Андрей Дашков

Собиратель костей

Последняя книга на Земле

Бесплодна и горька наука дальних странствий.

Сегодня, как вчера, до гробовой доски –

Все наше же лицо встречает нас в пространстве:

Оазис ужаса в песчаности тоски.

Бежать? Пребыть? Беги! Приковывает бремя –

Сиди. Один, как крот, сидит, другой бежит,

Чтоб только обмануть лихого старца – Время,

Есть племя бегунов. Оно как Вечный Жид.

И, как апостолы, по всем морям и сушам

Проносится. Убить зовущееся днём –

Ни парус им не скор, ни пар. Иные души

И в четырех стенах справляются с врагом[1].

Шарль Бодлер. «Плаванье»

…Дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтоб я не превозносился.

2-е Коринфянам, 12:7

Последний человек живёт дольше всех.

Фридрих Ницше

1

«Положи в вино розовую жемчужину. Когда пройдёт трое суток, вылей вино в реку, текущую на восток. Зачатие должно произойти в ночь новолуния. И пусть человек, которого ты не знаешь, той же ночью даст проглотить жемчужину чёрному коту, а на следующее утро отправится в путь и отвезёт кота за море, где продаст первой попавшейся на глаза женщине. Тогда твой сын будет здоров, богат, окружён любовью, умен и счастлив».

Вот что представлял собой рецепт моего благополучия, выданный моей юной и наивной матери каким-то бродячим шарлатаном задолго до того, как я появился на свет. Она не поленилась и приготовила розовую жемчужину. Правда, мой венценосный папаша был нетерпелив, и жемчужина пролежала в вине не трое суток, а только несколько часов. Луна находилась в последней четверти; река текла на юг; у кота было белое пятно на груди; ленивый слуга отвёз его далеко, но, конечно, не за море. Кому он его всучил – неизвестно, а жемчужину скорее всего пропил.

В результате я здесь, в Боунсвилле.

Это неплохое место, если у вас не осталось претензий к Мойрам[2] и вы не знаете, что делать со своей жизнью. Я до сих пор не разбогател. Любовью отнюдь не окружён, хотя изредка срываю плоды с червоточинкой в местном саду удовольствий. Сад называется «Заведение Катрин». Что такое счастье, я не знаю. Хотелось бы попробовать его на вкус. Говоря по правде, я на самом дне. Человек высокого рода, но пал так низко, что дальше некуда. У меня нет сколь-нибудь заметной суммы денег, жены, детей, особого ума и приличного занятия. С другой стороны, я свободен, не жалуюсь на здоровье и не обременён долгами.

Недавно Господин Исповедник, закреплённый за нашим, не самым благополучным, кварталом, имел со мной долгую серьёзную беседу. Почти душеспасительную. Сейчас вы поймёте, почему я говорю «почти». Суть беседы сводилась к тому, что, по мнению Господина Исповедника, я достиг такого возраста, когда надо подумать и о… теле.

Вероятно, он намекал на то, что пора, дескать, начинать собирать кости, однако я ещё не чувствовал себя готовым к этому. Но, в общем, я не возражал против основного тезиса. И без того большую часть суток я грезил о роскошном теле Долговязой Мадлен. Табор, с которым она пришла в город, свернул шатры и растворился в утреннем тумане пару месяцев назад. Табор ушёл, а Мадлен осталась. Как заноза в сердце. Во многих сердцах, не только в моем…

Впрочем, эта история не обо мне. Я – только очевидец и ничтожный свидетель. Я многого не понимал раньше и кое-чего, наверное, не пойму до конца своих дней. Тут я самоустраняюсь, ухожу в тень, чтобы по мере возможности говорить из тени. Как всегда, попытаюсь быть полезным, но не назойливым.

* * *

Все началось с появления в городе этого мрачного человека в просторном плаще багрового цвета, подбитом коричневым мехом, и всем нашим сразу стало ясно, чем хорош такой плащ – на нем почти незаметны пятна крови. Кроме плаща, на незнакомце были кожаные брюки, сапоги с низкими голенищами, квадратными носами и потёртыми бронзовыми шпорами, длиннополый сюртук, под которым удобно прятать то, что не предназначено для посторонних глаз, лоснящийся бархатный жилет, расшитый нелепыми фиолетовыми и лиловыми цветами и оттого похожий на ночной луг в лунном свете, а также чёрная шляпа с круглой тульёй и широкими рваными полями, приобретшими вид вороньих крыльев, побитых дробью. Сходство особенно усиливалось, когда человек начинал двигаться – при каждом его шаге или скачке его лошади поля шляпы совершали взмахи, обдавая потоками воздуха жёсткое, скрытое в тени лицо.

В этой тени удивительно ярко сияли глаза – сильно вытянутые к вискам, густо обсаженные ресницами, зеленоватые, полупрозрачные, отрешённые и фантастические. То изумруды, то чешуйки дракона, то бессмысленные линзы, наполненные стоячей болотной водой. Они неуловимо менялись. Трудно было понять, что выражал их взгляд. Женщин определённого сорта он почти сразу же валил на спину; некоторых мужчин приводил в тихое бешенство. Многие в присутствии незнакомца испытывали неудобство и суеверный страх – это при том, что Боунсвилль находился поблизости от Погоста Святош с его знаменитой на весь обитаемый мир Братской Могилой! И парни у нас в большинстве своём были не пальцем деланные…

Но вначале никто не видел этих странных глаз. Незнакомец въехал в город под вечер на белой кобыле и сразу же направился к заведению Хомы. Должно быть, он заранее знал, что ему нужно. Он двигался с севера, из голых земель, а его лошадь одним своим видом привела в восторг владельца живодёрни. Чужак обратил на себя особое внимание уже тогда, когда пробирался по улицам. В сумерках казалось, что ворон сидит на плечах обезглавленного тела и тщетно пытается взлететь. У ворона были стеклянные глаза на груди, а вместо клюва торчал медвежий коготь.

В раке, висевшей за плечами незнакомца на манер рюкзака и державшейся на широких кожаных лямках, тяжело и красноречиво громыхали кости. Те из местных, кто был достаточно опытен, чтобы по звуку определить их количество, останавливались и с благоговением глядели ему вслед. По мере того как чужеземец удалялся, благоговение сменялось необъяснимой тревогой и отвращением.

Судя по всему, человек в красном плаще был близок к тому, чтобы собрать ДЕКАН. Возможно, уже тогда в его раке лежала ВОНДАРА или даже ДЕВЕРА. Все знали, что это означает. Незнакомец знал это лучше всех и потому был абсолютно уверен в себе.

Позже мы получили возможность разглядеть и его лицо, и глаза, и раку. Познакомиться, так сказать, поближе. Для некоторых это стало последним знакомством в их жизни.

Иногда я думаю: как сложилась бы моя дальнейшая судьба, если бы человек в красном проехал мимо или не появился вовсе? Хотел ли я покоя на самом деле? Порой мне кажется, что я мог бы обрести своё маленькое счастье вместо большой беды. Временами я готов был проклясть чужака. Но тогда, в первый день, я тоже почти мгновенно попал под его неотразимое влияние.

Он обладал шармом искусителя, романтическим очарованием какой-то запредельной порочности, владел секретами бесстрашия и манипулирования себе подобными. За ним тянулся невидимый, но ощутимый шестым чувством шлейф смертного греха, и то, что он явно не собирался останавливаться на достигнутом, внушало невольное уважение даже самым крутым из нас. А я совсем не был крутым. Я всего лишь подавал дрянное пиво клиентам Хомы.

Он вошёл в кабак, поднял на лоб противопыльные очки, покрытые муаровыми разводами, и с порога оглядел помещение и всех находившихся в нем людей своими не вполне человеческими глазами. На его губах появилась тонкая ироническая улыбка, словно он думал про себя: «Господи, куда только заносит нелёгкая, и с какими подонками приходится иметь дело!»

Мы простили ему эту улыбку, как прощали с тех пор многое. Слишком многое.

Я жадно разглядывал его, что было верным признаком не до конца растраченных иллюзий. Любой новый человек был интересен мне, а этот разительно отличался от всех остальных. Меня удивила его молодость. По возрасту мы могли бы быть братьями, но на его лице я прочёл чудовищное, леденящее безразличие к жизни, присущее древним старцам. И не была ли его «молодость» только видимостью – вот в чем вопрос. Складывалось впечатление, что он пережил и зрелость, и старость, и саму смерть, как другие переживают пору юношеских ошибок и заблуждений…

Он раздвинул полы плаща цвета заката и засунул руки в карманы брюк. Это было общепринятым знаком того, что он не собирается ни с кем ссориться. Так, с руками в карманах и с ухмылкой на слишком юном лице, он прошёл к стойке. Шляпа-ворон отмерила двенадцать взмахов. С её «крыльев» осыпалась бриллиантовая пыль. Кости в раке издавали глухой перестук. Я заметил, как при этом звуке вытянулось лицо Ржавого Короля – самого удачливого из наших специалистов по костям. Он со своей жалкой ШОНДОЙ отныне был только шутом при истинном короле.

Возле стойки человек в красном освободил свои плечи от нелёгкой ноши, которую обычно не доверяют никому. Сняв раку, он поставил её на табурет рядом с собой. Все видели её. Она была настоящим произведением искусства. Самая дорогая модель фирмы «Козин и Бауэр» из высоколегированной жаропрочной и кислотоустойчивой стали, отделанная платиной и серебром. Вместимость – один ДЕКАН костей (а больше ещё никому и не требовалось). Строгие буквы без всяких выкрутасов и дешёвых виньеток были углублены в металл лицевой панели на добрых пять миллиметров. На крышке выгравирована сценка из «Руководства по извлечению святых мощей». Высокий класс! У незнакомца, возможно, не было совести, но у него был стиль. А это часто позволяет запудрить мозги парням вроде нас, не говоря уже о женщинах.

Только в одном месте великолепная рака была слегка повреждена. Возле кодового замка с миллионом комбинаций осталось уродливое радужное пятно, окружавшее лохмотья окалины, – след прикосновения САЛАМАНДРЫ. Но кто бы ни пытался взломать раку, ему это не удалось. И я не сомневался в том, какая судьба постигла его после дерзкой неудачной попытки…

Старый Хома чуть не выпрыгнул из передника, стараясь угодить новому клиенту, но тот не спешил делать заказ. Он стоял спиной к стойке и нагло пялился на нас. Потом он впервые открыл рот. Вероятно, тогда я убедился в том, что его молодость поддельна и продлена искусственно (так снова и снова обновляют лицо старого манекена в витрине универсального магазина; но сколько костюмов сменяется на нем за то время, пока он торчит у всех на виду?). Незнакомец хрипло прокаркал:

– Кто скажет мне, где похоронен Шёпот?

Пожалуй, с его стороны было не слишком благоразумно интересоваться подобными вещами в обществе отчаянных охотников за костями и прочего отребья. Завсегдатаи кабака переглянулись и, по-видимому, пришли к одному и тому же выводу: чужак – либо полный кретин, либо чувствует за собой силу и право задавать вопросы. К тому моменту уже было невозможно отказать ему в силе и праве. Единственное, чего недоставало незнакомцу, это логики. Неужели он думал, что здешние собиратели не вырыли бы кости Шёпота, если бы знали, где тот испустил свой последний вздох?

Все молчали. Никто не двигался с места. Даже игроки в домино замерли с костяшками в ладонях. Напряжение нарастало. Воздух сделался густым, как осенняя грязь. Я затаил дыхание. Вот-вот должно было произойти что-то ужасное.

Человек в красном повторил вопрос:

– Так кто покажет мне могилу этого хмыря? Может быть, ты? – Он обратился к Малютке Лоху. И для верности ткнул в него пальцем.

Малютка выделялся из толпы. Он поневоле обращал на себя внимание. В нем было два метра роста и сто кило мышц. Он любил и умел драться, а кроме того, обладал невероятным сексуальным аппетитом и достоинством соответствующих размеров. И все-таки он был Лохом. Дураком и психом. И даже публичные девки смеялись над ним у него за спиной. Все наши знали, что он плохо кончит. Но никто не предполагал, что это случится так скоро.

– Откуда ты взялся, кусок ослиного дерьма? – спросил Малютка Лох и достал свой огромный, блестящий, но все равно смешной пистолетик (ну, вы знаете, из тех, старинных, автоматических, стреляющих такими большими тупорылыми пульками, которые разрывают на части бренную плоть – если, конечно, вообще сумеешь выстрелить и тем более попасть!) и направил его на чужака.

Калибр у пистолетика действительно был приличный, и в лапе Малютки эта погремушка смотрелась здорово – свет от масляных ламп играл на полированной стали, по стволу пробегали тени, а из канала веяло холодом смерти, который, казалось, в следующий момент будет уничтожен горящим порохом.

Однако этого не случилось.

Незнакомец даже не шевельнулся. Подозреваю, что он использовал лишь ничтожную часть своей силы. Он выпустил ХИМЕРУ, и зрачки Лоха взорвались, превратившись в две чёрные кляксы на мертвенно-бледном лице. Громила ослеп на несколько минут, но, кажется, «увидел» кое-что пострашнее кошмара.

Малютка заорал «Мама!!!» и выбежал из кабака – после того, как дважды врезался в стену. Он расквасил себе нос и вывихнул руку, однако не бросил пушку. В конце концов он наткнулся на дверь и вышиб её своим телом. Позже мы услышали двенадцать выстрелов. А наутро узнали о том, что прозревший, но не до конца освободившийся от морока Малютка застрелил одиннадцать человек у речной переправы. Последним выстрелом он разнёс свою дурацкую башку.

– Говори ты! – сказал человек в красном, обернувшись и ткнув пальцем в Хому.

– Никто не знает, – пролепетал тот, еле шевеля непослушными губами. – Шёпот умер так давно…

– Я знаю, когда он умер, – бросил чужак. – Я спрашиваю, ГДЕ и КАК он умер?

– Его убили, – быстро ответил Хома. – Скорее всего. Неизвестно кто. Неизвестно где. Дурной был чело…

Он осёкся и остолбенел. Я даже подумал, что сейчас его хватит удар или толстяк-кабатчик свалится в обморок. Но все обошлось. Незнакомец отклеил от Хомы свой пристальный взгляд, и тому сразу же полегчало.

– Я собираюсь взять себе его кости, – объявил чужеземец таким тоном, словно сообщал партнёрам ставку в карточной игре. – Тому, кто будет мне мешать, мало не покажется. А теперь можете продолжать, любезные! – разрешил он и осклабился.

Кое-кто отнёсся к его словам легкомысленно и возроптал. Он продолжал разглядывать облегчённо зашевелившуюся толпу. Может быть, я один догадывался, что он выбирает себе женщину (разве это не свидетельствовало в пользу возникшего между нами понимания?). Я ощутил его голод, как будто сам прошагал тысячу миль, не встретив ни единой бабы.

И он выбрал. Его хриплое карканье снова разорвало кабацкий гул.

– Эй, ты! Иди сюда!

Я проследил за его взглядом и чуть не обмер. Он смотрел на красотку Мадлен. И снова обрушилась гнетущая тишина, в которой я слышал только шум моей жиденькой крови, текущей по жилам…

Долговязая яростно сверкнула своими чёрными жгучими глазами… и встала из-за стола, за которым её угощали более удачливые и богатые, но не менее несчастные, чем я, рабы бесчувственной красоты.

Пока она приближалась к человеку в красном на непослушных ногах, он медленно расстёгивал свой плащ, сюртук и жилет, под которым была не очень чистая, но прочная джинсовая рубашка. На его ногтях блестел чёрный лак по тогдашней моде. В каждом его плавном движении было что-то плотоядное. Этот человек охотился за костями себе подобных даже тогда, когда делал что-то, на первый взгляд, невинное. Затем он расстегнул и рубашку.

Мы увидели его волосатую грудь и впалый мускулистый живот, пересечённый слева от пупка вертикальным шрамом. Потом его заслонили плечи и чудесные густые волосы красотки двухметрового роста.

– Поцелуй моё сердце, шлюха! – приказал чужак Долговязой.

И гордая Мадлен – надменная, несносная, несгибаемая Мадлен, которая всегда сама выбирала себе мужчин, безжалостно играла с ними и никому не принадлежала душой, Мадлен, чей острый язычок был способен уязвить самых отпетых бандитов в округе, Мадлен, за которой самолюбивые цыганские принцы недавно бегали, как щенки, – покорно опустилась на колени и стала облизывать этим своим язычком, доводившим её любовников до неистовства, его левую грудь.

Пока она делала это, человек в красном даже не смотрел на неё. Он смотрел на нас с презрительной улыбкой, которая возникала так часто. Он бросал нам изощрённый вызов и ожидал ответного хода. Желательно не такого тупого, какой сделал Малютка Лох.

В ту минуту я возненавидел наших трусливых болванов, а заодно и себя, и почти полюбил незнакомца. Он продемонстрировал мне силу, но источник её каждый должен был найти и открыть самостоятельно. Если я сделаю выбор, мне предстоит трудный и смертельно опасный путь. Однако это будет путь, а не барахтанье в грязи, от которой нельзя отмыть даже лицо и руки – не то что душу…

Все смотрели будто заворожённые, как мелькает влажное розовое жало между коралловыми губами, как оно сладострастно трепещет, играя с соском мужчины. Мой изголодавшийся парень зашевелился в штанах, и я едва не выронил кружку с пивом. Чужак оставался абсолютно холоден и спокоен. И все увидели невероятное: в какой-то момент язык Мадлен раздвинул кожу у него на груди и проник внутрь. Она застонала; дрожь прошла по её телу; ногти впились в его живот. Не знаю, к чему она прикоснулась, но когда язык выскользнул, с него капала кровь…

Незнакомец взял женщину рукой за подбородок, поднял с колен и прошептал что-то на ухо. Не иначе, назначил место встречи, где собирался получить своё. При этом у Мадлен было такое лицо, словно её, сироту, наконец приласкала отыскавшаяся мать. И накормила грудью – дала напиться багрового вязкого молока…

Выслушав его тёмный шёпот, она тут же ушла. За плечами у неё сидел огромный инкуб, и её грациозная походка изменилась под влиянием похоти. Мадлен двигалась так, словно по её ляжкам непрерывно текло…

Кроме Долговязой, чудовище в человеческом облике подчинило и меня – на гораздо более долгий срок.

Незнакомец выбрал себе столик, за которым пожелал сидеть один. После Малютки Лоха никто не оспаривал его прав. Я принёс ему пиво, и он дёрнул за другой конец связавшей нас невидимой нити.

– Как тебя зовут, деточка? – спросил этот мнимый ровесник, отхлебнувший эликсира бессмертия из чаши самого сатаны, когда тот отвернулся. Я действительно чувствовал себя сопляком рядом с ним.

– Адам, – промямлил я и только потом сообразил, что впервые за много лет произнёс своё настоящее имя.

– Ха! Слишком много чести. Я буду звать тебя… – он щёлкнул пальцами и на секунду закрыл глаза, словно рылся в памяти, – Санчо. Ты пойдёшь со мной, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Мне нужен смышлёный помощник, знающий эти места. Ты сгодишься. Только сними с себя бабьи тряпки, и я дам тебе шанс стать мужчиной!

Я послушал его и сделал так, как он приказал. А разве у меня был выбор? Я заглянул на дно его изумрудных глаз и понял: выбора нет. На дороге моей судьбы в тот вечер не оказалось развилки.

* * *

…Напоследок он назвал мне ещё одно имя.

– Я – Габриэль, – просто сказал он, как будто это должно было исчерпать моё любопытство.

(Я долго не мог произнести вслух этого имени. С ним была связана одна старая, светлая и романтическая легенда – история любви Габриэля и Эльги, чьи имена вливаются друг в друга, конец первого служит началом второго и наоборот. Это была легенда из моей далёкой страны, и я не мог не думать, что он употребил имя намеренно. Но без Эльги оно было, словно… ампутированная конечность. Чужое, присвоенное, заимствованное из другой истории, будто кожа, содранная с невинного человека…)

Одна мысль не давала мне покоя, и я много раз возвращался к ней. Он мог бы сделать своим рабом кого угодно. Но почему он выбрал именно меня?

* * *

Я посетил свою конуру лишь затем, чтобы захватить кое-какие вещи. Однако, лёжа в раздумье на голой кровати, решил не брать ничего. Я хотел бы не только оставить тут тряпки, но и отбросить «хвост», словно ящерица. Прижатый каблуком «хвост» – моё ущемлённое достоинство. Я был внутренне готов к обновлению, другой жизни, нехоженной дороге – и уже начинал ненавидеть все, что связывало меня с Боунсвиллем. Здесь не за что цепляться, не о чем сожалеть. Пропащие годы… Но прежде была гораздо более яркая история…

Чужеземец заразил меня болезнью, для которой не придумано названия. В его дыхании был вирус цыганщины, в уверенности – неприкаянность, в жажде – отрицание, в спокойствии – одержимость, в опустошённости – свобода.

Я задул свечу и закрыл дверь.

Хозяйка ждала на лестнице, чтобы напомнить в очередной раз о просроченной плате. Мелочная, суетливая курица. Теперь она казалась мне смешной… Я, не глядя, сунул ей пригоршню медных монет, которые раньше пересчитал бы до единого гроша.

Никому ничего не должен. Все мои долги – впереди.

2

Ещё недавно мне казалось, что падать некуда, но вот нижняя точка моего падения. Я сижу в тёмной комнате отеля, а в соседней спальне Габриэль и Мадлен предаются безудержной страсти. Не уверен насчёт его экстаза, но она-то уж точно вне себя. Я слышу их тяжёлое дыхание, его агрессивное рычание, её бесстыдные стоны, визги, сосущие звуки и непристойные словечки, которыми она осыпает и подстёгивает любовничка (впрочем, любовничек, кажется, и без того хорош). Но для меня эти словечки – как укусы пчёл, как прикосновения к свежим ранам, как поцелуи окровавленных губ, запечатлённые на чёрной гниющей коже…

Моё сердце тоже кровоточит. Я предал свою незрелую любовь, даже если перепутал её с похотью. Что бы там ни говорили, похоть – снаружи, а любовь – внутри… Я считал малодушным заткнуть уши или попросту сбежать. Не лучше ли умереть, как мужчина, ворвавшись в спальню с ножом в руке? Я ведь знал, что не успею вонзить клинок ему в спину. Со мной случится то же, что с Малюткой. А если сверху окажется Мадлен? Я догадывался, что сделает Габриэль. Он заставит меня убить её – как бы случайно, по ошибке, в состоянии аффекта. Он свяжет нас кровью. Я принесу ему человеческую жертву, и он примет её благосклонно. Это будет жертва от себя – себе же. Через меня. Я – всего лишь посредник в его жутковатых играх. Так что мне оставалось лишь ждать, копить злобу, искать источник силы и надеяться, что когда-нибудь её окажется достаточно, чтобы разорвать тёмную цепь, которой он сковал меня.

Другие постояльцы отеля тоже невольно слушают ночной концерт. Никто не смеет возмутиться. На всех девяти этажах – оцепенелая тишина. Кстати, отель называется «Турист». Все уже начали постепенно забывать, что означало это слово. Оказывается, в старину было полно кретинов, которые путешествовали исключительно ради собственного удовольствия. Можете себе такое представить? Это было что-то вроде общедоступного развлечения, к тому же – почти совершенно безопасного. А костями тогда интересовались разве что археологи, палеонтологи или законченные извращенцы…

Чтобы отвлечься от происходящего за стенкой, я думал о тех невообразимых временах и пытался представить себя шагающим к горизонту – просто так, от скуки и безделья, – или разводящим костёр посреди тёмного дикого леса – тоже просто так, чтобы отдохнуть на природе. Пока я думал об этом, наступила глубокая ночь, и внутри чёрной рамы окна ярко запылали звезды…

Постельные утехи возобновляются. Мадлен плевать на всех. Она не принадлежит себе. Она вопит, как кошка, раздираемая инстинктом. Уже непонятно, что выражают её дикие вопли – наслаждение, боль или ужас перед наступающими кошмарами.

Вместо того, чтобы спать, я застыл на краешке стула под пристальным наблюдением полной луны. Жирная матрона прогуливается над крышами домов в редколесье флюгеров. Она назойливо пялится в окна, а на столе, источая приторный аромат, увядает цветок, вынутый из волос цыганки…

Вопли стихают не скоро. Пытка заканчивается, но я жду её продолжения. Слышны какие-то шмыгающие звуки. Кажется, Долговязая плачет. Что-то хлюпает, как будто постель пропиталась потом, соком и спермой.

– Санчо! – зовёт Габриэль. – Принеси вина, болван!

Наверное, он испытывает меня своими издевательствами. Хочет посмотреть, до какой степени простирается человеческая низость, где предел терпения, за которым исчезает страх. Мне ещё далеко до этого предела. О, я готов выдержать многое, чтобы обрести запретную силу! Габриэль показал мне мою награду, и теперь я не остановлюсь ни перед чем…

* * *

Я откупорил очередную бутылку «вермута», взял два чистых бокала, поставил на поднос и открыл дверь в спальню.

Они лежали на кровати, как два загнанных зверя. Свеча чадила на низком столике, где валялись побрякушки Мадлен, поспешно сорванные всего несколько часов назад, но уже успевшие покрыться плесенью. Её платье и надушённое тонкое бельё были брошены на пол, а нижняя юбка зацепилась за перекладину дешёвого гипсового распятия из тех, что обычно можно видеть в отелях и домах бедняков. Его вещи были аккуратно сложены на стуле; рака стояла возле изголовья. Шляпа была надета на вазу и больше, чем когда-либо, напоминала чучело фантастической птицы. Красный плащ висел на вбитом в стену гвозде.

Повсюду порхали хлопья пепла, как птицы, уменьшенные до размеров мотыльков. Была душная ночь, но оконное стекло покрылось инеем. Много странного было в той комнате. А я долго не мог оторвать взгляда от простыней, запачканных кровью так обильно, будто здесь резали петуха.

– Что уставился? – спросил Габриэль. – Эта сука протекает, как дырявый мех. Зато сегодня она точно не заполучит гадёныша в брюхо!

«Ну так подстелил бы ей свой плащ», – подумал я, но, конечно, не посмел ничего сказать.

Мадлен лежала, широко раздвинув ноги, и безучастно глядела в потолок. В её щель, окружённую тёмными волосами, были засунуты чётки на разорванной нитке, и казалось, что она плодит одну за другой белых улиток. Бедра покрывала какая-то розовая пена. Под ногтями запеклась кровь. На груди были различимы следы укусов. Поскольку она все ещё глубоко дышала, я ни на секунду не принял её за мёртвую.

Габриэль тоже не потрудился укрыться при моем появлении. Его остро заточенный и татуированный сук, не утративший твёрдости полностью, изгибался в виде буквы «S». На нем были заметны следы хирургического вмешательства, в результате чего он превратился в орудие утончённого и извращённого насилия. Судя по Мадлен, она получила полное представление о его возможностях.

Габриэль вырвал у меня из рук бутылку, отпил из неё залпом больше половины и очень скоро уже не выглядел утомлённым. То ли он умел быстро восстанавливать силы, то ли усталость его была наигранной и фальшивой, но признаки её исчезали так же легко, как пот испаряется с горячей кожи.

У него на шее была татуировка – свившиеся между собой змея и затянутая верёвочная петля виселицы. Во впадине солнечного сплетения блестела бляха в виде звезды с номером и встроенным чипом, запустившая свои лучи-контакты под кожу. Кажется, это была бляха жреца-чаклана, но даже дети знают, что чакланы не собирают костей! Они только отправляют обряды Возвращения (как будто этого мало!). Откровенно говоря, я не мог даже вообразить, что случится, если один и тот же человек попытается совместить оба занятия! Это было строжайше запрещено и грозило чем-то худшим, чем адская погибель. Табу такого рода не нарушаются никогда, в противном случае рушится все, и тогда не о чем больше говорить…

И я пришёл к выводу, что этот человек, назвавшийся Габриэлем, был ренегатом, осуждённым и изгнанным из секты за поистине чудовищную ересь. «Не многовато ли для тебя?» – подумал я, чуть ли не пожалев его в эту минуту. Я, червь под сапогом, мог искренне жалеть того, кто даже не заметил бы меня, если бы раздавил! Он будто принял на себя груз нескольких, не самых праведных, жизней и нёс его, высоко подняв голову, – в то время как я не сумел справиться и с тяжестью одной судьбы.

Но он обладал редким даром все портить, вырывать с корнем ростки привязанности и выскребать зародышей любви.

– Хочешь развлечься? – спросил он у меня, мотнув головой в сторону Принцессы. Он знал, знал о моей тайной страстишке!

Я посмотрел на красотку Мадлен. Той было все равно. У неё в зрачках клубились тени, и я сомневался, что они когда-нибудь рассеются полностью. Теперь это была просто мягкая кукла. Подушка для булавок. Можно было воткнуть в неё и свою, но зачем? Я смотрел на неё и с невыразимой печалью прощался с нею. Мы будто расставались, не познав восторга близости. Она была все такая же красивая, но потеряла для меня всякую привлекательность. Он выпил из неё жизнь.

Я покачал головой.

– Сентиментальный слизняк! – засмеялся Габриэль, прочитав мои мысли, и мне стало не по себе. Я видел, что он прикидывает, не устроить ли оргию, не вовлечь ли меня прямо сейчас в хоровод содомского греха, не подобрать ли и ко мне такого же ржавого ключа, которым он имел обыкновение заводить и ломать свои живые игрушки. Он знал, как устроен механизм внутри каждого из нас, и мог бы вынуть пружину, заставлявшую меня двигаться и жить.

Потом он, видимо, решил, что ему пока достаточно одного сломанного человечка, а другой пусть подождёт, повисит ещё на тонкой верёвочке, которая или задушит его, или оборвётся. В любом случае человечку конец, но надо было считаться с практическими нуждами…

Он постучал папироской по крышке серебряного портсигара, ожидая, пока я поднесу огня. Забыл сказать, что на каждый из пяти пальцев его правой руки было надето по кольцу, а запястье левой схвачено браслетом часов. И часы, и кольца были дорогими и необыкновенными. По одному из широких колец шла арабская вязь; на другом угадывалась надпись, сделанная кириллицей. Кроме того, я успел совершенно точно разглядеть две переплетённые буквы на портсигаре – вероятно, инициалы владельца. Я не удивился бы, если бы узнал, что Габриэль показал мне их специально. Поистине дьявольские штучки! Вероятно, он хотел, чтобы не я вёл его по следу, а мои непроизвольно возникающие мысли… Но он ошибся. У меня не возникло ни одной предательской мыслишки. Инициалы ни о ком мне не говорили, а самого портсигара я никогда раньше не видел.

Я поднёс ему свечу, держа руку лодочкой, чтобы воск не капал на его голое тело. Я старался быть хорошим, услужливым слугой и надеялся, что он это оценит. Напрасно надеялся…

Габриэль затянулся пару раз; я услышал, что папироса, тлея, издаёт прелестные звуки, напоминающие отдалённую трескотню цикад. Дымок свивался в спирали, которые ввинчивались в стены и исчезали. Пепел по-прежнему носился под низким потолком стайкой серых птичек и не оседал. Узор инея на стекле составил ясную зеркальную надпись из одного слова: «LIEBESTODS»[3].

– Санчо, сынок, пора тебе начинать отрабатывать свой хлеб, – заметил Габриэль с безжалостной улыбкой, хотя я ещё не съел ни единой корочки с его стола. – Кто может знать о смерти Шёпота? Подумай об этом. У тебя есть время – до утра… У неё уже нет времени, – добавил он, имея в виду Долговязую.

А может быть, я чего-то не понял.

* * *

Утром он прогнал Мадлен, как последнюю потаскуху. Она не произнесла ни слова. Оделась и ушла, не умывшись и не расчесав своих спутанных волос. У Долговязой, при её внушительных габаритах, был вид собачонки, не понимающей, за что на неё рассердился хозяин. А ему она просто надоела.

Прежде чем приступить к делам, Габриэль принял ванну и выпил две чашки крепчайшего кофе. Между первым и вторым номерами утренней программы он извлёк из кармана сюртука плоскую флягу из нержавейки и приложился к ней, объявив, что это «спиритус мунди». Но моих чувствительных ноздрей падшего аристократа коснулся аромат, знакомый с детства и уже основательно подзабытый. По-моему, во фляге было не что иное, как старый, божественно старый коньяк.

Стоило мне учуять этот запах, и на внутренней стороне век возникли картинки из моего детства – призрачные, замутнённые капризами памяти, непоправимо далёкие, – и все же от них сладко щемило сердце.

Я видел интерьеры пентхауза в старинном замке моего отца; витражи, сквозь которые падал лунный свет и ложился на пол голубоватыми бесплотными плитами; гигантских черепах и клонированных русалок, томно круживших в кристально прозрачных водах бассейна; полуистлевшие полотна и голограммы скульптур; людей в пятнистых масках – то ли охранников, то ли наёмных убийц, то ли просто участников бала-маскарада; пары, завораживающе медленно двигавшиеся в странном танце под тягучую мелодию «Кашмир»… Что-то мешает мне «видеть». Может быть, слезы затуманивают взгляд, обращённый внутрь…

Но вот туман рассеивается. Следующая картинка. Мне восемь лет, я сижу на возвышении у стены громадного зала. Ряды колонн тянутся вдаль, до самого горизонта. Это называлось «развивающийся храмовый интерьер»… Невообразимо красивые дамы подходят и целуют мою вялую руку с голубыми прожилками вен и кусочками змеиной кожи на ногтях. Мне скучно, и шелест атласа напоминает лишь о том, как шумят крылья летучих мышей в заброшенной часовне (наверное, уже тогда было ясно, что я не создан для наслаждения властью, а лишь для меланхолических грёз, – но никто не потрудился вникнуть в это)…

Отец возвращается из Лабиринта Чудовищ, и все собравшиеся приветствуют его с очередной победой, но не слишком бурно – ведь нет вообще ничего важного, и чрезмерное проявление чувств, равно как и придание чему-либо особого значения, считается дурным тоном. Отец говорит, что видел тень Сияющего Зверя, и при одном только упоминании о Звере возникает зловещая пауза, наполненная тревогой и благоговением…

Затем отец снимает шлем виртуальной реальности, перчатки с сенсорами и отдаёт их груму. Группа продолжает играть; музыка звучит безостановочно; пары вычерчивают на гладком полу траектории, как звезды, вечно летящие сквозь пустоту…

Нам далеко до Древнего Рима. Мы растеряли даже звериную жажду обладания. Разврат у нас не так чудовищен, развлечения не столь кровавы, а насильственная смерть попросту театральна. Она так же хорошо изучена во всех мыслимых видах и так же бесцветна, как любые стороны жизни. Кровосмешение? Мы давно уже считаем себя выродившимися. Все было, все испробовано и повторится несчётное количество раз. Все человеческие пороки банальны и скучны, как сама добродетель. Тоска библейского меланхолика передаётся по наследству, будто вирус. В наши времена её разделяют даже дети. Вялую агонию дряхлого старца можно без труда распознать под любой маской. Что-то надломилось в стебле поколений – и поник жалкий, нераспустившийся цветок. Вниз, вниз – теперь уже только вянуть, глядя вниз, и сбрасывать лепестки… И при этом у нас чрезвычайно низок уровень суицида. Все хотят до конца испить горький яд в надежде, что он окажется лекарством. Но доза слишком велика. Да и надежда – всего лишь обречённый выкидыш разочарования…

Как можно жить, если любое деяние заранее представляется бессмысленным, а проявление любого чувства – невыносимо фальшивым? Если каждое движение, каждый жест отбрасывают тень пошлости? И, что ещё хуже, ни в чем нет подлинной красоты. Даже дьявольское зло перестало быть эстетически притягательным.

Мы измельчали до предела; сбежали с полюсов любви и ненависти на экватор безразличия и посредственности. Крайности пугают нас; это пропасти, со дна которых нет возврата. Только луна ещё вызывает приливы и отливы угасающего чувства в лунатических душах; её бледный свет порождает химерическую суету…

Сова Минервы заканчивает полет в сумерках. Это век, наслаждающийся своим падением. Запылённый, порочный, умирающий, отдающий сладким душком тления, уставший от всего и от самого себя мир, возвращение средневековья, постиндустриальный упадок, рак цивилизации, переходящий в летаргический сон, апогей декаданса. Но как назвать то, что окружает меня сейчас?!

Только несколько секунд длится очарование, только несколько секунд вдоха, задержки дыхания и воспоминаний. Ничтожное количество паров коньяка попадает в мои лёгкие… Благодаря этому и за секунды я снова успеваю вернуться на двадцать лет назад.

Отец и его ближайшие друзья пили коньяк, один глоток которого стоил больше иного бриллианта, и аромат напитка тогда казался мне неприятным. Каждый тост прославлял смерть. Все стихи были о её сладости. Все песни выражали жажду небытия…

Другой вечер. Для него был выбран ландшафт греческого острова. Красота, губительная для души. Нега, растворяющая и без того подточенные старостью силы. Невозможная синева небес и вкрадчивый шёпот моря, рассказывающего нескончаемуюю легенду. Белые портики, разбитые колонны, торсы и фиговые листки героев, бессильные руки богинь, розовые облака цветущих садов. Несгораемый закат, всепогодная чистота…

Как только я начинал поддаваться агорафобии, возникал интерьер картинной галереи, уходящей в бесконечность. Один и тот же портрет повторялся несчётное количество раз. Повторение обладало несомненным терапевтическим эффектом…

Очередной бал. Мать с огромным животом, на восьмом месяце беременности, сидела в кресле с высокой спинкой и усталым взглядом следила за происходящим. На её губах застыла ничего не выражающая улыбка. Отец подходил, прилюдно прикладывал ухо к животу, а затем целовал его четырежды – крестообразно. И все вокруг склоняли головы, символически оплакивая скорое возвращение в мир ещё одного несчастного, похищенного природой у вечности и уловленного в сети сансары. Лицо матери искажалось, становилось жалким и растерянным; отцу приходилось утешать её…

И снова мелодия «Кашмир»; и пейзаж в сложном настроении «жизнь – пустыня; смерть – оазис; оазис – мираж»; и снова грёзы; и снова путь под чёрным солнцем и ледяной луной; и вой ветра, засыпающего песком обезлюдевшие города и обглоданные кости бедуинов; и мрамор, изъеденный эрозией; и брошенные храмы забытых богов; и тень коршуна, пересекающего ослепительное небо днём; и ужасающее молчание звёзд ночью; и безголовые статуи, к которым нельзя прикоснуться, потому что они сотканы из лазерных лучей; и неоновые вывески «Бог тоже забывает» на святилищах чакланов; и чёрные стяги тоски, вонзённые в мозг с раннего детства…

Потом – интерьер «Версаль». Отец удалялся с фаворитками, а мать прикладывала салфетку к своим губам, намазанным фиолетовой помадой, и оставляла на ней почти круглый отпечаток с сотнями мельчайших крапинок, и затем посылала меня к отцу с этим знаком любви, смысл которого я понял только тогда, когда случайно застал отца в оранжерее с другой дамой. Орхидеи окружали их, будто бесстыжие глаза флоры подглядывали за противоестественным соитием. Я не смел мешать. Но однажды отец заметил меня и сказал: «Иди к нам, малыш. Посмотри: вот святая женщина, думающая прежде всего о благе нерожденных!» После этого он засмеялся, а она была слишком занята…

Когда сворачивали ландшафты и отключали интерьеры, я отправлялся бродить по «настоящим» залам, спускался на лифте в подвалы, на заброшенные этажи, глотал вековую пыль, потревоженную мною, и понимал, что затхлый воздух может пахнуть временем. Я перелистывал огромные гербарии растений, давно исчезнувших с лица земли, трогал бабочек, пришпиленных к картону внутри вычурных рам, и не испытывал жалости и угрызений совести, когда они рассыпались в прах. Я отряхивал этот прах и шёл дальше, рассматривая отцовскую коллекцию старинных автомобилей, чучела и реконструкции вымерших животных, восковые фигуры людей прошлого, читал имена, которые ни о чем мне не говорили – Ленин, Гитлер, Сталин, Наполеон, Эйнштейн, Гейтс, Гагарин, Пресли, Тейлор… Сколько я себя помнил, меня окружали муляжи. Все было более или менее удачной подделкой, призванной механически воспроизвести или скопировать жизнь в тщетных попытках обрести утраченное.

Страна вечного упадка… Поверьте, я осведомлён о том, что ничто не длится «вечно». Скажем иначе: непреходящего упадка. Даже в периоды потрясений или так называемого «подъёма» зерно упадка не засыхает и не гниёт. Оно вызревает где-то в глубине, чтобы дать всходы уже при жизни того счастливого поколения, котрое избежало гибели на войне и застало сомнительный «расцвет». Я ни дня не ощущал себя частью развивающегося общества – по-настоящему молодого, растущего, устремлённого в будущее. Кто-то рождается в чистой земле, а кто-то в трясине. И дело тут не в способностях или желании что-либо изменить. В паузах бравурных маршей застыла апатия; во взглядах стариков сквозит разочарование или маразм; рядом с пятидесятилетними можно ощутить их покорность судьбе и тяжесть времени, убившего их мечты; на весёлых лицах юнцов лежат отсветы кровавого прошлого; все опутано тайной и удушливой паутиной ВЛАСТИ, а значит – лжи во благо.

Но времена всеобщей «благодати» никогда не наступят. Я знал это абсолютно точно. Я – часть этой власти. Я – часть тотального обмана, мифа о слабом существе, принявшем на себя тяжкий крест тирании…

И червь непрерывно гложет моё сердце.

* * *

…Что-то похожее на пощёчину без шлёпка ладони вывело меня из транса. Оказалось, я чуть не пролил обжигающий кофе. Зеленые глаза Габриэля пристально глядели на меня, и я понял, что они прозревали то же самое, что вспоминалось мне. Ключик провернулся где-то внутри меня, открыв одну из тысяч дверей, за которыми заперты демоны…

Что ж, я готов был сыграть с ним в эту игру. Я и сам хотел бы превратиться из дома привидений с наглухо заколоченными окнами и комнатами – угольными мешками, затопленными подвалами и слизняками под полом в анфиладу с настежь распахнутыми дверями, сквозь которую помчался бы свежий ветер и солнечный свет. «Проделай во мне коридоры, проклятая тварь!» – мысленно попросил я Габриэля. Но он уже не «слушал» меня. Он пил свой утренний кофе.

Я придумал кое-что за то время, которое он мне дал. Я решил отвести его к ясновидящей Кларе.

Кроме того, я обещал вам оставаться незаметным повествователем, но слишком много треплюсь о себе. Готов поспорить, что на это тоже была воля Габриэля. Ничего не поделаешь – ведь я только тень человека, которая возжелала найти того, кто её отбрасывает…

3

Клара была чудовищно толстой и вряд ли могла сдвинуться с места без посторонней помощи. От неё приторно-сладко пахло ароматизированной пудрой. На протяжении всего приёма она сидела, расплывшись на кушетке и обложившись подушками. Возле её необъятной левой ляжки примостилась поседевшая и полуоблезшая пародия на пуделя – дряхлый кривоногий кобель, который, слава богу, хотя бы не тявкал. Сначала я вообще принимал его за чучело, пока он не дёрнулся, а Клара не скомандовала: «Ричард, сидеть!» В пределах досягаемости её рук, будто скатанных из рыхлого теста, находилось всего несколько предметов – жидкокристаллический экран, колода карт, улыбающаяся кукла с воткнутыми в череп булавками, рентгеновские плёнки (опять кости; всюду проклятые кости!) и логическая машинка Луллия, переделанная из стариннейшего арифмометра. Весьма скромный, банальный и не слишком впечатляющий набор, но я не доверял нововведениям.

Габриэль оглядел интерьер салона и аксессуары со скептической ухмылочкой. До этого он посмеивался и надо мной. Пока мы пробирались по улицам города – он верхом на своей бледной кляче, а я пешком, держась за стремя, – мне пришлось выслушать столько упрёков в никчёмности, что их хватило бы на двадцать Господ Исповедников. Зато я узнал, что мой новый хозяин обладает прекрасным чувством юмора, хоть и ядовитейшего свойства. Не раз он заставлял меня сгибаться пополам от смеха, и я начинал задыхаться, потому что не поспевал за ним ни телом, ни мыслью.

Все уже знали о прискорбнейшем происшествии с Малюткой Лохом и старались держаться от нас подальше. Вместе с тем обыватели хотели видеть, что предпримет мэр, и я частенько оглядывался, ожидая появления Миротворцев. Габриэлю же было плевать на все и на всех. Он откровенно издевался над нравами Боунсвилля, его ветхими строениями и убогими обитателями, но он ещё не был в богатых кварталах и не видел город с «лучшей» стороны.

А теперь он издевался над Кларой, но та терпела – клиент обещал хорошо заплатить. У неё было не так много клиентов, а самцы, прожигавшие насквозь похотливым взглядом – до самой зловонной и непотревоженной трясины состарившегося лона, – попадались ей очень давно…

Ясновидящая жила в аккуратненьком домике из красного кирпича с черепичной крышей. Ухоженный садик с белой скамеечкой под грушей дышал уютом. Коновязь выглядела чисто декоративной деталью; даже полудохлая кобыла Габриэля могла бы, подавшись назад, выдернуть её из земли и утащить за собой. Мещанские навесики над окнами и цветочки в раскрашенных деревянных ящиках успокаивали. Болтали, будто бы Клару много лет назад лишили лицензии психотерапевта за любовную связь с душевнобольным пациентом. Я допускал, что и такое могло случиться. Чего я только не насмотрелся – а ведь я был ещё молод!..

Когда мы приблизились, стало слышно, что в доме заведён патефон. Хриплый мужской голос, пробиравший до костей, пел на том английском, который употребляли до смешения языков:

…Она говорила ему, что любовь никогда не умрёт,

Но однажды он узнал, что она лгала…

Это была старая, забытая песня, и вдобавок пластинка немилосердно трещала. Но Габриэль вдруг разительно изменился в лице. Мне показалось, что его кожа почернела и даже сияющие глаза погасли. Через секунду это был прежний опасный авантюрист, истекавший сарказмом, но теперь я знал, что и у него есть уязвимые места. Это могло мне дорого обойтись, и я сделал вид, что ничего не заметил.

Девочка – то ли служанка, то ли ученица (у Клары не было своих детей, по крайней мере никто в городе о них не знал) – провела нас в комнату, погруженную в вечные сумерки. Небрежным жестом Габриэль велел мне оставаться у двери. Здесь я чувствовал себя неуютно. Какому-нибудь придурку вроде Малютки вполне могла прийти в голову бредовая идея разобраться с инородцем и заявиться в салон Клары с оружием. В самом деле – это было тихое местечко, в высшей степени подходящее для дел такого рода. В этом случае я был бы первым, кто получил бы заряд свинца в спину. И потому моя спина все время чесалась.

Жалюзи на окнах были закрыты. Горели свечи и курились благовонные палочки. На каминной полке лежали «Большой атлас регионов мёртвых», изданный в начале прошлого века профсоюзом собирателей костей, и томик с перламутровым крестом на переплёте, весьма похожий на молитвенник, – но, судя по цвету бумаги, это был запрещённый «Чёрный бревиарий». Ничего не скажешь, редкое издание… За спиной Клары висел портрет мистера Кроули. С потолка свисала лампа с абажуром в виде панциря черепахи. Да, чуть не забыл: на шахматном столике были будто напоказ выложены затасканные таблицы эфемерид планет – совершенно бесполезные, ибо их составили несколько десятилетий назад те астрологи, которые ещё умели это делать.

Одной брезгливой гримасой хозяин вынес приговор эклектичной и дешёвой декорации. Я надеялся, что он не сочтёт Клару столь же дешёвой самозванкой. Она действительно обладала редкостным даром, и слава о ней распространилась далеко. Однако люди редко ощущают то, что скрыто в глубине, и куда больше доверяют видимости. Потребность помнить давно признана вредной. Многие желали бы забыть прошлое, и лишь некоторые хотели знать своё будущее. И ещё меньше было жаждущих вскрывать гнойники тайн.

Но сегодня к ясновидящей, похоже, забрёл настоящий ценитель гноя. Она честно старалась быть ему полезной. ВСЕ старались быть ему полезными, но мало у кого это получалось. Я продержался дольше других. Клары хватило минут на сорок.

Она выслушала его молча. Ни одна складка не дрогнула на её жирном желеобразном лице, хотя поговаривали о её тёмных делишках с Шёпотом. Мне и в голову не приходило, что я её подставлял. В конце концов Габриэль рано или поздно все равно добрался бы до неё, и тогда было бы только хуже. Сейчас же он разыгрывал из себя приличного человека, если в отношении его можно употребить это слово.

Когда он закончил, она кивнула, прикрыла веки рептилии и опустила пальчики-сосисочки на экран. С минуту сидела, погружаясь в транс (а может, думала: «Катитесь-ка вы оба к черту!»), потом стала совершать плавные движения кистями, словно сдирала с экрана тончайшие невидимые плёночки.

Я видел подобное действо не впервые и всякий раз сомневался в успехе, но снова и снова убеждался в том, что она «очищает» экран до такой степени, что на нем становится различимым некое изображение. Может, это был и примитивный фокус, однако повторить его без специальных приспособлений не удавалось никому. Клара, насколько я понимал, не пользовалась никакими приспособлениями. Правда, изображение не отличалось чёткостью и конкретностью. Чаще всего это были просто движущиеся пятна и тени. Трактовать их можно было как угодно – в том и состояло искусство Клары. Если же экран оказывался бесполезным, оставались ещё логическая машинка и Зеркало Хонебу. Зеркало ясновидящая использовала только в крайнем случае. Я сильно подозревал, что сегодняшний случай именно такой.

Пока она священнодействовала с экраном, Габриэль закурил папироску от одной из чёрных свечей и пускал дымок, бесцеремонно развалившись в кресле. Я стоял у двери и разглядывал сумрачную берлогу Клары. На антикварном патефоне Берлинера все ещё вращалась пластинка. На бумажном плакате, висевшем в стенной нише, был изображён полуголый мускулистый священник, пронзающий какую-то нечисть обломком кованого креста. На двух гобеленах-близнецах была запечатлена битва мотоциклетных банд. Большие маятниковые часы напоминали гроб, поставленный вертикально, только в квадратном окошке вместо лица покойника виднелся циферблат с полустёртыми делениями и тусклые стрелки. Часы были устроены так, что медленно опускавшийся маятник в виде топора рассекал пополам куклу-узника и тут кончался завод. Странный однако вкус у старушки! Потом я вспомнил, что она тоже была когда-то молодой, а может быть, даже не такой толстой и пригодной для употребления…

Вдруг я заметил, как без всякой видимой причины заколебались портьеры, на которых были вытканы золотые дракончики. Внезапно возникший сквозняк приподнял сиренево-седые букли на голове ясновидящей, в результате чего её причёска стала похожа на нимб, сотканный из паутины. Габриэль переместил папироску в уголок рта и похлопал в ладоши.

– Давай, давай! – поощрил он Клару. – Время – деньги.

Как только он это ляпнул, часы пробили полдень и раздался звон монет, посыпавшихся из них, будто из игрального автомата. Все монеты оказались золотыми, старой чеканки и давно вышедшими из употребления. Это была шутка не лучшего пошиба. Многократно распиленная кукла издала ржавый хохоток.

Клара то ли действительно погрузилась в транс, то ли предпочла не обращать внимания на происходящее. Её зрачки хаотично блуждали под опущенными веками, а из-под волос поползли струйки пота, оставляя дорожки в пудре.

Мне и самому показалось, что в комнате становится жарковато и душновато. Ещё бы – свечи горели, три человека дышали, один курил, ну и Ричард, конечно, сопел в свои две дырки, не сводя с Габриэля вылупленных глаз. Пёсик напоминал мне последнего отпрыска дегенерировавшей династии аристократов с полностью утраченным чувством реальности и с выдающейся неспособностью предчувствовать опасность. Я сомневался, что это несчастное животное почует приближение землетрясения, не говоря уже о неопределённой угрозе, которую представлял собой зеленоглазый двуногий монстр…

Вскоре Клара начала еле слышно говорить. Разобрать, что она там бормочет себе под нос, было невозможно, хотя я слушал так же внимательно, как осуждённый слушал бы приговор, выносимый старым судьёй-маразматиком.

Габриэль поморщился и бросил на меня взгляд, не суливший ничего хорошего. Я и так уже жалел, что поставил на Клару. Не хотел бы я оказаться среди тех, кого хозяин сочтёт для себя бесполезными.

Я становился на носки и вытягивал шею, пытаясь заглянуть в экран, лежавший на коленях у толстухи. То, что я увидел, напоминало паука-свастику, бегавшего от одной чёрной лузы к другой по зеленому мерцающему полю. Постоянно следить за ним было, наверное, чертовски утомительным занятием…

Наконец ресницы Клары взлетели вверх. Она уставилась на нас мутными глазами. Её зрачки были расширены, будто она и впрямь бродила в нездешней тьме. Я не мог бы сказать в точности, что с нею прозошло, но по крайней мере её речь стала членораздельной. Правда, болтала она всякую ерунду:

– Даже мёртвые не спят спокойно… Одни могилы молчат. Другие орут. Третьи взывают к мщению. Слышу два поющих склепа. Ни одна могила не шепчет…

– Что за хреновина?! – воскликнул Габриэль. – Санчо, дурень, куда ты меня привёл?

И все же я чувствовал, что он забавляется этим представлением.

А Кларе уже было не до забав. Кажется, она угодила в ловушку. Чужак проник вслед за нею в её тайный сад, и теперь бедняжка обнаружила, что тропинки, которыми она многократно пробиралась в мире теней, отыскивая и узнавая вещи с изнанки, исказились; карты лгут; ориентиры перепутаны, и нездешние призраки стерегут выходы, отпугивая посвящённых…

Клара испугалась, но так, как пугаются в дурном сне. Она стала похожа на уродливого ребёнка, погрузившегося в кошмар. Морщины на её лице напоминали извивающихся червей. Собственное прошлое было её смертельным врагом. Она хотела бы разрушить и испепелить корявые лабиринты памяти, но они стояли незыблемо, как крепость, а из-за стен, спрессованных болью и временем, доносился злорадный хохот шпиона, проникшего туда через нору в подсознании, и предательское эхо повторяло подавленные мысли. У её памяти не было глаз, которые можно было бы выколоть, а её мозг «говорил» без помощи языка, который можно было бы вырвать. Впрочем, язык из плоти тоже был её врагом. Какая-то посторонняя и потусторонняя сила выжимала из неё слова, как кулак выдавливает дерьмо из звериной тушки. И спасало только то, что символы, разбросанные на тайных путях, были слишком невнятны – в противном случае она сама куда лучше распорядилась бы своей никчёмной жизнью, пришедшей к страшной старости.

…Частицы пудры отклеились от её лица и парили вокруг головы, словно рой мельчайших белых мух. За её спиной возникали туманные фигуры, которые то засовывали ей пальцы в уши, то застилали глаза, то заползали в рот или ноздри. Судя по всему, Габриэль боролся с искушением заставить Клару выражаться яснее, но опасался «сломать патефон» раньше, чем песенка будет допета до конца. Ричард жалобно поскуливал и пытался спрятаться за необъятный зад хозяйки. Та продолжала торопливо бормотать.

Из её бессвязного монолога я сделал единственный вывод, что Шёпоту не повезло и после смерти. По-моему, его кости попросту растащили дилетанты. Для настоящего собирателя это была самая неприятная информация – все равно что для хорошего ювелира известие об уникальном алмазе, распиленном на части. И, цветисто выражаясь, даже алмазная пыль развеялась над океаном – так что было от чего впасть в пессимизм.

– Что ты мелешь, черт тебя подери? – сказал Габриэль, перерезав нескончаемую, но гнилую нить её болтовни. – Доставай зеркало и займись наконец делом!

Клара заткнулась и в течение нескольких десятков секунд напоминала сомнамбулу. Она словно задержалась там, куда привёл её сомнительный дар, и торчала, потерянная, среди изменившегося пейзажа, забыв обратную дорогу. Потом она с трудом её вспомнила и медленно «пошла домой».

Взгляд ясновидящей я и раньше не назвал бы ясным. Сейчас он стал совсем непроницаемым, как осадок в пивной кружке. Она протянула руку, колыхавшуюся так, будто плоть сползала с кости, и засунула её в ящик, стоявший возле кушетки. Тут её охватил очередной приступ сомнений и опасений. Но лучистый и пристальный взгляд Габриэля осветил ей путь.

Поколебавшись немного, Клара извлекла из ящика приспособление, которое в здешних краях называют Зеркалом Хонебу. На моей родине оно называлось немного иначе. Как-то раз меня по глупости угораздило заглянуть в него, и я не хотел бы, чтобы это повторилось. В Зеркале Хонебу можно кое-что увидеть, но взамен необходимо кое-что ОТДАТЬ. Я понял, что сделка невыгодна, как только от меня отрезали малюсенький кусочек. Чего? Не могу выразить словами. Но вы бы это тоже почувствовали, можете мне поверить… Зеркало – опасная игрушка. Пользуясь им, надо либо обладать неисчерпаемым запасом того, что забирает Хонебу в качестве платы за услуги, либо очень быстро превратишься в ходячий манекен.

Клара, конечно, знала об этом не понаслышке и намного лучше меня. Ей очень не хотелось заглядывать в Зеркало. Но пришлось.

Её лицо исчезло в тени, густой, как чёрная сметана. Тень падала ОТТУДА. Голос, раздавшийся через минуту, был под стать новому облику – инфернальный, бесполый, далёкий, – почти что разряд атмосферного электричества в телефонной трубке (была и такая забава во времена моего счастливого детства).

Голос Хонебу сообщил то, о чем даже я начал догадываться: костей Шёпота не было под поверхностью земли – по крайней мере в доступной её части. Правда, существовали особые способы «упаковки», препятствующие проникновению демона.

Габриэль отложил папироску, использовав в качестве пепельницы логическую машинку Луллия. Его физиономия была бледной и выражала одну лишь непреклонность. Он протянул руку и отнял у ясновидящей Зеркало, нимало не заботясь о том, понравится ли Хонебу то, что ему помешали питаться.

– Ты плохо смотришь, Клара, – проворчал он недовольно. И добавил в сторону, будто обращался к пустоте: – Протри ей фары, Монки!

Клянусь, он так и сказал: «Протри ей фары, Монки!» Я не поверил своим ушам, но пришлось поверить глазам. Через несколько мгновений на уровне их голов сгустилось облако некой субстанции в виде пляшущего человечка размером с карандаш. Не знаю, что это было – дым, пыль, игра света и тени, галлюцинация или все вместе. Во всяком случае, тощий человечек лихо отплясывал какой-то дикий танец. Будь он живым существом, я сказал бы, что он рискует вывихнуть себе суставы.

И вот этот чёртов Монки, дёргаясь в воздухе без всякой опоры перед самой Клариной физиономией, вдруг протянул свои игрушечные ручки и положил ладони на её глазные яблоки. Она не мигала; её поразил столбняк. Монки начал совершать кистями круговые движения, продолжая выделывать ногами бешеные коленца. Сквозь его полупрозрачные ладони я видел, как вращаются вслед за ними её зрачки…

Пудель Ричард дрожал, как лист на ветру. С его губ капала пена. Не знаю, бывают ли среди собак эпилептики, но это было весьма похоже на припадок.

Судя по часам, процедура «протирки фар» продолжалась меньше минуты, а мне показалось – полчаса. Что же тогда говорить о Кларе! Должно быть, она все-таки «разглядела» кое-что новенькое, потому что глаза её чуть не вылезли из орбит. Доведя их до такого состояния, Монки отклеил от белков свои ладошки и исчез, испарился, растаял в воздухе.

– Спасибо, Монки, – поблагодарил Габриэль, обращаясь к последнему мимолётному росчерку его тени.

На Клару было жалко глядеть. Не знаю, что она оставила в Зеркале, но за короткое время превратилась в другого человека.

– Что ты теперь видишь, корова? – спросил Габриэль брюзгливо.

– Мне нужна его вещь, чтобы взять след, – прошептала ясновидящая. Её слабый голос был таким, каким обычно просят победившего врага быть снисходительным и дать последний шанс.

– Твою мать! – воскликнул хозяин, теряя терпение. Он сунул руку в карман сюртука и выудил оттуда обломок такой же, как у него самого, звезды с чипом.

То, что Шёпот был чакланом, поразило меня сильнее, чем все остальное, хотя за последние дни случилось немало удивительного. Оказалось, что все, кого я знал, носили ещё как минимум по одной маске – и это неимоверно усложняло трагикомический фарс.

Клара зажала обломок в своих жирных ладонях и снова закрыла глаза. У неё отвисла нижняя губа, и я увидел вставные зубы. Затем она заговорила, не двигая нижней челюстью и не шевеля языком. Возможно, это и называется чревовещанием, но могу поклясться, что раздавшийся новый голос принадлежал мужчине. Впрочем, он был настолько тихим, что даже Габриэль придвинулся поближе и наклонился вперёд.

Я сделал пару бесшумных шажков от двери и обратился в слух. Но, к сожалению, сумел разобрать только отдельные слова и обрывки фраз: «…хозяин рассыпавшихся костей…», «…все ещё ждут…», «…Зейда (имя? город? земля?)…», «…подарки разосланы в шесть сторон света…», «…никто не смел отказаться…», «…дверь отпирается словом любви и смерти…», «…ключи спрятаны в зените и в надире…», «…плюющий в колодец…», «…старуха в комнате с манекенами…», «Новый Вавилон», «Чёрные розы Лиарета», «…девушка с веретеном…», «…поклоняющиеся западному ветру и поклоняющиеся зелёным огням…»

Не знаю, много ли пользы было от подобной белиберды, однако Габриэль, кажется, наконец добился того, чего хотел. Он откинулся на спинку кресла и удовлетворённо потёр руки. Поскольку Клара продолжала ШЕПТАТЬ, он надавал ей пощёчин, чтобы привести в чувство.

– Ну-ну, хватит! Сейчас я тебя обрадую. Я заплачу тебе больше, чем ты думаешь. За все получишь сполна, – пообещал он, забрасывая раку себе за спину и просовывая руки под лямки. Затем он подошёл к патефону, завёл его и поставил иглу на пластинку.

Клара следила за ним одними глазами, превратившись в соляную глыбу, истекавшую слезами бессилия.

И тот же голос, исполненный надрывной хриплой печали, запел:

…Она говорила ему, что любовь никогда не умрёт,

Но однажды он застал её с другим…

Габриэль засмеялся. В его смехе было больше горечи и яда, чем в исповеди старой шлюхи.

Потом он потащил меня наружу. Я упирался, пытаясь понять, что ещё придумал этот мерзавец. Последнее, что я успел заметить краешком глаза, была тень Ричарда, упавшая на стену и стремительно увеличивавшаяся в размерах. Раздался громкий треск, который издаёт, лопаясь, туго натянутая кожа. Ясновидящая завизжала. Тень Ричарда приобрела отдалённое сходство с человеческой, но все равно это был какой-то жуткий гибрид двуногого существа и собаки. Спереди у него торчало нечто, потрясшее моё воображение. Горбатая безносая тень доросла до потолка… и навалилась на расплывчатое пятно, обозначавшее Клару, задушив её крик.

* * *

На улице нас уже ждали. Я сразу признал карету корпуса Миротворцев. Наводить порядок прибыл сам капитан с четырьмя солдатами, что говорило об ответственности задания. Габриэлю это явно польстило – его приняли всерьёз.

Солдаты были вооружены карабинами, а в кобуре, висевшей на поясе главного Миротворца, находился новодел одноимённого револьвера, однако в отличие от Малютки Лоха капитан не спешил его доставать. И правильно делал. Кроме того, он был настолько любезен, что не стал беспокоить нас во время сеанса. По его обрюзгшему лицу было видно, как ему осточертело все на свете: Боунсвилль, местные лоботрясы, приезжие аферисты, корпус с его надуманными и несбыточными идеалами и всяческая суета. Но он был из тех, кто честно и до конца выполняет свой служебный долг, каким бы нелепым тот ни казался.

Из дома донёсся сдавленный стон Клары, сменившийся звериным рычанием. Капитан одним движением подбородка отправил внутрь солдата. Тот скрылся за дверью, остальные держали карабины наготове.

Габриэль зевнул во весь рот и засвистел уличный мотивчик, отвязывая свою кобылу. Не успел он взобраться в седло, как солдат вывалился из салона, сгибаясь пополам от хохота. Капитан нахмурился ещё сильнее и сплюнул. Видать, он был знаком с образчиками чёрного юмора.

– Жива? – пробурчал он.

Солдат закивал, не в силах говорить. Я думал, у него случилась желудочная колика.

– Болван, – резюмировал капитан и направился к Габриэлю.

Тот уже сидел на лошади и глядел на Миротворца сверху вниз. Умел, подлец, выбирать выгодные позиции.

– Мы тут живём тихо, мирно, и нам не нужны проблемы, – сказал капитан веско, по-видимому, не находя в чужестранце ровным счётом ничего необычного. И даже почти полная рака с костями не вызвала в нем должного уважения.

– Проблем не будет, – заверил тот. – Если мне не будут мешать.

– …Ещё как жива! – вставил солдат, отдышавшись. – Хотите взглянуть, капитан? Держу пари, такого вы ещё не видели!..

– Я видел всякое, молокосос, – мрачно ответил капитан, потерявший интерес не только к Габриэлю, но и к своей работе. – Кажется, я даже видел, как осел трахал твою мамашу. Заткни рот и проваливайте в казарму!

– Хорошо сказано, капитан, – одобрил Габриэль. – Кстати, насчёт ослов. Моему слуге нужен четвероногий друг. Наверное, он предпочтёт ослицу. Не подскажете, где можно купить?

Капитан враждебно покосился на всадника, правильно заподозрив издёвку. Но Габриэль принял самый невинный вид. Как ни странно, между этими двоими, кажется, возникло некоторое взаимопонимание. Я даже испугался, что хозяин сочтёт капитана более полезным помощником, учитывая возраст, опыт, наличие какой-никакой пушки, а также влияние среди Миротворцев. Однако Габриэль заглядывал дальше, намного дальше в будущее и намного глубже в тайны сердец, чем я мог себе представить.

Капитан снова сплюнул, и я успокоился. Судя по цвету и консистенции его слюны, неизлечимая болезнь уже перешла в последнюю стадию. Надо сказать, он неплохо держался. Его ожидал страшный конец, если чья-нибудь милосердная рука не оборвёт мучения. На глазок я дал бы ему ещё пару месяцев, но я не лекарь. Кроме того, стали ясны причины не слишком большой почтительности, с которой он относился к Габриэлю.

– Ослов полно, – наконец ответил он сквозь зубы. – Ослиц тоже. Это город ослов, псов и баранов. Смотря чьё мясо ты предпочитаешь…

– Если вы заметили, капитан, я предпочитаю кости. Мы могли бы обсудить это в приятной обстановке. Разрешите угостить вас – ром, кола, водка? Или, может быть, молочный коктейль?

Я гадал, что случится, если он перегнёт палку. Капитан, конечно, уже не жилец на свете, но именно это обстоятельство могло спровоцировать схватку. Я-то знал, чем она закончится. И тогда – прощай, Боунсвилль! Прощай, город, где я забыл самого себя, а это немало! Прощай навеки.

Но капитан оказался тупее, чем я думал. Он все принимал за чистую и настоящую монету. Или умело скрывал свои истинные эмоции.

– Я при исполнении. Я никогда и ни от кого не принимаю угощений. И мне плевать на твоё хобби.

– Тогда катись к черту, – процедил Габриэль, в очередной раз стремительно меняя маску. Увидев его новое лицо, я содрогнулся, а капитан не нашёлся, что ответить. – Когда окажешься в аду, передай, чтоб меня не ждали. Я ПОКА НЕ СОБИРАЮСЬ ВОЗВРАЩАТЬСЯ.

4

– Ну, – сказал Габриэль. – Это дело надо отпраздновать! – (Я так и не понял, о чем он – то ли о маленькой психологической победе, одержанной над капитаном, то ли об информации, с таким трудом извлечённой из Клары. Последнее означало бы, что матёрый волк действительно взял след). – Есть тут приличный кабак?

– У Эда Мухи кормят вкусно и недорого.

– Не будь мелочным жлобом, Санчо! – оборвал он меня. – Только стиль имеет значение!

Затем он с удовольствием прочёл мне лекцию о круговороте веществ в природе, всякого дерьма в организме и денег в обществе. По его словам выходило, что тот, кто останавливает оборот денег, останавливает жизнь, а тот, кто копит денежки, чуть ли не приближает всеобщий крах и собственную смерть.

Я слушал вполуха эту самодовольную трепню и поглядывал назад через плечо – опасался, что капитан очухается и захочет показать наглецу, кто есть кто в Боунсвилле. Но тот все ещё торчал столбом перед салоном Клары, когда мы сворачивали на Главную улицу.

Меня так и подмывало расспросить о том, что поведала ясновидящая, однако Габриэль интересовался в данный момент только жратвой и выпивкой.

– Да и что это за имя такое – Муха, прости, Господи?! – кипятился он, оставаясь ледяным внутри. – Особенно для кабатчика! Когда я тебя спрашиваю о чем-то, называй мне самое лучшее, дурень!

– А-а, ну тогда вам прямая дорога в «Максим». Но туда не пускают без галстуков. – Я счёл возможным предупредить его об этой незначительной подробности.

– Хотел бы я видеть место, в которое меня не пустят! – сказал он чуть ли не мечтательно и с затаённой тоской.

И мне тоже вдруг захотелось поглядеть на такое место. Я сильно подозреваю, что это место – единственное в своём роде.

И называется оно – рай.

Потерянный навеки рай.

* * *

Стоянка возле «Максима» была забита роскошными экипажами, запряжёнными преимущественно великолепными холёными четвёрками разных мастей. Кобыла Габриэля, которую он доверил заботам мальчишки-парковщика, выглядела на их фоне бледно – в прямом и в переносном смысле. Но хозяин не комплексовал по этому поводу – и ни по какому другому. Когда он приблизился, наглые лакеи перестали улыбаться.

Однако он не дал мне почувствовать себя человеком. Вместо этого он оглядел меня скептически, словно я был шлюхой, которая могла его скомпрометировать в приличном обществе одним своим видом. Собственную одежду и лошадь Габриэля я не назвал бы представительными, но заикнуться об этом было бы неблагоразумно. Нет худа без добра. Если он купит мне новое шмотье, я не буду возражать.

Швейцар вылупился на нас из-за стеклянной двери, словно безмозглая аквариумная рыба. Он был так удивлён, что забыл о своих обязанностях, и мне самому пришлось распахнуть дверь перед хозяином. Габриэль с великолепным высокомерием потрепал швейцара по обвисшей щеке. Тот открыл было рот, но Габриэль приложил палец к его губам и ласково попросил:

– Тс-с! Ничего не говори…

Из глаз швейцара вдруг брызнули слезы. По-моему, он молча плакал от боли.

Когда Габриэль отнял палец, я увидел, что губы швейцара оказались сшитыми чёрной ниткой.

Мы поднялись по широкой лестнице, устланной ковром. Габриэль стряхивал на него пыль со своих видавших виды сапог. Из зала доносилась благородная и сдержанная музыка струнного оркестра. Там же сияли сотни свечей, а множество голых напудренных дамских плеч и спин можно было принять за музейное собрание мраморных статуй.

– Да-а, – громко сказал Габриэль, остановившись на пороге зала. – Ты погляди, Санчо, сколько никчёмных свиней в одном позолоченном сарае!

Клиенты «Максима» при его появлении испытали куда больший шок, чем отбросы, собиравшиеся в пивнушке Хомы. Наверное, парень с ракой за плечами впервые так бесцеремонно нарушал упорядоченность и ханжеский этикет их изолированного и тщательно охраняемого от нежелательных потрясений мирка. Они простили бы это неотёсанному конюху, но не собирателю костей.

А «сарай» и впрямь выглядел недурно. От обилия блестящих предметов у меня рябило в глазах. Я слишком привык находиться среди ржавчины, чтобы не ослепнуть на секунду от сверкания хрусталя, золота и до блеска начищенной бронзы… Самки казались мне слишком изнеженными и хрупкими; ни одну из них я не променял бы на Долговязую Мадлен – на ту Мадлен, которую знал раньше. Мужчины пялились на Габриэля, словно он публично совершил непристойность. Впрочем, так оно и было. Вломившись сюда с ракой, внутри которой раздавался характерный перестук, он должен был бы понимать, на что шёл. И он понимал это лучше меня.

Он взглядом заставил приблизиться к нам толстого холуя в расшитом золотыми нитками малиновом мундире. Я видел, как невидимые пальцы буквально сминают тесто жирного лица, вылепливая против желания своего обладателя угодническую мину и раздвигая губы в приветливой улыбке. Но в глазах толстяка был только страх на грани паники.

– Господа желают занять отдельный кабинет? – пробулькал администратор, давясь собственным языком.

– Господа желают лучший столик на двоих, – небрежно бросил Габриэль, рассматривая полуголую певичку, которая появилась в круге света на сценке и приласкала чёрный бок рояля.

Я молил бога, чтобы ему не вздумалось устроить тут представление на манер того, которое он затеял у Хомы. Мои молитвы не пропали даром. Сегодня хозяин, кажется, был настроен миролюбиво.

Администратор, более ни о чем не спрашивая, проводил нас к столику и смахнул с него табличку с броней. Толстяк имел несчастный вид существа, раздираемого противоречиями, – вроде быка, которого тянут за кольцо в носу. По его знаку рядом тут же материализовалась целая команда официантов, и через секунду мы с Габриэлем уже опускали наши тощие зады на придвинутые стулья. Он бросил на спинку красный плащ, игнорируя гардероб, а раку водрузил на третий стул. Таким образом, стальной ящик занял достойное место.

Рука в белой перчатке выдвинулась откуда-то из-за моей спины и положила передо мной карту вин, которую я мог бы читать на ночь, как сентиментальный роман. Одни названия чего стоили! Я и не подозревал, что в нашем захудалом городишке ещё остались потребители подобной роскоши. Впрочем, покуда ходит «Западный экспресс», Боунсвилль будет приобщён ко всем благам цивилизации и вдоволь нахлебается из её ночного горшка.

И хотя по нашему поводу неодобрительно перешёптывались за соседними столиками, я вдруг почувствовал себя легко и вполне комфортно. Как в старые добрые времена, когда я полагал повышенное внимание к своей персоне само собой разумеющимся. Рядом с Габриэлем мне ничего не угрожало, кроме… него. Он мог защитить, возвысить, уронить в грязь, накормить, заставить голодать, внушить уверенность в своих силах и тут же вышибить табурет из-под ног. Сделав меня своим слугой, он принял на себя ответственность за мою жизнь и даже за моё человеческое достоинство. Это было очередное искушение – на этот раз искушение рабством, – и преодолеть его было куда труднее, чем искушение свободой. Мне понадобились на это долгие годы…

Поскольку спустя десять минут я все ещё заинтересованно перелистывал карту меню, Габриэль сделал заказ, который ошеломил здешних снобов. Боюсь, я всецело поддался вульгарному чувству голода, пренебрёг аперитивом и с плебейской жадностью набросился на еду. Хозяин подливал мне вина и посмеивался:

– Пей, Санчо, пей побольше, чтоб тебя не прослабило!

Пожалуй, ему бы даже хотелось, чтобы я оскандалился. Кстати, конфуз вполне мог случиться. Я давно отвык от жирной или сладкой пищи, в желудке образовалась неудобоваримая смесь, кишки слиплись, и к тому времени, когда настала очередь десерта, я испытывал острое желание повидаться с фаянсовым другом.

В отличие от меня Габриэль не разучился получать удовольствия от жизни. Он нарезал это удовольствие маленькими кусочками, смаковал его, медленно пережёвывал, ублажая рецепторы, и проглатывал, не давая себе пресытиться. Певичка, несомненно, попала в число блюд, которые он собирался отведать.

У неё оказался низкий чувственный голос. Медленные блюзы и старые свинговые вещички звучали в её исполнении просто бесподобно. Она представляла собой полную противоположность Долговязой Мадлен и была хрупкой, бледной, миниатюрной. Платье обтягивало её тело и переливалось словно перламутр. Волосы казались нарисованными углём на выточенном из камня черепе. Её тёмные губы знали кое-что об изнанке страсти. Она вся состояла из сиреневых теней. Женщина-сомнамбула, женщина-паук, она принадлежала сумеркам и искусственным огням ночи. Её глаза могли сиять только в отражённом свете. Она перемещалась от одного островка полумрака к другому. Это была сирена, способная заманить в холодный кокаиновый ад. При дневном освещении она наверняка становилась похожей на лягушку, из которой студент-недоучка выпустил кровь…

Когда я в очередной раз вынул рыло из бисквита и оторвал взгляд от призрака, поющего о томлении, то обнаружил, что Габриэль окутался облаком ароматного сигарного дыма. Где ублюдок мог раздобыть сигары?! У меня закружилась голова, а на глаза навернулись слезы. Боюсь, что в ту минуту я напоминал невыносимо пошлый персонаж – пьяненького купчишку, которого излишек выпитого заставил вспомнить о первой любви. Эта терапия запахами, переходящая в сладостную пытку воспоминаниями, действовала мне на нервы тем больше, чем сильнее я ей поддавался. И опять чьи-то липкие пальчики, протянувшиеся сквозь время, схватили меня – и, пойманный врасплох, я грезил…

Я был твёрдо убеждён: в моем прошлом нет ничего такого, что могло бы заинтересовать Габриэля. Разве что он получал чисто эстетическое удовлетворение от психической вивисекции. Между тем, слушая милые старые песенки и испытывая позывы к рвоте, я вспоминал следующее.

Ночь. Мне только что исполнилось двенадцать лет. Детство закончилось. Странный возраст, ничейная полоса между садами невинности и пустыней раскаяния… Отец подарил мне мою первую женщину. Собственно, в самом поступке не было ничего экстраординарного. Я мог бы без труда получить любую из придворных дам (при этом соблазнение было бы чисто формальной и наскучившей игрой), и каждый из вассалов отца с удовольствием предоставил бы в моё распоряжение своих любовниц. Я не говорю уже о гетерах, которым приходилось несладко – предложение намного превышало спрос. Но иметь то, что можно купить, – не фокус. Я понимал это уже тогда. С тех пор мне крайне редко доводилось обладать тем, чего купить нельзя.

В чем же состояла уникальность отцовского подарка? В том, что он нашёл мне дикарку с севера, возможно, даже мутанта. А эта к тому же оказалась девственницей.

Смотреть на то, что я буду делать с нею, собралась вся многочисленная семья. Это был своеобразный экзамен на зрелость. Они хотели знать, на что годен наследник, достаточно ли он изощрён, обладает ли он необходимой жестокостью, интуицией, талантом тирана. Насилие над женщиной и насилие над подданными и страной – в этом прослеживалась несомненная аналогия… Кроме всего прочего, я кожей ощущал взгляды вуайеристов – дряхлых Лордов-маразматиков, тайно наблюдавших за происходящим в моей спальне. Возможно, их приговор в некотором смысле имел даже больший вес, чем мнение членов семьи. По-моему, я никого не разочаровал.

В отличие от наших женщин дикарка была сильной и озлобленной. Зверёк без имени. Её не сломили плен, одиночество и голод. Её ввели ко мне раздетую, с возбуждающими следами от верёвок на коже. Я долго разглядывал её непривычно мускулистое и покрытое загаром тело, лицо с пустыми глазами, спутанные волосы, едва оформившуюся грудь…

Я не спешил. Тогда я умел ждать, втаскивать самого себя на пик интереса, отодвигать момент познания…

В ту ночь мои тайные завистники потратили время даром.

– О дьявол! – сказал отец. – Мальчишка старше, чем я думал…

Я не предпринимал даже попыток понять кого-либо из окружавших меня людей, тем более – моих близких. Я чувствовал, что большая часть жизни проходит в нелепом танце, вальсе слепых, тщетно старающихся попасть в такт и больно задевающих локтями тех, кого случайное движение проносит мимо. Слишком много времени я проводил в одиночестве, на нижних этажах, в подземелье прошлого, и меня вовсе не тянуло вверх, в ненадёжные стеклянные башни будущего. Так что любая моя привязанность была увечной, и каждый раз все заканчивалось маленькой смертью калеки, бредущего по разбитой дороге. Всякая цель – мираж, и даже земные города кажутся прекрасными на закатном горизонте…

Короче говоря, я получил новую игрушку и не спешил срывать с неё обёртку. Наоборот, я оборачивал её на свой вкус, чтобы спрятать от самого себя пустую сердцевину тайны. Старые игрушки смертельно наскучили мне. Надолго ли могло хватить новой?

Помню, помню тебя до сих пор – дикое создание, промахнувшееся с эпохой, родившееся то ли на две тысячи лет позже «удобного» срока, то ли не дождавшееся, пока вымрем мы – обречённые эволюцией чудовища. Все вымрем. До единого человека…

О беспорядочная смена фигур и масок в сломанном проекторе моей памяти! Тряпьё английской королевы, пропахшее нафталином… Бело-золотые одежды ангелочка… Трико паяца… Самка леопарда в дворцовом зверинце… Дельфин среди акул… Ах ты, дитя природы, естественное и простое, но что можно было считать ПРИРОДОЙ среди развёрнутых ландшафтов и что можно было считать ЕСТЕСТВОМ?..

Однажды я отправил её тело скитаться на нижние этажи – просто так, шутки ради. Потом я с трудом отыскал его. Оно было (пряталось?) среди восковых фигур. Я не мог не заметить, что фигуры изменили свои позы с тех пор, как я видел их в последний раз, а один из экспонатов и вовсе исчез… По-моему, после воссоединения души и тела дикарка слегка тронулась рассудком. Зато она стала куда более покладистой.

О чистое, пречистое создание! О цветок лотоса! Наша грязь не приставала к тебе. Блаженное неведение спасло тебя от чёрного безумия. А вот белое безумие – чем оно отличается от тихого сна посреди суеты? И ты спала, будто заколдованная принцесса в хрустальном саркофаге своей чуждости, среди своего невнятного мира, скользя в сумерках жизни…

Балы, медленные танцы, мелодия «шингха»… Моя пухлая рука на ошейнике, украшенном бриллиантами и чёрными жемчужинами… Мы с нею – в вывернутом наизнанку ландшафте «боди». И диковинные микробы в расселинах живой «земли». И цветы, прорастающие сквозь кожу. И объятия горизонта. И поцелуи глаз-лун. И журчание сока жизни. Пей… Пей… Пей… И забудь обо всем… Сумерки жизни.

Она вдохновляла меня на поиски того, чего не было и не могло быть в моем окружении. Я ждал, когда в её глазах вспыхнет хотя бы призрачная искорка интереса. Тщетно. Она оставалась полуживотным, брошенным зачем-то в звериное чистилище. Кажется, она ждала удобного момента, чтобы убить меня и сбежать. Это придавало определённую остроту однообразному существованию. Опасность быть зарезанным или загрызенным развлекала меня. Поскольку дикарка выжидала, а не бросалась слепо на моих телохранителей, я считал её небезнадёжной. Дурацкий юношеский романтизм, болезнь переходного возраста. Теперь я предпочитаю держаться подальше от любых дверей, за которыми таится неизвестность…

– О чем задумался, Санчо? – прервал Габриэль цепочку моих бесполезных размышлений и заодно монолог о себе, любимом. – Неужто решил отравить меня, скотина?

Он, как обычно, вовремя напомнил мне о том, что в жизни все повторяется и лишь фигуры иногда меняются местами. Теперь я сам был варваром и игрушкой в руках извращенца. Меня будто окатили струёй ледяной воды, и даже расхотелось идти в сортир.

– Ещё нет. – Я позволил себе отшутиться. – По крайней мере пока не отъемся и не получу свою ослицу.

– Получишь, получишь, – заверил хозяин. – И кое-что сверх того, если до завтрашнего вечера найдёшь Риту.

Очередной кусок застрял у меня в горле. Габриэль наслаждался сигарой, но ни на секунду не упускал из виду главное. Я-то знал, о ком идёт речь.

О бывшей подружке Шёпота.

5

Прежде чем мы покинули ресторан, я все-таки сбегал в сортир, поразивший меня тонким благоуханием и обилием живых цветов, высаженных на террасках. И тут же журчал элегантный фонтан, настраивая на нужный лад. Я и забыл, что цветы лучше всего растут среди дерьма и на могилах…

Когда я вернулся в зал, певичка уже выгибалась возле нашего столика. Застывшие дюны её форм были освещены серебристой искусственной луной, медленно спускавшейся с потолка. Под аккомпанемент скрипки и рояля красотка жаловалась на одиночество и стужу, капканом схватившую сердце.

Габриэль положил крупную купюру в бокал, на дне которого ещё оставалась рубиновая капля. Он выуживал деньги из кармана сюртука с непринуждённостью балаганного фокусника. Не сомневаюсь, что и доставались они ему так же легко. Ещё легче, чем женщины.

Мы оба – певичка и я – смотрели, как купюра медленно розовеет. Вино поднималось по капиллярам, будто кровь, струящаяся по жилам, и лицо на портрете принимало апоплексический вид. А потом красные слезы потекли из глаз…

Габриэль отложил сигару и вытащил из внутреннего кармана самопишущую ручку с золотым пером. Это была ещё одна антикварная вещица, которая символизировала целую эпоху. Он чиркнул ею пару слов на салфетке, сложил салфетку вчетверо и сунул певичке под платье. Меня нисколько не удивило, что он решил пополнить свою коллекцию этим мотыльком, однако я не ожидал, что его аппетит проснётся так скоро. Впрочем, эта история не получила логического завершения.

В следующую секунду с улицы донёсся отрывистый грохот, и я подскочил на стуле от неожиданности. В кабаке возник лёгкий переполох – недаром это местечко считалось спокойным и респектабельным. Дамочки, как положено, завизжали; одна даже, кажется, хлопнулась в обморок. Возле бара сошлись жирноватые импотенты и принялись с солидным видом что-то обсуждать. Клиенты помоложе бросились к окнам и выглядывали наружу сквозь щели между шторами. Большей частью они напоминали потревоженных тараканов.

Толстяк-администратор, старавшийся не приближаться к нашему столику без крайней необходимости, отрядил парочку своих подопечных для выяснения обстановки и дал знак заткнувшемуся пианисту. Тот заиграл «Плачущего Ромео».

Мой хозяин безмятежно посасывал сигару. Певичка погладила то туго обтянутое тканью место, которое обжигали каракули Габриэля, и удалилась, показав нам татуированную спину.

Поскольку я изрядно набрался, мне было море по колено. Я вспомнил, для чего меня наняли, и решил отработать свою сегодняшнюю булку с маслом. Да ещё и с икрой. Я сделал попытку встать и предложил:

– Пойду посмотрю, что случилось.

Габриэль усадил меня на место одним движением пальца.

– Ничего особенного, – сказал он. – Какой-то ублюдок только что подстрелил мою лошадь.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А что же мне – волноваться из-за пустяков?

Мне стало стыдно за наших местных уродов. Это была слишком мелкая месть. Не найдя смелости поднять руку на хозяина, не смея даже взглянуть ему в лицо, они обратили свою злобу против ни в чем не повинной твари и потешили таким образом уязвлённое самолюбие.

Габриэль продолжал лениво:

– С одной стороны, мне оказали услугу, избавив от этой клячи. С другой стороны, мне нанесли оскорбление действием. А кроме того, животина честно таскала свою нелёгкую ношу и была верным товарищем. Примерно как ты, Санчо. Пожалуй, она не заслужила такой смерти. Пойдём! – Он вдруг резко вскочил со стула и забросил раку за плечи. При этом кости издали глухой перестук.

(Его намерения порой менялись с калейдоскопической быстротой. Иногда мне это нравилось, но чаще раздражало. Очень редко случалось, что он управлял временем, растягивая его или сжимая в соответствии с собственными потребностями. И лишь однажды я заподозрил, что он умеет перемещаться в какой-то другой мир, где события протекают в иной последовательности. Если мы все плывём по реке, имеющей два русла – видимое и подземное, то Габриэль умудрялся оказываться там, где оба русла сливаются. Таким образом, он управлял, предвидел и знал. А мне оставалось верить ему на слово и надеяться на то, что ложь, стекающая с его губ, не слишком отличается от правды.)

Он рванулся к выходу, шагая так широко, что я с трудом поспевал за ним. Меня шатало; зал качался, искрился, и все казалось облитым расплавленным золотом. Это была эйфория, которая, как я знал, продлится не более пяти минут. Затем начнёт тяжелеть и болеть голова. В конце концов меня охватит тупое сонное безразличие. Это был привычный способ забыться, просто раньше я использовал более дешёвые «лекарства»…

Едва мы оказались на улице, как увидели мальчишку-слугу с залитым кровью плечом. Его правая рука висела как плеть. Он смертельно боялся наказания, но не посмел сбежать. Он был белее мела и сначала не мог говорить. Габриэль положил ладонь ему на голову. Я приготовился к худшему, но это всего лишь развязало мальчишке язык.

По его словам, мимо ресторана промчался экипаж, запряжённый парой вороных. Самый обычный экипаж, каких сотни на улицах Боунсвилля. Паренёк обратил на него внимание только потому, что лошади неслись слишком быстро. Кучер был закутан в плащ; на голове – широкополая шляпа, надвинутая до самых бровей (мальчишка поднял дрожащий грязный палец и робко пролепетал: «Точно такая шляпа, хозяин…»). Окна кареты были затянуты чёрными шторками. Зато малец заметил, как между шторками блеснули стволы.

Потом раздался двойной выстрел из дробовика. Почти весь заряд попал лошади в шею. Мальчишка как раз чистил её щёткой, и одна или две дробинки засели у него в плече. Под конец своего рассказа он расплакался.

Я посмотрел туда, где толпа зевак обступила издыхающую кобылу. Из ран толчками выплёскивалась кровь. Кто-то предложил прикончить её, чтоб не мучилась.

Между тем Габриэль пристально разглядывал мальчишку своими мерцающими глазами. Его пальцы с тёмными ногтями коснулись детской щеки, на которой слезы оставляли грязные следы. Я был до такой степени пьян, что решил: если он причинит зло этому невинному ребёнку, я попытаюсь добраться до его глотки – и будь что будет. Но хозяин улыбался.

– У меня сегодня удачный день, сопляк. – Оказывается, его голос мог звучать ласково и успокаивающе (но не хотел бы я засыпать под колыбельные песни Габриэля! Навеваемые ими сны уводили прямиком в страну безумия). – Ты до конца выполнил свой долг, и не твоя вина, что кобылу подстрелили. Это тебя утешит. – Он сунул несколько монет в ладонь, испачканную кровью. – Держи их! Крепко держи! – внезапно закричал он.

Мальчишка вздрогнул и инстинктивно зажал монеты в кулаке, хотя за минуту до этого рука его не слушалась. Его лицо перекосилось и сморщилось, будто усохшая слива. Судя по всему, он испытывал пронзительную боль, но не мог закричать. А потом и боль внезапно прошла.

Уродливая страдальческая гримаса сменилась выражением неподдельного изумления. Габриэль накрыл своей ладонью раненое плечо. На кольцах появился малиновый отлив, как будто металл раскалился. Потом я увидел, что между пальцами просачивается дымок. Запахло горелым мясом…

Мне стало не по себе, но мальчишка испытывал явное облегчение. Он смотрел на Габриэля, как на бога.

Ох этот взгляд благодарной овцы! Одновременно жалкий, туповатый и восторженный, неизменно направленный снизу вверх. Как часто наивные люди обращали подобный взгляд на моего хозяина!..

Когда Габриэль отнял руку, на месте раны остался ожоговый шрам, а на его ладони лежал маленький серый шарик. Он бросил шарик в пыль и пошёл взглянуть на свою кобылу.

Мальчишка оторопело посмотрел ему вслед, затем нагнулся и поднял кусочек свинца. Я догадывался, что эту реликвию он будет хранить и носить с собой всю жизнь.

Габриэль приблизился к толпе, и люди расступились перед ним, точно он гнал перед собой волну отравленного воздуха. Чудесного исцеления никто не заметил, зато все старались держаться подальше от чужака, рака которого была наполнена почти доверху. Страх прикосновения, не имеющий ничего общего с брезгливостью, был знаком и мне. Он исчезал только тогда, когда хозяин сам намеревался вступить в физический контакт… Я следовал за ним по образовавшемуся коридору и чувствовал себя все хуже и хуже.

Габриэль остановился и посмотрел на несчастную скотину. Затем нагнулся и приложил большой палец к белому пятну на её морде, расположенному как раз между слезящихся глаз. На носки его сапог брызнули капли густеющей крови. Мне показалось, что лошадь смотрит на него так же, как совсем недавно смотрел мальчишка-слуга. Одним касанием он прекратил её мучения. Кобыла содрогнулась в последний раз и тихо испустила дух.

В толпе возник глухой ропот. Габриэль поднял голову и обвёл передние ряды потемневшим взглядом. Изумруды, сверкавшие в его глазах, превратились в рубины. Это заставило людей попятиться. И он сказал мне:

– Они запомнят меня надолго! – (Ну, в этом я и так не сомневался.) – Я прокляну этот вонючий городишко.

* * *

(О том, что он имел в виду, я начал догадываться только спустя двое суток.

Была душная ночь, меня мучила бессонница, и я вышел на балкон, чтобы выкурить папироску. Часы на башне пробили одиннадцать раз. Я вдыхал горький дым и вглядывался в темноту. Услыхав стук копыт, я не придал этому никакого значения. Извозчики и всадники попадались довольно часто даже в самую глухую пору ночи. Боунсвилль был весёлым городом, если вы понимаете, что я имею в виду. А в одиннадцать ещё были открыты все кабаки.

Я глянул вниз и обмер. По улице брела, пошатываясь, белая кобыла, которая казалась в полумраке бледной тенью. Но потом стали различимы детали. У неё был вздувшийся живот, и вороны выклевали ей глаза.

Конечно, я видел её с приличного расстояния, при тусклом свете пары фонарей, висевших у входа в гостиницу. Можете посмеяться над моей глупостью, однако до самого смертного мига я не усомнюсь в том, что это была кобыла хозяина. И так же точно до своего последнего вдоха я буду благодарить бога за то, что мне не довелось узнать, в чем, собственно, состояло проклятие Габриэля!

На следующее утро мы навсегда покинули город моего позора. Но здесь же началось моё восхождение к скрытой Силе. Не знаю только, куда ведёт эта лестница – вверх или вниз, на небеса или в ад.)

* * *

– …Какую карету ты бы выбрал? – неожиданно спросил Габриэль, по-видимому, уже забывший об околевшей лошади. Он воздвигся на ступенях кабака с крайне независимым, почти царственным видом. На секунду его старый красный плащ и впрямь представился мне малиновой мантией. Не хватало только кардинальских погон и креста на груди.

Хозяин обладал способностью искажать восприятие, трансформировать предметы, влиять на чувства. В его присутствии немые вещи вдруг начинали «говорить» или оборачивались чем-то вообще незнакомым.

– Эта вроде ничего. – Я ткнул пальцем в самую дорогую на вид карету. Четвёрка серых в яблоках лошадей была подобрана идеально. Двое здоровенных охранников также выглядели весьма внушительно.

– Быстро схватываешь, мой мальчик. Мне это нравится, – одобрил Габриэль. – Значит, я в тебе не ошибся.

Я перевёл дух. По своей наивности я решил, что на сегодня с приключениями покончено.

– А теперь пойди и возьми её, – приказал хозяин.

– Зачем? – пролепетал я, не столько опасаясь получить пару пинков от охранников, сколько из мелкого врождённого страха оказаться в неловком положении. Чувство стыда было невыносимее физической боли. Живя в изгнании, я лишился рудиментарного чистоплюйства, но не избавился от смертного греха гордыни.

– Не стану же я возвращаться в гостиницу пешком, болван! – презрительно бросил Габриэль. – Ступай!

И я пошёл.

* * *

Я приближался к стоянке экипажей, без всякого удовольствия поглядывая на мертвенно-серые рожи охранников, у которых умение сохранять до определённого момента тупую невозмутимость почему-то считалось фирменным стилем профессионала, и грустно размышлял о том, что мои собственные кости точно не станут предметов поисков и вожделения собирателей-знатоков. Им (костям) суждено мирно гнить где-нибудь на заброшенном кладбище или неподалёку от не менее заброшенной дороги…

Я не представлял себе, что буду делать через несколько секунд, когда расстояние между мной и охранниками сократится до минимума. Я словно шёл по натянутому над бездной канату, на одном конце которого меня ожидал в лучшем случае мордобой, а на другом – кровосос Габриэль с его штучками, что было, пожалуй, гораздо хуже любой мыслимой пытки. Сильнее, чем когда-либо, я ощущал себя холуём не только по обстоятельствам, но и по призванию, то есть существом, созданным исключительно для прислуживания. Максимум, на что я был способен в то время, это оказывать сомнительные услуги более сильным и волевым личностям, державшим в кулаке свою, а заодно и мою жизнь. Вместе с тем я понимал: я прохожу первый этап испытания. Габриэль выполнил обещание «сделать из меня мужчину», однако перспектива стать мёртвым мужчиной меня не обрадовала.

Я остановился перед облюбованной мною каретой. Я не ошибся – экипаж действительно был достоин лорда, не говоря уже о проходимце, посчитавшем ниже своего достоинства прогуляться пешком. Ближайший жеребец косил недобрым глазом. Охранники откровенно скучали. С их точки зрения я не заслуживал внимания.

Я прикинул: если тут дежурят двое, значит, ещё как минимум столько же постоянно сопровождают хозяина. От этого задача не показалась мне менее трудной – не все ли равно, сколько человек будут меня убивать? Хватило бы и одной из этих горилл, покрытых шрамами, чтобы превратить меня в мешок, наполненный отбитыми органами…

Слабость в коленях сочеталась с абсолютной пустотой в башке. Я не сумел отыскать даже какой-нибудь идиотской шуточки, чтобы сойти за придурка. Взгляд Габриэля прожигал мне затылок, словно солнечный луч, пропущенный сквозь чечевицу увеличительного стекла. Пока этот «луч» был слегка не в фокусе, и затылок лишь неприятно пощипывало. Однако в любую секунду пучок мог превратиться в тончайшую раскалённую иглу, которая пронзила бы и изжарила мой мозг…

И тут на меня снизошло озарение. Я назвал бы это даже откровением, если бы не старался избежать кощунства. Я будто заглянул краешком глаза в тёмную комнату, где хранилась СИЛА. Ещё не моя, но какую-то часть Силы мне давали взаймы. Я осознавал, где находится тайная «комната», и понимал, что заключал опасную сделку. Контакт длился всего лишь мгновение, но даже эта ничтожная порция, передавшаяся мне от Габриэля, едва не опрокинула меня навзничь.

Первое, что я почувствовал, – полное безразличие к тому, что было, и к тому, что будет. Затем я вспомнил то, чему меня учили в отцовском замке. Вернее, не я. Мой мозг был отключён и безмолвствовал; вспоминало тело. В глазах потемнело, и кости словно размягчились… Кажется, я пошатнулся, но уже через секунду обрёл равновесие. Равновесие было ключом ко всему.

Говорить было нечего, да и незачем. Настало время действовать.

Если в меня и вселился демон, то звали его Габриэль. Наверное, что-то произошло с моим лицом. Во всяком случае, охранники явно почуяли опасность. Один из них, несмотря на свои габариты, по-кошачьи мягко спрыгнул вниз и оказался прямо передо мной, а другой плавно заскользил на краю поля зрения, стремясь зайти справа и сзади… Но я уже знал, что все это ни к чему. Оба были обречены, начиная с того самого момента, когда их выбрала Сила.

Мой рассудок помутился. Это было похоже на быстрое погружение в пучину мрака, в котором тем не менее существовало невидимое солнце, центр притяжения. А то, что двигалось рядом, уже не было человеком, чем-то одушевлённым, живым; оно вообще не имело названия. Какие-то коконы, наполненные враждебной силой, распустили белесые вибрирующие нити, которые непостижимым образом проникали всюду и проходили сквозь меня. Энергия перетекала в этих полых нитях в обоих направлениях; её накопление или истечение определяло ритмы механических движений и сокращений. Борьба с этими слепыми осьминогами в вязкой темноте заняла лишь несколько незаметно промелькнувших секунд.

Кажется, мне даже удалось впервые в жизни применить ХИМЕРУ – я будто сунул руку в потусторонний гадючник, схватил за хвост чахлого тамошнего змеёныша, сам едва не обделался, однако отправил ХИМЕРУ по назначению. Первый опыт получился беспорядочным, почти случайным и страшноватым. Впрочем, результат меня удовлетворил.

Когда я снова обрёл обычное зрение, то увидел, что возле моих ног копошатся двое. И что-то в них было нарушено – может быть, ничтожная часть мозга, но это внешне незаметное изменение превратило охранников в слюнявых полуидиотов.

У меня же отчего-то была вывихнута рука в запястье и распухли костяшки пальцев. Кучер сбежал. Свидетели пятились в темноту. На бледных лицах я прочёл печальное свидетельство того, что перестал быть одним из них. Но разве я не хотел этого, разве не верил втайне в свою исключительность?!

Габриэль неслышно подошёл сзади и похлопал меня по плечу:

– Неплохо, Санчо. Ты делаешь успехи, сопляк.

Я и вправду был доволен собой, несмотря на то что оказался куклой, исполнившей простейшую роль, а кукловод вертел мною, как хотел. Но, может быть, когда-нибудь и я узнаю, за какие ниточки надо дёргать… Мне представлялось, что для этого требуется не столь уж многое – внутренняя безмятежность, равновесие, контроль.

Хозяин осмотрел мою руку и внезапно дёрнул так, что я зашипел от резкой боли. Габриэль осклабился:

– Ничего, заживёт. Поедешь со мной.

Я не мог править. Но, как выяснилось, кучеру не удалось уйти далеко. Дьявольский «луч» Габриэля настиг его и заставил притащиться обратно, словно шелудивого пса с верёвкой на шее. Он возник из темноты, бессмысленно вращая глазами и бормоча бессвязные ругательства. Однако привычную работу он делал исправно, чем напомнил мне куклу-автомат из отцовской коллекции. Заведённая кукла могла, например, исполнять цыганские романсы, а её клешни в это время сновали, передвигая шахматные фигуры или взбивая коктейли для гостей…

В общем, вскоре я развалился в уютном полумраке, утопая в таких мягких подушках, на которых мой огрубевший зад давно не сиживал. Карета катилась чрезвычайно мягко и плавно покачивалась, будто гондола, плывущая по каналам-улицам в слезящемся сиянии фонарей венецианского городского ландшафта.

Физически я чувствовал себя препаршиво и понял, что за каждый контакт с Силой придётся дорого расплачиваться здоровьем и временем жизни. Впрочем, жизнь без Силы уже казалась мне пресной и слишком безнадёжной. А тут во мраке словно забрезжил слабенький свет, к которому стоило брести хоть тысячу лет, чтобы в конце концов слегка отогреться. Я получил намёк на иное, посмертное существование, пусть даже и в нечеловеческой форме. Все-таки лучше, чем ничего.

В экипаже неизвестного толстосума имелся бар, набитый бутылками с разнообразным пойлом, которое, конечно, по всем статьям уступало божественному коньяку Габриэля (и не пробуждало воспоминаний), но тем не менее было дорогим и хорошо очищенным. Я налил хозяину лучшей водки в хрустальную рюмку, после чего наполнил собственный бокал. Этот финальный удар мог свалить меня с ног, и, кажется, я сам этого хотел.

Габриэль ловко опрокинул предложенную рюмку, одобрительно крякнул и выбросил рюмку в окно. Я поступил со своим бокалом так же, заново привыкая к широким жестам, совершаемым под старым девизом «После меня – хоть потоп!». Не так легко демонстрировать расточительство после многих лет нищеты, но я старался (а вдруг пригодится?), хотя не до конца вытравленный из меня эстет протестующе вопил.

Кроме выпивки, я нашёл в баре ящик с сигарами, чем не преминул воспользоваться. Отрезав кончик золотыми ножничками, прикурив от золотой зажигалки, вдоволь напившись ароматного дыма и стряхнув сигарный прах в инкрустированную малахитовую пепельницу, я начал думать, что судьба смилостивилась надо мной и решила компенсировать мне былые лишения. И даже ноющая рука не слишком донимала. Хозяин мог бы избавить меня от боли так же быстро, как раненого мальчишку, но почему-то не спешил это делать.

Я растёкся на подушках, расслабился совершенно, поддался ритму плавной качки, и все-таки глубоко внутри торчала малюсенькая заноза – я ожидал минуты, когда Габриэль снова окунёт меня в дерьмо с головой. Но тот, казалось, был целиком поглощён своими мыслями. Хозяин курил сигару и глядел на ночной город в узкую щель между кичливыми черно-золотыми занавесочками с гербами. По части знатности я мог бы дать сто очков вперёд любому из местных баронов, чьи предки покупали себе титулы в эпоху Великой Смуты. Но кем стали они? Солью земли. И кем стал я? Отщепенцем…

Мысль об этом раньше огорчила бы меня, а сейчас просто позабавила, потому что давно обесценилось все, ложно считавшееся важным. Я ничем не владел, но, кажется, чуть ли не впервые попытался обрести самого себя. Чужой экипаж вёз меня через чужой город; я уже находился вне закона; рядом сидел подручный сатаны, и собранные им кости мертвецов постукивали в темноте. А впереди меня ждала неизвестность. И значение приобретали не мелкая монета, вшивая постель и жалкий ужин, а жизнь, смерть и Сила. То есть все наконец возвращалось на свои исконные места.

* * *

…В ту ночь я и увидел с балкона гостиницы кобылу Габриэля, которая притащилась оттуда, откуда обычно нет возврата.

6

Я думал, что теперь мы будем вести себя тихо и постараемся не попадаться на глаза Миротворцам. Ничуть не бывало! Габриэль кутил вовсю, будто наступил канун конца света. И никто не посмел ему мешать. Все сходило ему с рук, даже угон кареты. А я начинал презирать себя за робкий способ жить. Хозяин давал мне неоценимые уроки, и плата за это – служба и слепая преданность – вскоре казалась мне весьма скромной.

* * *

Когда-то Рита слыла красавицей, но её редкостная красота обладала свойством губить и разрушать. Недаром ещё в цветущей молодости Риту окрестили Чёрной Вдовой. Всех своих мужей и многих любовников она свела в могилу, совмещая приятное с полезным. В результате она стала одной из богатейших женщин провинции. Она плевала на титулы, её интересовали только деньги и та власть, которая приобретается вместе с ними. Шёпот был последним в её списке добровольных жертв. На нем она поставила точку и вскоре после его смерти удалилась в монастырь. Впрочем, кое-кто до сих пор считал это мистификацией. «Не похоже на бешеную Риту, – говорили те, кто близко знал её. – Такие не успокаиваются, пока не окажутся в гостях у дьявола…»

Но я верил в радикальные перемены, потому что был свидетелем и более странных метаморфоз. Иногда жизнь срывала с человека маску, и под нею обнаруживалась… другая маска, о существовании которой не подозревал даже сам обладатель…

А вот куда делись немалые денежки Чёрной Вдовы, так и осталось неизвестным. Возможно, жрецы-чакланы согласились принять от неё этот скромный дар в обмен на отпущение грехов.

* * *

Напасть на след ещё живого человека несложно. Для этого надо только выбрать забегаловку погнуснее. Желателен также промозглый вечерок, когда даже тёплое пиво идёт нарасхват. И любопытствующему остаётся сидеть среди опустившихся пьянчужек, угощать направо и налево, развесить уши и слушать.

Я выбрал бар под символическим названием «Титаник». Похоже, заведение уже давно опустилось на самое дно. Навесом над его малопривлекательной дверью служила корма морского катера, взявшегося невесть откуда – ведь до ближайшего берега моря было не меньше двухсот миль. Как ни смешно, эта уродливая ржавая посудина действительно носила имя легендарного лайнера, о чем свидетельствовала полустёршаяся надпись. Круглые, засиженные мухами и залитые коричневой грязью иллюминаторы были похожи на вытаращенные глаза пропойцы. Внутри, в полуподвальном помещении, когда-то были воздвигнуты деревянные перегородки, разделявшие «трюм» на «каюты», но теперь все они оказались проломленными – преимущественно телами и головами самих клиентов, – и в сизом табачном дыму при свете керосиновых ламп возникало впечатление, что пьянка происходит на поле боя.

В тот вечер шёл противный моросящий дождик. Габриэль, разнообразию вкусов которого я не переставал удивляться, развлекался у себя в номере с двумя уличными девками, подобранными неподалёку в подворотне, – невероятно грязными и к тому же, кажется, больными. Но не думаю, что его брала какая-нибудь обычная зараза… Короче говоря, я отправился в «Титаник» добывать сведения о Рите.

Я сидел, подавляя отвращение, слушал, прикидывался пьяным, заказывал выпивку, бросал время от времени соответствующие словечки и ближе к полуночи сам захмелел настолько, что даже перестал замечать запахи, исходившие от моих случайных собеседников. От самого полезного из них несло устойчивым козлиным духом, и он употреблял блестящие образные выражения типа «самая глубокая задница зимы». Именно в эту пору, по его утверждению, вдовушка Рита постриглась в монахини. Значит, это произошло в конце года, в последнюю декаду декабря. Женский монастырь, в котором она решила похоронить себя заживо, назывался «Такома».

Я знал, что сия бесславная обитель расположена где-то на южной окраине Боунсвилля и на самом деле является бывшим заброшенным мотелем, переоборудованным в монастырь около полувека назад. До него было всего три-четыре часа пути.

За пятой кружкой пива старый лупоглазый греховодник с готовностью поведал мне о том, что нужно делать, чтобы «трахнуть монашку», поскольку, очевидно, решил, что это и является моей основной целью. Я его не разубеждал. В ожидании полезной информации мне пришлось выслушать длинный перечень его любовных приключений и побед, изобиловавший натуралистическими подробностями. Потом он наконец добрался до главного.

– Топай вдоль «зеленой линии», от конечной станции направо, – посоветовал пьяный сатир, плюясь кусочками кислой капусты. – Это будет чуток длиннее, зато точно не заблудишься… Да оно того стоит! – заявил он, возбуждаясь. – Представь себе: сотня баб, которым даже огурцы дают нарезанными!..

Мне не всегда удавалось удачно увернуться от его плевков, и потому я частенько утирался. Монашкам я искренне посочувствовал, а старому козлу поставил ещё пару кружек, чтобы свалить его с ног и стереть из памяти наш задушевный разговор. Результатом своей вылазки я остался доволен. Вечер не пропал зря.

«Зелёная линия» – это был прекрасный ориентир. Так в городе называли старую ветку надземки с полуразрушенным полотном.

* * *

Габриэль выслушал мой доклад, лёжа в постели. Обе девицы грели его своими малопривлекательными телесами – примерно так же, как по северному дикому обычаю собаки греют пастухов холодными ночами. Я посмотрел в глаза шлюшек и увидел в них пепел. Готов побиться об заклад, что девки не услышали ни одного моего слова…

Потом я удовлетворил свою похоть с менее уродливой и уже не боялся подхватить «французский насморк». Она была ласкова, податлива и словно забыла своё ремесло. Заставив её забыть, хозяин вернул ей утраченную свежесть. Он протёр грязное зеркало, но теперь оно отражало только желания тех, кто находился поблизости.

7

На следующее утро мы отправились в путь. Шлюшонки исчезли из номера ещё до того, как я проснулся. У входа в гостиницу нас поджидал экипаж. Бедняга кучер заметно исхудал, поскольку пару дней питался одними химерами. Я подозревал, что ему недолго осталось. По его лицу пробегали тени, будто быстрые птицы мелькали над головой, заслоняя крыльями солнце. Но не было ни солнца, ни птиц.

День выдался пасмурный. Небо выцвело и приобрело вид застиранного занавеса, который зацепился за что-то и никак не упадёт, чтобы обозначить финал чересчур затянувшегося спектакля.

С похмелья трещала голова. Оказавшись за дверью, я с жадностью нахлебался прохладного воздуха, который казался чистой речной водой по сравнению с затхлой и тёплой стоячей жижей внутри гостиницы. Настроение было приподнятое – до тех пор, пока меня не окликнули, произнеся имя, которым я назвался в Боунсвилле.

Я обернулся. «Бог ты мой!» – промелькнуло в голове, но это был пока кое-кто рангом пониже. Передо мной стоял Господин Исповедник. Безупречный и безгрешный. Все как положено, все при нем – чёрный поповский мундир с жетоном на лацкане, до блеска начищенные сапоги, фуражка с длинным козырьком, повязка со свастикой и погон с золотым плетением, означавшим, что его обладатель был духовником самого принца крови. Единственное, что мне не нравилось, а теперь просто раздражало, это привычка подкрадываться незамеченным и заставать людей врасплох в самые для них неудобные моменты. Впрочем, особого неудобства я не почувствовал – влияние господина Исповедника к тому времени заметно ослабело.

– Ай-ай-ай, – сказал поп елейным тоном. – До чего ты дошёл, мой мальчик! Пьянство, разврат, азартные игры. Теперь вот ещё грабёж и запрещённые магические действия. Нехорошо… И дома ты не появляешься. Что скажет квартальный? И что прикажешь делать мне?..

Я скосил глаза вправо, пытаясь определить реакцию Габриэля. Тот наблюдал за нами со снисходительной ухмылочкой, очевидно, предоставляя растерявшемуся пёсику право самому решать, как ему быть дальше – оставаться жить на цепи в удобной конуре или превратиться в дикую собаку.

– Смотри мне в глаза! – рявкнул Господин Исповедник, обладавший недюжинной психической силой.

Я подчинился. Смотреть ему в глаза было неприятно – все равно что падать лицом на два направленных на меня чёрных штопора. Хотелось зажмуриться и отвернуться. Но я свой выбор сделал.

– Плевать мне на то, что скажет квартальный, – ответил я, приходя в тихий восторг от собственной наглости. – И на вас мне тоже плевать.

Господин Исповедник всего лишь поднял брови. Эта безобидная гримаса означала у него высшую степень озабоченности. Должно быть, состояние моих нервов и души внушило ему серьёзную тревогу. Он ещё не дошёл до того, чтобы вызывать Миротворцев и тащить меня к себе в исповедальню для принудительного промывания мозгов, однако явно был близок к этому.

Прежде он решил испробовать другие, менее радикальные методы. Я понял, что «терапия» уже имеет место, только тогда, когда внезапно ослеп и почувствовал, как мои глазные яблоки становятся чем-то вроде пробок. И затем кто-то начал их медленно вытаскивать с целью добраться до содержимого тыквы, в которую превратилась моя голова.

Я попытался держать себя в руках и сопротивлялся, как мог. Я даже не обращал внимания на ГОЛОСА, хотя в их зловещем хоре были отчётливо слышны жалобные пассажи моей мамочки, взывавшей ко мне с того света, душераздирающие стоны папочки и, что было страшнее всего, тихий шёпот Эрики – голос заживо зарытой в землю, от которого мороз продирал по коже…

Почему слова живых – только шорох сухостоя в темноте, а слова мёртвых приобретают такую власть над нами? Пытаясь заглушить их, мы сочиняем эпитафии для надгробий и делаем сами надгробия тяжёлыми, очень тяжёлыми, словно пытаемся забаррикадировать дверь… Кого мы боимся? Кого мы не хотим впустить? Кто может ВЕРНУТЬСЯ?..

Но хуже всего непроизнесенные завещания тех, кто умер по нашей вине…

Да, Господин Исповедник вскоре понял, что теряет в моем лице клиента, пациента и прихожанина. Поэтому он обрушил на меня всю свою немалую мощь. Он стремился «излечить» меня со страстностью фанатика, слепо преданного идеалам веры и порядка. Но мне не нужна была ни его вера, ни его порядок. И я терпел – даже тогда, когда «пробки» оказались вынутыми, «сосуд» откупорен и тончайшие скальпели, больше похожие на лучи безжалостного света, принялись терзать сначала нервные волокна, а затем моё многострадальное серое вещество…

Конец этой пытке внезапно положил Габриэль. Спасибо ему, благодетелю, – ведь я не знаю, чем бы все закончилось. Не уверен, что Господин Исповедник не получил бы в своё полное распоряжение ещё одного трудолюбивого идиота…

Голос хозяина легко проткнул сотканный вокруг меня кокон морока, и тотчас же другие голоса отступили, стихли вопли мертвецов, а иллюзии рассеялись без следа. Я снова торчал перед человеком в чёрной форме; за спиной – гостиничная дверь, слева – экипаж; с моими глазами и головой все было в порядке.

– Ступай за мной! – приказал Господин Исповедник и достал из кармана «поводок» – рыболовный крючок, привязанный к леске, намереваясь всадить его мне в одно из наиболее чувствительных мест, после чего я превратился бы в покорную скотину. Однако было поздно.

– Неплохая может получиться шутка, – задумчиво проговорил Габриэль, будто беседовал с самим собой. – Главное, полезная. Мы ведь отправляемся в женский монастырь, не так ли? Наряжу-ка я тебя попом, Санчо!.. Эй, ты! – обратился он к Исповеднику, который до сих пор его демонстративно игнорировал. – Раздевайся!

Я думал, что после этого стану свидетелем настоящей схватки. Господин Исповедник выглядел достойным соперником и был не ровня всяким там Малюткам и бродячим собирателям костей, хотя до уровня чаклана ещё не дотягивал. Однако все произошло на удивление обыденно и быстро. По прошествии нескольких ничем не примечательных секунд Господин Исповедник начал раздеваться – аккуратно и деловито, будто находился в раздевалке общественной бани.

Я осторожно поглядел по сторонам. За нами наблюдали – пока что издали. Сценка и впрямь получилась феноменальная. Не думаю, что в Боунсвилле видели такое за последние лет пятьдесят. И почти наверняка не увидят ещё столько же…

Господин Исповедник снял с себя все, даже нижнее бельё, оказавшееся очень тонким, мягким и отличного качества. Его сморщенный пенис выглядел жалко и изгибался в виде вопросительного знака. Взгляд у попа стал каким-то мечтательным и теперь не внушал мне ни малейшего трепета. Не знаю, о чем грезил наш святоша в минуту своего невиданного позора, но меня это уже мало интересовало. Я собрал сложенные на ступенях гостиницы поповские шмотки (дотрагиваться до тёплого, словно только что снятого со свежего покойника белья было омерзительно) и юркнул в карету с посторонних глаз долой. Трусливые безликие свидетели – самые опасные. Я твёрдо усвоил это, изучая историю дворцовых переворотов.

Габриэль устроился напротив меня. Без всяких видимых причин наш кучер-лунатик очнулся от спячки, дико заорал, тронул упряжку, и мы помчались по улице в сторону южной окраины, распугивая кур и бродячих собак.

* * *

В черте города экипаж останавливался всего дважды. Первый раз это случилось в одном тёмном переулке, имевшем весьма дурную славу. Переулок был очень узким; по обе стороны – высокие каменные дома, а сверху нависали крытые переходы, отчего на тротуаре даже в самый яркий полдень царили полумрак и прохлада погреба. То был район убогих ночлежек, сомнительных контор по найму дешёвой рабочей силы, публичных домов, сиротских приютов и муниципальных больниц. Докторишки, лишённые лицензии, делали здесь подпольные аборты. Коновалы вырезали опухоли и вырывали зубы тем, кто мог заплатить за это лишь жалкие гроши. Нищие студенты анатомировали неоприходованные трупы, и мутные воды местного канала наряду с околевшими кошками, объедками и мусором, нередко уносили части человеческих тел. Добавьте сюда драки, поножовщину, убийства проституток, «случайные» падения из окон и с крыш, и вы поймёте, в какое место мы попали.

У меня с этим переулком были связаны крайне неприятные воспоминания. Опиум лечил мою душу, но рано или поздно приходилось расплачиваться за все. Наши ближние неистощимы на выдумку, когда речь идёт об изобретении новых пыток…

Снова очутившись здесь, я начал сомневаться, стоило ли цивилизации совершать многовековой путь, чтобы в конце концов люди вернулись к пещерному существованию в городах-лабиринтах и почти каннибальским нравам.

Приличные экипажи появлялись здесь нечасто, и калеки, сидевшие на панели, посылали нам вслед проклятия. Потом мы въехали под угрюмые арки переходов, и мои зрачки не сразу адаптировались к темноте. Некоторое время мне казалось, что мы вслепую несёмся сквозь туннель, уводящий куда-то в глубь горы. Лишь изредка сверху, через проёмы квадратных колодцев, падал дневной свет. В этих неярких вспышках была видна улыбка Габриэля – тёмные растянутые губы, а между ними идеальные, почти голубые зубы. Мне снова пришло в голову, что они слишком хороши для настоящих. Тогда что же в нем было настоящим? Этого я не понял и спустя несколько лет…

Карета резко остановилась. Справа темнел грот проходного двора, слева был подъезд, казавшийся прислонённой к стене чёрной плитой. Все произошло быстро, словно было рассчитано заранее с точностью до секунды. Я не разглядел лица человека, выступившего из подъезда. Зато разглядел его руку, которую он просунул между шторками. Это была огромная лапища с обломанными ногтями, державшая пистолет. Я узнал и оружие, и руку. Приступ тошноты был внезапным, но скоротечным. После мимолётной встречи с кобылой Габриэля меня уже ничто не поражало слишком сильно.

Габриэль принял пистолет из руки Малютки Лоха – мраморно-белой раздувшейся руки, кожа на которой едва не лопалась, – после чего карета сразу же тронулась с места. Я бросил быстрый взгляд в узкое заднее окно, но увидел лишь грузный силуэт человека, в движениях которого была какая-то несогласованность. Он перемещался так, будто пытался танцевать, по горло погрузившись в цементный раствор, и при этом правая и левая половины его тела двигались независимо друг от друга.

Вторая остановка получилась гораздо более продолжительной. Дав кучеру необходимые указания, я решил немного отдохнуть. После нескольких не самых спокойных ночей я задремал бы даже в седле, не говоря уже о комфортабельном экипаже. Когда рядом что-то бабахнуло, я только поморщился. На нашего одержимого кучера выстрелы в воздух тоже вряд ли могли подействовать, однако кто-то, очевидно, нашёл более веские аргументы.

Карета остановилась. Я высунулся в окно и увидел, что мы находимся на унылой окраине, которую слегка приукрашивали опоры той самой «зеленой линии» и облезлая, но прочная церковь.

На дороге, тянувшейся вдоль церковного забора, стояли шестеро Миротворцев. Пять карабинов стволами вверх и уже знакомый мне револьвер в кобуре. Капитан разглядывал рекламный щит на церковном фасаде, зазывавший в лавку индульгенций, и жевал спичку. Но что-то (может быть, напряжённость позы) подсказывало мне, что на этот раз его равнодушие – деланное.

Тем временем Габриэль вылез из кареты и отошёл в сторону на пару шагов. Очевидно, для того, чтобы пули случайно не задели лошадей. Он был настолько уверен в себе, что оставил раку в экипаже.

Я наблюдал за происходящим в каком-то оцепенении и не знал, как вести себя, если стороны не договорятся и впрямь начнётся пальба. Против шестерых, по моему скудному разумению, у хозяина было маловато шансов. Правда, по его виду никто этого бы не сказал. Он выглядел посланцем с того света, приносящим живым дурные вести. Багровый плащ трепетал у него за плечами, словно сложенные крылья окровавленного ангела. Свежий западный ветер пригнул поля чёрной шляпы, и глаза приобрели тусклый оттенок бутылочного стекла. Хоть убейте, не могу припомнить, чем при этом были заняты его руки. Такое впечатление, что некоторые детали остались за гранью восприятия. И, как показали дальнейшие события, не только моего.

– Какого черта ты нас задерживаешь? – спросил Габриэль, и казалось, что ветер растягивает его слова, относя их в сторону.

– Сам знаешь, – ответил капитан, выплюнув спичку. – Чужие лошади, чужой экипаж…

– Это компенсация за убитую кобылу. С хозяином я договорился.

– Не сомневаюсь, но так не пойдёт. Тут живут по закону, я тебя предупреждал.

– Если дело только в этом, то мы прогуляемся пешком.

Габриэль проявил неожиданную уступчивость, но даже мне было понятно, что это слишком похоже на игру кошки с обречённой мышкой.

– Дело не только в этом, – сказал капитан и расстегнул пару верхних пуговиц на своём мундире. Стал виден неприятный шрам поперёк горла, а ниже, на безволосой груди, блеснула пятиконечная звезда.

Чип!

Впору было рассмеяться. В последнее время мне что-то везло на замаскировавшихся чакланов. Если когда-нибудь узнаю, что сами Лорды тоже являются сектантами, это не будет для меня сногсшибательной новостью…

Лицо хозяина прорезала улыбка, похожая на рану. Теперь стало ясно, что его обычные штучки в данном случае бесполезны.

– Я не могу позволить тебе зайти ещё дальше, – сказал капитан с абсолютной убеждённостью, очевидно, имея в виду не только расстояние. Чувствовалось, что он хорошо подготовился к смерти.

– Тогда попробуй остановить меня, – проговорил Габриэль.

Стволы карабинов уже были направлены на него, однако он не шелохнулся. Солдаты для него не существовали. Возникла гнетущая пауза, на протяжении которой я ощущал нараставшую резь в низу живота…

– Прошу тебя, отступись! – неожиданно мягко попросил капитан. Я поразился тому, что в голосе этого сурового человека прозвучали почти умоляющие нотки. И просил-то ведь он не за себя – ему уже ничто не могло помочь!

– Поздно, – с издёвкой сказал Габриэль.

– Ещё нет. Братья помогут тебе. Ты знаешь, что для этого нужно…

– Прочь с дороги, раб! – рявкнул Габриэль.

Я никогда не видел хозяина таким страшным. В его физиономии и раньше было нечто жутковатое, но сейчас она превратилось в маску разъярённого демона. С ближайшего дерева снялась воронья стая и поднималась вверх с шумом, похожим на аплодисменты. Отдельные птицы были словно клочья рваной чёрной бумаги, подхваченные и уносимые ветром.

(Это мне что-то напоминало. Чьи-то жалкие попытки расторгнуть сделку. Бумага, пепел, сожжённый договор…)

Капитан пожал плечами, видимо, сожалея о том, что исчерпал разумные доводы. При этом он мало изменился в лице. На него легла только серая тень сожаления. О чем же он сожалел? Или о ком? Мои догадки казались примитивными, но и от них хотелось завыть.

Капитан спокойно застегнул пуговицы мундира. Он был из тех людей, которые бреются перед казнью или безнадёжным, заведомо проигранным боем.

Солдаты замерли в неподвижности, как истуканы. Ни я, ни они не принимали участия в разыгрываемом представлении. Отчего-то я был уверен, что ни один из них не сумеет выстрелить. Во всяком случае, я не мог шевельнуться. Меня сдавливал со всех сторон незримый панцирь, а дыхание становилось затруднённым. При этом я сохранял неизменную позу, словно моё тело было погружено в застывающий цементный раствор.

Пожалуй, даже влияние Господина Исповедника было менее кошмарным – тот стремился превратить меня в примитивное и довольное жизнью существо, а физическая боль, которой сопровождались его «уроки», никогда не казалась мне предсмертной, невыносимой…

Потом мои муки закончились. Цемент был взломан. Душа моя выпорхнула, словно бабочка из куколки, а тело вывалилось из панциря, как цыплёнок из расколовшегося яйца. Я обнаружил, что просто дышать без затруднения – это великолепно. Мир был бы намного лучше, если бы каждую секунду мы могли выздоравливать или воскресать. Так вот и я, освободившись из удушливого плена, оценил обнажённую прелесть жизни, однако счастливое состояние продолжалось недолго.

В руке Габриэля появилась пушка. Бах, бах, бах, бах, бах, бах – чёрное дело было завершено быстро. И ещё один тяжкий грех был внесён в Книгу Смерти.

Капитан не успел даже выхватить револьвер. И умер он раньше, чем ударился спиной о землю. После мгновенной вспышки боли. Без мучений… Его глаза уставились в низкое небо и наполнились льющимся сверху дармовым светом вечности.

Все шесть выстрелов Габриэля были точными. Он спрятал пушку и подошёл к трупу капитана. Затем достал нож, нагнулся и выковырял у того из груди чакланскую звезду.

Не думаю, что он собирал боевые трофеи на манер дикаря, носящего клыки или когти убитых зверей. Вместо тёмных предрассудков у него в изобилии водились тёмные намерения.

– Он остался должен, – произнёс Габриэль, выпрямившись.

Такова была непонятная мне эпитафия, зачитанная над трупом Миротворца, неупокоенного в могиле. А кости капитана, по-видимому, ни черта не стоили.

– Неплохо начинается дальняя дорога. Правда, Санчо? – спросил хозяин с хитрой усмешкой.

Я сглотнул слюну и кивнул. Если раньше у меня и были небольшие сомнения в его сверхъестественных возможностях, то теперь они развеялись окончательно. Мне выпало сопровождать Чёрного Ангела, хоть и был он одет преимущественно в красное и лиловое. От осознания этого простого факта пробирала дрожь и захватывало дух, как при падении в безвидную глубину колодца. И что ожидало там – лёд Коцита, мгновенная смерть или легендарный рай Внутренней Земли?..

Мы сели в карету и двинулись дальше. Солнце поднималось выше, пробивалось сквозь облака; день расцветал. Мы ползли по корявой поверхности слишком маленького шарика, а слепая душа моя блуждала во мраке, где слышны были только оглушительные вопли демонов-искусителей, жалобы невинно убиенных и тихий, почти неразличимый шёпот Бога, зачем-то давшего дьяволу напрокат свои любимые игрушки…

8

Экипаж выехал за пределы города. Когда остались позади последние лачуги, я ощутил лёгкий холодок в груди – первый симптом агорафобии, болезни, которой в наше время страдают многие, особенно те, кто вырос среди виртуальных ландшафтов. Вроде и погода выдалась неплохая, и открывшийся простор мог вселить надежду на лучшее, но я чувствовал себя черепахой без панциря. Беззащитность, уязвимость, слишком медленное движение… Отдалённый лай гончих смерти… Ощущение неотвратимой угрозы – будто Сияющий Зверь охотился за мной. Где? Не знаю. В моем подсознании. В другом измерении. Может быть, там, куда я ещё не добрался… В Дамаске…

Чтобы не поддаться приближающемуся кошмару, я сосредоточился на ориентирах, которые указал мне пьяница в «Титанике». «Зелёная линия», проложенная на гигантских железобетонных опорах, тянулась параллельно дороге в нескольких сотнях метров справа. Сама же дорога становилась все хуже и хуже, и вскоре кучеру пришлось пустить лошадей шагом, чтобы не испытывать на прочность рессорную подвеску (да и кости внутри раки тарахтели слишком уж громко). Зато у меня появилась возможность разглядеть все как следует, чем я и занялся с жадным интересом крысы, безвылазно просидевшей в норе более семи лет…

Опоры были сплошь размалёваны прекрасными образцами граффити – целая галерея позднего урбан-искусства под открытым небом, и к тому же неплохо сохранившаяся, чего не скажешь о самом рельсовом пути. В одном месте торчал сгоревший вагон; в другом рельсы выгибались двойной аркой, напоминая задравшуюся заячью губу. С чего бы так? На моей памяти в этой местности не было сколь-нибудь заметных землетрясений.

Кое-где виднелись хижины аборигенов, умело выстроенные из листового металла, прутьев арматуры и всевозможного хлама. Их обитателей не было видно, хотя я мог побиться об заклад, что проезд экипажа по этой дороге – редчайшее событие. Вероятно, за нами наблюдали скрытно. Насчёт того, надо ли опасаться засады, я не имел ни малейшего понятия. Когда-то я ощущал чужой взгляд затылком и кожей спины, но моя шкура давно огрубела. Имея такого спутника, как Габриэль, можно было никого не бояться. По крайней мере на этом свете.

Не удержавшись от искушения разок взглянуть на Боунсвилль со стороны, я высунулся из окна. Я не испытывал ни малейших сожалений или (боже упаси!) тоски. Ничего хорошего не случилось со мною здесь. Мне казалось, что я отмотал достаточно долгий срок в изгнании, чтобы оценить свободу, но даже на «волчью яму» иногда смотришь с интересом. А бывает, что и тюремщику шепчут последнее «прощай» – просто потому, что больше некому.

Я хотел бы когда-нибудь вернуться – но в другой шкуре и лишь затем, чтобы разрушить проклятый город до основания, сровнять его с землёй и навеки похоронить саму память о нем…

– Уходя, не оглядывайся, – бросил Габриэль, неверно истолковав мой взгляд. Его презрение невыносимо. Однако не исключено, что он был прав: покуда я вспоминаю о чем-либо, я не отбросил это совсем. Даже если речь идёт об эфемерном чувстве, отравляющем начало нового странствия.

Поэтому – к черту Боунсвилль! Я только опасался, что монастырь «Такома» окажется ещё более тоскливым слепком с города, его выхолощенным и ханжески приукрашенным братцем-недоноском. Вернее, набожной сестричкой… Роль, которую мне предстояло сыграть, была мне по душе. Я мысленно репетировал, упиваясь открывающимися возможностями. По правде говоря, мне не терпелось напялить мундир Исповедника; должно быть, авантюризм – болезнь заразная. Вот уж действительно будет хохма, если доведётся исповедовать монашек!

Хозяин наблюдал за моей внутренней болтанкой со всепонимающей иронической улыбочкой. Я оценил его настроение как благодушное и решился наконец расспросить о том, что же такое поведала ему Клара.

– Ты действительно хочешь это знать? – спросил он с непонятным выражением.

– Ну да, – подтвердил я, стремительно теряя уверенность.

– Зачем?

Хм. Я не нашёлся, что ответить.

– У тебя душонка лавочника, друг мой, – заявил Габриэль. – Сначала ты интересуешься качеством товара. Или сразу ценой?

Он почти попал в точку. Если уж я рискую своей бессмертной «душонкой лавочника», то хотелось бы наперёд знать, ради чего.

– А кто это такие – поклоняющиеся…

– Идиоты, – прервал меня Габриэль скучающим тоном, словно объяснял элементарные вещи тупому ученику. – И те, и другие. Поклоняющиеся зеленому огню – это, конечно, Подземные. Поклоняющиеся западному ветру – это, без сомнения, Племя Шаров. Первые ищут Затерянный Туннель, ведущий прямиком в Страну Света. Вторые хотят достичь этой самой страны на своих дурацких воздушных шариках. Но скажу тебе по секрету, друг мой Санчо, что в её окрестностях ветер никогда не дует на восток.

Как всегда, бросив финальную фразу, он оставил меня наедине с загадкой. Но в тот день от меня было нелегко отделаться.

– А зачем вам кости Шёпота? – Этот вопрос сорвался с моего дурацкого языка раньше, чем я успел его прикусить.

Вместо ответа он показал мне обе ладони с расставленными пальцами. Десять пальцев – это, как ни крути, ДЕКАН. И, значит, Шёпот состоял с ним в кровном родстве.

Меня ввело в заблуждение его кажущееся благодушие. Я забыл, что у змеи не бывает «хорошего настроения», и мечтательно продолжал, невольно выдавая собственное сокровенное желание:

– На Востоке полно запечатанных городов…

– Откуда ты знаешь, червяк?

Наверное, он уже догадался, что я их сам видел. Я был пленником кочевого племени, и меня везли через пустыню. Караван шёл долго, слишком долго, чтобы пустота не начала заполняться миражами. Но города были реальны. Недаром кочевники держались от них подальше…

Переход через пустыню – словно целая жизнь. От оазиса к оазису, и часто оазис – всего лишь очередной мираж. Ни один из них не оправдал моих ожиданий… Города проплывали мимо, оставаясь изломанными силуэтами над линией горизонта. Их прикрывала призрачная и немеркнущая заря ПЕЧАТИ… Под чёрным солнцем и ледяной луной… Тень коршуна, пересекающего ослепительное небо… Кости бедуинов… Жажда… Жажда и неизбывная тоска… Дети, состарившиеся под солнцем… Люди с выжженными сердцами… Оружие, яростно сверкающее и отбрасывающее блики во внутренний мрак…

Я попытался рассказать Габриэлю обо всем этом. Он только посмеивался надо мной.

– И что же дальше? – спросил он, когда я закончил.

– Дальше? Одна старая легенда гласит, что, имея ДЕКАН, можно снять Печать, открыть город и развернуть ландшафты. В общем, сносно провести остаток жизни. Там, где хочешь, и как хочешь. Ну и с кем пожелаешь, конечно…

(Я знал, что на самом деле это будет жизнь среди теней. Но это лучше, чем подавать пиво в грязном кабаке или существовать как поднятый из могилы мертвец – с душой, отлетевшей и висящей в пустоте. Да и что такое «на самом деле»?)

Габриэль посмотрел на меня, словно на заползшее в постель пресмыкающееся – неядовитое, однако холодное и противное.

– Ты думаешь, дурак, что меня интересует такая мелочь, как город? – бросил он презрительно, но при этом, кажется, проговорился. – Или жалкие обломки скотских цивилизаций? Нет, дурашка. Мне нужно нечто большее.

Он надолго замолчал, а я все думал: что же тогда было его целью? Не город, не богатство, не власть – он мог бы без труда получить все это. Например, в Боунсвилле или в любом другом городе. И что же не считалось «жалкими обломками»? Что было большим, чем все человеческие фетиши, вместе взятые? Только вечность, жернова которой равнодушно продолжали свою ужасающую работу, перемалывая людей, их творения и саму Землю…

Мысленно дойдя до этого пункта, я остановился. Мне стало смешно, потом страшно.

А вдруг он не шутил?

* * *

Вынужденный пока удовлетвориться туманными отговорками (или шутками, рассчитанными на простака), я снова уставился в окно.

Изредка на глаза попадались лежавшие вдоль обочины и прогнившие до дыр остовы автомобилей. Ещё больше их валялось в кювете. Вдали проплывал холм с горбами землянок, похожий на бородавчатую жабу. Опоры, заросшие диким виноградом на протяжении нескольких сотен метров, представлялись мне то сплошным плато, то зелёным архипелагом, который поднимался над серым океаном разрушающегося бетона.

Дорога в монастырь явно не была оживлённой. У лихих людишек логика простая: тот, кто топает по ней добровольно – блаженный, а блаженных обычно не трогают. И дело не в том, что с них нечего взять, а в трусливом суеверии. Однако с нас было что взять, но четырехчасовой путь заканчивался тихо и мирно. Слишком просто все получалось; не нравилось мне это, и я поминутно дёргался, ожидая засады.

Я уже говорил, что в отличие от меня Габриэль умел жить и с толком проводил свободное время. Он снова приложился к своей фляге. Если когда-нибудь создадут машину времени, она непременно должна работать на этом волшебном топливе! Хозяину и в голову не приходило предложить мне коньяк. Как и в предыдущий раз, мне достались лишь тощие струйки аромата, но даже их хватило, чтобы отправить меня в прошлое. Кажется, я задремал. Карета раскачивалась, как колыбель, попадая в глубокие рытвины, а я отплыл в тумане полузабытья и легко приплыл к берегам детства.

Не покидая уютного кораблика грёз и посасывая соску инфантилизма, я рассматривал беспорядочные и отрывочные сценки охоты, похожие на ожившие и раскрашенные, будто в детских снах, гравюры, – всадники, гепарды-мутанты с великолепным искрящимся мехом, смазанным вдобавок светящимся составом в соответствии с цветами родов; традиционный костёр на лоне остекленевшей природы на плоском пляже возле мёртвого озера. Пейзаж «Брейгель», из которого почему-то были изгнаны наивные пейзане…

Спустя примерно полчаса я проснулся. Справа от дороги по-прежнему тянулась бетонная змея с перерубленным телом. Руины могут быть живописны, если это руины памяти. В противном случае они ужасающе однообразны и приедаются, как барханы в пустыне или дюны на морском побережье. Но вскоре надвигающуюся скуку развеяла новая неожиданная встреча. Я начал было клевать носом и чуть не расквасил его об колено Габриэля, сидевшего напротив, когда карета резко остановилась.

Высунувшись в окно, я увидел причину задержки. Вместо засады мы наткнулись на ходячий кинопроектор. Посреди дороги торчало нечто, напоминавшее человеческую фигуру, окружённую мерцающим облаком, в котором переливались видения…

Химерический Отшельник, догадался я. В пользу этого свидетельствовали косвенные признаки; прямых доказательств и быть не могло. Прежде я ни разу не встречал Химерических, что, впрочем, неудивительно. Те были подвержены весьма своеобразной форме эскапизма – непрерывно наполняя пространство вокруг себя Химерами, они вытесняли все остальное за порог восприятия. Таким образом, внешняя угроза попросту переставала существовать.

Выдернуть их из недоступной крепости иллюзий, насколько я знал, удавалось крайне редко, но и это, по-видимому, относилось к жалким эпигонам. Неблагодарное занятие – все равно что ломать старорусских матрёшек. Внутри каждой сломанной куклы всегда оказывалась новая. А о том, чтобы Химерический сам «убрал пелену», нечего было и мечтать.

Однако мне повезло, и я стал свидетелем уникального случая, хотя моей заслуги здесь нет никакой. Дьявол Габриэль прогуливал меня по своему нескончаемому саду чудес, и пока ещё мы не добрались до ядовитых и плотоядных цветов…

Передо мной действительно возникло маленькое чудо, ускользающий шедевр. Я сразу же попал под влияние Химерического и не думал сопротивляться. Это было как глоток безопасного вина или полузабытая музыка.

Вначале за Отшельником появился старинный дом, окружённый тенистым полузаброшенным парком, где все дышало покоем, тишиной и одиночеством. Белый портик с вензелем озаряло закатное солнце, и я узнал это место, парк моей единственной скоротечной любви. А вон и беседка, до сих пор хранящая ЕЁ неразличимый шёпот, сумеречную тайну поцелуя, улику утраченной чистоты…

И вспомнились летние вечера, изнемогающие от тоски… И песни, тающие вдали… И яблонь цвет… И могилы предков… Прощай, моя навеки сгинувшая Атлантида!..

Потом дом и парк исчезли в молочно-белой пелене; вместо них сквозь тающие клочья проступил берег океана. Лунная дорожка состояла из капель расплавленного золота, танцующих в тёмном просторе. Пляж был усеян отпечатками ног; их медленно, но неотвратимо слизывали волны. Ветер трепал ткань забытых шезлонгов. Вскоре я различил фигуры отца и матери. Они удалялись по лунной дорожке в туннель из бледного света и манили меня за собой в призрачную страну…

Габриэль щёлкнул пальцами, и все исчезло. Существо с чистым лицом юной девушки – но при этом и с огромной седой бородой – стояло перед мордами наших лошадей на перекрёстке дороги и тропы, уводившей в ближайший лесок. Оно имело самый безмятежный вид и улыбалось по-детски беззащитно. Гериатрический эффект оказался впечатляющим – даже более впечатляющим, чем маска молодости на физиономии моего хозяина.

Если это был все-таки мужчина, то зарос он невероятно. Наверное, не стриг волосы на голове с самого рождения, а бороду – с того дня, когда на подбородке пробился первый пушок. В результате теперь он выглядел закутанным в прохудившуюся рыбачью сеть поверх своего балахона. Его кожа имела фактуру полированного дерева, а ногти он, кажется, обламывал по мере отрастания.

Вообще-то встреча с Химерическим считалась хорошей приметой. Вот и наш безмозглый кучер не стал его давить.

– Что-то нам в последнее время попадаются одни клоуны, – громко заметил Габриэль, который тоже разглядывал волосатое создание. – Эй, любезный, уйди с дороги!

Отшельник не двинулся с места.

– Помолимся вместе, брат? – спросил он вдруг. Голос у него тоже оказался молодой и сильный.

– Тут давно забыли Божью молитву, – небрежно ответил Габриэль. – Да и сам Он нечасто сюда заглядывает. В последний раз я видел Его в Новом Вавилоне. Он изучал эсперанто.

Улыбка Отшельника стала сочувствующей.

– Обо мне Он вспоминает каждый день. У меня к Нему прямая линия, – заявил Химерический, показывая левую руку, к запястью которой на манер часов был пристегнут пейджер фирмы «Motorola».

– Везёт тебе, братец, – заметил Габриэль с явным сарказмом.

– А о тебе этого не скажешь. Самое время помолиться, брат!

– Предложение отклоняется. Отвали! Кстати, что Он сообщил тебе сегодня?

– Что я встречу тебя на этом перекрёстке. Я ждал. И ты приехал, – констатировал Отшельник, нисколько не изменившись в лице. Я не сразу заметил ствол дробовика, высунувшийся из спутанных волос. А когда заметил, то в первый момент решил, что у Химерического эрекция.

– Ты посмотри, Санчо, ещё один спаситель заблудших, – сказал Габриэль без малейшего удивления. – Ловец во ржи, мать его! И где ОН только находит таких? – Затем хозяин спокойно обратился к Отшельнику: – Слушай, запелёнутый, разве ты умеешь пользоваться этой штукой?

– Меня научил Он. Минувшей ночью. В виде исключения.

– Классный у тебя босс. Он ещё и учит!

– Ты не хочешь ничему учиться…

– У меня впереди много времени.

– Боюсь, что нет, брат. – Улыбка Отшельника стала почти душераздирающей. Ствол дробовика оказался направленным в голову хозяина. Тот улыбался тоже.

– Ого! Ты даже готов погубить свою бессмертную душонку?!

– Если тебя не остановить, мы все окажемся в аду.

– У меня есть для тебя плохая новость, братец. Оглянись вокруг. Что ты видишь? Открой глаза пошире! Догадываешься?.. Вы все и так уже в аду! Приятное местечко, правда? Немного замазано грязью и дерьмом, полито потом и слезами, но, в общем, ничего. Жить можно. Зато какова обещанная награда!

С лица Химерического сползла улыбка.

– Ты глумливый пёс! Ты только разносишь заразу, чумная тварь!

Я ждал, затаив дыхание. Габриэль выскользнул из кареты, подошёл к Отшельнику вплотную и, взявшись пальцами за ствол, упёр тот себе в грудь. Его голос зазвучал монотонно и неотвязно, как скучная проповедь:

– Тогда избавься от меня. Попробуй нажать на спуск, сынок. Только сделай это, не боясь испачкаться. Так, чтобы моя кровь попала на твои руки и забрызгала твоё личико… Тебе знакомо это специфическое ощущение тепла? Конечно, нет. Ведь такие придурки, как ты, не убивают даже кроликов. Поверь мне, это тепло не приносит удовольствия и не согревает. От него пробирает озноб. Мертвецы остывают слишком быстро… Хочешь увидеть, как превращается в дохлятину то, что создано Им, то, во что Он вложил искру Своего огня и на что отбросил – может быть, случайно, – часть Своей тени? Попробуй сейчас. Стреляй!!! – внезапно заорал Габриэль, и его вопль заставил меня вздрогнуть.

К тому моменту я почти не сомневался, что под таким давлением у Отшельника сдадут нервы и он проделает здоровенную дыру в груди моего хозяина. Во всяком случае, я поступил бы так только ради того, чтобы избавиться от липкого кошмара, навеваемого голосом Габриэля. Этот голос был словно бесплотная змея, вползающая в ухо и впрыскивающая в мозг свой яд.

Но Химерический не сумел выстрелить. В следующее мгновение хрустнули сломанные пальцы, и ствол дробовика оказался направленным ему в подбородок. Я закрыл глаза, чтобы не видеть, как заряд разнесёт бедняге голову. Однако хозяин медлил. Приподняв одно веко, я увидел, что Габриэль сдёрнул с руки Отшельника пейджер.

– Тебе это больше не понадобится. Он не захочет с тобой говорить. Ты плохо исполняешь Его приказы.

Отшельник не возражал и не сопротивлялся. Он молчал и оставался настолько безучастным, что я начал опасаться за его рассудок. Самые страшные потрясения, как известно, внешне почти незаметны…

Габриэль отодвинул его в сторону, будто манекен, лишённый единственного аксессуара, который заслуживал внимания. Так он и остался стоять на обочине, глядя в разверзшийся перед ним омут абсолютного сиротства, и держал дробовик стволом вверх, как нелепый скипетр.

Я потерял к Отшельнику интерес; он не оправдал моих надежд и проиграл слишком быстро. Когда же хозяин встретит наконец достойного противника?..

А вот игрушка Химерического показалась мне чертовски любопытной. Могу дать руку на отсечение, что эта штуковина работала – до того, как Габриэль бросил её на землю и раздавил каблуком. К сожалению, я не успел разглядеть надпись, появившуюся на крохотном экранчике.

– Я предпочитаю непосредственные контакты, – заметил хозяин. – А ты?

Что мне оставалось? Только кисло улыбнуться в ответ.

* * *

Не знаю, откуда Габриэль узнавал обо всем, происходящем снаружи, – ведь большую часть времени он предавался созерцанию, уставившись в неопределённую точку где-то над моей макушкой, и его глаза при этом казались мне огнями маяков мистической гавани, которой не может достичь ни один попавший в шторм корабль…

Потом он вышел из транса и велел мне облачиться в одежду Господина Исповедника. Я понял, что цель нашей поездки близка.

– Хотел бы ты жить вечно? – спросил вдруг хозяин, когда я возился с повязкой, пытаясь закрепить её на левом предплечье и невольно любуясь сложным золотым плетением.

Признаться, он поставил меня в тупик. Этот самый главный для меня вопрос был задан вскользь, так обыденно и небрежно, словно речь шла о том, где я собираюсь провести следующую ночь. А может, для него действительно не существовало особой разницы между сутками и столетиями? Если я проиграю, если я сделал неверную ставку, меня ожидала нескончаемая пытка среди прочих потерянных душ и угасающих звёзд, без всякой надежды на прощение и возвращение. Вечное падение в чёрную дыру. Коллапс – вот что было следствием непреодолимого притяжения дьявола. Небытие, притаившееся на изнанке мира и зачёркивающее упования…

– Конечно, – ответил я после затянувшейся паузы. – Если бы только не проклятая память!.. Она отравляет мою жизнь. Кое-что я должен забыть навсегда.

– Какая наглость! – воскликнул Габриэль. – Какая очаровательная непосредственность! Он ещё ставит мне условия!.. Не волнуйся, мой чувствительный друг, я облегчу твою память на парочку эпизодов. Но и у меня есть условие. – Его глаза потемнели и стали страшными. – Смотри, болван, я не потерплю двойной игры! Или ты до конца со мной, или я тебя сожру!

Это было совершенно излишнее предупреждение. Я и так знал, что ожидает меня в случае моего отступничества. Особенно если учесть, что его последнюю угрозу я воспринял буквально. В нем удивительным образом соединялись жестокость варвара и утончённость эстета.

Искушение попасть в клуб бессмертных за счёт Габриэля было слишком сильным. В конце концов, это в его раке, а не в моей бряцали кости, пригодные для инициации ритуала, – почти совершённый ДЕКАН. Сколько ему уже лет – триста, четыреста? За половину этого срока можно сделать и отдать что угодно, лишь бы увидеть, как подыхают мои смертельные враги. И плюнуть на их могилы. Помочиться на трупы тех, кто отнял у меня все – любовь, родину, отца и мать.

Оказаться в одиночку у конца времён и унаследовать ВСЕ кости – в этом было что-то невыразимо величественное. Именно потому, что не останется никого, кто будет смотреть на это «со стороны». Вот победа, лишённая даже тени дешёвого тщеславия! Абсолютное и законченное одиночество исключало фальшь и лживую оценку. По-настоящему владеет миром тот, кто переживёт всех. Уже-Не-Человек, который увидит крах этой цивилизации, станет свидетелем того, как города превращаются в пыль и дороги прежнего мира поглощаются пустынями…

Если бы я получил неоспоримое доказательство того, что хотя бы призрачная часть меня, моего самосознания просуществует до столь отдалённого будущего, все стало бы намного более простым.

Возьмём, например, произведения искусства. Они потеряли бы всякую ценность. Фетиши нашего кастрированного воображения превратились бы в то, чем они и являются на самом деле, – в куски мрамора, в полуистлевшие холсты, в сочетания вибраций, в переработанную целлюлозу. Их уже не нужно было бы ХРАНИТЬ. Они – лишь скучные спутники последних мгновений. Тяжёлый мешок со скарбом вдруг оказался бы бесполезным. Хуже того – из-за лишнего груза можно опоздать навсегда…

И куда интереснее было бы смотреть на то, как волны смывают следы ног на прибрежном песке, или наблюдать за движением тени по шкале солнечных часов, потому что эта тень в буквальном смысле слова описывала мою жизнь – словно итог всех судеб, прожитых до меня с ужасающей бесцельностью, которая становится очевидной слишком поздно. Ох, чересчур много невысказанных слов и растраченных впустую секунд! Я тонул в них, как в зыбучих песках…

* * *

Экипаж остановился. Я открыл дверцу и медленно выбрался наружу. Форма была мне немного великовата – Господин Исповедник изволили отрастить изрядное брюшко. Я ощущал себя плохим актёришкой из захолустного театра, которому поручили сыграть ещё не разученную роль. Впрочем, я был убеждён, что сюжет пошлой пьески остаётся одним и тем же при любых обстоятельствах, но теперь по крайней мере не было проблем с реквизитом. И только из-за присутствия Габриэля я ощущал пугающий холод в напоминание о том, что у меня нет права на ошибку…

Я огляделся. С вершины холма, на котором мы стояли, полуразрушенная станция надземки напоминала разбитый террариум, из которого когда-то пыталась выползти синяя суставчатая змейка поезда, но сдохла по пути. Солнце отражалось и дробилось в осколках битого стекла. Ветер свободно гулял в пожухлой траве. Та издавала глухой шёпот. Пахло старостью лета на излёте, полевыми цветами и прошлогодним тленом…

Справа до самого горизонта простиралась огромная равнина, исчерченная серыми полосками бетона. Края её были обозначены решётчатыми ржавыми монстрами. Несколько аэробусов застыли возле терминалов аэропорта; обломки ещё одного лежали на дальней взлётной полосе. Левее я заметил плотную группу небольших сооружений, терявшихся на фоне ангаров и похожих на россыпь игральных костей со стёртыми лунками. Они примостились возле шоссе, которое когда-то вело в сторону города, а сейчас обрывалось, вонзаясь в густые заросли вездесущей акации. Это были коттеджи и трейлеры – судя по всему, обитаемые.

Травяные лужайки и цветники, разбитые между коттеджами, отличались удивительной чистотой и ухоженностью (с другой стороны, чем ещё заниматься старым девам в перерывах между молитвами?). Территория монастыря была обнесена решётчатой оградой, способной защитить разве что от хищного зверя. Сейчас, в середине дня, все ворота были широко распахнуты, как объятия самой Церкви, готовой принять в своё лоно заблудших детей. Пожалуй, не слишком осторожно, но от чего вообще можно уберечься, если в сердце нет подлинной веры?

Из главных ворот вытекала многолюдная процессия. Те, которые шли впереди, тащили на своих плечах гроб.

Меня охватило нехорошее предчувствие. Скептический взгляд хозяина царапал затылок. Неужели опоздали?! Это означало бы, что нам противостоит не слепой рок, а сознательная сила. Причём взятая из того же источника, откуда черпал Габриэль… Мы забрались внутрь, и карета покатила вниз по склону холма.

Вскоре стала слышна заводная джазовая пьеска, исполняемая не слишком виртуозными, но зато очень старающимися оркестрантами. Старая медь звенела ликующе. Я мигом вообразил себе солнечные зайчики, бьющие во все стороны, а вскоре один из них, отброшенный трубой, действительно ослепил меня на мгновение. Мы остановились на перекрёстке, и похоронная процессия двигалась по перпендикулярной дороге. Я видел сестёр, ритмично вихляющих бёдрами, и приплясывающих музыкантов в белых костюмах не первой свежести. На три четверти оркестр состоял из мужчин.

То, что нравы в «Такоме» не слишком строгие, меня обрадовало, а непринуждённое и всепоглощающее веселье, которому предавались монашки, сознательно ограничившие себя в большинстве утех, даже умиляло. Они так искренне радовались за свою подругу, провожая её на небеса, что нельзя было не поверить: здесь им и впрямь открылось нечто, примиряющее с неизбежной перспективой когда-нибудь снова обрести плоть и кости. Как это было непохоже на похоронные спектакли, разыгрываемые в Боунсвилле под руководством Господ Исповедников и начисто лишённые подлинного чувства!..

Однако меня прежде всего интересовала реакция Габриэля на происходящее. Тот взирал на веселящуюся толпу благосклонно, а на гроб – с профессиональным интересом. Ящик как раз проносили мимо. Он был открыт, и чей-то восковой профиль чётко вырисовывался на фоне глубокой синевы неба.

Кто-то сказал с весёлой завистью: «Надо же – полгода никого не хоронили. А сегодня городские появились. Прилетели, как мухи на дерьмо!» Другой голос ответил: «Счастливчики!» Я не совсем понял, что имелось в виду. Если старая дурацкая примета, что встреча на дороге с покойником – к долгой жизни, то я бы не возражал, а вот фраза насчёт мух и дерьма прозвучала довольно обидно. Впрочем, местных извиняло то, что шторки на окнах экипажа были задёрнуты и снаружи нельзя было разглядеть мой великолепный мундир.

Когда шумный оркестр протанцевал мимо нас, Габриэль больно пнул меня носком сапога под колено и сказал:

– Давай, Санчо, покажи-ка им, на что ты способен!

На самом деле это означало, конечно: «Покажи МНЕ, на что ты способен». Я поправил повязку, прочистил горло и распахнул дверцу.

Моё появление было встречено одобрительным рёвом. Солнце выскользнуло из-за набежавшей тучки, и пуговицы на мундире Исповедника яростно засверкали. Я увидел перед собой загорелые лица людей, проводивших много времени на свежем воздухе. К тому же сейчас они были как бы озарены мистическим светом, проникавшим ОТТУДА через гостеприимно приоткрывшиеся двери смерти, – пока только для одного человека и совсем ненадолго.

И, хотя я был абсолютно трезв, на меня накатило вдохновение. Оказывается, где-то в подсознании хранились обветшалые поэтические перлы и банальные сокровища библейской прозы. Я разразился длиннейшим приветствием, пытаясь перекричать ликующий оркестр. Смысл моей речи ускользал от меня самого, но это было и не важно. Главное – эмоциональное сопричастие происходящему. Я почти полюбил неизвестную мне покойницу как сестру, с которой вынужденно расстался, однако надеялся встретиться с нею в лучшем мире и желал того же другим.

Заключительные слова я прокричал в спину провожавшим – те удалялись в сторону аэропорта – и пытался понять, где же находится местное кладбище. Поблизости не было ничего похожего на последний приют для бренных оболочек, если только для этого не приспособили красивые серебристые ангары.

Надо сказать, мой мундир произвёл некоторое впечатление. Наголо обритые монашки оглядывались и о чем-то шептались на ходу. Среди них попадались молоденькие и, кажется, симпатичные. Впрочем, все они, одетые в униформу и бритоголовые, были похожи друг на друга, будто стриженые овцы. Не мешало бы выяснить, кто же пасёт здешнее стадо…

И тут я заметил одну действительно привлекательную мордашку, вернее, её правую половину, которая была обращена ко мне, – смуглую, с маленьким носиком и полудетским ротиком того нежного цвета, какой начинаешь ценить, пресытившись так называемыми «сочными» и «чувственными» губами. Отсутствие волос, конечно, портило её, однако монашкам по крайней мере не остригали ресниц. И я видел её чудесные ресницы, длинные и густые, как миниатюрный веер. Серый глаз косил, ускользая от моего встречного взгляда…

Для Габриэля ничто не проходило незамеченным. Он цинично ухмыльнулся, ткнул меня кулаком в бок и захрипел на ухо:

– Кажется, вам строят глазки, святой отец!.. Попытайся сегодня же затащить её в исповедальню. Падшие ангелочки – это нечто особенное! – Он со смаком поцеловал кончики своих пальцев. – Рекомендую. Настоящий деликатес!..

Меня уже мутило от него и, значит, от себя самого – ведь он всего лишь вытаскивал на поверхность мои тайные мыслишки. Во всяком случае, он очень быстро излечил меня от безнадёжной любви к Долговязой Мадлен, а ведь обычно безнадёжная страсть прочна, как скала.

И тут же мне довелось испытать острый приступ разочарования и горечи, хорошо знакомой на вкус. Обладательница прекрасных ресниц и нежнейших губ сделала под музыку плавный оборот, и я увидел другую половину её лица. Если бы я находился ближе, то наверняка отшатнулся бы.

На секунду наши глаза встретились. Я наткнулся на пристальный, строгий и слегка презрительный взгляд из-под густо опушённых век, взгляд, контрастировавший с чистой кожей на правой стороне головы и словно говоривший: «Экий ты, братец, шут!» В то же время мне стало ясно, что эта штучка не из тех, кто заживо хоронит себя среди скучных старых дев и раскаявшихся грешниц. Таким образом, между нами сразу же возникли доверительные отношения. Веки опустились и поднялись – это был знак, предназначенный мне одному, если только я не спутал себя с Габриэлем.

Всю левую щеку девушки занимало отвратительное багрово-фиолетовое пятно с белесыми прожилками, что делало его похожим на паука, запутавшегося в собственной паутине и затем безжалостно раздавленного. Одну свою лапку «паук» протягивал к уголку рта, и было ясно, что очень скоро бедняжка не сможет улыбаться. Или это будет улыбка, способная довести впечатлительного ребёнка до заикания. Пятно исчезало под скулой и на затылке, оставляя чистым ухо, которое выглядело противоестественно, словно было пришито к куску сырого мяса.

Девушка явно не случайно продемонстрировала нам своё уродство. Она сделала это с вызовом, словно хотела сразу же расставить все по местам. Итак, романтические фантазии можно было отбросить, но тогда зачем и для кого была разыграна эта коротенькая сценка? Разве я могу помочь тем, кого наказала сама природа или Господь Бог? Я не богослов и до сих пор не решил для себя, является ли первая частью второго. Во всяком случае, контраст между двумя половинками девичьего лица был поразителен. Чистая прелесть и редкое уродство были разделены незаметной линией, напоминавшей границу света и тени на лунном диске. Как водится, тень постепенно пожирала свет.

Обе половины этого странного и страшного лица приводили меня в трепет, и очень скоро я понял, что в обоих случаях трепет абсолютно одинаков. Предельное безобразие потрясало так же сильно, как безукоризненная красота. И в том, и в другом существовала неуловимая гармония – иначе почему бы вздрагивала внутри единственная струна, отличающая нас от животных? Это полюса совершенства, между которыми – океаны посредственности и миллионы ублюдков, не являющихся ни по-настоящему прекрасными, ни по-настоящему отвратительными. И я – один из них…

Впрочем, подобному глубокомыслию я предавался гораздо позже, а тогда окрестил монашку Двуликой. Такой она и осталась для меня навсегда – тем более после того, как мы познакомились поближе.

Бритая голова Двуликой затерялась среди десятков таких же сизых голов. Погребальная процессия удалялась в сторону аэродрома. Напоследок я ещё раз взглянул на острый нос мёртвой старушонки, нацеленный в небо, – словно лежащая в гробу высматривала лайнер в безбрежной дали. Я улыбнулся при этой дикой мысли. Но кто мог предположить, что я тоже становлюсь ясновидцем? Кроме того, мне просто нравилось место, где оркестры играют свинг на похоронах.

9

– Знаете, святой отец, иногда мне кажется, что мы с вами – не врачи, пытающиеся исцелить живых пациентов, а патологоанатомы, определяющие причину смерти. Но это, в сущности, уже никому не помогает…

– Точная разновидность смертного греха? Вы это имеете в виду?

– Именно!

– Если мне будет дозволено… – встрял Габриэль, принявший смиренный вид.

– Спокойно, сын мой! – Аббатиса подняла высохшую ладошку, властно пресекая наглые поползновения дилетанта. Потом она щёлкнула пальцами (кстати, на её правой руке не хватало мизинца). – Вот вы, отец Сганарель, в состоянии классифицировать грехи?

– М-м-м… Думаю, да.

– А я не всегда. Семь библейских статей – этого явно маловато. Приходится сталкиваться с такими сложными случаями… Поэтому я составляю «Кодекс». Что-то вроде Уложения о наказаниях. Хотите ознакомиться?

– Почему бы и нет? Но попозже, если не возражаете. Сейчас мы мечтаем об отдыхе после долгого утомительного пути.

– Разумеется, – строго сказала старуха, не очень довольная мною. И все-таки она задержала нас ещё на несколько минут. – Не желаете ли провести вечернюю службу, святой отец?

Не желаю, но придётся. Ведь это одна из моих смертельно скучных привилегий. Попробуй откажись – и аббатиса мигом заподозрит неладное. До сих пор старая змея относилась ко мне и Габриэлю, который с успехом изображал путешествующего бизнесмена, довольно благосклонно. Насчёт змеи я попал в самую точку – она была умной, скользкой и обладала взглядом, гипнотизировавшим кроликов, в том числе двуногих. Когда нас представляли друг другу, я ощущал себя пустой кастрюлей, по дну которой скребут металлической ложкой: зачерпнуть ничего не удаётся, но звук получается ужасно противный…

Я старался прятать от старухи свои огрубевшие руки. Кажется, тщетно. В случае чего я мог сослаться на трудности и тяжкие испытания, выпавшие на мою долю. А вот о своём аристократическом происхождении мне почти не пришлось лгать. Разве что я изменил некоторые имена. Моя родина находилась слишком далеко. Поскольку настоятельница тоже оказалась из высокородных, позже она предложила мне традиционную партию в бильярд.

(…Эта игра уводила от суеты. Катая шары из слоновой кости, пожелтевшие и покрытые изящной сеткой трещин, прислушиваясь к их мягкому перестуку, поглаживая отполированный кий, отдыхая взглядом на зеленом сукне, я думал о том, что иногда прошлое возвращается. Дежа вю… Сумеречная сирень протягивала в окна свои соцветия, пели сверчки, и… Но я, кажется, забегаю вперёд.)

У аббатисы было слабое место – фанатизм. К своей безотрадной миссии она относилась слишком серьёзно. Так серьёзно, что не разглядела во мне комедианта. И под конец нашей милой беседы она спросила по-деловому:

– Вы примете мою исповедь, святой отец?

Я изо всех сил старался сохранить серьёзный вид. Это было тем более трудно, что за узкой спиной аббатисы Габриэль буквально давился от смеха. Говорить я не мог. Только важно кивнул, чувствуя: ещё немного – и я не выдержу, поломаю игру.

Все оказалось забавнее, чем я думал. Мы сидели в коттедже – теплом, уютном и отнюдь не способствующем умерщвлению плоти. Из окна открывался вид на стоянку, забитую трейлерами, которые служили монашескими кельями. Трейлеры были помечены номерами, а над одним из них непонятно зачем была натянута маскировочная сеть. Большой павильон бывшего универсального магазина с хорошо сохранившейся символикой теперь служил молитвенным залом. Из его застеклённого холла никто не потрудился убрать игральные автоматы, и те торчали там словно идолы чуждого (а может, и не столь уж чуждого) культа, почти начисто позабытого в наши дни, но ожидающего прихода новой эпохи варварства, когда опять будут востребованы электронные демоны.

Некоторое время я разглядывал книги с бумажными страницами, выстроившиеся аккуратными рядами на полочках за спиной аббатисы, и прикидывал, что сейчас они должны стоить немалых денег. Среди нынешних баронов считалось престижным иметь у себя в замке или в городском особняке «бумажную» библиотеку – наряду с коллекцией китайского фарфора или, например, российского ракетного оружия атомной эпохи… В общем, тут было совсем не скучно.

Получив моё согласие, старуха вдруг резко повернулась к Габриэлю с вопросом:

– Ваш бизнес, любезный?

– Я строю башню в Вавилоне. Крупный заказ.

Аббатиса молча смотрела на него в течение долгих секунд. Он выдержал её взгляд, не мигая и без улыбки. Потом изумруды стали превращаться в бутылочное стекло.

Я ожидал увидеть тень страха в глазах старухи. Что-то действительно мелькнуло в них – может быть, пока только дурное предчувствие…

* * *

– Значит, эта стерва не вовремя сыграла в ящик, – задумчиво сказал Габриэль. – Какая жалость!..

Впрочем, на самом деле хозяин никогда ни о чем не сожалел. Он развалился в кресле, изредка отхлёбывая из бокала монастырское вино. Двуликая сидела на полу возле его ног, положив голову на подлокотник. Ему понадобилась всего пара минут, чтобы приручить эту несчастную дворняжку. Одной рукой он ласково поглаживал её лицо – причём ЛЕВУЮ, обезображенную, половину.

Двуликая подняла голову и рассеянно кивнула.

Она постучалась в дверь нашего трейлера десять минут назад. Рельс давно прогудел отбой. Я отдыхал, перенапрягшись во время вечерней службы. В «Такоме» не нашлось ни единого исправного декламатора. Старые записи священников-рэпперов оказались бесполезными; виниловые диски с речитативами великого «Мастера Церемонии» Чарли Мэнсона не на чем было проиграть. (Меня это вполне удовлетворяло – проклятый минувший век тем и порочен, что создал «законсервированное» искусство и этим извратил его. В частности, из музыки набили «чучела», и каждый мог разложить их у себя на полке, доставать изредка, сдувать пыль и ВОСПРОИЗВОДИТЬ вибрацию воздуха. Жизнь превратилась из потока эмоций в собирание вещей (чуть не сказал – костей)…

И все-таки искусство живо, пока хоть кто-то что-нибудь чувствует. Я, например. Учусь извлекать космические споры из дохлятины и мумий. Задолго до меня находились люди, которые ныли, стонали, твердили: живопись исчерпала себя! литература деградировала! рок-н-ролл мёртв! Какой кошмар! Ох уж эти могильщики новых творцов. Стервятники юности. Скучные музейные крысы. Им нравилось думать, что все лучшее умерло вместе с их молодостью и обострённым восприятием. Они напоминали мне египетских фараонов, погребённых с любимыми жёнами, любимыми животными и любимыми цацками. Побольше забрать с собой в могилу – какое объяснимое и законное человеческое желание! Ведь мы так мало успеваем употребить при жизни!

Скажете, я противоречу самому себе? А как же насчёт «фетишей кастрированного воображения»? Именно так! Я против попыток сохранить и забальзамировать то, что обладает лишь мгновенной свежестью.)

В общем, пришлось импровизировать. Память у меня неплохая, и я всего лишь повторял болтовню и телодвижения Господина Исповедника, которые слышал и наблюдал много раз и выучил чуть ли не наизусть. Ну и кое-что добавил от себя. Саксофонист рычал в нужных местах на своём «баритоне», и все прошло лучше, чем я думал.

Поначалу я решил, что инкуб, посланный Габриэлем, разбудил Двуликую и привёл сюда. Но в глазах у неё не было теней, и хозяин, похоже, не собирался спать с нею. Они мирно беседовали о Рите, Чёрной Вдове. В монастыре та была известна под именем Софьи, но восстановить её прошлое оказалось не так уж трудно. Двуликая была посвящена во все сплетни, бродившие среди монахинь в течение последних лет.

Вдруг хозяин резко сменил тему.

– Посмотри на неё, Санчо, – потребовал он. – На этой чудесной мордочке не хватает только мушки!

Я глядел в тёмное окно, но обернулся, почуяв подвох. И действительно, через секунду на щеку девушки опустилась неведомо откуда взявшаяся навозная муха. Опустилась и словно прилипла к ужасной багрово-синей плоти.

– Ну, разве она не прекрасна? – спросил Габриэль, имея в виду то ли девушку, то ли муху. – Почему же я не слышу восторгов?

Я молча смотрел. Муха и впрямь была красива. Она переливалась, как живой изумруд, а изуродованная девичья кожа подчёркивала тончайшие нюансы цвета.

Двуликая зачарованно замерла, будто позировала гениальному художнику. Единственной деталью, нарушавшей стеклянную неподвижность, была прозрачная слеза, катившаяся по её щеке.

Габриэль засмеялся, отставил бокал и неожиданно поцеловал девушку в то самое место, где сидела муха.

Двуликая очнулась и посмотрела на него все тем же хорошо знакомым мне взглядом. Сквозь смехотворный панцирь её мизантропии пробился слабенький испуганный росток благодарности. Потом она спросила:

– Вы возьмёте меня с собой?

– Видишь ли, сестрёнка, ты будешь для меня обузой…

– Я сделаю все, что вы прикажете!

– Конечно, сделаешь. А куда же ты денешься!..

Он снова погладил пятно двумя пальцами.

– Хочешь избавиться от этого, да?

Она кивнула.

– Ну что ж… Пожалуй, я мог бы исправить эту мелочь… – Габриэль сделал долгую паузу.

Меня бросило в жар. Он умел пытать беззащитных!

– …Но тогда мой дурак Санчо влюбится в тебя, и рано или поздно твоё сердце будет разбито.

Она не смотрела на меня. Она смотрела на него, пожирая глазами. Потом сказала:

– Ты уже разбил моё сердце.

Габриэль захохотал и пригрозил ей пальцем:

– Дешёвая патетика, детка! Наказание не обязательно последует немедленно, но оно неотвратимо. Вот, что я тебе скажу: пожалуй, это развлечёт меня во время путешествия. Обожаю мелодрамы и старые сказочки. Сделаем иначе: только любовь этого заморыша избавит тебя от уродства. Учти, моё слово – все равно что проклятие. А красота – проклятие вдвойне! Может быть, ты и станешь красивой. Но лично мне кажется… – опять мучительная пауза, – что этого не случится никогда.

Двуликая дёрнулась, будто он отвесил ей пощёчину. Я думал, что после такого она уберётся из трейлера, как побитая собачонка. Однако ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя. Его поцелуй значил больше, чем все поганые слова на свете.

– Забери меня отсюда, – глухо попросила она. – Я стану тем, чем ты захочешь.

– Неплохо, – отозвался Габриэль. – Учись у неё, болван, – обратился он ко мне. – Девка схватывает на лету. И не торгуется. Впрочем, торговаться в её-то положении… Это было бы слишком! А теперь убирайтесь отсюда оба! Меня тошнит от ваших унылых рож!

Мы вышли из трейлера. Проклятое слово «любовь» было произнесено, и теперь я понял его разрушительную силу: нельзя полюбить по приказу или даже ради избавления от жесточайшей душевной боли. Любовь иногда лечит, но, к сожалению, лечение невозможно именно тогда, когда этого хочешь и зовёшь на помощь «доктора»…

Едва мы остались одни, Двуликая шарахнулась от меня, как от прокажённого, и растворилась в темноте. Я не стал окликать её.

Горечь – это то, что я испытывал почти все время. И без неё уже чего-то не хватало.

* * *

Как ни странно, жизнь в монастыре пришлась мне по вкусу. Но, вероятно, дело лишь в том, что она оказалась кратковременной и просто не успела надоесть. Жаль, почти все музыканты убрались сразу же после похорон. Остался один только саксофонист – как выяснилось, малый чуток повредился умом и спал со своим инструментом. Скучный кретин. Как и обещал пьянчуга из бара «Титаник», я остался среди доброй сотни баб. У меня с ними обнаружилось много общего.

Эти женщины – несчастные и не очень – стремились к тому же, к чему стремился и я, но по разным причинам. И мы стали удивительно похожими: сдержанность, внешний аскетизм, внутренняя пустота. Однако я все-таки отличался от большинства из них тем, что дыру в моей душе было невозможно заштопать мыслями о Боге и благочестивыми намерениями.

Когда я говорю о внешнем аскетизме, это отнюдь не означает отсутствия желаний. Наоборот. Мои желания слишком тонки, слишком изощрённы, слишком неопределенны и изменчивы для их реализации и осуществления. Они не могут быть запечатлены даже в сладких грёзах и своим невнятным, но неотвязным шёпотом порождают лишь измождающую меланхолию. Моё безразличие к еде, вещам, природе и почти всем людям объясняется лишь тем, что это преходяще, будет разрушено, исчезнет без следа и притом очень скоро. Даже знаки великих судеб стираются, как мел с доски, не говоря уже о посредственности. Таким образом, я одержим по-настоящему только одним-единственным неосуществлённым желанием – поймать призрак вечности, заключить порхающую на пороге сновидений и дразнящую тень этой мучительной бессмыслицы в клетку своего слабеющего ума…

Я мнил себя истинным, последовательным декадентом – в противовес тем жалким позёрам, которые наслаждались формой ввиду того, что нигде и ни в чем не находили стоящего внимания содержания. Для них все плоды приобретали гнилую сердцевину ещё прежде, чем вызревали, – должно быть, оттого, что слишком долго висели на бессчётных ветках жизненного древа. И они, эти любители гнильцы, упадочного духа, предпочитали видеть вместо скрытых внутри червей хотя бы глянцевую кожицу, красивую упаковку, и слышать вместо пошлой человеческой музыки и обманувшей их ожидания природы шорох и лишённый всякой гармонии стук погремушек, которыми пытаются отвлечь и успокоить младенцев, чтобы те не орали от ужаса, переместившись из материнской утробы в абсолютно враждебный мир. А запах… Что ж, эти «апологеты деградации» приспособились зажимать носы и даже получать удовольствие на грани удушья…

Но я видел, что все давно прогнило насквозь внутри и снаружи – все, включая меня самого. Поза, с которой приходится произносить это вслух, ненавистна мне, но неизбежна, если вообще издаёшь какой-либо писк. Открыл рот – приготовься к фальши. Человеческий голос – треснувший инструмент. Человеческая плоть тоже лжёт. Её сомнительная красота – только тщательно сервированный стол для червей.

Поэтому я предпочитал камень всем другим материалам. В нем я находил некую наиболее «замедленную» форму существования и наиболее «чистую» смерть. Камень словно подвергся катарсическому испытанию временем и переплавился в адской топке под земной корой. Теперь он выдерживает все в силу своего строения и превращается в идеальный реквизит последнего спектакля – в пыль. Ещё лучше был бы лёд с его стерильностью, прозрачностью, безукоризненной законченностью кристаллов, но среди льда нельзя прожить достаточно долго, чтобы оценить эти бесчеловечные преимущества.

* * *

В предоставленном мне трейлере я отсиживался не часто. Гораздо больше меня привлекал заброшенный аэропорт. Я даже провёл ночь среди ангаров. Помню, я нашёл там огромный гладкий камень, который мог сойти за алтарь. Я спал на нем и принёс себя в жертву звёздам. Они не остались в долгу. Омытый чудесным сиянием, как серебристой кровью, я прикоснулся к сокровенным тайнам. Я был пронзён миллионами их лучей и видел странные сны. Демоны плазмы блуждали в бесконечных пространствах. Они тоже были обречены…

Утром я все ещё лежал на твёрдом холодном возвышении, напоминавшем надгробную плиту. Моё тело окоченело, и я осознавал, что мне больше ничего не нужно… Ничего, кроме вечности. Зато эта самая пресловутая вечность стала навязчивой идеей.

Лёжа, я глядел на корону восходящего солнца, которому суждено было превратиться спустя миллиарды лет в дряхлого красного гиганта – раздувшееся остывающее желе, тушу инвалида, уже не способного обслужить самого себя и сопровождаемого сонмом холодеющих старух-планет; затем – в белого карлика, термоядерного маразматика с испаряющейся плотью; и в конце концов – в труп, в чёрного карлика, мумию исчезнувшей звёздной системы…

Но сейчас в его тёплых лучах весело плясали пылинки. Что могло быть сильнее и ужаснее этого напоминания об ускользающих мгновениях жизни?! Вот я лежал и смотрел, как жизнь ускользает. Я позволял ей делать это, потому что не мог удержать. Ничем и никак.

Габриэль, Габриэль, мой проклятый спутник, когда же ты приоткроешь для меня краешек своей тайны?..

* * *

Итак, Рита умерла. По словам очевидцев – тихо угасла от старости. Мой хозяин даже не пытался обнаружить в этой «закономерной» смерти чьи-то козни. Мы опоздали всего на несколько дней и смогли проследить лишь последний путь Чёрной Вдовы. И то не до конца. Я не представлял, что нам теперь делать и в каком направлении двигаться. Впрочем, все зависело от Габриэля.

А тот вёл себя в полном соответствии с избранным им самим нелепым образом «бизнесмена», отдыхающего от дел насущных и заодно искупающего мелкие грешки. Старуха аббатиса чуть было не затащила его к себе на сеанс психоанализа, но до этого не дошло. Он отказался, прекрасно понимая, чем все закончится, когда она ему надоест…

Весь следующий день он шлялся по окрестностям, хлестал монастырское вино, ел за троих и снисходительно болтал с местным стариком виноделом о дарах лоз, произраставших к югу от «Такомы». Не нравилось мне это затишье перед бурей, но изменить что-либо я не мог, да и не хотел.

Больше всего меня беспокоил отлив Силы, пробуждение которой я ощутил на стоянке экипажей возле «Максима». То были мгновения парадоксального всемогущества, внушавшего страх. Неконтролируемая Сила – лишь тёмная волна кошмара, затягивающая в жуткие глубины иного, нечеловеческого существования. Ну так что же? Я все ещё надеялся достичь с помощью Габриэля другого берега…

* * *

После ужина я выполнил интимную просьбу аббатисы. Её исповедь даже не насмешила. Если ханжество – грешок, то упомянуто ли оно в её дурацком «Кодексе»? Меня так и подмывало спросить об этом, пока она бормотала о своих проблемах в душном сумраке исповедальни, которая, судя по уцелевшим кабинкам, была раньше туалетом. Присмотревшись, я обнаружил остатки креплений унитазов и писсуаров.

Как символично! Экскременты тела и экскременты сознания наконец-то соединились в одном месте! Не каждый оценил бы подобную шутку. Но сама идея весьма рациональна – все было готово; оставалось только проделать окошечки между кабинками и затянуть их тканью. Невольно вспомнишь о прыщавых подростках, некогда поверявших здесь друг другу грязные тайны. А теперь я выслушивал исповедь старухи. В общем-то скучно это все, скучно – прав Габриэль, тысячу раз прав!

Других клиентов, страдавших утончённым эксгибиционизмом, к счастью, не нашлось, и я с чувством облегчения проводил аббатису в коттедж, а затем отправился к трейлеру в надежде полистать книжонку из её собрания. Книжонка называлась «Тёмная Башня: Стрелок», а написал её некий король Стивен. Никогда не слыхал о таком; кроме того, всегда с сомнением относился к опусам венценосных особ, но последняя страница меня заинтресовала.

Я всегда заглядываю в конец – может, не стоит и начинать? (Говорят, плебейская привычка. Впрочем, не иметь их – это уже снобизм. И что отличало бы аристократов от всех прочих, если бы не плебейские привычки? К тому же для сноба я рылом не вышел.) О, если б можно было с такой же лёгкостью, как в книгу, заглянуть в конец своей жизни! Особенного внимания заслуживает финальная сцена, увиденная глазами того, у кого ЕЩЁ ЕСТЬ ВРЕМЯ… Бьюсь об заклад, в последнюю минуту все равно, где подыхать – во дворце или в сточной канаве, и без разницы, кто рядом – любящие родственники или голодный бродячий пёс… Да, глянуть хотя бы краешком глаза на эту ужасную страницу было бы не вредно. Многие ли тогда нашли бы в себе силы и дальше влачить своё жалкое существование?! А сколько нашлось бы тех, кто сумел бы хоть что-нибудь изменить?

Однако отдыхать в тот вечер не пришлось. Габриэль, как всегда, одним жестом развеял воздушный замок моих ожиданий. Он сидел в трейлере и играл в карты с Монки. При моем появлении Монки исчез в своём обычном стиле – испарился, будто иероглиф, нарисованный мокрой кистью, – а хозяин обратился ко мне с нескрываемой иронией (он-то знал, на что я убил час после ужина):

– Ну что, отец Сганарель, может, прогуляемся?

– С удовольствием. Погода прекрасная, и…

– Заодно побеседуем.

– О чем?

– О том, куда ехать дальше.

– Я не знаю.

– Тогда, может быть, ОНА знает?

– Кто – она?

– А к кому мы приехали, идиот?!

Я запнулся. Потом осторожно напомнил:

– Но ведь она… того. Умерла.

Габриэль ухмыльнулся:

– Никто не умирает настолько, чтобы его нельзя было расспросить. Тем более о пустяках, которые незачем скрывать.

Я не возражал. Хозяин изволит шутить – ради бога! Лишь бы у него не испортилось настроение.

– Где она? – спросил он.

– Должно быть, в гробу, – ответил я ему в тон и тотчас же пожалел об этом.

– Голову оторву! – предупредил хозяин. – Чем ты тут занимаешься, скотина? Отдыхать приехал? Или за девкой таскаться? Ленив ты, братец, как все слуги; ленив и туп. Какой из тебя, к черту, собиратель? Искать должен, следить, носом землю рыть, стойку делать, едва дохлятинкой запахнет!

– Вообще-то у меня имеется одно предположение… – Я осмелился вставить несколько слов. Все-таки ночная прогулка в аэропорт не прошла даром. Рыть носом землю я ещё не начал, но кое-какие выводы сделал.

– Хватит трепаться! – оборвал Габриэль. – Меня не интересуют твои предположения. Где именно?

– Кажется, в самолёте…

– Обожаю святош! – Он сверкнул улыбкой и набросил на плечи свой пурпурный плащ. Однако не стал брать с собой раку, которая стояла под кроватью. В этом был резон – пожалуй, никто в «Такоме» не осмелился бы даже прикоснуться к ней. Кроме, разве что… Двуликой.

А где она, кстати? Когда мы вышли из трейлера, я принялся высматривать её почти с надеждой. В обществе Габриэля меня поневоле начинало тянуть к обычным – то есть слабым – людям. Да-да – и в слабости можно найти опору. Правда, иллюзорную и кратковременную…

Куда же подевалась девчонка? Когда надо, её нет рядом. И так со всеми женщинами. А ведь я заметил, что она пристально следит за каждым нашим шагом – осторожно, чтобы её намерения не стали известны другим монашкам раньше времени. Кажется, она ждёт не дождётся, когда мы наконец уедем отсюда и заберём её с собой. Глупышка! Но я понимаю её. Я сам бежал бы за Габриэлем, как голодный пёс, хотя знал, что в лучшем случае он бросит мне кость, уже обглоданную кем-то. И дело тут не в его чёрном магнетизме. Когда ни от кого уже не ждёшь добра, начинаешь уповать на злую силу. Это лучше, чем вообще потерять надежду…

* * *

Мы вышли со стоянки трейлеров и миновали коттедж аббатисы. В его окнах уже висели тусклые пятна света. Плыл одуряющий аромат цветов, высаженных в аккуратных цветничках, которые навевали мысли о спокойной старости. Вечер был ласков и тих. Густая пыль заглушала звуки наших шагов.

С востока уже подкрадывалась тьма. Лайнеры сохранились неплохо; сейчас их обшивка приобрела розоватый оттенок. Они выглядели как диковинные фрукты, забытые на гигантском зеленом подносе.

Габриэль уверенно шагал прямо к аэробусу, который застыл у края взлётной полосы, словно неведомая болезнь внезапно убила экипаж. Я, неплохо изучивший историю Великой Смуты, всегда утверждал, что нейтронную бомбу изобрёл эстет, истинный ценитель мёртвого искусства и красот безлюдных земель!

За все эти годы заброшенности и тишины возле бетонки выросла небольшая каштановая роща. Молодые деревья блестели сочной молодой листвой. За их кронами уже почти не было видно двигателей лайнера, укреплённых на пилонах под крыльями. Нижняя часть его фюзеляжа была размалёвана прекрасными образцами граффити. Под огромными буквами «KLM» кто-то вывел: «Летучий голландец». А ещё ниже: «Старая птица – обдолбанный Феникс». Рядом был нарисован объятый пламенем падающий самолёт, как бы прозрачный. Внутри угадывались пассажиры, приговорённые к смерти и охваченные дичайшей паникой…

Бетон крошился под ногами. От тягача остался проржавевший корпус. Зато оба аэродромных трапа на самоходных шасси стояли возле аэробуса. Именно тут я и наблюдал странную возню в ночь после похорон.

Габриэль начал подниматься по трапу. Я шёл следом и постоянно озирался по сторонам, пытаясь определить, не наблюдает ли кто за нами. У меня было чувство, что я могу по невежеству осквернить место чужого ритуала. Но интуиция никогда не была моим козырем.

Вот оно, местное кладбище!

Кажется, здесь покоились многие поколения монахинь. Во всяком случае, это было что-то вроде регулярно пополнявшейся братской могилы. Если в креслах передних рядов лежали просто кучки костей, то дальше сохранились целые скелеты. Ими был заполнен весь салон для курящих, в котором мы оказались, – это следовало из надписи на панели.

Я преодолел искушение заглянуть в пилотскую кабину. Мне хватило изящного скелетика стюардессы в форменном костюме, чулках и туфлях на шпильках, смотревшихся на костях просто убийственно. Из-под пилотки с эмблемой авиакомпании торчали обесцвеченные волосы.

Габриэль не обратил особого внимания на общедоступные россыпи кальция и двинулся в хвост по истлевшей ковровой дорожке. Вскоре мы добрались и до мумий. Поскольку в аэробусе не осталось ни одного целого иллюминатора и он продувался насквозь, то воздух внутри был терпимым. А Чёрная Вдова, занимавшая место 27-А в салоне бизнес-класса, ещё не начала благоухать.

Увидев её, я пережил небольшой эстетический шок.

Она была разукрашена до такой степени пошлости, что это казалось проявлением чьей-то невыразимо страшной иронии, издёвкой безумного клоуна или глумлением самой неизлечимо больной старухи над теми, кто ещё жив и продолжает кривляться. Её последний вдох, её последний жест… Но я видел Риту в гробу, когда покойницу проносили мимо, – по крайней мере лицо у неё было чистым. Тогда кто изуродовал бедняжку? И кто додумался надеть на Чёрную Вдову свадебное платье?!

Мне трудно было представить, что Габриэль, словно жалкий комедиограф, тайком прокрался сюда чуть раньше и нанёс на лицо трупа этот идиотский грим. А ведь получился застывший портрет, впивающийся в сознание коготками непонятного страха. Эффект был достигнут, но ради чего? Только для того, чтобы произвести на меня впечатление? На МЕНЯ?!

Габриэль щёлкнул пальцами:

– Эй, Санчо, найди-ка нам музычку!

Я осмотрелся по сторонам, гадая, откуда могла бы раздаться «музычка». На некоторых спинках кресел висели уцелевшие наушники; из панелей торчали обрывки проводов; сохранились даже пара видеомониторов и микрофон на посту стюардессы. Я заглянул в служебный отсек. Щит управления был в плачевном состоянии. Все надписи стёрлись либо сливались с фоном. Было уже слишком темно.

Я наугад нажал какие-то клавиши. Для меня не стало неожиданностью, когда я «случайно» наткнулся на нужную. Почти наверняка это был фокус того же пошиба, что и загримированная покойница.

Из динамиков с пробитыми мембранами донеслись первые такты музыки. Странный синкопированный ритм истерзанного танго пробился сквозь шорох, треск и вой помех. Помехи?! Да. И шум постепенно нарастал, достигая невыносимой, сверлящей уши громкости. Это чертовски напоминало настройку радиоприёмника. Будто кто-то рыскал по диапазону в поисках нужной станции.

Холодок пробежал у меня по спине – именно потому, что действительно МОГЛА существовать станция, вещающая черт знает откуда. Не хотел бы я, чтобы хоть где-нибудь сохранилась былая «цивилизация» с её сомнительными благами. Это грозило бы повторением очередного фарса под названием «прогресс», а впоследствии – новой катастрофой.

Честное слово, я предпочёл бы шуточки Габриэля. А он был неиссякаем. Он наклонился к трупу, усаженному кем-то в кресло больше суток назад и наверняка окоченевшему в таком положении.

– Потанцуем, крошка?

Он даже сделал паузу, будто и впрямь ждал ответа. Потом взял Чёрную Вдову за руку и резким движением выдернул из кресла.

Я услышал хруст, напоминавший звук лопающейся яичной скорлупы. В течение нескольких секунд хозяину удалось выпрямить окоченевшее тело и придать ему вертикальное положение. Теперь оно напоминало отвратительную наряжённую куклу. И я хорошо представлял себе, как она пахла вблизи!..

С пышного парика, водружённого на голову покойницы, осыпалась пудра, и Риту окружил сверкающий рой мельчайших белесых мух. Казалось, что насекомые вылетают из тёмной трещины её рта…

Габриэль хитро подмигнул мне и сказал:

– Во время медленного танца влюблённая женщина расскажет тебе что угодно. Надо только посильнее тереться об её лобок!

Этим он и занялся. Обеими руками он держал её за талию и делал плавные, но уверенные и упругие шаги. В каждом его движении ощущалась сдерживаемая сила. Это было настоящее танго – без дешёвой экзальтации, без внешних проявлений страсти; ведь танец ещё не постель. Строгая сосредоточенность, почти геометрическая точность. Медленные и скользящие перемещения. Вкрадчивые, неслышные касания пола. Возникает неуловимое запаздывание, мизерное отклонение от ритма, создающее тягучий эффект; хочется подтолкнуть эти фигуры, заставить их двигаться быстрее, лишь бы не увязнуть вместе с ними в их почти невыносимой близости. Но ведь одна из них – живая. Холодная партнёрша идеально послушна, и только земная тяжесть является помехой превращению танца в подводный полет утопленников…

А потом надтреснутый голос зашептал из динамиков: «Лицом к лицу… Грудь к груди… Ты так близко, что я слышу биение твоего сердца… Снова танцуем вдвоём, как в старые добрые времена… Минуло каких-нибудь тридцать лет… Я такой же, как и прежде… Но скажи мне, детка, что это случилось с твоим лицом?..»

Песня была мне известна. Старая, как мир, песня. Она называлась «Время – убийца грёз».

Изнасилованное зашумленным эфиром и искалеченным голоском танго будто специально было создано для музыкальной шкатулки. Однако шкатулка испортилась; вот-вот раздастся «дзынь!» и выскочат лопнувшие пружинки. Но пока усталый механизм ещё скулит, и нелепая куколка-балеринка, олицетворяющая человеческую комедию, дрыгает ножкой…

Впрочем, у меня перед глазами было кое-что похуже: окоченевший труп с белилами и тенями на лице, помадой на губах, припудренным париком на голове – труп, одетый в платье невесты с кружевами, которое висело на высохшем старушечьем тельце, как тряпка. Габриэль изящно таскал его по салону, изображая танец влюблённых. Голова Чёрной Вдовы лежала у него на плече, и в какие-то мгновения действительно могло показаться, что Рита поверяет ему на ухо свои секреты. Когда мёртвое белое лицо поворачивалось ко мне, один приоткрытый глаз свинцово поблёскивал между веками. Старуха всякий раз «подмигивала», совершая оборот вместе со своим кавалером…

Потом танго выродилось в ревущую какофонию, такую громкую, что хотелось заткнуть уши, но с физиономии Габриэля не сползала мечтательная улыбка. «О черт! – подумал я, не переставая удивляться его эскападам. – А ведь он извращенец, каких мало!» Вероятно, он извращал даже собственное романтическое прошлое и теперь глумился над ним. Если не время убило его грёзы, то что же? Или кто? Ох, Габриэль, пожалуй, с меня хватит…

Я отвернулся и стал выбираться наружу. Остановился на верхней площадке трапа и с облегчением вдохнул свежий вечерний воздух. Заметно потемнело. Закат лился, как гранатовый сок. Сверчки яростно стрекотали под первыми звёздами, а через взлётно-посадочную полосу пронеслась быстрая тень какого-то зверя. Потом ненадолго заблестели металлические части трейлеров, задетых последними лучами солнца. Все окутывалала спасительная серость.

Я долго не мог понять, что же изменилось вокруг, кроме угасавшего света. Это было какое-то незначительное изменение, не сразу бросавшееся в глаза, особенно в сумерках. Но оно давило на подсознание.

Потом я заметил, что каштановая роща полностью облетела за какие-нибудь несколько минут, которые мы пробыли в салоне самолёта. Зеленые листья толстым слоем устилали траву под деревьями. Их смерть заняла ровно столько времени, сколько длился жутковатый танец…

Этот обычный день с безумным вечером понемногу превращался в пепел. Пепел – к пеплу. Я чувствовал себя урной, хранящей прах всех ушедших дней и отживших поколений. И почти ощущал едкий привкус во рту – горечь волчьих ягод времени, отравляющих существование. Поистине убийца грёз…

Музыка, доносившаяся из салона аэробуса, стихала, тонула в шорохах, настройка «поплыла». Должно быть, Габриэль уже закончил свою интимную «беседу» с Чёрной Вдовой. Танго завершилось воплями духовых, визгом порванных струн, треском лопнувших мембран, дробью разбитых клавиш, стуком и уханьем брошенных инструментов. Кто-то отыграл в последний раз…

Но зато я услышал в наступившей тишине странные шорохи, пощёлкивания, клацанье, хлопки, неописуемые звуки тряски – как будто бармен взбивал коктейль в шейкере. Гремучие змеи? Кастаньеты? Реле? Трещотки? Но откуда, черт побери?! Догадавшись, я похолодел.

Зубы… Кости… Челюсти… Пальцы… Суставы…

«Пляска скелетов» – мне приходилось кое-что слышать об этом. И, слава богу, не пришлось увидеть! На моей родине Пляска считалась чем-то вроде страшной сказки, которой пугали не только детей, но и взрослых. Кажется, всем было утешительно думать, что это лишь трюки нечестивых факиров, ставшие большой редкостью из-за преследований имперских агентов и официальной церкви. Но сейчас меня отделяло от происходящего только несколько метров. Стоило сделать три-четыре шага…

Пляска оказалась долгой. Однако не настолько долгой, чтобы победило нездоровое любопытство и у меня возникло желание снова заглянуть в салон лайнера.

Я дождался Габриэля. Он вышел, когда все стихло. Он выглядел довольным и даже насвистывал себе под нос «Время – убийца грёз». Остановившись рядом, он потрепал меня по щеке (боюсь, по ЛЕДЯНОЙ щеке) и сказал:

– Ты много потерял, Санчо. Какая женщина! Жаль, что я оказался слишком молод для неё!

* * *

На следующее утро меня разбудил истошный женский крик.

Вообще-то устав, принятый в большинстве монастырей, весьма суров и неудобен для людей с минимальным воображением. В прошлом – грязном, кровоточащем и нестерпимо больном прошлом, в дни непоправимых бед, смертей и войны, – именно это неоднократно отвращало меня от последних убежищ, приготовленных на земле для отверженных, страдающих и гонимых. А ведь по всему выходило, что туда мне и дорога! Я обладал меланхолическим темпераментом, был миролюбив, разочарован в так называемом светском обществе, склонён к оседлости, тихим занятиям и размеренной жизни… И тем не менее монастыри всегда казались мне слегка приукрашенным вариантом казармы; в свою очередь, казарма была худшим из кошмаров, в который только может погрузиться внутренне независимый человек.

Судите сами: монахи – воинство Христово. Так они себя называют. Не случайный сброд, но армия. Как во всякой армии, среди них есть солдаты, офицеры, генералы; введена дисциплина, форма и знаки отличия; наконец, есть трибунал. Любой генерал заинтересован в том, чтобы солдаты выполняли его приказы, не рассуждая. Ведь рано или поздно ему придётся посылать их на смерть – не важно, будет ли это гибель от вражеского штыка, медленно действующей отравы еретика или дьявольского наваждения… И тогда должны быть запланированы «допустимые потери». Вероятно, я из этого числа.

В монастыре или казарме действительно можно укрыться на время от неразрешимых противоречий чудовищной клоаки, окружающей островки покоя и тишины. Чем заплатить за бесценную любовь, дарованную в юдоли печали? Надо всего лишь отказаться от самого себя. Забыть о зле и подчиниться добру. Не такая уж высокая цена для ничтожества. Но я предчувствовал: в этом странном состоянии куколки, которой обещано стать бесплотным мотыльком после грядущей погибели, в коконе самоизоляции, в колыбели монстра, отказавшегося от человеческой сути, в анабиозе просветлённости неизбежно вызревает какой-то новый ужасный грех, для которого ещё даже не придумано названия. Временное погребение может стать вечным. В обители спящих некому пробуждать ото сна. Охраняющие несчастных охраняют спасительную ложь…

Правда, иногда я встречал тех, кому удалось отсидеться, с пользой переждать невыносимые времена; тех, кто восстанавливал утраченную веру, в покорности и оцепенении вырастил себе новый хребет и вернулся в мир обновлённым. Но я знал, что такой путь закрыт для меня. Тупая, ослеплённая видениями рая, распевающая псалмы «солдатня»; «офицеры», обещающие спасение, как те, другие, чьи руки по локоть в крови, обещают земли, дома, богатства и женщин; «генералы», лицемерно снявшие с себя ответственность, подменившие объекты любви и ненависти, придумавшие для нас козла отпущения, отправляющие наши наивные претензии в преисподнюю и переместившие «последнюю инстанцию» ещё дальше – на недосягаемые небеса, – все они сломали бы мой хребет окончательно…

Возможно, мои сведения о монастырях устарели и грешат излишней амбициозностью. Во всяком случае, «Такома» выгодно отличалась от нарисованной мною мрачной картинки, хотя аббатису не назовёшь душкой. Но и палку она старалась не перегибать. Даже твердолобые фанатики быстро уставали, дыша отравленным воздухом, – как компенсация непробиваемой лобовой брони рано или поздно наступало размягчение мозга…

Иногда мне казалось, что человеческие устремления и сами люди медленно растворяются в желудочном соке Люцифера, выплеснутом на планету. А дьявол вовсе не противостоит Богу; он вообще никому не противостоит. Это было бы глупо и расточительно – ведь в его распоряжении вечность. Он просто ждёт. Что значат для него несколько тысяч лет человеческой истории?

Он ждёт в ледяном космосе. Он так долго странствовал в межзвёздной пустыне и вот теперь отыскал вымирающее поселение. Он ждёт, пока освободится комната в заброшенном мотеле. Тогда он найдёт там все то, что останется от прежнего, дряхлого и маразматического, выжившего из ума жильца.

Великая Смута показала, что цивилизация действительно зашла в тупик – людям больше незачем жить. Это запечатлелось в генах; мутанты и неизлечимо больные развеяли иллюзию «продолжения рода» и вечного обновления расы.

Расслабленность стала основным лейтмотивом жизни. Я верил, что можно преодолеть любые преграды, можно создать или развалить целые империи, можно стать пророком новой религии, можно добиться чего угодно, можно даже взять в руки самого себя, собрать и склеить кусочки мелких упований и разочарований, можно, сжав зубы, вопреки стихии и набегам вражеских орд снова и снова пытаться воплотить романтические мечты и возводить прекрасные, прочные замки из камней – день за днём, до самой смерти, – но что просуществует долго в зыбучих песках?

Эта зараза подспудного разложения проникла и в «Такому». Во всяком случае, монахинь не отправляли на «гауптвахту» и никто не отстоял полунощницу. Мантры молитв не разгоняли мрака ночи, и может, потому инкубы и прочие демоны чувствовали себя вольготно, проникая в сны, тревожа не до конца успокоенное болото души. Если бы не это, откуда взяться крику одержимой?

* * *

Я выглянул в почти неразличимое окошко. Снаружи плыли грязноватые сумерки. Было сыро и зябко. Я был один – не слышал дыхания Габриэля и, самое главное, не ощущал его присутствия, не испытывал его особого взгляда в темноте, похожего на мучительно долгий комариный укус.

Я с отвращением надел остывший за ночь мундир, как если бы натягивал одежду мертвеца. Я одевался, не зажигая свечи. Хотелось выпить чего-нибудь крепкого или, на худой конец, просто горячего. И горького. Кофе. (Откуда мне знаком вкус кофе?)

Я вышел из трейлера и постоял, озираясь по сторонам. Казалось, день будет пасмурным, но нет – на западе ещё висела луна в своём поблекшем и расплывшемся гриме, и бледная заря, нелепая, как румянец на щеках мертвеца, пожирала крошево звёзд. Звуки странно блуждали в воздушных лабиринтах оцепенелой природы. Где-то рядом глухо стучали о землю капли воды. А у меня в ушах ещё звенело эхо того ужасного вопля.

Убийство в «Такоме»? Старая змея уверяла меня, что здесь давно не случалось даже незначительных преступлений. Похоже, страх посмертного воздаяния побеждал грехи (впрочем, разве страх – не грех?). Но аббатиса не учитывала присутствия Габриэля. Он мог потрясти убежище синих чулков, фальшивящих жизнью сучек и старых ханжей из чистого озорства. Однако – убийство? Это было бы слишком просто. И слишком мелодраматично…

Я не имел понятия, откуда донёсся крик, но отчего-то двинулся в сторону коттеджа аббатисы. Был тот редкий случай, когда интуиция меня не подвела. Оказалось, что проснулся не я один. Возле коттеджа я застал немую сцену и присоединился к полуодетым сёстрам.

Тут было на что посмотреть и от чего замереть в тягостном молчании. Увиденное внушало какой-то исподволь подкрадывающийся трепет, хоть и отдавало фарсом.

Но прежде я заметил саму аббатису. Та лежала на посыпанной песком дорожке, которая вела к туалету. Очевидно, она грохнулась в обморок, не добравшись до цели, и сейчас была бледнее утреннего тумана. Под нею растеклась тёмная лужа мочи. Не сомневаюсь, что именно старуха издала тот великолепный, продирающий до костей вопль. Что же так поразило её?

В садике, разбитом справа от коттеджа, за невысокой оградой, можно было различить неподвижные фигуры. В них я без труда узнал обитателей ближайшего «кладбища», на котором недавно побывал вместе с Габриэлем. Все выглядело так, словно кому-то удалось вырвать из цепкой старушечьей памяти и воплотить застывшую картинку её детства. Приятный ностальгический сон-воспоминание внезапно обернулся кошмарной явью, когда некто приказал: «Замри!»

К горизонтальной ветке огромной, старой и уже бесплодной яблони были привязаны детские качели – белое, изящное и хрупкое на вид кресло, подвешенное на витых шнурах. В нем сидела Чёрная Вдова, одетая в девичье платьице с рюшами и кружевами. Догадываюсь, что напялить его на тощую старуху было не так уж трудно, только оно оказалось коротким до непристойности. Дряблые ляжки, чёрная щель…

Другие фигуры явно напоминали аллегорические, правда, аллегорию я улавливал не вполне. Одна, в мужском свадебном костюме старого покроя, склонилась в угодливом поклоне и держала поднос, на котором лежали чёрная собачья голова, золотой медальон в форме сердечка и отрезанный детский пальчик.

Третью фигуру я узнал сразу – Госпожа Анархия с волчьим оскалом на лице, с багровыми от крови руками, одетая в чёрный балахон и кожаные сапоги. Довольно популярный персонаж у меня на родине, да и повсюду после Великой Смуты. Как ни парадоксально, я видел множество памятников, похожих на этот, представлявший собой декорированного мертвеца…

Тем временем аббатиса начала приходить в себя. Она потрясла головой, как собака, её взгляд приобрёл осмысленность. Она обвела глазами сестёр, косо посмотрела на фигуры в своём садике и содрогнулась, потом заметила меня. Через секунду мне стало ясно, что она смотрит мимо. Я медленно обернулся.

Примерно в двадцати шагах от нас, на аллее, образованной трейлерами, стояла карета. Кучер смахивал на сбежавшего пациента жёлтого дома. Звериные глаза полыхали диким оранжевым огнём на его измождённом лице, рот был перекошён… Шторки с гербами раздвинулись; в окошке показался профиль Прекрасной Дамы. Это напомнило мне кое-что из моего прошлого. Сердце заныло…

Последовал плавный изящный жест – белая рука взлетела и поманила меня. Столбняк мигом прошёл. Появилось предчувствие из тех, которые заставляют прислушиваться к голосам, звучащим из пересохшего колодца и приподнимать простыню, что шевелится на лице покойника, попадая в ритм дыхания… Инстинкт – незримое липкое щупальце – потащил моё тело по узкому коридору. И куда денешься, когда бег направляют глухие стены? К черту это унылое место! Прочь отсюда! И побыстрее.

Аббатиса взвизгнула у меня за спиной, и я услышал дробный топот её босых ног по доскам веранды. Но к шлёпанью подошв добавился едва различимый звук – скрежет когтей. Я ощутил первые прикосновения влажных ладошек страха к моей спине. Они двигались вдоль позвоночника, подбираясь к шее. Играющий ласковый ребёнок. Безумное дитя, способное выколоть своими пальчиками глаза, чтобы полакомиться мозгом…

Порыв ледяного ветра ударил мне в лицо и вынудил приостановиться в пяти шагах от кареты. Чёрные скрученные листья, будто убитые декабрьским морозом, посыпались сверху, напоминая пепел. Но не падали на землю, а образовывали летящую рваную пелену. Что-то творилось вокруг меня, в сырой полутьме, и воздух начал дрожать, словно в звериной глотке зарождалось рычание. Я обернулся.

Фигуры, расставленные в саду, изменили своё положение. Госпожа Анархия воздела кверху окровавленные руки, и теперь ветер срывал с них тяжёлые багровые капли. Этот кровавый дождь забрызгал качели и платье цвета невинности. А из глаз Чёрной Вдовы потекли кровавые слезы…

Собравшиеся монахини завыли, будто стая голодных волков. Озноб охватил меня. И не важно, какой был сезон, – я вдруг оказался в самом сердце ледяной зимы…

Старуха снова появилась из коттеджа. Из её рта текла чёрная жижа, пахнувшая гниющим мясом. Это были разложившиеся человеческие внутренности. Тем не менее существо двигалось, на ходу превращаясь во что-то неописуемое. Зрачки исчезли. Вместо них по бельмам расползлись пятна грязно-свинцового оттенка. Волосы осыпались, будто седые перья. Кожа на лице лопнула по линиям морщин; на какое-то мгновение возникла раздвигающаяся и почти красивая маска, составленная из фрагментов человеческого лица – извращённый витраж в одиночной камере преисподней с видом на застывшее озеро, – а сквозь него пробилось гнилостное зеленоватое сияние пленённого близнеца луны.

Потом из щелей хлынули потоки червей; они исчезали под одеждой, их клубки вспухали бугристыми опухолями. У существа появился колышущийся горб, принудивший его изогнуться дугой. При этом то, что осталось от головы, почти коснулось дощатого пола веранды. Последний фрагмент отвалился, обнажив срез шеи – просто дыру, через которую высыпалось и вытекало все лишнее.

Но теперь мой взгляд был прикован к горбу. Он рос, разбухал и, увеличиваясь в размерах, прорывал спеленавшую его ткань. Под нею обнаружилась розовая младенческая кожа, которая затем тоже лопнула и сползла увядшими лоскутами. Следующим было грубое полотно савана, успевшее истлеть на моих глазах. Наконец возник пузырь из эластичной плёнки, удерживавший внутри себя того, кто бился в агонии. Или стремился выбраться на свет, в мир живых?

Младенец без лица! Под окровавленным покровом угадывались только его смазанные контуры. Кажется, он предпринимал тщетные попытки сделать первый вдох.

(Моя мать когда-то рассказала мне, что я родился с плёнкой на голове, с тем, что глупцы называли «маской дьявола». И чуть не задохнулся, пока одна из повитух не догадалась ПРОКУСИТЬ плёнку зубами. Мать скрыла это от отца. Я считался «счастливчиком», которому с рождения забронировано место в секте. Но отец ненавидел чакланов…)

На несколько мгновений «младенец» застыл, превратившись в мраморное изваяние, торчащее над мрачным надгробием; затем и оно раскололось, открыв смрадную вертикальную могилу с верхней половиной гроба, приближавшуюся ко мне на двух получеловеческих ногах (с пальцев была содрана плоть, и торчали нагие кости, издававшие тот самый стук). Это выглядело так, будто голую старуху засунули до бёдер в огромную мясорубку и она все ещё двигалась, как курица с отрубленной головой.

В ходячей могиле был некто, замурованный заживо. Человек внутри каменного мешка, обитатель магического футляра. Один безумный факир утверждал, что настоящие инструменты магии требовали и настоящих жертв. Это же касалось и оружия. Нет ничего «ритуального», нет ритуала в чистом виде. Любой культ умирает без пищи. Люди должны подкармливать свою веру, чтобы вера могла жить.

И КОГО же «скормил» я своему тёмному божеству?

Могила растворилась в едкой кислоте памяти.

В сумеречном свете передо мной появилось лицо Эрики, искажённое мукой. Но не только мукой. Её открытый рот был забит рыхлой землёй, вместо волос на темени торчали пучки сухой травы, а из каждой глазницы выглядывала мордочка голого и слепого крысеныша. Трудно узнать такое «лицо», скажете вы? От него мало что осталось? Иногда хватает гораздо меньшего…

На этот раз все получилось само собой; времени на раздумья не было. Чёрная волна опередила новый паралич страха, лишила меня зрения, но зато я нащупал в абсолютной тьме липкие формы другой, слегка смещённой реальности, в которой обитали ХИМЕРЫ и ДОХЛЯКИ. Мозг превратился в кусок ветхой ткани, распускаемой на тысячи нитей, которые тянулись в ужасную НЕ-пустоту; по нему сновал челнок неуправляемой воли и заштопывал самые большие прорехи, делавшие уязвимым моего потустороннего двойника – тень в тени, чёрное на чёрном, дыра в дыре…

Я назвал формы липкими, потому что они приставали к моим мыслям. Каждую можно было «зацепить» и «потянуть» куда угодно, лепить из них кошмары и чудовищ, ангелов и сладкие сны. Я мог вытащить из клоаки до-бытия любой ужас и послать его в любое место мира, хоть на далёкие звезды, но это было бессмысленно: там не нашлось никого, похожего на людей.

Одновременно с приливом Силы на меня обрушилось понимание истинных масштабов затерянности планеты и степени моего одиночества; Вселенная подавляла, словно сопротивлялась пронизавшему её и размазанному по ней призраку нового сознания. Раздавленное, растворённое, оно стало изнанкой, обращённой к «внутренностям» сверхсущества, и я вдруг почувствовал: все вокруг – живое.

В этом обманчиво «голом» космосе было даже слишком много жизни! Что делать ничтожному человечишке, когда на него накатывает подобное – будто в кошмаре, где оживают даже камни, – но все оказалось в тысячу раз насыщеннее? Что делать, если повсюду поджидает жизнь – чуждая, непостижимая, неуловимая, равнодушная или враждебная, протекающая за пределами всякой мыслимой эволюции; жизнь, лежащая в основе вещей, ставшая пространством-временем и сделавшая материю самым призрачным из своих творений?..

Я был одновременно охотником и жертвой в диком лесу воплотившихся грёз, и ещё заблудившимся ребёнком, и листом, трепетавшим в голодной глотке ветра, и эхом восторженного крика, уносимым звёздным отливом… Присутствие гигантской, но неразличимой тени Габриэля ощущалось постоянно. И в отличие от меня он был гораздо глубже укоренён в том жутком и далеко не первозданном хаосе, который находился за гранью обычного человеческого восприятия и крался за каждым из нас, чтобы в удобный момент ЗАБРАТЬ у жизни. Чёрный великан, чёрная звезда, чёрный спрут… Руки, лучи, щупальца – что там ещё у него было? – он хватал ими ХИМЕР и двигал тенями умерших.

Но мертвы были лишь тела в нашем мире. Я начал улавливать, постигать нутром пока только самые примитивные принципы зловещей и чудовищной механики, запущенной чакланами или истинными собирателями костей, – механики, позволявшей заново «одеть» бесформенную потустороннюю сущность на кости её человеческого предка (наверное, не последнюю роль тут играло кровное родство – что-то наподобие совместимости тканей – но это лишь слабая аналогия). Может быть, в этом и состояла цель непрекращавшейся охоты за останками?

Однако, вероятно, самым жутким являлось то, что новое создание никогда не было абсолютно тождественно своему предшественнику и неизбежно несло в себе частицу посмертного монстра. Но чем грозило накопление искажений и отклонений много «поколений» спустя? Полным вырождением или наоборот – приобретением демонического могущества? Во что превращался в конце концов тот, кто имел претензию жить вечно, собирая себя из бледных теней и костей в этом плотном мире? И разве никто из чакланов ещё не пробовал поработать с нечеловеческим «материалом»?

Через мгновение я знал: проклятый отступник Габриэль пробовал и не такое. Ответ пришёл из бурлящей трясины, где есть вообще ВСЕ ответы, но некому задавать вопросы.

Но и это был лишь аванс, полученный мною за, может быть, негодный товар. Опять замаячили в каком-то неопределённом будущем, на отдалённом срезе истории, видения планетарных империй, нездешних замков, нефритовых городов, башен, поднявшихся до небес и готовых рухнуть при первом же легчайшем прикосновении разума, – все, чего я был лишён и вряд ли когда-нибудь достигну, – однако манящая мечта, величественная тоска по вечности прочно держала меня на привязи, и я понял: я совершу все что угодно на пути к безумной цели.

Чтобы достичь света, надо двигаться во тьме, преодолеть пространства, затопленные мраком и злом, не увязнуть в них и не захлебнуться. Это казалось трудным, почти невыполнимым, но что я терял? Только то, что и так суждено потерять, как потеряли сотни тысяч поколений до меня.

А сейчас возникла очередная смехотворная преграда. Призрак обезумевшей старухи, вооружённый чем-то смертоносным, стоял в тёмных вратах – одних из многих, сквозь которые мне предстояло пройти. И стая монахинь, превращённых во что-то неописуемое, приближалась, загоняя меня в ловушку.

Конечно, тот, кто затеял эту опасную игру, охотился не за мной. Но Габриэль был ему не по зубам. Неизвестный мне охотник мог только лишить хозяина одного из верных псов. Невелика потеря, почти незаметный урон – хотя и это неплохо. А я уже кое-чему научился.

И позволил Госпоже Анархии собрать кровавый урожай.

* * *

После столь эффектного финала мы вылетели из «Такомы» быстрее, чем незрелые фрукты из прослабленного желудка. Говорить было невозможно без риска откусить себе язык. Безумный кучер правил упряжкой так, словно служил возницей у прощённого Люцифера. Пару раз мне казалось, что экипаж перекидывается, – но потом взлетевшие в воздух колёса с грохотом врезались в придорожную насыпь, и рессоры каким-то чудом выдержали это.

Причиной, конечно, были не кошмарные превращения монахинь и не чья-то очередная жалкая попытка остановить Габриэля. Просто хозяин вдруг заторопился. В этом было мало логики, однако я уже давно перестал ею руководствоваться. Имея дело с Габриэлем, можно отчасти полагаться на интуицию, но и она не является вполне надёжным средством уцелеть. Все зыбко; почва уходит из-под ног…

Спустя несколько часов бешеной скачки дорога стала непроезжей. Хозяин велел кучеру распрячь лошадей и убираться к черту, а затем объявил, что дальше мы пойдём пешком.

Кучер на глазах превращался в животное. Из его полуоткрытого рта капала слюна. Выполнив приказ, он опустился на четвереньки и неуклюже поскакал в сторону ближайших зарослей. Напоследок я успел заметить, что его одежда лопается, лицо вытягивается, а конечности обрастают чёрной шерстью. Через некоторое время из кустарника донёсся жуткий звериный вой.

10

На закате мы сделали привал. Нас окружала совершенно дикая природа. Нигде не было и намёка на человеческое присутствие, хотя однажды мне показалось, что я слышу гудок «Западного экспресса» – одинокий вопль, расколовший хрусталь вечернего неподвижного воздуха и поразивший меня своей затерянностью…

– Ты ещё не передумал, малыш? – спросил Габриэль ласковее, чем обычно, когда мы сидели возле костра.

– О чем вы? – Я очнулся от лёгкого транса, в который ввело меня созерцание танцующего огня.

Давно наступила ночь. Огонь пожирал сучья, и древесина превращалась в дым. Дым поднимался вверх; его зыбкая пелена искажала рисунок созвездий. Мне было совсем неплохо, пока хозяин не нарушил молчания.

– Я спрашиваю, ты ещё не изменил своего намерения дожить до нового Потопа?

Неужели началось?! Я молчал, не спешил заглатывать наживку. Откровенно говоря, не думал, что начало будет ТАКИМ. И эта вкрадчивость в его голосе… Я был почти уверен, что он снова насмехается надо мной.

Я кивнул – на всякий случай. Если это очередная издевательская шутка, то я ничего не теряю.

– Тогда отправляйся на охоту! Добудь себе тело.

– Какое ещё тело? – тупо спросил я, чувствуя, как из темноты, окружавшей нас, дохнуло сырым страхом.

– Желательно человеческое, – ядовито сказал Габриэль. – Если, конечно, ты не собираешься наслаждаться остатком вечности, превратившись в собаку или осла. Впрочем, ты и так осел…

– Можно, я пойду? – с готовностью встряла Двуликая.

– Молчать! – приказал Габриэль. Потом протянул руку и потрепал девушку по изуродованной щеке. – Сколько тебе говорить, назойливая ты стерва, что эта отметина – знак Его особого расположения? Не спеши избавляться от неё! Извлеки максимум из страдания, детка! Испей чашечку до дна. Конечно, это горькое лекарство, но зато оно излечивает от всех иллюзий. «Больше горя – ближе рай» – так, кажется, утверждают ваши идиоты-попы? Ха-ха-ха!

Отсмеявшись, он отвернулся от неё и брезгливо повёл тонким носом:

– Тут запахло дерьмецом, или мне только кажется? Что, кишка тонка, друг мой Санчо? И дерьмо-то жидковато!..

Он нахмурился:

– Думаешь, я буду всюду водить тебя за руку, как несмышлёное дитя? Наверное, я ошибся на твой счёт…

– Нет-нет! – поспешно возразил я. – Со мной все в порядке. Просто это как-то… неожиданно.

– Любой настоящий подарок – неожиданность, – назидательно сказал Габриэль. – А я делаю тебе бесценный подарок, дурак! Слыхал про Ритуал Джонаса?

Тонкая струйка страха, текущая из темноты и похожая на омерзительный сквозняк, превратилась в мощный поток, пронзивший меня насквозь. Чуть ли не впервые я ощутил страх, как нечто, приходящее извне. И чем тогда оказывался ужас? Только неудачным стечением обстоятельств! А моё дрожащее тело – жалкое препятствие на пути того, что излучает чужой мозг. И препятствие постепенно растворяется, истончается, превращается в дым…

– Это не то, на что я рассчитывал, – проговорил я, пытаясь преодолеть липкий морок.

– Ха! А мне плевать! Я собираюсь сделать это с тобой. Коротенькая жизнь взаймы – для начала. Вот увидишь, тебе понравится. Ты и так у меня по уши в долгу… Что-то ты стал бледен, приятель! Впрочем, ты всегда бледен. Значит, сойдёшь за покойника. Знаешь, зачем? Нет? В самом деле, откуда тебе знать!.. Да не трясись ты так, ублюдок! Я буду с тобой. Рядом, внутри. Вроде сиамского близнеца, только ближе, ГОРАЗДО БЛИЖЕ. Покатаешь меня, ладно? Сольёмся теснее, чем любовнички…

Он захохотал, запрокинув голову, – как смеялся всегда, оскорбляя своим смехом небеса.

«Что-то он слишком много болтает», – успел подумать я, прежде чем осознал, что уже не слышу его жизнерадостного ржания. Страх, который я испытывал минуту назад, показался всего лишь лёгкой испариной по сравнению со зловонной трясиной, вязко плескавшейся где-то в желудке.

Габриэль по-прежнему сидел напротив; нас разделяли пляшущие языки костра; я видел изменчивые, но отчётливые тени, скользившие по его лицу, – и однако же я одновременно ощущал присутствие хозяина ВНУТРИ меня, я быстро утрачивал контроль над своим телом, мыслями, желаниями… Последние его слова на самом деле не были никем произнесены; может быть, их придумал мой двойник, издевавшийся над худшей половиной… Но это не диалог. И хозяин прав: это даже не спор сиамских близнецов, не поделивших сердце. Это какое-то безнадёжное бегство от собственной тени, как в кошмаре…

И ещё одно: после «слияния» я сразу же стал видеть то, что раньше скрывала темнота, хоть пламя костра и слепило меня. Возникла болезненная и непривычная резь в глазах. Я мгновенно отвернулся.

О Господи, что это?! Звериное зрение? Или таким видят мир Чёрные Ангелы? Но где тогда они скрываются днём, при ярких лучах солнца? Ах да, они же созданы для света, для того, чтобы нести свет, – однако он слепит их, превращает в летучих мышей с испорченными локаторами…

Бред, бред… Сумеречный, пепельный, призрачный пейзаж. Нагая природа, раздевшаяся под пологом ночи. Волшебство, время луны, сомнамбулические ландшафты… Истлевшая красота, предчувствие которой давно жило во мне… Спасибо, Габриэль!

«Пожалуйста, сынок! Но это ещё не все… Видишь чёрного пса? Его зовут Ад. Возьмём и его к себе, покатаем?..»

Не надо, хозяин!!!

«Шучу, шучу! Зачем нам третий, правда? Нам так хорошо вдвоём! Ад останется СНАРУЖИ… Тебе нравится эта игра, Санчо? Чтобы ты принял её всерьёз, установим правила. Для начала потрогай своё лицо. Чувствуешь?»

Морщины!

«Да…»

Язвы!!!

«Да…»

Боль!!! Боль от прикосновений! Боль при малейшем движении!

«Да. Ты стар и смертельно болен. Правда смешно?! У тебя остаётся совсем мало времени. Кто добежит до финиша первым – я или ты?..»

И я вдруг понял: сейчас или никогда. Надо решаться. Пускай для него это всего лишь ещё одна игра, в которой он может продемонстрировать своё безграничное превосходство, но для меня это жизнь, со всем её нелепым трагизмом и глумливыми ужимками судьбы.

Я действительно почувствовал себя приговорённым к смерти. Чисто количественная разница между относительно молодым недоумком, не знающим, как убить время (и потому ОНО убивает!), и загнанным в угол стариком, стоящим одной ногой в могиле, внезапно исчезла, развеялась, испарилась. Разделявшие их годы пропали, как сон.

Это подстёгивало лучше любой плети. Раньше я принял бы такой приговор с достоинством и, уж конечно, не стал бы дрессированным шутом Габриэля. Но его яд уже отравил мою душу, вызвал неизлечимую лихорадку, в которой забилось новое, суетливое существо, не задающее вопросов, не отягощённое моралью и озабоченное лишь одним: продержаться подольше…

Мне казалось, что тьма, обступавшая поляну, сделалась ещё гуще – опустился непроницаемый, плотный занавес, почти саван, выкрашенный изнутри в чёрное. Невидимый лес отзывался шорохами листьев и перестуком сучьев; ветер гулял поверху, цепляясь за кроны деревьев, и уносил дым костра к звёздам.

Ожидание и обещание – в ту ночь это были не пустые слова. Прекрасная ночь – таинственная и неповторимая. Ночь, в которую Габриэль неожиданно показал мне изнанку вещей.

* * *

(С тех пор я часто ощущал его присутствие внутри себя. Это порождало странные зыбкие образы: я был заброшенным тёмным отелем, по коридорам которого бродил незнакомец. Он заглядывал в номера, где давно уже никто не жил. Отель хранил множество страшных тайн и смешных воспоминаний. Тут любили, изменяли, умирали, заключали сделки, рожали, прятались, убивали, крали, сходили с ума, принимали наркотики, лгали, исповедовались, пытали, молились и глотали снотворные пилюли. Незнакомцу все это было неинтересно. Он искал тайные комнаты, не имеющие окон и очевидных дверей. Ему нравилось находить сейфы, пусть даже пустые или разграбленные. Он открывал их, не опасаясь угодить в ловушку. Он был неуязвим…)

– Куда вы посылаете меня, хозяин? – спросил я, словно монах, смиренно принимающий епитимью.

– Безразлично, мой храбрый дохляк Санчо! Помнишь, что сказала Клара? «Подарки разосланы в шесть сторон света»!

С этими словами он вытащил из-под полы фонарь с арабской надписью на шторке. И опять жесты балаганного фокусника! Я молча ждал, оплёванный его сарказмом.

– Это Волшебный Фонарь Габриэля! – объявил он и подмигнул Двуликой. Потом достал из костра тонкую горящую ветку и сунул её за отодвинутую шторку. Наверное, внутри корпуса было параболическое зеркало, но даже если так, то луч, ударивший из Фонаря, оказался чересчур ярким и немигающим. Ровный розоватый свет, похожий на лунное сияние, пробивающееся сквозь витражное стёклышко… Стоило посмотреть туда, куда падал этот свет.

Не знаю, случайно или нет, но луч выхватил из окружавшей поляну темноты ствол старого дуба, покрытый корявой корой. И в пределах освещённого пятна кора постепенно стала невидимой, а ствол превратился в прозрачный столб, внутри которого было заключено жуткое существо. Его рот был разинут – оно беззвучно кричало уже добрую сотню лет…

Габриэль не дал мне как следует разглядеть это создание – луч быстро переместился вверх. Мы с Двуликой одновременно запрокинули головы. Что греха таить – превращения завораживали…

Луч не рассеивался в воздухе, как положено, но «вырезал» в небе аккуратный пятак. Внутри его не было звёзд. Абсолютная тьма, бездонный колодец, коридор из обсидиана, прорытый сквозь пространство. Вокруг него сиял ледяным светом разорванный Млечный Путь. В его отстранённом великолепном блеске было что-то жуткое…

А потом в «колодец» заглянул гигантский глаз – с ТОЙ стороны. Этот взгляд придавил меня к земле. Зрачок существа размерами в несколько миллионов световых лет рассматривал нас, будто микробов на стёклышке микроскопа. Впрочем, конечно же, не нас. Вероятно, вся наша Вселенная была для этого существа только изнанкой теннисного шарика, в котором Волшебный Фонарь Габриэля проделал дыру иглой своего луча.

И опять я не успел осознать до конца малость и случайность существования моего обманчиво устойчивого мирка. Хозяин направил луч ниже, превращая по пути летучих мышей в птеродактилей, а стаю гусей – в ведьм, которые спешили на шабаш. Они промелькнули слишком быстро.

С моим восприятием нечего было делать во всех этих зыбких мирах, скользящих рядом, словно изменчивые тени – с разной скоростью, – и в каждый момент времени либо навсегда обгоняющих нас, либо невозвратимо отстающих. Но их поток бесконечен – я совершенно убедился в этом, ощутил множественность нутром; этот прекрасный и зловещий рой рядом, готовый похитить и утащить с собой слабый человеческий разум, и все лишь потому, что я привык плыть в одной-единственной лодке по реке времени…

Луч вырвал из темноты следующую «жертву» преображения. Но, может быть, и не жертву, если даже я начинал видеть жизнь, законсервированную в мёртвой материи.

Мне казалось, что нашу карету я знал до мельчайших деталей, помнил слабый запах кожи, который хранил роскошный салон, нежное шуршание занавесок, мягкий звук, с которым открывалась дверца бара, скрип рессор и шероховатость каждой из тщательно отделанных поверхностей.

Однако сейчас передо мной возникло нечто совершенно другое, целый пейзаж под нездешней луной, похожий на гравюру. Слепая белая кляча тянула за собой кладбищенские дроги. Самое удивительное, что и лошадь с выпирающими рёбрами, и почерневшая телега ДВИГАЛИСЬ, смещались относительно белых крестов, замаячивших за ними. Кресты? Или стволы облетевших осин? Или виселицы?..

Не было времени разобраться в этом скользившем мимо видении, зато я очень хорошо разглядел лицо мертвеца, брошенного в телеге. Он лежал навзничь, его голова была свёрнута набок, и стеклянные глаза уставились прямо на меня. Слишком знакомое лицо, хоть и почерневшее, застывшее, обезображенное вывалившимся языком. Короче говоря, лицо человека, вынутого из петли.

На мгновение меня пронзила радость – это было похоже на удар ножа, обрывающий страдания. Удар милосердия…

Итак, что же я видел? Вернее, что ПРИОТКРЫЛОСЬ мне? Пройденная развилка судьбы, миновавшая угроза прошлого – или будущее? Или то, чего никогда не случится здесь, на этой земле? Незнакомая форма оракула Фебы[4]? Нет, я был не настолько наивен…

Казнённый висельник… Помните – «только стиль имеет значение»? А вся эта бессмысленная затея с волшебным фонарём была вполне в блестящем, но пустом стиле Габриэля. Беспощадные, красивые, убегающие от разума, однако больно царапающие сердце призраки. Иногда они издают вдобавок противоестественные звуки – как стоны или перестук костей внутри детской погремушки. Эти призраки казались ещё более жуткими от того, что любой другой на моем месте мог облечь их в плоть, скармливая им свой страх и свою надежду. (Тут голос хозяина вкрадчиво подсказывает: «Санчо и Двуликая – не в счёт. Эта парочка – мой личный бродячий цирк. Цирк, в котором никто, кроме меня, не смеётся. А если смеётся, то смех похож на рыдание. Ох уж эти людишки!..»)

Но у меня не осталось надежды, а что касается страха… Страх был словно моросящий дождь – вечный, вездесущий, ледяной (холод, ползущий за воротник, зябнущее тело, стынущие ноги, плохо сгибающиеся пальцы), – но, в конце концов, это всего лишь дождь. Он неизбежен, он намочит независимо от того, иду я или стою. Его надо переждать…

А Габриэль водил лучом своего Фонаря с маниакальной ухмылкой и чертовски напоминал сейчас мальчишку, дорвавшегося до любимой игрушки. Однако у меня было стойкое ощущение, что эта «игрушка» может запросто отправить на тот свет – кого угодно и что угодно. Трудно даже вообразить, что случится, если он направит луч, скажем, на меня. Не хотел бы я превратиться в… В кого? Вот это и пугало до смерти! И даже Двуликую я не хотел бы увидеть в истинном свете – независимо от того, предстала бы она тогда ангелом или самой Костлявой.

Все-таки проговорился – «в истинном свете». Истина… Кому нужна непрошеная истина, за которую не расплатился плотью или частицей души? И кому нужно брошенное в пыль откровение?

* * *

(И даже по ночам я не находил желаемого покоя. Тень Габриэля, жившая во мне, отлетала и воссоединялась с ним, забирая с собой и частицу меня самого. Это не было сновидениями, и это не было сомнамбулическими путешествиями. Скорее – пребыванием в двух местах одновременно.

Вероятно, он находил в таких играх особое изощрённое удовольствие – впустить кого-либо в себя, втолкнуть в чёрный хаос своей души и захлопнуть дверь раньше, чем жертва успеет как следует испугаться. А потом уже было поздно да и невозможно сопротивляться – ангел взмахивал крыльями и отправлялся в полет… Рискованная забава – ведь мы с ним попеременно становились марионетками, обтянутыми чужой плотью, но он развлекался добровольно; я же пытался не свихнуться, когда власть временно переходила ко мне. И Габриэль посмеивался внутри, словно шептал: «Твой ход, малыш!»

Я знал, что он предлагал мне быть его соперником в заведомо проигранной партии, и хотел бы отказаться, но от этого ничего не изменилось бы. Я просто был тем, кто находился по другую сторону доски. А он двигал фигурами по им же самим придуманным правилам.)

* * *

…И вот моё тело спит, а пленённый призрак становится свидетелем того, как за много миль от костра хозяин развлекается происходящим. Я уже не вполне понимаю, кому нужно новое тело – мне или ему, – однако неопределённость тоже является частью этой игры. Во что он превратил меня, проклятый искуситель?!

И мысли о самом худшем не удаётся избежать даже во сне – что, если он, посланник ада, навсегда останется со мной?

* * *

Кто рассказывает с этой минуты – я или Габриэль? Не знаю. Началась кошмарная пьеса, в которой перепутаны все роли. У меня были воспоминания о другой жизни – долгой, бродяжьей, ночной, вульгарной, примитивной, наполненной магическими ритуалами и проникнутой пещерным мистицизмом. Мог ли я существовать в двух мирах одновременно? Наверное. Ведь снились же мне невероятные сны… Да, та самая «жизнь взаймы». В этом хозяин не обманывал.

Иногда мне кажется, что я – всего лишь одна из его ХИМЕР. «Я», «я», «я»!.. От этого проклятого «я» никуда не деться. Слишком много болтаю о себе. Однако о себе ли? Сомневаюсь. Я обещал говорить из тени, но, кажется, уже сам превратился в тень Габриэля. Он водит моей рукой, пока я вывожу эти строки на полях старинной Библии. Я вовсе не осквернитель; мне просто больше не на чем писать. Конопляная бумага прекрасно сохранилась – особенно если учесть, сколько времени прошло с тех пор, как эти листы переплели.

И вот я пишу эти неоконченные «Страсти по Габриэлю». Надеюсь, они никогда и не будут окончены. Ведь такого рода «литература» – самообвинение. Даже хуже – суд. Тут и прокуроры, и адвокаты, и свидетели, и присяжные. Все в одном лице, но одержимы разными демонами. И пока я продолжаю писать, вынесение приговора постоянно откладывается. Но верёвка тем не менее противно щекочет шею…

Да, надеюсь, что конца этому не будет. Длинные романы с «нравоучительным» содержанием – для спящих эпох, беременных ренессансом. Короткие хлёсткие «селлеры», «дайджесты», «быстрая еда» – для поколений-спринтеров, сжигающих кислород в своих ненасытных лёгких (страх не успеть – их главное проклятие, однако на тот свет успевают все). Но если уж взялся выстраивать буквы на бумаге, то единственная стоящая форма – история без начала и без конца, без морали и смысла, без героев и богов. Каждый персонаж занят мистическим поиском отнятых у него пространства и времени; сверхъестественна только смерть; допустимы идолы и воображаемые демоны локального ада. Правила следующие: пустота безоговорочна, абсолютна и самодовлеюща; никому из действующих лиц не давать ни единого шанса уцелеть, не оставлять ни малейшей щели для веры или надежды на спасение, а также лазейки, в которую пишущий или читающий может ускользнуть от неприглядной правды о самом себе; любовь – всегда короче жизни; «ТОЛЬКО СТИЛЬ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ»; доминирующая нота – усталость; ничего не принимать за чистую монету, в том числе ложь; все, что считается истинным сегодня, спустя сотню лет станет смешным заблуждением; прошлого и будущего не существует; настоящее – расширяющаяся Вселенная; мгновения и события разбегаются друг от друга, следовательно, я проживу в них до очередной «кальпы».

Оконченная книга – пример бессилия, символ поражения в стычке со временем, постыдное свидетельство все той же гнусной, убогой, мизерабельной фобии – боязни ОПОЗДАТЬ. Признать врага реальным – значит уже проиграть. Враг, пробуждённый мною к жизни, непобедим…

Меня не покидает стойкое предчувствие, что за все придётся платить. Не только за секунды счастья, сладость любви, радость совершения греха или минуты наслаждений, но даже за недолгие часы покоя и относительной безопасности. Впрочем, мне уже безразлично, потому что я понял: в этом заключена не то чтобы справедливость – ведь «справедливость» была слишком человеческим понятием, некоей абстракцией, расплывчатым миражом, – скорее часть природного равновесия и круговорота веществ: цветёшь и пахнешь в течение недолгого сезона, а затем будь любезен удобрить почву! Но для кого? Ничто уже не вырастет на этих костях. Они абсолютно бесплодны…

Для чего я записываю все это? Казалось бы, высшая, предельная бессмыслица – ведь мои воспоминания точно никто не прочтёт. Именно поэтому! Иллюзия, что я обладаю достаточной свободой воли хотя бы для того, чтобы ВСПОМИНАТЬ, по-прежнему сильна. И только что-то вздрагивает у меня внутри (глубоко внутри), когда думаю о себе в третьем лице… Но разве так уж важно, КТО вспоминает и кто действительно прожил ту изломанную жизнь, если я надеюсь остаться ПОСЛЕДНИМ?

В любом случае я обрёл то, за чем меня послал Габриэль.

Силу и Вечность.

* * *

Это снова я, Санчо per se[5], так сказать, в «чистом виде». Надеюсь, вы слышите мой робкий голос? Я ведь тоже шепчу с этих страниц, как шепчут те, другие, – из глубины веков. Надеюсь, слова, записанные на бумаге, это свидетельство того, что я временами выходил из тени Большого Человека. По крайней мере оттуда высовывалась моя рука…

Кто разберёт мои каракули? Кто отличит их от иероглифов или клинописи Габриэля? Он оставляет этот птичий помёт, дурача тех, кого уже не будет. Просто так, на всякий случай. Шифры без разгадки… Главное, чтобы я сам мог разобрать впоследствии свои записи. Ха, они похожи на знаки, которые оставляешь, погружаясь в глубь невообразимо сложного лабиринта. Впереди нет выхода; единственная надежда – найти когда-нибудь дорогу к самому себе. К тому человечку, которого сотни земных лет назад оставил дрожащим у входа…

Но что это? Мягкий свет, мягкая музыка, прикосновения мягких рук… Шикарное местечко. Кажется, массажный салон. Габриэль лежит, расслабившись, с полотенцем на чреслах; над ним склоняются две полуобнажённые девушки с миндалевидными глазами и пухлыми губами. Азиатки.

А перед ним – Двуликая. Мне жаль её. За то время, пока мы путешествуем вместе, пятно у неё лице ещё немного увеличилось в размерах. Теперь уголок рта оттянут к уху, и она не вполне чётко произносит слова. Кроме того, кажется, что она постоянно криво улыбается. Но когда она поворачивается в профиль, я вижу печального ангела, которого мог бы полюбить.

Неизвестно почему я вдруг вспомнил: «Дверь отпирается словом любви и смерти…» Всего одна фраза из бреда ясновидящей. Однако в ту минуту я почувствовал, что эта дверь действительно существует. Разделяющая навеки или способная соединить. За нею – счастье и страдание… Я боюсь даже прикасаться к ней. Впрочем, контакта и не требуется, а слово может быть брошено случайно. Например, Габриэлем.

– Войди в меня, стань мною… – шепчет Двуликая.

Просит.

Умоляет.

Я знаю, что похоть тут ни при чем. Она хочет, чтобы он проделал с нею то же самое, что и со мной. Она хочет стать ТРЕТЬЕЙ в противоестественном союзе наших душ.

Меня продирает озноб, будто под загрубевшей шкурой хозяина есть ещё один слой – тонкая цыплячья кожа. Моя кожа… Я боюсь проникновения Двуликой и слияния с нею. Я боюсь запачкаться её чистотой. Мне не хватало только пережить кошмары изуродованной женщины как свои собственные. «Нет!» – ору я, но лицо Габриэля остаётся безмятежным. Я спрятан слишком глубоко; мой страх – что-то вроде приятной щекотки, лёгкое возбуждение на периферии сознания, заменитель сигары или рюмки коньяку…

– Почему? – с болью во взгляде спрашивает Двуликая.

Чёрный Ангел гладит её по щеке.

– Подожди ещё немного, – говорит он.

* * *

Вчера я впервые переспал с Двуликой. Габриэль велел мне сделать это. Вернее, деликатно предложил. «Вручаю тебе твою Еву», – сказал он с издевательской торжественностью, держа девушку за руку. Она скромно потупила взор, который я тщетно пытался перехватить.

И я взял её. Она была покорна и ласкова. Я чувствовал нечто большее, чем непродолжительное слияние тел. Порой я снова слышал её шёпот: «ВОЙДИ В МЕНЯ, СТАНЬ МНОЮ…» Иногда у неё был хрипловатый голос Эрики, иногда – проникновенный баритон Габриэля. И теперь я уже не боялся слияния. Сила освободила меня от одиночества, а её – от кошмаров…

Среди ночи мне отчего-то приснилась Клара в компании верного рыцаря Ричарда, Заворожённого Смертью. Они сидели на кушетке в её салоне; стрелка часов двигалась в обратном направлении, и ослепшая ясновидящая шептала шершавым голосом Ржавого Короля: «Кости… Мне нравилось откапывать их. Это занятие было сродни поискам сокровищ. Я находила белые твёрдые предметы в чёрной рыхлой земле, ивлекала их и складывала одной мне ведомым способом. Возникали странные для непосвящённого идеограммы. Я очищала кости мягкой кистью убитого мною археолога, и в моих пальцах они начинали блестеть, как самородки…»

Наутро я обнаружил, что дерево, под которым мы заснули, было старой яблоней. На ней висели огромные увядающие плоды. Никто их так и не сорвал; они остались ненужными и нетронутыми. С нижней ветки свисала дохлая змея.

Подозреваю, что это была одна из самых невинных шуточек Габриэля. К тому же, как выяснилось, Ева-Двуликая не боялась змей.

Я разглядывал бывшую монахиню в лучах рассвета. Таким пристальным взглядом всматриваются только в зеркало. Она не стеснялась ни своей наготы, ни своего уродства. Мы уже были одним целым, вернее, двумя третями целого; последующее разделение казалось чем-то вроде недолгой разлуки. И эта её невыразимая улыбка… Словно она заранее знала, что так все и будет…

Габриэль посмеивался, наблюдая за нами.

И я понял, в чем заключался урок. Я изменился необратимо и, надеюсь, к худшему. Я преодолел пустыню упадка, украшенную эстетскими безделушками и манекенами людей. Я больше никогда не смогу любить красивых женщин. Я узнал их слишком хорошо и слишком рано – породистых сук из отцовской «псарни». Они продажны, жадны, отвратительны в своей самовлюблённости. Лживые, плохо замаскировавшиеся проститутки, торгующие не только своими телами, но и душами. Впрочем, их души – это лишь довесок, бесплатная дешёвка, вроде кулька с символикой универсального магазина, в который продавец кладёт купленные вами трусики. То, что эти красавицы называют «любовью» на своём птичьем языке, – всего лишь их реальная рыночная стоимость. Для меня они грязнее самых вонючих потаскух. Из их стерильных ротиков несёт гнилью… Они избалованы, отравлены преклонением глупцов, они не способны на бескорыстие. Эти стервы надёжно отгорожены от подлинной любви стеклянной стеной своей приторной слащавости, резиновой сексуальности, фальшивой утончённости, своим кукольным совершенством. Зеркала, назойливо шепчущие «ты красивее всех», навеки ослепили их глаза, умертвили их сердца, скрыли от них само таинство жертвоприношения.

В отличие от них бедные дурнушки и откровенные уроды излучали ненависть к миру и благодарность к ближнему. Они отдавали себя целиком, беззаветно и не требовали ничего взамен. Чаще всего их ожидало убийственное разочарование, но оно ничего не значило. Невозможная любовь была их короткой жизнью; обман становился их смертью. В этом и заключался смысл жертвы, приносимой ими жестокому божеству, разъединившему людей, и они знали, что наказание все равно неизбежно. Вот ещё один повод для сочувствия: мне нравятся те, кто наперёд знает про плохой конец. Назовите это обречённостью, а я назову это человечностью.

Благодарность, испытываемая Двуликой за ласку, пронзала меня, накапливалась во мне, настаивалась и превращалась в ответную любовь. В одном из странных измерений я уже любил женщину по имени Эрика. Сейчас я почувствовал, что могу полюбить снова. Не просто могу – я уже любил Еву-Двуликую. Она была реинкарнацией Эрики, я свято верил в это. Я любил её израненную душу, любил прекрасное существо, застигнутое врасплох кошмаром бытия и разделившее этот кошмар со мной. Родимое пятно я считал чем-то вроде стигматов, проступивших на теле той, которая страдала слишком много. Я готов был так же, как Габриэль, целовать багрового «паука», пожиравшего её лицо; она стала для меня тёплым сгустком света, заключённым внутри безобразной капсулы из плоти; этот свет согревал меня, он подарил мне новую жизнь, пробудил меня от спячки; с ним я ненадолго перенёсся в рай. А капсула… Капсула бесследно растворится в желудке Костлявой, и останется один лишь свет…

Но пока Двуликая жива, я заранее преклонялся перед её великодушием, даже если все окажется ложью, подделкой или самообманом. В тот день, когда любовь преобразит её и она станет красавицей, я безболезненно брошу её. В тот день Габриэль узнает, что я тоже умею блефовать.

* * *

Нет смысла подробно описывать последующие четыре года наших скитаний. Я понял: приключения тела – это самое примитивное, что может случиться с человеком в его жизни. Касательно же приключений духа упомяну только, что мне неоднократно приходилось пользоваться Силой, и с каждым разом моя способность контролировать её возрастала. Но каким-то таинственным образом росло и влияние Габриэля. Его чёрные крылья обнимали меня в незримом и немом потустороннем просторе, то ли защищая, то ли уводя к последним Вратам.

Мы посетили множество покинутых и обитаемых городов, выдержали бесчисленное количество схваток с теми безумцами, которые пытались встать на нашем пути; мы видели поклоняющихся западному ветру и встречали поклоняющихся зелёным огням; острые шипы чёрных роз Лиарета оставили шрамы на моем теле; нам приходилось носить разные маски: я был аристократом и шулером, бандитом и монахом-паломником, астрологом Зейды и стюардом «Южного экспресса», бродячим актёром и строителем Башни, а Двуликой довелось побывать в шкуре проститутки, жрицы Януса, отверженной, графини, сестры милосердия, крестьянки и волчицы; с тех пор я лишился двух пальцев на правой руке, аппендикса и трех зубов; Ева-Двуликая окончательно лишилась своего лица. Теперь хозяина сопровождали матёрый слуга и чудовище с багровой коростой, облепившей голову. Но я подозревал (нет, я с первой минуты нашей встречи знал!), что внутри безобразного кокона спрятан и ждёт своего часа некто прекрасный, святой и куда более неуловимый, чем бабочка…

Четыре года. Сотни снов и видений. Тысячи лиц. Манящие тайны Печатей. Призрачная заря над Новым Вавилоном. Гордый силуэт Башни, таранящей облака. Закрытый город ждал и звал меня. Мой родной город. Скоро, скоро – как только будет восстановлена линия кровного родства – я сумею снять Печать и войти в него.

Вечный город. Пока живёт человечество, оно будет непрерывно строить и разрушать его. Снова строить с муравьиным упорством и снова разрушать с лёгкостью безумия. Место и эпоха не имеют значения. Все, что мы можем, – строить или разрушать.

Я понимал, чем был на самом деле отцовский замок. Он был Башней, поднявшей наш род над грязью и прахом, вырвавшей нас из замкнутого круга животного существования. Виртуальные пейзажи были прошлым Башни или её вероятным будущим; свёрнутые ландшафты – альтернативой погубленной природе. Я сам создавал одно время новые уровни. Но чем больше этажей вверх, тем больше этажей вниз. Чем ближе рай, тем ближе ад. В тот момент, когда мой отец услышал ангельское пение, он услышал и вопль Иуды…

Башня, поднявшаяся до небес. Что может быть прекраснее? Я хочу увидеть, как она рухнет.

И я увижу это.

11

И вот наконец мы добрались до места, указанного Чёрной Вдовой. Нелёгкий путь, но теперь все позади. Мы в долине. Две скалистых гряды, извивающихся рядом, делают её почти недоступной с севера и с юга. В западном узилище бушует водопад, а в восточной горловине Подземные устроили Турникет. Они хотели, чтобы мы заплатили за проход.

Хозяин расплатился.

Со всеми.

* * *

Смазанное воспоминание: он набирает комбинацию. Его пальцы пробегают по кнопкам кодового замка со скоростью и точностью хорошего пианиста.

Рака бесшумно открывается.

Мне до боли в сердце, до ломоты в суставах хочется заглянуть в неё, но хозяин вручает мне инструменты – трофеи, захваченные у Подземных. «Копай!» – приказывает он.

Я рою землю на вершине холма. Раскапываю старую, очень старую могилу. Я делаю это при свете звёзд и луны.

Габриэль утверждает, что холм удивительно похож своей формой на Голгофу. Склоны черны; на них ничего не растёт. Лишь кое-где у подножия виднеются серые пятна. Кажется, это кости зверей, рассыпавшиеся в прах. Не думаю, что кости Шёпота сохранились лучше, но хозяину видней.

Копаю долго. Уже погрузился в яму по горло. Чередую взмахи лопатой и удары заступом. Все труднее выбрасывать землю наверх.

Около часа назад я наткнулся на полусгнившие остатки деревянного креста. Заступ легко раздробил их. Я копаю глубже и глубже. Кто-то сильно постарался, зарывая мертвеца, словно клад. Кто-то не пожалел времени и сил, чтобы спрятать его понадёжнее. Но нет ничего такого, что нельзя было бы найти, имея желание и настойчивость.

Я уже наткнулся на черепа и чакланские звезды. Последние я тщательно очистил от грязи и протянул хозяину. Габриэль, постоянно торчавший над краем могилы, посмотрел на них и отбросил с презрением.

Я не вижу его лица, которое остаётся в тени, и это меня пугает. Всякий раз, поднимая глаза, я различаю только грозный силуэт на фоне звёзд. Его плащ кровавого цвета развевается и трепещет, словно ангельские крылья…

Прохожу слой, в котором находятся фрагменты двух скелетов. После этого углубляюсь ещё на метр. Теперь я полностью в яме, с головой, и до края мне не достать. Земля осыпается. Я очень устал. Бросаю наверх все меньше и реже. Чёрные комья попадают мне на волосы и за воротник. Омерзительное ощущение и невнятная примета. Суеверие, преодолённое Габриэлем. Даже суеверия работают на него.

Наконец заступ с треском раскалывает берцовую кость. В ту же секунду где-то вдали начинают выть волки. Их целая стая. Луна – сияющий хормейстер. Но я не вижу и луны. Для меня она зашла за край могилы.

Великая минута: музыка волчьего воя, ледяные уколы звёзд, Чёрный Ангел, заслоняющий большую часть небесных огней. Я прикасаюсь к чему-то, лежащему по ту сторону обыденной жизни.

«Осторожнее, СЫНОК», – ласково шепчет Габриэль. Впервые он говорит без издёвки. И холод пробегает по моей спине от того, как он произносит слово «СЫНОК». Я чувствую, что это не просто снисходительное обращение… На какое-то мгновение он поворачивается, и на его лицо падает неверный свет луны. Оно становится похожим на… Да. На лицо моего отца. КРОВНОЕ РОДСТВО.

От этого не откажешься и никуда не денешься. Разум молчит, когда говорит КРОВЬ.

…Одну за другой я извлекаю из земли кости и передаю ему. Он аккуратно складывает их в открытую раку. Рака наполняется доверху. Я не вижу, но СЛЫШУ, что кости не проваливаются на дно. Я вырыл все, что тут было. Не хватает лишь нескольких фаланг. Примерно двух пальцев. Не важно…

Габриэль поднимает лицо к небу и смеётся.

Меня трясёт так, что стучат зубы. Я слепну от ужаса. Мне кажется, что сейчас хозяин начнёт засыпать меня рыхлой землёй и похоронит здесь заживо. Вместо Шёпота. Возможно, поступить так предписывает Ритуал…

Ломая ногти, я отчаянно пытаюсь выбраться наружу, хотя знаю, что это невозможно. Разрытая могила уже слишком глубока, а сырая земля слишком скользкая. Самостоятельно мне не выкарабкаться…

Кошмарная смерть. Но разве я не знал заранее, что все кончится этим? Разве я не понимал, что ОН использует нас?

«Отец, ты ведь не оставишь меня здесь?..» – шепчу я.

Габриэль бросает мне конец верёвки. Я не сразу хватаюсь за него. Возможно, это последняя шутка и другой конец сейчас упадёт в яму. Никаких следов преступления, хотя плевать ему на следы! Я разделю участь двух чакланов, спрятавших труп Шёпота.

Я набираюсь мужества и дёргаю за верёвку. Он держит надёжно. Я стремительно вылетаю из ямы и вижу, что Двуликая помогала хозяину. Я испытываю странные, неописуемые чувства. Эти двое… Кем они приходятся мне НА САМОМ ДЕЛЕ?

И кем тогда был Шёпот? Незаконнорождённым ребёнком моего деда, чудом избежавшим смерти благодаря милосердной повитухе? «Лишним» братом отца, моим таинственным дядей, память о котором начисто выскоблили? Претендентом на престол, фактором нестабильности, заранее устранённым осторожными Лордами? (В этом мире случаются чудеса – корзины с бастардами иногда доплывают до берега. Их находят сорокалетние старухи, не познавшие любви и радости материнства…) Или он был чистокровным чудовищем, продолжавшим «дурную ветвь» рода? Или настоящим монархом, у которого вероломно отняли трон, королём, обречённым на изгнание и гибель в нищете и безвестности? Какая теперь разница, спросите вы?

Он жил во мне до сих пор (и, кроме него, те, кто составлял ДЕВЕРУ). Я почувствовал, как он зашевелился в другом слое неведомой жизни, разбуженный нами, когда мы потревожили его кости. Тени предков бродили внутри меня; и если могилы молчали, то тени постепенно обретали голоса…

Не распад, а слияние сквозь время. Старая закваска и бурлящие соки юности.

Голос крови.

Невнятный, но яростный зов.

* * *

Уже близка утренняя заря. Габриэль без промедления инициирует Ритуал Джонаса. Я помню все – до той минуты, когда человек без лица приблизился к нам, взойдя по западному склону холма, и начиная с того момента, когда Габриэль вдруг заявляет, нависнув надо мной:

– …Поэтому я решил снова отправить тебя куда подальше. Или стереть.

Он распахивает плащ и достаёт свой Волшебный Фонарь.

– За что?!! – ору я.

– Глупейший вопрос, – замечает Габриэль. – Не «за что», а «потому что». Время пришло. Джонас шепнул мне, что уже пора. А ты разве ЕГО не слышал?

* * *

Помнится, я долго молчал, уставившись на него ненавидящим взглядом (так мне казалось – на самом же деле, по свидетельству Евы-Двуликой, мой взгляд был умоляющим). Джонас был мёртв уже по крайней мере два столетия.

Я пытался подобрать образ… Ах да – тот муляж, вышагивавший деревянной походкой вверх по склону холма. Вместо лица – чёрная дыра, уводившая в другие измерения… Джонас, бедняга. Что ОНИ с тобой сделали?!

– Так, задержка в развитии, – констатировал Габриэль. – Придётся преподать тебе ещё один урок. Надеюсь, последний. И не зыркай исподлобья, щенок! Я оказываю тебе бесплатную услугу, занимаясь твоим просвещением. По правде говоря, это чертовски скучно. Однако же недаром лучшие из учителей утверждали, что учить надо, развлекая. Я бы добавил: и развлекаясь. Вот и развлечёмся!

Он вдруг вскочил на ноги и заорал на всю округу, будто балаганный зазывала, хотя в пределах видимости никого не было:

– Собирайтесь, преступные призраки; слетайтесь на пир, демоны! Все сюда, проклятые и свободные, инкубы и суккубы, кобели и суки! Призываю вас, Невесты Христовы, сбежавшие от алтаря! Ко мне, могильщики упований! Наедимся всласть! Нажрётесь впрок! Хватит даже на консервы! Главное блюдо – душа, претендующая на невинность. Затем объявляется одноактный хэппенинг под названием Ритуал Джонаса. Интерактивный конкурс для маразматиков! Главные действующие лица и исполнители: Адам – мой большой друг Санчо; Ева – моя нежная подруга Двуликая; Габриэль – ваш покорный слу… тьфу ты! ваш непокорённый хозяин! Остальные – все кто угодно. Тела можете получить в гардеробе. Танцуют все! Повеселимся, бродяги? Оторвёмся напоследок? Тряхнём стариной? Трахнем старину Адама ещё разок? А? Что? Не слышу?!

До этого он размахивал руками как одержимый, но тут приложил ладонь к уху, будто и впрямь вслушивался в то, что шептали призрачные голоса. Он, этот чудовищный шут, стоял посреди мёртвой долины и заклинал здешних призраков. А те молчали. Только ветер завывал в миллионнолетней тоске и крутил над холмом пыльные смерчи…

Спустя несколько секунд на лице Габриэля появилась удовлетворённая улыбка.

– Итак, – он повернулся ко мне, – все готовы? Кто не спрятался, я не виноват. Начинаем!

С этими словами он направил луч Фонаря на меня.

* * *

На протяжении какого-то мгновения я испытал то же самое, что выпадает на долю приговорённого к казни. Полный цикл: от омерзительной пустоты внутри, в которую проваливается сердце, и осушающей глотку паники – до ледяной ясности, когда острое шило бесконечного сожаления беспощадно пронизывает все утраченные миры, всех женщин, которых мог бы полюбить, все прекрасные места, где не сумел побывать, все сезоны, закаты, небеса и оттенки лунного света, которыми не успел насладиться, – всю коллекцию мёртвых бабочек воображения, существующую только краткий миг. Ею невозможно любоваться; она рассыпается в прах от первого же взмаха крыльев Того Самого Ворона, орущего: «Никогда!»

Этот ворон сидел на правом плече Габриэля. Теперь я видел его, будто во лбу открылся магический глаз. Широкополая чёрная шляпа на самом деле была птицей-палачом. Ворон рвал когтями плечо хозяина и по кусочку склёвывал его мозг. Ежедневно, ежесекундно…

Но его пытка – моя пытка. Этот же ворон терзал и меня.

Ворон крикнул мне в ухо: «Никогда!..»

* * *

Мир исчез.

Потом появился снова.

Совсем другой мир, иная эпоха. Чёрный Ангел Габриэль опять сменил декорации. Наши тела тоже были реквизитом.

* * *

Мы слились – трое в одном. Как он и обещал – теснее, чем сиамские близнецы. Трое в одном. Двуполое самодостаточное существо, рождённое под знаком ДЕКАНА и Кровавой луной. После завершения Ритуала Джонаса я узрел нить кровного родства, сшивающую поколения и чуть было не прервавшуюся на мне. Я оказался сломанной иглой, в которую была продета эта нить. Причиняя страдания и боль, я нанизывал на себя дни и ночи, годы и десятилетия, события и воспоминания. Плоть и кости больше не имели значения. Нет ни Шёпота, ни Адама, ни Евы, ни Габриэля – но появился некто другой. Ангел павший и благополучно забытый. Ангел, которому отдали во владение вымирающий мир и которого оставили в покое.

Дряхлая обитель инвалидов получит то, чего заслуживает. Не будет ни войны, ни очистительного огня, ни нашествия варваров, чтобы влить свежую струю. Никакого обновления. Вино жизни превратилось в уксус.

Отныне и меня уносило течением Леты.

Но я не пил из неё.

12

Я на другом берегу. Единственный, кому удалось добраться. Единственный, кому хватило ВРЕМЕНИ на столь долгое странствие. Отсюда уже некуда и незачем идти.

Я там, куда давно хотел попасть. Снова обрёл родину и самого себя.

Труп Вавилона. За столетия дожди и ветры разрушат его окончательно, и я буду свидетелем этого. Каждая нота в многовековой тягучей симфонии разрушения отдавалась в моем сердце. Я упивался жуткими пейзажами, гигантскими зданиями с ослепшими окнами, изменчивым небом и беспредельными развалинами. Птицы скользили в атмосфере на фоне летящих облаков; их ломающиеся силуэты лишь подчёркивали неподвижность и покой, которые воцарились внизу.

В руинах было заключено истинное величие. Целые империи канули в небытие; отжившие поколения стали призрачными светлячками, роившимися в моей памяти. Забвение… Я нашёл точку невозвращения – остановленный контрапункт. Прошлое побеждено; страх преодолён; будущее не наступит, потому что ничего не изменится. Я находился на пике времён, с которого обозревал бессмысленную и бесцельную человеческую историю.

Более того, я обнаружил источник моего упоения. Раньше я думал, что влачу жалкое существование в худшую из эпох, в лихолетье разлада и гибели; что истинная жизнь проходит мимо; что вместо сияющего мира мне достался тёмный сырой угол, отхожее место в заброшенном подвале; что другие люди уже видели Золотой Век, и лишь спустя сотни поколений, когда провернётся адская карусель, он наступит снова. И совсем другие создания превратят Землю в Райский Сад. Им выпадет счастье жить в гармонии, не сопротивляясь течению реки, уносящей трупы… Господи! Да во мне было куда больше нерастраченной наивной веры, чем в самых фанатичных утопистах!

И что же теперь? Я застал Пепельный Век, Пыльный Век, Ржавый Век, а Земля превратилась на моих глазах в одичавший парк, усадьбу некогда славного, но вымершего рода. Статуи, памятники, гробницы, мёртвые аттракционы… И где же все те, кто любил, строил, мечтал, стремился к звёздам?

Нельзя трогать звезды! Те люди давно исчезли, вернулись в прах, а я, дрожавший от ужаса перед вечной загадкой бытия, остался – и с прежним трепетом благоговения взирал на равнодушные светила, проплывавшие надо мной. И слушал песни ветра, и крики чаек, и шорохи дождя…

* * *

А потом становилось все меньше прекрасных пейзажей, интерьеров, мелодий, фей, воспоминаний о Габриэле и нашем с ним странствии, голосов из-за стены, шепотков из-под земли. Люди исчезли вовсе. Я не встречал их давно, уже много-много лет. Я добровольно замурован в чудовищной толще забвения. Я – отпечаток моллюска пост-исторической эры в ещё не состарившейся осадочной породе… Борьба с самим собой прекратилась, кошмары потускнели, память поблекла. Сны превратились в вялое движение с мутными линзами на глазах. В отсутствие сновидений я все чаще оказываюсь в библейской пустыне.

Истинная земля, голая и холодная, окружает меня и мой замок. Заснеженные развалины, редкие огни, фиолетовое небо, утыканное звёздами – равнодушными и вечными в сравнении с проблеском обычной человеческой жизни. Но моя жизнь длится уже слишком долго, и порой я думаю с улыбкой, что переживу эти звезды. Что останется мне? Темнота и лёд остывших планет. Королевство мёртвого космоса… Я – последний…

Небо надо мной, лишь слегка подкрашенное лазурными и розовыми тонами на востоке, – небо потерь, а не полёта. Леденящая, отталкивающая красота. Столбы белого дыма из каминных труб плывут в этом резервуаре мерзлоты, как заблудившиеся привидения; все кажется остекленевшим, будто глаза мёртвой кошки; душа коченеет вместе с руками и ногами и даже быстрее… Я видел нечто подобное – когда Габриэль заморозил Бешеного Джа, а с ним и половину долины Джерад.

Сеть перестала существовать; никто не уходил, и никто не возвращался. Охота за Сияющим Зверем сначала выродилась в позорную травлю себе подобных, а затем и вовсе прекратилась. Даже отблески самого Зверя уже не тревожат меня. Подозреваю, что он переселился в какой-нибудь другой, юный мир…

Я пережил годы, когда энергия стала высшей ценностью, фетишем новых дикарей. За ведро угля охотно давали золотые слитки того же веса, а за цистерну мазута можно было получить все безделицы Лувра. Человек снова почувствовал себя животным – причём самым зависимым из плотоядных, поскольку был отягощён моралью и повышенным вниманием небесного надзирателя. Но и это прошло.

Я уже не просто тратил время жизни впустую, расхаживая по гулким залам отцовского замка. Я прятался тут, заболев агорафобией. Отец мёртв несколько столетий, а я все ещё считаю замок его собственностью. Я не ощущаю себя хозяином своих владений, да и само владение не приносит удовлетворения. Ничто не принадлежит мне по-настоящему, все выскальзывает из рук, обращается в прах и тлен от моих прикосновений. Искусство – это забава для молодых…

Выяснилось, что мне нравится моё существование. Я не хочу ничего менять, я боюсь незваного гостя больше, чем смерти. Незваный гость – это и есть смерть, конец, разрушение всего того, что заключено в хрупком хрустальном шаре моего бытия. Одно утешает – у меня есть преимущество. Я прекрасно ориентируюсь в сложнейшем лабиринте замка и могу превратить его в закрытый мир, где чужак будет блуждать, пока не умрёт с голоду. А если он тоже окажется вечным, то заблудится навсегда. Тут хватает иллюзий…

Однажды я набрёл на поэтажный план замка, высеченный на плитах нижнего яруса. Весьма приблизительный и неполный план, однако пришлось изрядно потрудиться, прежде чем удалось частично уничтожить его, а кое-где внести искажения. Мои руки слабеют, моя фантазия безгранична, мои фобии неисчерпаемы…

Древние экзистенциалисты считали себя лишними: лишними в жизни, лишними в смерти, лишними во веки веков. Но кто я, если я считаю лишними всех, кроме меня, может быть, даже ВСЕ, кроме меня? Где проходит граница между мной и всем этим ЛИШНИМ миром?! Что должно быть уничтожено и забыто?

Я узнал, что такое абсолютное одиночество и полная бессмыслица. Лучше всего бывает грозовыми ночами, когда вспышки молний озаряют высокие громадные окна, голубоватые отсветы падают на плиты и вслед за тем звонкий молот грома пригвождает меня к месту, словно жука, бегущего по наковальне. В огромных холодных залах подолгу блуждает гулкое эхо моих же разговоров с самим собой, возвращаясь ложными голосами мёртвых. Они беседуют со мной, играя на разлохмаченных струнах моих нервов и воспалённого воображения…

В юности меня пугала изоляция, я не видел в ней положительных сторон, вообще ничего хорошего. Потом я познал ад, который приносят с собой люди, болезненную необходимость взаимодействия и сопричастия. Теперь я боготворю своё одиночество.

Когда тоска давит совсем уж нестерпимо – вплоть до того, что притупляется инстинкт самосохранения, – я выбираюсь в вымерший город, однако на его пустынных улицах часто становится ещё хуже. Вместо мизантропа, уставшего и разочаровавшегося одиночки, я превращаюсь во вселенского изгнанника, приговорённого скитаться на манер Вечного Жида в обезлюдевших лабиринтах индустриальной эры, под казнящим светом звёзд. И уже нет того, кто может освободить меня от проклятия…

Я – последний.

…Гигантские тёмные цеха тянутся на километры. Совы влетают и вылетают сквозь разбитые окна и дыры в панелях. Луна плывёт среди труб, уходящих ввысь, словно чёрные колонны инопланетного храма или мачты окаменевшего корабля. Стаи летучих мышей порхают, как пепел. Вой одичавших собак умножает эхо – и невозможно определить расстояние, направление и степень опасности.

Я ползу, придавленный к асфальту ужасом, в котором есть что-то космическое, вечное, непостижимое, таинственное, и думаю: «Ну вот – ты унаследовал Землю и получил в удел бездну времени. Что ты теперь будешь делать со всем этим, несчастный дурак?» Затерянность была постоянным лейтмотивом жизни и придавала существованию подлинный трагизм. Но сквозь пелену ужаса просачивалась некая радость, и тускло сияла звезда неразрешимой загадки. Это загадка из тех, от одного лишь намёка на которые шевелятся волосы на голове и сладко (да-да – сладко!) замирает сердце. Это – как предчувствие любви или смерти, когда любить некого, а смерть не может переступить порог. И то, и другое изменяет или вовсе отменяет течение времени. Время не властно над существом, которое спряталось за непреодолимой дверью и замерло, парализованное возможностью получить последний ответ и невозможностью прикосновения. Там, за дверью, – секретная комната, а в ней хранятся все ответы – но я уже никогда не сумею ими воспользоваться. Источник жизни пересох, и что толку ползти по бесконечному руслу?..

Я – последний.

Только расстояние, отстраненность, взгляд издалека, неискажённый масштаб восприятия помогают мне остаться собой, не затеряться окончательно в унаследованном мною хаосе. Я нахожусь в странном пространстве. Я попал в воссозданную предками древнюю сказку о человеке, заблудившемся в дремучем лесу, и то, что притворяется за моей спиной мёртвым, окаменевшим, неизменным, бывает почище любого мифа или легенды. Но мои передвижения утратили прелесть приключения. Все окружающее меня намного волшебнее и опаснее любого мифического ландшафта с его кровожадными чудовищами, переселяющимися демонами и очеловеченными богами. Иллюзиям несть числа до сих пор. Явления и вещи, искушающие ум, тело и душу, предельно убедительны. Органам чувств по большей части нельзя доверять, но иногда они не лгут, и тем обиднее осознавать упущенные вероятности. Виртуальный мир теснейшим образом переплёлся с реальным, и от того каждое событие становится непредсказуемым и загадочным. Я всегда не вовремя оглядывался, но до сих пор не превратился в соляной столб. Солёными были только мои слезы – слезы внезапного счастья.

Я – последний.

Самый человеческий и прекрасный из городов, оставленный людьми и населённый только призраками и бессловесными тварями, кажется порождением другой расы, тоже давно покинувшей его и чуждой до холода в позвоночнике. Я исходил город вдоль и поперёк, преодолел страх и чудом избежал ловушек. Я поминутно вздрагивал и восхищался своим абсолютным, безнадёжным одиночеством. С ослепших небес летела снежная крупа, или яростное солнце дробилось в миллионах стеклянных осколков, или придуманные мною иероглифы новых созвездий с безжалостной монотонностью ползли, пригвождённые к колпаку, под которым уже не осталось ничего, заслуживающего моего внимания – не важно, что происходило и какая стояла погода, – мой внутренний барометр всегда предсказывал одно и то же.

Катастрофу.

13

Приложение

Чёртова дюжина чёрных стишков Адама

1

Что мне остаётся? Сидеть и ждать. Слова должны прийти «оттуда». Должна быть расплата за эту скуку. Зреет зерно недолгой страсти. Скоро подует ветер скорби. В комнате тесно, любовь в заплатах. Самых лучших бросил давно в растерзанном памятью прошлом.

28 января 2065 г.

2

Две трети

Две трети жизни он сидел в узкой комнате с пятью стареющими суками. Они пили чай в девять утра и три пополудни. Шамкали беззубыми ртами или искусственными челюстями и прислушивались к его телефонным разговорам. Проклятие это тянулось так долго, что он перестал удивляться себе, когда покорно размешивал ложечкой сахар в девять утра и три пополудни.

32 ноября 2090 г.

3

Мир – это место одиночества, где каждый прячется в своей скорлупе. Они все бегут от себя в душные комнаты, в тёмные сообщества – обречённые творцы, вдовы, маньяки, девушки, ядовитые старики… Несовершенный бег от стены к стене, утешение воссоединением с душами умерших, хотя это даёт чуть большую свободу и не такой кошмарный конец… Все смотрят сквозь тебя и твою карманную собаку и видят сигарету, плывущую в воздухе, и ощущают лёгкий ветерок, может быть, самую малость потусторонний – как из норы в небоскрёбе на сороковом этаже.

* * *

Но не спеши уходить. Кушетка, музыка, хрупкий свет… Я излечу тебя верой, но заберу твою молодость. Река, текущая из далёких мест, несёт лодки мимо. В одно прекрасное утро ты окажешься там, куда так долго идти и где так легко проснуться. Но ты не познаешь любви в скорлупе. А там, за стеной, всегда есть небо, и дует ветер перемен, и кричат тяжёлые птицы, и гнутся верхушки деревьев. Там нет зла, и потеряна только невинность, и так далеко воскресная тоска…

12 июля 2105 г.

4

Девяносто дней и ночей – и кончится ещё одно лето. Разбитые стекла блестят в пятнистой тени деревьев. В десять часов утра я вышел из рая. Жизнь становится ощутимой. Я вижу все это: женщина в красном платье, ботинок, брошенный на дороге, калека, умерший у подвала, очередь у пивной, пыльный асфальт… Закрываю глаза – совсем другое лето, и невозможно не пить, иначе можно начать сочинять стишки. Стишки.

1 июня 2148 г.

5

Там, где нефть впадала в зеленую реку, а в пещерах прятались падшие ангелы и воздух сгущался в деревья, – я припарковал свою двуногость и прекратил пищеварение. Я смотрел, как садилось солнце прямо на острые пики столбов и, уколовшись, подскочило вверх. Так начиналась новая жизнь – в тёмных извилинах башни, под сладостное пение ворон. Я сделал дырки в ушах, впуская пилу. Она пропилила во мне коридоры, по которым помчался солнечный свет. И тогда я открыл глаза и включил радость.

16 августа 2193 г.

6

Слепые птицы скользят по зимнему небу, показывают безразличное направление жизни. Можно уйти от повторяющихся окончаний, но куда деться от звука секундной стрелки или того, что есть это ненужное ожидание? Голос мёртвого человека в траве или в другом коридоре. Если родился в пластмассовом доме, смех – твоя погребальная песня.

* * *

Странник сидящий обрёл новую веру. Кто скажет, где был вчера этот воздух? Так же непостоянно то, что ты помнишь или хочешь назвать. И потом ты будешь радостно вычёркивать из календаря дни твоей жизни и тёмное прошлое твоих фотографий. Спящему в доме приснилось, что стен нет.

3 января 2245 г.

7

Забрезжил день впереди который начнётся с рассветом Я снова в пути Оставляю стены в крови Цепляются старые девы за руки мои Отравляю источники пеплом Семена любви спрятаны где-то с ветром Денег займи пойду напьюсь Завтра и дальше пыльные дни Не знаю что делать.

24 декабря 2298 г.

8

Они – лишь пыль на твоих ладонях, значки на страницах забытой книги. Ты один в подлунном сумасшедшем доме, и нет больше карликов с планеты Кейван. Ты обрёк их на вечные муки в аду своей головы. Тебе возвращает веру влажный воздух ночи. За стенами твоей цитадели – зыбь мёртвого моря, позеленевший от старости ливень, запах войны и листьев, лай серебряных собак. Луна замерзает в ледяном небе, и носятся по волнам покинутые рыбьи гнёзда…

* * *

Осторожно, смертельно! Среди этого хлама, этой земли, этих тел, этой молодости, этой мизантропии, этого гноя – кто-то стоит, тихо улыбается, наверное, ждёт тебя, чтобы закончилось твоё одиночество, в общем-то уродливое, живьём погребённое в песке. Ты слишком обособлен, чтобы забыться, – ранимый и жестокий, растленный и неумолимый, изнывающий в сладкой пытке, убивший всех своих детей, глотающий чёрные шарики любви… Бьётся в обнажённых проводах беспросветность в десять тысяч вольт.

23 апреля 2324 г.

9

Пустота

Место, отгороженное от мира стеной кипарисов, на полосе ничейной земли между небом и морем… Все это слишком хорошо, чтобы показаться правдой ещё через несколько дней. А пока этот день умирает в криках чаек над водой и в гулком пространстве. И та, которая рядом, заслонила разбухшее солнце… Красота – это всегда безысходность, она сама, молодость, осень, невозможность ничего удержать. Это слишком сентиментально, чтобы не быть истиной. Все это так хрупко и плавает перед глазами от ветра из холодных глубин. Облака уносят за горизонт свои бесплотные тени, машина – сияющая игрушка вдалеке. Все здесь – размываемый морем замок из песка. И та, которая рядом, щебечет о чем-то… Я чувствую: жизнь – это сон глухонемого. Впереди – залитый огнями город. Цивилизованная ночь, парализованная ночь… Поднимаю голову к небу – там слишком яркий свет пустоты.

19 сентября 2389 г.

10

Тело – тюрьма с прорезью для глаз. Вокресает мёртвое сердце Вдовы. Она вспоминает пустоту в своём доме, всегда одиноком. Сквозь её мозг провалился мир и раздавил её жизнь, и так задохнувшуюся в водорослях Саргассова моря. Жабы её фантазий, змеи её снов… Ты чувствуешь молчание, и запах тления, и тоску по всем этим глупым лицам.

* * *

Их давно нет рядом. Ты где-то далеко, застыл в оцепенении на полюсе холода мира. Не вынес грубости жизни земной. А тут – испарения тел, содрогания плоти, неисчислимость ловушек природы…

6 марта 2463 г.

11

Замораживание

Тяжёлое дыхание новой зимы, пронизывающий ветер последнего оледенения. Движутся сны от золотого века к железному. Поднимается с востока гарь укорачивающихся дней. Смешно предсказывать судьбу. Здесь – однонаправленное изменение погоды. Просто плохие времена на планете. И рассыпаются в прах скелеты охранников веры.

* * *

Земля под тёмным колпаком тумана, Внутри у меня падает ртуть ниже нуля. Не лучшее время для надежд. Замёрзла чистая вода. Напрасно жду поезда на заброшенной ветке. Ржавые рельсы, пятно бродячего пса, ослепительный Орион над изломанным краем земных неудобств, дорога среди звёзд, неизвестный сезон во Вселенной. Машущий куст, лестница шпал, адский зрачок семафора, могила всех поездов. Вмёрзшие в лужи окурки вдали от уютных трактиров. Чья-то рука, протянутая из пустоты, гонит меня снова по новым безлюдным дорогам… Покой – на самом дне летаргии, в овраге, вырытом ветром.

25 августа 2581 г.

12

Есть течения сквозь это, несущие сны к тёмным берегам, где растут другие цветы, где все, что я знаю, – мусор. Ветер иной природы перемывает мои кости. Вулканы извергают любовь к ущербным лунам. Отмели плывут в сумерках под парусами невидимого величия… Далеко дом, набитый сокровищами (ненужными сокровищами пропащего тысячелетия), раздавленный однажды пальцем хозяина Вселенной. Кто из близости смерти вывел новую любовь, отрицание созвездий, отсутствие теней, здешнюю музыку, когда кричат, падая, листья – и каждый становится могилой тысячи планет? Вот что значит – не повезло.

1 ноября 2673 г.

13

Счастливчик

Иду, опять иду мимо изваяний чужих богов, унылых построек, пустых глазниц окон. Здесь иногда слышен голос мёртвой звезды, висевшей над этой дорогой много миллионов лет назад… Душа разорена, есть основания для суеверий, впереди – новая катастрофа и взорванный мост между мной и тобой. Незачем собирать этот хлам, незачем затевать все сначала – плохие девочки это хорошо понимали.

* * *

Птицы летят со скоростью смерти, разрушают твёрдое небо. Смотрю вверх с околевшего тротуара, жду изменений, появления, что-ли, Бога в отверстии небес. Все упрощают холодный ветер и снег. Из подворотни появляется и в подворотне исчезает Чёрная Вдова… Глядя вслед собственной юности, Я вижу ухмыляющегося шута. Счастливчик, счастливчик, возьми меня с собой!

31 декабря 2999 г.

* * *

ETC…

Декабрь 1999 г. – февраль 2001 г.

Примечания

1

Перевод М. Цветаевой.

2

Мойры – в греческой мифологии богини судьбы.

3

LIEBESTODS – Любовь до гроба (нем.).

4

Феба считалась основательницей храма в Дельфах, подаренного затем Аполлону.

5

Per se – как таковой, сам по себе (лат.).

Content

Андрей Дашков
Собиратель костей
Последняя книга на Земле

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13 Приложение

1

2 Две трети

3

4

5

6

7

8

9 Пустота

10

11 Замораживание

12

13 Счастливчик

Примечания