громко распорядился: – Шторки задернули живенько! Быстрее кончим, быстрей поедете, граждане…

Люди зашевелились, опять-таки без малейшего удивления задергивая синие шторки, в салоне стало чуть-чуть темнее. Родион сделал шаг вправо, нагнулся, небрежно отодвинув левой рукой шофера, выдернул ключ зажигания и вернулся на прежнее место.

Вот тут до водителя, по лицу видно, стала понемногу доходить нехорошая странность ситуации… Но большинство пассажиров даже и не заметили, что проделал Родион, сидели, держа красные книжечки в разноцветных обложках на виду. Правда, у брюхана расширились глаза – он-то видел прекрасно, – и, стремясь господствовать над ситуацией с самого начала, Родион рявкнул, для вящей убедительности поведя стволом:

– Внимание! Быстренько достали бумажнички! Все до одного и живенько! Кто дернется, суки, пожалеет!

При этом он косил глазом вправо – и движение шофера уловил моментально. Атакой тут и не пахло, водила просто машинально посунулся к Родиону, и тот несильно врезал ему откинутым прикладом по уху Издав нечто среднее меж вскриком и оханьем – удар для жизни не опасный, но весьма болезненный, – шофер скрючился, обхватив голову.

И тут спутница толстяка отчаянно взвизгнула, что, в общем, было Родиону только на руку, но толстяк кинулся зажимать ей рот со столь испуганным видом, что Родион едва не расхохотался. И повторил громко:

– Бумажники вытянули, твари, кому говорю!

В задних рядах кто-то негодующе вскрикнул, вскакивая, ударился макушкой о низкий потолок – и сейчас же хлопнул выстрел, под потолком брызнул осколками овальный плафончик. Соня сработала четко, а резиновая пуля на такой дистанции способна наделать дел, плафон разлетелся крайне убедительно, можно сказать, агитационно, вряд ли кто-нибудь сумел рассмотреть пулю в полете и определить, что она не свинцовая…

– Живо, мать вашу! – крикнул Родион с ненаигранной злостью. – Вторая пуля пойдет кому-то в башку… – и повел автоматом вправо-влево, поторапливая близсидящих. – Или нам с трупов башли снимать?!

Момент был решающим – он, конечно, не мог бы стрелять, начнись суматоха с истерикой… Еще и оттого, что пятнадцати патронов в обойме пистолета, безусловно, не хватило бы на всю эту ораву, а автомат годился лишь для использования в качестве дубины. Если вскочат все разом, кинутся – сомнут, массой задавят…

Не вскочили и не кинулись. В очередной раз подтвердились давным-давно открытые истины, касавшиеся психологии толпы. Их здесь человек сорок, но каждый сам по себе, зажат страхом и в герои не рвется, ситуация крайне неподходящая для того, чтобы вмиг выдвинулся вожак, даже если и присутствует среди них потенциальный лидер, не успеет себя проявить – тут вам не чистое поле и не улица, всяк сидит в глубоком кресле, как в крохотной камере…

Толстяк первым протянул черный бумажник с блестящими уголками – чуть ли не тыкая им в живот Родиону, отчаянно дергая рукой, чтобы Родион, не дай бог, не пропустил плод его стараний… Есть почин!

Небрежно сунув бумажник в набедренный карман, Родион прислушался. Вокруг по-прежнему стояла тишина, выстрела никто не услышал – глухомань, стиснутая сосняком неширокая объездная дорога…

– Живенько! – приказал он. – Отдаем кошелечки и тут же – лапы за голову…

Шофер все так же сидел скрючившись, упершись лбом в черную баранку, – старательно притворялся, будто пребывает в полнейшем шоке и бесповоротно вышел из игры. Родиона такое поведение вполне устраивало. Он, отправив автомат за спину, достал пистолет и взвел курок, ничуть не работая на публику, – момент был для Сони самый опасный, она двинулась с сумкой по салону, отбирая бумажники, вполне мог дернуться какой-нибудь дурак… Могли и сзади кинуться, попытаться вырвать револьвер…

Обходилось пока. Кто протягивал бумажник с таким видом, словно только и ждал подходящего случая с ним, клятым, расстаться, кто медлил, еще не осознав в полной мере, что Стамбул накрылся, но движимый естественной человеческой жадностью, но протестующих хотя бы словесно не нашлось, один за другим несостоявшиеся «челноки» протягивали разномастные бумажники, кошельки и прочие портмонетки, объединенные одним немаловажным качеством – толщиной, пухлостью. И, как заводные куклы, вскидывали руки к голове, сцепляя пальцы на затылках.

Ага! Шевеление, сердитый возглас – взлетевшая вверх Сонина рука, отпустившая полновесный удар рукояткой револьвера. Кто-то скрючивается с криком боли, а следующий, силясь спешно умилостивить налетчицу, сует ей бумажник чуть ли не в лицо…

Родион перевел взгляд, уловив странное движение у себя под носом – это спутница толстяка стаскивала через голову массивную золотую цепочку, не отводя застывшего взгляда от черневшего в опасной близости дула пистолета. Родиону стало ее жаль, и он бросил:

– Оставь себе… – но сумочку у нее забрал и, вытряхнув оттуда пачку сложенных пополам купюр, вернул владелице. Толстяк его не беспокоил – сидел с руками на затылке, мало того, старательно зажмурился, должно быть, вспомнив избитую истину: никакая пачка разноцветных бумажек не стоит человеческой жизни…

Поторапливать уже не приходилось – сюрреалистический конвейер, оказавшись однажды запущенным, самостоятельно работал на полную мощность. Временами Родион бросал быстрый взгляд на дорогу – никого…

Сонины движения уже стали отработанно четкими – ни одного лишнего. Бросает очередной бумажник в сумку, легоньким взмахом револьвера заставляет положить руки на затылок, делает шаг вперед, но все равно ее движения представляются удручающе медленными, словно в кошмарном сне…

Родиону вдруг захотелось, чтобы его сейчас видела Лика. Вообще-то, насквозь идиотское побуждение, самое нелепое, какое в этот миг можно испытать, но оно не проходило, мешаясь с приятным осознанием своего превосходства в растекавшийся по жилочкам огненный коктейль. «Какая жизнь! – подумал он отрешенно. – Нет, какая жизнь!» И, спохватившись, постарался придать себе самый грозный вид: показалось на секунду, что лицо стало расплываться в блаженно-идиотской улыбке. Он был на седьмом небе – сражался за свое будущее, лепил его собственными руками, ни перед кем не унижаясь, ни от кого не завися… Исполнился безмерного уважения к себе – смелому рыцарю, господствовавшему над трусливой, потеющей от страха толпой. Зрение и слух обострились, он видел со своего места взмокший лоб крепенькой бабенки через пять рядов от него, слышал чей-то панический шепот:

– Доставай ты быстрее! Выстрелит же…

Вновь мелькнула рука с револьвером – Соня влепила кому-то по лбу рукояткой, стоило очередному клиенту малость замешкаться. Руки с бумажниками замелькали еще быстрее, высовываясь в проход, подрагивая от нетерпения. Соня ускорила шаг, выхватывая добычу, не глядя, швыряя в сумку, она держалась замечательно – очаровательная Бонни, боевая подруга… Родион даже мимолетно умилился, подавив неуместный прилив желания.

Все. Обслужены по высшему классу. Откуда-то с последних кресел все явственнее слышатся истерические всхлипы, но это уже не волнует, дело сделано… Посторонившись, Родион пропустил Соню, с потолстевшей сумкой на плече в темпе рванувшую к «москвичу», рывком за руку выдернул из кресла спутницу толстяка, нашарил подошвой ступеньку, спустился к двери, почувствовав ее лопатками, крикнул водителю:

– Эй, распахнул калитку, хватит спать!

Тот, покосившись хитрым глазом сквозь растопыренные пальцы, моментально «очнулся», повернул нужный рычажок и вновь замер, втянув голову в плечи. Его происходящее касалось меньше всего – уж при нем-то пухлого бумажника с валютой не было, а потому, прекрасно соображал Родион, водила в герои не полезет…

Толстяк открыл глаза и, увидев, что его спутница стоит лицом к лицу с налетчиком, крепко удерживаемая им за руку, вконец ошалевшая от страха, оцепеневшая подобно Лотовой жене, осмелился открыть рот:

– Слушай, отпусти, зачем она тебе…

– Молчать! – бросил Родион. – А ты сядь! На ступеньку сядь, кому говорю…

И отпустил тонкое запястье. Девушка торопливо плюхнулась на грязноватую ступеньку – так, словно мечтала срастись с ней, стать единым целым. По щекам у нее текли слезы, но поздно было жалеть соплячку, не терять же из-за нее время…

Достав из кармана блестящую металлическую коробку, Родион сунул ее девушке на колени, прикрикнул:

– Возьми провода! Соедини концы, живо!

Она боязливо взяла два толстых провода в красной пластиковой изоляции, но сдвинуть оголенные концы, пучки тончайших медных проволочек, не спешила. Уставилась на него заплаканными глазами, прошептала:

– Взорвется…

– Дура, – с ласковым упреком сказал Родион. – Я ж с тобой рядом стою, неужели непонятно? Ну, живенько! – и приблизил к лицу дуло пистолета…

Решилась наконец, соединила проволочки, втянув голову в плечи и зажмурившись. Секунды через три открыла глаза, сообразив, что ничего страшного не произошло, и автобус целехонек, и все до одного живехоньки, жизнь продолжается…

Родион нажал кнопочку на коробке, и в зеленоватом узком окошечке замаячили черные угловатые цифры: 0:30 – а дальше еще две, поменьше, они мелькали, отсчитывая обратный ход времени с тупой электронной старательностью.

– Вот так и держи провод очки, – сказал он, повысив голос – к сведению и всех остальных. – Разъединишь до того, как пройдет полчаса и все обнулится – рванет так, что от вас всех и пыли не останется… Усекла?

Она отчаянно закивала, таращась на него сквозь слезы, рискнула спросить:

– Ап-потом?

– А потом, когда останутся одни нули, бомба и отключится, – благодушно разъяснил Родион. – Можете петь и плясать… А пока сидите тихонечко, особо по салону не шастайте, а то еще от лишнего сотрясения сработает… Чао!

Выскочил из автобуса, далеко зашвырнул в лес ключи и припустил к «москвичу», где Соня уже предупредительно распахнула для него дверцу. Развернувшись так, что из-под колес взлетел песок с мелкими камешками, он помчался в сторону Шантарска, хохоча про себя, словно его щекотали.

В коробке не было никакой взрывчатки – только положенный для веса кирпич и старательно укрепленный электронный будильник отечественного производства, который в Шантарске можно купить на каждом углу. Но ограбленный народишко, ручаться можно, все эти полчаса просидит, боясь дохнуть – наверняка все регулярно смотрят импортные боевики, где такие вот коробочки с цифирками взрываются столь смачно, что пламя встает до небес и отрицательных героев разметывает на километр вокруг…

На этот фокус его натолкнуло воспоминание о младшем дедушкином брате, в честь которого Родиона, собственно, и нарекли. Дядя, на вид тишайший старичок самого субтильного облика, во время Второй мировой командовал на Карельском перешейке отрядом диверсантов из «Смерша», посреди необозримых и бескрайних чухонских чащоб игравшим в кошки-мышки с такими же крутыми и несентиментальными финскими лесными спецназовцами – потаенная война без всякой оглядки на Женевские соглашения, с чем обе стороны, не сговариваясь, смирились заранее…

В молодости дядя любил шутить замысловато. И однажды, когда они взяли на шпагу финский гарнизон в поселке с непроизносимым названием, салажонка-часового оставили в живых за то, что задремал на посту и проспал их приближение, но, чтобы не доводить гуманизм до ненужных на войне пределов, перед тем, как уйти, положили ему на голову большую консервную банку со «вторым фронтом» и заверили, что при первом его шевелении «мина» взорвется…

Он мчался недолго – отъехав метров на сто от крутого поворота, резко затормозил, они выскочили и, нырнув в сосняк, припустили меж деревьев. Ярко светило солнце, приятно пахло живительной смолой, жизнь была полна смысла и удовольствий…

На крохотной полянке остановились. Торопливо содрали комбинезоны, оставшись в спортивных шароварах и футболках, побросали в заранее выкопанную ямку и пятнистый камуфляж, и ботинки, и автомат.

– Давай в темпе! – выдохнул Родион, жадно затягиваясь сигаретой.

Соня трудилась, как трудолюбивая белочка, запасающая на зиму кедровые орешки, – лущила бумажники, словно шишки, бросала деньги в пластиковый пакет, а «чешую» отправляла в яму. Пакет распухал на глазах, мелькали серо-зеленые лики американских президентов, бородатых и безбородых, благообразных и не особенно, мелькали бородатые исторические личности в старинных беретах и большеглазые дамы с немецких марок, иероглифы на японских иенах, бог ведает зачем приготовленных для Стамбула – видимо, обменный курс был неплох, отечественные рубли, еще какая-то экзотическая валюта, которую он не успел рассмотреть…

– Мама родная! – выдохнула она, по-детски округлив рот. – Родька, да тут сто-олько…

– Работай, Бонни! – фыркнул он, похлопав боевую подругу значительно ниже талии. – Мы им докажем, что советский интеллигент – самый разбойный в мире… Трамбуй поплотнее, потом разгладим…

Сумку бросили поверх кучи выпотрошенных бумажников. Родион налил сверху бензина из фляжки, швырнул туда же опустошенную фляжку, поджег. Взметнулось прозрачное пламя, почти сразу же заструился тяжелый черный дымок, потянуло горелой тканью и кожей. Он и не рассчитывал, что все превратится в пепел, – бензина мало, скоро потухнет, но высокая температура надежно уничтожит отпечатки пальцев…

– Побежали!

И они вновь кинулись через лес. Подошвы кроссовок были заранее натерты смесью табака с перцем, вдобавок Родион то и дело, выгибая на ходу руку за спину, сыпал на след эту же адскую смесь…

Пробежав метров сто под горку, они с превеликим облегчением увидели среди деревьев на обочине проселочной немощеной дороги родной «форд». Сбросили кроссовки и, насыпав внутрь остатки смеси, закинули обувку в лес. Все было рассчитано до мелочей, каждый шаг трижды продуман с карандашом и картой, со скрупулезным обсуждением…

Кто сказал, что российский интеллигент не способен совершить пресловутое идеальное преступление?!

Родион давил босой ногой на газ, «форд» спятившей кометой несся по захолустным дорогам, иные из которых были скорее широкими тропинками, Соню мотало на лихих поворотах, как куклу, она повизгивала от восторга, обеими руками прижимая к груди пухлый пластиковый пакет с будущим…

Он несся на север – чтобы, отъехав как можно дальше от трассы, вернуться в Шантарск со стороны Манска (где ради вящей скрупулезности легенды они должны были пообедать в придорожном ресторанчике, купить что-нибудь на базаре, а потом объявиться в родном городе усталой и беззаботной, чистейшей перед законом парочкой прелюбодеев). Отлаженный его трудами, как механизм швейцарских часов, «Скорпион» вел себя идеально, глотал километр за километром с едва слышным мурлыканьем, ветер с тугим гуденьем обтекал несущуюся на бешеной скорости машину.

После часовой гонки по окраинным дорогам они достигли более-менее цивилизованных мест – на разбитых шляхах стали попадаться облупленные дорожные указатели, встретился старенький молоковоз. Несомненно, неудачники из автобуса уже подняли тревогу, да и на «москвичок» прибывшая милиция должна была уже наткнуться, но след запутан надежно, местные пинкертоны наверняка станут окаянствовать на улицах Шантарска. А то и не станут – не имея ни малейшей зацепки…

Он остановил машину, оба обулись. Пистолеты Родион уже привычно запихнул в свеженький «казачий каравай», купленный этим утром на Кутеванова, а пакет с деньгами засунули в канистру, с которой он возился вчера часа два, – теперь она легко разнималась на две половинки и для хранения чего-либо жидкого уже не годилась совершенно. При беглом осмотре ничего компрометирующего в машине обнаружить невозможно – а для вдумчивого обыска вряд ли будут основания…

– Пойдем, польешь, – сказал он, вытаскивая из багажника канистру с водой.

Отошли подальше в чащу, Родион разделся до пояса, а Соня старательно принялась поливать его, склонившегося в три погибели. Как и в прошлый раз, хитрая импортная красочка сошла почти мгновенно. Родион, приоткрывая глаза, видел, как стекавшие с его головы струи уже стали прозрачно-чистыми. Старательно вытерся предусмотрительно прихваченным махровым полотенцем, на всякий случай сломал и втоптал подошвой в землю темные очки, в которых играл роль спецназовца, – чтобы ни малейшей зацепки-ассоциации… Надел свои, вернулся к машине и посмотрелся в боковое зеркальце. Вытащил изо рта пластинку, из ноздрей – хитроумные вставочки, столь неожиданно пригодившиеся еще раз. Затолкав все это в пустую сигаретную пачку, скомкал ее и кинул в лес – где ей и суждено пролежать до зимы, шумно отсморкнулся, прочищая ноздри, вдохнул полной грудью. Мир был красочным и прекрасным.

– Херувим… – фыркнула Соня, глядя, как он старательно причесывает мокрые волосы. – Честное слово, ты там был неузнаваем, если со стороны смотреть… А где ты все это раздобыл?

– Да так, подарили… – сказал он рассеянно. – Я же тебя о деталях не спрашиваю? Садись, поехали…

– Полицаи, – сказала она, едва успев захлопнуть за собой дверцу.

Родион глянул в зеркальце заднего вида. Далеко позади неспешно двигалось бело-синее пятнышко, для легковушки чересчур высокое – значит, уазик…

Страха не было, даже удивительно.

– Раздевайся! – прикрикнул он, одним рывком сдирая с себя белую футболку.

Это пуркуа?[8] – Живо! – Он рывками сбросил с ног кроссовки, нажал где следует, откидывая свое сиденье, то же самое проделал с Сониным, и она, пискнув от неожиданности, опрокинулась на образовавшийся мягкий диванчик. – Живее!

Не теряя ни секунды, сорвал с нее черные штаны с пестрыми вставками и, едва сняла футболку, навалился сверху, припал к губам, расплетая косу, сжимая ладонями виски, очень быстро игра перешла в настоящее, непритворное барахтанье желающих друг друга тел. Соня сплела руки у него на спине, и он, как ни стучала кровь в висках, пытался сохранить уголок сознания трезво-рассудочным, скользя ладонями по ее телу, слушал шум мотора.

Машина – точно, уазик по звуку – неторопливо приблизилась, рядом с «фордом» скрипуче визгнули тормоза – и буквально через пару секунд с неимоверным лязгом скрежетнули шестерни в коробке передач, машина прямо-таки прыгнула вперед…

Досчитав про себя до пяти, Родион приподнялся, посмотрел через лобовое стекло. Уазик стремительно удалялся.

– Порядок, – сказал он, опускаясь на сиденье. – Провинциальная милиция еще сохраняет крестьянско-пуританский взгляд на жизнь, застеснялись ребятки за голыми подглядывать, это тебе не городские, те из чистого кайфа потаращились бы пару минут. И запомнят они не номер и не марку, а голую парочку…

– Ты гений, Клайд, – подхалимским тоном сказала Соня, лежа с закрытыми глазами. – Я тебя обожаю… Иди ко мне, а?

Глава двадцать четвертая

Уравнение с иксом

Демократы в свое время вылили Ниагару помоев на качество преподавания в советских вузах. Быть может, они оказались полностью правы насчет гуманитарных (которые все поголовно и заканчивали сами), но технарей в приснопамятные застойные годы готовили на совесть…

Родион в полторы минуты без особых хлопот, предварительно обесточив, разделался с кабелем, питавшим электричеством один из подъездов длиннющей панельной девятиэтажки, унылой, как экономические программы Явлинского. Для этой операции потребовались резиновые перчатки и минимальный набор инструментов, уместившийся в карманах куртки. Еще полминуты ушло на чисто косметический ремонт – он замаскировал поврежденное место серой матерчатой изолентой, в свете фонарика выглядевшей так, словно она пребывала здесь с момента возведения дома.

Выйдя из подъезда, он совершенно спокойным шагом прошел в глубину двора и сел в «форд», поставленный в самом темном углу. Взял у Сони зажженную сигарету. Обесточенный подъезд широкой лентой унылого мрака делил дом примерно пополам. В нем понемногу распространялась тихая паника, прекрасно видимая снаружи: в окнах там и сям замелькали лучи фонариков, колышущееся, тусклое сияние свечей, вспышки спичек. Кое-где лучи фонариков зажглись и на площадках – самые технически грамотные (или просто полагавшие себя таковыми) кинулись к распределительным щиткам, чтобы всласть там поковыряться. И ничего не добились, конечно: даже окажись среди жильцов дипломированный спец, ему потребуется час-другой, чтобы отыскать поврежденное место…

Заскрипели балконные двери, кое-где послышалась раздраженная перекличка сердитых голосов – один за другим несчастливцы наглядно убеждались, что беда постигла лишь их подъезд, а все остальные безмятежно светятся. Им оставалось лишь посочувствовать, случайным жертвам ювелирно продуманной гангстерской операции – отыскать поздним субботним вечером дежурного электрика не смог бы и старик Хоттабыч. Район весьма непрестижный, обычная рабочая окраина, где на приличные чаевые рассчитывать нечего, «аварийка» сюда лететь с космической скоростью не станет…

– Ты в диверсантах не служил? – поинтересовалась Соня.

– В инженерах я служил, – сказал он весело. – Иногда и гнилая интеллигенция к толковому делу пригодна…

– А у меня родителя недавно током стукнуло, когда выключатель чинить полез.

– Он у тебя гуманитарий, а я у тебя технарь…

– Бандит ты у меня.

– Сама такова. Марксистка.

– Не обзывайся.

– Я и не думаю, – сказал он серьезно. – Бородатый писал, что все состояния нажиты бесчестным путем. А поскольку мы с тобой эту теорию блестяще оправдываем, претворяя в жизнь, оба мы и есть марксисты. Неосознанные.

– Ни фига себе. Попала в марксистки на двадцать втором году жизни…

– А ты думала, – фыркнул Родион. – С кем поведешься… Я, если творчески прикинуть, смотрюсь кем-то вроде сюрреалистического барбудос, Че Гевара навыворот…

– Кто-кто? В жизни не слышала такого имечка.

– М-да, – сказал он. – Действительно, разрыв поколений. А я еще застал… «Прошел неясный разговор, как по стеклу радара, что где-то там погиб майор Эрнесто Че Гевара…»

– Нет, слушай, что это за Чегевара? Индиец, судя по фамилии? Раджешвар, Лакшми, Чегевара… Ну что ты ржешь? Между прочим, мы в старших классах историю вообще не сдавали. Потому что никто не знал, как ее преподавать, и какое прошлое у нас должно быть согласно текущему политическому моменту… Серьезно. Так и стоял прочерк…

За болтовней они ни на миг не забывали о деле – старательно наблюдали за двумя окошками слева от темной полосы. Та квартира и была целью, а соседний подъезд Родион обесточил исключительно для отвода глаз, подбираясь к жертве издали, как охотничек к зайцу…

Там, на шестом этаже, за все время наблюдения ничего не изменилось – кухонное окно осталось темным, соседнее, выходившее на балкон, светилось. Занавески плотно задернуты…

Ага! Плотная штора чуть дрогнула. Ну понятно, засевший в норе перевозчик денежек забеспокоился – на балконе, примыкавшем к его квартире, появился индивидуум, ругавшийся на чем свет стоит. Легко догадаться, что его бесило: соседний ряд окон безмятежно сиял электричеством, тут любой осерчает…

– А лифт ходит? – спросила Соня.

– Лифт ходит, – кивнул он. – У него другой кабель… Штора вернулась в прежнее положение, но тут же вновь колыхнулась, на миг показался краешек потолка с дешевой люстрой – дичь открывала форточку, решив послушать, что деется вокруг…

– Так и неизвестно было, когда он должен из квартиры смотаться? – спросил Родион.

– Понятия не имею, – чуть возбужденно сказала Соня. – Может, он смотается с грузом, а может, кто-то приедет за сумкой… Что смогла, выяснила, уж не посетуй. Нельзя же было лезть на рожон…

– А цепочка?

– Вот цепочки, Людка точно говорила, нет. Но все же четыре дня прошло… Мы ж все это обговорили уже. Нервничаешь?

– Есть немного, – признался Родион. – А ты – нет?

– Есть немного…

– Ладно, я пошел.

Он вошел в подъезд и в том же темпе расправился с телефонными проводами. В той квартире был телефон – кто его знает, вдруг примется названивать друзьям, требуя подмоги…

Практически без вариаций повторилась та же сцена – в квартирах хватались за подручные источники света, у кого что нашлось, на лестницах появились вооруженные фонариками «доброхоты из публики». На сей рез пришлось выжидать гораздо дольше – нужно, чтобы все они, осознав бесплодность усилий, убрались по квартирам, свидетели совершенно ни к чему…

В квартире дичи почти сразу же зажегся сильный фонарик: судя по свету, фонарь поставили на пол рефлектором вверх. И вновь колыхнулась штора, а потом отчаянно заскрипела балконная дверь, треск был оглушительный, несомненно, курьер, чтобы не возиться, попросту рванул что есть мочи заклеенную на зиму дверь. Показался у перил – неясная фигура, вертевшая головой. В квартире за его спиной никаких теней не замечалось – значит, все-таки один, будь еще кто-то, обязательно проявился бы. Дверь дернул так, что могли и стекла посыпаться, – нервничает, конечно…

– Ну, пошли? – как можно небрежнее спросил Родион.

Загнал патрон в ствол «ТТ», сунул пистолет за ремень, а в карман куртки, рефлектором наружу – хитрый фонарик. Раньше он о таких придумках только слышал – и оказалось, купить можно без особых трудов, если знать, куда пойти…

Соня сбросила куртку, оставшись в легонькой блузке и короткой юбчонке, свернула халатик в тонкий рулон. Заранее поежилась – днем было тепло, а вечера пока что стояли холодные, зябкие.

Они поднялись на лифте на седьмой этаж, отправили лифт вниз, а сами, бесшумно ступая, спустились на шестой, подсвечивая себе редкими вспышками фонарика-брелока. Там Соня быстренько надела халатик, зажгла протянутую Родионом свечку. Площадка озарилась тусклым мерцающим сиянием.

– Главное, вовремя зажмурься… – прошептал он.

– Иди к черту…

Согласно боевому расписанию, Родион прижался к стене, а Соня решительно застучала кулачком в обитую дерматином дверь. От ее резких движений пламя свечи отчаянно заколыхалось, но не погасло. Никто не отзывался. Она застучала вновь, посильнее.

– Кто там? – послышался самый обыкновенный мужской голос.

– Соседка. Из сто восьмой, – откликнулась Соня, в зыбком сиянии выглядевшая совсем юной. – Мы тут по десять тысяч быстренько собираем, «аварийка» приехала, а задаром копаться не хотят… Уехать грозятся…

За дверью, слышно было, выругались. Соня постучала еще раз:

– Они говорят, работа сложная…

После паузы, показавшейся геологическим периодом, лязгнул замок, изнутри брызнул свет фонарика. Соня вполне натурально прикрыла лицо ладошкой. Лучик задержался на ней, обвел площадку.

– Они не оборзеют – по десять штук с квартиры? – сварливо сказал невидимый Родиону человек, приоткрывший дверь, судя по звуку, не более чем на ладонь.

Но фонарик опустил, скользнув лучом по фигуре девушки – вряд ли случайно. Соня растерянным голоском ответила:

– Да не знаю я ничего, они говорят – уедут…

– Ух, какие люди у нас в сто восьмой, и даже без охраны…

– Да вот так вот жизнь сложилась, что без охраны… – в тон ему посетовала Соня. – У вас деньги есть?

– Всегда, красивая, – хохотнул мужчина, светя ей на ноги. – Тебя какие суммы интересуют?

– Я ж говорю, десять тысяч…

– Ты дороже стоишь…

– Слышала уже, – кокетливо отмахнулась она. – Нет, правда, они там денег ждут…

– Ждут – получат, Афони недоделанные… Погоди.

И тут же Соня кашлянула – знак, что клиент полез в карман и ослабил внимание.

Родион кошкой прянул вперед, отодвинув девушку, прикрыв глаза, нажал кнопку. Фонарик, направленный в упор, блеснул вспышкой немыслимой яркости. Под веками вспыхнули огненные круги – импортный парализатор работал отлично, – но Родион уже влетел в тесную прихожую, метко ударил для надежности рукояткой пистолета под горло. Следом ворвалась Соня, кинулась запирать дверь. Выхватив из левого кармана самый обычный фонарик, подняв его над головой – старый военный трюк, – он вбежал в комнату, держа палец на спусковом крючке. Кухня, сортир… никого.

Мебели в единственной комнате почти что и не было – шкаф, кровать, стол, телевизор. В углу несколько пустых бутылок. Соня кинулась было к шкафу, но Родион, положив на стол фонарик, потянул ее назад:

– Не спеши, сначала клиента надо спеленать…

В ход вновь пошла синяя изолента и прихваченная для кляпа вата. Клиент не шевелился, не отбивался, не протестовал – яркая вспышка должна была на несколько минут разложить в глазах светочувствительный родопсин, загнать в короткую кому.

– А он не подох? – спросила Соня. Родион потрогал рукой:

– Дышит…

И сам кинулся к шкафу, как наиболее удобному месту для хранения клада. Азарт взбаламучивал кровь. Он работал руками, как клешнями снегособирателя. На пол вылетела обувь, тяжелый пиджак сорвался с вешалки, упал на голову, Родион, чертыхнувшись, отбросил его за спину. И провозгласил:

– Есть!

Поднялся с корточек, держа на вытянутой руке черную сумку довольно скромных размеров. Старательно продемонстрировав ее напарнице – она нетерпеливо подпрыгнула, махая сжатыми кулачками, – расстегнул «молнию».

Соня полезла туда обеими руками, ребенок, ожидающий гостинчика «от зайки». Показала Родиону несколько пачек в банковских бандеролях – напрягая взор, он различил в полумраке четко гравированные изображения колесничего с голым фаллосом, по чьему-то неисповедимому решению призванному украшать сотенные бумажки. Должно быть, символизировал любимую поговорку власть предержащих: «А имели мы вас всех…»

Мешая друг другу, они копались в сумке. Пачки десяток, полтинников… Десяток больше всего. Под купюрами обнаружились четыре жестяных коробки индийского чая. Родион подкинул одну на ладони – легкая, словно и в самом деле набита чаем или чем-то ненамного тяжелее чая.

– Ладно, потом разберемся, – сказал он, бросая банку обратно. – Для чего-то же они там лежат… В темпе!

Они буквально бегали по квартире, озираясь, – с первого взгляда видно было, что сумка оказалась единственной. Других не видно, в крохотном жилище все, как на ладони, если и есть тайники, с ходу не отыщешь, значит, и связываться не стоит…

– Уходим! – распорядился он. – Жадность фраера губит…

Они преспокойно закрыли за собой дверь, направились к лифту, но вдруг передумали, одновременно, словно подхлестнутые неведомым импульсом, поднялись вверх на три этажа, охваченные растущим нетерпением – и, оказавшись в уютном уголке за шахтой, стали целоваться, вцепившись друг в друга так, словно завтра должен был наступить конец света с поголовным изничтожением рода человеческого. Вокруг них был словно очерчен магический круг, делавший невидимыми, единственными живыми людьми среди скопища говорящих куколок, не способных ни поймать, ни сопротивляться. Зрячие король и королева в стране слепых, ненароком задевая ногами овеянную видимой только им аурой сумку со многими миллионами, ошалело целовались, чувствуя на губах соленый привкус крови, нетерпеливо возясь с пуговицами и «молниями», торопясь ощутить наготу другого. Они слились в единую плоть так неожиданно и естественно, что в первый миг даже этого не поняли, дыхание смешивалось, превращаясь в хрипящий стон…

…Единственное, что немного отравляло Родиону жизнь, – тот самый белоснежный кошмар. Каждую ночь он оказывался в белой тишине безлюдной комнаты, замкнутый в скорлупу, не позволявшую шевельнуть и пальцем. Краешком глаза улавливались отсветы ядовито-зеленых бликов, мерцавших у самой постели, он пытался кричать, но язык не повиновался. Однажды кошмар настиг его средь бела дня на проспекте Авиаторов, за рулем «форда». Неуловимо долгий миг казалось, что сквозь солнечный день вокруг вот-вот окончательно проступит комната, и он замрет в параличе, увязнув там навсегда, потеряв и Соню, и деньги, и весь мир. У виска пульсировал упругий шар, пришлось остановиться и выкурить сигарету. Потом это прошло и больше не возвращалось при дневном свете. Да и ночью он притерпелся, отгоняя панические мысли, терпеливо дожидаясь, когда белая комната растает, и он окажется в привычной темноте. Или посреди невероятно яркого цветного сна. В последнее время снились исключительно многоцветные, яркие сны, насыщенные спектрально чистыми красками.

С домом и Ликой уладилось предельно просто: он попросту переселился в «берлогу», прихватив кое-какие вещички. Немного неудобно было перед Зойкой – единственное, что мучило его всерьез, но объяснения он предоставил Лике. Как и улаживание всех формальностей с разводом, написав заявление по всем правилам. Успокоенная всем этим Лика снизошла до того, что полчасика посидела с ним за рюмкой, обсуждая детали и частности вполне цивилизованно. Правда, Родион ее хорошо знал, насколько можно знать женщину, с которой прожил столько лет, – и видел, что в глазах у нее навсегда поселилась нешуточная ненависть, что хамского изнасилования под дулом пистолета Лика ему никогда не простит. Ничего не предпримет, но не простит.

Что его не волновало ничуть. Со старой жизнью было покончено. И напоследок он собирался устроить бывшей женушке и ее любовничку приятный сюрприз. Упаси господи, без убийств и даже без малейшего рукоприкладства – но запомнить этот вечер парочка прелюбодеев должна на всю оставшуюся жизнь…

…Впервые Соня оставалась у него ночевать в «берлоге», заявив родителям, что пора провести с будущим мужем настоящую ночь любви, без торопливых обжиманий по неприспособленным для этого углам. По ее реляции, родители приняли эту новость со скорбно-философским смирением, налегая лишь на то, чтобы доченька все обдумала и взвесила и по юной ветрености не осталась на бобах. Как признавалась Соня, не будучи в состоянии смеяться открыто, она чуть не описалась от избытка чувств, когда маман, уединившись с ней на кухне, возжелала дать парочку уроков сексуального ликбеза. Слушала Соня, по ее подсчетам, секунд двадцать, больше не вытерпела, а потом, с невинным выражением лица обрисовав мамаше позицию номер сорок семь из некоей французской книжки, преспокойно ушла, пока родительница пыталась вернуть в нормальное положение нижнюю челюсть.

Естественно, Родион возжелал увидеть позицию сорок семь в натуре. Увы, от практических занятий пришлось пока что отказаться. К очередной разбойничьей оргии любовники подготовились всерьез, живописно расположив только что взятые сто пятьдесят миллионов и дюжину шампанского вокруг ковра, а в ванной поместив натуральное французское белье, купленное по дороге. Однако на пути к празднику души и тела досадным препятствием оказались те четыре жестянки из-под индийского чая, содержавшие что угодно, только не чай…

Все четыре были набиты розовой массой, напоминавшей по цвету зефир «Клюковка» шантарского производства, а по консистенции – рахат-лукум местного же изготовления. Масса эта, старательно упакованная в полиэтилен, озадачила не на шутку. Даже фривольные мысли отодвинулись на второй план.

Решено было исследовать обстоятельно и вдумчиво. Родион, как мужчина, должен был обеспечить техническую сторону дела, что он в момент и проделал, притащив из кухни самую разнообразную утварь.

Для начала массу долго старательно протыкали пикой для льда, установив, что никаких посторонних вложений там не содержится. Подцепив немного на кончик чайной ложечки, понюхали, но аналогий запаху в прошлом жизненном опыте не вспомнили. Подожгли. Хоть и плохо, но кое-как сгорело – запах опять-таки казался незнакомым. Попробовать на язык так и не хватило храбрости, как ни подбадривали друг друга.

Решительно не зная, что бы учинить еще, попробовали развести щепотку в воде. Растворилась. На этом зуд экспериментаторства как-то приутих – за отсутствием свежих идей.

– А вдруг это яд? – спохватилась Соня.

– А как проверить? Там в подъезде кошка чья-то сидит, можно накормить…

– Кто ее знает, – задумчиво сказала Соня. – Вдруг она не сразу помрет? Или на нее это подействует как-то иначе?

– Действительно…

Соня вдруг запоздало испугалась:

– Слушай, а если это что-то радиоактивное?

Ему тоже стало не по себе, отодвинулся от раскрытой банки. Но тут же опомнился:

– Не похоже что-то. Впрочем, проверить не мешает…

Вадик Самсонов, жуир и плейбой, тем не менее был толковым инженером. И держал дома кучу всевозможных импортных штучек. Отыскался и дозиметр. Судя по его показаниям – а в его исправности Родион не сомневался, – никакой радиации розовая масса не испускала. Фон был самым обычным для Шантарска, стоявшего вместе с прилегающими деревнями на пластах урановой руды – японцы умерли бы от шока, но коренные горожане не видели ничего пугающего…

– Отпадает, – сказал Родион.

– Может, редкоземы? – с отчаяния предположила Соня. – Сейчас ведь торгуют таким, что и представить раньше было невозможно. Мне даже красную ртуть в пузырьке показывали. Зашел один обормот в офис и предложил партию, показал этот самый сосуд. Тамошние бизнесмены в окна попрыгали, благо дело было летом, на первом этаже…

– Нет никакой красной ртути, – сказал Родион. – Как инженер говорю.

– Но ведь торгуют?

– Если чем-то торгуют, еще не обязательно, чтобы оно в природе существовало, – философски заключил Родион. – Акции МММ взять…

– А все же? Есть цезий, ниобий и что-то там еще…

– Это не металл, – сказал Родион. – Видывал я редкоземы, хоть и не все. Никак не металл.

Они переглянулись, и Соня сделала вывод с таким видом, словно хотела бесповоротно завершить прения:

– В таком случае, остается одна-единственная гипотеза. Наркотик.

– На анашу не похоже.

– А ты ее видел, Клайд?

– Видел, – сказал он. – В институте малость баловались. Тогда далеко было до нынешнего размаха, но все же…

– Анашу я тоже видела, – сказала Соня. – Это не анаша, не опиум, не марихуана. Кокаин белый. Героина видеть не доводилось, но знающие люди говорят, он тоже белый… А впрочем, сейчас развелось столько синтетиков… Знаешь что? Если это наркотик, его ведь можно удачно толкнуть.

– Кому? – пожал он плечами. – На улицу же не пойдешь…

– Можно потолковать с Виталиком.

– А, тот… Он что, причастен?

– Ну, «причастен» – это чересчур пышное определение, – сказала Соня. – Иногда проходит по краешку… Если это что-то дорогое, за хороший процент возьмется.

– А не получится ли с ним, как с твоим Витьком? – помрачнел на миг Родион.

– К Витьку мы, идиоты, потащили весь товар оптом. Возьмем образец в спичечной коробочке. И попросим консультацию, наврем что-нибудь убедительное – будто не мы продаем, а нам продают. Виталик поумнее Витька, на рожон не полезет – и, что важнее, не хватит у него возможностей, чтобы на нас наехать всерьез… Попробуем?

– Попробуем, – подумав, согласился Родион. – Не выбрасывать же? В особенности если денег стоит…

Глава двадцать пятая

Коготки в бархате

Родион лишний раз убедился, что история человечества сводится к неустанной борьбе меж теми, кто выдумывает законы и правила, и теми, кто стремится эти законы обходить. Причем вторые с начала времен имели преимущество.

Билеты на поезд они с Соней раздобыли без всякого предъявления паспортов. То есть анкетные данные, конечно, там значились, но не имевшие ничего общего с реальными. А сличения билетов с паспортами удалось избежать предельно просто. И задешево, если сравнить с тем, что новоявленные гангстеры уже натащили в свои закрома…

Потом они доплатили еще – за то, чтобы в их купе никого больше не втискивали. Проводница, ничуть не удивившись, деньги взяла без церемоний, окинула их цинично-понимающим взглядом и заключила:

– Ладно, хоть не педики, а то ехали тут двое…

И удалилась, пробурчав что-то насчет чая. Родион задвинул дверь, сунул в ящик фальшивый багаж – приличный на вид чемодан, содержавший парочку кирпичей в куче газет.

– Порядок, – сказала Соня, раскинувшись на постели. – Я видела, как он садился. Один. Охраны что-то незаметно.

Родион запер дверь, приоткрыл окно, и оба безмятежно задымили. Вечерело. Бело-лиловые фонари вдоль перрона засияли резче. Динамик захрипел что-то насчет того, чтобы провожающие не забыли у себя бумажники отъезжающих. Фирменный поезд «Шантара» готовился к четырехдневному странствию через всю страну – до белокаменной-первопрестольной.

Родион не без удовольствия поиграл с изящным электро-шокером с соответствующим названием «Скорпион». При каждом нажатии клавиши исправно проскакивала синеватая молния, жутковато потрескивающая.

Соня отодвинулась:

– Держи подальше…

Родион из озорства ткнул в ее сторону жуткой игрушкой, сняв палец с клавиши. Боевая подруга, отчаянно взвизгнув, шарахнулась в угол меж стенкой и столиком. Поезд дернулся, под ногами залязгало.

– Поехали… – сказал он облегченно. Спрятал шокер и опустил окно еще ниже. – Вполне может быть, что поедем строго по расписанию, такое и сегодня с поездами случается… Сколько там у нас?

Соня вытащила бумажку, заглянула в нее:

– Если по расписанию – час пятьдесят пять. Потом, естественно, Аннинск. Знаешь, я уже в Аннинске как-то успела освоиться…

– Приятный городишко, – кивнул он задумчиво.

Предстоящая операция была, пожалуй, самой сложной из всего, что они уже свершили или готовились свершить. Вообще-то, она была последней в списке – жадность фраера губит, не стоит увлекаться, – и у Родиона осталось стойкое впечатление, что судьба-индейка под занавес решила подбросить им самую головоломную задачку. Чтоб служба медом не казалась…

Чисто технически все выглядело незамысловато. В один вагон сел индивидуум, отягощенный сумкой с деньгами, в другой – двое, задумавшие на эти денежки наложить лапу. Перед самым Аннинском их тропки должны были пересечься – после чего, по расчетам, гангстерам предстояло сойти в Аннинске, сесть в оставленный на стоянке «Форд» и вернуться в Шантарск. А курьеру, соответственно, продолжать путь на запад в упакованном виде, исключающем всякую возможность подать голос или привлечь к себе внимание иными способами.

Это в теории. А на практике возможны варианты. Скажем, в купе-СВ, где обитает дичь, может оказаться сосед – хотя курьер, несомненно, поступил по их примеру и «зарядил» проводницу, поганые случайности обожают выскакивать словно из-под земли. Или в одном вагоне с ним все же разместился бдящий телохранитель. Или кто-то по закону подлости перепутает двери, вломится в самый разгар трудов неправедных по упаковке курьера…

Соня извлекла из сумки розовый халатик, держа на вытянутых руках, обозрела. Подняла глаза на Родиона.

– Шарман, – кивнул он. – Не зря такие денежки отвалили. Тут у любого пуговицы с брюк полетят… Э нет, ты такие позы не принимай, а то отвлечемся не по делу…

– Я тренируюсь.

– Успеешь еще потренироваться…

– Волнуешься?

– Ага, – сказал он. – В таких условиях мы еще не работали. Вообще-то, грубо прикидывая, вожделенные сто тысяч зеленых у нас уже есть, даже чуть побольше…

– Но ведь нельзя упускать такого фазана?

– Нельзя, – согласился он. – Ну, пойду на разведку…

Вышел из купе, свернул направо, в сторону вагона СВ.

Можно было купить билеты и туда, но лучше не светиться до времени. Впервые им приходилось ожидать начала акции на людях, при ярком свете, при уйме свидетелей, способных впоследствии что-то запомнить и дать показания. Очередной парик, правда, сделал Соню брюнеткой, а он использовал остатки Ирининого подарка. Было что-то символическое в том, что краски, вкладышей и аэрозоля-перчаток осталось на один-единственный раз, последний, – но все равно, черт бы побрал милицию с их фотороботами и чем-то еще, неизвестным…

Открыл дверь и не спеша двинулся по красной дорожке, лениво заглядывая в распахнутые двери купе…

Он все-таки стал настоящим гангстером – не запаниковал, не сбился с шага, добрался до вагона-ресторана, купил там совершенно ненужную им бутылку якобы молдавского коньяка. Обратно шел гораздо быстрее – но человек, спешащий куда-то с неоткупоренной бутылкой, вызывает у окружающих не подозрения, а полное понимание, а то и зависть…

Войдя в купе, с грохотом задвинул дверь, плюхнулся рядом с девушкой. Пальцы с сигаретой слегка подрагивали.

– Ты что, привидение увидел? – спросила Соня озабоченно.

– Хуже, – сказал он тихо. – Седьмое купе?

– Ага.

– Высокий, светловолосый, в черных джинсах и клетчатой рубашке? Точнее, это не клетки, а решеточки, синие, черные и такие словно бы бордовые, а сама рубашка – светло-синяя?

– Он.

– Поздравляю, Бонни, – сказал Родион с кривой усмешкой. – Нужно сматываться. Это мент.

– Шутишь?

– Ничего подобного, – резко сказал он. – Дней десять назад в городе грабанули обменный пункт – и этот самый красавец совместно с мусорком в форме меня останавливали, чтобы довез до УВД. Везли пистолет на экспертизу – или как там это у них зовется. И ошибиться я не мог. Хорошо запомнил, очень уж нестандартная была ситуация. Это тот самый мент.

– Родик… – после долгого молчания сказала Соня. – Тысячу раз извини… Ты, часом, труса не спраздновал?

Он даже не обиделся, преисполненный серьезности минуты. Не глядя на нее, сказал почти шепотом:

– Сонька, я не испугался завалить крутого фирмача за полсотни тонн баксов… Это мент, тот самый. Даже одежду не сменил – видимо, небогатый у него гардероб.

Услышав про заказное убийство, Соня ничуточки не изменилась в лице. Просто-напросто нахмурила бровки, что-то сопоставляя, ухмыльнулась:

– Ага, вот насчет чего я тебе алиби обеспечивала… Мог бы и раньше сказать. Ничего, фирмачей столько, что отстрелять парочку можно без всякого ущерба для цивилизации… Родик, тогда поставим вопрос иначе: ты ошибиться не мог?

– Впервые в жизни вез сыскаря из угрозыска, – сказал Родион. – И потому запомнил накрепко. И второго тоже. Он самый.

– Та-ак… Похоже, накрылась наша черешня?

– Удивительно точно сформулировано, – ответил он мрачно.

…До самого Аннинска они просидели в купе, скупо перебрасываясь словами, нещадно дымя и прислушиваясь к каждому звуку в коридоре. Едва поезд остановился, подхватили сумку и быстренько вышли, оставив чемодан в купе, – жалеть было особенно нечего. Погода немного испортилась, сеялся реденький дождик. Подняв воротники курток, вышли с вокзала, не привлекая ничьего внимания.

– Вроде бы не следят, – тихо сказала Соня, когда они свернули налево, в узкую улочку, застроенную с одной стороны кирпичными пятиэтажками, а с другой – добротными частными домами.

– Ага, – согласился он, пытаясь оглянуться незаметно. – Все чисто.

– Нет, но информация у меня была точная… Мне его обрисовали предельно четко и заверили, что это «черный фельдъегерь»… Может, он подрабатывает? С их убогой зарплатишкой за что угодно схватишься…

– Может, – сказал Родион. – Все равно не стоило. В коридоре и в тамбуре я ничего подозрительного не заметил, но народ там стоял, может, это и была его подстраховка…

– Думаешь, на нас засаду ставили?

– Ну почему обязательно на нас? На абстрактных охотничков за чужими сумками, хоть и «левыми» денежками… Вполне может оказаться, специально его внедрили в ваши… круги.

– Не раз бывало, – кивнула Соня серьезно. – Стукачей и подсадок там вертится немерено, люди горели, как сухая солома…

Она остановилась под мелким дождиком. Явственно передернулась:

– Значит, у нас были все шансы напороться…

– Ага. На комитет по встрече. Пошли.

– Родик, а ведь это судьба знак подала, – сказала она тихо, крепко держа его под руку. – Знак с небес, чтобы завязывали, пока не поздно… В Бога я не особенно верю, но что до примет, судьбы и знамений… Завязываем, а?

– Завязываем. Хватит, все деньги все равно не сгребешь… И так выполнили программу. Там даже не сто тысяч, побольше…

– Подожди, Родик, – спросила она заботливым тоном хозяйственной супруги. – А твои полсотни тысяч?

– Мне их еще получить предстоит.

– Ты что, работал без аванса? Родион чуть смущенно пожал плечами:

– Дал промашку по неопытности. Ничего, завтра как раз встречаюсь с клиентом. Если он меня не подставил до сих пор, заплатит все до копеечки, ручаюсь…

…Наедине с собой Родион мог признаться без ущерба для репутации Робин Гуда, что до сих пор испытывает легкую оторопь. Подступившую полтора часа назад, когда развернул газету с репортажем об убийстве Вершина.

До самого последнего времени он полагал, что завалил не более чем кабана. Оказалось – мамонта. С Ириной он ни разу не заговаривал о размахе и масштабах бизнеса ее непутевого муженька и считал, что имеет дело с рядовой, в общем-то, фигурой – обладание офисом и «Мерседесом» сегодня еще ни о чем не говорит и не служит автоматически признаком определенного статуса, в пиратские времена становления капитализма самый неожиданный народ в одночасье обрастает дорогими игрушками, сплошь и рядом теряя их столь же молниеносно. Он решил, что за «хозяйством Вершина» скрывается еще один торговый дом, которых в Шантарске немерено, очередная фирмочка, рядовая строка из длинного списка…

И узнал из газет, что это миллионер – долларовый. Судя по скупым обмолвкам репортеров (полагавших, очевидно, что все и так должны знать подноготную героев капиталистического труда), одним миллионом дело не ограничивалось. Строительные фирмы, доля в нескольких заводах и акционерных обществах, что-то еще – одним словом, крохотная империя из тех, чьих владельцев принято почтительно именовать «капитанами бизнеса».

Если уж совсем откровенно, знай он все это раньше, мог и поддаться колебаниям – с неясным исходом. Чересчур уж крупна была глыба. Родион и подумать не мог, вспомнив самую обычную квартиру в обычном доме, отсутствие охраны…

А впрочем, сокрушаться поздно. Все хорошо, что хорошо кончается. Милицейские чины, как и в случае с Киреевым, хором пели исполненные казенного оптимизма арии, заверяя приложить все силы, но бравшие у них интервью репортеры сопровождали эти мажорные песни не в пример более пессимистическими комментариями, приводя в качестве печального примера несколько недавних нашумевших убийств, по которым так и не получено ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего результат…

Он сидел в той самой комнате, где впервые зашел разговор о том, что неплохо было бы помочь Вершину переселиться на тот свет. Ирина задерживалась. Теперь Родион смотрел на все происшедшее, начиная ее лучше понимать: она спасала от начавшего сдавать муженька не просто процветающее предприятие, а империю. Это поневоле придавало случившемуся некий отсвет величия, что ли. Есть разница меж женушкой слесаря, стукнувшей мужа по голове утюгом за последнюю пропитую тысячу, и королевой, смертью державного супруга спасающей целое государство. Соответственно, и сам Родион из заурядного убивца превращался в историческую фигуру наподобие Босвела[9] или Алексея Орлова. Эта мысль только что пришла ему в голову и крайне понравилась, что греха таить…

Ирина вошла неожиданно, бесшумно распахнув дверь. При всякой их встрече она волшебным образом менялась, так что Родиону всегда приходилось делать над собой некоторое усилие, чтобы узнать заново столь неожиданно ворвавшуюся в его жизнь красавицу. Короткое черное платье, обнажавшее чудесные покатые плечи, с равным успехом могло сойти и за траурный наряд, и за изыск моды. Прическа новая, незнакомая, на шее тоненькая золотая цепочка – и больше никаких драгоценностей. Так и пристало выглядеть королеве, когда супруг еще не опущен в могилу…

На миг ему стало неловко – как говорить и как держаться? Ирина, разрешив сомнения, подошла как ни в чем не бывало, легонько чмокнула в щеку и опустилась в кресло. И словно бы сняла предназначавшуюся для оставшихся за дверью маску – огромные синие глаза светились прежним лукавством и волей.

– Хоть бы пожалел бедную вдову, убивец… – сказала она со знакомой ослепительной улыбкой. – Нет-нет, я не это имела в виду… – Она отстранила жестом приподнявшегося было Родиона. – Я про… незапланированные фигуры, снятые с доски.

– А что мне оставалось делать? – пожал он плечами. – Этот черт вдруг кинулся в кабинет, когда я выходил…

– Да нет, все правильно. Ты просто молодец. Но вот каково мне было охать и проливать слезу над тремя? Да еще пенсии родственникам платить придется, жестом доброй воли… Что ты морщишься? Я чудовище?

– Да я сам не лучше.

– Значит, обойдемся без интеллигентских самокопаний, идет? Кинулся в кабинет… Ну конечно, чутье у него было волчье. Все к лучшему в этом лучшем из миров – теперь поставлю своего человека на освободившееся место… Мы можем друг друга поздравить, Родик. Я наконец-то обрела полный душевный покой, а ты – полную безнаказанность. Информация у меня точная – ни одна живая душа на тебя не обратила внимания. Какая-то дуреха видела – но помнит лишь, что мимо нее прошел мужчина. Ни цвета волос, ни роста, ни возраста… Интересно, каково чувствовать себя удачливым киллером?

– А каково – хозяйкой империи?

– Ты преувеличиваешь, Родик… – Она опустила длинные ресницы, но видно было, что реплика ей приятна. – И потом, прежде чем стану полновластной хозяйкой, много воды утечет. Такие дела просто не делаются, не пивной ларек принимаешь… – Она скрестила великолепные ноги, изящно прикурила длинную коричневую сигарету. – Бог мой, а это что?

Он с солидным видом пожал плечами:

– Примитивная глушилка. Не из самых дорогих.

– Родик, ты прелесть… – Она открыла сумочку и продемонстрировала такую же черную коробочку с рубиново светившимся глазком. – Ты, надеюсь, не моего потайного магнитофона опасаешься?

– Конечно, нет, – сказал он искренне. – Друг на друга нам писать было бы глупо. Просто после истории с блудной супругой я здешним стенам не особенно доверяю.

– Правильно, – серьезно сказала она. – Всегда найдется скотина, которой одного работодателя покажется мало. Вообще, я этот оазис, скорее всего, навещаю в последний раз. Из осторожности. И толчком послужила как раз история с твоей супругой, которую Эдуард свет Петрович сдал, хотя получал от нее хорошие деньги. Предавший однажды… – Она невинно улыбнулась. – В случае чего, если с ним возникнут проблемы, на тебя по старой памяти можно рассчитывать? – и рассмеялась: – Все же в тебе сохранилось здоровое высокоморальное начало – перекосился весь…

– Давай поговорим о деле, – сказал он сухо.

– Родик, ты растешь на глазах…

– Давай поговорим о деле.

– Ро-одик… Дай ты возможность много выстрадавшей женщине хоть на миг почувствовать себя совершенно раскованной и веселой! Мне через два часа предстоит тащиться на роскошнейшие похороны, если бы ты знал, сколько там будет вульгарнейшей пышности и натужной скорби… Ну, не столь уж натужной – многие из тех, кто будет провожать мое сокровище в последний путь, станут поневоле примерять на себя столь же унылый финал… И под ложечкой будет посасывать довольно мерзко… Бог ты мой, как надоело все, и какой прекрасной теперь видится нищая студенческая юность… Выпьем?

– Я за рулем.

– Ладно, тогда и я не буду. Давай о деле… – Она достала из сумочки пухлую пачку серо-зеленых бумажек, перетянутую черной резинкой. – Держи.

– Здесь все? – солидно спросил он, взвесив пачку в руке.

– Пока пять тысяч. Родик, я понимаю, что невероятно перед тобой виновата… – Она подняла узкую ладонь, предупреждая его то ли удивленную, то ли сердитую реплику, так и не сорвавшуюся с губ. – Но это все, что удалось наскрести по сусекам.

Не скрывая раздражения, он демонстративно снял резинку, поворошил купюры с бородатым Грантом.

– Неужели опасаешься «куклы»? – Ирина обиженно надула губы, и в ее голосе Родиону почудилась нотка презрения.

– Да нет, смотрю просто. Мы же договаривались… Ирина подняла глаза, потемневшие на миг:

– Родик, не надо на меня давить…

В голосе явственно прорезался металл. Пожалуй, именно так могла держаться вышеупомянутая императрица, когда сделавший свое дело убийца потребовал бы вместо оговоренной платы пожаловать ему еще и патент на чин фельдмаршала. У Родиона в голове промелькнула фразочка из Дюма: «Только Елизавета Английская и Екатерина Великая умели быть для своих фаворитов и государынями, и любовницами». Из бархатных перчаток вдруг выскочили, прорвав тонкую ткань, острые коготки…

Он не смутился и не поддался ее превосходству – но понял, что Ирина тверже, чем ему раньше казалось. Впрочем, мягкая домашняя кошечка не смогла бы хладнокровно нанять киллера и держаться сейчас столь непринужденно…

– Я на тебя ничуть не давлю, – сказал он, как можно небрежнее пряча доллары во внутренний карман. – Но полагался всецело на честное купеческое слово…

Ирина лукаво усмехнулась:

– Родик, демагогии ради можно напомнить, что конкретных сроков я не называла, верно? Милый, я вовсе не собираюсь тебя, как выражаются юнцы, прокидывать. Что обещала, то и заплачу. До последнего президентика. Но ты, как человек серьезный, должен понимать ситуацию. В шкатулках, ящиках стола и карманах пиджаков оказалось гораздо меньше, чем рассчитывала. Снять сейчас со счета такие деньги буквально после убийства означает дать пищу… ну, не для прямых обвинений, для ненужных пересудов. Иногда пересуды оказываются сильнее обвинений… Причем, извини за цинизм, твое положение, если у тебя найдут в кармане полсотни тысяч баксов, будет гораздо хуже моего. Мне не придется объясняться, а вот тебе…

– Это намек? – угрюмо спросил он.

– Бог с тобой, Родик! Ты сегодня просто несносный. Трудный день?

– Говорю же, поверил в честное купеческое слово…

– Которое никто и не собирается нарушать. Я только хочу, чтобы ты вошел в мое положение… – Она ослепительно улыбнулась. – Родик, я была с тобой в чем-то неискренней?

– Нет, – вынужден был он сказать.

– Я в тебя вселяла какие-то надежды? Обещала нечто вовсе уж невероятное? Наконец, позволь тебе напомнить, ты первый об этом заговорил, и никак нельзя сказать, будто тебя сбила с пути истинного инфернальная дива… Ведь правда?

– Я тебя и не обвиняю ни в чем. – Он никак не мог прогнать зудящее раздражение, чувствовал себя словно бы обворованным. – Просто думал, что сегодня…

– Потерпи, – сказала она серьезно, глаза вновь стали чистыми, как ясное весеннее небо. – Все оказалось чуточку труднее, но это не смертельно. Через пару недель обязательно найду способ снять нужную сумму, не привлекая внимания.

– Через пару недель я уеду из города. Навсегда.

– Значит, постараюсь управиться раньше. Иди сюда. – Она похлопала по обширной кровати узкой ладонью, казавшейся какой-то иной без всегдашнего брильянтового сверкания. – Как я ни храбрюсь, мне, между прочим, холодно и одиноко. Тебе не понять – ты мужик. Какой бы спившейся скотиной дражайший ни был, все же прожили вместе немало лет, а «вдова» – слово всегда печальное, без поправки на обстоятельства…

Родион присел рядом, утонув в ненавязчиво-нежном облаке ее горьковатых духов. Осторожно обнял обнаженные плечи. Она и в самом деле казалась угнетенной нешуточными переживаниями, и сердце у него помаленьку отмякло. Ее колдовское обаяние было сильнее, чем представлялось.

– Я бы тебе предложила одну глупость, – сказала она тихо. – Но ведь не согласишься?

– Принцем-консортом? – усмехнулся он. – Нет уж…

Ирина отрешенно положила его ладонь себе на грудь, скрытую лишь тончайшим бархатом, полузакрыла глаза:

– Я наклонюсь над краем бездны, и вдруг пойму, сломясь в тоске… – Ее голос звучал невероятно устало. Не освобождаясь из объятий Родиона, она стала медленно откидываться назад, и он поневоле опускался вместе с ней. – Там было еще что-то, не помню, вот досада. Люби меня светло… Что-то то ли гасло, то ли взошло… – и открыла глаза, отсвечивающие легким безумием. – Вот и люби меня – такую…

Поддаваясь страсти, он так и не понял, был ли в ее словах двойной смысл.

Глава двадцать шестая

Топор дровосека

Автобусная остановка, где он чинно сидел на лавочке, была невероятно современной: элегантно-изящная коробочка из прозрачного прочного пластика, покрытого цветными рекламами шантарских банков и фирм. Такие павильончики вошли в моду недавно – настолько, что шпана еще не завела привычки их вандальски раскурочивать.

Правда, данный павильончик от юных вандалов был защищен надежно – грозной аурой правоохранительных органов. Чуть левее, по ту сторону неширокой улочки, располагался райотдел милиции, и соседство это на противозаконные подвиги вдохновить не могло.

За спиной у него безмятежно посверкивал многочисленными окнами институт искусств, уродливое здание времен позднего сталинизма, до сих пор украшенное бронзовым барельефом оседлавшей земной шар советской работницы, смахивающей то ли на распатланную вакханку, то ли на опрометью вылетевшую из гроба вампирицу Создание это эстетические чувства оскорбляло несказанно – но, как краем уха слышал Родион, не снимали его из уважения к создателю, заслуженному мэтру Бугурщукурову, каковой здравствовал до сих пор, громогласно отрекся и от пережитков сталинизма в сознании, и от партийного билета, а ныне ваял скульптурную группу «Классик Мустафьев, передающий президенту народные чаяния» (те, кто видел эскизы, говорили, что зрелище еще похлеще советской работницы).

Впрочем, вечерняя жизнь возле института кипела самая современная, симпатичных студенточек в темпе подхватывали разноцветные иномарки, а «синие чулки», чужие на этом празднике жизни, гуртовались на автобусной остановке.

В точности напротив, зажатое меж зелеными железными воротами, ведущими во двор райотдела, и кирпичной пятиэтажкой времен критики всеобщей кукурузизации, помещалось здание, которое Родион и собирался навестить: поделенный меж офисами нескольких фирм симпатичный небоскребчик, облицованная гранитом сталинская семиэтажка, где вот уже второй час Лика вкушала греховные радости.

Спешить не было нужды – вдобавок он только что купил свежий номер «Завтрашней газеты», и на первой же странице обнаружил известия о незадачливом криминальных дел мастере Олеге Кирееве. Терпения не хватило, и он, усевшись на скамейку, пробежал страницу глазами, потом перечитал уже не спеша, со смаком. Как и следовало ожидать, летальный исход пострадавшему не угрожал, от заряда дроби, выпущенного в задницу, умирают редко. Зато шум поднялся до небес – коллеги вынужденного лежать на пузе репортера изощряли умы, пытаясь выдумать версию позавлекательнее, но особенной фантазией похвастать не могли, как один ухватившись за гипотезу, по которой бесстрашный журналист чересчур глубоко вник в загадочные криминальные сложности «теневой стороны» града Шантарска, за что и был обстрелян недремлющей мафией. Расхождения имелись лишь в фигурах возможных кандидатов на роль заказчика – перечислялись совершенно незнакомые Родиону клички, ссылки то на махинации вокруг платинового прииска на речке Беде, то на историю с вагоном японских компьютеров, самостоятельно укатившимся куда-то с товарного двора. Ни один из борзописцев даже на шажок не приблизился к истинной подоплеке. Родион, сколько ни ломал голову, так и не понял, печалиться ему или радоваться, что нежданно-негаданно оказался творцом очередного «идеального преступления». Его, правда, торжественно обещали изловить и начальник областного УВД Трофимов, и начальник городского УВД генерал Дронов, а также некие подполковник Воловиков и майор Шевчук из уголовного розыска, прокурор города, чин из ФСБ, чин из департамента общественной безопасности и еще парочка грозных дяденек. Все вышеперечисленные при большом стечении журналистов заверяли, что следствие успешно продвигается вперед, в распоряжении сыскарей уже имеются многочисленные наработки и определенные подвижки, равно как и следы, а посему поганый киллер будет обезврежен в самом скором времени. Прочитав все это с чувством глубокого удовлетворения, носившим некоторые черты оргазма, Родион вспомнил Марка Твена, гениально подметившего касаемо напавшего на след сыщика: след, увы, не повесишь за убийство…

Бережно спрятав газету во внутренний карман, он поднялся, дождавшись, когда проедет автобус, перешел неширокую улицу, на ходу вытаскивая жетончик. Телефон-автомат, прикрепленный к кирпичной стене, красовался метрах в двадцати от крыльца райотдела, что и сберегало изобретение товарища Белла от бесславной кончины.

Косясь на пожилого вахтера, восседавшего в ярко освещенном аквариуме фойе, набрал номер. Номер того телефона, что стоял у вахтера под боком. Трубку тот поднял почти сразу же и браво отчеканил (не иначе, отставной майор или нечто аналогичное):

– Каландаришвили, пятнадцать, проходная! Пикантное было ощущение – разговаривать с цербером, не подозревавшим, что собеседник видит его, как на ладони…

– Это Толмачев, – сказал Родион небрежно-барственным тоном. – Михал Михалыч, вы бы проверили в двести тридцатом – вдруг эти свиристелки телевизор не выключили, вечно с ними хлопоты…

– Будет сделано! – браво отрапортовал вахтер. Точно, отставник.

Положил трубку и засеменил на второй этаж. Не теряя времени, Родион повесил свою, быстро пошел ко входу Высокая стеклянная дверь в металлической раме была лишена столь необходимого в Шантарске украшения, как замок – отчасти из-за ненормированного рабочего дня господ коммерсантов, отчасти из-за вышеупомянутого соседства милиции.

Распахнулась она бесшумно. Столь же тихо затворив ее за собой, Родион на цыпочках пробежал в коридорчик направо, ко второй лестничной клетке. Оказавшись меж первым и вторым этажом, прислушался. Полное безмолвие. Вахтер, конечно, ни на йоту не поверил скороспелой байке насчет невыключенного телевизора, зато не сомневался, что звонил подлинный Толмачев. Родиону прекрасно было известно, что Толмачев, подобно всем прочим владельцам офисов, регулярно платит вахтерам вторую нелегальную и неучтенную зарплатку, чтобы ничему не удивлялись и рот держали на запоре. Сведениями этими (и кое-чем еще) без особого удивления снабдил душевный человек Эдуард Петрович. Скорее всего, вахтер подумает, что мимо его поста снова должны пройти телефонные девочки, которых ему приличия ради наблюдать не полагается…

Все коридоры были ярко освещены, Родион бесшумно шагал по ним, чувствуя себя персонажем фантастического рассказа о вымершей Земле. Показалось на миг, что это продолжается Белоснежный Кошмар – и тело прошибла неприятная судорога. Вообще, что-то с ним происходило – движения были убыстренными, пусть и не суетливыми, кожа казалась необычно горячей, время от времени без нужды поглядывал по сторонам, быстро, по-птичьи вертя головой. Однажды померещилось, будто за угол моментально втянулась смутная полупрозрачная тень. Это ничуть не испугало, но проходя мимо, он все же заглянул за тот угол скрупулезности ради – и ничего такого не узрел. От ярко-мертвенного света слегка резало глаза, затылок время от времени окатывало жаркой волной…

Вот и нужная дверь. Родион прислушался, приблизив ухо к замочной скважине. Изнутри не доносилось ни звука. Дверь прилегала плотно и была старательно обита изнутри звуконепроницаемым покрытием, так что ничего удивительного. Деловые люди обо всем позаботились. Но они сейчас там, никаких сомнений. Родион сам видел, как машина Толмачева свернула на задний двор, к черному ходу…

Проверив пистолет, сунул его за пояс. Достал плоский ключик, примерился, держа его двумя пальцами, вспоминая, где расположен выключатель. Мысленно прорепетировал всю последовательность действий.

Приставив ключик к скважине, уверенным толчком вогнал его до упора, повернул дважды по часовой стрелке, одним прыжком ворвался во мрак, прянул влево, протянул руку и, уже смутно различая в падавшем с заднего двора свете бело-лилового фонаря внутренность комнаты, нажал выключатель, заранее крепко зажмурившись.

Посчитав про себя до трех, открыл глаза. Для него переход от мрака к яркому свету прошел совершенно безболезненно. Гораздо хуже пришлось двум голым личностям, застигнутым на диване в интересной позиции – ничего экстраординарного, впрочем, далеко не шедевр из «Камасутры»…

Оба повернули головы, так и не отклеившись друг от друга, заморгали глазами, как ослепленные лучом прожектора совы. Им следовало бы посочувствовать – живое воплощение растерянности и полного ошеломления, но Родион, ухмыльнувшись, старательно запер за собой дверь, отошел к столу и, опустившись в кресло, сказал совершенно будничным, как и было задумано, даже чуть скучающим тоном:

– Мужик, ты бы с нее слез, в конце-то концов…

Оглядел комнату. Крохотный Эдем, затерянный в недрах сугубо конторского здания: пестренькие, приятные для глаза обои, знакомый по фотографии вишневый мини-диван, еще один, широченный, идеально приспособленный для любых экспериментов на просторе, телевизор, холодильник, на столе бутылки, конфеты, фрукты…

Толмачев опомнился – и сначала, джентльмен сраный, накинул поднятую с ковра простыню на съежившуюся Лику, а уж потом прикрылся сложенной ковшиком ладонью. Выпрямился, непроизвольно сделал шаг к сложенной на кресле одежде…

– Стоять, козел!

Родион с несказанным наслаждением взял его на прицел. «ТТ» с глушителем выглядел крайне убедительно. Субъект, наградивший его развесистыми рогами, даже не пытался дергаться, успел просчитать ситуацию и оценить изрядное расстояние, отделявшее его от обладателя пистолета…

– Сядь, – сказал Родион все так же лениво. – Присядем же и побеседуем, как выражался господин кардинал… Значит, здесь и трахаетесь согласно четкому расписанию? Есть один забавный анекдот: муж, стало быть, вернулся из командировки…

– Я же тебе говорила… – вскрикнула Лика, глядя на своего незадачливого партнера с порадовавшим Родиона отчаянием.

– Да? – с любопытством спросил Родион. – А позволь узнать, что ты ему такое говорила? Что муженек умом подвинулся?

– Вот именно, – отрезала она с прежним почти самообладанием, подобрала ноги, закуталась в простыню.

– Лика… – укоризненно процедил любовничек.

Судя по плавным, замедленным движениям и осторожному тону, он, в отличие от разозленной подруги, прекрасно сознавал опасность, которой оба подвергались. Вряд ли он был трусом – просто серьезно относился к направленному на него оружию.

– Вот он у тебя умный, – сказал Родион. – А ты дура. Будь любезна, объясни, где это в моих действиях прослеживается патология? Разве что в том, что не спешу я вас согласно традиции стулом отколошматить… Посмотрим. Как себя будете вести.

– Послушайте, – начал Толмачев, присевший рядом с Ликой. – Давайте поговорим, как разумные люди…

– Интересно! – удивился Родион. – А я чем, по-вашему, занимаюсь? Застукал женушку со стебарем – и, вместо того, чтобы бить обоим морду лица, веду учтивые разговоры…

– Бывшую женушку, – отрезала Лика.

– Увы, не с точки зрения закона, – сказал он с ухмылкой. – Это у вас что? – налил себе в чистый бокал белого вина, неторопливо отпил пару глотков и развел руками: – Вам не предлагаю, вы сейчас вроде как под арестом, так что никакой роскоши не полагается, уж не взыщите…

Глаза у нее потемнели от ярости. Но промолчала. Кавалер сидел не шевелясь и, судя по глазам, что-то лихорадочно прикидывал в уме. Искал выход, конечно, и, дураку ясно, не мог найти. Окинув его непредвзятым взором, Родион вынужден был признать, что слегка проигрывает в росте и стати, но не предстает, конечно, полным ничтожеством. В общем, ничего особенного – пребывая под дулом пистолета, да еще голышом, суперменом не будешь выглядеть, хоть ты тресни…

– Послушайте, – опять завел Толмачев. – Уберите эту штуку и поговорим…

– Обойдешься.

– Боитесь? – сузил глаза любовничек.

– Ерунда, – сказал Родион искренне. – Что-то я не зрю перед собой особенного превосходства, сойдись мы с тобой в кулачном, финал был бы проблематичным, учено говоря, недетерминированным… – Он широко улыбнулся. – Мне просто нравится, тварь такая, смотреть, как ты под дулом дергаешься, словно сперматозоид на мокром паркете…

– Слушай… – Толмачев непроизвольно дернулся, вспомнив, должно быть, какой он крутой и деловой.

– Сиди, выблядок, – лениво сказал Родион, гордясь собой. – А то залеплю сейчас промеж глаз, мозги по комнате запорхают… Ну? Херовато? Не ожидали такой прыти от простого советского инженера? Хорошо вы устроились, ребятки: личный бордельчик, расписание, поди, в электронный блокнот «Касио» занесено… Поделись, браток, опытом – тебе она минет исполняет с проглотом или без? У меня всегда, стервочка, выплевывала…

– Скот! – Лика едва владела собой. – Что ты из себя строишь, ничтожество?!

– Рассерженного мужа. Согласно классической традиции, – сказал он спокойно. – Провожу психологический террор, как говорят специалисты. Хочу, чтобы вам стало уныло. Вам уныло? Да что вы жметесь, уныло ведь…

Он допил бокал до дна. Ноздри защекотал донельзя знакомый запах разгоряченной женщины, витавший в комнате. Вообще-то, он плохо представлял себе, чего желает и чего добивается, но никакого разочарования не чувствовал, наоборот… Одно приятное, чуточку творческое удовольствие.

Двое на диване следили за каждым его движением. Пистолет в руке слегка дрогнул, и Родион опустил руку на колено. Закурил, медленно выпустил дым и сообщил:

– Надо подумать, что мне с вами, прелюбодеями, делать. Может, вышвырнуть одежду в окошко, чтобы собирали потом по двору? Нет, тихонечко смоетесь черным ходом, в машину сядете, а там придумаете что-нибудь… На вахтера выгнать? Ведь не смолчит, как вы его ни одаривайте потом…

– Чего вы, собственно, добиваетесь? – негромко спросил Толмачев.

– Да ничего, – сказал Родион. – Я развлекаюсь. Непринужденно и весело. В руке у меня заряженный пистолет, передо мною неверная супруга и ейный хахаль в голом виде. Если это не развлечение, тогда и не знаю, каким бывает веселье…

Грань меж явью и нереальностью куда-то пропала, временами ему казалось, что видит себя со стороны. Раздавив окурок посреди полированной столешницы, он продолжал:

– А еще я тебе хочу показать, доморощенный супермен, что ты поторопился себя записать в крутые мачо западного образца. Преуспевающая фирма, очаровательная любовница, все схвачено, за все заплачено… – Голос у него сорвался, он заговорил быстрее, уже возбужденно, чуть визгливо: – Привык, скотина, что ты теперь хозяин жизни – с лакированными тачками, с покорными бабами, с кредитными карточками в каждом кармане… А потом прихожу я, и ты превращаешься в голое дерьмо… – Кажется, его трясло. – Вы мне сломали жизнь, сволочи, с вашим капитализмом и рынком, с вашими фирмами… Ну что ты притих, говнюк? Скажи все, что обо мне думаешь, разрешаю, стрелять не буду…

Толмачев столь любезным приглашением не воспользовался, сидел, сжав губы, чуть ссутулившись, Лика временами поглядывала на него с надеждой – и ее взгляд вновь становился потухшим.

– Вы у меня, братцы-кролики, получите урок на всю жизнь, – сказал Родион, успокоившись. – Такой, чтобы вас потом десять лет трясло от омерзения к друг к другу. Тут надо подумать… Тебе не жаловалась эта очаровательная блядь, как я ее немного проучил? (Толмачев непроизвольно обернулся к Лике.) Нет, не жаловалась… Ладно, убивать я вас не буду, – криво усмехнулся, чувствуя упругую пульсацию под черепом. – Ты у меня сейчас поставишь ее рачком, и натрахаетесь от души, это я вам гарантирую, только, непременное условие, под моим чутким руководством… Я вам буду творчески подсказывать, что и как. Думается мне, после сегодняшнего вечера вам долго не захочется играть в эти игры в прежнем составе… Потом можете написать оперу. – Он мотнул головой в сторону райотдела. – Вот где посмеются господа менты, а если еще и в газеты попадет…

– Лика! – вскрикнул Толмачев.

Попытался ее удержать, но она уже спрыгнула с дивана, встала перед Родионом, придерживая на плече съехавшую простыню, сверкая глазами, разъяренная и прекрасная:

– Нет уж, второго раза не дождешься… Ты ноль, понятно? Маленький злобный ноль с вислым члеником, ничтожество шизанутое, завистливая бесполезная тварь… Я тебе устрою психушку в сжатые сроки, там тебе и место на всю оставшуюся…

ЧШШ-ПОК!

Пистолет дернулся в руке. Она падала медленно, уронив сначала руку с плеча, и простыня опередила ее, нелепым комом оказавшись на полу за миг до того, как Лика повалилась лицом вниз на пушистый ковер. Родион так и не понял, хотел он нажать на спуск или все произошло само по себе, волей неведомой силы, накрывавшей его последние дни шапкой-невидимкой, уводившей от погони, берегущей от провала…

Толмачев рванулся к нему, рыча что-то.

ЧШШ-ПОК! ЧШШ-ПОК!

Кровь из шеи хлынула так, словно прорвало водопроводный кран. Родион отскочил, чтобы не испачкаться, смотрел, как зачарованный. Из-под неподвижного тела растекалась темная лужа, толстые мягкие ворсинки ковра тонули в ней, и Родион поймал себя на том, что прикидывает с азартом болельщика, скоро ли ширящаяся лужа достигнет Ликиной щиколотки… Где-то глубоко в сознании слышался беззвучный вопль, но тут же на смену минутной растерянности пришла прежняя собранность.

Он посмотрел на лежащих холодным взглядом ремесленника. С Толмачевым все было кончено – кровь, полное впечатление, вытекла до последней капельки. Плечи Лики, казалось, вздрогнули.

Чужая сила водила его рукой, кто-то вновь управлял телом, вкладывая в мозг решимость и хладнокровие. Вытянув руку, Родион сделал два контрольных выстрела. Сунул пистолет за пояс, сел и закурил. В голове клубился хрустальный звон – именно так, клубился звон…

– Ну, вот мы и в разводе… – сказал он тихонько, не в силах избавиться от ощущения, будто кто-то проговорил это за него, пошевелил за него его губами.

Докурил сигарету до фильтра – неглубокими, неторопливыми затяжками. Все складывалось прекрасно: блудная супруга отправилась в мир иной, значит, дочка остается с ним, и не все еще, возможно, потеряно, есть шанс сделать из нее человека, выбить из головы поклонение перед лакированными машинами и удачливыми бизнесменами обоего пола, вернуть в прежний мир, к прежним ценностям и идеалам. Прости, Зайчонок, так получилось. Она бы тебя искалечила, любящая мамаша… А с Соней вы подружитесь, и потом, там, в Екатеринбурге, твой папа будет уже не жалким консортом… Есть еще шанс.

Старательно протерев платком все, до чего дотрагивался, он вышел в коридор, запер дверь снаружи и направился к лестнице, уже не обращая внимания на шарахнувшиеся за угол полупрозрачные сгустки тумана. Покинул здание через черный ход – он был для того и предназначен, чтобы выйти отсюда незамеченным, дверь запирается изнутри, а снаружи ручки нет…

Перешел улицу, равнодушно обогнув троицу беседовавших возле остановки милиционеров – из рации у одного доносились неразборчивые сквозь треск помех реплики, завернул за угол и сел в машину. Подумал, что нужно бы поехать к Соне и договориться насчет толкового алиби, но тут же отбросил эту идею. Все должно было обойтись и так. Зойка отправилась с подружками на дискотеку, он предусмотрительно сказал ей, что собирается смотреть фильм по видео, – пусть потом следователь доказывает, что дома его не было. Спал здоровым алкогольным сном, хватив лишнего из-за бытовых сложностей: супруга вновь работала до полуночи, скучно было сидеть одному… А пистолет через четверть часа попадет в тайник, под кучу старых железяк…

…Приехав домой, он и в самом деле поставил французскую комедию. Когда вернулась Зойка, никакого удивления из-за отсутствия матери не выказала – как и он, держась со всегдашним спокойствием. В одиннадцать она отправилась спать, а Родион решил было ради пущего правдоподобия обзвонить парочку больниц в поисках законной супруги, но передумал. Ему шептали на ухо, что это, наоборот, как раз и покажется подозрительным – пожалуй, в такой ситуации ничего не ведающему, но злому до предела мужу стоит хватить пару стаканчиков и завалиться спать. А утром поскандалить вдоволь – должна же она утром вернуться?!

Зойка поутру удивлялась, но не особенно. Предположила вслух, что мама, должно быть, вынуждена была по неотложной необходимости поехать в Манск, на радиозавод, – такое уже случалось, звонить было некогда… Однако Родион перехватил в зеркале вполне женский взгляд дочки – быстрый, всепонимающий, насмешливый. Неужели знала или догадывалась? В самом деле, почти взрослая девушка, что-то соображает. Все бы ничего, но эта насмешка во взгляде – мимолетная улыбочка посвященной во взрослые тайны и проблемы полусозревшей соплюшки, исполненная даже не иронии в адрес конкретного человека, то бишь недотепы-папочки, а извечной женской солидарности, которую дочери праматери познают еще в колыбели…

В восемь двадцать пять раздался короткий звонок. Родион, ожидавший его, кинулся к двери опрометью, как и полагалось в его ситуации разъяренному, перенервничавшему мужу.

Это был не милиционер, а, как он и ожидал, белобрысый молодой здоровяк в приличном костюме и при галстуке – Ликин шофер, он же телохранитель и мальчик на побегушках. Родион решительно не помнил, как его зовут, хотя Лика и говорила.

– Простите, можно Анжелику Сергеевну? – вежливо спросил белобрысый холуй.

Перекосившись должным образом от нешуточного удивления, Родион помолчал немного и агрессивно бросил:

– Вам, по-моему, виднее, где она может быть…

– Простите? – Холуенок был невозмутим.

– Домой она со вчерашнего дня не возвращалась, – сказал Родион. – Ясно?

– Вы серьезно?

– Серьезно! – рявкнул Родион с видом доведенного до белого каления подкаблучника. – Как уехала вчера утром с вами, так и не появлялась! Если встретите, будьте так любезны передать: могла бы хоть позвонить… – и шутовски расшаркался: – Я, конечно, в меру своего убогого разумения понимаю, что такое бизнесменские хлопоты, однако звякнуть могла бы – или вам поручить, в конце концов… Всего хорошего! – и решительно захлопнул дверь перед носом опешившего холуя.

Тот не стал звонить вторично – затопотал вниз по лестнице. Выглянув в окно, Родион разглядел, что белобрысый, сидя за рулем сверкающего БМВ, что-то с озабоченным видом талдычит в трубку радиотелефона. Выслушав короткий ответ, отложил телефон и выехал со двора. Родион довольно ухмыльнулся вслед – каша заваривалась…

Минут через сорок позвонила Ликина секретарша, изъяснявшаяся вежливо и чуточку виновато. Узнав, что госпожа Раскатникова дома так и не появлялась, вовсе уж медовым голоском попросила немедленно ей позвонить, если все-таки появится, – и повесила трубку, забыв попрощаться.

Родион налил себе стопочку коньяку. Муравейник закопошился. В отличие от него, супруга г-на Толмачева, идеального семьянина и заботливого отца, всю ночь, скорее всего, висела на телефоне, обзванивая отделения «Скорой помощи», больницы и морги. Ликины коллеги, из тех, кто прекрасно осведомлен о ее отношениях с Толмачевым, рано или поздно сопоставят кое-какие фактики, а там кто-то непременно выломает дверь под номером 415… Ну да, личная машина Толмачева осталась на Каландаришвили, должны же сообразить…

Без «Зауэра», из предосторожности оставленного в тайнике, Родион чувствовал себя то ли голым, то ли осиротевшим. А вот без Лики – помолодевшим, говоря высоким штилем, стоявшим на пороге новой жизни, где найдется место и Зойке, и Соне, и много чему хорошему…

Правда, этой ночью белоснежный кошмар повторился с завидной непреложностью, но Родион как-то успел с ним свыкнуться.

…Раскачались господа бизнесмены довольно поздненько. А может, первую скрипку тут играла милиция. Как бы там ни было, второй звонок в дверь раздался лишь в половине второго. Он вновь рванул в прихожую, как призовой бегун. Главное было – не расхохотаться им в лицо…

Перед ним стояла Ликина секретарша Светочка, милое неглупое созданьице с дипломом о высшем образовании и стройненькими ножками манекена. Лица на ней не было – импортнейшая косметика поплыла, щеки влажные, взгляд застывший и оторопевший. Чуть отступив влево, за ней возвышался милицейский капитан гренадерского роста, в затемненных очках и лихо заломленном берете. На рукаве у него красовалась эмблема РУОП – белая рысь в черном круге. Ага, расследование с самого начала рвануло по заранее предугаданной Родионом дорожке…

– Ну что, отыскалась пропажа? – спросил Родион все так же агрессивно. – Какие дела?

Светочка, сдерживая слезы, кивнула в ответ на пытливый взгляд капитана. Лицо у того преисполнилось профессионального, казенно-привычного участия:

– Родион Петрович?

– Тридцать шесть лет Родион Петрович. – Он сбавил на полтона ниже, как и полагалось благонамеренному гражданину при встрече с блюстителем порядка, но показывал всем своим видом, насколько он зол и раздражен. – В чем дело?

Капитан, на миг опустив глаза, произнес как мог мягче:

– Тут такое дело… Вам придется поехать с нами.

– Куда это? – взвился Родион. Потом «сообразил что-то», и, «охваченный нарастающей тревогой», подался вперед: – Случилось что-нибудь? Лика?

Простая душа Светочка громко всхлипнула, и слезы хлынули в три ручья. Тут и дурак обязан был догадаться. Родион шагнул к капитану и в «полной расстроенности чувств» схватил его за рукав серого бушлата:

– Что случилось? Ее шофер приезжал на ее машине, значит, не авария… «Да говори ты, болван, – добавил он мысленно, – а то я непременно хохотать начну…»

Капитан, с той же участливо-очерствевшей физиономией, со вздохом поведал:

– Родион Петрович, ваша жена погибла…

Родион уставился на него так оторопело, что Светочка зарыдала еще пуще, по-детски шмыгая носом.

Глава двадцать седьмая

Казенный дом

Симптомчик был весьма обнадеживающий – Родиона вызвали не повесткой. Неудобно, должно быть, вызывать повесткой убитого горем мужа безжалостно застреленной гангстерами молодой женщины. Предварительно созвонившись, к нему прибыл парень лет тридцати, в штатском, профессионально неброский, оперуполномоченный старший лейтенант такой-то – фамилию он пробормотал довольно невнятно, старательно сунул под нос красную книжечку, но Родион ее отстранил с горестным видом, отрешенным голосом заявив, что верит и так.

Сели в старенький москвичок – шофер тоже был в штатском, но прибыли не в РУОП, а в «серый дом», огромное здание, где разместились областное и городское УВД, местное отделение ФСБ и ОВИР. На несколько мгновений в сердце поселилось беспокойство, однако Родион почти сразу же овладел собой и отогнал мимолетные страхи – Робин Гуду бояться как-то не с руки, в особенности если он уверен, что сумел замести следы…

Он лишь недоуменно – ничуть при этом не играя – глянул на спутника:

– А почему сюда? Ко мне приезжали из РУОП…

Тот пожал плечами:

– Следствие ведет уголовный розыск… Мы.

«Интересно, как это следует понимать? – подумал Родион. – Что, они уже отмели версию насчет организованной преступности? Или тут что-то другое?»

Они шли по неприветливым, унылым коридорам самого казенного вида. Поднялись на третий этаж, спутник заглянул в кабинет без таблички, посторонился, пропуская Родиона, но сам следом не вошел.

За единственным, довольно старым столом сидела молодая женщина, лет тридцати, в сером кителе и майорскими погонами, симпатичная, даже красивая, но косметики был самый минимум, а рыжие волосы зачесаны назад и сплетены в старомодный хвостик, будто у пожилой учительницы.

– Садитесь, – сказала она с тем же казенным участием. – Майор Шевчук, Дарья Андреевна, уголовный розыск. Вы курите, если курите, я и сама дымлю… – Она помолчала, с постным лицом спросила: – Вам нашлось, с кем оставить дочку?

– Она у бабушки, – сказал Родион с соответствующим ситуации похоронным лицом. – У матери жены.

– Понятно…

Родион ее узнал – это она распоряжалась тогда окружающими ментами в форме и в штатском, стоя в дверях только что ограбленного обменного пункта. Только выглядела тогда гораздо сексапильнее, не затурканной чиновницей, как сейчас.

– Итак, Родион Петрович… – Она выдержала паузу. – Простите, что приходится вам надоедать в такую минуту, но это необходимо…

Он молча кивнул.

– Придется задавать и не вполне тактичные вопросы, никуда от этого не денешься…

– Я понимаю, – сказал он нетерпеливо, давая понять, что обойдется без утирания соплей. И она, сразу видно, намек поняла.

– Вы уже знаете обстоятельства, при которых все… случилось?

– Да, мне говорили.

– У вас есть какие-то предположения, догадки?

– Откуда? – пожал он плечами.

– Жена с вами не делилась какими-то тревогами? Может, ей угрожали?

Он добросовестно «подумал», мотнул головой:

– Ничего, даже отдаленно похожего. По-моему, дела у нее шли прекрасно.

– Она вам много рассказывала о своих делах?

– Практически ничего. Понимаете ли, за порогом квартиры у каждого была своя жизнь. Я не разбираюсь в бизнесе, а ей наш завод был мало интересен. Но я бы непременно заметил, будь она подавленной или встревоженной… У них же там есть своя служба безопасности, можно у них узнать…

– Честно говоря, я с ними еще не успела поговорить, – сказала она извиняющимся тоном. – Масса работы… А людей мало. Платят сущие гроши, честно вам скажу, удержать нечем…

«То-то ты и серенькая такая, – подумал Родион, отметив, что ножки у майора женского пола весьма даже хороши. – Приодеть бы как следует в импорт, юбку укоротить… Обручального кольца что-то не видно – советская неудачница, надо полагать? Некуда больше податься? Вузовский значок, ага. И ленточка, смахивающая на орденскую, – ну, видимо, какая-то юбилейная медаль. Шевчук, Шевчук… Знакомое что-то».

– Значит, не было ни подавленности, ни тревоги?

– Нет, – твердо сказал Родион.

– Вот теперь позвольте нескромный вопрос – вы знали, что у нее есть любовник?

– Представления не имел.

– Значит, на ваше решение о разводе повлияло вовсе не это?

– Да. Не это.

– Простите, а можно узнать причины?

Он закурил и ответил с точно рассчитанной откровенностью:

– Ничего здесь сложного нет. Мы, как бы вам объяснить… жили в разных пространствах. Она делала неплохую карьеру в частном бизнесе, а я так и остался инженером на агонизирующем заводе. Смело можно сказать, что жили на ее деньги. Кого-то, быть может, такое положение и устраивало бы, но я так жить не хотел. Вот и предложил развестись.

– И как это восприняла ваша жена?

– Сначала – отрицательно. Подарила машину, думала этим удержать, предлагала идти к ней шофером… – Он печально улыбнулся. – Только это любезное предложение возымело совсем не тот эффект, на который она рассчитывала. Не хватало еще быть шофером у собственной жены… В конце концов она перестала упираться, подали заявление…

– То есть, расставались мирно?

– Вполне. Квартиру решили не делить, Лика… Она мне обещала выплатить долю в квартире наличными, чтобы купил себе новую, мы даже подписали документ…

– Я знаю, – кивнула она. – Ну что ж, вполне цивилизованный развод, бывает гораздо хуже… И машину назад не требовала?

– Нет. Она себе купила «тойоту». Понимаете, я бы ее никак не назвал мелочной…

– Понятно. И что вы собирались делать потом?

– Перебираться подальше отсюда, – сказал он. – Мне предложили хорошее место на Урале, там у меня старый знакомый…

Она не стала выяснять, где конкретно ему предлагали место и кто сей благотворитель. Почти ничего не записывала – очень похоже, беседа была чистой формальностью. Родион воспрянул духом, тревога испарилась окончательно.

– Значит, можно сказать, что вы оба после вполне мирного расставания ничего, собственно, не теряли? Вульгарно говоря, оставались при своих?

– Даже лучше, – усмехнулся он. – Оба обретали полное душевное спокойствие. Очень уж тягостно было нам вдвоем, оба это чувствовали.

– И все же она пыталась вас удержать?

– Скорее по инерции – знаете, все бизнесмены из простых советских людей произошли, старые традиции живучи. Довольно быстро перестала упрямиться. – Он сделал вид, будто его осенило. – Послушайте, может, она собиралась за… этого?

– Не похоже, – сказала она. – Нет у меня такого впечатления… Кстати, а что вы делали в тот вечер?

– В какой? – спросил он с простецким видом.

– Шестого мая, вечером. Когда… погибла ваша жена.

– Дома сидел, – пожал он плечами. – Смотрел фильм по видику, выпил пару бокалов…

– Понятно. Скажите, а у вас… кто-то есть?

– Да, – сказал он, не раздумывая.

– Знакомая, скажем так?

– Невеста, скажем так. Решили пожениться.

– Можно узнать ее координаты? Имя, фамилию?

– Мне бы не хотелось ее впутывать.

– Родион Петрович, уж извините, необходимо. Дело слишком серьезное.

– Ну ладно, – сказал он рассерженно. – Миладова Софья Илларионовна, Гагарина, восемьдесят восемь – тридцать один. Хорошая девчонка, училась в университете, не сложилось, теперь работает продавщицей. Где, точно не знаю. Какой-то магазин на Барковского. Там мы никогда не встречались, я не заходил…

Он не врал – Соня и в самом деле числилась продавщицей в частном магазинчике на Барковского, и те, кто получал за нее положенную зарплату, при нужде могли бы присягнуть на Библии, Коране и собрании сочинений Чейза, что Мил адова СИ. исправно выстаивает за прилавком свои смены и к званию «Ударник капиталистического труда» не представлена только оттого, что выдумать это звание у правительства не дошли руки.

– Ваша жена знала о ней?

– Вряд ли.

– Значит, твердо решили вступить в брак?

– Да, – сказал Родион. – Уж извините за откровенность, но с Соней я долго еще останусь главой семьи и настоящим мужиком. Конечно, не только из-за этого… Красивая девчонка, родители из того же круга, что и я… В общем, этот брак непременно будет удачным.

– Желаю счастья… – Она дописала еще пару строчек в разграфленном листе бумаги. – Мне придется и с ней поговорить…

– Ваше право, – сухо сказал Родион, с намеком приподнялся.

– Извините, мы еще не кончили… Вот вы сказали только что: в бизнесе не разбираетесь. А меж тем ваша жена говорила кому-то из своих сослуживцев, что вы вдруг решили заняться бизнесом…

«Это у вас и называется – подлавливать?» – хмыкнул про себя Родион и чуть смущенно пожал плечами:

– Это я ей так сказал. Чтобы не считала вовсе уж законченным неудачником. Я ей не врал, просто с умыслом не точно выразился. Место, которое мне предлагают – в частной фирме. С одной стороны, это никак не означает «заниматься бизнесом», с другой же…

– И мы не лыком шиты? – подхватила она с дружелюбной улыбкой.

– Вот именно, – сказал Родион.

За Соню он не опасался – сумеет держаться с этой замотанной канцелярскими делами мышкой не хуже, чем Шарон Стоун в своих лучших ролях. Соня, правда, определенно что-то заподозрила: узнав о внезапной и загадочной смерти Лики вместе с любовничком, в первый миг бросила на Родиона чересчур уж испуганный и понимающий взгляд. Но видно по ней: если и догадывается, по большому счету ей на это наплевать. Собственное будущее заботит гораздо больше. Не пионеры, и не герои идейно выдержанных романов. Терять Родиона не захочет и в Павку Морозова играть не станет… Слишком многое связывает.

– С Толмачевым вы не были знакомы?

– С кем? – переспросил Родион. – А, этот… Не припомню точно. Одно время она меня приглашала на их вечеринки и разные торжества, но потом перестал ходить. Совершенно не мог найти с ними точек соприкосновения. А дома у нас ее коллеги бывали редко. Если нас с ним когда-то и знакомили, я его успел забыть.

– А такое имя – Вершин Сергей Степанович – вам что-нибудь говорит?

«Наконец-то, – подумал Родион. – Конечно, сопоставили пульки и установили, что выпущены из одного ствола, не стоит вас недооценивать. Но и переоценивать тоже не стоит…»

Он старательно изобразил долгое напряженное раздумье, в конце концов вскинул на нее глаза, пожал плечами:

– Не припомню…

– Может быть, узнаете? – Она подала большую черно-белую фотографию.

Неизвестно, где был заснят покойничек, но он был трезвехонек и смотрел соколом, с жесткой улыбочкой таежного императора, вовсе не подозревающего, что за стеной два кузнеца куют серп и молот. Вполне возможно, будь он именно таким большую часть времени, Ирина не приняла бы решения стать вдовствующей императрицей…

– Это Вершин?

– Да, – сказала она.

– Тоже бизнесмен, надо полагать?

– Вы не читаете газет?

– Мне в последнее время было не до газет, – сказал Родион. – Предстояло покончить с прежней жизнью и начать новую, хлопот навалилось несчитанно… А что, он такой знаменитый?

– Ваша жена никогда не упоминала этой фамилии?

– Не припомню.

– И вы его никогда не видели в окружении вашей жены?

«А не запутать ли следствие, как настоящему преступнику и положено? – со злым азартом подумал Родион. – Пусть побегают, зря выискивая несуществующие связи…»

Он всмотрелся внимательнее, нахмурил лоб, пошевелил губами:

– А в натуре на него нельзя посмотреть?

– Сейчас – нет, – сказала она, не моргнув глазом.

– У него есть длинное черное пальто?

– Не знаю, – сказала она искренне. – Это имеет значение?

– Высокий?

– Метр восемьдесят один.

– Значит, повыше меня на… – Родион озабоченно потер лоб. – Вы знаете, припоминаю. Очень похож. Недели три назад, как бы не соврать, жена приехала на белом БМВ, довольно новеньком, года девяносто третьего. Я посмотрел в окно – дочка сказала что-то вроде: «Смотри, мама приехала». Они поговорили возле машины с минуту, потом она вошла в подъезд… Да, если подумать, это и привлекло внимание – длинное, модное черное пальто на фоне белого БМВ… Я ни о чем не стал спрашивать – мало ли кто из знакомых может подвезти…

– Вы ручаетесь, что это был он?

– Пожалуй, – сказал Родион. – Чертовски похож. Улыбочка эта характерная…

– Он сам сидел за рулем?

– Да. Я сначала подумал, у нее новая машина и новый шофер, но она бы сказала…

– Значит, недели три назад?

– Да, примерно. Недели три, плюс сколько-то дней… Откуда я знал, что надо запомнить дату?

– Действительно… – сказала она без малейшей иронии. – И номер машины, конечно, не помните?

– Я его и не видел, по-моему. Сверху же не видно… А что, этот тип имеет какое-то отношение…

Теперь она пожала плечами с видом полнейшего неведения.

– Хорошенькие дела, – начал он, решив, что не помешает немного рассердиться. – Человека… даже двух убивают средь бела дня, а вы задаете какие-то дурацкие вопросики, ничего не хотите сказать точно…

Она, глядя на бумаги, сказала негромко:

– Вечером, если быть точным… Родион Петрович, я все понимаю, но с такими преступлениями очень сложно…

– Вы мне можете сказать хотя бы приблизительно, кто ее убил и почему?

Майор Шевчук грустно улыбнулась:

– Если бы я это знала, здесь сейчас сидели бы не вы, а тот, кто их убил. Вот что… Может, приставить к вам человека?

– Ко мне?! – Он в нешуточном удивлении разинул рот.

– Все бывает. К вам домой могут нагрянуть…

– Да нет, глупости. Кому я нужен?

– Знаете, случаются разнообразнейшие коллизии… Ваша жена держала дома служебные бумаги?

– Да, в сейфе. Крохотный такой, с цифровым кодом. Но ваши его осматривали, забрали все…

– И тем не менее, – сказала она настойчиво. – По-моему, какое-то время вам необходимо сопровождение. Скрытое, конечно…

– Увольте, – сказал он. – Ни к чему.

– Хотите сказать, будете встречаться с вашей невестой?

– Да. Простите за откровенность, мне, конечно, больно и горько, но так уж получилось, что о жене я давно уже думал как о бывшей… Это плохо?

– Ну что вы, Родион Петрович… Это жизнь. И все же позвольте мне настоять на своем.

– Да к чему?

И спохватился вдруг. Возможно, ему сейчас как раз и полагалось немного бояться загадочных убийц? Пожалуй. Нельзя представать очень уж уверенным в своей полной безопасности…

– Если надо… – сказал он, словно сдаваясь. – Вот только как это будет выглядеть?

– Какое-то время вы будете ставить в известность о всех своих перемещениях человека, с которым я вас сейчас познакомлю. – Она слегка покривила губы. – Не беспокойтесь, в вашей спальне он не будет присутствовать, на вашу личную жизнь никто не посягает, тем более что речь идет о невесте… Видите ли, мы не знаем еще, каковы были мотивы. Вы можете ничего не знать – но они могут придерживаться другого мнения…

– Вы думаете, мне что-то грозит? – постарался он сделать испуганное лицо.

– Я обязана предусмотреть все случайности. Служба такая.

– И надолго это?

– Не знаю, честное слово.

«Сработал на свою голову, – сердито подумал он. – Только персонального хвоста и не хватало. Ну, предположим, акций больше не предвидится, но нужно еще съездить к Виталику, да и с Ириной придется встречаться. Самое смешное, хвост будет не шпионить, а охранять от несуществующих в природе гангстеров, обхохочешься… Ладно, после всего прожитого не так уж трудно будет от него оторваться…»

Видимо, она нажала кнопку под столом – и не успела вынуть руку из-под столешницы, как дверь распахнулась.

– Познакомьтесь, – сказала она. – Старший лейтенант Сурганов, ваш ангел-хранитель на ближайшие несколько дней.

Родион обернулся – и приложил грандиознейшие усилия, чтобы лицо осталось бесстрастным. Это был тот, из обменного пункта, он же «подставка» из поезда – высокий, крепкий, светловолосый, в тех же черных джинсах и клетчатой рубашечке… На краткий миг сердце оборвалось – что, если тут тонкий умысел, дьявольская игра, ловушка? Нет, рано паниковать, допрос шел бы совершенно иначе, заподозри они что-то…

– Послушайте, я вас помню, – сказал он простецким тоном. – Я тогда ехал мимо обменного пункта, а вы с каким-то капитаном меня остановили и попросили подвезти до УВД…

– Да? – Старший лейтенант смотрел на него, как на незнакомого, и этот взгляд успокоил Родиона окончательно. – Я и не запомнил вас тогда, голова была другим забита… Надо же, совпадение…

– Ну, давайте все быстренько обговорим, – сказала майор Шевчук. – У меня еще масса дел, уж простите, Родион Петрович…

Он предпринял последнюю попытку отбиться от нежданной чести:

– Вообще-то, у меня дома лежит газовый пистолет, от жены остался…

Увы, эта фраза возымела обратное действие. Она совсем было собралась улыбнуться, но вспомнила, что говорит с мужем злодейски убитой женщины, посерьезнела:

– Во-первых, Родион Петрович, пистолет должен быть должным образом зарегистрирован, а во-вторых, против таких людей он вам ничем не поможет…

…Нежданно-негаданно Родион оказался самым натуральным «охраняемым лицом». Нужно отдать им должное, они не доставляли хлопот – ехали следом на ничем не примечательной белой «семерке», чертов Сурганов по имени Слава и второй, которого Родиону так и не представили. Если не поглядывать в зеркальце, можно решить, что никакого хвоста и нет. Главное, не навести их на «берлогу»… Сколько дней пройдет, прежде чем отстанут? Вряд ли отцепятся скоро…

Соблюдая уговор, он ехал не спеша и лихих маневров не совершал. Припарковал машину возле магазина «Арлет», купил мороженое, свежие газеты, устроился на скамейке. Слава-клетчатый расположился чуть поодаль, мастерски притворяясь, что они незнакомы. Так и хотелось его пристукнуть, но такой роскоши себе никак нельзя было позволить…

Самое интересное, двойное убийство на Каландаришвили в газеты так и не попало. Несомненно, коллеги Лики и Толмачева нажали на все кнопки, до которых смогли дотянуться, и понять их легко: очень уж порочащие декорации сему убийству сопутствовали. Парочка семейных прелюбодеев, занимавших немаленькие посты в «Шантар-Триггере», сексодром, оборудованный в служебном офисе, надо полагать, за казенный счет… Для репутации фирмы такая плюха, безусловно, станет не роковой, но весьма обременительной… Интересно, сколько отвалили вахтеру, чтобы помалкивал?

Впрочем, и о безвременно скончавшемся самой естественной смертью (по российским меркам конца двадцатого века) Вершине практически перестали писать. В тех газетах, что полагали себя респектабельными столпами «четвертой власти», он удостоился пары строчек – да и то возвещавших, что следствие продолжается, но никаких подвижек пока что не произошло.

Зато «Шантарский сплетник», как и следовало ожидать, потрудился на славу. В отличие от чопорных изданий, объявлявших себя не более не менее как сибирскими аналогами «Вашингтон пост» или «Тайме» (но черпавших доходы главным образом из рекламы сомнительных фирм и дотаций от властей), «Сплетник» честно признавался, что является бульварнейшей газеткой (и даже сделал эти два слова подзаголовком). Его владельцы были достаточно осторожны, чтобы не навлечь на себя гнев по-настоящему опасных фигур или заведомо проигрышные судебные процессы, но в тех случаях, когда точно знали, что последствий не предвидится, лезли вон из кожи. Вот и сейчас Родион не без удовольствия прочитал обширный репортаж о личной жизни покойного – начинающая певичка из ресторана «Приют путника», скороспелые мемуары секретарши г-на Вершина под лихим заголовком «Меж телефоном и факсом», скандальная история с флагом города, который послужил вдребезги пьяному и голому бизнесмену чем-то вроде римской тоги, когда он держал ночью речь перед памятником Чехову на набережной, случай с кордебалетом из варьете «Шантеклер», в полном составе приглашенном на зафрахтованный теплоход… Насколько он мог судить, Вершин продолжал традиции старорежимных золотопромышленников, чудивших так, что исправники на десять верст вокруг прятались в чуланах, а губернатор страдал мигренью и ипохондрией – и, мало того, творчески их развивал. Именно Вершин, погрузив на борт воздушного лайнера полсотни японских телевизоров и примерно такое же количество репортеров, велел держать курс на Северный полюс, где вся эта компания, за время полета накачавшаяся шампанским, бодро вышвырнула импортные ящики за борт, все до одного. Прежде чем свалиться в здоровом алкогольном сне, Вершин успел сделать официальное заявление для прессы: выяснилось, он таким образом протестовал против засилья зарубежного товара и выражал надежду, что принадлежавший ему радиозавод переплюнет всех этих косоглазых в сжатые сроки. Каким-то чудом никто не вывалился в распахнутую дверь, а конкурент Вершина Зыбунов, чьей фантазии хватило лишь на хоккейный матч, устроенный на том же полюсе, умирал от зависти…

Смешно, но Родион, не спеша прочитав все это, ощутил к Вершину нечто вроде симпатии – увы, чувства эти оказались несколько запоздалыми. «Вообще, – повторил он про себя, – Ирину можно понять…»

Перевернув страницу, он убедился, что и прелестная вдова не осталась забытой. Правда, в отличие от беспутного муженька, Ирина Викентьевна Вершина представала в самом выгодном свете – для Родиона полной неожиданностью оказалось, что она входит в правление едва ли не всех мужниных фирм. Впрочем, он этому ничуть не удивился. Осталось стойкое подозрение, что репортер был Ириной куплен на корню, – даже немного зная ее, Родион находил некоторые эпитеты чрезмерно льстивыми…

Имевшиеся при репортаже фотографии он обозрел взором знатока – и пришел к выводу, что в жизни она значительно пленительнее. А это еще что? Дела…

Под занавес сообщалось, что вдова, пережившая нешуточное нервное потрясение, в самые ближайшие дни отправляется на пару-тройку недель подлечить здоровье – возле некоего теплого моря за тридевять земель. Какое именно море, не уточнялось, но подчеркивалось, что сведения наивернейшие и, не исключено, получены из первых рук.

Так и было написано – в самые ближайшие дни…

Воровато оглянувшись, он вернулся к киоску, купил жетон и направился к расположенному неподалеку телефону. Клетчатый, бдительно приподнявший голову, собрался было встать, но видя, что Родион стоит у телефона, остался на месте. Никто не подошел следом, не стал топтаться рядом, делая вид, будто ожидает очереди, – значит, второго хвоста нет. Конечно, и про направленные микрофоны забывать не стоит…

Трубку сняли после третьего звонка.

– Да? – послышался голос Ирины.

– Надо увидеться, – сказал он. – Это срочно.

– Что-то случилось? – Голос мгновенно стал озабоченным.

– Ну, не так чтобы, однако…

– Не можешь говорить… рискованно?

– Вот именно. Не горит, но желательно…

Она помолчала. Клетчатый зыркал поверх газеты.

– Если это необходимо… – наконец промолвила она не без колебаний.

– Необходимо.

– Завтра. Там, где мы… возле медведя. Понимаешь?

– Вполне, – сказал Родион. – Когда?

– Когда… – повторила она, явно измышляя торопливо непонятный посторонним код. – Когда… Вот что – единственная цифирка моего первого взноса, помноженная на четыре. Понял?

– Ага, – сказал он. – Ничего сложного.

– Только постарайся…

– Будь спокойна, – сказал он. – Постараюсь.

Глава двадцать восьмая

Как кормят рыб в Шантарске

Ничего мучительнее он в жизни не испытывал. Будь его воля, ни за что не поехал бы на кладбище, но отказываться было никак нельзя.

Мучило его одно, не столь уж сложное ощущение – казалось, что эти украли у него не только Ликину жизнь, но и ее смерть. Длиннейшая кавалькада разномастных иномарок сразу вызвала у него неодолимое желание шарахнуть туда парочку гранат.

Лики не было – чье-то незнакомое восковое лицо на подушке умопомрачительного гроба с посеребренными ручками, нелепая маска. Он совершенно не чувствовал ни смерти, ни ухода. Все было чуточку ненастоящим – идиотский гроб, вульгарно пышные венки из живых цветов, сытые рожи, вереницей подходившие к нему соболезновать с одинаково казенными фразами и однотипно-скорбно поджатыми губами. Иные их холеные самки норовили всплакнуть над Зойкой, хорошо хоть, конвейер не оставлял им времени.

И все-таки он выдержал стойко. Он был уже другим, битый жизнью разбойник, шантарский Робин Гуд, ему надлежало остаться непроницаемым и неразоблаченным, возвыситься над этой поганой толпой, чтобы вскорости, навсегда вышвырнув их из памяти, начать новую жизнь. Вряд ли почтенным сквайрам из красивых поместий так уж часто снились окутанные пороховым дымом корабли в теплых морях и дерзко трепетавший когда-то над головой Веселый Роджер…

Он выдержал. Стоял с каменным лицом, сжимая маленькую ладошку Зойки. Невыносимо хотелось прижать ее к себе и поделиться радостью: сказать, что все позади, что ожидающая ее новая жизнь будет чище и счастливее, но он еще не придумал подходящие слова.

«Ангела-хранителя», неизменного Славу, он не видел – тот, конечно, явился, но маячил где-то в отдалении. А вертеть головой в положении Родиона было как-то непозволительно. «Надо будет Лике рассказать про этот паноптикум…» – подумал он.

Вспомнил. Сардонически ухмыльнулся про себя такой забывчивости. Именно сардонически, он это прекрасно знал. И опустил уголки рта, продолжая механически кивать подходившим к нему соболезнующим – сколько ж их, тварей, до темноты будут идти?! – беззвучно шевеля губами, притворяясь, будто отвечает.

Наконец все кончилось. Кавалькада иномарок проследовала в обратном направлении. Убитому горем мужу и осиротевшему ребеночку было предоставлено заднее сиденье чьего-то кремового «крайслера». Как легко было предугадать, для поминок эти сняли большой зал «Казачьего подворья», одного из престижнейших шантарских ресторанов.

Именно там Родион и избавился от хвоста. Возле входа он приметил Славу, садившегося в знакомую «семерку», прочно обосновавшуюся на стоянке. Ну конечно, сыскари знали свое место и не собирались садиться за стол с бомондом. Когда толпа в приличествующем случаю скорбном молчании набилась в зал и вокруг длиннейшего стола воцарилась легкая неразбериха, Родион направился в дальний угол, взял за лацкан подвернувшегося официанта – обычно они тут щеголяли в старинных казачьих нарядах, но организаторы поминок решили, должно быть, что для великосветской тризны все же уместнее смокинги, – без церемоний спросил:

– Где тут черный ход? Мне нужно выйти…

Он был одет не хуже других – а холуи, как в прежние времена, свыклись с любыми капризами чудящих бар. Не удивившись, официант провел его каким-то узким, пропитанным густым запахом жареного мяса коридором, несколько раз изгибавшимся под самыми невероятными углами, вывел в крохотный дворик, где вокруг мусорных баков кружили тощие собаки. Родион не беспокоился о Зойке – тесть с тещей ее давно увезли домой. Снял галстук, сунул его в карман, расстегнул пиджак и верхнюю пуговицу рубашки (чтобы хоть чуточку гармонировать с грязными задворками, по которым пробирался) – и, поплутав с минуту, определил, где находится. Уверенно направился к стоянке, где оставил «копейку» («форд» отдыхал в гараже возле дома).

Ручаться можно, что его отсутствия никто и не заметит. Для них он всегда был досадным привидением, второй тенью Лики, тенью, по странному капризу природы передвигавшейся вертикально. Пусть таким и останется – Родион не собирался им ничего доказывать, сильные стоят выше таких мелочей…

Соня ждала его у помпезного памятника писателю Чехову, когда-то пробывшему в Шантарске по неведомым причинам всего сутки. Он нарочно назначил встречу именно здесь – был слишком неопытен, чтобы засечь квалифицированную слежку, а на набережной любой прилипала поневоле выдаст себя…

Немного побродили вдоль набережной, над серой Шантарой. Оба молчали. Антон Павлович, гордо задрав ришельевскую эспаньолку, провидчески взирал на правый берег, над которым висела серая пелена индустриального смога – половина заводов была остановлена, однако новая Россия продолжала иждивенчески прирастать старой Сибирью… Насколько Родион мог судить, ни одна из машин, проехавших за это время мимо набережной, не выказывала желания остановиться, два раза одна и та же не показывалась. И среди редких прохожих новых лиц не прибавилось. Отвязались…

– Ну как? – осторожно спросила Соня.

– Так… – махнул он рукой. – Жрать уселись.

Соня на миг прижалась к нему, но тут же отстранилась, словно боясь рассердить его своим сочувствием.

– Приходила мне повестка… – сказала она.

– В уголовку?

– Ага. Допрашивала какая-то рыжая кошка в майорских погонах. Шевчук ее фамилия. Улыбается, а глаза змеиные…

– По-моему, недалекая мусорня. Думаешь, у них погоны известным местом не зарабатывают?

– Кто ее знает… – пожала плечами Соня. – Может, и дура, но баба ядовитая. Нет, обошлось без подковырочек, но если такая вцепится, до кости кусанет…

– Брось, – сказал Родион. – Все нормально прошло?

– Ага. Она меня особенно и не теребила. Так, формальности. Я, конечно, держала ушки на макушке. Да, хотим пожениться. Да, расходились вы с женой культурно, без битья тарелок и физиономий. Да, мы с тобой уже познали друг друга, что по нынешним временам позволительно любому, а уж жениху с невестой – тем более.

– Было что-нибудь типа: «А где он был в такие-то дни?»

– Ты знаешь, нет, – сказала Соня. – Я, вообще-то, ждала, чем черт не шутит… Но она этой темы и не затрагивала.

– Значит, все прекрасно, – вздохнул он облегченно. – Мы с тобой вне подозрений…

– Касаемо чего? – быстро спросила она.

Родион посмотрел на нее – она потупилась, зачем-то дернула плечиком, – с расстановкой сказал:

– Касаемо всех наших подвигов на ниве экспроприации экспроприаторов, конечно. Все, что мы наворотили, ведению уголовки как раз и подлежит… – и на всякий случай поторопился перевести разговор. – Звонила?

– Ага. Конспирации ради не ему самому, а одной знакомой, которая точно знает, где он есть… Сидит дома.

– Прекрасно, – сказал он сквозь зубы. – Образец при мне – ну кто бы вздумал на похоронах обыскивать убитого горем мужа? Так что поехали…

…Виталик с глубокомысленно-загадочным видом набрал на кончик ложечки рассыпчатую розовую массу, послюнил палец, попробовал крупинку на язык, возведя глаза к потолку. Пожевал губами. Поджег щепотку на блюдечке, приблизив его к носу…

Родион зорко и недоверчиво наблюдал за ним, сидя на широком поручне дивана. Квартирка была однокомнатная, маленькая, но, в противоположность логову злосчастного Витька, содержавшаяся в идеальной чистоте и порядке. Даже сейчас, восседая за столом в сером спортивном костюме, юный деятель эскорт-бизнеса щеголял безукоризненной, волосок к волоску, прической.

Вел он себя спокойно, без всяких внешних признаков удивления согласившись провести экспертизу, но Родион сторожил каждое его движение, наученный горьким опытом. Паренек это чуял, но виду не показывал, движения остались столь же расслабленными.

Соня беспокойно ерзала в кресле.

– Интересно… – сказал, наконец, Виталик, страдальчески покосился на дымившую, как паровоз, Соню (сам он не курил, сигарет на столе не видно), но смолчал. Поднял глаза на Родиона. – И какие ваши проблемы?

Не моргнув глазом, Родион спокойно сказал:

– Мне предлагают купить.

– Ну и?

– Немного сомневаюсь в качестве. Заверяют, что товар якобы первосортный, но я не специалист. Хотелось бы вас послушать. Процент обговорим…

– И много предлагают?

– Поллитровую банку, – сказал Родион, осторожности ради занизив количество непонятной субстанции ровно наполовину. – Я видел товар, весь он выглядит точно также…

– И вы совершенно не разбираетесь? Родион молча развел руками, усмехнулся:

– Бич нашего века – узкая специализация…

– Ну не тяни ты кота за хвост, Виталька… – нетерпеливо вмешалась Соня.

– Хорошие вы мои… – протянул парень с отрешенным видом. – Значит, целую поллитру? А вы сомневаетесь?

В комнате почувствовалась нехорошая напряженность. С каменным лицом Родион легонько прижал левый локоть к боку, почувствовав под тонкой курткой рукоятку гнуснопрославленного «ТТ». Под костюмчиком у сопляка нигде не выпирает, да и расстегивать «молнию» придется долго, стол без ящиков, и на столе ничего похожего на прикрытое газетой оружие… Нет, рано пока дергаться.

– А давайте в открытую? Ради экономии времени? – спросил вдруг Виталик. – Сколько вы этого добра сперли?

Родион сделал оскорбленное лицо:

– Лексикончику вас…

– Простите, достопочтенный Робин Гуд, – поклонился Виталик. – Сформулирую иначе: сколько вы этого добра обрели? И, что гораздо существеннее, не сопровождалось ли это обретение некими действиями, после которых кто-нибудь расстался с бессмертной душой?

– Ладно, – сказал Родион. – Не понимаю подвоха, но просекаю где-то подвох… Сперли. Каемся. Насколько я понимаю, вы вовсе не горите желанием поделиться этими откровениями с гражданами в мышастых кительках? Вот и прекрасно. Предложение насчет процента остается в силе. Можем даже взять в долю – на разумных условиях…

– Чтобы я продал? – усмехнулся Виталик.

– Почему бы и нет? Трупов не осталось. Ни единого. Даже раненых нет. Вас это вдохновляет?

– Ничуть.

– Почему? – серьезно спросил Родион. – В самом деле, не тяните кота за хвост…

– Хорошо… – Виталик играл ложечкой.

На лице у него Родион увидел не алчность, не желание обставить недотеп – страх… Что-то тут было не так.

– Сколько у вас всего?

– Примерно литр, – сказал Родион. – Если считать банками.

И увидел, что щекастенькая физиономия Виталика еще более вытянулось.

– Артисты… – сказал парень тихо. – Предложили им… Мистер Робин Гуд, тут могут быть только два объяснения, напросившиеся практически мгновенно: неспециалисту такой товар никто не предложит на толкучке и не поднесет на блюдечке. Либо продавец был еще большим растяпой, либо… Ну, вы сами признались.

– Короче, – бросил Родион грубо.

– Это кокаин.

– Но кокаин же белый? – в голос воскликнули Родион с Соней.

– Ох вы, спецы… Белый кокаин – конечный продукт. После всех разбавлений безобидными, а порой и не особенно, присадочками – детской присыпкой, тальком, мелом… Выгоды ради. А это, – он усиленно старался не смотреть в сторону спичечного коробочка с наркотиком, – это чистейший кокаин. Неразбавленный. Стопроцентной чистоты.

– И сколько стоит литр?

– Кому как, – сказал Виталик. – Нам с вами, если сунемся продавать, заплатят свинцом в медной оболочке. Как только о нас прослышат те, у кого вы его сперли. В России это стоит несколько сот тысяч долларов. Литр. Неразбавленный. Разбавленный должным образом – за миллион зелеными. Понятно? Да не щупайте вы свой пистоль! Я вас закладывать не пойду – скальп снимут моментально не те, так эти…

– Кто?

– А я откуда знаю?! – огрызнулся парень с детской беспомощностью. – Это ж надо было додуматься… Надо ж было так… Вернуть незаметно нельзя?

– Увы… – сказал Родион.

Почему-то он поверил сразу – с таким лицом не врут…

– Виталик, а что ж делать? – спросила Соня тихо.

– Жопу заголять и бегать! – рявкнул он, впервые потеряв вальяжность и безукоризненные манеры. – Ты ему наводку дала?

– Ну, я… – Она прищурилась. – Виталик, ты уж извини, но как в песне поется – связал нас черт с тобой веревочкой одной… Уйдем не раньше, чем растолкуешь, как из этой истории выскочить.

– Кристально излагает девочка, – сказал Родион, вспомнив о своем положении атамана.

– Свалились на мою голову…

– Быстрей просветишь – быстрее уйдем, – безжалостно сказал Родион.

– Вас видели? Или все чисто?

– Ручаюсь, чисто, – сказал Родион.

– Трупов, точно, нет?

– Говорю же – даже побитых нет… Связали и оставили грустить. Следов к нам ни малейших.

– Вашим бы хлебалом, дяденька, да медок наворачивать… Сонька, а тебя кто навел?

– Людка.

– На нее могут выйти?

– Вряд ли. Там, на Киржаче…

– Эй, я знать ничего не хочу! – Он прямо-таки подскочил за столом. – Значит, Людка… Надо подумать. Она сегодня с десяти работает, успею поговорить. Деньги в зубы – и пусть исчезнет недель на пару. Давно собиралась мамашу навестить, только рада будет… Софи, ты меня не благодари. Я не заботливый, я жить хочу, и, что характерно, с целым, не разукомплектованным организмом… Вы тоже, а? Итак… Прощенья просить бесполезно – и потому, что могут прирезать сгоряча, и оттого, что хата наверняка уже пустая. Серьезный человек после такого налета слиняет моментально. На всякий случай. Вас, ребятки, да и меня заодно, спасти может одно: будем богу молиться, чтобы это был гастролер, бегун на длинные дистанции. А может, ему не поверят и самого возьмут в ножи. Был бы идеальный вариант… – Он запустил все десять пальцев в волосы, безжалостно разрушив ровнехонький пробор. – Если вы сделали все чисто, а люди там горячие, может и так кончиться…

– Короче, – поторопила Соня.

– Что – короче? Ладно, я чересчур уж пессимистически был настроен… Если все и всамделе чисто – ложитесь на дно и не светитесь. Не было ничего. Только весь порошочек нынче же выкиньте в Шантару пусть рыбки покумарят вдоволь… Ясно? Жизнь дороже денег… И не было вас тут. И никакого кокаина не было… – Он нетерпеливо вскочил. – Ребятки, идите себе, и не забудьте эту дрянь, чтобы у меня ни крупинки не осталось…

Соня вскочила первой. Родион неторопливо поднялся следом.

Один непостижимо долгий миг он решал, оставить в живых этого сопляка или ради вящей своей безопасности отправить в края Вечной Охоты.

Выпала жизнь – во-первых, парнишка играл честно, во-вторых, у Родиона оставалось лишь четыре патрона к бесшумке, их следовало поберечь на черный день. Прикупать на рынке было бы чересчур рискованно, учитывая топотавшего по пятам ангела-хранителя.

…Через сорок минут они с Соней стояли на невысоком обрыве над серой, спокойной Шантарой – на правом берегу, неподалеку от города. Место, правда, было довольно глухое, от дороги пришлось пробираться метров сто по сосновой чащобе, и шум проезжавших редких машин почти не доносился. Даже белки цокали высоко на ветвях.

– Мы тут когда-то рыбачили, – сказал он. – В студенчестве. Дно твердое, течения у берега нет, а вот глубина приличная, метров десять, вдобавок там ямы…

– Решил все же…

– Пусть полежит, – сказал он. – Мало ли что. Коли уж столь бешеные деньги…

Почти не размахиваясь, бросил в воду большой пакет – набитые кокаином жестянки, надежно укутанные в шесть слоев пластиковых пакетов и отягощенные кирпичом. Глухо булькнув, взметнув невысокий веер брызг, клад утюгом пошел ко дну. Через пару секунд спокойная мутная вода вновь стала гладкой.

Оглядевшись, Родион достал перочинный нож и ловко вырезал на стволе ближайшей сосны КАТЯ, отхватывая острым лезвием невесомые пласты бугристой коры.

– Это что за Катя такая? – ревниво спросила Соня.

– Абстракция, из головы выдумал, – сказал он. – А то забудем еще от волнения… Возле приличного клада полагается примету оставить, – и нехорошо усмехнулся. – Вообще-то, для надежности, согласно капитану Флинту, стоило скелет на берегу положить. Этой твоей Людочки, пока болтать не начала…

– Родик!

– Да я шучу, – успокоил он. – Послушай, а Виталик не мог над нами пошутить? Обидевшись, что я тебя увел? И не кокаин это, а импортный порошок от блох…

– Не похоже. У него даже уши от страха были бледные. Никогда таким не видела. Угораздило нас, Родька…

– Ничего, – сказал Родион веско, как и полагалось атаману. – Обойдется. Но пора исчезнуть из этого милого города. С глаз долой – из сердца вон.

Обнял ее за плечи, притянул, и они долго стояли над обрывом, задумчиво глядя на серую спокойную воду.

Глава двадцать девятая

Я наклонюсь над краем бездны…

Ирина открыла дверь сама, почти сразу же. Как обычно, Родион увидел ее в совершенно новом облике: воздушное розовое кимоно, пышное, но почти прозрачное; обильное брильянтовое сверканье, аура радужных лучиков (горела не только люстра, но и два настенных светильника), темные волосы зачесаны за спину, ниспадают шелковым водопадом. Показалось, или ее губы на миг досадливо поджались? Впрочем, это уже не имело никакого значения…

– Они за тобой еще ходят? – спросила она вместо приветствия.

– Нет, – сказал он. – Старательно топали по пятам до вечера, а назавтра любезно сообщили, что снимают хвост. Мол, никто мною не интересуется, а посему вынуждены признаться, что погорячились…

– Аналогичная история, – сказала Ирина. – Они мне предлагали чуть ли не взвод сопровождения, но мне было легче отбиться: сказала, что шагу не сделаю без охранников с фирмы. В соседней квартире и сейчас сидит полдюжины бездельников, в карты режутся… Этим еще ничего, а возле подъезда двое в машине…

– Черный «форд»?

– Ага. Выпьешь что-нибудь?

– Нет, – сказал Родион. – Времени у меня мало.

– Ну, хоть сока?

– Нет, спасибо…

– Бог ты мой, до чего ты стал подозрительный… – Ирина с усмешкой взглянула ему в глаза, и он на миг смутился, потому что клятая красавица попала в точку, шестым чувством угадала, чего именно он боится. – Ну какой мне смысл подсыпать тебе что-то вроде цианистого калия, если за стенкой и у подъезда, – куча свидетелей? А брать их всех в сообщники, чтобы помогли спрятать твой труп, – чересчур уж чревато… Проходи.

Он сел в низкое вишневое кресло, так, чтобы видеть и входную дверь, и кухонную. Возможно, у него и в самом деле развилась мания подозрительности в легкой форме, но кухонная дверь из непрозрачного темно-синего стекла была тщательно притворена…

Ирина опустилась на исполинскую шкуру, не сводя с него глаз, раскинулась в соблазнительной позе, фыркнула:

– Похожа я на гурию?

Как бы невзначай кончиками пальцев отбросила подол кимоно, открыв ноги на всю пленительную длину Пьяной она не была, но и трезвой тоже – выпила ровно столько, похоже, чтобы легонько куражиться.

– Кто их видел, гурий… – сказал Родион безразлично.

– Родик, такое впечатление, ты за какие-то сутки изменил сексуальную ориентацию на сто восемьдесят градусов. «Поворот все вдруг», как выражаются моряки.

– Недосуг, – сказал он сухо. – За тобой, позволь напомнить, сорок пять тысяч. Во-первых, я в скором времени собираюсь уехать из города, а во-вторых, в светской хронике пишут, что и ты не сегодня-завтра отбываешь к теплым морям, да вдобавок собралась надолго там задержаться.

– А ты крохобор…

– Странно такое слышать из твоих прелестных уст. При чем тут крохоборство? Работу я сделал, а денег не получил… Насколько я знаю, ты не красивая игрушка, а чуть не равноправная партнерша в мужнином бизнесе, должна понимать…

– Ох… – вздохнула она, страдальчески воздев подведенные глаза к реечному потолку, выкрашенному в мягкий золотистый цвет. – Все я понимаю. Но и тебе следовало бы кое-что понять. Мой благоверный, увлекшись экстравагантностями и спиртным, изрядно подзапустил дела. Приходится принимать прямо-таки пожарные меры… Как ты себе представляешь богатых людей? Как Кащеев, у которых все углы заставлены сундуками со златом, над коим они регулярно чахнут? Вздор… Миллионы есть, Родик. Но они вложены в дело, даже если бы я и хотела, не могу изъять такую сумму по первому капризу…

– Однако на теплые моря деньги нашлись?

– Вообще-то, я не обязана перед тобой отчитываться.

Он усмехнулся, придерживая левой рукой полу куртки, чтобы не выпирал пистолет:

– Пока ты со мной не рассчиталась сполна, мы в некотором роде пайщики, тебе не кажется?

– Родик, я тебя не узнаю. Раньше ты был таким восхитительно романтичным…

– Жизнь заставила, – пожал он плечами. – Ты тоже была гораздо романтичнее, кстати…

– Ну, хорошо, – терпеливо сказала Ирина. – Отдых этот был заказан давно, могу показать бумаги…

– Хотела подгадать расставание с муженьком к заокеанскому турне?

– Ну и что? – беззаботно улыбнулась она. – Если твердо решишься, такие детали сами по себе в геенну огненную не ввергнут и порочности не прибавят…

– Я уезжаю насовсем, – сказал он.

– Ну и что? Когда-нибудь, через пару месяцев я обязательно с тобой рассчитаюсь.

– Не пойдет, – сказал он решительно. – Через пару месяцев тебе еще тяжелее будет расставаться с денежками – что стоит услуга, которая уже оказана… Да и попасть к тебе будет гораздо труднее. Я перед этим свиданием потолковал с парнишечкой из «Шантарского сплетника» и узнал, что вы с мужем вот-вот должны были достроить особняк на Кочубеевском плато, а в тот поселок, «сливочник», если не желают хозяева, и губернатор не попадет нахрапом. А охраны у тебя изрядно. Потускнеет к тому времени память о значимости моей услуги, милая…

– Ну нет у меня таких денег, Родик! Что тебе еще сказать? Не-ту! Могу тебе отдать игрушки благоверного – портсигар, часы, пару перстней… Тысяч на тридцать все потянет. А остальное буду должна…

– Может, еще и его старые костюмы добавишь?

– У тебя размер не тот, – безмятежно улыбнулась она. – Ага, еще золотая цепь имеется, волкодава на нее сажать можно… Это еще восемь тысяч баксов. Идти за безделушками? Пара тысяч наликом у меня наберется – вот и будем в полном расчете. Не понравятся цацки – продашь или на зубы перельешь…

Что-то происходило с его рассудком – мышление двигалось по одному-единственному пути, прямому, как канал ствола артиллерийского орудия. Не осталось ни готовности идти на компромисс, ни терпимости. Перед ним была ясная, конкретная цель, и Родион должен был ее достичь. Под виском пульсировал теплый шар.

– Не пойдет, – сказал он. – Не буду я возиться с твоими безделушками. Либо оговоренные денежки, либо…

– Либо? – передразнила она с дерзкой усмешкой.

– Пожалеешь.

– Бог ты мой, окончательно растаял прежний романтик…

– Разочарование взаимное.

– Почему? Разве я тебя совращала на злое дело? Что-то не припомню, Родик. Не надо мне преподносить сказочку про чистого и добродетельного гимназистика, которого коварная шлюха лишила невинности. Прекрасно понимал, что я за существо, иллюзий не питал, и напросился сам…

– Или ты меня умело подвела… Я имею в виду, подвела к этой идее…

– Подвести к такой идее можно только того, кто уже внутренне готов, милый… Я тебя в последний раз спрашиваю: берешь золото?

Он только сейчас вспомнил о потайной двери в соседнюю квартиру – и, развернувшись вместе с креслом так, чтобы держать ее на глазах, сказал упрямо:

– А я последний раз говорю – либо честно расплатишься, либо…

– Ну, ты зануда! – сказала она громко.

Родион не успел. Слишком поздно понял, что эта реплика и была условным сигналом. А ведь кухонная дверь с самого начала тревожила…

Она распахнулась, ударившись о стену. Выскочивший из кухни человек прицелился в Родиона из маленького черного револьвера, того самого, из которого Ирина тогда стреляла в шпану. Парень был высок, широкоплеч и невероятно смазлив – этакий кудрявый фавн, л ель в джинсах и синей футболке. Особой твердости на его физиономии, правда, не просматривалось – хотя изо всех сил пытался придать себе грозный вид. Как бы там ни было, а позицию фавн занимал выигрышную – Родион у него был, как на ладони.

– Ага, – сказал он. – Это и есть спутник в морском круизе?

Ирина села, грациозно подобрав ноги:

– Родик, я тебе клятвы верности не давала, да ты ее и не домогался… Имеет право женщина покупать себе игрушки? Вы-то, мужики, без зазрения совести лялек снимаете…

На лице фавна не появилось ни смущения, ни цинизма – стоял себе, олицетворяя глуповатое послушание…

– А насчет того, чтобы убрать муженька, кишка у него оказалась тонка?

– Ну конечно, – сказала Ирина так, словно фавн был глухонемым. – Я его за другое ценю (фавн осклабился). В постельных позициях бесподобен, а вот для убийства непригоден. Убийство – удел безумцев, вроде нас с тобой… – Она налила бокал до краев и жадно выпила, запрокинув голову. – Мы ведь безумцы, Родик? Потому и нашли друг друга так легко… и столь же легко должны расстаться. Короче, ты просчитываешь ситуацию? В соседней квартире – полдюжины вооруженных мордоворотов, обязанных при нужде защищать меня, не щадя собственной жизни, и уж тем более жизней чужих. При первом же выстреле они сюда ворвутся. Если этот выстрел тебе придется в лоб – тем лучше. Придется немного потрепать себе нервы в объяснениях с милицией, но особых треволнений не будет. Нас ничто не связывает, невозможно будет доказать, что были знакомы раньше…

– Понятно, – сказал он, поражаясь собственному спокойствию и даже гордясь им. – В квартиру вдруг ворвался пьяный?

– Наркоман, – поправила Ирина. – Так надежнее. Наркотик в крови организуем… Какие бы подозрения у следователей ни родились, связь между нами доказать будет невозможно. Ну, а если пуля угодит куда-нибудь в ляжку – бодигарды тебя непременно пристрелят сгоряча… Не надо на меня так смотреть, Родик. – Она встала, взяла со стола тощенькую пачку денег и помахала ею. – Я тебе обрисовала только один из вариантов. Есть и второй – берешь три тысячи и навсегда исчезаешь из моей жизни. Но если еще когда-нибудь появишься на горизонте – уж не взыщи…

– Ты и этот финал с самого начала планировала?

– А какая разница? – Ирина нетерпеливо помахивала пачкой. – Мы с тобой одинаково безумны, мне было хорошо, честное слово, но дальше это продолжать не могу… Расходимся мирно и красиво. Это был красивый сон, мы проснулись…

Быть может, улыбка у нее была чересчур уж триумфальной… Она Родиона и взбесила. Сытая, довольная улыбка холеной стервы, умело игравшей чужими жизнями. Осмелившейся унизить самого Робин Гуда.

Он медленно встал. Поправил куртку. Дуло револьвера тут же дернулось вслед за его движением – но личико кудрявого фавна было чересчур уж безмятежным и глупым, даже возникло подозрение, что он не дрался в детстве…

В конце концов, следовало испытать еще и это – герой и злодей медленно идут навстречу друг другу по залитой солнцем улице, правая рука каждого замерла над рукояткой кольта…

– А почему ты решила, что нет никаких доказательств нашего ранешнего знакомства? – улыбнулся он.

– Потому что неоткуда им взяться, – столь же открыто улыбнулась Ирина. – Записать ты наших бесед не мог, у меня всегда была при себе глушилка. На худой конец… – Она улыбнулась вовсе уж озорно, лицо стало совсем юным. – На худой конец, можно и преподнести полуправду: ты нас подвозил, мы с тобой даже трахнулись в этой самой комнате – пьяный каприз, бывает, – а потом, когда я отказалась продолжать интимные отношения, ты от расстройства чувств наплел черт-те что… Знаешь, что самое смешное? Ты никогда не сможешь доказать, что убил моего муженька.

Он решился. Отработанным движением выхватил из-за пояса тяжелый «ТТ», отступил на шаг влево:

– Не смогу? Даже имея на руках тот пистолет? Фавн растерянно таращился на Ирину, болван.

– Ну? – спросил его Родион. – Дуэль или как?

– Ира… – пролепетал тот.

Ирина поняла все мгновенно – Родион не питал иллюзий насчет ее медлительности. Лицо исказилось, движения вмиг утратили грацию, она взвизгнула:

– Стреляй…

Родион нажал на спуск. Выстрелил еще раз. Фавн, сотрясшись всем телом, подломился в коленках. Он падал невыносимо медленно, выронив револьверчик, с застывшей на лице обидой, казалось, вот-вот прохнычет: «Мы так играть не договаривались!»

Но не сказал ни слова, конечно. Взгляд угасал, Родион даже подался вперед в тщетной попытке увидеть тот неуловимый миг, когда душа покидает тело, – и ничего не увидел. Тело с глухим стуком рухнуло на пушистую шкуру неубитого медведя, пятная ее кровью, бессильно откинулась рука, взгляд застыл, вот и все, никаких откровений в грозе и буре…

Рядом послышался то ли стон, то ли длинный всхлип – Ирина крохотными шажками отступала к окну, держа в поднятой и отставленной руке тощенькую пачку долларов, искаженное, некрасивое лицо было совершенно незнакомым – и Родион без всякого сожаления нажал на спуск.

Вторую пулю – последнюю в обойме – выпустил почти в упор. В сердце – у него не хватило духу испортить лицо. Теперь, когда она лежала, уставясь застывшим взором в потолок, вновь стала прежней, какой Родион ее помнил.

Даже в глазах чуточку защипало. Он присел на корточки, тронул кончиками пальцев еще теплую щеку, тихо сказал:

– Ну зачем ты все испортила, глупая?

Грустно улыбаясь, попрощался мысленно с той – с прекрасной романтической незнакомкой, возникшей на его пути в мертвенном, пронзительном свете бело-лиловых фонарей.

Висок сотрясала колючая боль. Чтобы исчезла, пришлось долго тереть голову ладонью.

Родион поднял голову – кто-то высоченный, зыбкий одним движением отпрыгнул в полумрак на кухне. Прошел туда и зажег свет – нет, никого. Вернувшись в комнату, старательно протер пистолет во всех местах, где мог дотрагиваться, бросил на пол, рядом с оскаленными медвежьими клыками. Круг замкнулся. Пистолет вернулся туда, откуда начал странствие.

Без малейших колебаний Родион запустил ладони под начинавшую холодеть лебединую шею, после нескольких попыток нащупал застежку бесценного ожерелья, расстегнул. Спрятал ожерелье в карман, переправил туда же перстни и пачечку долларов. Ничего предосудительного он не совершал – в конце концов, до последнего пытался вести дело честно, получить исключительно то, что причиталось по праву…

В последний раз оглянувшись на Ирину – сердце щемило, но самую чуточку, протер носовым платком ручку двери, закрыл ее за собой и стал бесшумно спускаться по лестнице.

Глава тридцатаяъ

Был солдат бумажный

Выехав со двора на улицу, он не сразу избавился от зудящего ощущения присутствия – казалось, кто-то неощутимый и огромный возвышается на заднем сиденье, дыша в затылок сырой прохладой. Страха это не вызывало ни малейшего, просто принималось к сведению, вот и все. На ярко освещенном проспекте Авиаторов он неведомо почему понял, что остался один в машине.

…Взбежал по лестнице, на ходу вытаскивая Вадикову связку ключей. Улыбнулся, предвкушая, как к нему прижмется Соня. Увы, прежде любви надлежало поговорить о делах и просчитать алиби. А потом можно медленно раздеть ее, повесить на шею бесценное ожерелье и взять прямо на ковре в ореоле острого брильянтового сверканья…

Зажег свет в прихожей – квартира отчего-то была темной, Соня, видимо, вздремнула. Она, счастливица, могла дремать в любое время суток, как котенок, а он спал все хуже и хуже, чертов белоснежный кошмар в последние ночи занимал сновидения почти целиком и полностью, обычных снов то ли не видел, то ли не запоминал…

Прежде всего он увидел ноги в синих джинсах. И босые ступни. Еще ничего не успев сообразить, вырвал из кобуры «Зауэр», снял с предохранителя, шарахнулся в сторону.

Никого. Тягостная тишина. Держа под прицелом закрытую кухонную дверь, кинулся к ней, зажег свет левой рукой. Никого. На полу – сюрреалистическая куча пустых пакетов и ярких, расписных банок, в которых хозяйственный Вадик хранил крупы и прочие сыпучие полуфабрикаты. В раковине, почти достигая краев, – неописуемая груда, где макароны смешаны с гречкой, а в золотистой кучке пшена темнеет чернослив (Вадик был свято уверен, что чернослив повышает потенцию, и лопал его килограммами, советуя всем знакомым мужского пола следовать его примеру).

Туалет, ванна… Никого. Вернувшись в комнату, он присел на корточки над лежащей навзничь Соней. Невероятно медленно, не веря, протянул руку, коснулся ее щеки. Щека была холодная и твердая, как кусок мыла. Широко раскрытые глаза смотрели в потолок, на лице – ни страха, ни боли.

Никаких ран не видно, только две верхних пуговицы белой блузки оторваны.

Он опустился на колени, замирая в смертной тоске. В голове назойливо звучало:

– Один солдат на свете жил,

Красивый и отважный,

Но он игрушкой детской был,

Ведь был солдат бумажный…

Не было смерти. Не было крови, трагедии, ужаса. Перед ним лежала красивая сломанная кукла, из которой вынули главное колесико, вызывавшая даже не схлынувшую моментально тоску – досаду, схожую с ощущением занозы под ногтем. Это было в первую очередь неправильно – он столько места отвел ей в своем будущем, а она вдруг ушла… Умом он понимал, что лишился своей самой лучшей женщины, а вот сердце никак не желало на утрату откликнуться, заболеть, ворохнуться… Невероятно далекая частичка сознания вопила из неизмеримой дали, словно бы из другой галактики, пытаясь поделиться своей мучительной болью со всем его существом, но что-то непроницаемой стеной ограждало ее от простых и незатейливых мыслей, составлявших внутренность размеренно пульсировавшего под черепом шара.

Сначала он едва не бросился к телефону, набрать то ли 03, то ли 02. Удержался – врачи были бесполезны, живые так не лежат и не бывают такими холодными, а милицию в свои дела впутывать было унизительно.

Попытался приподнять ее за плечи – голова мотнулась так нелепо и неправильно, как не бывает ни у живых, ни у мертвых, словно державшаяся на ниточках головенка плюшевого медведя. Запрокинулась вовсе уж неестественно. И он понял, что перебиты шейные позвонки – был на сборах один «дважды чекист», как его именовали, капитан запаса, приписанный к разведроте частей КГБ, обожавший живописать всевозможные смертоносные приемчики, не оставлявшие видимых следов, и их последствия. Значит, не все врал…

Неуклюже опустив ставшее незнакомо тяжелым тело, расстегнул блузку, джинсы. Ее не изнасиловали и не били.

Волосы растрепаны, тушь возле левого века смазана, но не видно даже царапины…

Тщательно застегнув «молнию» на джинсах и все пуговицы, выпрямился. Прошел по комнате кругами, принюхиваясь, как зверь. Сейчас он начал понимать, что, не исключено, и был волком в человеческом облике…

Особого разгрома и беспорядка в комнате не наблюдалось. Здесь искали что-то – но объект поисков был не особенно большим, иначе зачем с полки сброшены все книги, иные ящики секретера валяются на полу, другие просто выдвинуты?

Вновь заглянул на кухню. Машинально притворил дверцу белого шкафчика. И вспомнил. Именно так он сам обыскивал квартиру Могучего Михея в поисках денег и ценностей. Все то же самое, в точности. И высыпанные в раковину крупы с макаронами, сначала тщательно просеянные через дуршлаг – вот он валяется… И наспех пролистанные книги. И вывернутые карманы Вадькиной одежды в распахнутом шкафу. Что ж, бывает и хуже. Хозяевами розового порошка и не пахнет. Позвонили, а она, дуреха, взяла и открыла…

Проверил замок внешней двери – ни малейших следов взлома. Да и услышала бы, начни кто-то возиться с дверью – телефон в исправности, на столе так и остался стоять черно-зеленый газовый баллончик. Попалась на одну из уловок, какие, не особенно и мудрствуя, изобретали они сами… Что налетчики могли взять? Да ничего, все спрятано в подвале, Сонин кошелек с какой-то мелочью валяется под креслом – не прельстил…

Он устало опустился в кресло, закурил, не сводя глаз с кукольно-спокойного личика девушки. В голове стеклянно позванивала томительная пустота. Вялое осознание утраты так и не переросло в боль.

Нужно что-то делать, и побыстрее. Скоро тело совсем закоченеет. Вечная проблема, больше всего отчего-то мучающая героев французских кинокомедий: что делать с трупом? Нельзя оставлять поблизости от дома, чтобы не навести на «берлогу». За все недолгое время, что Соня здесь прожила, на лестнице никто почти и не встречался, да и кто нынче в многоквартирных домах знает в лицо хотя бы половину соседей по подъезду? И все равно, начнут шмыгать сыскари…

Время не такое уж позднее, что скверно. Едва минуло десять вечера, темно, конечно, но подъезжают машины, выгуливают собак, в соседнем подъезде шумно гулеванит свадьба: нынче суббота, день свадеб, «кровавый день», как его цинично именует молодежь…

Отвезти в парк? Положить где-нибудь на обочине и быстренько уехать? Имитировать несчастный случай? Интересно, какой? Упала на лестнице? Поскользнулась в ванной? Опасно. Нельзя оставлять поблизости, а подальше отвезти еще более рискованно. Разбить «форд», обставить все так, словно они вдвоем попали в аварию? Чревато. Он не знал толком, как врачи определяют время смерти, могут всплыть нехорошие несообразности…

Отправился на кухню, старательно, методично принялся за уборку, выгребая в мусорное ведро чуть подмоченную снизу мешанину. Потом навел порядок в комнате. Пора было решаться. Бонни отправлялась в дальнюю дорогу – бедная, доверчивая Бонни, решившая, что роль подруги удачливого гангстера убережет ее от скверных напастей… А ведь это она, если вдуматься, определила его судьбу, не случись встречи с ней, Родион мог и шагать по прежней дорожке…

Прихватив фонарик и мощную отвертку, спустился на первый этаж, отключил пакетник и, когда лестничная клетка погрузилась во мрак, отломал пластмассовые боковинки пакетника, действуя отверткой, как рычагом. Остался лишь толстый железный шпенек, теперь свет можно было включить лишь с помощью плоскогубцев.

Сходил на улицу, подогнал «форд» к самому подъезду, оставив двери незапертыми. Медленно поднялся в квартиру, ступая грузно, тяжело. Присел на дорожку. Собрался с духом.

Поднял Соню, обхватив обеими руками пониже груди. Спохватился: она же босая… Нашел носки и кроссовки, надел. Сделать это было совсем легко. Вновь оторвал от пола, потащил на площадку, лягнул ногой внешнюю дверь, и она захлопнулась, щелкнул замок.

В давние времена ему не раз приходилось транспортировать таким вот образом перепивших дружков, но в них, бесчувственных, сохранялась жизнь, скреплявшая тело, а теперь все было труднее во сто крат. Тело девушки казалось прямо-таки чугунным, неудобно висело в его руках, пригибая к бетонному полу. Ноги волочились совсем иначе, чем у пьяного, задевая за каждую ступеньку В лифт он со своей ношей войти не решился, поплелся вниз пешком, то и дело рывками подбрасывая труп, чтобы не сползал, Сонина голова больно ударяла его в щеку, в висок, словно наполненный песком мешочек, ее волосы казались ледяными, касались лица, будто пучок сосулек. Вскоре Родион ощутил сущую ненависть – к тому, что волок.

А ведь приходилось еще временами подсвечивать себе фонариком, чтобы не споткнуться и не полететь вверх тормашками…

Он запутался в счете этажей. На миг мелькнуло безумное ощущение, будто лестница вытянулась в бесконечность, уводит его в недра земли, в подземное царство мертвых, словно Орфея, вынужденного самолично доставлять Эвридику к владыке бестелесных душ…

Внизу совсем близко, хлопнула дверь, послышалось сердитое бормотание, осторожные шаги – человеческие и еще чьи-то, чиркнула спичка, заколыхалось пятно тусклого света. Другие шаги, мягкие, приближались гораздо быстрее, в мозгу у Родиона вдруг пронеслось: они встречают… Хоть и не понял толком, кого имеет в виду.

Шумное собачье хаканье близилось. Вспыхнула еще одна спичка, совсем рядом. Родион, с маху остановившись, прислонил Соню в углу, изрядным напряжением мускулов поддерживая тяжелое тело в вертикальной позиции, обхватил, обнял, прильнул к холодным губам, заслоняя своим телом от непрошеного свидетеля, долгий поцелуй с мертвой наполнял паническим страхом, волосы на затылке начинали шевелиться, будто под яростным порывом неземного ветра…

Слегка запахло псиной, собака настороженно ткнулась носом ему в ногу, сопя, стояла рядом.

– Пошла! – шепотком цыкнул Родион.

Она не уходила, тянулась длинной мордой – кажется, овчарка с четвертого этажа, Родион ее пару раз видел. И вдруг когти скребнули по бетону, собака шарахнулась с длинным тоскливым скулежом, кинулась вверх, спотыкаясь в темноте. Остановившись где-то вверху, вовсе уж отчаянно взвыла.

– Э, мужик, ну зачем собаку-то пинать… – недовольно бросил хозяин, зажигая очередную спичку.

Смешался, увидев «обнявшихся влюбленных», что-то глухо забормотал, заторопился вверх. Родион перевел дух, подхватил тело и затопотал вниз. Наверху выла собака, судя по звукам, вырывавшаяся из рук хозяина, пытавшегося затолкнуть ее в квартиру. По спине ползли ручейки пота.

Подъезд. Стало светлее – дверь приоткрыта. Выглянул, не выпуская Соню – и, словно бросаясь в холодную воду, диким напряжением мышц приподняв тело так, что ноги его оторвались от земли, вышел на улицу. Каких-то четыре шага… раз… два… Фонарик надо спрятать в карман, иначе не удастся открыть дверцу…

– Нет, ты посмотри, как набралась, а на вид приличная…

Он повернул голову, как ужаленный. Смутно различимые в падавшем из окон свете, стояли две оплывше-толстых пенсионерки, на руках у одной прикорнула то ли болонка, то ли кошка.

– Смотреть стыд, – охотно подхватила другая, радуясь нежданному развлечению. – На ногах не стоит, туда же…

И затарахтела, как пулемет, мешая в одну кучу и наглецов на «нерусских машинах», из-за которых детям не пройти и собачку не отпустить, и ихних пьянехоньких девок, и дороговизну в магазинах, и почему-то попрание Сталиным ленинских норм. Родиону невыносимо хотелось рявкнуть на них изо всех сил, но это означало дать себя запомнить, и он, стиснув зубы, ухитрился распахнуть дверцу не глядя. Подхватив правой рукой Соню под коленки, надавил левой на шею, сгибая начинавшее коченеть тело, кое-как усадил. Старухи, не встретив ожидаемого отпора, переросшего бы, к их радости, в долгую перебранку, ретировались в подъезд. Сев за руль, он вытер платком лицо и шею, тщательно протер запотевшие очки, укоротил ремень, насколько было возможно, и пристегнул Соню. Как ни старайся, а голова у нее безжизненно свешивалась на грудь…

Повозившись, он откинул сиденье, рассчитав так, что Соня теперь выглядела спящей. Вот только глаза ей не удавалось закрыть, как ни пытался… Нужно выбирать улицы потемнее, вот что…

Выехал со двора, то и дело косясь на свою жуткую пассажирку. Сняв правую руку с руля, повернул Соне голову так, чтобы склонилась в его сторону – теперь выглядело совсем пристойно, убаюкивал он себя.

Не превышая сорока, поехал по узкой, темноватой улочке, параллельной широкому проспекту имени газеты «Шантарский рабочий», миновал стадион, свернул к парку.

Еще издали увидел, что ничего не получится: на массивных бетонных скамейках, двумя шеренгами вытянувшихся в сторону высокой арки, кучками роилась молодежь, слышалась музыка, назревали пьяные разборки, парк был многолюден…

Проехал мимо. Притормозил, увидев на тротуаре пустую бутылку из-под ликера. Выскочил, воровато оглянувшись, прихватил ее платком за горлышко, положил на пол машины и дал газу.

Ему хотелось что-то сделать для Сони, расстававшейся с ним навсегда, и после недолгих раздумий он поставил ее любимую кассету – восходящую звезду шантарской эстрады Маргариту Монро. Хрипловатый, отрешенный голос наполнил салон:

– А мы поедем в Диснейленд!

Где краски радуги прозрачны,

Где никогда не будет мрачных,

Где всякий ужас – на момент,

Ах, Дисней-Дисней-Диснейленд…

В их с Соней планы на будущее входила поездка в Диснейленд – году этак в следующем…

Боже мой!

Поздно было сворачивать – по обе стороны тянулся длиннющий ряд сталинских двухэтажек с глухими дворами, без поперечных улиц. Развернуться, в принципе, можно, но они заметят номер, тут же объявят перехват, вокруг – крайне неподходящий для беглеца район, справа ограниченный рекой, слева, за проспектом – длиннющими заборами заводов… Можно и вообще не успеть, дубанут из автомата…

И он, стиснув зубы так, что они, казалось, крошились, стал сбавлять скорость, двигаясь к милицейскому уазику с поднятым капотом, возле которого маячили три фигуры.

«Я везу девушку в больницу, – отчаянно цеплялся он за первую пришедшую в голову мысль. – Споткнулась на лестнице, упала, не открывает глаз, не говорит ничего… Это все же лучше, чем бежать…»

Проскочив мимо них, тут же затормозил, неторопливо вылез. Улица была пуста, никого, кроме них. Единственный автомат праздно болтается на плече дулом в землю, вообще-то, можно и положить их в упор…

К нему бегом направился один из троицы, в лихо заломленном берете. Тяжелые юфтевые ботинки грохотали, как в кошмаре, остальные двое на них даже не смотрели, и Родион приободрился, держа руку близ пояса…

– Слушай, добрось до Кировского РОВД, – с ходу заговорил сержант. – Машина крякнула, а мне докладываться срочно, не дай бог, кнопка у кого-то сработает…

– Вневедомственная охрана, что ли? – спросил Родион звенящим голосом.

– Ну. Так едем?

– Давай на заднее сиденье, а то у меня там девушка дремлет…

Он садился за руль, словно бы раздвоившись – видел себя со стороны, не он сидел за рулем, а двойник, это двойник, сунув руку под куртку, отстегнул ремешок кобуры, на случай, если сержант подметит открытые глаза «дремлющей» и придется принять меры…

– На вызов? – спросил он, отвлекая на себя внимание.

– С вызова. По регламенту положено вваливаться через две минуты, но ты попробуй с такой техникой…

– Может, быстрее рвануть?

– Давай! – оживился сержант. – Я отвечаю, мои проблемы! Ты, главное, молчи, если что – наш, и все…

Плавно вывернув руль, Родион свернул на проспект и прибавил газу, избегая резких рывков машины. Косился на Соню, болтая что-то, заговаривая зубы. К счастью, сержант был хмур и удручен, Родион видел в зеркальце, что он нетерпеливо ерзает, глядя вбок, постукивая кулаком по колену.

Возле райотдела не было ни единой машины. Сержант выпрыгнул чуть ли не на ходу, буркнув что-то в благодарность, Родион поехал дальше.

Завидев справа новенькую церковь, притормозил, свернул с проспекта, остановил машину в темном месте. На ходу запихивая ключи в карман, направился к распахнутым зеленым дверям. Церковка была совсем маленькая и походила на пирожное – темно-розовый кирпич, белые прожилки, три золотых купола…

Внутри, в загадочном полумраке, казавшиеся почти детскими голоса выводили незнакомую ему мелодию. Остановившись на пороге, он попытался вызвать в себе почтение, но не смог. Перед ним маячили однотипные спины, звонко нудил невидимый хор, повсюду теплились крохотные огоньки, бросая таинственные отсветы на диковинные, в непривычных пропорциях лики и фигуры. Вытянутые лица на иконах, их нездешние глаза не вызывали ни трепета, ни уважения, словно он оказался на другой планете, где все было чужое, совершенно ненужное.

Растерянно оглянулся, никем не замеченный. Ага, у входа сидела старуха, держа веером тонюсенькие свечи. Наугад выхватив из кармана купюру, Родион сунул ей в руку, двумя пальцами вытянул из сухонькой ладони свечку, повертел ее, не представляя, что делать дальше. Низко наклонясь к старухе, спросил:

– А как надо за упокой?

– Свечку поставить? – ничуть не удивилась она. – Подойди вон к иконке, прилепи аккуратненько, да помолись…

Он чиркнул зажигалкой, кое-как приладил свечу, присмотревшись сначала к тем, что уже там горели. Крестообразно дернул рукой у груди – в надежде, что сойдет и это, он же не умеет…

Ощутил сильный толчок в поясницу. Недоуменно обернулся. Еще одна старуха – огромные глаза на бледном неразличимом лице – наступала на него, тихонько шепча:

– Изыди из храма, ирод! Чтоб тебя земля не приняла! – и принялась тыкать кулачком в грудь, тесня к двери. – Как нахальства-то хватает, господи…

Пожав плечами, он отступил под натиском, так ничего и не поняв. Вышел из пахнущего чем-то пряно-непонятным полумрака, испытывая облегчение: хоть что-то сделал для подруги…

Не следовало далее испытывать судьбу. Сев за руль, он помчался к новому мосту. Лучше места, чем остров Кумышева, и не найти.

Огромный, заросший лесом остров, через который пролегал соединявший берега Шантары мост, издавна пользовался в городе мрачноватой и дурной славой.

В буйные и беззаконные времена основания Шантарского острога царский воевода Обольянинов, люто враждовавший с казацким атаманом Лубенским, велел ссечь там головы трем ближайшим сподвижникам последнего, обвинив в сношениях с маньчжурами. Удаленность от Москвы воеводе с рук не сошла – Лубенский, приложив к челобитной пару сороков соболей, сумел-таки добиться справедливости, и воевода, в свою очередь, расстался с головой примерно на том же месте. В гражданскую войну остров использовали для расстрельных дел то чекисты, то колчаковские контрразведчики – так что иные всерьез уверяли, будто в глухих уголках леса бродят непонятно чьи призраки. А ныне, еще задолго до наступления темноты, остров превращался в некое подобие нью-йоркского Сентрал-парка, куда калачом не заманишь добропорядочного американца, разве что писатель Лимонов забредает изредка пообщаться с большими неграми… На Кумышева вольготно разгуливали ночной порою и наркоманы, и «голубые» – правда, в последнее время среди относительно законопослушной «золотой молодежи» особенным шиком считалось углубиться на тачке в дебри и пообщаться с подружкой не на заднем сиденье, а непременно в кустах, щекоча нервишки опасностью. Естественно, случались и милицейские облавы, но сейчас Родион, сворачивая с моста на узкую тропку, не усмотрел никаких признаков милиции.

Лес стоял сплошной стеной. Временами в тусклом ближнем свете возникали непонятные фигуры – и, как пойманные лучом прожектора бомбардировщики, шарахались в темень. По неписаному закону острова прибывавшие сюда на машинах считались классом выше пешеходов, и не без оснований – в пеших, вздумавших атаковать стального коня, изнутри могли бабахнуть из приличного калибра. И бабахали, между прочим, не особенно чинясь…

Родион, прекрасно изучивший остров в студенческие времена, с тех пор ландшафт и топография не изменились ничуть, уверенно ехал по узеньким дорожкам, машина подпрыгивала на колдобинах и корнях, Сонина голова беспомощно моталась, в сердце сидела заноза.

Он загнал «форд» под деревья, вылез и сторожко прислушался. Слева доносился хмельной девичий визг и рев магнитофона, но разудалая компания разместилась где-то далеко, просто звуки разносились в ночной тиши чуть ли не по всему острову, как всегда бывает на реке.

Распахнув правую дверцу, вытащил Соню. Поднял ее на руки и углубился в лес, напрягая взор, чтобы не налететь лицом на низкую ветку. Жесткие иглы задевали лицо, над головой холодно сияли крупные звезды.

Темень стояла, хоть глаз выколи. Потом стало чуточку полегче: меж соснами показались тускло-желтые яркие полосы, отражение огней левого берега, лес немного поредел. От Сони несло холодом и знакомыми духами, она стала неимоверно тяжелой, гнула к земле.

Спустившись с невысокого обрывчика, Родион положил подругу на землю – под сосной, совсем рядом со спокойной водой, от которой веяло затхлым холодком. Вновь попытался закрыть ей глаза, но веки не подчинились. Тихонько хлюпала темная вода – на реке слабо тарахтел кораблик, буксир с леспромхоза, скорее всего, и низенькие волны набегали на берег.

– Прощай, Бонни, – тихо сказал он, коснувшись губами холодной щеки. – Нам было хорошо…

Не было времени для сентиментальной грусти, да и желания тосковать на нашлось. Отдышавшись, он влез на обрывчик и огляделся, прикидывая, как ему выйти к оставленной машине.

Осторожно двинулся в лес, выставив вперед руки – только что протертые стекла очков опять запотели, он весь взмок…

Замер, как чуткий зверь. Совсем рядом раздавалось шипенье и потрескивание – электронное похрипыванье крохотной рации. Явственно удалось расслышать:

– …потом пройдешь по берегу…

Он буквально взмок – с головы до пят. Но, вместо того чтобы испуганным зайцем кинуться прочь, оскалился во мраке. Бесшумно двинулся в ту сторону. Расслышал тихое журчанье, потом на фоне колышущихся на воде желтых отсветов разглядел высокую фигуру, замершую лицом к стволу в классической позе застигнутого малой нуждой мужчины. Всматриваясь до рези в глазах, рассмотрел заломленный берет, автомат на плече, призрачно-белые в полумраке металлические сержантские лычки.

Рация хрипела и пришепетывала. Не обращая на нее внимания, человек с автоматом застегнул штаны, потянулся—и направился к берегу, к тому самому месту…

Частичка разума вопила, что следует немедленно уносить ноги. Родион проигнорировал этот призыв из прошлого. Под черепом пульсировало жаркое сияние. Должно быть, так чувствует себя волк, узревший в чащобе одинокую охотничью собаку. Слепая ярость подминала все остальное.

Милиционер, присмотревшись, ускорил шаг. Родион крался следом, вытаскивая пистолет из кобуры, примериваясь. Непонятные силы, казалось, бесшумно несут его над землей, над корявыми корнями, ямками и кочками, меж стволов…

Человек впереди олицетворял сейчас врага. В нем сплелось все, что мучило Родиона, все, что Родион ненавидел. Не было другой мишени, иной искупительной жертвы…

Последний метр он преодолел отчаянным прыжком. Силы пронесли его, словно исполинского нетопыря, короля ночи, и рукоятка тяжелого пистолета опустилась на шею, чуть пониже стриженого затылка, послышался противный хруст…

Автоматчик без вскрика рухнул лицом вниз. Нерассуждающая темная злоба швырнула Родиона вперед, великолепным футбольным ударом он поддел затылок твердым носком туфли – и принялся что есть силы пинать мотавшуюся голову, рыча и скалясь. Он приносил жертву на могиле подруги, он выполнял священный обряд, и сатанинское наслаждение пронизывало тело, пенило кровь…

Обмяк вдруг, отступил на шаг. Темная фигура лежала у его ног в нелепой позе. Склонившись, Родион не услышал дыхания, не заметил ни малейшего шевеления. Рация умолкла – по ней угодил один из сильных пинков.

Опомнись, шептал в ухо кто-то благожелательный и заботливый. Волк не имеет права нервничать…

Нарвав сухой прошлогодней травы, он старательно вытер туфли. Предусмотрительно сбегал к реке и выкинул повлажневшую траву в воду. Вернувшись, постоял над мертвым, кривя губы. Потом наклонился и решительно вытащил из-под тяжелого тела коротенький автомат.

Вместо откидного плечевого упора к скобе была прикреплена широкая петля из какой-то синтетической ткани.

Удобная штука. Отсоединив магазин, он умело передернул затвор, поймал на лету выскочивший патрон. Оружие было в полной исправности. Защелкнув патрон в магазин и вставив его, Родион вновь передернул затвор, не ставя автомат на предохранитель, и, держа его наперевес, двинулся в сторону машины. Волк вышел на охоту, он прямо-таки жаждал встретить врага, чтобы продолжать кровавую тризну…

Интересно, чьи пальчики были на бутылке, оставленной им рядом с телом Сони? Кому-то будет весело, если эти пальчики числятся в милицейской картотеке или как там она называется… Вот теперь можно считать себя настоящим гангстером – как иначе, если на твоем счету появился паршивый коп…

Постоял возле машины, держа наготове автомат. По-прежнему доносились визги, верещанье, рев магнитофона. Неподалеку мягко урчал автомобильный мотор, но никаких признаков тревоги или начавшейся облавы не наблюдалось. Волк сделал свое дело с присущим ему совершенством.

Стало вдруг скучно и тоскливо. Сев за руль, он медленно поехал к мосту. Автомат лежал в багажнике, первый же досмотр стал бы провалом, но Родион не испытывал ни малейшего беспокойства. Сила распирала его, он был хозяином ночи, а вокруг раскинулся гигантский ящик кукольника со множеством суетливых марионеток, бессильных причинить зло двуногому волку из плоти и крови. Пульсирующее неудобство в виске было не вульгарной болью, а радаром, испускавшим охранительные лучи, покрывшие машину шапкой-невидимкой…

Когда он выезжал на мост, был уже на самом верху пологого подъема, справа, отчаянно сверкая мигалками, показались две милицейских машины, промчались далеко от него—и тут же сбросили скорость, оказавшись на узкой лесной стежке. Оглянувшись на мельтешение синих и красных огней, Родион пренебрежительно усмехнулся – гончие безнадежно опаздывали, сбившись со следа.

…Однако, несмотря на все триумфы и власть над ночными куколками, следовало подстраховаться. Как-никак он был не тупым бандитом – побеждал превосходством интеллекта. Куколки, столь бессильные, когда он выходил на подвиг, в другое время могли невозбранно путаться под ногами с дурацкими претензиями и вопросами, это следовало учесть…

Стоя под лампочкой, он тщательно осмотрел туфли – нет, ни единого пятнышка. Позвонил. Дверь распахнулась чуть ли не моментально, словно они торчали в прихожей – две серых мышки, с состарившимися преждевременно лицами. И э т и произвели на свет умную и отчаянную Бонни? Родиону хотелось их убить.

– Простите, а Соню… – начал он с вежливым поклоном.

– Сони нет до сих пор! – воскликнула, чуть ли не вскрикнула мать. – Я так беспокоюсь…

– Странно, – сказал Родион, старательно нахмурившись в полном недоумении. – Я ее час прождал возле университета, думал, что-то задержало, потом пошел в аудиторию, но они сказали, что Соня давно ушла…

Родители переглянулись, став на миг неразличимыми – ни мужчины, ни женщины, две серых мышки, охваченные приливом тревоги за неизмеримо превосходящее их чадо.

– Мы договорились встретиться в половине десятого, – продолжал он с надлежащим легким беспокойством. – Не ссорились нисколечко, она была веселой…

– Господи, так что ж это… – прошептала мать.

– Пусть она мне позвонит потом, хорошо? – сказал Родион. – Не беспокойтесь вы так, мало ли что могло случиться… У подруги засиделась…

– Она же всегда предупреждала…

– Ерунда, образуется, – утешил ее Родион. – Ветерок в голове в эти годы, сам таким же был…

– Родион Петрович, заходите! – спохватился папаша.

– Некогда, извините, – сказал он. – Я поеду, а уж Соня, как придет, пусть мне позвонит…

Коротко кивнул и направился вниз по лестнице, содрогаясь от омерзения к серым мышкам.

Глава тридцать первая

…и вдруг пойму, сломясь в тоске…

В первый миг, открыв дверь, он не узнал сначала майора женского рода по фамилии Шевчук. Именно потому, что на сей раз ее принадлежность к женскому роду откровенно и ярко бросалась в глаза. Перед ним стояла красавица на высоких каблучках, с распущенными рыжими волосами, в короткой черной юбке и синей кофточке с пышными рукавами, умевшая пользоваться косметикой.

Родион откровенно разглядывал ее, не находя слов. Потом сообразил разинуть рот:

– Вы ко мне?

– Конечно, – сказала она. – Нужно поговорить. Должна вас сразу предупредить: разговор будет, естественно, служебного характера, но неофициальный. Согласно Конституции и законам вы вовсе не обязаны меня впускать. Можете захлопнуть дверь перед носом. Можете не стесняться в выражениях. Не стоит только применять рукоприкладство – это законом в любом случае преследуется…

– Проходите, – сказал он, неловко отступая. – Что, неужели к вам кто-то может применять рукоприкладство?

– Увы, – сказала она. – Не все же обладают столь развитым эстетическим чувством… Куда прикажете?

Родион провел ее в свою комнату, подождал, пока усядется в кресло, закинув ногу на ногу, предложил:

– Выпьете что-нибудь? Она покачала головой:

– Знаете, до такой непринужденности доводить не стоит…

– Насколько я помню американские детективы, там в таких случаях полицейский без обиняков принимает виски с содовой…

– Эх, Родион Петрович, ну какая из нас Америка? Мы, знаете ли, неповторимы и самобытны… Дочка все еще у тещи?

– Ага. У вас что, появились какие-то подвижки?

– Если бы все так быстро делалось…

– И чаю не хотите?

– И чаю не хочу. Только что из столовой. Вот сигарету – с удовольствием. Спасибо. Если вы не особенно раздосадованы моим вторжением, быть может, и начнем с ходу? Меня интересует буквально все, что вы помните из рассказов вашей жены о ее работе и коллегах… Вам не трудно?

– Ну что вы, Дарья Андреевна… а может, просто Даша?

– Лучше уж с отчеством. Привычнее как-то.

«Значит, о Соне она не знает, – подумал Родион, усаживаясь напротив. – Все ж чуточку легче…»

…Его нашли быстрее, чем он предполагал. На другой же день, часов в десять утра, заявился какой-то капитан из райотдела. Сонины родители, конечно, заложили, мышки серые, знали фамилию, имя, отчество, остальное было делом техники. Он сыграл изумление, переходящее в легкий шок, достаточно талантливо. Да, собирались пожениться. Нет, вчера он с ней не виделся, сидел дома – не отошел толком после злодейского убийства жены, знаете ли… Как, капитан не в курсе? Извольте, поведаем… В общем, не то было настроение, чтобы встречаться с почти законной невестой. Нет, в последнее время ее ничто не угнетало, ни о каких угрозах в ее адрес не слышал, ни о каких подозрительных знакомствах – тем более. Совершеннейшая неожиданность. На острове Кумышева? Нечего ей там было делать, тем более поздним вечером. Деньги при ней нашли? Странно, я же ей утром давал полмиллиона, чтобы купила платье… Может, тут и кроется следочек? И так далее, и тому подобное. Долго его не изводили, отпустили минут через сорок. О налете домушников на «берлогу» он, конечно, заявлять не стал. Сонечка, надо ж тебе было открыть дверь неизвестно кому…

Впрочем, откровенно говоря, ему не особенно и хотелось предаваться тайной печали, когда напротив, совсем близко, сидела рыжеволосая красотка, без всякого смущения демонстрировавшая великолепные ноги, равно как и стройные бедра – столь же естественно, как курила. Она, конечно же, замечала производимое ею впечатление – о женщины, отродье крокодилов! – но в глазах не было особого холодка.

И Родион, старательно излагая запомнившиеся ему откровения Лики (а то и легонько привирая), все больше преисполнялся мужской уверенности. В последнее время в нем что-то здорово изменилось: он больше не растекался мыслью по древу, размышления, чего бы они ни касались, были лишены глубины и сложности, напоминали полет снаряда по тому самому каналу ствола, а приходившие в голову желания требовали немедленного претворения их в жизнь.

Совсем нельзя исключать, что ей просто хочется трахнуться на стороне, потому и заявилась в столь взбадривающем виде. Месткомов и парткомов у них нынче нет, как и везде, но злые языки и забота о репутации остаются при всех режимах. Очень похоже, что угадал. Куда уж дальше, если только что без особого труда углядел, что трусики у нее розовые… Ногами играет, как фокусник булавами…

Он взглянул на рыжую Дашеньку уже по-новому. Зримо представил, как опускает ее на диван, расстегивает блузку, и его естество проникает неспешно в то, что куртуазный поэт Пьер Ронсар четыреста лет назад поименовал «маленькой аленькой щелью». Кожа у нее была белая, с крохотными веснушками, как у большинства рыжих… Останется на ночь или дело ограничится парой часов?

Обретя конкретную цель, он стал целеустремлен и напорист. В рамках джентльменского ухаживания, разумеется. Пустил в ход все приемы, знакомые опытному мужику, – от многозначительных взглядов до недвусмысленных интонаций и мнимо безобидных фразочек с подтекстом. Ручаться можно, она очень быстро поняла, куда Родион клонит, но не протестовала, временами с той же вполне культурной многозначительностью выказывая легонькое поощрение.

Настал момент, когда Родион оказался рядом с креслом. А потом присел на широкий подлокотник. Легонько, но напористо, чтобы никаких сомнений не осталось, положил ей ладонь на плечо…

Даша как-то удивительно ловко и неуловимо ударила его костяшкой большого пальца под запястье. Рука Родиона мгновенно подпрыгнула, как от удара электрического тока, пальцы сами собой разжались. Левая рука, уже готовая опуститься ей на колено, так и замерла в воздухе.

И Родион ее тут же убрал, сердито выпрямился.

– Родион Петрович… – протянула Даша укоризненно. – Что это на вас нашло? Вы ж не мальчишка, право, если женщина носит юбку согласно последней моде, чисто символическую, это еще не значит, что она готова с каждым встречным, кому этого захочется…

Голос звучал ровно, без эмоций.

– Извините, – сказал он, унимая колотящееся сердце.

– Ну что вы, я сама виновата, не подумала… Буду сидеть, как школьница в классе.

– Даша…

– Дарья Андреевна.

– Простите. Наверно, не следовало…

– Не следовало, – сказала Даша спокойно. – Можно нескромный вопрос? Вы себя можете контролировать или мне уйти, чтобы не волновать вас более?

– Я себя полностью контролирую, – сказал он зло. – Уж извините, почудилось черт-те что…

– Ничего, – сказала Даша. – Мужчины все одинаковы, уж простите за невольную провокацию, но мне ведь тоже хочется иногда погулять без мундира, как самой нормальной женщине… Родион Петрович, вы знали, что Соня Мил адова была, деликатно выражаясь, девочкой по вызову?

Словно пелена упала у него с глаз. Слишком поздно вспомнил откровения Лики – о том, как подчас мини-юбка при деловых переговорах помогает отвлечь внимание партнера и заставить его сомневаться в изощренности ума играющей ножками красотки…

Не было ветреной красотки. Перед ним сидел опасный враг, разве что втиснутый в привлекательную упаковку…

– Знал, – сказал он, не промедлив ни секунды. – Представьте себе, знал. И не устраивал истерик по этому поводу. Она сама сказала. Когда речь всерьез зашла о браке. Возможно, вам это покажется странным, но я все принял спокойно. Достоевский однажды выразился, что в некоторой игривости природы не отказано даже и корове. Что уж говорить о людях, особенно в наше идиотское время… Соня… в общем, она оттуда ушла.

– Откуда конкретно?

– Вот в эти детали я не вникал. Меня устраивало, что она ушла. Не верите, что из таких девочек получаются иногда хорошие жены?

– Отчего же, – сказала Даша. – По-всякому бывает. А почему ее родителям вы соврали насчет своего места работы?

– Не хотел, чтобы они узнали, что Соня бросила университет. Так выглядело гораздо безобиднее – познакомились в альма-матер…

– Пожалуй, – согласилась Даша. – Значит, вы уверены, что Сонины… работодатели ее не тревожили?

– Уверен.

– Ее родители показали, что в ночь с четвертого на пятое мая она ушла из дома, предупредив, что собирается остаться с вами до утра. Если не секрет, где именно вы оставались с ней до утра? Вряд ли в этой квартире? Как бы мирно вы с женой ни расстались и были уже фактически чужими людьми, вряд ли она простерла бы терпимость до того, чтобы позволить вам принимать… Пусть даже невесту?

– Верно, – сказал Родион. – Вряд ли простерла бы… Понимаете, секрет в том, что Соня в ту ночь вовсе и не была со мной. Она ставила «отвальную» своим девчонкам. Где именно, уж простите, не знаю. Мне туда было как-то неудобно идти, Соня сама не хотела…

Поздним вечером четвертого они как раз заполучили сумку с деньгами и кокаином… Но наводить рыжую стерву на «берлогу» было никак нельзя. Кто знает, что им взбредет в голову, еще начнут расспрашивать соседей, полезут в подвал…

– Странно, – задумчиво сказала Даша. – Женскую психологию я понимаю, как женщина, а психологию этих девочек хорошо представляю, как сыщик… Гораздо предпочтительнее было бы взять вас с собой на этот девичник – примитивно похвастаться женихом.

– Не у всех же психология укладывается в ваши схемы.

– Ну разумеется, – сказала Даша. – Значит, вечером десятого, когда Миладову убили, вы были дома… Вот только подтвердить этого никто не может, а?

– И опровергнуть тоже, – спокойно сказал Родион, сделал вид, что спохватился. – Вы что же… меня подозреваете?

– Вы детективы читаете?

– Иногда. Не особенно люблю.

– Но все же читали, что подозревают обычно всех? Верно? Между прочим, в жизни так оно и бывает.

– А как насчет презумпции невиновности?

– Помилуйте, никто ее не отменял, – сказала Даша. – Я вас ни в чем не обвиняю. Это функция прокурора. А функция сыскаря – подозревать на первых порах все ближайшее окружение погибшего. Или погибшей. Досаждать всем и каждому неприятными, нескромными вопросами…

– И требовать ответов?

– Не в данной ситуации. Это беседа, напоминаю. Можете выгнать меня в любой момент, написать потом заявление, либо просто пожаловаться на бесцеремонность майора Шевчук, либо красиво расписать, как я ворвалась к вам с пистолетом наголо, пьяная или обкуренная, грозила «испанским сапогом», изнасиловать пыталась… Да вы не смущайтесь, многие пишут… словом, я могу уйти.

– Ну что вы, никто вас не гонит, – сказал Родион. – Мы люди законопослушные, скрывать нечего…

– Вы просто молодец, – сказала Даша с легкой насмешкой. – Так вот, Родион Петрович… Какой-то детектив так и назывался – «Подозреваются все»…

Родион никак не хотел, чтобы она уходила: как-никак появился шанс узнать, что они думают и в каком направлении ведут поиск. Задавая вопросы, она невольно обозначит эти направления…

– И, в отличие от всех, ваша ситуация не в пример запутаннее, – продолжала Даша. – В течение буквально нескольких дней погибли ваша жена и девушка, на которой вы собирались жениться. Боже упаси, это не намек. Просто весьма неприятное совпадение, на которое, признаюсь вам откровенно, любой сыскарь сразу делает стойку, как сеттер на дичь. – Большие глаза были холодными и дерзкими. – Особенно если мы вспомним, что алиби на момент смерти вашей жены вам обеспечивала невеста…

– Что значит – обеспечивала? – Родион впервые повысил голос.

– Простите, оговорилась, – без малейшего раскаяния в голосе поправилась Даша. – Подтвердила ваше алиби, о чем дала официальные показания. Только это не меняет дела. Гибнет ваша жена, вслед за чем при столь же таинственных обстоятельствах гибнет единственный, кто мог подтвердить ваше алиби…

Родион посмотрел ей в глаза:

– Мне-то зачем убивать человека, подтвердившего мое алиби?

– Ну что вы, никто не говорит…

– Нет уж, простите! Тут и дурак поймет, куда вы клоните. Выражаясь цинично, Соня – это мое алиби…

– Ваше алиби – это Сонины показания, которые отныне могли преспокойно существовать и сами по себе, без Сони, ничуть не утратив ценности…

– Вот теперь мне и в самом деле хочется вас послать, – сказал Родион, гордясь собственным хладнокровием. – Материально. – Усмехнулся. – Но у меня не хватит духу послать по матери женщину с такими ножками…

– Да, и вообще я прелесть… – рассеянно промолвила Даша. – Можно опять положить ногу на ногу?

– Не юродствуйте.

– Я и не думаю, Родион Петрович…

– Ладно, – сказал он. – Я не ребенок, прекрасно понимаю, куда вы клоните. Я убил их обеих, да? В таком случае должен же я иметь мотивы, вам не кажется? Или, может, я маньяк? Чикатило? Вы не боитесь, что и вас убью?

– Чтобы попробовать меня убить, Родион Петрович, надо очень постараться, – сообщила она спокойно. – Пробовали, было… Жива, как видите.

– Так как насчет мотивов? У меня нет ни единого. Мне это было совершенно не нужно. Разумеется, можно раскудрявить экзотические версии – жена не давала развода, а что до Сони, известие о ее занятиях проституцией меня поразило, как гром с ясного неба, и я вгорячах… Глупости все это! Глупости, Даша… С женой мы расходились мирно и цивилизованно. За эту квартиру я не цеплялся. Ее мужики мне были до лампочки. Я ее уже практически вычеркнул из своей жизни, ясно вам? Даже наоборот, ее любовники были бы лишним козырем на случай, если она заартачится и не даст развода…

– Вы же говорили тогда, в УВД, что понятия не имели о ее любовниках?

– Я чисто теоретически сейчас рассуждаю…

– А-а…

– Далее, – продолжал Родион уверенно. – Предположим, я не знал, что Соня работала в эскорте, и новость обрушилась на меня, как…

– Как гром с ясного неба, – подсказала Даша невинно.

– За это не убивают. А если и убивают, то романтические юнцы, в существование которых в конце двадцатого века я как-то не верю. Дал бы по шее, выгнал, заявил, что меж нами все кончено… Нет никаких мотивов.

– Ой ли? – спросила Даша. – Предположим, ваша жена держала дома левые доллары, «черный опал». С бизнесменами это сплошь и рядом случается. Вы решили, что эти денежки вам пригодятся в новой жизни. Алиби обеспечивала Сонечка Мил адова. А потом вы решили, что делиться с ней не обязательно. Или узнали о ее работе в эскорте и побоялись, что девочка такого плана – ненадежный партнер, в чьем молчании и хладнокровии нельзя быть уверенным.

– Вы в самом деле во все это верите?

– Не особенно, – призналась Даша. – Я вам просто хочу доказать, что мотивы могли отыскаться.

– Ну как же, наслышан. Мастера вы подбирать мотивы.

Она по-кошачьи сузила глаза:

– Можете верить, можете нет, ваше право, не вижу смысла перед вами рассыпать клятвы… но я в жизни не фабриковала дел. – Она усмехнулась. – Возможно, не по врожденному благородству души, а из профессионального рационализма – пришить дело, откровенно вам скажу, не столь уж трудно. Вся загвоздка в том, что при этом истинный виновник останется на свободе, и мне же его ловить придется, потому что может не остановиться на достигнутом… В общем, предпочитаю дел не шить.

– У меня создалось другое впечатление.

– Родион Петрович, понимаю ваше благородное негодование, но при сложившейся ситуации любая полиция мира начала бы задавать вам вопросы… А иные мои знакомые из парижской префектуры на моем месте с вами бы поступили и покруче… Давно бы светили в лицо лампой и били кулаком по столу – врут французские фильмы насчет такого стиля, знаете…

– Хорошо, – сказал Родион. – В таком случае поступайте по закону. Предъявляйте обвинение…

– У нас оперативники обвинение не предъявляют. Не в Америке.

– Ну, пусть тогда прокуратура старается. А на будущее избавьте меня от подобных рандеву. Либо вызывайте официально, либо…

– Либо? – прищурилась Даша.

– Ну, не знаю, что там у вас…

– Мне уйти?

– Как хотите. Вообще-то, лицезрение ваших ножек мне доставляет эстетическое удовольствие… Вы всегда без лифчика ходите?

Увы, вывести ее из терпения не удалось.

– Когда как, – сказала Даша. – Весна, душа поет, весна – стало быть, и новые надежды… Родион Петрович, а почему вы сказали Марине Буториной, сестре вашей жены, что намереваетесь вкладывать деньги в ее предприятие, если собирались уехать из города насовсем?

И до Маришки добралась, тварь?!

– Я и не собирался, – сказал Родион. – Ну откуда у меня деньги?

– Тогда?

– Господи, да хотел произвести впечатление! – сказал он с хорошо рассчитанной яростью. – Если предельно откровенно – не без расчета на постель. Да, в это время у меня с Соней уже все было обговорено… Что, кобелей наша доблестная милиция тоже преследует?

– Нет, конечно, – при условии соблюдения ими законов.

– И как, я соблюл?

– Во всем, что касается Марины? Безусловно.

– Как вы поступили с фотографией, которую она вам отдала?

– Жене показал, – огрызнулся Родион.

– После чего решение о разводе и приняло вполне цивилизованные формы.

– Вот именно, – сказал он. – Так что не было мне нужды их убивать, после такого подарка судьбы. Как по-вашему, после беседы с демонстрацией снимка стала бы признаваться мне жена, что держит дома под кроватью левые доллары?

– Вряд ли…

– У вас все?

– Не совсем, – сказала Даша. – Хотелось бы поговорить еще и о Вершине…

– Бож-же мой, – покачал головой Родион. – Вы и его мне шьете? Не стесняйтесь, валите до кучи… Шея терпит.

– А кстати, где вы были во время его убийства?

– А когда его убили? Вернее, во сколько? – Родион был спокоен. – Вот уж где нет никаких точек пересечения, так это между мной и Вершиным…

– Вершиным или – Вершиными?

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Родион.

– Я и сама, признаться, не все понимаю…

– Может, в таком случае, сначала сама с собой разберетесь, а потом станете приставать с разными глупостями?

– А что, если попробуем вместе разобраться? Вы точно помните, что тогда вашу супругу на белом БМВ подвозил именно Вершин?

– Ну, мог и ошибиться…

– Извините, но вы дали совершенно недвусмысленные показания…

– Человек, чью фотографию вы мне тогда показали, очень напоминал того, что подвозил…

– Странно, – сказала Даша. – Видите ли, шесть лет назад дочка Вершина – единственный ребенок, первоклассница – попала под машину. Насмерть. Под БМВ. С тех пор у Вершина оформилась самая настоящая мания – БМВ любого года выпуска и модели он видеть не мог, не говоря уж о том, чтобы на них ездить… С каждым может случиться.

– За что купил, за то и продаю… Что-нибудь еще?

– Вы не знаете, почему доказательства неверности вашей супруги добывали именно люди Ирины Викентьевны Вершиной?

– Это она так говорит?

– Она уже ничего не говорит. Ее убили.

– А, ну это я, – сказал Родион, осклабясь. – Вы что, не поняли? Если в Шантарске кого-то убивают, это непременно я. Хобби у меня такое. Вон там, в тумбочке – автоматы, пистолеты, яды в ассортименте… После каждого нового жмурика заходите ко мне запросто. Только прокурора на будущее прихватывайте, а? С ордерами или чем там полагается…

– Скажите, а Эдуарда Петровича Усачева вы знаете?

– А что, я его тоже убил?

– Нет, он пока живехонек, – серьезно сказала Даша. – К некоторому моему удивлению – очень уж много знает…

– Господи, какие проблемы? – рассмеялся Родион. – Если он вас отчего-либо не устраивает в живом виде – обращайтесь ко мне, я ведь убийствами живу. С вас я даже денег не возьму, найдем более приятные формы взаимозачетов, бартером, так сказать…

– Вам очень хочется меня трахнуть?

– Каюсь, весьма.

– А вам очень хочется меня убить? – спросила она с той же улыбочкой, не отводя взгляда.

Это напоминало детскую игру – «Кто кого переглядит». Ни один не отводил взгляда. В комнате повеяло чем-то новым.

– А зачем мне вас убивать? – спросил он в конце концов.

– А чтобы я вас не посадила.

– А вы попробуйте сначала, Дашенька.

– Разрешаете попытаться?

– Ну, попытайтесь… – сказал Родион, откровенно раздевая ее взглядом.

К опасности он относился со всей серьезностью, но у нее явно ничего не было в рукаве. Ничегошеньки. Иначе не заявилась бы домой, пытаясь оказать чисто психологическое давление. Не настолько они там глупы. При малейшей зацепке потащили бы к себе. Значит, нет зацепок. Может, рассчитывает, что он кинется убивать Эдуарда Петровича? Оно бы неплохо, но все его показания ни черта не стоят. Будем держаться прежней линии: подвозил Ирину. Фамилии она не называла (Усачев ее, кстати, не упоминал в разговоре, так что, если и записал на потайной магнитофон, с этой стороны Родиона уличить невозможно). Подвозил. Трахнул. По пьянке пожаловался на жену. Ирина обещала помочь, ей это ничегошеньки не стоило. И в «приюте» трахал. Но убивать не убивал, не докажете… А будь у вас малейшие подозрения насчет того мусорка, давно бы наручниками под носом трясли…

– Знаете, для чего я к вам приставила хвост? – спросила Даша безмятежно. – Чтобы посмотреть, что вы будете делать. Вы почти тут же от него смылись…

– Да?

– Да. Вы почти сразу же исчезли из ресторана, с поминок.

– Не хотел сидеть с этими рожами. Предпочитал провести время с Соней.

– Да, конечно, – кивнула Даша. – Знаете, что вас объединяет с Ириной Викентьевной Вершиной? Точнее, объединяло? И вы, и она после насильственной смерти ее мужа и вашей жены, в обоих случаях носивших характер заказного убийства, сохраняли полнейшую беспечность…

– Ах, вот что, – сказал он. – Новую статью в Уголовный кодекс ввели – предосудительная беспечность?

– Родион Петрович, не бывает идеальных преступлений. Бывают нераскрытые… до поры.

– Интересно, – сказал он. – Вы прелесть, Дашенька. Расскажите еще что-нибудь интересное? У вас так здорово получается.

«А не убить ли ее? – подумал он с деловой холодностью. – При себе нет пистолета, но Робин Гуду пора и попробовать, как это делается голыми руками…»

Нет, нельзя пока что. Дело даже не в том, что она обучена приемам. Дни сейчас теплые, но вечера холодные. Предположим, от УВД до его дома минут семь ходу, но не шла же она пешком в куцей юбочке и кофточке, под которой нет даже лифчика? Без плаща, без куртки? Не та пора. Значит, ее ждет машина. А может, и микрофончик где-то на ней присобачен… Нет, так просто не подловите. И Эдуарда трогать не буду, он не опасен, а Виталик тем более…

– Приятно было посидеть. – Она встала. – А пообщаться – еще приятнее.

– Извините, если чем обидел, – говорил он, провожая рыжую стерву в прихожую. – Но право слово, вы так хороши в этом наряде, что и святой не удержится… Если я вас сейчас хлопну пониже талии, это будет считаться оскорблением сотрудника милиции при исполнении?

– Нет, – сказала Даша, не оборачиваясь. – Но руку в запястье я вам вывихну.

– Почему не сломаете?

– Потому что перелом был бы неадекватным ответом. Сие уже подсудно. А насчет вывиха нужно еще доказать, что это я постаралась… – Она распахнула дверь. – Всего хорошего, Родион Петрович, до встречи…

– Всегда к вашим услугам.

Он стоял на площадке, прислушиваясь. В самом деле, внизу заработал мотор легковушки, она медленно отъехала от подъезда. Родион мысленно поздравил себя за предусмотрительность и трезвый расчет.

Соседская дверь распахнулась. Сосед с оглядочкой выбрался на площадку, перегнулся через перила, глянул вниз, обернулся к Родиону:

– Ушла?

– Ага, – сказал Родион.

– Слышь, братила… – Сосед, дыша пивом, нагнулся к его уху. – Ты ко мне, как человек, – я к тебе аналогично… Сегодня с обеда тихари крутились по подъезду. Ко мне тоже заходили.

– И что? – хладнокровно спросил Родион.

– Насчет тебя упражнялись. Когда приходишь, да когда уходишь, да кто к тебе ходит, да что я видел… Ничего я не видел, понял? Так ему и говорю – в натуре, сосед сплошной интеллигент, по досточке ходит, то в консерваторию, то Бетховена читать…

– Ты смотри, не перестарайся там, – сказал Родион мрачно.

– Не, я так, для красного словца… Чего меня учить? Сосед у меня приличный, говорю, ничего за ним не замечал отроду, и вообще я его вижу раз в сто лет… – Положительно, он таращился на Родиона с нескрываемым уважением. – Тебя спросить можно?

– Ну?

– Ты эту кошку, – он кивнул в сторону лестницы, – частным образом трахаешь или она приходила дознавашки снимать?

– Да пристает с вопросиками… – сказал Родион солидно. – И то ей знать надо, и это, любопытная до ужаса…

– Значит, не трахаешь?

– Я бы трахнул, братила, – сказал Родион с приличествующей, по его мнению, в такой ситуации гнусной ухмылкой. – Так не дает…

– Ты смотри, поаккуратней с ней… Знаешь, кто это? Дашка по кличке Рыжая, замначальника городской уголовки. Опасная, блядь, гремучая змея, к ней подходить надо в скафандре или сразу бежать за темные леса… Прикинь. Двух моих кентов, сука рыжая, запечатала на строгий, а ребята, я тебе скажу, были по жизни крутые и хвосты рубить умели… Ты с ней поберегись. Не давай вцепиться. Если и есть звезда с зубами, так это Дашка…

– Учту, – сказал Родион.

– Я тебя, в натуре, предупредил, прикинь… Как сосед соседа. – Похоже, ему очень хотелось подольше похвастать собственным благородством и лихостью. – Ты мне вовремя слово кинул, я и подчистил все шероховатости, теперь я тебе кидаю…

– Спасибо, – сказал Родион. Вспомнил Сонины уроки и поправился: – Благодарю. Извини, некогда…

– Пивка не хочешь?

– Да нет, некогда…

Заперев дверь, он добросовестно напряг память. Пожалуй, и правда что-то такое слышал. Эта фамилия – Шевчук – в свое время в разговоре всплывала… Вадик? Лика? Зойка?

Зойка. И ее неизвестно от кого унаследованная страсть к криминальному чтиву. Вот оно…

Родион почти бегом направился в Зойкину комнату. Никогда в жизни не лазил в ее шкафчик, но теперь не до отцовской деликатности. Две пятитысячных бумажки, помада, начатая пачка «Кэмела» – ах ты соплюшка… – старенький плюшевый медведь с приколотым на груди значком «50 лет в КПСС» (регалия Раскатникова-деда), русское издание «Плейбоя»… нуда, вот она, толстенная папка с вырезками.

Довольно быстро Родион отыскал нужное – дюжину вырезок из шантарских газет, соединенных чуть поржавевшей скрепочкой. И в лихорадочном темпе пробежал глазами.

Вот оно, полузабытое: прошлогодняя история с сексуальным маньяком, сатанистами и убийством представителя президента, потрясшая не только Шантарск, но и столицу – не в смысле эмоций, а в смысле оргвыводов и результатов. Дарья Андреевна Шевчук, капитан уголовного розыска… блестяще завершенное расследование… боевой орден, врученный лично президентом… повышение… сыщик божьей милостью… награда от французского правительства…

Пожалуй, и в самом деле она была опасна, как гремучая змея. Ничего похожего на скромную канцелярскую мышку, какой показалась сначала.

Но тревоги в душе не было. Потому что у нее не было улик. Потому что все ее мастерство и нюх легавой были бессильны против шантарского Робин Гуда, не оставлявшего следов и улик. Она была совершенно права – идеальных преступлений нет, но есть – нераскрываемые…

Он достал из верхнего ящика детектор и старательно прошелся с ним по комнате, исследуя кресло, в котором сидела рыжая стерва, вышел, проделав весь путь, которым она двигалась к выходу. Никаких миниатюрных микрофончиков – то ли не смогла прилепить незаметно, то ли не располагала шантарская милиция такой техникой…

Досадливо поморщился, услышав длинный звонок – неужели вернулась, отрабатывая на нем хитрые методы?

Глава тридцать вторая

Спиной к стене

Ошибся, слава богу, на площадке стояла симпатичная, коротко стриженная светловолосая девчонка в джинсах и красной блузке – крепенькая, похожая на спортсменку, но лишенная портившей женщину коренастости. Перебирая пачку каких-то бланков невероятно официального вида, с ходу спросила:

– Потаповы здесь живут?

– Сроду не жили, – сказал Родион, с удовольствием ее разглядывая сверху донизу.

– Ладно, не надо. Вот же написано: двадцать один «а»…

– Двадцать один – это здесь, – сказал он. – Только никакого «а» при нем не водилось отроду.

– Точно?

– Точно. Всю жизнь здесь живу, мне виднее.

– Так написано же…

Она сунула ему под нос квадратный бланк. Родион нагнулся к нему – и скрючился от жуткого удара в лицо снизу вверх растопыренной пятерней. Он мгновенно ослеп, но крикнуть не успел – удар в живот, похоже, ногой, отшвырнул его в прихожую. Пролетев спиной вперед, он пребольно упал на пол. Корчась, как выброшенная на берег рыба, попытался нащупать подошвами точку опоры. В квартиру ворвался торопливый шумный топот нескольких пар ног. Родион успел еще вспомнить, что все оружие осталось в «берлоге», а в следующий миг его, все еще слепого, подхватили за локти под азартный девичий выкрик:

– Ра-аз-два, взяли!

И, проволочивши спиной вперед, выламывая руки за спину, швырнули. Ударившись затылком обо что-то довольно мягкое, он смог наконец проморгаться. На запястьях звонко сомкнулись наручники, кто-то, едва он попытался сесть, толкнул, упершись подошвой в плечо:

– Тихо, морда!

Над головой азартно сопели, шумно дышали. Послышались новые шаги – неторопливые и легкие. Приказным тоном сообщили:

– Всем – не суетиться. Господину Раскатникову можно сесть.

Нависшие над Родионом отступили с завидной поспешностью, свидетельствовавшей, что приказы незнакомца исполняются мгновенно и скрупулезно. Родион, упираясь скованными за спиной руками – теперь он сообразил, что лежит в спальне, возле кресла, – приподнялся и сел, неуклюже подтянув колени.

Сначала было такое впечатление, что по квартире пронесся с топотом и гиканьем целый взвод. В спокойной обстановке тут же обнаружилось, что вторгшихся было всего четверо. Двое крепких, как мини-тракторы, стриженых ребят, судя и по одежде, и по туповато-агрессивному выражению физиономий, смотрелись мелкой пехотой без лычек. Тут же стояла девчонка, немедленно показавшая Родиону язык. Четвертый непринужденно расположился в кресле у стены – старше их всех, лет пятидесяти, но сухощавый и гибкий, как балетный танцор, с совершенно седыми волосами и черными бровями. Если это не главный, то Родион – внештатный сотрудник шантарского угро…

– Ну что ж, давайте знакомиться, – сказал седой бесстрастно. – Вернее, давайте посмотрим друг на друга внимательно и вдумчиво…

Сам он, пожалуй, именно так и смотрел. Стриженные ребята вдумчивостью похвастать не могли, а девчонка таращилась скорее с видом собаки, которой положили на нос кусок колбасы и настрого наказали сидеть смирно. Смешно, но Родиона больше всех беспокоила именно она: шалые светлые глаза были совершенно пустые и наглые…

– Длинные речи любите? – спросил седой.

– Не особенно, – сказал Родион. – Особенно в таком положении.

– Вот и прекрасно. Где мой порошок? Розовенький такой, в жестяных баночках, на которых по недосмотру значится, что это чай?

– Лежит в Шантаре, – сразу же ответил Родион. – Завернут в пластик, ничего с ним не сделается…

– А ваша казна? Нажитая в поте лица?

– Это уж мое дело.

– Вот как? Что же, совершенно не боитесь… эксцессов?

Странно, но Родион не боялся. Без своего клада он становился полным ничтожеством, потерявшим всякий смысл жизни. Умереть было гораздо проще и легче.

– А бритвой по яйцам? – осведомилась девчонка. – Этак не спеша, шкурку сдирая?

– Кира… – укоризненно поморщился седой. – Вы уж ее простите, Родион Петрович, мотоциклетная девочка, уличное дитя, не успела еще привыкнуть к светскому обхождению… Хотя, должен уточнить, подметила она верно. Может быть больно. Весьма.

– Порошок лежит в Шантаре, – сказал он сквозь зубы. – Если ехать в сторону Чудногорска, нужно остановиться перед «тещиным языком», возле знака ограничения скорости и пойти через лес к берегу. На сосне вырезано «Катя». Прямо напротив дерева, метрах в трех от берега, и лежит пакет.

– А деньги?

– Сто пятьдесят лимонов? Скажите куда, и я привезу. Все остальное – мое. Честно заработанное.

– А вам не кажется, что следует платить штраф?

– Я не знал, что это так серьезно, – огрызнулся Родион. – Признаю, виноват, должно быть… но все я вам не отдам.

– Будет больно, – мягко напомнил седой.

– Пускай, – сказал Родион. – Уж лучше сдохнуть…

– Зоя Космодемьянская, вторая серия… – грустно бросил седой. Видимо, это было сигналом – на Родиона навалились все трое. Он даже не успел лягнуть переднего в голень, через три-четыре секунды оказался распяленным в кресле, двое верзил держали его за плечи и лодыжки, так что пошевелиться нельзя было и на миллиметр. Кира, с циничной ухмылочкой глядя ему в глаза, в два счета содрала с него до колен джинсы и плавки. Глухо взвыв от бессилия, он все же отметил, что в руках у нее нет никакой бритвы. Вообще ничего острого. Только красная жестяная баночка с пепси-колой.

– Итак, где казна? – спросил седой.

– Не отдам… – пропыхтел Родион, тщетно пытаясь не то что вырваться – дернуться по-настоящему.

– Давай, Кирочка.

Кира, подцепив кольцо большим пальцем, откупорила банку, со смаком отпила пару глотков и, улыбаясь Родиону, сказала врастяжку:

– Сейчас, беспределыцик, будет фокус…

Двумя пальцами левой извлекла из нагрудного кармана самую обыкновенную батарейку «Тошиба», металлическую, с двумя клеммами. Все это выглядело столь безобидно, что Родион поневоле скривился и подумал – а не люди ли это Рыжей? Поторопился рассказать про порошок…

– Держите покрепче, господа ассистенты, – распорядилась Кира деловым тоном.

Гибко опустилась на колени, сцапала сильными пальцами Родионово мужское естество, одним движением освободила то, что в таких случаях освобождается, плеснула пепси.

Поднесла батарейку – и чувствительную плоть прошил казавшийся тонким, как волосок, удар тока, совсем слабый, зудящий комариным укусом, но через пару секунд колющее неудобство стало нестерпимым, пылающим, Родион взвыл, выгнулся.

– Где захоронка?

– С-сука… – выдохнул он.

И завопил что есть мочи, не в силах терпеть жгучее неудобство. Рот ему тут же закрыла маленькая подушечка, прихваченная отсюда же с кресла, нос предусмотрительно оставили свободным, и он сопел, обливаясь слезами…

– Где захоронка?

– Не скажу, – прохрипел он.

Очередной приступ боли, не походившей на боль, продолжался нескончаемо. И все же он держался – выл, корчился, обливался злыми слезами, хрипел, однако, едва подушечка отодвигалась ото рта, выплевывал страшную матерщину. Он боролся за свое будущее, за шанс остаться выше толпы, за сокровище – твердо решив сдаться не раньше, чем начнется что-то по-настоящему ужасное…

И вдруг понял, что боли больше нет, что к нему прикасаются только верзилы. Кира стояла рядом, не спеша допивая оставшееся в банке пепси.

– Кирочка, приведи его в порядок, – распорядился седой. – Платочком аккуратно вытри… Ничего страшного, Родион Петрович, поболит пару часиков и пройдет. Кира даже заверяет, что якобы повышает потенцию, но у меня, признаться, не хватает духа экспериментировать. В детстве сунул палец в патрон, тряхнуло так, что слетел со стола, с тех пор тока не переношу в любых разновидностях, даже троллейбусов побаиваюсь… Вы себе только представьте: Кирочку выкинули из техникума, так и не дав выучиться на техника-электрика. Что может быть смешнее? У девчонки несомненное призвание ко всему, что связано с электричеством, ей приходят в голову такие идеи и варианты, что сам великий Фарадей был бы восхищен… Вы инженер, помнится? Как относитесь к Фарадею?

– Не издевайтесь, – огрызнулся Родион, все еще пребывая в железных тисках.

– Помилуйте, я и не думаю. Разумеется, с моей стороны безусловно наблюдается определенная ирония, даже больше, что греха таить – некоторое злорадство… Но что прикажете делать, когда тебя столь нагло обворовывают?

– Я же не знал…

– Послушайте… – поморщился седой. – Ну что это за мальчишество? Судят по результату, а не по намерениям. Почитайте на досуге уголовный кодекс, там это четко сформулировано. Даже суд на моем месте не питал бы к вам никакого снисхождения, обязательно закатал бы на тот курорт, где по капризу дизайнеров натянуто неисчислимое количество колючей проволоки… Так как вы относитесь к Фарадею?

– С уважением.

– Почему?

– Потому что он пробился своим горбом.

– Вот это правильно, – серьезно кивнул седой. – Правильное отношение. В точку… А посему давайте внесем ясность, милый друг. Так уж заведено в нашем мире, что неписаные законы сочинили в сто раз более умные люди, нежели те, что то и дело рожают писаные. Во-первых, наше знакомство никогда и не состоялось бы, останься вы законопослушным гражданином великой России. Не так ли, милейший Родион Петрович? Ну, а если уж вы вторглись на чужое игровое поле и стали действовать на нем с размахом, безусловно, не самой последней пешки – естественно ожидать от других участников игры адекватных действий. И любые стенанья типа «Я не знал, не ведал…» не способны вызвать никаких других эмоций, кроме тихого презрения. А вам ведь этого не хочется? Честно?

– Не хочется, – угрюмо сказал Родион.

– Вот видите. Репутацию не завоевывают парочкой удачных налетов. За репутацию нужно бороться долго, мучительно, кровавя клыки и зализывая раны. Ни в одной области человеческой деятельности не любят выскочек. Взять одним махом то, что другими достигалось годами, ценой неимоверных трудов и, прямо скажем, немалой крови… Так не бывает. А поскольку в нашем, незаметном и не стремящемся к широкой известности бизнесе методы порицания довольно специфические… – Он сделал долгую, жутковатую паузу. – Признайтесь, испуганы?

– Мне неуютно, – сказал Родион. – Но я все поставил на карту, не хочу быть овцой из стада…

– Вообще-то, похвальное желание. – Он сделал ладонью небрежный жест. – Отпустите. Господин Раскатников, в общем, раскаивается.

Родиона отпустили. Он выпрямился в кресле. И тут же скривился – резкое движение отозвалось колючей болью.

– Я сказал бы, вы человек не окончательно пропащий, – продолжал седой. – После некоторой дрессировки и прохождения курса молодого бойца могли бы стать членом благородного сообщества… Или у вас другие намерения?

Родион кивнул.

– Зажить мирным рантье? Что ж, каждому свое… – Он слегка повысил голос. – Снимите браслеты и всей троицей посидите на кухне. Хозяйские продукты из холодильника не таскать, на стенах матерные слова не писать.

– Босс… – негодующе пробормотал один из амбалов. – Что вы, в натуре…

– Я сегодня в игривом настроении, друг мой, – жестко улыбнулся седой. – Шутю… Марш на кухню! Кирочка, проследи…

Вся троица торопливо ринулась к выходу, возникло даже легкое столпотворение в дверях. Вынув освобожденные руки из-за спины, Родион потер запястья.

– Надеюсь, вы не будете устраивать дурацких штучек с тигриными прыжками через всю комнату? – усмехнулся седой, отделенный от Родиона двуспальной кроватью.

– Не буду, – мрачно сказал Родион. Вновь поморщился.

– Больно? – заботливо спросил седой. – Может, сначала позвать Кирочку на предмет легонького минета? Ну, как хотите. – Он широко улыбнулся, но в глазах по-прежнему стоял неприятный холод. – Вы счастливчик, Родион Петрович.

И не принимайте близко к сердцу Кирочкины забавы с батарейкой – право же, это было нечто вроде общественного порицания, предусмотренного иными статьями старого уголовного кодекса… После прегрешений, подобных вашему, люди чувствуют себя заново родившимися счастливцами, если им удается вырваться голыми и босыми, но с целыми конечностями, не потерявшими в количестве… Такие уж игры. Открою вам секрет: жестокость и кровь большей частью проистекают не из пристрастия к садизму, а из жизненной необходимости поддерживать свое реноме в глазах окружающих, ждущих только момента, чтобы лягнуть ослабевшего… Впрочем, об этом за все время существования человечества написано столько, что интеллигентный человек вроде вас должен иметь кое-какое представление о Боге и установлениях теневой стороны улицы… Вы уж простите, что пришлось так негуманно поступить с вашей девочкой. По зрелом размышлении сами поймете, что иного выхода не было. Понимаете ли, она выложила все без малейшего, поверьте, физического воздействия. Ей даже не показывали ножиков или утюгов – ну кто из серьезных людей таскает с собой утюги и ножики? Поверьте человеку опытному: такие люди представляют источник повышенной опасности. С той же откровенностью начинают петь арии еще на пороге следовательских кабинетов… Вам это надо? Таких девочек, Родион Петрович, не счесть на каждом углу… – Он улыбнулся, точнее, показал зубы. – Поскольку на вашем лице не читается особых эмоций, рискну предположить, что в глубине души вы признаете мою правоту…

– Что вам нужно?

– Не спешите. В кои веки случилось поговорить с культурным человеком… Ваша задумка с автобусом была неплоха. Во второй раз, конечно, не сработает… Кстати, насчет заказного убийства. Кому вы помазали лоб зеленкой – Вершину, Хоботову или Мазину? Впрочем, я не настаиваю. У каждого свои маленькие тайны. Все три акции были проведены блестяще, к какой бы из них вы ни были причастны, работа ювелирная… Родион Петрович, Кирочка обидела вас батарейкой только потому, что я хотел взглянуть, как вы отреагируете на активное следствие. Вы хорошо держались. Конечно, это еще ни о чем не говорит. Есть обработка, которая быстренько сломала бы и вас, и людей потверже, но в мою задачу это не входило… Вы, повторяю, счастливец.

Кокаин мы, признаюсь, уже извлекли. В самом деле, нисколечко не подмок. А деньги, если уж совсем откровенно, были не мои. Но оба этих факта ни в коем случае не спасли бы вас от штрафа. Вас выпотрошили бы дочиста, пустив голым и босым – а то и закатав под асфальт… Можете мне поверить, так и случилось бы. Хотя я не уверен, что вас непременно убили бы – ведь в милицию или Чека вы пойти никак не можете… Более того, они к вам сами приходят. Очаровательное создание – Дашенька Шевчук, а? Интересно, вы представляете, что это за кобра?

– Представляю, – сказал Родион. – Наслышан.

– Вам невероятно повезло. Тех ста пятидесяти миллионов я с вас требовать не буду. Владейте. Мало того, сделаю так, чтобы их хозяин бесповоротно потерял след. Поскольку я не филантроп, вам придется отслужить. Один-единственный раз.

Родион поднял на него глаза, натянуто усмехнулся:

– Интересно, что это за одна-единственная услуга ценой в сто пятьдесят миллионов?

– И весом, добавлю, всего в девять граммов… Точнее, учитывая контрольный выстрел, в восемнадцать.

– Кого? – тихо спросил Родион.

Седой вынул руку из внутреннего кармана, глянул на плоскую черную коробочку, оглянулся на окно:

– Дашеньку Шевчук. По-моему, вы на собственном опыте поняли уже, насколько эта очаровательная особа может усложнить жизнь мирному обывателю…

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Это и будет ваш выкуп.

– Она, наверное, многим мешает жить? – спросил Родион.

– Не то слово.

– И мешает, надо полагать, долго?

– Дольше, чем следовало бы.

– Неужели вы первый, кому эта светлая идея пришла в голову?

– И даже не десятый, наверное, – безмятежно сказал седой. – Не стану скрывать, задание архисложное. Пытались не раз – правда, не все покушавшиеся попали в цепкие лапы закона, так что не служите по себе панихиду заранее.. Да, нелегко. Адски трудно. Но вы – везучий новичок, которому удавались весьма сложные дела. Везение, как считают некоторые, по праву считающиеся знатоками предмета, такая же физическая категория, как ловкость в управлении машиной или хорошая реакция. И потом, вы человек со стороны. Вас неимоверно сложно будет вычислить.

– И все же…

– Родион Петрович! – с мягкой укоризной сказал седой. – Это не дискуссия. Это, если хотите, производственное совещание. И к претворению исторических решений в жизнь вы приступите завтра же. Реквизит получите. Пистолет пристрелян. Если нужна машина, чтобы не светить одну из ваших, скажите. И никто не будет подстерегать вас с обрезом наперевес неподалеку от театра военных действий – на вас уже висит столько… Кое о чем я, вероятно, и не знаю – вы же вашей девочке далеко не все сказали… Вы в ситуации, когда никакое сотрудничество со следствием не спасет от стенки. А пожизненное заключение – штука еще пострашнее стенки… Лучше уж – самому и сразу. Вас не надо держать в руках после…

– Нужно же знать… – сказал Родион.

– Ну разумеется. Бессмысленно браться за работу, не зная ее адреса, распорядка дня, прочих мелочей… Я вам все расскажу. Все, что знаю сам, а это немало.

– Завтра?

– Лучше всего не оттягивать. Для вас же безопаснее. Я не знаю, что она против вас накопала, но могу вас заверить – эта очаровашка просто не умеет останавливаться на полпути. В случаях, подобных вашему. Не попрет с голыми руками на тяжелый танк – но при всем моем к вам уважении не могу зачислить вас в категорию сухопутных броненосцев… Вы, часом, не оскорбляли ее самолюбие?

– У меня создалось такое впечатление, – сказал Родион не без некоторого самодовольства.

– Это осложняет дело. В общем, тянуть нельзя. Ах да, насчет пряника, сиречь свободы и нетронутой вашей казны я уже объяснил. Нужно поговорить и о кнуте – как в таких делах без кнута? Не будем размазывать. Удачным исходом дела признается лишь летальный исход. Все прочее означает невыполнение контракта с незамедлительными санкциями. Во-первых, вас обдерут, как липку. Я не знаю, где ваша захоронка. Ваша девочка этого не знала, но это не препятствие для настойчивого человека. Во-вторых – ваша дочь. Недоумок или человек несерьезный стал бы вам живописать отрезанные пальчики или изнасилование целым взводом. Ничего подобного не будет – нерационально. Но могу вас заверить: в случае неудачи ваша дочка погибнет. Это, повторяю, не из садизма. Все проще: если узнают, что человек, не выполнивший моего поручения, остался безнаказанным, моя репутация получит серьезный урон – с последствиями, которые меня решительно не устраивают. Я вам должен давать какие-то жуткие клятвы, дабы уверить в серьезности моих слов?

– Не надо, – сказал Родион, глядя ему в глаза. Все было ясно и так. Седой был смертью – только без балахона и косы.

– Рад, что договорились…

…Как и обещал, Родион не двинулся с места, пока не хлопнула гулко входная дверь. Встал, прошел на кухню и долго пересохшим ртом пил воду из-под крана – пока рубашка не промокла окончательно, пока в животе не образовался тяжелый плещущий ком.

Вышел в прихожую, взял со столика тяжелый красно-коричневый «ТТ» и обойму, запаянную в прозрачном пластиковом пакете. Седой не хотел рисковать – предназначавшаяся для обоймы пустота в рукоятке была к тому же наглухо забита еще одним пакетом, скомканным, сидевшим, как пробка. Родион немало повозился, вытаскивая его пинцетом. Он ни за что не успел бы вставить обойму, выскочить следом за незваными гостями, когда они уходили…

Оттянул затвор, нажал на спуск. Пистолет сухо щелкнул. «Одной обоймы вполне хватит, – сказал седой. – Вам же не перестрелку там устраивать…»

Внутренних препятствий не было никаких. Дашенька ему самому казалась предпочтительнее в холодном, горизонтальном положении – такая уж некрофилия, не посетуйте…

Закурив, Родион уселся в кресло, задумчиво вертя оружие. Седой просчитал все прекрасно, он не знал одного – что дочка сейчас казалась Родиону чужой, в точности, как и Лика. Это избалованное и капризное существо почти не вызывало уже никаких родственных чувств.

Почти… В глубине сознания что-то еще теплилось – звериный инстинкт, запрещавший бросать детеныша в беде. В конце концов, были еще шансы сделать из нее человека. Пусть и без Сони. Седой, сволочь такая, и здесь прав – найдутся другие. Все выдала, хотя и пальцем не тронули, продала с перепугу…

Задуматься следует совсем над другим – где гарантии? Ничто не помешает седому после того, как Родион успешно выполнит обещанное, вновь напустить на него своих мордоворотов и умелицу Кирочку, на сей раз с более изощренными причиндалами. В тайнике, если пересчитать на доллары, лежит более ста тысяч – это только то, о чем знала Соня, есть еще драгоценности Ирины. Особых иллюзий питать не следует – серьезных пыток ни за что не выдержать. Сам все покажешь и расскажешь.

И все же другого выхода нет. Если Даша начнет копать всерьез, может осложнить ему жизнь безмерно. Рано или поздно отыщутся свидетели, если удастся выскользнуть, можно попасть под присмотр даже в Екатеринбурге… Или подстраховаться?

Идея была столь блестящей, что он от избытка чувств хлопнул себя по коленям. Беспроигрышный вариант, останется Даша в живых, есть вероятность…

Он буквально пробежал к телефону, накрутил номер.

– Фелиция Андреевна, – сказал он, едва заслышав голос. – Это Раскатников, Родион. Мне необходимо увидеться с академиком. Дело, поверьте, идет о жизни и смерти…

На том конце провода спокойно спросили:

– О чьей?

– О моей.

– Вы не драматизируете?

– Ничуть.

– Минутку.

Он машинально следил за секундной стрелкой своих часов. Через минуту и двенадцать секунд вновь раздался голос:

– Родион Петрович, Алексей Васильевич располагает завтра получасом времени. С девятнадцати до девятнадцати тридцати. Вас такое устроит?

– Вполне, – сказал он обрадованно. – Благодарю вас несказанно, Фелиция Андреевна…

– Значит, вас ждать в девятнадцать?

– Естественно.

Послышался смешок:

– Не столь уж страшна смерть, Родион Петрович, если вы способны ждать чуть ли не сутки… Приезжайте.

Повесив трубку, он залихватски подмигнул отражению в зеркале. И звонко загнал обойму в рифленую рукоятку, украшенную пятиконечной звездой и ностальгическими буквами «СССР».

Глава тридцать третья

Охота на отважную охотницу

– Ничего не понимаю, – сказала Маришка, щурясь так, словно вот-вот собиралась заплакать. Она выглядела так беспомощно, что Родион чуть было не исполнился жалости, но вместо этого поморщился от прилива злости.

– Времени совсем мало, – сказал он, пытаясь быть терпеливым. – А дело серьезное, чертовски…

Украдкой огляделся – вокруг хватало людей, но невозможно было определить, кто был хвостом от Рыжей, а кто хвостом от Седого. Может, любой. Может, никто. Смотря какие игры планировали Седой и Рыжая. День был солнечный, весенняя грязь давно исчезла, и центр города был сухим, как кость из археологического раскопа.

– Родька, во что ты ввязался? – спросила Маришка. Он промолчал.

– Это что, какие-то долги? Может, мне попробовать…

– Мариш… – сказал он как мог убедительнее. – Давай без соплей и трагических физиономий. Говорю же тебе, времени мало. Все запомнила?

– Все. – Она смотрела с покорной безнадежностью. – Подъезжаю к окончанию занятий, поднимаюсь за ней, забираю с собой и увожу. Но если…

– «Если» – это будет моя забота, – сказал он задумчиво. – Но ты все же возьми…

Воровски оглядевшись, сунул ей в карман курточки тяжелый револьвер, уже прославленный как в делах разбойных, так и в наказании криминаль-репортера, лежавшего сейчас на животе в отдельной палате. Предупредил:

– Я зарядил дробовыми, зря не дергайся, но и не разевай варежку…

– Ох, Родька…

– Шагай, – безжалостно приказал он.

Маришка попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Медленно, чуть неуверенными шагами пошла к своей крохотульке «Оке», обернулась, уже взявшись за ручку двери. Родион нетерпеливо махнул рукой. Она села за руль, белая табакерочка резко взяла с места, вывернула на Кутеванова.

Никто не поехал следом – это ободряло. Родион еще раз перебрал в уме все свои будущие действия и их последовательность – и пришел к выводу, что ничего не упустил. Осталось только то, чего никак нельзя было предусмотреть и предугадать. Отступление. Отступление после. А здесь уже приходилось полагаться на везение.

Сел за руль белой «хонды». Еще раз пробежал взглядом извлеченную из бардачка доверенность – нет, комар носу не подточит. Какой-то Лукоянов Семен Ильич оформил ее на Родиона по всем правилам и заверил у нотариуса. Ни один инспектор не придерется.

Вставил ключ зажигания…

И оказался в невидимой скорлупе.

Впервые за все время клятый белоснежный кошмар настиг его средь бела дня, завладел столь пугающе и всецело. Нельзя было пошевелить и пальцем, всем телом ощущал невидимый панцирь, мягко-упругий, кончавшийся широким кольцом под ушами и нижней челюстью. Тишина. Неподвижность. Белоснежность.

Сквозь тоненькое электронное попискиванье прорвался голос Лики, четко, разборчиво, словно бы отрешенно выговоривший:

– Восемнадцатый день.

Сердце, как он ни сопротивлялся, зашлось в сосущей смертной тоске. Он ощущал себя потерянным на неведомом рубеже меж непонятными мирами, бессильный, неспособный ни прорваться вперед, ни вернуться назад.

Лика повторила над самым ухом:

– Восемнадцатый день…

Он напряг все тело, каждый мускул, каждую тонюсенькую жилочку. Панцирь лопнул – вернее, медленно растаял. Родион обнаружил, что весь взмок от пота. Головная боль словно бы превратилась в тяжелую свинцовую чашечку, плотно облегавшую затылок. Зато вокруг снова был солнечный день, сквозь чисто промытое лобовое стекло ухоженной машины он видел нелепое подобие рыцарского замка, собранное из разноцветных надувных мешков, и прыгавших на ярких подушках детишек.

Старательно протерев платком лицо, шею, затылок, даже кисти рук, повернул ключ.

Напрасно боялся. Дашина белая «Ока» все еще стояла возле здания УВД. Он проехал мимо, свернул к ювелирному магазину – нет, возле него останавливаться надолго опасно, еще охрана встревожится, заехал во двор, миновал дом из конца в конец. Остановился у выезда на улицу, так, чтобы никому не загородить дороги. Отсюда виднелся лишь кусочек стоянки – но белая «Ока» как на ладони.

Рядом с ним на сиденье лежал букет из алых тюльпанов, завернутый в прозрачный целлофан. Родион был чисто выбрит и неплохо одет, даже при галстуке. У прохожих не должно возникнуть никаких подозрений – парень ждет девушку, судя по пышности букета, тут все серьезно и романтично…

Пистолет был за поясом, слева. На какой-то момент он всерьез прикинул шансы: не выстрелить ли отсюда, опустив стекло левой дверцы? Вообще-то, при промахе можно послать еще парочку пуль, прежде чем начнется тарарам…

Нет, чересчур рискованно. Давно и справедливо сказано, что пистолет – оружие идиотов. Даже столь убойная и надежная машина, как Тульский Токарева. Стрелять придется метров с сорока, нет гарантии, что попадешь в голову, а без этого не стоит и пытаться. Кто ее знает, может щеголять в бронежилете, привычка к подобным знакам внимания со стороны мужчин…

Остается первоначальный вариант – возле дома. Все возможные позиции для стрельбы давно изучены, пути отхода просчитаны, есть даже болван, которому предстоит сыграть роль козла отпущения, если Даша окажется крайне хитра…

Во-от они и мы…

Даша, в черных джинсах и черной куртке, не спеша шагала к «Оке» в сопровождении незнакомого типа в штатском. Неужели поедут вместе? Нет, он отошел, направился к пешеходному переходу.

Родион включил зажигание. Даша уверенно вырулила со стоянки, поехала в крайнем левом ряду. Родион тронулся следом, отделенный от нее четырьмя машинами. «Ока» шла ровно, не перестраиваясь без нужды, не метаясь из ряда в ряд – так и должен вести себя человек, не подозревающий о слежке и не пытающийся провериться.

Сам он извертелся, пытаясь определить, не едет ли кто-то за ни м. Не хватало должного опыта. Любая из двигавшихся сзади машин могла оказаться хвостом. Кроме тех, что обгоняли, конечно. Это Родиона чертовски нервировало, он время от времени снимал с руля то одну, то другую руку, вытирал о брюки влажные ладони. Раньше все было совершенно иначе…

Внимание! У «Оки» замигал левый поворот. Куда она может сворачивать, если до следующего перекрестка далеко, а во дворы не повернешь, повсюду заборчики, хоть и невысокие…

А-а… Даша остановилась у тротуара, напротив серого дома сталинской постройки, стоявшего буквой «П» – короткая перекладинка отодвинута далеко в глубь двора, образованного длинными пятиэтажными крыльями. Вышла, заперла машину, не оглядываясь, сунув руки в карманы куртки, направилась к короткой перекладинке, к единственной двери, высокой, двустворчатой.

Родион за ней больше не следил – стало некогда. Пришлось проявить чудеса виртуозности, чтобы подрезать парочку машин в правых рядах и, не доезжая до перекрестка, притереться к обочине. Свернул вправо, за газетный киоск. Слава богу, стоянка здесь разрешена. Вылез, почти бегом вернулся назад. Стараясь не суетиться, встал в очередь к киоску, где продавали сосиски в тесте. Последняя порция только что разошлась, так что очередь не двигалась, и это его вполне устраивало.

Нечего было и пытаться высмотреть слежку. Место бойкое – длиннющая автобусная остановка, где пересекался десяток маршрутов, а вдоль нее тянулся еще более длинный ряд киосков, меж которыми примостились с семечками, газетами и прочей мелочью коробейники обоего пола. Людской поток служит живой иллюстрацией к броуновскому движению – толпятся на остановке, толкутся у киосков, бродят бесцельно, за тобой может следить дюжина опытных топтунов, а ты и не заметишь… Одно хорошо: сам можешь сколько угодно таращиться по сторонам, притворяясь, что иногда провожаешь взглядом особо стройные ножки и особенно короткие юбки.

Ни одна машина так и не повторила его маневр. Его «хонда» торчала неподалеку от магазина в полном одиночестве. Напряжение понемногу спадало, Родион успокаивался, ладони уже не потели. Когда настала его очередь, он, промешкав секунду, попросил две сосиски. Даша все еще не показалась. Без всякого желания стал понемногу откусывать горячее тесто. Приходилось прямо-таки пропихивать его в желудок отчаянными, длинными глотками. Надо растянуть подольше – человек, жующий что-то на улице, являет собою самое мирное зрелище, никому и в голову не придет удивляться, что он надолго задержался под деревом…

Может, у нее в том доме любовник? Тогда следует настроиться на долгое ожидание. Седой об этом доме ничего не говорил, но вряд ли располагает всеобъемлющим досье. Сам признался, что всего о Рыжей не знает никто…

Он едва не пропустил появление Даши. А увидев ее, невольно залюбовался: рыжие волосы развеваются под прохладным ветерком, голова гордо посажена, походка энергичная, как будто она рассчитывает провернуть сегодня кучу дел… ну, положим, ей и в самом деле неизвестно, что сегодняшний день для нее – самый неудачный в жизни. «Не нужно было становиться на дороге у Робин Гуда», – мысленно посоветовал Родион. И, неуклюже проглотив последний кусок, почти побежал к машине.

Рвануть с места не удалось – людей было много, да к тому же поблизости торчала машина ГАИ. Пришлось смирнехонько ждать зеленого. Белая «Ока» уже отъезжала довольно далеко по бывшему проспекту имени Сталина. Родион прибавил газу.

Вскоре они вновь оказались в невидимой связке – отважная охотница, которой пришлось стать дичью, и ее неумолимый преследователь. «Неумолимый преследователь» – повторил Родион про себя, смакуя эти слова. Вкус у них был великолепный, в нем смешались победа и золото, превосходство и азарт.

Она ехала столь же аккуратно, умело, чувствовался опытный водитель. Родион, подобравшись поближе – теперь его отделяло от рыжей мишени всего два автомобиля, – жадно пожирал глазами затылок дичи. Словно оргазм, его пронизывало ощущение дикой, противоестественной любви-ненависти, желания-отвращения. Без преувеличения можно сказать – сейчас он ее любил. За то, что оказался ловчее, смелее, хитрее, предусмотрительнее. За то, что мог ее убить вопреки придуманным мелкими людишками законам, а вот она не могла причинить ему вреда, жалкая кроха…

Взглянул на часы, прикидывая. Девять шансов из десяти за то, что она все же едет домой – некуда сворачивать, справа рядок частных домиков, за которыми пустынный берег Шантары, слева необозримые пустыри с законсервированными со времен развитого социализма стройками, вот показалось помпезнейшее и нелепейшее здание обкома КПСС, этакий уродливо растянутый в длину Парфенон рыже-коричневого цвета. Не успели в свое время достроить, а теперь оно и вовсе никому не нужно, даже вездесущие коммерсанты не заинтересовались…

Можно обгонять. Сменив очки на темные, Родион притоптал педаль газа и промчался мимо, не взглянув. Свернул влево, еще раз влево, узкими улочками обогнул проспект Авиаторов, покружил по дворам. И притормозил у гаражей.

Загнав патрон в ствол, поставил курок на предохранительный взвод, не снимая темных очков, запер машину. Никого вокруг. Доверенность на его имя лежала в кармане – на всякий случай, если придется уходить без машины, огородами…

Уверенно пройдя по заранее изученному лабиринту гаражей, свернул к недостроенной девятиэтажке. Быстро оглядевшись, нырнул в дверной проем, пачкая кроссовки в смеси опилок и песка, достиг лестничной площадки, лишенной пока что перил, взбежал на пятый этаж.

Вид открывался прекрасный – для его целей, естественно. Дашин подъезд был как на ладони. И ольховский обормот, подряженный за двести пятьдесят баксов, сидел на лавочке – всего в каких-то пятнадцати метрах, так что Родион различал все его багровые юношеские прыщи. Хоть и ругают архитекторов за их привычку строить дома вплотную один к другому, как спички в коробке, нужно признать, что Родиону они оказали немаленькую услугу…

Вынул пистолет, взвел курок, положил «ТТ» на бетонный подоконник, сдув предварительно песок. Натянул свой капюшон – тот самый, своими руками смастеренный из шапочки, проверенный в деле.

Показалось или где-то рядом, в недостроенном доме, на этом же этаже, послышался скрипучий стук? Словно нечаянно задели подошвой камешек или кусочек бетона и он свалился в пролет…

Решил, что показалось. Но прислушивался сторожко. Если не считать Ольховского, людей во дворе не было – только молодая мамаша неподалеку старательно качала коляску. Возле подъезда стоял пустой зеленый «москвич» и синяя «газель» с брезентовым тентом, в кабине – никого. Тишина и симметрия…

Задача шпанца была простой, как перпендикуляр: когда Даша направится в подъезд, шарахнуть ей в спину холостым патроном из крохотной «Перфекты». Во-первых, нелишне посмотреть, что из этого получится, а во-вторых, если ничего особенного не произойдет, Даша непременно вцепится в хулигана согласно милицейскому рефлексу – и подставится под пулю…

А шпанец получит вторую или третью – смотря каков будет расклад. Даже если он на все сто поверил версии Родиона о строптивой телке, которую следует легонько попугать, чтобы меньше вертела хвостом, – станет совершенно ненужным свидетелем. Или – пусть живет? Плевать на очную ставку в случае чего – отрицать все, честно глядя в глаза следователю. А если еще вмешается Меч-Кладенец, кое-чем серьезным обязанный деду, будет совсем безопасно…

Показалась белая «Ока»! Родион взял пистолет обеими руками, встал боком к холодной бетонной стене…

Тонкие перчатки немного мешали, но ничего не поделаешь – кончилась волшебная паста…

Хлопнула дверца. Даша заперла машину, пошла к подъезду, не оглядываясь, Родион, держа пистолет дулом вверх, стал выдвигаться, разворачиваться лицом к цели…

Холостой выстрел! Парень даже не успел вытянуть руку—ее мгновенно заломили за спину двое крепких ребят, словно джинны из бутылки, выскочившие из-под тента «газели», и незадачливый ассистент киллера нажал на курок чисто машинально, уже припечатанный к асфальту, распластанный, как кукла…

А Дашу мгновенно втянули в подъезд, прикрывая могучими спинами, двое таких же широкоплечих, «молодая мамаша» вертелась во все стороны, забыв о коляске, вполне профессионально держа пистолет в вытянутой руке, возле подъезда вдруг оказалось не менее полудюжины парней в штатском, одни поднимали с асфальта стрелка, другие вертели головами, будто псы, отбивающие нападение волков на стадо…

Родион кинулся к лестнице даже раньше, чем успел все осознать. Дом словно ожил – с нескольких сторон раздался топот. Ловушка! Рыжая ждала чего-то подобного!

Неимоверным усилием воли Родион заставил себя замереть. Прижался к стене всем телом, понимая, что погибнет, если потеряет голову. У них не хватило бы людей, чтобы устроить засаду на каждом этаже, на каждом лестничном марше, слишком много окон пришлось бы держать под наблюдением, достроенный до шестого этажа дом длиннющий, как авианосец…

Холодно, расчетливо проанализировав все долетавшие шумы, он на цыпочках побежал вправо, на миг испугавшись, что не найдет выхода из серого лабиринта. Топот послышался справа – и миновал место, где остановился Родион.

Нет смысла гадать – то ли из окружения Седого произошла утечка (которой Седой и боялся), то ли Рыжая была сущей чертовкой, способной просчитать все варианты. Возможно, за квартирой Родиона после ее ухода следили, засекли Седого с компанией… Какая разница? Ноги бы унести!

В проеме перед ним появилась обтянутая черной кожанкой широкая спина – и Родион выстрелил в нее. Человек без крика завалился лицом вниз. Перепрыгнув через него, Родион выскочил на лестницу, загромыхал вниз. Поблизости послышались азартные голоса, перекликавшиеся громко, беспокойно:

– Сева, в ту сторону!

– Пятый молчит!

– Давай оцепление в темпе!

Родион прыгнул со второго этажа в кучу песка. Не упал. Тут же кинулся вправо, далеко обходя проход меж гаражами, по которому сюда пришел, – наверняка они ждут и у машины… Обернулся. В окне маячили две неразличимые физиономии. Навскидку выстрелил по ним, жал на спуск, пока не опустошил обойму. Спрятались, твари.

Бросив пистолет, наддал что есть мочи, бежал дворами, на ходу сдирая капюшон и запихивая его в карман куртки. Те, кто давно уже выручал и берёг, словно несли его над землей, над ямами и железяками, над разбитыми асфальтовыми дорожками, дули в спину ледяным ветром…

И умчали от облавы, вынесли незамеченным на неширокую улицу имени генерала Говорова. Успокоили, заверили, что он сумел благополучно скрыться, что бояться больше нечего. Родион, старательно причесавшись, подошел к краю тротуара с поднятой рукой – и остановил первую же машину…

…До своего «форда», оставленного на стоянке возле оперного театра, он добрался минут через двадцать после бесславного бегства с поля боя. Впрочем, бесславное бегство ничуть не позорно, если помогает спасти свою шкуру, живая собака лучше мертвого льва, а хозяин богатого клада не имеет права ложиться костьми на потеху сыскарям…

Теперь предстояло сработать в лихорадочном темпе. Вполне возможно, неподалеку от места неудавшегося покушения торчал кто-нибудь из людей Седого – и сейчас торопится доложить…

«Подведем итоги, – лихорадочно размышлял он, сворачивая к спортзалу, где постигала премудрости художественной гимнастики Зойка. – Отпечатки пальцев в машине? Подвозил меня на ней такой мордастый, могу описать его кое-как… Пацан с пистолетом? На пистолетике моих пальцев нет, на патронах тоже, а парнишку впервые в жизни вижу… И вообще, разве кто-то убит, кто-то ранен? На стройке? Не был я на стройке, хоть обыщите…»

Остановил машину в отдалении. Осмотрелся. Спортзал был старой постройки, стены с выщербленными кое-где кирпичами, грязный и запылившийся стеклянный дугообразный купол. Неподалеку четыре машины – две вроде бы пусты (хотя, вспоминая сюрприз возле Дашиного дома, кто их знает…), Маришкина «Ока», уж она-то точно пустая… А вот индивидуум в белой «девятке» знаком донельзя – именно он, когда Кира возилась с батарейкой, тогда держал левую руку и левую ногу Родиона. Вот и свиделись. Один – это неплохо…

«Зауэр» он держал в бардачке «форда» – риск был жуткий, но сейчас предстояло прятать Зойку, ломая противодействие сильного противника…

Кажется, мордастый его не заметил. Возможно, топтуна не предупредили насчет того, что у Родиона есть «форд», и он не встревожился…

Не снимая темных очков, Родион закурил. Зудяще ныл висок, ноздри щекотал неведомо откуда взявшийся химический запах, имевший, определенно, отношение к медицине.

Он даже повертел головой, надеясь обнаружить его источник. Тщетно.

На крыльце показались единственные, кто еще оставался ему хоть как-то близок, пусть даже близость эта почти не чувствовалась теперь. Они виделись словно бы в перевернутый бинокль, сквозь мутное стекло – Маришка, то и дело озираясь, сбежала со ступенек, буквально волоча за руку Зойку. Личико у дочери было ничуть не испуганное, скорее капризное, на миг Родион увидел вместо нее Лику: тот же надменный поворот головы, манера прикусывать в раздражении нижнюю губку… «Быстрее, мать вашу», – мысленно поторопил он, бесшумно приоткрывая дверцу.

Удивительно, но мордастый совершенно спокойно смотрел на спешащую к машине Маришку, не делая попыток выскочить или связаться с кем-то по радиотелефону. Безмятежно пожевывал резинку, выставив локоть в окошко, убрав руки с руля.

И все равно, следовало его стреножить. Не захлопывая дверцу, Родион бесшумно пробежал на цыпочках несколько метров, держась так, чтобы его нельзя было усмотреть в зеркальце заднего вида, на ходу вынимая пистолет. Увесистая рукоятка «Зауэра» угодила по выставленному локтю, мордастый громко зашипел от нежданной боли, мгновенно втянул руку.

Когда повернул искаженное болью и яростью лицо, дуло уже смотрело ему в переносицу.

– Руки на руль, – сказал Родион бешено, тихо. – Держи руки на руле, морда, застрелю…

Тот, с похвальной быстротой вытянув руки, вцепился в баранку так, что побелели костяшки толстых пальцев. Все еще постанывал сквозь зубы, лицо покрылось крохотными бисеринками пота.

– Так и сиди, – шепотом приказал Родион. – Один?

– Один. Слушай…

– Заткнись!

Маришка приостановилась, испуганно глядя в их сторону. Свободной рукой Родион отчаянно замахал ей в сторону машины, и она, все еще держа правую руку в кармане куртки, потянула Зойку к «Оке». Краем глаза наблюдая за мордастым, Родион осмотрелся. На улице было тихо и пусто, только из-за высокой зеленой ограды школы выходила тоненькая, как прутик, девчушка, гордо ведя на поводке громадного тигрового дога, чуть ли не выше ее ростом.

Подозревать в ней милицейскую подсадку было бы глупо, какие там юные друзья пограничников в век рынка… Мотор «Оки» тихо заработал, она стала разворачиваться.

– Оружие есть? – тихо спросил Родион, окончательно отвлекшись на пленника.

– Да зачем?

– Ну-ка…

Оглушительный взрыв не дал ему закончить. Дернувшись, он повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как беленькая машинка, осветившись изнутри желтым сиянием, лопаясь, встала на передние колеса, замерев в воздухе на один жуткий миг, превращаясь в клубок огня и дыма, рушится вверх колесами, пылая, сминаясь…

«Девятка» прыгнула вперед, едва не сшибив его. Дог с воем мчался вдоль улицы, вырвав поводок у хозяйки. «Ока» пылала, а белая машина с убийцей неслась прочь, как метеор, когда Родион сообразил вскинуть пистолет, она уже свернула за угол, отчаянно визжа тормозами, едва не столкнувшись с автобусом…

На балконе кто-то кричал. То, что осталось от машины, было окутано черным тяжелым дымом. Родион с застывшим лицом пошел к «Форду», испытывая, как ни странно, что-то вроде облегчения от того, что кто-то решил за него нелегкий ребус. Висок сверлила боль.

…Последний раз Родион здесь был лет восемь назад, но с тех пор в кабинете ничего не изменилось – те же тяжелые книжные полки с добротными, ранешними томами, большей частью изданными еще до революции, массивная мебель, настольная лампа с зеленым абажуром, каких не делают уже лет сорок, высокая малахитовая ваза со скромной серебряной табличкой на черной мраморной подставке: «Профессору А. В. Кладенцеву – И. В. Сталин. 13. 10. 1949».

Бесшумно появилась супруга академика с редким именем Фелиция, поставила поднос с китайским кофейным сервизом, сообщила:

– Родион Петрович, Алексей Васильевич выйдет из ванны через семь минут… Угощайтесь.

И величественно прошествовала к двери – глядя со спины, можно дать и тридцать пять, но на самом деле пятьдесят два, на тридцать лет моложе знаменитого супруга. Тридцать лет они и прожили, кстати, с тех пор, как гениальный монстр геологии отбил ее у какого-то полковника. Единственное, что ее огорчало и тогда, и теперь – что «академикша» звучит гораздо непригляднее давно ставшего привычным «профессорша».

Родион нехотя взял простое печеньице шантарского изготовления, откусил уголок, рассеянно глядя на один из портретов – писанный маслом. Товарищ Берия зорко и хищно смотрел со стены куда-то в угол – с таким выражением, словно там притаились недобитые вейсманисты-морганисты.

Кладенцев был единственным в Шантарской губернии настоящим академиком – то есть членом Академии наук СССР, а не каких-то там юморных контор, расплодившихся в последние годы. Отец шантарской платины получил сие высокое звание еще в годы генералиссимуса, когда званиями особенно не бросались.

В случае, если бы природа по какому-то неведомому людям капризу создала общество с обликом тиранозавра и мозгом Ньютона, это и был бы точный портрет А. В. Кладенцева, последнего, пожалуй, из блистательной плеяды себе подобных. Когорта «византийцев генералиссимуса», как их когда-то назвал Раскатников-дед (тайно сокрушавшийся, что самому не хватило всего пары ступенек, чтобы войти в их число), по его же словам, состояла из индивидуумов особого склада, и после пятьдесят третьего года пополнялась лишь за счет жалких эпигонов, пусть и не уступавших в интеллекте.

Народ этот, свирепый и талантливый, ни в чем не признавал полумер, начиная от многочисленных любовей и кончая интригами. Если работали – то до обмороков и временной слепоты, если хотели друг друга сожрать – средствами не брезговали. Только наивный интеллигентик времен заката перестройки мог предполагать, что академика Вавилова сгубил тупой следователь НКВД, типус с тремя классами церковно-приходской школы и одиноким значком «Ворошиловский стрелок». Великого генетика схарчили, не оставив даже косточек, кондоры его полета, блестящие научные умы с замашками тиранозавров. Блестящий ум и высокая мораль в жизни сплошь и рядом бредут по разным дорожкам…

По слухам, в свое время Кладенцев насмерть схлестнулся с самим Берией – из-за некоей беспутно красивой аспиранточки. Достоверно известно, что ни Берия, ни Кладенцев не умели уступать или отступать. Согласно той же легенде, Кладенцев во время решительного объяснения запустил в соперника толстенным томом трудов вождя и учителя, разбив историческое пенсне. Лаврентий Павлович помчался ябедничать автору трудов, прозрачно намекая, что тот, кто нынче швыряется трудами вождя, завтра, чего доброго, и в самого вождя швырнет чем-нибудь вроде адской машины. Однако в те годы шантарская платина была Сталину важнее уязвленного самолюбия Лаврентия, и вождь лишь посмеялся в усы, изрекши:

«Оказывается, легкое чтиво я пишу, Лаврентий, – не то что насмерть не убило, даже синяка не оставило…» И подарил Кладенцеву тогда еще профессору, ту самую вазу.

Неизвестно, как там обстояло в действительности: мелкие людишки обожают выдумывать о титанах пошлые историйки, не выходящие за пределы их собственного убогого воображения. Известно лишь, что Кладенцев в самом деле враждовал с Берией, но из-за того, что шантарская платина была Сталину и в самом деле необходима, вышел из схватки целехоньким. Происходя по обеим линиям из шантарских крестьян, он был наделен исконно дворянским высокомерием и ненавидел шагать в ногу. А потому после того, как Лаврентий Павлович покончил жизнь самоубийством примерно двадцатью выстрелами в упор, Кладенцев повесил в кабинете его портрет, произнеся вошедшую в анналы фразу: «Мудак был невероятный, но светлейшая голова, а уж враг – пальчики оближешь…» И завалил ЦК письмами, требуя освободить Серго Берия.

Москву ему пришлось покинуть и из-за этих писем, и из-за истории с лауреатскими медалями. Когда у лауреатов Сталинской премии принялись в принудительном порядке изымать медали для обмена на новые (ибо премию было высочайше велено именовать отныне Ленинской), Кладенцев был единственным, кто публично отказался отдать четыре своих медали, и в кругах, близких к Академии наук, долго кружила его крылатая фраза: «Из всего, чем меня награждали, добровольно расставался только с триппером!» Изымать силой не решились, памятуя про объявленную оттепель, – лишь настрого наказали в общественных местах с регалиями отмененного образца не появляться. И академик, опять-таки публично сравнив физиономию Микиты с другой частью тела, уехал на родину Потом Микиту вышвырнули по тридцать третьей, но академик так и остался на исторической родине. Кто злословил, из-за результатов одной научной дискуссии, закончившейся для проигравшей стороны бесплатными билетами на Колыму, кто вспоминал знаменитую фразу Цезаря. Должно быть, ошибались обе стороны – во-первых, проигравшие оппоненты академика в случае своей победы поступили бы с Мечом-Кладенцом точно также, а во-вторых, в Москве он был отнюдь не последним… Истину не знал никто. Кроме Раскатникова-деда, однажды проболтавшегося другу при малолетнем Родионе.

– Ах, вот кто к нам забрел…

Родион встрепенулся. Академик уже усаживался напротив – бодрый, с приклеившимися к черепу влажными прядочками седых волос, в роскошном (хоть и потертом уже) халате с рубчатыми обшлагами. Он ничуть не изменился – старики, пройдя некую точку, меняться перестают…

– Рассказывайте, сокол ясный, – сказал он властно. – Давайте не будем тянуть кота за яйца. Уж если дело серьезное, не любоваться Лаврюшкиной парсуной пришли и не мемуары уговаривать накропать…

Родион принялся рассказывать. Он не врал, в общем, и даже не утаивал какой-то части истины. Всего-навсего заверял, что он здесь совершенно ни при чем и никого из тех, кого ему ставят в строку, не убивал. Только и всего.

Меч-Кладенец слушал внимательнейше, временами вскидывая колючие глаза и в самых неожиданных местах задавая вопросики типа:

– Лика не беременна была ли?

– Куда стреляли Вершину?

– Сонечка ничего венерического не подцепила на ударной работе?

– С Екатеринбургом серьезно или болтовня?

А выслушав до конца, с непроницаемым лицом спросил:

– Без моей поддержки выкарабкаетесь?

– Не знаю, – сказал Родион. – Иногда кажется, что нет. Так и смыкается эта чертова паутина… Я понимаю, им не хочется задевать те круги, где и следует искать, из меня удобнейший козел отпущения может получиться…

– А молодец вы, сокол, – сказал академик. – Не скулите. Не ссылаетесь сквозь сопли на мою нежную дружбу с вашим дедушкой. Это мне нравится… – Он протянул сухую ястребиную лапу за чашкой, отхлебнул и неожиданно спросил: – Родион свет Петрович, а скольких из этого длиннющего мартиролога вы не убивали?

Взгляды встретились – в совершеннейшем молчании. И это молчание продолжалось невероятно долго.

Помню рыженькую, – сказал Меч-Кладенец. – В прошлом году, когда ее чествовали, приглашали меня олицетворять передовую российскую науку. В самом деле, первобытно хороша. И умна. Хотя у меня осталось стойкое впечатление, что во всей этой истории, яко в айсберге, многое под водой осталось… – Вновь смочил губы невероятно слабеньким кофе. – Бене, филиус[10] . Приди вы за деньгами, пришлось бы отказать – в нищету не впал, но беден-с. А что до поддержки – дело другое. Остались кое-какие кнопочки и рычажки. Нажмем так, что зазвенит шумнее колокольни Ивана Великого. Мое слово. Не люблю земских ярыжек, каюсь, как бы их ни именовали, – совершенно бесполезная категория, противоречащая здоровому механизму естественного отбора… – Он поставил чашку, откинулся на высокую спинку неподъемного кресла. – Вы, Родион Петрович, должно быть, слышали афоризм насчет того, что Англия-де была владычицей морей? Доводилось? И к какому веку вы бы сие могущество отнесли?

– К восемнадцатому, – уверенно сказал Родион. – Ну, еще начало девятнадцатого…

– Ага, ну конечно… – поморщился старик. – Характернейшая ошибка. Порожденная тем мнимо значительным фактом, что в восемнадцатом столетии, точнее даже, в девятнадцатом, Британская империя была наиболее велика, если выражать в тысячах квадратных километров… Вздор. Я о могуществе. Восемнадцатый век – торжество бюрократии. Когда великого Нельсона чуть не отдали под суд, ибо существовали писаные инструкции, запрещавшие нарушать установленный порядок следования… Могущество – это век шестнадцатый. Когда по всем океанам бесшабашно носилась плеяда елизаветинских орлов. Какие люди были, Родион Петрович, – Рэли, Кавендиш, Дрейк… В море выбрасывали серебро, чтобы освободить место для золота, с одинаковой легкостью жгли города и писали талантливые стихи, попав в темницу за разбой в нейтральных водах, сочиняли при лучине философские трактаты… Вон один такой. – Он указал на портрет человека в пенсне. – Сколько грязи вылили Микиткины холуи, да не поняли одной простой вещи – великолепный был флибустьер, разве что в костюмчике хаживал… Как выражалась одна старушка, по другому, правда, поводу – ремесло это вымирает и люди такие тоже… – Он уставился на Родиона холодным, волчьим взглядом. – Тряхнем стариной. Отстоим. Только чтобы исчезли из города, как грешный дух после петушиного крика, и более не возвращались. Приятно будет последний раз в жизни тряхнуть византийским уменьем… Летите, сокол. Если нет гири на лапе. Мне книжку дочитать нужно – а ведь я ее, милую, читаю в последний раз…

Родион понял, что слова не нужны. Встал, поклонился и двинулся к двери.

– Минуту! Он обернулся.

– Дедушка говорил?

– Он и не знал, что я слышал, – без запинки ответил Родион. – Решил, должно быть: мал еще…

– Понятно. Шагом марш! Что ж, долг платежом красен…

Родион, не взглянув на старого тиранозавра, вышел из кабинета. Не смог сдержать довольной улыбки – он все рассчитал точно.

Тогда, в шестьдесят третьем, на роскошной по тем временам подмосковной дачке, вызванной соседями милицией был поднят труп покончившего с собой моложавого генерал-майора. Все было честь по чести – предсмертная записка, набросанная рукой покойного, соответствующий пистолет в руке. Так бы и похоронили, не заводя дела, но вынырнул шустрый следователь, карьерист молодой.

Правда, и у него ни черта не получилось – с очень уж заснеженных и недосягаемых вершин поступил приказ считать смерть по-прежнему самоубийством. Лишь узкий круг посвященных знал, что это была классическая дуэль на пистолетах с записками в карманах обоих участников – и вовсе уж считанные люди слыхали про то, что более метким стрелком оказался Меч-Кладенец, коего, вцепившись по-волчьи, тут же попытались сожрать Никитины ближние бояре, но зять Раскатникова-деда, человек в те поры влиятельный, по просьбе тестя и помог выскользнуть из этой истории без повреждений для шкуры. Но из столицы пришлось исчезнуть, чтобы не возвращаться более…

Насчет гири на лапе понять было нетрудно – старый тиранозавр, платя долг, брался помочь, но только в том случае, если у следствия не отыщется улик. Что ж, улики нет ни единой. «Берлога» так и не засвечена, а на свидетельские показания пусть Рыжая не рассчитывает – те, из автобуса, отца родного не опознали бы, тряслись, как желе…

Супруга академика проводила его до двери, великосветски поклонилась на прощанье, и, прежде чем захлопнулась дверь, Родион расслышал хриплый рев из кабинета:

– Фелиция, друг мой, особый блокнотик волоките!

…Виталик получил режущий, ослепительный удар в лицо, едва распахнул дверь подъезда. Левой Родион врезал ему под вздох, быстренько охлопал, переправил себе в карман газовый «Вальтер». Глянув на корчившегося у стены парня, легонько пнул под копчик:

– Встать, сука! Пошел наверх! Я тебя тащить не буду…

Из уголка разбитого рта кровь текла на бордовый галстук в золотую искорку, Виталик таращился снизу вверх, именно так, как Родион и предвкушал, – с животным страхом, растоптанный, смятый.

Потом перед глазами у него сверкнуло лезвие златоустовского охотничьего ножа с рукояткой из лакированной березы – узкое, чуть выгнутое, изящное, как изгиб волны на картинах Хокусая. Нож Родион без малейших проблем купил на толкучке еще вчера. Вид у клинка был самый пугающий – он, скорее, был предназначен для убийства самого опасного зверя, двуногого.

– Ну? – выдохнул Родион.

Виталик потащился наверх, беспрестанно оглядываясь на Родиона, неотступно сопровождавшего его с ножом наготове. Не сразу попал в скважину ключом. От сильного удара в спину полетел на пол.

Аккуратно прикрыв дверь, не теряя времени, Родион сказал:

– Соню заложил ты. Если бы за нами следили, обязательно принялись бы в первую очередь за меня. Или за обоих вместе, когда мы приехали… на квартиру. Но они меня нашли не сразу. Потому что Соня моего точного адреса не знала… Она тебе позвонила, да? Телефон у тебя, я помню, с автоответчиком. И ты им сказал ее номер…

– Да нет…

– Не ври, – сказал Родион устало. – Другого варианта просто-напросто нет. Ясно? Его не может быть…

– Ну и сказал! – Виталик тяжело поднялся с пола, упираясь рукой в стену. – А ты бы не сказал на моем месте? Вы мне оба кто, папа с мамой или родные братовья? Когда суют дуло в рот… Вас кто просил ко мне приходить? Вы ж меня подставили, идиоты…

– Кто такой этот седой? – спросил Родион, не поддаваясь ярости.

– Он тебе не по зубам.

– Это не тебе судить, козлик, кто мне по зубам… – сказал Родион. – Ты на него работаешь?

– Никогда я на него не работал.

– Ну, так кто он?

– Зовут его Князь. Не слышал? Деревня… Да не тряси ты ножиком… Князь – это из-за волос. Старинная примета дворянской крови – когда волосы уже седые, а брови еще черные. Он, конечно, не из каких не из дворян, но так уж прозвали… Не в законе, но авторитет имеет.

– Где его искать?

– Ты что, охренел? – с неподдельным удивлением спросил Виталик. – У него с полета одной пехоты…

– Где – мне – его – искать? – с расстановкой, сквозь зубы спросил Родион, поднимая к лицу Виталика зеркально сверкнувшее лезвие.

– Если жизнь надоела – в кафе «Казачья ладья», часиков с пяти вечера. Это его кафешка, она у него, как штаб. Валяй, иди, будет тебе самая короткая русская сказка – зашел Иван-царевич в избушку к Бабе-яге, там ему и звиздец пришел… – Виталик немного успокоился, даже попытался, морщась при каждом касании, утереть кровь носовым платком. – Можешь на меня сослаться, он не обидится – не ему ж тебя бояться…

Родион ударил его ножом снизу вверх, что есть силы. Лезвие вошло легко, как в воду. Жадно глядя во все глаза, не выдергивая ножа, Родион стоял с ним лицом к лицу, пытаясь не столько увидеть, сколько ощутить уход.

Виталик дернулся, лицо на миг странно исказилось и тут же стало застывше-спокойным, руки бессильно упали, и он обязательно повалился бы, не поддержи его Родион. Еще миг, еще… В широко раскрытых глазах наконец мелькнуло что-то долгожданное – словно гасла искра, словно прозрачное облачко прошло перед солнцем, словно замутилось стекло.

И тут же все кончилось, Родион так и не обрел желаемого. Перед ним белело нелепое лицо с остановившимся, уже мертвым взглядом, приоткрытым ртом. Досадливо отстранившись, он позволил трупу обрушиться на пол, тщательно обтер платком рукоятку и вышел.

Глава тридцать четвертая

Как ходят в кафе в Шантарске

На сей раз Дашенька Шевчук, рыжеволосая стерва, гений сыска, была сама деликатность, так и просилась на многокрасочный плакат с подходящим случаю названием типа «Милиция – ваш друг и защитник». Она, правда, явилась в штатском, как и все, кто с ней нагрянул, числом полдюжины, но была в довольно строгом темно-синем костюме, с консервативной юбкой, достигавшей колен. И за все три часа, что шел обыск, ни разу не закурила – хотя, видно было по глазам, чертовски ей этого хотелось. К Родиону обращалась исключительно на «вы», по имени-отчеству либо «гражданин Раскатников» – лишенным малейшей иронии ровным голосом.

Остальные с ним практически не общались – сноровисто делали свое дело, проворные, как фокусники. Родион плохо представлял себе их обычную практику, но сразу заподозрил, что в его отношении приняты некие экстраординарные меры:

у высокого очкастого типа в сером костюме с собой оказалось аж четыре сложных прибора, которыми он прямо-таки вынюхал и квартиру, и гараж, и подвал. Безрезультатно, конечно – Родион не держал дома ничегошеньки из второй жизни. Да и «берлога» (на которую они пока что не вышли) была чиста, все лежало в подвале, протертое смоченными в спирте и ружейном масле тряпками со старательностью английского дворецкого, навострившегося обращаться со столовым серебром. Вдобавок, прежде чем завалить железяками, он посыпал землю смесью табака с перцем, подстраховавшись и от металлоискателей, и от служебных собак.

В качестве понятых они притащили соседей из квартиры напротив – тишайшую пару пенсионеров, некогда преподававших в университете. Родиона они знали с младенчества, и их физиономии до самого конца обыска не утратили оторопелости. Родион же чувствовал себя прекрасно. Для начала он громко сообщил двум божьим одуванчикам, что им выпала редкая честь присутствовать при возрождении бериевских традиций отдельными чересчур прыткими карьеристами – и при этом столь многозначительно поглядывал на Дашу, что старички, воспитанные на обычной интеллигентской жвачке из Солженицына и тому подобных, очень скоро стали коситься на Дашу с нескрываемым осуждением, громко заявляя при каждом удобном случае, что помнят Родиона с пеленок, нисколечко не сомневаются в его порядочности и, когда их освободят от этой тягостной обязанности, немедленно сочинят письмо прокурору города, а также Сергею Ковалеву (кривозащитнику) и Бутросу Гали. «И ведь сочинят, мышки», – весело думал Родион, пуская дым в сторону Даши. Дашу отношение старичков задевало ужасно, но она держалась изо всех сил.

Родиону довольно скоро надоело изводить их хамскими репликами, и он немного унялся – правда, старательно ходил по пятам и вслух беспокоился, как бы не прилипло к рукам визитеров что-нибудь ценное, а также напоминал иногда старичкам, чтобы смотрели внимательнее, иначе наследники Берии что-нибудь подбросят, а потом нахально внесут в протокол…

После особенно едкой реплики Даша все же не вытерпела – повернулась в его сторону и тем же ровным голосом бросила:

– Вы удивительно печальны для человека, потерявшего всех близких…

Родион пожал плечами, решив, что и в самом деле несколько перегнул. Но на помощь тут же бросилась добрейшая Татьяна Илларионовна, звенящим от волнения голосом заявив Даше:

– Если вы, милочка, не понимаете, что человек в таком положении будет изо всех сил изображать веселость, чтобы скрыть свои переживания от ворвавшейся в дом бесцеремонной орды – вам бы следовало переменить профессию. Можете быть уверены, я постараюсь в письме прокурору должным образом отразить и ваши циничные реплики.

«Умри, Денис, лучше не напишешь!» – воскликнул про себя Родион, мысленно поаплодировав старушке. Даша спокойно сказала:

– Постараюсь учесть ваши замечания.

И вообще перестала смотреть в сторону Родиона. Нужно отдать должное ее банде – вели себя, в общем, тактично и деликатно, аккуратно ставили назад на полки пролистанные книги, скрупулезно клали вещи на место, иногда тем же безлично-вежливым тоном спрашивая у Родиона, правильно ли они наводят порядок. Теперь у него не осталось никаких сомнений, что Меч-Кладенец, обаятельный тиранозавр ушедшей эпохи, нажал на все кнопки, до каких мог дотянуться, быть может, и не в одном только Шантарске – даже сейчас в столице сидели на хороших постах отпрыски его былых друзей и родственники родственников. Сталинские византийцы искусством интриги владели с виртуозностью, превышающей понимание потомков…

В финале он заявил, что протокола подписывать не будет. Даша без возражений отстала. Старички тоже было решили не оставлять своих автографов на гнусной бумаге, но Родион им заявил: наоборот, им, как честным и беспристрастным свидетелям произвола, надлежит соблюсти законные формальности…

Интересно, на каком основании рыжей удалось выцарапать у прокурора ордер на обыск? Пожалуй, он не возражал бы против долгого допроса – не помешает узнать, что ей известно. Увы, когда почти все из ее банды улетучились, она принялась надевать плащ с таким видом, словно Родиона не существует вовсе.

– Я что, опять убил кого-то? – спросил он громко.

И невольно залюбовался ею – красавица, умница, великолепно владеет собой. Идеальная была бы напарница…

– Ну что вы, Родион Петрович, – сказала Даша, стоя к нему вполоборота. – Строго говоря, к вам этот обыск не имеет отношения. У прокуратуры были основания подозревать, что смерть вашей жены связана с чем-то незаконным, хранившимся у вас дома… Извините, я вынуждена изъять принадлежавший вашей жене газовый пистолет, поскольку он был зарегистрирован на ее имя, а у вас нет разрешения. Вы можете таковое оформить в установленном порядке, и тогда пистолет вам вернут как наследнику…

– Оставьте себе, – сказал он. – А то еще обидит кто-нибудь…

– Меня трудно обидеть, Родион Петрович, – отозвалась Даша, не глядя на него. – Многие в этом убедились… Кстати, мы вчера задержали одного молодого человека, давшего интересные показания…

– А доказательства у вас есть?

– Увы, нет. – Она повернулась к нему, глядя столь же бесстрастно. – Боюсь, некто, будучи вызванным на допрос, заявит что-нибудь вроде… – Она на миг задумалась. – Скажем, что мстил ветреной красотке, однажды явившейся к нему домой в самом сексуальном виде и вступившей в интимную близость, а потом отказавшейся таковую продолжать…

Они с чуть заметными напряженными улыбками смотрели друг другу в глаза – прекрасно друг друга понимали, видели насквозь. Но не могли причинить друг другу ни малейшего вреда…

«Умна, стерва», – мысленно похвалил Родион. Что-то в этом роде он и заявил бы на допросе – извините, гражданин прокурор, но эта рыжая явилась ко мне домой в самом откровенном виде, и мы немного порезвились на диване, я, глупец, влюбился, но она меня использовала, как игрушку, я потерял голову и послал первого попавшегося обормота с ней глупо пошутить… Мальчишество? Быть может, но я был в полном расстройстве чувств… И ничего бы она не доказала – те, кто ее сопровождал, поневоле показали бы чистую правду. Долго оставалась с ним наедине в его квартире, имея на себе минимум ткани…

– Я угадала? – бесстрастно спросила она.

– Возможно, – сказал он. – Интересно, а что будет с парнишкой, которого вы задержали?

– Придется отпустить, – пожала она плечами без малейшего сожаления. – Меня такие хулиганчики не интересуют. Охочусь за более вонючей дичью…

Старички насторожились, и Даша, мельком покосившись на них, холодно кивнула Родиону:

– Прошу прощения за причиненные неудобства, Родион Петрович. Вы вправе подать жалобу. Честь имею.

Родион и сам сейчас не знал, чего ему сильнее хочется – грубо обладать ею или убить. Он победил, но триумф не вызвал особого ликования: все чувства и эмоции словно бы сгладились, как песок под приливной волной. В голове стоял странный покой, под череп словно запихали огромный ком ваты, по-прежнему мягко пульсировавшей.

И, глядя, как навсегда уходит из его жизни Даша Шевчук, он вновь подумал: «Какая была бы напарница…»

…Он был уверен, что слежки за ним нет. Залив полный бак «форда», полтора часа кружил по городу, временами выбираясь за его пределы – то к поросшим лесом сопкам, то в продуваемую неутихающими ветрами голую степь. Никакой слежки. Однажды, правда, слева пролетел, держа по направлению к Кузнецовскому плато, маленький «мусоршмитт» – сине-желтый милицейский вертолет, но он слишком быстро скрылся с глаз, так что не стоило будоражить душу параноическими мыслями о некоей супераппаратуре…

И тогда он, преисполненный холодной решимости, развернулся, поехал к центру. Мимо кафе «Казачья ладья» он не раз проходил и проезжал раньше – и бывал всякий раз удивлен тамошним безлюдьем. Кафе словно бы всегда закрыто – но отчего-то не прогорало. Вот оно что оказалось…

Проехал мимо, не выделяясь из потока. Кафе было устроено в маленькой квадратной пристроечке, одним срезанным уголком прильнувшей к кирпичной девятиэтажке, – вроде в доме, но в то же время отдельно. Светлые шторы, как всегда, задернуты, внутри горит неяркая люстра, на стене рядом с входной дверью – мастерски вырезанный огромный барельеф из полированного дерева, изображающий бородатых казаков, сгрудившихся на носу крутобокой ладьи с выгнутым парусом. Красивый барельеф.

Проехав мимо, Родион свернул на параллельную улицу и загнал машину на стоянку возле кондитерской. Попутные автомобили, как один, пролетели мимо, не останавливаясь. Слежки не было. Нынешняя мода намереньям Родиона как нельзя более благоприятствовала. Широкое и длиннополое пальто колоколом надежно скрывало висевший дулом вниз коротенький автомат и заткнутый за пояс магазин.

Обогнув мусорные контейнеры, он подошел к невысокой бетонной приступочке – четыре ступеньки без перил – поднялся к черному ходу. Зажмурившись на миг, прошептал, обращаясь к тем, кто хранил его последние дни:

– Выручайте, мои хорошие… Насчет души мы подумаем…

И решительно потянул дверь на себя. Незаперта. Короткий темноватый коридорчик, загибающийся влево. Шаг. Шаг. Шаг. За поворотом – широкий проем справа, оттуда пахнуло жаром и вкусными запахами. Небольшая кухня. Видны две жирные спины, обтянутые белыми халатами, уголок плиты. Родион прошел мимо, словно бывал здесь сто раз.

Коридорчик вновь поворачивает, на сей раз вправо. Родион на ходу расстегнул пальто. Опустил руку в карман. Навстречу кто-то шел – из-за угла упала тень. Он не замедлил шага.

Кирочку он узнал мгновенно – несмотря на коротенькое черное платье, обильный макияж. С ходу, едва она инстинктивно замерла, расширив глаза, ударил ее рукояткой пистолета в переносицу. Ударившись спиной о стену, она осела с залитым кровью лицом, длинно, тяжело всхлипнув.

Он звонко вогнал магазин, передернул затвор, снял автомат с ремня и перекинул в левую руку. Никакой охраны на пути – видимо, Князь чувствовал себя в безопасности.

Зальчик открылся перед ним неожиданно – Родион даже отпрянул. Все здесь было словно бы кукольное – дюжина столиков вдоль стен, крохотная эстрада, стойка бара, где одновременно могли примоститься человека три, не больше. Уютно, надо признать. Хорошо, должно быть, посиживать здесь, будучи хозяином и владыкой…

Столики пусты, кроме одного – за ним и сидел Князь в компании двух незнакомых, при галстуках, и тупорылого охранничка, не того, что сидел в «девятке», незнакомого. Сразу было видно, что это именно охранник – очень уж он не гармонировал с тремя господами в хороших костюмах, с умно-решительными лицами.

За стойкой помещался толстощекий парень в белой рубашке и красной «киске» в белый горошек. Его тоже следовало сосчитать, чересчур широкоплеч и серьезен для простого бармена…

Родион, мало того, что служил в армии, достаточно поболтался на сборах, чтобы запомнить нехитрую истину: «В комнату врываются вдвоем – впереди граната, а ты за ней…»

Чека упала на пол с будничным негромким стуком. Сделав шаг вперед, он громко окликнул:

– Князь, смерть пришла!

И, убедившись, что его успели увидеть и узнать, широко размахнулся, метнул гранату по всем правилам, отпрянул за угол.

Взрыв прозвучал оглушительно, вылетело высокое стекло, обрушиваясь звенящим водопадом, по стенам словно хлестнули десятки кнутов со вплетенными в них свинчатками, с отчаянным дребезгом осыпались неисчислимые висюльки люстры…

Родион прыжком влетел в зал, ставший неузнаваемым – среднее из трех стекол выбито начисто, люстру смахнуло, разбито зеркало над стойкой, а чудом уцелевшие длинные, кривые почему-то осколки густо заляпаны темно-алым – ага, бармену угодил в лоб шальной квадратик «лимонки», вон он сидит, припав к стене тем, что осталось от головы…

Навстречу бабахнул пистолетный выстрел. Управляемый чужой волей, делавшей невероятно проворным и вертким, Родион без труда уклонился, расставив ноги, полоснул длинной очередью по единственному, кто ухитрился уцелеть. И тот, выронив длинный пистолет, скорчившись, опустился на пол. Стол из светлого дерева, за которым они все четверо сидели, был покорежен и полуразбит. Резко повернувшись, так что полы плаща разметались нетопырьими крыльями, Родион несуетливо, метко принялся палить по трем распластавшимся фигурам. Две еще дергались, пытаясь встать – и замерли окончательно, потерявшие сходство с людьми из-за копоти и висевшей лохмотьями одежды…

Шевеление слева. Он развернулся в ту сторону как раз вовремя, чтобы поймать на мушку рослого детину в белой куртке, ошалело выскочившего откуда-то из-за эстрады. Потянул спуск. Детина повалился ничком, так и не успев вытащить из-под мышки пистолет. На улице слышался визг тормозов и крики.

Держа автомат на изготовку, Родион бросился прочь – уже знакомым коридорчиком. Две грузных поварихи, выскочившие ему навстречу, сами наскочили на короткую очередь. Они падали мучительно долго, и пришлось ждать, пока упадут – закупоривали проход расплывшимися фигурами, как пробки.

Кирочка за это время успела немного прийти в себя – она, цепляясь за стену, пыталась добраться до входной двери… Родион, осклабясь, вогнал ей в спину скупую очередь – в свое время мужской лихости ради научился опустошать магазин короткими очередями в два-три патрона. Сэкономил даже – Кирочка уже застыла на полу, а затвор все еще оставался на боевом взводе, значит, были в магазине патрончики…

Вот только автомат ему совершенно ни к чему теперь. Опасно держать в машине далее, да и патронов там осталось всего ничего… Родион швырнул его на пол рядом с Кирочкой, не спеша снял пальто, сбросил широкий ремень.

Вышел на улицу, торопливо сдирая и пряча в карман резиновые перчатки. Главное было, как всегда, – не бежать. На балконах и в окнах любопытных что-то не видно – знают, наверное, что за соседи им достались, не торопятся высовываться…

Спокойным шагом он добрался до машины. Выехав на улицу, повернул направо, чтобы проехать мимо парадного входа в кафе как ни в чем не бывало. Там уже толпилась изрядная толпа зевак, а вот милиции пока что не было…

Глава тридцать пятая

Избавление

Уже привычно пригибая голову, чтобы не треснуться темечком о бетонный выступ, Родион спустился в подвал, светя под ноги фонариком, повернул налево. При каждом движении луча во мрак отпрыгивали какие-то черные, длинные, проворные создания, исчезали, слившись с сырой темнотой, и тут же новые на миг возникали на границе мрака и света, на зыбком рубеже меж явью и нереальностью, колыхались в такт с пульсирующим под черепом упругим комком. Неразличимые шепотки смыкались вокруг, рассыпаясь острыми шорохами и мягким топотком крохотных лапок. Кто-то неотступно сопровождал его шаг в шаг, оставаясь недосягаемым для взгляда, кто-то провел по лицу невесомым, мохнатым, мягким. Волнами накатывали запахи, чересчур быстро сменяя друг друга, чтобы их можно было распознать, звон в голове стал неотъемлемой ее частью…

Поставив фонарь в стороне рефлектором вверх, присел на корточки, стал швырять железяки в угол, вызывая обиженное шуршанье разбегавшихся невидимок, быстрые сумбурные шепотки, замыкавшие его в шипящее полукольцо. Создания с рубежа нереальности шмыгали у ног, подвал, словно темной водой, был залит под потолок шуршаньем, скрежетом коготков, шебуршеньем тех, не к ночи будь помянутых, – но страха не было, хоть и пробивалось временами змеиное шелестенье старика: «Джехеннем…»

– Ничего, ребята, ничего, – бормотал он, разбрасывая лязгающие железки. – Прорвемся, это для них джехеннем, пусть они и пужаются…

Сумбурчики ответили одобрительным лопотаньем, сжимая кольцо. За спиной высился кто-то тихий, неподвижный, громадный, свой, благосклонно взирающий, вот только стылым холодом от него веяло так, что кожа на затылке неприятно стянулась. И Родион недовольно пробормотал, отмахиваясь локтем:

– Не стой над душой, а то перекрещу…

Потом он услышал, как рядом, за тонкой кирпичной перегородкой, вполне дружелюбно беседуют, смеясь, Лика и Соня, мельком порадовался, что у них все наладилось, успели и познакомиться, и помириться, но время поджимало, и он не стал отвлекаться, вмешиваться в разговор своих женщин, разбрасывал хлам, скрывавший тайник, – а там женские голоса отдалились, растворились в царапаньи и шуршаньи крохотного народца.

– Думаете, я не знаю, кто вы? – широко усмехнувшись, спросил Родион. – Зна-аю… Ну и живите…

В два счета сковырнув стамеской фальшивые днища канистр, высыпал пачки денег на плотно убитую землю под ногами, стал аккуратно поднимать по одной, отряхивать от пыли, укладывать в принесенную с собой объемистую сумку, кирпичик к кирпичику, словно каменщик, трудолюбиво возводивший стену меж прошлым и будущим. Сам подивился, как много набралось, сколько было добыто трудами в поте лица. Уложил сверху мешочки с драгоценностями и золотыми червонцами. Раскрыл паспорт на страничке с фотографией. В самом деле, много общего, для кассиров и проводниц сойдет. Гражданин Капитоненко Виктор Трофимович собрался домой, в направлении Вятки, мы люди не особенно сложные, кто-то спешит по направлению к Свану, ну, а мы – в сторону Вятки… Вятские – ребята хватские, семеро одного не боятся, если он побитый и связанный… Так, кажется, звучала поговорка. А Родиона Петровича Раскатникова больше нет. Был, да весь вышел.

Сумбурчики одобрительно перешептывались. Чтобы сделать им приятное за моральную поддержку, Родион звучно продекламировал Киплинга, «О пропавших без вести»:

– …и снова можно будет жизнь начать,

Когда тебя заочно погребут.

Мы снова сможем девочек любить,

Могилы наши зарастут травой,

А траурные марши, так и быть,

Наш старый грех покроют с головой…

Благодарные слушатели ответили бурными аплодисментами, глуховатыми, ватными рукоплесканиями, сливавшимися с биением упругого шара под черепом. Бережно спрятав паспорт во внутренний карман куртки, Родион застегнул его на пластмассовую пуговицу. До Екатеринбурга как-нибудь доберется. А там можно и поговорить по душам с Петровичем. За время робингудовских приключений и общения с Соней узнал много нового о теневой стороне жизни. Даже если Петрович струхнет, новый паспорт можно раздобыть самому. Какой угодно, хоть на имя Джумагельды Ивановича Цукермана. Есть еще ближнее зарубежье, знакомые в Минске, Риге, Харькове, есть места, где прошедший неплохую школу выживания бывший интеллигент сможет приложить к делу и жизненный опыт, и деньги, а то и инженерную смекалку…

Повесил на пояс кобуру с «Зауэром», сунул в боковой карман запасную обойму, не раздумывая, ввинтил запал в единственную оставшуюся гранату, проверил большим пальцем, надежно ли отогнуты усики. Округлая тяжесть гранаты приятно оттянула тонкую ткань кармана. Тщательно застегнув сумку, оказавшуюся вовсе не тяжелой, Родион встал. Для вящей безопасности нужно будет сесть на электричку, там не нужно предъявлять паспорт. Доехать до Аннинска, оказавшись за границами Шантарской губернии, а там пересесть на поезд дальнего следования. Рыжая стерва в майорских погонах, кавалерственная дама[11], пусть испытывает свои пинкертоновские таланты на ком-нибудь другом. Окажись у нее мало-мальски весомые козыри, давно вцепилась бы в пятки, тут не спасло бы и заступничество академика. Значит, доказательств нет никаких, не зря же во время обыска вид у нее был, как у норовистой лошадки, тщетно пытавшейся выплюнуть удила…

Аккуратность – прежде всего. Поднявшись в квартиру, он тщательно побрился в ванной, краешком глаза то и дело улавливая шевеленье сумбурчиков в темных уголках. Попрыскал мужским лосьоном-спреем на горячую, словно бы воспаленную кожу.

Безупречно одетые, чисто выбритые и причесанные люди в глаза милиции, как правило, не бросаются. Следовало бы сбрить бородку, но тогда паспорт вятича будет бесполезен.

Он надевал свежую рубашку, когда зазвонил телефон. Приставив палец ко лбу, Родион долго, задумчиво созерцал аппарат, пытаясь вспомнить, для чего эта штука предназначена. Сообразив наконец, что следует делать, снял трубку и сказал без выражения:

– Алло.

– Старик, ты? Вадик говорит.

– Какой Вадик? – искренне удивился Родион, успевший уже начисто забыть о прошлой жизни, о тех, кто не имел ничего общего с Робин Гудом.

– Родька, ты даешь… С утра похмеляешься?

– Ах да… – вспомнил он. – Извини, я тут замотался вконец… Вадик, да… Как дела?

– Да возвращаюсь завтра утречком, ты не в претензии?

– Конечно, нет.

– Родька, тогда подчисть там все, лады? Я знаю, ты и так аккуратист, да мало ли какая мелочевка после таких вакаций остается… Я с будущей супругой в эту хату войду, усек?

– Ага, – сказал Родион. – Не волнуйся, старик, я все ненужное уже вынес… вывез… – Его прошиб сухой, трескучий смех. – Все ненужное… И сам, можно сказать, выезжаю…

Он чисто машинально бросил взгляд на телефон – и оцепенел.

Угловатые красные цифирки высветили шестизначный номер. То есть – шантарский, городской. Все телефоны «Шантарского Загорья», расположенного в четырех часах езды от Шантарска, были четырехзначные.

Вадик что-то талдычил в трубку – теперь-то Родион понял, что голос у старого приятеля был странный… И сбросил аппарат со стола. Из глаз едва не брызнули слезы – это было неправильно. Они не имели права вставать на пути в новую жизнь…

Значит, добрались до Вадика. И до «берлоги». Никакой ошибки. Вадик не стал бы делать совершенно ненужную остановку на полпути из курорта к дому…

Голова работала ясно и четко. Прокравшись к двери, он снял «Зауэр» с предохранителя, наложил цепочку, взявшись за ручку, стал открывать дверь от себя…

Ее рванули снаружи с необычайной силой, цепочка скрежетнула, но не подвела… Наугад выстрелив в образовавшуюся щель – и с радостью услышав вскрик боли, еще какой-то шум – Родион дернул дверь на себя. Щелкнул замок. Захлопнул вторую, сейфовую, и четыре ригеля моментально вошли в гнезда.

Со стальной, сейфовой, они повозятся. Вадик поставил ее не из-за воров – после того, как муженек одной из его бесчисленных симпатий, мужик габаритный, снес с петель старую дверь, и дело кончилось хорошей дракой…

Осторожно подкрался к окну, отодвинул штору. На крыше девятиэтажки напротив над невысоконьким кирпичным парапетом маячили стволы и зеленые круглые каски. Родион дважды выстрелил навскидку прямо сквозь стекло – не попал, успел заметить, но головы и стволы шустренько исчезли за парапетом…

И тут же, разнося вдребезги оконное стекло, по комнате справа налево прошла длинная автоматная очередь, Родион едва успел отпрянуть за бетонный пристеночек. Он оказался зажатым в углу, а очередь безостановочно хлестала по стене, с грохотом расшвыривая книги, брызнули осколками фарфоровые безделушки, портрет корифея мировой науки выглядел теперь так, словно над ним потрудилась орда чернорубашечников, жаждавшая отомстить за создание жидомасонской теории относительности, изначально предназначавшейся для затуманивания мозгов доверчивого русского народа.

Родион испытал какое-то противоестественное любопытство, пытаясь угадать, в чем тут сюрприз. И, когда на лестничной площадке упруго громыхнул взрыв, он испытал скорее радость от того, что угадал правильно – пока автоматчик зажимал его в углу, внешнюю дверь подорвали. Пресловутый «Ключ» или «Импульс» – он не так давно приобрел изданную в Шантарске пухлую «Азбуку милиционера» и старательно изучил длинный список спецсредств…

Ну и ладненько. Со второй дверью придется повозиться не на шутку, американцы ее сделали не для того, чтобы вылетела от паршивенького подрывного заряда… Воспользовавшись тем, что автомат умолк, рухнул на пол и пополз к сумке. В разбитое окно врывался ветерок, шума на улице, вот странно, не было – наверное, оцепили там все…

Даша, сука… Недооценил. Использовала единственную возможность взять его с поличным. Это называется – приехали… Он понимал, что провалился, что выхода нет, но в душе клокотал ликующий азарт – все-таки он водил их за нос достаточно долго…

Рядом с его головой в пол звучно ударила пуля – оживились снайперы на крыше. Поздно, он уже успел втащить сумку за ремень в кухню, сам заполз туда, по-пластунски подобрался к подоконнику, в мертвую зону. Его перемещение не осталось незамеченным – вновь, длинными очередями, заработал автомат, кроша стекла кухонного окна, аккуратная кухонька во мгновение ока обрела насквозь сюрреалистический вид – глубокие выбоины на стене, посуда с подвесной полочки валяется на полу в виде разноцветного крошева осколков и осколочков…

А потом? Соскользнут по тросам с верхних этажей, забросают ослепляющими гранатами, рано или поздно подорвут и вторую дверь…

Его прижали плотно. Не высунешься, а о прицельных выстрелах и думать нечего. Так и придется валяться, пока не войдут… Мысль эта была нестерпимой, за ней длинным шлейфом тянулись вовсе уж унизительные картины: бетонные казенные коридоры, камеры, допросы, суд… Вышка. Не стоит обольщаться – даже если докажут только половину исполненных им преступлений, этого хватит…

Слева, под черепом, все сильнее чувствовалось незнакомое неудобство – пульсирующий шар вел себя как-то иначе, как никогда прежде. И Родион содрогнулся, осознав, что где-то на дальних подступах крохотной искоркой тлеет страх…

Почему его не схватили, когда шел в кафе? Не знали, что он собирается делать, в самом деле не следили? Или то, что он в «Казачьей ладье», Рыжую вполне устраивало?

На улице раздался жестяной, неестественно мощный голос:

– Внимание, Раскатников! Выбросьте оружие в окно и выходите на балкон с поднятыми руками! Гарантируем непредвзятое разбирательство вашего дела!

Надо же, на что вздумали купить… Родион осклабился, сжавшись в комочек под окном.

– Внимание, Раскатников! – надрывался мегафон. – У вас нет ни единого шанса, бросьте оружие и выходите!

– Сейчас брошу, – сказал он сквозь зубы.

Не сдвигаясь с места, неестественно выгнув руку за спину, ухватил стоявшую под столом бутылку с ацетоном. Вырвал пробку, вылил содержимое в сумку, чиркнул зажигалкой. Взметнулось бледное пламя, пахнуло жаром, ногой он отшвырнул сумку на середину кухни. Занялось на совесть, горели доллары и рубли, в братском единении пылали президенты и «голый на телеге». Чтобы никто не попользовался кровным, трудами нажитым…

Но страх креп. Как сквозь пелену, до него понемногу начинало доходить, что это – всерьез. Что его поймали. Что он никогда уже не сможет вернуться домой, ходить по улицам, спать с женщинами, есть вкусное…

Мегафон возобновил свои казенные увещевания. Родион не слушал – он пытался понять, что крылось за услышанными позавчера словами мертвой Лики: «Восемнадцатый день…» Почему-то сейчас именно это было самым важным.

Клубы грязно-серого дыма от горящих денег вытягивало ветерком в разбитое окно. Новых взрывов на площадке пока что не последовало. Родион, передвигаясь по-крабьи – боком, на четвереньках, – подобрался к кухонной двери, чтобы осмотреться оттуда со всей возможной осторожностью…

Тупой удар в левую сторону живота швырнул его на пол, едва Родион стал распрямляться. Выстрела не было слышно. Родион пребольно ударился головой, перед глазами взорвались огромные искры, плечо онемело. Под черепом что-то беззвучно лопнуло, словно бы обдав его с внутренней стороны ливнем нестерпимо горячих капель. В голове образовалась странная пустота. И все же он сообразил, что следует вернуться к окну…

Пополз ногами вперед – «как покойника несут», мелькнуло в сознании – упираясь локтями. Перевалившись на бок в непростреливаемой зоне, рванул левой рукой рубашку на животе. Не было ни крови, ни боли – наискось от пупка зияла аккуратненькая дырочка с припухшими чуточку темно-бордовыми краями. Глубоко вдохнул несколько раз – нет, ни малейшей боли…

Сумка догорела, превратившись в бесформенный ком цвета сигаретного пепла. От него поднимались многочисленные струйки дыма, тянуло горелой синтетикой, жженой бумагой. И рубли, и доллары пахли, сгорая, в точности как старые газеты…

А боль все не приходила. Он лежал, ошеломленно разглядывая живот, вздымавшийся и опадавший в такт тяжкому, свистящему дыханию. Голова казалась пустой внутри.

Стало удивительно легко, спокойно, безопасно. Разгоравшийся на дальних подступах страх незаметно погас. Родион вытащил из нагрудного кармана куртки сигареты, сделал первую затяжку, лежа навзничь, улыбаясь в потолок.

Разгадка пришла неожиданно – и следом за ней вернулась былая ясность мышления.

Ничего этого не было.

Ничего.

Все события, разговоры, несообразности и странности легко укладывались в эту гипотезу, как патроны в обойму И в первую очередь – белоснежный кошмар.

Не было ни осадившей его убежище милиции, ни раны в живот. Не было добычи, ограблений и налетов. Вполне возможно, Соня, как и ее смерть, существовали только в его бредовом сне.

На определенном отрезке пути его жизнь раздвоилась на бред и реальность. Не исключено, Ирину он в самом деле вез домой, а пистолет и вправду обронил в машине ее вдребезину пьяный муженек. Но после удара головой о стойку дверцы он не доехал до «Поля чудес» и никакого киргиза, соответственно, не грабил. Никого он не грабил и не убивал. Он долгие недели лежал в белоснежной больничной палате, не в силах пошевелиться, говорить, мыслить. Бредовые видения завладели его сознанием и подменили собой реальную жизнь, убедили его, что лишь они и являются жизнью…

В самом деле, разве возможно было столько времени грабить и убивать, не попавшись? Разве возможно было нагромоздить столько преступлений и зверств? Родион Раскатников никак не мог этого сделать в жизни. Он лежал в коме, без сознания, разбив голову, беспомощный, как спеленутый младенец. Временами реальность прорывалась в кошмары, но сама представлялась кошмаром в том мире иллюзий, где он блуждал… восемнадцатый день?

Радость переполняла его. Улыбка стала блаженной. Все были живы – и Лика, и Зойка, и Ирина, и даже кобелино Вершин. И тот милиционер был жив. Чуточку жаль, правда, что не существовало Сони, скорее всего, явившейся в кошмары из-за вынужденного воздержания. Но ведь это означало, что и Князя с его людьми не существовало никогда – до ранения и травмы Родион о них в жизни не слышал, значит, и они были порождены больным мозгом…

Вопли мегафона на улице отодвинулись куда-то далеко – мир кошмаров и иллюзий пытался напомнить о себе, но Родион не собирался на него отвлекаться, переполненный тихим блаженством от того, что все было ложью, что все остались живы.

Он смеялся – громко, радостно, совершенно по-детски. С острым наслаждением упивался громыханьем мегафона – теперь, когда наконец-то добрался до истины, любые детали полонившего его кошмара казались смешными и нелепыми.

Сомнения, таившиеся где-то в немыслимом отдалении, можно было не принимать в расчет. Не счесть примеров, когда человек прекрасно осознает во сне, что спит, что окружающие монстры попросту чудятся. Случается, правда, что сон пытается обмануть спящего, подсовывает еще более изощренные иллюзии, уводит все ниже и ниже, на новые уровни нереальности – скажем, снится, что ты проснулся, а значит, сна больше нет, все вокруг предельно реальное. А на самом деле ты преспокойно спишь дальше – и замираешь в смертной тоске от окружающих ужасов, якобы пришедших с пробуждением. Родион не раз с таким сталкивался и в детстве, и после.

Был безотказный способ проснуться – опрометью кинуться вниз, с высоты. Если снился дом – из окна. Если снились горы – с горы. Исключений просто не существовало. Пожалуй, и бред должен подчиняться тем же закономерностям… Отбросив дымящийся окурок на середину кухни, он запустил руку во внутренний карман, нащупал рубчатое яйцо гранаты. Вытащил, нагревшуюся от тепла тела. Зажал в кулаке и вырвал чеку. Швырнул ее в сторону окурка.

Поднялся на подгибавшихся ногах, прижался к стене. Снаружи притихли. Осторожненько высунувшись, он увидел на крыше противоположного дома зеленые верхушки шлемов над парапетом. Расхохотался – смеясь над ними, над кошмариками.

Если он доискался до истины, значит, и выздоровление близко? Быть может, начинает приходить в себя и вскоре увидит Лику?

Одним рывком перевалился через подоконник, бросив тело вперед, словно нырял в воду. Острая боль от застрявших в раме осколков стекла резанула грудь и живот. Серый асфальт и белые крыши милицейских машин неслись навстречу, причудливо вихляясь и кружась, вырастая с немыслимой скоростью, сомнения и страх вновь ожили в нем, в смертном ужасе обрывалось сердце – и Родион разжал пальцы, растопыренной ладонью по-прежнему прижимая гранату к груди, проваливаясь в бездонный мрак, все еще не понимая, смерть или пробуждение таились в бездне…

Примечания

1

Принц-консорт – в Англии супруг правящей королевы, по своему происхождению не имеющий прав на титул короля.

2

Анабазис – в Древней Греции название дальнего военного похода, сейчас употребляется лишь в ироническом смысле.

3

До свидания! (итал.)

4

риваль – соперник (фр.).

5

«О мертвых либо хорошо, либо ничего».

6

mа parole – честное слово (фр.).

7

Особой родственной любви меж сестрами не было (сибирский говор).

8

Почему (фр.).

9

Граф Б о с в е л – знатный сановник, в 1567 г. организовавший с согласия шотландской королевы Марии Стюарт убийство ее мужа лорда Дарнлея.

10

Бене, филиус – хорошо, сынок (лат.).

11

кавалерственная дама – в старой России женщина, награжденная орденом.

Content

Александр Бушков
Стервятник

Глава первая Территория любви и криминала

Глава вторая Тепло домашнего очага

Глава третья Обыкновенная биография в необыкновенное время

Глава четвертая Русофоб и славянофил

Глава пятая Случайная подруга дона Сезара

Глава шестая Золотая клетка

Глава седьмая Знамение в мягкой кобуре

Глава восьмая Стимулятор «Сделано в Германии»

Глава девятая Родственница

Глава десятая Дебют без грома оваций

Глава одиннадцатая Пещера благородного разбойника

Глава двенадцатая Гангстер и гетера

Глава тринадцатая Дебютант на прогулке

Глава четырнадцатая Робин Гуд в жарких объятиях

Глава пятнадцатая Дебютант в прекрасном настроении

Глава шестнадцатая Дебютант в расстройстве чувств

Глава семнадцатая Бонни и Клайд на тропе порока

Глава восемнадцатая Крещение

Глава девятнадцатая Вендетта по-шантарски

Глава двадцатая Вестерн по-шантарски

Глава двадцать первая Киллер весенней порой

Глава двадцать вторая Железная леди…

Глава двадцать третья …и разбитная фермерша

Глава двадцать четвертая Уравнение с иксом

Глава двадцать пятая Коготки в бархате

Глава двадцать шестая Топор дровосека

Глава двадцать седьмая Казенный дом

Глава двадцать восьмая Как кормят рыб в Шантарске

Глава двадцать девятая Я наклонюсь над краем бездны…

Глава тридцатаяъ Был солдат бумажный

Глава тридцать первая …и вдруг пойму, сломясь в тоске…

Глава тридцать вторая Спиной к стене

Глава тридцать третья Охота на отважную охотницу

Глава тридцать четвертая Как ходят в кафе в Шантарске

Глава тридцать пятая Избавление

Примечания