Дашков Андрей Георгиевич

Пассажир «Летучего голландца»

Андрей ДАШКОВ

ПАССАЖИР «ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА»

Что знают о тоске люди, прожившие обычную жизнь! Я имею в виду, конечно, продолжительность пребывания в бренной оболочке, а не количество страданий и несчастий, выпавших на долю того или иного человека. Только время имеет значение. Иногда мне кажется, что время – это и есть тоска. Секунды сплетаются в разреженную сеть, незримую липкую паутину, которая улавливает разум; наслаиваясь, осаждаясь в минувшем, складываясь в годы, десятилетия и столетия, секунды образуют тяжелую гнетущую пелену, непроницаемую для ветра, солнца и музыки ткань савана, в который завернуто мое все еще живое тело.

Тоска – сгустившееся время. Но не затвердевшее подобно стене вечности. Трясина. Битум, в котором увязли тысячи птиц моих мыслей, желаний и несбыточных надежд. Мне уже никогда не взлететь, не вырваться из когтей судьбы, не подняться в пронизанный светом простор, не ощутить беспредельность мира, не испытать радость, не обрести веру.

Мои чувства притуплены. Я слишком долго плаваю на этом корабле. Я слишком долго живу среди теней. Я уже не знаю, кто я. Судя по сделанным мною зарубкам, густо испещряющим доски, мое плавание длится несколько веков. Никто не живет так долго. Я не нуждаюсь в пище и воде. С другой стороны, я осязаю рукоять ножа, канаты, древесину, свою медленно дряхлеющую плоть. Невероятно медленно…

Теперь я понимаю, что означали прощальные слова человека, по милости которого я оказался на борту «Голландца». Я не виню его. Он был невольным искусителем, слепым орудием проклятия. Все мы – пальцы многорукого дьявола. Чтобы заполучить любого из нас, ему достаточно пошевелить пальцем.

Наверное, нет места в океане, где не побывал бы этот корабль. Нет ветра, который не наполнял бы эти зловещие темные паруса. Нет шторма, под натиском которого не скрипели бы эти старые мачты. Нет вод и туманов, которые не раздвигал бы этот деревянный корпус, не подверженный гниению, облепленный раковинами и водорослями, будто мантия короля призраков, замедляющая движение своего неудержимого обладателя.

Этот корабль плавает всюду от северных до южных льдов. Возможно, он обладает сверхъестественным свойством появляться одновременно в разных местах, отделенных друг от друга тысячами миль и плитами континентов, – но я вижу только, как «реальности» наслаиваются на фантазии, теряют свои надменные претензии на единственность и превращаются в иллюзии и сны.

Одного только не дано этому кораблю – пристать или хотя бы приблизиться к берегу, чтобы освободить от чар единственного живого пассажира.

Я не уверен, что это ЗЛЫЕ чары. Может, мой слабый дух просто не выдерживает бремени вечности и одиночества. Иные мистики позавидовали бы мне. Я проношусь сквозь эпохи, с одинаковой легкостью ускользая от тьмы и от света. Я гость в чужих фантазиях, я принадлежу кораблю, который есть незаконнорожденное дитя смехотворных легенд, изгнанник всех измерений, кладезь плохих предзнаменований.

Но хуже всего маяки. Их свет означает немыслимую пытку. Вот когда проклятие начинает работать по-настоящему. Я приколот к черной пульсирующей стене ночи иглой света. Нечто бледно-розовое, корчащееся на бархате… Я – нечестивая пародия на распятие, и безумие ревет в моей костяной башне почище любого урагана. Я рвусь прочь из опутавших меня сетей, я бьюсь в них, как рыба, но ничто не может избавить от рабства – ни холодная кровь, ни скользкая чешуя, покрывшая тело отверженного, ни сила слепого страха, который охватывает на краю изменчивой жидкой пустыни. Демоны кривляются и пляшут вокруг меня. Команда теней поднимает бунт, и серая пена тоскливых образов смерти покрывает палубу множеством своих узоров, а сквозь нее проступает что-то еще более ужасное – вода, тяжелая, будто свинец, застывший в лунных изложницах…

Я вернулся к истокам жизни, избавившись от ловушек цивилизации. Вероятно, я угодил вместе с кораблем в некую каверну в толще времени, и для меня длится, длится и длится одна и та же предсмертная минута. Зато о ней-то я знаю все. Я привязан к обнаженной сути и не могу сбежать, даже если бы хотел. Впрочем, почему «если бы»? Я и сейчас хотел бы сбежать. И снова обрести невинность. Но цепь заклятия прочна. Ее не разорвешь ни молитвой, ни покаянием. Это тоже часть истины, открывшейся мне по другую сторону существования. Другими ее частями являются непреодолимое одиночество, непоправимая вина, неизбывная тоска. Только умирая, мы узнаем правду. А также то, что обманывали сами себя.

Теперь нет обмана, но нет и тщеты. Я порой мечтаю снова оказаться в обстановке мелочного торга с судьбой, погрузиться в грошовые расчеты быта, сделаться пешкой в игре, на которую отпущено всего пять или шесть десятков лет. Все это холодные, как лед, мечты. В них нет ни грана подлинного чувства. Страсти умерли. Влечения угасли, за исключением одного, разгорающегося все сильнее.

Закрывая глаза, я вижу черную непоколебимую скалу, о которую разобъется корабль проклятых. Я представляю ее себе во всех подробностях. Я почти воздвиг ее силой своего воображения, почти переместил в этот мир из зыбкой страны видений.

Черная скала поднимается до небес, вспарывая тучи и сам звездный полог. Отблески лунного света скользят и слезами бессилия скатываются по ее гладкой поверхности. Ничто не может удержаться на отвесных стенах – не за что зацепиться даже мыслью, не говоря уже о том, чтобы достичь невидимой вершины.

Скала – нечто большее, чем загадка недостижимой смерти. Кочуя из ночи в ночь, из кошмара в кошмар, я продолжаю грезить о ней, как паломник мечтает о святыне, зная, что никогда не прикоснется к тому, в чем мнит обрести спасение, избавление от болезни или хотя бы забытье.

* * *

Это началось лет пятьсот назад. Я вернулся с войны в свое разоренное гнездышко совершенно опустошенным. Я лишился всего, кроме жизни. Тогда я не понимал, что, значит, по-настоящему ничего не потерял, кроме себя, и ни в чем не видел смысла. Чудовища в человеческом облике внушали мне непреодолимое отвращение. Я не мог обрести опору ни в новой семье, ни в службе, ни в карьере. Ничто не имело ни малейшей ценности. Мне бы угадать в этом свободу и независимость, которых многие тщетно пытаются достичь, но я ощущал только черную дыру внутри, пожиравшую любой свет, даже мерцание детских воспоминаний, легчайшее, как крылья бабочек.

О зеленые луга моей юности, вы канули в ту же ненасытную глотку, принесенные в жертву молоху разочарований! Где холмы, покрытые сиреневыми цветами, у распахнутых настежь врат земного рая? Осталась только боль, незатихающая, непобедимая, сшивающая раскаленной проволокой края дней и ночей, делающая их неотличимыми друг от друга…

Я не спился и не превратился в опустившегося бродягу или завсегдатая опиумных курилен. Подобный образ жизни был бы таким же пустым, как и любой другой. Книжная мудрость казалась мне приторной до отвращения. Она годилась для утешения в лучшие времена. Бесполезные потоки слов, извергаемые проповедниками, напоминали звуки погремушек, которыми взрослые пытаются отвлечь рыдающих молокососов. Где бы я ни был, с кем бы ни встречался, я видел в людях только пушечное мясо для будущих войн. А тихие войны, на которых они убивали друг друга завистью и ненавистью, продолжались всегда и везде. Причиной нередко становились женщины – лживые, жадные, пустые существа.

Почему я не покончил с собой? Может быть, я относился к тем зрителям, которые непременно должны увидеть, чем же все закончится, какой бы пошлой и дурной ни была пьеса жизни. И до того, как рухнут сами подмостки, я хотел одного: найти уединенное место, где можно было бы отгородиться от безумия мира и прожить остаток своих дней в полной изоляции. Остров представлялся идеалом, и все же я был испорчен цивилизацией. Порча въелась слишком глубоко. Я еще не достиг черты, за которой начинается отчаяние и безостановочное падение в пропасть. Я пытался сохранить человеческий облик, хотя и не смог бы сказать зачем.

Требовались деньги на дальнее путешествие и поиски заветного места. Я перепробовал множество занятий – от ученика ювелира до переплетчика. Я торговал старыми книгами и строил мосты. Порой я был близок к нищете, но ни дня не работал на бойне.

Когда в кармане завелись деньжата, я сел на корабль и покинул родину – старую промотавшуюся шлюху. Меня долго носило по свету. Я сменил много кораблей – не всегда по своей воле. Некоторые из них становились настоящими плавучими тюрьмами, но ни один не шел ни в какое сравнение с кораблем призраков. Так я ввязался в безнадежную гонку со временем – главным и неумолимым врагом. Оно побеждает даже мертвых, не говоря о живых…

В конце концов я оказался в христианской миссии, расположенной в почти такой же далекой стране, как та, что хранилась на нижней полке моей памяти. Здесь хватало подобных мне – принесенных штормами судьбы и выброшенных на берег обломков человекокрушений. Кое-кто искал забвения, но большинство уже не искало ничего.

В миссии я задержался дольше, чем где бы то ни было после войны. Я занял пустовавшую хижину на берегу океана. Старожилы рассказали мне, что человек, бывший моим предшественником, умер при странных обстоятельствах. Его нашли задохнувшимся, а причиной смерти стал забитый в глотку комок плотной бумаги. Когда бумагу извлекли, оказалось, что это страница из судового журнала. И все бы ничего, да только сохранившаяся запись была сделана больше ста пятидесяти лет назад. «Обращенные в истинную веру» дикари считали, что это послание злого духа, снизошедшего до объяснений – видимо, из уважения к белому человеку.

Свободных хижин хватало, но я не захотел ничего менять. По крайней мере, миссии не грозило перенаселение. Мне нравилось месторасположение моего нового жилища, если вообще что-то «нравилось». Песчаная коса вдавалась глубоко в море, словно вечно пустующий причал для святых, а пальмы ничего не напоминали – это были просто пальмы.

Я не видел нужды в собственности, включая хижину, которую рассматривал как временное укрытие, – она всего лишь защищала от дождя. Циновка, грубо сколоченные табурет и стол – этого вполне хватало. Мне говорили, раньше там была огромная толстая Библия. Не знаю, куда она подевалась. В любой момент стихия могла уничтожить все. Так я жил, не привязываясь к вещам и часам, и однажды время остановилось.

Я перестал замечать его течение, подобное току крови в сосудах тела. Оно уже не было кровью моей жизни и даже сухим песком из разбитой колбы часов. Календарь превратился в абстракцию; он значил для меня так же мало, как эфемериды планет.

Я избегал здешнего общества, и оно платило мне той же монетой. Даже те, кто очутился на самом дне, считали меня чужаком. Заболей я лихорадкой, сомневаюсь, что ко мне позвали бы священника. Я оказался парией и не могу сказать, что это лишало меня сна. Нет, сна меня лишало совсем другое. И спастись от этого нельзя было нигде.

Тогда я сделал простой вывод, что, не существуя отдельно, весь мир помещается в разуме – весь мир и даже кое-что сверх него. И Бог, и дьявол были частями содержимого этой странной шкатулки, зовущейся моим сознанием, но я не был хозяином и не знал, под чьим влиянием приходит в движение и изменяется видимая и осязаемая реальность. Если я сам заставлял себя страдать, то что мешало мне открыть перед собой же двери рая? Из каких забытых кошмаров, из каких предательских глубин воображения я приводил к самому себе тени страхов, предчувствия катастроф, как нанизывал еще не свершившиеся беды на нить судьбы? Все было в моих руках, но я шарил ими в абсолютной тьме неведения, хватая что попало, не догадываясь о подлинном назначении того, к чему прикасались мои холодеющие пальцы.

Некого винить, кроме самого себя. Что же это за чудовище – разум, порождающий собственных палачей, изобретающий пытки и выбирающий день и час своей смерти? Он принуждает нас вначале надеяться, любить, с мечтой устремляться в будущее, однако затем обрекает на крушение им же созданные иллюзии. И случается, под конец он подсылает зловещего гостя – того, кого мы считаем своим полнейшим антиподом, абсолютным «не-я», отколовшимся куском враждебного мира, который обрел персонификацию и отправился в самостоятельное странствие, создавая новую вселенную одиночества и ужаса. Новую и ДРУГУЮ. Ту, в которой мы навеки останемся чужими, даже если каким-то чудом переместимся туда – но для этого надо поистине потерять рассудок.

* * *

Мой гость явился в сезон дождей и ураганов, когда порывы ветра сотрясали хижину, а ее обветшалая крыша уже была не способна защитить от льющихся с неба потоков воды. В такие ночи я находил укрытие в старой каменной церкви, двери которой не запирались, потому что там нечего было красть. Никто не докучал мне своей компанией – все остальные предпочитали собираться в других местах. Ром прогонял их тоску и согревал куда лучше, чем распятия.

Однажды я забрался в церковь и тщетно пытался уснуть на жесткой скамье. Некоторое время я прислушивался к странным звукам, доносившимся, как мне показалось, из часовни. Они наводили на мысль о птице, попавшей в ловушку и отчаянно бьющей крыльями. О летучих мышах. И о кораблях…

Ближе к полуночи на поднятых черных парусах мой дух устремился в хаос, не скованный ни диктатом времени, ни окружавшими меня стенами. То была репетиция моего последнего плавания. Разница заключалась лишь в том, что теперь призрак волочит за собой бренную плоть, а не наоборот, – так же, как волны носят скрипящий деревянный остов, хотя могли бы нести одну лишь легенду.

Дверь церкви отворилась с протяжным скрипом. Буря с воодушевлением ворвалась в образовавшийся проем. Я не пользовался свечами – темнота была для меня роднее матери, но даже она не спела колыбельную моему разуму. Вокруг был мрак, но сам он пылал, порождая видения и воскрешая прошлое.

Я ощутил присутствие. Появился незнакомец. Я не уловил момента, когда фантом отделился от сонма себе подобных, наделенный плотью и кровью, голосом и запахом. Завладел чьей-то блуждающей душой…

Возможно, это было результатом самообмана, манией величия – ведь я претендовал на роль творца иллюзий. Во всяком случае, я подумал, что и прежде отбрасывал тени, которых сам не узнавал, – это были все встреченные мною люди, включая женщин, стариков, детей. Все те, кого я любил, ненавидел, презирал, боялся, не замечал, – были лишь игрой света и тьмы, обладавшей чрезвычайной убедительностью.

Будто в ответ на мои мысли, снаружи вспыхнула молния. Я увидел черный силуэт в трех-четырех метрах от себя, частично заслонявший витражное окно. Я затруднился бы сказать, ЧЕЙ это был силуэт – мужчины или женщины, и принадлежал ли он вообще человеку. Понятно, из-за рева бури незнакомец ступал неслышно. Отчего-то мелькнула мысль, что он мог бы, имея соответствующее намерение, беспрепятственно убить меня. Например, вонзить нож в сердце. Просто так, без известной мне причины. Разве абсурдная смерть не лучшее подтверждение абсурдности жизни? Но в тот раз я не получил доказательств этой теоремы.

Долгое время вошедший ничего не делал и не произносил ни слова. Я не припомню более изматывающего молчания. Я чувствовал себя так, словно очутился в абсолютно темном логове какого-то зверя. И распространявшийся запах оказался крайне неприятным – точно штормовые волны выбросили на берег дохлую рыбу.

Но по большому счету мне было безразлично, кто это решил укрыться в церкви. Судя по всему, мы оба не испытывали потребности в молитве и в человеческом обществе. Заваленные лавиной ночи, застигнутые непогодой, стоящие перед немыми символами веры, мы оставались далекими друг от друга, как звезды северных и южных небес…

Наконец тот, кого я считал частью айсберга, почти целиком погруженного в холодные и непроницаемые для разума воды бытия, прикоснулся ко мне. Я невольно содрогнулся: существо ничем не выдало своего приближения или же обладало конечностями невероятной длины. По крайней мере, исходивший от него запах не усилился, а кроме того, в старой церкви хватало сквозняков, которые можно было спутать с влажными пальцами.

Незнакомец тихо, неприятно засмеялся, и почему-то буря показалась только аккомпанементом его смеху, хотя ветер и волны ревели во много раз громче. Должно быть, он оценил мое непроизвольное содрогание, мою брезгливость, характерную отнюдь не для падших. Он получил знак того, что, как я теперь понимаю, нашел годный материал. Для этого ему не понадобились слова. Так крысы, встречаясь во мраке индустриальных лабиринтов, узнают о намерениях друг друга.

В свою очередь я тоже получил знак отчуждения. Он содержался в самом молчании, презирающем человеческую стадность, стремление разделить с кем-либо неделимую тяжесть существвания, увидеть хотя бы на миг такое же страдание в зеркалах, коими являются лица и глаза. Но ТАМ не было глаз. Было только нечто, ожидающее в темноте моей роковой ошибки, неуклонно следующее предопределению и обладающее голосом нечистой совести.

Оно спросило:

– Хочешь покончить со всем этим?

– Я не нуждаюсь в твоих услугах.

– Э-э нет, братец, не скажи. От моих услуг мало кто отказывался.

Разговор становился не то чтобы интересным – скорее забавным. По крайней мере, теперь было не так скучно ждать рассвета среди непроглядной штормовой ночи. Но возможно, интрига возникла лишь потому, что я не знал, кто завел со мной беседу, и не видел лица незнакомца. Если у него вообще было ЛИЦО…

– Кажется, я догадываюсь, что ты потребуешь взамен.

Темнота откликнулась тем же холодным смехом:

– Сколько раз я слышал подобную глупость! Похоже, она становится общим местом… Ты преувеличиваешь свою значимость, братец. Впрочем, это свойственно всем вам. Подумай сам, кому нужна твоя проклятая душонка, а тем более твои кости и мясо, которые просуществуют в лучшем случае еще лет двадцать-тридцать? Я помогаю таким, как ты, исключительно из любви.

– Из любви к кому?

– К себе, конечно. Ведь дороги судьбы сходятся в одном месте, а тебе досталась далеко не самая худшая. Я прошел их сотни, но всегда возвращаюсь на перекресток. Знаешь, это изрядно надоедает. Особенно если конец давно известен и затем все повторяется снова.

– Тогда что же ты продаешь?

– Место на корабле. Только одно место для живого. И, кроме того, оно не продается. Его нельзя получить ни за какие сокровища. Я готов уступить свое.

– Зачем? Мне некуда плыть. Везде одно и то же.

– Золотые слова. Понимаю и целиком разделяю. Опостылел этот гнусный мирок? Обещаю, что ты его больше не увидишь. Вся человеческая мерзость и тщета минуют тебя. Гордые ничтожества, владеющие сушей, сгинут в пропасти веков. Ты, не подверженный низменным страстям, будешь издали наблюдать за их пошлым кривлянием и сошествием в ад. Победители и побежденные пройдут мимо тебя и канут бесследно в пучину времени. Это корабль для философа, которого уже не интересует истина, ибо истина – незаконнорожденная дочь ума, а ум давно напоминает мне костыль нищего, вызывающий жалость и помогающий выпрашивать подаяние возле запертой двери, от которой ни у кого нет ключа.

– Готов поспорить, что и у тебя его нет.

– Верно. Я видел, как он был выброшен в океан сто тысяч лет назад, когда в мозгу древнего создания промелькнула первая тень ПОНИМАНИЯ.

И тут я подумал: действительно, что ждет меня впереди? Старость в петле воспоминаний, похожих на эхо в пустоте. Еще несколько сотен закатов и восходов солнца с их бесконечным разнообразием красок и форм и однообразием повторений. Истошные вопли лживых газетенок и усыпляющий шепот бесполезных книг. Войны и вездесущая власть денег, отравляющая любовь и дружбу, проникающая в самые идиллические уголки и в самые чистые сердца.

– …Если ты примешь мое предложение, то больше не увидишь даже меня, – пообещал незнакомец.

Это и решило дело. Не видеть никого, ни с кем не дышать одним воздухом, но наблюдать за тем, как стираются все вехи истории, как становятся пылью «вечные» города, как планета очищает свое тело от коросты… Я выбрал жизнь среди призраков, для которой равно незначительны прошлое и будущее и грань между ними стерта.

Буквально в ту же минуту, когда я дал свое согласие, буря непонятным образом внезапно улеглась, и уже через час я поднялся на борт неведомого корабля, который стоял без единого огня в миле от берега. Но прежде незнакомец проводил меня к тому месту (на мой взгляд, наименее удобному), где среди камней ждала шлюпка с двумя молчаливыми матросами. Я мог только удивляться, как этим двоим из команды мертвецов удалось пристать, не разбившись о скалы. Они были странно одеты, и лица их показались мне не менее странными при свете открывшейся луны. Но тогда я решил, что так даже лучше. Любой другой мир – реальный или воображаемый, населенный мистическими существами, – был предпочтительнее этого.

Матросы сели на весла, незнакомец, облик которого была не в состоянии воссоздать и луна, оттолкнул шлюпку от берега, и спустя несколько секунд его силуэт слился с тенями – но возможно, он от них и не отделялся. Во всяком случае, он дважды сдержал свое слово: во-первых, ничего не взял за свои «услуги», а во-вторых, я больше никогда его не видел.

Никто не встретил меня на борту. Я выбрал себе свободную каюту – примерно так же, как когда-то выбрал хижину на берегу. На корабле нет капитана – по крайней мере я не видел никого, кто годился бы на эту роль. Да и зачем капитан на судне, единственным грузом которого является проклятие, единственным пассажиром – неприкаянный странник, единственным портом назначения – конец вечности?

С тех пор продолжается мое безостановочное плавание. Я многократно обошел весь корабль, но всякий раз обнаруживаю незнакомые проходы и помещения, словно лабиринт в трюме непрерывно растет и меняется. Иногда меня одолевают видения – я вижу призраков различной степени плотности. Вероятно, это те, кто когда-либо побывал в числе пассажиров. Мне попадались на глаза нелепые фигуры в костюмах трехсотлетней давности, но, что гораздо страшнее, порой мой взгляд находит в этих растворенных кислотой времени субстанциях черты, которые, несомненно, принадлежат будущему.

О том, какие плоды приносит Железный век, я могу судить по изменившимся формам кораблей, которые изредка вижу в открытом океане, и металлическим птицам, проносящимся в небе. Бывает, они пускаются в тщетную погоню за мной. В противоположность распространенным легендам, подобные встречи не предвещают им СКОРОЙ гибели – что значат какие-нибудь два или три десятка лет! Незнакомец и тут оказался прав. Черные спирали ураганов надежно скрывают меня от преследователей, которым приходится разочаровываться в своем оружии. Это стальные или титановые монстры – надежные и непотопляемые. Стихия бывает бессильна против них, но время пожирает все. Наверное, даже мне не дождаться конца его трапезы, когда оно удовлетворит свой волчий аппетит.

Июль 2003 г.

Content

Дашков Андрей Георгиевич Пассажир «Летучего голландца»

Андрей ДАШКОВ ПАССАЖИР «ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА»