Дашков Андрей Георгиевич

Презумпция виновности

Андрей ДАШКОВ

ПРЕЗУМПЦИЯ ВИНОВНОСТИ

Весна. Прекрасная погода. Температура примерно плюс двадцать. Бронепоезд «Ти-Рекс» медленно катит по одноколейной ветке вдоль берега. Легкий ветерок дует со стороны гор, и пахнет не так погано, как обычно. А обычно пахнет клоакой. Правда, клоака огромная. Кажется, раньше она называлась Каспийское море. Сейчас это просто невероятная лужа отходов, дерьма и нефти. Вообще-то я ничего не имею против нефти – мы перегоняем из нее бензин. Но она убила этот мир…

(Припоминаю, что лишь однажды нас обстреляли с моря. Метрах в трехстах от берега дрейфовал какой-то катер с двумя орудиями и несколькими придурками на борту. Судя по «Веселому Роджеру», болтавшемуся на мачте, парни решили поиграть в пиратов. Это точно были не компы – у компов с юмором туговато. А так повеселились все, особенно наши канониры. Самое смешное началось, когда катер разломился пополам и пошел ко дну. Горе-пираты стали тонуть, захлебываясь в вязком черном дерьме. Мы наслаждались зрелищем, пока все не кончилось.

То был уникальный случай; больше ничего подобного не повторялось, а жаль. Настоящая угроза исходит не от бродячих банд.)

Паровоз прицеплен сзади, чтоб не дымил в нос. У Мозгляка послеобеденная расслабуха. На крыше вагона устроен бар под навесом, поставлены столик, диван и несколько кресел с порезанной кожаной обивкой, но зато мягких, больших и удобных. В гостях у босса растаман, которого мы подобрали пару дней назад и спасли от компов. Он сообщил, что зовут его Тош.

Растаман был курьером и тащил мешок анаши из самой Чуйской долины. Герой-одиночка. Теперь он вряд ли доберется до цели, но Мозгляк еще не успел его огорчить. Тош пребывает в приятных иллюзиях относительно своего будущего. Он скручивает папироски со шмалью и угощает; босс изредка затягивается.

Я на разливе. Периодически наполняю три глиняные кружки самогоном из трехлитровой бутыли. Выпито уже изрядно, и растаман горячится. От волнения он трясет своими многочисленными засаленными косичками, похожими на жирных узловатых змей. И орет:

– Клянусь, видел челнок своими глазами! Чтоб мне больше ни одного косяка не забить, если вру! Стоит в ангаре – исправный, с залитыми баками, полностью снаряженный. Тебя дожидается. Охраны почти нет. Рядом с десяток фраеров яйцеголовых ошиваются – для предполетной подготовки. Да парочка компов на КПП. Их всех за минуту передавить можно. Степь кругом – на сотню километров. Они на вертолеты рассчитывают. Но с твоей-то кодлой и вооружением прорвемся – раз плюнуть!..

Мозгляк смежил тяжелые веки и слушает. Иногда позевывает, вежливо прикрывая пасть пухлой ручкой. Манеры! Босс у меня породистый. И не поймешь, верит он растаману или тот ему для развлечения нужен. Вместо телеящика. Живой клоун – всегда интереснее…

– Да пойми ты! – мечет слюну растаман, и Мозгляк брезгливо оттопыривает губу. – Всего за пару месяцев дотарахтим – на твоей-то телеге! Такой шанс раз в жизни бывает! В челнок сядем – и тю-тю! Прощай, Зона!

– Куда? – лениво спрашивает Мозгляк с видом полнейшего равнодушия. Но этот вид может быть обманчив. Вполне вероятно, что в гениальной башке босса уже завертелись варианты. Во всяком случае, информацию он принял к сведению и уже никогда не забудет.

– Что – куда? – не понимает растаман.

– Куда «тю-тю», спрашиваю?

Тош аж подскакивает в кресле:

– Как – куда?! Да куда угодно! Лишь бы подальше от этой гребаной помойки! Из Зоны смоемся, догоняешь? Разве этого мало?!

Мозгляк смотрит на него, приоткрыв один глаз. Взгляд саркастический, прямо-таки убийственный. Но курьер слишком увлечен перспективой, открывшейся его воображению, а игре воображения поспособствовала шмаль.

Признаться, я тоже под впечатлением. Побег? Еще недавно я не смел о таком и помыслить. Ручаюсь, что все наши парни будут не против. Мнение баб и Гыдла – не в счет. Тем более что речь-то идет всего о каком-нибудь десятке яйцеголовых и парочке компов! Вертолеты? А на хрена тогда бронепоезд? На «Ти-Рексе» и зенитные пушки с боекомплектом припасены. Спасибо Мозгляку – его идея!

Да, чем больше я об этом думал, тем сильнее возбуждался. Наших хлебом не корми – дай только яйцеголового вниз яйцом подвесить! Да спросить потом: чем ты думал, ублюдок, когда разное дерьмо изобретал?..

– Ладно, – милостиво бросает Мозгляк, которого Тош, очевидно, утомил своим чрезмерным энтузиазмом. – Я подумаю.

– Шо тут думать?! – Растаман не угомонился, и мне пришлось напомнить ему, кто тут босс.

Встаю, подхожу, бью под дых. Беру за шиворот, опускаю в люк. Внизу Пашка Свинец принимает тело. Вся операция по эвакуации неугодного объекта с глаз долой занимает не больше десяти секунд. Мозгляк снова может наслаждаться пейзажем.

Едем дальше. Колесики усыпляюще монотонно постукивают на стыках. У босса продолжается сиеста. Тревожить, стало быть, не рекомендуется. Он развалился на диване и докуривает папиросу. Глубоко затягивается. Такая голова нуждается в стимуляторах…

Я пытаюсь расслабиться. Не получается. Чертов растаман душу разбередил, покоя лишил. И чувствую, что надолго. Только подумать: челнок! Это же надо! Исправный, залитый топливом. Стоит, ждет тех, у кого хватит духу рискнуть. Нас, значит. Упорхнем из проклятой Зоны – прямиком в рай! На небеса… Дух захватывает!

Мозгляк спросил: «Куда?» А вот лично у меня подобных вопросов не возникает. Тут я с растаманом согласен. Куда угодно, лишь бы вырваться из этой клоаки! Прочь! Подальше! И навеки!!!

…Наливаю себе полную кружку. Выпиваю залпом – с горя. Пока пьяненький, кажется, что вот-вот взбунтуюсь, если Мозгляк откажется на этот, как его… Байконур двигать. Зарежу толстозадого, или подушкой задушу, или с поезда сброшу – и повернем мы с парнями «Ти-Рекс» в другую сторону…

Нет, погорячился. Вспомнил, что никого я прикончить не смогу (кроме компа, конечно, – но они ж и не живые!). Метка Каина не позволит. Да и сам себе не позволю – прежде всего. Хватит с меня Зону топтать. Нахлебался по горло. На свободу хочу. На Байконур.

Мозгляк, кажется, уже дремлет. А меня так и подмывает расспросить, что он там надумал. Знаю точно: он все сразу решил. С его извилинами долго соображать не требуется. «Многофакторный анализ» – вот как он это называет…

– Босс, а, босс?

– Ну, чего тебе?

– Он тут вроде насчет челнока болтал… – говорю я с деланным безразличием, как бы от скуки. – Может, правда?

Сколько лет Мозгляка знаю – пора понять, что этого стервеца не проведешь. Он ухмыляется, но так, что у меня, поддатого, мороз по коже.

– Успокойся, сынок! Слюни подбери. Никакого челнока нет и в помине.

– Но если все-таки правда?

– Значит, тем более нельзя нам туда соваться. Ловушка это, наверняка. Понимаешь? Судейские приготовили для таких олухов, как ты, например. Не удивлюсь, если они и растамана подослали…

– А может, они челнок для себя держат? – пробормотал я, чувствуя себя так, словно небо падает и вот-вот всех нас раздавит. – На случай, если смываться придется?..

– О, Господи! – вздыхает Мозгляк с видом святоши, перепутавшего монастырь с публичным домом. – Избавь нас от лукавого!.. Мы куда едем, сынок? – продолжает он почти ласково.

– Вроде в Москву…

– Не «вроде», а в Москву. И зачем же мы туда пробираемся, деточка? Зачем невзгоды преодолеваем, с компами сражаемся? Зачем все это?

– Чтоб отвоевать у неверных Гроб Господень! – сказал я с дутым пафосом.

– Вот. Наконец-то. Так на хрена мне твой челнок нужен? Я людишек полезным делом занял, можно сказать, душеспасительным, цель перед ними поставил, глаза слепцам приоткрыл – и ты думаешь, я допущу, чтобы какое-то немытое чмо своей болтовней всю мою Доктрину Спасения разрушило?!

Теперь настала моя очередь спрашивать ему в тон:

– А на хрена отвоевывать Гроб Господень?

– Во искупление вины.

– Перед кем? – спросил я, прикинувшись дураком. Иногда у меня это настолько хорошо получается, что я думаю: а стоит ли прикидываться? Во всяком случае, на этот раз даже Мозгляк поверил. Он так и сказал:

– Перед Господом, дурак!

– В чем же это я провинился перед Господом?!

– Да хотя бы в том, что ты родился, болван! Держу пари: Он ничего такого не предполагал. Что-то там у Него вышло из-под контроля. Имеет место незапланированная случка духа и материи. В результате появляются на свет подобные ублюдки. Побочные продукты эволюции.

– И ты тоже. – Я позволил себе небольшое уточнение.

– И я тоже, – согласился Мозгляк, демонстрируя широту взглядов и отсутствие мелкого тщеславия. Что касается крупного – еще неизвестно!

– А Судейские? – спросил я. – Как у них насчет вины?

Мозгляк одарил меня заинтересованным взглядом.

– Хороший вопрос, черт подери! – воскликнул он потом. – Пожалуй, произведу тебя в полковники! Хотя нет – для полковника ты задаешь слишком много вопросов… Итак, вина Судейских. О, это тема для целой дискуссии! Меня самого давно интересует: где отбывают наказание Судьи?

От такого кощунства у меня на миг потемнело в глазах. А потом ничего, посветлело опять. Все стало как и прежде. Небо не обрушилось, СВЧ-молнии не испепелили Мозгляка и не поджарили его чудесные мозги. Оказывается, кощунствовать можно – и даже приятно. Чувствуешь себя человеком!

– Откуда я знаю? Может, где-нибудь по ту сторону хребта! – Я ткнул пальцем в синеющий на горизонте изломанный силуэт горной гряды.

– Нет, братец, – еще ласковее сказал Мозгляк. – Потому что в этом случае каждый мог бы встретиться с ними. Если сильно постараться, конечно, – а тут уж многие «обиженные» постарались бы как пить дать! И потерял бы ты всякое уважение к Высокому Суду. Какой же он, на хер, Судья или, скажем, Судебный Исполнитель, если он с тобой срок в одной Зоне мотал?! В общем, полагаю, что у них другая Зона. Почище и покрасивее. Но зато и намного опаснее! Совсем другая…

– Где же она, эта «другая» Зона, находится?

На лице у Мозгляка появилось чуть ли не мечтательное выражение, словно он воспарил в такие эмпиреи, куда не столь утонченным личностям путь заказан. Потом снизошел и сказал:

– А я, по-твоему, откуда знаю, дурак? Знал бы – так меня бы здесь уже не было!.. Может, на другой планете. Или в другом измерении. А может, они вообще призраки…

Я покосился на него с подозрением. Шутит или нет? Черт его разберет! Наверное, разыгрывает…

– Какие еще призраки? – спросил я осторожно.

– Разные. Например, тот, который внутри тебя живет. Совестью прикидывается. Или с этим ты уже разделался?.. Ты, случаем, раздвоением личности не страдаешь?

– Вроде нет.

– Жаль. Если б страдал, тогда бы в тебе точно призрак сидел – ну тот, другой, понимаешь? Впрочем, на самом деле их много…

– Не понимаю, – буркнул я. – И понимать такого дерьма не желаю. Ты не забыл, что я из…

– Да знаю! – небрежно махнул рукой Мозгляк. – Цельная личность. Дитя эпохи Возрождения. Тебе бы только мечом махать, сонеты сочинять, с драконами сражаться да девок раком ставить. Счастливый примитив. Избранник судьбы. Материя затрахала дух – и под каблук его, гада, к ногтю! Удачный мезальянс, бесконфликтный.

На «примитива» я не обиделся. На «мезальянс» тоже. В конце концов, Мозгляк прав. Люблю я, чтоб все было просто. Белое – это белое, но если черное, то уж, пожалуйста, беспросветно!

– А какие они еще бывают? – спрашиваю.

– Ты о чем?

– О призраках.

– А-а… Зацепило все-таки, да? Ну, скажем, призрак любимой мамочки, тень ненавистного папочки… Ты случайно в детстве мамашку к папашке не ревновал? Это я так, к слову. Не обращай внимания… А не бывало, чтоб папочка являлся к тебе с назиданиями? Во сне или еще как-нибудь? Знаешь, всякая муть типа «сынок, никогда не спорь с женщинами!»…

– Не помню, – честно признался я. И вообще – Мозгляк в роли личного врача начал мне надоедать. Диагноз мне до него поставили – в той самой «другой» Зоне. Поставили и печать шлепнули – несмываемую и неподдельную. Так что Мозгляк тянул в лучшем случае на ночную сиделку – чтобы утешительные сказки неизлечимо больным паралитикам втюхивать. Или, лучше сказать, на санитара – экскременты из-под нас, примитивов, выгребать и судно выносить. Вот так все переворачивается в жизни: вроде ты наверху и всеми командуешь – и вдруг оказывается, что сам по уши в дерьме. Причем как в чужом, так и в собственном…

– Вернемся к нашим баранам, – напомнил Мозгляк (вот скажет человек такое – и сразу ясно, кого он имеет в виду. Нет, хорошо все-таки, что я не обидчивый! Кроме того, по принятой у нас классификации я не «баран» – меня еще СВЧ-излучателем не «опустили»). – Кто Судейских сажает? И за какие преступления?

Ну и вопросики! Захотелось послать босса подальше, пока я тут не наговорил на еще один пожизненный срок…

Но в этот самый момент крупнокалиберная пуля разнесла стоявшую на столике бутыль с самогоном.

– Компы!!! – заорало Гыдло с передней платформы, которую Мозгляк называл «минным тралом» и регулярно выставлял на ней пулеметный пост – Гыдла не жалко!

И я, ни секунды не раздумывая, закрыл Мозгляка своим телом.

* * *

Считается, что перед смертью надо расставить все по местам, но времени на это, конечно, никогда и никому не хватает.

Мне проще: из своей прошлой жизни я обычно вспоминаю только самый ее конец. Многое уже подернуто мраком и непроницаемо, как черная вода в омуте. Сунешь руку – и, может быть, наткнешься на что-нибудь стоящее. Вытащишь на свет, но много ли от этого радости? Однако всегда есть вероятность остаться и вовсе без руки – ее отхватит тварь, живущая в глубине…

В общем, я предпочитаю не рисковать; память – штука опасная.

Так вот, за пару дней до той смерти я увидел вызов в Суд, прибитый к воротам моего замка. Не какая-нибудь дешевая голограмма или, на худой конец, пластиковая карта, нет – кусок пергамента с надписью, сделанной чернилами от руки, и лиловой печатью. И был он проткнут самым настоящим железным гвоздем! Аж мороз прошел по коже…

Впрочем, факт вызова не стал для меня неожиданностью. Я готовился быть ответчиком с тех пор, как начал хоть что-нибудь соображать и отец рассказал мне о Приговоре. «Жди, – предупредил он меня. – Жди в любой день, в любую ночь». И больше к этому разговору мы не возвращались.

Я ждал. И не питал иллюзий относительно времени, которое оставалось в моем распоряжении. Особенно после того, как за отцом явился Судейский Посол. Вот этого парня я запомнил прекрасно – он поразил воображение впечатлительного тринадцатилетнего юнца, каким я тогда был. Тощий, бледный, закутанный в черный плащ и обутый в сапоги с квадратными носами, Посол казался мне злодеем с холодной желчью вместо крови. Его голову венчала широкополая шляпа с эмблемой Суда. На тонком носу как приклеенные сидели очки с овальными мутными стеклами и золотой оправой. Правый рукав был перевязан полоской красной ткани. Это означало, что Судейский допущен к «работе» с самыми трудными экземплярами, включая одержимых бесами, а «одержимость» уже тогда ни в коей мере не являлась смягчающим обстоятельством. У Посла были руки художника – с тонкими, длинными, заостренными пальцами; на вид – изнеженные и слабые; очень белые, наводившие на мысль о каком-то извращенном сладострастии… На восковом лице не было ни малейших признаков растительности.

Бледная жилистая кляча прекрасно дополняла общее впечатление. В моем незрелом представлении Посол был кем-то вроде слизняка, бледной немочи, которая выползла из какого-то склепа и обладает непонятной властью над живыми, сильными, загорелыми и отважными людьми… Отец – дуэлянт, бабник, лихой рубака, прошедший три войны, не боявшийся, как я думал, никого и ничего по эту сторону жизни, – покорно вышел вслед за ним, опустив голову и не сказав ни слова. Только горько улыбнулся напоследок и потрепал меня по щеке. Воющую мать он не удостоил даже прощального взгляда…

Спустя двадцать семь лет Посол явился и за мной. Наверное, память сыграла злую шутку; во всяком случае, мне показалось, что это был тот же бледный тощий очкарик, не постаревший ни на один день. И визит его клячи к живодеру тоже, как видно, откладывался на двадцать семь лет…

Некому было выть, провожая меня в последний путь. Я жил в одиночестве и не имел ни детей, ни друзей. А слуги – это всего лишь слуги. Они сожалели только о том, чего не успели украсть. Я не сожалел вообще ни о чем. И оставил душеприказчику завещание, согласно которому старый родовой замок должен быть разрушен в течение месяца после моего ухода.

* * *

В аду оказалось совсем неплохо. В перерывах между войнами и пытками я развлекался со знойными местными шлюхами – если, конечно, успевала нарасти содранная кожа. Потом ее сдирали заново – и все начиналось сначала. Для разнообразия я играл в покер на отрезанные пальцы, напивался по-черному в барах, где подавали «Пузырчатую Мэри» (кипящая смола поверх водки), сам испробовал ремесло палача и экзекутора, но так и не успел войти во вкус…

А потом настало время возвращаться.

Видать, вышел новый срок.

Меня сняли прямо с дыбы, и я предстал перед Заседателями. Процедура носила формальный характер и прошла быстро; они не привыкли тянуть кота за хвост – ведь за мною стояла очередь примерно в миллион голов. Ее конец терялся где-то в самой глубокой заднице Преисподней…

«Виновен!» – гласил приговор. (Ну а кто бы сомневался?)

Мне заломили руки, содрали кусок кожи с головы. Взлетел раскаленный судейский молоток – и опустился, выжигая Метку Каина на моем черепе.

По-быстрому прилепили заплату. Получилось неплохо, почти незаметно – вот только теперь на этом месте растут седые волосы. По такому пятнышку я узнаю себе подобных. Их больше, чем вы можете себе вообразить…

«Гони его по этапу!» – сказала скучным и бесцветным голосом канцелярская крыса.

И спустя пятьсот лет я снова очутился на этой дурацкой маленькой планетке под названием Зона.

* * *

На этот раз мне дали тридцать три года. Говорят, повезло. Я встречал таких, которые получили на всю катушку – полный срок, до выработки ресурса. Что-то около восьмидесяти. Им не позавидуешь: износ, старческая немощь, маразм – хорошо еще, если не делают под себя. Почти овощи на грядке. Легкая добыча, но мучаются до конца. Как ни странно, старперы обычно отбывают за всякую мелочь вроде воровства или мошенничества.

Под конец очередной отсидки я встретил Жасмин. Вот уж действительно: печальный цветочек моей скоротечной любви… Она мотает тридцатник за аборт. Убийство в утробе. Ох, грехи наши тяжкие!.. Теперь Жасмин трахается, как кошка, но не может забеременеть. Хочет ребенка, несмотря ни на что. Знает наверняка, что придется преодолевать немыслимые страдания и сильнейшие искушения. Обстоятельства непременно сложатся таким образом, что аборт будет просто необходим (скажем ей пообещают, что ребенок, зачатый по пьяному делу, почти наверняка окажется дефективным; или хотя бы ради того, чтобы выжить самой). Но Жасмин настроена твердо. Аборт?! Ни за что на свете! Она клянется, пробуждаясь после своих кошмарных снов, что больше никогда не сделает такой глупости!

Конечно, не сделает. Ведь Судейские дочиста выскоблили ее матку!

Но она все равно надеется…

Вот этого я не понимаю. Лично я ни в чем не раскаиваюсь. По-моему, раскаяться – значит, предать собственную сущность, изменить самому себе, стать тем же бараном, только без постороннего вмешательства. Невзирая на некоторые разногласия по этому пункту, мы прекрасно ладим друг с другом. Особенно в положении лежа…

Кстати, чтобы закрыть тему: даже если случится чудо и Жасмин забеременеет, она действительно не сделает аборт – лишь бы доказать Судейским свою «невиновность». Уверен, что именно поэтому ей не дают даже мизерного шанса. Это приговор, не подлежащий пересмотру. Помилование невозможно. Жасмин придется смириться с тем, что «ошибки молодости» непростительны и непоправимы. Ей уже не «залететь» – хоть в сперме купайся!..

Но бог с нею, с Жасмин! Поговорим о компах. У меня нет иллюзий – они правят этим миром. И даже среди Судейских Послов теперь все чаще попадаются компы. Наказывают они при помощи жесткого излучения. Короткий узконаправленный импульс – и ты превращаешься в ходячий кусок относительно свежего мяса. Правда, с протухшими мозгами. По здешней классификации – «баран». Баранов немного, потому что выживаемость у них почти нулевая, но иногда они мешают, оказываясь в неудобное время в ненужном месте. Такая вот злая баранья судьба…

* * *

Слева по борту, на расстоянии нескольких сотен метров от полотна, тянулись какие-то развалины. Оттуда нас и обстреливали компы. Ну, это несерьезно. Пародия на засаду. Просто проверяют бдительность, не дают расслабиться – чтоб нам жизнь малиной не казалась…

Дюша, который был в тот день за машиниста, поддал пару, и «Ти-Рекс» начал ускоряться. Я скатился с Мозгляка и показал на открытый люк, находившийся в десяти шагах от дивана. Босс кивнул, и мы поползли. Прямо через лужу разлившегося самогона. Пахло одурительно, однако надо было следить, чтоб не загнать себе стекляшку в яйца.

Мозгляка я пропустил вперед. Его толстая задница неуклюже вихлялась. Выглядело это довольно смешно, но я не смеялся. Сам Мозгляк был спокоен и даже улыбался, оглядываясь. Я не заметил на его физиономии ни единой капельки пота. По-моему, он обожал приключения ради приключений. А я был сыт ими по горло.

Тем не менее я сопровождал драгоценные мозги, каждую секунду готовый снова заслонить босса от пуль и осколков. Даже когда он подмигнул мне и запищал песенку «Наш паровоз вперед летит…», я подавил раздражение и острое желание заехать ему в рожу, чтоб заткнулся.

Не все наши парни понимают, какое Мозгляк сокровище, но я точно знаю: без него мы не протянем и месяца. Если не компы, так сами друг друга перебьем. Он собрал нас в банду, сумел объединить придурков, у которых не было ничего общего, кроме дремучих инстинктов – жрать, трахать, убивать. По крайней мере на какое-то время он дал смысл и цель нашим жалким жизням. Под его руководством мы слепили из всякого дерьма бронепоезд. Три месяца вкалывали как проклятые (а почему, собственно, «как»?!), в заброшенном депо. Отремонтировали паровоз, обшили уцелевшие вагоны металлическими листами в несколько слоев, установили пушки и пулеметы в поворотных башнях и загрузили платформы мешками с песком («На случай диверсии», – изрек гениальный и предусмотрительный Мозгляк). Еще два «восьмиосника», прицепленных сзади, были доверху набиты рельсами, шпалами и различным инструментом – так что при необходимости мы вполне могли восстановить поврежденный путь, для чего босс создал специальную команду из самых здоровых и тупых. Работать кувалдами и кайлами им пришлось всего лишь дважды, но Мозгляк уверял меня, что дальше будет хуже. Гораздо хуже…

В общем, получился ублюдочный монстр, однако пока едет и от компов неплохо защищает. Название своему детищу Мозгляк лично придумал. До сих пор не знаю, что оно означает, – надо будет поинтересоваться как-нибудь… На переднем вагоне намалевана гигантская морда какой-то жуткой рептилии с распахнутой пастью. Фактор устрашения – сами понимаете, чей это термин.

Меня босс сделал своим адъютантом. Но я догадываюсь, что на самом деле Судейские просто решили преподать мне небольшой урок и я приставлен к Мозгляку в качестве холуя, чтобы смирил гордыню – ведь я был в прошлой жизни чертовым аристократом!

Итак, теперь я всего лишь адъютант. А может, даже придворный шут – Мозгляк такой умный, что хрен разберешь. Иногда мне кажется, что все мы от природы шуты гороховые. Каждый кривляется, чтобы уцелеть и получше устроиться. На Суде – само собой, святое дело. Изображаешь покорность и умудренность. Но знаю точно: ничему этап не учит, абсолютно ничему! Каждый раз начинаешь с нуля, тянешь ту же лямку, совершаешь те же преступления, точно так же калечишь ноги судьбе – и остаток жизни хромаешь или ковыляешь на костылях. Правда, кое-кто умудряется раздобыть инвалидную коляску…

Но я отвлекся. Наконец мы добрались до люка. Наше «сокровище» нырнуло (вернее, протиснулось) в прямоугольное отверстие, потряхивая жирными щеками и пыхтя от физических упражнений, а я двинул к бойнице, проделанной в бронированном ограждении. Исполнять свой долг. Это у меня в крови. Это – не обсуждается. (Когда-то Мозгляк рассказывал мне о далекой и уже исчезнувшей стране Дзипангу, которая была расположена на восточных островах, о странных тамошних обычаях и людях. В особенности мне нравились легенды, где упоминались сегуны, самураи и мечи. Я был очарован их изящной жестокостью. «В тебе есть что-то от самурая, сынок», – смеясь, говорил босс и хлопал меня по плечу. Он был прав. Я выбирал себе хозяина лишь один раз в жизни.)

Тем временем наши парни понемногу приходили в себя и начали тарахтеть своими огнестрельными погремушками. Но как-то нестройно. Расслабились, черти! Я уже представлял, как будет орать Мозгляк, когда начнется «разбор полетов». Босс чрезвычайно заботился о боеготовности. Наверное, всерьез надеялся добраться до этой долбаной Москвы! Но сперва надо было отбиться от компов…

Пулемет, за которым лежало Гыдло, стучал почти непрерывно. Гыдлу только дай ствол – мало никому не покажется! Потом наконец громыхнули орудия с левого борта. «Ти-Рекс» ощутимо качнуло. У меня резко улучшилось настроение. Началась потеха! Мозгляк прав: люблю повоевать. Мечом, правда, здесь не очень-то помашешь, зато гашетки досыта понажимаешь!..

Ближайшая развалина взлетела на воздух после первого же залпа. Ай да Свинец! Останемся живы – поцелую в пятак. Прикладом. За то, что снаряды попусту истратил. Тупая скотина! Между прочим, его прозвище не имеет никакого отношения к тяжелому металлу, который мы почитаем за благородный и льем из него дробь и пули. Для Пашеньки это было бы слишком большой честью. Воняет от него. Всегда. Даже когда он чисто вымыт. Сослан на Зону за педофилию. И долго ему еще здесь торчать – лет сорок. Ох не завидую! Да и детишек тут, прямо скажем, маловато. Днем с огнем не сыщешь… Свинья – сало – смалец. Улавливаете? Свин-малец. Маленькая грязная свинья. А еще короче – Свинец.

Черт с ним, со Свинцом. Главное, потеха уже заканчивалась. По-настоящему жарко так и не стало. Эх, жаль, не успел душу отвести! Несмотря на то что пули еще повизгивали над ухом и рикошетировали от брони, мы быстро миновали зону обстрела. Компы палили вслед бронепоезду, но для «Рекса» это было не более чем моросящий дождик. Что-то они плохо сегодня подготовились. Ни одного гранатомета, слава Тебе, Господи! Ладно, так уж и быть – заберем у чернозадых Твой гробик. Не пойму, правда, на хрена он Тебе?! Вместо кровати, что ли? Полежать, отдохнуть, когда устанешь? Но Ты ж вроде и без того не сильно перетрудился, если трезвыми глазами взглянуть на результат…

Язык мой – враг мой. Даже если про себя шептать. Поэтому я заткнулся и занялся делом. То есть начал в уме готовить доклад боссу. После каждой стычки он требовал от меня «произвести оценку обстановки и анализ действий обеих сторон…»

Из дыма, окутавшего развалины, появились маленькие черные фигурки компов. Я вытащил из футляра морской бинокль. Классная штука! В прошлой жизни мне такая и не снилась! Компы оказались как на ладони. Я даже различал их зеленоватые ублюдочные «фары» – они светились, будто было включено ночное видение. С чего бы это?.. Я отметил сей маленький фактик и хотел уже врезать по ним парочкой очередей для острастки, но сдержался. Решил поберечь патроны. Кроме того, надо было подавать пример дисциплины нашим бешеным псам. Таково желание Мозгляка.

Я встал и ударил в колокол, висевший тут же, на треножнике, в котором только спец узнал бы детали изуродованного пантографа.

Отбой!

До ушей Гыдла сигнал дошел сразу же, а до мозга – секунд через десять.

Когда пулемет смолк, наступила благословенная тишина. Как в церквях моей прошлой жизни…

Я встал в полный рост. Сильный встречный поток обтекал меня. Ветер загудел, словно торжественный хор, поющий мессу. Чистое небо было куполом. Слезы в ресницах – витражами с десятками миниатюрных радуг. В этот короткий оранжево-голубой день была немыслимым образом впечатана вечность.

* * *

Дюша сбросил скорость и дал два коротких победных гудка. Кретин! Рога бы ему пообламывать, чтоб в следующий раз было во что дуть!

Я спустился вниз и первым делом отправился проверить, как там моя Жасмин. По введенному тем же Мозгляком «боевому расчету» ей полагалось находиться в «вагоне-ресторане» – так мы называли душегубку на колесах, внутри которой разместилась нехитрая кухня с металлической печью и несколько наспех сколоченных столов с лавками. Босс назначил Жасмин старшей отравительницей. Кроме нее, на кухне была еще и младшая – но не по возрасту, а по должности, – сорокалетняя толстозадая баба по кличке Груша. Настоящего ее имени никто и не знал.

«Вагон-ресторан», конечно, тоже был бронирован, и обе поварихи неплохо стреляли из винтовок. Они участвовали в «оборонительных мероприятиях» наравне с мужчинами. Таким образом, Мозгляк никому не давал поблажек, хоть Жасмин и считалась моей женщиной. Ну а Груша – это был работник общепита и общетраха. Между прочим, спасибо ей огромное за универсальность и выносливость. Я молился об ее здоровье каждое утро. Она оказалась бабой невзыскательной, без комплексов и без претензий – прекрасный предохранительный клапан, с помощью которого парни стравливали чрезмерное для их раздутых шаров и хилых мозгов давление.

Впрочем, некоторые заглядывались и на Жасмин. Если бы она осталась единственной женщиной на бронепоезде, не уверен, что даже Мозгляку удалось бы удержать банду от радикальных мер. Меры эти просты, как рельс: тому, кто мешает, заточку в спину – и под откос. Три секунды всех делов-то. Вот тогда будет забава! Вкруговую, «хором»…

В «вагоне-ресторане» вкусно пахло. Значит, недаром мы с утра ворон настреляли. По правде говоря, голодному любой хавчик по вкусу, а я всегда был немного голоден, как бродячий пес. Мозгляк лично занимался распределением наших ограниченных запасов и хранил их под замком рядом со своим купе. И правильно делал – в противном случае наши тупые орлы сожрали бы все за пару дней, а когда проголодались бы, то принялись бы друг за друга…

Бабешки-поварешки уже отложили винтовки в сторону и возились у громадной плиты. В печи пылали поленья, а на сковородках шкворчало мясо. Я тут же пустил слюну, но не только от вида жратвы.

Я медленно приблизился к Жасмин сзади и потерся напряженным пахом об ее твердые ягодицы. Контакт был, как всегда, гармоничным и органичным. Она улыбнулась мне через плечо. Я погрузил лицо в ее густые волосы и вдохнул аромат женщины.

Жасмин пахла еще лучше, чем еда, – грехом, постелью, непросыхающим соком совокуплений… Я приподнял ладонями ее тяжелые груди и нащупал твердеющие соски. Потеребил их. Затем погладил пухлые губы. Она приоткрыла рот, и я ласкал пальцем ее скользкое небо, пока близость тела, которое я ощущал через одежду, не стала мучительной. В какой-то момент Жасмин больно укусила меня и со стоном подалась назад. Мне удалось завести ее…

Для нас с нею не существовало запретных или «грязных» удовольствий. Единственное, чего я избегал, это прикасаться к родимому пятну, которое занимало всю ее левую щеку. Но избегал только потому, что не хотел причинять лишних страданий моей куколке.

Пятно было багровым и мохнатым. Кое-кто (и прежде всего сама Жасмин) считал его уродливым, а мне оно нравилось. Это ведь тоже Метка. Мы с Жасмин – меченые. И останемся такими до очередной смерти. Может быть, поэтому мы крепко держимся друг за друга…

«Хочу тебя прямо сейчас», – прошептал я в розовое ушко и поцеловал его. Ее губы беззвучно произнесли то же самое.

Груша ухмылялась, поглядывая в нашу сторону. Не сомневаюсь, что она обслужила бы меня немедленно, но только аромат моего бесплодного цветка кружил мне голову… Я с сожалением оторвался от Жасмин, надеясь, что смогу провести с нею будущую ночь.

* * *

Убедившись, что на кухне все в порядке, я поплелся с докладом в шикарные апартаменты Мозгляка. Они находились в бывшем мягком вагоне. Босс оборудовал свое гнездышко по высшему классу: тут тебе и карточный стол, и утепленный сортир, и мягкий диван, и гамак, и книжные полки, и бронзовые подсвечники, и даже камин, над которым толстяк развесил наши боевые трофеи – в основном образцы стрелкового оружия, но попадались также компасы, каски, ножи, браслеты и даже вставные зубы… Уютно, черт подери! Я не отказался бы привести сюда Жасмин и позабавиться с нею хотя бы пару часиков…

Когда я постучался и вошел, Мозгляк возлежал на диване в умопомрачительном голубом халате, разрисованном громадными подсолнухами, в красных носках, мягких розовых тапочках с бубончиками – и читал второй том «Мертвых душ». Это следовало из надписи на корешке. Муть какая-то про помещиков и крепостных. Случалось и мне когда-то собственных людишек иметь, но такого дерьма, как в этой книжонке, что-то не припомню…

Я подумал, что явился не вовремя, но Мозгляк тут же отложил книгу в сторону и воззрился на меня с умилением. Пальчики-сосисочки забарабанили по круглому брюшку. Затем он поощрительно кивнул.

– Огнем третьей батареи уничтожено укрытие противника. С нашей стороны потерь нет! – бодро отрапортовал я.

– Это меня нисколько не удивляет, дружище Ганс! – (Ганс – это я.) – Когда у нас в последний раз были потери?

– Точно не помню. Но последним грохнули Пупка.

– Ага. Значит, Пупка. Если не ошибаюсь, ему оставалось до конца срока не больше двух месяцев? Вот и откинулся – прими, Господи, его душу!

Я скорбно закатил зрачки и уставился в потолок, словно надеялся увидеть сквозь него инверсионный след отлетевшей Пупковой души.

(Как образуется инверсионный след, Мозгляк объяснил мне вполне доходчиво. Несколько раз я видел такие колбасины в небе, но принимал их за странной формы облака. Однажды я даже заметил на самом острие следа маленький серебристый крестик, сверкавший в лучах солнца и смахивавший на металлическое распятие. «Иисус все еще где-то рядом! – подумал я. – И наблюдает…» Но толстяк все опошлил. С тех пор эти чертовы самолеты больше не вызывали во мне мистического трепета. «Пусть себе летят мимо, – говорил босс, явно не испытывавший желания познакомиться с ними поближе. – Иначе от нас мокрого места не останется!»)

– Какие будут выводы? – спросил Мозгляк.

– Выводы – это по вашей части, босс, – осторожно заметил я. При разговоре с Мозгляком надо сразу же четко обозначить свое место.

– Н-да. С такими деятелями лучший мир не построишь. Где твоя инициатива, болван?

– Из меня ее Судейские вынули, – сказал я, поднеся палец к седым волосам. Там гнездилась невыносимая боль, напоминавшая о себе всякий раз, когда я собирался (всего лишь собирался!) сделать что-нибудь нехорошее. Ну, например, пришить кого-нибудь…

– Не бери меня на жалость, сынок! Ты же знаешь, что я ради истины родную маму не пожалею… А выводы следующие. Я сильно подозреваю, что компы – это всего лишь палачи. Бессловесные исполнители. Навроде гончей своры, понимаешь? Убивают только тех, чей срок закончился. Тех, чье время вышло. Именно поэтому воскресают здесь только самоубийцы. Чтоб помучились, сколько назначено, и не думали отлынивать. А об остальных людишки сами позаботятся. В особых случаях компы все подчистят. Безукоризненная схема. Я бы сказал, без слабых мест. Таким образом, они даже оказывают нам услуги. Их благодарить надо, врубаешься?

Я переваривал это в течение нескольких секунд. По правде говоря, такой расклад меня не устраивал. До того не устраивал, что внутри разливался неприятный холодок. Причем не столько от страха, сколько от бессмыслицы. Хотя, если вдуматься, бессмыслица – это похуже любой страшилки…

Мозгляк в очередной раз поверг меня в смятение. Что ж это получается? Выходит, все мы – будто скот на бойне?! Не желаю!

Ну я и толкнул ответную речуху. Хотел поразить Мозгляка логикой. В сжатом виде мои тезисы звучали приблизительно так: на хрена мы тогда в дерьме ползаем и от пуль прячемся? Может, нам самим сдаваться, а компам проще нас в шеренги строить, к стенке ставить и отстреливать, сколько требуется по плану?

Надо признать, складно все у Мозгляка выходило: в конце концов, тут тебе и баранье стадо, и овчарки, и голодные волки, и сытый пастух с бо-о-ольшим ножичком. Гуманный пастух – режет только старых и «больных», то бишь не вписывающихся в набросанную толстяком «схему». Да, гуманный. О волках этого не скажешь… Так ради чего придумана вся эта долгая и нудная бодяга? Не ради баранов же, в самом-то деле?!

Босс выслушал меня, иронически усмехаясь. Потом сказал:

– Дурак! А иллюзия свободы воли? Так же легче жить!

– Ни черта мне не легче!

– Тебе, может, и нет. А как насчет компов?

Еще одна ересь! Такая ересь, что хочется закрыть уши и сбежать подальше. Мозгляк – сам дьявол во плоти, не иначе. В противном случае не понимаю, как его до сих пор Зона носит… Но если вдуматься, то куда ему деваться? Тут и есть преисподняя! Самый нижний этаж. Перед каждой отсидкой кожу сдирают, а заодно лишают и плоти с костями – все как положено!.. Я машинально почесал то место на голове, где находилась Метка Каина.

Сукин ты сын! Как насчет компов, спрашиваешь? И что только не взбредет в твою гениальную башку! У нас же любое дитя знает, что в компов электронные демоны вселены. У них же чипы вместо мозгов! Какая, к чертям собачьим, свобода воли?! Даже мне их убивать не возбраняется! А вот на живого человечка рука не поднимется. Точно знаю. Уже пробовал. Боль такая, что в глазах темнеет, в узел сворачивает. От подобной терапии только маньяк на стенку не полезет…

Примерно это я ему и выложил.

Мозгляк спросил:

– Деточка, ты когда-нибудь у компа в потрохах рылся?

– А зачем?

– Неужели ты был таким недоноском, что не выпотрошил в детстве ни одной игрушки? А мухам крылышки отрывал? А тараканам ножки? Нет? Тяжело с простейшими. Ни малейшей любознательности! «Зачем»! Да хотя бы для того, чтобы избавиться от дурацких предрассудков!

Мозгляк отложил книгу, после чего не поленился встать, нагнуться и выдвинуть из-под дивана металлический ящик. Я внимательно наблюдал за толстяком, который, по-видимому, решил заняться моим воспитанием и избавить меня от «дурацких предрассудков». Как знать – может, еще придется его благодарить, на коленях ползать и орошать слезами мягкие тапочки…

Босс порылся в карманах халата и достал связку английских ключей; выбрал один из них и принялся ковырять им в замке.

Я переминался с ноги на ногу. Хронометр на руке Мозгляка показывал ровно три часа пополудни. Пора подавать сигнал к обеду. Но толстяк не торопился. Иногда он бывает чертовски занудным.

Наконец ему удалось поддеть заржавевшую собачку и открыть крышку. Теперь мне стал виден выбитый на ней Знак Козла. Я ждал появления на свет какой-нибудь пакости и не ошибся. Мозгляк достал из ящика забальзамированную голову, высохшую руку со скрюченными пальцами и пару ребер, очень похожих на человеческие, но отливавших темным металлическим блеском.

– Небольшой урок сравнительной анатомии, – объявил босс.

Я чувствовал, что меня вот-вот вывернет, несмотря на пустой желудок. Мозгляк уже испортил мне аппетит, а это нелегко сделать, честное слово!

– Давай-ка взглянем, что там внутри черепушки, – предложил он. Его глазки горели опасным энтузиазмом.

– Может, в другой раз? – пробурчал я, испугавшись, что останусь голодным. Кроме того, я не настолько туп, чтобы искать чип там, где покопался Бальзамировщик.

Мозгляк разочарованно покачал головой.

– Убирайся с глаз моих! – скомандовал он с усталым вздохом.

И я с радостью помчался набивать желудок вороньим мясом.

* * *

На следующее утро, едва рассвело, Мозгляк заорал в рупор:

– Сброд, становись!

Надо пояснить, что ночью мы, конечно, не ездим. Слишком опасно. Где гарантия, что впереди не разобран путь? В темное время суток «Ти-Рекс» превращается в охраняемый лагерь, и еще ни разу компам не удалось застать нас врасплох.

Орлы вяло потянулись на построение, вполголоса матерясь, застегивая ширинки, поскребывая опухшие со сна рожи. Собрались все, за исключением часовых и баб – те уже гремели мисками на кухне, готовили завтрак на всю кодлу.

Гладенько выбритый, розовенький, будто молочный поросенок, благоухающий одеколоном и одетый в чистую белую тогу Мозгляк вылез из своего купе. Заложив пухлые ручонки за спину, он принялся прогуливаться вдоль неровного строя. Я, как положено адъютанту, топал сзади, готовый поймать каждое слово босса и предвосхитить любое желание. А босс долго не произносил ни слова и только неодобрительно качал головой – точь-в-точь китайский болванчик.

Гоп-компания, именуемая командой «Ти-Рекса», и впрямь являла собой непотребное зрелище: шрамы, бороды, наколки, перебитые носы, гноящиеся десны, побрякушки в ушах, ноздрях, губах и веках, не считая тех, которые не видны в штанах. Об единой форме и говорить не приходится. Одеты кто во что горазд. Преимущественно это камуфляж, захваченный у компов и превратившийся в тряпье. Что делать – сброд он и есть сброд.

Гыдло выпятило живот и схлопотало от Мозгляка ощутимый тычок пониже пупка. Остальные заржали. Мозгляк приподнял бровь.

– Чему радуетесь, болваны?

Наступила гробовая тишина. Сразу стало ясно, что босс не в духе. Посмотришь на Мозгляка издали – рыхлый толстяк, смахивающий на педрилу. А рот откроет – и у всех мороз по коже. Харизматическая личность. Гений манипулирования.

Вот и сейчас Мозгляк проводил сеанс групповой терапии. Никто этого даже не замечал, а я догадывался, потому что был вроде практиканта.

– Отвечай ты! – Мозгляк ткнул пальчиком в двухметрового и семипудового Дюшу-некрофила (двадцать пять лет, третий срок за восемнадцать убийств).

Дюша нежно улыбался, обнажив два желтых клыка, которые чем-то напоминали сломанные лезвия перочинных ножей. Потом с видом прилежного троечника, выучившего наконец урок, выдал сразу несколько причин для радости:

– Тепло. Хорошо. Ночью Грушу прижал. Скоро жрать сядем.

Мозгляк хмыкнул и обернулся ко мне:

– Смотри-ка, Ганс, среди нас завелся дзэн-буддист! Выдашь ему добавку на завтрак.

Я сделал пометочку в списке личного состава бронепоезда, занесенном в блокнотик, с которым не расставался. Мозгляк абсолютно непредсказуем, поэтому бедняга Дюша мгновенно перестал улыбаться. Кажется, у него даже аппетит пропал. «Добавка на завтрак» могла означать что угодно. Например, пулю в затылок.

– Слушайте все! – рявкнул Мозгляк. Я заподозрил, что он решил поиграть в демократию – но лишь для того, чтобы выявить инакомыслящих.

– Вчера я имел беседу с нашим кучерявым гостем… Кстати, где он?

Свинец вытолкнул из строя растамана, на шее у которого уже позвякивал «строгий» собачий ошейник.

– Ага! И это правильно. Лишние руки нам не помешают, – одобрил босс. – Приковать его к паровозу, пусть машет лопатой за кочегара. Полечим от дури… Наверное, все уже слыхали его басню?

В ответ раздалось невнятное бормотание – дескать, да, кое-что слыхали. Но только краем уха!

– Я никого не держу, – объявил Мозгляк. – Кто хочет, может убираться ко всем чертям!

Наступила тишина. Я уже подумал, что пронесло. И в этот момент братья Хорьки одновременно сделали шаг вперед. Чертовы придурки! Даже у Гыдла оказалось больше здравого смысла. А если его нет, то хотя бы инстинкт самосохранения должен вовремя шепнуть на ухо: «Не дергайся!»

Ничего подобного. Хорьки всегда мне не нравились – теперь я понял почему. Но и они меня, прямо скажем, недолюбливали.

– Может, отпустишь растамана с нами? – спросил у Мозгляка старший Хорек – большой красномордый мужчина, который был в дуэте главным. – Он у нас будет заместо проводника. Мы его «собакой» сделаем, впереди себя пустим.

Не везло бедняге Тошу! Я-то не раз видел, что означает сделать из человека «собаку». Врагу не пожелаешь…

– Ага, сейчас, – сказал босс с иронией. – И кто ж тогда станет мне косяки набивать?

– А вон холуй твой для чего? – Это уже младший Хорек высунулся из-за плеча старшего и гавкнул в мой адрес. По всем замашкам он был словно шакал при крупном звере – искал защиты и доедал остатки. Он почти всегда имел заискивающий вид убогенького, который каждую секунду ждет либо жалости, либо пинка под зад. Но сейчас осмелел.

– Понимаешь, – начал мирно объяснять Мозгляк, – тут умение нужно особое, профессиональное. Косяк, как женщину, пальцами чувствовать надо. Относиться к нему с нежностью и любовью. Чуть травы переложил – слишком плотный получается, тянется плохо. А неплотный курить – все равно что членом в проруби мешать. Тош в этом деле разбирается. У Ганса другие таланты…

– Хватит нам зубы заговаривать! – оборвал босса хмурый старший брат.

Это прозвучало крайне невежливо. Более того – это был уже открытый вызов. В глазах толстяка промелькнуло какое-то жуткое выражение, а потом в них снова разлилась сама благость. Я понял, что секунду назад Хорьки подписали себе смертный приговор.

А старший тупо продолжал затягивать петлю на своей жирной красной шее:

– Не хочешь отпускать растамана, тогда отдай нашу долю по-хорошему, и мы свалим.

– Валите, – ласково предложил Мозгляк. – Прямо сейчас и валите! А насчет доли… У нас ведь какой уговор был? Доля твоя тебя в Москве дожидается. Кто раньше соскакивает, тот ничего не получает. Правду я говорю? – Он повысил голос, обращаясь к стоящим в строю.

Парни согласно закивали. Мозгляк всегда говорил правду, а ведь не каждый может позволить себе такую роскошь и такое извращенное удовольствие… Тем не менее момент был чрезвычайно напряженный. Я видел, что примерно половина команды колеблется и решает, не присоединиться ли к Хорькам. Одно неверное слово или движение, один неверный ход Мозгляка, малейшая уступка или признак слабости – и нас с ним затопчут, сметут с лица, превратят в бесформенные куски окровавленного мяса…

Но босс не дрогнул. Его голос остался таким же спокойным и таким же презрительным:

– Я сегодня добрый. Поэтому личного оружия не лишаю. Можешь взять себе и пару банок тушенки. Мы не изверги, голодом морить не станем. А теперь – пшел вон! И недоноска своего забирай!

Последнее относилось к младшему Хорьку. Старший в течение нескольких секунд переваривал услышанное, злобно двигал желваками и пыхтел через ноздри, но в конце концов понял, что ничего не добьется. А если будет настаивать, то себе же сделает хуже. Не знаю, успел ли он пожалеть об ошибке, однако обратная дорога для него все равно была закрыта. Мозгляк не из тех, кто принимает обратно вышедших из игры.

Поэтому старший Хорек молча повернулся и пошел прочь. Младший засеменил за ним, то и дело оборачиваясь. На его бледной острой мордочке застыл страх. И для этого был повод.

Когда братья отошли шагов на пятьдесят, Мозгляк выразительно посмотрел на меня и кивнул головой.

Мы давно понимали друг друга с полувзгляда, хоть я этого порой и не желал. Делая то, что приказано, я не утруждал себя ни единой мыслью, навеки признав его превосходство. Это и были те самые «другие» таланты старины Ганса…

Рука метнулась к поясу и выхватила из кобуры пистолет. Через мгновение ствол уже был направлен старшему Хорьку в затылок. Оставалось нажать на спуск. Все эти действия совершались абсолютно автоматически, помимо сознания. Недаром в прошлой жизни я считался лучшим и преданнейшим из вассалов.

С такого расстояния я никогда не промахиваюсь. Не промахнулся бы и в этот раз, если бы…

Если бы адская боль не взорвала череп. Мне показалось, что он действительно раскололся, бесполезные мозги забрызгали небеса, а глазные яблоки были выброшены в черный космос и насажены на острые пики звезд. И как осколки разбитой бутылки рассыпалось сознание…

* * *

Очнулся.

Чувствую себя побитой собакой.

С трудом перевернулся набок, затем встал на четвереньки. Потряс тяжелой головой, в которую будто кто-то напихал килограммы смятой жести…

Вспоминаю все, что было минуту (не больше) назад. Я перепутал человека с компом. Чего это будет стоить, кроме болевого шока? Чем придется расплачиваться?

Рядом стоит Мозгляк с моим пистолетом в руке. Смотрю в том направлении, куда шагали Хорьки. Недолго прошагали…

Вижу две пары сбитых подошв: огромные, косолапо разваленные, принадлежат старшему Хорьку, а узкие, остроносые, неуклюже вывернутые – младшему. Словно даже мертвый недоносок стеснялся своей неуместности. Эти подошвы мертвецов намного красноречивее, чем лужи крови или выпущенные кишки…

Слева от меня по-прежнему стоит безмолвный строй. В глазах Жасмин читаю жалость. В глазах остальных – презрение и насмешка.

Я опозорен. И это нельзя изменить или исправить.

Мозгляк, сделавший за меня грязную работу (вот тебе и хилые рыхлые ручки!), наклоняется и бьет меня рукояткой пистолета по челюсти.

Я падаю. Что это – увольнение?

Если бы босс пустил меня в расход вместе с Хорьками, я бы не возражал, принял бы это как должное. Мозгляк всегда прав. Я понимаю, каково ему. Есть причина для раздражения. Я разочаровал его. Я разрушил иерархию, которую он выстраивал так долго и поддерживал с таким трудом. Я лишил себя авторитета – и этим частично подставил под удар его спину, бросил тень на хозяина. Но я не виноват – боль ослепила меня.

Стоило сейчас заикнуться о своей «невиновности», и Мозгляк наверняка пристрелил бы меня. Но я не сделал этого. Неписаный кодекс поведения предусматривал иное.

Мне не хотелось больше жить. Я обнаружил свое полное ничтожество. Я не мог убивать – и, значит, был в Зоне меньше, чем нулем.

Самурай знал бы, что делать на моем месте. Я поступил примерно так же, однако вместо живота порезал себе вены.

Но Зона – не Дзипангу. Здесь не спрячешься от позора и угрызений совести нигде, даже за краем смерти, – во всяком случае, надолго.

* * *

Наступало воскресенье. И я тоже воскрес для новых страданий…

Я знал, какой день недели, потому что Мозгляк аккуратненько зачеркивал числа в рукописном календаре. Создавал хронику нашего похода. Непонятно только, на кой хрен она сдалась: в канцелярии Суда своих писарей хватает. А еще он вел дневник и прятал его в сейфе. Не сомневаюсь, что и про меня там есть много чего интересного. Хотел бы я заглянуть в эту тетрадочку хотя бы краешком глаза!

Утро выдалось прекрасное, и еще до полудня я понял: случится что-то плохое. Может быть, самое худшее.

Мы ехали мимо одичавших садов. Деревья цвели, наполняя потоки ветров своим свежим благоуханием. Кое-где еще блестели капли ночного дождя, словно жемчуг, забытый в спальне ночной красоткой. Тучи унеслись, и с умытых небес лился теплый искрящийся сок. (Хорошо сказал! Наверное, перед смертью на поэзию да на сантименты потянуло.)

Мозгляк вылез наверх, чтобы насладиться природой. Этот никогда своего не упустит. Он поздоровался со мной как ни в чем не бывало. И я понял: жизнь моя продлится не дольше этого чудесного дня… Мне в общем-то безразлично, каким будет «увольнение». Пуля в висок – самый быстрый и безболезненный вариант. Это могло бы утешить, если бы только я не знал о неизбежном воскрешении! В лучшем случае снесу себе кусок черепа и стану паралитиком. Так что придется найти убийцу помилосерднее, чем я сам. Но среди «каинов» искать бесполезно, а Мозгляку я для чего-то нужен, хоть и не понимаю, для чего именно.

– Жизнь коротка, и надо успеть взять от нее все! – поучал меня босс, развалившись на диване и самодовольно поглаживая брюхо. И щурил водянистые глазки, как сытый кот. Я сильно сомневался, что его жизнь действительно коротка.

У горизонта яблоневый цвет сливался в бледно-розовую пену, которая пузырилась поверх зеленого моря и скрывала изуродованную землю. Вблизи сады напоминали рваное и окровавленное платье невесты. Наш бронепоезд вспарывал неподвижное облако ароматов, разбивал хрустальный айсберг тишины, будто черный смрадный ледокол, и волочил за собою траурный шлейф дыма. Это было похоже на осквернение чистой душой и телом девственницы железным орудием насилия. Ритуал, старый, как вера…

Отчего-то я представил себе, как позади нас «кашляют» и «задыхаются» тысячи проклятых друидов, превращенных в зеленые застывшие тени. Искры вылетали из адской топки; копоть и сажа оседали на едва проснувшихся деревьях. Высокая труба изрыгала блевотину механического монстра. И еще неизвестно, что больше нравилось Мозгляку – сама окружающая хрупкая красота, застигнутая в растянувшийся момент крушения, или ощущение сатанинской власти и мощи: ведь тот, кто может уничтожить совершенство, почти подобен тому, кто его сотворил…

А потом сады поредели; лишь кое-где остались розовые острова, похожие на стаи околдованных фламинго. Вскоре и они распались на отдельные деревья – уродливые, скрюченные, вырождающиеся… Сад еще мог показаться издали красивым; отдельное дерево – никогда. Чертовски похоже на человечество!

Снова «Ти-Рекс» мчался по голой, выбритой ураганами степи, набирая максимальную скорость, пока позволяли рельеф и состояние рельсового пути. Я шарил биноклем по сторонам; удобных мест для засады в пределах видимости не наблюдалось – если только компы не научились закапываться в твердую, как крышка гроба, почву. А вот мина или подмытый откос – это уже по части Господа Бога. Нас привели сюда, чтобы мы сыграли в рулетку в его казино, не спрашивая согласия ни у кого, даже у Мозгляка. И ставки взлетели до потолка с тех пор, как мы сели на адский поезд.

Старая, добрая немецкая оптика! Благодаря ей я заметил Черного Ангела издали. Но это не означало, что я выиграл время, – все равно уже ничего нельзя было изменить.

И сразу накатила тошнота. Утонченный Мозгляк назвал бы это «плохим предчувствием». Наверное, мой желудок куда нежнее сердца!.. Солнце превратилось в глумливый глаз, висящий в фокусе голубого параболоида небес, – и отчаянно захотелось выбить его камнем или пулей, чтобы наступила тьма, которая сокроет мой позор. Ведь когда является Судейский Посол, унижения не миновать. Не важно, по чью душу; я давно перестал получать мелкое удовольствие, наблюдая, как из других людей начинает сочиться дерьмо – стоит лишь надавить посильнее…

Почти тотчас же зоркий Рюха, отбывающий вахту машиниста, начал тормозить.

* * *

– Что там такое? – лениво осведомился Мозгляк, которого сила инерции слегка побеспокоила и прижала брюхом к спинке диванчика. Мне пришлось вцепиться в ограждение. Гыдло, сидевшее на корточках возле пулемета, едва не вылетело с платформы.

– Черный Ангел.

Кажется, меня выдало совершенное безразличие, с которым удалось произнести эти два слова.

– А-а, давненько их не было… – Мозгляк зевнул и поморщился от скрежета колес – Рюха применил экстренное торможение, чтобы, не приведи Господи, не раздавить Посла. Все знают, что бывает за Покушение. На моей памяти никто, даже самые закоренелые маньяки, не решался на это. А психи внезапно становились нормальными, как только получали Вызов…

Вот и сейчас я не ощущал ничего похожего на спокойную готовность сражаться и умереть. Наоборот, меня охватила отвратительная слабость: ватные конечности, пустота в голове и горькая желчь во рту… Мне оставался еще год до конца срока: двенадцать месяцев – пятьдесят с лишним недель – триста шестьдесят дней и ночей с Жасмин… Я тщетно надеялся, что Судейская канцелярия тоже в курсе этой нехитрой арифметики…

Ангела уже можно было в подробностях разглядеть и без бинокля. Конечно, он был одет в черное и сидел на бледной кобыле. Она стояла между рельсами, спокойная, как Кладбищенская Кляча – призрак, являющийся незадолго до смерти кандидатам в покойники. Подозреваю, что она даже не дернулась бы, пока бронепоезд не врезался бы в нее на полном ходу…

Однако призраков я не боялся. Даже тех, которые блуждают в немытых трущобах моей памяти. Черный Ангел вывалился как раз оттуда – но во плоти! Я снова «узнал» его: и широкополую шляпу, и черный плащ, и длиннополый сюртук, и красную повязку нейрохилера на правой руке, и белые кисти художника-извращенца, и восковое лицо. Еще не различая мелких черт, я готов был поспорить, что за мутными, будто засиженными мухами стеклами очков можно увидеть два зеленых кошачьих глаза, и это казалось мне гораздо более противоестественным, чем розовые бельма альбиноса или голубые льдинки Белого Херувима.

В черной лоснящейся кобуре, висевшей на поясе у Ангела, покоился излучатель – оружие, внушавшее не меньший мистический трепет, чем какой-нибудь древний меч, обильно омытый в крови врагов. По правде говоря, даже больший…

Мозгляк ворчал себе под нос насчет «траханных бюрократов» и «непредвиденной задержки». Я поймал себя на том, что до сих пор не знаю, какой срок он отбывает, а главное – за какие преступления. Он всегда выглядел настолько уверенным в себе и в своем будущем, словно схлопотал пять тысяч лет за то, о чем и помыслить невозможно. Без надежды на амнистию. По приговору, не подлежащему пересмотру. Тогда и я на его месте, пожалуй, топтал бы Зону, поплевывая на все и на всех, – первые лет сто. Однако не сомневаюсь, что остальные четыре тысячи девятьсот превратились бы в кошмарную, чудовищную, невероятную, сверхдолгую пытку! И ведь с собой кончать бесполезно. Начнешь все сначала – да еще пару столетий припаяют за попытку «побега».

В общем, Мозгляку не позавидуешь – если, конечно, я не ошибся и он не приставлен к нам в качестве еще одного пыточного инструмента, эдаких интеллектуальных клещей для срамных мест. Самое срамное – это, конечно, мозги. Ну, в таком случае у нас еще все впереди!

Как видите, мои мыслишки-белочки забегали в своих колесиках, устроив бесполезное представление; и даже накормить бедных голодных «зверьков» мне было нечем. Я тупо стоял и ждал, вцепившись побелевшими пальцами в ржавое металлическое ограждение. В глубине души я уже знал, по чью душу явился Черный Ангел.

Он тоже оставался неподвижным до последней секунды. Ублюдок со стальными нервами глядел в сторону надвигавшейся на него стальной громады. И хотя он был тощим и не очень сильным на вид, его «сталь» оказалась крепче нашей. Сцепка передней платформы замерла в пяти шагах от копыт бледной клячи. Ствол пулемета, оказавшийся направленным ей в голову, смутил незнакомца не больше, чем растерянная рожа Гыдла, которое успело скатиться под насыпь и побежало к ближайшему бронированному вагону. Смешное создание! Как будто от Ангела можно спрятаться…

Кажется, я назвал Судейского незнакомцем. Мне действительно неизвестно его имя. Но, например, у смерти тоже нет имени – и тем не менее, когда говорят о ней, каждый считает, что точно знает, о чем идет речь.

Парни побросали оружие и повысовывали головы из башен, а также из тамбуров. Появление Ангела – какое-никакое развлечение для тех, кого на этот раз пронесло. Смахивает на опасную игру. Правило одно-единственное: проигравший выбывает… Всем было любопытно, кто станет следующим. Меня этот вопрос уже не волновал.

Жасмин и Груша вылезли из вагона-ресторана, и я с тоской посмотрел на свою куколку. Какой же я был дурак! Зачем мне Москва, Мавзолей и Гроб Господень? Зачем мне Мозгляк со своей связкой консервных банок на колесах? Зачем мне такая жизнь? Надо было бежать вместе с Жасмин – куда угодно, лишь бы подальше от людей и компов. А там, где-нибудь в глуши, построить шалашик, вырыть земляночку или вообще не тратить на это времени, а только любить свою женщину – день и ночь, неделями, месяцами, – жить свободным, любить и не думать о будущем. И умереть свободным… Не имеет значения, сколько нам с нею отпущено: ведь сейчас, копаясь в собственном прошлом, я не мог отыскать даже одной минуты, за которую стоило бы цепляться…

Черный Ангел тронул клячу, и та медленно побрела вдоль состава. Стояла тишина, нарушаемая только тихим свистом пара. Восковое лицо гипнотизировало; стекла очков отбрасывали слепящие солнечные зайчики; в золотых дужках запеклось яростное солнце…

По мере того как Судейский проезжал мимо, на физиономиях парней вырисовывалось облегчение. В другое время мне стало бы смешно. Матерые убийцы вели себя как нашкодившие сопляки, которым сошла с рук их убогая шалость.

И тут я заметил, что Груша внезапно двинулась навстречу Ангелу!

О черт, неужели истек ее срок? Что ни говорите, а в некоторых случаях у баб обнаруживается гораздо больше мужества, чем у нашего брата. Парни разочарованно свистели ей вслед и шептали ругательства. Я смотрел на ее жирную покачивающуюся корму и неожиданно тоже почувствовал сожаление. Может, я действительно ошибся и Посол явился за нею? Что тогда будет с Жасмин? И что будет со мною?

Выбор прост. Мне придется делить свою женщину с окружающими меня животными – или же лично перерезать ей горло, чтоб не досталась никому. Но я наверняка не сумею убить ее, как не сумел прикончить Хорьков, когда этого пожелал мой хозяин, – значит, моя попытка окажется патетической и совершенно бесполезной. Бедняжка пойдет по рукам, а вздумай она для разнообразия сунуть голову в петлю, ее воскресят еще до следующего утра…

Груша переставляла крепкие крестьянские ноги, покорившись неотвратимой судьбе, однако при этом умудрялась странным образом казаться несломленной. Я не видел ее лица, а со спины она выглядела решительной и уверенной в себе. Даже у падших на самое дно случаются минуты, когда они воспаряют над прахом и совершают гордый и краткий предсмертный полет – а все те, кто мнил себя «высшими» существами, вдруг осознают свое ничтожество. Под Судейским сапогом все черви равны…

Черный Ангел глядел на приближавшуюся Грушу с холодной усмешкой. Она подошла к нему и схватилась за стремя.

У меня пересохло в глотке. Это был внешне невыразительный контрапункт всей моей жизни. Не прозрение в момент смертельного ранения, не последний бой за Гроб Господень, не совершение Убийства вопреки Метке Каина – а немое ожидание того, что произнесет человек с восковым лицом…

Человек ли?

Я ждал, затаив дыхание. Мне показалось, что пауза будет длиться вечно, хотя прошло каких-нибудь три-четыре секунды. Потом Судейский сказал:

– С чего ты взяла, что я пришел за тобой, тупая сука?

* * *

У него был красивый бархатный баритон. Он произнес эти слова, будто речитатив из «простонародной» оперы: «…пришел за тобой, тупая сука…»

Гыдло тонко заблеяло, что означало смех. Если бы оно стояло поближе, я врезал бы ему кулаком по зубам. А так мне оставалось лишь умываться холодным потом под горячими лучами слепого самодовольного солнца…

Между парнями пронесся ропот удовлетворения. Сегодня они не лишатся своей постоянной забавы. Однако кретины даже не заметили, что кое-кто продолжает забавляться и сейчас.

Груша сразу сникла. Куда подевалось ее реанимированное достоинство? Во всяком случае, звездная минута уж точно была позади… Черный Ангел оттолкнул ее сапогом, убирая со своего пути досадную помеху.

Затем он подъехал ближе, и я заметил, что изнанка его плаща багровая, будто запекшаяся кровь. Это была какая-то нечестивая мантия, которую можно надевать так и этак, в зависимости от обстоятельств или от того, чьим Именем вершится Суд…

Он остановился прямо перед нами. Мы находились гораздо выше, но его превосходство было абсолютным. Мозгляк тоже подошел к ограждению, чтобы взглянуть на Посла. Босс стоял в двух шагах от меня, и я не мог понять, на кого из нас направлен взгляд Ангела. Это была нешуточная пытка. Я чувствовал себя так, словно внутри черепа ворочался клубок колючей проволоки. Еще секунда, и я начал бы биться головой о стальной поручень…

– Ты знаешь Правила, – обратился Ангел к Мозгляку, ткнув в него белым пальцем и безошибочно определив в нем главного. – Ты будешь драться со мной за своего человечка?

Я не верил своим ушам. Судейский предлагал Мозгляку дуэль – в соответствии со старым обычаем, правом высокорожденных, кодексом феодалов. Такое случилось впервые на моей памяти, хотя дуэль действительно была узаконена. На секунду мне показалось, что я перенесся в свою прошлую жизнь – в мир многоуровневых замков, вырождавшейся Сети, виртуальных ландшафтов, запечатанных городов и чудовищных представлений о Чести. Или это призраки окружили меня, навели морок, завертели в зловещем хороводе, затуманили истину, перекормили иллюзиями?..

Я знал, что Мозгляк не из тех, кто способен драться физически. Но и не из тех, кто полезет за словом в карман. В общем, ситуация была бы интересной, если бы я мог посмотреть на нее со стороны. Однако я находился в эпицентре незримого шторма. И тишина означала всего лишь кратковременную отсрочку.

– Почему бы и нет? – небрежно ответил Мозгляк вопросом на вопрос. – А то можно свихнуться от скуки. Как насчет партии в шахматы?

Это было законно. Босс имел право выбрать «оружие».

Судейский криво ухмыльнулся:

– Ты хочешь сыграть со мной в шахматы, ребенок Розмари?

Мозгляк смертельно побледнел, но «сохранил лицо».

– Ну да. Всего одна партия. Без лимита времени. Обсудим регламент?

– Мне нравится твоя наглость, толстяк. Регламент прост. Если выиграешь, человечек твой. Если выиграю я, то заберу двоих. В случае ничьей я возьму тебя. Согласен?

– Куда же деваться? – резонно заметил Мозгляк. – Прошу в мое купе! У меня и досточка найдется.

Я восхищался его присутствием духа, но сам долго не мог выйти из глубокой заморозки. В голове мелькнула нелепая мысль: «Лучше бы он предложил сыграть в преферанс! Я вполне сошел бы за «болвана»…»

* * *

Приглашением Мозгляка Черный Ангел пренебрег, и партия состоялась на свежем воздухе.

У босса действительно была красивая шахматная доска с клетками из разных пород дерева и набор фигурок, вырезанных из кости. Многие из них значительно пострадали за время наших странствий (и задолго до него); безголовые король и королева производили странное впечатление, будто уменьшенные подобия статуй античных богов – отличить их можно было только по размерам, – однако Мозгляк усматривал в этом некую символичность. «Так и должно быть, – говорил он, когда пытался научить меня шахматному искусству. – Им головы ни к чему. Все решает игрок; король не имеет реальной власти даже над пешками».

Его попытки оказались тщетными. Мне быстро наскучила игра, в которой все зависело только от меня самого. Куда больше я любил карты. «Ты фаталист, братец. Раб обстоятельств», – с презрением бросал Мозгляк, отчаявшись найти в моем лице достойного партнера. Ладно, посмотрим…

Учитывая явное нежелание «гостя» влезать в бронепоезд, босс распорядился вытащить наружу стулья, стол и навес, отражающий лучи солнца, а также накормить клячу, для чего выделил мешок овса из наших скудных запасов. Последнее распоряжение я выполнил скрепя сердце. Как видите, я вовсе не эгоистичен. Кому-кому, а мне-то вряд ли придется жрать кашу из этого овса! Кроме того, Черный Ангел – не из тех, кого можно задобрить. Впрочем, у Мозгляка и в мыслях подобного холуйства не было; он просто проявил свое извращенное «гостеприимство». Думаю, если бы не статус Посла, он поступил бы с ним примерно так же, как незадолго до этого с растаманом.

В общем, они уселись играть в приятной тени. Мозгляк освежался и подпитывал мозговые клеточки подслащенной водой, а Черный Ангел, по-моему, прекрасно чувствовал бы себя и внутри паровозной топки.

Обо мне этого не скажешь. Я снова обрел подвижность, но двигался как автомат. Меня охватило полное безразличие ко всему. Вот так всегда и бывает – душа умирает первой. Даже Жасмин не сумела вывести меня из этого эмоционального ступора. Проходя мимо, она всякий раз пыталась поймать мой пустой взгляд, а однажды ласково погладила мою грудь. Этот жест означал поддержку, но меня уже ничто не могло поддержать. У калеки выбили его костыли, и теперь он только ползал…

Итак, снабдив гроссмейстеров и клячу Посла всем необходимым, я забрался на крышу вагона и принялся по дурацкой привычке обозревать окрестности. Поскольку «окрестностью» являлась голая степь, ничего достойного внимания я не обнаружил. Сосредоточиться на своих последних минутах тоже не получалось. В голове остывало вязкое месиво мыслей – длинных и безвкусных макарон; пепел в сердце бесполезно было ворошить. Я тупо сидел, и бродяга-ветер овевал мое лицо.

Потом мне отчего-то вдруг мучительно захотелось увидеть напоследок снег и звезды. Синий снег под звездами и луной, фиолетовую даль, черный зазубренный лес с волчьими глазами, неотличимыми от звезд… А еще захотелось ощутить холод, затерянность в тундре одиночества и приближение смерти – увидеть, как она падает из черных мешков между звездами, приходит оттуда, из запредельности, в которую не проник свет нашей Вселенной. И небо, унизанное сверкающими точками, окажется искрящейся черной шкурой гигантского бесформенного зверя, пожирающего галактики. И я понял: Смерть – это и есть Сияющий Зверь из легенд моей прошлой жизни феодала…

Вернувшись к реальности, где не было ни звезд, ни снега – и пока не было даже Смерти, – я навел бинокль на игроков и шахматную доску. Мозгляку выпало манипулировать белыми фигурками (при желании в этом можно углядеть очередной символ!), а Черный Ангел, насколько я мог судить по кратким и еще не совсем позабытым наставлениям босса, играл староиндийскую защиту. Я отождествил себя с белой пешкой на линии «d», которой, кажется, предстояло погибнуть одной из первых. Ей угрожал черный офицер. Это была бравая пешка, сохранившая в целости не только голову, но и конечности и даже обнаженный меч.

Мозгляк схватил ее своими пухлыми пальчиками и долго вертел (при этом я отчего-то представил себе толстого палача с топором в одной руке, с маской на лице и в забрызганной кровью одежде, который поднимал другой рукой отрубленную голову). Наконец босс чуть было не поставил пешку на место. Черный Ангел сказал ему что-то – я уловил только движение губ (наверняка что-то вроде: «Взялся – ходи»). Мозгляк безразлично пожал плечиками и сделал ход. Ответным ходом офицер снес пешку с доски.

На дальнейшее я не стал смотреть. И начал впервые в жизни молиться, чтоб появились компы.

Тот, кто двигал фигурки там, наверху, меня услышал.

* * *

Черную линию, появившуюся на горизонте, я заметил раньше всех. Я был поражен тем, что моя нелепая молитва возымела действие, и не сразу подал сигнал тревоги. Несколько секунд я стоял и думал: может, так-то оно и лучше? Тут и будем лежать вместе – Гыдло, Мозгляк, Жасмин, Свинец, Черный Ангел – до Суда… Братская могила. После смерти все становятся братьями. И даже памятник готов подходящий – ржавый монстр «Ти-Рекс»…

Признаю, это были секунды слабости. А потом черная линия превратилась в неровный строй. Я заорал: «Компы!!!» – и схватил автомат.

Выдрессированная Мозгляком команда бросилась к люкам бронепоезда. Надо отдать должное нашим бандитам: не было ни паники, ни суеты. Жасмин даже подсадила скулившую от пережитого унижения Грушу, помогая той взобраться на подножку. Но насчет Груши я был спокоен. Она недолго будет страдать – не та порода, слишком толстая шкура…

А сам я, конечно, в первую очередь побеспокоился о Мозгляке. Обжигая ладони, слетел вниз по наружному металлическому трапу и был потрясен еще сильнее, чем минуту назад: босс и Судейский продолжали спокойно играть, не обращая на приближавшуюся опасность ни малейшего внимания. Мозгляк рассеянно улыбался; отечное расслабленное лицо свидетельствовало о напряженном мыслительном процессе. Посол курил сигару – настоящую сигару, мать его так! (Почему-то эта деталь прочно засела у меня в памяти и досаждала, как остриженный волос, попавший под влажный воротник. Несвязуха получалась…)

Я ждал команды «Полный ход!», но команды не последовало. Что могло быть проще – попытаться избежать встречи с компами и ненужных потерь? Спустя минуту стало ясно, что нам придется принять бой.

Своим поведением Мозгляк абсолютно ясно давал понять, что больше не нуждается в моих услугах. С чего бы вдруг такое равнодушие? Неужели успел снюхаться с Ангелом и получить гарантии неприкосновенности? А как же священная и осиянная бессмертной славой цель? Как же быть с «искуплением»?..

Кроме того, мне стало интересно, что произойдет, когда на месте схватки одновременно окажутся компы и Судейский Посол. Это был абстрактный интерес – для меня при любом исходе продолжение будет коротким и безрадостным. Разве что мы разобьем компов, а Мозгляк выиграет партию… Я был не из тех, кто тешит себя глупыми надеждами, но на всякий случай решил держаться поближе к господам гроссмейстерам.

Я залег между рельсами, спрятавшись за вагонным колесом, и принялся рассматривать наступавших компов в бинокль. Их оказалось не меньше батальона. Впервые мы удостоились такого внимания. Я быстренько взвесил наши шансы. Они стремительно падали до нуля. А ведь Мозгляк всерьез рассчитывал прорвать оборонительную линию Святой Земли и штурмовать Москву! Хорошо, что мне не доведется увидеть его жирную тушу на кресте – распятую, воняющую и засиженную мухами. Для меня не существовало будущего. Это не значит, что я легко дам себя прикончить. Совсем наоборот.

Бегущие компы были прекрасно различимы в бинокль. На них стоило посмотреть. Это действовало на нервы новичков почище пресловутой психической атаки. Но на «Ти-Рексе» собрались старожилы Зоны.

Я разглядывал амуницию и оружие наступавших, пытаясь понять, какой сюрприз они приготовили сегодня. Я уже неоднократно видел это: ровный механический бег, надвигающаяся стена из синтетической плоти, серые болванки голов, «лица» дебилов с непроявленными чертами. Ни капель пота, ни дыхания, ни единого лишнего движения – при том, что каждый пробежал не один километр с полной выкладкой и со скоростью мирового рекордсмена на стометровке. Даже обездвиженные и разорванные на части, эти куклы представляли собой реальную угрозу. Комп стреляет, пока в состоянии принимать управляющий сигнал и пока у него есть чем нажимать на спуск…

Проклятые силиконовые солдатики! Кто двигал ими? И кто двигал мною? Возможно, я даже в худшем положении. Я чувствую себя «мясом» и не смею поднять руку на слуг Создателя. Мы всего лишь муляжи, но в меня, на свою беду, уже успела вселиться жалкая душа. А они… Им по крайней мере не больно умирать, и, самое главное, им не больно жить.

Я с кем угодно заключил бы пари на то, у кого первого сдадут нервишки. Лично я ставил на Гыдло. Но, как ни странно, сорвался Пит Гитара. Вообще-то он стал нервным и непредсказуемым с тех пор, как лишился своего инструмента.

Иметь любимые цацки, важные занятия, мании, фобии и цель в жизни позволительно в спокойные времена, в старых мирных империях, погруженных в сытую дрему и переваривающих целые поколения своих угомонившихся революционеров и благодарных мертвецов. А в наши мрачные денечки лучше ни к чему не привязываться и ни во что не верить. Все барахло легко сгорает в огне, красота быстро превращается в свою противоположность от прикосновений грязных человеческих лап, а хрупкая вера разбивается еще скорее, при первых же звуках войны… Все будет рано или поздно изуродовано, разбито или уничтожено. Не потому ли я люблю женщину с обезображенным лицом?..

А Пит имел несчастье любить фанерную, безногую и безрукую «бабу» с единственной круглой дырой посреди живота. Но зато как она пела! Как стонала под его пальцами!.. Впрочем, их взаимная любовь была недолгой. Однажды автоматная очередь, выпущенная компом, превратила гитару в щепки, и с того дня Пит был сам не свой.

Мозгляк велел раздобыть при случае новый инструмент, однако это оказалось легче захотеть, чем сделать. Ни в одном из населенных пунктов или разграбленных магазинов не нашлось целой гитары, чтоб утешить нашего музыканта. Он даже Грушу перестал посещать. Одиночество плохо отразилось на его душевном здоровье…

И вот сейчас он выбрался из-под вагона, встал в полный рост и пошел навстречу компам, обильно поливая тех свинцовым дождиком. Но расстояние еще было слишком велико, и он не успел получить настоящее удовольствие.

Могу засвидетельствовать, что лицо у него было совершенно спокойным. Таким оно и осталось, когда прилетела пуля и проделала отверстие в его голове. Достаточно большое, чтобы содержимое хорошенько проветрилось. Пит еще двигался по инерции после того, как умер. Три шага – затем он рухнул и уже не дергался.

Горе фетишистам и маньякам! Они сдаются первыми. Оно и понятно: когда некуда стравить пар, начинают плавиться мозги. Я ничем не дорожил, кроме, разве что, Жасмин, и потому рассчитывал умереть более достойно. Наивный кретин и вдобавок дерьмовый философ!

Зато хороший солдат. У меня железная выдержка. Во время боя я становлюсь холодным и безразличным, как январская гадюка…

Я перевел автомат на стрельбу одиночными и свалил компа на предельной дистанции, будто фигурку в ярмарочном тире. Вот только приза за меткость мне сегодня не видать.

Труп даже среди наших никогда не считался серьезным препятствием, и орава компов, бежавших следом, безжалостно растоптала его. Из-под мундира просочилась зеленоватая слизь, и оттого останки еще больше напоминали издали раздавленную муху…

Прежде чем компы приблизились на расстояние рукопашной, я успел перещелкать восьмерых. Играючи. Без всяких эмоций. И Метка Каина ничем не напоминала о себе.

А потом правый борт «Ти-Рекса» полыхнул тремя залпами подряд. Орудия били прямой наводкой. Мне, лежавшему под вагоном, почудилось, что обрушились грозовые небеса и молот грома ударяет по моему черепу, оказавшемуся крепким орешком. Заложило уши. Вдобавок стальная наковальня опасно раскачивалась в нескольких сантиметрах надо мной; из ее щелей дохнуло жаром и дымом; потянуло запахом пороховой гари…

Когда дым немного рассеялся, я продолжал упражняться в стрельбе по бегущим монстрам, которым безумный скульптор забыл высечь лица. Они подыхали без единого звука, будто все происходило в страшном немом кино.

Парни, видевшие нелепую смерть Пита Гитары, забились в щели, как крысы. У дезертиров всегда есть мизерный шанс уцелеть. Слишком мизерный, чтобы поддаться искушению. Вокруг были дикие и абсолютно голые места. Возможно, только потому ни один из наших так и не рискнул смыться с поля боя.

Борт «Ти-Рекса» превратился в сплошную линию кинжального огня. Компам негде было залечь; они стреляли на бегу, накатывались волна за волною и все равно сыпались, как кегли. Я дважды поменял магазин. Из-за горы трупов обзор существенно ухудшился. Но парочка маниакальных шахматистов неизменно пребывала в моем поле зрения.

Кино вдобавок становилось дурацким – похоже, Мозгляка и Посла не брали пули. У меня даже мысли не возникло проверить это, развернув ствол в их сторону, – я кто угодно, но не предатель. Поскольку Мозгляк точно был существом из рыхлой изнеженной плоти, то оставалось приписать Судейскому сверхъестественные свойства. Заговоренный он, что ли? И наш босс, очутившись под незримым пуленепробиваемым колпаком, выглядел совсем неплохо.

Таким образом, слепая вера в неуязвимость Судейских получила неожиданное подтверждение. А моя надежда погулять по Зоне еще годик угасла окончательно.

Толстяк раздразнил парней своим безмятежным видом. Они дрались словно дьяволы. Даже я вместо обреченности вдруг почувствовал что-то похожее на давно забытую отрешенность – холодную и расчетливую. Совсем как в прошлой жизни, когда звенели клинки…

Сквозь слитный грохот пальбы и ватные пробки временной глухоты донесся яростный визг Гыдла: «Тащи магазины, твою мать!!!» Судя по всему, долго ждать ему не пришлось. Пулеметная очередь проделала огромную брешь в надвигавшейся шеренге компов; уцелевших я завалил в непосредственной близости от вагона. Но на крайний случай все-таки примкнул штык – ублюдки лезли напролом.

Потом пуля оторвала мне кусочек уха, а другая пробила мякоть левого плеча. При такой плотности огня я мог бы считать себя счастливчиком, правда, везение было сиюминутным. Уже почти не осталось сомнений в том, что цель компов – захватить бронепоезд. Они даже не пытались применить гранатометы. Явная нелепость (зачем им тихоходная рухлядь вроде «Ти-Рекса»?!), но задаваться отвлеченными вопросами во время боя – последнее дело. Пока нет мыслей, нет прошлого и будущего. А пока нет будущего, нет и страха за свою жизнь.

* * *

…Компов оказалось достаточно, чтобы взять нас в кольцо. На месте того, кто двигал силиконовых солдатиков, я поступил бы именно так. Поэтому атаку с тыла я воспринял как нечто само собой разумеющееся. Становилось по-настоящему жарко. Я вертелся, будто червяк на раскаленной сковородке, отстреливаясь и стараясь, чтоб самому ничего не отстрелили.

Потом заглох пулемет Гыдла. Кончились патроны. Все оказалось напрасным. Пришлось стволом отодвигать навалившиеся тела. Компы перли, как стадо жертвенных баранов. По старой памяти предпочитаю рукопашную, но поработать штыком в этот раз не довелось. Успел только приподняться – и…

Я узнал, что такое «жарко», когда в лицо ударила струя пылающей смеси из огнемета. Незабываемый ад показался мне прохладным райским уголком. За какое-то мгновение расцвел огненный плотоядный цветок, обхвативший мою голову своими лепестками, затянувший внутрь и сожравший меня.

И взорвался мрак, пронизанный чудовищной болью, и помчались несуществующие потоки света, выжигавшие остатки моих зрительных нервов…

Наверное, я визжал и пытался сорвать ногтями обугленную маску. Возможно, я даже просунул пальцы под сгоревшую плоть. Помню, что некоторое время я оставался в сознании. Невероятно, но так оно и было. Жизнь устроена подло, разве вы не знаете? Ни одна сволочь не пожалела и не пристрелила меня, ни одна шальная пуля не прилетела, чтобы оборвать мою муку.

Кажется, я бился в припадке, зажатый в тесном промежутке между шпалами и горячим днищем вагона. Черный кегельный шар с отверстиями рта и глазниц – вот все, что осталось от моей головы.

Я не жалел ее. Я хотел разбить ее.

И потерял сознание.

* * *

Я пришел в себя, но долго боялся пошевелиться, чтобы не разбудить боль. Она была уставшим палачом, отдыхавшим где-то поблизости. Прошло довольно много времени, прежде чем я понял, что больше нечему болеть.

Мозг превратился в осиное гнездо. Осы вылетали из него и возвращались обратно, ничего не принося с собой. Внешний мир исчез для меня. Я был вывернут наизнанку. Остались лишь куклы-тени, оживляемые неискоренимой памятью. Проклятие, почему вы не сожгли мою память вместе с моим лицом?!

– По-моему, неплохо получилось, – послышался голос Мозгляка.

– Чудные голубые глазки, – пошло просюсюкала Груша.

– Лучше бы вы убили его! – глухо произнесла Жасмин.

Молодец, девочка. Она одна сказала правду. Лучше бы они убили меня!

Но что еще придумали эти изобретательные свиньи? Что они сделали такого, чего я еще не видел под этим подлым солнцем и под этой подлой луной?

Однако как раз видеть-то я и не мог. Меня окружало безвидное нечто, и даже воображение не могло разделить его на мрак и свет.

Ужас перед слепотой был таким всеобъемлющим, что я и не пытался преодолеть охватившее меня оцепенение. Нестерпимые минуты! Воздух превратился в вязкую жижу, в толще которой я был обречен ползать. Я стал червем – слепым, беспомощным, безликим…

Но и в этом состоянии никчемного инвалида я пробуду недолго. Теперь я опустился в иерархии банды ниже Тоша и вполне годился для переделки в идеальную «собаку» – оставалось только прикрепить на месте сгоревшего носа специальный анализатор запахов (тоже трофейная штуковина, между прочим) и соединить его с мозгом.

Еще недавно подобное не могло почудиться мне и в ночном кошмаре – в своих зловещих снах я все-таки был самим собой, прежним Гансом, не утратившим способности к сопротивлению.

Удушливая паника. Спазмы желудка. Я выблевал все, что там оставалось.

«Ну и урод, прости Господи!» – проговорил кто-то рядом со мной.

Потом я внезапно почувствовал на своем затылке ладонь – ледяную, твердую, точную. Прикосновение Ангела было кратковременным и безболезненным. И сразу же после того, как он отнял руку, я начал видеть серую пелену, по которой пробегали черно-белые полосы.

Я не знал, что и думать. Желчь обжигала глотку. В башке возник омерзительный зуд… Я не мог отделаться от странного, неотвязного ощущения. И чем сильнее пытался избавиться от него, тем оно становилось все более убедительным.

Судейский включил мое зрение. Новое зрение.

Я запретил себе надеяться. С кандидатами в «собаки» так не шутят – слишком жестокая шутка даже для Зоны…

Постепенно мелькающие полосы приобретали различные цвета, сливались в пятна с рваными контурами, формируя неустойчивое, дрожащее изображение. Но я ведь не был контужен, и моя голова не тряслась! В памяти невольно всплыло слово «настройка». Откуда оно взялось? Точно не из прошлой жизни. Тогда почему я снова едва не захлебнулся от ужаса?

Меня «настраивали», как электронную игрушку! Мысль об этом вытеснила все прочие. Ужас отхлынул с отмелей сознания в глубину, втянул черные щупальца, холодным пауком затаился рядом с жертвой – спеленутой надеждой – и окончательно высосал ее.

Ну вот – а я, глупец, сетовал на однообразие! Дразнил судьбу и накликал беду. Кто-то проявил изобретательность и придумал новую пытку. Когда-нибудь и она станет привычной, но для этого должен повториться весь цикл: смерть – рождение – смерть. А в промежутке – гостеприимный ад. И заседание Суда, конечно…

Та же мраморная ладонь хлестнула меня по щеке. Кажется, пощечина заменяла обряд инициации. Во всяком случае, я стал видеть почти так же хорошо, как и прежде. Единственное отличие состояло в том, что изображение было зернистым, словно на сильно увеличенной фотографии.

Меня окружала кучка живых и гораздо большее количество мертвых. Я снова почуял запахи и теперь различал сотни оттенков. Неужели им понадобилась зрячая «собака»? Зрение – в ущерб нюху? Что ж, подождем, чем закончится эксперимент…

Я осторожно посмотрел по сторонам, хотя сильнее всего мне хотелось увидеть то, что осталось от моего лица. Но за мной наблюдали – Мозгляк, Черный Ангел, несколько уцелевших членов команды. И Жасмин.

От ее взгляда захотелось плакать. Чуть позже я обнаружил, что не могу плакать. Совсем. («О, тот самый суровый Ганс! Кто-нибудь видел его слезы в дни печалей и ночи невзгод?») Это означало, что как минимум сожжены слезные железы и протоки…

Снова поворачиваю голову. Обычная картина. Вопреки моему восприятию, прошло совсем немного времени после окончания боя. Некоторые трупы еще догорали. Над черной землей плыл кисловатый жирный дым. Наиболее сильной была вонь расплавленной изоляции. При других обстоятельствах смрад показался бы нестерпимым, но к ужасам, сопутствующим войне, удивительно быстро привыкаешь: к виду рваного мяса, к дерьму и гною, к предсмертным крикам раненых, к холодной одежде мертвецов…

Я вернулся к существованию с изрядно притупленными чувствами. Возможно, это была всего лишь отсрочка Приговора. Теперь уже не важно. Они могут дать мне новое зрение, слух, голос – но никто не вернет мне утраченную веру.

Сколько можно кривляться? Сколько можно пытаться «быть мужчиной», изображая безразличие к собственной судьбе? Кому нужен этот глупейший театр, в котором всем заправляет наша греховная гордость? Я выдержал достаточную паузу, чтобы считаться хорошим солдатом.

Я осторожно поднес к глазам свои руки. Кисти пострадали не так уж сильно. На коже остались небольшие ожоги; кое-где вспухли волдыри. Рана в предплечье почти не причиняла боли – пуля прошла навылет.

Я коснулся грязными пальцами того, под чем уже не было лицевых мышц. Того, что уже не отзывалось на тончайшую игру нервов, ежесекундно прорисовывающую привычный облик и доставляющую в мозг информацию о состоянии разных частей тела… Я дотронулся до чего-то чужеродного, нечувствительного, незнакомого…

И внезапно отнял руку. Мозгляк следил за мной с медицинским интересом. Казалось, он вот-вот произнесет: «Ну что же ты тянешь, дурашка?» Ангел улыбался. Примерно так же улыбаются люди, наблюдая за возней глупого, но любимого щенка. На Жасмин я старался не смотреть.

Забыв о том, что у меня может не оказаться губ и языка, я попросил:

– Дайте зеркало.

Получилось. Безболезненно и вполне внятно. Но это был не мой голос. Из глотки вырвались модулированные звуки, которые я не мог назвать своим голосом. И, говоря по правде, вообще не мог назвать человеческим голосом! Эти звуки были синтезированы.

Очередной удар я принял со стойкостью оловянного солдатика. Солдатик ведь не кричит и ничего не чувствует. При большой температуре он только начинает плавиться и теряет форму. В конце концов от него остается блестящая лужица олова, из которого можно отлить все что угодно…

Груша услужливо сунула мне в руку осколок зеркала размером со спичечный коробок. Сволочь! Безмозглая свиноматка… Зеркало было влажное от пота – наверное, то самое, глядя в которое она «наводила красоту». И вдобавок от него пахло какой-то приторно-сладкой гадостью вроде пудры. Но я находился не в том положении, чтобы питать брезгливость к чему бы то ни было.

Я бросил взгляд на осколок с расстояния, при котором в нем поместились только мои глаза. Как будто еще в раннем детстве тупого ублюдка до смерти напугали – на всю оставшуюся жизнь. Вот уж действительно «чудные голубые глазки»! Они оказались особенно выразительными, если учесть, что у меня не было век. Огромные выпученные шары с пятнами блеклой голубизны вместо зрачков. И что-то темное в самой середине. Что-то такое, к чему даже не хотелось присматриваться…

Я начал постепенно приближать к себе осколок зеркала. Можно подумать, что для этого потребовалось определенное мужество, но ничего подобного. Это была своеобразная игра с самим собой. Вряд ли мне суждено пережить нечто худшее, чем несколько минут назад.

Голубые шары окружало белое матовое вещество, похожее на тесто. На вид оно было пористым и лишь отдаленно напоминало человеческую кожу. Вместо носа – бугор с круглой дырой. Вместо ушей – отверстия, затянутые мелкой сеткой. Голый гладкий скальп. Ни седых волос, ни «заплаты». Более того, пощупав То Самое Место, я не обнаружил клейма на кости. О черт! Неужели?! Да, да, да!!! У меня больше не было Метки!

Может, это и называется очищение огнем? Но я никогда не слышал о том, чтобы соответствующий обряд проводили Судейские Послы…

С трудом удалось унять дрожь руки, державшей зеркало. Справившись с нею, я продолжал исследовать свой новый облик.

Рот – безгубая трещина над скошенным подбородком. Ни единой морщины или изъяна. Синтетическая маска. Бледный кошмар, особенно противоестественный и чудовищный при ярком солнечном свете. Пластилиновый уродец, лишенный индивидуальных черт… И тем не менее я был на кого-то похож. Подозрительно, пугающе, гротескно похож. Ну да, конечно, – на самого Черного Ангела!

Сделав это ошеломляющее открытие, я едва не рассмеялся, вплотную приблизившись к границе, за которой поджидала истерика. Впрочем, теперь моя голова в не меньшей степени смахивала и на примитивные «болванки» компов…

Против ожидания, одежда осталась цела, если не считать воротника куртки, превратившегося в черные лохмотья. Как назло, огненный язык аккуратно облизал голову; при этом большая часть струи прошла выше.

– Налюбовался, красавчик? Ну вот и славно, – сказал Посол. – Сможешь идти сам?

– Да, – ответил я, не подумав. Мой язык и моя рука все еще опережали ум. Чтоб вы знали, быстрые парни тоже иногда остаются в дураках.

– Тогда топай сюда, – приказал Судейский, мгновенно превратившись из умелого хилера в посланника грозной, безжалостной и неотвратимой силы.

– Тут какая-то ошибка! – Воодушевленный примером Мозгляка, я посмел вставить несколько словечек.

– Никакой ошибки. Иди ко мне!

– Но я никого не убил!

Теперь уже рассмеялись оба – и Судейский, и Мозгляк. Я почувствовал себя умственно отсталым ребенком, который задерживает взрослых мужчин. Ну и немного забавляет, не без этого.

Затем Посол удивительно мягко сказал:

– У тебя еще все впереди, сынок!

Я догадывался, что у меня впереди. Отшвырнул зеркало и подошел к Судейскому, ожидая дальнейших приказов. Когда я бросил взгляд в сторону паровоза, выяснилось, что кое-кому повезло еще меньше, чем мне. Растаман Тош, которого можно было узнать лишь по обгоревшим косичкам, висел на цепи, прикованный к трапу. Металлический ошейник глубоко врезался ему в горло. Ниже груди все его тело было обуглено и напоминало забытую в костре картофелину…

– Ты проиграл, толстяк, – напомнил Ангел, поворачиваясь к Мозгляку. – Значит, должен мне двоих.

Босс пожал плечиками и небрежно махнул лапкой в направлении своей изрядно поредевшей команды:

– Выбирай!

Видели бы вы эти рожи! Момент мог быть упоительным, если бы я не утратил способности вообще чем-либо наслаждаться… После боя мои бывшие попутчики валились с ног от усталости, но замерли вокруг «шахматистов», как загипнотизированные кролики. А посреди доски гордо торчал черный король. Битые белые пешки… Они выглядели жалко. Ведь никто из них не подозревал, что придется участвовать в подобной лотерее, ставкой в которой будет жизнь. Война – это нечто совсем другое; на войне они сохраняли иллюзию, будто кое-что зависит и от них. Но последняя прогулка в обществе Ангела – то же самое, что слишком длинный путь на эшафот. Даже у безмозглых идиотов и отпетых мерзавцев порой трясутся колени…

Тем временем Черный Ангел выбирал. Он выбирал долго, переводя испытующий взгляд с одного мертвенно-бледного лица на другое. И только Груша, получившая отсрочку, чувствовала себя в относительной безопасности. В эту минуту я возненавидел своего босса, который вольно или невольно стал сообщником Посла. Проклятый тупой жирняга! Он даже не сумел выиграть, играя белыми!

Я не возражал бы, если б Посол забрал самого Мозгляка. По пути я припомнил бы ему многое. Клянусь, нам не было бы скучно!..

Но как я мог забыть о наиболее утонченных инструментах пытки, применяемых в последнюю очередь? Конечно, Ангел выбрал Жасмин.

Когда он ткнул в нее белым длинным пальцем, я беззвучно застонал, сжав зубы до хруста в челюстях. Но она приняла это с удивительным безразличием. Наверное, понимала, что теперь в банде Мозгляка ее не ожидает ничего хорошего. Но неужели худшее, чем там, куда отведет нас Судейский?!

– Брось оружие! – приказал он Жасмин. – Оно тебе больше не понадобится.

А я и так остался с голыми обожженными руками. Гыдло тут же подскочило ко мне и начало расстегивать кожаный офицерский пояс с пустой кобурой. Оба предмета действительно кое-чего стоили, но, похоже, меня самого уже не принимали всерьез!

В первую секунду я опешил от такой невероятной наглости. На залитой зеленой комповской «кровью» роже Гыдла сияла счастливая улыбка. Туда, в эту улыбку, я мощно сунул свой кулак, осуществляя наконец давнее намерение и не обращая внимания на жгучую боль. Я выкрошил ублюдку несколько гнилых передних зубов и добавил красненького к уродливому портрету…

Оказалось, что приговоренным также не чужды маленькие радости. Маленькие, но настолько захватывающие, что я снова начал осознавать себя лишь тогда, когда Ангел положил мне руку на плечо и оторвал от Гыдла, которое я пинал ногами в приступе бешенства.

– Мелко, дружище Ганс, – заметил Судейский будто между прочим.

Я и сам знал, что мелко. Но как еще я мог отомстить этому поганому миру, как еще заявить о своей ненависти, когда бессмысленно умолять и орать в глухие уши?..

Ради справедливости надо сказать, что Мозгляк не поскупился и выделил нам в дорогу сухой паек и пять литров питьевой воды (наверное, мои прошлые заслуги все-таки не были забыты). Этого должно хватить на несколько дней. Я понятия не имел, сколько в действительности займет путь. Когда я набрался наглости спросить об этом у Судейского, он смерил меня насмешливым взглядом и процедил:

– Зависит от того, как быстро ты поползешь, червяк…

За выполнением приказов Мозгляка следил Бешеный Махмуд. Скорее всего он займет теперь мое место. Выбор у босса был невелик. Мне-то плевать, но более гнилого человека, чем Махмуд, я не встречал. Такой служит-служит, а потом вдруг глядишь – и прирежет, будто невзначай. Причем за сущую безделицу, за ломаный грош. По моему мнению, Свинец и то был предпочтительнее в роли адъютанта…

Нет, все-таки мои мозги устроены по-дурацки. О чем я думаю?! Какое мне дело до благополучия этого жирного скота, предавшего меня? Чтоб мне увидеть его еще один раз – превращенного в «барана» и несущего под конвоем компов свои великолепные испеченные мозги!

Но жратвой и водой он поделился.

– Вперед! – скомандовал Ангел, показав рукой на запад.

И мы с Жасмин пошли туда, куда должно было завалиться на ночь усталое солнце.

Напоследок Посол оглянулся и небрежно бросил через плечо:

– Говорят, ты хочешь попасть в Москву, толстяк? – (Абсолютно уверен, что никто не говорил ему ничего подобного!) – Напрасно теряешь время. Город закрыт Печатью. Мавзолей разрушен. Гроб спрятан в Мнимой реальности и абсолютно недоступен.

Ох как мне хотелось посмотреть в этот момент на лицо Мозгляка! Как-никак в последний раз. Но я не стал оборачиваться. Папаша учил меня: «Уходя, не оглядывайся!»

Отойдя шагов на триста, я услышал, как запыхтел паровоз, и затем раздался долгий пронзительный гудок, похожий на крик.

Прощай, «Ти-Рекс»! Прощайте, ублюдки!

* * *

Посол оказался ненавязчивым конвоиром. Почти все время он молчал и не подгонял нас. Его кобыла брела со скоростью пешехода, и мы с Жасмин без труда поспевали следом. Со стороны могло показаться, что нам предоставлена полная свобода действий. С другой стороны, куда денешься от излучателя? И куда денешься от Приговора?

Поэтому слово «свобода» звучало смехотворно. Впрочем, так же, как и выражение «женская верность». Первую пару часов я шел, раздумывая о том, почему Ангел выбрал Жасмин. Я понимал, что рано или поздно она станет орудием изощреннейшей пытки и жестокой кары. Но когда? Сохранится ли наша связь после очередного Суда? А если сохранится, то что это будет означать для нас обоих?

У меня и раньше не было иллюзий, но вот отобрали последнее – жалкую и несвободную любовь без всякого будущего, спасательный круг в океане дерьма, благодаря которому я держался на поверхности. Жасмин – такая же сучка, как все остальные бабы. Просто у нее не было выбора. И меня одолевало нехорошее предчувствие, что скоро и у меня его не будет.

Когда я заметил, что Жасмин устала, я попытался поддержать ее, но она грубо оттолкнула меня. Ничего, ты еще будешь ползать передо мною и молить о пощаде, неблагодарная тварь…

Под вечер мы набрели на какое-то вымершее селение. Несколько домов сохранились неплохо, хотя окна в них были выбиты, а крыши провалились. Меня всегда притягивали развалины. Они были молчаливыми свидетелями другой жизни и заключали в себе тайну ускользающего времени. Среди развалин меня охватывала мстительная радость. Ведь я был одной из немногих крыс, уцелевших после катастрофы.

Не думаю, что Судейский нуждался в отдыхе, но не тащить же ему на себе изнуренных людишек! Остановившись возле самого большого двухэтажного здания с выщербленным фасадом, Ангел объявил, что здесь-то мы и заночуем.

Я вполне доверял его инстинктам, если, конечно, он руководствовался инстинктами, а не чем-то более определенным. По сравнению с ним я был глупым новичком, не подозревающим о подлинных опасностях и прошедшим всего одну из здешних дорог, да и ту не до конца. Сколько «ходок» в Зону он совершил? Сотни? Тысячи? Оставалось только позавидовать его опыту…

Парадная дверь была сорвана с петель. Первым войдя внутрь дома, я попал в большой темный зал с остатками покоробившегося паркета на полу и несколькими испорченными картинами на стенах. По-моему, когда-то это здание было местным музеем. Два или три холста были прострелены; к обнаженной натуре добавлены углем похабные подробности. Рамы испорченных картин я пустил на растопку; потом занялись и паркетные доски. Дым уносился наружу через большую дыру в потолке.

Стало чуть светлее, тьма отступила в коридоры и притаилась на площадке широкой лестницы, ведущей на второй этаж. В другое время я не преминул бы обследовать заброшенный дом, но известные обстоятельства начисто лишили меня любопытства. Жасмин, по ее собственному выражению, «валилась с копыт» и улеглась прямо на голом полу, повернувшись лицом к стене.

Дешевая уловка – по учащенному дыханию всякий догадался бы, что она не спит. Мне и самому было не до сна, хоть от усталости слипались веки. Эта стерва пренебрегала мною. Я с горечью констатировал, что за последние несколько часов у моей крошки радикально испортился характер. Да и не моя она теперь. А между тем меня тянуло к ней сильнее, чем когда-либо прежде.

Дико захотелось курить. Я сунул руку в карман куртки за кисетом с табаком и случайно нащупал что-то твердое, завернутое в бумагу. Вынул и помял сверток непослушными пальцами. Развернул. Оказалось, что это гитарные струны, которые покойный Пит когда-то оставил мне на хранение. Я совсем забыл про них и не знал, что теперь делать: выбросить – или…

Рука замерла на полпути. Струны были скручены в тугое кольцо; витки ярко поблескивали и напоминали то ли змейку, то ли тончайших кольчатых червей. Внезапно в их холодном металлическом блеске мне почудилось что-то опасное. Смертельно опасное, чуть ли не злодейское. «Ты стал впечатлительным, как баба, дружище Ганс», – сказал я себе. И все же… Я понимал, для чего могут пригодиться струны безоружному. И спрятал их обратно.

Ангел неожиданно встал и удалился за пределы светового круга. Я следил за ним краем глаза, не поворачивая головы. Ситуация казалась мне абсолютно непредсказуемой. В прошлый раз все прошло гораздо проще и быстрее – ведь я был единственным «клиентом» конвоира. Путь до Адской шахты занял не более трех часов…

Но сейчас у меня сдавали нервы. Каждая минута мучительного ожидания тянулась, как день. И Посол вел себя странно. Если уже сами Судейские опасаются чего-то или кого-то, значит, о Законе и Порядке можно забыть.

Ангел долго стоял возле огромного и темного западного окна, глядя в небо. Его силуэт четко вырисовывался на испещренном звездами фоне… Затем рука Посла потянулась к излучателю. Я невольно дернулся.

Похоже, у него на затылке тоже имелась пара глаз.

– Сидеть! – тотчас же рявкнул он и выскочил из дома.

Некоторое время я не шевелился, затаил дыхание, однако так и не услышал стука копыт. Кляча, привязанная снаружи, не давала знать о себе ни единым храпом. Предчувствие какого-то искажения было непередаваемым. Темнота и тишина окружали меня. Но в черепе завывал ветер и рычали дикие звери, сражаясь за добычу.

Напряжение достигло пика, и я не выдержал. Мне принадлежала только эта минута, вырванная из цепи, которая сковывала прошлое и будущее, – принадлежала целиком и безраздельно. Звезды хохотали, сглазившая меня дурная луна металась по небу, а голос отца шептал в голове: «Ну что же ты тянешь, человечишка? Возьми то, что давно принадлежит тебе…» Вероятно, я сходил с ума. Но разве не лучше быть безумным в безумном месте?

Я набросился на Жасмин. Она отбивалась молча, будто ей отрезали язык, но дралась, как кошка. «Лживая сука! Зачем ты притворялась так долго? Где же твои ласки? Где твоя похоть?..»

Теперь, когда моя душа обрела соответствующую внешнюю оболочку, во мне проснулась уродливая сила и вспыхнула уродливая страсть. Хватит ломать комедию! Я хотел взять эту самку любой ценой (и впоследствии получить новый срок за изнасилование – почему бы и нет?!). Она рвала ногтями мою маску, а я смеялся над ее потугами. Выше шеи я ничего не чувствовал. Моя новая «кожа» немедленно регенерировала. Глаза? С таким же успехом Жасмин могла пытаться проткнуть стеклянные шарики.

Я придавил ее к полу своим телом и раздвинул колени. Она впилась зубами в мою руку, прокусив ее до кости. Боль лишь добавила остроты моим ощущениям. В слепящей ярости растворялась эта глухая ночь. Пульс грохотал, словно ритуальные барабаны. В какой-то момент стало ясно, что приносить себя в жертву можно и таким способом – превращаясь в зверя…

И вдруг все кончилось. Холодная рука хилера снова легла на мой затылок, а затем создалась полная иллюзия того, что невероятно длинные и гибкие пальцы проникли под крышку черепа и коснулись бесчувственного мозга. Эффект был сравним с уколом, только воздействие на эмоциональные центры оказалось гораздо более стремительным.

Я мгновенно остыл и прекратил борьбу. Дернулся и выпрямился, будто в позвоночник вогнали стальной прут. И увидел безобразное женское лицо, вдобавок искаженное злобой и отвращением. Жасмин от души пнула меня ногами в пах, затем откатилась к стене. В глазах потемнело, но я остался стоять на коленях.

Черный Ангел появился из-за спины и теперь возвышался передо мной словно языческий идол. От его чистых белых рук исходил леденящий холод. Я поймал себя на том, что пытаюсь разглядеть кусочки мозга на этих пальцах… Я готов был неистово молиться воплощению демона, навсегда поселившегося внутри меня. Он стал хозяином моих кошмаров и, значит, моим хозяином.

Я ожидал немедленного наказания за нарушение приказа. Улыбка на лице Ангела была ничуть не теплее лунного серпа. Но он сказал всего лишь:

– Маленькая формальность, дружище Ганс. Я должен вручить тебе Вызов.

Конечно. Как я мог забыть! В памяти мгновенно всплыли пергамент и гвоздь. Еще одна освященная веками традиция… Но теперь у меня не было замка и не было никакой собственности. Если не считать рваных тряпок на теле.

И самого тела.

* * *

Когда он закончил, я почувствовал себя прекрасно, как в детстве. Спать не хотелось абсолютно. Поэтому мы с Ангелом просидели возле костра до рассвета. Я так и не узнал, куда и зачем он отлучался. Но зато я осмелился спросить о другом. Я, жалкое и малодушное создание, не удержался и поинтересовался, что же со мной будет.

Ангел дал понять, что это в компетенции Суда, но, по его личному мнению, меня скорее всего окончательно превратят в компа («Посмотри на свою рожу, Ганс! Подумай сам, на что еще ты годишься?»).

Кажется, мне удалось обмануть Посла, усыпить его бдительность. Я даже угодливо хихикал в ответ на его шутки.

Но почему такая мрачная перспектива?

«А откуда, по-твоему, берутся компы, болван?»

Ах-ха-ха! Ну разумеется… Спокойной ночи, Ваша Неусыпность!

«Доброе утро, кретин!»

* * *

…Вторая ночь. Мы провели ее возле костра, разведенного на равнине, которая поросла кустарником. Так что топлива было вдоволь. Теперь Черный Ангел вел себя спокойно и уверенно. Я заснул бы, как младенец, если бы не видения. Судейский не спал. Он просто сидел, уставившись в одну точку. В темноту. И улыбался.

Кроме того, за все время пути он ничего не жрал и не пил – не иначе, действительно питался эманациями своего темного Хозяина, которые Мозгляк загадочно называл «ястребиным ветром».

Вечером я снова домогался Жасмин. Она снова оттолкнула меня. А потом, когда я уже задремал, проглотив обиду, она обняла меня сзади и жарко зашептала в ухо. Возможно, ее шепот навевал жуткие сны. Демон вселился в нее. Тот самый, который вселился в меня.

Я слышал его «шепот» по нескольку раз за ночь. Самое странное, что мне снилось не прошлое, а будущее. Какие-то грязные комнаты в дешевых отелях, ущелья и закоулки еще незнакомых мне городов и мои жертвы – люди без лиц, пола и возраста; их объединяло только одно – жертвенность. Я убивал их с благодарностью, потому что они давали мне возможность умилостивить моего кровожадного бога, который сделал меня таким. «Брат Каин, иди ко мне», – заманивал меня тонкий и жалобный детский голос. Его незримый обладатель звал меня за собой в темноту, приводил к теплым спящим телам родителей.

И тогда мой ледяной ритуальный нож сверкал в лунном свете. И я слышал торжественную, величественную, неземную, хрустальную музыку иных сфер. И я видел на стенах и в оскорбленных небесах начертанное пылающей кровью слово. Всегда одно и то же слово: «Убийство».

Демон шептал о свободе и любви, немыслимой без свободы и смерти; о том, что все можно изменить, перевернуть, получить власть и устанавливать правила игры. Можно вообще забыть о правилах, но это и есть самая рискованная игра…

А еще мне приснился Гроб Господень. Почему-то он был прозрачным и ужасно хрупким на вид. Внутри него покоился маленький сморщенный старичок. Зрелище было настолько жалким, что во сне я заплакал… Ради Него мы шли на смерть? Ради этого?! Слезы смыли видение и высохли в черноте, наступавшей в промежутках. Но не было мне покоя…

Жасмин стала средоточием вожделения, мистической жертвой извращенной природы, в матке которой скапливалась отрава. Ее распаленное тело так и ходило ходуном; в ее сдавленных кошачьих воплях и похотливых движениях содержалось недвусмысленное обещание. Она искушала меня, отдаваясь моим рукам, но где-то поблизости дежурила смерть. И я видел порой пустые глазницы черепа вместо глаз Жасмин и веселый оскал Костлявой вместо грязных, искусанных в порыве страсти губ… А сквозь глазницы можно было заглянуть в будущее. «Она беременна от тебя, – шептало это будущее. – Твой детеныш унаследует все!..» Я верил в это. Они способны и не на такое. А на что способен я?

Я видел в снах то время, когда Зона опустеет, – и я тоже приложу к этому руку! Меня терзали кошмары: безликие жертвы взирали из темноты и ласково шептали: «Зачем ты погубил нас?..» Нечистая совесть сжигала меня изнутри; змеи, черви, крысы – кто там еще пожирал мои внутренности? Нескончаемая пытка – наказание за то, чего я пока не совершил!

Я видел в снах города, которые будут разрушены, счастливых людей, которые умрут. Как череп сквозь нежную кожу красавицы, сквозь цветущие парки и многолюдные проспекты проступали видения развалин – над ними бродили пыльные смерчи, вмещавшие миллионы неприкаянных душ, и мертвецы кричали из могил: «Когда же ты сдохнешь, проклятое отродье?! Мы ждем тебя, чтобы отомстить…»

Таким образом, у меня не было убежища ни в этой жизни, ни за порогом смерти.

Зато я знал, что мне теперь делать. Решение зрело долго, слишком долго, но действовал я быстро. И это не было импульсивным и бессмысленным деянием безумца, которого людской и высший суды всегда освобождают от ответственности. Сама возможность совершить нечто абсолютно кощунственное придавала мне уверенности в своих силах, в том, что в последний момент рука не дрогнет…

* * *

Первые лучи восходящего солнца, первый свет нарождающегося дня – это была заря и моего возрождения. «Откуда, по-твоему, берутся компы, болван?» Надеюсь, я этого никогда не узнаю.

Я отошел в сторонку, якобы по нужде. Улучив момент, незаметно вытащил из кармана моток струн, выбрал и отделил самую тонкую. Блеск! Руки слегка вспотели. Я испытывал тревогу – но лишь за то, чтобы мое настоящее, непревзойденное преступление не оказалось фарсом. Если Посол продумал все наперед и комбинация подстроена, значит, сейчас тот, к кому тянутся нити (или струны?!), покатывается со смеху…

Я подкрался к нему сзади, стараясь ступать неслышно и опасаясь тех самых невидимых «глаз» на затылке Ангела. Но это было всего лишь очередным глупым суеверием. Он по-прежнему сидел неподвижно, уставившись во все еще темную западную сторону. Костер догорал и отбрасывал пурпурные отблески на его шею и кобуру.

Излучатель – вот что заслуживало особого внимания. Стать компом или «бараном» – пожалуй, невелика разница. Одинаковое дерьмо, на мой невзыскательный вкус…

Жасмин еще спала. Сейчас ее лицо было удивительно невинным и казалось почти детским. Мохнатое родимое пятно сливалось с тенью. Я не хотел бы, чтобы она проснулась сейчас. Пусть самое худшее совершается во время сна – почти каждую ночь на несколько часов все мы становимся святыми…

Удавка – оружие особенное. Я собирался воспользоваться им в первый раз. Я был неумелым душителем, но обладал силой и быстротой. Добавьте сюда остывшую за сутки ненависть и предопределение – получится неотразимая смесь.

Набросив петлю на шею Посла, я сразу же резко затянул ее, скрестив руки, затем упал на спину, увлекая за собой Судейского. Он захрипел и затрясся в предсмертном танце. Было чертовски трудно удержать его, несмотря на то что струна перерезала ему глотку и вошла глубоко, до самых позвонков. Из раны хлестнула зеленоватая жидкость с омерзительным запахом. Я давился от вони, но держал.

Ангел еще жил – гораздо дольше, чем я рассчитывал. Кроме того, я чувствовал, что витки врезаются в мои собственные кисти, обмотанные полосами плотной ткани. Как видите, я неплохо подготовился… На всякий случай я прижал подбородок к груди, однако Посол не пытался проломить затылком мою переносицу, да и не мог бы этого сделать – струна порвала шейные мышцы, – зато он успел вытащить излучатель. Это было рефлексом, движением, доступным даже умирающему.

Я находился сзади и обвил его длинное тело ногами, чтобы не попасть под конус. Рука бьющегося в агонии Ангела бешено дергалась, и невидимый луч слепо и беспорядочно шарил в окружающем мраке… Я не знал, на какую мощность переведен излучатель и активирован ли он вообще, но любой ценой старался не «испечь» мозги.

Ангел содрогнулся еще несколько раз и наконец затих. Для верности я держал металлическую петлю стянутой еще около минуты, пока руки не начали дрожать от перенапряжения. Мертвец казался тяжелым, как надгробная плита. Едкая зеленая жижа стекала мне на грудь и пробиралась под одежду. Это было похоже на укусы множества насекомых одновременно, но я стерпел…

Убедившись, что Ангел мертв (почти отрезанная голова, выкатившиеся незрячие глаза, вывалившийся багровый язык и скрюченные пальцы), я откинул голову, расслабился и отдышался.

Закончив грязное, но полезное дело, я намеревался без промедления перейти к приятному. Слишком долго протомившись в заключении, начинаешь ценить каждую минуту, проведенную на свободе.

Я наклонился над Жасмин и тронул ее за плечо. Она тут же повернулась ко мне, податливая, словно тряпичная кукла. Ее тело было абсолютно расслабленным. Пустые глаза уставились в небо. Из уголка рта стекала по подбородку струйка желтоватой слюны.

– Нет, только не это… – прошептал я, леденея от ужаса и тоски. Земля на мгновение ушла из-под ног, и вместо нее разверзлась бездна отчаяния и мерзости…

И все-таки я поцеловал Жасмин. Ее рот был эластичным и безжизненным, как резиновая присоска.

А чего, собственно, я ожидал? Что мой поцелуй вернет ей разум, словно сказочной принцессе? Смешно…

Излучатель был активирован. Случайное попадание превратило ее в «растение». Стадия, означающая атрофию и медленную смерть. И ребеночку хана – если, конечно, над Жасмин снова не «подшутили». Она больше не могла самостоятельно двигаться и питаться, сохраняя лишь простейшие бессознательные функции. Идеальная любовница для чудовища вроде меня. Я получил свой приз, обещанный мне минувшей ночью в пророческих снах, – теперь она принадлежала мне роскошным телом и тем ничтожно малым, что осталось от ее души…

Честно говоря, я пытался заняться с нею любовью, но у меня ничего не вышло. Все равно что спать со статуей. Даже хуже – ведь эта «статуя» дышала и обильно пускала слюну…

Я удавил и ее.

Мне представляется, что я оказал Жасмин последнюю услугу, сильно сократив ее путь по замкнутому кругу («воскресают только самоубийцы…»). Но какой ценой!

То, ради чего я переступил черту, разрушил предельное табу, совершил убийство Посла и потерял все, – оказалось напрасным.

И вдруг, стоя над трупами своего врага и своей возлюбленной, я понял, что ожидало меня, не соверши я этот ужасный грех. Некоторые открытия подобны вспышке молнии. Это было неоспоримое озарение, но от него и не пахло святостью. «Родился – значит, уже виновен!» Да! Именно так! Я проглотил эту жестокую правду, и она стала неотторжимой частью моего существа. И я готов был воплотить ее и нести слепцам, блуждающим на диких просторах Зоны.

Мне была предопределена череда новых рождений. Новые одинаковые жизни. Новые странствия в безнадежных поисках Гроба Господня. Но прежде – краткие каникулы в компании жарких хвостатых девочек, в местечке чуть погорячее Туркменской пустыни. Костры, дыба, заживо содранная кожа, Метка Каина – это были только цветочки. Прелюдия к настоящей, нескончаемой пытке.

В этой Вселенной остался неразрушимый кирпич – глыба, в которую навеки впечатаны я, мой застывший образ, время, моя нелепая история. Нас не выцарапать оттуда когтями и не вытравить целыми озерами крови. Мир весь сложен из таких кирпичей. И цементом служит жестокая божественная воля. Она приготовила мне также искупление, о да! Повторение жизни, в которой ничего нельзя изменить, неразрывная цепь Судных дней, превратившихся в тоскливые багровые будни, бесконечное воспроизведение одной и той же кошмарной пластинки, которого не в силах прервать даже погибель и пламя Армагеддона, – вот истинный ад!

Вечность дарована ничтожествам.

Кажется, я счастливо избежал ее.

* * *

Я раздел мертвого Посла. Голым он стал еще больше похож на восковую куклу с отваливающейся головой. Между ног у него ничего не было, ни спереди, ни сзади. Вообще ничего, даже следов хирургического вмешательства. Я мог бы поковыряться в его черепе, следуя совету Мозгляка. Но зачем? Я и так догадывался, что найду внутри чип. (Все просто, не правда ли? Однако я не забыл, как Ангел курил сигару, и, главное, я не забыл, как он умирал.)

Потом я не спеша облачился в мрачные одежды Судейского. Тряпки еще не успели остыть и пришлись мне как раз впору. Будто их специально пошили для меня. Но это была не просто униформа. Надев ее, я почувствовал неотвратимость наказания. Я остался всего лишь пылинкой на конце божественного пальца, однако это был божественный палец!

Когда я натянул на голову черную широкополую шляпу, мне показалось, что внезапно на землю упал вечер. Вот и хорошо. Свет восходящего солнца становился невыносимым…

Я открыл седельную сумку и обнаружил в ней полный комплект рабочего инструмента Посла, портативную радиостанцию, диплом нейрохилера с разрешением на проведение операций в полевых условиях, несколько синтетических масок – мужских и женских, а также чистые бланки вызова в Суд. Приятной неожиданностью было найти редкий документ – членский билет Коммунистической Прогрессивной партии номер 666. Я с благоговением развернул его. Внутри были отпечатки пальцев задушенного мною компа со странными звездообразными линиями, а в графе «членские взносы» значилось: 87 чел.

Я привесил к поясу кобуру с излучателем, и Сила товарищей по партии, рыскавших на всех континентах планеты во имя исполнения Приговоров, вошла в меня. Проходная пешка стала ферзем. Отныне я не знал, что такое сомнения, что такое мучительные сны и что такое одиночество.

При помощи радиостанции я выяснил, что ближайшее подразделение компов численностью в пятьдесят голов находится в двадцати километрах к югу от меня и ждет моих приказаний. У меня не было приказаний. Пока не было.

Бледная кобыла покорно приняла на спину нового седока. Я развернул ее мордой на север. Она двинулась в этом направлении медленным шагом. Я не погонял меланхоличную тварь. На встречу с Мозгляком я успею в любом случае – как бы быстро он ни мчался на своем огнедышащем драконе «Ти-Рексе». Черта с два он первым доберется до Гроба!

Правила изменились. Одним из следствий этого изменения было искривление пространства–времени. Даже Мозгляку не понять этого.

Что-то подсказывало мне: я буду ждать его возле закрытого города. Я не позволю ему осквернить святыню. Вероятно, мы даже немного побеседуем о вине и об искуплении – прежде чем я прибью к его лбу вызов в Суд. Раскаленным докрасна двадцатисантиметровым железным гвоздем.

Я знаю: это непременно случится. Он станет восемьдесят восьмым.

Октябрь – декабрь 2000 г.

Content

Дашков Андрей Георгиевич Презумпция виновности

Андрей ДАШКОВ ПРЕЗУМПЦИЯ ВИНОВНОСТИ