Дашков Андрей Георгиевич

Последнее кино

Андрей ДАШКОВ

ПОСЛЕДНЕЕ КИНО

Его одели в белый-белый комбинезон, провели по белому-белому коридору, велели остановиться возле белой-белой двери, втолкнули в белый-белый кабинет и усадили в черное кресло. Красивая холодная ассистентка с фаянсовой грудью касалась его наголо обритой головы тонкими хрупкими пальчиками, прикрепляя электроды. Он переваривал фруктовое пюре и улыбался.

Не так давно он подписал все необходимые бумаги, согласившись на эвтаназию. У него не осталось родственников. Его тело было разрушено болезнями и не представляло никакой ценности для торговцев органами. Он не имел никакой собственности и ничего никому не мог завещать. Пятнадцать лет он пробыл в больнице, а затем еще полгода – в хосписе.

Однако оказалось, что кое-какой толк от него все же был. Владелец кинотеатра смерти предложил ему контракт на необременительных условиях, с которыми пациент сразу же согласился. Благодаря этому он неплохо провел теперь уже точно последний месяц жизни, позволив себе почти все то, чего так долго был лишен. Кроме девочек, конечно, – на них не осталось сил.

Но вот сейчас ему предстояло смириться с тем, что в самые сокровенные минуты, в интимнейшей ситуации, в сугубо личном деле, которым являлось умирание, у него будут свидетели. Возможно, много свидетелей.

В сущности, это ничего не значило. Просто его предсмертный сон увидят и другие. Экзотично? Пожалуй. Он ни разу не бывал в кинотеатрах смерти. Что покажет пресыщенной публике он? Кошмар, слюнявый детский мультфильм или дурацкую комедию? В этом и состояла прелесть каждого нового «сеанса» – он был абсолютно непредсказуемым.

Существовало только одно законное и непременное условие: владельцы никогда не возвращали деньги разочарованным клиентам.

* * *

Ему сделали инъекцию. Он уплыл в туман. Потом ему показалось, что он слышит блуждающие в этом тумане далекие голоса. Голоса приближались. Отчего-то он представлял себя монахом и слушал, как братья бормочут отходную молитву…

Ропот нарастал и постепенно перешел в оглушительный рев, «как бы трубный». Именно таким воображал себе пациент звук последнего призыва, который раздастся, если верить первоисточнику, где-нибудь в окрестностях Мегиддо и заставит открыться могилы, – но, конечно, он никогда не рассчитывал присутствовать при этом лично.

Заиграла величественная музыка. Тягучие стоны меллотрона и саксофона, звучавшие в унисон, показались пациенту невыразимо мрачными. От низких нот вибрировал желудок и опустошался мозг.

Вскоре выяснилось, что туман сгустился в некие формы, свободно перетекавшие одна в другую. Смертное ложе, на которое он опрокинулся, все больше напоминало больничную каталку, разгонявшуюся по безлюдному и наклонному коридору. Чуть позже каталка превратилась в вагонетку.

Вагонетка катилась под уклон по рельсам, проложенным внутри узкого туннеля. Возможно, это была старая шахта или какая-нибудь заброшенная ветка метро. Спуск длился долго; вагонетка разогналась до устрашающей скорости. Колеса гулко стучали на стыках, воздушный поток давил на лицо, словно подушка безопасности. У пациента захватило дух.

Ему уже начало казаться, что он несется прямиком в преисподнюю, находящуюся где-то возле центра Земли. И к черту всю геологию и геофизику! Пациент стал прикидывать, на какой ярус его поместят. Для этого пришлось вспомнить свои грешки, большие и малые. Он успел составить в уме список всего того, что ему могли инкриминировать, а в некоторых случаях даже сочинил более или менее убедительную отмазку. Особо тяжких не обнаружилось. «Не глубже четвертого», – решил он и смирился с неизбежным.

Спустя некоторое время уклон стал пологим и скорость вагонетки заметно снизилась. Впереди забрезжил тусклый свет – серое размытое пятно, будто старый отпечаток пальца на темном, ничего не отражающем, зеркале. Вагонетка вырвалась на горизонтальный участок рельсового пути и катилась по инерции еще пару минут.

Стены и свод туннеля как-то незаметно расплылись и превратились в мглистое пространство. Пациент покрутил головой и обнаружил, что въезжает на окраину деревни – судя по всему, такой же гнусной дыры во вселенской заднице, какой был его родной городок.

Час от часу не легче. Пациент неоднократно ловил себя на том, что думает о смерти, втайне надеясь на перемены (в крайнем случае к худшему), – но что, если и после смерти все останется по-прежнему? Что, если «тот» свет – такая же беспросветная тюрьма, как этот? Ему стало настолько смешно, что захотелось плакать…

Деревня казалась присыпанной пеплом и пылью, будто старая гравюра. Даль не различалась. Стоял мертвый штиль. Не было никаких намеков на естественные светила.

Рельсы упирались в насыпь из щебня. В нее был воткнут шест, а на шесте подвешен красный фонарь. Вагонетка остановилась за метр до насыпи. Пациент попал в тупик – в любом смысле слова. В знакомом ему месте происходила хотя бы смена дня и ночи, а также времен года. Здесь, похоже, царили вечные сумерки душного лета.

Чуть позже до пациента все-таки дошло, что окружавший его пейзаж нереален и представляет собой нечто вроде визуализации, трехмерного голографического изображения. Но от этого ему сделалось только хуже. Он почувствовал себя потерявшимся в собственной галлюцинации. Ад был уготован духу из машины.

Кошмар был статичным и бесконечным, как тоска по лучшей жизни. Привычных болей в своем теле пациент не ощущал – еще одно свидетельство в пользу того, что можно было не дергаться и спокойно смотреть «кино». Однако пытку ожиданием он не выдержал.

Отчаявшись дождаться каких-либо перемен, пациент понял, что придется самому взбаламутить это болото. Он вылез из вагонетки и взобрался на пологую насыпь. Когда он повернулся спиной к фонарю, его собственная тень вырезала аккуратную пропасть в красноватом тумане. На дне этой кажущейся пропасти он сумел различить освещенное окно какого-то дома. Пациент решил идти в ту сторону – лишь бы идти куда-нибудь.

Под ногами был размельченный кремний. Миллиарды, биллионы кристаллов. Пациент догадался, что попирает ногами электронный прах целых компьютерных поколений. Предшественники или наследники тех, что правили миром. А может быть, выкидыши, оказавшиеся бесполезными…

Темная улица плыла ему навстречу, доказывая «кинематографичность» происходящего. Вскоре он убедился в том, что с его плотью все в порядке. Из подвала справа донесся шум – музыка, состоявшая из хлестких ударов электрическими плетьми по ушам и барабанных пинков в живот.

Пациент скривился, будто принял горькое лекарство, но тем не менее устремился к источнику звука, возжаждав встретить хотя бы одну ЖИВУЮ душу. Своя собственная почему-то уже не вызывала интереса и успела порядком поднадоесть.

Это был каменный дом с цоколем из необработанного камня. Крутая наружная лестница вела в подвал. Из подземной глотки доносился усталый рев. Пациент погрузился на глубину человеческого роста и наткнулся в темноте на металлическую дверь. Ее поверхность едва ощутимо вибрировала.

Когда он открыл дверь, его чуть не сдуло с порога музыкальным ураганом. Ему показалось, что в оба уха кто-то заколотил пробки, а прямо в физиономию пыхтит огромный кабан. И тут, словно снизойдя к его проблемам, звук стал намного тише.

Интуиция подсказывала пациенту, что он очутился в магазине. Продавца он разглядел не сразу. Тот терялся на фоне ярких цветных плакатов с бесполыми персонажами, среди невероятного количества размалеванных квадратиков и сверкающих дисков. Над застекленной витриной висел лозунг: «Из всех искусств важнейшим для нас является кино».

За прилавком торчал человечек с зачесанной набок дегенеративной челкой и мазком черных усиков под носом. На рукаве коричневой рубашки имелась повязка с черным паучком на белом фоне. У паучка были переломаны все восемь лапок. На продавце был также галстук, добавлявший ему солидности. Человечек показался пациенту смутно знакомым.

– Что надо? – спросил продавец без всякой приветливости в голосе. Соскучившимся по живой душе он не выглядел.

Пациенту было трудно сформулировать свои потребности вот так сразу.

– Простите… э-э-э… как вас? – осмелился он спросить. Проклятая интеллигентность мешала легкому и быстрому сближению с аборигенами. В данном случае абориген явно начал нервничать.

– Зови меня просто Адик, – бросил продавец и раздраженно потряс головой. Челка свесилась на один глаз и мешала парню смотреть, но он и не подумал убрать волосы. В результате игры света и тени в его глазу засиял зловещий красный огонек.

– Простите, Адик, но у меня нет денег. – Отправляясь в последний путь, пациент, конечно, не рассчитывал, что по дороге придется платить.

– А на кой хрен мне твои деньги? – задал Адик вполне резонный вопрос. «И правда», – подумал пациент. Странный это был магазин. Может, и не магазин вовсе?

Солидный парень в галстуке потерял к посетителю всякий интерес, повернулся спиной и покрутил какую-то рукоятку. «Кабан» снова взревел, а потом завизжал, будто его долго пытали и наконец неумело прирезали.

– Кто это? – испуганно спросил пациент. Он не думал, что Адик его услышит, но у того, наверное, был чрезвычайно тонкий слух. Продавец убрал звук и посмотрел на клиента с презрением.

– Бон Скотт, – буркнул он потом и зевнул, показав плохие зубы с хорошими пломбами.

«Вот уж действительно скот!» – подумал пациент, а вслух сказал:

– Я, пожалуй, возьму.

– Сколько? – Адик сразу оживился и дернул головой, отбрасывая челку со лба.

– Десять, – ляпнул пациент наугад. Он понятия не имел, о чем идет речь, но ему очень уж хотелось освоиться здесь, почувствовать себя бывалым и равным. Странный порыв, если вдуматься!

– Начиная с пятидесяти – скидка, – предупредил продавец.

– Тогда давайте пятьдесят два.

– Выбирай. – Адик сунул руку под прилавок, достал и подтолкнул к пациенту длинную картонную коробку. Пустую. В течение нескольких секунд тот тупо глядел на дно коробки. Затем сопоставил ее размеры с размерами товара. Понял, что становится осторожным – сначала думает, потом говорит. Или не говорит. После того как немного подумаешь, всякая охота тарахтеть почему-то пропадает.

Пациент начал складывать в коробку лазерные диски и видеокассеты. Высококачественные картинки произвели на него определенное впечатление. Они были объемными и без надписей, а также неуловимо менялись, полностью соответствуя шизофренической атмосфере этого странного «путешествия». Те лица и фигуры, что угадывались на них, принадлежали явно деклассированным элементам.

Дисков набралось изрядно. Пациент не представлял, что будет делать со всем этим барахлом. Адик наблюдал за ним с иронической миной, будто перезрелый провизор за девственницей, выбирающей презерватив. Видимо, сразу угадал в посетителе дилетанта.

Пациент уже засовывал в плотно набитую коробку последний диск, когда продавец вышел из-за прилавка и ткнул пальцем в витрину:

– Для ускоренного разложения масс рекомендую вот это.

Пациент не собирался никого разлагать, справедливо считая, что скоро начнет разлагаться сам, но на всякий случай взглянул в рекомендованном направлении.

Указанный леденец был завернут в такую красивую упаковку, что его немедленно захотелось попробовать. Сногсшибательная девка распахивала свои розовые лепестки навстречу нескромному взгляду пациента (или любого другого доверчивого олуха), и в таинственном темном космосе ее вагины сияли звездной пылью маленькие золотые буковки: «Серия «Классики и современники». Гиганты техно. Кавер-версии и ремиксы».

Пациент послушно взял диск и не без труда впихнул его в коробку. Адику видней. Он выглядел компетентным.

Затем продавец лично отобрал еще несколько наименований с так называемой «русской» витрины. Пациенту хватило одного взгляда. Наткнувшись на словосочетания типа «Сектор газа» или «Девочкин кал», он решил: а какая, собственно, разница? После этого он уже не читал и складывал поверх отобранного все подряд. Закончив, вопросительно посмотрел на продавца.

Тот сказал «поздравляю с удачной покупкой!» и достал из-под прилавка никелированное приспособление, которое выглядело… опасно. Еще в больнице у пациента выработался нюх на подобные штуки. На первый взгляд, какой-то гибрид щипчиков для ногтей и чесночницы, но явно ни то и ни другое.

В середине устройства имелось круглое отверстие размером с монету, которое перерезала остро заточенная шторка из нержавеющей стали. Таким образом, приспособление являлось миниатюрной гильотинкой с ручным приводом, однако большинство посетителей кинотеатра смерти вряд ли видели настоящую гильотину. Им еще предстояло открыть для себя это достижение цивилизации.

– Четыре пальца, – сказал Адик и бодро пощелкал ручкой, проверяя работоспособность своей зловещей машинки.

– Не понял… – От страха у пациента скрутило кишки.

– Все ты прекрасно понял, – рявкнул проницательный Адик, и его челка снова раздраженно затряслась. – Я же сказал, что уступлю. Обычно я беру по пять за коробку. Давай, давай, не задерживай. Лапки на стол!..

Пациент пожалел о том, что не захватил с собой хотя бы брючного ремня с тяжелой бронзовой пряжкой. А вдруг Адик испугался бы? Впрочем, вряд ли.

Продавец нажал какую-то кнопку, и витрина за его спиной разломилась пополам. Створки поползли в стороны. За образовавшимся «триптихом» оказались полки, заставленные банками, каждая из которых была на две трети наполнена прозрачной жидкостью. Внутри банок находились пальцы. И не только пальцы.

Среди пальцев преобладали мизинцы – видимо, с ними их обладатели расставались охотнее всего. За ненадобностью… На самой нижней полке стояло несколько банок, залитых жидкостью, но еще не содержавших экспонатов.

Адик окинул самодовольным взглядом свою коллекцию и достал одну из банок. Пациент начал пятиться. И остановился, когда услышал у себя за спиной глухое рычание.

Оглянувшись через плечо, он увидел немецкую овчарку, злобно задравшую верхнюю губу и приготовившуюся к броску. То, откуда появилась собака, осталось для него загадкой.

Адик взирал на незадачливого клиента почти ласково, словно спрашивал: «Ну что же ты, дурашка?» Впрочем, вслух он произнес другое – строго, но со скрытой насмешкой:

– Ты не заплатил, дядя. Смотри, собачка покусает…

Пациента довели до ручки, до истерики. Учитывая плачевное состояние его здоровья, это было нетрудно. Истерика выразилась в том, что он обернулся и швырнул тяжелую коробку в морду овчарке. Потом бросился на продавца, уже не думая о собачьих клыках.

Адик успел только сказать «ого!» и «Блонди, фас!», после чего нырнул под прилавок. Не добежав примерно метра до передней стеклянной стенки, пациент прыгнул и распластался в воздухе, словно белая птица. Всей своей массой он рухнул на спину Адика, а ногами разбил горизонтальное стекло, которое осыпалось с веселым грохотом. Сзади раздался хриплый рык, тут же выродившийся в душераздирающий скулеж. Немного позже пациент сделал вывод, что овчарка наткнулась на торчавшие вверх стеклянные пики. Но в те, первые, секунды отчаянной борьбы он был не способен на любые умозаключения и озабочен только тем, как бы вывести из игры Адика.

У того под прилавком хранилась пушка, но продавец не сумел до нее дотянуться. Пациент схватил его за волосы и принялся колотить головой об каменный пол. И откуда только силы взялись?!

Голова у продавца оказалась прочной; пациент уже устал, а тот все не терял сознания. Хорошо еще, что Адик был довольно щуплым парнем…

Тогда пациент намотал на левую руку галстук и стал затягивать петлю, а правой методично стучал по коротко стриженному затылку бедняги Адика. Вскоре тот начал судорожно дергаться, но пациент вошел во вкус. Он сидел на пояснице своей жертвы и вставать не собирался…

Адик агонизировал долго. Минут пять, не меньше. Когда судороги наконец прекратились, пациент наступил продавцу на спину и на всякий случай подергал за галстук. Все эти подвиги он совершал от страха. Он не знал, что будет делать с мертвым Адиком, но мысль о том, что сделал бы с ним живой садист, была невыносима.

Когда пациент увидел выпученные глаза продавца, он ужаснулся содеянному. Отделить реальность от фантазии уже не представлялось возможным. Без сомнения, он осязал чужую плоть, равно как и свою собственную. И еще одна маленькая деталь: от Адика пахло хорошим одеколоном.

Пациенту оставалось уповать на то, что он разделался перед смертью с причиной своего инфантилизма и теперь выглядит не таким жалким, как прежде. Правда, смелости это ему не добавило…

Он схватил пистолет Адика, оказавшийся длинноствольным уродом с квадратной обоймой, и устремился к выходу из магазина. Вслед ему неслись вопли бичуемого «скота» и хрипы издыхающей Блонди.

Пациент мечтал убраться подальше от этого места. Осознание страшного факта – ведь он, вероятно, совершил НАСТОЯЩЕЕ убийство! – подавляло его вместо того, чтобы укрепить дух в преддверии вечности.

* * *

Улица была все так же безлюдна. Пациент решил больше не экспериментировать с источниками громких звуков и по возможности избегать общения с аборигенами. Первый урок не прошел для него даром. Впрочем, это было всего лишь повторение изученного при жизни: избегай конфликтов, опасайся незнакомых людей, держи свое мнение при себе…

Выскочив из подвала, он долго не мог решить, куда идти. Вдобавок кровоточила правая нога, которую он порезал, когда разгромил прилавок. Вероятно, в ране застряли мелкие осколки стекла, но сейчас он почти радовался боли. Боль отвлекала его от назойливого видения: выпученных глаз и вывалившегося языка мертвого коллекционера пальчиков.

Утомившись бегать по кругу, пациент поплелся в прежнем направлении, держась поближе к стенам и заборам и не зная, куда девать пистолет. Ему отчего-то казалось, что носить пушку вне кобуры опасно. Любой мог расценить это как приглашение пострелять. Пациент даже не удосужился проверить, есть ли в обойме патроны. Он вообще не умел обращаться с оружием.

– Стой! – скомандовал голос из подворотни.

Пациент покорно остановился. Он смутно припоминал, что еще до больницы (как далеки те времена!) его несколько раз останавливали патрули. Чаще всего патрульным просто было скучно. Но тут, похоже, обитали одни психи.

Он медленно обернулся и увидел двух самых странных людей из всех, с кем ему приходилось встречаться. Желтые, круглолицые, узкоглазые. Оба были вооружены архаичного вида винтовками с примкнутыми штыками. Пациент решил, что это либо китайцы, либо больные редкой формой желтухи. Глупо, конечно, но он очень боялся заразиться…

– Документы! – бросил желтолицый, одетый в серый френч с красным бантиком на груди.

У пациента давно не было при себе ничего похожего на документы. В хосписе все знали друг друга в лицо. Его бумаги хранились в сейфе вместе с конфиденциальной историей болезни.

– Нет у него документов, – убежденно сказал другой желтушечник писклявым голосом. На этом персонаже болтался халат длиной до пят, а на голове была сооружена сложная прическа, придавашая ему изрядное женоподобие. Он вполне мог быть и натуральной бабой. Зато разговаривал без акцента. Он добавил:

– Я контру за версту чую. В расход его!

– Погоди, Мао. – Первый «китаец» выглядел более рассудительным и интеллигентным. – Который час?

Второй запустил руку под халат и вытащил часы на цепочке. Открыл крышку и долго изучал положение стрелок на циферблате. Пациент между тем раздумывал, не предъявить ли в качестве последнего аргумента свой длинноствольный трофей. Но вдруг придется стрелять?..

Пока он колебался, патрульный вычислил время и объявил:

– Двадцать один ноль пять.

– Ого! – сказал его напарник точно таким же тоном, каким незадолго до этого восклицал Адик, пораженный прыткостью клиента. – Извини, дядя, сам понимаешь – комендантский час. Попрошу к стеночке!

Происходящее подозрительно отдавало фарсом. По мнению пациента, игра актеров не стоила выеденного яйца. Не дожидаясь, пока Мао сдернет с плеча винтовку, он поднял пистолет и сказал, подражая уверенным в себе мужчинам из старых фильмов:

– Расслабьтесь, ребята. Повернулись кругом. Не делаем резких движений. Стоим молча. А я пойду дальше.

– Ну, что я говорил? – злорадно спросил Мао, не спеша выполнять команду. – Контра махровая! Клеймо ставить негде. Жидомасон. Шлепни его, Кун-цзы!

Тот, которого обозвали труднопроизносимым именем Кун-цзы, приготовился проткнуть пациента штыком. Пациент выстрелил.

У него не было выбора. Впервые он сделал что-то, не задумываясь. Может быть, поэтому попал, причем прямо в сердце.

Кун-цзы с удивленным видом (хотя выражение узкоглазого лица довольно трудно поддавалось расшифровке) осел на землю и ткнулся лбом в ногу своего убийцы. Пациент поспешно убрал ее, чтоб, не дай бог, не подцепить желтуху.

– Ну ты даешь! – сказал Мао, не скрывая восхищения. И повернулся, чтобы сбежать. Сзади на его халате обнаружилась надпись «Вся власть советам!», а под нею гексаграмма «Воспитание великим».

Пациент попал точно в кружочек буквы «о». Пуля подтолкнула Мао в спину и заставила его свалиться в подворотню, где он исчез, соединившись с темнотой.

* * *

Пациент огляделся по сторонам, высматривая привлеченных выстрелами и враждебно настроенных аборигенов. Таковых в пределах видимости не наблюдалось. Жителям дурацкой деревни плевать было на его выстрелы. Тем лучше.

Он пошел дальше и внезапно почувствовал голод. Фруктовое пюре осталось сладким воспоминанием. Собираются ли его кормить во время «сеанса»? Хотя бы внутривенно… Ощущение нешуточного голода занимало его в течение следующих десяти минут.

Выйдя на перекресток, он свернул направо, привлеченный запахами чего-то съедобного. Новая улица была гораздо светлее. Здесь полыхали холодным огнем вывески над заведениями, что показалось пациенту в высшей степени удивительным. Патрулей не было видно. Несмотря на комендантский час, на противоположной стороне улицы топтались то ли криминальные элементы, то ли проститутки. На ближайшем доме светилась надпись «Бар», а чуть ниже «Открыто круглосуточно».

Пациент поспешно устремился туда и, распахнув дверь, очутился в длинном зале с большим количеством столов. Справа было огорожено пространство, где стояли вешалки, ощетинившиеся множеством крючков. Голые блестящие крючки выглядели зловеще. Взгляд пациента уперся в плакат «Предприятие высокой культуры обслуживания. Пожалуйста, оставляйте оружие в гардеробе!».

«Черта с два!» – подумал набравшийся опыта пациент, сунул пушку за пазуху и двинулся через зал к стойке, расположенной возле дальней стены.

Слева раздавался стук бильярдных шаров. Он увидел стол под зеленым абажуром.

Вокруг стола ковылял с кием наперевес хромой коротышка в белых кальсонах, в треугольной шляпе на голове и в мундире с орденами на груди. На вновь прибывшего коротышка не обратил внимания. Из музыкального автомата раздалась песня «Я люблю тебя, жизнь…»

Утирая внезапно пролившуюся при этих звуках сентиментальную слезу, пациент приблизился к стойке. Тут было гораздо оживленнее, и никто не пытался немедленно поставить его к стенке. Над стойкой перемещался торс лысоватого суетливого мужичка с бородкой клинышком. Торс был облачен в жилетку. Чуть поодаль на высоком табурете сидела девица в облегающих розовых брюках и курила такую огромную самокрутку, каких пациент никогда не видел. Казалось, что она надувает бумажный кулек.

При появлении нового клиента бородатенький угодливо рванулся к нему и спросил, картавя:

– Что будете пить, товарищ?

Вежливое обращение пациенту понравилось, хотя товарищей у него отродясь не водилось. Он долго выбирал, что заказать – пиво или покрепче. Выдержит ли организм? Крепкое он пил очень редко, только чтоб отличать праздники от будней. Но эта ночь была патологически не похожа ни на что.

– Налей ему «кровавую», Володя, – хрипло посоветовала девица, вынув самокрутку из утонченного рта и держа ее утонченными пальцами.

Пациент не успел сообщить, что от вида крови ему становится дурно. Бармен схватил с полки красивую сверкающую бутылку и плеснул в стакан на два пальца. Затем так же стремительно и ловко вонзил огромную иглу в протянутую руку девицы. Та не возражала и даже не пискнула от боли. Судя по всему, бармен попал точно в вену. Натянув на расширяющуюся часть иглы резиновую трубку, он произвел, причмокивая, несколько всасываний. При этом его щеки смешно втягивались.

Пациент смотрел на рубиновые капли, падающие в стакан, и пытался справиться с головокружением. Несмотря на голод, подступила и тошнота. По мере наполнения стакана девица болезненно бледнела, зеленела, потом вдруг сползла с табурета и хлопнулась в обморок. Володя успел выхватить чудовищную самокрутку из ее пальцев и положил в пепельницу.

Пациент рванулся было на помощь потерпевшей, но дружелюбный бармен остановил его, протянув длань с татуировкой в виде магического пентакля:

– Не беспокойтесь, товарищ. Врач прописал Наденьке кровопускания.

Затем крикнул в полумрак:

– Товарищи! Унесите донора!

Из служебного помещения явились угрюмые «товарищи» в одинаковой форме, которая делала их похожими на игрушечных солдатиков, и уволокли девицу на кухню. Бармен торжественно водрузил стакан на салфетку перед клиентом.

Пациент решил, что если этому клоуну тоже не нужны деньги, а нужно что-нибудь другое, он разберется с ним так же, как с желтыми патрульными. Он уже догадывался, что вряд ли избежит барахтанья в трясине, на которое обрекало его собственное подсознание. Все тут было истиной и все было ложью. Жизнь, смерть, боль, удовольствие – пустые слова, если ничего не принимать всерьез. Есть только сон, дурацкий и абсурдный сон, населенный проекциями его фобий, многоликими и подлыми шутами. Пациент заподозрил, что понял наконец нечто важное (если осталось хоть что-нибудь важное) и одновременно смешное: сам он – тоже шут. Проблема лишь в степени осознания этого простого факта. И не каждому дано веселить «публику».

Он настолько обрадовался сделанному скромному открытию, что немедленно приложился к стакану. «Кровь» Наденьки оказалась томатным соком, а водка была необычайно высокого качества. С непривычки и от усталости пациент быстро захмелел. Симпатичный бармен Володя смотрел на него с умилением, как на любимую собачку. И не требовал заплатить.

Дальнейшее пациент помнил смутно. Пока он торчал возле стойки, ему наливали снова и снова. Потом он очутился за столом, во главе которого восседал мрачный усатый мужчина с тяжелым взглядом. Серьезный мужчина был волосат, одет в майку с надписью «Я слишком сексуален для своей одежды», галифе, хромовые сапоги и курил трубку. Только однажды он разомкнул губы и спросил со значением:

– Что вы намерены предпринять, товарищ генерал армии?

– Всех поставлю к стенке! – пьяно пошутил пациент, произведенный в генералы армии. Его уже качало и подбрасывало на пухлой упругой перине экстаза. Откуда-то явилась порозовевшая Наденька и без церемоний плюхнулась ему на колени. Усатый одобрительно кивнул и сунул в рот трубку.

Застолье переросло в безудержный дебош. Невесть откуда взявшийся цыганский хор вопил: «Мама, я полюбила уркагана!..» Черноволосые девки трясли грудями и звенели монистами. Их цветастые юбки развевались, как знамена свободы. Бисексуальные юноши с глазами антилоп бродили между столиками, хлопая ресницами и похабно виляя задами. Вся компания жрала, пила, икала, пела и рыдала. Пациент топал ногами, звенел стаканами, стучал локтями, целовался с жеманной Наденькой и с подсевшим к ним Володей. На затылке у бармена обнаружилось второе лицо девушки с пухлыми губами и невинным взглядом. Кажется, пациент порывался залезть Володе под жилетку, а тот застенчиво складывал руки на груди и объяснял, что хочет сохранить свою девственность до свадьбы. Обиженный пациент послал его к черту и начал буянить по-настоящему. Он бил бутылками по головам и разбрасывал тарелки с едой. В него самого попал брошенный кем-то стакан; на щеке остался след в виде полуокружности, и болела челюсть.

Еще он запомнил шлюху по имени Клео, которая совала ему под нос какую-то справку. В справке было написано, что Клео больна СПИДом. Шлюха горячо доказывала пациенту, что после одной ночи, проведенной с нею, можно спокойно умирать. Пациент достал свой длинноствольный пистолет и легко переубедил ее.

Когда он принялся палить во все, что двигалось, его стукнули по голове чем-то тяжелым. Занавес.

* * *

Пациент обнаружил, что в преисподней подсознания существует даже такси. Во всяком случае, он пришел в себя на заднем сиденье допотопной тачки. В салоне кисло пахло – наверное, блевотиной. Лицо пациента обдувал холодный поток встречного воздуха, врывавшийся в щель над опущенным стеклом. Широкая спина водителя заслоняла обзор.

В такси работало радио. Мужественный баритон передавал фронтовые сводки. Когда дребезжащая рухлядь оказалась в полосе света от одинокого уличного фонаря, пациент разглядел, что на голову водителя надет черный колпак палача. Спереди, наверное, были сделаны прорези для глаз. А может быть, никаких прорезей и не было.

Пациенту стало не по себе. Он потрогал себя и пошарил вокруг в поисках пистолета. Тщетно.

Голова трещала, во рту и на душе было гнусно. Мозги превратились в губку, готовую без протеста впитать что угодно…

Полоса света осталась далеко позади. Машина мчалась, раздвигая черный кисель.

– Эй, куда мы едем? – спросил пациент у водителя.

– Домой, – ответил тот приглушенным голосом из-под колпака.

«Наконец-то, – подумал пациент с облегчением. – Я так устал. Встречай меня, мама. Мама, где ты?!»

«Я здесь, сынок», – раздался печальный хрупкий голос из темноты – словно протянулась тонкая нить, готовая в любой момент оборваться. И пациент понял, что вот теперь-то он точно умер.

Его сознание сжалось в черную точку, которая еще некоторое время плясала на экране кинотеатра смерти.

Потом и она исчезла.

Февраль 1998 г. – январь 2001 г.

Content

Дашков Андрей Георгиевич Последнее кино

Андрей ДАШКОВ ПОСЛЕДНЕЕ КИНО