Андрей Дашков

Умри или исчезни!

Ушедшим на ту сторону с надеждой на снисхождение

АД

В поле не видно ни зги.

Кто-то зовет: «Помоги!»

Что я могу?

Сам я и беден и мал,

Сам я смертельно устал,

Как помогу?

Кто-то зовет в тишине:

«Брат мои, приблизься ко мне!

Легче вдвоем.

Если не сможем идти,

Вместе умрем на пути,

Вместе умрем!»

Федор СОЛОГУБ

* * *

Поэтому пугаете напрасно

Тем, что миры безмерны и безгласны

И небеса мертвы.

Здесь, за дверьми,

Пространства столь же пусты и ужасны.

Роберт ФРОСТ. Пространства[1]

Пролог

Погружение

Рано или поздно почти у каждого человека возникает впечатление, что весь мир сошел с ума. Вы то и дело слышите о чудовищных преступлениях, кажущихся бессмысленными, кровавом терроре, радиоактивном заражении и о тысячах людей, медленно умирающих от белокровия. Из утренних новостей вы узнаете о взрывах поездов, отрезанных головах и вспоротых животах беременных женщин, о том, что еще пять сотен восемнадцатилетних солдат стали вчера пушечным мясом… Юные матери душат младенцев или топят их в нужниках; инвалиды сгорают заживо; дети гибнут под колесами грузовиков… Кто-то невидимый дергает за веревочки, и кого-то выбрасывают из окна; кому-то всаживают пулю в голову; чьи-то грязные и мясистые пальцы касаются красивого и нежного, оставляя жирное пятно… Кое-что можно объяснить проявлениями инстинкта самосохранения или плохой наследственностью. Успокаивает, не правда ли? Психушки переполнены, однако вокруг слишком много агрессии и суицида… Добропорядочные отцы семейств оказываются насильниками и убийцами малолетних, а милая пара пенсионеров – каннибалами, предпочитающими всему остальному нежное мясо школьников… На вокзалах находят трупы бездомных, замерзших минувшей ночью… Все это еще очень далеко от вас и даже не вызывает содрогания.

Тихий бедный человек из соседнего подъезда. Он оказался в неподходящем месте в неподходящее время, и его убили, выпив затем над телом бутылку «столичной» водки. Сорок ножевых ран… Внимание! Ваш страх должен напомнить вам о чем-то, но вы еще не знаете – о чем. Приближается что-то жуткое. Оно ближе и ближе. Вы – как слепой котенок на маленьком острове, а вода все прибывает. Это означает удушье и холодную мокрую смерть…

Кто-то изнасиловал вашу тринадцатилетнюю дочь. «Незапятнанная чистота, святая невинность» – звучит высокопарно, согласны? Слова из другого столетия или из романтических книг. Впрочем, дело не в этом. Вами овладевает депрессия. Ваша жизнь необратимо меняется. Что-то сломалось внутри и никогда не будет прежним. Часы еще идут, но они лишь отсчитывают время до наступления сумерек в сознании… Теперь уже постоянная боль не дает вам уснуть. Откуда пришло это нечеловеческое зло? Вам казалось, что его раньше не было здесь. Боль, боль, разрывающая сердце… Как долго можно жить с этим?..

Ваши запасы амитриптилина стремительно убывают, но прием психотропных средств означает, что ваш мозг превращается в адскую машинку. Вы думаете, что в нем уже поселились химеры? Они всегда были там.

Потом – в лучшем случае – оказывается, что все это было ночным кошмаром, сном, оставившим тяжелый осадок. Возникает искушение приоткрыть раковину. Неужели начинается белая полоса? Кто-то дразнит вас любовью. Ваш дом наполнен солнечным светом или ласковой бархатной тьмой… Но будьте осторожны! Может быть, сейчас, в эту самую минуту, когда вы спокойно лежите в своей постели, слушая, как Джо Кокер поет «Night Calls», ваш двойник, ваше настоящее «я» в другом мире стремительно приближается к смерти. Его секунды сочтены. Жернова неведомой судьбы уже начали неумолимо вращаться…

Все, что вы можете, – это плакать от бессилия или кричать от боли. Поздно. Прежде чем вы умрете, вас ожидает непрерывное страдание. Такова цена неведения. Зло приходит с изнанки жизни…

Ваш двойник бредет за вами по темной стороне улицы, и если он будет раздавлен чем-то неописуемым, знайте – пришел и ваш черед. Это просто, как все непостижимое. Те, кто принимает это как должное, гибнут молча и, может быть, рождаются вновь. Есть такие, которые умирают, недоумевая. Они с удовольствием пожили бы еще. Они думали, что это зависит от них хоть в малейшей степени. Примерно такую же самонадеянность проявляют коровы, которых ведут на убой…

Но есть и те, кто по неизвестной причине получил возможность заглянуть в мир вечных сумерек и окунуться в теплые течения жизни и ледяные течения смерти. За страшное знание приходится дорого платить. Ветер ужаса непрерывно дует из темноты, отделяя волосы на голове друг от друга.

Все нижеследующее написано для тех, кто не боится испортить прическу.

Часть первая

Мгла

Глава первая

Он передвигался от острова к острову – усталый беглец с ужасающей судьбой, обреченный большую часть жизни скитаться ВО мраке чужих пространств, – и очень хорошо знал, что от людей герцога не следует ждать пощады. На самом деле его враг не был герцогом, а слуги врага не были людьми и, вероятно, даже не были живыми, но такими они иногда снились человеку, а беглец любил это жалкое, потерянное и такое одинокое создание, обитавшее в одном из микроскопических мирков, полном иллюзий вроде материи, звезд, планет, времени… Человек был почти так же одинок, как сам беглец, но большего двуногий и не выдержал бы…

Человек был крайне ограничен; союзники и враги представлялись ему людьми или, по крайней мере, существами. Источники силы он воспринимал как нечто вещественное, например, как деньги, стены, амулеты, озера или леса; течения, увлекавшие к худшему, казались ему интригами, а редкие островки благополучия – случайностью.

Беглец вынужден был признать, что жизнь двуногого расцвечена великим множеством декораций. Его истинный ландшафт был куда проще и куда страшнее: мир без Солнца и Луны, верха и низа, пустоты и наполненности… Иногда, вторгаясь в человеческие сновидения, беглец представлял себе черную равнину, уходящую в бесконечность, а над нею – кровавую рану заката в грозовых облаках. Как ни странно, в ней была сосредоточена его неутоленная жажда покоя… И все же он был суровой и сильной тварью, гораздо более сильной и опасной, чем человек. Такими же были его враги.

Вот почему люди иногда пытались продать им свои души.

То существо, его бледная тень, так страдало от неизвестности, бесплодных надежд и противоречивых желаний, так раздражало беглеца своей амбициозностью, что временами он надолго бросал его, но затем прощал ему все, ибо неведение считалось не самым большим грехом. Для беглеца жизнь всегда была непрерывной энергетической войной против враждебного и непостижимого окружения, а существа вроде герцога были его неотъемлемой частью. Все очень просто: игра имела одно-единственное правило – продержаться как можно дольше. Поиски смысла лишь уменьшали шансы. Поиски спасения уменьшали их до нуля…

Беглец не испытывал ненависти даже к своему злейшему врагу – герцогу, ведь благодаря врагам никто не мог рассчитывать ни на божественную власть, ни на вечную жизнь.

Ирония, заключенная в двойственности существования, всегда забавляла беглеца. И хотя он знал многих, кто непроницаемым щитом отгородился от своих ничтожных союзников, сам беглец был готов прийти на помощь двуногому.

Когда-то он позволил себе проникнуть в человеческие сны…

Глава вторая

Седой лежал и смотрел, как сгущаются ранние зимние сумерки. Его руки мелко дрожали, а сухость во рту была вызвана отнюдь не жаждой. Через окно в комнату, пропахшую красками и пылью, медленно вплывала тьма. Прошел час, и беззвездное небо стало похожим на плоский лист картона, закрашенный черным.

Однокомнатная квартира Седого находилась на последнем этаже шестнадцатиэтажного дома; две ее стены были наружными, и в ветреные дни ему иногда казалось, что он живет в ветхом гнезде, прилепившемся к ветке гигантского дерева. Сейчас это дерево остервенело раскачивал ледяной февральский ветер. Но Седой знал, откуда исходит настоящее зло.

Он покосился на картину, которую закончил две недели назад. Теперь он твердо решил избавиться от нее, если уже не было поздно. Во всяком случае, она убила в нем что-то. С того момента, как Седой положил на холст последний мазок, он не мог работать. Ее странное влияние опустошало его, а бездеятельность наполняла страхом. Словно мертвый, но все еще ядовитый цветок, картина отравляла воздух, искажала своим присутствием пространство, выворачивала вовне свое темное двухмерное чрево.

Седой написал ее за одну ночь в каком-то угаре, похожем на сильное алкогольное опьянение. Она воплощала в себе навязчивый ночной кошмар – проклятие всей его взрослой жизни. Таким образом он надеялся избавиться от него, однако кошмар стал вещественным и сосредоточился в прямоугольной луже краски.

Он старался не думать о Лунном Человеке – это был совсем другой страх, родом из грязно-розового детства, – но его Седой даже не пытался писать. Ни одна картина не могла передать полузабытого леденящего ужаса. Тот кошмар был невоспроизводим…

Выставка была удобным случаем избавиться от собственного творения. Седой мало верил в то, что она действительно состоится. Ждать осталось недолго. Он решил, что сожжет картину, если не сможет ее продать. Почему-то ему казалось, что уничтожение холста не освободит его сознание от липкой паутины, однако новый хозяин примет на себя и его проклятие.

Мысль об этом, наконец, позволила Седому заснуть. Темнота опустилась, как занавес, а потом он снова увидел свою комнату при очень слабом лиловом свете, только непонятно было, откуда исходит этот свет. Седой ощутил чье-то присутствие, но еще не успел испугаться. Чернело окно, и на его фоне белела рама – половина креста. Темно-фиолетовые стены и потолок поблескивали, как будто были покрыты влагой. Во сне комната стала длиннее, превратилась в суживающийся коридор, а в конце коридора оказалось кресло, стоявшее в углу рядом с окном. В кресле кто-то сидел – вначале Седой видел только неясный силуэт. Потом знание, не имевшее источника, разлилось внутри него подобно жидкому льду. Это была его мать, умершая восемь лет назад.

Он увидел ее ничего не выражавшее, желтое, сморщенное лицо. Такой она лежала в гробу, и такой он ее запомнил. Сейчас она была одета в черное, а на голову натянут островерхий капюшон, из-под которого выбивались пряди лилово-белых волос.

– Иди ко мне! – позвала мертвая женщина, и Седой подчинился, потому что пытка неподвижностью оказалась еще страшнее видения. Ее голос не был вибрацией воздуха – скорее, атрибутом сна, призраком из той же самой подсознательной могилы.

Он поднялся с заскрипевшей кровати и сделал несколько шагов по направлению к креслу. Даже самые незначительные детали – запахи, предметы, звуки – были ужасающе реальны. Холодные грабли прогуливались по его внутренностям. Конечности цепенели, размягчались, превращались в податливую вату… За три шага до кресла он остановился, потому что уже не мог двигаться.

«Куда та зовешь меня, мама ?!..»

Его нос уловил сладковатый запах смерти. В тусклых глазах матери не было ни ласки, ни сожаления, ни осуждения.

– Иди ко мне… – снова прошелестел бесплотный голос с невероятной и безнадежной мукой. Седой моргнул. Слезы застилали глаза.

«Во что ты играешь со мной, мама? Мне слишком плохо…»

Он потерял мать всего лишь на мгновение. Его веки сомкнулись, разомкнулись, и он тихо заскулил от животного страха.

Лицо сидевшего в кресле существа уже не было лицом его матери. Он увидел голову, рыхлую, как тесто, с глубокими провалами вместо глаз, зыбкой извилистой щелью рта и паутиной движущихся морщин – голову Лунного Человека… В детстве он называл его так, потому что лицо было ослепительным и мертвенно-белым, будто луна, но вовсе не потому, что его освещало ночное светило…

– Пусти меня к себе, – попросил атавистический кошмар, и Седой не заметил, как отчаяние повалило его на пол и вернуло в позу зародыша. Он услышал частый глухой стук – это билась о линолеум его голова – и почувствовал вкус крови, но не боль.

Неясная фигура потянулась к нему из кресла, накрыв своей тенью. Что-то тщетно пыталось пробиться сквозь твердую скорлупу его ужаса и, наконец, ушло, оставив Седого в центре крика, расходящегося в темноте подобно кругам на воде…

Спустя неделю он, пошатываясь, возвращался домой. Наступила оттепель. Мелкий ледяной дождь поливал его лысеющую голову, но Седому было жарко. Кроме того, его мутило. Он выпил слишком много дешевого портвейна. Таким образом он пытался отметить избавление от картины и участие в выставке, что еще недавно казалось чудом. Это была его первая выставка, которую он ждал без надежды половину своей сорокалетней жизни.

Седой давно понял, что проиграл. Он смирился с вечной неустроенностью, безденежьем, одиночеством… Его мать умерла в больнице. У него не было денег и связей, чтобы отсрочить ее смерть. Задолго до этого их отношения безнадежно испортились. Мать не могла простить ему неудачи. Его картины были некоммерческими – слишком мрачными. Они не годились для офисов и контор; идеальным местом для них были бы убежища одиночек-мизантропов. Седой никому не говорил, что почти все свои картины видел во сне. Ему оставалось лишь воспроизвести их наяву, и он делал это с потрясающей точностью…

Он продолжал работать даже тогда, когда работа оказалась совершенно бессмысленной. Живопись была единственным спасением от пустоты. В его квартире не было телевизора, почти не осталось мебели. Довольно часто он ложился спать голодным. Иногда он испытывал затруднения от того, что ему нечего было надеть. Он находился на самом дне…

Вдобавок ему часто снился один и тот же, навязчивый и бессюжетный сон. Сон повторялся почти без изменений в течение многих лет по несколько раз в месяц и в конце концов довел Седого до исступления…

Он жил на окраине Салтовки – огромной городской ночлежки, сочетавшей в себе уродство урбанизации со всеми прелестями «совкового» быта. Этот тоскливый лабиринт невозможно было обойти за неделю. Грязно-белые дома выстроились длинными рядами надгробий; за светящимися окнами было иллюзорное тепло – на самом деле там гнездилась пустота. Металлические конструкции во дворах выглядели, как скелеты доисторических животных, вымытые дождем из вечной мерзлоты. Черные корявые пальцы чахлых деревьев, высаженных наспех и уже никогда не поднявшихся, торчали вдоль тротуаров. Подростки, собиравшиеся в подозрительные и опасные стайки, слушали гангста-рэп и хохотали, как гиены («Давай поспорим, что я отключу тебя, дядя?»). Люди возвращались домой, чтобы спрятаться, но мало кто из них задумывался над этим.

У Седого все было наоборот. Теперь он боялся того места, где его настигали сны. Поэтому последние несколько суток он почти и не спал. Маленькие иголки вонзались в глазные яблоки, заставляя веки смыкаться. Тяжелый туман в голове был непроницаемым и малоподвижным.

В подъезде было темно и пусто. Как всегда, обильно благоухал мусоропровод. Рядом с дверью лифта имелись надписи «SEPULTURA», «Fuck me, Gosha!» и «Голосуйте за коммунистов!», сделанные с помощью пульверизатора. Если бы Седой был трезв или чувствовал себя получше, он обратил бы внимание на то, что тишина в подъезде была неестественно глубокой. Не было слышно ни приглушенных голосов, ни звуков радио или телевизионных передач.

Сейчас ему больше всего хотелось подставить голову под струю холодной воды, а потом лечь. Он вошел в кабину лифта и стал возноситься в слабеющем сиянии светильника. При перегрузке Седому стало еще хуже; во рту появился горький привкус…

Вдруг лифт резко остановился на шестом этаже. Створки раздвинулись, и огромная бесплотная ладонь ужаса придавила Седого к пластиковой стенке.

На площадке стояла его мать, глядя в пустоту перед собой.

Пауза длилась несколько мгновений, но Седому они показались минутами. Потом мать вошла в кабину, двигаясь, как заведенная кукла, и кошмар опять был потрясающе правдоподобным. В звенящей тишине и тошнотворно раскачивающемся ящике Седой протянул руку к той, которая была мертва уже восемь лет. Он прикоснулся к ее одежде, ощутил фактуру ткани, и это ощущение парализовало его.

«Зачем ты приходишь, мама?»

Женщина безразлично смотрела на него; ее зрачки были совершенно неподвижны. Створки двери захлопнулись за ее спиной, и кабина без всяких причин стала подниматься вверх. Свет внутри нее почти померк.

Крупные капли пота катились по лицу Седого. Каждая из них казалась ему ледяным шариком, который он мечтал проглотить, чтобы как-то заполнить отвратительную пустоту, образовавшуюся на месте желудка. Ни с чем не сравнимый запах вползал в его ноздри, и Седой понял, что вот-вот его вывернет наизнанку. В голове не было мыслей, он даже не пытался искать объяснений этому жуткому молчанию.

Кабина остановилась на пятнадцатом этаже. Мать вышла на безлюдную, плохо освещенную площадку. Седой успел заметить, что за окнами на лестнице тоже не было света. Темная фигура стала оборачиваться, чтобы бросить на него последний взгляд. Седой ощутил, что его штанина увлажняется. Лунный человек протягивал к нему руку – сияющую кисть без ногтей и складок, будто отлитую из мягкого фарфора. В его пустые глазницы могли провалиться два шарика для пинг-понга. Потом его облик стал растворяться в липкой смеси пота и слез, залепившей глаза Седого.

«Оставь меня в покое, тварь!!!»

Голова с неразличимыми чертами осталась висеть над лестницей, как маленький призрак луны.

Несмотря на потрясение. Седому все же показалось, что непонятная сила хотела предупредить его о чем-то. Или увести за собой…

Совершенно не понимая, что делает, он нажал кнопку шестнадцатого этажа. Закрывшиеся створки отделили его от кошмара, и через секунду кабина лифта зависла между этажами. Светильник погас. Седой почувствовал себя погребенным заживо.

Но угрожающая тишина длилась недолго. Раздался скребущий звук, и пол дрогнул под его ногами. Это не было саморазрушением конструкции под тяжестью человеческого тела. Кто-то или что-то выламывало пол снизу…

В полной темноте Седой увидел фосфоресцирующие пальцы, проникшие сквозь щель между полом и стенками кабины. Каждый из них был раза в три толще его собственных. Четырехпалая ладонь с треском отогнула угол, и Седой заскользил к краю.

Он знал, что стенки гладкие и бесполезно пытаться схватиться за что-либо. Ломая ногти, он задел панель с кнопками и вспомнил о кнопке вызова диспетчера. Упираясь одной ногой в стенку, он дотянулся до нее и нажал, но не услышал шипящего фона. Вместо этого из динамика послышался уже знакомый ему голос и вполз в его уши вкрадчивым шепотом.

– Пусти меня… – попросила неописуемая чернота, и Седой закричал, словно доведенный до отчаяния ребенок.

В это мгновение пол кабины провалился и рухнул в шахту глубиной около сорока метров. Вслед за ним сила тяжести неумолимо увлекла Седого. Его мокрые ладони заскользили по пластику, но были уже не в состоянии удержать налитое свинцом тело.

Отогнутый алюминиевый уголок разрезал пополам его лицо, выломал зубы и вырвал часть десны. Его крик захлебнулся после первого же удара о стену шахты. Звук падения оказался глухим и не соответствовал степени повреждения рваного кожаного мешка, наполненного кровью и поломанными костями, который когда-то был человеком.

Глава третья

В промозглый февральский день Максим Голиков вышел из дому и потащил свое одиночество к центру города в поисках спасения от дикой скуки, превращавшей жизнь в довольно болезненный процесс. Была суббота, и это означало, что ему придется заполнить чем-нибудь несколько долгих часов, которые в будние дни он убивал на работе, общаясь с теми, кто был перемолот столь же беспощадно.

В голове еще бродили обрывки музыки. Тони Джо Уайт пел что-то вроде: «Я так устал от борьбы с собой»… Чувствуя радостную дрожь, пронзавшую его в унисон с гитарными рифами, Макс шагал по унылой харьковской улице под низким серым небом, поглядывал на встречных девочек и каждый раз решал сложную задачу: он выбирал ту, которая могла бы скрасить сегодняшний вечер, а, может быть, и ночь. До сих пор результат его экспериментов всегда был разочаровывающим.

Бродячий пес некоторое время бежал рядом с Максом, помахивая хвостом, – видимо, признал в нем своего, но, скорее всего, просто хотел жрать. Впрочем, не сопровождал же он толстую бабу, тащившую в сумках горы розово-лиловой колбасной плоти…

Грачи рассадили на голых мокрых ветвях свои черные блестящие тушки с великолепными клювами, неизменно восхищавшими Макса. Он всегда считал, что с таким шестисантиметровым орудием убийства у них не должно быть проблем с питанием.

Впереди по тающим сугробам пробиралось в гости счастливое стандартное семейство: он в спортивном костюме, кожаной куртке, норковой шапке и его не менее оригинально одетая жена с огромным букетом роз в целлофановом саркофаге. Пятилетний отпрыск путался у предков под ногами, настойчиво бубня что-то о новом «картиже» для «Денди», Было видно, что про себя папа посылает его куда-то очень далеко отсюда, но открывать рот, похоже, уже устал. В общем и целом аура семейства была настолько серой, что Макс поспешил обогнать их, и этот маневр стоил ему мокрого пятна на штанине его пятьсот первого «левиса». Тихо ругаясь матом, он приближался к входу в метро.

«…Темный зев подземного транспортного бога ! Сколько раз ты глотал меня, извергал обратно и сколько раз еще проглотишь? Почему я так доверяю тебе? Почему даже легкий холодок не пробегает по моей спине, когда я беспечно спускаюсь в твои длинные сводчатые могилы?»

Голиков прошел вдоль цепи лотков в переходе, мимо трех нищих, одного безногого, продавца хлеба, столика с эротическими и экстремистскими журналами, киоска звукозаписи, пункта обмена валюты, двух трогательно расстающихся гомосексуалистов… Отдав жетон автомату, он спустился на платформу и стал прогуливаться по ней в ожидании поезда, не забывая поглядывать на молодых женщин. Его безоблачную скуку нарушало только воспоминание о сновидении, посетившем Макса минувшей ночью. Оно составляло резкий контраст с обыденной жизнью, и, может быть, поэтому он помнил 6 нем так долго…

Из туннеля с гулом вырвался поезд, обдав его мертвым ветром. Максим вошел в полупустой вагон и сел так, чтобы видеть свое отражение в стекле. Он увидел лицо тридцатилетнего человека с впалыми щеками, трехдневной щетиной, глубоко посаженными серыми глазами и длинными волосами, в которых блестели капли воды. Подмигнув самому себе, он оглядел вагон и, не заметив ничего, достойного внимания, снова уставился на черно-серую зыбь за окном.

Через несколько секунд беспорядочного блуждания его мысли обратились к Элиоту. Он пытался полностью вспомнить фразу: «…в метро, когда поезд стоит между станций… и ты видишь, как опустошаются лица, и нарастает страх оттого, что не о чем думать…». Его страх нарастал даже тогда, когда поезд двигался. Секунды исчезали, словно песок, просыпающийся между пальцев, и Максу вдруг показалось, что поезд, утончаясь, вонзается в сужающуюся черную нору, пока вагоны и все находящиеся в них не превращаются в ничто…[2]

Справа надвинулась новая декорация – станция, на которой совершался обмен живым товаром. Снова суставчатая игла заскользила, вдеваясь в бесконечное игольное ушко, чтобы ненадолго отдохнуть на свету. Весь цикл повторился несколько раз, прежде чем Макс вышел на станции пересадки.

Здесь, двигаясь в толпе по узким и низким переходам, в которых только идиот не испытал бы рано или поздно острого приступа клаустрофобии, он увидел женщину, сидевшую прямо на полу. Рядом с нею стояла старая детская коляска. В коляске лежал ребенок, закутанный в теплое тряпье так, что открытыми оставались только глаза. В его ногах валялось несколько мелких купюр, усеянных нулями.

Макс пошевелил пальцами в кармане своей куртки. Бумажки, извлеченной на свет, не хватило бы и на полбуханки хлеба. Людской поток нес его прямо к нищей. В какой-то момент Макс оказался ближе других к коляске и протянул руку, чтобы бросить в нее купюру. Одновременно он встретился взглядом с ребенком, смотревшим вверх, на низко нависший потолок, и это заставило его вздрогнуть. Дело в том, что глаза ребенка были совершенно черными, без признаков белка в уголках; они хитро поблескивали из-под сморщенных полуприкрытых век, и это был искушенный циничный взгляд взрослого человека…

Взаимное созерцание заняло не более секунды, после чего толпа увлекла Макса с собой. Но воспоминание о взгляде существа из коляски осталось – неотвязное и липкое, как пленка, намотанная на слишком податливый комок мозга.

Давление человеческой массы было не таким уж непреодолимым; при желании Максим мог бы вернуться и еще раз заглянуть в коляску, однако именно этого ему хотелось меньше всего. Отвращение – как первая защитная реакция – толкало его прочь; усталое сознание лихорадочно и безуспешно подыскивало рациональное объяснение: нелепый фокус, маска, лицо карлика, желание вызвать жалость, просто игра света и тени – любой из вариантов устраивал Макса, но противный холодок не переставал блуждать где-то между затылком и основанием позвоночного столба.

Мертвящий взгляд из коляски давно исчез, смытый новыми картинками реальности, однако после него осталось омерзительное ощущение сродни тому, которое вызывает ноготь, скребущий по ткани.

* * *

Эта неприятная мимолетная встреча была первым событием в длинной цепи совпадений. Голиков был не настолько чувствителен, чтобы отметить подобную мелочь. Эскалатор вынес его, все еще скучающего, наружу, а ноги понесли вверх по улице. Через двести метров он остановился возле дома, в котором размещалась частная художественная галерея.

Афиша на стене возвещала о выставке-продаже картин местных молодых художников из группы «Сновидение». В существовании такой группы Макс сомневался; скорее всего, художников формально объединили по неизвестному признаку. Название группы оказалось магическим ключом, установившим некое соответствие и подавшим сигнал о новом, более заметном совпадении.

Никогда раньше и, может быть, никогда позже Голиков не переступил бы порог галереи, но в тот день он вошел и почти сразу же увидел ту самую картину.

Он почувствовал легкую дурноту и не знал, радоваться ему или огорчаться. На смену растворяющейся скуке медленно, как туман, опускалось нечто худшее…

Картина изображала то, что он видел во сне минувшей ночью. Не пейзаж, но и не существо. Может быть, остров, если называть островом устойчивый и вместе с тем таинственный образ посреди зыбкого вихря ощущений и мыслишек. Макс не мог бы сказать, что узнал какие-либо конкретные детали – на картине их не было, а размытые пятна были слишком неопределенными, – неотразимо точным оказалось общее гнетущее впечатление, не лишенное эдакой черной романтики; он снова услышал зов загадочного места, ощутил текущий запах запретного, страх перед немыслимым отчуждением…

Голиков заставил себя опустить взгляд и прочел на прямоугольной табличке под картиной: Игорь Седой, «Сезон бессоницы».

Макс решил, что «Седой» – это наверняка псевдоним. Предчувствие подсказывало ему, что самым простым и, пожалуй, безопасным выходом было бы немедленно уйти и забыть о странном влиянии картины. Он привык доверять своим предчувствиям. Однажды это спасло его от смерти в авиационной катастрофе.

Однако сейчас какое-то извращенное любопытство удерживало его в галерее. Не первый раз он ввязывался в нехорошую историю, зная, что будет еще хуже; чаще всего это относилось к романам с замужними женщинами, завершавшимся довольно болезненно для всех трех вершин треугольника. Теперь же, словно очень низкий звук, в нем вибрировал глубинный страх, не нуждавшийся в объяснимой причине…

Завидев даму, одетую не по сезону и явно принадлежавшую к персоналу галереи. Макс направился прямо к ней и спросил, где может встретиться с одним из художников. При этом его взгляд перебегал с большого серебряного креста на ее плоской груди, инкрустированного перламутром, на тонкий злой рот. По правде говоря, крест выглядел куда привлекательнее всего остального… Сверкнув наманикюренными ногтями, покровительница искусств показала Максу небольшую группу разношерстных лиц и доверительно сообщила, что это и есть выставляющиеся художники.

Преодолевая врожденную стеснительность и нежелание попасть в предполагаемое дурацкое положение, Максим приблизился к тесному кругу беседующих. Все это – ненавязчивая демонстрация своей исключительности, ленивый смех, богемные шмотки, хипповые фенечки, нечесаные бороды и едва уловимый запах травки – было ему знакомо, и все это успело смертельно надоесть. Он выбрал девушку в больших очках, некрасивое, но самоуверенное существо, сублимировавшее в творчество нерастраченную сексуальную энергию, и вполголоса обратился к ней:

– Прошу прощения, я могу с вами поговорить?

– Пожалуйста, – она пожала плечами с деланным равнодушием. В ее правой руке обнаружилась сигарета, которую она нервно разминала пальцами.

Он отвел ее в сторону и спросил:

– Вы знаете Игоря Седого?

Теперь Макс обнаружил еще кое-что, а именно, красные воспаленные глаза за стеклами очков. Ему показалось, что девушка на несколько секунд затаила дыхание. Он неправильно истолковал ее молчание и начал на ходу придумывать легенду.

– Понимаете, я его школьный друг. Случайно зашел сюда – и вот… Не видел Игоря десять лет.

С возрастом можно было промахнуться, но девушка вряд ли обратила внимание на такую мелочь. В эту секунду до него дошло, что случилось нечто непоправимое. С каким-то раздражающим трагизмом она прошептала:

– Он умер вчера. Погиб. Извините…

Она поспешно вернулась в свой спасительный круг, отгородившись от незнакомца завесой сигаретного дыма и корпоративного духа.

Макс выдохнул сквозь стиснутые зубы и медленно двинулся к выходу. По пути его взгляд невольно снова обратился к картине. Теперь она показалась ему еще более мрачной. В ней содержалось зашифрованное в неуловимых зрительных образах послание с того света, предсказание мертвеца, завещание и обещание…

Макс посмотрел на табличку с ценой. Что-то около сорока долларов. У него не было с собой денег. Он вышел на улицу и с некоторым облегчением окунулся во влажный холодный воздух.

Голиков никогда не считал себя суеверным психом. Тем не менее, он знал, что вернется за картиной в ближайшее время.

Глава четвертая

Книжный червь по имени Виктор Строков выполз из главного офиса харьковского издательства «Фиона» и направился к трамвайной остановке. Он был потрясен не столько тем, что держал в руках книгу со своей фамилией на обложке, сколько тяжестью, которая обрушилась на него. И все благодаря человеку, умершему примерно восемьдесят лет назад. Однако, Строков не сбрасывал со счетов и собственную изобретательность.

* * *

До сих пор он жил переводами брошюрок на модные оккультные темы и мистических трактатов. Волна интереса к такого рода литературе начала спадать, и ему пришлось «опуститься» до детективов, эротических триллеров и описаний программных пакетов. В провинциальном городе, пусть даже и большом, это не приносило желаемого результата. Работа была эпизодической и к тому же часто оказывалась бессмысленной.

Однако пару месяцев назад Строков наткнулся на настоящее сокровище. Он так и не смог бы объяснить, что заставило его зайти в двухэтажный дореволюционный дом по улице Клочковской, который предназначался под снос. Может быть, вполне понятный интерес ко всему уходящему безвозвратно.

Жильцов уже выселили. Пробираясь через груды битого кирпича, Виктор поглядывал на ослепшие окна и думал о том, что помнили эти стены. Вместе с их исчезновением неизбежно должна была умереть память…

В старом деревянном сундуке, забытом в одной из комнат, он нашел книги, наполовину съеденные крысами. Здесь были издания текущего столетия – от опусов вождей революции до перевязанных веревками номеров журнала «Вокруг света» за шестидесятые годы. Внутри этой груды хлама Строков отыскал свой бриллиант. Это была толстая книга, отпечатанная в Харькове в 1902 году. Последняя ее четверть отсутствовала, часть страниц оказалась безнадежно испорчена сыростью.

Увидев масонские знаки, замаскированные в иллюстрациях, Строков был заинтригован. Раньше он слышал кое-что о харьковской ложе «Умирающий сфинкс», но его сведения были скудными и разрозненными. Насколько Виктор мог судить, теперь он держал в руках книгу одного из «усыпленных» масонов. На титульном листе значилось: Яков Чинский «Графология. Эзотерическое учение Агриппы. Путеводитель по царству снов».

Собрание этих трех работ под одной обложкой показалось Строкову странным, если не сказать – парадоксальным. Их объединяло только имя автора. Позже, роясь в архивах самой большой городской библиотеки, Виктор раздобыл сведения еще об одном Чинском – на этот раз Чеславе – тоже, по-видимому, масоне, австрийце по происхождению, жившем в Петербурге, но, похоже, никогда не приезжавшем в Харьков. Самое загадочное заключалось в том, что среди работ Чеслава Чинского также значилась брошюра «Графология», изданная в 1910 году, но Строков не нашел никакого упоминания об «Учении Агриппы» и «Путеводителе», а также о судьбах Якова и Чеслава.

Его небольшое расследование оказалось безрезультатным. В конце концов, он наткнулся на непробиваемую стену спецхрана и был вынужден отступить. Однако у него появилось время и повод для изучения самой книги.

Понимая, что из «Графологии» и «Эзотерического учения Агриппы» можно было извлечь только нематериальную выгоду, он принялся за «Путеводитель», решив вначале, что обнаружил некое подобие обширного и подробного сонника. И тут Строков был сражен наповал.

«Путеводитель» оказался детальнейшим и глубочайшим исследованием сна, различных пограничных состояний сознания и всевозможных символов сновидений, причем, с совершенно неожиданной точки зрения. Текст завораживал, словно волшебная сказка, и пугал, как темный лабиринт. Чинскому удалось нащупать нечто очень цельное и одновременно очень зыбкое, мерцавшее на границе знания и интуиции; более того – ему удалось изложить это так, что разрозненные впечатления Строкова стали складываться в некую многообещающую систему, которая могла стать ключом к разгадке случайностей…

И все же его ожидало разочарование. Последняя часть книги, вобравшая в себя квинтэссенцию мистического опыта Чинского (возможно, позаимствованного из более раннего источника) была уничтожена. Строков почувствовал себя в положении человека, преодолевшего сложнейшие препятствия на пути к цели и оказавшегося перед наглухо замурованной дверью за два шага до нее.

С того момента неясная тревога уже не оставляла его. Все попытки найти целый экземпляр книги Чинского оказались тщетными. Самое удивительное, что никто даже не слышал о ней. Спустя две недели Строкова стали посещать легко узнаваемые сны, упомянутые в «Путеводителе». Среди них не было ни одного приятного или хотя бы нейтрального.

Мучительная незыблемость тайны изводила Виктора сильнее, чем он мог предположить. Он привык к ночным кошмарам и попал в зависимость от чего-то неописуемого. Оно пробило в нем дыру, сквозь которую хлынула чернота и похоть, подавляемая в течение двадцати с лишним лет. Время его жизни разделилось пополам между явью и сном, но открывшаяся ему сумеречная реальность потрясала куда сильнее всего, что он знал до сих пор.

Скучными серыми днями он снова и снова погружался в изучение последовательности своих видений, беззвучных голосов оттуда, жестов призрачных любовниц, однако отсутствующая часть мозаики превращала его в слепца, вызвавшегося быть поводырем таких же слепцов.

Строков вошел в свою квартиру, которую он делил с четырьмя тысячами книг, и осторожно положил на стол еще одну – свежеотпечатанную, гладкую, еще пахнувшую клеем и краской. На обложке стояла его фамилия. Ветхозаветное «царство» он отбросил, оставив для названия три слова: «Путеводитель по снам».

Строков рассчитывал на коммерческий успех. Для бесхитростных читателей Виктор сделал более или менее полную компиляцию всевозможных сонников, суеверной, но увлекательной чепухи, для более искушенных – немного разбавил текст Юнгом, Фрейдом и Успенским. Однако тайное сердце книги Чинского, ее глубинный пласт он оставил неизменными. У Строкова хватило невежества сохранить осколки, однако не хватило времени и силы, чтобы соединить их.

И все же нечистая совесть омрачала его триумф. Он вытащил из кармана несколько стодолларовых бумажек и выложил из них прямоугольную рамку для книги… Что-то было не так, и Строков не мог понять, что именно. Он хотел быть всего лишь хранителем, но стал преступником. Никто не мог уличить его… за исключением того свидетеля, который притаился в темноте за сомкнутыми веками… Он ощутил страх и тут же испугался иррациональности этого страха.

«Что такое я извлек на свет ?..»

Он нашел в холодильнике полбутылки водки и наполнил большой бокал для вина. После второго бокала Виктор почувствовал приятное расслабление и голод. Банку рыбных консервов ему пришлось вскрыть длинным мясным ножом – консервный подевался куда-то.

Строков включил телевизор и повалился на диван, прихлебывая из горлышка. На экране герои какой-то мелодрамы клялись друг другу в вечной любви, и некоторое время Виктор прислушивался к их словам с кривой улыбкой. Потом голоса стали отдаляться, и вскоре люди разевали рты в полной тишине. Зато в нижней части экрана появились непристойные титры, комментировавшие происходящее. Как-то очень отвлеченно Строков подумал, что этого не может быть, но подобная мысль никак не повлияла на иллюзию.

Сменились персонажи, и фильм стал порнографическим. Два несовершеннолетних панка занимались любовью с шестидесятилетней проституткой, подвергая ее всевозможным истязаниям и унижениям. Зрелище было настолько омерзительным, что Виктор не смог заставить себя снова приложиться к горлышку. Он понимал, что подсознание сыграло с ним плохую шутку, но еще не представлял себе, насколько она плоха…

Усталость и принятая доза алкоголя доконали его. Строков никогда не отличался хорошим здоровьем. Всю свою молодость он вдыхал затхлый воздух библиотек или своей затворнической квартиры. Его сексуальный опыт был крайне ограниченным и неудачным, зато Строков любил предаваться эротическим фантазиям. Тощий, узкоплечий, он быстро уставал и начинал задыхаться уже после пяти минут быстрой ходьбы…

Сейчас он часто дышал от страха и растерянности. Вся комната наполнилась голубым экранным мерцанием. Сквозь это мерцание прорвались ржавые звуки и раздавили Виктора, как каток. Лемми Килмистер пел свою «Die You, Bastard!», но Строков не подозревал об этом, потому что никогда не слушал рок-музыки[3].

Два голых подростка появились из-за голубой пелены. Они были вооружены опасными бритвами. Один из них тащил за собой на поводке старую шлюху, на которую был надет только черный кожаный ошейник со стальными заклепками. Она была почти задушена, глаза вылезли из орбит, синий язык вывалился изо рта.

Строков дернулся так, что душа едва не выскочила из тела, но само тело осталось неподвижно.

Строков дернулся так, что душа едва не выскочила из тела, но само тело осталось неподвижным и неосязаемым. Отвратительный синдром сна, когда не можешь заставить себя пошевелиться, несмотря на грозящую опасность, проявился о полной мере. Виктор завис в плотном вязком киселе и был не в силах даже поднять руку.

Несколькими быстрыми уверенными ударами подростки перекроили его одежду, не слишком заботясь о целости кожи, и раздели Строкова догола. К своему удивлению, при этом он ощутил только легкое покалывание, как при бритье. Затем панки натравили на него проститутку, стоявшую на четвереньках. Липкие ладони легли на его ноги и поползли выше…

Строков чувствовал себя так, будто его заглатывал огромный моллюск. Неправдоподобно большие мясистые губы целовали и возбуждали его, но под ними пряталось что-то твердое и ледяное. Когда женщина подняла голову, он увидел налитые кровью глаза и лезвие ножа, вибрировавшее между обломками ее зубов. Он понял, что глаза были просто двумя красными стеклянными шариками, вставленными в пустые глазницы. Дряхлые отвисшие груди касались его живота, и он покрылся оцепенелой гусиной кожей.

Кошмарная любовница «Лезвие Вместо Языка» медленно подбиралась к сморщенному предмету, воплощавшему в себе его мужское достоинство… Песня группы «Motorhead» повторялась уже в третий или четвертый раз; ее звуки утюжистки, усеянные юношескими прыщами, вертелись вокруг и пускали кровь из его конечностей. Оба находились в стадии гипервозбуждения, и результаты этого не замедлили сказаться. Все тело Виктора было покрыто розоватой с разводами смесью спермы и крови, а также лохмотьями консервированной рыбы.

Два малолетних урода со сладострастными стонами впились в него гнилыми зубами, но он по-прежнему не чувствовал боли – даже тогда, когда увидел вырванные куски собственного мяса… Зато страх перед утратой мужского естества был ослепляющим, как будто воплотил в себе скрытую и назойливую фобию миллионов мужчин. Этот страх не позволил ему ухватиться за руку помощи, протянутую из неизведанного пространства.

Лицо одного из подростков вдруг раздулось, глаза провалились внутрь головы и, сверкнув, исчезли во мраке, рот превратился в узкую щель от уха до уха, волосы выпали, и на их месте вспучился бугристый рельеф. Новое лицо было ядовито-желтым и испускало болезненный свет.

Монстр поманил к себе Строкова жестом, который был истолкован Виктором, как предложение соития.

– Лучше я досмотрю этот сон!!! – закричала худшая и глупейшая его часть, не знавшая, что в любом случае ему придется досмотреть сон до конца.

Луноподобная голова съежилась, и на узком мальчишеском лице снова заиграла хищная изломанная улыбка. Слепая женщина «облизала» лезвием свои губы, отчего две тонкие струйки крови потекли из уголков ее рта. Она стала похожа на куклу с отпадающей нижней челюстью, что не помешало ей сделать два тонких разреза у Виктора в паху. Теперь ужас прорвался сквозь резиновую стену его бесчувственности и выжал из Строкова крик, тут же растоптанный шумными ребятами мистера Килмистера.

После этого «Лезвие Вместо Языка» действовала с бесстрастной, почти хирургической точностью…

Глава пятая

Когда беглецу удалось завладеть осколком Календаря, у него появилась надежда уцелеть. Осколок был сектором бесконечного круга (геометрия сумеречного мира оставалась непостижимой даже для обитавших здесь существ), лабиринтом с неограниченным количеством входов и выходов; кроме того, беглец отыскал в нем пятерых союзников. Союзники оказались весьма уязвимыми, а продолжительность их жизни – до смешного малой, но это было лучше, чем ничего. Беглец безуспешно пытался связаться с тремя из них.

Двоих, наиболее восприимчивых, он приберегал на самый крайний случай.

То, что все пятеро находились в одном секторе, означало, что их разделяет небольшое расстояние и по другую сторону снов. Но герцог был сильным и изощренным врагом. Теперь союзников осталось только трое. Те, которым пришлось умереть, похоже, не догадывались о причине своих несчастий вплоть до самого конца…

Беглец продолжал странствовать с теплым течением. Его энергия не была пассивной. Он искал Календарь Снов – источник волшебства, место покоя, ключ к миллиону убежищ, причину жизни и причину смерти. Герцог опережал его и, скорее всего, уже завладел большей частью Календаря. Это не пугало беглеца. Его вообще ничего не пугало. Страх могли внушить только иллюзии, а у него не было иллюзий. Тонкая завеса н одну триллионную долю секунды постоянно отделяла его от небытия.

Это означало, что только герцог понимал существование лучше своей жертвы.

Глава шестая

Восьмилетний Саша Киреев был отгорожен от мира тройной стеной своей глухоты, немоты и слепоты. В трехлетнем возрасте он вместе со своими родителями попал в автомобильную аварию. Тяжелый грузовик врезался сзади в стоявшую легковую машину. Отец и мать, сидевшие впереди, отделались переломами конечностей и порезами на лицах, а для Саши, спавшего на заднем сидении, сильный удар головой оказался роковым.

О времени до аварии у него не осталось воспоминаний. Поэтому обо всем внешнем он имел самое приблизительное представление. Окружающая обстановка, с точки зрения обыкновенного человека, была знакома ему не лучше, чем венерианский ландшафт – незрячему младенцу. Такими же непривычными и непонятными казались ему люди, их действия, мотивы, чувства и проявления этих чувств.

Только родители были чуть ближе остальных – странные, бесформенные существа, пахнувшие по-особенному и касавшиеся его своими руками. Они пытались рассказать ему о мире, и их отношение к нему было пронизано бесконечными жалостью и состраданием, но они не могли предположить, что ребенок не нуждается в их дурацком просвещении.

У него был дар путешествовать внутри тесной темной коробочки черепа, продырявленного сверлом нейрохирурга, исследовать незапятнанную душу, пребывавшую практически в полной изоляции от цивилизации и навязываемых ею стереотипов. Скитаясь во снах и видениях, не имевших ничего общего со зрением, он неосознанно и без всякого восторга посещал пространства, на достижение которых некоторые мистики тратили половину своей жизни, а то и всю жизнь. Он знал все самые жуткие и самые светлые области своего подсознания, но не сумел бы сказать об этом и двух слов.

За четыре года, прошедших после злополучной аварии, в нем выработалась потрясающая чувствительность к постороннему присутствию. Он имел совершенно точные сведения о наличии живых существ в радиусе пятидесяти метров от своей головы. Ночью он мог различить кошку, крадущуюся в подвале соседнего дома, хотя не представлял себе ее настоящего облика.

В зависимости от фазы Луны его чувствительность испытывала приливы и отливы, но никогда не оставляла его наедине с самим собой. Стены были для него прозрачны, а воздух – мертв и черен, как межзвездная пустота. Он знал, кого следует бояться по-настоящему, кто остается нейтральным, а кого можно использовать, двигаясь в сновидении совместно. Еще он абсолютно точно знал, что в решающий момент ему никто не поможет…

Таким образом, восьмилетний человеческий ребенок, которому пытались навязать азбуку Брайля и сознание собственной ущербности, возможно, был самым странным и самым свободным существом в двухмиллионном городе. Только возраст и отсутствие обратной связи с миром взрослых спасали его от отдельной палаты в психушке и от мозговых вивисекторов в белых халатах.

* * *

Саша сидел в кресле у окна и вдыхал запахи ранней весны. Для него весна означала нечто другое, чем для большинства людей. Он ощущал зарождение жизни по ту сторону природы. Родители ушли куда-то; он был один в квартире, хотя и знал, где находится сейчас каждый из соседей.

Вдруг он вздрогнул и сжал кулачками бритую голову. Он почувствовал близость врага – настоящего, жуткого врага, твари из хорошо знакомого ему мира, пришедшего в этот мир, чтобы охотиться и убивать. Того, о ком шептали призраки на перекрестках сновидений…

Герцог со своими слугами проехал мимо дома в металлическом экипаже, почти таком же, который стал причиной Сашиной изоляции. Значит, у них в этом городе были союзники, и кто-то впустил их в свои сны.

«Герцог искал кого-то еще, но не меня…» У него пересохло в горле. Саша испытывал боль от этой внезапной кратковременной близости, резь в слепых глазах, рябь на поверхности никому не видимого зеркала.

Что-то нужно будет сделать, но он еще не знал – что именно. Лаже выйти одному из квартиры на улицу было для него почти немыслимо. И все же он понял, что когда-нибудь ему придется отправиться в путешествие более опасное и безнадежное, чем любая авантюра, предпринятая взрослым и зрячим человеком. Его детская душа трепетала от дурных предчувствий. Свежий ветер весны принес с собой перемены к худшему…

Саше было очень трудно сохранить хладнокровие; свою недетскую силу и расчетливость он почерпнул не здесь. Безошибочно огибая предметы обстановки, он отправился на кухню, открыл холодильник и заставил себя есть, хотя желудок сводили спазмы страха. Он должен был продержаться как можно дольше, а хилое тело могло подвести его… Он поднес пальцы к своим векам и коснулся маленьких капель слез. Потом вернулся в комнату и приготовил себе теплую одежду.

С этого момента он был полностью готов к бегству.

Глава седьмая

Макс возвращался с рэйвовой тусовки в ночном клубе «Меридиан», на которую его затащила одна знакомая тележурналистка. Голова раскалывалась от усталости, техно-ритмов и огромного количества поглощенного спиртного. По правде говоря, она раскалывалась в течение последних пяти часов. Голиков понимал, что уже стар для подобных развлечений. Ему пришлось много пить именно потому, что он не мог танцевать столько, сколько танцевали окружавшие его восемнадцатилетние девочки и мальчики. Он чувствовал себя не в своей тарелке, с тоской вспоминал старые застойные дебоши в «Театральном», и только извращенное понятие долга по отношению к своей подруге удерживало его в клубе до конца. К тому же он любил совсем другую музыку.

Избавившись от журналистки, к которой питал чисто платонические чувства, он отправился домой. Улицами завладела мартовская сырость.

Начинался очередной серенький день. Алкоголь быстро выветривался. Ветер неприятно облизывал шею и запястья. Утренняя вялость еще витала в воздухе, когда Максим спускался в метро. Искусственный свет превращал время суток в условное понятие, и ему показалось, что по-прежнему стоит глубокая ночь.

Лоточники в подземном переходе начинали раскладывать свой товар. Голиков остановился у книжного лотка и стал высматривать себе книгу, чтобы скоротать воскресенье. Поколебавшись между «Дьяволом в раю» Генри Миллера, «Бегом на юг» МакКаммона и журналом «Забриски Райдер», он стал изучать правую сторону лотка, отданную оккультной литературе.

Не было ничего удивительного в том, что он Зацепился взглядом за название «Путеводитель по снам».

К тому времени его сновидения стали настолько яркими и насыщенными, что Макс начинал сомневаться в своем психическом здоровье… Хмель вдруг окончательно улетучился куда-то, и Голиков почувствовал себя отвратительно трезвым и замерзшим.

Он взял книгу в руки, и ему пришлось преодолеть себя, чтобы открыть ее. Он сразу наткнулся на поразивший его образ из позавчерашнего сна. Это совпадение Макс уже не мог пропустить, несмотря на свою беспечность. Он перелистал несколько страниц, тут и там обнаруживая знаки, будто специально оставленные тем, кто прошел по этой дороге чуть раньше.

Книга излучала то же самое, что и картина мертвого художника, – ту же растерянность заблудившихся, ту же безнадежность, тот же страх. И все-таки она могла помочь – Голиков чувствовал это, хотя еще не знал точно, в чем будет заключаться помощь некоего Строкова.

Расплатившись с продавцом. Макс спустился на перрон, держа «Путеводитель» у бедра. Библейски черная обложка книги и траурное лицо Голикова делали его похожим на миссионера, отправлявшегося в деревню прокаженных. На самом деле он дрожал от нетерпения и остановился слишком близко от края платформы. Три женщины болтали о чем-то за его спиной. Послышался гул приближающегося поезда, и ветер подул из черной норы туннеля…

«Мужчина! Отойдите от края платформа!» В другое время Максим отметил бы дурацкую привычку постсоветских людей называть друг друга по половому признаку, но сейчас он даже не обратил внимания на окрик дежурной по станции. Сквозь нарастающий шум до него доносились веселые голоса женщин. Те щебетали о помаде.

До головного вагона оставалось пятьдесят метров, и расстояние стремительно сокращалось. Тридцать метров, двадцать, десять… Кто-то обдал затылок Макса ледяным дыханием. Он почувствовал легкий толчок в спину, но этого было достаточно, чтобы он потерял равновесие и начал падать вперед.

«Прекрасно! Я – тупой, расслабленный болван, который позволил толкнуть себя под поезд!»

Падая, Голиков стал поворачивать голову, чтобы увидеть скотину, отправившую его на тот свет.

Восприятие приобрело потрясающую остроту. В памяти отпечатались мельчайшие подробности происходящего. Он хорошо различал искаженное стрессом лицо машиниста, застывшее прежде, чем тот применил экстренное торможение. Для Макса время почти остановилось. Падающее тело медленно изменяло угол наклона, описывая невидимый циферблат. Его и поезд разделяло всего около трех метров…

Когда угол достиг примерно сорока пяти градусов, Макс увидел лица женщин, оказавшихся очень близко от него. Он ни на мгновение не усомнился в том, что все трое представляют собой отлично выполненные человеческие муляжи. Их глаза были сплошными черными шариками, блестевшими на свету совсем как у того ребенка в коляске. Существо, стоявшее посередине, ласково улыбалось ему.

Оставалось два метра до орудия казни.

Макс вдруг осознал, что его пальцы намертво вцепились в книгу.

«Почему все закончилось именно так ? Я видел во сне совсем другую смерть!»

И кто-то ответил ему. Кто-то отозвался и стремительно двигался навстречу из потусторонней темноты, опережая земное время.

«Это еще не смерть !.. Еще не смерть… Не смерть…» Макс ощутил, как ноги наливаются тяжестью, будто вся масса тела внезапно перетекла в ботинки, – неестественной тяжестью, удержавшей его на платформе.

Лицо женщины, стоявшей справа, чудовищно исказилось. Метаморфоза была мгновенной и почти неуловимой. Просто в пространстве над ее плечами возник бугристый лик, сочившийся мертвенно-желтым светом, – луна из сновидений, лицо кошмара, воплощение демона, первопричина содрогания. В жерлах двух глазниц-кратеров дымилась тьма. Безгубый и беззубый рот прошептал что-то, неразличимое из-за низкого скрежета тормозящего поезда.

До крашеной металлической поверхности оставалось полтора метра. Новое существо протянуло Максу свою нечеловечески длинную руку и сделало это нечеловечески быстро.

Невероятно, но Голиков в своем остановившемся времени еще раздумывал, хвататься ли за эту жуткую спасительную руку. Гладкие пальцы без костей и ногтей извивались перед ним, как будто приглашали обреченного сыграть в еще более страшную игру, чем собственная смерть…

Макс отдавал себе отчет в том, что балансирует на грани могилы и неизвестности. Жутчайшее предчувствие того, что неизвестность может оказаться хуже могилы, задерживало его на микросекунды, не регистрируемые никем, кроме него.

«Быстрее, тварь, иначе мне тебя не вернуть!»

Он схватил руку, состоявшую из светящегося роя льдинок, и ощутил сильнейшее помутнение, как будто сердце безуспешно пыталось протолкнуть но жилам перегной вместо крови. Что-то сильно рвануло его на себя, и он стал бесформенным жидким облаком, перетекающим в новое тело сквозь трубу, пульсирующую в бешеном ритме…

Спустя мгновение он снова стоял на платформе. Реальность обрушилась на него, как фильм с экрана включенного телевизора. В этом фильме были: истошный женский визг, сплавленный со скрежетом металла; жестокий удар по телу, встретившему вагон на высоте лобового стекла; хруст перемалываемых колесами костей; тень зеркала заднего вида, промелькнувшая у виска; цепенящая аура смерти, разлившаяся на месте чьей-то гибели черной лужей…

«Чьей гибели?!»

Рядом с Максом стояли две женщины, кричавшие на одной тоскливой ноте. Их крик оказался слишком долгим и однообразным, чтобы быть настоящим. Голиков представил себе все, что теперь произойдет – бесконечную бюрократическую волокиту в духе Кафки: показания машиниста, показания свидетелей. Падал мужчина, а не женщина, «Были ли вы знакомы с погибшей?», «Расскажите еще раз, как все произошло…» Тем не менее, раньше он трусливо остался бы на месте. Теперь же у него не было времени; его война началась, и он никому не сумел бы объяснить, что она продолжается в другом измерении.

Раньше, чем поезд остановился. Голиков рванулся и побежал к выходу. Строчка из «Pink Floyd» – «Run, Rabbit, Run», – повторяемая в десять раз быстрее оригинала, задавала ритм, с которым он переставлял ноги. Книгу Строкова он так и не выпустил из руки[4].

Наперерез ему уже спешил дежурный милиционер, привлеченный истошными криками на платформе. Правая рука блюстителя порядка тянулась к дубинке. Перепрыгивая через три ступени, Макс выскочил на площадку, где были установлены турникеты. Мент заносил дубинку для удара. Его перекошенное злобой лицо было выразительнее театральных масок.

С недоступной ранее ясностью Макс понял, что тот будет делать в следующую секунду. Горизонтальный веер, удар в живот, затем ногой – по скрюченной жертве. Наручники и несколько профилактических тычков в зубы. И это только начало…

Голиков дрался всего дважды в жизни, и то очень давно. В нем не было ничего тупо-воинственного. Но сейчас мир резко изменился и стал гораздо жестче. Демон из снов прорыл нору в его сознание. Макс ощутил хладнокровие и беспощадность того, кто сражался за свою жизнь миллионы земных лет.

«Я спас тебя, тварь, и когда-нибудь ты должна будешь спасти меня…»

Он впустил в себя существо, сиявшее, как осколок луны, – такое же древнее, такое же чуждое и в восприятии Макса почти такое же мертвое.

В двух шагах от мента Голиков резко остановился, и дубинка просвистела мимо, разрезая пространство своим черным лоснящимся телом. На мгновение потеряв равновесие, страж порядка сделал лишний шаг навстречу Максу, и тот поймал его на противоходе профессиональным жестоким ударом в солнечное сплетение, сложившим человека пополам и сразу же отключившим его.

Голиков знал, что виной тому не его сила и даже не костяшки его пальцев – никакая рука не могла бы без всяких ощущений совершить движение стремительное, как поршень двигателя внутреннего сгорания, набравшего обороты.

Так же хорошо он знал, что означает нападение на представителя власти при исполнении им служебных обязанностей. Поэтому он побежал дальше, распахивая телом тяжелые прозрачные качающиеся двери, промчался по полутемному переходу и выскочил из метро в районе старых двухэтажных домов. Затеряться здесь, в лабиринте узких пешеходных улочек, было совсем несложно.

Гораздо проще, чем беглецу найти убежище с помощью осколка Календаря Снов.

Глава восьмая

В отличие от подавляющего большинства других собак, четырехлетний бультерьер Зомби, успешно охотился на крыс. С тех пор, как он сбежал от хозяина, он лишился вкусной и легкодоступной еды, а взамен приобрел сомнительную свободу передвижения. Но для него это стало самым главным – с того момента, как псы-призраки начали преследовать его. Он превратился в жертву бесплотной своры. Призраки сделали его своей игрушкой. Самое непостижимое для него заключалось в том, что среди них были и те, с которыми он когда-то дрался на арене. И которых убил.

Зомби был специально натасканным бойцовым псом и в свое время заработал для хозяина немало денег. То был период расцвета. Мир до грехопадения… Собачьи бои, организованные на летней сцене одного из городских парков. Роскошные тачки на подъездных аллеях. Дорогие и ухоженные человеческие самки. Запахи множества псов и крови. Хруст денег. Огороженная прополочной сеткой круглая площадка, с которой можно было и не уйти… Зомби еще помнил упоительную дрожь, охватывавшую его перед схваткой. И – отсутствие желаний. Голое существование здесь и теперь, рядом со смертью… Да, то были славные денечки!

Хозяин хорошо понимал его, и Зомби много дрался. В том числе, с гораздо более крупными противниками. Он не нуждался в дополнительных стимуляторах. Он знал вкус крови ротвейлеров, кавказских и немецких овчарок, питбулей и даже мастино. Кое-кто из них узнал и вкус его крови. Он был ранен неоднократно, пару раз довольно тяжело. Но никогда до такой степени, чтобы раны помешали Зомби покинуть арену на своих четырех. В этом смысле он вполне оправдывал свою кличку.

Еще он помнил жуткое чувство, возникавшее у него всякий раз, когда умирал враг. Как будто черная тень накрывала парк, и псов охватывало оцепенение. Тень подавляла даже самых молодых и резвых. Те, которые были послабее, выли в пустоту. Такие, как Зомби, молча встречали нашествие мрака. Мрак наступал снаружи и изнутри… Потом инстинкты влекли Зомби к новому убийству. Тень смерти. Он носил ее с собою повсюду… Шрамы на розовой коже сделали его окончательным уродом, внушавшим отвращение и страх. Но псы-призраки были еще страшнее.

Впервые они посетили его на заднем сиденье хозяйского семьсот двадцать пятого «БМВ», и тогда же Зомби бросился на жену хозяина, сидевшую впереди. Внезапное безумие длилось всего несколько мгновений, но их оказалось достаточно, чтобы пес нанес женщине глубокую рану на шее и разорвал бриллиантовое колье. Если бы призраки не отступили. Зомби успел бы прикончить ее, а затем и хозяина.

Поскольку автомобиль мчался со скоростью девяносто километров в час, все могло бы завершиться погребением в совместной металлической могиле или большим очистительным костром, и тогда история не получила бы своего продолжения. Но наваждение прошло. Зомби присмирел, и, отвезя жену в больницу, хозяин чуть не вышиб из него дух.

Это было гораздо хуже, чем поражение на арене. В течение нескольких дней после экзекуции пес с трудом передвигался, мочился кровью и зализывал раны, до которых мог достать языком. Человек на его месте задал бы себе вопрос: Почему он меня не убыл ? Зомби же не имел никакого понятия о человеческой расчетливости и алчности и был доволен тем, что пока жив.

Второе посещение произошло тогда, когда, к счастью для хозяев. Зомби был один в квартире. Это место – замкнутый бетонный резервуар, в котором люди прятались от непогоды и от себе подобных, знакомый ему до последней трещинки в паркете, еще хранившем его щенячий запах, – вдруг превратилось в ожившее собачье кладбище, звериный ад, клоаку запредельного ужаса…

Десятки стремительных тварей, полупрозрачных фантомов выскальзывали из теней, отбрасываемых предметами, чтобы впиться в Зомби стеклянными клыками и когтями; поджариваясь живьем, он спасался от них в огненном озере без берегов; но гораздо хуже физической боли было то неописуемое, что запустило свои когти-иглы в его мозг и извратило его инстинкты.

Он перестал быть домашним животным, рабом человека, четвероногим существом, собакой Павлова с рефлекторным слюноотделением, организмом с предсказуемой реакцией на внешние раздражители. В его глазах плескалась иная, изнаночная реальность, и все приобрело совершенно новый смысл.

На этом гигантском кладбище, где истлевали кости, но не злоба умерщвленных, скопилось столько смертоносного яда, что он проник во все клетки Зомби, заполнил бесформенную кляксу его мозга и отравил энергию мышц.

Прежде, чем атака призраков закончилась, мощный трехлетний кобель пробил своим телом двойное оконное стекло и вместе с дождем окровавленных осколков стал падать на землю с высоты третьего этажа…

Его спасла снежная зима и нерасторопность муниципальных служб. Он рухнул в огромный сугроб, смягчивший удар, и отделался только ушибами и шоком. Белое безмолвие вспыхнуло на месте свернувшейся в точку черноты, а в следующее мгновение Зомби уже бежал прочь от проклятого места, где никогда, никогда, никогда (теперь он понял это) он не смог бы стать свободным.

* * *

Зомби поселился вблизи от того самого парка, где в прошлом происходили бои. С одного края к парку примыкал старый завод, заброшенный во времена депрессии, с другого – огромная свалка, разлегшаяся, как раковая опухоль на теле города. Достаточно большая, чтобы пес мог навсегда затеряться здесь.

Конечно, белый бультерьер в стальном ошейнике был более заметен, чем любая дворняга, но до сих пор мало кто видел его. Днем он отсиживался в многочисленных убежищах на свалке, ночью рыскал по парку и почти всегда находил себе еду.

Видно, в нем было что-то такое, что отпугивало других собак, даже совершенно одичавших и собиравшихся в устойчивые стаи. Правда, телепатическая собачья связь доносила до него обрывочные сведения о стае псов-убийц, возглавляемой тварью, обозначаемой сочетанием человеческих звуков Г-е-р-ц-о-г, и непреодолимый страх подсказывал Зомби, что судьба еще не свела его с достойным противником.

Черный луч бил из-за горизонта – оттуда, где находился этот смертельный враг. Зомби ощущал даже какую-то неуловимую близость между запредельными псами-убийцами и призраками, осаждавшими его. Он чувствовал угрозу и жил обреченным, но не подавленным. Будущее было ДЛЯ него гораздо более иллюзорной материей, чем для людей.

Он был удачливым охотником и редко оставался голодным продолжительное время. Иногда его жертвами становились бродячие кошки, но Зомби не брезговал и отбросами. Когда ему того хотелось, он находил себе самку среди окрестных дворняг и подавлял ее грубым натиском, силой и хорошо ощутимым излучением убийцы.

Словом, свалка была вполне подходящим местом для пса-отшельника, и он мог бы благополучно провести здесь остаток жизни. Но он всего лишь получил отсрочку. Призраки не давали забыть о грядущем аде.

Глава девятая

Максим Голиков вошел в офис частного издательства «Фиона», через два дня после прискорбного случая в метро. Теперь он стал гораздо осторожнее, и его было трудно застать врасплох. Он ожидал нападения отовсюду; даже неодушевленные предметы приобрели новое, зловещее значение. Союзник, спасший его на платформе, больше не появлялся, и Макс счел его галлюцинацией, неизвестным и пугающим порождением собственного сознания. Тем не менее, в газетах и по местному телевидению прошли сообщения о женщине, погибшей под колесами поезда, и мужчине, бежавшем с места трагедии. Личность женщины не была установлена…

Голикову пришлось без помощи парикмахера обрезать свои длинные волосы и перестать бриться. Теперь он выглядел более молодым и привлекал к себе меньше внимания, что вполне соответствовало его желаниям…

Он прошел по коридору и открыл дверь со стеклом, подернутым застывшими мутными волнами. Секретарша за столом просматривала какие-то бумаги, и Макс сразу же сделал стойку. Густая грива черных волос, длиннющие ресницы, капризно изогнутые губы, гладкая кожа, впечатляющая грудь, и при этом – никаких следов обручального кольца. Жаль, он не видел ее ног… На доверительную беседу с этой дамочкой рассчитывать не приходилось. В радиусе двух метров от нее все было затянуто искусственным льдом. «Смазливая, избалованная кукла с микроскопическими мозгами. То, что нужно. Идеальное прикрытие».

– Здравствуйте, – начал он проникновенно, но не удостоился даже мимолетного взгляда.

– Шефа нет, – небрежно бросила красотка, не Отрываясь от бумаг.

Голиков резко сменил тактику.

– В котором часу вы заканчиваете? – спросил он, усаживаясь на ближайший к объекту стул.

К его удивлению, она не отшила его и не вступила в презрительную перестрелку банальностями, а подняла глаза и посмотрела на него в упор. Он чуть не вздрогнул от неожиданности. В се взгляде было необъяснимое отчаяние.

– У вас какое-нибудь дело?

– Да. Мне нужен адрес или телефон одного из ваших авторов.

– Зачем?

Он почувствовал, что в ее вопросах содержится далеко не праздный интерес.

– Скажем так, меня очень заинтересовала его книга…

– Фамилия?

– Строков.

Теперь она смотрела на него еще пристальнее. Как на приговоренного к чему-то нехорошему. Тем не менее, между ними протянулась едва ощутимая ниточка взаимопонимания. Макс увидел трещину во льду и молился об одном – чтобы в этот момент им никто не помешал.

Не отрывая взгляда от его лица, девушка запустила руку в ящик и бросила на стол газету, сложенную вчетверо. Это были «Харьковские губернские ведомости» двухнедельной давности. Макс быстро просмотрел страницу и наткнулся на заметку под названием «Маньяк-самоубйца?». Дальше он читал по диагонали.

Найден мертвый мужчина… Множество ранений, нанесенных ножом для разделки мяса… Снятая кожа на руках и животе… Отрезанные гениталии… Дверь в квартиру была заперта изнутри… Нетронутые шестьсот долларов США… Только что изданная книга со следами крови и спермы погибшего… Расплывчатые комментарии судмедэксперта…

Макс ощутил тошнотворную слабость уже где-то за чертой страха. Он подозрительно уставился на сидевшую перед ним красотку. Вполне возможно, что ему готовили ловушку более изощренную, чем примитивное покушение в метро. Однако ничто не говорило об этом, кроме… мольбы о помощи, застывшей в глазах внешне вполне благополучной девицы.

– Что вы об этом думаете? – он постучал по газете костяшками пальцев.

Она дернула плечом, пресекая его расспросы. Похоже, она была заинтересована в прояснении этой истории не меньше, чем он, и только поджидала идиота, которого можно будет использовать в своих целях. Что ж. Макс готов был рискнуть и сыграть с ней в эту игру. Тем более, что не только лицо, но и фигура его новой знакомой были выше всяких похвал.

– Сюда приходила его сестра, – вдруг сказала девушка. – По-моему, она требовала часть гонорара.

– Они жили вместе?

– Нет. У меня записан ее адрес… Я заканчиваю в пять.

Макс еще раз внимательно посмотрел на нее. Куколка оказалась далеко не проста. Он констатировал взаимную зависимость и ощутил легкое возбуждение – как всегда в начале нового романа.

– Значит, в пять я буду ждать тебя у выхода. Кстати, как нас зовут?

– Ирина.

– Я – Максим. Или просто Макс, – он встал и обернулся возле двери. – Я уже скучаю.

Девушка смотрела сквозь него. В ее взгляде по-прежнему было отчаяние, хотя и не безнадежное.

– Пока, милый, – сказала она с ледяной улыбкой и непередаваемой иронией.

* * *

В половине шестого вечера они вышли из метро на станции «Пролетарская» и отправились разыскивать дом Строковой. Снова вернулись холода. На Ирине была роскошная шуба, на фоне которой прекрасно смотрелись распущенные волосы, и Макс решил; что шуба была честно заработана в постели. Однако сейчас важнее было то, что на мужчину, идущего рядом с такой женщиной, обращали мало внимания. А может быть, как раз наоборот.

Выбросив из головы прикладную психологию, он сосредоточился на своей неразрешимой проблеме. Он был любопытной дичью и хотел знать, кто же все-таки открыл на него охоту. Макс не видел смысла отсиживаться дома или избегать новых, пусть даже подозрительных знакомств. Он ничего не знал о времени, которым располагал охотник, но предчувствовал, что это время достаточно велико, чтобы достать его где угодно.

Они забрели на темную малолюдную улицу. Оказалось, что Строкова жила в старом пятиэтажном доме с низкими потолками и маленькими балконами – наследии программы поспешного тотального строительства жилья. Квартира под мистическим номером двадцать три находилась на первом этаже. Грязная крашеная дверь выглядела не слишком презентабельно. Из-за двери доносилась музыка. «Пьяный мастер наколет на белом плече…» – пела Наташа Ветлицкая, и Макс скептически поморщился.

– По-моему, мы пришли не вовремя, – сказал он, а про себя подумал: «Интересно, зачем ты Притащила меня сюда?».

– Говорить буду я, – сказала Ирина, нажимая на кнопку звонка. – Меня она помнит.

Это прозвучало решительно, но Макс видел, что красотка сильно нервничает.

Дверь открыла веселая шатающаяся личность в просторной длинной футболке, маскирующей признаки пола. На футболке имелся портрет Курта Кобейна[5].

– О! – произнесла личность, вываливаясь из коридора прямо Максу на грудь. Вблизи тот разглядел, что имеет дело с женоподобным юнцом.

– Лена дома? – спросила Ира, на что неизвестный тупо кивнул и, обернувшись, заорал в глубину квартиры:

– Элен! Тут к тебе два пассажира!..

Из комнаты донесся расслабленный смех.

– Кто? – томно протянул низкий женский голос.

Юнец оставил вопрос без ответа, пропустил Ирину вперед и, притеревшись к Максу, обдал того тошнотворной смесью запахов. Потом красноречиво погладив ладонью свой пах, шепнул на ухо:

– Слушай, ты хоть долбишься? Макс не стал огорчать его сразу.

– Потом поговорим, – сказал он, вталкивая своего нового друга в коридор и закрывая дверь. Они сделали несколько шагов в темноте, ориентируясь на сереющий впереди прямоугольник.

Ирина резко остановилась, и Макс ткнулся лицом в ее волосы.

Обстановка комнаты была довольно неприхотливой – диван, несколько потертых кресел и старый черно-белый телевизор, мерцавший на полу. Войдя, Голиков сразу понял, с кем имеет дело. Все пять человек, находившиеся в комнате, были под очевидным кайфом. Вставлялись они давно, и троим из пяти явно предстояло вскоре уснуть на траве. Макс поразился их беспечности. Скорее всего, в квартире уже не было наркотиков.

– Эй! Я тебя знаю, – сказала женщина, выглядевшая значительно старше своих двадцати пяти из-за сероватой кожи и дряблых мешков под глазами. Она лежала на диване и блаженно улыбалась. На ее сказочном острове уже давно наступила весна. Макс вдруг понял, как ему повезло. Он застал Строкову расслабленной, и это означало, что от нее можно было кое-что получить.

– Привет, – сказала Ирина, как видно, растерявшись.

– Ты бабки принесла? – ласково спросила Лена Строкова, раскачиваясь в такт музыке. Двое мужчин, полулежавших в креслах, залетели еще дальше, и им было все равно. Третий тупо уставился на гостей с пола, не поднимая глаз выше пояса. Полуголая молодая девка отрешенно и медленно мастурбировала в кресле.

– О деньгах поговорим потом. У вас остались какие-нибудь материалы, над которыми работал ваш брат?

– Да пошла ты, сука… – совершенно беззлобно сказала Лена и углубилась в созерцание никому не видимых звезд.

Голиков пришел к выводу, что пора брать инициативу в свои руки.

– Зачем тебе бабки? – вкрадчиво спросил Макс, постепенно приближаясь к дивану и опускаясь на колени. Его глаза обшаривали комнату в поисках хоть какого-нибудь клочка бумаги. Юнец опередил его, рухнув на диван рядом со Строковой.

– Иди к нам, мой сладкий, – позвал он, запуская руку под футболку. Лицо Кобейна исказилось, как в кривом зеркале.

В сущности, если никто из них не прикидывался обдолбившимся, то все шестеро не представляли никакой угрозы. Но Макса не покидало ощущение, что все это – хорошо разыгранный спектакль. Настолько хорошо, что актерам даже не требовалось притворяться; они играли самих себя…

Максим услышал шаги за спиной. Покосившись, увидел ноги в женских сапогах и поднял голову. Ирина держала в руке стодолларовую купюру. Поднесла ее к лицу лежавшей и подождала, пока взгляд Строковой сфокусируется на портрете Франклина.

– Получишь деньги, если покажешь нам что-нибудь интересное.

Макс не верил своим ушам. Либо Ирочка была богата, либо точно знала, за что платит. Почти сразу до него дошло, что на самом деле Лена отъехала совсем не так далеко, как казалось.

– Какие вы все-таки свиньи, – протянула Строкова и голой ногой стала спихивать юнца с дивана. Тот впился зубами в ее бедро. Если это и был поцелуй, то довольно болезненный. Лицо Лены исказилось. И все же она ласково потрепала парня по голове.

– Принеси мою сумку, – шепнула она ему, широко зевая, но не переставая пристально наблюдать за купюрой.

Чертыхаясь, юнец поплелся в темный коридор и занялся там раскопками… Немая сцена. Предстоял первобытный процесс обмена. Вдруг девушка, сидевшая в кресле, застонала и замотала головой. Строкова ухмыльнулась и подмигнула Максу. Ее дружки оставались не более, чем предметами обстановки.

Наконец, появился парень, волочивший за собой большую потертую сумку. «Самолет опять меня уносит…» – пела с экрана Валерия, и он принялся танцевать с сумкой посреди комнаты.

– Дай сюда! – злобно приказала Строкова, протягивая руку.

Ее пальцы впились в сумку и извлекли на свет толстую тетрадь и две трехдюймовые дискеты.

– Это все, что отдали мусора. Кроме личных вещей… Что смотришь? Гони бабки.

Ира повернулась к Максиму и сказала вполголоса:

– С дискетами придется рискнуть. А тетрадь можно посмотреть здесь…

– Чего шепчешься, детка? – визгливо спросила Строкова, готовая в любую секунду вскочить на ноги.

– Сделаем так, – сказал Макс примирительно, взял деньги и отошел в угол. Здесь он положил купюру на глаза девки, уже отъехавшей и сидевшей с запрокинутой головой, и вернулся к дивану. – Пусть полежит там, а мы посмотрим тетрадь. Согласна?

До Строковой, по-видимому, дошло, что у нее маловато шансов. Зашипев, она швырнула ему тетрадь. Он держал ее так, чтобы Ирина тоже могла видеть раскрытые страницы.

Это был дневник Виктора Строкова. На первый взгляд, он состоял из отдельных кусков, совершенно не связанных между собой. Кое-где было обозначено время с точностью до минуты, чаще – время и дата, но нигде не был проставлен год. Стихи, религиозные символы, примитивные рисунки, какие-то подсчеты, фрагменты прозы… или описания галлюцинаций? Макс быстро пролистал тетрадь. Почти сто страниц, плотно исписанных мелким почерком. И ни на одной может не оказаться того, что они ищут. А что они ищут? Он посмотрел на Ирину, и та еле заметно кивнула.

– Я могу сэкономить твои деньги, – прошептал он уже рассчитывая траекторию падения парня.

– Не нужно, – сказала она жестко. И повернулась к Строковой:

– Я возьму это. Сделка состоялась. Запомни: больше я не хочу тебя видеть.

– Иди на хер! – коротко ответила Элен и потащилась в угол за деньгами. Парень нерешительно мялся посреди комнаты, как пес, не понимавший истинных намерений хозяина.

Макс потянул Ирину к выходу. Справившись с замком, услышал запоздалые ругательства, которыми провожал его юнец. Захлопнул дверь, отгородившись от искалеченного мирка. Что теперь? Кто она – эта женщина рядом? И какая тайна заключена в дневнике того бедняги, угодившего на живодерню?..

У него оставалось восемь минут для праздных размышлений. Потом ему снова пришлось бороться за свою жизнь.

Глава десятая

В другом мире существование беглеца клонилось к закату. В теплых течениях, несущих его между холодными берегами из живых минералов, для которых время почти не движется, появились холодные струи умирания; ему становилось все труднее прятаться в снах, и все чаще от него ускользали души тех, кого посещали эти сны.

Теперь беглец иногда скрывался в сумеречных грезах наркотических растений – апатичных, расслабленных, лениво-сладострастных, содержавших неизъяснимое искушение: в них хотелось затеряться навсегда. Их медленно текущее время привлекало не только беглеца. Обладая Календарем Снов, который можно было рассматривать, как идеальную пятимерную карту, герцог постепенно захватывал ареалы растений, существ, камней. Враг приобретал новых союзников, а слуги беглеца пока были безнадежно слепы или слабы…

Светлая печаль жертвы не имела ничего общего со слабостью. Он знал, что кончается все, и не хотел нарушать порядка вещей. И все же это было грустно: позади – миллионы сновидений, миллионы обличий, миллионы утраченных тел, а впереди – торжество безжалостной твари, которая не смогла примириться с существованием среди равных.

Охотники герцога обложили беглеца, и с некоторых пор круг неумолимо сжимался. Может быть, это вынудило его пересмотреть свое отношение к происходящему. Фатализм становится пустым звуком, когда смерть оказывается совсем близко и не остается времени, чтобы дождаться на берегу плывущего по реке трупа врага.

Внутренне беглец уже решился на невозможное, но сам еще не подозревал об этом. Пытаться переиграть герцога – это было все равно что пытаться переиграть саму судьбу. Плохая шутка, изъян мировоззрения, кощунство, осквернение непреложного закона. Однако беглец выбрал себе слуг, на которых собирался опереться. Благодаря их неведению, вышеперечисленное не имело большого значения. Его союзники были из тех, кто способен плыть против течения. Странные люди, считавшие, что могут отменить собственную смерть…

Глава одиннадцатая

Макс шел в полушаге позади Ирины и думал о том, как, не обижая ее, завладеть дневником Строкова и дискетами. Он слабо верил в то, что записи мертвеца прольют свет на происходящее, но в его положении не следовало пренебрегать любым, даже самым мизерным шансом. Теперь девушка не слишком стремилась поддерживать беседу, и Голиков испытывал неприятное чувство, что стал лишним. Однако не настолько неприятное, чтобы отказаться от намерения приручить эту красотку…

Темнота сгустилась над рабочей окраиной. Редкие фонари лишь подчеркивали затерянность одиноких человеческих теней. Смесь льда и грязи под ногами. Ряды окон, равнодушно рассматривающих ледяной шарик Луны. Красные огни удаляющихся автомобилей. Гулкие отзвуки шагов. Потом внезапная тишина… До станции метро оставалось пройти не более одного квартала. Очередной фонарный столб выплыл из мрака, как мачта затонувшего корабля с огнем Святого Эльма на топе.

На тротуаре, у самой границы освещенного круга, стояли бритоголовые.

Макс сразу же вспомнил строчку из песни Высоцкого: «Они стояли молча в ряд, их было восемь». В данном случае, их было четверо. Четыре приземистых плотных «качка» с тусклыми глазами и челюстями, перемалывающими жвачку. Особая порода, созданная для наездов и разборок. Самая простая и самая древняя…

К собственному удивлению. Макс обнаружил, что не боится и даже не проклинает себя за беспечность. В этой встрече было какое-то предопределение, и без всяких видимых оснований он считал, что не проиграет.

Неторопливые шаги послышались за спиной. Голиков обернулся и увидел, что его догоняют еще трое. Ближайший готовился к привычной работе. Короткие тупые пальцы были продеты сквозь дужки кастета. Все семеро молчали, обходясь без угроз и гнилых базаров.

Макс понял, что это не дешевые фраера. Непонятно только было, зачем крутым наезжать на него? Они выглядели слишком дорогими наемниками; вряд ли их мог заинтересовать гонорар в виде Иркиной шубы и побрякушек. Голиков вдруг вспомнил о девушке и покосился вправо. Он не удивился бы, окажись она их подругой. Но нет – она явно была в панике.

Макс нащупал в кармане свой баллончик с газом CS. Стоило дважды подумать, прежде чем достать его. Свое положение можно было и усугубить… Когда в руках у двух парней заблестели лезвия опасных бритв. Голиков почувствовал, что его положение усугубить уже невозможно.

Женский крик прорезал морозный воздух, и белое облачко пара тотчас растворилось в желтом сиянии фонаря. Крик прозвучал смехотворно – это было ясно прежде всего самим жертвам.

Макс вытянул руку и направил струю газа в лицо человека, поигрывавшего бритвой. Тот согнулся, спрятав лицо в ладонях, но даже не выругался. Самым жутким было полное молчание нападавших. Голиков начал поворачиваться. Парень, стоявший рядом со своим ослепшим коллегой, точно выверенным взмахом бритвы рассек Максу тыльную сторону запястья, и обжигающая боль заставила его выпустить баллон. Поднятую руку прорезала черная трещина с дымящимися краями. Это была только прелюдия…

И вот тогда время остановилось снова.

Круг из семи неподвижных мужских фигур и еще одна, женская, рядом. Изваяния из костей и кожи. Застывший на выдохе воздух. Новый ледниковый период. Изменялась только Луна, но Голиков не улавливал этих изменений. Луна падала на Землю, что должно было произойти только через несколько миллиардов лет… Ее поверхность стала втягиваться в двух местах, как будто невидимые пальцы нажимали на резиновый шар. В глубоких воронках гнездилась тьма. Вскоре это были уже два туннеля в бездну…

Макс узнал, и радость, смешанная с ужасом, зашевелилась в нем.

«Как приятно и страшно иметь хозяина-демона!» Он узнал лицо своего союзника. Казалось, тот падал из космоса, но на самом деле – из другого мира.

Однако недолго был узнаваемым.

Лунный блеск стал металлическим, а лицо уже не было лицом. Какой-то предмет, сгущаясь из темноты, холодного газа, отраженного света, наполнял протянутую руку Голикова, распирая скрюченные пальцы.

Эффект материализации был потрясающим. Из чего-то расплывчатого и неопределенного появилась более чем реальная вещь. Вещь, леденившая большой и указательный пальцы. Остальные крепко обнимали пластмассовые накладки рукояти. Вещь находилась на уровне глаз Макса, и он еще без единой мысли в голове прочел надпись на ее тускло блестевшей поверхности:

Pietro beretta Gardone V. T. – Made in Italy

Макс почувствовал себя катапультированным из ада. Это был пятнадцатизарядный девятимиллиметровый «беретта» М-92, армейский образец с двухрядным расположением патронов. Такое оружие до сих пор он видел только в кино. Его просто не могло быть здесь, в этом городе, в этом месте, в этой порезанной руке!

Абсурд, ставший реальностью. Абсурд, способный нафаршировать человека свинцом и превратить его в нечто, малопригодное для транспортировки. Пятнадцать патронов – по два на каждого крутого. «И один, чтобы застрелиться», – мелькнула в голове шальная мысль… Потом время рванулось с места.

Голиков не обладал безошибочными рефлексами убийцы. Для Ирины это имело очень неприятные последствия. Парень, разрезавший Максу руку, все еще забавлялся с жертвами и полоснул девушку по лицу. Она даже не успела крикнуть – настолько сильным оказался шок. Но следующий удар бритвой был горизонтальным, и Макс понял, что если промедлит, лезвие рассечет ему горло…

За минувшие полсекунды еще никто не успел переварить тот факт, что его рука уже не была пустой. Он не знал, снят ли пистолет с предохранителя, но это знало существо, приходящее с той сторона. Оно же, слившись с ним теснее, чем любовница, нажало на его палец, а палец – на спусковой крючок.

Невероятно, но Максу показалось, что он видит, как пуля ввинчивается в воздух, увлекая за собой расширяющуюся спираль пара. Пистолет отрывисто рявкнул, содрогнувшись в руке; сильную отдачу принял на себя двойник Максима.

Ужасная кровавая дыра возникла на месте левого глаза его врага. При выходе из головы пуля снесла треть черепа и затерялась в темном пространстве улицы… Макс перевел руку вправо. Еще одна пушка стала появляться на свет. Ее вытаскивал из плечевой кобуры парень в черной кожаной куртке, стоявший в четырех шагах от Макса. Да, это были профессионалы. Им понадобились всего лишь мгновения, чтобы опомниться, а внешне они вообще не выдали того, что столкнулись с чем-то неожиданным.

«Беретта» дважды громыхнул в гулком ущелье улицы, выталкивая из себя кусочки свинца. «Макарову» так и не удалось побывать в деле. Его похоронил под собой упавший человек. Пистолету была суждена неуютная мокрая могила, наполненная остывающей кровью…

Кастет со свистом рассекал воздух, и Макс предпочел встретить его щекой, а не затылком. Совсем избежать встречи было уже невозможно. Сильный удар отбросил его на скорчившуюся девушку, но мышцы работали бесконтрольно, снова и снова нажимая на спуск… Парень с кастетом получил пулю в корпус, которая раздробила его ключицу на множество мелких осколков, не подлежащих локализации.

…Уже лежа на тротуаре, под бешено завертевшимся фонарем. Макс смотрел снизу на отшатнувшиеся от него фигуры. Итальянская пушка перемещалась с одной на другую, пока они не растворились в темноте. Где-то рядом сдавленно всхлипывала Ирина. «Да, девочка, подпортили твою красоту», – равнодушно и цинично подумал Максим, прежде чем все поплыло у него перед глазами. К счастью, это длилось недолго.

Его голова раскалывалась от боли, которую пришлось превозмочь. Он встал и поднял Ирину на ноги. Потом аккуратно отнял от ее лица ее же окровавленную ладонь.

Узкая рана протянулась от виска до скулы. Сейчас, при тусклом ночном освещении, порез выглядел не так плохо, как будет выглядеть шрам… Он ощутил прилив жалости к девушке, но жалость была плохим советчиком.

Отдавая себе отчет в том, что звуки выстрелов – это совсем не то, что женский крик. Макс почти насильно потащил Ирку за собой, выхватив у нее из руки сумочку. «Беретта», в магазине которого осталось десять патронов, сильно оттягивал карман его пальто.

Им повезло, и они не нарвались на милицейский патруль. За минуту до того, как машина с мигалкой свернула на улицу с тремя трупами, лежавшими под фонарем, Максим посадил девушку в такси, убедив ее прикрыть рану волосами и постараться выглядеть как можно более беззаботно. Беззаботно, черт подери!

К тому времени он и сам начал забывать, что означает это слово. Былая скука казалась навеки утраченной благодатью. Необходимым условием комфорта. Чего ему, глупому, не хватало – хорошей встряски? Он ее получил.

Ирина назвала таксисту свой адрес. При этом ее голос уже почти не дрожал. Макс держал на коленях ее сумочку. Не надо было напрягаться – все решилось само собой. Тетрадь и дискеты попали в его руки.

Глава двенадцатая

Как утверждают яицеголовые: человеческий глаз настолько чувствителен, что способен зарегистрировать один-единственный квант света. Это означает, что большинство зрячих, пока их глаза открыты, не имеют понятия об абсолютной темноте.

Бархатная чернота, окружавшая Сашу Киреева, была такой же плотной, как мрак внутри замурованной подземной гробницы. Он сидел у окна, вдыхая сырой воздух наступившей ночи. В соседней комнате спали его родители. Сотни существ неумело вдыхали прану тут же, неподалеку, разложенные в ячейках квартир и на полочках этажей. Некоторые из них были неподвижны, другие спаривались, искажая пространство своими содроганиями и глупо расходуя драгоценную энергию. В это время они были наиболее уязвимы. Саше даже страшно было подумать о том, что могут сделать с ними слуги герцога…

Он на ощупь нашел свою кровать и улегся на ней лицом кверху. Несколько толстых железобетонных плит отделяли его от неба, но это не мешало ему ощутить влияние звезд.

Постепенно его дыхание стало глубоким и ровным Он спал. Для него сон мало отличался от так называемой «реальности». Откуда-то из темноты упало перышко, прилипло к его губам и больше не шевелилось – до момента пробуждения…

* * *

Старый, привычный сон, через который Саша обычно входил во вселенную сновидений. Это был его сон, разделенный, вероятно, только с несколькими глубоководными рыбами, но и те никогда не попадали дальше первого перекрестка, поэтому вход можно было считать принадлежавшим ему одному.

Холод и вялость, тишина и случайные твари, раздавленные незримым ужасом… Надо было преодолеть толстый слой апатии, чтобы не остаться здесь навсегда.

Хотя именно этот участок был совершенно безопасным. Охотники сюда не проникали, предпочитая более густонаселенные области. Однако Саша ощутил, что сон изменился. Ему стало страшно. Сновидение оказалось каким-то липким и удерживало его гораздо сильнее, чем раньше. Он поискал, но не нашел причину искажения. Ткань кошмара стала более плотной; кто-то издалека и очень медленно изменял свойства здешнего пространства, еще ничем не выдавая своего присутствия.

Перекресток отодвинулся во времени, и Саша почувствовал черный ветер противодействия.

Ветер пронизывал его, нагоняя морок и замораживая душу. Хорошо еще, что воображение не сыграло с ним плохую шутку, услужливо воплотив кошмар в картины и видения. Сознание было надежно скрыто за дверью многолетней слепоты.

Однако и эта дверь истончалась, как будто невидимые когти постепенно сдирали с нее слой за слоем… Больше всего Саша боялся именно этого: момента, когда сможет «видеть».

Он понял, что через некоторое время, известное только Календарю Снов, этот сон станет для него ловушкой. Герцог! Мальчик опять вспомнил о герцоге – маниакальном охотнике, который мог добраться до ареалов рыб…

Содрогаясь, Саша пересекал черную трясину сна. Она была бесконечной в своей плоскости, но существовали места перехода в новые измерения. Он искал их с большей настойчивостью, чем заблудившийся на болоте ищет островок твердой земли.

Липкие струи кошмара тянулись за ним, растаскивая его на части, втягивая в жерла бездонных воронок, единственным свойством которых была вечность…

Струи омывали и ласкали только одну карту в колоде его инстинктов – влечение к смерти.

Смерть – единственная любовь и единственная привязанность, которая могла быть у человека, лишенного почти всех каналов восприятия… Смерть… Как он хотел попасть на ее блаженные берега, на ее бархатное ложе!

Впервые в жизни он осознал признаки сексуального возбуждения. Влечение к неописуемому и бесплотному было настолько сильным, что он перестал сопротивляться. Черная любовница без лица уводила его к первому и последнему оргазму… Его спасло только то, что он еще не испытал всего ужаса жизни.

Он почувствовал, что попал в ствол фонтана, бьющего в другое измерение сна, и слепо поддался давлению. Оно вынесло его в лабиринт, но здесь Сашу ожидало новое разочарование. Лабиринт съежился, будто дерево с усохшими ветвями. Тот же демон медленно затягивал петлю…

Теперь на перекрестке было гораздо меньше сновидений, а безопасных почти не осталось. Некоторое время Саша болтался среди текучих призраков снов, не отдаваясь ни одному из них, и наслаждался прозрачностью этого космоса. Ему не хотелось думать о том, как он будет возвращаться.

И вот тогда он «услышал» зов.

Вначале зов был очень слабым; он звучал тревожной музыкой в звенящих потоках некоторых снов. Ненадолго погружаясь в некоторые из них, Саша понял, что где-то не очень далеко происходит что-то страшное. Там шла охота на одного из подлинных обитателей этого мира, на того, к кому он всегда боялся даже приближаться, – на существо более древнее, чем звезды…

Сейчас оно пряталось, пыталось уйти, перебирая сотни чужих и доступных ему снов, но нигде не было надежного убежища. Зловонное дыхание герцога, похожее на низкочастотную пульсацию пространства, раскачивало перекресток; Саша понял: еще немного – и он сам станет жертвой истинного хозяина, жалким призраком на окраине сновидений, одной из самых скучных игрушек сверхъестественного убийцы…

И все же он оказался слишком незаметен, слишком ничтожен, чтобы стать жертвой сразу. Таких, как он, герцог мог найти десятки на любом перекрестке… Саша медленно ускользал через сны, с каким-то жутким восторгом ощущая, что приближается к источнику зова…

Он побывал в больном сне женщины, страдающей от неудовлетворенности в окружении горящей плоти инкубов. Это был ад, разожженный падшими ангелами, в котором остались аквариумы холода и самодостаточности, полные запретного и недоступного героина. Поэтому насилуемая превращалась в пепел и дым. В каждом сне ее тело рассыпалось, как сгоревшая бумага. Следующий сон. Падения. В эту самую секунду несколько тысяч человек в разных частях планеты падали с крыш, верхних полок вагонов, обрывов, лестниц, вываливались из окон небоскребов и пробивали своими телами автомобили. Некоторые приближались к смерти в салонах самолетов, терпящих катастрофу. Саша падал вместе с ними сквозь сны. В снах была тревога и предупреждение. Он знал, что подавляющее большинство предупрежденных не обратят на это никакого внимания и уж точно никто из них не сможет отметить момент смерти своего двойника и закономерность, приводящую к гибели…

Он перебрался в очень доступный сон, снившийся, по крайней мере, сотне тысяч людей, – сон о мертвой рыбе, – и почувствовал его близость. Оно пронизывало все вокруг сигналами о присутствии – древнее существо с изнанки жизни. Время бессильно стекало с него миллионами своих капель-секунд. Для Саши существо не имело облика и формы. Оно было живым облаком, средоточием иллюзий, бесплотным и потому – более реальным, чем материя… К своему счастью, он не мог представить себе беглеца и поэтому не мог ужаснуться.

«Спрячь меня…»

Замороженный и подавленный вибрациями твари, он ждал… Потом до него дошло нечто невообразимое: существо просило его о помощи! Это была высшая, абсолютная степень доверия – почти невозможная там, где любая зависимость означала смерть. Саша не видел причины, по которой ему могло быть оказано такое доверие. Разве что, у существа не было другого выхода. Конечно, именно так. Беглец предпочел этот выход смерти в сетях герцога…

Мальчик задрожал, когда понял, что может стать тюремщиком, хранителем, хозяином этой твари. Но все это было не то! Он не хотел владеть ею. Он хотел быть ее союзником.

«Спрячь меня…»

Саша стал искать убежище для себя и беглецы, лихорадочно перебирая сны. Он знал один закоулок в самой глухой части лабиринта, сон, приснившийся только двум людям за многие тысячи лет. И оба уже были мертвы.

Один из них был астрономом и интересовался мифологией. Другой был художником по имени Игорь Седой, и однажды он случайно доврался до того же места. Это стоило ему жизни.

Времени на колебания больше не осталось. Саша растворился в беглеце и повел его за собою в убежище…

Глава тринадцатая

Дом в котором жила Ирина, был довоенной постройки со стенами полуметровой толщины, высокими потолками и огромными коридорами. Ее двухкомнатная квартира находилась на третьем этаже и выходила окнами на тихий дворик, в котором летом было довольно уютно. Дом населяла 'элитарная публика, и даже основательные дубовые перила на лестницах хранили фальшивый дух старины и респектабельности.

Тяжелая дверь захлопнулась, и Голиков почувствовал себя запертым в сейфе. Он помог пострадавшей раздеться. Рукав и воротник шубы были испачканы кровью. Не зажигая света, Ира исчезла в ванной. Зашумела вода, и спустя минуту Максим услышал приглушенные ругательства.

Сам он, не раздеваясь, прошел в комнату и нашел на стене выключатель. С первого же взгляда ему стало ясно, что квартира представляет собой любовное гнездышко. Огромная комната, роскошная мебель, мягкий свет люстры из молочного богемного стекла, несколько журналов «космополитен» и «вог» на низком столике, початая бутылка старого армянского коньяка, блок «честерфилд», золотая зажигалка «данхилл», проигрыватель «торранс», плейер «филипс», ламповый хай-энд и вмонтированные в стену двухсотваттные акустические системы JBL 3000…

Он упал в удобное глубокое кресло возле полочки с компакт-дисками. Кенни Джи, Дэйв Грузин, несколько сборников «Sax & Sex». Сладенький набор… Но сейчас ему было не до музыки. Макс поискал глазами рюмку. Не обнаружив ничего подходящего, кроме двух бокалов со следами губной помады, он откупорил коньяк и хлебнул из горлышка. Обжигающая жидкость растеклась по пищеводу, и приятное тепло наполнило желудок.

Стрелки старинных маятниковых часов показывали половину девятого.

Почему-то Макс не мог заставить себя снять пальто. Ему казалось, что без верхней одежды он останется голым и беззащитным. Сейчас, здесь, в этой теплой хате, ему стало по-настоящему страшно. Сезон охоты открылся, а дичь даже не знала, в чем провинилась…

Чтобы заполнить жутковатую пустоту. Голиков вышел в коридор за сумочкой, висевшей на вешалке. Вытащил из нее тетрадь и снова расположился в кресле. Потом он открыл дневник Строкова на первой попавшейся странице. И наткнулся на подобие какого-то коротенького, но весьма претенциозного эссе, свидетельствовавшего о нереализованных амбициях автора.

* * *

«…26.01. 23 часа 05 минут – 23 часа 55 минут…

…Я ничего не сказал. Я ничего не сделал. Я ничего не написал и не напишу никогда, кроме этих записок… У меня больше не будет ни настроения что-либо писать, ни возможности сосредоточиться. Я ненавижу сосредоточиваться…

…Мимо проходят годы, люди, ненависть, любовь, красота. Все проходит мимо. Остается только вопиющий, непередаваемый ужас жизни.

Зачем я пишу об этом? Чтобы вспомнить через секунду, что я подумал об этом?..

…Если постоянный, назойливый шум в голове считать мыслями, то вот первая: настоящих книг вообще не существует. Кто покажет мне по-настоящему ужасную книгу? Или по-настоящему больную книгу? По-настоящему правдивую книгу? Кто напишет их? Кто напишет их за секунду до своей смерти?.. Или тот, кто познал настоящую, окончательную правду, – разве его интересует такая мелочь, как книга?..

…Все искусство – ложь. А значит, искусства не существует. Любой, взявший в руки бумажную безделушку, должен знать, что это – очередной мираж. Эти строки уже стали миражом для меня к моменту, когда я собрался их написать, и только на этой планете находятся еще дураки, готовые платить деньги за то, под чем не подпишется ни один человек, если он, конечно, не законченный болван… И все тонет в океане этой ненужной трескотни, от которой спасение только в снах, но и те снятся, быть может, не нам… И все эти пишущие, пляшущие, поющие, рисующие ребята, конечно же, дурачат нас. Возможно, некоторые делают это бессознательно. Возможно, некоторые дурачат сами себя…

…Меня тошнит от слова «творчество». Меня тошнит от творческих людей. И меня тошнит от Себя самого, потому что мне нравятся кое-какие книги и кое-какая музыка. Надеюсь, тем, кто сочинял все это, было нескучно…

…Зачем? Вот вопрос вопросов! Вопрос, стоящий в тупике всех начинаний, всех попыток улыбнуться и всех попыток зарыдать всерьез. И слава Богу!.. Зачем? Короткое слово, тяжелой, готовой обрушиться глыбой зависающее над моей рукой, вяло потянувшейся к перу. И над моей головой, поднявшейся к небу с глоткой, открывшейся для воя. И над моим телом, готовым содрогнуться в пароксизме почти сексуального удовлетворения… Я ненавижу писать, говорить, объяснять. Это проклятие моей природы, всего моего существа, не приспособленного для кайфа. Что это за кайф, для которого нужно еще что-то, кроме моего настоящего «я» – безмолвного и зыбкого, как солнечный свет?..»

* * *

Раздался звук открываемой двери, и Макс почувствовал себя неуютно. Ему вовсе не хотелось встречаться с тем, кому принадлежала эта квартира. Однако тяжелый день, по всей видимости, еще не закончился.

В комнате появился высокий тип с красивым лицом и жестким оценивающим взглядом. На нем был костюм канареечного цвета, галстук с бриллиантовой заколкой и туфли на тонкой подошве, из чего следовало, что на улице его ждала машина. Казалось, он только что вышел из парикмахерской. Подбородок идеальной формы лоснился в электрическом свете.

Незнакомец бросил на Максима неприветливый пренебрежительный взгляд и сел в свободное кресло, закинув ногу за ногу. Видимо, он был слишком крут, чтобы снизойти до разговора. Голикову приходилось встречать таких придурков, считавших себя солью земли. От тех семерых, напавших на него под фонарем, этот отличался только чуть большей утонченностью в манерах и одежде.

Он закурил сигарету «Мальборо» с «легким» табаком, выпуская вверх тонкие струйки дыма. На его указательном пальце мерно раскачивался серебряный брелок в форме египетского креста «анх», символизировавшего таинства загробной жизни. Эта деталь совершенно не вязалась со всем остальным.

Из ванны появилась Ирина. Она переоделась в длинный халат; волосы были собраны на затылке. Она смыла остатки косметики, но, по мнению Макса, не стала от этого менее красивой.

Но теперь была хорошо видна свежая рана на левой стороне лица. Из нее все еще сочилась кровь. Даже незначительное сокращение лицевых мышц причиняло девушке боль.

– А, это ты… – растерянно сказала она, увидев человека в ослепительно-желтом костюме.

– Кто это? – буркнул тот, даже не взглянув на нее. Ирина присела на узкий диванчик и устало откинула голову на спинку.

– На меня напали. Он помог мне и привез сюда.

Человек в канареечном костюме еле заметно зевнул.

– Разве я даю тебе мало денег на тачки?.. Кто напал? Скажешь Ягненку, он с ними разберется.

– С ними уже разобрались. Незнакомец недоверчиво посмотрел на Голикова и хмыкнул.

– Тогда я плачу за услуги. Сотни хватит? Макс не понимал, к кому он обращается.

– Слушай, Виктор, – тихо сказала Ирина. – Меня порезали. Бритвой.

– Да ну? – тот, кого назвали Виктором, впервые проявил некую заинтересованность. Он встал и подошел к девушке. Взял ее за подбородок и развернул лицом к свету. Несколько секунд он с брезгливой гримасой рассматривал рану, потом налил себе грамм пятьдесят коньяку в бокал со следами помады.

– Ты поедешь со мной, – бросил он Максу. – Поможешь найти этих уродов. Я хочу, чтобы они извинились.

– В другой раз, – сказал Голиков. Виктор повернулся к нему с недоуменным видом, как будто не поверил своим ушам.

– Я же сказала – извиняться уже некому! – раздраженно крикнула Ирина.

– Тсс-с-с, – произнес Виктор с очень нехорошей усмешкой. С его сигареты упал столбик пепла и рассыпался по ковру. – В любом случае, товар испорчен, и ты должна понимать это. Завтра освободишь хату. Ключи отдашь Майку.

Он загасил недокуренную сигарету в бокале с остатками коньяка и направился к выходу. Из темного коридора появилась его рука. Указательный палец был направлен на Максима.

– Тебя я запомнил, – сказал Виктор и закрыл дверь. Голикову вдруг стало жарко. Меньше всего ему были нужны дополнительные неприятности. Снаружи донесся визг шин отъехавшей машины.

– Твой факер? – спросил он у Ирины. Та не поняла и закрыла глаза ладонью. Макс догадался, что она беззвучно плачет. Когда тишина стала нестерпимой, он нарушил ее вопросом:

– К кому ты переедешь?

– Не знаю, – зло бросила она.

– Тогда я пошел, – сказал Голиков, сворачивая дневник Строкова в трубку и пряча его в карман. Дискеты он собирался вытащить из сумочки в коридоре, но обнаружил, что та исчезла.

– Подожди, – голос девушки остановил его возле двери. – А мне куда деваться?

«Это твои проблемы», – хотелось ответить Максу и побыстрее исчезнуть из этой квартиры, ставшей вдруг очень враждебным местом, но что-то помешало ему так поступить. Не сострадание и не жалость. Даже не комплекс «настоящего мужчины». Наверное, ему понравилось, что она не ныла по поводу своей навеки испорченной вывески. Кроме того, он чувствовал, что общая тайна и недавно совершенное убийство связывают их сильнее, чем ему хотелось бы. Шок пройдет – и тогда одно слово этой женщины может погубить его.

– …Вообще-то, я живу один, – сказал он, не глядя на нее. – Завтра ты сможешь перевезти свои вещи.

– Я не хочу оставаться здесь сегодня. И у меня очень мало своих вещей.

* * *

Она была права. Все ее вещи поместились в большую сумку. Перед тем, как выйти на улицу, Максим выглянул из подъезда. Любая из машин, припаркованных возле дома, могла принадлежать Виктору. Отбросив бессмысленную осторожность, парочка отправилась к ближайшей станции метро. Денег на такси у Макса уже не хватило.

Глава четырнадцатая

Один из малых спутников Сатурна – Янус.

За пять миллиардов лет существования Солнечной системы приливное ускорение, создаваемое на Янусе планетой-гигантом, затормозило его вращение, и теперь он был повернут к Сатурну одной стороной. Другая сторона периодически слабо освещалась маленьким шариком Солнца. Поверхность спутника была покрыта водяным и метановым льдом.

Ледяное королевство, погруженное в вечные сумерки. Неизменное господство зимы. Страна уснувших фей и мертвых гор. Таким увидел этот осколок тверди первый человек, нашедший загадочную усыпальницу в километровой толще.

Но человеку снилось и другое – то, что находилось по ту сторону физики и логики. Это место было спящим телом Януса – демона дверей, входов и выходов. Двери вели вовне и внутрь усыпальницы; двуликий кошмар был обращен в обе стороны – к тому, кто прятался, и к тому, кто искал. В глубине этого кошмара была спрятана тайна прошлого и будущего.

* * *

…И был темный, неразличимый остров в застывшем океане, где двигались лишь частицы света и края теней… Гигантская полость внутри острова могла присниться только сумасшедшему астроному, но теперь ее заполняла субстанция беглеца. Саркофагом ему служила вся планета. Идеальное убежище – до тех пор, пока слуги герцога не найдут его… или ребенка.

– Уходи!.. – попросила благодарная тьма, и Саша с трудом оторвался от созерцания двуликого Януса.

Неудивительно, что кошмар отравил чувства Седого. Художник был гораздо более впечатлительным, чем слепой мальчик, и это погубило его.

Глава пятнадцатая

Он проснулся в кресле. Беззвучно мерцал экран телевизора. Макс вспомнил, что смотрел его далеко за полночь. В местных ночных новостях прошло сообщение о трех трупах с огнестрельными ранениями, обнаруженных в районе «Пролетарской».

Потом ему снился какой-то сон, почти кошмар – о слепом ребенке, которого он искал в пустой гостинице. Конечно, он не мог сказать, зачем ему нужен был этот мальчик, и даже – был ли мальчик вообще… Макс бродил по бесконечным полутемным коридорам, поднимался и опускался с этажа на этаж. Везде были двери, двери, двери. Слишком много комнат, чтобы обыскать их за всю жизнь. Иногда он слышал слабый отзвук детских шагов, как будто ребенок, играя, убегал от него…

Он вздохнул. Дурацкое место. Хорошо, что его не существует в действительности. «Нужно будет взять отпуск, сменить обстановочку», – подумал Голиков и повернул голову направо.

Ира спала на диване, закутавшись в плед. Сейчас она выглядела очень юной, беззащитной и не вызывала у него желания. Ее лицо казалось фарфоровым. На краях разреза запеклась кровь.

Он вышел на кухню и стал варить кофе. За окном занимался унылый рассвет. Мысли текли вяло и беспорядочно, как грязные талые воды по тротуарам. Макс думал о том, зачем Виктору могла понадобиться сумочка любовницы. Тот взял ее не ради помады, пудры или даже кошелька… Максим вспомнил о брелке в форме символа «анх». Теперь уже Виктор не казался ему случайно попавшимся на пути богатым болваном.

Голиков снова взял в руки дневник Строкова. Хлебнул обжигающего кофе и раскрыл тетрадь. На этот раз страница начиналась со стихов, написанных в новогоднюю ночь.

* * *

«…31.12. 23 часа 47 минут – 1.01. 01 час 28 минут.

Он не хочет сойти с ума. Он вдруг увидел, что достиг середины черного сердца. Внутри у него ревущая тишина, снаружи – погребальная музыка свадебных маршей. Город – затемненный корабль, неизбежно плывущий к омертвелому айсбергу.

Смотрю в дыру, из которой дует ветер. Ожившее чучело в темноте движется к нейтральной полосе. В куче тряпья тоскливо бьется голодный ветер, не находя дрожащего тела… Город сквозных течений воздуха, трупного запаха, лилового света. Крысы на задворках пережевывают новый день. Еще ниже уровень холода, падает ртуть, неприкаянный взгляд скользит по лысому миру. Если замерзнешь – спускайся вниз! «Сколько можно жить?» – спрашивает сморщенное существо из шезлонга. Одно и то же, одно и тоже… Движение в нескончаемом тумане. Растекается ночь, падают руки. В моих перепонках бьется ветер. Все сильнее рвется пространство… Смотрю в глубину шезлонга – моя мертвая жена улыбается какому-то солнцу… Неужели ты, крыса, не чувствовала? Мы давно идем ко дну…»

* * *

Макс вздрогнул. Ирина стояла рядом и смотрела в дневник через его плечо. Она подошла неслышно, или он сам настолько забылся, что ничего не слышал. «Неужели ты, крыса, не чувствовала? – Мы давно идем ко дну…».

– Налей мне кофе! – попросила Ира. Она пахла постелью, от нее исходило томное тепло. Припухшие веки и полные губы выглядели очень чувственно. Макс понял, что думает не о том, и спросил:

– Чем занимается Виктор?

– Он никогда не посвящал меня в свои дела. А я не интересовалась, потому что предпочитала ничего не знать. Думала, что дольше проживу, – она саркастически усмехнулась. – У него есть ночной клуб «Черная жемчужина», но это не основной бизнес.

– А Майк?

– Его дружок. Мерзкий тип. Майка всегда можно найти в «Жемчужине»…

– Вчера Виктор прихватил с собой твою сумочку с дискетами.

– Что?! – она чуть не разлила кофе.

– Тебе это кажется странным? Она выглядела растерявшейся.

– Черт!.. Может быть, это ты ее спрятал?

– Не будь дурой! Я даже не знаю, что на этих дискетах. А кстати, что на них было?

Она помедлила. Макс ее не торопил. На Иркином месте он и сам не доверял бы никому…

Потом она, видимо, поняла, что их связывает не просто случайная встреча, а три мертвеца и еще, может быть, смерть самого Строкова.

– Думаю, что там был полный текст книги…

– Какой книги?

– «Путеводителя по снам». Дореволюционная книга Якова Чинского.

Голиков почувствовал, что увидел если не свет в конце туннеля, то, по крайней мере, сам туннель.

В этот момент раздался звонок в дверь. Макс дернулся от неожиданности. На часах было семь ноль пять. Слишком рано для любого визита. Разве что Виктор уже выследил его…

Он подошел к входной двери и посмотрел в глазок. Площадка была пуста. Рядом на вешалке висело его пальто, в кармане которого лежал «беретта». Это не очень успокаивало, но на всякий случай Макс надел пальто.

Звонок раздался снова. В другое время ситуация показалась бы Голикову смешной, как в том анекдоте про слона и комара, сидящего на кнопке звонка. Он открыл дверь. За нею никого не было. Он ощутил легкое дуновение воздуха, словно с площадки в квартиру потянуло сквозняком. Это был довольно странный сквозняк – он обдувал Макса только с одной стороны.

На краю поля зрения промелькнула какая-то тень, переливавшаяся всеми цветами радуги. Нечто подобное видят гипотоники, когда барахлят сосуды в голове. Но Голиков только что выпил чашку крепкого кофе и не жаловался на давление.

Он запер дверь и хотел вернуться в кухню. Проходя мимо гостиной, он увидел ноги человека, сидевшего в кресле.

* * *

Макс любил мистику. На бумаге и на экране телевизора. Его интерес к этому предмету был отвлеченным и никогда не пересекался с реальностью, а тем более, никогда не воплощался в быту. После встречи с черной кошкой Голиков не сплевывал трижды через левое плечо, не верил гадалкам, не поддавался гипнозу, у него не бывало видений и вещих снов. Душа была слишком прочно привязана к телу и не покидала его для бесплатных путешествий.

Он нащупал в кармане пистолет и вошел в комнату. В кресле сидел невысокий стройный человек лет шестидесяти, с благородными чертами лица, короткой седой бородкой и маленькими руками безупречной формы. Ногти были отполированы, при этом особенно тщательно были ухожены длинные ногти на мизинцах. Тускло блестели три или четыре перстня.

Человек был одет в строгий черный костюм и лёгкое длинное пальто. Что-то неуловимо архаичное угадывалось в его облике, манере держать себя и в одежде, но Макс никак не мог осознать, что же именно.

У незнакомца были большие и странные глаза. Слишком прозрачные и почти бесцветные.

От этого было трудно определить их выражение. Они выглядели, как пустые стекла. При желании их можно было принять за осколки зеркал. Точки зрачков казались исчезающе маленькими.

– В чем дело? – спросил Макс, не садясь и не приближаясь. Почти сразу же девушка вскочила; со стула и подбежала к нему. Ее кисть обхватила его предплечье. Заметив свалившегося им на голову старичка, Ирка судорожно вздохнула.

– Доброе утро, молодые люди, – вежливо поздоровался незнакомец. У него был легкий акцент, приятный низкий голос, и вообще он обладал странным качеством: несмотря на бесцеремонное вторжение, он почему-то не вызывал ни раздражения, ни возмущения.

– Прошу простить меня за неожиданный визит. Я пришел, чтобы вы помогли мне, а я, возможно, смогу помочь вам. Да вы проходите, садитесь! Уверяю вас, я совершенно безопасен.

Ирина покорно присела на диван. Невзирая на ранний час, Максим достал из бара бутылку водки и три рюмки. Сходил на кухню за лимоном и нарезал его. Поймал себя на том, что тянет время. Видно, почувствовал: этот человек вовлечет его во что-то очень нехорошее. Впрочем, он и так уже был по колено в дерьме.

Вернувшись в комнату. Макс обнаружил, что незнакомец развлекает даму карточными фокусами. Колода появилась неизвестно откуда.

Голиков наполнил рюмки и молча выпил первым. Потом с угрюмым видом съежился в кресле.

Седобородый человек убрал колоду во внутренний карман, изящно держа ее двумя пальцами.

– Начнем? – спросил он с улыбкой.

– Начните с того, как вы оказались здесь, – сказал Макс.

– Ну, это очень просто. Я вошел через дверь. Вы не увидели меня, потому что не захотели увидеть. Перейдем к делу. Зовите меня Клейн. Господин, гражданин или товарищ – мне все равно.

– Странно, – сказала Ирина. Она не притронулась к своей рюмке; ее взгляд был устремлен в стену. – Когда-то я видела вас во сне, и тогда вас звали Калиостро.

Клейн снова улыбнулся Максу.

– Женские фантазии, – бросил он снисходительно. – Наверное, это был очень давний сон?.. Так вот, любезный э-э-э…

– Максим, – подсказал Голиков.

– А дальше?

– Максим Александрович.

– Любезный Максим Александрович! Я буду предельно краток. Некий Строков незадолго до своей смерти завладел одной старой книгой. Он использовал ее для написания дурацкой брошюрки, потом сжег оригинал. У меня есть сведения, что полный текст книги сохранился на… как это называется… компьютерных дискетах. Я знаю, что они находятся у вас. Не могли бы вы отдать их мне?

– Зачем они вам?

– Вы хотите знать ненужные и вредные для здоровья вещи. Поверьте, мне будет жаль, если с вами, а тем более, с дамой что-нибудь случится.

Забудьте обо всем и спокойно живите, как жили раньше.

– Вы угрожаете?

– Боже упаси! Ни в коем случае. Я только пытаюсь оградить вас от лишних проблем. Зачем вам вступать в игру, в которой нельзя сказать «пас»? Я знаю, что вы совершили убийство… конечно, конечно, – это была самозащита! Но уже тогда вы должны были понять, что игра идет всерьез.

– Именно поэтому мне уже не дадут жить спокойно.

– Я позабочусь о том, чтобы вас оставили в покое.

– Сомневаюсь…

– Кстати, – Клейн посмотрел на Ирину и провел пальцем от своего виска к подбородку. – Это тоже можно исправить. Я немного разбираюсь в нетрадиционной медицине.

– Звучит заманчиво, – ответил Макс за девушку. – Но совершенно неубедительно. Я до сих пор не понял, почему мы должны отдать вам дискеты, и каким образом вы собираетесь избавить нас от всех проблем.

Клейн некоторое время смотрел на него, вернее, сквозь него. Максу показалось, что его собеседник не дышит – настолько плотной была тишина. Комнату наполняли непонятные флюиды.

Глаза Клейна сверкали в полумраке, как бельма слепца.

– Не думаю, что вся правда покажется вам более убедительной, – сказал наконец гость. – Понимаете, излагая факты, я ничем не рискую. Вам все равно никто не поверит, и вы сами вряд ли поверите мне. Жизнью придется рисковать вам. Обратного пути не существует. Мы будем связаны до конца ваших дней.

– Насчет риска вы уже говорили.

– Что ж, извольте. Я – масон. Когда-то давно, в самом начале века, некий Чинский изменил своей клятве. Другими словами, он предал интересы ложи. К сожалению, он был посвящен в некоторые тайны и сделал их достоянием многих нежелательных лиц. С последствиями этого чудовищного поступка приходится бороться до сих пор, и они далеко не исчерпаны… Я вел охоту за всеми экземплярами его книги почти целое столетие. Уничтоженный Строковым экземпляр был последним. Вернее, предпоследним, если вспомнить о… дискетах.

– Извините, но мне это кажется бредом, – остановил его Макс. – Масонская ложа, столетняя охота, тайна книги… Смахивает на бульварный роман…

– Если угодно. Иногда жизнь действительно кажется бульварным романом. Только платить за недоверчивость приходится очень дорого… Чинский вложил новое оружие в руки наших врагов. Оружие не холодное и не огнестрельное. Вообще не материальное. Это было бы слишком вульгарно. Что бы я ни сказал по этому поводу, вы вряд ли меня поймете.

– Допустим. Что вы имели в виду под «последствиями»?

– Вы воистину странный человек. Болезненно любопытный. Как мышь возле мышеловки… Итак, последствия. Например, революция в России. Третий рейх. Красные кхмеры. Упадок Китая. Вожди с маниакальными задатками и сильнейшими комплексами неполноценности. Они становились совершенно неуправляемыми, и их приходилось убирать… Наркотики. Культ вуду. Гаитянский террор. Мафия. Рок-н-ролл. Атомная бомба. Секта Муна…

– Черт! – выругался Голиков. Упоминание о рок-н-ролле взбесило его. – Разве вы сами не понимаете, насколько дешево это звучит?! Все эти басни о вселенском зле, кукловодах человечества и масонских заговорах… И причина всех бед – одна жалкая книга!..

– Кто говорил о зле? Разве я сказал, что представляю силы добра? Мне пришлось убить за свою долгую жизнь не менее сотни людей. И не только людей… Вы совершенно извратили смысл сказанного. Я подчеркивал хаотичность происходящего. Есть вещи, которые невозможно объяснить чем-либо другим, кроме массового безумия. Что вы знаете о причинах? Или хотя бы задумывались о них? Вы просто ничтожный человечек, отравленный так называемой «цивилизацией»! Такие, как вы, прозревают только за секунду до смерти, если вообще прозревают… Извините за резкость.

– Ничего, ничего. Я не воспринимаю абстрактную болтовню. Из ваших слов следует, что вы были свидетелем измены Чинского. Сколько же вам лет?

– Очередная глупость, – мягко сказал Клейн. – Вы хотите услышать то, против чего протестует ваше сознание. Но подсознание жадно тянется к этому… Подойдите ко мне. Я хочу показать вам кое-что конкретное. Может быть, это вас убедит.

Макс встал и подошел к креслу, в котором сидел масон. В мерцающих глазах собеседника Голиков увидел свое отражение. Вблизи кожа на лице Клейна показалась ему неестественно гладкой, будто пластмасса. Возникало впечатление, что на ощупь она окажется твердой… Как-то не очень кстати Макс вспомнил, что длинный ноготь на мизинце в старину действительно был отличительным знаком масонов.

– Попробуйте ударить меня, – неожиданно предложил Клейн. – Хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что вы сумеете сделать это.

Макс резко поднял руку и обнаружил, что не может ударить этого человека. Но не потому, что его движения были скованы каким-то физическим препятствием или что-то воздействовало на мышцы. Просто ему не хотелось бить Клейна. Не хотелось, и все!!!

Он сам не верил происходящему. Оно было похоже на слишком реалистичный сон.

– Не получается? – сочувственно спросил Клейн. – Попытайтесь хотя бы дотронуться. Это ведь вполне дружеское действие, в отличие от удара. Я уже не говорю о выстреле… Попробуйте!

Макс попытался. У него ничего не вышло. Тело Клейна было недостижимо, как будто находилось за стеклянной стеной. Голикову все еще не хотелось прикасаться к этой стене…

Он посмотрел на смертельно бледную Ирину. Похоже, она воспринимала все гораздо серьезнее, чем он сам. К тому же она говорила о каком-то сне. Не забыть бы расспросить ее об этом…

– Впечатляет, – сказал Макс и налил себе еще водки. Часы показывали без десяти минут восемь. – Бутылка Клейна! – вдруг воскликнул он, припоминая какой-то термин из топологии. – Но меня не интересуют фокусы. До свидания.

Человек, сидевший напротив, улыбнулся и покачал головой.

– Мальчик мой! Я мог бы убить вас, даже не пошевелив пальцем, и взять то, что должно принадлежать ложе. Я нужен вам больше, чем вы мне. Поймите, у вас есть шанс. Воспользуйтесь им, и, может быть, вам откроется нечто по ту сторону реальности, которая кажется незыблемой…

Макс слушал его с пересохшим ртом. Возразить было нечего. Старик не блефовал.

– Я вижу, теперь вы готовы сотрудничать, – заметил Клейн. – Извините, если чем-нибудь вас обидел. Это была всего лишь пошлая демонстрация некоторых скромных возможностей. За пятьсот лет можно кое-чему научиться. Такой срок сближает запад и восток…

– Проклятье! К чему все это?! – перебил его Максим, снова начиная раздражаться.

– К тому, что отныне нам придется помогать друг другу. Как видите, я могу быть полезен вам, потому что меня нельзя убить, пока я сам этого не захочу. До сих пор у меня не возникало подобного желания… Расслабьтесь. Покой должен быть безупречен – тогда в нем растворяются агрессивные вибрации… Насколько я понимаю, дискеты у вас украли.

– Именно. Правда, остался дневник Строкова…

– Опусы и личность Строкова интересуют меня в последнюю очередь. Если вы не возражаете, нам придется поискать дискеты вместе. Вы знаете, кто их взял?

Макс показал на Ирину.

– Ее знакомый.

Клейн повернулся к ней с мягкой улыбкой, способной сразить даже старую деву.

– Дорогая, проводите нас к нему, и я попытаюсь убедить его отдать эти злополучные дискеты.

– Он не из тех, кого можно убедить, – сказала девушка. – В любом случае, вы найдете его в «Черной жемчужине». Повод войти у вас будет. Он приказал вернуть ему ключи.

Она вышла в коридор и достала из кармана шубы связку ключей. Два ключа от дверных замков, один от почтового ящика и брелок в форме символа «анх». Она бросила, связку на стол.

Клейн смотрел на ключи и брелок всего секунду; потом он откинулся на спинку кресла. На его глаза как будто набежала тень.

– Это меняет дело, – сказал он после долгой паузы. – Значит, они уже здесь…

– По-моему, ты была бы рада избавиться от нас, – задумчиво сказал Макс, глядя на Ирину, напряженно покусывавшую губы.

– Она тут не при чем, – безразлично сказал Клейн. – Бедная девочка. Они использовали ее сны…

Глава шестнадцатая

Зомби был очень голоден. Ранняя весна – не лучшее время для охоты. Многие одичавшие обитатели городских помоек, парков и окраин вымерли холодной долгой зимой. Зомби и сам чудом уцелел. Короткая шерсть не могла согреть его в морозы, и он спасся только благодаря тому, что устроил свое логово над подземной теплотрассой.

Бультерьер истощал и был не в лучшей форме. Он превратился в скелет, обтянутый все еще могучими мышцами и кожей. Как белый призрак, пробирался он между обледенелыми стволами и грудами смерзшегося мусора, копался в полусгнивших листьях, разрывал крысиные норы. Тщетно.

Наступила очередная ночь. Парк был совершенно пуст. Слишком холодно и поздно для прогулок. Луна пряталась где-то за плотными облаками. Зомби хотелось выть от голода и тоски.

Он задрал голову к небу и вдруг почуял человеческий запах. В это время он находился неподалеку от главной аллеи парка в надежде обнаружить потерявшуюся домашнюю собаку или кошку.

К запаху пота и выделений примешивался резкий запах алкоголя. Зомби ненавидел его, но голод взял свое. Пес пробрался между кустами и оказался возле большого старого дуба. Под деревом лицом вниз лежал человек; он был мертвецки пьян. Легкая добыча… если бы не этот проклятый запах, отторгавшийся всем собачьим существом!

Бультерьер залег в трех метрах от человека и стал наблюдать за ним. Голод терзал кишки и сворачивал в узел желудок. Зомби еще не забыл побои и нестерпимую боль – наказание, постигшее его после того, как он укусил человеческую самку…

Шея человека была обнажена, и пес точно знал, где надо сомкнуть челюсти, чтобы все закончилось быстро. Он почти услышал хруст позвонков и ощутил призрачный вкус крови во рту. Густая слюна стекала с его отвисшей нижней губы… Столько мяса… Пищи хватит на несколько дней, и он снова станет прежним…

Зомби начал медленно подкрадываться к лежащему человеку. Пьяный зашевелился и прохрипел что-то. Вдобавок от него пахло блевотиной. И все же это было мясо!.. Клыки Зомби обнажились перед нападением. Содержание адреналина в крови достигло максимума. Мощные когти пронзили листья и погрузились в рыхлую влажную землю. Пес приготовился к броску и быстрому убийству.

В этот момент ветер подул в его сторону, и еще один запах коснулся трепещущих ноздрей. Хорошо знакомый собачий запах, не испорченный алкогольными парами. Где-то рядом находилась гораздо меньшая жертва, но зато более вкусная. Зомби отклонился от линии броска и, миновав пьяного, пересек аллею.

На бывшей клумбе лежала недавно убитая собака. Она была не просто убита, а растерзана с неизвестной целью, потому что мясо и внутренности, разбросанные вокруг, остались несъеденными.

Зомби никогда не видел более жуткого и омерзительного зрелища. Собака была выпотрошена и расчленена, как будто ее препарировал безумный вивисектор. С точки зрения зверя, добывающего себе пищу, такая извращенная жесткость была совершенно бессмысленна. Это мог сделать человек, но бультерьер видел, что жертва разорвана именно зубами и когтями. Причем, по величине эти зубы и сила челюстей убийцы не уступали его собственным.

В эти мгновения волоски на всем его теле отделились друг от друга. Впервые в жизни Зомби захлестнула волна беспричинного ужаса. Впрочем, ужас оказался не таким уж беспричинным. Дело было в потрясающей неожиданности, с которой рядом возникло зло. Далекое стало близким, и к этому еще надо было привыкнуть. Однако вряд ли это вообще возможно… Бультерьера вдруг накрыл конус кошмара, о котором раньше он имел лишь самое приблизительное представление.

Зомби понял, что в его парке появилась стая г-е-р-ц-о-г-а.

Но кем же тогда была эта легендарная тварь, если она убивала только ради удовольствия убивать? Разве враг не нуждался в пище? Казнь на клумбе была чем-то вроде демонстрации власти, и Зомби поразила изощренность зверя. В ней все-таки было что-то человеческое, что-то, чего пес не мог понять до конца…

Тогда он сделал единственно правильную вещь. Ведь ему нужны были силы для последней, самой страшной схватки в его жизни. Впрочем, он не сомневался, что г-е-р-ц-о-г окружен свитой и стая разорвет чужака на куски раньше, чем тот сумеет приблизиться к собачьему дьяволу…

Он стал есть еще теплое мясо убитой собаки. Мясо, пропитавшееся смертельным ужасом и чужой слюной. Эта слюна обжигала пищевод Зомби, как яд, перед тем как попасть в топку его желудка. Но он продолжал есть, забирая силу у мертвеца.

Глава семнадцатая

Тротуар перед «Черной жемчужиной» был выложен из фигурных плит. Сейчас, в одиннадцать часов вечера, они влажно поблескивали в свете фонарей. Клуб располагался в старом двухэтажном особняке, стоявшем на тихой улице в самом центре города. После реставрации дом покрылся новой безвкусной оболочкой роскоши. Возле клуба были припаркованы несколько «мерседесов», «вольво» и «рено», а также «джип чероки» и «мицубиси паджеро» с целой батареей прожекторов над крышей.

Голиков и Клейн приехали поздно вечером, надеясь застать здесь Виктора. Днем Макс съездил в свою контору и взял месячный отпуск. Это было легко. Депрессия углублялась, и шеф Голикова с радостью избавился на время от лишнего рта. Найти прилично оплачиваемую работу становилось все труднее…

Макс внимательно наблюдал за Клейном. Человек, утверждавший, что ему полтысячи лет, вел себя вполне обыденно. Современные средства коммуникации и передвижения не вызывали у него никаких фобий. Макс спросил, бывал ли Клейн в Харькове, и тот коротко ответил: «Я знаю этот город», как будто это все объясняло. Тем не менее, общаясь с ним, Максим по-прежнему замечал кое-какие рудименты далекого прошлого: архаичные жесты, излишнюю учтивость, пристальное внимание к некоторым деталям…

Когда они остановились перед дверью «Черной жемчужины». Макс обратил внимание на телекамеры наружного наблюдения. На внушительной черной двери с золотыми прожилками не было внешних ручек и запоров. Звонок также отсутствовал. Сюда входили только те, кого здесь ждали. Никаких вывесок и никакой рекламы. В черном стеклянном пузыре над дверью искаженно отражалась улица.

Голиков не скрывал своего страха и своих опасений. Ему вовсе не хотелось ссориться с людьми, которые могли купить полгорода, а тем более, вступать с ними в разборки. Клейн же был спокоен и безмятежен. Он постучал в черную дверь.

Прошло не меньше минуты. Потом дверь открылась, и в проеме появилась жуткая рожа охранника. Огромный бритый череп был испещрен шрамами. Короткая мощная шея распирала воротник. Казалось, вечерний костюм натянули на холодильник, к которому были приделаны мясистые руки и ноги. Характерно прищуренные глазки, как всегда, смотрели в пустоту.

– Что надо? – прохрипел охранник.

– Здравствуйте, – подчеркнуто вежливо начал Макс. – Нам нужен Виктор. Мы должны передать ему его ключи, – он вытащил из кармана связку и поболтал ею в воздухе.

– Ждите. Я позвоню, – сказал охранник, приготовившись закрыть дверь.

– Нет, любезный, мы все-таки войдем, – вдруг вкрадчиво сказал Клейн.

Голиков не взялся бы судить, что это было – мгновенный гипноз или иное влияние, – но охранник не возражал. Масон без видимых усилий отодвинул его в сторону. Сраженный наповал новым проявлением способностей своего знакомого, Макс вошел вслед за ним в «Черную жемчужину».

Широкий коридор уводил в темноту. Здесь было абсолютно тихо. Справа находился офис охраны. Мониторы, сейф, холодильник, портативный металлоискатедь. Пара плакатов с Самантой Фоке и Синди Кроуфорд. То, чего опасался Максим, не произошло, и «беретта» остался в его кармане.

Он не сразу заметил еще двух охранников, развлекавшихся компьютерной игрой, и изредка поглядывавших на мониторы телекамер. Клейн, видимо, сделал так, что они продолжали развлекаться и дальше. Тот, который открыл дверь, достал из холодильника банку «пепси-колы» и развалился во вращающемся кресле. Воспоминание о странных посетителях (вернее, об одном – с необычными прозрачными глазами) как-то слишком быстро выветрилось из его головы. Он смотрел на мониторы и видел улицу с редкими прохожими. Все было вполне обыденно. Тем не менее, последующие пятнадцать минут его терзало какое-то смутное беспокойство…

Макс и Клейн вышли в холл с мягкой мебелью и телевизором «сони» на подставке. Тускло блестел позолотой единственный светильник. Отсюда начинались несколько коридоров, уводивших в различные части здания. Ожидался обычный для подобных заведений набор: бар, ресторан, биллиард, карточный стол. Возможно, рулетка. Возможно, сауна. Возможно, номера с двуспальными кроватями.

Клейн наугад (хотя Макс уже сомневался в этом) пошел прямо. Из-за толстой, хорошо пригнанной двери послышалась музыка. Дверь оказалась незаперта, и гости попали в ресторан.

Здесь было всего десять или одиннадцать столиков. На каждом стоял светильник с интимным абажуром. Лица сидящих оставались в тени. Сверкали платья, прически, побрякушки, бутылки и столовые приборы. Между столиками скользили официантки, всю одежду которых составляли узкие блестящие трусики.

Уютная завеса из полумрака и сигаретного дыма окутывала сцену в углу. Там базировалась известная только узкому кругу лиц и потрясающе профессиональная группа. Гитарист играл скупо, но его резкие пассажи пронзали томно пульсиротившее тело блюза. Он пел безразличным голосом человека, который страдал слишком много:

«…Кто гонит по моим венам

Темную тяжелую кровь?

На кой черт мне твоя дружба?

Мне нужна твоя любовь…»

Макс увидел на его лице солнцезащитные очки. Потом он понял, что стекла очков были обычными, но заклеенными изнутри черной бумагой. Гитарист не хотел видеть тех, для кого он играл.

Перед сценой, подчиняясь блюзовой качке, шатались две пары. Женщины были действительно красивы и действительно ухожены. Жаль только, что они слишком хорошо знали свою стоимость.

Клейн, совершенно не смущаясь, пересекал зал. Макс отдавал себе отчет в том, что оба они выглядят здесь более чем чужеродно. На каждом сидящем в этом кабаке болталось в виде тряпок и украшений не менее тысячи долларов. Поскольку визит посторонних явно не был запланирован, некоторые клиенты начали заметно нервничать. Голикову оставалось лишь уповать на то, что Клейн поможет им всем расслабиться.

Откуда-то сбоку появилась скользкая учтивая личность неопределенного возраста и осведомилась, что им нужно. Макс опять изложил вполголоса свою смехотворную басню о ключах. Брови администратора поползли вверх, но быстро встали на место, когда Клейн попросил показать дорогу к хозяину.

Человечек покорно проводил их до неброской двери в углу ресторана и растолковал, что делать дальше. За дверью обнаружилась лестница, ведущая на второй этаж. Здесь они расстались, как лучшие друзья, правда, администратор вернулся в зал с жестокой головной болью, терзавшей его всю ночь.

Поднявшись по лестнице, Голиков и Клейн оказались в святая святых «Черной жемчужины». Здесь работал и развлекался хозяин с ближайшими друзьями. Возле его кабинета дежурили еще два человека. Личности менее внушительных габаритов, чем горилла у входа, но, без сомнения, гораздо более опасные.

Аура убийц была вполне ощутима. Пушки – почти незаметны под идеально сшитыми пиджаками. Водянистые глаза смотрели, а профессиональные мозги оценивали, рассчитывали, предполагали, анализировали. Макс обратил особое внимание на расплющенные костяшки пальцев. Почти наверняка телохранители имели черные пояса. Это были хищники, обладавшие чисто человеческим коварством и рефлексами пантеры…

Как только Макс и масон появились в коридоре, один из телохранителей перебросил в левую руку радиотелефон и мгновенно ;извлек на свет свою пушку. Насколько Голиков мог судить, ствол был направлен прямо ему в лоб. Видимо, он казался более серьезным противником, чем пожилой человек рядом с ним.

Сторожевой пес начал подносить к уху радиотелефон, но что-то (наверное, опять непонятные штучки Клейна) помешало ему сделать это.

– Нам нужен Виктор, – объявил Голиков, преисполнившись храбрости. Пистолет дрогнул и опустился.

– Хозяин никого не ждет, – хрипло сказал телохранитель. Было видно, что он борется с неосознанными противоречивыми желаниями.

– Пропустите нас. Пожалуйста, – до смешного мягко попросил масон. В эту секунду Макс обожал его. Он оценил прозвучавшую в просьбе Клейна иронию.

Наверное, впервые в жизни хищники с пистолетами выглядели такими растерянными. Когда незнакомцы прошествовали мимо, телохранителей обдало неизвестно откуда взявшимся ветром. Ветром апатии и необъяснимой забывчивости…

Глава восемнадцатая

Хозяин кабинета сидел, положив ноги на антикварный стол-бюро из палисандрового дерева. Теперь на Викторе был черный вечерний костюм с атласными бортами. На столе лежало небольшое круглое зеркало с несколькими линиями кокаина, готового к употреблению. В огромном, подсвеченном сзади аквариуме плавали экзотические рыбы. Благоухали живые цветы. Свет от аквариума заливал кабинет призрачным зеленым сиянием, отчего тот казался похожим на подводный грот.

Гостем в этом искусственном раю был еще один человек, сидевший в кресле перед столом и потягивавший французский коньяк, – если судить по физиономии, вылитый латиноамериканец. Его черные усики агрессивно топорщились под длинным носом.

Виктор лениво поднял отяжелевшие веки. Его глаза были затянуты мутной пеленой.

– Какого черта?.. – заревел он, но жест Клейна остановил его.

– Добрый вечер, – непринужденно поздоровался масон, прошел в кабинет и сел в свободное кресло возле стола. Голиков вел себя поскромнее. Если бы кто-нибудь нуждался в его признаниях, он не постеснялся бы признать, что боится последствий.

Человек, пивший коньяк, смерил Клейна долгим взглядом. Потом обернулся и посмотрел на Макса.

– Кто эти фраера? – спросил он озабоченно. У него был сильный акцент неизвестного происхождения.

– Спокойно, Майк, – сказал Виктор. – Вот этого я знаю, – он показал на Максима, убрал ноги со стола и склонился над зеркалом. – Не пойму только, как они вошли…

Впрочем, этот вопрос интересовал его не слишком сильно. Причиной мог быть Клейн или кокаин. Макс увидел диван у дальней стены и расположился там.

– Я хочу поговорить с вами об одном известном вам предмете, – сказал Клейн.

– О чем это ты, дедушка? – Виктор втянул линию и посмотрел на него с откровенной насмешкой.

– О дамской сумочке, в которой лежали дискеты.

– По-моему, он утомляет, – заметил Майк, отставив рюмку и потягиваясь в кресле. Со своего места Максим заметил под его пиджаком ремень плечевой кобуры.

– Пойди, погуляй, – сказал Виктор. Его глаза вдруг стали ледяными и очень, очень трезвыми, как будто он резко вышел из-под кайфа. Изумленный Майк поднялся и отправился к выходу, захватив с собой бутылку. Дверь с шумом захлопнулась за ним. Без сомнения, он остался где-то поблизости, готовый в любой момент ворваться в кабинет.

– Я жду, – напомнил Клейн уже менее вежливо. К большому удивлению Голикова Виктор не вызвал охрану, не стал спорить или пытаться что-либо выяснить. Он молча повернулся к сейфу в стене и стал набирать код…

Его широкая спина полностью заслоняла дверцу сейфа. Через несколько секунд Виктор начал оборачиваться, и в его левой руке действительно была сумочка. Но в правой он держал пистолет-пулемет «скорпион» чехословацкого производства, переделанный под советский девятимиллиметровый пистолетный патрон.

Макс не сомневался, что и Клейн уже увидел оружие, но вежливая улыбка не исчезла с лица масона. А ведь «скорпион» оказался наведенным именно на него.

Следующие мгновения в восприятии Максима растянулись на целые секунды. Он понимал, почему нет очереди, – Виктор не сумел выстрелить в Клейна, как сам он несколько часов назад не сумел ударить этого человека. На лице хозяина клуба отразилась сильнейшая внутренняя борьба.

С каким-то дурацким удовольствием от собственной догадливости Макс осознал, что произойдет дальше. Короткий ствол «скорпиона» качнулся вправо. Виктор выбрал себе более податливую жертву. Когда времени на спасение уже почти не осталось, наконец, сработали инстинкты, и Голиков бросился на пол, вытаскивая из кармана пальто «беретту».

Гулкая размеренная очередь вбила аккуратные гвоздики в его барабанные перепонки, и кожаная обшивка дивана покрылась черными кляксами попаданий.

С треском распахнулась дверь. В кабинет ворвались Майк и двое телохранителей. В руке у Майка был пистолет Стечкина – большая и серьезная двадцатизарядная пушка, переведенная, к тому же, на стрельбу очередями. «Стечкин», конечно, был направлен на Клейна, а не на лежавшего на полу Макса, и это спасло последнему жизнь.

Последовала секундная задержка, в течение которой Майк тоже обнаружил, что ему почему-то расхотелось стрелять в самодовольного старика, спокойно сидевшего в кресле. Тем временем Макс успел выстрелить в Виктора. Пуля попала тому в правое плечо и отбросила к стене. «Скорпион» упал на стол, разбив зеркало с узором кокаиновых линий. Макс знал, что такое останавливающее действие пули, и знал, что стрелять надо несколько раз, но против четверых противников у него было очень мало шансов…

Рефлексы Майка не отличались от рефлексов любого другого человека, поэтому очень скоро «стечкин» мощно загремел, перечеркивая очередью дорогое ковровое покрытие, лежа на котором Макс представлял собой идеальную мишень.

Голиков съежился. Его правая рука дернулась влево, и указательный палец трижды нажал на спуск – раньше, чем свинцовый град добрался до него. Глаза не различали деталей; он стрелял по силуэтам…

Людей из «Черной жемчужины» погубило то, что, ворвавшись в дверь, они представляли собой плотную группу. Девятимиллиметровая пуля «беретты» оказалась достаточно мощной, чтобы, попав в грудь одного из телохранителей, нанести ему контузящий удар и отправить обратно в коридор.

Вторая пуля угодила Майку в рот. Она сокрушила верхнюю челюсть и вылетела через затылок, забрызгав стену и потолок кровью и веществом мозга. Осколки зубов провалились внутрь; обезображенное лицо вдруг стало очень, очень мертвым и не похожим ни на что.

«Стечкина» повело куда-то вверх; скрюченный палец в агонии нажимал на спуск, и стеклянная стенка аквариума разлетелась вдребезги. На пол выплеснулись шестьсот литров воды с мирными сонными обитателями зеленого жидкого рая. Бьющиеся на полу рыбки представляли собой едва ли не более трагическую картину, чем падающий труп Майка.

И тут Макс стал свидетелем потрясающего зрелища. Клейн встал с кресла и направился к хозяину кабинета, не обращая ни малейшего внимания на перестрелку. Правда, надо отдать ему должное – он старался не наступать на трепещущих рыбок… Он подошел к Виктору, который в полубессознательном состоянии сидел, привалившись к стене, и взял сумочку из его слабеющих пальцев. Открыл, убедился в наличии дискет и с удовлетворенной улыбкой направился к выходу…

Макс немного засмотрелся на это представление и в результате получил пулю в мякоть левого предплечья. Второй телохранитель был очень близок к тому, чтобы набить свинцом его желудок. Их разделяло не более пяти метров. Голиков выстрелил еще дважды и явно куда-то попал, потому что телохранитель ударился об наличник, после чего сложился пополам и опустился на колени.

Из коридора донесся какой-то шум. Макс не сомневался, что трое охранников, дежуривших внизу, скоро будут здесь. А ведь он наверняка видел еще не всех. Тем не менее, Клейн невозмутимо перешагнул через труп Майка и отправился обратно тем же путем, которым пришел сюда. В его поведении было какое-то ледяное, мистическое спокойствие, словно он оставался неуязвимой тенью среди всего этого ада.

– Стой, сволочь! – заорал Макс, понимая, что его использовали и теперь бросали на растерзание здешним псам. Но было поздно. Клейн исчез, а снизу по лестнице быстро приближалась смерть.

Он посмотрел на окно. К счастью, на нем не было решетки. Второй этаж – это не так уж высоко, если хочешь спасти свою жизнь. Повинуясь внезапному импульсу. Голиков рванулся к столу и схватил раненой рукой «скорпион», потом бросился к окну и пробил телом двойное стекло, стараясь уберечь голову. Лицо не пострадало; зато он сильно порезал локти.

Ночная сырость приняла его в свои объятия. Оглушительно завыла сирена охранной сигнализации… Макс пролетел совсем небольшое расстояние, со стоном ударился об наклонную проволочную сетку и покатился вниз. Упав на рыхлую землю, он понял, что очутился в саду. Фонари освещали с улицы голые деревья и высокую чугунную ограду.

Максу уже показалось, что он спасен, когда он увидел мелькающие между деревьями черные силуэты. Два добермана в металлических ошейниках устремились к нему с угрожающим рычанием. Он почувствовал, что из размякшей и испорченной цивилизацией овцы превращается в какое-то подобие охотника. Поэтому он терпеливо и расчетливо ждал, когда псы приблизятся, чтобы стрелять наверняка и не дать им напасть сзади.

Он увидел зрачки одного из доберманов, в которых отразились уличные фонари, – зыбкие и ничего не выражающие осколки. Они взлетели над землей, когда пес прыгнул. Голиков выстрелил в упор. Зверь коротко взвизгнул, и врезавшееся в человека тело было уже неопасным.

Второй сторож где-то затаился, а сверху вот-вот могла начаться стрельба. Максим бросился к ограде. Перелезть через узорчатую решетку было не так уж трудно. Он бросил пистолеты на ту сторону и начал подтягиваться на руках, когда в его ногу, пробив толстый коттон «левиса», впились острые зубы.

Макс сдавленно взвыл от боли и ударил пса другой ногой, угодив каблуком по черепу. Ему показалось, что новая вспышка боли выжгла глаза; доберман почти висел на нем, раздирая клыками мясо и нанося глубокие раны…

Он ударил еще раз, невзирая на дикую пульсирующую боль, потому что понимал: это – его единственный шанс. Пес немного ослабил хватку. Макс рубанул его по переносице ребром ладони, и челюсти окончательно разжались, освободив ногу из костяного капкана.

Не помня себя от удушающей ярости и почти ничего не видя из-за выступивших на глазах слез, он перевалился через ограду и с трудом приземлился на уцелевшую ногу. Нашел оба пистолета и схватил их немеющими пальцами. Слава Богу, кость не была задета, и Макс, сильно прихрамывая, потащился подальше от «Черной жемчужины».

Из разбитого окна высунулись двое и начали стрелять по раскачивающейся тени. Пули ударялись о прутья ограды, высекали искры, с визгом уходили в сторону… Максим упал под защиту бетонного парапета и прополз несколько метров под истошное завывание сирены. Потом он понял, что движется слишком медленно и не сумеет отползти достаточно далеко. Люди Виктора уже толпой повалили из двери клуба. Можно было не сомневаться, что большинство из них вооружены…

Он вскочил на ноги и, громко вскрикивая при каждом шаге, побежал вдоль забора. Отчаяние лишало его оставшихся сил. Он понял, что все кончено, и вдруг увидел машину с открытой дверью со стороны пассажира, стоявшую на краю проезжей части.

Никогда раньше он не видел такой тачки «во плоти». Приземистая, похожая на клин, с заборником турбонагнетателя, убирающимися фарами и широчайшими шинами «пирелли», покрытая психоделическими узорами грязи и брызг, она была похожа на призрака нездешнего шоссе. Максу показалось, что это чегырехсотпятидесятисильная «ламборгини» класса GT, но он не был уверен в этом. До сих пор ознакомиться с прототипом можно было только при помощи не очень качественных фотографий. Возможно, двери настоящей «ламборгини» открывались вверх… За стеклами была непроглядная тьма. И все же открытая дверь, несомненно, означала приглашение.

Выбрав из двух зол меньшее, он неловко упал в салон задом, стараясь не сгибать истерзанную доберманом ногу. Мощный мотор взревел, и машина рванулась с места. Дико взвизгнули шины. Открылись слепящие бельма фар. Набегающий поток воздуха захлопнул дверь. Перегрузка была такой сильной, что Макса придавило к спинке, а кровь отлила от глазных яблок. Он впервые испытал, что означает набор скорости сто километров в час за несколько секунд.

Когда черные круги в поле зрения исчезли, он повернул голову в сторону водителя. Его многострадальные глаза медленно полезли на лоб.

Глава девятнадцатая

Саша с трудом выходил из сна о Янусе. Он возвращался немыслимо сложным путем, через опасные и редко посещаемые области кошмаров, но теперь риск был оправдан – ведь за ним шла охота, и он не мог выдать тайное убежище беглеца. Среди ужаса и мрака в глубине его существа расцвел маленький цветок радости. Он спас своего союзника, и, хотя сейчас тот был бессилен, Саша знал, что, по крайней мере, он не совсем одинок в этом мире. Это были непередаваемые чувства: впервые разделенные с кем-то тревога, страх… и надежда. Надежда согревала слепого ребенка, несмотря на то, что он понимал: судьба подарила ему всего несколько дней и ночей.

На самом деле, времени у него оставалось еще меньше.

* * *

Он проснулся оттого, что ощутил какое-то воздействие извне. На сей раз – не прикосновение родительских рук… Все еще была глубокая ночь, и самая близкая звезда находилась где-то по ту сторону огромного шара планеты. Саша понял, что двое живых и подвижных существ оказались рядом, но это были не его родители. Те мирно спали за стенкой. Незнакомые существа суетились за входной дверью, излучая хорошо ощутимую ненависть.

Несколько секунд Саша лежал, скованный растерянностью и страхом. Страх высасывал из него волю. Он знал, кто эти люди за дверью и кем они посланы. А главное, он знал – зачем. Конечно, мальчик не слышал тихих звуков, с которыми открывались замки, зато он почувствовал, что слуги герцога вошли в коридор.

После невероятного усилия Саша встал с кровати и дрожащими руками кое-как натянул на себя спортивный костюм. Ему надо было поскорее добраться до спальни и разбудить родителей. Как он хотел закричать, предупреждая их о смертельной опасности!.. Но из его глотки вырвались только хрипы и шумное дыхание. Он не мог позволить себе такую роскошь и прислонился к холодной стене, пытаясь успокоиться.

Он не видел, как луч карманного фонаря обшаривал гостиную. Затем фонарь погас. Гости не хотели будить спящих хозяев. Началась жуткая и неравная игра в прятки. Двое зрячих мужчин искали слепого и глухонемого мальчика. У него было только одно преимущество: он чувствовал их присутствие в полной темноте.

Тем не менее, он не успел добраться до спальни… Саша крался, стараясь бесшумно ступать босыми ногами и огибать плотные тела предметов. Обстановка квартиры была известна ему до мельчайших подробностей. Сейчас она напоминала лабиринт с тысячами нитей, натянутых повсюду.

Каждая «нить» вибрировала с собственной частотой ужаса.

Один из гостей вошел в спальню, и мальчик сжался от страшного предчувствия. Второй направился в его комнату. В это время Саша скрючился под стулом, а ноги остановившегося человека находились в десятке сантиметров от его лица, искаженного безмолвной мукой…

Враг постоял на пороге, видимо, уверенный в том, что жертва легко доступна и совершенно беззащитна, потом подошел к кровати, все еще не зажигая света. Воспользовавшись этим, Саша бесшумно выбрался в коридор, переступая через скрипящие доски паркета. Через несколько секунд гость обнаружил его отсутствие и теперь, насторожившись, обшаривал комнату.

Боль поразила слепого мальчика – боль, не имевшая физической причины. Он не мог слышать тихих хлопков выстрелов из пистолета с глушителем и не мог видеть, как кровь заливает белые простыни. Он просто почувствовал, что его мама и папа перестали быть спящими и стали мертвыми. Их больше не было рядом. Кто-то вытащил их из черного аквариума пространства, словно пойманных рыб, и они остались только в своих сновидениях где-то очень далеко отсюда… Отчаяние запустило горящую ладонь в его внутренности и теперь разрывало их на части цепкими пальцами.

Он сделал шаг в сторону спальни, но сразу же остановился. Теперь там был убийца. И еще смерть. Родителям уже ничем не поможешь. Разве что разделишь их последний сон… Слезы катились из невидящих глаз. Маленький зверек не мог даже застонать. Ужас погнал его к входной двери.

Один из убийц окликнул другого.

– Щенка прикончил? – спросил он, убедившись в том, что двое взрослых обитателей квартиры мертвы.

– Его нет. Где он может быть?

Твою мать! Не знаю! Только здесь. Ищи. Ищи!..

* * *

Саше повезло хотя бы в том, что взломщики не заперли дверь, а только прикрыли ее. Однако он понял, что уже не успеет надеть теплое пальто и ботинки. За секунду до того, как в квартире вспыхнул свет, он выскользнул на площадку и устремился вниз по лестнице.

* * *

Через минуту полураздетый и босой ребенок выбежал из подъезда в ледяную мартовскую ночь.

Не так он представлял себе свой уход. Если бы не беглец, он мог бы лучше подготовиться к еще неизвестной ему миссии, но не посмел упрекнуть в этом единственное близкое существо…

Двор был знаком ему неплохо, а дальше начинались неизведанные городские джунгли. Покрытая инеем грязь обжигала и резала его ступни. Прикосновения жестокого ветра покрывали кожу мурашками. Он дрожал, оказавшись один в предельно враждебном космосе. Тысячи существ спали вокруг в железобетонных коробках, но они были не более, чем реквизитом его личной трагедии.

Слепой мальчик побежал, пытаясь убраться подальше от своего дома. Он едва не наткнулся на машину убийц и отшатнулся, почуяв из запах. Несколько раз он падал в лужи, покрытые тонкой корочкой льда. Под нею была зловонная вода, и это зловоние вскоре насквозь пропитало его костюм.

От пережитого потрясения его дар изменил ему на время. Саша затерялся среди декораций ледяного ада и не знал, где находятся убийцы. Обыскав квартиру, те поняли, что ребенок сбежал. Теперь они обыскивали двор. Лучи фонарей обшаривали кусты и метались по игровым площадкам. Произошло то, что казалось невероятным. Восьмилетний инвалид исчез.

…Саша все глубже погружался в городской лабиринт. Задыхаясь, он бежал в ущельях улиц, пересекал открытые пространства, по которым мчались металлические гробы, и чудом не нашел свою смерть на дороге. Никто не остановился, чтобы подобрать его. Да он и сам никому не доверился бы…

Саша уже не чувствовал рук и ног. Верхний слой кожи на лице превратился в замерзшую маску. Ледяная влага, скопившаяся в волосах, вычерчивала на скальпе линии болезненных уколов.

Где-то – совсем недалеко – металась по улицам машина с убийцами. Два конуса ее фар высверливали тьму. Саша знал, что еще ничего не кончено. Скорее, все только начинается…

Он почуял впереди какое-то новое пространство – не такое мертвое, как все вокруг. Во всяком случае, там не было бетонных могильников. Только очень много деревьев, а также невероятное количество насекомых и маленьких безопасных существ, покрытых перьями. Но там присутствовало и кое-что другое. Что-то мутное и угрожающее… Тем не менее, это было место, вполне подходившее для того, чтобы спрятаться от пронизывающих лучей. Лучи были из двух черепов, наполненных червями.

* * *

Родители редко водили сына-инвалида в этот парк, и Саша не узнал его. Сонные деревья еще пребывали в зимней апатии. Было бы очень трудно проникнуть в их сны. Теплокровные твари прятались глубоко под землей, другие охотились на себе подобных. Птицы затаились в ветвях. Мальчик оказался среди робкой и угнетенной жизни. Он брел по давно заброшенным боковым аллеям. Здесь излучение убийц было неощутимо. На этот раз он спасся. Но что делать дальше? Через несколько часов он мог умереть от переохлаждения.

Кровь по каплям вытекала из порезов на его ногах. Он наступил на собачьи экскременты, потом прошел мимо чьих-то останков на клумбе. У него уже не было мыслей и почти не осталось ощущений. Впереди и повсюду был полюс холода…

Он продолжал бесцельно ходить по кругу, натыкаясь на деревья, – слепой полумертвец, получивший недолгую отсрочку.

Глава двадцатая

Оставшись в квартире Голикова в одиночестве, Ирина попыталась сосредоточиться и подумать о том, что делать дальше. В голове была каша, густо замешанная на страхе. Во всяком случае, она поняла, что совершила первую ошибку тогда, когда стала любовницей Виктора. В результате она не приобрела ничего, кроме позолоченной клетки.

Но внутреннее рабство было еще хуже. Ей приходилось опасаться последствий любого поступка и любого неосторожно брошенного слова. Поэтому весь минувший год она просто плыла по течению. До тех пор, пока не прочла книгу Строкова и в офис издательства не вошел человек, заинтересовавшийся адресом автора… .

Ей давно снились очень странные сны. Гораздо более насыщенные событиями, чем дневная летаргия. И все это были кошмары.

В них она встречала людей и существ, которых никогда не видела и не могла видеть в жизни. Она знала их имена и свойства, цель интриг и способы ее достижения. Она путешествовала в других временах. Сновидения постепенно стекались к одной точке, где должно было произойти их окончательное слияние…

Все предшествующее казалось ей прелюдией к грандиозному и всепоглощающему кошмару, от которого она уже не сможет пробудиться. Она еще не поняла, что кошмар начался наяву. Она приближалась к нему, покачиваясь от усталости.

Тем не менее, она не смогла уснуть. Болел порез на лице, хотя Клейн действительно сделал так, что рана больше не кровоточила. Ирина знала, что теперь ее недостаток будет вызывать у мужчин скептическую и виноватую улыбку.

Впрочем, есть извращенцы, которых возбуждают шрамы…

Она выпила рюмку водки, оставшейся на столе, и закусила ломтиком лимона. Кислота во рту показалась ей освежающей. Во всяком случае, это было лучше, чем едкий привкус страха…

Она взяла в руки тетрадь Строкова. Записки человека, который уже плохо кончил. Возможно, нечто подобное вскоре ожидает и ее…

Она открыла дневник и стала читать стихи больного недоноска, разделавшего себя ножом, предназначенным для разделки мяса.

* * *

«…02.10. 13 часов 08 минут – 13 часов 29 минут.

Слова, как души,

летят туда, где их никто не слушает.

Пробил мой час –

и вот, наконец, возвращаюсь.

Вижу людей, будто темные точки;

знаю, что все ненадолго –

Черная птица чертит над лесом

гигантские круги.

Вижу в небе крест, циферблат…

Это странно, когда

услышаны все молитвы.

Знаешь, как быстро

уходит из меня

эта – как ее? –

радость?..

Я слишком долго ел, ел, ел

червивое сердце

мертвого старика…»

* * *

Удар был откровенным и очень сильным. Дверь распахнулась; задребезжала изуродованные замками. Ирина не успела даже вскочить с дивана, не говоря уже о том, чтобы сделать что-то другое.

В комнату ворвались двое высоких парней с одинаковым бронзовым загаром, непонятно откуда взявшимся в марте. Они и одеты были не по сезону – в джинсы и майки.

Один из них навалился на Ирку и задушил ее крик ладонью. Потом заломил назад и связал за спиной ее руки, а его напарник заклеил ей рот липкой лентой.

– Смотри, – сказал он. – Ее уже кто-то порезал! После этого парни принялись расхаживать по комнате, открывая ящики и сбрасывая на пол книги.

– Ты знаешь, зачем мы пришли, – обратился к девушке тот, у которого длинные волосы были собраны в «конский хвост». – Где дискеты?

Он рывком отклеил ленту, давая ей возможность говорить. К клейкой поверхности прилипли волосы, и от боли Ира заплакала.

– Быстрее, сука, – поторопил ее парень и ударил кулаком в живот.

– Не знаю! – выкрикнула она. – Здесь их нет. Парень вернул ленту на место и отправился в кладовку. Через минуту он вышел оттуда с утюгом. Поставил утюг на столик и включил в сеть.

Ирина почувствовала, что ее захлестывает волна черного, безысходного отчаяния. Она знала, что не выдержит пытки. Но, к сожалению, местонахождение дискет было ей совершенно неизвестно. Независимо от того, удалось ли Клейну завладеть ими.

Потрескивая, утюг медленно разогревался. Парень с «хвостом» врубил телевизор и переключился на канал, передававший музыку, после чего вывел регулятор громкости в крайнее правое положение. «Мэри… где шипы, там и розы…» – пела Пугачева, но Ирина была слишком напугана, чтобы понимать смысл слов. Песня казалась ей Жуткой какофонией, дополнявшей окружающий хаос.

Тем временем парни перерыли все самые доступные места и перевернули квартиру вверх дном. Шумно дыша, девушка лежала на диване со связанными руками. УТЮГ, стоявший поблизости, обдавал ее лицо тошнотворным теплом.

Один из парней извлек из кармана нож и разрезал халат у нее на спине. Медленно разделил две половины и бросил их на пол. Потом нежно перевернул жертву на спину. Присел рядом на диван и погладил тугие бедра девушки. Наклонился и провел длинным влажным языком по ее животу, оставляя блестящую дорожку.

Его слюна показалась ей ледяной. Она дрожала от озноба. Парень осторожно ввел лезвие под застежку ее лифчика. Потянул вверх, пока не обнажилась грудь. Соски были твердыми и напряженными, будто от холода. Застежка лопнула, и чашечки разлетелись в стороны.

– По-моему, сегодня нам повезло, – сказал парень и принялся посасывать ее соски. В это время его рука с ножом скользила вниз, пока лезвие не поддело ткань трусиков и не начало вспарывать ее… Лезвие остановилось в паху, после чего насильник раздвинул ноги девушки и направил руку дальше.

Когда Ирина была полностью обнажена, он вдруг вспомнил об утюге. Ее зрачки были расширены. Она смотрела прямо перед собой и не различала лиц. Только цветные пятна, как будто фигуры находились не в фокусе…

Один из парней сел ей на бедра, а второй поднес утюг к ее плоскому животу. Раскаленная стальная плоскость медленно опускалась, излучая обжигающий жар. Ирина втягивала живот, чувствуя, что ее вот-вот вырвет и она захлебнется собственной блевотиной…

Парень остановил руку, когда между кожей и рабочей поверхностью утюга оставалось не больше нескольких миллиметров.

– Говори, тварь, где дискеты? – сказал он Ире в самое ухо, рассматривая шрам на ее перекошенном лице. У него был странный, нечеловеческий запах.

Она затрясла головой, желая только одного: чтобы адский пресс не прожег ее живот до внутренностей. Парень снова отклеил один край ленты.

– Не надо!!! – истерично заорала она, пытаясь перекричать телевизор. «Это твоя первая потеря…» – убеждала Алла с экрана. – Не надо! Их забрал Виктор. Сейчас за ними поехали… мои друзья. В «Черную жемчужину»…

Парень убрал утюг и криво улыбнулся, но она не видела его плотоядной улыбки. Волосы приклеились к ее залитым слезами щекам. Не переставая улыбаться, парень окончательно отодрал ленту.

– Твой рот должен быть свободен, – сказал он связанной жертве и сделал знак своему напарнику. Вдвоем они подняли ее и положили на столик лицом вниз. Она уже поняла, что последует за этим. Однако ее крик утонул в урагане телевизионного звука… Двое самцов раздевались, будто на пляже, и это было самое странное. Она ощутила на своей щеке возбужденное дыхание.

– Мы подождем твоих друзей, – сказал кто-то из них ей на ухо. – И сделаем так, чтобы ты не скучала…

Никогда она не испытывала подобного унижения. Ее груди были расплющены на полированном дереве, а подбородок упирался в крышку стола. Она рванулась, но руки были надежно связаны, а чужие жадные ладони удерживали ее, крепко обхватив талию.

Она почувствовала прикосновение горячего члена к своим ягодицам. Насильник попытался ввести его всухую, и ее пах пронзила резкая боль. От страха и шока все мышцы окоченели… Тупое орудие упорно продвигалось вперед сильными толчками. Ира уже не могла кричать. Ее туловище сотрясалось от рыданий. Живой таран ненадолго оставил девушку в покое, и на его место скользнули пальцы, тщетно пытавшиеся возбудить ее.

Сквозь пелену слез она увидела второй член, покачивающийся прямо у нее перед лицом. На бронзовом теле парня не было белого следа от плавок. Пылающая спелая слива коснулась ее губ.

Она хотела убрать голову, но в ее положении это было невозможно. Руки, сильные, как клешни, вцепились в челюсти, чтобы разжать их.

В это время возобновилась безжалостная атака сзади. Она не выдержала и широко распахнула рот в безмолвном крике. Сразу же ощутила языком тугую скользкую плоть. Та проникла очень глубоко. Сомкнуть зубы Ира уже не могла и чуть не задохнулась. Она билась в судорогах…

И вдруг с ней произошла чудовищная перемена. Она почувствовала возбуждение. То, что сейчас происходило, в извращенной форме отвечало ее тайным, нереализованным желаниям. Она поняла, что подсознательно давно хотела переспать с двумя мужчинами. Раньше, когда любовник находился сзади, она смутно чувствовала, что ей не хватает еще одного впереди. И наоборот.

Но дикое открытие не примирило ее с болью и унижением. Когда лезвие ножа коснулось ее спины и начало вспарывать кожу, создавая рисунок из капель крови, она больше не смогла терпеть. Вспышка безумной, предсмертной злобы ослепила ее. Она с силой сомкнула зубы и откусила изрядный кусок чужой плоти. Потом дернула головой, отрывая полоски кожи.

Тотчас же ее рот наполнился чем-то горячим и соленым. Она широко открыла его, чтобы не захлебнуться. Раздался душераздирающий крик насильника, стоявшего перед ней, Окровавленный обрубок упал на пол, сжимаясь на глазах, словно шарик, из которого выходил воздух…

И тогда черное облако накрыло Ирину и понесло прочь от кошмара в своем тошнотворном чреве.

* * *

Она очнулась от пощечины и увидела над собой встревоженное лицо Клейна. Подняла голову и чуть не застонала от стыда. Она лежала, голая, на низком столике. Одна ее рука все еще находилась между ног. В другой был зажат маленький кухонный нож. Белье было сброшено на пол. Под столом валялась опрокинутая бутылка водки.

Масон смотрел на нее без иронии и вожделения. Ирина была благодарна ему хотя бы за это.

– Простите, – прошептала она и поспешно набросила на себя халат.

Клейн вернулся один, но сейчас ей было не до Макса. Кошмар, вторгшийся в реальность, все еще преследовал ее. Она прошлась по комнате, стараясь не наступить на осколки разбитых рюмок. Все предметы вроде бы остались на своих местах. Нигде не было пятен крови или спермы. Боеголовка, которой лишился длинноволосый с «конским хвостом», тоже исчезла… Ирина вышла в коридор, посмотрела на дверь и не заметила никаких следов взлома.

Тогда она вернулась в комнату. Часы показывали четверть первого ночи. За окнами плыла сырая мгла. Ира подняла бутылку, в которой оставалось немного жидкости, и сделала два больших глотка, чтобы смыть соленый привкус во рту. Клейн внимательно наблюдал за нею из облюбованного им кресла.

– Где Максим? – спросила она тихо.

– Он задержался. Что с вами случилось?

– По-моему, мне приснился сон. Или это был не сон… Вы только что вошли?

– Да, пять минут назад. Что вам приснилось?

– Меня насиловали двое. А перед этим они искали дискеты.

– Ну, нельзя же быть такой впечатлительной! Клейн показал ей сумочку. Она не могла представить себе, как сумочка попала в его руки. Да это было и неважно.

Она направилась в ванную и сбросила халат. Осмотрела свое тело, включая самые интимные места. Увидела несколько незначительных царапин и кровоподтеков. Ранки на языке и губах. Словом, ничего такого, чего нельзя было бы сделать собственными пальцами, зубами или ногтями…

Она попыталась рассмотреть в зеркале свою спину. И похолодела. На коже между лопатками проступил сложный рисунок из тонких линий порезов. Причем, на таком участке, до которого Ира никак не могла бы добраться.

Она открыла холодную воду и подставила под струю голову. Замерла надолго, цепенея и чувствуя, как медленно отступает тошнота…

Что ж, по крайней мере, теперь она одна во всем мире знала, отчего умер Виктор Строков. Если, конечно, не считать убийцы.

Глава двадцать первая

На месте водителя никого не было! Машина уходила от преследования, визжа шинами и зависая на двух колесах, но при этом рулевое колесо вращалось само собой, а рычаг переключения скоростей бесшумно перескакивал из одного положения в другое. Слабо светились шкалы и указатели на приборной доске.

Голиков решил, что на сегодня с него достаточно, и обессиленно откинулся на спинку сидения. Некоторое время он «прислушивался» к своим ощущениям. Кровь пропитывала рукав рубашки и нижнюю часть штанины. Тяжело пульсировало сердце; шум в голове нарастал и казался гулом приближающегося реактивного самолета. Макс так устал, что его охватывало полное безразличие ко всему. «Домой, домой!..» – нашептывало отступающее сознание. Но возвращаться домой было еще слишком рано и опасно. Кто знает, куда везла его эта дьявольская машина?

Через узкое и наклонное заднее стекло можно было увидеть немного. Макс покосился по сторонам в поисках зеркал заднего вида, но не нашел ни одного. Пришлось все-таки обернуться, и в подрагивающей амбразуре он узрел снопы света, выбрасываемые фарами преследующих его машин.

На паршивых харьковских дорогах преимущества его тачки были почти неощутимы. Она резко брала с места, но не могла разогнаться и до половины своей максимальной скорости даже на прямых участках. Люди в «мерседесах» и «вольво» пока держали ее в пределах видимости. Вероятно, у них были радиотелефоны, и они могли без проблем связаться друг с другом. Охота началась.

Всю кавалькаду вынесло на узкую Пушкинскую улицу. Сильный удар, с которым колеса встретили трамвайные рельсы, потряс Макса так, что у него лязгнули зубы. К счастью, в этот час улица оказалась не слишком многолюдной. Тем не менее, здесь все же можно было отыскать три-четыре машины на каждой стометровке.

Металлический призрак, внутри которого скрючился перепуганный человек, понесся под уклон, демонстрируя слалом высшего класса. Панорама улицы металась перед глазами Макса, словно на экране взбесившегося компьютера. Влюбленная парочка, проскочившая перед бампером, могла отправляться утром в церковь ставить свечку – смерть действительно была как никогда близко…

Вылетев на площадь, «призрак» с ревом пронесся мимо стайки такси и по полосе встречного движения устремился к Московскому проспекту.

До Голикова стало доходить, что «умная» машина, похоже, неплохо знает дорогу к его дому. Гонка увлекла его настолько, что он почти позабыл о боли и своем отчаянном положении.

Фар сзади поубавилось. Он не мог видеть, как один из «мерсов» занесло на крутом повороте и после удара о бордюр швырнуло в стену кафе. Тачка Макса проходила повороты безошибочно. В верхней точке Харьковского моста ее колеса оторвались от асфальта…

Несколько мгновений двигатель облегченно выл в пустоте. Приземление было почти катастрофическим. Максиму показалось, что он нутром воспринимает чудовищную нагрузку на амортизаторы. Металлический скрежет ржавыми сверлами ввинтился в уши. Фонтан искр, ударивший из-под днища, еще не погас, а шины «призрака» уже натужно шлифовали дорожное покрытие.

Он ушел с проспекта вправо раньше, чем преследователи преодолели мост. Потеряв его из виду, они разделились, вероятно, договорившись об этом по радио. Два «вольво» помчались прямо по проспекту. «Рено» свернул влево, в лабиринт переулков за сельскохозяйственной академией, а уцелевший «мере» и «паджеро» поехали по набережной направо. Остальные безнадежно отстали.

На всем протяжении дороги Макс не заметил ни одной машины автоинспекции. Это было довольно странно, несмотря на глухую ночь. Инспекторы могли бы решить часть его проблем…

После поворота ему показалось, что он оторвался от погони. Тачка тут же снизила скорость, словно отвечая его желанию не привлекать к себе внимание. «Домой, домой!» – эти слова он шептал, как заклинание, ощущая жажду жизни сильнее, чем в самые лучшие и почти забытые времена.

Самодовольно урча, как сытый кобель, «призрак» пробирался по неосвещенным улицам. Его фары вырезали из темноты обелиски домов и унылые ленты заборов. Все было плоским и бесцветным, будто в театре теней.

Возле рынка машина снова выскочила на проспект. Это была ошибка; здесь ее поджидали два «вольво». Они стояли, погасив фары и притворяясь «спящими», на небольшой площадке при перекрестке дорог. Как только «призрак» показался на перекрестке, охотники ожили, и четыре луча ударили сбоку, приклеив к стене дома клиновидную тень.

Макс представил себе стартующую ракету, и машина, пребывавшая с ним в необъяснимом симбиозе, отозвалась визгом покрышек, ревом двигателя и новой перегрузкой. Один из «вольво» рванулся наперерез, и две тачки встретились под тридцатиградусным углом, ударившись друг об друга передними крыльями. Раздался скрежет сминающегося металла, сопровождаемый еле слышным звоном стекла.

Удар отбросил машины в стороны. Левая фара «призрака» погасла. Его вынесло на тротуар, однако через секунду автомобиль выровнялся. После столкновения бампер «вольво» волочился по асфальту, правая передняя покрышка была вспорота, и машина оказалась сзади и сбоку. Из нее начали стрелять по удаляющемуся автомобилю. Боковое стекло было пробито, и Макс вжался в сидение, стараясь уберечь голову.

Другой «вольво» ударил его сзади, но из-за небольшой разницы в скорости удар получился не очень сильным. Зато заработала серьезная огнестрельная погремушка. Максим услышал стук автоматной очереди. Ему вовсе не хотелось оглядываться, чтобы получить пулю между глаз… Несколько свинцовых градин все-таки попали в корпус, пробив его со звуком лопающейся консервной банки.

«АКМ» добросовестно тарахтел почти без перерыва, опустошая свой магазин. Пули рикошетили от асфальта, но ни одна из них так и не повредила колес «призрака». Через несколько секунд он обошел медленно ползущие «жигули» и ворвался на мост через железнодорожные пути возле велосипедного завода.

Здесь Макс снизил скорость, чтобы снова не отправиться в полет, чреватый аварией. Это позволило «вольво» приблизиться к нему вплотную. У машины преследователей тоже уцелела только одна фара. Теперь стрельбы не было, и после перекрестка Максим оглянулся. Одноглазый охотник пристроился сзади, а за ним возникло четырехокое чудище, посылавшее вперед слепящий поток света. Скорее всего, это был «паджеро» со всей своей дурацкой иллюминацией, пригодившейся, впрочем, для ночного сафари.

Перед веером трамвайных рельс Максу снова пришлось снизить скорость, чтобы не превратиться в отбивную внутри смятой жестянки, и это имело роковые последствия. По правой полосе через рельсы перебирался поздний троллейбус, и возможности для маневра почти не было. Из оказавшегося слишком близко «вольво» высунулся человек и выпустил длинную очередь из автомата. «Призрак» набрал скорость и вильнул вправо, убравшись с линии огня и пытаясь спрятаться за троллейбус, но было уже поздно.

Оба задних колеса оказались пробитыми. Макс почувствовал, как при скорости сто двадцать километров в час резко осел задний мост. Только благодаря своей исключительной устойчивости и низкой посадке машина не перевернулась после маневра. Через двести-триста метров шины превратились в лохмотья. Оглушительно загремели диски; искры летели из-под них, как из-под двух бешено вращавшихся шлифовальных кругов…

Это было уже слишком для одной ночи. Максу захотелось сдохнуть побыстрее и, желательно, без мучений. Если бы не инстинкт самосохранения, он, наверное, остался бы сидеть в машине…

Парк, расположенный справа от дороги, был погружен в непроницаемую темноту. Туда и подбросил его искалеченный «призрак», ткнувшись бампером в кусты. Голиков выскочил из машины чуть раньше, обнаружив, что, к счастью, может кое-как ступить на раненую ногу. Правда, это сильно напоминало хождение босиком по колючей проволоке, но он вспомнил, что еще слишком молод для смерти.

* * *

Макс знал этот парк, как свои пять пальцев (сам он гулял здесь с детства, а позже выгуливал школьных подружек), и сейчас заковылял по направлению к монументальному зданию, строительство которого было свернуто десяток лет назад. В заборе – имелось множество больших и малых дыр, поэтому попасть на территорию стройки было не так уж сложно.

Преследователи развернули «паджеро» капотом к парку, и четыре мощных фары, установленные над крышей, отогнали тьму гораздо дальше того места, где находился беглец. Макс почувствовал себя карликом на сцене, однако ему грозил не обстрел гнилыми фруктами, а кое-что похуже.

Он спрятался за стволом старого дерева. Вид, открывшийся его взгляду, был сумрачно-красивым, даже завораживающим, как на картинах Игоря Седого. Призрачные лучи, в которых кружились рои инея, таяли, превращаясь в светящийся газ космических туманностей. Черные деревья казались бесплотными колодцами пустоты. В тишине медленно оседали какие-то хлопья, похожие на пепел…

Макс прислушался к звукам, доносившимся от дороги. Захлопали дверцы, последовали отрывистые приглушенные переговоры. Человек шесть двинулись в его сторону, растянувшись в короткую цепь. «Вольво» развернулся и устремился на поиски въезда в ближайшую аллею.

В обойме «беретты» оставалось всего несколько патронов (Макс не помнил точно, сколько раз выстрелил в «Черной жемчужине» и не знал емкости магазина «скорпиона»). В общем, пора было подыскивать себе для могилы местечко посуше… Он начал отступать в глубину зарослей, стараясь не выходить за пределы узкого коридора тени, отбрасываемой деревом.

Он успел сделать не более двадцати шагов, когда услышал глухое рычание. Звук доносился из-за деревьев, и было невозможно определить, где находится его источник. На одно жуткое мгновение Максу показалось, что за ним охотится стая оборотней. Рычание заглушило рокот тихо работающего двигателя «паджеро»…

Люди из «Черной жемчужины» остановились. Кто-то нецензурно выругался и передернул затвор. Максим посмотрел в ту сторону, где находились преследователи, но не увидел ничего, кроме слепящей полосы из четырех прожекторов. Вне конуса света продолжалось какое-то немыслимое движение – там вращался хоровод фигур, у которых были тусклые прозрачные глаза…

Макс почувствовал, как холодеют его конечности. В бродячих собаках, появившихся из темноты, было что-то по-настоящему пугающее. Спустя несколько секунд он понял, что они вели себя не так, как обычные животные, с непонятной методичностью выстраиваясь полукругом…

Кто-то бросил палку, которая ударила в бок крупного грязно-серого кобеля. Тот не отскочил и не залаял. Казалось, у него появился повод для личной ненависти. Его взгляд остановился на человеке, бросившем палку, и больше он уже не смотрел ни на кого другого.

Собаки приближались совершенно бесшумно; Макс насчитал больше десятка разномастных псов. Возможно, были и другие, ожидавшие где-то поблизости. Эта, неожиданно вмешавшаяся в погоню третья сила гипнотизировала его. Если от людей еще можно было спрятаться, то от собак не спрячешься и в абсолютной темноте…

У кого-то сдали нервы. Выстрел прозвучал оглушительно; пуля вырвала клок мяса из бедра черно-белого пса и отбросила его в заросли. Это послужило сигналом к атаке. Призрачный хоровод распался, и парк превратился во взбесившийся зверинец. Шестеро окруженных людей открыли огонь во все стороны, но собак было слишком много, и они были слишком хорошо организованы.

Со звоном лопнула одна фара «паджеро». Среди деревьев стало чуть темнее. Под шумок Макс потащился к забору и перевалился через бетонный блок, над которым кое-где торчали доски. Здесь он спрятался от шальной пули и поэтому пропустил развязку спектакля, оказавшегося недолгим.

…Визг раненых животных сливался с нечленораздельными человеческими криками и злобным утробным рычанием. На этом фоне дико и жутко звучало тихое чавканье, постепенно заполнявшее собой красноречивую пустоту, образовавшуюся после выстрелов.

Беспорядочная стрельба скоро выродилась в хилые одиночные хлопки. Макс понял, что отстреливается единственный уцелевший человек. Он выглянул из своего укрытия и увидел тень последней жертвы, прислонившейся к дереву…

На аллее показались фары приближающегося «вольво». Человек громко закричал. Его голос прозвучал, как вой затравленного зверя. Потом что-то случилось с его фигурой. У него будто вырос огромный живот, да и с ногами было не все в порядке.

Какая-то тварь прыгнула, вцепившись ему в глотку, и повисла на нем. Он выстрелил в упор. Из собачьей спины ударил кровавый фонтан, но челюсти словно заклинило. Издыхающие пятидесятикилограммовые плоскогубцы тянули его туловище к земле, в то время, как еще два пса терзали его ноги и гениталии.

Он уже не мог кричать. Кровь толчками извергалась из разорванного горла. Мертвый пес отвалился от него, будто кусок сгнившего мяса от сифилитика. Тихое страшное рычание сопровождало падение тела…

Из остановившейся машины несколько раз окликнули кого-то. Макс хорошо представлял себе растерянность этих людей, потому что сам не знал, на каком свете находится. Снова монотонно застучал «АКМ», рассеивая веер пуль на уровне человеческого живота. Голиков поспешно спрятал голову. Уцелевшие собаки благоразумно удалились в темноту.

Если кто-то из пассажиров «вольво» и рассмотрел результаты кровавой схватки, то Максим ничего не знал об этом. Он только увидел, что спустя минуту после последнего выстрела тачка стремительно умчалась по аллее в сторону проспекта. Наступившая тишина комочками ваты вползла в уши. Фары «паджеро» освещали умиротворенное кладбище, и это был холодный мемориальный свет, похожий на мглу…

Голиков обернулся и понял, что уже не один.

Глава двадцать вторая

Раньше он не очень верил в то, что человек по имени Чарльз Баскервиль мог умереть от одного только вида собаки. Это представлялось ему легким авторским преувеличением. Он убедился в обратном, когда увидел то, что стояло перед ним, бесшумно возникнув из самых недр какой-нибудь природной клоаки.

Оно вообще не казалось животным. Скорее, протоплазмой, отягощенной злым духом. Тем не менее, его шею охватывал широкий и плохо выделанный кожаный ошейник, на котором болталась тускло блестевшая побрякушка. При желании (а такое желание у Макса, как ни странно, появилось) можно было разглядеть кольцо с тремя лучами, отходящими от окружности. Египетский ключ. Символ «анх».

Макс почувствовал, как сердце провалилось куда-то очень глубоко в опустевший мешок тела, Его дыхание сбилось, руки километровой длины вдруг стали очень тяжелыми, и он даже не пытался поднять оружие из трясины, в которой увязли кисти.

Тварь напала не сразу, как будто хотела насладиться его ужасом. Это был огромный пес, покрытый клочьями свалявшейся коричневой шерсти, но с безволосой мордой, что придавало ему сходство с бритой человекоподобной гиеной. Его глаза вспыхивали зелеными искрами, как циркониевые звезды, и каждая искра рождалась в глубине бездонного засасывающего колодца. В складках кожи запеклась кровь. Чужая кровь. Наросты на месте ушей подрагивали, будто крылья летучей мыши. Максу показалось, что тварь не дышит. На вытянутом, изборожденном морщинами рыле блестели кристаллики льда…

Существо стояло в метре от Голикова, и тот с содроганием ощутил исходящее от него зловоние. Запах экскрементов, мокрой шерсти, разлагающегося мяса. Все, что угодно, кроме запаха чего-то живого. Его и не могло быть. Существо было верным спутником смерти. Маке понял, что привлекло к нему пса (если это был пес), – сказочный аромат крови. Его нога кровоточила, и, наверное, он оставлял за собой слишком заметный след. Он боялся пошевелиться и даже отвести взгляд. Вполне возможно, что в это время сзади и сбоку к нему приближались слуги этого демона – жалкие шавки по сравнению со своим вожаком. Мертвому все равно, тем не менее, Максим предпочел бы быть застреленным, а не разорванным на куски собачьими зубами.

Поскольку он сидел на земле, его подвижность была ограничена. Когда пес прыгнул вперед, Макс повалился влево, убирая голову, которая могла расплющиться о бетонный блок, и почти успел поднять «беретту» на нужную высоту. Прежде чем две огромные бесформенные подушки придавили его, он выстрелил, и пуля попала в левую заднюю лапу монстра.

Лапа дернулась, как будто тварь лягнула кого-то, и зависла в воздухе, поблескивая кровью и раздробленной белой костью. Однако это почти не повлияло на инерцию пса, врезавшегося в лежащего на боку человека.

Нестерпимая вонь ударила Голикову в ноздри; полстакана слюны выплеснулось ему на лицо. Он увидел открытую пасть цвета сырого мяса с желто-коричневыми могильными столбиками зубов. Передние были чуть загнуты назад, что придавало челюстям сходство с акульими.

Макса чуть не стошнило. Его рука была мгновенно отбита, пистолет вывернут и прижат к земле девяностокилограммовой тяжестью. Издавая звуки блюющего пьяницы, тварь нависла над ним. Теперь ее глаза были затянуты мутной пленкой боли и ярости…

Он отчаянно вжимал голову в плечи, чтобы уберечь горло, как будто от этого становились менее уязвимыми другие части его тела. Утробное рычание заполнило весь мир и однообразными волнами пульсировало внутри его черепа. Снизу он видел голый живот пса, покрытый параллельными морщинами и похожий на живот рептилии, а также внушительное оборудование кобеля, из которого сочилась густая белая жидкость…

В тот момент, когда Макс уже подумал, что это будет последним зрелищем в его жизни, откуда-то сбоку вынырнул бультерьер, затянутый в бело-розовый саван своей шкуры, – по мнению Голикова, один из самых отвратительных представителей собачьего племени. Буль был очень большим и мощным, и все же он мог свободно поместиться между лапами коричневого пса… Зловонная пасть сомкнулась на плече Макса, и одновременно зазубренные клиновидные щипцы бультерьера впились в наиболее доступную ему часть тела чудовища – серый морщинистый живот.

Сквозь туман, застилавший глаза, Макс увидел месиво измочаленных кишок, выдавливаемое между челюстями буля, превратившегося в окоченевший комок злобы. Сам же он ощутил несколько сильных ударов лапами, как будто его, прижатого к канатам, месил кто-то вроде Майка Тайсона, и острую боль в плече от укуса; услышал звук раздираемой ткани пальто и рвущейся кожи. Бультерьер топтался на его животе, а потом взлетел в воздух, когда коричневый монстр начал разворачиваться, чтобы схватить его зубами и оторвать от себя.

Как только восьмилапая, пожирающая саму себя тварь откатилась в сторону. Макс попытался подняться на ноги. Он встал на колени и закачался. Деревья закружились вокруг, превращаясь в черную карусель… Он поискал белую тень своего спасителя на фоне этой карусели и увидел небольшое светлое пятно, бьющееся, словно тряпка на ветру.

Правая рука с «береттой» безвольно висела вдоль туловища; по ней блуждала острая игла боли. Он поднял левую, направив тупое рыло «скорпиона» на бесформенную тень, терзавшую его неожиданного союзника. Макс уже был не в состоянии думать и не подумал о том, что произойдет, если ствол пистолета-пулемета окажется забитым землей…

Он нажал на спусковой крючок. Очередь потрясла его, как удары отбойного молотка по позвоночнику. Звериный вой тонким шнуром скользнул в его уши и несколько мгновений пилил его мозг. Потом Макс потерял сознание и упал вперед, ударившись лицом о мертвую, гнилую, влажную листву.

Глава двадцать третья

Он пришел в себя и понял, что пробыл в беспамятстве совсем недолго – может быть, две или три минуты. Еще он осознал, что надо уходить отсюда любой ценой, иначе доблестные милиционеры сгноят его на допросах. Будет затруднительно объяснить им все это: трупы в парке, трупы в «Черной жемчужине», разбитые тачки и оружие неизвестного происхождения. В худшем случае, во время следствия его прикончат люди Виктора…

Только сейчас Макс почувствовал, насколько замерз. Когда он начал подниматься, ему показалось, что трещит сковавший его панцирь льда и боли. Оба пистолета намертво срослись с его руками. Он с трудом разжал пальцы левой и спрятал «скорпион» в карман пальто. Потом раскрыл ставшую чужой правую ладонь и положил «беретту» в другой карман. Обе пушки казались свинцовыми, но без них он не сделал бы ни шагу.

Голиков испытал облегчение от того, что не увидел трупа бультерьера. Правда, коричневого урода тоже нигде не было. Макс заметил на земле что-то белое. Это был десятисантиметровый кусок хвоста, принадлежавшего его союзнику, начисто отрезанный зубами. Срез оказался блестящим и бескровным. Опять подкатила тошнота, но желудок давно был пуст.

На негнущихся ногах Макс пошел в противоположную от проспекта сторону парка. Там находились завод железобетонных конструкций и рабочий поселок – глухое место с узкими улочками, свалками и полузаброшенными железнодорожными складами и разъездами.

Он не успел сделать и десяти шагов, как ему под ноги с ближайшего дерева упала сухая ветка.

Макс невольно задрал голову вверх и чуть не завыл от ужаса…

Примерно в трех метрах от себя он увидел бледное детское лицо. Слишком бледное, чтобы принадлежать живому существу. Оно было похоже на упавшую и застрявшую в ветвях луну – с кратерами глазниц и глубокой расщелиной рта. Между зубами торчал сухой черный язык. Открытые неподвижные глаза уставились прямо на Макса. Он понял, что ребенок повешен. Ниже были видны его босые ступни. Тело медленно раскачивал ветер…

Голиков в панике оглянулся по сторонам. Кошмарная реальность не отпускала его, вовлекая в трагические события, казавшиеся беспричинными. Когда он снова посмотрел вверх, ребенка уже не было. Зато Макс начал всерьез опасаться за свой рассудок…

Он долго всматривался в игру света и тени над собой, но уже не мог собрать воедино картинку, распавшуюся на черно-белые элементы. Как ни странно, ему стало еще хуже. Повешенный ребенок продолжал существовать в виде фантома, блуждающего в туннелях подсознания.

Задыхаясь, Голиков побежал прочь от проклятого места, но бежал недолго, потому что разгоревшаяся боль в ноге снова превратила его в искалеченного пешехода. Он двигался, как сомнамбула, не разбирая дороги, напрямик – через лужи, завалы, газоны и клумбы, мимо детских аттракционов, каруселей и горок, – пересек темную чашу стадиона и уже на выходе из парка услышал далекое завывание милицейских сирен.

Еще минут пятнадцать он потратил на то, чтобы преодолеть границу возможной облавы. На узкой тропе, проложенной местными жителями вдоль заводского забора, он почувствовал себя в высшей степени уютно. Держаться в тени было нетрудно – в городе освещались только главные улицы. Целый час Макс тащился через жилой квартал, прежде чем добрался до нужного дома.

Его лицо перекосила злая гримаса, когда он увидел свет в окнах своей квартиры. Он нырнул в подъезд и начал восхождение на третий этаж, цепляясь руками за перила и сталкиваясь с надвигающимися стенами. Кулаком ударил по кнопке звонка и когда дверь открылась, ввалился в коридор, заметив по пути улыбающуюся физиономию Клейна.

– Ах ты, сука!.. – начал Макс и затем выдал длинный неотфильтрованный текст, не обращая внимания на бросившуюся к нему Ирину. Кажется, он даже порывался сделать Клейну больно и выкинуть того из квартиры, но этот эпизод запомнился ему плохо.

Пальто с него кое-как стащили, а джинсы пришлось разрезать и оторвать штанину, пропитавшуюся кровью. Остальное он сбросил с себя сам.

* * *

…Максим начал слегка отходить в горячей ванне, после того, как Ирина смыла с него грязь и кровь и утихло дикой жжение. Он обнаружил, например, что абсолютно не стесняется мывшей его девушки. Ему было все равно, даже когда та заговорила о противостолбнячной сыворотке.

Масон понимал его лучше и принес полстакана водки, которую он немедленно влил в себя, даже не ощутив горького вкуса и не испытывая никакой потребности в закуске. Желание запустить стаканом в гладкую рожу Клейна было велико, но неосуществимо, а потом наступил приятный «релакс», почти кайф, продолжавшийся до тех пор, пока Макс не облачился в свой махровый халат и выбрался в гостиную.

Здесь он понял, чего ему не хватает. Он достал сверкающий диск и положил его на язык проигрывателя. Под культовое рычание Тома Уэйтса он рухнул на диван, воспользовавшись правом оскорбленного хозяина, и по просьбе Клейна приоткрыл для обзора свою пострадавшую плоть.

Видимо, тот действительно кое-что понимал в знахарстве, потому что к тому времени, когда УЭЙТС запел «Diamonds & Gold»[6], боль и усталость отпустили Макса, как, впрочем, и гложущее сердце чувство безнадежности. Убедившись в целости костей, Клейн смазал укусы и раны каким-то бальзамом – судя по бутылочке, столетней выдержки, – обладавшим неприятным и ни на что не похожим запахом. Масон не стал перевязывать поврежденные конечности, во-первых, из-за отсутствия бинтов, а во-вторых, заверив пациента, что так будет даже лучше.

Макс испытывал возбуждение, словно после удачно завершившегося приключения, хотя его приключение не обещало ему ничего, кроме крупных проблем. Спать не хотелось. Прикрыв глаза, он лежал и слушал музыку… Музыку или тихий шум?.. Шумели под влажным ветром невидимые ветви. В темноте возникла луна. Нет, не луна, а лицо мертвого ребенка. Лицо, висящее в ночном небе…

Потом появилась вся его фигура, облаченная в спортивный костюм. Голые ступни были изранены. Черный язык провалился в рот. Синие губы зашевелились, как будто мертвец хотел что-то сказать, но не было слышно ни звука…

* * *

Макс с криком оторвал голову от подушки. Ира и Клейн ужинали, разложив еду на узком столике. Голиков уставился на них непонимающим взглядом. Потом он посмотрел на часы. Было три часа ночи. Значит, его гости все-таки завтракали. На табло проигрывателя тускло светилась надпись «No Disc»[7].

Клейн с сочувствием взирал на пробудившегося от кошмара.

– Что вы собираетесь делать с дискетами? – неожиданно для самого себя спросил Макс.

– УНИЧТОЖИТЬ, конечно. Но вначале воспользоваться «Путеводителем», чтобы найти врага и спасти тех, кого еще можно спасти. Для этого мне нужен компьютер…

– Врага? Какого врага? Масон глубоко вздохнул.

– Милый мой! Вы что, до сих пор не поняли, что все ваши злоключения не случайны? Враг близко, он многолик и будет проникать в этот мир до тех пор, пока существуют проходы, открытые с помощью «Путеводителя».

– Один мой враг вполне реален. Вы видели его в «Черной жемчужине».

– Это не враг, мой мальчик. Это слуга врага. Далеко не самый страшный. Именно поэтому он так цеплялся за эти дискеты.

– Дерьмо!.. – прокомментировал Макс и затих.

– Скажите, вы можете срочно достать компьютер? – не унимался Клейн.

– Дядя, между прочим, эта штука дорого стоит. Но я могу воспользоваться компьютером в своей конторе.

– Вот и славно. Однако, вы не совсем здоровы. Тут вмешалась Ирина:

– В офисе издательства есть компьютеры.

– Нет, дорогая, вам нельзя там появляться. Виктор будет искать вас и первым делом направится туда, где вы работали. Так что, с сегодняшнего дня забудьте об издательстве. У вас есть сбережения?

Макс только поморщился в ответ.

– На месяц хватит, – пробормотала Ира.

– Пару дней вам придется полежать, – сказал Клейн Голикову. – А потом мы отправимся в вашу контору. Хотя для нас всех лучше сделать это пораньше.

– Я смогу завтра, – мрачно сказал Макс. – Если вы объясните мне, что происходит.

– Видите ли, без «Путеводителя» невозможно предсказать, как и когда будут происходить покушения на вашу жизнь. Атака кажется хаотической, однако сам факт такой атаки говорит о том, что вы являетесь союзниками… .

– Союзниками?! – Макса поразило совпадение терминов. Он вдруг вспомнил неведомо откуда взявшегося бультерьера, спасшего его от чудовищного коричневого пса.

– Ну да. Вам что-нибудь известно о союзниках?

– Да нет. Просто у меня сложилось впечатление, что кое-кто случайно помог мне… Когда вы сбежали, – добавил он едко.

Но с таким же успехом он мог пытаться уязвить холодильник.

– А ну-ка, расскажите, что это за случайный помощник, – потребовал масон, складывая перед собой руки в замысловатую пирамиду.

– Во-первых, возле «Черной жемчужины» меня ждала машина. Без водителя. Теперь мне кажется, что, в каком-то смысле, я сам управлял ею. Возможно, она воспринимала импульсы моего мозга. Никогда не слышал ни о чем подобном… После того, как люди Виктора прострелили колеса, я оказался в парке, и там мы немного поиграли в партизан и карательный отряд. Потом появилась стая бродячих собак… С одной стороны, они избавили меня от преследователей. С другой – на меня напал их вожак. Огромная уродливая тварь с такой же побрякушкой на ошейнике, как на связке ключей.

– Хорошо, что вы хотя бы стали замечать такие мелочи, – вставил Клейн, и Максу захотелось послать его к черту.

– Так вот, меня спас белый бультерьер, если вы знаете, что это такое… Несколько минут я был без сознания. Когда очнулся, вокруг уже не было ни собак, ни людей. Вот только…

Он заколебался, не зная, рассказывать ли о видении, посетившем его дважды, – о ребенке, повешенном на дереве.

– Было еще что-то? – Клейн наклонился к нему. Его лицо стало очень серьезным. Настолько серьезным, что Макс рассмеялся.

– Ну, мне показалось, что там был какой-то ребенок. Уже мертвый.

– Вы идиот, – строго и тихо сказал масон. – Не знать о союзниках – большой недостаток, но не откликнуться на просьбу б помощи – настоящий, смертельный грех.

– Нет, идиот – это вы, – озлобленно бросил Максим. – Вы являетесь сюда со своими дурацкими загадками и намеками, требуете помощи и содействия, сбегаете, когда дело принимает опасный оборот, и в результате не приносите ничего, кроме неприятностей. Очень больших неприятностей. В отличие от вас, меня легко убить. Причем, независимо от моего желания…

В течение всей этой тирады Клейн смотрел на него в упор.

– Я оставил вас одного в «Черной жемчужине» для вашей же пользы. Я хочу, чтобы вы стали человеком, способным не только тупо бояться, но и защитить себя в критической ситуации. Чтобы вы осознали свое истинное положение…

– И каково же мое истинное положение?

– Ни у одного из нас нет выбора. Ваша жизнь превратилась в непрерывное бегство. В попытку отсрочить смерть. Вчера это удалось вам дважды. Поздравляю. Но я ничего не могу гарантировать сегодня и завтра.

– Меня уже тошнит от вашей болтовни. Рассказывайте свои сказки ей, – Макс показал на Ирину, притихшую в кресле и внимательно слушавшую их разговор.

– Кстати, Ирина Андреевна верит мне гораздо больше, чем вы. Потому что делает выводы из собственного грустного опыта.

– Что ж, женщины вообще более доверчивы.

– Тем не менее, повторяю: у вас уже нет выбора. Поэтому советую вам найти этого мальчика, если он еще жив…

– Разве я сказал, что это был мальчик?

– Это был мальчик, – Клейн выглядел абсолютно уверенным в себе. – Найдите его. Он может стать очень сильным союзником. Последним, кто захочет вам помочь. Кстати, белая собака тоже.

– По-моему, вы чего-то не договариваете…

– Просто я лучше разбираюсь в снах.

Глава двадцать четвертая

Несколько слов о некоей точке, не имевшей протяженности и не существовавшей для внешнего наблюдателя… Она была наполнена снами. Она и сама была сном. Недоступный для понимания беглец бодрствовал в своем потустороннем убежище, отказавшись от предательского наркотика сновидений. Любой сон мог стать ориентиром для герцога, любой сон мог проложить едва заметную тропинку для его многочисленных слуг.

Поэтому беглец отбросил все, даже зыбкие грезы умирающих. Он стал участком пространства, замкнутым на самого себя. Его охватывало чувство бессилия и разочарование. Огромное разочарование, глубокое, как океан грязи…

Он имел глупость довериться двуногому союзнику. Тот спрятал его, но что же дальше? Двуногие страшно разочаровали беглеца. Одного он пытался спасти, другому дал оружие против себе подобных. Но эти твари были слишком разобщены, слишком ограничены и слепы, чтобы помочь ему, а прежде всего – себе. Беглец даже начинал верить одному из двуногих – кажется, венскому психиатру, – который всерьез толковал о влечении к смерти. Похоже, для людей это действительно было актуально…

Беглец томился в бесплотной тюрьме, в которую заточил себя сам. Единственный сон был паролем, шепотом жизни, ключом, отпирающим невидимую дверь, – сон о двуликом Янусе. Кто знает, когда этот сон снова приснится слепому ребенку? Когда тот придет, чтобы избавить беглеца от бездействия? Когда?!.. В ответ беглец слышал лишь молчание пространства и времени. Иного пространства и иного времени. Но еще хуже была мысль о том, что случится, если ребенок УЖЕ мертв… Его ожидало вечное заточение. В отличие от людей, для беглеца вечность не была математической абстракцией. Он содрогнулся, послав во внешнюю вселенную слабую вибрацию ужаса…

К моменту его самоустранения в живых оставались трое союзников. Сколько их было теперь?.. Ребенок, ребенок… Лишь бы остался в живых этот проклятый ребенок! Тогда и беглец, возможно, сумеет спасти его от мучительной смерти…

Глава двадцать пятая

Могилевский Борис, тридцати четырех лет от роду, включил свой старенький домашний IBM PC 386 через день после того, как узнал о трагической смерти Виктора Строкова. Он вдруг вспомнил о файлах, с которыми работал покойный. Они приснились ему ночью в виде голубых мерцающих шаров с неразличимыми надписями, всплывавших на фоне синего «нортоновского» неба…

Он нашел каталог под названием «GUIDE»[8]. После этого ему показалось, что он занимается какой-то извращенной патологоанатомией. Чувство было совершенно иррациональным и испугало самого Могилевского, вообще-то не склонного к мистике, тем более в своей стихии. Он будто копался не только в чужих внутренностях, , но и в своих собственных. В том, о чем он раньше только подозревал.

* * *

В каталоге он обнаружил два больших текстовых и несколько десятков графических файлов. Борис открыл текст и начал читать с экрана. Он читал без перерыва около часа, пока не почувствовал резь в глазах. С легким головокружением Борис отправился на кухню, где приложился к банке пива «хайнекен».

В его голове вызревал вопрос: имела ли информация, которую он получил, отношение к смерти Строкова, и если имела, то что теперь с этим делать?.. Он не сомневался, что был единственным хранителем тайны. Насколько он знал со слов самого «автора», текст изданной книги радикально отличался от того, который был записан на жестком диске его компьютера.

* * *

Борис Могилевский был школьным приятелем Виктора Строкова. После окончания школы их дороги разошлись, и они общались очень редко, несмотря на то, что жили на соседних улицах. Случайно встретившись около года назад, они разговорились и как-то незаметно восстановили прежние отношения. Оба были холостяками и хотя бы один вечер в неделю проводили за нардами и бутылочкой какой-нибудь доступной дряни вроде коньяка «белый аист».

Особенно часто это случалось в последние пару месяцев, когда Строков работал над окончанием книги и попросил разрешения воспользоваться компьютером Могилевского. Он оккупировал его на долгие часы, но Борис не возражал, поскольку ему вполне хватало времени, проводимого возле монитора на работе. Книга Чинского не интересовала его, как и прочая оккультная дребедень, – до тех пор, пока он не узнал о страшной и загадочной смерти своего приятеля…

Чтобы расслабиться и отвлечься, он обратился к старому, испытанному средству – компьютерной игре. «Wolf3D» всегда нравился ему своей ясностью и специфическим антуражем. Борис выбрал уровень и отправился блуждать по мрачному подземному лабиринту, перегруженному свастикой и портретами фюрера. С многоствольной автоматической пушкой это было легко и приятно. Он непринужденно мочил гитлеровцев, вскрывал тайники и собирал однообразные сокровища.

За таким занятием время проходило быстро. Борис не заметил, как стемнело по ту сторону окон. Он не зажигал света в квартире и убрал яркость экрана до минимума… Спустя еще двадцать минут жутковатый лабиринт стал казаться ему более реальным, чем плоское изображение на люминофоре. Странный эффект присутствия проявлялся тем сильнее, чем больше Могилевский пытался отстраниться от происходящего в иллюзорном измерении…

В один из моментов он поймал себя на том, что ясно слышит стук подков по камням и звон выбрасываемых из затвора гильз. Все его тело, за исключением ударяющих по клавишам пальцев, оцепенело… Он ощущал угрозу затылком. Его окружали сырые холодные стены. Их неестественное однообразие лишь подчеркивало абсолютный и безвыходный характер лабиринта. По его закоулкам, как невидимый червь, ползал бесформенный ужас. Могилевский заглатывал его вместе с воздухом и чувствовал, как ледяная пустота распирает желудок. Поворот. Еще один поворот. Тупик. Страх изматывал сильнее, чем многочасовое напряжение. Борис остановился возле стены и оглянулся.

В темноте позади него уже не было комнаты. Он не был уверен и в том, что продолжает существовать компьютер. Ему пришлось забыть об условностях. Он услышал далекие гулкие шаги. Кто-то неумолимо приближался из-за ближайшего поворота. Можно было бежать, но Могилевский знал, что во время бегства станет еще страшнее. Его ослепила паника.

…Чья-то тяжелая и жесткая ладонь легла на его затылок. Он дернулся и хотел обернуться, чтобы рассмотреть этого невероятного врага, но сильная рука удержала его голову. Он скосил глаза вниз, увидев только грубые солдатские сапоги и часть серой вермахтовской формы. Специфически запахло казармой…

Б это мгновение игра отпустила его, и по краям поля зрения снова задрожали расплывчатые очертания комнаты и сильно уменьшившийся прямоугольник экрана, однако осознать все остальное у него уже не было времени.

Невероятная сила выдернула Могилевского из кресла и послала головой вперед. Он ощутил хватку стальных пальцев на своей шее за мгновение до того, как пробил лбом экран VGA-монитора и оказался внутри электронно-лучевой трубки.

Громоподобный звук искалечил его барабанные перепонки. Ключ, торчавший в ящике стола, распорол живот от груди до паха. Острые стеклянные клинья разорвали его лицо, содрав кожу и нарезав ее тонкими розовыми лоскутами. Он не успел закричать, потому что его челюсть была выломана, а шея пробита в нескольких местах. Оба глаза оказались наколотыми на пластмассовые пики. Через миллисекунду после удара разряд в несколько тысяч вольт превратил его голову в маленькое обугленное нечто, после чего вспыхнула проводка, осветив квартиру зыбким дрожащим огнем…

Бьющийся в судороге мертвец продолжал свой разрушительный танец под воздействием тока. Он сбросил со стола системный блок компьютера и раздавил клавиатуру. Последовало еще одно короткое замыкание и тихие хлопки. Тем не менее, кто-то продолжал терзать бесчувственное тело, используя его в качестве молота для окончательного уничтожения процессора, дисководов и «винчестера».

Огромная тень в кителе и низко надвинутой каске размахивала человеком, держа его за ноги, как куклу. Руки и плечи Могилевского крушили мебель, книжные полки, зеркала, телевизор и часы. Через несколько минут даже туловище трупа было трудно опознать.

Проводка догорела; на стенах и потолке остались черные языки копоти. Дымящиеся платы были похожи на внутренности изувеченного биоробота, лежавшего тут же, рядом, с переломанными конечностями и уничтоженным кожным покровом…

* * *

Глаза тени светились мертвым электрическим светом, словно два фонарика с подсевшими батарейками. Она обвела ими разгромленную квартиру. Огромные серые руки неуклюже очистили форму и кожаные ремни от крови. На одном из пальцев поблескивал перстень со свастикой…

Тяжело ступая, тень медленно удалялась в глубину лабиринта. За нею уползали черные змеи проводов. Коридор в квартире Могилевского теперь вовсе не упирался во входную дверь.

Глава двадцать шестая

Она открыла толстую исписанную тетрадь. Ей не давала покоя загадка дневника. Ирина была уверена в том, что любая строчка имеет иной, неизвестный смысл. Клейн и Макс молча пили кофе, а она тихо читала вслух:

«…Вчера я отдыхал на острове,

в роще апельсиновых деревьев,

и помню свет, и тепло, и ветер с моря…

Моя стихия – теплый воздух,

когда время увязает в прибрежном, песке.

Каждое слово ветра – любовь и вера,

и синий туман над водой,

лист дерева, пронизанный солнцем,

спокойный приют для Христа.

Скука, мистика, тени…

Время новых стеклянных дней.

Все непрочное, как мир, рухнет,

а бездомная душа найдет новую планету…»

– Что бы это значило? – спросила она, прервавшись.

Максим машинально пожал плечами и застонал от боли, пронзившей левую руку. Клейн поставил на стол чашечку из тончайшего китайского фарфора.

– Я думаю, важным является не то, что написал Строков, а то, когда он это написал. Обратите внимание на даты и время. Время всегда указано с точностью до минуты, хотя Строков наверняка не был педантичным человеком. А вот наивным он был. Он пытался установить временные координаты снов. Составить, так сказать, личный календарь. Дурацкая попытка. Ничего сугубо личного вообще не может существовать…

– Вы судите слишком строго, – заметила Ира с легкой укоризной. – Наверное, мы тоже кажемся вам идиотами?

– Нет, – благодушно сказал Клейн, глядя на нее с улыбкой. – Просто вы блуждаете в темноте.

– Так покажите нам дорогу.

– Я и сам пытаюсь ее найти. Однако для этого надо не только иметь настоящий «Путеводитель», но и суметь им воспользоваться. Признаю, что в этом деле Чинский пошел гораздо дальше других Магистров. Надеюсь, он уже в аду, хоть и добирался туда окольным путем.

Макс внимательно смотрел на него и думал о том, что еще ни разу не видел Клейна спящим или отправляющим естественные потребности. В чем-то тот был сверхчеловеком, а в чем-то довольно ограниченной личностью, склонной к дешевой мелодраме.

Голиков вдруг вспомнил свой сегодняшний тревожный сон. Как ни странно, ему снился какой-то рекламный ролик. Компьютеры, длинные ряды мониторов, которые в конце сна взрывались один за другим. Но то, к чему подбиралась полоса взрывов, так и осталось за пределами сновидения. Максу казалось, что там было что-то живое, и это живое внушало ему какое-то тяжкое предчувствие…

– А вам не приходило в голову, что дискеты могут содержать не единственную копию книги?

– Что это значит? – резко спросил масон.

– Насколько я понимаю, Строков редактировал оригинальный текст. Что-то изменял, сокращал… Должен существовать компьютер, на котором он работал. Он мог записать любое количество копий. Возможно, все они находятся в разных местах. И потом: две дискеты – это многовато для книги объемом в триста-четыреста страниц. Если только там не было графических файлов.

– Уверяю вас, настоящая книга Чинского намного больше. Но вы, Максим, озадачили меня. Я упустил очевидную вещь, благодарю…

– Я спрашивала у Строковой, – вмешалась Ирина. – В квартире ее брата не было компьютера.

– Что ж, это добавляет нам работы, – сказал Клейн так, словно речь шла о сортировке почты. – А кому-то, возможно, укорачивает жизнь.

Они выпили еще по одной порции кофе.

– Вы сможете идти? – спросил Клейн, отставляя чашку.

– Смогу, – отозвался Макс. – Только не очень быстро. Если вы хотите распечатать текст на бумаге, то лучше всего сделать это вечером, после окончания рабочего дня. Во избежание лишних вопросов.

– Хорошо, – масон проявил неожиданную покладистость. – Тогда днем я прогуляюсь в парк.

– Зачем?!

– Хочу взглянуть на разрушительные последствия вашей доблести. Ирина Андреевна, не желаете ли составить мне компанию? Уверен, что вы не пожалеете.

– Почему бы нет?.. – было видно, что Ира рада выбраться из четырех стен. Макс посмотрел на нее с завистью. Между нею и Клейном установилась какая-то связь. Равенством тут и не пахло. Голиков попытался представить себе отношения этих двоих. Хозяин и служанка? Учитель и ученица? Врач-психиатр и пациентка? Будущие любовники?.. Он отогнал бесплодные мысли и вспомнил о том, что надо бы навести порядок в своем арсенале.

Последний раз он разбирал и чистил пистолет в армии, но, конечно, никогда не имел дела с «береттой» или «скорпионом». Пока Ирина и Клейн одевались, он извлек обоймы. Результаты осмотра оказались неутешительными. В обойме «беретты» осталось всего три патрона, обойма «скорпиона» была пуста. Видимо, стреляя в парке, Макс разрядил его полностью. Над ним нависла фигура Клейна.

– Я хотел бы поспать, – сказал Максим, чувствуя дикую слабость и головокружение.

– Вы не боитесь? – спросил масон. Его глаза загадочно мерцали. Ирка вообще отводила взгляд в сторону. – Лучше дождитесь нашего возвращения.

– Какая трогательная забота, – проворчал Голиков и поплелся запереть за ними дверь.

Глава двадцать седьмая

Макс честно пытался следовать совету Клейна. Он слушал «The Doors»[9] и не смыкал глаз вплоть до того момента, когда Рэй Манзарек начал длинный проигрыш в «Riders On The Storm»[10]. Дальше в его сознании был туманный промежуток, в котором возникали и исчезали молочно-белые призраки бесшумных поездов, скользивших по невидимым рельсам…

Потом он все же очнулся и услышал треск иглы проигрывателя на выходной дорожке виниловой пластинки. Во рту появился кислый привкус. Макс встал, чувствуя ноющую боль во всем теле. За окнами был холодный пасмурный день.

Казалось, эта проклятая зима никогда не закончится.

В эту секунду Голиков понял, что он в квартире не один, – пример того, как иррациональность иногда побеждает логику. Ощущение чужого присутствия было сильным и острым – будто что-то скребло по затылку ледяным лезвием… Макс пытался не поддаваться панике, зная, что в противном случае кошмар будет развиваться по нарастающей. Он даже громко засмеялся и прижался лбом к холодному и мокрому оконному стеклу.

По улице двигались черные, сгорбленные человеческие фигурки. Ветер немилосердно хлестал их. Макс понял, что снаружи не доносится никаких звуков. На улице было непривычно тихо… чего не скажешь о квартире.

Кто-то шумно (испуганно?) дышал сзади. В спальне или в туалете? Голиков медленно обернулся. Пусто. Он сделал несколько шагов по комнате, обзывая самого себя истеричной бабой, кретином и придурком. И все же ощущение постороннего присутствия не покидало его…

Еле слышно зазвенело стекло. Как будто кто-то стукнул по зеркалу… Тихое журчание донеслось из ванной…

Максу показалось, что его желудок приклеился к позвоночнику, а подошвы – к полу. Спазм, вызванный страхом, был таким сильным, что в течение нескольких секунд Голиков не мог пошевелиться. Липкая жидкость незаметно скапливалась в бровях.

«Теперь уже все равно», – подумал он и заставил себя сделать первый шаг. Потом еще один. Двигаясь так, словно только что научился ходить, он медленно дошел до спальни и заглянул в нее.

«Не здесь, не здесь…» – нашептывал ему издевательский голосок, поселившийся где-то совсем рядом с его мерцающим рассудком.

Макс развернулся всем телом, как человек с гипсом на шее, – не поворачивая головы. Что-то ужасное приклеилось к спине; что-то, чего лучше было не видеть. Он покорно согласился с его наличием и направился в ванную. Включил свет.

Голубой кафель впервые в жизни показался ему идеальным отделочным материалом для мертвецкой. Вода… Из крана капала вода. Он даже облизнул пересохшие губы, так ему хотелось воды. Но, чтобы добраться до воды, надо было преодолеть расстояние в три метра и свой нестерпимый страх.

Дело в том, что ванна была задернута непромокаемой шторой. Макс не помнил, чтобы когда-нибудь закрывал ее. Правда, это могла сделать Ирина. Или так мог пошутить масон, преподнося ему еще одну поучительную загадку… Что-то было за этой шторой… Там угадывалась тень.

Или намек на тень, которая вполне могла оказаться плодом воображения…

Штора слабо шевелилась, будто от сквозняка. Какого, к чертям собачьим, сквозняка?!

Сейчас Макс ненавидел Клейна, но еще сильнее он ненавидел себя. За то, что поддался страхам, место которым было в фильмах для пятнадцатилетних. Он протянул руку и отдернул штору.

* * *

Его стошнило. От запаха и оттого, что ванна не была белой.

Она оказалась доверху заполненной кровью, что делало ее почти черной в середине и густо-коричневой по краям. В ней плавал ребенок, целиком погруженный в жидкость. Сквозь поверхность крови слабо проступали контуры его тела и головы. Искаженное лицо было розовым, открытые глаза смотрели прямо на Макса.

Труп находился во взвешенном положении; казалось, равновесие установилось много часов назад. Да, теперь Голиков видел, что это действительно был мальчик, остриженный очень коротко, и слишком тощий, слабый, иссушенный тоской… Жалкий отросток под животом еще не был окружен волосами. Ребенку можно было дать лет шесть, если бы не лицо. Лицо выглядело намного старше.

Черт возьми. Макс думал о нем, как о живом человеке!

Но худшее было впереди. Труп открыл рот и выпустил из себя несколько пузырей. Они всплывали медленно, как будто были немногим легче крови. Шары тяжелого посмертного дыхания… Что это было? Остатки воздуха выходили из заполненных жидкостью легких?.. Макс задрожал. Дрожь сотрясала его, несмотря на громадные усилия воли.

Утопленник разговаривал с ним. Вернее, пытался что-то сказать. Он не мог произнести ни звука; только еле слышно всплывали и лопались пузыри…

Максим увидел, как двигаются ручки, загребая кровь. Странные, отчаянные жесты. Ни один кусочек плоти так и не показался над поверхностью жидкости, будто все тело находилось под прозрачным багровым льдом.

Однако этот лед был теплым и излучал морок, словно был визуальным символом смерти. Макс сложился над раковиной, извергая из себя непереваренный завтрак. С закрытыми глазами он потянулся к крану холодной воды.

Струя, хлынувшая на его руки, была отвратительно теплой и… липкой; И еще она пахла точно так же, как жидкость в ванне.

Макс сдавленно захрипел, опираясь руками на залитую кровью и блевотиной раковину. Перед глазами плавали багровые круги. Между ними мелькал мертвецки бледный мальчик, открывавший рот в отчаянном беззвучном крике. Голиков с неотвратимой ясностью понял, что от него никуда не деться. Это был тот случай, когда единственным выходом оставалось саморазрушение. Почти с наслаждением он представил себе, как стальной прут рассекает его мозг, избавляя от назойливого и неизгладимого кошмара. Он вывалился из ванной и пополз куда-то на четвереньках, словно слепой котенок, ударяясь головой о стены. Каждый удар доставлял мучительное удовольствие, потому что тогда видение скрывалось за ослепительными вспышками боли. Сквозь собственное хриплое дыхание он услышал тихие звуки, и ему показалось, что корни его волос вылазят из кожи на черепе.

Это было шлепанье маленьких босых ног по кафелю. Кто-то сделал несколько шагов в ванной и вышел в коридор.

Макс знал, кто это. Он почуял запах крови, быстро распространявшийся по квартире…

И начал биться головой об стену, раскачиваясь все сильнее, пока частые удары не слились в гудящий, раскалывающий голову ритуал суицида.

* * *

…Холод в затылке. Что это было – первое снисходительное прикосновение смерти? «Прими ее, как принимает потный затылок ласку прохладного платка…»[11]. С этим прикосновением пришли апатия и черная вязкая боль внутри черепа. Холодная рука остановила его и некоторое время удерживала от движений. Макс упал набок и с трудом разлепил глаза, залитые кровью, струившейся из рассеченных бровей. Клейн сидел возле него, положив ему на шею свою руку. Глаза масона были невыразительными и пустыми, но Максим как будто слышал его голос. Он перевел для самого себя: «Когда ты начнешь прислушиваться к моим советам?»…

Из-за спины Клейна появилась Ирина, села на пол и обняла Макса, тесно прижавшись к нему. Он ощутил исходивший от ее шубы восхитительный отрезвляющий холод и в то же время – прохладу ее лица. Он почувствовал своей щекой нить свежего шрама, однако ему было плевать на это… Ирка прижималась к нему долго-долго, и он понял, что она тоже находится в плену кошмара. Своего кошмара, но такого же смертоносного.

– Не оставайся больше один, ладно? – прошептала она ему на ухо.

Он слабо улыбнулся и тихо сказал в густые волосы:

– Ты тоже…

Она сжала его так сильно, что снова заныло плечо, но он терпел, потому что впервые за много лет не чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Неужели к этому состоянию приводил только ужас?..

С помощью девушки и масона он встал на ноги и доковылял до своего дивана, даже не заглядывая в ванную. Он знал, что не обнаружит там ничего необычного.

– Я найду мальчишку, – сказал он, принимая от Клейна рюмку водки. – Иначе он сведет меня с ума… Что вы видели в парке?

– Место происшествия оцеплено. Жандармы не дают подойти близко…

– Милиционеры, – поправил Макс.

– Что?

– Теперь они называются милиционерами.

– Ладно, пусть будет так. Кстати, вашего авто нигде не видно. Он был низким, окрашенным в темный цвет, грязным, с одной разбитой фарой впереди, я правильно понял?

– Правильно, – хмуро подтвердил Максим. – Наверное, его утащили. Значит, мои отпечатки у них уже есть…

Масон смотрел на него недоуменно, как будто Голиков бредил или болтал о сущих пустяках.

– Надеюсь, до ночи они уберутся оттуда. Ира бросила на него тревожный взгляд.

– Тебе нельзя появляться в парке.

– Мне нельзя даже спать, не то что выходить на улицу. – На самом деле Макс не чувствовал легкости, с которой произнес это. Каждую секунду на него давил тяжкий груз страха. – Не волнуйся. Просто я знаю, что должен туда вернуться.

Она еле заметно пожала плечами, а на лице Клейна промелькнула улыбка. Он незаметно извлек из кармана колоду и принялся раскладывать на столике пасьянс.

Несколько минут Макс зачарованно следил за ним, словно что-то хоть в малейшей степени зависело от того, как лягут картонные прямоугольники. Красивые пальцы Клейна едва касались карт и переворачивали их очень медленно. Все закончилось разочаровывающим образом. Масон бросил незаконченный пасьянс, словно потерял к нему всякий интерес, и смешал карты.

Спать было невозможно. Во всяком случае, так казалось Максу. После ужина все трое сели смотреть телевизор, будто обычная, благопристойная, но неполная семья. Голиков подумал об этом и ухмыльнулся, издеваясь над собственной сентиментальностью.

Тем не менее, между тремя загнанными в угол людьми уже установилась связь более сильная, чем какой-либо корыстный интерес. По телевизору передавали вязкую, бесцветную мелодраму. Макс смотрел на мерцающий экран, почти не слыша звуков, и получал кайф не от фильма, а оттого, что находился на зыбком острове покоя, ненадолго застывшем посреди гибельной реки времени…

Глава двадцать восьмая

Зомби лежал, тяжело дыша, и ждал смерти. Тварь по имени Г-е-р-ц-о-г нанесла ему раны, с которыми было бы наивно надеяться выжить. Его язык вывалился из полуоткрытого рта и касался земли, несмотря на ночной холод. Нежная кожица примерзала к влажным комьям. Один бок пса заледенел, другой горел, как будто был опален пламенем. Здесь кожа и мясо были содраны до ребер. Повернув голову. Зомби мог бы увидеть эту белую решетку на своем боку, но он не хотел поворачивать голову.

У него не осталось на это сил.

Обрубок хвоста не шевелился. Прокушенная задняя лапа была покрыта коростой засохшей крови. Хуже всего то, что пес был измазан чужой слюной и его шкура впитала в себя смердящую жидкость из желез твари.

Победитель в его последней схватке был неизвестен. Он не знал, издох ли Г-е-р-ц-о-г после того, как отполз от него с разорванным брюхом и десятком менее серьезных повреждений. Когда Зомби услышал неживой вой, издаваемый человеческими машинами, он понял, что теперь надо спасаться от двуногих…

Он уже не помнил, как нашел в себе силы доскакать на трех лапах до какого-то ручья, протекавшего по дну неглубокой балки. Туда он и скатился, оказавшись совсем близко к воде, что было бы неплохо, если бы бультерьер не был ранен так тяжело. В случае чего, он мог сойти и за труп.

Вообще-то, с ним произошло нечто невероятное. Он намеревался помочь человеку, которого мог загрызть Г-е-р-ц-о-г, и это намерение было явно внушено ему извне. Зомби выжег в себе любые чувства к людям; до недавних пор они казались ему самыми опасными из всех существ. Он был охотником и бродягой, а значит, один сражался против всего мира. И вот что-то подтолкнуло его к тому, чтобы помочь двуногому…

Нет, все было не так просто. До Зомби вдруг дошло, что только вдвоем они могли одолеть ту тварь. Без его вмешательства человек не получил бы возможности поднять свою стреляющую машинку, а без нее буль был бы обречен гораздо раньше и к тому же не сумел бы напасть на врага неожиданно. Тогда что же это было – взаимная помощь? Сплетение двух бед? Зов обоюдного бессилия, обернувшегося отчаянным нападением?..

Зомби услышал отдаленный шорох и насторожился. Его ухо, касавшееся земли, задрожало. Все равно поздно, кто бы это ни был… В мозгу у бультерьера вдруг забрезжила странная, кощунственная мысль, даже не мысль, а желание: как хорошо было бы, если бы тот двуногий пришел за ним! Когда-то, в свои лучшие времена. Зомби видел сытых домашних псов, которых люди вытаскивали с того света…

Он глухо зарычал – так он был противен самому себе. И снова услышал шорох, теперь уже ближе. Наверное, шавки Г-е-р-ц-о-г-а возвращались, привлеченные запахом крови… Зомби понял, что предстоит унижение, которого он не сможет перенести. Сейчас он был опасен не более, чем освежеванная кроличья тушка. Все его естество воспротивилось этому покорному бездействию. Он попытался встать, но упал на раненый бок и завыл, страдая.

* * *

…Когда кровавый дождь перед глазами кончился, он увидел тех, что пришли за ним. Это были не шавки Г-е-р-ц-о-г-а. Все обстояло намного хуже. Появились псы-призраки из кошмаров. Те, которые заставили его напасть на человеческую самку и пробудили не только его зверскую природу, но и ответную человеческую жестокость. Те, которые изгнали его из жилища и сделали грязным, голодным изгоем. Те, которые, казалось, оставили его в покое… Теперь они снова обступали Зомби – мертвые псы, убитые им на арене ради удовлетворения чужих низменных страстей.

Он, не чуял их запаха и знал, что не сможет впиться в них своими зубами. А вот они медленно вползали в его мозг черными гниющими щупальцами, торчавшими из глаз. Он ощутил накатывающую волну безумия и жутких инстинктов. Он перерождался в иное существо, и это перерождение пугало его сильнее, чем адская боль, терзавшая нервные окончания. Остаток разума, ускользавшего, как красные фонари удаляющегося автомобиля, подсказывал ему, что единственный выход – уснуть, забыться, превратиться в ничто.

Это казалось ему невозможным, невероятным подвигом – уснуть сейчас, здесь, лежа в ледяной яме под сетью боли и страха. Отчаянный, скорее всего, самоубийственный шаг. Но пес и так уже был почти мертвецом…

Зомби закрыл глаза и попытался получить удовольствие от своего медленного умирания. Оказывается, инстинкт смерти тоже проник в его мозг. Его сознание, облепленное липкими щупальцами галлюцинаций, превратилось в черный бесформенный ком, который покатился куда-то в столь же беспросветную тьму…

* * *

Он катился несколько мгновений, а может быть, целую вечность, и упал в светлеющую мглу.

Впервые в жизни Зомби удалось сделать это – самому ускользнуть от кошмара. Он совершил неописуемый переход и открыл для себя вселенную снов и способ перемещения в ней.

Это было очень похоже на то, как если бы слепой от рождения вдруг стал зрячим. Новое состояние уравнивало Зомби с другими существами, блуждавшими в иных измерениях. Здесь не было разницы в развитии, и ничего не значил иллюзорный внешний облик. Разными были только видения.

Он инстинктивно выбрал течение, которое увлекло его туда, куда ему было нужно, – к излечению, пище, сытости, теплу. Может быть, даже к суке. Вкусной, сладкой суке, изнывающей от сезонного желания… У Зомби закружилась голова, и он вдруг осознал, что у него снова появилась голова. И еще тело, совсем не такое беспомощное, каким оно было там, в другом мире, называемом «реальностью».

Он почуял пищу, а затем и увидел ее своими подслеповатыми глазками. Свежее, розовое мясо с одуряющим запахом, лопающееся на зубах и щекочущее вкусовые рецепторы… Мясо лежало на ковре из чистой зеленой травы, как будто специально приготовленное для него. Было тепло, но не жарко. Пахло юной зеленью, поблизости журчал ручей, где-то вверху пели птицы. Свежий ветер перебирал шерсть на спине пса и ласкал шрамы на боку. Шрамы?!.. Кроме них, ничто не напоминало о смертельных ранениях…

Он поискал того, кому был обязан этим раем. Он искал его внутри себя, но не нашел. Пока. Незнакомец находился далеко, в недоступном месте. Потревожить его было бы глупостью и чудовищной неблагодарностью. Поэтому бультерьер просто принялся есть, наслаждаясь каждой секундой отсрочки, подаренной неведомым благодетелем.

Наевшись, он отправился к ручью с прохладной, кристально чистой водой, стекавшей с далеких сизых гор на горизонте, и долго лежал в нем, чувствуя, как жидкость смывает грязь и слизь Г-е-р-ц-о-г-а не только с его шкуры, но каким-то странным образом и с внутренностей.

Вдруг его будто ударило что-то. Он почуял человеческий запах. Запах того самого человека. А еще запах суки. Именно такой, о которой он мечтал, – истекающей соком, молодой и сильной. Зомби ощутил напряжение между задними лапами и устремился на поиски еще одного подарка судьбы.

* * *

Он нашел их на берегу прекрасной синей реки, в которую впадал горный ручей. Вокруг были пологие зеленые холмы; берега устилала густая трава. В этой траве двое людей занимались любовью: тот самый парень из ночного парка и незнакомая Зомби девушка с длинными темными волосами.

Несколько секунд бультерьер равнодушно рассматривал их со склона холма. Он запомнил мужчину израненным и истекающим кровью, но сейчас тот был цел и невредим. Впрочем, гораздо больше Зомби заинтересовал живой предмет тигрового шоколадно-коричневого окраса, лежавший на берегу возле самой воды. У предмета было плотное, хорошо упитанное бочкообразное туловище, розовый живот с двумя рядами тугих сосков, толстые лапы, легкомысленный кожаный ошейник, на котором сверкало что-то, и чудесная бультерьерская морда.

Сука лениво потянулась под лучами солнца. Почуяв сестру по крови, Зомби задрожал и радостно поскакал вниз. Он налетел на нее, сразу же окунувшись в облако ее запахов, и затеял целеустремленную любовную игру. Она была ошеломлена его появлением и бурным натиском всего несколько секунд, потом приняла игру и начала сопротивляться.

Он почувствовал, что такое мощь настоящей самки! Ее укусы были нешуточными и разжигали его еще сильнее. Зомби привело в восторг то, что он впервые встретил равную себе соперницу. Люди не обращали на их возню никакого внимания – они были заняты не менее серьезным делом.

Самка немного поддалась – ровно настолько, чтобы поддразнить его и растянуть удовольствие. Пес совершенно потерял голову. Борьба поглотила его целиком, и он не видел ничего вокруг.

До него еще не дошло, что место заточения может быть не только холодным и враждебным, но теплым и полным удовольствий…

Сука подрагивала под ним, а он покусывал ее шею. Запах, исходивший от ошейника, был каким-то странным и незнакомым. Металлический предмет покачивался, отбрасывая слепящие отражения. Чисто человеческая, бессмысленная штучка. Монета? Ключ? Медаль?.. Зомби был слишком увлечен горячей плотью самки, чтобы обращать внимание на подобную мелочь.

Огненный шар разгорался там, где бультерьеры тесно сливались друг с другом. Праздник жизни бушевал на прекрасном берегу, и пока никто не задумывался о том, что последует за этим.

* * *

Несколько уцелевших псов из стаи Г-е-р-ц-о-г-а спустились к замерзшему ручью, привлеченные хорошо знакомым запахом. Они лишились руководства и жестких рамок подчинения, но все еще были злобны, впервые отведав сегодняшней ночью человеческого мяса. Исчезла сила, затуманивавшая их разум, однако они уже не замечали этого. Собаки искали вожака, чтобы следовать за ним дальше, или его убийцу, чтобы сожрать того и отомстить.

Некоторые из них видели тело бультерьера, неподвижно лежавшего на берегу. Когда они подошли поближе, его уже не было. Псы остановились в растерянности. Они были не в состоянии постичь факт исчезновения. Случившееся напоминало проклятые человеческие шутки вроде бесплотных голосов, доносившихся из коробок, или изменчивых изображений на стекле…

Еще до наступления утра псам пришлось убраться из парка в том направлении, откуда они появились. Серые тени двигались по спящему городу. Они познакомились с изнанкой жизни еще глубже. Теперь они не боялись двуногих бродяг. Псы знали, что с ними делать и как бороться с неутолимым голодом.

Глава двадцать девятая

Ранние сумерки вползали в комнату через окна, когда Макс, проклиная все на свете, натянул на себя свои самые широкие джинсы, свитер, сапоги, пальто отца, висевшее в шкафу нетронутым со дня его смерти, положил во внутренний карман «беретту» и кивнул Клейну в знак того, что готов.

Незадолго до этого Ирина вернулась из магазина с полной сумкой еды. Максим подмигнул ей и дал понять, что рассчитывает на вкусный ужин. На самом деле он не был уверен в том, что успеет вернуться к ужину, и даже в том, что вообще вернется. Настроение было на нуле. На улице он поднял воротник пальто; влажный весенний ветер пробирал до костей.

Начиналась новая унылая неделя. Зима в этот год отступала медленно, доллар рос, продукты дорожали, люди теряли работу и мерзли в плохо отапливаемых домах, нищие коченели в переходах метро, в душах поселились тоска и отчаяние.

Темное облако накрыло город, облако злобы и всеобщей продажности. Тревога и предчувствие катастрофы витали в тяжелом сером тумане.

«Город сквозных течений воздуха, трупного запаха, лилового света. Крысы на задворках пережевывают новый день…». Макс вдруг подумал, что Строков был прав: «Мы давно идем ко дну…». Даже если все закончится вполне благополучно, эдаким ренессансом, он знал, что навсегда запомнит годы своей молодости, как период безвременья. Пропасть. Пустота. Безысходность. Звериное одиночество. Мелкая, грязная война…

Теперь для Голикова всё изменилось; у него не было завтрашнего дня. Это позволяло забыть о многих проблемах и на практике постигать философию экзистенциализма.

Клейн оставался для него чужим человеком. Тайной за семью печатями. Случайным попутчиком. Соседом по камере. Возможно, хорошо замаскированным врагом. Макс предчувствовал, что когда-нибудь (если, конечно, он останется в живых) Клейн исчезнет так же неожиданно, как появился. Неожиданно и бесследно. И его уход будет прекрасной иллюстрацией того, что все кончается бесповоротно…

Становилось что-то совсем тоскливо. Клейн помалкивал, а Максиму тоже не хотелось разговаривать. Выйдя из метро, они подошли к многоэтажному зданию из стекла и бетона, в котором находилась его контора.

В здании было очень холодно, отопление практически не работало. Холод медленно, день за днем высасывал жизнь из таких же никчемных личностей, как Голиков. А тупая однообразная деятельность высасывала из них душу.

В конце концов, все они давно превратились в трусливое стадо неудачников, озабоченных только убийством времени и своим собственным эфемерным сомнительным благополучием. Единственным развлечением, естественно, стали пьянки и секс. Первое – для пожилых, начальствующих и потерявших всякую привлекательность, второе – для более молодых и еще не утративших признаки пола. В последнее время пьянки приобрели истерическую окраску, а сорняки любви прорастали в смердящей атмосфере сплетен.

Почти все втайне ненавидели друг друга. Зависть быстро разъедала то, что не успела сожрать глупость. В минувшие два года было очень трудно с работой и деньгами. Это окончательно вбило кол в братскую могилу конторы. Без двойной морали стало невозможно существовать. Разрыв между теми, кто находился у кормушки, и остальными был колоссальным. Все левые делишки прикрывались циничной болтовней в духе грязных политиканов, действовавших на гораздо более высоком уровне.

Самое смешное, что способов борьбы с этим не существовало или они были заведомо утопичны. Тотальное гниение развращало всех, даже тех, кто начинал с бескомпромиссного идеализма. Везде было одно и то же. Контора, в которой работал Голиков, была не самой худшей организацией. По крайней мере, здесь об него не вытирали ноги открыто. Большинство хорошо усвоило, что бежать некуда.

Единственным слабым утешением для Макса являлось то, что ему все еще хотелось блевать при одном только виде этого дурдома, в котором он был покорным пациентом вплоть до вчерашнего дня. Немного скрашивали ситуацию несколько его приятелей и приятельниц (среди них две бывшие любовницы). Все вместе любили постонать за бутылкой водки по поводу своего беспросветного существования…

Макс посмотрел на окна своего кабинета, находившегося на третьем этаже. Они были темными, и он повел Клейна внутрь. Дежурный на вертушке проводил их тупым взглядом, но не остановил, что было несомненным завоеванием демократии и следствием всеобщего безразличия.

Полутемные коридоры опустели. Было включено только тусклое аварийное освещение. В красноватом свете, сочившемся из-под зарешеченных плафонов, лица казались испитыми и липкими. В гулкой тишине был отчетливо слышен каждый звук, и оба посетителя невольно старались ступать тише. За одной из дверей громко тарахтела печатная машинка… Меньше всего Максу хотелось сейчас встретить кого-нибудь из знакомых и не дай Бог – начальство.

Он без приключений добрался до двери своего кабинета и достал ключ. Какое-то странное чувство охватило его – ему показалось, что в кабинете он может увидеть что-то необычное. Но все осталось без изменений. Шкафы с документами, стол, настольная лампа, несколько стульев, два телефонных аппарата для городской и местной связи, старый, покрывшийся пылью «двести восемьдесят шестой» компьютер «желтой» сборки и пара чахлых цветов в горшках, съежившихся у замерзшего окна…

Максим пропустил вперед Клейна и запер дверь на замок. После этого включил настольную лампу. Свет, пробивавшийся из-под абажура, был неярким и почти незаметным с улицы.

Макс сел во вращающееся кресло, включил компьютер и, пока шло тестирование, выжидающе посмотрел на Клейна. Тот достал из внутреннего кармана и протянул ему две дискеты. На обоих имелись каталоги, названные «GUIDE». Макс сбросил на «винт» текстовые файлы, приготовил пачку бумаги и включил постраничную печать.

Приглушенно заработал струйник «hewlett-packard». Голиков прочел первые несколько строчек, вселивших в него неясную тревогу и заставивших задуматься, не имеет ли он дело с душевнобольными людьми. Во всяком случае, начало книги Строкова не имело ничего общего с оригинальным текстом.

Клейн сел на стул, и только внимание, с которым он наблюдал за медленно растущей стопкой бумажных листов, выдавало его заинтересованность… Еле слышно перемещалась секундная стрелка в настенных часах. С тихим шорохом скользила каретка принтера. Минут через двадцать Макс почувствовал, что замерзает. Графин был заполнен до половины, и он решил согреть воду для чая.

Глава тридцатая

Они выпили по две чашки чая «батик», когда принтер подобрался к шестисотой странице. Оставалось еще около двухсот. В этот момент Макс услышал звук, с которым ключ проворачивался в замке. Он вздрогнул, как будто кто-то застал его на месте преступления. Для уборщицы было поздновато, а для ночного дежурного рановато проявлять свое любопытство.

Дверь открылась, и Макс увидел своего шефа, человека недалекого и, в общем-то, благодушного, начинавшего делать пакости только тогда, когда уже не оставалось другого выхода.

– По-моему, ты взял отпуск, – сказал тот, не здороваясь. Его маленькие заплывшие глазки несколько секунд изучали Клейна, потом переместились на светящийся экран монитора.

– Надо кое-что сделать, – без всякого вдохновения сказал Макс, про себя посылая шефа ко всем чертям.

Но тот уже входил в кабинет. Максиму пришлось подняться ему навстречу и загородить собою проход. Шеф двигался как-то странно, вполоборота, как будто прятал что-то за спиной, но обе его руки были на виду. Сойдясь с Максом вплотную, он тихо спросил, скосив глаза на масона:

– Кто это?

– Мой знакомый. Попросил помочь.

– Ты совсем обнаглел! – вдруг взвизгнул шеф, и на его губе появились капли розово-красной слюны. Не белой, а розово-красной – Макс с удивлением заметил это, разглядывая нижнюю часть его лица.

– Пошел вон отсюда! – закричал тот, багровея.

– Не понял?..

– Ты все прекрасно понял! Немедленно выключай компьютер и убирайся! Вместе со своим другом. Вон!!

С этим человеком происходило что-то непонятное. Макс никогда не видел его в истерике по столь незначительному поводу. Впрочем, повод был значительным, и он знал это. Голиков завидовал ледяному спокойствию Клейна. Его самого охватила слепящая ярость. – Эй ты, придурок, – сказал он своему начальнику, по всей видимости – уже бывшему. – Даже мой покойный папа никогда не говорил мне «пошел вон»…

Шеф задыхался и повторял на выдохе:

– Скоты!.. Скоты!…

Его взгляд приклеился к пачке бумаги с неразличимыми с большого расстояния значками шрифта. Теперь Макс вообще не понимал, как мог сосуществовать с ним долгие годы. Причина этих отношений и причина сдерживать себя рухнули в одну секунду.

– Иди на хер! – сказал Голиков, стараясь не кричать и контролировать себя. Чье-то дыхание, пропитанное ненавистью, заставляло его проглатывать эту ненависть порцию за порцией и влекло к непоправимому поступку.

И тогда случилось что-то совсем уж несуразное. Шеф оттолкнул Максима, не ожидавшего ничего подобного, и бросился к компьютеру.

Неповоротливое тело оказалось на редкость резвым. Толстый кулак, обтянутый изнеженной рыхлой кожей, врезался в системный блок и пробил металлическую оболочку с такой же легкостью, с какой молоток пробивает консервную банку.

Раздался треск, гул сдохшего вентилятора, экран монитора погас. Разбушевавшийся босс выдернул окровавленный кулак, выворачивая наружу острые края звездообразной дыры, образовавшейся в металлическом корпусе. Содранные с кисти лоскуты кожи болтались, как лохмотья. Отчетливо скрипнула кость, по которой царапнуло железо…

«Hewlett» захлебнулся на шестьсот двенадцатой странице. Прежде чем Клейн или Макс успели сделать хоть шаг, шеф ударил еще раз – теперь уже по дисководам, превращая дискеты в осколки пластмассы. На сером корпусе блока были отчетливо видны расплывающиеся капли крови. При этом на перекошенном лице безумца не появилось и признаков боли. Оно выражало только злобу и неудержимое желание разрушать.

Макс был в шоке и не сразу заметил что-то серебристо-белое на левой стороне его мешковатого костюма, чуть пониже лопатки. Предмет казался приколотым к серому пиджаку и почти не выделялся на фоне ткани. Клейн отреагировал раньше. Он подскочил к боссу Голикова, крушившему компьютер, и провел рукой по его спине. Палец с отполированным ногтем попал точно в серебряное кольцо.

Человек содрогнулся и дико закричал. Масон выдернул из его спины египетский крест. Двенадцатисантиметровый заточенный столбик оказался острым, как клинок стилета, и испачканным густеющей артериальной кровью…

До Макса не сразу дошло, что эта вещь торчала в сердце его шефа еще до того, как тот появился в кабинете. Итак, еще одна смерть, непонятная и неестественная. Он почувствовал, как ослабеют ноги, что было верным признаком нового приступа страха.

Он не знал, знакомо ли Клейну слово «зомби», Но с буйным покойником тот обошелся очень спокойно. Живой труп начал оборачиваться, держа в руках принтер, которым мог бы размозжить масону голову. Его глаза быстро стекленели, а движения стали отрывистыми и несогласованными, как жесты куклы-автомата.

Клейн успел пригнуться, и струйник врезался в стену, превратившись в груду мятого металла и пластмассы. Выпрямляясь, масон плавно ударил мертвеца по щеке; голова того вывернулась набок, и теперь невидящие глаза уставились в темноту за окном. Клейн изящно отступил между беспорядочно снующими кулаками, и его пальцы стремительно прочертили тонкие полосы на щеках трупа.

Следы от пальцев оставались мертвенно-белыми – Максу показалось даже, что они представляют собой какие-то знаки. Он немного растерялся и теперь бросился к двери, чтобы запереть ее. «Беретта», лежавший во внутреннем кармане, уперся рукояткой в левую грудь, и Макс вспомнил об опасности, которая могла подстерегать снаружи. Ведь должен был существовать тот, кто воткнул «анх» в человеческое сердце…

Тем временем труп медленно приближался к окну, раздирая перед собой воздух скрюченными пальцами. Его ноги быстро теряли гибкость; он шел, как на ходулях, и, когда до стекла оставалось полметра. Макс понял, что сейчас произойдет. Он непроизвольно шагнул вперед, но Клейн остановил его властным и строгим жестом.

Лицо масона было беспощадным, как лицо жреца в момент жертвоприношения. Жизнь есть жизнь. Смерть есть смерть. Простая истина из двух предложений, между которыми помещаются человеческие иллюзии и заблуждения чернокнижников. На самом деле ничего нет посередине; все должно быть завершено – Голиков вдруг принял это, как неотвратимый закон своей личной войны. На последующее он смотрел, не отрываясь…

Окровавленные руки шефа пробили двойное стекло огромного окна и погрузились во влажный воздух ночи. Еще шаг – и острые пики силиконовых скал вонзились в бледнеющее лицо, вырезая на нем замысловатый узор. Бедра ударились о подоконник, и, потеряв равновесие, мертвец повалился вперед, словно упал на предательский лед.

Стекло хрустнуло, верхняя его часть тяжело осела, устремившись вниз гильотинным ножом, и встретила по пути человеческую шею. Стеклянное лезвие вошло в нее примерно на сантиметр, проломив позвонки и ускорив падение. В воздухе мелькнули брюки и рифленые подошвы грубых коричневых ботинок.

Потом сквозь шелест стеклянного дождя снизу донесся звук негромкого влажного шлепка, с которым асфальт встретил тело мертвеца.

* * *

– Надо уходить! – рявкнул Клейн и схватил уцелевшую пачку бумаги. Макс осмотрел кабинет. На этот раз шансов отвертеться было микроскопически мало. Труп с колотой раной, разбитое окно, следы обуви, остатки чая в чашках, отпечатки пальцев… Вдобавок, его наверняка вспомнит человек, дежуривший на входе. Теперь уже допроса не избежать, ведь это был его кабинет и его следы…

На всякий случай он положил обе чашки в первый попавшийся картонный конверт и раздавил их каблуком, после чего высыпал осколки в карман.

– Быстрее! – поторопил его Клейн, и оба выскочили за дверь, не заперев ее.

Коридор пока еще был пуст. Макс потянул масона за рукав к запасной лестнице, ведущей на задний двор.

Они сбежали по ступенькам, не встретив никого, кроме уродливой старухи в черном, стоявшей возле стены. Она сгорбилась так сильно, что ее лица почти не было видно. Оно казалось сморщенной маской, окруженной желтоватыми редкими волосами.

Макс впервые видел эту ведьму. Пробегая мимо нее, он на мгновение почувствовал отвратительный трупный запах. Непонятно было, откуда она взялась и что делала здесь. Если Клейн и обратил внимание на старуху, то не подал виду. Наверное, просто выбрал из двух зол меньшее.

Они оказались у двери, на которой висел небольшой навесной замок.

Это был старый выход во двор, которым пользовались очень редко. На цементном полу валялось огромное количество окурков. Запрещающий знак на стене изображал перечеркнутую сигарету.

Одного удара ногой было достаточно, чтобы сломать петлю замка. За дверью ржавели два контейнера с отходами, электродвигатель и автомобильная будка. Пробравшись между грудами металлолома, Голиков и Клейн наткнулись на гору строительного мусора, за которой был виден сплошной забор из бетонных плит трехметровой высоты. Макс знал, что по ту сторону забора находится узкий переулок, заканчивающийся въездом на территорию соседнего завода.

Он нашел короткую доску и приставил ее к стене. С помощью масона кое-как взобрался на нее, и его голова показалась над шершавым краем плиты. В переулке пока еще было безлюдно и тихо. Он махнул рукой, и Клейн подтолкнул его снизу. Застонав от боли. Макс забросил ногу на забор и подтянул тело. Вниз посыпались осколки чашек. «Беретта» врезался в грудь. В плече как будто выгрызала нору большая злобная крыса…

Лежа на торце плиты шириной в десяток сантиметров, он протянул масону руку. Но тот повторил его трюк без посторонней помощи и с необычной для своего почтенного возраста ловкостью.

На другой стороне забора они оказались почти одновременно. Макс сполз по плите, приземлившись на одну ногу. Вторая была охвачена огнем. Ему показалось, что края рваных ран снова разошлись.

Наспех отряхнувшись, он посмотрел на Клейна. Пальто слегка вздувалось у того на груди. Там лежала пачка бумаги, доставшаяся им слишком дорого. Макс понял, что ему придется избавиться от пистолета раньше, чем состоится разговор с властями. Отвратительное чувство, что потеряно все, было еще хуже физической боли. Ловушка захлопнулась, и он не видел выхода из создавшегося положения…

Они вышли на проспект. Там, где лежал труп, собралась небольшая толпа. Ее освещали только фары проезжавших мимо машин. Макс повел Клейна в другую сторону, к трамвайной остановке, подальше от того места, где его могли узнать.

Он шел, еле переставляя ватные ноги и ощущая себя мешком с костями. Он не умел так жить и не мог расслабиться хотя бы на секунду. Остаться в одиночестве сейчас было бы невыносимо. Он понял, что цепляется за Клейна и Ирину. Но что будет, когда те бросят его?..

Глава тридцать первая

– Все-таки ему удалось помешать нам – сказал масон рассматривая оборванную шестьсот двенадцатую страницу. Один ее угол превратился в пепел. – У нас есть большая часть текста. Этого хватит, чтоб войти, но может не для того чтоб выйти. – Клейн изъяснялся в своем обычном стиле, не договаривая главного и пропуская слова…

Они сидели в квартире Голикова и поглощали весьма сомнительную Иркину стряпню. Впрочем, Максу было не до еды. Тревога скрутила его кишки в тугой узел, через который было трудно протолкнуть даже маленький кусочек пищи.

Ему удалось проглотить хоть что-то после того, как он влил в себя граммов двести водки. Теперь он лихорадочно соображал, что будет говорить, когда придут люди с удостоверениями. Но ему не удавалось зацепиться ни за одну связную мысль.

– Самое время найти другую копию, – сказал Клейн как бы самому себе. – Если она, конечно, существует.

– По-моему, уже поздно, – сказала Ирина. – Посмотрите вечернюю газету. Раздел происшествий.

Рука Макса, державшая вилку, остановилась на полпути ко рту. Клейн потянулся за газетой и развернул ее. Максим видел полосу с расстояния чуть больше метра. Строчки расплывались и плясали, однако он все же понял, что речь в заметке шла об очередной смерти в запертой квартире.

Судя по состоянию трупа, это было зверское убийство, но с необъяснимым исчезновением убийц. Преступление против личности сопровождалось варварским уничтожением предметов обстановки и вещей покойного, включая персональный компьютер. Судмедэксперты в шоке… По данным предварительного следствия, убитый Б. Могилевский поддерживал тесные контакты со скончавшимся несколькими днями ранее В. Строковым. В связи с этим версия самоубийства Строкова пересматривается…

– Скорее всего, тот самый компьютер, – процедил масон. – Это ясно, как божий день. Нас опередили.

Макс хмыкнул и плеснул себе еще водки. «Беретта», завернутый в целлофановый кулек, лежал в кармане его пальто. Он собирался закопать его этой ночью где-нибудь подальше от своего дома. Интересно, установлена ли уже личность хозяина кабинета и его адрес? Если да, то это последний нормальный ужин в его жизни…

– У нас мало времени, – справедливо заметил Клейн.

– Ну и что вы намерены теперь делать? – спросил Макс с пьяной горечью. – Превратить мою квартиру в избу-читальню?

– Я намерен научить вас обоих технике перемещения. Сеанс будет коротким и очень рискованным. Насколько я понимаю, у вас нет гашиша или мескалина?

Макс засмеялся. По его мнению, Клейн просто прикидывался наивным идиотом.

– Как насчет ЛСД-25?

– Вы немного опьянели. Иногда это помогает. Если вы наелись, детки, слушайте внимательно и попробуйте сделать то, что я скажу, иначе вас ничто не спасет. Мы имеем дело с врагом, который умеет перемещаться поэтому вам придется научиться тому же… Я смогу помочь только в самом начале, потом все будет зависеть от вас. Самое худшее – потерять ориентировку и заблудиться. Чтобы избежать этого, я воспользуюсь книгой Чинского. К сожалению, утрачена ее последняя часть, в которой описана техника возвращения и координаты соответствующих перекрестков… Поэтому я не гарантирую, что каждый из вас останется тем же, кем является сейчас… Похоже, он говорил серьезно. Макс был не против чудес. В принципе. Чудо – единственное, что могло его спасти. Он был согласен на что угодно, лишь бы снова стать законопослушным гражданином, но не мог воспринимать слова Клейна без иронии. Он был крепко привязан к единственной реальности. Настолько крепко, что скоро она могла сделать его мертвым.

– Черт вас возьми, – сказал он. – Почему это не пришло вам в голову немного раньше? Например, до визита к Виктору?

– Разве тогда ваша свобода была под угрозой? – видимо, масон не притворялся. Он действительно не понимал. То, что под угрозой находилась жизнь Голикова, было для него незначительной частностью.

– Хорошо, только побыстрее начинайте, – раздраженно бросил Макс. – В камере будет гораздо труднее чему-либо научиться.

Клейн аккуратно коснулся губ салфеткой. Потом достал из кармана плоскую металлическую коробочку с тончайшей резьбой на крышке. Под крышкой оказались кусочки какого-то вещества, больше всего похожего на застывшую смолу.

Зрачки масона были сужены до предела. В его белках отражался искусственный свет. Голос звучал в тишине позднего вечера, как бормотание духа, замурованного в древней стене:

– …Ваши память и восприятие изменятся, но постарайтесь запомнить: самое важное – это общий сон. Держитесь друг друга, а вместе держитесь меня, пока не научитесь ориентироваться самостоятельно. Следуйте за мной, кем бы я вам не казался. По возможности не поддавайтесь искушениям и иллюзиям. Не путешествуйте в одиночку. Как только возникнет непосредственная угроза, перемещайтесь дальше, но все вместе! Если удастся, сразу же возвращайтесь. Здесь я найду вас всегда, а ТАМ вас не найдет никто, и некому будет вернуть вас оттуда…

Макс еле заметно раскачивался, подчиняясь глубинному ритму его речи. Слова все еще находились на бесконечном удалении от подлинного переживания. Разговоры Клейна были, словно книги мистиков, – многообещающими и совершенно бесполезными.

– …У вас появится возможность выбирать. Выбирайте правильно. Любая ошибка необратима и смертельна. Доверяйте мне, потому что больше вам некому доверять… Вероятно, вначале вы не сможете отличать врагов от союзников. Исключением являются мальчик и белая собака. Только настоящие мальчик и собака… Будьте готовы ко всему. Любая новая реальность может оказаться хуже предыдущей… Теперь приступим. Поскольку вы не сумеете войти в общее сновидение, мне придется ввести вас независимо от ваших тайных желаний…

Он вручил Ире и Максу по кусочку зелено-коричневого смолоподобного вещества и велел медленно разжевывать его, глотая только слюну и выделяющийся сок. Сам Клейн откинулся в кресле и прикрыл глаза. Его белки поблескивали в узких щелях под веками.

Как никогда он был похож на шарлатана.

* * *

Максим был слишком пьян, чтобы сразу почувствовать какой-либо особенный вкус. Смола быстро размягчилась на языке, и вскоре он ощутил ее горечь и терпкость. Постепенно улетучивалась тревога… Спустя несколько минут голова немного просветлела, как будто ее заполнял легкий теплый газ. Эффект воздушного шара был довольно сильным. Одна часть тела всплывала, в то время как другая оставалась очень тяжелой и подверженной неприятным ощущениям вроде жжения в желудке и тошноты…

Потом все физическое постепенно растворилось в невещественном. Каждый звук стал удивительно чистым и громким, но не калечил уши, потому что был вибрацией иной природы. Макс услышал ангельское пение пустоты. Шорох насекомого, ползущего по абажуру, воспринимался, как близкий гром в очищающую грозу. И повсюду было разлито сияние, интенсивное, но не слепящее – феерия света, рождавшая фантастическую музыку.

Миллионы цветов, о которых он раньше не подозревал, пронизывали его лучами нестерпимого блаженства, обращая тело в дрожащий атомный студень, и трансформировали грязь в чистую обезличенную радость. Но радость не была абсолютной; это было наслаждение движением к глубокому миру, покою и любви сквозь волшебные ландшафты запредельного существования. Иллюзия времени исчезла; неописуемая свежесть летала, подобно бесплотной птице, среди хрустального смеха богов, играющих в залитых солнцем облаках…

Макс встал с кресла, обратившегося в точку, вспыхнувшую музыкальным контрапунктом и спектральным веером перед тем, как исчезнуть. Его голова пронзила искрящийся туман, отреагировавший ласковыми прикосновениями к обнаженному мозгу. Он вдохнул разреженный воздух стратосферы и оказался в холодной звенящей чистоте космоса. Здесь сверкали разноцветные звезды, словно драгоценные камни в черном бархате небес, – звезды с непроизносимыми именами, – и каждая из них была глазом космического существа размерами в миллионы световых лет…

Все происходившее на исчезающе малой Земле показалось Максу таким незначительным, таким смехотворным; собственное «эго» запирало его в скорлупке ограниченных чувств; теперь он избавился от страха и ощущения безнадежности, но до сих пор пребывал в странном безотносительном движении, поглощая наполняющий мир фотонный ветер…

Замутненные звезды посыпались с покосившихся небес, как сухие листья. Пространство утратило прозрачность и бесконечную перспективу. Он падал куда-то в сужающуюся яму и рассмотрел на неопределенном расстоянии от себя обнаженную женскую фигуру с развевающимися волосами. Она повернула к нему голову, и Макс разразился слабеющим смехом – вместо женского лица он увидел изящную мордочку леопарда в золотистых каплях, сверкавших тончайшими звуками клавесина…

Но свет уходил из мира, и свет покидал его внутренности. Он снова ощутил тяжкие якоря существования, тянувшие на дно Вселенной, к костям и смерти… Темнота становилась все более гнетущей. Стены бездонной ямы состояли из липкой мертвеющей субстанции. Он понял, что оказался в протосне, сне без видений и атрибутов – в том измерении, которого никогда раньше не осознавал. Он даже не вспоминал о собственном теле, но ощущал чье-то присутствие рядом. Это были они, его союзники – две трепещущие жизни, которые когда-то, где-то назывались Ирина и Клейн…

Он потянулся к ним бесплотными лучами своих желаний, и Клейн ответил ему. Он почувствовал неописуемую вибрацию. Масон успокаивал его, как человек успокаивает растерявшегося и испуганного щенка, впервые оказавшегося в непривычной обстановке. Он знал, что чернота, простиравшаяся вокруг, бесконечна, и это ужасало сильнее, чем физическое уничтожение. Он мучительно постигал первый урок перехода: безмолвие разума, сворачивание сознания в точку, погружение в первобытный сон, лишенный архетипов.

Он действительно стал иным, избавившись от многих привязанностей, заблуждений, комплексов. Его перестало тревожить одиночество – никакого другого состояния просто не существовало. Человеческая мораль предстала в виде уродливой короткоживущей догмы, вроде кодекса поведения и обязанностей, принятого в муравейнике. Он стал опасен; его снова затапливала грязь.

Он понял, что хочет Ирину, после вселенской любви он желал проникнуть в нее тысячами своих чувств и опутать ее «эго», чтобы затем раздавить его… Макс дрожал от похоти. Где-то должно было опять возникнуть ее тело, как тень от зажженной лампы инстинкта, как проекция его вожделения. Он искал то, что хотел, и понимал, что уходит в сторону. Болото затягивало, мгла звала беззвучными сладострастными песнями, но Клейн держал его на крепком поводке. И девушку тоже.

Масон провел их, смятенных и испуганных, к восходящему потоку. Отсюда начинался жуткий и интригующий путь к сновидениям. Это был мост между «внутри» и «снаружи», врата, за которыми начинались непостижимые территории измененного сознания.

Максу это место представлялось черным столбом, вокруг которого тени кружились в призрачном хороводе. Где-то на его вершине, там, куда возносил ветер перемен, существа погружались в хаос новых измерений. Отыскать в нем нужную дорогу было труднее, чем в самом сложном лабиринте Земли. Поэтому Макс цеплялся за общий сон, за общую бесчувственность, лишь бы не потерять союзника, впервые отправившего его в путешествие на другую сторону жизни…

* * *

Спустя тридцать восемь минут после того, как Клейн закончил фразу: «…мне придется ввести вас независимо от вашего желания», дверь квартиры Голикова была взломана крепкими ребятами из спецподразделения «титан», одетыми в черные комбинезоны и бронежилеты.

После осмотра выяснилось, что в квартире никого нет. В двух комнатах горел свет. На столе были найдены остатки еще теплого ужина на троих. Дверные замки были заперты изнутри, также закрытыми оказались балконная дверь и все окна.

Исчезновение хозяина квартиры и двух его неустановленных гостей неминуемо связывалось со столь же загадочными смертями Строкова и Могилевского. Голиков стал главным подозреваемым и в деле об убийстве Кононова В.А., выброшенного из окна его кабинета. Это дело постепенно обрастало самыми невероятными слухами.

При обыске в квартире не было найдено ничего такого, что проливало бы свет на события последних дней. Милиционер, дежуривший в метро, опознал по фотографиям человека, толкнувшего под поезд женщину и затем напавшего на него… «Беретта» и «скорпион» исчезли из квартиры так же бесследно, как исчезают тела ушедших в нирвану.

Часть вторая

Сумерки

Глава тридцать вторая

Если это и было сном, то довольно приятным. Впрочем, от обычного сна или галлюцинации новую реальность отличала прекрасная проработка деталей и то, что человек по имени Максим Голиков отлично помнил свою прежнюю жизнь. Он осознавал произошедшую с ним глубокую перемену. Горький привкус во рту напоминал о препарате Клейна и переходе…

Теперь у Макса было два параллельных прошлых, слившихся в одно настоящее. Вполне возможно, что в ближайшем будущем ему придется «вспомнить» еще несколько снов.

* * *

А пока он лежал на спине и рассматривал отражения в зеркалах, укрепленных на потолке примерно в шести метрах от него. Себя, богатого тридцатилетнего повесу, единственного наследника мультимиллионного состояния, владельца золотого прииска в Сибири, фабрики по производству контрацептивов в Харькове, нескольких пятизвездочных отелей на южном побережье Крыма, и спавшую рядом крепким утренним сном Ирину Савелову – певицу из роскошного ресторана «На набережной», носившую артистический псевдоним «Ирен»…

Сейчас, после бурной ночи любви, созерцание женского тела не вызывало у него иных чувств, кроме нежности и самодовольства. Стройные ноги его подруги были до колен укрыты смятой простыней; выше открывался простор для фантазии художника или эротомана.

Максим не сразу пришел в себя и не сразу «въехал» в новую жизнь. Состояние двойственности было слегка ошеломляющим и в то же время отдавало какой-то фантасмагорической игрой. Убийственные проблемы из той реальности, где Макс был незначительной личностью, все еще напоминали о себе рудиментарными приступами страха, а когда Голиков вспомнил о неприятностях, возникших у отпрыска богатейшей фамилии здесь, он потянулся к своему золотому портсигару, лежавшему на прикроватной тумбочке.

Он взял портсигар в руки и посмотрел на фамильный герб. Герб был знакомым и незнакомым одновременно. Макс безрадостно ухмыльнулся. Ситуация уже не казалась ему забавной. Одна половина его двуликого существа видела герб впервые, другая созерцала сие геральдическое чудо не менее восьми тысяч раз, начиная с раннего детства, проведенного в родовом поместье под Харьковом.

«Интересно, куда подевался Клейн?» – подумал Максим и тут же решил: «Ладно, черт с ним…» Он открыл портсигар и достал заранее приготовленную папиросу с марихуаной. Оказывается, у него были надежные старые друзья, поставлявшие прекрасную афганскую «траву».

Он, исключительно редко курил «джойнт» с утра, но сейчас сделал это прямо в постели и попытался думать. Ему предстояло совместить кошмары двух измерений, чтобы уцелеть в обоих.

Думать не получалось. Волшебное путешествие сознания все еще продолжалось. Себя он рассматривал в зеркале осторожно, словно боялся обнаружить подделку. У него снова были длинные ухоженные волосы. Ровный загар. Чистая кожа. Неправдоподобно белые зубы. «Тренажерная» мускулатура. В общем, аккуратненький плейбой из солярия…

Потом он разглядывал спальню гостиничного номера, стоившего не менее ста пятидесяти рублей в сутки. Стены и углы потолка были украшены росписью на мотивы скифской мифологии. Сквозь тяжелые лиловые шторы еле пробивался ранний солнечный свет. На столике стояла ваза со свежими фруктами. Тут же валялся номер бульварной газетенки. Увидев собственную фотографию, помещенную на первой полосе. Голиков скривился и почувствовал запоздалое раскаяние.

Вчерашний вечер в кабаке «Якобсон» явно «удался». Максим смутно помнил, что перебрал «смирновской номер 21» и вместе с двумя приятелями из высшего света выплясывал что-то дикое под музыку молдавской фолковой группы. Кстати, с ними были и три какие-то шлющонки. Но откуда взялась Ирина? Вот этого он никак не мог понять… Вполне возможно, что сегодня он получит счет из кабака за причиненный ущерб. И теперь уже не скажешь: «Живем один раз!..»

Ирен зашевелилась рядом и прищурившись, вдохнула аромат «джойнта». Из-под простыни показалась ее ножка, охваченная золотой цепочкой, и пальчики игриво погладили его бедро. Макс удивленно посмотрел на нее; он ожидал совсем другой реакции.

По-видимому, до Ирки тоже не сразу дошел смысл происходящего. Им нужно было кое-что обсудить и кое о чем договориться. Он-то помнил ночь любви, которой на самом деле не было! Или все же была?! Не приходилось сомневаться, что внутри этой женщины осталось его семя. Голова шла кругом после дьявольского фокуса масона…

– Дай папиросу! – попросила она капризным голоском и имела на это право. Уже около шести месяцев она была его официальной любовницей.

Он засветил еще один «джойнт» и вставил ей в уголок рта. Она перехватила его руку и балуясь, перекатилась вплотную к Максу. Ее большие выпуклые соски коснулись его груди, и он понял, что уже испытывает к ней не только нежность…

Пелена сна медленно спадала с ее темных глаз. Бархатные ресницы еле заметно трепетали от дыма. После четвертой затяжки она вдруг зажмурилась и села, скрестив ноги. Потом быстро провела пальцами по левой стороне лица. Шрама не было. Максим ощутил ее отчуждение раньше, чем она открыла рот.

– Где Клейн? – спросила Ирен изменившимся голосом.

– Не знаю… По-моему, ты уже все поняла. На людях нам придется поддерживать прежние отношения. Хотя… я не против того, чтобы поддерживать их не только на людях.

– Это понятно, – сказала она, и Макс засмеялся. Марихуана сделала все не таким уж важным. Зато приятное она делала еще более приятным… Он наклонился, чтобы поцеловать плечо любовницы, но Ирен отстранилась. – Слушай, я должна привыкнуть… – Пожалуйста, привыкай побыстрее, – попросил он, набросил шелковый халат и отправился в душевую.

Стоя под тугой струей прохладной воды, он раздумывал, не пора ли нанять телохранителей. Может быть, правы некоторые из его более опытных коллег, утверждавшие, что он поразительно беспечен?.. Максим привык считать себя парнем, никому не причинившим вреда (за исключением нескольких мужей-рогоносцев), а потому имеющим все основания спокойно отходить ко сну. Недавно выяснилось, что это совершенно не так.

Когда он вышел из душевой, Ирен все еще курила, разглядывая себя в зеркале. Она была потрясающе красива. Максим считал, что ей макияж вообще не нужен, но не мешал женскому священнодействию. Он облачился в белую английскую рубашку, белую же пару от Зельдовича и кожаные испанские мокасины ручной работы.

– Тебя отвезти? – спросил он без особого энтузиазма.

– Нет, я вызову такси, – ответила Ирина, не оборачиваясь.

– Когда увидимся?

– Я позвоню.

Он вышел, тихо притворив дверь номера.

Глава тридцать третья

Двигаться бесшумно по толстому ковру было приятно. Коридорный, который нес на подносе бутылку «боржома», приветствовал Макса учтивым кивком головы. Портье, старый хитрец и знаток жизни, также проводил его легким поклоном и понимающей улыбкой. Голиков не первый раз снимал номер на ночь и был одним из самых щедрых и уважаемых клиентов.

Максим вышел через стеклянную дверь, распахнувшуюся при его приближении, и окунулся в прохладу и свежесть чудесного летнего утра. Ощутить прелесть жизни мешало только одно – тяжелое предчувствие грозящей опасности… Он оглядел тихую в этот час улицу. Справа был виден закрытый ресторан, и Голиков вспомнил, почему вчера сумел доехать только до гостиницы.

К нему подскочил человек, и Макс бросил ему ключи от машины. Спустя минуту сверкающий белый «порше» остановился в десяти сантиметрах от носков его мокасин. Тачка индивидуальной сборки обошлась ему в сто двадцать тысяч золотом, и он любил ее, как свою механическую сестру. Его ладони ласково легли на руль. Вес тела удобно распределился в кресле. Максим включил передачу и резко рванул с места. Он сделал это непринужденно, несмотря на то, что одна из его «половин» никогда не садилась за руль.

По радио передавали какой-то слащавый эстрадный кисель. Макс нашел станцию, круглосуточно наводнявшую эфир роком, и стал слушать «Гаванское дело» своих любимых «Рамоунз». Те выбили сонную дурь из его головы, и к тому времени, когда Голиков подъехал к белокаменному особняку на бульваре Столыпина, он чувствовал себя намного более бодрым и злым, чем раньше. Ирка всегда расслабляла его. Господи, и за что он любил эту шлюху?!..

Автоматические ворота закрылись за ним; глаза телекамер уставились вовне по периметру пятиметрового забора. Оказавшись под защитой мощных стен. Макс ощутил справедливость старой поговорки: «Мой дом – моя крепость». По обе стороны от въезда шелестел и благоухал небольшой фруктовый сад.

Макс подъехал к шестиместному гаражу, но оставил «порше» на аллее. Здесь же, неподалеку, покоились остатки того, что еще позавчера было черным седаном легендарной модели «марена», изготовлявшейся уральским автозаводом в пятидесятые годы малыми сериями для эксцентричных и богатых автолюбителей.

«Марену» доставил тягач дорожной полиции, и Голиков понимал, что этим дело не кончится. Обстоятельства аварии остались неясными для всех, включая самого потерпевшего. Он подозревал, что имело место покушение на его жизнь, но, конечно, ничего не сказал полицейским о своих подозрениях.

* * *

Позавчера вечером (и опять одна из его «половин» при этом воспоминании готова была взвыть от возмущения!) Максим припарковал «марену» возле ювелирного магазина на Екатерининском проспекте. Тротуар был пуст. Вдаль тянулась двойная цепочка фонарей. Машина Голикова была единственным средством передвижения на протяжении двухсотметрового участка проспекта. Макс посмотрел на витрины с бронестеклами и полез в карман за чековой книжкой, приготовившись облегчить свой счет на пару штук. Его очередная пассия, студентка местного университета, того стоила…

Он остался цел благодаря врожденному чувству опасности и быстрой реакции. Бросив случайный взгляд в зеркало заднего вида, он увидел стремительно надвигающийся «фрейтлайнер» – тяжелый и неуклюжий грузовик, производившийся по лицензии в отсталых Северо-Американских Штатах. Его фары были выключены, выдающееся вперед рыло дрожало от скорости и натужного рева двигателя; наклейка на широченном бампере предупреждала: «Если ты уберешь голову, я постараюсь не задеть все остальное».

…Сила инстинкта вырвала Голикова из водительского кресла и бросила вправо, к двери пассажира. Он оттолкнулся ногой от рычага переключения скоростей и вывалился из «марены» за секунду до того, как страшный удар превратил ее в груду искореженного металла.

Почти не потеряв скорости, грузовик со скрежетом протащил легковую машину перед собой метров двадцать. В конце концов, помятая тачка отскочила на тротуар, а «Фрейтлайнер» врезался в железобетонный столб, сокрушив его. Задние колеса подпрыгнули метра на полтора вверх. Столб рухнул, раскалывая асфальт и разбрасывая острые осколки выкрошенного бетона. Одновременно вверх ударил фонтан огня. Лобовое стекло вылетело вперед, выбитое телом водителя грузовика. Самоубийца преодолел приличное расстояние по воздуху, прежде чем упал, и еще долго катился по асфальту, лишившись своего лица, а также кожи на руках и двух третей скальпа…

Все это трехсекундное кино Макс смотрел, лежа на тротуаре, изрядно оглушенный ударами и грохотом взрыва. К счастью, его не задело осколками. Ему было жаль «марены», но еще больше было жаль канувшей куда-то беззаботности… В свете случившегося он иначе взглянул на другие мелкие неприятности. У него возникло подозрение, что кто-то с маниакальным терпением складывает мозаику из случайностей, способных ранить и причинять боль, а в ту секунду, когда эта работа будет завершена. Максу придется проститься с жизнью…

Стряхнув зловещее воспоминание, он пошел через газон к дому. На идеально подстриженной траве еще блестели капли росы. Перед парадным входом стояла машина – серая «волга», лишенная всяких индивидуальных черт. Из нее вылезли двое мужчин и направились ему навстречу. Тот, что был повыше, запустил правую руку во внутренний карман, и Максим невольно замедлил шаг. Остановившись, они смерили его неодобрительными взглядами. Видимо, потому, что он заставил их проторчать здесь половину ночи.

– Господин Голиков? Сержант Валлер, имперская уголовная полиция, – сказал высокий человек с помятым осунувшимся лицом. – Это сержант Клюев.

Макс равнодушно скользнул взглядом по их документам. Двери его дома открылись; на ступенях показался старик Истомин, служивший еще отцу Голикова. Камердинер был, как всегда, безупречно одет, чисто выбрит, а его древняя физиономия не выражала ничего, кроме холодной вежливости.

– Доброе утро, – сказал Истомин. – Господа приехали около двух часов назад и выразили желание поговорить с вами. Узнав, что вас нет, они согласились подождать.

Максим догадывался, что скрывалось за этим убийственным «согласились подождать». Старик просто не пустил полицейских дальше порога, и теперь те были очень злы. В Голикове они заранее видели никчемного богатого кретина, наверняка замешанного в каких-нибудь нечистых делишках.

– Прошу в дом, – сказал он без особого радушия.

– Если не возражаете, поговорим здесь, – скучным голосом предложил Валлер, изучая костюм Максима снизу доверху. – У меня такое ощущение, что разговор будет недолгим.

– Ладно, в чем дело?

– Вы знали водителя грузовика раньше? Может быть, встречались с ним?

– Хороший вопрос. – Макс не удержался от иронии. – Сержант, вы, наверное, видели, что осталось от парня? Сомневаюсь, что его узнала бы родная мать… Кстати, я уже подписал протокол дорожной полиции.

Полицейские проигнорировали его последнее замечание.

– Возможно, вы успели разглядеть его до столкновения? Ведь вы смогли выскочить из машины, значит, что-то показалось вам подозрительным?

– Только то, что на меня несся грузовик и не собирался сворачивать. А на ваш вопрос я смогу ответить, если вы покажете мне фотографию этого придурка. Хотелось бы увидеть, каким он был раньше.

– Это действительно интересно, – в разговор впервые вмешался другой полицейский. – По нашим данным, он был мертв. Убит еще до того, как его грузовик врезался в вашу машину.

– То есть?! – Макс понял, что заметно бледнеет. Он вспомнил своего босса из другой жизни, крушившего компьютер с металлической занозой в сердце.

Клюев достал из кармана целлофановый пакет. На солнце сверкнули лежавшие в нем полированные металлические предметы. Голиков снова подумал о Клейне и почувствовал, как ему того не хватает.

Он тупо смотрел на два египетских символа «анх».

– Эти штуки торчали у него в глазах, – продолжал полицейский. – Как видите, они достаточно длинные, чтобы достать до мозга. Мозг действительно сильно поврежден. Таким образом, тот человек никак не мог управлять грузовиком даже вслепую… Может быть, вы видели кого-нибудь еще?

Голос сержанта стал вкрадчивым. Вопросительная интонация вернула Макса к действительности.

– Что?.. Нет, никого не видел. Вернее, только одного человека, который вылетел через лобовое стекло… Вы уверены, что кто-нибудь потом не…

– Исключено. Мозг этого парня к моменту столкновения был мертв уже около часа.

– Ну что ж, господа, тогда я считаю все случившееся необъяснимым и крайне загадочным. – Максим намекал на то, что больше говорить не о чем. Ему все больше хотелось оказаться где-нибудь поблизости от своего бара.

– Я еще не закончил, – остановил его Клюев. – Экспертиза показала, что эти предметы изготовлены из нержавеющей стали… примерно четыре тысячи лет тому назад. Правда, с тех пор, как их превратили в оружие, то есть, заточили, прошло не больше недели.

– Поразительно, – сказал Голиков. – Газетчики будут в восторге.

– У вас есть коллекция оружия или предметов культа?

– Оружие только огнестрельное, ну и наверняка найдутся кухонные ножи. У меня есть разрешение на хранение и ношение пистолета. Сразу отвечаю на ваш невысказанный вопрос: я не убивал этого человека и вообще никого, превышающего по размерам муху. В дальнейшем, если вам захочется побеседовать со мной, я приглашу своего адвоката. Всего хорошего!

Поднимаясь по ступеням, он слышал шум отъезжающей машины. Наверняка, полицейские сейчас крыли его последними словами. Ему было жалко этих бедняг – неблагодарная у них работа. Хотя неизвестно, кому кого вскоре придется пожалеть.

Глава тридцать четвертая

К вам господин Клейн, – доложил старик Истомин, и Макс облегченно перевел дух. Его голова раскалывалась от тысячи вопросов. Он надеялся, что старый друг адвокат отца, продолжавший вести дела сына, поможет разрешить хотя бы часть из них. Предстоял жаркий день, и он выпил стакан джина с тоником.

В кабинете было еще прохладно. Сквозь застекленную дверь была видна свежая зелень оранжереи. Еле слышно работал кондиционер. Макс последовательно разглядывал три полотна современных художников на стенах и пришел к выводу, что питает стойкое отвращение к беспредметной живописи.

Вошел Клейн, излучая энергию и оптимизм. Максим нашел его помолодевшим лет на десять. Бородка стала еще короче, а глаза еще прозрачнее. В руке он держал коричневый кожаный кейс. Костюм оставался таким же консервативным, а сам Клейн являлся воплощением аристократизма и элегантности, включая тончайшие нюансы, которые невозможно подделать даже после длительных репетиций.

Макс обнаружил, что ему без труда удается вести себя так, словно ничего особенного не произошло. Они пожали друг другу руки, и он предложил масону выпить. Тот отказался одним коротким жестом и проследовал к креслу, в котором устроился с максимальным удобством, положив кейс на колени. Голиков догадывался, что хранится в этом кейсе.

– Ну, мой мальчик, как идут дела? – осведомился Клейн с дежурной улыбкой.

Макс подошел к бару и наполнил бокал джином с тоником. Потом сел в кресло напротив.

– Послушайте, господин Клейн, – начал он после затянувшейся паузы. – Может быть, на этот раз мы обойдемся без игр? Я потрясен вашим искусством и собственным изменением. Я вынужден принять все как есть, и согласиться с вашими доводами. Я хочу, чтобы теперь мы согласовали наши действия. Дело в том, что…

– Я знаю. Прискорбный случай с твоей антикварной «мареной». Не волнуйся, постараемся сделать так, чтобы полицейские не очень тебе досаждали. Как видишь, здесь все немного проще, чем было там. Но это не значит, что ты можешь расслабиться. Этот сон чуть более благоприятен, и мы в состоянии, по крайней мере, избавиться от мелочной опеки властей… С Ириной все в порядке?

Макс пожал плечами.

– Насколько я знаю, да. А что?

– Да нет, ничего. Тайные желания иногда сбываются…

Голиков посмотрел на него с подозрением, но, как всегда, ничего не сумел прочесть в бесцветных глазах. В Клейне было трудно заподозрить психоаналитика.

– Постарайтесь держаться поближе друг к Другу.

– Да-да, я помню – общий сон и все такое… Однако война продолжается. Что делать дальше?

– Искать союзников. А что еще остается делать? Наслаждайся жизнью, если сможешь. В крайнем случае, у нас есть «Путеводитель». – Масон похлопал ладонью по туго натянутой коже кейса.

– Значит, ничего, кроме бегства?..

– Я же тебя предупреждал.

– Ну, спасибо! – в Голикове заговорили гены человека, привыкшего к комфортабельной действительности. – Вы хотите сказать, что вся эта чертовщина бесконечна, а мне предстоит прятаться, как крысе в лабиринте?!..

– А ты и есть крыса в лабиринте. Слепая, глухая и хромая. Кстати, я тоже. Ты не умеешь перемещаться, а если бы даже умел, то никогда бы не выиграл. Встретиться с хозяином не в твоих интересах. Он уничтожит тебя, даже не заметив. Он охотится на акулу, а мы – всего лишь рыбы-прилипалы. Я понимаю: тебе было бы намного легче, если бы ты увидел свою акулу. Но, к сожалению, это случается крайне редко и обычно заканчивается трагически.

– Откуда вы это знаете?

– Я сопоставляю факты. Я внимательно изучал «Путеводитель» и даже заставил себя прочесть дневник Строкова. Дурацкая писулька. Не удивительно, что этот Строков плохо кончил. Бедняга! Оказывается, у него был шанс протянуть еще немного.

– Вы… сохранили и дневник?

– Конечно. Не оставлять же его в твоей квартире, как вещественное доказательство причастности к убийству! Если когда-нибудь тебе придется вернуться…

Максим вздрогнул при этих словах. Простое напоминание о том положении, в котором он находился раньше, не на шутку испугало его. Ностальгии по бедности и упадочным временам у него не было. Человек – такое существо, которое очень быстро привыкает к лучшему и забывает о худшем. Несмотря на опасность, грозившую ему сейчас, возвращение в прошлое казалось добровольным погружением в ад.

– …Тебя по крайней мере не приговорят к смерти… – закончил масон.

– Благодарю. – Максим сухо прокашлялся и отправился к бару за очередной порцией джина.

– Ты много пьешь, – заметил Клейн. – Нервишки шалят?

– Угу. – Голиков опрокинул стакан внутрь себя.

– Рекомендую иглоукалывание. Один знакомый китаец держит приличный салон на Николаевской площади. Он большой и тонкий мастер; знает, что нужно мужчине. Кстати, ассистентки – молоденькие таиландки. Обещаю тебе незабываемые впечатления…

Макс обернулся, не веря своим ушам, и действительно увидел перед собой эдакого пожилого, свободного, богатого и удачливого мужчинку, способного наслаждаться девочками и всем тем, что можно купить за деньги. Масон обладал завидной способностью к мгновенному перевоплощению.

– А теперь – к делу, – сказал Клейн. – Нужно обсудить несколько контрактов по золоту и наш договор с турками…

Макс порылся в своей безумной двухслойной памяти и обнаружил, что смыслит кое-что в контрактах и биржевых котировках. Он отключил эмоции и превратился в «юридическое лицо». В пространстве сухих формулировок и цифр почти не оставалось места для страха.

Глава тридцать пятая

К полудню он закончил работать с Клейном, и они расстались, почти довольные друг другом. Максим чувствовал, что это «почти» разъедает его сильнее, чем ненависть. Масон опять умудрился не дать ему никаких ориентиров и, может быть, сам ничего не знал о них. В последнем случае им было не на что рассчитывать.

Он прогулялся по оранжерее, пытаясь успокоить нервы. Жизнь становится абсурдом, когда неизвестна хотя бы часть причин и следствий. Известная их часть совершенно не устраивала Голикова. Если верить Клейну, ему угрожало что угодно – от взбесившейся любовницы до падения метеорита…

Дурацкое состояние ожидания в полной неизвестности… Даже музыка раздражала его. Он решил отправиться к Ирине, несмотря на недавнее прохладное расставание. Наверняка она испытывала то же самое и была единственным человеком, способным его понять.

Он открыл сейф в кабинете и увидел тускло блестевшие стволы. Это зрелище всегда успокаивало. Оружие было его третьей по силе страстью после женщин и машин. Среди прочего, у Макса имелся уникальный капсюльный револьвер Кольта «патерсон» 1836 года, тупорылый «питон» калибра 357, двадцатизарядный «маузер» К-96, израильский «дезерт игл» под револьверный патрон и мощнейшая в мире американская пушка «АМП». Небольшое, но вполне боеспособное собрание…

Однако сегодня ровный ряд образцов, покоившихся на специальных подставках, казался нарушенным. Поверх «питона» и «стара» лежал еще один пистолет. Макс ощутил приятное покалывание в затылке, что случалось с ним в последнее время при столкновении со сверхъестественным. Это был его любимый «беретта» – больше, чем просто кусок металла. Эта пушка спасла его там, и к ней у него было особое отношение…

Он взял пистолет в руку, чтобы убедиться в его материальности. Привычная рукоятка, привычная тяжесть и – что было особенно приятно – полная обойма. Вопрос с оружием разрешился сам собой. Он засунул «беретту» сзади за пояс брюк. Несмотря на жару, пришлось надеть пиджак.

Чтобы не привлекать к себе внимания, Максим выбрал неброский скромный «вольво» из своей «конюшни» и поехал на улицу Бунина, где в многоквартирном доме жила Савелова.

* * *

Он добирался туда около сорока минут, дважды попадая в пробки. От палящего солнца спасал только кондиционер в машине. Жидкий воздух дрожал над раскаленным асфальтом. Разжижались мозги. Макс ощутил беспричинное беспокойство.

За два квартала до цели ему стало казаться, что с Ириной случилась какая-то беда. Ее непроявленный кошмар вибрировал в нем, пытаясь вырваться из могилы подсознания. Они были, словно два близнеца, чувствовавшие на расстоянии одинаковую боль…

Он с визгом затормозил, вклиниваясь на парковочной площадке между «татрой» и огромным черным «запорожцем» представительского класса. Машины стояли так тесно, что дверь не могла открыться полностью. Максим просочился в узкую щель и побежал к подъезду. На бегу поднял голову и посмотрел на Иркины окна. Они были слепыми, черными и отражали жалящие лучи солнца, словно прозрачные стены пыточной камеры… В эту минуту он забыл о собственной безопасности, и Клейн, наверное, осудил бы его за это.

Он не стал ожидать прибытия кабины лифта и понесся по лестнице на пятый этаж. Задыхаясь, нажал на кнопку звонка. Только теперь он вспомнил, что мог позвонить из машины, и постучал в дверь. Тишина, царившая там, в квартире, сводила его с ума. Соседи тоже безмолвствовали…

Ему казалось, что он звонил и стучал около трех минут, пока, наконец, не звякнула цепочка и послышался звук отпираемых замков. Он отступил на шаг и приготовился схватиться за пушку.

Дверь приоткрылась. В узком просвете он увидел бледное и перекошенное лицо Ирен. Она выдохнула с явным облегчением. Ее волосы были всклокочены, а халат наброшен кое-как.

– С тобой все в порядке? – спросил он, чувствуя себя довольно глупо.

– Ты меня разбудил, – сказала она, хотя не выглядела сонной. Он мог бы поклясться, что еще несколько минут назад с ней происходило что-то страшное. То, о чем не рассказывают никому, даже самым близким людям.

– У тебя кто-то есть?

– Нет, я одна.

– Тогда я могу войти?

– Только без дурацких вопросов! У меня голова раскалывается…

Он прошел мимо нее и почувствовал странный запах. То ли крови, то ли свежего мяса. Все окна в квартире были наглухо закрыты. Он подозрительно осмотрел гостиную и заглянул в спальню.

Как он и думал, кровать была нетронута, зато ковер разрезан каким-то тончайшим инструментом. Линии сливались в очень сложный рисунок, будто сделанный лазерным лучом. Макс был не в состоянии воспринять целиком эту сложнейшую паутину. Возле кровати валялась книга знаменитого русского литератора Эда Лимонова с вырванными страницами.

Ирен опустилась в кресло и закурила длинную дамскую сигарету. Голиков прошел в ванную. Здесь кто-то нарисовал помадой на зеркале несколько непристойных картинок. Очень реалистично и с большим знанием дела. По пути Максим приоткрыл дверь туалета и отшатнулся. Из сливного отверстия раковины торчала человеческая рука со скрюченными и окровавленными пальцами.

Он подавил дрожь и аккуратно закрыл дверь. Удержал кошмар в себе, вернулся в гостиную, распахнул окна и некоторое время смотрел на растущий столбик пепла.

– Что это там, в туалете? – спросил он, стараясь говорить небрежно, как будто речь шла о самых обыденных вещах.

– Клянусь, не знаю. А что та там видел? Похоже, она не шутила. Надо было обладать весьма специфическим чувством юмора, чтобы так шутить.

– Ладно, оставим это. Я только прошу – не отталкивай меня. Кто-то был здесь?

– Я не удивлюсь, если и ты окажешься одним из них…

– Из них?!

– Я же просила…

Он сел на пол рядом с креслом и взял ее за руку.

– Послушай, милая, я хочу тебе помочь.

Ирен смотрела мимо него стеклянными глазами.

– Ты не можешь мне помочь, – сказала она, четко выговаривая каждый слог, словно выносила окончательный приговор.

Макс выругался про себя и забрал у нее из пальцев сигарету. Она апатично опустила руку, утратив способность к сопротивлению.

– Одевайся! – приказал он. – Мы едем обедать.

– Оставь, все это ни к чему.

– Приди в себя! – он рванул ее из кресла и обнял. Даже сквозь ткань халата он ощутил, что ее тело было неестественно холодным. Статуя из размягченного мрамора; тающие кристаллы льда; аморфное время бессмысленных чудес…

Он нашел сифон с содовой и направил струю себе в рот. Легче не стало. Надо было бежать подальше от этой квартиры с ее запахом и чужими призраками. Теряя контроль над собой, он сильно толкнул Ирину к стенному шкафу.

– Одевайся!!

Она сбросила халат и осталась нагой. Сейчас это его не возбуждало. Он увидел на ее теле кровоподтеки, которых не было утром. Протяженные, как следы огромных пальцев… Она надела белье и легкий брючный костюм. «Так-то лучше», – подумал Макс, глядя на то, как она расчесывается. Пока женщина думает о собственной внешности, еще не все потеряно. И тут же он заметил, что некоторые пряди ее густых волос подпалены и завязаны в маленькие узелки…

Он схватил ее за руку и потянул из квартиры. Захлопнул дверь, и они устремились вниз по лестнице. Тесная клетка лифта внушала ему необъяснимое отвращение…

Их провожал звук, от которого Ирине хотелось кричать. Некоторое время она не видела ступеней, и каждый шаг был шагом в пустоту. Сквозь собственное шумное дыхание она слышала, как они запирали изнутри дверь ее квартиры.

Значит, оргия продолжалась без нее.

Глава тридцать шестая

Клейн позволял себе немного расслабиться только в своем особняке на улице Гоголя. Дому было уже более двухсот лет, и он помнил лучшие времена и знаменательные события. Например, тайные собрания ложи, проходившие в его обширных подвалах, которые воспроизводили символический лабиринт Храма Соломона. Или открытия, совершаемые в сфере духа, и потому незаметные для людей на протяжении двух-трех поколений, но исподволь изменяющие жизнь на Земле.

Об истинном значении и назначении дома знали только Магистры, из коих в живых оставалось всего трое. Отсутствие преемственности Клейн воспринимал трагически, как свидетельство распадающейся связи времен и торжества обезличенной силы – вопреки антропоморфным представлениям о Враге рода человеческого.

Всю свою долгую жизнь Клейн искал доказательство неизбежности грядущих перемен, связующий закон, источник иллюзий, причину катастрофы… Полтора века назад он узнал об Энтропии и думал, что слепцы случайно нашли ответ. Жестокое заблуждение длилось недолго. Клейн заплатил за него жизнями своих невинных детей, юной жены и правым полушарием мозга.

С тех пор он стал недоверчивым и осторожным, как побитый пес. Во время русско-японской войны он отправился в Тибет. Потом были Филиппины, Шанхай, камбоджийские джунгли… Клейн вернулся в Россию в тысяча девятьсот первом и был свидетелем глубочайшего кризиса и распада ложи. Эти годы были отмечены предательством Чинского, нарушением международных связей, смертью некоторых Мастеров и «усыплением» многих активных масонов.

Мировую войну он пережил затворником, делая щедрые пожертвования в пользу армии и флота. После установления конституционной монархии в середине двадцатых Клейн снова отправился в Тибет и оказался в монастыре секты дзог-чен. В иносказательной форме его мистический опыт сводился к следующему. Когда он узрел Существо Света и пожелал узнать, как провести остаток жизни в плотной оболочке, оно определило его как никчемного игрока в куклы.

– Что мне делать? – спросил он, готовый отступить.

– А что ты умеешь делать?

– Ничего. Только следить за злом, когда оно охотится.

– Тогда следи, – сказало Существо Света и исчезло, чтобы больше никогда не появиться вновь.

Все. Это тоже было иллюзией. Клейн долго и едко смеялся над собой и своей трусостью. Он вернулся на родину во второй раз и попытался возродить ложу, но тут как раз наступил недолгий период восстановления абсолютной монархии, совпавший по времени с расцветом Третьего Рейха в Германии. Деятельность лож была под строжайшим запретом во всей центральной и восточной Европе. Клейн чуть было не угодил за решетку, но отделался ссылкой за пределы империи и эмигрировал в Италию, где с пользой провел время, напав на след старой итальянской ложи, у адептов которой он украл тайну мандрагоры.

С тех пор ему приходилось не только следить, но и прятаться. Он прятался от силы гораздо более неумолимой и беспощадной, чем любая человеческая организация. Дважды он был ранен и находился на волосок от смерти. Он не мог открыть союзникам свое истинное лицо. Внешняя безмятежность давалась Клейну очень дорогой ценой. Времени у него оставалось гораздо меньше, чем полагали Голиков и его подружка – люди, не имевшие понятия о том, что такое настоящий страх, испытываемый десятилетиями!..

* * *

Клейн отпустил слуг и проверил, включена ли охранная система. После этого он отправился в библиотеку. Здесь он открыл потайную дверь и спустился в подвал по узкой спиральной лестнице. Стены подземелья (шли выложены из камней, на каждом из которых имелось невидимое в обычном свете клеймо ложи; Держа в руке электрический фонарь фирмы «сименс», масон прогулялся по лабиринту, такому же мрачному и темному, как конец человеческой жизни.

В центре лабиринта находилось подобие зеркального алтаря. Когда-то здесь приводили к клятве членов ложи и происходило таинство посвящения. Теперь только призраки могли говорить, но оставались немыми. На полированном металле блестели капли конденсата. Клейн сел на трон, целиком высеченный из известняка, и положил руку на круглое горизонтальное зеркало.

Туман сгустился вокруг отпечатка его ладони. В этом тумане открылась бездна и недолго оставалась черной. Тусклые пятна превращались в мертвые лица, которые всплывали со дна самого глубокого колодца в мире. Зеркало создавало видения из тончайшей материи воспоминаний…

Старые Мастера ложи приходили к Клейну, изможденные и печальные. Никто не обрел покоя, каждый унаследовал после смерти личный ад. Чего он хотел от них? Во всяком случае, не совета, и уж, конечно, не ждал, что кто-нибудь разделит его тяжкую ношу. Все они останутся одинокими навеки. Может быть, он хотел сообщить, что и это, последнее известное ему убежище вскоре будет разрушено при прокладке новой линии метро? Древние руны уже не защищают от вторжения. Невежды сделают свое дело быстро и равнодушно. К тому же неведение оградит их от проклятия…

Он услышал шорох среди камней. Где-то пересыпался песок. В луче фонаря клубилась пыль. Может быть, она выбралась из клетки? Нет, не может быть…

Вдруг он увидел в зеркале лицо Чинского. Клейн до сих пор не знал, жив или мертв этот отступник, которого он не мог считать ни врагом, ни предателем. Кем же считать человека, открывшего запретную дверь? Жертвой собственной глупости? Воплощением греха?.. Один его взгляд вызывал озноб.

…Чинский улыбался Клейну. Масон понял, что тот поджидает его в своем Зазеркалье. Возможно, встреча состоится раньше, чем он думает. Возможно, уже за ближайшим поворотом притаился экипаж, доставляющий прямиком в могилу. Что угодно, только не смерть! Любые измерения, любые сны. Удушливая тайна времени сдавливала Клейна в своей петле…

Он знал, что делать. Намерение было внезапным и сильным, но не его намерение. Кто-то руководил им – невидимый кукловод, от рук которого протянулись нити к мозгу и конечностям масона. Клейн встал и отправился в самый дальний закоулок подземелья. Чинский наблюдал за ним из зеркала до тех пор, пока искаженная человеческая фигура, пересекавшая ночное небо, не исчезла за вогнутым горизонтом.

Тогда отступник беззвучно рассмеялся и вернулся в материнское лоно тьмы…

Глава тридцать седьмая

Острый луч, бивший из фонаря Клейна, нашел нишу, в которой когда-то был живьем замурован слуга масона, случайно открывший тайну подвала. С ним поступили жестоко, но этого требовали интересы ложи. Приглушенные крики несчастного, доносившиеся через вентиляционное отверстие, были слышны в течение нескольких дней и мешали проведению собраний. Теперь то, что осталось от костей его скелета, серой горкой лежало в углу. Из кирпичей старой разрушенной кладки были сложены ступени. Выше поблескивала решетчатая дверь из стальных прутьев, запертая – на большой висячий замок.

В нише не первую неделю находился живой человек. Соответственно, здесь почти нестерпимо пахло экскрементами. Луч фонаря переместился на женщину, ослепленную светом и сжавшуюся в комок, словно загнанный зверь. На ней была разорванная мужская рубашка «miltons» и белые джинсы «lee», давно утратившие белизну. В паху они были пропитаны следами менструаций. На спутанных волосах женщины пепельным налетом лежала пыль. Из небьющейся пластмассовой миски, стоявшей на полу, доносилось благоухание позавчерашнего обеда.

* * *

Светлана Колчинская, жертва опасного маньяка, была не старше девятнадцати лет, и еще несколько месяцев назад ее считали если не красивой, то миловидной. Теперь она выглядела на все сорок. Клейн похитил ее прямо на улице, оглушил в машине и привез в свой дом. Она очнулась уже за решеткой, внутри каменного мешка, немногим более просторного, чем телефонная будка. Все последующее было сплошным кошмаром.

Человек, приносивший ей еду и воду, оставался глух к ее вопросам и мольбам. Он ничего не объяснял и ничего от нее не требовал. В темноте и неизвестности ее рассудок изменялся быстро и незаметно для самой девушки. Когда кожа покрылась слоем жира и грязи, уже не приходилось говорить о миловидности.

Наступил момент, когда она больше не плакала и не страдала. Неизбежный запах стал привычным, хотя она старалась вдыхать как можно реже. Подавляющую часть времени Светлана лежала на боку лицом к стене и пила отравленный воздух из неисчерпаемого океана темноты. Яд тихого безумия опустошил мозг, избавил от мыслей и сожалений…

Ее искали около месяца, и она попала во все полицейские сводки. По истечении этого срока она навсегда осталась в списках пропавших без вести. Ее мать сошла с ума. Газетчики продолжали преследовать ее и в частной клинике для душевнобольных. Еще через пару недель произошла трагедия на телебашне, и вскоре пропавшая девушка была забыта…

* * *

Клейн положил фонарь на камень и вошел в конус мглистого света. Он обхватил пальцами прутья решетки. Масон с вожделением смотрел на грязную женщину, целиком зависевшую от него. Уже много лет он был импотентом, но вот, наконец, настало время использовать мандрагору. Он прочел сообщение об этом в улыбке Чинского. Об этом и еще о скорой смерти. Скорой в понимании существа, для которого мало что значила сотня лет.

– Ты родишь мне сына, – еле слышно прошептал Клейн и увидел, как исказилось ее лицо. Он тихо засмеялся, будто только что отомстил кому-то за смерть своих детей.

Его пальцы переместились вправо и уже искали еле заметные трещины в кладке. Один из камней не был скреплен раствором, и масон с трудом вынул его, обломав ухоженные ногти. В открывшейся небольшой камере лежали два драгоценных корня – мужской и женский экземпляры.

Клейн вытащил их на тусклеющий свет и стал рассматривать таинственные скульптуры, созданные матерью-природой с помощью земляных демонов… Он особенно любил мужское растение, которое возил с собою повсюду. Однажды в Гималаях масон был свидетелем жутковатого и чудесного зрелища: корень засиял ночью холодным голубым светом…

В тот раз это спасло Клейна от гибели на леднике. Спустя много лет он узнал, что арабы называют мандрагору «свечой дьявола». С тех пор он познакомился со многими ее свойствами и наблюдал удивительное перерождение женской особи…

Он гладил маленькую мужскую фигурку, осязая выпуклости гениталий. Он не был гомосексуалистом, как кое-кто из его друзей-тамплиеров, но сейчас почувствовал влечение к фаллическому символу. Предстоял несложный ритуал, после которого корень передаст ему силу зачатия…

Чем дольше он гладил его, тем большей тяжестью наливалось тело, пальцы теряли подвижность, а предметы утрачивали привычные пропорции. Свет фонаря стал зыбким, будто свеча трепетала на ветру. Клейн услышал глухой шум, доносившийся снизу, – стук из подземелья.

Одна из каменных плит пола дрогнула; что-то выталкивало ее и заставляло вибрировать… Клейн снова засмеялся. Его нельзя было напугать даже пробуждением целого кладбища. Он знал об ужасном столько, что давно перестал бояться чудовищ, живых людей, мертвецов.

Он понял: все худшее гнездится у него внутри… Корень размягчился и зашевелился в его руках. Масон увидел, что держит миниатюрного ребенка. Тот постепенно увеличивался в размерах, раздвигая его ладони. Это был голый младенец со взрослой мимикой и серой кожей, покрытой разводами, словно древесная кора. Он тоже смеялся над Клейном и его надеждами, издавая тихое кваканье, от которого смерзались волосы. Обнажились беззубые розовые десны. Клейн опустил взгляд ниже. У ребенка была эрекция. Маленький пенис торчал, как засохший обломанный сучок. Младенец был весь покрыт слизью, будто действительно только что родился. Достигнув естественного роста, он выскользнул из рук масона, словно холодная, дурно пахнущая рыба, и мягко упал на пол. Даже в полумраке было видно, что пыль и грязь не прилипают к нему. Он побежал в темноту, не оставляя следов. Однако его маленькие ножки отчетливо шлепали по камням.

Через несколько мгновений он затерялся в лабиринте. Вот тогда Клейн испугался. Не за свою жизнь, а того чуждого и жуткого, что поселилось теперь в его цитадели. Младенческий смех не стихал, доносясь отовсюду…

Масон вспомнил о девушке, которая была свидетельницей превращения, и увидел в ее глазах отражение собственного безумия. Это немного помогло ему, вернув птицу сознания на остров, целиком помещавшийся внутри черепа. Клейн схватил фонарь и устремился к выходу из лабиринта, моля своего несуществующего бога только об одном: чтобы ему не довелось наступить в темноте на скользкий серый комок плоти, блуждавший где-то поблизости.

Впрочем, он понимал, что бегство бессмысленно. Младенец из мандрагоры обитал теперь и в лабиринте его мозга. Они давно и изначально были проекциями друг друга: мертвое подземелье и органическое вещество; каменные коридоры и серые извилины из нейронов…

Где кончались эти странные, вложенные друг в друга миры? Скорее всего, у них вообще не было конца. Кошмар распространялся повсюду…

* * *

Клейн запер подвал и поднялся к себе в кабинет. Здесь он открыл бар, предназначенный исключительно для гостей и клиентов. Бар был полон, потому что никогда раньше масон не прибегал к излюбленному средству Голикова.

Но сейчас он налил себе до вульгарного огромную дозу коньяку и выпил его почти залпом. Оглушающего удара не получилось. Опьянение подкрадывалось слишком медленно и не позволяло забыться. Наоборот, он вспомнил кое-что. События конца далеких двадцатых годов. Предсказание ведьмы из полузаброшенного украинского села. Тень, которую он, оказывается, носил с собою повсюду. Наказание за непочтительное отношение к сокровенному. Расплата за похищение мандрагоры…

Он сидел в кресле и вспоминал. Окна кабинета были зашторены, и он не видел солнца. Но даже если бы окна были открыты, в его глазах уже шел ливень. Ледяной ноябрьский ливень осени тысяча девятьсот двадцать девятого года…

Глава тридцать восьмая

Вольво медленно двигался вдоль стен и витрин. Медленно, потому что Голиков чувствовал себя очень паршиво. Ирен, наоборот, как будто немного пришла в себя, вырвавшись из аквариума с кошмарами. Она опустила стекло и жадно вдыхала раскаленный воздух. Встречный ветер играл с ее волосами, вычесывая из них тончайших червей, паразитировавших на мозге.

И все же это бесцельное кружение по городскому центру не могло продолжаться до бесконечности. Макс свернул на тихую улицу и стал высматривать кафе или ресторанчик, где, можно было бы пообедать. Под одной из арок он увидел застекленные двери, на которых золотыми буквами было написано; ресторан Калимантан.

Голиков точно знал, что раньше на этом самом месте была лавка букиниста.

– Что-то я проголодалась, – объявила Ирен, и он свернул к тротуару.

– Впервые вижу этот кабак, – сказал Максим, засомневавшись.

– Тем лучше. Должно же быть в жизни хоть что-нибудь новое.

Она вышла из машины и решительно направилась к дверям «Калимантана». Макс огляделся по сторонам. Какая-то женщина со скучающим видом рассматривала их из окна в доме напротив. На улице было пусто. Солнце вытапливало остатки влаги из организма, и Голиков поспешил укрыться в тени арки.

Двери открылись с тихим мелодичным звоном. Оказавшись с Ирен внутри, Максим обнаружил, что они являются единственными посетителями. Ресторанчик был более чем скромным по размерам. Шесть столиков размещались между старыми четырехгранными колоннами, на которых теперь были укреплены светильники, а когда-то тут находились стеллажи, заставленные древними книгами. В зале без окон работал кондиционер, поэтому здесь было сумрачно и прохладно, как вечером.

Навстречу уже спешил хозяин – человек в строгом темном костюме с бабочкой. У него была желтая кожа, очень красные узкие губы и сверкающие металлокерамические зубы. Прилизанные черные волосы, зачесанные назад, покрывали голову лоснящейся пленкой. Хозяин, несомненно, был азиатом, но каким-то экзотическим.

Он предложил Максу выбрать столик и щелкнул пальцами, подзывая официанта. Вполне возможно, ресторан принадлежал одной семье, потому что официант был похож на хозяина, как родной брат. Оба говорили по-русски с незнакомым акцентом.

Меню оказалось обширным и достаточно изысканным. Голиков заказал венгерский летний салат, телятину, запеченную в сметане, мороженое с клубникой и дольками ананаса на десерт, шампанское «поммери» девяностого года для Ирен и «черный доктор» к мясу для себя.

В ожидании заказа он рассматривал большую редкостную раковину, лежавшую посреди стола рядом с пепельницей и пачкой «Мальборо». Назначение этого предмета оставалось неясным. Спиральные разводы вокруг острых пик, которыми была усеяна раковина, интриговали, как рельефная карта чужого мира. Стали прибывать блюда. Бутылка «поммери» была доставлена в серебряном ведерке со льдом. Максим с утра ничего не ел и только сейчас понял, что очень сильно проголодался. Ирина не отставала от него. Некоторое время они молча поглощали закуску – может быть, излишне быстро по обычным меркам.

Официант, незаметный, словно тень, наблюдал за ними с почтительного расстояния, всегда появляясь возле столика вовремя. Перемена блюд совершалась ловко и совершенно бесшумно. Свет в зале был зеленоватым и ненавязчивым. Вместо музыки был слышен какой-то слабый отдаленный перестук, похожий на шум бамбуковой рощи…

Хозяин возник в искусственных сумерках и осведомился о достоинствах стряпни. Ирен бурно выразила свое одобрение, а Макс беззвучно покивал в знак того, что полностью с ней согласен. – Вы у нас одни из первых посетителей, – сказал хозяин со льстивой улыбкой. – Позвольте предложить вам традиционное полинезийское блюдо за счет заведения…

Два официанта уже внесли в зал огромный длинный поднос, накрытый высокой металлической крышкой. Все вместе напоминало маленький сверкающий саркофаг. Между краями крышки и подноса торчали пучки какой-то травы, усеянной мельчайшими колючками. Макс 'вдруг ни с того ни с сего вспомнил, что Калимантан – название одного из островов, на которых расположена Индонезия. По крайней мере, в этом мире сохранилась привычная география.

Поднос занял почти весь стол; остались свободными только два небольших сегмента для тарелок. Куда-то пропали пепельница и пачка сигарет. Перед Максимом теперь лежала морская раковина.

Официанты подняли крышку и немедленно исчезли с нею из поля зрения. Впрочем, Голикову было не до них. Ему показалось, что потолок медленно опускается, сжимая его в тесной раскаляющейся духовке.

Несколько секунд он сидел, глядя перед собой и пытаясь понять, что это: плохая шутка или репетиция театра абсурда. Может быть, галлюцинация? Но то, что он видел, было ужасающе реальным и вдобавок издавало запах. Запах жареного мяса.

Кошмар, преследовавший Макса в другой жизни, нашел его и тут.

* * *

На подносе лежал запеченный целиком мальчик в скорбной раме из травы, морских червей, рыбьих потрохов и всевозможных специй. Волос на его голове не осталось. Там, где они когда-то были, розово-серая кожа треснула, и в щели виднелась узкая полоска пожелтевшего черепа.

Несмотря на то, что лицо мальчика распухло и было сильно искажено, Голиков узнал его. Утопленника, найденного в своей ванне, он не 'мог забыть, как ни старался.

От испытываемого им ужаса замедлились даже физиологические реакции. Сквозь дрожащую пелену поднимающегося пара и слишком густого воздуха он видел, как дернулась Ирина, пытаясь вскочить с места, но из темноты появились болезненно-желтые руки и схватили ее за плечи.

Почти одновременно Максим почувствовал чужие руки и на своих плечах. Они обхватили его, будто стальные хомуты, и прижали к стулу с усилием гидравлического пресса.

Невзирая на исходивший от этих рук тошнотворный запах, куда-то отступила тошнота, хотя Голиков почти мечтал о спасительной судороге. Хозяин склонился над подносом и протянул к уху мальчика свои дряблые пальцы. УХО отломилось с тихим хрустом, и он положил его себе в рот, смакуя, словно кусочек деликатеса. Макс закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и уйти в беспамятство, но его преследовали назойливые звуки, с которыми владелец «Калимантана» медленно пережевывал хрящ…

Он ощутил нарастающую боль в неподвижном теле и открыл глаза, чтобы увидеть источнике этой боли. Из желтых пальцев, впившихся в его ключицы, росли когти, покрытые жесткими черными волосками. Каждый ноготь был похож на щетку, которая до крови раздирала кожу…

Вокруг стола стояли азиаты – маленькое племя каннибалов, протягивавших руки к нежной человеческой плоти. На их лицах двигались только яркие губы, и раздавался тихий непрерывный хруст.

Раковина послужила ритуальным разделочным инструментом. Хозяин вскрыл живот жертвы ее острым краем и провел длинный разрез до груди. Уже не подсознание, а боль руководила мышцами Голикова, поэтому он сидел с широко открытыми глазами и разинутым ртом, но так и не услышал своего крика. Его связки дрожали, но звук не рождался в безвоздушном пространстве кошмара…

Напротив исходила немым криком Ирен. Ее голова была запрокинута, и в полости рта колыхалась какая-то розово-черная масса. Горло судорожно дергалось, сопротивляясь удушью. Он понял, что через секунду она захлебнется рвотой…

Клан «Калимантана» пожирал внутренности мальчика. Волосатые когти отделяли от них багрово-коричневые полоски, макали в специи и отправляли в кремовые рты, обрамленные красными червями губ. Раковина, отброшенная в сторону, издавала резкий, сверлящий гул. Вскоре обнажились белые ребра маленького скелета. Между ними шевелился спутанный клубок кишок, похожих на змей. Кто-то медленно снимал корочку с лица, под которой дрожало, как медуза, пористое мясо…

Макс чувствовал себя так, словно от его тела осталась одна голова, плававшая в горячем озере пота и смрада. Он видел сморщенный мешочек сердца, к которому подбирался желтый паук, выпутываясь из сплетения артерий. Через вскрытую грудную клетку вытягивалось членистое тело трахеи…

Что-то сотрясало стол – Макс понял, что разбивает себе колени о крышку. Азиаты наклонялись все ниже и ниже. Их языки вытягивались, как моллюски из раковин, чтобы облизать кости и запекшуюся кровь… Боль стала чудовищной. Максим почувствовал, что начинают рваться уголки его рта. Кто-то воспользовался этим, положив ему на язык кусочек детского мяса. Сладкий привкус ударил в глотку и запустил щупальца в желудок. Потом они начали сокращаться, выворачивая его наизнанку. Внезапно боль отпустила голову, и челюсти Макса с треском захлопнулись. Внутри мертвым осьминогом перекатывался скользкий желеобразный кусок…

Он ударил головой невидимого врага, стоявшего за спиной, и ощутил, как затылок врезался в чью-то челюсть, выкрошив зубы. Липкая горячая кровь брызнула ему на волосы. Несмотря на звездный хоровод перед глазами, он воспользовался тем, что хватка чужих пальцев ослабла, и рванулся, навалившись на гладкие черные головы каннибалов, обгладывавших череп и ноги мальчика.

К нему повернулись искаженные яростью лица. В них уже не было ничего человеческого. Двуногие гиены протягивали к нему когтистые лапы и злобно рычали в полумраке. Очертания колонн дрожали, превращаясь в сталактиты внутри влажной ледяной пещеры. Первобытный ужас беззащитного человека пронзил Голикова.

Он стоял, прижавшись к стене, и ветер, несущий капли гноя и запах гнили, облизывал его большим спиралевидным языком, проникая глубоко под кожу и перебирая струны нервных окончаний. Двуногие твари наступали, где-то за их спинами впервые завизжала Ирина, и он понял, что сейчас они начнут жрать его, как сделали это с ритуальной жертвой.

Он сунул руку за пояс и схватил «беретту», который был липким от пота. Выдернул пистолет, распоров мушкой кожу, и направил в лицо хозяину «Калимантана».

Звук выстрела утонул в истошном реве раковины. Голова азиата раскололась, словно спелая тыква, забрызгав коллег веществом мозга. Его отбросило назад, и он упал на стол, ломая хрупкие детские ребра.

Остальные продолжали тупо и медленно приближаться, выставив перед собой покрытые щетиной когти. Макс выстрелил еще несколько раз. Не попасть было невозможно – каннибалы наступали, выстроившись в стенку. Сквозь образовавшуюся дыру он увидел Ирку, отползавшую в сторону. Ее костюм был залит остатками чудовищной трапезы. Изо рта свисала розовая бахрома. В глазах застыл ужас.

…Быстрые взмахи справа и слева. Режущая боль и ощущение жжения на щеках… Двое, подступившие слишком близко, начали терзать его. Он выстрелил в упор, и обе твари отвалились от него, как деревянные куклы. Осталось еще трое.

Но тут одна из его пуль угодила в морскую раковину, расколовшуюся на тысячи осколков. Рев тут же сник, побежденный тишиной. В ней были отчетливо слышны рыдания женщины и чавкающие звуки.

Опасные и агрессивные твари вдруг превратились в насмерть перепуганных людей. Хорошо ощутимая вибрация страха наполнила пересеченное колоннами помещение ресторана. Это было место безумия, и Макс уже не соображал, что делает. Пора было остановиться, но он не хотел останавливаться…

Трое официантов в белых кителях бежали от него, пытаясь спрятаться где угодно и трусливо виляя узкими задами. Он методично расстрелял их, как мишени в тире, с удовлетворением отмечая появление черных кратеров между лопатками или на затылке, сопровождаемое выбросом крови из выходных отверстий…

Непередаваемый вид. Непередаваемый запах, витающий над детским скелетом. Трупы на полу, и повсюду – частицы жареного мяса и мертвая плоть мозга. Ползущая женщина, которую ужас превратил в животное… Он поднял ее и отхлестал по щекам. Как бы ему хотелось, чтобы кто-нибудь проделал с ним то же самое!..

Макс потащил Ирину к двери. Здесь у него хватило ума прислонить ее к стене и осмотреть улицу через стекло. Женское лицо в окне напротив исчезло. Мимо проезжали автомобили. Он увидел несколько случайных прохожих. Должно быть, снаружи прошло немало времени. Когда никого не оказалось поблизости, он схватил Иру за предплечье и втолкнул ее в машину.

Дверь кабака раскачивалась, отбрасывая золотистые блики. Жара немного спала, но зной еще висел над асфальтом в тесном ущелье улицы. Голиков тронулся с места и медленно поехал прочь от «Калимантана». Вероятно, слишком медленно. Любой полицейский мог заподозрить, что водитель «вольво» пьян.

Макс чувствовал себя немногим лучше человека, отравившегося алкоголем. Сладкий запах мяса въелся во все его поры. Мясом пахли руки, мясом пах костюм, мясом пахла Ирина. На светлом пиджаке расплылись хорошо заметные пятна жира и крови…

Дорога текла навстречу, как бесконечная река отбросов. Он пытался отыскать безопасный путь к острову, на котором стоял его дом.

Глава тридцать девятая

Клейн вспоминал… Экипаж медленно пробирался по размокшей дороге. Были слышны приглушенные проклятия кучера. Поздняя осень – не лучший сезон в Украине. Почти зимний холод, непроходимая слякоть, обилие дождей… Ледяные струи хлестали по крыше, затекали под воротник, в щели кареты, слепили лошадей. И вдобавок наступила по-осеннему долгая ночь.

Клейн подумал, что совершил ошибку, отказавшись заночевать в Старобельске. Теперь до Сватово оставалось еще около десяти верст, но вокруг была темнота без единого проблеска света. Масон зябко ежился, когда ему на ум приходили самые жуткие места из Гоголя…

Спустя полчаса он понял, что дело не в его ошибке, а в искажении пространства, которого он не мог объяснить несмотря на то, что был знаком с модными теориями господ Лобачевского и Эйнштейна. Еще более непостижимым это было для кучера, который проезжал здесь не в первый раз.

Странная вещь: двигаясь прямо на северо-запад, карета, тем не менее, описывала дугу огромной окружности радиусом в несколько десятков верст. Внутри этой окружности было темное царство, не подверженное обычному течению времени и смене дня и ночи. Иногда оно сжималось в точку, но иногда, как в ту треклятую ночь, поглощала изрядный участок земли, и тогда в нем бесследно исчезали люди, животные, экипажи и целые деревни… До Клейна доходили слухи о Черном Пятне, но он считал его не более, чем элементом местного фольклора. Теперь ему предстояло убедиться в обратном.

Карета остановилась. Клейн открыл дверцу и чиркнул спичкой, которую немедленно загасил порыв ветра. Ему удалось зажечь третью спичку, прикрывая ее широкими полями своей шляпы. За лоснящимися лошадиными крупами он едва разглядел перекресток, отмеченный пересечением двух почти непроходимых дорог. На одной из них еще можно было увидеть расплывающуюся колею, проложенную колесами его кареты.

Круг замкнулся. Они вернулись на то место, которое проехали около часа назад. Кучер подавленно молчал, отругавшись и открестившись.

– Поезжай направо! – крикнул ему Клейн, предпочитая неизвестность бесцельному кружению. Он выбрал дорогу, на которой не было ничьих следов. «Лишь бы старый дурак не сбежал», – подумал он, когда спичка погасла. Наступившая тьма показалась еще более густой, чем раньше. Ливень яростно набросился на экипаж.

Масон поднес руку к груди и нащупал свой талисман – мужской корень мандрагоры, глубоко спрятанный и почти касавшийся тела. Без особого сожаления Клейн размышлял о силе, все-таки настигшей его здесь. О той силе, от которой ему удавалось ускользнуть в течение четырех с половиной столетий…

Безвременье и власть тьмы. Дождь, заливающий звериные норы, птичьи гнезда, утлые рыбацкие лодки… Дождь, смывающий следы благодеяний и преступлений… Здесь исчезала память я всякий смысл…

* * *

Из состояния прострации Клейна вывел сдавленный нечленораздельный крик. Он высунулся наружу и увидел свет – зловещее красноватое пятнышко у самой земли. Где-то рядом с дорогой, если та никуда не сворачивала. Кучер уставился на тусклый огонек с чисто мужицкой подозрительностью. Свет часто мигал за завесой ливня; масону показалось, что единственный ориентир вот-вот исчезнет.

Он поторопил слугу, и тот злобно ужалил лошадей кнутом, вымещая на них свою растерянность. Карета рванулась вперед, сильно раскачиваясь на рессорах. Незапертая дверца дребезжала; сквозь щели хлестала вода. Уже не обращая на это внимания, Клейн старался не потерять из виду скачущий огонек.

Через некоторое время пятно превратилось в светящийся прямоугольник окна. Вокруг замелькали белесые тени. Клейн понял, что въехал в одну из затерянных деревень, в которой если и сохранилась жизнь, то тлеющая, призрачная, подавленная, смертельно больная… Он и сам был подавлен тем, что увидел. Карета проезжала мимо мрачных хат, крытых разбухшей от воды и почерневшей соломой, по самые окна ушедших в землю. Только в одной из них горел свет, который кучер заметил издали. Масон провожал взглядом покосившиеся плетни, рухнувшие сараи, опустевшие собачьи будки. На обочине лежал полуразложившийся труп коровы…

Кучер остановил карету под светящимся окном, и в нем мелькнула чья-то тень за расшитой занавеской. Клейн представлял себе, каково сейчас обитателю этого могильника. Неизвестно, кто больше боялся: человек в доме или слуга масона.

Клейн постучал в деревянную и не слишком прочную дверь. Изнутри донеслось проклятие. Он слишком устал и замерз, чтобы это могло его остановить. Он постучал еще раз – дольше и настойчивее.

Дверь внезапно распахнулась, и в проеме появилась громоздкая фигура. Два ружейных ствола уперлись масону в грудь. Он разглядел грубое лицо, полузакрытое широкой бородой, красные от бессонницы глаза и взведенные курки двустволки. Мужик был одет только в длинную исподнюю рубаху.

– Изыди, нечистая сила!.. – прохрипел он, и его руки угрожающе напряглись. Как видно, мужику пришлось туго. Впервые за много недель его кошмары обрели плоть и кровь. Клейн отступил на шаг.

– Спокойно! – сказал он, пытаясь разглядеть, что происходит в хате, но увидел только край стола и стоявшую на нем керосиновую лампу. – Мы заблудились. Пусти нас переночевать.

С некоторым удивлением он обнаружил, что здесь его дар убеждения потерял силу. Еще он понял, что мужик не выстрелил только потому, что берег патроны. Возможно, у него оставались последние. Вполне вероятно, что Клейн видел ободки пустых гильз, но проверять это у него не было ни малейшего желания.

Хозяин хаты упорно не желал покидать спасительный островок света.

– Вон, проклятые!! – заорал он. Этот человек явно был на пределе. Его рассудок висел на волоске. Безумие подкрадывалось к нему на мягких лапках и уже находилось где-то поблизости.

– Только одна ночь, – пробовал увещевать его Клейн, медленно отступая. – Утром мы уедем.

Мужик разразился отчаянным хохотом, похожим на рыдание и воронье карканье одновременно.

Стало ясно, что для него утро никогда не наступит.

В карете, в надежно упакованном ящике у Клейна были спрятаны два револьвера Смит-Вессона, но вряд ли стоило отягощать свою совесть еще одним убийством.

Он насквозь промок. Рубашка прилипла К спине; влага подбиралась к мандрагоре…

– Здесь живет еще кто-нибудь? – спросил он издали, почти не надеясь получить вразумительный ответ.

Однако мужику, должно быть, показалось, что он впервые одолел силы тьмы, и ему захотелось покуражиться. Двустволка чуть опустилась. Теперь стволы были направлены Клейну в пах.

– Кто же тебя пустит к себе, черная твоя душа?! – прорычал обитатель гиблого пятна.

– Это моя забота.

Клейн мог бы ворваться в любую хату, но приходилось считаться с реальной возможностью получить заряд дроби в лицо. Мужик скривился.

– Ну что ж, сатанинское отродье, поезжай к ведьме. Вы с ней из одного гадючника, может быть, она тебя и приютит. А лучше забери ее с собой в преисподнюю!.. Она живет через две хаты от моей. Проваливай, мать твою, а то мне не терпится узнать, есть ли у тебя кровь!..

Для простого крестьянина мужик неплохо излагал свои мысли.

А главное, весьма убедительно. Кучеру не надо было повторять дважды. Похоже, он был готов убраться куда угодно, лишь бы оказаться подальше отсюда.

Клейн все же заставил его остановиться у третьей по счету хаты, которая выглядела не такой заброшенной, как остальные. На ее стенах висели венки из мертвых цветов, распространявших сильный запах гниения. Окна были наглухо закрыты ставнями.

Теперь масон повел себя осторожнее. Он постучал в дверь и отступил в сторону с низкого крыльца. Ему пришлось проделать это трижды, прежде чем дверь открылась, и он увидел свечу в смуглой руке, а над нею – красивое и страшное лицо, дышавшее какой-то роковой страстью.

В первую же секунду Клейн почувствовал пагубное влияние ведьмы, не оставлявшей мужчине иного выбора, кроме смерти либо позорного бегства.

Масон знал, что владеет собой достаточно хорошо, чтобы сбежать вовремя. Поэтому он приготовился рискнуть.

Огромные засасывающие глаза ведьмы, не отрываясь, глядели на него – глаза лживой самки, вкусившей все запретные плоды. В то же время они излучали темный пещерный мистицизм, пугающий именно своей примитивностью и неумолимым фанатизмом.

– Мы заблудились, – сказал Клейн. – И хотели бы найти приют на ночь. Пустишь нас?

Ведьма молча отступила, освобождая проход. Клейн с облегчением шагнул под крышу, спрятавшись от ледяных секущих струй. Когда он проходил мимо, ведьма вдруг положила руку ему на грудь – прямо на то место, где был спрятан корень.

– Зачем ты носишь это с собой? – спросила она тихо. У нее были полные губы, иссеченные вертикальными параллельными трещинками. В другом месте и в другое время Клейн подумал бы, что губы женщины истерзаны страстными поцелуями любовников. Он растерялся всего на мгновение, потом мягко сказал:

– Это мое дело.

Ведьма вышла под дождь и принялась что-то втолковывать кучеру. Кажется, насчет сарая за домом. Ее голос звучал повелительно и грубо. Потом с улицы донеслись шлепки, с которыми лошадиные копыта месили жидкую грязь. Пронзительно заскрипела тяжелая дверь. Клейн понял, что лошади и кучер уже пристроены на ночлег. Когда ведьма вернулась, он заметил, что ее волосы и одежда остались сухими. Вода стекала с нее, как со стеклянной статуи.

Он присел на лавку и осмотрелся. Возле черной печи были сложены колотые дрова. Гниющие и рассыпающиеся в прах цветы украшали стены не только снаружи, но и внутри. На полках стояла непритязательная домашняя посуда из дерева и глины, множество горшков и металлическая ступка. Клейн улыбнулся. Все вокруг было таким убогим и таким понятным! Кроме личности самой женщины.

Под ним, на земляном полу образовалась целая лужа. Он снял плащ и стряхнул воду с шляпы. Его европейский костюм выглядел в хате ведьмы довольно неуместно, однако Клейна никогда не беспокоили подобные мелочи. От печи распространялось приятное тепло, и он решил, что ляжет спать прямо на лавке, пока не просохнут вещи.

Ведьма поставила на стол миску с каким-то нехитрым салатом, выглядевшим не слишком привлекательно. Сейчас масон предпочел бы кусок горячего мяса или хотя бы хлеб, но не влажную растительность, напоминавшую о ледяном дожде за окнами.

– Как тебя зовут? – спросил он у женщины. Ведьма пожала плечами, словно забыла свое имя или это имя не имело ни малейшего значения. Она смотрела на Клейна с едва заметной иронической улыбкой, зная наперед, как будут развиваться события.

Он попробовал есть, но кусок не лез в горло. Листья салата оставляли горький привкус во рту. Он пожалел, что оставил в багаже пакетик с чаем, а идти в сарай было лень.

Хозяйка приготовила ему какой-то горячий напиток из трав, после которого он ощутил прилив сил, и по телу растеклось приятное тепло… Можно было поговорить, но о чем? Судьба деревни, оказавшейся внутри Черного Пятна, Клейна нисколько не интересовала. Он хотел отдохнуть и побыстрее убраться отсюда. Однако близость ведьмы обещала интригующее и необычное приключение.

– Мужчины глупы, – вдруг сказала она, протягивая к свече свои длиннопалые и совсем не крестьянские руки. Ее ногти еле слышно царапали воск. – Они думают, что тайна страсти может быть заключена в корне…

Клейну не понравился этот разговор. Он не собирался обсуждать со случайной собеседницей мистические свойства мандрагоры. И все же он позволил ведьме закончить.

– …Ты не обладаешь нижним телом, но причина – в тебе самом.

Она поставила точный диагноз. Тогда Клейн выглядел на пятьдесят лет, на самом деле ему было около пятисот. Его метаболизм изменился в результате постоянного контроля со стороны коллективного сознания ложи и перемещений в снах, течение времени в которых значительно отличалось от земного. Замедление процессов старения было заметным, но не настолько сильным, как могло показаться человеку, признающему существование единственной реальности.

Около ста лет назад мужские способности Клейна начали угасать, и спустя еще двадцать он превратился в полного импотента. Это несколько омрачило его пребывание во многих измерениях, но он всегда мог отыскать сны, в которых преобладали удовольствия другого рода. Потом его лишили и этого пустяка. Область доступных снов сузилась настолько, что масон понял: там тоже творится что-то неладное. Тогда он еще ни разу не видел своего Лунного Человека.

* * *

…Он вернулся в скучную реальность, расцвеченную появлением ведьмы. Ее голос несомненно обещал что-то, он тянулся и обволакивал, как будто сам был плотью… Меньше всего Клейн ожидал от нее бескорыстной помощи. Что ей было нужно от него? Деньги? Смешно. Лошади? Камни? Человеческое мясо? Корень? Она отозвалась о нем пренебрежительно, но это могло быть попыткой замаскировать истинные намерения… Он удвоил внимание, будто игрок за карточным столом, обнаруживший в сидящем напротив простачке достойного противника.

Надо отдать ей должное, она разбудила в нем давно угасший интерес. Ее смуглая кожа была одинаково гладкой и блестящей на лице, на груди и на бедрах. Тварь без возраста. Нереально чистая порода, выведенная дьяволом исключительно для возбуждения похоти… Ведьма не протестовала, когда он раздевал ее.

За полотняной занавесью обнаружилась широкая двуспальная кровать, неизвестно откуда взявшаяся в этой хате, – место кратковременного блаженства, торжества самца, безвыходная ловушка и, возможно, могила для проезжих болванов, из чьих печенок потом был сварен ведьмин суп…

Клейн посмеивался про себя, настолько прозрачной казалась ему эта игра… Ведьма улыбалась, позволяя ему целовать свое молодое тело, ласкать нераскрывшиеся бутоны сосков, гладить упругие выпуклости ягодиц, проникать языком в тугую воронку пупка и розовую раковину ниже… Ему было приятно, но не более того. Он позволил кратковременному вожделению овладеть собой, однако мог избавиться от него в любую секунду. Физически он был вял и ни на что не способен.

Тогда ведьма приоткрыла для него краешек райского сада. Он почувствовал безразличие к жизни и к будущему. Ее язык, губы и руки сводили его с ума. Она скользила по нему, как полноводная река в тесном песчаном русле – без времени и без цели. Она открыла ему, что тайна возбуждения и мужской способности действительно спрятана у него внутри: в дьявольском лабиринте, наполовину сотканном из плоти и наполовину – из его сознания.

Мало кто из женщин обладал терпением и возможностью отыскать в этом лабиринте путь к его семени и зачатию. Ведьма внушила Клейну, что она единственная, кто владеет магическим ключом. И она действительно владела им. Она знала о свойствах страсти больше, чем все парижские шлюхи, к помощи которых когда-то пытался прибегнуть отчаявшийся масон. Она была создана для того, чтобы играть чисто демоническую роль – отпирать или навеки оставлять закрытыми двери к блаженству.

С Клейном она поступила еще более жестоко. На пике любовной игры она бросила его, заблудшего, в капкане нереализованного желания. Впервые за много лет он ощутил, как становится напряженным пах. Неестественно длинный женский язык, выписывавший на его теле спирали наслаждения, исчез, оставив после себя влажный след…

Клейн задрожал, внезапно оказавшись на грани оргазма. Вместо рук его гладила прохладная тьма. Невыносимое томление разрывало чресла. Перед ним проплывали проклятия, воплотившиеся в чудовищ. Он кричал, умолял, просил, унижался, но ведьма хохотала над ним. Ее хохот наполнял необъятную пустоту ночи.

Он увидел пятно света над собой, и ему показалось, что он очнулся от эротического сна, что кончился дождь, что провалилась крыша и в небе взошла луна. Потом он понял: это не луна. Чье-то лицо сияло в темноте. Может быть, не лицо, а неизвестная часть неизвестного тела ведьмы…

Он испугался собственной глупости. Рыхлый, сочившийся лунным светом шар висел над ним, покрывая тело липкими каплями кошмара, заслонившего женщину с ее любовной игрой. Клейн никогда не видел ничего более жуткого, чем этот рот, похожий на трещину во льду, и черные кратеры глазниц. Из них истекал ужас и затапливал деревню проклятых.

Лунный Человек… Масон вспомнил, что слышал о нем на одном из перекрестков, когда течение пронесло мимо труп девочки, умершей в своей кровати от разрыва сердца… Лунный Человек. Одно из подлинных существ, наделенных сверхъестественным величием и сверхъестественной способностью убивать.

Тем не менее, у Клейна хватило ума понять, что это спасение. Он вдруг стал холоден и зол. Лик кошмара исчез, а вместо него он увидел ведьму, сидевшую на нем с запрокинутой головой и хохотавшую до слез. Где-то поблизости был спрятан нож – теперь Клейн был уверен в этом. Он продолжал играть роль раздавленного раба, перепуганного ничтожества, истерзанного желанием самца и ждал удобного момента…

Ведьма упала ему на грудь, облизывая свои пухлые губы и проникая языком в его рот. Он задрожал при этом прикосновении, но теперь уже от сильнейшего отвращения.

– Покажи мне его, – попросила она, и он достал из брошенной на полу одежды корень мандрагоры. Сжимая в одной руке увядший орган Клейна, а другой поглаживая вечно твердый выступ корня, ведьма прошептала:

– Ты не только глупый, но и слишком доверчивый. Это переступень. Он вырос из тела ребенка, зарытого в землю некрещенным. Когда-нибудь он снова превратится в человека, и тогда ты пожалеешь о том, что украл его.

– Ты думаешь, это случится? – спросил Клейн, пряча корень и поворачиваясь к ведьме спиной. Она не видела его скептической улыбки.

* * *

…Он перехватил ее руку, когда нож уже опускался, со свистом рассекая воздух. Что-то хрустнуло; Клейн почувствовал, как ее кисть безвольно повисла. Лицо ведьмы исказилось от боли, но она не издала ни звука. Сильным и точным ударом он перерезал ей горло, исхитрившись при этом не испачкаться в крови.

Черные липкие лужи остались на кровати и быстро впитались в земляной пол… На Клейна обрушилась усталость. Видения этой ночи навсегда поселились в его памяти.

Шатаясь, он поднялся и стал одеваться прямо перед стекленеющими глазами убитой им женщины. Ее тело все еще привлекало его – но теперь как трагически недолговечное произведение искусства. Зато это произведение обладало неоспоримой подлинностью…

Одежда не успела просохнуть, и Клейн с трудом натянул ее на себя. Перед уходом он выбил ногой ставни и опрокинул свечу на стол.

Снаружи ливень сменился моросящим дождем. При свете разгорающегося костра масон отыскал сарай и разбудил кучера, очумевшего от страха и неожиданности.

Вдвоем они быстро запрягли лошадей и вывели упряжку со двора. Слабое пламя, лизавшее рамы окон, освещало им путь до окраины деревни. По-прежнему везде было тихо и безлюдно. Потом карету снова обступила тьма, и по обе стороны дороги потянулся дремучий лес. Но через три часа забрезжило утро.

В тот раз Клейн выбрался из Черного Пятна, и, возможно, они с кучером были единственными людьми, которым удалось это сделать.

Глава сороковая

Антон Девятаев, личный пилот Максима Голикова, выполнял тренировочный полет по квадрату со стороной в триста километров. Он летел в отведенном для частных воздушных судов коридоре. Погода была прекрасной, видимость – неограниченной, дул слабый южный ветер. Цвет неба менялся от нежно-голубого у горизонта до густо-синего в зените. Было около восемнадцати часов, и солнце клонилось к закату.

Взлетев с частной полосы, расположенной на территории поместья, Девятаев набрал крейсерскую скорость четыреста пятьдесят километров в час и лег на курс тридцать шесть градусов в соответствии с утвержденным маршрутом. После коротких переговоров с диспетчером харьковского международного аэропорта, он совершил несколько обязательных эволюции и расслабился.

«Ан-58», небольшой двенадцатиместный цельнометаллический моноплан, оснащенный двумя реактивными двигателями «пратт-уиттни», герметичным салоном, двадцатиканальной радиостанцией, космической связью и различными средствами спасения вплоть до плота с радиобуем, был надежной и послушной машиной. Автопилот позволял отвлечься от управления настолько, что Левятаев достал из кармана комбинезона тщательно спрятанную упаковку амфетаминов. После недолгих колебаний он положил таблетку в рот.

Он знал, что нарушает закон и ставит под угрозу не только собственную жизнь, но ничего не мог с собой поделать. В минуты вынужденного бездействия в небе им овладевали воспоминания, навеянные полетом. Что-то нехорошее стремилось заполнить внутреннюю пустоту. Избавиться от воспоминаний полностью казалось недостижимым счастьем, но Девятаев пытался хотя бы немного смягчить боль… Ведь ему было что вспомнить.

Двенадцать лет назад он был одним из лучших летчиков-истребителей российских военно-воздушных сил. Получив в тридцать два года звание полковника, он отличался исключительным физическим и психическим здоровьем. У него было все: внушительная внешность, прекрасное положение в армии, возможность сделать блестящую карьеру и приличный счет в банке. Несмотря на множество искушений, Девятаев слыл образцовым семьянином, и двадцатидвухлетняя жена была от него в восторге.

Эта маленькая, худая и очень красивая женщина оказалась его последней и самой крепкой любовью. После многих безуспешных попыток она наконец забеременела, и полковник с радостью ожидал рождения наследника. С меньшей радостью этого события ожидали ее родители – аристократы-землевладельцы, считавшие беспородного военного летчика не самой подходящей парой для своей дочери. Отношения с ними были слегка натянутыми, но Девятаев, к счастью, не зависел от них ни в малейшей степени.

В тот проклятый день у него были полеты и никаких предчувствий. Он проснулся в прекрасном настроении и приложил ухо к животу лежавшей рядом жены, пытаясь услышать, что там поделывает восьмимесячный ребенок. Но тот не шевелился – наверное, спал. Антон поцеловал супругу, та пожелала ему удачного дня, и он вышел из своего белого коттеджа, не сомневаясь в том, что день действительно будет удачным.

Он соскучился по сексу, однако это придавало особую пикантность тому, что ожидало его вечером. Военный городок пробуждался. Проезжая на своем открытом «джипе» по тихой улице, Девятаев наслаждался жизнью.

Дома утопали в зелени, освещенной мягким утренним солнцем. Воздух здесь был чистым и напоенным лесными запахами – не то что в большом городе. А ведь предстояли еще полеты, во время которых Антон испытывал истинную полноту и непередаваемую гамму ощущений. Это оставалось неизменным – несмотря на огромные физические нагрузки…

По пути он подобрал и подбросил на аэродром двух зеленых лейтенантов, недавно прибывших из летного училища. Его разделял с ними возрастной промежуток в какой-нибудь десяток лет, но вместе с тем – пропасть опыта, мастерства и присущего молодому полковнику потрясающего хладнокровия…

Затем последовала привычная процедура предполетного медосмотра. Девятаев не сомневался в том, что каждая клетка его тренированного тела здорова и все мышцы послушны мозгу, работавшему безотказно и лишенному каких-либо химер, присущих личностям с неустойчивой психикой. Это подтверждали многочисленные тесты, а также поведение полковника в экстремальных ситуациях, которых у него было очень мало. Он обладал ценным умением исправлять ситуацию раньше, чем она становилась экстремальной.

Время близилось к полудню. Полковник совершил четвертый вылет. Его «Су-27» с бортовым номером 18 был исправен, насколько вообще может считаться исправной система, состоящая из такого количества элементов. Отрабатывая перехват низколетящих малоскоростных целей, истребитель шел на высоте шестьсот метров со скоростью четыреста километров в час над лесным массивом. Впереди уже был виден «условный противник» – «Ми-8», скользивший над самыми верхушками деревьев. Винты вертолета дрожали в воздухе двумя зыбкими кругами.

Внезапно что-то случилось со зрением Девятаева. Цвета исчезли, как будто истребитель нырнул в грозовое облако. Теперь внизу был океан бушующего леса, а черные беззвездные небеса прорезали слепящие вспышки молний.

Девятаев закрыл глаза всего на одну секунду, пытаясь привести себя в состояние ледяной расчетливости. Но и через секунду тьма не исчезла, зато отказали приборы. Стрелки тахометра и альтиметра дергались, как конечности эпилептика. На стекле прицела хаотически мелькал рой зеленых «мух». В эфире установилась полная тишина, нарушаемая только треском грозовых разрядов.

Полковник удерживал ручку управления в неизменном положении, надеясь сохранить высоту до окончания катаклизма. Все попытки связаться С базой ни к чему не привели. Несколько минут он летел без всяких ориентиров, не имея представления ни о том, где находится, ни о том, что происходит.

Потом фюзеляж самолета потряс страшный удар. Что-то попало в воздухозаборник правого двигателя. Первая ступень компрессора была немедленно разрушена; под действием центробежных сил осколки лопаток пробили обшивку, перфорируя крашеный металл. Резко упали обороты; истребитель завалился на крыло, входя в глубокий вираж. После двадцатисекундных усилий взмокшему от напряжения Девятаеву удалось выровнять самолет, но теперь он не мог даже предположить, на какой высоте и в каком направлении летит.

За стеклом каплевидного фонаря плыла непроглядная мгла. Антон услышал нарастающий грохот, как будто старый разболтанный поезд несся под уклон. Стало ясно, что поврежден и левый двигатель. Полковник сжался в ожидании неминуемого удара. Его тело заранее «знало» о боли, которая придет с вонзающимися в него кусками раскаленного металла…

Вскоре двигатель окончательно «сел». Девятаев оглянулся и увидел пламя, стелющееся по фюзеляжу. Раздался нестерпимо высокий свист. Полковник убрал руку со ставшего бесполезным РУДа[12]. Одна его кисть вцепилась в металлическую петлю катапульты чуть раньше, чем другая.

Последовал сброс фонаря, слепящий удар черного воздуха, кратковременная дезориентация под аккомпанемент удаляющегося рева. Твердотопливный двигатель увел кресло в сторону от падающего истребителя. Когда кровь прилила к глазным яблокам, Девятаев снова увидел над собой опрокинутую голубую чашу неба.

С хлопком вышел вытяжной парашют и большой белый купол основного. Полковник не успел еще набрать воздуха в опавшие легкие, как его грудь сдавил спазм ужаса.

Он увидел свой самолет, сверкавший в лучах солнца. От него тянулся шлейф серого дыма. Внизу был райский континент зелени с аккуратными белыми прямоугольниками коттеджей. Между ними безнадежно медленно двигались цветные пятна – фигурки людей. Картина чудовищного покоя и умиротворенности… Истребитель беззвучно падал. Из-за отсутствия фонаря он выглядел, как беспомощная ослепшая птица.

Девятаев смотрел на все это, завороженный неотвратимостью смерти, которая приближалась к кому-то с небес. Помимо его воли темная машинка, спрятанная внутри мозга, проделывала какие-то вычисления, сопоставляла, вспоминала и, наконец, выявила беспощадный результат. Он вдруг узнал свой коттедж – четвертый в ряду себе подобных, с тарелкой спутниковой антенны на крыше…

В эти мгновения Девятаев осознал, что такое непоправимые вещи. Его отчаянный рев вытеснил неземную тишину. Крик продолжался и тогда, когда огненная вспышка поглотила коттедж полковника и черно-багровый ком бесшумно покатился дальше, подминая под себя еще два дома… Жирный дым взвился в небо вместе с газообразными останками шести человек, среди которых была жена Девятаева и его неродившийся ребенок.

Через секунду ушей полковника достиг грохот взрыва, но он уже ничего не слышал.

* * *

…Голос в наушниках вывел Антона из транса. Он посмотрел на приборы и обнаружил пятнадцатиградусное отклонение от курса. Кроме того, он забрался в зону действия радаров дальнего привода аэродрома истребителей противовоздушной обороны. Голос настойчиво призывал его убираться подальше, пересыпая оскорбления нецензурной бранью.

Девятаев поспешно отвернул, возвращаясь на маршрут. Впервые за четыре года работы на «Ан-58» он совершил такую ошибку, и ему стало не по себе. Это грозило отстранением от полетов и, возможно, даже лишением пилотского удостоверения. Если военные дадут делу ход, бывшему полковнику не помогут и исключительные способности господина Клейна как адвоката…

Теперь он летел на юго-восток, сверившись не только с приборами и картой, но и с наземными ориентирами. До сегодняшнего дня амфетамины никогда не вызывали у него подобного выпадения из реальности. Оно было не таким страшным, как тогда, во время полета на истребителе, однако более длительным.

Девятаев подсчитал, что самолет двигался бесконтрольно в течение примерно восьми минут. Весь этот промежуток времени Антон не слышал ни диспетчера аэропорта, ни операторов военных радиолокационных станций… С отвратительным чувством бессилия он понял, что пришла пора уходить из авиации. Это было для него едва ли не худшим наказанием и наигорчайшим завершением жизни.

Хуже была только вечная пытка памятью.

* * *

…Он подал рапорт об отставке на следующий день после похорон. Погребальная церемония стала бы для любого другого человека еще одним мучительным испытанием, поскольку проходила на фамильном кладбище в имении ее родителей. Жертв катастрофы хоронили в закрытом гробу. В нем лежало то, что осталось от жены полковника и его ребенка. Только люди из спасательной бригады знали, что не осталось почти ничего.

Все присутствовавшие на похоронах отметили, что полковник не плакал. У него было странно неподвижное и ничего не выражавшее лицо. Никто не знал, что он мертв с того самого мгновения, когда увидел взрыв на месте коттеджа. Поэтому он даже не замечал открытой враждебности ЕЕ матери и отца.

Он не изменил своего решения, несмотря на уговоры и беседы на самом высоком уровне. В конце концов, его рапорт был подписан. Девятаев был уволен из армии с пожизненной пенсией и исчез на долгие восемь лет. Никто из бывших друзей и знакомых ничего не знал о его местонахождении. Вполне возможно, он покинул пределы империи.

Так же внезапно Девятаев объявился в школе пилотов малой авиации под Чугуевым и после полугодовой переподготовки получил разрешение на управление реактивными и винтовыми самолетами негосударственных компаний. С его биографией найти работу было нелегко. Придирчивые исследования не выявили каких-либо психических отклонений; физически Антон также был совершенно здоров.

Когда Голиков подыскивал себе классного пилота, ему порекомендовали отставного полковника. Тот был замкнут, исполнителен, не жаден до денег, и после консультаций с Клейном Девятаев был принят. С тех пор он ни разу не давал нанимателям повода усомниться в своей преданности и профессионализме. Максим умел ценить людей и платил своему пилоту гораздо больше, чем тот получал бы, работая по контракту на ближних и средних грузопассажирских линиях.

Таким образом, все были довольны друг другом.

И никто не подозревал об аде, тлеющем в выжженной душе экс-полковника.

Глава сорок первая

Вечеринка была в разгаре. Огромный трехэтажный дом и несколько акров прилегающего парка были залиты электрическим светом. В чайных беседках на берегу озера зыбко и маняще мерцали бумажные фонарики. По неподвижной воде плыли силуэты лодок. В одной из них четверо молодых людей распевали песни, размахивая опустошенными бутылками. Над бортом другой торчала голова блондинки и ее высоко поднятые голые ноги. С нею в лодке находился и мужчина, но его не было видно с берега.

И все же большинство гостей предпочитали развлекаться в парке и на террасе, где гремел живой оркестр, исполняя старые и новые танцевальные вещи…

Максим Голиков в изрядном подпитии полулежал на диване и еще не вполне пришел в себя после случившегося в «Калимантане». Сегодня алкоголь погрузил его в черную меланхолию.

Рядом с хозяином расположилась пара русских гончих стоимостью не менее двух тысяч каждая, из собственного элитного питомника. Сквозь стеклянную стену фасада Макс смотрел на танцующих. Среди них бешено выплясывала Ирен в длинном серебристом платье с разрезом до верхнего сустава берцовой кости и обнаженной спиной.

Его любовница выглядела вполне беззаботно. После укола метедрина всякие воспоминания о трапезе каннибалов перестали иметь какое-либо значение. Было видно, что сейчас у нее на уме одно – секс. Вокруг Савеловой увивались двое молодых секретарей из грузинского посольства… Голиков тяжко вздохнул и потянулся за стаканом.

Он уже сожалел, что не последовал ее примеру. Какого черта?! Невозможно находиться в напряжении постоянно, надо же когда-то и расслабиться…

Послышались тихие шаги, смягченные ковром. Сзади подошел Клейн с бокалом шампанского в руке – невозмутимый и непогрешимый Клейн, взиравший на игры молодых со снисходительной улыбкой. Макс показал ему на поднос с колесами «брызг», «спида» и секонала – на любой вкус. И, конечно же, масон отверг его предложение…

Где-то в глубине дома загремела музыка. Какой-то придурок добрался до хозяйской музыкальной комнаты. Голиков выругался, но ему было лень сниматься с насиженного места и идти разбираться с обнаглевшим козлом.

– Неплохо веселимся, – заметил Клейн, усаживаясь рядом. – Сколько ей исполнилось?

– Кому? – тупо переспросил Максим и вдруг вспомнил, что вечеринка устроена по поводу дня рождения Савеловой. – А-а. Кажется, двадцать шесть…

Зодиакальный знак – Близнецы. Если погасить свет во всем этом чертовом имении, еще можно будет увидеть Кастор и Поллукс, заходящие на западе. В дальнем конце парка у Голикова имелась небольшая любительская обсерватория. Впрочем, пятидюймовый цейссовский рефрактор был установлен и на крыше дома под раздвижным куполом. Но Ирен не интересовалась подобными вещами. Плевала она на звезды, цветы и стишки…

В знаке Савеловой была заключена двойственность, присущая ее образу с самого начала их знакомства. Она не собиралась посвящать его в свои тайны и переносила боль с чисто женским терпением. Неужели и в нем подозревала тайного врага?..

А вот и она, все такая же соблазнительная и такая же отчужденная, как при их первой встрече. Отделалась от своих кавалеров, поощрив их многообещающей улыбкой. Идет к дому, заприметив Клейна и Максима, застывших за стеклами, будто доисторические рыбы в гигантском аквариуме.

Подошла и легла на ковер, поглаживая гончую. Не стесняясь Клейна. Что ж, собаки и мужчины всегда ее любили. Господи, какие ноги!..

– Смотри, не исчезни до фейерверка, – мрачно предупредил Голиков, думая: «К чему вся эта мишура? Взять Ирен и уехать ко всем чертям, чтобы никто не нашел, даже Клейн. А что? – Финансы позволяют.» Вот только скучно станет на пятый день. Не на пятый, так на десятый. Не ей станет скучно – ему. Он знал это точно.

– Макс, не будь занудой, – сказала она, посмеиваясь. Кобель лизал ее нос и губы. – Пойди потряси костями. Или нет – лучше пойдем наверх…

С террасы донесся визг и взрыв хохота. Некоторые дамы уже танцевали без верхней части туалета…

Публика у Голикова всегда бывала самая отвязаная. Никакого надутого солидняка. Только откровенно грешные и святые в своем грехе. Несколько вездесущих телевизионщиков – приятели Ирен. Богатые бездельники, чьи виллы стояли на Сосновой Горке. Десяток клоунов из богемы, на словах презиравших деньги и тех, у кого они есть, но не упускавших случая приложиться к бесплатной выпивке и сладким доступным девочкам. Пара «голубых», имена которых Макс все время забывал. И, конечно, ребята из музыкальной корпорации, – с тех пор, как Савелова стала любовницей Голикова, у нее появились бредовые идеи самореализации. Она записывала альбом на «Полигрэм-Юкрэйн», и ее продюсер как-то во время совместного обеда всерьез уверял Макса, что получается на удивление неплохая штучка.

Толпа на террасе поредела. Парочки разбредались по укромным местечкам, чтобы дать волю основному инстинкту. Держались пока только самые трезвые поздние гости, профессиональные пьяницы и импотенты. Время близилось к двадцати трем часам. Вся ночь впереди… От кого зависело, станет ли она ночью удовольствий или кошмаров? Лаже масон не знал этого. Вот уж действительно – крысы в лабиринте…

Голиков рухнул на ковер рядом с Иркой. Было видно, что под туго натянутым платьем у нее ничего нет. Макс позавидовал тем, кто умеет жить настоящим, оставляя будущее за порогом восприятия. Что мешало ему отправиться сейчас на свой уютный тихий сексодром площадью в сотню квадратных метров – тем более, что он заприметил среди гостей негритянку с гладкой шоколадной кожей, известную среди знатоков как «черная конфетка»? Ирен была в таком состоянии, что, наверное, не возражала бы против кувырка втроем… Он начал целовать ее, подбираясь к глубокой ложбинке между грудей.

В глазах Клейна мелькнул огонек раздражения, но через секунду он снова был сама безмятежность. Масон закурил тонкую сигару и отправился в биллиардную, уже затянутую дымкой сигаретного дыма.

Здесь собрались те, кто знал, что своего все равно не упустит. Клейн подумал о том, сколь разнообразны способы удовлетворения человеческого тщеславия. Биллиард был своего рода алтарем. Никаких голых девок на столе и, упаси Боже, никаких развлекающихся юнцов! Островок степенности, вежливости и холодного расчета. Ставки тут достигали астрономических размеров.

Кивком головы адвокат поздоровался со старыми партнерами. Он был некоронованным королем биллиарда. Еще бы – двести лет практики на лучших столах Европы! Он тщательно и не торопясь выбирал себе кий…

Тем временем Макс оставил Ирен колдовать над зеркальным подносом с первосортным «снежком» и отправился на ловлю «черной конфетки». На танцплощадку он подоспел вовремя. «Конфетку», оставшуюся в одних только туфлях на высоких прозрачных каблуках, уже ангажировал модный писака из еженедельника «Гордость нации» – старый приятель Голикова.

Оркестр играл «Бамаламу», и парочка изображала опасную с точки зрения возможного членовредительства пародию на диско-танец, при этом журналист даже не пытался скрыть вздутие брюк в области паха. Макс приготовился по-приятельски попросить его убраться и вдруг заметил еще одного гостя.

Несколько мгновений он стоял как оглушенный. Потом оглянулся на дом. Ирен, лежавшая на ковре, была отсюда не видна, и это его немного успокоило. Какая-то девица попыталась втянуть его в круг танцующих, но ему удалось отбиться. Он спустился с террасы и оказался в полутемной аллее, обсаженной елями и пихтами. Из ближайших зарослей доносились недвусмысленные стоны. Что ж, каждый развлекается, как может. Правильно. Закон цивилизации… А для него развлечения закончились.

Он увидел совсем трезвого господина, как две капли воды похожего на Виктора. Тот прогуливался с красивой голубоглазой женщиной, одетой в светлое короткое платье и державшей в руке бокал шампанского. Она была босиком; ногти на ногах сверкали бриллиантовой пылью, и Макс подумал, что Виктор, очевидно, подцепил ее недавно.

На бывшем хозяине ночного клуба из другой жизни был безупречный смокинг; по обе стороны груди наблюдалась легкая асимметрия. Для незаинтересованного глаза плечевая кобура была практически незаметна.

Голиков потрогал под пиджаком своего «беретту», с которым теперь не расставался. Вполне возможно, что у Виктора здесь были сообщники. В этот момент их взгляды встретились. Взгляд гостя равнодушно скользнул дальше.

Безразличие было сыграно великолепно. Макс не сомневался в том, что его узнали. Случайный человек не отвел бы глаза так спокойно, наткнувшись на откровенный вызов.

Мимо как раз продефилировали журналист и негритянка в поисках романтического уединения. Понимая, сколь неуместно вмешательство, Максим схватил приятеля за локоть и доверительно обнимая, спросил:

– Слушай, Ник, этот парень в смокинге… Ты его знаешь?

Ник, то бишь, Никита, некоторое время анализировал вопрос на предмет возможного прикола, потом обернулся и уставился на Виктора. Он так обкурился «травой», что Голиков поморщился.

– А, это барон Найссаар. Виктор Найссаар. Большой человек в ювелирном бизнесе… Макс, не сейчас…

«Конфетка» нетерпеливо приплясывала на посыпанной песком дорожке. Ее полная грудь переливалась в электрическом свете всеми оттенками лилового. Ник облизал губы. У Максима хмель постепенно выветривался из головы, и он стал чрезмерно настойчив.

– Он что – действительно барон?

– Ага, кажется, купил остров в Балтийском море и титул. Ну, ты знаешь, как это делается. Слушай, друг, мне пора – сам понимаешь…

– Ладно, давай…

Они обменялись дружескими тычками в живот и довольными ухмылками. Макс сделал это по инерции. Как и журналисту, ему предстояло серьезное испытание, только куда менее приятное.

Пьяной походкой Голиков направился к въезду. По пути он сел в стоявший на обочине электрокар садовника и покатил на нем к воротам. Два прожектора над забором были направлены вовне. За воротами господствовала тихая летняя ночь. Стрекотали кузнечики, и в лучах света кружились рои ночных насекомых.

Здесь музыка была едва слышна. Дом сверкал вдали, как корабль пришельцев. В коттедже, стоявшем возле ворот, было темно. Один из охранников сидел в шезлонге, забавляясь с электронной игрушкой, второй прогуливался вдоль забора с радиотелефоном в руке. Из-за сетки вольера сверкали глаза трех ротвейлеров. На стоянке возле въезда мирно дремали многочисленные машины гостей.

Макс остановил кар возле стоянки и прислушался к звукам ночи. Охранники приветствовали его традиционными жестами, коснувшись пальцами козырьков фуражек. Работа была не пыльной и вполне их устраивала. Чего еще желать? Хозяин – не жлоб и хорошо платит. Что же до его способов развлекаться, то это никого не касалось.

Несколько минут они болтали о футболе и скачках. Потом Макс как бы невзначай спросил:

– Барон Найссаар давно появился?

– Полчаса назад. Вон его красная, «мазда».

– У него было приглашение?

– Конечно, иначе бы мы его не пропустили. Что-то не в порядке, босс?

– Да нет, мелочь… – Макс не помнил, чтобы посылал приглашение Найссаару, но теперь это не имело особого значения. – Он был один?

– Ла. Мы осмотрели салон и багажник.

– Хорошо. Может быть, я вас вызову. Он сел в кар и поехал к дому. По дороге на него наскочили две парочки, решившие, что катание на каре – это новый способ развлекаться. Объяснять что-либо было бесполезно. Поэтому остаток пути он проделал с девицей на коленях и под звуки жизнерадостного повизгивания. Он оставил кар гостям, надеясь, что те не утопят машинку в озере.

Виктора нигде не было видно, Впрочем, неудивительно – к тому времени гости разбрелись по обширной территории, и собрать их вместе не смог бы и Глас Божий. До намеченного на половину второго ночи фейерверка оставалось еще около часа. Голиков бросился разыскивать Ирен и Клейна, за которого волновался гораздо меньше.

Он нашел Савелову все в той же застекленной гостиной, только теперь к ней присоединилась вдрызг пьяная подруга, которую звали Марина, – редкая стерва, сумевшая женить на себе миллионера. Когда-то Макс тоже числился среди кандидатов в ее мужья, однако вовремя дал задний ход и избежал печальной участи, оставшись всего лишь экспонатом обширной коллекции. Ирен и Марина понимали друг друга с полуслова. Как ни странно, их взаимная симпатия была вполне искренней.

Увидев, что его любовница не одна, он слегка успокоился. Будет кому присмотреть за Иркой. Чтобы свалить Марину с ног, требовалась цистерна водки и очень много «кокса».

– Эй, Макс, таких женщин не бросают! – закричала та, когда Голиков возник в пределах видимости.

– Были интересные предложения? – осведомился он мимоходом, направляясь в биллиардную.

Здесь торжествовала геометрия и закон упругих соударений. Казалось, сигарный дым смягчал даже стук шаров. Клейн склонился над столом, не отрывая взгляда от зеленой поверхности. Макс терпеливо ждал, пока тот исполнит изящный карамболь и шар ляжет в лузу. После этого глаза союзников встретились. Голиков понял, что масон уже все знает.

Максим вернулся в гостиную и посадил Ирку себе на колени. Марина захихикала и сказала:

«Макс, ты чертов маньяк!». Ирка прижалась к нему так, как это умела делать только она одна, и ему показалось, что он снова обрел свою утраченную половинку. Но не надолго. Когда она положила голову ему на плечо, чтобы поцеловать в шею, он прошептал ей на ухо:

– Виктор здесь. Ты его видела?

Он ощутил дрожь, пробежавшую по ее телу. Забыв о подруге, она пристально уставилась на него. Эйфория стремительно улетучивалась из глаз, уступая место страху.

– Откуда он взялся? – прошептала она сквозь затвердевшие губы.

– Не знаю. Во всяком случае, он явился не за тобой. Оставайся в доме и будь на людях. Клейн тут недалеко, в биллиардной.

– Куда ты?

– Я должен поздороваться с гостем…

– Не надо. Макс, я тебя прошу!

– Глупости. Он приехал один, значит, ему нужен не я.

– А кто же?

– Это я и хочу выяснить.

– Дай мне пистолет! Он усмехнулся.

– Ты слишком легко одета.

– Иди к черту!

– Может быть, тебе еще придется пожалеть меня, дорогая…

С этими словами он вышел на террасу.

Танцующих не осталось вовсе. Музыканты из оркестра подкрепляли свои силы бутербродами и джином. Макс прогулялся по аллеям и спустился к озеру. Несколько человек освежались в воде, но, конечно, среди них не было Виктора. Голая брюнетка попыталась уложить Голикова на песок, заодно сообщая какую-то новую сплетню о Савеловой. Макс с трудом высвободился из ее объятий, невнятно ссылаясь на подготовку фейерверка.

Чувство опасности, грозившей какому-то неизвестному существу, охватило его – будто у него вдруг появился еще один близнец, о котором он раньше не подозревал. И к этому близнецу подкрадывалась смерть…

В новом ощущении было что-то параноидальное. Вроде бы открылся другой канал восприятия, но по нему транслировался только страх. Черный луч чужого ужаса бил из темноты, вращаясь, как прожектор маяка, и задевал сознание Голикова. Оно отчаянно и неумело пыталось нащупать зовущего, однако того еще не было в этом мире, на том уровне, где плавали сгустки жизни под названиями Ирина и Клейн…

И все же многое изменилось к лучшему. Впервые это был зов, а не бессмысленный кошмар. Макс хотел отозваться, но не знал пути на ТУ сторону.

Стопроцентная паранойя… «Господи, не дай мне закончите в психушке!» Нереальность происходящего была так очевидна, как будто он смотрел фильм о самом себе. Он страдал манией преследования, но при этом преследовали не его. Тогда кого же?!.. Волны безумия захлестывали мозг. Макс побежал в самую дальнюю и темную часть парка, где находился источник жуткого излучения.

Здесь растительность была намеренно предоставлена самой себе. Когда-то Голикову казалось, что это придает заброшенности определенное очарование. Теперь ему просто было страшно, как ребенку из детской сказки, заблудившемуся ночью в дремучем лесу.

Единственным источником света был купол обсерватории, обшитый металлическими листами и отражавший лучи фонарей. Во время короткого просветления Максим надумал, было, вызвать охранников, но чужой голос протестующе зарыдал в гулком колодце внутри черепа.

«Ты – идиот! Ты убегаешь от людей и от света, от любви и тепла! Ты сам идешь навстречу своей смерти, навстречу своей смерти!.. Хоть бы тебя поскорее прикончили, кретин!!!»

…И тогда исчезло бы липкое щупальце, протянувшееся с того света, щупальце, высверливавшее из него остатки здравого смысла, словно бор в руках врача-изверга. Он избавился бы от мучительного ощущения раздвоенности…

Временами он слышал обрывки музыки – дикие вопли Эрика Бердона[13], исполнявшего «Когда я был молодым» в записи 1974 года. «Когда я был молодым»? Или «Когда я буду молодым»?!.. Голос с того света обещал ему что-то, а про себя Голиков знал, что не успеет состариться.

Черные пирамиды елей стояли, еще не утратив упорядоченности, словно фигуры шахматной партии, затянувшейся на целую вечность. Макс брел в каком-то тумане, порожденном не мельчайшими каплями влаги, а странной болезнью глаз. Лабиринт со стенами из еловых ветвей вел его к сокровищу, к тому месту, где должен был вылупиться неведомый птенец его безумия…

Вскоре «туман» рассеялся. Макс увидел знакомый и все же неуловимо исказившийся пейзаж. Металлический купол поблескивал, как половина гигантской луны, восходившей над парком. В этом резком отраженном свете ели казались омертвелыми деревьями с полотен Брейгеля…

Макс услышал шаги, которых не мог слышать. Он познал боль пригибаемой травы, ощутил смерть раздавленных насекомых, осязал дрожь земли… Где-то рядом блуждал враг, разыскивая то же самое место, к которому Голикова звал ужас. Не враг, как сказал Клейн, а всего лишь слуга врага. Им тоже управляла сила, пронизывавшая чужой космос, – бесплотная кисть хозяина, на которую, словно многослойные перчатки, были натянуты человеческие жизни…

Максим нашел пальцами пистолет и выставил ствол перед собой, поддерживая кулак другой рукой для устойчивости. Он не был готов к подобному испытанию. Неужели Клейн опять решил поучить его уму-разуму?..

Переходы из аллеи в аллею каждый раз давались ему ценой остановки дыхания и мучительного сокращения мышц. Иногда темный столбик молодого дерева казался стоящим человеком, и только в последний момент интуиция удерживала Макса от выстрела. Звезды равнодушно взирали с небес на эту маленькую комедию ошибок, разыгравшуюся среди убогих декораций.

Он вошел в очередную аллею, посреди которой проросли четыре молодые стройные пихты. В серебристом луче, лежавшем на неподвижной траве, он увидел, не одну человеческую фигуру, а две. Первую он хорошо знал, но и вторую узнал тоже.

Ледяная струя омыла мозг и очистила его от бреда. Теперь зов был таким ясным, звенел такой мукой и силой, что Голикову показалось, будто в голове появилось отверстие, и сквозь него проникает мерцающая субстанция чужого сознания…

Перед ним было существо, призрак которого он видел дважды и из-за которого оба раза едва не лишился жизни. Но теперь оно готовилось умереть. Причина смерти также была совершенно очевидна. Она заключалась в восемнадцати конусообразных кусочках металла, дожидавшихся своего часа в прямоугольном гробике внутри рукоятки австрийского пистолета «штайер» ГБ-82.

Глава сорок вторая

Девятаев благополучно завершил облет квадрата и лег на обратный курс. Распухший шар солнца коснулся горизонта и подернулся розовой пеленой. Небо потемнело; на востоке стала видна бледная долька луны. До аэродрома оставалось около двухсот восьмидесяти километров.

Через два дня Голиков и Клейн должны будут вылететь в Анкару для заключения контракта. Девятаев размышлял, сообщать ли им о случившемся. Вполне вероятно, осторожный адвокат предпочтет другого пилота – менее подверженного галлюцинациям и обморокам…

Бывший полковник знал, что для него существует только путь вниз, а он хотел продержаться на высоте еще немного. В буквальном смысле слова и любой ценой. Потом у него уже не было времени размышлять об этом.

Он увидел размытую точку прямо по курсу. Она быстро приближалась и вскоре превратилась в серое пятно неопределенных очертаний.

Пятно мелькало, пронизывая легкую облачную дымку. Его очертания казались необычными – оно не было похоже ни на птицу, ни на воздушный шар, ни на метеозонд. Скорость увеличения неопознанного объекта подсказывала Девятаеву, что при неизменных собственных размерах тот движется чуть медленнее самолета. Потянув штурвал на себя, пилот изменил высоту, но через несколько секунд пятно снова появилось прямо перед ним. Оставалось двести пятьдесят километров до полосы.

С него было достаточно. Он начал связываться с аэропортом, запрашивая условия посадки, но не успел сообщить ничего, кроме своих позывных. Тень промелькнула за передним стеклом кабины. Она надвинулась на пилота быстрее, чем тепловоз на лежащего между рельсами человека. Девятаев не успел даже закрыть лицо руками. Ему не снесло голову осколками стекла только потому, что удар пришелся в правую часть кабины.

Раздался оглушительный хлопок, и сразу же стал слышен мощный гул двигателей. Окровавленное облако пронеслось мимо пилота и со звоном расплескалось по переборке за его спиной. Девятаев дернулся влево. У него заложило уши, а ворвавшаяся в кабину струя воздуха хлестнула по глазам. Тем не менее, это не избавило Антона от самого жуткого зрелища в его жизни, которое затмило даже взрыв «Су-27».

То, что пробило остекление, оказалось телом женщины, а у нее осталась только передняя часть головы с вывернутой нижней челюстью. От удара шейные позвонки разрушились, и череп осел на ключицы. Сплющенное лицо выглядело соответственно, но отставной полковник узнал бы его и по единственному фрагменту.

Тело свешивалось в кабину, неведомым образом застряв в звездообразной дыре. Снаружи находились поломанные ноги, вывернутые под невероятным углом и прижатые к передней части фюзеляжа и радиопрозрачному колпаку локатора. Огромный раздутый живот закрыл приборную доску.

Девятаева затрясло. Его трясло от ужаса именно потому, что он знал: этого никак не может быть. Он видел свои трясущиеся руки, но не мог разжать их, чтобы отпустить штурвал…

С головы его жены острыми краями стекла почти полностью был содран скальп, и кровь густеющими комками стекала по уцелевшим клочьям волос. Перекошенное и когда-то красивое лицо затвердевало под коркой инея; по нему пролегли глубокие лиловые борозды.

Жена была одета в домашний халат, порванный теперь во многих местах. Из одной такой дыры свисали маленькие холмики грудей, набухших молоком и почти не пострадавших. Одна рука была оторвана и лежала очень близко от ног Девятаева. Вторую раскачивал врывающийся снаружи поток воздуха.

Но не это было самое ужасное. Антон получил небольшую отсрочку. Ужасное оказалось не слишком заметным и было заключено внутри распоротого живота его возлюбленной. Когда пилот остановил на нем взгляд, мертвая женщина улыбнулась ему заиндевевшими губами, растянув их с тихим, но отчетливым треском. Уцелевшая рука дрогнула, и кисть медленно поползла к Девятаеву, будто лиловый паук…

Экс-полковник заскулил, даже не слыша этого унизительного для себя звука. Он мечтал подохнуть, но не мог сдвинуться с места, не то что причинить себе какой-либо вред. Он не пошевелился и тогда, когда ледяные пальцы обхватили его шею, а жена, которой полагалось быть дважды мертвой, начала подтягивать к нему свое тело.

* * *

…Тающий лед осыпался с нее розовыми кристаллами, и вскоре лицо, покрытое трупными пятнами, закрыло от Девятаева все остальное. Он пытался оттолкнуть от себя это тело, бывшее когда-то не слишком тяжелым, но сейчас оно придавило его, как обломок гранитной скалы. Его руки соскользнули вниз и тут же были прижаты к бедрам. Штурвал оказался в крайнем притянутом положении; самолет начал набирать высоту. Ноги трупа с переломанными костями провалились в отверстие, и теперь в кабину без помех врывался яростный холодный ветер…

Жена оседлала Девятаева, крепко обхватив его шею искалеченной рукой. Антон, у которого от потрясения дрожали веки, смотрел в глубокую трещину, начинавшуюся от ее груди и протянувшуюся до паха. Там шевелилось что-то розовое, ритмично ударяя его в живот. Потом он ощутил прикосновения маленьких и очень ловких ручек, разорвавших комбинезон и расстегнувших пуговицы на рубашке.

Девятаев почему-то решил, что уже сошел с ума. Во всяком случае, он преодолел рубеж, за которым не было ужаса и осталась лишь тупая апатия… Женский таз вибрировал над ним, прижимаясь все сильнее и сильнее. Потом маленькие детские зубки, похожие на крысиные, начали прогрызать дыру в его коже. Несмотря на дичайшую боль, он не мог изменить положение тела. Собственная кровь стекала ему в пах и собиралась под непромокаемой тканью комбинезона липкой теплой лужей.

Младенец продолжал грызть быстро и неуклонно, работая челюстями, будто взбесившаяся землеройка своими лапками. Потом раздалось влажное чавканье. Девятаев, каким-то чудом не потерявший сознания, понял, что ребенок уже добрался до его внутренностей.

Когда полость в животе стала настолько большой, что в ней могла поместиться кукла, младенец выполз из материнского чрева. Он был багрово-синим и волок за собой зловонную пуповину. Потом он сам перегрыз ее и принялся устраиваться в горячем клубке кишок. Слизь, которой он был покрыт с ног до головы, служила ему смазкой. После этого розовые пальчики схвати лись за края раны, пытаясь снова соединить их и спрятаться от закатного света…

Но света уже почти и не было.

Последние лучи солнца прокололи небо гаснущими конусами, и на их месте появились первые звезды. Альтиметр, которого Девятаев не мог видеть, показывал восемь километров – потолок для самолетов такого класса. Вскоре стрелка уперлась в ограничитель, но «Ан-58» продолжал набирать высоту, с ревом поднимаясь в разреженные и холодные слои атмосферы.

Спустя еще несколько десятков секунд началось оледенение. Девятаев, выдержавший чудовищную пытку до конца, почувствовал, как немеет лицо, покрываясь маской инея. Это было его Последним ощущением. Тело женщины бесследно исчезло, словно растворилось в воздухе.

* * *

Мертвец, внутри которого находился ребенок, сидел в пилотском кресле, уставившись перед собой невидящими глазами. В них постепенно набивались льдинки. В волосах скапливалась снежная вата. Корка засохшей крови превратила ткань комбинезона в твердую ломкую оболочку.

…В течение десяти минут самолет летел на высоте двенадцать километров. Теоретически этого было достаточно, чтобы все живое в разгерметизированной кабине стало мертвым.

Потом началось неизбежное снижение. Высвободившийся штурвал отвалился от вспученного живота пилота. Спустя некоторое время угол пикирования достиг критического значения. В сгущающихся сумерках мерцали шкалы приборов, сигнализирующих об обреченности машины. Прогретый воздух плотных слоев атмосферы с шумом врывался в отверстие, пробитое женским телом, и закручивался теплым вихрем…

Еще через шесть минут пилот зашевелился. Его глаза, припорошенные тающим инеем, открылись пошире. Рука ледяной мумии с хрустом распрямилась и потянула штурвал на себя, предотвращая бесконтрольное падение самолета. В уши ворвались отчаянные вопли диспетчеров.

Девятаев негнущимися пальцами поправил ларингофон и слегка изменившимся голосом запросил данные для посадки.

* * *

Он благополучно посадил поврежденный самолет и объяснил появление дыры в лобовом стекле столкновением с птицей. Поскольку обошлось без жертв, а борт был частным, специальное расследование не проводилось. Недоумение у техников вызвало только то, что они не нашли никаких следов перьев, костей или мяса внутри кабины. В остальном инцидент казался исчерпанным, и Девятаева поздравили со вторым рождением. Никто не знал, насколько это верно. «Счастливчику пришлось поставить выпивку в местном баре.

Экс-полковник был необщителен, и только один человек из аэродромной службы заметил странную вещь: раньше глаза пилота были глубокого синего цвета, удачно сочетавшегося с темными волосами, а теперь они стали бледно-голубыми, как у младенца.

«Линзы, – решил этот человек. – Вот это да: полковник приобрел цветные контактные линзы!.. Должно быть, совсем рехнулся от одиночества».

Глава сорок третья

Мальчик казался остекленевшим. Он замерз так сильно, что даже не дрожал. Там, откуда он переместился, стоял десятиградусный мороз. Теплый воздух летней ночи еще не успел растопить сковавшую его скорлупу. На босых израненных ногах тускло блестели льдинки и комья влажной грязи, смешавшейся с кровью.

Было видно, что он потерял способность двигаться. Струйки воды, стекавшие с редких волос, попадали в открытые глаза, но он не мог опустить веки. Спортивный костюм задубел от грязи… Мальчик был настолько беспомощной и легкой дичью, что это, возможно, умилило даже барона Найссаара. Тем не менее, когда на аллее появился Голиков, Виктор недолго колебался, в кого стрелять первым, – и выстрелил в ребенка.

Саша Киреев почувствовал сильный удар в правое плечо, будто его ткнули туда тупой палкой. Невероятная усталость сыграла роль анестезии. Он потерял сознание раньше, чем равновесие.

Его отбросило на несколько шагов назад, и он упал, свернув голову набок, как сломанная кукла. Трава под ним мгновенно съежилась и пожелтела.

Второго выстрела из «штайера» не последовало, потому что загремел «беретта». Увидев, что произошло с мальчиком из кошмаров. Макс побежал к нему, на бегу стреляя в Найссаара. Вначале он промахнулся и попал лишь тогда, когда на него уже уставился черный зрачок «штайера». Пуля отделила мясо от кости на бедре Виктора и вышла наружу вместе с клочьями мышцы. Бывшего владельца клуба развернуло, как будто он стоял на вращающейся платформе, и рука с пистолетом оказалась направленной в сторону от бегущей мишени.

Несмотря на болевой шок, барон остался в сознании и сумел избежать еще двух попаданий, сразу же повалившись на землю. Голиков впервые воочию увидел, что означает совершенное умение перемещаться. Найссаар закрыл глаза, опустив тяжелые веки кокаиниста, и уже через мгновение его тело исчезло. Раздался тихий хлопок воздуха, заполнившего образовавшуюся пустоту в пространстве.

Макс опустил пушку и остолбенело глядел на дрожащие стебли примятой травы. Даже теперь ему было трудно поверить в то, что Виктор не прячется где-нибудь поблизости, проделав фокус с переменой места в духе Дэвида Копперфилда.

Угасающий луч призыва снова скользнул по нему, вызвав мгновенное помутнение рассудка. Через секунду Макс уже стоял на коленях возле мальчика, испытывая чувство необъяснимого родства с совершенно чужим человеком.

Тот дышал слабо и неравномерно. Макс не мог судить, насколько серьезна рана в верхней части груди. Он засунул «беретту» за пояс и в этот момент увидел возле головы лежащего брюки и туфли Клейна. Масон наклонился и пощупал пульс раненого.

– Кажется, успели, – сказал он Максу. – Неси его к черному ходу. Постарайся, чтобы тебя никто не увидел. Вызови своего врача. Лучше всего, если прямо сейчас начнется фейерверк – тогда гости и слуги забудут о выстрелах. Быстрее! Здесь любопытных больше, чем ты думаешь.

«Опять он командует мной!» – подумал Максим со вздохом и осторожно поднял мальчика на руки. Тот оказался неожиданно тяжелым. Голиков ощутил холодную влагу, которой был пропитан спортивный костюм. Потом к ней стала примешиваться теплая густая кровь…

Он чувствовал боль союзника почти как свою собственную, но это чувство было начисто лишено сентиментальности. Существовала только суровая необходимость, чтобы этот ребенок выжил, к тому же совершенно неосознанная. Он тащил его по заброшенным аллеям, известным только ему да еще, может быть, сторожевым псам. Отчаянный зов больше не терзал его, превратившись в вибрирующее внутри ощущение общей тревоги.

Дверь, выводящая из дома прямо в сад, оказалась запертой, и Макс высадил ее ударом ноги. Сейчас он предпочитал болезненное сотрясение потерянному времени.

Задыхаясь, он поднялся по узкой лестнице для прислуги на второй этаж и положил мальчика на кровать в одной из спален. Схватил телефонную трубку и вызвал своего врача. Даже при наилучшем стечении обстоятельств тому требовалось около часа, чтобы приехать в поместье из города.

В этот момент раздался мощный грохот, и Макс рванулся к окнам. Полутьма за стеклами расцветилась вспышками изумрудно-зеленого, ярко-красного, сине-голубого. Клейн был прав – его нервы ни к черту не годились. Начался фейерверк. Гости закричали и захлопали в ладоши, стекаясь к террасе. Многие на ходу оправлялись и застегивались. Некоторые все же предпочли остаться в своих укрытиях, сочетая феерию света с оргазмами. Предстояла вторая серия дебоша.

Слуги выкатили машину для производства мороженого; почти сразу же снова появилось шампанское. Хлопки ракет слились в непрерывную канонаду. Зрелище действительно было волшебным и завораживающим – недаром Голиков пригласил известного на всю страну специалиста по фейерверкам.

Жаль только, что та, ради которой это все было устроено, не могла насладиться им. Где она, кстати? Ищет его или валяется на ковре с Мариной, болтая о мужиках? Впрочем, страх вряд ли позволит ей вести себя свободно… Грохот за окнами внезапно оборвался.

Макс присел на край кровати. Лоб ребенка стал пунцовым и горячим. Голиков осторожно раздел его, запачкав манжеты своей сорочки грязью и кровью. Пуля осталась в теле мальчика, кровотечение из раны прекратилось, а входное отверстие затягивалось коркой. На непросвещенный взгляд, это происходило слишком быстро.

Врач, должно быть, уже выехал за пределы города. Теперь все зависело от того, насколько быстро его «ягуар» будет проходить повороты. Голиков платил ему достаточно, чтобы нечастые ночные вызовы не казались чересчур обременительными…

Чей-то силуэт появился на пороге спальни; Макс разглядел длинное платье и пышную гриву волос. Ирен смотрела на мальчика, словно на маленького Будду, безразличного к содроганиям майи. Потом она все же подошла и обняла Макса, прижимаясь к нему очень тесно. Как всегда, это подействовало неотразимо. У нее было гибкое тело похотливой кошки. В такие секунды у него возникала слабая иллюзия любви. И так же, как в случае с кошкой, он не знал, что у нее на уме. Он отстранился и достал платок, чтобы вытереть кровь с пальцев.

– Где он? – спросила Ирина, дотронувшись до руки ребенка, как будто хотела убедиться в его материальности. Максим сразу понял, кого она имеет в виду.

– Исчез. «Переместился», как выражается наш общий друг. Ты уже видела Виктора?

– Слава Богу, нет.

– Здесь он барон. Торговец бриллиантами. Кто бы мог подумать? Возможно, твои побрякушки из его магазинов…

– Он вернется?

– Не знаю. Я в него попал, но это ничего не значит.

Тут она вспомнила о своей порезанной щеке, а он – о ноге, истерзанной клыками добермана. Появился Клейн, пустивший в ход все свое обаяние и дипломатические способности, чтобы отвлечь вязкие мысли гостей от перестрелки, которую многие услышали, и направить их в русло поисков окончательного кайфа. Это не прошло ДЛЯ него даром. Следы губной помады остались на щеках, шее и даже на воротнике его рубашки. От этого масон выглядел немного карикатурно, но всем троим сейчас было не до смеха… Решили ничего не говорить слугам. Максу пришлось самому отправиться на кухню за кипяченой водой, а Ирина стала разыскивать то, что могло бы сойти за перевязочный материал. Клейн запер спальню изнутри.

Спустя двадцать минут появился знаменитый доктор Бейлинсон, которому стоило немалого труда пробиться сквозь веселящуюся толпу. Его знали здесь многие, и чуть ли не половина присутствующих на вечеринке в разное время числилась его пациентами (он считался лучшим в губернии специалистом по венерическим заболеваниям). Гостям оставалось заметить исчезновение хозяина поместья, его любовницы и адвоката, чтобы выстроить простейшую логическую цепь. Правда, для этого уже не сохранилось ни одной достаточно трезвой головы…

Операция по извлечению пули была быстрой и не бескровной. Во избежание дурацких слухов Клейн отправил Голикова и Савелову пошататься среди гостей. Макс согласился с радостью. Возле мальчика он чувствовал себя подавленным. На лестнице ему пришлось расстаться с Ирен.

Нижний этаж дома немного напоминал поле боя. Прислуга и не думала приступать к уборке. Пустые бутылки валялись повсюду, будто гильзы от снарядов. Под подошвами что-то похрустывало. На диванах и коврах расположились спящие. По парку бродили лунатические личности. Трое украшали надутыми презервативами ближайшую ель. Какая-то девица, погруженная в себя, целовала витражное окно, оставляя на стекле темные отпечатки. Кто-то, безбожно фальшивя, бренчал на рояле и пел старую солдатскую песню, сложенную еще во времена войны в Забайкалье. После фейерверка в душах образовалась пустота, которую уже ничто не могло заполнить, , ..

Когда Макс вернулся в спальню, все было кончено. Пуля лежала на дне миски, наполненной порозовевшей водой. Грудь мальчика была аккуратно перевязана. В области раны на повязке проступило красное пятно. Дыхание ребенка было едва ощутимым.

Ирен появилась позже, и Максим сразу понял, что она еще раз укололась.

«Девочка, что ты с собой делаешь?!»

– Что скажете? – спросил он у Бейлинсона.

– Удивительный случай. Он должен был умереть, но до сих пор жив и перенес ранение неправдоподобно легко. Мне хотелось бы понаблюдать за ним…

– Боюсь, что его скоро увезут, – вмешался Клейн. – Когда его можно будет потревожить? Бейлинсон поморщился.

– Если бы речь шла об обычном пациенте, я сказал бы – через неделю, но в данном случае… У меня нет прогнозов. Дайте знать, когда он придет в сознание.

– Для вас приготовлена комната, – сказал Голиков и проводил врача по коридору до двери. Тот удалился на покой, отягощенный бременем очередной загадки и купюрой большого достоинства, которая должна была гарантировать его молчание.

После этого неразлучная троица держала в спальне военный совет. Слабый свет ночника обрисовывал лицо ребенка с острыми скулами и глубоко запавшими глазами. Союзник воплощал в себе новую неразрешимую проблему, усугублявшую и без того сложное положение Голикова. Макс не сомневался в том, что скоро к нему заявятся полицейские по поводу бойни в «Калимантане», и тогда ему придется объяснить, почему возле дверей кабака оказался его «вольво». Свой окровавленный костюм и шмотки Ирен он уже успел сжечь в камине.

Клейн не разделял его пессимизма.

– Поздравляю, – сказал он, победоносно оглядывая Максима и Савелову. – Сегодня мы сделали ценное приобретение.

– Вы о чем? – угрюмо спросил Макс.

– Вот об этом, – масон показал на раненого. – Недостающее звено «Путеводителя». Живой проводник. За такого союзника некоторые отдали бы правую руку.

– Если этот мальчик так важен, зачем Виктору было убивать его?

– Он и не собирался его убивать. Он приехал, чтобы похитить ребенка, как только тот окажется в твоем парке. Когда появился ты, Найссаар предпочел ранить мальчика, зная, что бессознательное существо не может перемещаться. Кстати, на его месте я поступил бы точно так же. Этим он, как говорится, убил двух зайцев. Во-первых, зафиксировал союзника в одной реальности, и теперь может вернуться за ним в любой момент. Во-вторых, привязал к этой реальности и нас, понимая, что мы будем прятать и охранять его до тех пор, пока он сам не сумеет позаботиться о себе…

– Какого черта? – сказал Макс. – Зачем нам таскать за собой еще и раненого ребенка?

– Затем, мой мальчик, что он может привести нас к тому, из-за кого заварилась вся эта каша. Вероятно, тогда закончится охота, вы ведь об этом мечтали? В общем, для вас это единственный шанс уцелеть.

– Что теперь делать? – тихо спросила Ирен сонным голосом. Ее зрачки были сужены от небольшой дозы морфина.

– Я же сказал: прятать и охранять союзника. По этому поводу у меня появились кое-какие мыслишки. Кажется, один из твоих отелей сейчас на реконструкции? – спросил «адвокат» у Голикова. – Там нас вряд ли сразу найдут, и мы сможем пересидеть неделю-другую. А дальше будет видно…

Макса вдруг охватило безразличие ко всему. Он не верил Клейну, все еще считая, что тот преследует какие-то свои цели. С другой стороны, вокруг его собственной шеи медленно затягивалась петля. Когда полицейские или люди Виктора доберутся до него, будет уже поздно бежать.

Он смотрел на ребенка, который был чем-то вроде живого талисмана. Чувство родства исчезло. Теперь мальчик казался ему грязным и не слишком-то приятным существом. Ирен полулежала в кресле, засыпая в глубоком «дауне». Клейн вышел и через минуту вернулся со своим кожаным кейсом. Макс заметил, что ручка пристегнута к запястью адвоката изящными, но прочными браслетами.

Что-то должно было произойти, хотя событий и так было многовато для одной ночи. Клейн сел в кресло, не сводя с ребенка своих мерцающих глаз. Макс понял: масон приготовился к бегству.

Глава сорок четвертая

Он был недоволен собой и своими слугами. Последний серьезный враг герцога все еще скрывался где-то, и даже Календарь Снов, оставшийся незавершенным, не мог указать дорогу к нему. Союзники врага, обитавшие в недостающем секторе, тоже были живы.

Герцогу стало ясно: если он хочет достичь цели, надо затратить гораздо больше энергии, чем прежде. В каждой отдельной реальности это означало стремление любой ценой реализовать свое материальное превосходство. Для не ведающих ни о чем людей это означало кое-что другое: новую цепь катастроф, необъяснимых убийств, помешательств, шизофренических синдромов. Герцог ничего не знал о придуманных ими понятиях «добра» и «зла». Его энергия перемешивала протоплазму в миллионах снов с таким же безразличием, с каким лаборант взбалтывает пробирку с микробами…

Герцогу грезился завершенный и совершенный Календарь – вечная тайна замкнутой Вселенной. Он тоже лелеял мечту о бесконечной жизни и сейчас выигрывал гонку у смерти.

Календарь – это было то, что давало могущество только тогда, когда обретало полноту. Без сектора, исчезнувшего вместе с беглецом, герцог оставался всего лишь многоликим демоном уничтожения. Он являлся следствием, а не причиной, и пока был очень далек от отождествления себя с материей. Его вибрации не совпадали с теми, из которых были сотканы сновидения. Он все еще путешествовал «снаружи», а не «внутри». Части его тела были разбросаны повсюду.

Он был топором, подвернувшимся под руку мужа, заставшего жену с любовником; вспышкой света, ослепившей водителя многотонного грузовика за десяток метров от оживленного перекрестка; совестью священника, проповедовавшего загробную жизнь и отпускавшего грехи убийцам; раковыми клетками, пожиравшими мозг генерала в штабе ракетных войск стратегического назначения; болью девственницы, подвергнутой дефлорации; ритмом, погружавшим в транс дикарей и заставлявшим их плясать вокруг отрезанных человеческих голов; последней сигаретой, которой делились нищие, замерзавшие на автобусной остановке; непреодолимым желанием маньяка, вышедшего на охоту за мальчиками…

Это было бесконечным богатством, но не полнотой. Он перебирал черепа, как четки, соскучившись от многообразия своей адской кухни. Черные птицы его желания мелькали в снах, разыскивая беглеца. Бесплотные охотники сторожили мозг каждого из союзников, готовые броситься на добычу сразу же, как только приоткроются врата запретного пути. Клейн не обманывал Голикова и Савелову – у них действительно не было выхода.

Глава сорок пятая

Макс не сразу понял, что означает нарастающий гул, доносившийся со стороны леса. Он разлепил веки и бросил взгляд на циферблат своего «ролекса». Три часа тридцать пять минут ночи… Небо уже посветлело. Он задремал в кресле, а Клейн уже выглядывал из окна.

– Быстрее, чем я думал, – сказал масон, подходя к Ирине и пытаясь разбудить ее ощутимыми похлопываниями по щекам. – Собирайся. Это Найссаар – и теперь уже не один.

Несмотря на дикую головную боль, Максим резво подскочил и бросился в свой кабинет. В коридоре он встретил перепуганного Бейлинсона в мятой пижаме, решившего, должно быть, что наступил конец света. Он посоветовал врачу немедленно уезжать и ни в коем случае нигде не упоминать о сегодняшнем пациенте.

Голикову понадобилось не более двух минут, чтобы найти международный паспорт с открытой визой в Турцию, отпереть сейф и свалить в первую попавшуюся сумку почти весь свой арсенал, пачки банкнот и бутылку водки.

Дамская сумочка Ирен лежала у него на столе, и в ней он обнаружил ее паспорт, губную помаду, визитки, изящную коробочку с кокаином, кредитные карточки, немного наличных и два презерватива «фантазия», изготовленных на его фабрике. Все это он тоже пересыпал в сумку и по пути в спальню выглянул из окна галереи.

Снаружи поднялся нешуточный переполох. Два вертолета фирмы «Сикорский» С-64 заходили на посадку, расстреливая стоянку неуправляемыми ракетами из контейнеров. Судя по опознавательным знакам, обе машины принадлежали военно-воздушным силам. Два армейских пилота управляли ими под дулами автоматов.

Стоянка превратилась в бушующее море огня. На его фоне метались обезумевшие люди. В грохоте взрывов утонули слабые хлопки выстрелов. Кое-кто из гостей, имевших при себе оружие, и уцелевшие охранники пытались стрелять по вертолетам. В ответ их поливали свинцом из четырех пулеметов, но при этом ни одна пуля или ракета не попала в дом.

Первый «Сикорский» опустился на террасу. Из него начали выпрыгивать люди с масками на лицах, вооруженные автоматами. Зрелище весьма напоминало высадку диверсионной группы, Макс насчитал двенадцать человек; наверняка, не меньше было и в другом вертолете, который садился поодаль на одну из клумб.

Голиков увидел все, что хотел, и бросился в спальню. Ирина, еле стоявшая на ногах, заворачивала ребенка в простыню. Клейн что-то прятал в свой кейс. Макс бросил ему «маузер». Во-первых, это была самая многозарядная пушка в его коллекции, а во-вторых, она прекрасно смотрелась в руках живого анахронизма.

Для Ирен он выбрал небольшой по размерам, но достаточно мощный девятимиллиметровый «стар» модели Д. Впрочем, спрятать пистолет ей было некуда.

– Переоденься! – сказал он, разрывая платье у нее на спине. Как он и подозревал, белья под ним не оказалось. Но сейчас было не до приличий. Оставшись в одних туфлях, Савелова присела перед шкафом, выбирая себе одежду из гардероба Макса. Когда она на секунду замерла, то стала похожа на египетскую статуэтку. Ей пришлось натянуть его джинсы, рубашку и мокасины. Все вещи были слишком большого размера.

– Шевелитесь! – крикнул масон. Он уже нес ребенка к задней лестнице.

Вертолеты вырубили двигатели, и теперь был слышен только затихающий свист турбин. Люди из десантной команды ворвались в дом, обыскивая каждое помещение. Несколько гостей и слуг стали их случайными жертвами.

Макс и Ирина выскочили в парк через взломанную дверь и увидели Клейна, бежавшего между деревьями со своей нелегкой ношей. Максим понял, что адвокат направляется к южным воротам, выходившим на узкую частную дорогу, за которой начинался лес. Там было трудно спрятаться от двух десятков преследователей, но это был единственный шанс спастись.

Роликов бежал, уворачиваясь от низких веток и проклиная всю выпивку на свете. Изнутри по черепу колотили булыжники, перекатывавшиеся при каждом шаге. Судя по всему, Ирка чувствовала себя не лучше.

Через несколько минут Клейн начал задыхаться и замедлил бег. Максу пришлось повесить сумку на плечо и забрать у него мальчишку. Он не был уверен в том, что тот до сих пор жив. Голова «союзника» болталась, как белый мешочек с жалким кустиком волос.

Периодически в доме гремели выстрелы. Озверевшие наемники барона искали ребенка и расстреливали тех, чьи приметы совпадали с приметами его хранителей.

Бойня была хаотической и бессмысленной. Охранники залегли в парке, ввязавшись в перестрелку с нападавшими. Периметр поместья остался неохраняемым. Кто-то дозвонился по радиотелефону в ближайшее полицейское отделение. Усиленному наряду требовалось не менее двадцати минут, чтобы приехать по вызову. За эти двадцать минут могло случиться всякое…

Со звоном вылетели стекла из окон третьего этажа. Люди Виктора заканчивали обыск дома и ничего не нашли. Часть их отправилась прочесывать парк.

К этому времени Макс преодолевал пятисотметровый рубеж кросса по пересеченной местности с ребенком на руках и сумкой, набитой оружием. Ирка сбросила мокасины, которые были ей слишком велики, и бежала босиком, рискуя поранить ноги. Максим впервые видел Клейна с каплями пота на лице. Сам он подозревал, что скончается от разрыва сердца где-нибудь недалеко от вожделенных ворот.

Режущая боль в области печени стремилась согнуть его пополам. При каждом вдохе и выдохе сквозь глотку прокатывался колючий шар воздуха. Он задавал самому себе тупой вопрос: «Зачем мне такое большое поместье?» На его территории помещалась даже километровая взлетно-посадочная полоса. Вот когда Макс пожалел о том, что под рукой не оказалось Девятаева!

Впереди, между стволами, показалась внушительная белая стена, которая обозначала границу частного владения. Через каждые сто метров на ней были укреплены консоли с телекамерами. Четырехметровые ворота, имевшие электропривод, были закрыты, а будка охранника пуста. Максим даже не помнил, сохранился ли здесь пост, потому что этим въездом не пользовались со времени завершения строительства самолетного ангара.

Он отдал ребенка Клейну и забрался в будку. Попытался оживить панель управления, но безрезультатно. Тогда он врубил аварийную цепь и с облегчением увидел загоревшиеся красные лампочки… С ржавым скрипом створка ворот поползла в сторону. Звук далеко разносился в ночи и наверняка выдал их, если хотя бы один наемник находился в парке.

Макс первым выскочил за ворота. Перед ним была темная стена леса. Сбоку падали слепящие лучи – дальний свет автомобильных фар. Протяженный участок дороги и трое беглецов оказались как на ладони.

С безразличием смертельно уставшего человека Голиков понял, что это конец. Вряд ли охотники станут стрелять сразу – ведь мальчик нужен им живым… Но почему всего одна машина? У него возникла какая-то смутная ассоциация, воспоминание из другой жизни… С безумным упорством обреченных Клейн и Ирина пересекали дорогу, устремляясь к лесу, когда Макс вдруг закричал.

Приложив к глазам ладонь и мучительно щурясь, он пытался разглядеть темное пятно за ослепительным кругом. Больше доверяя инстинкту, чем зрению, он направился прямо к автомобилю. Ира решила, что на почве нервного перенапряжения у него окончательно съехала крыша. Несколько секунд они звали друг друга, не слыша чужих голосов.

Глава сорок шестая

Макс вышел за пределы конуса света и, рассмотрев машину, обрадовался так, словно встретил старого доброго друга. Это был «призрак», на котором Голиков уже спасся однажды, или же его идеальный двойник. Совпадали форма кузова и цвет, вот только фара была цела, и не было видно никаких следов рихтовки смятого крыла. Покрышки у этой тачки тоже оказались в порядке. Она стояла на обочине дороги, низко припав к земле. Номерные знаки были новыми и соответствовали изменившейся ситуации. На металле, окрашенном в цвет мокрого асфальта, засыхала нездешняя грязь…

Клейн быстренько сопоставил то, что слышал раньше, с тем, что увидел теперь, и сделал правильные выводы. Он очутился возле левой дверцы «призрака» едва ли не раньше Макса. Савелова заглянула внутрь и сморщила носик. Машина была двухместной, и они с трудом поместились в ней втроем, развернув мальчика поперек салона. Голиков забросил сумку под заднее стекло и расположился на месте водителя, а Ирине и Клейну пришлось устроиться на сидении пассажира, тесно прижавшись друг к другу.

Как только нога масона отделилась от земли, «призрак» рванулся вперед. Макс, уже знавший его повадки, не спешил хвататься за руль. Рычаг переключения скоростей, метавшийся в своем пазу, энергично колотил по Иркиному бедру и ногам мальчика. Голова ребенка лежала на кейсе масона, будто на подушке. За двести метров до пересечения частной дороги с шоссе Клейн сказал:

– Поворачивай на юг, мой мальчик.

– Заедем ко мне домой, – предложила Ирина.

– Там наверняка засада. Едем прямо в отель. Поворачивай, не будь идиотом!

Макс и теперь не прикоснулся к рулю. Подчиняясь только его желанию, «призрак» повернул, взвизгнув покрышками, и полетел по шоссе, удаляясь от городского зарева на светлеющем горизонте. Когда огни поместья остались позади, Голиков обернулся, но пока не заметил преследования. В этот предутренний час автомобилей было мало; изредка с ревом проносились встречные грузовики и бензовозы; попутные машины «призрак» обходил быстро и легко.

Максим оторвал взгляд от дороги и осмотрел переднюю панель. В нише под приборной донской торчали какие-то бумаги. Он вытащил их, мельком просмотрел и передал Клейну. Это были документы на машину и его водительские права. Адвокат невозмутимо ознакомился с ними.

– Какие впечатления? – спросил Макс.

– Просто удивительно. Если бы эта штука была живой, я назвал бы ее союзником, но…

– Во всяком случае, мозги у нее, как у хорошего гонщика. Хотел бы я знать, чей это подарок!.. Думал, у вас на все готов ответ…

– Эй, смотри вперед! – вмешалась Ирен. Они подъезжали к посту дорожной полиции, и Макс сбросил скорость. Машина без проблем миновала поднятый шлагбаум и скучающего полицейского, но Голиков знал, что рано или поздно их остановят. Необычная тачка и необычные пассажиры – это было сочетание, не обещавшее ничего хорошего…

Он потянулся за своей сумкой и на всякий случай все же вручил Ирине «стар», который она засунула за пояс джинсов, и прикрыла рубашкой. «Маузер» исчез где-то в недрах безразмерного клейновского кейса.

Умеете им пользоваться, детка? – спросил адвокат у девушки, и она презрительно скривила губы, Скандальная история с игрой в «русскую рулетку» на вилле ее бывшего любовника, закончившейся смертельным ранением мужчины, уже начинала забываться. С тех пор ее научили обращаться не только с револьвером, но и с помповым ружьем…

Спустя несколько минут взошло солнце, обещая прекрасный летний день. Мир из серого сразу превратился в цветной. Длинные лучи посеребрили легкие перистые облака и бескрайнее море пологих холмов.

Макс выключил фары и занял крайнюю левую полосу скоростного шоссе. Стрелка спидометра установилась возле отметки сто сорок километров в час. При таком мягком ходе недолго было заснуть, что Ирен и сделала, положив голову на плечо Клейну, усыпляющих факторов было немало: похмелье, равномерное и тихое урчание мотора, шелест шин и тяжелый туман усталости, расплывавшийся в голове. Макс отчаянно сопротивлялся их совместному действию, пока адвокат, заметив это, не протянул ему пару каких-то Таблеток, от которых сон будто рукой сняло.

Некоторое время они обсуждали, как обставить свой приезд и пребывание в отеле. Для того, чтобы обеспечить скрытность, желательно было свернуть реконструкционные работы, и Клейн пообещал уладить этот вопрос с Ялтинской строительной компанией.

Следующим этапом могло быть более или менее длительное вынужденное плавание на яхте и, в конечном итоге, эмиграция. В любом случае, перспективы Голикова как бизнесмена были безрадостными.

Через два часа проехали Новомосковск. Снова по обе стороны шоссе потянулись угодья богатых ферм, лесные посадки, пруды и спокойные реки. Клейн решил вздремнуть. Максу поневоле пришлось любоваться пейзажами, что он и делал, пока его не начало тошнить.

Перед Запорожьем он остановился на заправочной станции и велел залить в бак «призрака» восемьдесят литров первоклассного бензина.

Механик – судя по разрезу глаз, уроженец Аляски и вечный персонаж анекдотов – с любопытством и пристальным вниманием рассматривал его рысака. Максу пришлось сделать каменную физиономию, пока этот «специалист» не начал задавать вопросы.

Сейчас в любом человеке он видел потенциального врага. Механик, без сомнения, запомнил странную машину, в которой находились трое взрослых и спящий ребенок, выглядевшие кем угодно, только не членами счастливого семейства, отправившегося на отдых.

Макс разбудил Ирину и послал ее в ближайшую забегаловку за продуктами, а сам загнал «призрака» на мойку. Масон ожидал на скамеечке с мальчиком на руках, словно заботливый дедушка с любимым внуком. Неплохо было бы перевязать раненого, но пока это не представлялось возможным.

Проехав между щетками моечного агрегата, машина засверкала, как огромный кусок темного хрусталя. Вернулась Ирка с пакетом еды и водой в пластмассовых бутылках. Теперь салон был набит до отказа. Пакеты, воду и кейс с драгоценным текстом пришлось разместить в ногах у Клейна. Когда «призрак» отвалил от заправки, Макс бросил взгляд назад. Механик смотрел ему вслед, потирая пальцами купюру.

Через пару часов стало жарковато. Три пассажира были злыми и недовольными, а четвертому было все равно. Путешествие с самого начала не отличалось особым комфортом, но они почувствовали себя гораздо хуже, когда ими заинтересовалась полиция.

Справа раздался короткий вопль сирены, и голос, усиленный мегафоном, приказал остановиться. Сердце Макса оборвалось и провалилось куда-то вниз, хотя он ожидал, что рано или поздно придется объясняться с властями. Искушение устроить гонки было велико – так же, как любая подобная глупость.

Он положил руки на рулевое колесо. Правая стала вялой и мокрой, будто он собирался схватиться за пистолет. «Призрак» притормозил, сворачивая к бетонному ограничительному парапету.

Его перегнал выехавший из отстойника полицейский «фольксваген» с включенными мигалками. Макс видел, как адвокат протянул руку и открыл замки кейса. Это кое-что да значило. Голиков не был уверен в том, что сумеет выстрелить в ни в чем не повинных людей. Вернее, он был уверен в обратном. Ситуация казалась патовой. Оставалось надеяться только на способность Клейна к внушению.

В полном соответствии с инструкцией один из полицейских остался в машине, а другой направился к «призраку» с портативным компьютером в руке. Макс опустил стекло. Полицейский наклонился и заглянул в салон. Несколько секунд он тупо рассматривал Ирен, уставившуюся на него большими невинными глазами, и Клейна, равнодушно поглаживавшего по голове спящего мальчика.

– В чем дело? – спросил полицейский, не в силах справиться с мороком, в котором увязали мысли.

– Офицер, у меня заболел ребенок, – заговорила Ирен, пуская в ход свое знаменитое обаяние. – Господа любезно согласились мне помочь…

Объяснение не выдерживало никакой критики, однако полицейскому вдруг стало не до этой чертовой бабы со всем ее несуществующим потомством. Он почему-то вспомнил свою жену, изменявшую ему с банковским клерком. И тещу со стальными зубами. Это привело его в отвратительное и подавленное расположение духа. Но даже Клейну было трудно отвлечь его от многократно отработанного процесса. Полицейский попросил предъявить документы на машину. Максу и самому было интересно, что в них написано.

По документам «призрак» проходил как уникальная модель «клин», изготовленная по специальному заказу на опытном заводе Харьковского технического института транспортных средств и дорог имени графа Витте. Офицер изучал бумаги намного дольше, чем требовалось для того, чтобы прочесть их слева направо, а затем – справа налево. Потом он попросил Голикова выйти из машины и включил компьютер.

Второй полицейский наблюдал за ними через заднее стекло «фолька». Возможно, его уже насторожила затянувшаяся проверка. Макс был вполне определенного мнения о том, сумеет ли Клейн загипнотизировать интегральные микросхемы. Он смотрел на маленький жидкокристаллический экран, как на зеркало оракула атомного века, дающего непредсказуемые пророчества.

Бегущие строчки сложились во вполне понятное предложение. Номер «призрака» значился в банке данных дорожной полиции, а сама модель «клин» действительно принадлежала господину Голикову МА. Даже сквозь лобовое стекло Макс видел прозрачные мерцающие глаза Клейна с неразличимыми уже с двух метров точками зрачков…

Полицейский выглядел круглым и вдобавок растерявшимся идиотом. Он извинился и направился к «фольку». Максим побыстрее отъехал и набрал прежние сто сорок. Рубашка на спине была мокрой, будто кто-то опрокинул ему за воротник стакан воды. Ирина облегченно засмеялась и потрепала его по голове.

* * *

Солнце припекало, и, как только Макс подумал об этом, стекла «призрака» потемнели, затягиваясь светоотражающей пленкой. Они поехали, передавая друг другу бутерброды и бутылку с водой. Всем троим не мешало бы немного размяться, но упущенное время могло обойтись дороже. На трассе они были легкой мишенью для вертолетов.

«Призрак» не был оборудован многим из того, к чему Голиков привык. Например, в нем не было кондиционера, радиоприемника, проигрывателя компакт-дисков и бортового компьютера. Поэтому им пришлось остановиться у придорожного магазинчика в Мелитополе и купить портативный приемник.

Последние сто километров Макс прогуливался по диапазонам, пытаясь услышать интересующие его новости. Одна из восточно-украинских станций передала сообщение о нападении некоей хорошо вооруженной банды на поместье «известного мультимиллионера» под Харьковом. Без подробностей и комментариев полиции. Еще бы – надо было быть гением, чтобы так быстро разгрести эту кучу несуразностей!

Около полудня они заехали в какой-то лесок и отправились слиться с природой, стараясь не слишком удаляться от машины. Макс впервые убедился в том, что Клейну не чуждо ничто человеческое. То же самое через час доказал и мальчик, отчего немного пострадали Иркины джинсы. День, который мог бы быть веселым, получился жарким, грязным, полным болезненных ощущений и подавленности.

В половине второго их остановили на выезде из Джанкоя, заинтересовавшись тем, что делает явно дорогая тачка с харьковскими номерами так далеко от дома. После того, как выяснилось, что «клин» не угнан, неминуемо возник вопрос о двух лишних, с точки зрения полиции, пассажирах.

Голикову пришлось объясняться с целым нарядом, пока Клейн отсиживался в машине, сражаясь сразу с четырьмя невидимыми противниками. В конце концов. Макс отвел лейтенанта в сторону и начал плести какую-то чушь о своей любовнице и ее малолетнем брате, которые опаздывали на – самолет, подкрепляя свои слова новенькими хрустящими купюрами с двуглавым имперским орлом.

В очередной раз возрадовавшись тому, что в этом мире покупается многое, если не все. Голиков покинул полицейский пост, «похудев» на несколько сотен. Он был немного сердит на Ирен – та вдруг превратилась в молчаливую скромницу. А ведь могла бы в два счета запудрить мозги впечатлительным провинциалам… Во всяком случае, они были уже в Крыму в разгар курортного сезона – на райском полуострове, где когда-то были написаны «Киммерийские сумерки», а сейчас сюда приезжали в поисках развлечений, приключений и отдохновения.

Полиция здесь была благосклонна к владельцам дорогих тачек и с пониманием относилась к их маленьким причудам вроде скоростного катания по серпантину при луне или остановок в неположенном месте, сопровождавшихся ритмичным раскачиванием кузова. Полицейские очень хорошо знали, за счет чьих средств пополняется местный бюджет.

Макс был в курсе всех этих тонкостей и немного расслабился. Он предложил отдохнуть в каком-нибудь мотеле в степной части полуострова, но Клейн настоял на том, чтобы ехать прямо на побережье. Если понятная и преодолимая опасность осталась позади, то враг гораздо более страшный, чем полиция, все еще угрожал им.

А впереди был передал, дороги, обсаженные кипарисами, очарование старых гор и всемирно известные пляжи Гурзуфа, Феодосии, Ялты… И все было пропитано и отравлено страхом – даже воздух в глубоком синем небе.

Глава сорок седьмая

Теперь Антона Девятаева больше не терзали воспоминания. Это принесло громадное облегчение тому ничтожно малому, что осталось в нем от старой личности, забившейся в самую глубокую нору мозга, словно испуганная и подозрительная крыса.

Вечера он проводил в своей квартире, бессмысленно пялясь на экран телевизора через темные стекла очков. Он надел их после того, как техник на аэродроме заметил изменения, происходящие с его глазами, и с тех пор больше не снимал.

На самом деле изменился не только цвет глаз Девятаева, но о более интимных вещах знал пока только он один. Ему приходилось пить молоко и поглощать детские смеси. Этого требовало существо, поселившееся у него внутри, и он не мог ослушаться. Еще бы – ведь именно оно избавило его от воспоминаний и угрызений совести, сделало жизнь по-младенчески легкой, бездумной и приятной. К тому же существо пока ничего не требовало взамен; ему была нужна только легкая и питательная молочная диета… Сознание Девятаева стало сознанием этого существа, за исключением набора знаний и профессиональных навыков, которые требовались для того, чтобы вести прежний образ жизни и выполнять привычную работу. Желания и потребности свелись к минимуму; теперь Антон не нуждался в женщинах, выпивке, развлечениях и в каком бы то ни было самосовершенствовании. Он стал вполне совершенным орудием в хозяйских руках. Он осознавал себя лишь частично и не мог сказать с уверенностью, где происходит процесс этого осознания – в голове или чуть ниже желудка. У него было два живых головных мозга, связанных неизвестным образом, а тело подчинялось инстинктам инфантильного ребенка.

Теперь его не тянуло перечесть фразу из Библии, которая когда-то казалась ему спорной: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное»[14]. Но могло случиться, что вдруг и потянуло бы. В этом случае он, наверное, он испугался бы такого странного кощунственного желания, а потом согласился бы со сказанным, потому что стоял в этом царстве одной ногой.

Его дни стали очень долгими, а ночи – полными сладких снов. Он не заботился о завтрашнем дне и о хлебе насущном. Когда становилось скучно, он ложился спать или играл сам с собой в крестики-нолики и, что самое удивительное, иногда выигрывал. Когда существо хотело есть, он открывал холодильник и доставал йогурт или готовил молочную смесь.

За продуктами ему приходилось ездить подальше от дома и закупать их в разных магазинах, чтобы никто не заподозрил его в киднеппинге. Он надевал свободную одежду, и еще ни одна живая душа не обратила внимания на то, что у Девятаева заметно увеличился живот. Он стал очень примитивным и очень хитрым парнем, этот бывший полковник! Он видел двуногих насквозь… Когда до него дошло известие о нападении на поместье, он первым делом отправился туда и убедился в том, что самолетный ангар и стоявший в нем «Ан-58» не пострадали. Тогда он вернулся к себе и стал терпеливо ждать инструкций от босса. Тем более, что это полностью совпадало с желаниями благодетеля, ворочавшегося на месте его кишок, ставших бесполезными, – все продукты жизнедеятельности покидали организм пилота в виде жидкости.

Он ждал и на вторую ночь дождался. Пробуждение было быстрым, и сон мгновенно сменился явью. Повторяющиеся, раздражающие слух звуки означали, что он должен снять трубку телефона специальной линии, защищенной от прослушивания.

Он снял ее, поднес к уху и услышал голос своего работодателя. Тот велел ему вылетать ближайшим утром и приземлиться на полосу крымского отеля «Пирамида». Кроме этого, пилот получил приказ никого не ставить в известность о звонке и местонахождении Голикова и Клейна.

В этом не было ничего нового. Девятаев совершал такие рейсы неоднократно. Возможно, его голос показался Максу немного странным. Возможно, он понемногу утрачивал мужественность; в нем появились писклявые нотки.

Но существо научило бывшего полковника ни о чем не волноваться.

Глава сорок восьмая

Здание отеля действительно было похоже на пирамиду, одним своим углом погруженную в море. От этого угла начинался причал, к которому в случае необходимости мог пристать даже океанский лайнер. С высоты птичьего полета можно было видеть, как три из четырех граней пирамиды – южная, восточная и западная – сверкают тысячами ячеек солнечных батарей.

Несколько десятков этажей террасами поднимались к огромному белому кубу императорского номера, на крыше которого имелись антенна космической связи и вертолетная площадка. Шахта скоростного лифта пронизывала всю толщу пирамиды снизу доверху; пять его кабин – каждая величиной с небольшую комнату – преодолевали стометровую высоту за двенадцать секунд.

В одном из подвалов была пробурена артезианская скважина. Приливная электростанция находилась в пятистах метрах от пляжей и не сбрасывала в море ничего, кроме отработанной воды.

Энергоснабжение отеля было полностью автономным, что позволяло не зависеть от государственной электросети. В неглубокой долине между ближайшими горами прямой серой лентой пролегла двухкилометровая взлетно-посадочная полоса.

Реконструкционные работы коснулись, в основном, очистных сооружений и внутренней отделки помещений, которая должна была соответствовать духу времени и плавно следовать за модой, не шокируя консервативно настроенную часть публики и не вызывая иронических ухмылок у приверженцев модерна. Этой почти неразрешимой проблемой занималось несколько высокооплачиваемых дизайнеров и специалистов по интерьерам.

Каждый день простоя обходился Максу примерно в двести тысяч рублей, и таких дней прошло уже два. Сколько их будет впереди, оставалось неизвестным. Клейн, как и обещал, договорился со строительной компанией, и работы были свернуты на неопределенный срок.

Впрочем, четыре других отеля, принадлежавших Голикову, этим летом оказались заполненными до отказа, поэтому призрак бедности ему не угрожал.

Они разместились в соседних номерах «люкс» на первом этаже, поблизости от скоростного лифта: Клейн с мальчиком – в одном, Ирина и Макс – в другом. Когда прилетел Девятаев, ему предложили любой номер на выбор из числа отреставрированных, и он выбрал одноместный «люкс» в западной части.

Таким образом, они остались впятером в громадном здании. Все служащие находились в отпусках, если не считать старика-сторожа, обитавшего в двухкомнатном коттедже у въезда на территорию «Пирамиды». Подземный гараж, рассчитанный на двести пятьдесят машин, был пуст, зато еды в холодильных камерах было достаточно, чтобы пережить длительную осаду. Но Макс знал, что осады не будет; будет или уничтожение, или бегство. Он ждал первого и на всякий случай готовился ко второму.

Его яхта находилась в это время в Средиземном море у берегов Греции, арендованная одним техасским нефтепромышленником. Из отеля Голиков послал капитану кодированную радиограмму с приказом возвращаться к Крымскому побережью. Случай был из ряда вон выходящий, и Макс понимал, что наносит удар по собственному престижу, но предпочитал прослыть ненадежным партнером, чем стать мертвецом с безупречной репутацией…

И потянулись часы в райском уголке, где можно было бы наслаждаться солнцем, свежестью моря и дыханием ветра, узнавать тайны бухт и старых осыпающихся пещер, однако вместо этого приходилось вести затворническую жизнь, наблюдая за неотвратимым приближением тени.

Глава сорок девятая

Один из последних спокойных дней, омраченных только тревожным ожиданием нового нападения. Бесконечный простор неба, берег в фиолетовой дымке, гипнотический шепот моря… Мир предстает звенящим и хрустальным, готовым рассыпаться на мельчайшие осколки от неосторожного прикосновения…

Макс опустошен до крайности. Звенит в голове; звенят резкие крики и тугие удары крыльев чаек; отдает звоном гул ветра в спиральном турбопарусе из легкого сплава. Порой кажется, что из-за горизонта вот-вот налетит темная стая металлической саранчи, но это всего лишь облака, появляющиеся незадолго перед закатом…

Погода идеальная; прогноз самый благоприятный. Воздух в меру прогрет; вода в меру прохладна. Ветерок, скорость которого три узла, освежает. Яхта «Звездный прилив» покачивается на волнах, будто отдыхающий белый кит. Голиков развалился в шезлонге, стоящем на палубе, и пытается читать «Вечера в древности». Рядом с ним – непременная бутылка крымской «мадеры»; он то и дело отхлебывает из горлышка и, к счастью, не страдает от морской болезни. Ирен загорает без купальника на баке. Ему видны ее ноги цвета расплавленной бронзы. Живописное тело; впечатляющий загар… Больше на борту никого нет. Все члены немногочисленной команды, включая капитана, получили оплаченные авиабилеты и уже находятся очень далеко. Несмотря на это, у Макса не возникает проблем с управлением. Яхта послушна как живое существо – восемнадцатиметровое компьютеризированное чудо технологии, с которым легко справляется и один человек. Во многих случаях его вмешательство даже не требуется. Особенно если речь идет о дрейфе в пределах видимости береговой линии. Тем не менее Голиков постоянно слышит доносящиеся из рубки сигналы, которые передает навигационный спутник. Цифровой тюнер тихо истекает жирным и самодовольным поп-джазом, как истекает соком перезрелый лопнувший плод. Макс обнаружил, что подобная музыка успокаивает нервы, сглаживает острые углы, растворяет часто возникающую напряженность. А напряженность неизбежна, когда двое вынуждены все время быть вместе, даже если любовники еще не успели надоесть друг другу.

Ирка с утра дуется, будто Макс в чем-то виноват. Ее честолюбивые планы рухнули. О прежней разгульной жизни можно забыть. Изоляция и страх – паршивое сочетание для молодой женщины. Вдобавок у нее задержка, так что есть повод задуматься о будущем. Узнав об этом. Голиков испытал двойственное чувство. С одной стороны, Савелова устраивала его во всех отношениях, за исключением ее чрезмерной привязанности к кокаину. С другой стороны, трудно было выдумать что-нибудь более несвоевременное, чем беременность. Он довольно точно вычислил день и час вероятного зачатия (хорошо, хоть оба были трезвыми). Вот что значит пренебречь самыми надежными в мире презервативами, произведенными и проверенными электронным способом на собственной фабрике! А требовать от Ирен регулярности в приеме таблеток не мог бы даже записной оптимист.

Разве все это не смешно? Однако смеяться почему-то не хотелось… К тому же он как-то слабо представлял себя в роли отца. Впрочем, когда становиться им, если не теперь? Ему уже порядком за тридцать, и он последний отпрыск могущественной династии (папино баловство на стороне – не в счет). Единственный живой побег на усыхающем древе… Будет обидно, если на нем все и закончится. Папа был бы очень недоволен, упокой. Господи, его грешную душу!.. Каждое утро Максим говорит себе: «Подождем еще один день». Потом Ирен ложится с ним, и он понимает: она – лучшее, что было в его жизни. В этой жизни. Кроме того, ему кажется, что ей не следовало бы столько жариться на солнце. Однако у нее есть на это резонный ответ: «А каким чертом тут еще заниматься?».

Клейн предпочитает торчать в «Пирамиде». Его бледной коже аристократа противопоказан избыток солнечной радиации. Он изучает древнекитайский трактат по геомантии, который откопал в здешней библиотеке, и заодно присматривает за мальчишкой. Делает уколы, перевязки и меняет белье. Причиной этой трогательной заботы о ближнем является вовсе не горячая любовь, а, скорее, инстинкт самосохранения. Макс начинает верить, что ребенок – важнейшее звено в неизвестной цепи существ, принимающих участие в беспощадной гонке с выбыванием. И все же Голиков предпочел бы, чтобы адвокат занимался чем-нибудь полезным – хотя бы готовил отходные пути. Но масон невозмутимо отвергает любые упреки в пассивности и бездействии. Он уверяет, что сейчас самым худшим было бы обнаружить свое присутствие. В этом случае их не спасет ни яхта, ни самолет, ни даже космический челнок. Разумеется, все средства связи в отеле и на судне работают только «на прием».

Пилот также спокоен и на вид абсолютно надежен. Профи, на которого можно положиться в решающую минуту, и который будет выполнять свою нелегкую работу без паники, не задавая лишних вопросов. Дявятаев даже не поинтересовался, почему хозяин устроил себе этот странный тихий отпуск в реконструируемом отеле и чем вызвана измена привычному стилю. Так ложатся на дно дешевые гангстеры. Откровенно говоря, Голиков чувствовал себя еще более неуютно – будто мальчик, втянувшийся по собственной глупости во взрослую игру. А когда предъявили счет, выяснилось, что он несостоятелен и несамостоятелен. До сих пор ему чудом удавалось избегать встречи со своими кредиторами. Но ведь те находят всех должников – рано или поздно. Этот факт признавал даже Клейн…

Макс захлопнул книгу, на которой не мог сосредоточиться, и в очередной раз приложился к бутылке. Любая литература сейчас казалась ему невыносимо искусственной и фальшивой, а вот вино было настоящим. Оно имело терпкий привкус и пахло степью. Лучи солнца ласкали опущенные веки. Максим расслабился.

Рядом была женщина, возможно, уже носящая его ребенка. Что еще нужно человеку для счастья? И почему именно в такие моменты судьба обычно наносит разящий удар? Впрочем, у «судьбы» появилось новое имя. Теперь ее звали «барон Найссаар»…

Макс поднялся, подтянул шорты и полюбовался голой Иркой. Вот зрелище, которое ему, наверное, никогда не надоест! Однако плоть увядает быстро. И кто знает, что будет с этим распустившимся цветком, когда кончится долгий летний день?.. Ее рот был полуоткрыт, губы высохли; их целовал бродяга-ветер. Руки расслабленно лежали вдоль тела. На мгновение Максу показалось, что с кончиков ее пальцев капает кровь.

Проклятье! Он с размаху ударил себя ладонью по лбу.

«Прекрати спекулировать, идиот!»

То, что он принял за капли крови, было, конечно, всего лишь ногтями, покрытыми ярким лаком… Он решил спуститься вниз и приготовить пару порций холодного апельсинового сока. Ему явно не мешало остыть. Так кому же вредно находиться на солнце – Ирке или ему, почти все время державшемуся в тени?!

…Глаза не сразу привыкли к мягкому сумраку. Кают-компания, отделанная красным деревом и бархатом, была его любимым местом отдыха. Правда, он еще не встречал человека, которому не понравилось бы на борту «Звездного прилива». А безмозглые курочки, перебывавшие тут в большом количестве до того, как случай свел его с Савеловой, и вовсе таяли от роскоши и комфорта.

Голиков подошел к подлинной средневековой карте, занимавшей почти всю поперечную переборку. Дольше всего он рассматривал вычурные надписи «terra incognita» и пятна неопределенных очертаний, порожденные чьей-то скупой фантазией. Он поймал себя на том, что завидует неизвестному картографу, рисовавшему их несколько столетий назад. Причина была проста. Карта иллюстрировала нечто большее, чем несовершенство плоского проецирования. Она безмолвно свидетельствовала о переломе в мироощущении поколений, словно была отпечатком давно исчезнувшего образа жизни, воплощением поисков, направленных вовне, а не в глубь. Тогда еще искали клады, спрятанные на далеких островах, и бились над загадками природы, а не раскапывали тайники подсознания. Но ведь если копать достаточно долго, непременно отроешь вначале змеиную яму, затем старую могилу, а после – сам ад…

Макс думал о том, до чего же маленькой стала Земля в восприятии современного человека. В старые времена существовала прочная иллюзия беспредельности, открытости мира; людям прошлого всегда было куда стремиться или по крайней мере куда бежать. Вопрос «А что дальше, за горизонтом?» еще не звучал по-детски наивно, а возвышал душу. Теперь же мир замкнулся на сфере ограниченной площади, и каждый может увидеть его целиком и даже подержать в руках, купив себе глобус…

Где-то в глубине романтизм умирает, когда знаешь, что место твоего обитания огорожено кольцевым забором, – даже если это кольцо диаметром с экватор. Частичной компенсацией потерянной бесконечности служат научная фантастика и мистицизм, расцветающие пышным цветом в эпоху исчерпанных географических открытий, урезанных пространств и коллапсирующего сознания. Но «странствия духа», как правило, не приносят подлинного удовлетворения. Сколько бы ты ни двигался, ты возвращаешься в точку, из которой отправился в путь. Только тонкий слой воздуха отделяет тебя от вакуума, удерживающего в капкане тяготения на переполненном шарике миллиарды твоих соплеменников. И если никто еще не заговорил о клаустрофобии в масштабах планеты, то Голиков уже ощущал первые симптомы этой главной болезни будущего.

Глава пятидесятая

Ах ты, гребаный философ! Займись-ка лучше делом. Он открыл холодильник и вытащил оттуда пять апельсин. Разрезал первый пополам и начал выдавливать густой кисло-сладкий сок в высокий бокал с утяжеленным донышком. На привычном фоне (музыка – чайки – сигналы спутника) возник посторонний звук – нечто вроде комариного зуда на пределе слышимости. Но с каждой секундой звук становился все громче, пока не перешел в низкое тарахтение, будто через небосвод катилась поврежденная колесницу.

Макс выбросил апельсин в контейнер для мусора и отправился на палубу, чтобы взглянуть на возмутителя спокойствия. Меньше всего ему хотелось сейчас видеть посторонних поблизости от «Пирамиды».

Со стороны берега приближался небольшой винтовой самолет – не такая уж редкость в регионе, густо усеянном отелями, виллами и, соответственно, частными взлетно-посадочными полосами. Однако этот был серым, обшарпанным и производил впечатление допотопного экспоната, похищенного из Императорского музея воздухоплавания. Да и вообще это была самая нелепая Летающая машина из всех, которые Максу приходилось когда-либо видеть.

Примерно за полкилометра до яхты самолет начал делать левый вираж. Странный летательный аппарат смахивал на прямоугольную раму с приделанными к ней фонарем, крыльями и стабилизатором. В нескольких местах обшивка была изрешечена отверстиями, весьма напоминающими пулевые. Опознавательный знак – черная – свастика на фоне грязно-белого круга – ничего не говорил Голикову-дворянину и подданному благополучной, в общем-то, страны, хотя и вызывал определенные ассоциации с индуизмом. Зато другая его половина, изгой, утративший корни и привычный мир, но впитавший в себя неизлечимые фобии трех потерянных поколений, содрогнулся при виде абсолютно чужеродного здесь FW-189.

В целом «рама» выглядела крайне архаично, тем не менее в ней было что-то зловещее. А может быть, истинная причина этого представления о «зловещих» чертах засела в голове у Макса, словно вирус, поражающий мозг и искажающий реальность.

Все это, без сомнения, не случайно: изматывающий звон в голове; окровавленные ногти; боязнь замкнутого пространства; гость, залетевший из параллельной реальности…

Он как мог сопротивлялся возрастающему давлению на психику. Например, он честно старался убедить себя в том, что если «рама» создана для ; ведения воздушной разведки, то это означает всего лишь, что папарацци не жалеют денег на «фотоохоту». Объяснение не выдерживало критики. Оно не просто казалось притянутым за уши. Оно было поистине идиотским и демонстрировало «неэвклидову» логику. У Максима не оставалось времени, чтобы придумать лучшее.

На какую-то минуту он поверил в рецидив шизоидного расщепления личности и загнал «бедного родственника» обратно в темный подвал, где тот предавался бесплодному мазохизму. Но даже если ему и впрямь был нужен психиатр. Голиков предпочел перестраховаться.

– Эй! – крикнул он Ирен, разомлевшей на солнце и погруженной в дремоту. – Спускайся вниз! Летит какая-то дрянь.

Она сладко зевнула, не открывая глаз.

– Пограничники?

– Нет.

Ирен повернула голову и поглядела вверх, держа ладонь козырьком.

– Расслабься, дорогой! Это, наверное, чертовы туристы.

Она потянулась, будто дразнила его, а особенно того парня, которому, видимо, полагалось немедленно вспотеть в тесной кабине от такого шоу. Эксгибиционизм был у нее в крови.

– Какие, на хер, туристы! – заорал Голиков, выходя из себя. – Убирай задницу с палубы! Мне только не хватало тут оравы кретинов с камерами!..

(Макс был лично знаком, по меньшей мере, с пятью представителями таблоидных изданий, а с одним из них даже судился пару лет назад и получил триста тысяч в качестве компенсации за моральный ущерб. По его мнению, затраченная нервная энергия стоила дороже. С защитой гипотетических «чести и достоинства» все оказалось куда сложнее. Так что он знал, на что способна эта братия. Ну а лучшего катализатора для очередного скандальчика, чем фото Савеловой, загорающей в чем мать родила на «Звездном приливе» после побоища в поместье, и быть не могло.)

Ирен не обиделась. Она привыкла к вспышкам неконтролируемого гнева, случавшимся все чаще в последнее время. Она лениво поднялась и набросила на плечи белое полотенце, служившее прекрасным обрамлением для ее обольстительной груди. Ни одно из ее движений не было случайным; каждый жест был пропитан мелодраматической женской сутью…

– Ты эгоист, милый, – заявила она, направляясь на кокпит. По пути она как бы нечаянно задела рукой его шорты, слегка вздувшиеся спереди, ухмыльнулась и расположилась под натянутым тентом. – Теперь ты доволен? Дыши глубже, неврастеник.

Макс раздраженно пробулькал что-то нечленораздельное. Слишком жарко для скандала. И разве он не должен сам решать свои проблемы?

Глупо вымещать бессильную ярость на единственном человеке, способном его утешить. В чем-то она была права, а он, следовательно, еще способен трезво оценивать ситуацию…

«Рама» суживала спираль и теперь тарахтела по дуге в радиусе каких-нибудь ста восьмидесяти метров от яхты на уровне топа. Это был довольно рискованный пилотаж. Голиков уже мог разглядеть темный силуэт за стеклом кабины. Пилот повернул голову, и Макс увидел его лицо.

Ирен подумала, что в эту секунду ее здорового (почти во всех отношениях) любовника хватит удар. Он остолбенел, побелел как покойник, затем вдруг сорвался с места и загремел вниз по трапу.

Ему понадобилось всего полминуты, чтобы ворваться в свою каюту, найти в полном хаосе ключ от оружейного сейфа и достать оттуда многозарядную автоматическую винтовку с клеймом корпуса морской пехоты – память о лицейском товарище, погибшем во время заварушки на Шпицбергене. В верхнем отделении сейфа лежала нетронутая коробка патронов. Сейчас Макс любил себя за предусмотрительность. Правда, оружие давно не чистили, и в атмосфере, насыщенной солью, с этой штуковиной могло случиться что угодно. Оставалось уповать на лучшее.

Максим снова появился на палубе и загнал патрон в патронник, не обращая внимания на подозрительный налет, покрывавший металлические части винтовки.

– Ты что, псих? Или перегрелся? – услышал он краем уха. – А если это…

Ирен осеклась. В течение нескольких долгий мгновений она ошарашенно смотрела на него, будто он действительно был пациентом желтого дома, вырвавшимся из-под опеки санитаров. Потом, похоже, до нее все-таки дошло. Отбросив полотенце, она нырнула в рубку, чтобы связаться по радио с отелем.

Голиков не стал полагаться на Клейна, который в лучшем случае находился на расстоянии пяти-шести километров, и трижды выстрелил по «раме».

Хрустальное небо не раскололось; осколки не посыпались. Вспугнутые чайки взмыли вверх белыми стремительными бумерангами, протыкая воздух пронзительными криками. Самолет резко отвернул и начал с надсадным гулом набирать высоту.

Макс чертыхнулся. Ему мешало низкое солнце, бившее прямо в глаза. Пришлось побегать вокруг скрученного в замысловатую спираль паруса, торчавшего, как высоченная труба на старинном пароходе. Удобная точка прицеливания все время менялась. Правое ухо было заложено после первого же выстрела. Сквозь ватную прокладку временной глухоты он слышал Иркин голос, но не мог разобрать отдельных слов (интересно, как сильно они навредят себе, нарушив режим радиомолчания?). Хорошо, хоть качка была едва ощутимой… Наконец, он сумел найти устойчивое положение, выдохнул, задержал дыхание, как следует прицелился и выдал свинцовую пилюлю вслед «раме», взявшей курс в сторону открытого моря. Если он рассчитывал попасть в пилота или в бензобак, то значительно переоценил свои снайперские возможности. А просто припугнуть разведчика не имело смысла.

Самолет покачал крыльями, будто в насмешку, и продолжал набор высоты. Затем развернулся и вошел в затяжное пике. То, что пилот всерьез намеревался таранить яхту, дошло до Макса гораздо позже, когда опасность миновала.

«Теперь жди гостей», – подумал Голиков обреченно и собирался уже крикнуть Савеловой, чтобы та врубала двигатели, когда вдруг послышалось негромкое завывание, как при старте фейерверочной ракеты. Но это был далеко не фейерверк.

Пошарив взглядом по небу. Макс увидел бледный конусовидный шлейф, тянувшийся за невидимым предметом. Основание конуса находилось где-то в районе отеля, сверкавшего отраженным светом заката, будто гигантский рубин, а изделие типа «земля – воздух» стремительно настигало единственную воздушную цель.

«Рама» явно не относилась к аппаратам, способным уходить от ракеты с инфракрасной головкой самонаведения или ставить активные помехи. Поэтому случилось то, что должно было случиться. Раздавшийся взрыв был не громче выстрела хлопушки. Назойливое тарахтение стихло. Падение обломков не произвело особого впечатления.

Их оказалось слишком мало, словно взорвался не самолет, а пустой мусорный ящик.

Максим постоял, глядя на рассеивающееся дымное облако, и сказал себе, что с морскими прогулками пора кончать.

* * *

Яхта прошла по короткому искусственному каналу и причалила в крытом доке. Наступили сумерки. Заметно посвежело. Небо утратило прозрачность и чистый цвет синего топаза. Все вокруг было будто вылеплено из пластилина и постепенно оплывало, чтобы слиться с бесформенными тенями ночи…

Перед тем, как отправиться в душевую. Макс прогулялся по берегу, крокетному полю и причалу без особой надежды разрешить очередную загадку. Естественно, он не обнаружил ни пусковой установки, ни (смешно сказать!) контейнера со «стингерами». Расспрашивать о чем-либо сторожа было бесполезно. Макс знал это по опыту – старик обладал ценным умением не замечать всего того, что выходило за узкие рамки его обязанностей.

Когда Голиков, чистый и благоухающий, спустился из номера в бар «Золотой саркофаг», там уже сидел масон, который с самым безмятежным видом курил сигару и разглядывал спроецированные на стену пейзажи в настроении «юген». Макс хотел задать какой-то вопрос и даже открыл для этого рот, затем безнадежно махнул рукой и направился к стойке промочить горло.

Сегодня он собирался набраться и отметить таким образом очередную отсрочку. Достаточно было одного неуместного замечания насчет выпивки, чтобы он сорвался, однако Клейн благоразумно промолчал. А после третьей рюмки стресс пошел на спад. Ирен появилась чуть позже. Она была в простой майке и джинсовых шортиках «ермак», сидевших на ней как кожура на спелом яблоке. Она уронила руки на стойку, а голову на руки и вполголоса сообщила Голикову, что у нее началась менструация.

Тот выслушал ее, рассматривая японскую живопись сквозь бутылку водки, прозрачной, как слеза. Красота, умиротворение и тайна искажались, возвращаясь к хаосу и уродству. Нечто подобное творилось у него в сознании. Его охватывала невыразимая тоска. Он знал только одно средство, которое помогало против этого, да и то – временно. Он не пользовался шейкером и не обращал внимания на аккуратные кубики льда. Он потреблял продукт исключительно в чистом неразбавленном виде.

Ирен подняла голову и посмотрела, как наполняется бокал. Потом постучала ногтем по стеклу.

– Налей-ка и мне, – попросила она, кусая губы. – Лей побольше! Теперь можно. Это дело надо отпраздновать.

И они «отпраздновали» ее месячные так, что в десять вечера Максу пришлось отнести Ирен в номер на руках. В ту ночь она была совершенно непригодна для любви.

Глава пятьдесят первая

Он сидел перед «ящиком» и слушал новости о самом себе. Теперь его, а также Клейна и Савелову разыскивала полиция. Как он и предполагал, вертолеты были угнаны с ближайшей военно-воздушной базы и взорваны после нападения на поместье. В результате этой операции погибло пятнадцать человек. Охранниками был застрелен только один из нападавших, оказавшийся членом террористической организации «Сила и слава». Остальные бесследно исчезли.

Предполагалось, что Голиков, его подруга и адвокат похищены с целью получения крупного выкупа. Правда, до сих пор похитители не выдвинули никаких требований. Шеф харьковской полиции выступил по телевидению и назвал случай «беспрецедентным», тут же заверив налогоплательщиков, что будут приняты «все меры для розыска преступников и освобождения пострадавших в результате варварской акции»…

Максу эти меры совсем не нравились. Пер вый же умник в полиции, который догадается установить наблюдение за отелем и выяснить с помощью спутника, куда направлялась исчезнувшая из эфира яхта, поймет, где находятся «похищенные»…

Как только полицейские найдут Голикова, он превратится в неподвижную мишень для Найссаара. Мальчишка, скорее всего, окажется в каком-нибудь христианском приюте, где барон также возьмет его без помех…

Дверца мышеловки захлопнулась, и Макс все чаще с тоской вспоминал о кусочках застывшей смолы из коробочки Клейна. А ведь этот сон мог бы стать таким приятным!..

Он выключил телевизор и оказался в темноте. Подошел к окну, раздвинул шторы и посмотрел на вечернее море. Горизонт таился во мраке; вода переливалась, будто шкура гигантского зверя. Причал был пуст, обрываясь недалеко от берега, как уцелевшая часть рухнувшего моста…

Максим зашел в спальню. Ирен лежала поперек кровати, читая дневник Строкова. В последние дни он нередко издевался над ее внезапно пробудившимся интересом к этому бессмысленному занятию, но тетрадь действительно имела притягательную силу.

Он присел рядом и заглянул через плечо девушки в записки мертвеца. Он прочел следующее:

«…19.06. 22 часа 02 минуты – 22 часа 26 минут.

Где, когда, в какую секунду

порвется тонкая ткань пространства,

и можно будет увидеть

живущего в дремлющем доме?..»

* * *

Они прочли это одновременно и посмотрели друг на друга. Обоим стало не по себе. Он бросил взгляд на часы. Двадцать два часа три минуты. На календаре было девятнадцатое июня. Макс ощутил, как цепенеет тело, а обстановка спальни становится зыбкой. Он не «видел» Зыбь, а именно «ощутил» ее.

Означало ли это, что сейчас можно было уйти отсюда без Клейна?

Искушение было сильным, но страх перед неизвестностью еще сильнее. Возможно, Строков был не таким уж идиотом, каким считал его масон, и успел извлечь из «Путеводителя» кое-что полезное…

Ирен захлопнула тетрадь и перевернулась на спину. Макс склонился над ее лицом; он видел его в необычном ракурсе, и оттого оно казалось неузнаваемо чужим, словно проступившим из другой реальности.

Он нашел ее губы, а она погладила кончиками пальцев его виски. Он понял, что они пытаются удержать друг друга. Не было ничего более хрупкого, чем их взаимная привязанность…

Адвокат и пилот ожидали их в номере Клейна для партии в покер, но у них нашлось занятие поинтереснее. Макс набросился на девушку с такой же жадностью, с которой приговоренный к смерти выкуривает свою последнюю сигарету. Все-таки время – великий мистификатор, и многое приходит слишком поздно. Даже иллюзия расколотого одиночества…

Впервые ему принадлежало не только ее тело, но и душа; бесформенный сгусток мечты, грязи, света, похоти, слабости, страха и еще миллиона оттенков человеческих эмоций искал себе выстланное ватой покоя убежище, гнездо, в котором все чувства рождаются, чтобы сразу умереть, и потому там есть только ожидания и воспоминания, но никогда не бывает любви…

Он был в ней и с отчаянием чувствовал, что уже не сможет стать ближе, даже если разорвет ее кожу и растворится во внутренностях. Она закричала, раскачиваясь на волнах оргазма, а он продолжал делать свою работу – бессмысленную, как любая работа в мире, – и даже удовольствие было под сомнением, потому что все потеряло форму и незыблемость; он не мог удержать даже самого себя от распада, от возвращения в жуткое состояние капли, которую носит неведомое течение – вечно, слепо, безнадежно.

Глава пятьдесят вторая

В номере Клейна горела лампа под зеленым абажуром, висевшим низко над столом. Шторы были задернуты; правила маскировки соблюдены; радиоприемник издавал тихие звуки. В эфире была ялтинская музыкальная станция. Гитара Пэта Мэтэни[15] добавляла зыбкости в и без того нереальную атмосферу.

Ребенок, лежавший на диване, был почти не виден в полумраке. Он до сих пор находился в бессознательном состоянии. Адвокат, не щадя мальчишку, дымил одной из своих сигар. Перед Девятаевым лежала нераспечатанная пачка «винстон». Макс не замечал, чтобы тот в последнее время курил. Две бутылки «хереса» из погребов отеля ожидали своего часа.

Снова обсудили возможность отправки мальчика в больницу. Клейн категорически возражал. Максим не хотел брать грех на душу. Ирен поддерживала его. Пилот помалкивал. В конце концов сошлись на том, что утром Голиков отправит Девятаева за врачом. А уж врачу поневоле придется задержаться здесь на неопределенное время.

Сели играть в покер. Макса это немного отвлекало; что давала игра остальным, он не знал. По крайней мере, пока никто не отказывался.

Ставки были символическими. Ожидалось, что выигрывать будет Клейн; его лицо могло служить образцом бесстрастности, а глаза оставались совершенно пустыми при любых обстоятельствах. Однако чаще выигрывал Девятаев, оказавшийся непревзойденным мастером блефа. Оставалось только удивляться тому, как он различает карты сквозь стекла солнцезащитных очков…

Время близилось к полуночи. Пэта Мэтэни давно сменила танцевальная музыка, гремевшая сейчас в ночных барах побережья. Одна бутылка «хереса» опустела, во второй оставалось меньше половины. Карты бесшумно скользили по сукну. Максим поменял одну, и у него на руках оказались две пары. С этим жалким товаром он сказал: «Поднимаю». Ирина и Клейн отпасовали. Пилот принял ставку и положил несколько мелких купюр поверх горки металлической мелочи…

В этот момент Макс почувствовал, как что-то изменилось за его спиной. Не было ни звука, ни запаха, ни вспышки света, но он знал, что сзади появилось нечто живое. Он швырнул карты на стол и обернулся.

Он увидел блестевшие в темноте белки ребенка, открывшего глаза. На третью ночь после тяжелого ранения в грудь тот пришел в сознание.

Втроем они обступили диван. Неподвижный взгляд и полное молчание мальчика были неестественны, как будто перед ними лежал умирающий старик с усохшим телом. Ира взяла его за руку и спросила о чем-то. Никакого ответа. Лежащий не отреагировал на звук, его зрачки по-прежнему выглядели каплями черной краски на стеклянных шариках.

– О, дьявол! – тихо сказал Макс. Он ощутил некое неудобство, как бывало всегда, когда он видел человеческую ущербность или обреченность. Потом Голиков дважды взмахнул рукой перед неподвижными глазами раненого. – Он же слепой…

Клейн схватил Сашину кисть и сильно сжал ее. Мальчик издал низкое нечленораздельное мычание. Его лицо исказила гримаса боли.

– Ты что, с ума сошел, мать твою?! – закричала Ирина, ударив адвоката ладонью в грудь.

– Тихо, детка, – сказал Клейн, не рассердившись, но и не пытаясь обратить все в шутку. – Вы слишком чувствительны. Он глухонемой к тому же.

Макс посмотрел на него с нескрываемой ненавистью.

– Вы знали?

– Догадывался.

– Господи! – сказал Голиков в пустоту. – Почему ты свел меня с этим придурком?

– Хватит ныть! – Клейн, как ни странно, улыбался. – Надо его перевязать.

– Давай, перевязывай, – с ядом в голосе предложил Макс. – Только узнай вначале, когда он сам сможет о себе позаботиться.

– Ты так ничего и не понял, – сказал масон с легким сожалением.

– Главное, я понял, с кем имею дело.

– Ну, тебе не приходится выбирать, – с этими словами, произнесенными презрительным тоном, Клейн принялся отклеивать от груди мальчика полосы пластыря, которым была закреплена повязка.

Процедура оказалась довольно болезненной. Ребенок мычал, как больной теленок. Ира держала его за руки.

Девятаев равнодушно смотрел на все это, сидя за карточным столом. Он так и не распечатал пачку сигарет и не бросил на стол своих карт. У него на руках был «стрит», и существо, сидевшее внутри пилота, радовалось этому обстоятельству едва ли не больше, чем тому, что вплотную приблизилось к чужому союзнику.

Глава пятьдесят третья

Старик Брыль и сам уже не помнил, сколько лет числился сторожем в «Пирамиде». Благодаря здоровому климату, размеренному образу жизни и многолетней привычке, он до сих пор исправно выполнял свои обязанности. Они были несложными, но достаточно важными – вроде контроля и профилактики газового оборудования, насосов, вентиляционной системы и прочей дребедени, к которой Брыль всегда относился с подозрением, справедливо считая ее враждебной человеку.

Этой ночью ему не спалось. После приезда господ он вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Вместо обычных шумных кутежей и сомнительных развлечений с девицами молодой хозяин проводил все время в более чем тесной компании, практически не покидая отеля. Неужели скрывался от кого-то? Эта простая мысль приводила Брыля в растерянность. Курортная империя Голиковых всю жизнь была для него олицетворением стабильности и нерушимых устоев общества. Старик не мог даже вообразить, что столь могущественному человеку кто-нибудь угрожает. А если это так, то мир действительно катится к чертям…

Он взял фонарь с аккумуляторным питанием и решил сделать обход, в котором не было особой необходимости. В небе горели яркие южные звезды. Море вкрадчиво шумело, накатываясь на пустынные пляжи. Огромная ступенчатая пирамида казалась беззвездной дырой в пространстве, гробницей еще живых, но уже совершивших непоправимую ошибку обитателей заброшенного берега.

Старик спустился к морю и обошел павильон пляжного бара, закрытого с прошлой осени. Потом проверил ангар, набитый водными мотоциклами, катерами, досками для виндсерфинга и лодками. Где-то в ночи низко и тоскливо завыл корабельный гудок.

Брыль семьдесят восемь лет прожил возле моря, но его никогда не тянуло в темный простор. Он предпочитал просыпаться там, где заснул, и ощущать твердую землю под ногами. Он был желчным и прагматичным стариком, превыше всего ценившим собственную безопасность.

Над полосой пляжей располагались бассейны с морской водой, в том числе крытые. Вода в них подавалась по трубам, проложенным под землей, с помощью мощных насосов. Дно самого глубокого бассейна находилось выше уровня моря, что обеспечивало беспрепятственный сток.

Старик наполнил их сразу же после приезда хозяина и его гостей. Он еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из приехавших купался, но это было и неважно.

На зеркальной поверхности воды поблескивали отражения фонарей, освещавших обширную территорию парка с аттракционами. Своими острыми глазками, нетронутыми старостью, Брыль заметил какие-то хлопья, плавающие в дальнем углу бассейна. Это было недопустимо. Сторож с лихвой отрабатывал свое скромное жалованье. Решив поменять воду, он открыл сливной коллектор. Благодаря его стараниям, к утру бассейн снова будет полон…

Завершая обход, старик посетил гараж, в котором сиротливо стоял «призрак». Огромное гулкое подземелье тонуло во мраке. Часть его представляла собой естественные пещеры, расширенные и укрепленные колоннами. Когда Брыль вошел, ему показалось, что мотор машины завелся и тут же заглох. Несколько секунд звучало тихое эхо…

Одиночество и изоляция никогда не пугали сторожа и никогда не доставляли ему никаких неудобств. Он не страдал нервным расстройством на этой почве… Вот и сейчас он даже не вздрогнул. Просто перед ним была одна из дурацких современных штучек – вроде брелков для ключей, отзывающихся на свист.

Он спокойно вышел из гаража и заглянул к себе в коттедж, чтобы выпить чашечку «русского караванного» чая. Было далеко за полночь. Он знал это без всяких часов – чувствовал пору суток, как животное.

Брыль вернулся к бассейну, когда в самой глубокой части оставался слой воды глубиной не более полуметра. И сразу увидел ее, прижатую течением к решетке сливного отверстия…

* * *

Вначале старик пытался мыслить рационально. Он решил, что это та девка, которая приехала с Голиковым. Напилась, вышла освежиться и упала в пустой бассейн. В этом случае Брыля не ожидало ничего хорошего, ведь именно он выпустил воду, не предупредив об этом. Перспектива провести остаток жизни в тюрьме ему совершенно не импонировала. Его умишко тут же, не отходя от кассы, начал искать запасной вариант.

Он оглянулся и посмотрел на здание гостиницы. Там царили гробовая тишина и могильная темень. Брыль стал спускаться в бассейн по лестнице.

Волосы утопленницы затянуло в отверстия решетки; на лице застыла гримаса удушья. Вода почти сошла, и грязно-белый мокрый купальник блестел, как раскрытая раковина. На руках и ногах были какие-то темные пятна, которые Брыль принял за синяки и кровоподтеки.

Старик приближался к ней под тихое журчание воды. Дно бассейна было скользким. Влажно отсвечивали фиолетовые стены, очерчивая черный прямоугольник неба… За три шага до жертвы он включил фонарь, луч которого не был виден из окон отеля. И вот тут до Брыля дошло, что старость все-таки разъедает если не душу и тело, то хотя бы мозги.

Несмотря на скудное освещение, он узнал мертвую женщину. Он узнал ее купальник, ее слегка раздувшуюся фигуру и даже ее лицо. В позапрошлом сезоне она стала причиной скандала, искусно замятого Клейном почти без ущерба для репутации отеля. Одним прекрасным утром Брыль лично вытащил ее из этого самого бассейна. К тому времени она была мертва уже несколько часов.

Групповое изнасилование и убийство путем утопления – это могло надолго отпугнуть посетителей. Во время следствия выяснилось, что жертва была лесбиянкой и обслуживала отдыхавшую здесь же жену одного министра. В общем, дело могло стать громким, если бы не связи Клейна в генеральной прокуратуре. В результате один человек «оседлал молнию», приговоренный к казни на электрическом стуле, а еще трое получили огромные сроки, и ближайшие двадцать лет им предстояло провести без девочек.

Сейчас Брыль тупо рассматривал ту, которой два года назад полагалось превратиться в дым в печи местного крематория. Он догадывался, что это чья-то нехорошая шутка, но никак не мог взять в толк – чья…

На расстоянии метра от трупа он учуял запах разложения и разглядел, что зеленоватые пятна на бедрах женщины похожи на поросль мха. В ее глазницах копошились черви.

Старик несильно пнул утопленницу в бедро носком ботинка. Кожа лопнула, края трещины сразу же разошлись, и изнутри вылезло потемневшее мясо…

Самым правильным выходом из этого неприятного положения было бы открыть решетку, наполнить бассейн и заново спустить воду. Правда, Брыль опасался, что на эту процедуру уйдет слишком много времени… Летние ночи коротки, рассвет приближался стремительно, а он все еще не решил, что делать с трупом.

Старик долго колебался, прежде чем отправился за Клейном. Потом он вдруг заторопился. В его отсутствие труп мог исчезнуть, а ему вовсе не хотелось прослыть выжившим из ума. Когда он все же начал взбираться по лестнице, то было уже поздно.

Кроме шороха прибоя, он услышал еще один звук – тихое шлепанье босых ног. Ему вдруг стало трудно дышать. Страх сковал его в темном колодце, который оказался глубоким, как марианская впадина.

Чьи-то руки обхватили его пониже колен и дернули вниз. Брыль выронил фонарь и вцепился пальцами в прутья лестницы. Фонарь ударился обо что-то мягкое и звякнул о дно бассейна. Свет погас… Старик держался изо всех сил, не видя ничего, кроме стенки и металлических ступенек. Но запах невозможно было спутать ни с чем. От него бесконтрольно сокращались мышцы, прерывалось дыхание, вылазили из орбит глаза…

Две руки тянули сторожа вниз, и он понял, что не может противостоять силе, которая заключалась отнюдь не в распадающихся тканях мышц. Его пальцы разгибались, суставы хрустели, конечности были заморожены в черном леднике ужаса. Он хотел закричать, однако из глотки вырвалось только хриплое шипение.

Наступил момент, когда уже ничто его не удерживало, и он медленно пополз вниз, пересчитывая ступеньки разбитым лицом. Запах нарастал, окутывая его тошнотворным облаком, пока Брыль не оказался на самом дне смрадной мертвецкой. Здесь невозможно было находиться дольше нескольких секунд, но их у него и не осталось.

Краем глаза он увидел ее и ощутил прикосновение влажных ладоней, покрытых гниющей кожей. Что она делала с ним, о Боже, что она делала с ним!.. Потом цепкие руки снова схватили его за лодыжки, которые были не толще детских запястий. Высохшее старческое тело легко взлетело в воздух.

Голова Брыля начала описывать широкую дугу в небе, зачеркивая звезды, словно темный метеорит…

Глава пятьдесят четвертая

Она втянула в себя дозу «снега» через соломинку и закрыла крышку маленькой сверкающей коробочки. Та как раз помещалась в нагрудном кармане мужской рубашки. Металлический предмет приятно холодил, а при движении даже возбуждал ее правый сосок. Кроме того, когда кокаин близок и доступен, жить становится намного проще.

Сейчас Ирина с улыбкой смотрела на мужскую склоку. Клейн, конечно, вел себя по-скотски, но и Макс мог бы не переживать из-за чепухи. Она тоже не верила, что мальчишка играет хоть сколько-нибудь заметную роль. Какая разница – подыхать с ним или без него?.. Она беззвучно засмеялась. Все происходящее казалось театром с декорациями из хрусталя, между которыми бродили ужасно неловкие люди.

Девятаев, сидевший неподвижно, словно изваяние, не внушал ей ни спокойствия, ни доверия. Что-то с ним было не так. Она не ощущала мужской сексуальности. На него не действовали даже самые неотразимые штучки. Да, веселая компания: пятисотлетний масон, слепоглухонемой мальчик, пилот-гомосексуалист. И вдобавок – ресторанная певичка под вечным кайфом. Неудивительно, что Макс взбесился…

Она находилась в сказочном дворце, среди заколдованных животных, принявших человеческий облик. Юный принц умирал на своем ложе, а вокруг него суетились лекари, не ведавшие об истинной причине умирания. Лекари или отравители? Впрочем, какая разница?.. Жалость – плохое чувство, и Савелова не жалела даже себя. Если бы здесь, сейчас появился Виктор, она бы рассмеялась ему в лицо. Он всю жизнь гонялся за призраками, не зная, что сам – призрак… Абажур лампы плыл перед нею, как нефритовая лодка, раскачиваясь на волнах тончайшей музыки, издаваемой кристаллами алмазов…

Они прикрыли дыру в груди принца белой тканью, чтобы никто не похитил сердца. Она слушала его стук и постигала зловещую механику жизни. Все мы – машины; кровь бежит по нашим трубам; нечистая химия руководит нашей плотью; смесь газов нужна нам, чтобы продержаться еще немного. Где же мы сами? Нас нет здесь! Нас нет нигде…

Она превратилась в снег, падавший ниоткуда. И она же была губами, которые припорошил этот снег. Снег, снежок, последний ласковый друг… Макс пытался вернуть ее, но она могла сыграть с ним во что угодно, если он этого хотел. Он хотел, чтобы продолжалась та же самая смешная пьеса? Пожалуйста.

– Куда ты? – спросил он.

– Пойду прогуляюсь. Что-то становится душно.

– С тобой все в порядке?

– Абсолютно.

– Не уходи далеко.

– Слушай, я не маленькая.

– Ты же знаешь, в чем дело.

– Знаю. Я буду на пляже…

Ирина остановилась возле двери номера, погрозила Клейну пальцем и сказала:

– Ты сделал ему больно…

* * *

Она ушла. После перевязки мальчик снова потерял сознание. Его зрачки закатились; в узких щелях под веками тускло блестели глазные яблоки. Зрелище не для слабонервных… Макс вылил в стакан остатки «хереса» и выпил одним большим глотком. По правде говоря, сейчас он предпочел бы что-нибудь покрепче.

– Если не возражаете… – сказал Девятаев и постучал пальцем по своим картам. Голиков посмотрел на него недоуменно. Этот парень начинал раздражать его. Он открыл свои карты и бросил их на стол. Клейн выключил радио и закурил новую сигару. Макс смотрел, как пилот аккуратно пересчитывает деньги. От всего происходящего веяло фальшью и маразмом…

Проклятая, неизлечимая тревога. Чем бы заняться?..

Голиков был на волосок от того, чтобы сделать какую-нибудь глупость, не слишком задумываясь о последствиях. Он вышел из номера и открыл соседнюю дверь. Ряды белых прямоугольников по обе стороны коридора растворялись в темноте. Ирен еще не вернулась с прогулки.

После «хереса» клонило в сон, тем более, что восточную часть неба уже заволакивал предутренний свет. Макс раздвинул шторы, не зажигая ламп. Сумерки вползали в окна, как бесформенное существо, живущее в узкой щели между днем и ночью…

Он обернулся и увидел мокрые следы босых ног на полу. Теперь он почувствовал и влажный неприятный запах гниющих водорослей. Макс подумал, что Ирина решила искупаться и незаметно проскользнула в спальню, хотя он не слышал ни звука. Но в спальне никого не оказалось. Он включил верхний свет и отшатнулся.

То, что лежало на подносе для напитков, напоминало извращенный натюрморт. Поднос стоял на его половине двуспальной кровати. К ней вела цепочка подсыхающих следов. Узкие ступни – судя по всему, женские… Макс готов был еще долго анализировать подобную чушь, лишь бы не думать о содержимом подноса. Страх медленно расползался между корнями волос. При ярком свете люстры были различимы мельчайшие детали, словно в музейной экспозиции.

На подносе лежала голова Брыля и вырванные мужские гениталии. Не отрезанные, а именно вырванные, как будто некто воспользовался щипцами, совершив зверскую средневековую казнь. Череп был проломлен с одной стороны страшным ударом о твердую поверхность. Левый глаз вытек, сквозь дыру в разорванной щеке были видны коричневые столбики зубов. Крови почти не осталось, только темные потеки засохли на разбитых губах.

Впечатлительного человека эта голова могла надолго лишить сна. Но еще отвратительнее выглядел сморщенный посиневший предмет, соединенный тонкими полосками кожи с волосатым мешочком…

Макса прошиб озноб. Оставаться в одиночестве было невыносимо, но к кому он мог теперь пойти? Собственная чудовищная слепота поразила его едва ли не сильнее, чем ужас, выдавливающий глазные яблоки. Следы на полу были слишком очевидны. Савелова сошла с ума, а может быть, все обстояло намного хуже. Это задевало Голикова гораздо больнее, чем любая мыслимая или немыслимая трансформация Клейна.

Ему хотелось завыть в своем темном углу, обставленном частями тела мертвеца. В жутком поступке его любовницы проявилась патологическая ненависть к мужчинам, которую он принимал раньше чуть ли не за нимфоманию.

Макс попятился из спальни, держась подальше от влажных следов, уже потерявших форму отпечатков ног. Бесполезно было гадать, зачем он ей нужен; надо было бежать.

Непослушными пальцами он открыл шкаф и с огромным облегчением обнаружил, что сумка с оружием еще на месте. Он вспомнил, что сам вручил Ирине пистолет, взял сумку и осторожно приблизился к двери номера. Приоткрыл ее и выглянул в коридор. В темноте следы были незаметны; возможно, сюрприз ожидал его за ближайшим поворотом.

Макс прокрался мимо номера Клейна, ощущая щекой прохладный металл «беретты». Только бы добраться до «призрака», а на нем он сумеет слинять хоть от целой банды озверевших амазонок!.. Его целью была лестница, ведущая прямо в подземный гараж. Он старался держаться подальше от лифта, который представлял собой слишком очевидную ловушку.

Он завернул за угол и оказался в холле. Из-за стеклянных стен просачивался серый утренний свет, выглаживая кожу кресел и застывшие листья тропических растений. Еще одним источником света был светильник в кабине скоростного лифта. Его сияние пробивалось сквозь узкую щель между створками. Светильник включался автоматически, как только кто-нибудь входил в кабину. И этот «кто-то» ждал, не нажимая кнопку «ход»…

Ничто не смогло бы сейчас заставить Макса приблизиться к лифту. Ничто, кроме звука, который он услышал. Это был стон боли или наслаждения, очень похожий на тот, который издавала Ирен, когда трахалась.

Глава пятьдесят пятая

На самом деле она не собиралась купаться и даже боялась приближаться к черной воде. Теперь смерть не казалась ей страшной, она представлялась чем-то вроде бесконечного падения из окна пентхауза под аккомпанемент собственного удаляющегося смеха.

Очутившись на пляже, Ира посмотрела на отель. Черная пирамида закрывала четверть неба. Внутри нее остались люди, слишком занятые собой. В сущности, Савелова им безразлична. Даже Максу. И она тоже была слишком занята собой, своими снами, кошмарами своего двойственного существования…

Жидкое чудовище лизало песок, протягивая к ней пенящиеся языки. Она хорошо знала, где кончается безопасная зона, поэтому просто стояла и вдыхала ветер, носящийся под звездами, – погонщик чужих парусов…

Она видела старика сторожа, который прошел мимо, не заметив ее. Полная неподвижность сделала женский силуэт частью окружающей темноты… Ирен поняла, что раньше не имела понятия о жизни вне парникового цивилизованного прозябания, вне безопасности и комфорта, приобретенных в обмен на ужасную истинность бытия и собственную обнаженную беззащитность.

Кроме того, чтобы выжить, надо было еще не сойти с ума. Что теперь значила вся эта возня на детской площадке для самозабвенных человеческих игр – ее работа, дом, устремления, оставшийся незаконченным альбом, репутация, привлекательность, машина, успех у мужчин, банковский счет, память о мертвых родителях и ребенок, которого она могла бы иметь в каком-то несуществующем условном сне?.. Она была совершенно не готова жить «здесь и теперь». Владея лишь одним мимолетным мгновением, она не могла испытывать ничего, кроме страха.

Она медитировала на страх, даже не подозревая об этом, пока не исчезла двойственность. Все было страхом, и она была во всем. Кокаин освободил ее, хотя раньше этого никогда не случалось. Она наслаждалась ужасом – единственным чувством в ее вселенной. Но у него были сотни оттенков, и она испробовала их по очереди. Больное любопытство было полностью удовлетворено. Она ждала нового кошмара как неизбежности, но теперь знала, что он не в состоянии уничтожить ее.

…Она медленно побрела обратно, не заметив, что провела на берегу довольно много времени.

Войдя в темный холл, она увидела чью-то фигуру, сидевшую в кресле. Воздух был насыщен сыростью и пропитан запахом тухлой рыбы.

«Ожидания сбываются».

Ира ни на секунду не усомнилась в том, что этот гость пришел к ней. Она вспомнила о пистолете, торчавшем за поясом джинсов, но слишком презирала свой кошмар. Лицо и фигура гостя были неразличимы – он оставался просто темным пятном с рваным контуром, испускавшим смрад недельного трупа.

Она прошла мимо, направляясь по западному коридору к двери своего номера. Ее нагнала волна тяжелого воздуха, и две влажные ладони легли на плечи. Даже после этого она не испугалась, хотела схватить рукоять пистолета, но чужая рука опередила ее, стремительно скользнув под рубашку, и отбросила «стар» в сторону. Рука вернулась на ее живот, распластавшись по нему ледяной лягушкой, и пальцы проникли под джинсы…

Ирина дернулась, но рука тут же сдавила ее шею обручем из гниющей плоти, а вторая ладонь накрыла лицо. Савелова почти сразу потеряла сознание, и может быть, это спасло ее от удушья.

Она пришла в себя в кабине лифта. Электрический свет был беспощадно ярким. На дубовых панелях расплескалась тень – неузнаваемая тень стоявшего на коленях существа. Ира почувствовала чей-то язык у себя в паху. Длинный, липкий и одновременно шершавый. При каждом движении от него отслаивались кусочки плоти.

Она подняла голову и увидела подрагивающий комок черных волос у себя на животе и зелено-лиловые вздутые пальцы, раздвинувшие ее бедра. Джинсы были отброшены в сторону, а рубашка разорвана так, что не осталось ни одной целой пуговицы.

«Я тварь. Я грязная, извращенная тварь…» Ужас сконцентрировался где-то рядом дрожащим призраком, но не входил в нее, как будто ждал, что еще может выдержать ее замороженное сознание. Чужой язык отклеился от влагалища, и она увидела лицо утопленницы, поднимавшееся, словно восходящая дурная луна, над холмом ее живота. На этом лице были трещины, сочившиеся трупным ядом, рот разорван почти до правого уха, а из глаз сыпались черные запятые червей…

Вот оно – безумие, растворенное в сексе. Пассивная некрофилия… Все было бы не таким уж страшным, если бы не запах, от которого непроизвольно сокращались мышцы, мешая Савеловой получить последнее удовлетворение…

Рот, набитый водорослями и мелкими ракушками, приближался к ее соскам. Губы оставляли на коже следы, в которых резвились миллионы бактерий. Шатающиеся зубы покусывали ее грудь, а пальцы ритмично сжимали ягодицы, пока не избавились от мяса на фалангах, – и тогда Ирен ощутила, как в нее впиваются острые кости скелета.

Это была сладостная пытка, несмотря ни на что. Пульсирующие удары проникли внутрь; энергия отторжения превратилась в силу, с которой прижимались друг к другу мертвая и живая плоть. Ирина дрожала, сгорая в холодном пламени желания. Шершавый язык утопленницы проделывал с ней то, чего не изобрел еще ни один мужчина, а твердые костяные пальцы были ласковее и настойчивее, чем губы ее лучших любовников…

«Я живая, но мне нравится запах могилы !» Ближе, ближе Большой Взрыв, рождение кайфа и победа мертвеца. Савелова ощущала себя спаривающимся могильным зверем, бескрылым фениксом-самкой, в которую вливалась вместе с лесбийским ядом вожделенная влага бессмертия. Искры льда на коже и статическое электричество эрогенных зон – все это зажгло полярное сияние в кристалле ее воображения.

Как метеорный дождь, приближался убийственный оргазм. Она стонала и не могла кричать, потому что указательный и средний пальцы утопленницы были уже у нее во рту, ласкали небо и язык, трепетали там раздвоенным фаллосом и возвращали в глотку неродившийся крик…

Внезапно слева открылся глубокий провал. Из него появился осквернитель могил. Мужчина! Конечно – кто же еще это мог быть?! Представитель грязного племени самцов, размахивающих своими инструментами насилия…

Ах, эти хищники, пожирающие нежность… Она еще помнила их руки, удерживавшие под водой ее голову. Она помнила, как глотала мокрую смерть вместо воздуха, и как взорвалось сердце, пока сзади в ней извергался мужской вулкан. Она пришла, чтобы мстить этим тварям!! Месть – какое сладкое и вкусное слово…

Вдруг она засмеялась. Этот кретин стрелял в ее подругу, как будто пули могли сделать утопленницу более мертвой! Свинцовые отливки разорвали покойницу на куски. Ураган отбросов пронесся над Ириной и врезался в стенку кабины. Выстрелы прозвучали, как грохот далекого грома…

Очень медленно она приходила в себя под быстро твердеющей горой изуродованного тела. Чья-то оторванная голова откатилась в сторону. Ира дернулась и застонала. Какие-то цепи заново замкнулись в закопченной электрической машинке ее мозга. По темным туннелям помчался свет.

Запах вползал в ноздри. Запах, который присутствовал все время, но теперь к ней возвращалось нормальное человеческое восприятие. Макс наклонился над девушкой, и ей показалось, что это его рука проникла в ее глотку, протиснулась по пищеводу, безжалостно зацепила ногтями желудок и потянула наружу вместе с наполовину переваренной пищей…

Она пережила сильнейшее унижение – голая, испачканная собственной влагой и слизью трупа, – пока прибежавшие на звуки выстрелов Клейн и Девятаев пялились на нее. Даже Макс скривил свою породистую рожу, когда вытаскивал ее за руку из кабины.

Было бледное раннее утро, и весь мир, в котором живые плясали на костях умерших, с ужасом и омерзением взирал на оскверненную женщину…

Она вошла в море, и ей хотелось, чтобы соль разъела ее до костей, смыла яд, запах и слизь, но ощущение чистоты не приходило, потому что теперь она знала о каждой мертвой клетке своего тела. Неуничтожимый агент смерти поселился в ней, и она молилась, чтобы незавершенный ритуал инициации не превратил ее в убийцу своего любовника.

– Мне кажется, я никогда не смою с себя это, – сказала она Максу. Он стоял с нею под душем, и впервые, как заметила она с дрожью, ее нагота внушала ему отвращение.

Глава пятьдесят шестая

– Ну как, детки, набегались? – спросил масон за два часа до первого подземного толчка. – Что еще должно произойти, чтобы вы начали слушать старого папашу Клейна?

И на этот раз он выбрал неудачный тон. Ему не очень подходила роль умудренного жизнью пройдохи, но, по-видимому, его это мало беспокоило. Он был ходячим театром одного актера. Всем остальным Клейн более или менее удачно навязывал ту манеру поведения, которую считал оптимальной на данный момент. Угроза смерти была его самым неотразимым аргументом.

Макс присосался к добытой в баре отеля бутылке «бурбона» и слушал адвоката вполуха. Ира пока держалась, не касаясь ни шприца, ни коробочки со «снежком». У нее начиналась одна из периодических депрессий, связанных, возможно, с фазами луны. Это было лишь ее беспочвенное предположение; в глубине души она догадывалась, что официальным диагнозом оказался бы маниакально-депрессивный психоз.

Девятаев проявил неожиданную инициативу, вызвавшись убрать останки утопленницы и сторожа (ни Голиков, ни Клейн не стали искать тело Брыля). Работа была крайне неприятная… К тому времени, когда Антон закончил, в коридоре пахло так, будто где-то поблизости разлагался косяк протухшей рыбы. Макс предложил Ирен сменить номер, на что та немедленно согласилась. Впрочем, новая спальня им уже не понадобилась…

Теперь они сидели в небольшом концертном зале отеля, слушая «Stabat Mater»[16] Перголези. Клейн заявил, что благородная музыка успокаивает. Может быть, его она и успокаивала… Масон даже перенес в зал мальчика, до сих пор не пришедшего в сознание, усадил того в кресло и придал ему не самую удобную для раненого позу. Голоса скорбных хоров витали над ним, словно происходило отпевание.

Ира облегченно вздохнула, когда наступила тишина. Говорить было не о чем; оставалось пить, как Макс, или подыхать от скуки. Клейн снова пристегнул кейс к своему запястью. Голиков понимал, что это означает. Ему также стало ясно, почему масон вдруг решил послушать музыку, – из зала имелся отдельный пожарный выход.

Когда нежно и мелодично Зазвенели люстры, Савеловой показалось, что начинается одно из ее «путешествий», только на этот раз без всякой внешней химии. Она ждала характерного момента, после которого, звуки становились ватными, а из-под сердца исчезал давящий кулак тоски.

Она даже немного удивилась тому, что ничего не меняется, оставаясь плоским, сумрачным, бесцветным. Клейн вскочил на ноги и начал сосредоточенно прислушиваться к чему-то. Ирину захлестнула тревога, которая уже давно сводила Голикова с ума…

Второй толчок был гораздо сильнее первого. При сотрясении горлышко бутылки стукнуло Макса по зубам. Он отбросил ее и увидел, как покачнулся Клейн и рухнула на пол стеклянная стойка с компакт-дисками, сложившись, будто карточный домик. После этого толчки следовали один за другим в подозрительно неизменном ритме…

Животный страх погнал людей наружу. Полупьяный Макс, уже отягощенный сумкой с оружием, схватил ребенка на руки. В дверях зала возникла фигура Девятаева, который до этого спал в своем номере.

Адвокат крикнул ему что-то, но Максим не расслышал его из-за громкого звука, с которым раскололась железобетонная плита над сценой. Клейн поморщился от боли и замолк. Пол вздрагивал под ногами так, что можно было откусить себе язык. В наружной стене образовалась трещина, похожая на голубую змею, – путь к свободе превратился в щель шириной не больше ладони.

Сквозь нее хлынул солнечный свет, мутнея в столбах пыли.

Масон и пилот были уже возле пожарного выхода и пытались открыть дверь, которую заклинило при смещении перекрытия. В концертном зале не было окон, и убежище превратилось в каменную западню.

Макс стоял у стены, глядя, как на лицо мальчика сыпется бетонная крошка. Ира прижималась к нему, охваченная сильнейшей паникой. Она не понимала, почему они не бегут на поиски какого-нибудь другого выхода из отеля. Но стометровый коридор к тому времени уже был завален в двух местах…

Девятаев методично колотил по двери ногой. Она понемногу поддавалась, приоткрываясь после каждого удара примерно на сантиметр. Секунды растягивались в минуты и часы…

Одна из люстр сорвалась с крюка и тяжело осела, как миниатюрный купол взорванного собора. Почти сразу же людей потряс еще один удар, и раздался грохот, от которого заложило уши. Это рухнула в шахту оборвавшаяся кабина скоростного лифта.

Макс молился, чтобы выдержало перекрытие. Звуки разрушений слились в непрерывный низкий гул. Провалилась крыша императорского люкса, похоронив под собой уникальную мебель, стоимость которой на аукционах оценивалась числами с пятью нулями, и несколько подлинников импрессионистов, вообще не имевших цены. Спутниковая антенна медленно скатывалась по юго-восточной грани пирамиды, оставляя за собой сверкающую реку разбитых солнечных батарей.

Дверь приоткрылась настолько, что в проем мог бы протиснуться ребенок, но мальчик бесчувственным трупом лежал у Макса на руках. Прошло еще пять или шесть секунд, укорачивающих жизнь на несколько лет…

Девятаев бил в дверь со звериным отчаянием, не замечая боли и того, что на его брюках проступают пятна крови. Если бы это могло помочь, он без колебаний использовал бы в качестве тарана собственную голову.

Существо, сидевшее внутри, панически и беззвучно кричало, требуя безопасности и свободы. Оно терзало тело-носитель изнутри, пока то сражалось с дверью, проявляя нечеловеческую настойчивость.

И оно добилось своего. Между каменными краями ловушки образовался проход шириной около сорока сантиметров. Клейн и тут не утратил галантности, вытолкнув Ирину наружу первой. За нею с трудом протиснулся пилот. Масон скользнул в щель с ловкостью опытного спелеолога и принял из рук Максима мальчишку.

То, что Макс уходил последним, он воспринял, как подтверждение своей дурной кармы. Он выбросил наружу сумку с оружием и продрался сквозь отверстие, зная, как нехорошо иногда шутит судьба. Мысль о раздавленных ногах была такой четкой, а боль такой реальной, что Голиков на мгновение испугался силы собственного воображения, которое могло превратить возможность в реальность.

Вместе с остальными он отбежал подальше от рушившегося здания, бессознательно фиксируя в памяти подробности происходящего. Сверху сыпался дождь из осколков стекла и камня. У Ирины была порезана спина и голова. Кровь стекала из руки Клейна на его кейс. Как ходил Девятаев, вообще казалось загадкой. Брюки облепили его чудовищно распухшие ноги…

Правильная форма пирамиды была нарушена. Теперь она превратилась в усеченную гору, которая медленно оседала, уничтожая пустоты внутри себя. Воздух жидкой лужей дрожал между неподвижными горами. Неподвижными?!

Почва под ногами продолжала содрогаться. Голиков сомневался, что естественное землетрясение может быть так идеально локализовано. Расширяющиеся трещины расползались из-под фундамента отеля, словно щупальца осьминога. Глубокие провалы соединили бассейны с морем; по дну вновь образовавшихся каньонов помчалась кипящая вода. На том месте, где раньше находился док, сдвинувшиеся пласты с жутким скрежетом выдавливали на поверхность бетонное крошево; расколовшиеся плиты ощетинились арматурой; яхта была расплющена в одно мгновение, как пивная банка.

Потеряв равновесие. Макс упал на раскаленный асфальт. Он до крови ободрал локти, защищая от удара ребенка. С какой-то нелепой и явно запоздалой радостью он заметил, что мальчик открыл глаза. В них отразилось небо и яркое пятно солнца. Они смотрели на слепящий круг, не мигая… Что он «видел» теперь, этот очарованный странник? Приближающуюся смерть или путь к спасению? Какая тайна открылась ему во внутреннем мраке?..

Руки пилота вырвали у Голикова его ношу. Макс с трудом поднялся на ноги. Через секунду он уже видел широкую спину Девятаева, бежавшего в сторону взлетно-посадочной полосы. Что-то нехорошее было в этом, хотя Макс не мог сказать, что именно. Просто у него появилось одно из тех предчувствий, которые иногда оказываются верными… Клейн тоже бежал за пилотом, но заметно отставал от этой тренированной сволочи.

«Почему ты назвал его сволочью?» Макс понял, что происходит непоправимое. Он снова испытал то же ощущение, которое недавно посетило его в парке… чужое ощущение. Слепец излучал его в окружающий мрак. Голиков дико заорал и рванулся вслед за пилотом. Он не бегал так никогда в жизни. Груда огнестрельного металлолома колотила его по бедрам, и все же ему было легче, чем Девятаеву, державшему ребенка перед собой.

Ирина бежала за ним, уже ничего не соображая и просто подчиняясь стадному инстинкту. Все это напоминало дурацкий и неестественный фильм о бессмысленном побеге из тюрьмы, особенно, когда стало ясно, что они бегут к самолетной стоянке.

При новом толчке у пилота подвернулась нога, и он упал, едва не свалившись в полуметровую трещину. Солнцезащитные очки хрустнули под его локтем. Мальчишка откатился в сторону, и на мгновение Максу показалось, что тот мертв. Потом он увидел, что раненый пытается встать на четвереньки; его руки бессильно скребли по траве…

Максим обогнал задыхающегося Клейна и почти настиг Девятаева, но тот опередил его, снова подхватил ребенка и, прихрамывая, побежал дальше. Их разделяло не больше десяти шагов. Только теперь Макс заметил, что его личный пилот бежит как-то странно. Девятаев явно растолстел со времени их последнего совместного перелета. Впрочем, «растолстел» – это не то слово. Скорее, его фигура стала похожей на фигуру беременной женщины…

Самолет вдруг оказался неожиданно близко. К сверкающему серебром фюзеляжу были присоединены разъемы шлангов и кабелей. Взлетно-посадочная полоса пролегла во впадине между горами – последняя открытая дорога в небеса.

Но Макс уже плохо видел. Кроваво-черные тени скользили перед глазами, воздух раздирал глотку и легкие… Он догнал пилота, однако в течение нескольких секунд не мог даже говорить. Тот остался невозмутимым и отдал ему мальчика возле трапа, как будто они вместе проделали нечто само собой разумеющееся.

Сзади раздалось тяжелое прерывистое дыхание Клейна. Можно было не сомневаться в том, что масон тоже почуял неладное. Во всяком случае, в руке у него был «маузер», и никому из троих это не показалось странным.

Девятаев открыл люк и пробрался в кабину. Макс с Клейном втащили мальчика в пассажирский салон, положили поперек кресел, и масон сел за ним, не выпуская пистолета из рук. Отставшей девушке оставалось пробежать до самолета еще метров сорок. Макс начал выдергивать из гнезд кабели аэродромного питания.

– Черт с ними! – заорал Девятаев через стекло. – Закрывай люк!

Голиков увидел, как образуются пока еще мелкие трещины в бетоне. Самолет ощутимо трясло. Раздался пронзительный свист – Девятаев запускал оба двигателя. Ира свалилась возле самого трапа, и Макс, ломая ногти, помог ей забраться в салон. От внезапного рева заложило уши. Лежа на полу, он из последних сил ударил ногами по трапу и вытолкнул его наружу. Самолет рванулся к рулежке, уволакивая за собой неотсоединенные кабели. Через секунду их вырвало с хрустом, утонувшим в оглушительном свисте турбин.

– Закрой этот проклятый люк! – Крикнул Макс Ирине, сомневаясь, что она может его услышать. Слава Богу, она прочла по губам. Сил у нее хватило только на то, чтобы навалиться на люк всем телом. Потом подполз Голиков, и вместе они закрыли люк до конца. Сразу стало полегче – стих рев, выворачивавший внутренности наизнанку. Макс, шатаясь, встал на ноги и повернул ручку замка.

* * *

Самолет выруливал на полосу, но, похоже, поздновато. Бетонка была исчерчена густой паутиной трещин, а самый большой провал, расколовший ее надвое, как разделительная линия, уже достигал в ширину метра…

Макс обреченно смотрел в иллюминатор на то, что осталось от его отеля. Из бесформенной груды бетона бил тридцатиметровый факел горящего газа. Седой дым заволакивал место катастрофы. Кое-где еще падали деревья и фермы аттракционов. Картинка стремительно уменьшалась и вскоре превратилась в грязное пятно развалин на фоне желто-зеленого берега, окаймленного бело-синей лентой прибоя.

«Ан-58» разгонялся по краю полосы. Его трясло все сильнее. При скорости свыше ста двадцати километров в час даже небольшие трещины стали опасными для шасси. Удары следовали один за другим.

Девятаев видел то, чего не видели сидящие в салоне, и завидовал им. В нем гнездился не только ужас младенца, но и страх взрослого мужчины, сопровождаемый истеричной работой воображения. Ему приходилось быть свидетелем того, как самолет вспыхивает огненным болидом, и он еще очень хорошо помнил, что осталось от двух летчиков после неудачной посадки на авианосец. Сейчас он сам пытался взлететь с полосы, подвижной, как корабельная палуба во время шторма.

Провал в бетоне приближался. Сворачивать было некуда, да и невозможно. Левое шасси оказалось в воздухе. Затаив дыхание, Девятаев ждал, удержится ли самолет в воздухе. Через секунду его резко потянуло влево…

Сквозь мутные линзы пота на глазах он видел только грязно-голубую лужу неба. Руки были прикованы к штурвалу. До острого края трещины, который мог вспороть бескамерную шину, как консервный нож, оставалось около ста метров.

Девятаев инстинктивно потянул штурвал на себя, и самолет оторвался от земли, но это могло быть всего лишь затяжным прыжком к смерти. Ему удалось устранить опасный крен, и впервые при взлете он ощутил не удовольствие, а тошноту.

Самолет провалился вниз, и пилот понял: вот оно, последнее мгновение перед ударом! Он ждал его и даже хотел, чтобы пытка неизвестностью побыстрее закончилась. Когда удара не последовало, существо снова захватило власть над человеком.

Глава пятьдесят седьмая

– Куда теперь? – спросил Макс у Клейна, когда немного отдышался и забрался в кресло. Самолет делал вираж над горами. Сверху было прекрасно видно, что взлетно-посадочная полоса превратилась в синусоиду, перечеркнутую глубоким оврагом. Развалины отеля выглядели так, как будто эскадрилья штурмовиков сбросила на него несколько десятков бетонобойных бомб. На месте бассейнов теперь плескался небольшой залив; вода затапливала и приливную электростанцию. – Турция, – коротко бросил адвокат, снимая трубку переговорного устройства. Дверь в кабину осталась открытой.

– Ты слышал? – крикнул Макс пилоту, и Девятаев кивнул в ответ.

Самолет завершил разворот и теперь набирал высоту над морем. Максим достал из бара бутылку водки, сел рядом с Ириной и промыл длинную рваную рану у нее на затылке. Остро запахло спиртным. Он немного отхлебнул из горлышка и протянул бутылку Клейну. Тот впервые не отказался.

– Если это то, что я думаю… – сказал Макс, начиная расслабляться. Он хотел добавить, что спасения нет нигде, но его насторожило молчание Клейна. Он обернулся и стал свидетелем довольно неприятного зрелища.

Руки слепого ощупывали лицо масона, а тот застыл в неподвижности, боясь пошевелиться. Пальцы переместились на горло, прогулялись по адамовому яблоку, несколько раз сжались, отчего адвокат заметно порозовел…

Потом голова мальчика показалась над спинками кресел. Он держал ее очень прямо, и, по-видимому, ему была чужда всякая мимика, за исключением тех случаев, когда он испытывал боль… Жуткое лицо. Некрасивое и неживое. Жизнь пряталась где-то глубоко внутри, под застывшей кожаной маской.

После нескольких минут молчания он вдруг завыл на одной долгой тревожной ноте. Что это было? Предупреждение, мучительное самовыражение, трагический крик о помощи? Макс склонялся к последнему. Вой был настолько нечеловеческим и пронизывающим, что Голикову захотелось заткнуть ребенку рот. Девятаев обернулся и беззвучно выругался. Вой внезапно оборвался, и наступила тишина, сразу же заполнившаяся ровным гулом двигателей.

В этот момент Макс снова ощутил связь с живым «черным ящиком», заключенным внутри непробиваемой скорлупы из отмерших чувств. Он услышал зов, сплетенный из наведенных ощущений, транслируемых прямо в его подсознание. Это не было похоже на телепатию или, по крайней мере, на то, что обычно принято называть телепатией. Просто неопределенная часть его существа вдруг оказалась «снаружи», более того – в совершенно неподходящем для жизни месте…

Как может чувствовать себя человек, стоящий на берегу и одновременно утонувший в болоте? Макс захлебывался собственным ужасом, текущим из глубины черной безвоздушной могилы… Но сколько можно его пугать? Он и без того уже был напуган до конца своих дней. С неуместной иронией он подумал о том, что пора бы мальчишке сообщить ему нечто более определенное.

Пока же тот заставил его посмотреть в иллюминатор, за которым плыла бело-голубая пелена. Далеко внизу расстилалось пятнистое море. В волнах отражалось солнце, распадаясь на тысячи мазков расплавленного золота. После этого великолепия салон казался темным…

И вдруг Голиков увидел, откуда падает солнечный свет и в каком направлении вытягиваются тени пассажиров. По лицу Клейна он понял, что масон тоже воспринял некий сигнал. Тот поднес к губам палец и показал подбородком в сторону пилотской кабины. Ирен встревоженно наблюдала за этой пантомимой.

Макс нащупал рукоятку «беретты», перезаряженного после стрельбы в отеле, и двинулся по проходу между креслами. Масон бесцеремонно накрыл ладонью голову ребенка и снова уложил того в кресло. Он явно был не намерен прятать «маузер» в кейс.

Максим вошел в кабину, держа пистолет за спиной, и остановился рядом с пилотом. Нашел на приборной доске компас и убедился в том, что курс близок к девяноста градусам. Они летели в направлении Северного Кавказа.

На несколько секунд Макса захлестнула ярость, но он сдержался, вспомнив, что Девятаев – единственный пилот на борту. Предчувствия не обманули его. Скорее всего, тот был агентом Найссаара. Или самого дьявола, если хозяин барона был способен стереть с лица земли целый отель, вызвав локальное землетрясение.

Макс улыбнулся. А что еще ему оставалось? Его поразила чудовищность безликой силы, с которой он имел дело. Но это снимало с повестки дня и некоторые щекотливые моральные проблемы. Кто-то сильно рисковал – ведь союзник мог погибнуть под обломками здания. Голиков оказался замешан в абсурдную игру, единственным понятным проявлением которой была смертоносность.

Он наклонился к самому уху Девятаева и почувствовал запах молока, исходивший от взрослого мужчины.

Странный это был парень. Младенческий запах, неподвижные глаза за темными стеклами очков, раздувшееся брюхо. И во время игры в покер он вел себя не совсем обычно, не говоря уже о попытке сбежать с мальчишкой…

Глава пятьдесят восьмая

В ту же секунду локоть пилота врезался ему в живот. Сложившись пополам. Голиков начал оседать на пол, и его лицо встретило невосприимчивый к боли кулак. Мир рассыпался на сверкающие кусочки фольги из детского калейдоскопа, а потом они растворились в тошнотворной темноте.

Макс застыл в позе молящегося мусульманина и почти не почувствовал, как тяжелый ботинок пилота раздавил кисть его правой руки, в которой была зажата рукоятка пистолета. Хрустнули суставы, и, возникнув где-то вдалеке, пронесся по нервам запоздавший экспресс боли.

Макс закричал, а Девятаев вырвал пистолет из его сломанных пальцев. Ему потребовалась еще секунда, чтобы включить автопилот и выбраться из кресла. С «береттой» в вытянутой руке он направился в пассажирский салон.

Клейн выжидал по единственной причине – он тоже боялся остаться без пилота. Это было не самое умное, что он мог сделать. Девятаев надвигался на него, а существо, спрятавшееся внутри человеческой оболочки, трепетало от восторга. Двуногие твари были в его власти, они оцепенели от неожиданности и сжались от страха, превратившись в безопасных слизняков. Но вот длинноволосая самка вскочила с кресла и бросилась на него. Слишком поздно! Он выстрелил ей в живот, и ее отбросило на несколько шагов назад.

Это дало шанс старику с короткой седой бородой. Его длинноствольный пистолет выплюнул пулю, которая попала Девятаеву в глаз, и пронзив мозг, застряла в черепе. Человек умер через полсекунды, но существо продолжало жить. Теперь оно полностью управляло телом.

Заработал новый информационный канал. Мозг, функционирующий в животе пилота, воспринимал сигналы от уцелевшего глаза. Существо выровняло пошатнувшееся тело Девятаева и начало поиск цели. Поймав изображение старика, оно трижды нажало на спусковой крючок… Клейн успел упасть в кресло, прежде чем две пули прошли над ним, а третья попала в спинку переднего ряда. Его спасло то, что под мягкой обивкой находился гнутый лист из легкого прочного металла. Он увидел холмик, вспухший на поверхности листа там, где в него угодила пуля.

Масон высунулся в проход и начал стрелять в самый центр массивной фигуры, не целясь и рискуя получить ответную пулю между глаз. Прямо под ним лежала Ирен с развороченным животом. Ее окровавленные пальцы были погружены в рану по вторую фалангу. Гильзы сыпались прямо на нее.

Клейн понял, что наконец остановил Девятаева, когда тот потерял ориентировку и начал расстреливать обойму во все стороны. Фюзеляж оказался пробитым в трех местах; с коротким треском высыпался иллюминатор. И сразу же в барабанные перепонки вонзился надсадный рев двигателей.

Существо, поселившееся внутри пилота, уже ничего этого не слышало. Одна из пуль застряла в позвоночном столбе, перебив пучок нервов, к которым был подсоединен его мозг. Ослепнув и оглохнув, оно почувствовало себя погребенным заживо. Тем не менее существо успело дважды выстрелить наугад, удерживая руку человека в прежнем положении.

Тяжелая девятимиллиметровая пуля, выпущенная из «беретты», разорвала Клейну правое ухо, превратив его в изуродованные и обожженные лохмотья. Масон ощутил что-то похожее на удар по голове раскаленным прутом, но продолжал стрелять, всадив в «пилота» не менее десяти зарядов.

Он не мог знать, что происходит внутри мужского тела. Он видел только, что человек с разрушенным мозгом и тяжелыми ранениями демонстрирует невероятную живучесть. Тот бессмысленно топтался на месте, потеряв координацию движений. Уцелевший сияющий глаз Девятаева вращался, как прожектор в сгоревшей башне черепа… Наступил момент, когда вместо выстрелов начали раздаваться сухие щелчки.

Тогда масон выбрался из-за своего укрытия, испещренного полутора десятками вмятин, и почти в упор выстрелил пилоту в затылок. Он не видел, как лицо раскололось надвое и переносицу выбросило вперед вместе с фонтаном крови. Зато он услышал непонятный звук, пробившийся сквозь рев турбин, – звук распарываемой кожи.

Клейн обернулся, ожидая увидеть окровавленные пальцы Ирен, раздирающие живот в приступе безумной боли, но потом понял, что звук исходит из другого источника.

Пилот рухнул на спину, загородив собою проход, и бугор, вздувшийся на теле мертвеца, вначале был не слишком заметен. Макс вползал в салон на коленях, опираясь на одну руку и держа перед собой изувеченную кисть другой. Режущая боль в солнечном сплетении все еще не позволяла ему выпрямиться. Он увидел труп Девятаева, с которым происходило что-то странное, а за ним – Ирину, которую уже ничто не могло спасти.

На несколько мгновений он ослеп от горя. Безжалостный кулак судьбы опустился и выбил из него душу. Он закричал от черного отчаяния, но его крик тут же сорвался, потому что длинное шило вонзилось в легкие…

Ему оставалось лишь тупо досматривать свой личный фильм ужасов до конца.

* * *

Звук раздираемой ткани повторился. К этому времени бугор, прорвавший пилотский комбинезон, достиг размеров баскетбольного мяча, и его невозможно было не заметить.

Живот Девятаева распахнулся, как гигантская мягкая раковина, и из щели показался окровавленный человекообразный моллюск, окруженный облаком зловония, присущего гниющим внутренностям. За ним тянулись сосуды и белесые жгуты нервов, подсоединенных к различным системам человеческого организма. Огромные бледно-голубые глаза монстра медленно обводили пространство, видя лишь тени. Маленькие ручки впились в обивку кресла и подтянули кверху сморщенное тело.

– Убей его! – прохрипел Макс. Не потому, что Клейн нуждался в его советах, а потому, что ему очень хотелось увидеть это.

Масон приближался к существу с пугающим, недоступным обыкновенному человеку хладнокровием. Рана, образовавшаяся на месте отстреленного уха, обильно кровоточила. Шея и воротник сорочки были залиты жидкостью, оказавшейся отнюдь не голубой. Клейн не обращал внимания на подобные мелочи. Он поднес ствол «маузера» к маленькой головке, которую можно было деформировать голыми руками…

Жуткий младенец почувствовал прикосновение еще не остывшего ствола, схватился за него своими нежными пальчиками и пронзительно закричал от боли. Потом челюсти с невероятно острыми и крепкими зубками сомкнулись на металле, как будто хотели отгрызть то, что послужило причиной ожога.

В этот момент масон выстрелил. От головы существа почти ничего не осталось. Мозг расплескался по ближайшему иллюминатору багрово-серой кляксой. Обезглавленный монстр рухнул на тело бывшего пилота, судорожно дергая конечностями и распространяя вокруг себя волны нестерпимого смрада.

Глава пятьдесят девятая

Макс уже не замечал ни боли, ни запаха, и не осознавал бессмысленности собственных усилий. Он подполз к Ирен, миновав по пути два трупа и испачкавшись в слизи и крови. Добравшись до нее, он увидел, что она еще находится в сознании. Но на ее перекошенное лицо уже легла печать смерти. Дотронувшись до этой холодеющей гипсовой маски, он заплакал. Жизнь уходила из нее с дыханием и слезами.

Макс почувствовал, как чья-то прохладная рука коснулась его щеки. Подняв голову, он встретился с невидящим взглядом мальчика. Лицо слепца по-прежнему ничего не выражало, но ладонь гладила его, утешая, – в этом невозможно было ошибиться… Он вдруг вспомнил, что существует способ спасти не только союзника, но и девушку. – Клейн!! – закричал он. – Она сможет!

Масон колебался всего секунду. Он еще прикидывал, сумеет ли благополучно посадить самолет, когда и его накрыл черный колпак чужого необъяснимого влияния. Союзник объединил их возле мистической двери нового сна. Его воздействие было настолько мощным, что даже Голиков не нуждался в стимуляторе, тем не менее, Клейн полез в нагрудный карман и достал коробочку с препаратом.

Они должны были переместиться до того, как Ирка потеряет сознание. Взгляд Макса прожигал масона насквозь. Тот положил кусочек смолы на губы девушки, а пальцы любовника приоткрыли ее рот. Смола провалилась в глотку и начала таять в пузырящейся лужице крови…

Голикову хотелось выть. Он ошибался, думая, что сдохнет первым. Жизнь уже не казалась ему единственным стоящим призом. И кто был причиной – женщина, с которой его связывала разве что постель… Макс гладил волосы Ирен и шептал ей что-то, но ее взгляд безнадежно ускользал от него. Он взял свой кусок буквально из рук Клейна, а тот на всякий случай положил смолу и в рот мальчику. Слепой покорно принял сомнительный дар. На его лице впервые отразилось какое-то зарождающееся чувство.

– Расслабься, – сказал масон Голикову. – Теперь от тебя ничего не зависит. Молись, чтобы она успела…

После этого Макс не помнил слов. Они превратились в струи ласкового света, падавшие сквозь дыры в тающем фюзеляже самолета и закручивавшиеся в причудливые спирали. Горечь во рту быстро сменилась ощущением сухости и холода, как будто истончалась и испарялась кожа…

* * *

Чудовищный механический гул стих вдали, уступив место экзотическому шуму водопада, сквозь который пробивались крики тонущих. Самолет превратился в серебряную лодку, плывшую внутри хрустальных сфер под парусами, сотканными из звездного света. Здесь не было мертвой материи, и Макс поверил, что никто не умирает. Не осталось ничего твердого и неизменного, все росло, трансформировалось, излучало любовь и сливалось воедино.

Души играли рядом и внутри друг друга – части вечной мозаики, танцующие, как отблески лунного света на потревоженной воде. Предметы, пропитанные праной, целовали сами себя, словно любовники с тысячами уст. Элементарные частицы были легчайшей дрожью дыхания, срывавшегося с цветов, которые расцветали в ядрах галактик…

Серебряная лодка скользила между островами нежнейшего света, и Макса раскачивал ветер чистого кайфа.

* * *

Погружение во мрак последовало быстрее, чем в прошлый раз, но теперь оно было более целеустремленным. Союзник, привязавший к себе людей невидимыми нитями, уводил их в сон нижнего уровня – черный коридор с миллионами дверей, прообраз всех возможных существований.

Макс «видел» тех, с кем путешествовал, – они падали (или возносились?) рядом с ним каплями живого дождя. Слепой мальчик казался ему золотой статуэткой Будды, рассыпающей искры своей сияющей плоти. Клейн парил поблизости гигантской летучей мышью, темной и неразличимой, будто тень на фоне неба. Ира была странным зверем в пятнистой шкуре, певшей под пальцами ветра.

И тьма забирала их у жизни.

Они возвращались в неописуемое болото бесчувственности, неопределенности, бессознательности, отсутствия времени и пространства, точку коллапса, из которой начиналась и в которой заканчивалась вселенная сновидений.

Сердце лабиринта.

Источник календаря снов.

Место, не имеющее места.

Столб неизвестной энергии пронизывал плоскости измерений…

Союзник нес с собой три сознания, оцепеневшие в анабиозе ужаса. Куда? Куда угодно, лишь бы подальше от псов герцога, стороживших почти все сны этого мира. Лабиринт разрастался, как дерево с бесконечным количеством ветвей.

Новые сновидения зарождались непрерывно. Слепой перебирал их, всякий раз успевая заметить врага раньше, чем совершался переход. Свободными от охотников оставались только недетерминированные кошмары, в которых отсутствовала причинно-следственная связь, но там было бессмысленно даже появляться – течения снов случайно выносили оттуда только мертвый шлак…

Он колебался, оказавшись возле начала тропы, которая уводила к двуликому Янусу. Что он мог сейчас сделать для беглеца? Привести к нему трех беспомощных союзников, а вслед за ними – и охотников? Это было бы насмешкой в духе герцога, иронией демона, сидящего в каждом из двуногих…

Саша преодолел последнее искушение. «Подожди еще немного», – попросил он древнее существо, зная, что сейчас, к счастью, его никто не слышит. Те, кого он вел, были еще очень слабы, но стремительно набирали силу. Они начинали осознавать неумолимость смерти и единственную цель своей безнадежной борьбы.

Беглец был вынужден ждать, пока они придут, чтобы освободить его, – и тогда он сможет открыть для них свой сектор Календаря и дорогу во времени. Несколько лет или десятилетий жизни – это все, за что они сражались. Какая жалкая награда! Но никакой другой не было вообще. Дальше, дальше уводила союзника неизбежность – в самые жуткие разновидности снов, болезненные видения параноиков и замурованных заживо. Оставались ли где-нибудь ареалы, которые еще не посетил герцог?..

Везде одно и то же. Тайная война, фатальные события, кажущиеся случайными, исподволь подкрадывающаяся смерть…

Черный безликий ком, в котором перекатывались четыре душонки, постепенно растворялся в вакууме…

Часть третья

Рассвет

Глава шестидесятая

Ему снился сон о далеком прошлом, когда он еще не был рыцарем Храма. Он уже долго лежал в предрассветной мгле, прислушиваясь к крикам на улице и смеху двуногих гиен. Затем раздался предсмертный вопль, выстрелы, новые истошные крики, топот множества ног и наконец все стихло. Только ветер трепал тряпку в окне, натянутую вместо стекла, которое было разбито камнем еще прошлой зимой…

Макс ощущал слабый тошнотворный запах разлагающейся плоти, доносившийся то ли из окна, то ли из щелей в полу. Может быть, это уже начинал пахнуть его мертвый папа, лежавший в ванне. Голиков надеялся похоронить его в одну из спокойных ночей.

Соседи снизу забаррикадировались дней десять назад, и с тех пор он их не видел, как и не слышал никаких звуков. «Передохли с голоду», – решил Макс и плеснул себе в лицо грязной водой из пластмассового пятилитрового баллона. Воду он набрал шесть дней назад в ближайшем озере, находившемся в черте города в трех кварталах от его дома. Такая вылазка была делом непростым и опасным. Вода оказалась зеленоватой и ужасной на вкус, но это лучше, чем ничего.

Макс еще помнил времена, когда действовал водопровод. Теперь воспоминания об этом казались сказкой. Он считал, что ему повезло. Он пережил конец Эпохи Водопровода, конец Эпохи Общественного Транспорта, конец Эпохи Канализации. Последнее было прямым образом связано с Великой Эпидемией Чумы, разразившейся в городах восемь лет назад, когда уже не было сыворотки и почти не осталось врачей. Разлагавшиеся на улицах трупы никто не убирал, они вздувались, чернели, распадались на глазах уцелевших; горы человеческих выделений заполнили дворы и подъезды, и новые смерти лишь усугубляли положение…

Макс был одним из немногих, переживших Великую Чуму. Он содрогнулся при воспоминании о тех днях, но тут же его захватили мысли о том, 'что он будет делать сегодня.

Оставшиеся в живых редко думали о прошлом и еще реже – о собственном будущем. Будущее не простиралось далее сегодняшнего вечера, и какой смысл размышлять о том, что случится завтра, если пережить этот день было большой проблемой и большой удачей?..

Макс заглянул в коробку, где хранились остатки его вчерашней трапезы – кусочки мяса тощей одичавшей кошки, которую он убил камнем в подземном переходе. Он спрятался там во время своей вчерашней вылазки, издалека завидев небольшую группу людей. Те довольно открыто двигались по улице в его сторону, обходя ржавые автомобили, громко разговаривая и переругиваясь между собой.

Максим предположил, что они вооружены и притом, возможно, автоматами. Поэтому он нырнул в ближайший подземный переход, стараясь пробираться через завалы так, чтобы остаться незамеченным. Здесь он с замирающим сердцем прижался спиной к ледяной стене, прислушиваясь к гоготу и крикам, доносившимся сверху.

Главная его проблема заключалась в том, что у Макса не было оружия, если не считать сломанных кухонных ножей. Казалось почти невероятным, что он до сих пор жив в этом чудовищном мире, и Голиков сам порой поражался этому. Пределом его мечтаний был хотя бы пистолет. Когда он, крадучись, брел по улице в поисках пищи или за водой, его глаза внимательно ощупывали взглядом трупы, лежавшие на тротуарах и когда-то проезжих частях дорог, разбитые машины, автобусы, витрины, места сражений и убийств. Он надеялся подобрать оружие мертвеца. Однако чудеса случаются только в сновидениях…

Был еще один выход – убить кого-нибудь. Но это нужно было сделать голыми руками или с помощью куска водопроводной трубы, а для Макса пока не стало простым делом убийство даже ради голубой мечты, заветного, драгоценного предмета, обладание которым означало бы, что его ставки в этой жизни возросли в десятки, сотни раз, а кроме того, он одновременно получил бы новые степени свободы, пищу, охотничьи угодья, может быть, даже (но об этом Макс боялся и думать, чтобы не спугнуть эфемерное счастье) возможность предпринять экспедицию за пределы города, в иные миры, если они еще существовали…

Но тогда, в переходе, он думал не об этом. Он ощущал лишь ледок страха где-то в желудке, а в голове бродила неоформившаяся до конца бессвязная молитва. Стоило кому-то из бандитов, веселившихся наверху, спуститься в переход, и Макс автоматически становился трупом хотя бы из-за надетой на нем брезентовой куртки.

Поэтому он с громадным облегчением перевел дух, когда на улице все стихло. Вдруг он услышал слабый шорох в сумерках туннеля. Макс опустился на колени, взял в руку плоский камень с острыми краями – скорее всего, кусок облицовочной плитки, в изобилии валявшейся вокруг, – и двинулся вдоль стены перехода.

Какой-то инстинкт, доставшийся, может быть, в наследство от далеких предков и дремавший в относительно короткий период человеческой цивилизованности, пробудился теперь, в смутные времена. Инстинкт подсказывал Максу, что в туннеле прячется не человек, а существо гораздо меньшее. Наконец, он увидел его. Кошке и так оставалось недолго жить. Этот мир доконал ее, как доконает в свое время Макса и всех разгуливающих по Земле; судьба подвела ее к черте, за которой не было ничего, кроме смерти.

Но человеку эта смерть давала возможность протянуть еще немного…

Он принес убитую кошку домой, кое-как разделал ее (слава Богу, у него еще осталось несколько кухонных ножей, припрятанных в разных укромных Местах) и развел на балконе костер из обломков досок, специально собранных для этой цели. Это занятие навело его на воспоминания о газовых и электрических плитах…

Спохватившись, Макс вытащил из костра мокрый кусок дерева, чтобы тот не дымил. Дым мог привлечь внимание какой-нибудь банды или человека, охотившегося в одиночку, а такие встречи не входили в планы Голикова.

Он нанизывал кусочки жесткого кошачьего мяса на стальную проволоку, поджаривал и съедал второпях, не забывая периодически поглядывать с балкона. Но вокруг было тихо. Лишь несколько непривычно крупных птиц, появившихся в последнее время, деловито топтались вокруг одного из вздувшихся трупов…

Даже не надеясь полностью утолить голод, Макс разделил оставшееся мясо на две неравные части. Большую часть он решил отнести соседям с нижнего этажа, если те еще живы и ничего не добыли за последние дни. А потом можно будет поохотиться вместе или совершить вылазку за водой… Это была программа-минимум. О том, что он будет делать, если соседи мертвы. Голиков старался не думать.

Максим сложил кусочки недожаренного мяса в металлическую банку, спрятал ее в карман куртки и принялся разбаррикадировать дверь…

Глава шестьдесят первая

– Вставай, брат! – услышал он сквозь сон чей-то шепот и нехотя открыл глаза. Отблески костра плясали на лице будившего его брата Никодима, отчего оно вначале показалось ему зловещей маской мутанта. Реакция была мгновенной и столь же мгновенным – прояснение ситуации. Рука с ножом остановилась на полпути.

Над правым плечом Нико торчал длинный ствол бельгийского автомата «Ф.АЛ.». Макс вспомнил, что ему досталась предутренняя «собачья вахта». Он поднялся, скатал спальник и проверил оружие. Брат Нико тут же рухнул на его место, не желая терять ни одной драгоценной минуты отдыха. Все они давно испытывали бесконечную усталость, копившуюся месяцами, но никто не признавался в этом…

Максим всмотрелся в темноту за пределами освещенного костром пространства. Огромные просмоленные куски дерева, служившие когда-то шпалами, вспыхивали, облитые бензином, и сгорали в чадящем черном дыму. Это было лучше, чем ничего. Ночью температура опускалась почти до точки замерзания воды. Шпал должно было хватить до рассвета.

Он кивнул часовому, охранявшему лагерь тамплиеров с южной стороны. Машины рыцарей, поставленные в круг, образовывали нечто вроде невысокой защитной стены на случай ночного нападения неверных.

Макс нашел взглядом свой «призрак» – запыленный, помятый, покрытый пятнами заплат и черными кляксами рваных порезов. Он любил эту машину, как древний рыцарь любил бы своего коня, не раз спасавшего ему жизнь.

Сейчас «призрак» стоял, уткнувшись капотом в запасное колесо старого «чероки», принадлежавшего брату Альберту, а сзади его подпирал «УАЗ» Антония с оторванной крышей.

Голиков углубился в темноту, чтобы свет костра не слепил глаза. Изредка часовые обменивались информацией, подражая крикам ночных тварей. Они сообщали о том, где находятся, существует ли опасность, и прежде всего, о том, что все еще живы.

Макс – знал, что вглядываться во мрак бесполезно. Вражеские разведчики могли подкрасться так, что их не заметила бы и сова. Надо было выработать в себе способность к пребыванию в полной неподвижности и достижению глубокого безмолвия ума, чтобы научиться улавливать вибрации живых существ… Он выбрал относительно ровный участок земли на каменистом плато, покрытом пылью, и сел, положив на бедра свой «галил» калибра 7, 62.

Он попытался привести себя в тонкое состояние сторожа, но это ему не удалось. Он был слишком возбужден новым слиянием. Тот Макс, который вошел в этот сон из двух предыдущих, сейчас ошарашено ползал по закоулкам его памяти, пробуя «на вкус» новую реальность. В ней было много ужасного, но много и святого. Ужасным, например, было существование после катастрофы, однако жизнь Голикова стала терпимой после того, как он отправился в поход ради достижения святой цели. И, по крайней мере, его правая рука была в порядке.

Макс-мультимиллионер все больше изумлялся тому, что узнал. Здесь он был рыцарем-монахом и к тому же девственником! Это казалось невероятным, и ему хотелось расхохотаться, но собственная суровая воля осадила его: он вдруг почувствовал стыд и глубокое раскаяние. У каждого мира свои законы, а тут под запретом были многие удовольствия, – и тот, кто не хотел потерять человеческое лицо, не мог вести себя иначе. Макс еще не вполне понимал, что оказался в подлинном кошмаре, а когда осознал это, у него пересохло в глотке.

Новичок робко притаился на бессознательном уровне, а брат Максим изгнал из головы блажь, и совершенная биологическая антенна его восприятия наконец заработала. Его сектором был восток, и отчасти это являлось наградой – ведь именно там вскоре взойдет солнце, даруя грешникам еще один день. Если взойдет…

Он «слышал» грызунов в норах, очень слабый фон, который создают насекомые, улавливал излучение птиц, спавших в своих гнездах, которые были спрятаны в расселинах скал. Где-то очень далеко находилась собачья стая. Дикие собаки давно следовали за отрядом, выкапывая и поедая трупы. Но этой ночью стая охотилась.

Восток был чист. Макс расслабился на несколько минут и послал в ночь свой условный сигнал. Отозвались его соседи с севера и юга. Потом снова нахлынули воспоминания…

Ему было неуютно с этим чужаком, вошедшим в него ночью. С некоторых пор жизнь рыцаря-монаха стала простой и подчиненной одной цели; он почти подавил в себе способность к страданию. «Другой» Макс принес с собой бесконечное сожаление об утраченном, разъедавшее душу, как соляная кислота.

Самое дикое, что в этом мире вообще не существовало женщины по имени Ирина Савелова.

Ее не было в прошлом и в настоящем. Возможно, это означало, что она потеряла сознание в самолете и не успела завершить переход… Он вдруг ощутил звериное, абсолютное одиночество и понял, что теперь ему придется жить с этим, проявляя крайнюю разновидность мужества – мужество без надежды.

Слияние внесло сумятицу не только в его чувства, но и в мысли. Он узнал кое-что о туманном минувшем, о котором не хотел ничего знать. Так было намного проще. Эту идею забвения поддерживал и гроссмейстер Клейн, обладавший кое-какими тайными сведениями, не принесшими ему радости и не сделавшими его более сильным. Брат Максим думал и говорил на странной смеси русского, английского и неизвестного ему раньше жаргона. Кроме того, он владел специфическим языком Ордена.

Еще один предрассветный транс… Собаки переместились к югу, загнав дикую лошадь. Просыпались птицы, наполняя небо дрожащей паутиной своих вибраций. Над горизонтом появился веер солнечных лучей, и звезды сразу потускнели. Солнце согревало ранним утром, и оно же было причиной убийственной полуденной жары. Природа соткана из неприятных для человека противоречий – с этим приходилось мириться или умирать.

Он подождал еще немного, охраняя братьев, собравшихся в лагере на утреннюю молитву. Потом быстро и коротко помолился сам. Он просил Януса, чтобы тот дал ему прожить еще один день. Он обещал провести этот день в поисках его Храма. Вместе с другими рыцарями он нес Янусу величайшую реликвию и бесценный дар освобождения… Одна треть его существа молилась, а две трети издевались над наивной верой монаха.

Когда он вернулся в лагерь, там уже началась привычная суета. Стоянка была затянута сизой пеленой выхлопных газов. Новые тамплиеры готовили свои машины к перегону.

Максу очень хотелось увидеть Клейна и переговорить с ним, но дисциплина в Ордене была железной. Он подавил в себе нечестивое раздражение и начал заливать в бак «призрака» бензин, хранившийся отдельно.

Автомобили выстраивались в походный порядок. В середине колонны находился тщательно охраняемый со всех сторон старый армейский грузовик «урал» с бронированной будкой, в которой рыцари везли главную святыню Ордена – магическое существо, отмеченное Янусом, ясновидящего слепца, Отворителя Храма. Макс на своем скоростном «призраке» занял место в авангарде отряда.

До этого тамплиеры двигались на северо-запад по направлению к Гималайскому континенту, и только двое из ста с лишним человек догадывались о том, что этот поход – сплошная бессмыслица.

Вскоре из своей палатки появился сам гроссмейстер. Теперь у Клейна были длинные седые волосы и борода, как у христианского пророка.

Ясные глаза сверкали, отражая бездонную белизну неба.

Он был одет в маскировочный халат, залатанный во многих местах, и расползающиеся туфли «экко». За спиной масона висел арабский карабин «рашид» с вытертым до яркой желтизны прикладом и примкнутым штыком.

Стоя в своем открытом «лендровере», он поднял руку и сделал благословляющий жест. Рыцари взвыли, присягая ему в верности, и рев десятков мощных, но изношенных моторов разнесся над пустошью. Колонна двинулась в путь, оставляя за собой километровый шлейф пыли.

Глава шестьдесят вторая

Клейн вызвал Макса в свою палатку во время вынужденной сиесты, когда люди, изнуренные жарой, лежали в тени раскаленных кузовов и брезентовых тентов, а перегретые двигатели охлаждались, насколько это вообще было возможно в ослепительной желто-белой преисподней.

С помощью передвижной буровой установки тамплиеры пробурили две скважины, но на этот раз так и не добрались до воды. Ее недельный запас хранился в бочках, установленных в кузове грузовика «кенворт», и с некоторых пор гроссмейстер ввел режим строжайшей экономии.

Рыцари обделяли себя водой, отдавая ее радиаторам. Люди были грязны, как дикие звери, и пропахли мочой и потом, однако давно привыкли к грязи и смирились с дурным запахом. Макс подозревал, что некоторые даже культивируют свое физическое уродство…

Оранжевая палатка Клейна была пробита очередью из крупнокалиберного пулемета, но все еще создавала тень и кое-как защищала от дождя. Масон неизменно воздвигал ее каждую ночь, а порой и на время дневной стоянки, когда ему требовалось уединение. Возможно, в уединении он молился за всех братьев или изучал загадочный манускрипт, который возил с собою в несгораемом ящике.

Макс вошел и увидел Клейна, растянувшегося на циновке. Лицо гроссмейстера было покрыто крупными каплями пота. «Рашид» лежал рядом с ним, словно потасканная состарившаяся любовница.

– Ненавижу жару, – сказал Клейн и, кряхтя, сел. От него за несколько шагов несло одеколоном. И где он только доставал эту дрянь?

Максим тоже сел прямо на землю, пренебрегая ритуалом приветствия, предписанным уставом Ордена. Лживый усталый старик сейчас вызывал у него не почтение, а легкую брезгливость. Изнуряющая жара никому не нравилась. И все-таки отряд двигался не на север или в сторону моря, а к самому сердцу пустыни.

– Эти люди страдают больше тебя.

– Чушь! – сказал масон и положил руку на металлический ящик, заменивший кейс. На этой руке, обнаженной до локтя, была татуировка: «Fiat voluntas tua!»[17].

– Ты пришел ссориться?

– Теперь не вижу в этом смысла. Но я заставлю тебя кое-что изменить. До недавнего времени ты обманывал всех.

Клейн снял с шеи ключ, висевший на засаленном шнурке, и открыл ящик. Рядом с потрепанными и потемневшими от времени бумагами, среди которых наверняка был «Путеводитель», лежали несколько пачек сигарет «бонд». Он достал одну из них, распечатал и протянул Максу. Тот мотнул головой: как большинство рыцарей, он презирал любые наркотики.

Чиркнув спичкой, Клейн с наслаждением затянулся. Масон держал сигарету очень бережно, чтобы та не рассыпалась от легких прикосновений его пальцев…

– Ты неправ. Я дал этим людям смысл и цель существования. Если бы не это, они были бы просто стаей голодных зверей, которых и так полно вокруг.

– Их ожидает жестокое разочарование.

– В тебе говорит человек «оттуда». Здесь эти рассуждения не имеют смысла. Все, что у них есть, это дорога к Храму и очень короткая жизнь. Ты хочешь лишить их первого и оставить им второе?

– …Ты обманывал и меня.

– А кем ты был, сопляк, до того, как встретился со мной? Я дал тебе оружие, защиту от неверных и надежду; я сделал тебя рыцарем и взял в поход. Теперь ты говоришь об обмане?

– Этот поход – сплошная липа. Ты выкопал откуда-то старую сказку о тамплиерах, перевернул все с ног на голову и превратил нас в крестоносцев-дегенератов. Ты прекрасно знаешь: того, что мы ищем, здесь нет и не может быть.

– Мальчишка знает это лучше нас обоих! Не забывай, что именно он привел нас сюда. Если бы ты был чуть образованнее, то знал бы, что наши предшественники тоже владели неким фетишем. Его называли Бапхомет, и он бесследно исчез после упразднения Ордена. Возможно, рыцари успели его спрятать. По некоторым сведениям, фетиш был чем-то вроде двуликого идола. А может быть, мумией?.. Так что заткнись и делай свою работу, брат Максим!

– Ты сволочь, Клейн. Из-за тебя я уже потерял все.

Масон выпустил струю дыма ему в лицо.

– Ты имеешь в виду женщину?

– Женщину… и прошлое.

– Забудь о прошлом. Ты уже ничего не изменишь. Молись о том, чтобы слепой привел нас к Храму.

– И ты молись. Потому что, когда мне надоест все это, я убью тебя.

– Я буду предельно осторожен. А теперь – убирайся!

* * *

Макс вылез из палатки вне себя от злости и почти столкнулся с братом Анатолем, оказавшимся подозрительно близко. На том были кожаные брюки в обтяжку и черная кожаная куртка с надписью «Paradise Lost»[18].

Солнце висело в зените, обжигая камни, и Голиков не мог представить себе, что понадобилось рядовому члену Ордена около убежища гроссмейстера. Он задержался, ожидая, что Анатоль окажется следующим посетителем, но тот не вошел, а заторопился в тень брезента, натянутого возле дряхлых «жигулей».

Было в этом человеке что-то отвратительное – женоподобное и насквозь фальшивое. В уголках его губ всегда блестела слюна, а глаза выдавали натуру мелкую и себялюбивую. В сражениях с неверными он обычно пользовался двумя пистолетами Макарова, искусно подкрадываясь к намеченной жертве и расстреливая ее в упор. Огромный запас патронов и обойм, найденных в армейском складе, занимал все заднее сидение его машины. Вполне возможно, что рыцарем он стал только потому, что добывать себе пропитание вместе со стаей было гораздо безопаснее, чем в одиночку.

Макс направился прямо к нему. Он остановился над прямоугольным клочком тени, сложив руки на груди. Поблизости никого не было; их разговору никто не мог помешать.

– Ты подслушивал, – сказал он, глядя на Анатоля в упор.

Тот пытался изобразить презрительную лень.

– Я ходил поссать.

– Не бережешь влагу. Особенно, под палаткой гроссмейстера.

– Ты тоже был с ним не слишком почтителен.

– Значит, все-таки слушал…

– Подойди поближе, брат.

Макс забрался под брезент и сел рядом с Анатолем, опершись спиной на дверцу машины. Он поморщился от вони и понял, что сам пахнет не лучше. Его собеседник положил ему руку на бедро.

– Ты же знаешь, я схожу с ума от ревности. Грех мужеложества был весьма распространен среди рыцарей и бандитов, годами странствовавших без женщин, но Максим впервые столкнулся со столь явным его проявлением. Скудные познания в истории подсказывали ему, что подлинным тамплиерам это также было не чуждо… Раньше в косых взглядах брата Анатоля он мог прочесть что угодно, только не симпатию. Ему стало противно, однако он сдержался, желая выяснить, как много узнала эта жертва порока.

– Убери руку, – попросил он. – Ты не в моем вкусе.

– Гроссмейстер тебе нравится больше? – обиженным тоном спросил Анатоль, и Макс подумал, что с этой секунды приобрел смертельного врага.

– Ты придурок, – сказал он. – Мы обсудили кое-какие социальные аспекты веры.

Анатоль смотрел на него, прищурившись.

– Я слышал, ты обещал убить его. И еще… насчет женщины. После этого ты будешь утверждать…

– Что ты законченный придурок, – перебил Макс. – Забудь о том, что слышал, иначе я добьюсь твоего изгнания из Ордена. У одиночек в пустыне нет ни единого шанса. Даже у самых тупых ублюдков вроде тебя. Вряд ли ты найдешь себе компанию. Понял, о чем я?

– Я не люблю, когда мне отказывают и когда мне угрожают, – сказал Анатоль таким тоном, который Максиму очень не понравился.

Неприятности начались с первого же дня его «пребывания здесь». А для рыцаря-монаха они просто продолжались – тот давно забыл, что такое покой и радость.

Макс встал, понимая, что отныне ему придется опасаться выстрела не только в грудь, но и в спину.

И тут одна нехорошая мысль вдруг пришла ему в голову.

Он обернулся.

– Послушай, э-э… брат. А ты предлагал свои услуги Клейну?

Губы Анатоля расплылись в неприятной влажной улыбке. Когда Максим уже думал, что не услышит ответа, тот сказал:

– Разве ты не знаешь, что члены Ордена обязана выполнять приказы гроссмейстера?

Макс сплюнул на песок, забыв о том, насколько драгоценна влага, и пошел прочь. Горячий песок мгновенно поглотил слюну.

Зыбкое марево колыхалось над стоянкой металлических динозавров.

Глава шестьдесят третья

Совершенно истощенный организм Светланы Колчинской начал заметно перестраиваться через неделю после того, как существо, похожее на человеческого ребенка, оказалось возле клетки, в которую ее заточил Клейн. Оно пришло из глубины лабиринта, проблуждав в нем двое суток. Существо открыло решетчатую дверь, причем, сделало это без ключа, одним только прикосновением пальцев, которые растеклись по стальному замку, изменяя структуру металла.

В подвале масонского дома было абсолютно темно, и Колчинская догадывалась о том, кто был ее спасителем, только потому, что видела непостижимое превращение мандрагоры, после чего Клейн навсегда исчез из своего жилища.

За мнимым освобождением последовал ритуал: шаги во мраке, приближение чего-то бездыханного, слияние с очень маленьким, но твердым мужчиной, проникновение новой субстанции в ее плоть и растворение в ней. Все это происходило во тьме, и поэтому было довольно жутким, однако не более жутким, чем долгие месяцы безнадежного погребения. Чувства Колчинской были притуплены, а воображение почти атрофировано; она не запомнила ничего, кроме вспышек боли и страха, сопровождавшихся детским смехом и завыванием эха в лабиринте…

Вскоре скользкий ребенок тоже исчез, зато у нее появились силы, чтобы исследовать подвал. Теперь она кое-что видела в темноте и с каждым часом – все лучше и лучше. В ней не осталось мягкости. Она была одержима одним-единственным всепоглощающим желанием найти своего истязателя. Поэтому она не испугалась самой себя даже тогда, когда почувствовала, что у нее начали расти волосы на лице и происходят кое-какие изменения в паху.

Она нашла алтарь масонов, осквернила его и оставила на деревянном распятии следы своих зубов. Ее ногти стали необыкновенно крепкими, твердыми, похожими на заостренные керамические пластинки. Таким образом, у нее появился десятилезвийный режущий инструмент, который она могла пустить в ход в любой момент.

В течение нескольких дней она готовилась к охоте на Клейна в его собственном доме. Запасов пищи хватило не только на то, чтобы восстановить силы, но и на кое-что другое. Ее железы начали вырабатывать мужские гормоны с такой же интенсивностью, как женские. Вскоре Колчинской пришлось воспользоваться бритвой масона и позаимствовать некоторые предметы его туалета.

Ее сознание сместилось в область химер и больше не являлось сознанием современного человека. Она не собиралась покидать дом только для того, чтобы вернуться в мир, который перестал иметь для нее какое-либо значение.

Порой она осторожно выглядывала наружу через затянутые шторами окна и видела игрушечных людишек в окружении бессмысленного антуража, втянутых в круговорот отупляющих повторений одного и того же. Работа, постель, еда. Снова работа – чтобы купить еду и постель… Это было существование, которого она не понимала и которое казалось ей одним из бледных снов, пугающих своей абсолютной безысходностью. К тому времени с помощью мандрагоры она проникла во вселенную сновидений и перемещалась в ней достаточно свободно для того, чтобы начать поиски своего злейшего врага. Ее уход был постепенным. Вначале – непродолжительные исчезновения ночью. Несколько тяжелых кошмаров, после которых она неизменно возвращалась в спальню Клейна. Светлана находила себя в жутких местах, но ни одно из них не могло сравниться с клеткой в подвале масонского дома.

Своими керамическими когтями она перебирала реликвии двухтысячелетней религии, в изобилии разбросанные вокруг и представлявшиеся ей чем-то вроде талисманов или языческих фетишей. Их сила была застывшей и законсервированной в материи; ей они казались совершенно бесполезными – в отличие от женского корня мандрагоры, который при определенных обстоятельствах мог пустить опасные побеги…

Ее сновидения становились все более длительными и приобретали фатальное значение. За неделю по земному времени она научилась большему, чем за всю предшествовавшую похищению жизнь. Она научилась убивать и защищаться, различать союзников и тайных врагов, следовать течениям и получать наслаждение от предвкушения смерти. Она узнала, как нейтрализовать чужое влияние и как избавиться от преследования. Единственное, чего она не могла видеть, это герцога, который всегда и везде висел за ее спиной незримой тенью. Он был истинным хозяином, остающимся за обманчиво плотной пеленой предметов и слишком великим для того, чтобы недавно сформировавшийся гермафродит мог почувствовать свою зависимость…

* * *

Колчинская стала призраком в доме масона. Она возвращалась сюда из снов только затем, чтобы растворить в своем теле кое-какие продукты биохимии и отыскать ключ к тайне исчезновения Клейна. Герцог превратил ее в одного из своих главных охотников, но она не подозревала об этом. Отвлеченные идеи были слишком сложными для мозга древней воительницы, омраченного к тому же жаждой мести…

Она никогда не зажигала света, поэтому никто не догадывался о ее присутствии. Кошмар следовал за кошмаром. Время текло рывками и собиралось в бездонной помойной яме прошлого. Проходили часы под луной и годы под чужими светилами…

В самом сердце города жил смертельно опасный и почти неуловимый зверь, но подобное не приходило в головы обывателям там, где даже патологических убийц отправляли на экспертизу, пытаясь каким-то непонятным образом выяснить еще более непонятную вещь – их психическую полноценность.

С этой точки зрения гермафродит вообще находился за гранью какой-либо гуманоидной психологии. К счастью, возле Колчинской не оказалось яйцеголовых.

В противном случае, она, скорее всего, съела бы их, употребив протеин в свежайшем и натуральном виде. А так ей приходилось охотиться совсем в других местах…

Игрушками этого мира она пользовалась ничуть не хуже, чем любого другого. Ей были знакомы различные виды оружия, механические приспособления для перемещения в пространстве, кое-что для удовлетворения страсти. Точнее, для самоудовлетворения… Светлана не гнушалась ничем, даже самыми идиотскими занятиями вроде чтения. И ее терпение было вознаграждено.

Однажды она нашла в библиотеке Клейна «Retraits» – устав Ордена Храма, текст буллы Климента Пятого с объявлением о начале преследования членов Ордена, показания Жака Моле, последнего из известных гроссмейстеров во время процесса над тамплиерами, и таинственное изображение какого-то замка на пергаменте, таком древнем, что его края рассыпались в прах. Над замком парило некое знамя, на котором можно было разобрать слово «Монсальват». Надпись была перечеркнута свежей полосой красной туши, проведенной мягкой кистью. На краю пергамента выделялись два слова, написанные по-русски:

«Храм Януса».

Улыбка расцвела на ее губах, окруженных жесткими черными волосками. Она отправилась в гараж и взяла там канистру с бензином. Облила горючей жидкостью полы, мебель, стены и особенно тщательно – книжные полки в библиотеке.

Впервые за много дней она зажгла спичку. Оказавшись посреди бушующего пламени, Колчинская немедленно погрузилась в сон, из которого уже не вернулась.

Она нашла то, что искала.

Глава шестьдесят четвертая

Клейн напоил слепого мальчика водой с привкусом железа и накормил его пищей из скудных запасов отряда, не отличавшейся ни вкусом, ни разнообразием. Но Открыватель Храма принял ее, как всегда, безразлично.

Внутри маленького пуленепробиваемого дома на колесах Саша Киреев путешествовал с гораздо большими удобствами, чем любой рыцарь Ордена. Он не давал обетов бедности, целомудрия и пренебрежения комфортом, поэтому гроссмейстер обставил жилище живого талисмана со всей доступной роскошью.

Здесь был старинный диван, вытертый до блеска; кресло для посетителей и маленькое кресло для хозяина; что-то вроде кухни с раковиной и газовой горелкой и даже отхожее место, специально оборудованное так, что позволяло на ходу решать проблему круговорота веществ в природе.

Саша был одет в костюм из белого льняного полотна, который рыцари стирали по очереди, считая это большой честью. На нем были также солнцезащитные очки с небьющимися пластмассовыми стеклами и загадочными надписями на внутренних сторонах дужек: «Styled in Italy».

Несмотря на жару, однообразие быта и тяжкую борьбу за существование, Саша чувствовал себя намного лучше, чем в любом из предшествующих снов. Впервые он двигался к известной ему и понятной цели, и впервые его охраняли на этом пути. Жизнь стала походом к спасению, то есть тем, чем она и должна быть. С немного фальшивой внешней почтительностью Клейна он смирился как с одним из необходимых правил игры. Да, его воины были несовершенны и смотрели на мир немного иначе, но разве это повод, чтобы разочаровывать их?..

После еды, когда рыцари отошли к полуденному сну, Киреев удостоил гроссмейстера разговора, который случался не чаще одного раза в неделю. Обычно Клейн, прекрасно воспринимавший образы и даже мысли слепца, получал от него инструкции о дальнейшем продвижении отряда, информацию о топографии местности и возможных засадах, а также о настроениях среди Новых тамплиеров. Он был осведомлен о тайных пороках каждого, но ничего не предпринимал, опасаясь раскола в своих рядах. Отряд и так был слишком мал, чтобы долго противостоять объединенным бандам неверных.

Сегодня слепой поведал ему о некоем замке, находившемся в пяти часах пути к северу. Клейн сверился с картами, составленными двадцать лет назад каким-то паломником, и обнаружил в указанном месте точку, обозначенную как «пункт Лиарет». Он подозревал, что это никакой не замок, а городок переселенцев, ушедших на восток во времена потопа, которые были вынуждены возвести кольцевую стену и, возможно, вырыть непроходимый для машин ров. Не было ничего удивительного в том, что Лиарет действительно превратился в грубое подобие средневекового замка…

Клейн не стал ломать себе голову над тем, для чего Саше понадобилось попасть в это место. Он давно уже отвык задавать бессмысленные вопросы. Ему было вполне достаточно образа, переданного слепым, и сильнейшего ощущения тревоги.

Глава шестьдесят пятая

Как только солнце склонилось к горизонту и его излучение стало чуть более терпимым, рыцари выступили в указанном гроссмейстером направлении. Колонна машин ползла по пустыне между редкими каменными скалами. Вокруг был почти лунный пейзаж, если не принимать во внимание миражей и раскаленного воздуха…

Клейн держался неподалеку от «урала», в котором везли союзника. Он выставил телескопическую антенну и крутил одной рукой барабан настройки приемника «грюндиг», работавшего от автомобильного аккумулятора, в надежде поймать радиопередачу из Лиарета. Вероятность этого была ничтожной. Исправных передатчиков сохранилось так мало, что они ценились гораздо выше автомобилей и даже автоматического оружия. Впрочем, о стоимости можно было говорить лишь условно, поскольку Клейн никогда не слышал о том, чтобы кто-нибудь их продавал.

Эфир был чист, если не считать привычного слабого шума атмосферных помех. Неверные редко пользовались радио, хотя наибольший урон отряду тамплиеров когда-то нанесла банда, оснащенная не только передатчиком, но и портативным пеленгатором.

Гроссмейстер переключился на длинноволновый диапазон и нашел единственную станцию, в существовании которой был абсолютно уверен. Это была антарктическая «Амундсен-Скотт», вещавшая из самого центра полярного материка, заселенного людьми после глобального потепления и таяния льдов. Сквозь треск помех пробился мощный риф из «In-A-Gadda-Da-Vida»[19], и Клейн поморщился. Эту пластинку он слышал уже не менее двух сотен раз, но новых поступлений на радиостанции, естественно, не предвиделось.

Отправиться в Антарктиду было его заветной мечтой. Это был рай земной, место, в котором, если верить легендам, существовало демократическое государство, города, мягкий климат, леса, поля и реки; место, где человек мог чувствовать себя в безопасности и покое, где, в отличие от всего остального мира, преступники сидели в тюрьмах, а безумцы – в сумасшедших домах. Короче говоря, музей цивилизации. Остров утраченного навсегда…

Впрочем, все это были слухи, поскольку никто никогда не возвращался оттуда. Еще бы: надо быть идиотом, чтобы вернуться в пустыню! Клейн пытался разузнать что-нибудь об Антарктиде у слепого мальчика, но тот неизменно отказывался «говорить» об этом. Запретная тема. Табу. Клейн подозревал, что существует связь между расплывчатой целью их похода и полярным материком. Подозревал и терпеливо ждал момента, когда тайное станет явным.

Он вел машину по пыльной горячей пустыне и мечтал о покое, раздумывая, не есть ли это признак старческого слабоумия. Грохот «Железной бабочки» давно сменился «Гавайским вальсом» – нежными звуками с островов, которых давно не существовало. Их поглотили воды океана, занимавшего теперь девять десятых поверхности планеты…

Для осуществления своей мечты Клейну позарез был нужен корабль, большой корабль вроде тех, которыми владеют пираты с Карпатских или Уральских островов. Его устроил бы даже парусник. Какой-нибудь непотопляемый «Летучий Голландец».. Он ничего не имел против захвата судна, но вначале нужно было закончить этот проклятый поход, чтобы избавиться от мистического преследователя, отравившего последние четыреста лет его жизни.

* * *

Справа к «лендроверу» пристроился брат Савва на легкой «хонде», вернувшийся из разведки. Его сведения были неутешительными. Лиарет осаждали неверные. Наверняка больше сотни человек, а может быть, и несколько сотен. Судя по всему, город мог продержаться еще три-четыре часа.

Клейн отдал приказ перестраиваться в боевой порядок. Каждый из его солдат точно знал свое место; прелюдия к кровавому спектаклю была отрепетирована десятки раз. На случай внезапного нападения ушли на фланги и выдвинулись вперед «ГАЗ-66» и «ниссан-патрол» с тяжелыми пулеметами на турелях. «Урал» отстал и оказался в хорошо защищенном тылу.

В двадцати километрах от города рыцари разделились. Во временном лагере были сосредоточены основные запасы тамплиеров и наиболее уязвимые автомобили. В течение десяти минут из боевых машин выгрузили избыток боеприпасов и слили лишний бензин. Для охраны лагеря, заключенного в кольцо из кузовов и прицепов, Клейн выделил всего около десятка человек; остальные отправлялись в бой.

Все собрались на короткую молитву. Наступила минута необычной тишины. Кто-то попадет в Храм уже сегодня, но даже безгрешные не торопятся на тот свет…

В «призрак» Макса подсел брат Никодим, выставив ствол своего автомата в открытый люк…

Глава шестьдесят шестая

То, что банда была необычной. Макс понял сразу же, как только увидел кабину гигантского бульдозера «катерпиллар», плывшую на высоте трехэтажного дома. Она была обшита ржавыми стальными листами с прорезями для обзора. Под жиденьким огнем, который осажденные вели со стен, бульдозер засыпал шестиметровый ров, вырытый, должно быть, в более благополучные времена. Отвал размером с легковую машину выворачивал камни и глиняные глыбы, оставляя за собой траншею глубиной до полуметра.

Быстро приближался момент, когда станут доступными для тарана или огнеметов многослойные бревенчатые ворота, которые не брал снаряд, выпущенный из базуки. Эти же бревна служили подъемным мостом. Стена представляла собой фундамент какого-то древнего строительства, на котором многие поколения жителей города возвели пятнистый шедевр современного зодчества. Лиарет не тянул на новую Вавилонскую башню. Было ясно, что он доживает свои последние часы.

Несмотря на приближение отряда тамплиеров, «катерпиллар» продолжал свою работу. Насыпь почти сровнялась с краями рва, когда кто-то из осажденных выстрелил по бульдозеру из гранатомета. Возможно, это была последняя граната, и ее берегли на крайний случай. Случай действительно был крайним.

Макс увидел вспышку на месте кабины, которую сдуло взрывом, как птичье гнездо с вершины скалы. От машиниста вообще ничего не осталось. Из-под рваных искореженных листов повалил густой дым. Бульдозер продолжал пятиться от стены, словно обезглавленный монстр…

Над Лиаретом вспыхнули две осветительные ракеты, выпущенные жителями по случаю маленькой победы. Но их радость была преждевременной. Кто-то заметил пыльное облако, ползущее с юга. Приближающийся отряд рыцарей в городе приняли за резерв банды.

Тем временем неверные готовились к встрече нового врага. Кольцо вокруг городской стены распалось, и машины выстраивались в оборонительную линию. Численность бандитов составляла около двухсот человек на ста двадцати автомобилях и мотоциклах. Основой ударных сил являлся неведомо как сохранившийся танк Т-80. Его пушка бездействовала из-за отсутствия снарядов, но сам он мог с легкостью протаранить городские ворота. К нему был привязан залитый кровью и экскрементами женский труп – так, что ствол пушки торчал между окоченевшими ногами жертвы, а ее длинные волосы волочились по земле. До этого с обитательницей Лиарета позабавилась вся банда. Устрашающий символ выглядел необычно; позже стало ясно, что с костей местами срезано мясо…

Теперь неверные торопились, поскольку в тылу у них появились хорошо вооруженные рыцари. Танк двинулся на приступ, несмотря на то, что насыпь могла осесть под его тяжестью. Пулемет бил с башни, прикрывая следовавший за танком грузовик, в кузове которого находились штурмовики, вооруженные огнеметами и автоматами.

Клейн понимал, что нападать на превосходящие силы неверных безрассудно; это ставило под удар успех всего похода, но приказ слепого был совершенно недвусмысленным. Какая польза от забытого Богом Лиарета, не знал никто из тамплиеров. Зато бандиты знали это очень хорошо. Там, за стеной, была вода, пища, горючее, оружие, а главное – женщины, не менее сотни женщин; об этом рассказала под пытками та, чей труп был теперь привязан к танку. Ради такой добычи стоило немного повоевать.

* * *

Машины сблизились на расстояние несколько сотен метров. Перед боем Макс опустил металлические жалюзи и оказался внутри хорошо защищенной от пуль коробки. Шины «призрака» были прикрыты гибкими стальными козырьками. Серьезный урон автомобилю могло нанести прямое попадание пушечного снаряда или гранаты, но подобное оружие давно стало экзотическим.

Брат Нико высунулся в люк, докуривая последний из сэкономленных окурков «ватры». Макс следил за происходящим сквозь узкие щели жалюзи. Пелена дыма и пыли, поднятой машинами, заволакивала пустыню. Сквозь нее еще можно было разглядеть танк, подъехавший ко рву и разворачивавший свою башню. После этого ствол качнулся вверх и почти сразу же резко клюнул, когда рыхлая насыпь начала оседать под сорокатонной машиной.

По-видимому, танку так и не удалось выбраться из рва, но на его корпус, как на железный мост, въехал грузовик и остановился, врезавшись в башню. Несмотря на возобновившийся обстрел со стены, неверные подобрались очень близко к воротам. Огнеметы лизнули бревна двумя ослепительными пятиметровыми языками, и этого оказалось достаточно. Высохшее дерево вспыхнуло мгновенно, сгорая без дыма и с оглушительным треском. Вместе с воротами сгорали последние надежды горожан.

Над Максом гулко застучал автомат – брат Нико открыл огонь по мотоциклистам. Рыцарям была известна их тактика. На своих маневренных машинах те выезжали далеко вперед, прорывались в тыл, а затем, пристраиваясь сбоку, расстреливали шины или на ходу забирались в кузов и расправлялись с водителями грузовиков.

Сейчас Максим насчитал не менее двенадцати мотоциклистов на «кавасаки», «хондах» и «триумфах», от которых его отделяло не более двухсот метров. У одного из них глаза были скрыты за темными очками, считавшимися антикварной вещью; лица остальных были, по варварской традиции, покрыты цветными татуировками. Ближайший был начисто выбрит и татуирован под череп. На приличном расстоянии это производило впечатление. Его девяностосильный «кавасаки» вилял из стороны в сторону, уходя от пуль.

Макс сплюнул себе под ноги и направил «призрак» в сторону «черепа». Брат Альберт на «чероки», мчавшемся справа, сразу же понял его маневр и пошел на сближение. Вдвоем они попытались взять мотоциклиста в клещи, чтобы раздавить того своими кузовами, но в последний момент тот принял единственно правильное решение, поставив «кавасаки» на заднее колесо. Макс резко свернул влево, и очередь из автомата Нико, выпущенная с близкого расстояния, не достигла цели.

Клиновидный капот «призрака» представлял собой почти идеальный трамплин, и Макс чуть не врезался лицом в руль, когда машину потряс сильный встречный удар и брюхо мотоцикла оказалось прямо перед его глазами. Ему показалось, что проломится крыша, но внутренний сварной каркас из стальных труб выдержал давление опустившегося переднего колеса «кавасаки».

Мотоциклист чудом удержался в седле, а его дробовик, укрепленный на раме справа, при столкновении отбросило в сторону. Задняя шипованная покрышка с визгом смяла жалюзи посреди лобового стекла «призрака», после чего «кавасаки» отправился в долгий двадцатиметровый полет, приземлившись, к своему несчастью, прямо перед «КРаЗом», оборудованным отвалом на манер древних паровозов и тепловозов. Острый стальной клин расколол мотоцикл пополам, превратив человека в фарш, кровавыми клочьями свисавший с радиаторной решетки. Бензобак вспыхнул огненным шаром, который тут же исчез под грузовиком.

Но рыцари тоже не избежали потерь. Рядом с Максимом на сидение пассажира медленно опускалось тело брата Нико. Он понял, что тот мертв, раньше, чем увидел его изуродованную голову. После удара, нанесенного колесом и подножкой тяжелого мотоцикла, она оказалась неузнаваемой. Труп повалился на Макса, забрызгивая его кровью. Ему пришлось на ходу открыть дверь и вытолкнуть мертвеца из машины.

Глава шестьдесят седьмая

Оставалось триста метров до встречи с основными силами противника. Лишившись стрелка, Максим потянулся за своим «галилом», пристегнутым к помятой крыше. Прямо на него двигался грузовик, из-под бампера которого торчали заостренные стальные прутья. Автоматные и винтовочные пули застучали по обшивке «призрака», как крупный град… Пылевая завеса стала настолько плотной, что разглядеть что-либо за ближайшей линией машин было уже невозможно. Яркое пятно, очевидно, обозначало костер, пылавший на месте городских ворот.

Макс бросил взгляд в прямоугольную щель допотопного приспособления, напоминавшего перископ и собранного из двух битых зеркал. Оно позволяло ему видеть, что происходит сзади и сбоку. После столкновения с «кавасаки» перископ заклинило и был доступен только задний сектор обзора.

Сквозь облако пыли, поднятой колесами «призрака», Макс разглядел «КРаЗ», мчавшийся прямо за ним на расстоянии около шести корпусов. Из узкой бойницы, проделанной в обшивке кабины напротив пассажирского места, торчал ствол пулемета Калашникова, стрелявшего трассирующими. Еще два автомата вспарывали воздух по обе стороны от дымящей выхлопной трубы. Это было отличное прикрытие.

Макс до предела утопил педаль газа, и «призрак» рванулся вперед. Стрелка на давно уже неработавшем спидометре подрагивала около нуля, но на самом деле он успел набрать скорость не меньше сотни километров в час. Грузовик, который мог превратить его в месиво из мяса и железа, брат Максим рассмотрел во всех подробностях: четыре огромные сверкающие буквы «MACK» на решетке радиатора, выпуклый обтекатель над кабиной, покрытый непристойными рисунками, и разбитые фары, в которых улыбались два детских черепа…

В опасной близости от стального веера Макс резко притормозил и вывернул руль. «Призрак» продемонстрировал великолепный занос и почти мгновенный разворот на сто двадцать градусов. Был момент, когда машина неслась по инерции на двух колесах, подставив крышу под надвигающиеся копья, но через несколько секунд двигатель натужно взвыл, а широкие покрышки взметнули из-под себя фонтаны песка. Пылевая завеса разделила автомобили. Макс оказался в жаркой полутьме. В горле саднило; крупные песчинки скрипели на зубах. «Призрак» тряхнуло, как консервную банку. Со скрежетом смялись козырьки, прикрывавшие шины…

Водитель «мэка» начал поворачивать, чтобы достать врага, уходящего с линии удара, однако его собственная скорость была слишком велика. Только один из стальных прутьев зацепил заднее крыло «призрака», проделав в нем глубокую рваную борозду. Макса швырнуло вправо, и машина пошла юзом; вероятно, была пробита покрышка…

В это время из пыльного облака вынырнул «КРаЗ» со своим клиновидным тараном. Избежать катастрофы уже было невозможно. Два грузовика столкнулись при встречной скорости около ста шестидесяти километров в час. Макс не видел этого, но почувствовал тяжелый удар, заставивший вибрировать землю. Стальной таран «КРаЗа» смял веер и врезался в двигатель «мэка», который сорвало с рамы и внесло в кабину.

О том, что осталось от стрелка и водителя, можно было судить по багровой каше, брызнувшей из щелей в обшивке. Вверх ударил восьмиметровый столб огня. Людей выбросило из кузовов, причем два тамплиера приземлились в нескольких метрах перед капотом «призрака», и Максим не успел отвернуть. Впрочем, рыцари уже были горящими мертвецами, когда колеса раздавили их тела…

После этого начался настоящий джаз. Сражение стало хаотичным и бессмысленно кровавым.

Говорить о какой-либо тактике было смешно, поскольку связь и управление практически отсутствовали. В дыму и пыли сражающиеся не видели ничего, кроме ближайшего противника. Тампдиеры стремились уничтожить наибольшее количество неверных, а те пытались заставить рыцарей Отступить. Обе стороны были достаточно хорошо вооружены, чтобы истребить друг друга еще до наступления ночи.

Понеся большие потери, бандиты все же преодолели завал из обугленных бревен. Захват города позволял им рассчитывать в конечном итоге и на успех в схватке с рыцарями. Часть банды растеклась по Лиарету, в то время как снаружи продолжалось автомобильное сражение.

Макс давно потерял из вида машину брата Альберта. Его ближайшей целью был мотоциклист на «хонде», который незадолго до этого вывел из игры рыцарский «кенворт», в упор расстреляв шины грузовика. Макс настиг его возле горящего «фиата» и размазал по закопченному металлу кузова.

Из-за значительного количества выведенных из строя и разбитых автомобилей, сосредоточенных на небольшой площади, пространство для маневра резко ограничилось. Чутье подсказывало Голикову, что оставаться в машине опасно. Он отъехал подальше от городской стены и остановил «призрак» за почерневшими тушами «КРаЗа» и «мэка», сцепившихся навеки, словно издохшие звери со сведенными челюстями. Потом осторожно высунул голову из люка – и тут же едва ее не лишился…

Выскользнувший из дымного облака мотоциклист оказался вооруженным не только пистолетом, но и саблей. Холодное оружие уже перестало быть редкостью. Наиболее дальновидные запасались им на то время, когда будут разграблены последние склады патронов. Древнее искусство возрождалось из варварского ремесла мясника. В монастырях и уцелевших городах заново учились ковать и закалять сталь.

…Макса спасла быстрая реакция. Времени на разворот ствола уже не было. Он бросил «галил» прикладом вперед, и тот врезался в череп мотоциклиста, превратив его лицо в окровавленную сморщенную маску. Опускающийся клинок лишь слегка задел рыцаря, вспоров кожу на левом предплечье.

Не обращая внимания на царапину. Макс выскочил из машины через люк и прикончил мотоциклиста ножом. Через секунду он уже снова держал автомат в руках. Ствол был чист, и он сделал первые выстрелы по фигурам неверных, заметавшимся в кузове приближающегося «КамАЗа», наверняка уложив одного человека. Грузовик промчался мимо, устремившись к какой-то более серьезной цели, а Голиков короткими перебежками двинулся в сторону города.

Глава шестьдесят восьмая

Сражение развивалось не в пользу тамплиеров. Сказывалось превосходство неверных в численности. Под защитой городских стен они могли продержаться достаточно долго, поэтому значительная часть банды пробралась в Лиарет через сожженные ворота. Макс наткнулся на небольшую группу рыцарей, возглавляемую Клейном, которые тоже пытались проникнуть в город, и присоединился к ней.

Без особых помех они расстреляли четверых бандитов, намеревавшихся убрать от ворот застрявший грузовик с помощью лебедки. После этого дела пошли хуже. Неверные подогнали «джип» с крупнокалиберным пулеметом на турели, из которого простреливались подступы к городу.

Рыцарям Храма пришлось залечь за обугленными кузовами двух легковушек, а тем временем мощный тягач подтащил к воротам нечто вроде настила на салазках из металлических труб. Бандиты вели непрерывный яростный огонь.

Максу стал ясен их замысел. Они хотели установить настил на башне танка, чтобы в город могли въезжать машины. В кузове тягача находились, как минимум, три автоматчика, прикрывавших всю операцию.

Гроссмейстер отдал короткие приказы, и два человека – почти наверняка смертники – исчезли в дыму. Дошла очередь и до Макса. Клейн подозвал его к себе быстрым жестом.

(Оба помнили разговор, состоявшийся не так давно. Оба имели основания не доверять друг другу. И все же сейчас это не значило почти ничего. В их совместном движении было нечто фатальное – связь, не обусловленная чувствами. Их соединили вещи, не поддающиеся осмыслению и превосходящие взаимную ненависть. И кто мог сказать, не являются ли остальные члены Ордена только жертвами, приносимыми по пути?)

Тайная цель должна была оказаться поистине важной, чтобы оправдать самые тяжелые потери за всю историю похода. Макс знал, что если и узнает о ней, то не от Клейна. Тот не разочаровал его. Они обменялись короткими фразами под аккомпанемент дробного стука очередей.

– Твой «призрак» в порядке?

– Да, но он далеко.

– Ладно. Когда Савва снимет пулеметчика, подгони мой «лендровер».

– А тягач?

– Не будем им мешать. Это единственный шанс попасть в город. Иди!

План был настолько же безумным, насколько самоубийственным. Голиков матерился по этому поводу, пока полз на брюхе, рискуя получить заряд свинца во все выступающие части. С «галилом» в руках и четырьмя запасными магазинами на поясе такой вид спорта, как ползание, не доставлял большого удовольствия. Пыль, которую он глотал, отдавала гарью. Вскоре Макс порезал себе локти, колени и бедра об острые края камней. Его «левис», и так протертый до дыр, окончательно превращался в лохмотья. Пора было подумать о том, чтобы раздеть какого-нибудь мертвеца.

Приходилось опасаться не только выстрелов, но и машин, метавшихся в гремящем хаосе. Останки раздавленных колесами грузовиков выглядели ужасно даже для тренированного глаза. Один раз Макс чудом выкатился из-под колес «полонеза», потерявшего управление и на ходу рассыпавшегося на части, но все же ехавшего достаточно быстро для того, чтобы перелететь через ров и врезаться в противоположный берег. Взрыв вызвал обвал участка стены; сквозь образовавшуюся брешь стали видны городские лачуги и башни какого-то сооружения, возвышавшегося в центре Лиарета…

Макс немного отдохнул под прикрытием «КамАЗа» в обществе трупа, свисавшего из окна кабины. Потом он осторожно открыл дверцу и обзавелся парой широких штанов, сшитых из брезента. Вместе с ними он рисковал приобрести насекомых и сыпь в паху, но все это казалось сейчас не слишком важным.

Завязалась перестрелка, которая означала только то, что атака тамплиеров отбита, и самым разумным с их стороны теперь было бы отступить. Им еще очень повезет, если неверные не станут их преследовать и не наткнутся на временный лагерь, оставшийся практически неохраняемым. Но гроссмейстер, по всей видимости, не собирался менять свои планы, а Макс должен был узнать тайну, скрытую за невзрачными стенами городка.

Лежа в жирной черной тени грузовика, он увидел еще кое-что, характерное для этой жуткой реальности. Неверные добивали раненых и собирали трупы. Не для того, чтобы их хоронить. Голод был страшным врагом, не щадившим никого. Возможно, именно голод погнал бандитов на приступ. Некоторые набивали пустые желудки прямо сейчас, на поле боя, не брезгуя сырым мясом…

Брата Максима это нисколько не удивило. Во время голода каннибализму не предавались только идеалисты вроде тамплиеров и, как ни странно, племена мутантов, обитавшие на возвышенностях, поблизости от которых были некогда затоплены атомные электростанции.

Впрочем, в самые худшие времена рыцари нередко изменяли своим идеалам. Древняя формула – «цель оправдывает средства» – приобрела в новом мире статус универсального закона.

Макс убрал двух бандитов одиночными выстрелами из своего укрытия и начал отползать, пока его не обнаружили в общей сумятице. Вскоре он увидел «лендровер» Клейна, протаранивший бампером дверь вражеских «жигулей» со стороны водителя. Через несколько минут брату Максиму предстояло превратиться в живую мишень верхом на бензиновой бочке, и с каждой секундой его решимость таяла. Идеальные солдаты хороши тем, что не рассуждают. Он сам был таким в течение долгого времени. Сейчас сомнения мешали ему действовать. Но если не теперь, то когда же?!..

Он вскочил в «ровер». Радиоприемник все еще работал. Моррисон[20] пел: «Музыка – твой единственный друг до самого конца». «Это точно», – подумал Голиков и врубил заднюю передачу. Машины со скрежетом расцепились, и Макс погнал тачку гроссмейстера в сторону города. Где-то под сидениями был спрятан несгораемый ящик, в котором хранился «Путеводитель», но сейчас ему было не до бумаг.

Стук пулемета возле ворот смолк. Вероятно, это означало, что началось беспрепятственное 'вторжение неверных в Лиарет. Рискуя жизнью, Максим проскочил мимо тягача и успел заметить, что настил уже установлен на башне танка. Он был сварен из труб и стальных полос и вряд ли выдержал бы вес тяжелого грузовика, но мотоциклы и легковые автомобили проскакивали по нему без проблем. Лежавшее на нем измочаленное тело в джинсовых тряпках вполне могло быть трупом брата Саввы.

Настил заметно пошатывался. Дальний его край был приподнят над землей, и это превращало мост в невысокий трамплин. Вслед Максиму ударили автоматы из кузова тягача. Он ушел от пуль, бросая «ровер» из стороны в сторону. Дела были плохи как никогда.

Он увидел три тени, бегущие ему наперерез, и едва не всадил в них очередь из «галила». Потом узнал перекошенное и почерневшее лицо Клейна… Вместе с тремя уцелевшими рыцарями гроссмейстер вскочил в машину. Клейн ничего не сказал, только показал в сторону ворот.

Зажав руль коленями. Макс на ходу поменял магазин и вырулил на двухсотметровку, ведущую прямиком в ад. Они очутились в узком коридоре из горящих машин. Плотность огня здесь была сумасшедшей. В конце коридора виднелись простреливаемый с двух сторон участок земли и раскачивающийся MOOT, за которым можно было наткнуться на огнеметы и сабли неверных…

Не снимая ноги с педали газа, Максим бросил «галил» под себя и сел на него. Остальные четверо тамплиеров открыли почти непрерывную стрельбу. «Лендровер» быстро разогнался до ста с лишним километров в час. Прямо перед ним в город въехали двое бандитов на «харлее», а справа к мосту уже подъезжал «шевроле» без задних дверей и крышки капота.

Макс оглох от выстрелов, раздававшихся над самым ухом. Горячие гильзы сыпались прямо на него. Он попал под кинжальный огонь справа. Ему показалось, что пулеметная очередь разрежет «ровер» пополам, но укрепленный стальными листами корпус выдержал. Зато не выдержала чья-то голова.

Макс понял это, когда теплая влага выплеснулась ему на затылок и шею, а на руках появились серые брызги. У него не было даже возможности вытереть то, что еще секунду назад было человеческим мозгом…

Клейн вскрикнул и повалился на Максима, получив пулю в плечо. Машину бросило влево, и Голиков с трудом удержал руль. Вдобавок по ним начали стрелять из «шевроле». Масон был в сознании, хотя его правая рука не действовала.'

«Где же твоя неуязвимость?» – подумал Макс со злостью и погнал «ровер» к мосту под опасным углом. Он знал, что, скорее всего, их ожидает участь мух, размазанных по стене… Еще один рыцарь выпал из машины, прошитый десятком пуль. Губы Клейна, спрятавшего голову в плечи, слабо шевелились. Максу показалось, что тот беззвучно читает какую-то молитву. По его мнению, это было жалкое и немного смешное зрелище…

Они въехали на мост. Раздался гулкий удар, и оглушительно завибрировали стальные листы. Лиарет, затянутый дымом, закачался перед глазами. Настил накренился, трубы душераздирающе заскрежетали. Через мгновение машина взлетела… Стена промелькнула так близко, что камни, из которых она была сложена, срезали козырьки, прикрывавшие колеса. Заодно автомобиль лишился и зеркала заднего вида. Тамплиера, сидевшего справа за Клейном, выбросило из кузова уже в воздухе.

Макс сжался в ожидании удара. Прямо перед ним появилась узкая улица с убогими постройками, между которыми вряд ли могли разъехаться две машины… «Лендровер» приземлился на передние колеса, и сразу стало ясно, что больше ему не ездить. Взорвался радиатор, вслед за ним тихо скончался двигатель.

Клейн дико взвыл от боли. Максу было не до масона. Ему показалось, что его собственный позвоночник сложился, как телескопическая антенна. Он ударился лбом о рулевое колесо, и в глаза брызнула тьма. «Ровер» по инерции пропахал еще метров пятьдесят по пыльной улице, оставляя за собой части рассыпающегося переднего моста…

Когда Максим поднял голову, все вокруг было розовым – небо, облака пыли, каменное строение впереди и даже фигура Клейна, выползавшего из машины. Этот цвет напоминал о чем-то. Спустя некоторое время, кроме цвета, появился вкус…

Голиков вытер с лица кровь – свою и чужую. Потом схватил липкими руками «галил».

Сзади уже приближался «шевви» со свисающими из окон гроздьями человеческих рук и голов. Макс выпустил по ним длинную очередь и побежал вслед за гроссмейстером, который потащился к узкому боковому проходу. Старик хромал, его правая рука выглядела так, будто ее только что освежевали; тем не менее, в левой руке он держал «рашид» и даже сумел выстрелить пару раз. Отдача встряхивала его, словно тряпичную куклу.

Потом их накрыла тень. От палящего солнца защищали навесы, которые соединялись над проходом, образуя извилистый туннель. В этом лабиринте было несложно спрятаться, а еще проще – заблудиться самому. Тамплиеры дважды сменили направление, пока не оторвались От преследователей. Те были не слишком настойчивы; зачистка территории ожидалась после боя.

Максим и Клейн остановились в каком-то темном закоулке и вместе упали на землю. Глаза постепенно привыкали к полумраку. На зубах привычно скрипел песок; воздух с хрипом вырывался из двух пересохших глоток.

Сейчас их можно было взять голыми руками и без особого шума. Любой, даже не слишком крутой бритоголовый сумел бы расправиться с ними, орудуя кинжалом. Но здесь не было не только бандитов. Обитатели трущоб пропали куда-то, и это казалось странным.

Сквозь щели в стенах просачивался запах испорченных продуктов. Голиков почувствовал себя крысой, затаившейся в заброшенной канализационной трубе. Неизвестно, удастся ли найти выход отсюда. Они попали в город, но что же дальше? Гроссмейстер получил пулю впервые на его памяти. Макс был почти уверен, что тот не мог одновременно контролировать большое количество людей… Он без всякого интереса размышлял об этом, пока рвал халат Клейна на полосы и накладывал повязку на кровавый кратер, в который превратилось плечо масона.

Через минуту тот потерял сознание.

Глава шестьдесят девятая

Зомби наслаждался жизнью в собачьем раю. Его сука была беременна и заметно увеличилась в объеме. Он давно отвык от охоты и забыл о том, что такое полуголодное существование. Ему снились только приятные сны, а призраки из кошмарного прошлого больше не тревожили его. Свежая еда неизменно появлялась на одном и том же месте, а ручей, бегущий с гор, никогда не пересыхал. Источники пищи и воды оставались неизвестными.

Теплые дни сменялись прохладными ночами; вечная весна бродила по окрестным холмам. Здесь никогда не бывало слишком долгих дождей и слишком жаркого солнца. Вечнозеленые деревья не плодоносили и не осыпались.

Люди появлялись редко. Это неизменно были те двое, которых Зомби видел в первый раз. Они приходили на берег, чтобы искупаться, полежать на траве под солнцем и поиграть в свои внесезонные брачные игры. Как-то бультерьер отправился по их следам и открыл, что люди живут в доме, стоящем на вершине самого высокого холма, – белом днем, розовом на закате, призрачно-голубом при свете луны. Дом был прекрасен, как мираж, и так же не подвержен разрушающему действию времени.

Зеркало бассейна сверкало небесной чистотой, а тенистый парк за домом шумел, наполняя пространство самой естественной в мире музыкой. Цепь холмов тянулась до горизонта; кое-где были видны извивающаяся между ними лента реки и бирюзовые пятна зарослей.

У пса не было никакого желания исследовать те отдаленные места, а вот люди как-то раз запаслись едой и надолго отправились в путь. Их не было недели две или три (Зомби не считал дни, чрезвычайно похожие друг на друга); потом они вернулись, разочарованные и недовольные. Буль услышал фразу, которую произнес мужчина: «Везде одно и то же». Он не понимал человеческого языка, но воспринял интонацию, с которой это было сказано.

Он поразился наглости и неустроенности двуногих. Им всегда чего-то не хватало. Им всегда и всего было мало. Когда они осуществляли свою мечту или достигали желанного покоя, жизнь ускользала от них с неуловимостью фантома…

С того дня настроение у людей становилось все хуже и хуже. Они часто ссорились, вымещая друг на друге свое раздражение. Их неудовлетворенность пагубно влияла на атмосферу в доме и вносила диссонанс в музыку парка. Зомби предпочитал находиться в отдалении от них, проводя время в безмятежности и наслаждаясь беззаботным существованием.

В один из вечеров ему приснился сон – не то чтобы страшный, но явно содержавший напоминание о чем-то неприятном. Он видел знакомый ему пейзаж, только лишенный красок и ставший похожим на мельчайшую мозаику из пепла. Небо было чуть светлее холмов, а в русле реки с мертвым шорохом пересыпался пепел… Зомби лежал на берегу, и плоть его была такой же серой и хрупкой, как все вокруг. Он боялся пошевелиться, чтобы в полном смысле слова не рассыпаться в прах… Потом он увидел тень, черную человеческую тень без лица и одежды. Тень увеличивалась в размерах, как будто к нему приближался вырезанный из картона силуэт. Она прошла сквозь него, и пес почувствовал мгновенную боль. Чьи-то зубы впились в его глотку и сразу же отпустили. Он не успел проснуться. Тень сгинула где-то сзади, в удушливой пепельной мгле, но отравила его сильнейшей тревогой.

Он открыл глаза, однако причина тревоги не исчезла. Тихо журчал ручей, и ночь была напоена ароматами травы… Зомби поднялся и направился в сторону человеческого жилища.

В сиянии взошедшей луны дом впервые показался ему склепом. Его сторожили фиолетовые деревья, в густых ветвях которых дремали кошмары. Пес пробежал под ними с отвратительным ощущением холода в загривке. Что-то вроде гигантской летучей мыши, только гораздо более страшное и холодное, следило за ним из темноты. Оно не охотилось, чтобы питаться. Оно убивало, падая сверху и впиваясь в жертву зубами…

Он оказался в доме и сразу почувствовал новый запах – запах смерти, которого раньше здесь не было. Запах, почти забытый им, но все еще узнаваемый. Он прошел по коридору в спальню. В полной тишине его когти стучали оглушительно. Сквозь высокое окно в комнату падали лучи света и оставляли на полу перекошенные четырехугольники.

Зомби увидел мертвых людей. У них были вырваны глотки до самых шейных позвонков, и это сделали мощные челюсти. Например, такие, как у него. Под двумя оскаленными ртами зияли еще два рта – черные, рваные, беззубые и уже начинавшие гнить…

В палитре здешних запахов был один, который Зомби узнал сразу. В это было трудно, почти невозможно поверить, но за одну секунду вдруг изменилось все. Пришла волна искажения: красивое стало безобразным, а влекущее – омерзительным. В собачьем раю появился страх.

Пес стоял над трупами и впервые пытался определить, чьими же двойниками они были. Кто хотел удержать их здесь и убил накануне побега? Кому они мешали или кому могли помочь?..

Зомби опять вспомнил свою битву с Г-е-р-ц-о-г-о-м (теперь уже туманную, будто щенячий сон), двуногого и то, как они спасли друг друга. Что-то предопределенное было во всем этом; какая-то система, которой он не мог постичь своим собачьим мозгом…

В ту ночь он заснул неподалеку от трупов, несмотря на исходивший от них запах. Неужели хотел встретить того, кто придет за ними? Конечно, нет.

Он надеялся увидеть сны отлетевших душ.

* * *

…Он вовремя пришел в себя и мгновенно стряхнул липкую паутину расслабленности. Сука неподвижно стояла на пороге спальни и смотрела на него. Ее глаза тускло блестели, напоминая кусочки грязно-желтого льда. Он не слышал, как она вошла в дом. Только что он был легкой добычей. Какой-то сигнал, промелькнувший в сновидении, заставил его проснуться до того, как она беспрепятственно приблизилась бы к нему.

Зомби, ворча, поднялся на лапы. Сука отличалась от Г-е-р-ц-о-г-а внешне, но он узнал в ней ту же тупую, неотвратимую силу механизма, управляемого извне. Побрякушка на ошейнике твари увеличилась в размерах; ее блеск гипнотизировал его. Она усиливала лунный свет и слепящими лучами направляла ему в зрачки. Зомби переменил место, пока еще не стало поздно. Он заходил сбоку, чтобы не видеть отраженного света. Сука развернулась и оскалила клыки. В ее глотке клокотало рычание. Долгое, непрерывное, как будто легкие были размером с цистерну.

Он вдруг вспомнил времена, когда дрался на арене. Здесь не было ни тотализатора, ни зрителей. Не было даже хозяина, доводившего пса перед боем до исступления… Слюна закапала с его подрагивающих от ярости губ. Все старые шрамы превратились в отрезки колючей проволоки, ужалившие его и тут же испарившиеся снова. Он вспомнил о своем предназначении и рванулся вперед.

Они сцепились с жутким хрустом, как два по-настоящему диких зверя, и в первый же момент пустили друг другу кровь. Ее одуряющий запах заглушил все остальные и окончательно превратил собак в сгустки концентрированного бешенства. Зомби забыл обо всем. Боль пульсировала на периферии его сознания, пока клыки и когти разрывали чужую плоть. Теплое мясо расползалось, как желе, оставляя в пасти привкус гнилья…

И все же Зомби удалось вцепиться суке в горло. Он сжал челюсти; в таком положении их заклинило, будто смертоносный капкан. Сука отчаянно пыталась стряхнуть его с себя, но он висел на ней до тех пор, пока пасть не наполнилась кровью и горячая жидкость не закапала сквозь зубы.

Наконец сука прекратила скрести лапами по полу и забилась в судорогах. Он последний раз дернул головой, вырвав ее горло. Через минуту она затихла. Перед ним оказался ее раздувшийся розовый живот с багровыми полосами – следами его когтей. Два соска были оторваны начисто.

Зомби остался стоять на трех лапах. В огромной ране под левой лопаткой ковырялись чьи-то раскаленные пальцы. У него больше не было одного уха и части щеки. Большой лоскут оторванной кожи свисал с груди, словно пес был экспонатом в анатомическом театре. Несмотря на это, он держался.

Потом он наклонился и разодрал клыками живот издохшей самки, хотя в этом не было никакой необходимости. И почувствовал в пасти что-то скользкое.

Когда рваные края раны разошлись, он увидел вместо зародышей распадающийся клубок жирных белых червей.

* * *

Он лежал в доме мертвых и пытался заснуть. К нему со всех сторон подползали черви. Раны горели, и боль мешала сконцентрироваться для перехода. Но у него уже получилось однажды; он надеялся, что получится и на этот раз.

Был зов, которого он пока не осознавал, – зов, заставивший его бежать от гнусной подделки и искать новое убежище. Возвращались боль, опасность и голод. Теперь Зомби не мог позволить себе ошибиться. Он должен был отыскать двуногого, если тот еще жив…

Незаметно растворилось тело. Исчезли ощущения, зато вместе с ними исчезли и черви. От Зомби осталась сущность, бестелесная матрица, код, слепок его естества…

Черный шар медленно катился по черному биллиардному столу. Его поджидали тысячи луз, только одна из которых не была очередной ловушкой.

Глава семидесятая

Крыша хижины была сложена из дребезжавших от ветра металлических листов, и в ней было жарко, как в печи крематория. Брат Максим нашел миску с наполовину испарившейся водой и плеснул немного жидкости в лицо Клейну. Тот пришел* в себя, сфокусировал взгляд на миске и жадно потянулся к ней. В воду попала кровь с пальцев Голикова, но раненый глотал ее, даже не замечая этого. Потом и Макс сделал несколько глотков. Воды оказалось слишком мало, чтобы напиться, и как раз достаточно для того, чтобы ощутить еще более сильную жажду.

– Помоги! – попросил Клейн и встал, опираясь рукой на плечо Макса, но не выпуская из нее карабина. От него разило, как от козла. Смесь дешевого одеколона и пота – это было еще хуже, чем чистый пот… Минуту гроссмейстер стоял молча, пытаясь справиться с головокружением, потом перевел на Голикова мутный взгляд.

– Каменный дом посреди Лиарета… Отведи меня туда!

– Если ты хочешь умереть, я мог бы…

– Не разговаривай! Веди.

Повесив «галил» на шею. Макс поволок на себе старика. Его немного удивило то, что Клейн даже не вспоминал о несгораемом ящике, оставшемся в «лендровере»; с другой стороны, после того, как их союзником стал слепой мальчик, бумаги утратили свою ценность. Но и мальчик был не вечен…

Еще с полчаса они блуждали по запутанному лабиринту улиц-коридоров. На стенах были какие-то знаки, которые ничего не говорили чужеземцам. Рассчитывать на помощь местных не приходилось, – квартал будто вымер задолго до начала осады. К тому же Клейн настолько ослабел, что Макс решил рискнуть. Он разобрал потолок одной из хижин и высунул голову под палящее солнце.

Стрельба в городе стала менее интенсивной, но за стеной бой все еще продолжался. Они находились недалеко от цели – до каменного дворца оставалось не более ста метров по прямой. Над крышами плыл едкий дым, хотя в самом Лиарете гореть было почти нечему. Возможно, неверные выкуривали жителей из какого-нибудь укрытия.

Макс спустился вниз и продолжал свой путь в обнимку с масоном, стараясь не слишком отклоняться от выбранного направления. В конце концов они все-таки вышли к мрачному зданию, сложенному из розового камня. Это было древнее сооружение, вокруг которого когда-то возникло поселение и со временем превратилось в город.

Тамплиеры оказались у полузаброшенного и никем не охраняемого входа. К низкой деревянной двери было прибито вырезанное из листа жести изображение сиамских близнецов, сросшихся затылками, – традиционного символа янусианских монастырей, хорошо известного рыцарям. Судя по полу близнецов, монастырь был женским. Меньше всего Максим ожидал встретить здесь братьев, а тем более – сестер по вере.

С каждой минутой становилось все интереснее. В монастырях нередко хранились сокровища и артефакты. Однажды тамплиеры обнаружили в вымершей обители действующий компьютер с питанием от солнечных батарей и полное собрание альбомов группы «Роллинг Стоунз» на виниловых дисках…

Голиков спустился по трем узким ступенькам и толкнул дверь. На него дохнуло прохладой и сыростью. Под зданием была вода – он мог бы поклясться в этом. Скважина или источник. Возможно, поэтому городок просуществовал так долго.

В темноту подвала уводил коридор с низким потолком и со следами копоти на стенах. По-видимому, когда-то здесь прятались люди и жгли костры, пережидая осаду.

Клейн достал из кармана старую бензиновую зажигалку «зиппо» и с трудом извлек пламя, вращая колесико слабеющими пальцами. После этого Макс закрыл дверь, заложив ее камнями. Масон уже удалялся, повесив на плечо карабин, держа в левой руке зажигалку и этой же рукой опираясь на стену. Его собственная огромная искаженная тень дергалась справа. Клейн торопился, пренебрегая болью и опасностью, хотя единственное, на что он мог рассчитывать при встрече с бандитами, – это на быструю реакцию и автомат брата Максима.

Они прошли мимо скелета с пулевым отверстием в черепе, охранявшего еще одну дверь, от которой теперь осталась только рама. Боковой ход оказался тупиком. Он привел их в квадратную комнату с десятком замурованных ниш. Это было что-то вроде местного некрополя. Никаких имен, дат, только астрологические символы. Шесть пустых вертикальных гробов поджидающих новых обитателей. Претендентов на эти привилегированные места за один день кровопролития накопилось достаточно…

Следующей находкой был источник. Коридор выводил в небольшую пещеру, на дне которой образовалось озерцо холодной подземной воды, а по стенам ползали слизни. Страдающим от жажды тамплиерам эта пещера показалась сказочным гротом. Клейн погасил зажигалку, экономя бензин, и все вокруг снова погрузилось в темноту.

Макс лег на камни и до пояса погрузился в воду, жадно глотая ее и наслаждаясь тем ощущением, которое создавала влага, проникая под корку грязи, облепившей кожу. Нечего было и мечтать о том, чтобы полностью смыть с себя этот зловонный слой. Где-то рядом громко булькал старик. Голиков даже подумал с опаской, как бы тот не захлебнулся в двух шагах от цели…

* * *

Потом они полежали немного, прислушиваясь к прерывистому дыханию друг друга. Усталость накатывалась свинцовой глыбой. Макс заставил себя подняться, почувствовав, что через пару минут уже не сможет встать.

Снова загорелся фитиль. При этом тусклом свете в дальнем углу пещеры обозначились очертания старого водяного колеса с пластмассовыми лопастями. Там же имелся искусственно устроенный водопад, но колесо не вращалось, так как ось его была сломана. Трубы водостока пронизывали кладку, выходя куда-то наружу.

Тамплиеры обогнули озеро и вошли под арку. Здесь обнаружилась винтовая лестница с проржавевшими ступенями. Максу снова пришлось помогать гроссмейстеру, который порезал себе ноги об острые края металлических пластин. Голикова спасали его брезентовые штаны… При каждом шаге в воздухе рассеивались облачка ржавой пыли. Лестница раскачивалась, издавая громкий скрежет. Этому звуку вторило эхо в темных глубинах подвала.

Сейчас рыцари были очень легкой мишенью и уцелели только по воле случая. Поднявшись на уровень первого этажа, они оказались в галерее, опоясывавшей все здание. Здесь были слышны отдаленные выстрелы, и Макс со стариком могли нарваться на пули не только бандитов, но и отчаявшихся защитников Лиарета.

Дневной свет пробивался через узкие вентиляционные отверстия под самым потолком. Клейн спрятал свою зажигалку и, выставив карабин штыком вперед, без колебаний повернул направо. Макс сомневался в том, что масону известно это место; скорее всего, того вел ясновидящий мальчик, управлявший союзником на расстоянии около двух десятков километров.

В этом было что-то нечеловечески совершенное и в то же время унизительное. Двое мужчин, превратившихся в ходячие придатки слепца, пробирались по галерее, даже не зная толком, что ищут. Они без помех миновали три комнаты, а когда вошли в четвертую, из узкого бокового хода ударила пулеметная очередь.

Макс и Клейн повалились в разные стороны, словно кегли. Пули не задели их, но стрельба продолжалась до тех пор, пока в ленте не закончились патроны или заклинило механизм. Брат Максим почувствовал под собой что-то мягкое и обнаружил, что лежит лицом к лицу с человеком, пытавшимся пройти здесь до него. Тот еще не успел остыть. Голиков разглядел татуировку на щеках убитого и понял, что тут действительно стреляют без разбора.

Воспользовавшись паузой. Макс выпустил очередь в темноту и услышал характерный сдавленный крик. Клейн с большим трудом поднялся и побрел прямо на этот звук, что было довольно безрассудным поступком. Поскольку новых выстрелов не последовало. Макс тоже вошел в коридор, в котором с трудом могли разойтись два человека.

Шагов через пятнадцать они наткнулись на пулемет и умирающую старуху-монахиню, прикованную цепями к кольцам, торчавшим из стены. Она была почти голая, и ничто не скрывало ее уродства. Она умирала не только от ран на голове и в груди. Ее ноги, охваченные стальными хомутами и почти лишенные возможности двигаться, были до костей обглоданы какими-то животными, скорее всего, крысами. Причем, эта неприятность случилась с ней много часов назад. В ее сморщенном теле почти не осталось крови. Удивительно, что у нее вообще хватило сил нажать на спусковой крючок…

Во имя чего несчастная терпела такую пытку, было загадкой. Пули тамплиера избавили ее от дальнейших мучений, на которые она, вполне возможно, обрекла себя добровольно. Но маленькие глазки, в которых еще теплилась угасающая жизнь, смотрели на двух мужчин с фанатичной и бессильной ненавистью.

Клейн равнодушно перешагнул через старуху. В дальнем конце прохода был виден слабый красноватый свет. Оказалось, что свет падает через красное стекло, вставленное в металлическую дверь вроде тех, что открывают доступ к кабине лифта.

Но за этой дверью не было лифта. Макс распахнул ее ударом ноги, и рыцари застыли на пороге, выставив перед собой стволы.

Глава семьдесят первая

В большой комнате без окон и с единственным входом находились только женщины в серых монашеских балахонах, похожих на простые мешки с отверстиями для голов. В дальнем углу догорал костер, разложенный прямо на каменном полу. Большинство монахинь уже скончались от ран или истощения. Одна, в белой рясе настоятельницы, без сознания лежала возле стены. Ее ноги, начиная от бедер, были перемолоты, как будто кто-то пропустил их через гигантскую мясорубку. Очевидно, шипованные покрышки машин и мотоциклов проехали по ним не один раз.

От худшей участи ее спасла старость. Лицо восьмидесятилетней настоятельницы было темным и морщинистым, словно морда обезьяны, а сгорбленное тело напоминало высохший древесный корень.

Другая монахиня склонилась над ней, безуспешно пытаясь привести старуху в чувство. Она была совсем молодой, а бритая голова делала ее еще моложе. Как видно, вши доставали не только тамплиеров…

Когда дверь распахнулась, девушка схватила лежавший на полу старый немецкий самозарядный карабин «фольксштурм». Через долю секунды его ствол был направлен в сторону непрошеных гостей. Руки девушки дрожали. Она была на пределе, поэтому сразу нажала на спуск. Макс отшатнулся и с трудом удержался от опережающего выстрела.

Раздался сухой щелчок. В карабине закончились патроны.

Брат Максим, криво улыбаясь, вошел в комнату. Монахиня попыталась ударить его прикладом, но он легко справился с нею, и вскоре его пальцы уже сжимали нежную девичью шею. Ее лицо оказалось очень близко; левая сторона была залита кровью. Должно быть, он тоже выглядел страшновато, потому что она не сразу узнала его.

Макс чуть было не получил удар коленом между ног, и ей все-таки удалось ощутимо ткнуть его локтем в живот, прежде чем он окончательно успокоил девушку, заломив руки за спину. После этого он беспрепятственно впился губами в ее горячие потрескавшиеся губы, не знавшие в этой жизни мужских поцелуев. Несмотря на то, что между ними висел «галил», он почувствовал, как расслабляются ее мышцы. Через несколько секунд она высвободила свои руки, и они коснулись его головы с неожиданной нежностью. Это было похоже на прощание.

Но теперь ему еще меньше хотелось умирать. Он заставил себя оторваться от Ирины и увидел, что невозмутимый Клейн уже сидит возле настоятельницы и проделывает вокруг ее головы какие-то пассы. Это выглядело, как возня стервятника над падалью. Рука масона мелькала, словно большой белый клюв. «Рашид» лежал в стороне. Его штык, еще не отведавший крови, хищно поблескивал. Дрова закончились, и костер скоро должен был погаснуть…

Клейну удалось совершить почти чудо. Он реанимировал умирающую настоятельницу. Оживление наступило ненадолго и оказалось весьма мучительным для старухи. Из щелей между ее веками проступила желтая жидкость. Рот распахнулся, как пустой кошелек. Она начала вещать, словно медиум, и при этом корчилась в судорогах. Понять ее было невозможно. Она говорила на тайном языке женской общины.

Макс уже знал достаточно, чтобы понять: старуха – это ключ к какому-то сновидению, заблокированному в ее сознании и настолько важному, что Клейн пожертвовал всем, пытаясь добраться до него. И вот теперь жертвы оказались Напрасными – если не считать того, что они нашли Савелову, на которую переместился невидимый луч влияния слепца.

Макс догадался об этом по болезненной гримасе, исказившей ее лицо. Ему самому была знакома эта боль, это неприятное ощущение мгновенного помутнения рассудка, за которым следовал более или менее длительный период вынужденной подчиненности, – то, что могло восприниматься, как шизофреническое раздвоение личности, диктующее необходимость поступков, совершаемых себе во вред.

Ирина услышала просьбу о помощи обманчиво слабого существа. Просьба была зашифрована в ее собственных боли, страхе, тревоге и угрызениях совести, поэтому казалось почти нереальным добраться до ее сути. Гораздо легче было действовать в соответствии с подсознательными импульсами, которые она считала проявлениями доминирующего психического двойника. Это могло бы послужить слабым утешением… если бы ее целью был самообман.

Слепоглухонемой дал ей иллюзию освобождения, шанс вырваться из стен монастыря, прервать свое пожизненное заключение. Ее чувства казались такими естественными и так органично соответствовали всему происходящему, что она сама не заподозрила внушения. Она просто слушала описания снов из мертвеющих уст матери Софии и думала, что та исповедуется в своих грехах, если тайное наваждение можно назвать грехом.

Один из снов настоятельницы был чудовищным, редчайшим кошмаром, который действительно почти невозможно отыскать без помощи человека, хотя бы однажды побывавшего в нем.

Заодно молодая монахиня услышала об искушениях гораздо более сильных, чем те, которыми чреваты похотливые желания. Для сестры Ирины это было актуально – по ночам ее указательный палец слишком легко находил клитор…

Мать София тоже была далеко не святой. Гипноз Клейна безжалостно препарировал ее. Она изливала ужас, заключенный в снах и накопленный ею за десятки лет.

Следующим был сон о кладбищенской лошади, плавно переходящий в сон об одноногом мужчине на костыле. Отсюда уже недалеко было до первого перекрестка, который пронизывал сны о фатальных символах. Крылатый корабль, созданный из гниющей плоти мертвецов и перелетающий со звезды на звезду. Философская бабочка Бретона. Упоминание (всего лишь вскользь) о Лунном Человеке, хотя именно он был главным действующим лицом ночной рулетки…

Сомнамбулические видения. Растянутый во времени летаргический сон, заканчивающийся ощущением рыхлой земли в носоглотке… Лунатический город, оживающий ночью и наполняющийся шорохом тысяч босых ног… Неясная угроза, возникающая внутри подрагивающего металлического вагона, под частый стук колес на стыках рельсов…

Если бы Ирина знала, что из всего этого нужно слепому и Клейну! В словах старухи еще не было самого кошмара, только намек на него.

София всегда просыпалась раньше, чем страх достигал критической точки. Воплощение в реальность предстояло пережить кому-то другому, менее пугливому, и более отчаявшемуся…

УХОДИЛО драгоценное время, а Савелова выслушивала почти бессвязный поток откровений, понятный ей только потому, что она приблизительно знала, о чем идет речь… Сон, который мог бы присниться останкам в цинковом гробе, если допустить, что… Дальше, дальше… Грегор Замза[21] из книги старых сказок… Перекресток зыбких форм. Жуткие трансформации тел и еще более неприятные трансформации намерений… Змеи с безглазыми головами, ползающие в китовых внутренностях. Люди, спрятанные в предметах. Губы, шевелящиеся на поверхности телефонной трубки. Младенческая голова, выступающая из стены и старательно заклеенная обоями (но плач все равно слышен)… Женское лицо с густой черной бородой и красными отблесками догорающих углей в глазах…

Старуха внезапно захрипела. У нее изо рта хлынула кровь. Это была агония, и кто-то ее приблизил. Савелова обернулась.

Лицо, о котором она только что услышала, смотрело на нее из темноты.

Глава семьдесят вторая

Никто из них не заметил, как в комнату вошла Колчинская. Она подкралась неестественно тихо. С нею были двое бритоголовых, вооруженных винтовками. Макс начал разворачиваться, но слишком поздно. Они все опоздали, потому что мать София скончалась одновременно с выстрелом, отбросившим Голикова к стене.

Винтовочная пуля сломала ему ребро и прошла ниже сердца. Он ударился лопатками о камни и на несколько секунд потерял сознание. Он лежал неподвижно, с приоткрытым ртом и немигающими глазами. Его приняли за мертвого, и это спасло ему жизнь.

Колчинская едва заметно кивнула. Один из бандитов поднял «галил» и повесил автомат себе на плечо. Клейн отреагировал на происходящее единственно правильным образом. Он попытался сразу же ускользнуть в сновидения, но его возвратили оттуда еще одним выстрелом, раздробившим масону коленную чашечку. Двух минут боли, выжигающей мозг, в течение которых он просто не мог погрузиться в спасительный сон, оказалось вполне достаточно для его бывшей узницы…

Веки Макса слегка дрогнули. Он видел события растянутыми во времени и слышал звуки сквозь толстый слой ваты. Гулко и громко стучало сердце, словно внутренний метроном. Бритоголовые не стали тратить пулю на Ирину – молодая и к тому же красивая монахиня была слишком ценной добычей. Тот, который поднял «галил», шагнул вперед и наступил на приклад «фольксштурма», заодно придавив к полу ее пальцы. Потом схватил девушку за воротник балахона и рывком поставил на ноги. Она, стояла, согнувшись, и смотрела на мужчину снизу вверх.

Вокруг его глаз были вытатуированы паучьи лапки, а лоб и щеки затянуты синеватой паутиной. Это была тонкая работа, стоившая не менее двухсот патронов. Но Ирина не отрывала взгляда от рук бандита. Между запястьями и локтями проступали толстые извивающиеся шнуры. Не сухожилия и не вены. Для монахини это оказалось шокирующей новостью, а Максу уже приходилось видеть в пустыне такие вещи – червей, паразитирующих под кожей…

Колчинская прошла в трех шагах от него. Она была одета в вельветовые брюки «бенеттон», высокие армейские ботинки и мужской жилет со множеством накладных карманов. Из-под жилета выпирала внушительная грудь, выглядевшая особенно представительно по контрасту с темной бородой и мускулистыми руками, покрытыми жесткой порослью. Серые глаза мягко мерцали между длинными бархатными ресницами. Они смотрели на масона почти нежно. За поясом брюк торчала рукоятка «ТТ», но двуполое существо не воспользовалось пистолетом.

Колчинская остановилась над скорчившимся на полу Клейном и облизала свои окровавленные четырехсантиметровые ногти. Она вела себя так, что не оставалось сомнений в том, кто возглавляет банду и кому теперь принадлежит Лиарет.

Второй бритоголовый со счастливой улыбкой прогуливался вдоль ряда лежащих монахинь. Только раз он нагнулся, чтобы перерезать горло старухе, на губах у которой выступила пена и лопались розовые пузыри. Правая кисть брата Максима дрогнула и, словно искалеченный краб, стала медленно подбираться к «беретте»…

Колчинская уже стояла возле Клейна на коленях. Потом она резко наклонилась и приблизила свое лицо к его лицу. Макс понял, что происходит, только тогда, когда услышал нечленораздельный вой и увидел, как задергалась неповрежденная нога масона.

Существо выпрямилось. Между его зубами был зажат кусок розового мяса. Клейн, лишившийся нижней губы, почти непрерывно кричал. Боль не отпускала его в сновидения. Савелову чуть не стошнило. На лице масона теперь была жуткая перевернутая улыбка.

Колчинская выплюнула пережеванный кусок и вытерла губы бородой, которая от засохшей крови стала похожа на клок стекловаты. Она играла с Клейном; ее игра была не менее жестокой, чем многосуточная партия в подвале масонского дома, но гораздо более болезненной. Он балансировал на грани перехода, но уже понимал, что все кончено.

Четыре клиновидных ногтя пробили его кожу и погрузились под левую грудь. Ледяные лезвия проникали все глубже, и страх вытеснял нестерпимое осознание потери. Пожар боли был неотличим от их замораживающих душу прикосновений.

В легких Клейна не осталось воздуха. Его нервы сгорали, как бенгальские огни… В конце концов он ослеп, и вокруг разлилась слепящая белизна. Черная игла проколола ее; масон в последний раз ощутил свое тело, и смерть пришла к нему, как только пальцы гермафродита прикоснулись к его сердцу.

Двуполое существо вырвало из груди мужчины пульсирующий мешочек и стало жадно пожирать его, выдавливая зубами кровь. Савелову все-таки скрутила рвота, и бритоголовый со смехом зажал ее голову у себя между ног…

Пальцы Макса судорожно цеплялись за рукоятку пистолета и соскальзывали. Он придавил «беретту» к полу всей своей тяжестью. Стоило бандитам заметить малейшее его движение, и он, возможно, разделил бы участь гроссмейстера.

Второй бритоголовый расстегнул джинсы и пристроился к монахине сзади. Оба насильника были слишком заняты, чтобы обратить внимание на то, что тамплиер еще жив и к тому же шевелится.

Внезапно Колчинская отбросила от себя остатки сердца и посмотрела на развлекающихся бандитов. Ее лицо, еще сохранившее присущую женщине гладкость кожи и некоторую мягкость черт, исказила гримаса отвращения.

Она подошла к бандиту, который задрал на Савеловой балахон, и молниеносным движением схватила его за гениталии. Ногти щелкнули друг об друга, как зубья стального инструмента. Их цвет мало отличался от цвета налитого кровью пористого тела. Бритоголовый догадывался, что ожидает его при любом неверном движении.

– А меня ты хочешь? – спросила Колчинская и захохотала, наслаждаясь мгновениями абсолютной власти над мужчиной. Так же неожиданно пальцы разжались, отпуская на свободу его мгновенно увядший скипетр.

– Сделаешь это потом, – сказала она бритоголовому и заставила Ирину встать, вцепившись ей в подбородок. – И помните: девка мне нужна живой…

В этот самый момент она увидела черный зрачок дула, уставившийся на нее из полумрака. Лицо, видневшееся за ним, было перекошено от боли и напряжения, однако сигнал от мозга все же прошел по нервам, мышцы руки сократились, и времени у Колчинской осталось не так уж много.

…Она попыталась закрыться Савеловой, но увидела яркую вспышку, окруженную протуберанцами пороховых выбросов, и ощутила удар в ямку под горлом.

Незаметно для самой себя Колчинская сделала несколько самых легких шагов в своей жизни. Она буквально летела по воздуху, пока не поймала еще одну пулю в живот. Невероятно, но она еще была в сознании, когда потеряла равновесие и рухнула в догорающий костер.

И сразу же стало темно. Колчинская задергалась, как лягушка под током. Кто-то провел по ее спине и ягодицам гигантским раскаленным рашпилем, сдирая кожу, обуглившуюся от трения. Потом загорелась одежда. Из пробитого горла вырвался сдавленный хрип и сменился звуками, с которыми лопались кровавые пузыри…

Комната быстро наполнялась запахом горелого мяса; с шипением дотлевали борода и остатки волос на затылке.

Умирающее существо несколько раз содрогнулось, разбрасывая искры, и вдруг его тело загорелось с сухим древесным треском, осветив все вокруг ровным желтым пламенем.

До этого Макс стрелял почти наугад, несмотря на то, что мог попасть в Ирину. Его пуля разбила голову «пауку», и тот исполнил короткий предсмертный танец, прежде чем вытянулся среди умирающих монахинь.

Другой бритоголовый оказался проворнее. Он вовремя упал на пол и откатился с линии огня. Сейчас ему было не до расстегнутых джинсов и кровоточащих гениталий. Три пули из «беретты» прошли над его головой и заставили ткнуться лицом в камни. Потом бандит перекатился влево от Макса, и тому пришлось перебросить руку через собственный окровавленный живот и стрелять, не целясь. Каждый выстрел тупой болью отдавался внутри…

Серая фигура с лысой головой и неразличимой физиономией двигалась к нему на четвереньках. Его мутило, и соображал он настолько плохо, что чуть было не выстрелил Савеловой в лицо. Она предостерегающе закричала; тогда он повернул ствол в направлении другой живой мишени и нажал на спуск.

Безрезультатно. В обойме «беретты» закончились патроны. В обойме «рашида» их тоже уже не было, но против штыка Макс оказался бессилен. Бритоголовый, шатаясь, поднялся с колен и расплылся в улыбке, обнажив коричневые столбики зубов.

Голиков обреченно закрыл глаза. Судорога свела мышцы пресса и рук. Он представил себе звук, с которым рвется ткань. Не очень приятно умирать с тридцатисантиметровым куском стали в кишках…

Сверкающее жало штыка приближалось к нему, и он понял, что, как и Клейну, на этот раз ему не уйти.

Глава семьдесят третья

Саша Киреев сидел внутри раскалившейся металлической камеры на колесах и своей неподвижностью напоминал манекен. Он был парализован ужасом. Совсем рядом четверо рыцарей, охранявших слепого, натянули тент и, спасаясь под ним от палящих лучей солнца, лениво играли в преферанс на патроны. Он не слышал их приглушенных голосов, зато явственно ощущал, что происходит за много километров отсюда.

Никто не мешал ему; ничто не экранировало сигналы в безлюдной пустыне, за исключением хаотического скопления существ возле Лиарета. Самым странным было то, что с юго-запада в город ворвалась стая диких собак. Проводник не помнил случая, чтобы собаки нападали на людей среди белого дня, а тем более во время сражения.

До последнего момента Саша сохранял связь с Клейном, – и вот теперь Клейн умер. Живой сгусток, известный слепцу под таким именем, вознесся и растаял в космосе… Их осталось лишь трое на пути к Храму Януса, хотя, если бы существовало что-то похожее на справедливость, именно масон и должен был бы дойти. Слуги герцога все же настигли его здесь, так далеко от места и эпохи, в которых тот начинал гонку, обреченный на поражение.

Теперь они подобрались очень близко, и у Киреева не было шансов затеряться в многолюдном городе, как это случилось когда-то… Он совершил непоправимую, трагическую ошибку, послав тамплиеров к Лиарету. В результате он лишился своей охраны. Настоятельница женского янусианского монастыря унесла в могилу тайну своего сна, а два уцелевших союзника были окружены неверными…

Саша чувствовал себя черепахой, выскользнувшей из панциря по собственной глупости. На всем континенте не было более уязвимого существа. Впервые он пожалел о своем даре, удерживавшем его под непрерывным гипнозом страха. Без всякой надежды он перебирал доступные ему сны и в конце концов остался в лагере рыцарей, отсрочив смерть на несколько часов.

Везде его поджидали, и повсюду он был без пяти минут мертвецом. Никогда собственное бессилие не причиняло ему такой боли. Боль была почти физической, она мешала ему дышать и сдавливала горло, как слишком тесный ошейник. Он попал в ловушку собственного фальшивого величия. Стоило слепцу сделать шаг из будки, как тамплиеры – преданные ему слуги (но не все!) – остановят его. Они понимали безопасность так же узко, как родители Саши, застреленные в супружеской постели. Назойливая глупость союзников порой убивает вернее, чем настойчивость врага…

Кроме того, опасность была на самом деле гораздо ближе, чем слепому казалось раньше. Ее источник находился в его окружении, а причиной явилось извращенное влечение, природы которого мальчик не понимал. Если он и предчувствовал что-то, то уже не мог ничего изменить…

Он узнал о приближении неверных и впервые за несколько часов воспользовался своими жалкими мышцами. Он сделал четыре шага негнущимися ногами, наткнулся на внутреннюю обшивку будки и начал бить по ней кулаком. Он не слышал звуков, но ощущал вибрацию, пронизывавшую тело.

Тамплиеры оставили игру. Один из них открыл дверь, имевшую запоры как внутри, так и снаружи. Рыцарь увидел слепого, который, в отличие от всех известных ему людей, был бледен, как покойник, и потому производил впечатление бесплотного существа.

Саша застыл в неподвижности, посылая в окружающее пространство сигналы, чувствительностью к которым обладали очень немногие. К сожалению, он не имел понятия о языке знаков и о том, что его конечности могут послужить не только для перемещения и осязания, но и для передачи четких недвусмысленных инструкций. На самом деле он излучал сильнейшую тревогу, почти отчаяние, однако внешне оставался бесстрастным, как хороший игрок в покер. Поэтому ему пришлось смириться с тем, что он наткнулся на глухую стену непонимания. Без посредника, которым до сих пор был Клейн, его попытки связаться с людьми редко завершались успехом.

Но тамплиеры были вовсе не так беспечны, как ему казалось. Вскоре один из рыцарей, охранявших периметр лагеря, тоже получил информацию о противнике и подал сигнал опасности.

Приближалась небольшая разведывательная группа. Около восьми человек на двух легковых машинах. Это соответствовало обычной тактике неверных, позволявшей им уходить от перехвата. Без сомнения, бандиты искали лагерь тамплиеров, двигаясь по расширяющейся спирали, в центре которой находился Лиарет. Было более чем вероятно, что таких групп несколько. Их разделяло всего несколько километров.

Не было ничего удивительного в том, что в конце концов одна из них обнаружила лагерь.

Глава семьдесят четвертая

На переднем сидении своих «жигулей» брат Анатоль тщательно заряжал пистолетные обоймы, выбирая экземпляры с самыми тугими пружинами. В тачке было нестерпимо жарко; между телом и кожаными шмотками скапливались лужицы пота; крышка капота была облеплена мертвыми и живыми мухами. Мухи садились на лицо Анатоля, и он сгонял их, сокращая лицевые мускулы.

Со стороны это могло показаться маленьким мимическим спектаклем ненормального, но тамплиера такое предположение ничуть не оскорбило бы. Он был почти доволен тем, как все обернулось, потому что ненавидел дни бездействия и ночи, проведенные с правой рукой. Минувшая ночь была именно такой.

Он посмотрел вправо, на приближающиеся «мицубиси-лансер» и «двадцать первую» «волгу». Над однообразной поверхностью пустыни колебались струи горячего воздуха, искажая пропорции и приближая отдаленные предметы. Анатоль оставил дверцу водителя открытой, чтобы ее не заклинило при возможном ударе.

«Волга» двигалась прямо на него. Его «жигули» действительно казались самым невзрачным и, на первый взгляд, непрочным звеном в кольце машин, выстроившихся вокруг лагеря. Анатоль посмеивался про себя. Он испытывал сексуальное возбуждение, словно любовник, спешивший на свидание, хотя в «волге» сидели четверо убийц и в их арсенале были автоматы и дробовик, заряд которого мог превратить тело тамплиера в подобие лунной поверхности, изрытой следами метеоритных попаданий.

Он не боялся такого конца и не питал к мертвым ни отвращения, ни почтения. Смерть давно казалась ему наиболее интересным приключением во всей грязной и бессмысленной жизни. Поэтому он откладывал это событие со дня на, день, надеясь отпраздновать его в наиболее подходящей обстановке.

Слева и справа от него раздались выстрелы. Анатоль только криво улыбнулся. Многие завидовали его выдержке. Никто не догадывался, что он попросту растягивал удовольствие, как иные искусственно продлевают половой акт. Пожар в паху разгорался, и тамплиер застонал сквозь сжатые зубы. Он уже видел лица людей, сидевших на переднем сидении «волги», и понял, что те намереваются протаранить его машину. Между их головами появились тускло поблескивавшие стволы дробовика.

Великолепно развитое шестое чувство позволило ему угадать момент выстрела. За секунду до этого он вскинул обе руки и с невероятной быстротой трижды нажал на спусковые крючки.

Лицо водителя стало похожим на огромный раздавленный помидор. «Волга» вильнула, и заряд дроби из обоих стволов прошел мимо салона «жигулей», изрешетив багажник.

Весь бензин из бака машины был предусмотрительно слит, поэтому Анатоль спокойно ждал столкновения. Ожидая, он успел опустошить две обоймы и прикончить еще как минимум одного бандита…

После этого тяжелый выпуклый капот «двадцать первой» Врезался в его тачку сбоку, и тамплиера выбросило из машины через открытую дверь. Приземлившись, он перекатился несколько раз, до крови обдирая колени, бедра и локти, но зато в пистолеты не попала ни одна песчинка.

Помятый кузов «жигулей» навис над ним, и Анатоль приготовился стрелять, лежа на спине, однако люди в «волге» либо были мертвы, либо выжидали. Тогда он стал медленно отползать вправо, под прикрытие стоявшего поблизости раздолбанного грузовичка «DAF».

Неверные в «лансере» избрали другой способ проникновения в лагерь. Их тачка на большой скорости объехала кольцо из автомобилей и высадила трех человек в секторах, которые не простреливались оборонявшимися тамплиерами. Потом водитель остановил «лансер», не выключая двигатель. Спустя минуту над тем местом взвилась в небо красная осветительная ракета.

Брат Анатоль завороженно наблюдал за ее полетом. В последний раз он видел подобную штуку давным-давно – года три назад. В ней было что-то магическое. Вся магия для него сводилась к двум вещам – пиротехнике и действию алкоголя, который ему посчастливилось попробовать только два раза в жизни.

Он не жалел об этом – чудесам положено быть редкими. Несколько секунд полета ракеты привели его в исступление.

Потом он увидел брата Луку, перебегавшего от машины к машине с автоматом Калашникова в руках, и выстрелил в него, не осознавая, что делает. Он стрелял просто потому, что Лука был единственной живой мишенью в поле зрения, а еще потому, что приближался оргазм. Анатоль беззвучно засмеялся, когда рыцарь ткнулся лицом в бензобак грузовика и остался лежать неподвижно. Над его плечами торчал задравшийся кверху автоматный ствол.

Еще через минуту из «лансера» вылез бритоголовый с татуировками на щеках в виде пятиконечных дьявольских звезд и забрал у мертвеца автомат. Предстояла самая интересная и опасная часть охоты. Анатоль покинул свое укрытие и лоснящейся кожаной тенью скользнул неверному за спину…

К шуму двигателя «лансера» добавился еще один звук. Пыльные шлейфы на севере означали появление другой группы бандитов, привлеченных сигнальной ракетой. Это несколько нарушало планы брата Анатоля. Он вынужден был поторопиться и убить бритоголового двумя выстрелами в затылок вместо того, чтобы насладиться длительной агонией и, может быть, даже воспользоваться бессилием умирающего.

После этого он залез в кабину «КрАЗа» и оттуда наблюдал за приближением грузовика и пикапа «форд», набитых вооруженными головорезами. К тому времени в лагере находилось восемь живых тамплиеров, и шансов остаться такими же до вечера у них было очень мало.

Грузовик нарушил целостность кольцевой «стены», отбросив триста шестнадцатый «БМВ» брата Романа на десяток метров. Из кузова посыпались бритоголовые.

Анатоль уложил двоих и тут же смылся, потому что «КрАЗ» оказался под ураганным ответным огнем. Он спрятался среди машин, стоявших поблизости более или менее ровными рядами, и стал ждать развития событий.

Сквозь раскаты очередей он услышал тихий скребущий звук. Тамплиер догадывался, в чем дело, – слепой мальчик заперся в своей будке. Анатоль облил лицо и голову водой из фляги и плеснул немного жидкости себе под куртку. После подслушанного им разговора между гроссмейстером и братом Максимом у Анатоля не оставалось сомнений в том, что ясновидящий – не тот, за кого его пытался выдать Клейн. «Теперь зови на помощь своих друзей», – злорадно подумал брат Анатоль.

В любом случае, он знал, что делать с юным, беленьким, чистеньким девственником, если тот когда-нибудь попадет в его руки…

* * *

Он так размечтался, что чуть было не получил пулю в самое темечко. Анатоль вовремя заметил тень бандита, забравшегося на тент грузовика, и бросился в сторону. Очередь ударила сверху, вспахивая его следы, а через мгновение он уже лежал на спине и стрелял прямо в слепящий круг солнца, на котором было только одно пятно, но зато огромное и очень похожее на силуэт человека с автоматом. Что-то рухнуло на землю рядом с ним, а он, ослепленный на время, пополз туда, где, по его расчетам, должно было находиться укрытие.

Когда череда мерцающих колец перед глазами рассеялась, Анатоль увидел, что на него мчится грузовик неверных, из кузова которого бьет автомат. Тамплиер нырнул под какую-то легковушку головой вперед. Грузовик ударил седан бампером в крыло. Просвет между днищем и грунтом был совсем небольшим. Легковую машину развернуло на месте, и Анатоль, лежавший под нею, понял, что испытывает червяк под каблуком сапога.

Он взвыл от боли, но вряд ли кто-нибудь его услышал. Отогнутый край металлического листа аккуратно срезал кожу с его лопаток и затылка, а одно из колес седана переехало правую руку. Он выпустил пистолет и влип мордой в песок, который быстро становился темным и вязким. Зато теперь Анатоль разозлился по-настоящему…

Он с трудом выбрался из-под машины и левой рукой поменял обойму, прижимая пистолет правым локтем к ребрам. Потом снова лег на землю и выстрелил по чьим-то ногам, а когда раненый упал, влепил ему пулю в грудь. Такой способ охоты на неверных был неплох, но слишком долог и опасен… Тамплиер присел за колесом и стал прикидывать, как выбраться из заварушки. Можно было попытаться захватить «лансер» и убраться на нем подальше в пустыню, но с искалеченной правой кистью это было равносильно самоубийству.

Боль немного притупила остроту его сексуальных ощущений. Затылок пылал, и при каждом шаге маленький молоточек бил Анатоля в основание черепа. Как только он наклонялся, у него темнело в глазах.

Он выпрямился во весь рост и начал пробираться к наружному кольцу машин: Кто-то поймал его на этом. Резкая боль обожгла ногу, и он схватился за кузов тремя пальцами, чтобы не упасть. Анатоль застонал, но не выпустил из руки пистолет. Стоя на одной ноге, он посмотрел вниз и увидел черную зловещую трещину на ботинке.

Человек, лежавший под машиной, подрезал ему ахиллесово сухожилие. С необъяснимым безразличием брат Анатоль подумал, что больше не сможет нормально ходить. Рыцарь на костыле – это было еще смешнее, чем слепой и глухонемой проводник, доставивший отряд прямиком под пули неверных.

Через секунду Анатоль забыл о том, что уже не жилец на этом свете, и продолжал воевать. У человека, орудовавшего ножом, почти наверняка не было огнестрельного оружия, и тамплиер мягко опустился на колени, а потом лег на песок, борясь с нахлынувшей тошнотой.

Он увидел раненого бандита с простреленными ногами и изуродованным штыком лицом. Одна рука исчезала в щели между колесом и днищем – от нее вряд ли осталось что-то, похожее на первоначальный замысел создателя. Бритоголовый был прикреплен к машине жгутами своих надорванных сухожилий, но до сих пор не потерял сознания.

Он сделал попытку дотянуться до Анатоля ножом. Тот улыбнулся и ударил его между ног здоровой ногой, обутой в тяжелый ботинок со стальной вставкой на носке.

Раненый не имел даже возможности скрючиться. Он дернул коленями, но тут же его пронзила новая, гораздо более жестокая боль. Он открыл рот и по-волчьи завыл на одной ноте.

Анатоль вытянул руку и вставил ему в рот ствол «Макарова», хотя вначале предпочел бы вставить кое-что другое. Он почти вбил пистолет в розовое отверстие, зная, что мушка разорвет человеку носоглотку. Лезвие ножа распороло его куртку и прогулялось по ребрам, но на такую мелочь он не обратил внимания.

В восторге от краткого захлебнувшегося воя, который издал его враг, он поиграл рукой, внимательно наблюдая за движениями своего металлического «органа». Потом спустил курок и после выстрела услышал только, как звякнула гильза. Бритоголовый сразу же обмяк, а брат Анатоль пополз дальше на боку. Он волок за собой ногу, превратившуюся в обузу, от которой еще предстояло избавиться.

Он благополучно добрался до внешнего кольца автомобилей, если в его положении можно было говорить о благополучии. Здесь он залез в проржавевший «ПАЗ» – единственный автобус в отряде – и, лежа в проходе между искалеченными сидениями, снова перезарядил пистолет. Потом влил в себя остатки воды и выбросил флягу. Теперь ему ровным счетом ничего не светило, поэтому он подполз к двери, выставил перед собой пушку и положил голову на локоть искалеченной руки.

В пятнистой тени дырявой крыши он был почти незаметен. Из разрезанного ботинка вытекала кровь, и по ноге медленно распространялась липкая волна. Ниже колена нога уже потеряла чувствительность. Это мало беспокоило Анатоля; его мысли блуждали далеко…

Тем не менее, он отреагировал мгновенно, когда в его поле зрения появился человек. Тот нес отрезанную голову тамплиера, держа ее за ухо. Очевидно, слишком рано почувствовал себя победителем и поплатился за это. Анатоль обнаружил, что ему трудно целиться, и не стал рисковать. Он послал первую пулю в живот неверному, а когда тот сложился пополам и упал на колени, – еще две в плечо и в голову.

После этого тишина повисла над лагерем. Не было слышно ни звериных криков, ни птичьего свиста, имитируя которые рыцари подавали друг другу сигналы. Заглох даже двигатель «лансера». Скорее всего, семеро тамплиеров были мертвы. А что с неверными? Брат Анатоль насчитал пять трупов, но он был не настолько, глуп, чтобы сразу высовываться из укрытия.

Он выжидал еще долго – минут двадцать, которые показались ему часами. Еле слышно свистел ветер, и это уже был звук вечности. С тихим шорохом пересыпался песок, формируя зазубренные силуэты дюн. Шорох становился громче. Шорох песка или шаги?.. Анатоль видел придурков, сошедших с ума от пустоты. Для этого не требовалось много времени. Иногда хватало двух недель. Две недели, проведенные в одиночестве в пустыне, – и ты больше не человек.

Он не собирался закончить так же. УЖ лучше пусть его завалят на пути к «лансеру»… А вот ноги у него уже нет. Анатоль понял это, когда вывалился из автобуса на землю и нога безболезненно пересчитала ступеньки, словно отмирающий придаток. Он вспомнил гроссмейстера – старую хитрую сволочь и единственного толкового знахаря в отряде. Клейну придется отпилить ему конечность ржавой ножовкой. Той самой, с помощью которой рыцари вырезали заплаты для кузовов. Когда-то гроссмейстер таким способом ампутировал руку брату Стефану. И что же – после этого тот все равно протянул не больше недели…

От этих, безрадостных воспоминаний его отвлек новый звук, который Анатоль принял вначале за пульсацию внутри собственного черепа. Негромкие, размеренные удары доносились будто со дна колодца. Какого, к черту, колодца?! Видение черной влажной глубины было настолько явственным, что тамплиер укусил себя за руку, чтобы вернуться, к действительности.

Все стало на свои места. Он был не один в лагере. Остался еще мальчишка, запершийся в будке «КрАЗа». Ясновидящий «проводник». Открыватель Храма. Награда уцелевшему.

Анатоль потащился в ту сторону, с хриплым кашлем выплевывая жижу из слюны и песка, скапливавшуюся на языке. Он прополз мимо трех трупов, но даже не обратил на них внимания. Что-то подсказывало ему, что скоро он сможет соединить смерть с оргазмом. В этом было что-то окончательное и непоправимое. Как отпиленная нога. Как отрезанная голова. Как вся эта проклятая жизнь…

Он оказался возле будки в ту минуту, когда слепой нащупывал руками верхнюю ступеньку, собираясь спуститься вниз. Брат Анатоль осклабился и начал взбираться ему навстречу. Три вертикальные ступеньки были для раненого в ногу нелегким препятствием, но он преодолел их и втолкнул Сашу в будку.

«Ах тел, проклятая невинная овца! Приготовься! Пришел твой пастушок…»

Слепой был прохладным на ощупь, как мраморная статуя, и совершенно апатичным. Видимо, понимал, что сопротивляться бесполезно. Все больше возбуждаясь, Анатоль повалил его на пол и стал сдирать с него белые одежды, раздражавшие тамплиера своей чистотой…

* * *

Внутри детского черепа завывал ледяной ветер хаоса. Все, что происходило снаружи, теперь не имело никакого значения. То, ради чего стоило жить и сохранять достоинство, исчезло. Союзники были мертвы или скоро будут мертвы. Как ни крути, это была свобода. Свобода на темной стороне действительности…

* * *

Брат Анатоль сжал голого мальчика в объятиях и выпачкал того своей кровью. Бывший тамплиер был полностью готов к осквернению святыни и предсмертной любви.

Глава семьдесят пятая

В темноте блеснула белая молнии, но вместо грома раздался человеческий крик. Запах псины ударил Максу в ноздри. Ноги человека, державшего карабин, подкосились, и он заверещал от боли. Бультерьер до кости прокусил его левую руку и повис на ней, сдирая полосы кожи и мяса. Бритоголовый согнулся под этой тяжестью, не переставая кричать. Два других пса набросились на него сзади, как обычно бросались на загнанное животное. Однако на этот раз им не угрожали ни копыта, ни когти.

Человек еще пытался сопротивляться, используя «рашид» в качестве кувалды. Приклад врезался в череп одной из собак и легко проломил его, словно яичную скорлупу. Вместо издохшей твари появилась другая, и когда карабин опустился в следующий раз, на правом запястье бандита сомкнулись челюсти одичавшей немецкой овчарки. Больше сотни килограммов живого веса тянули его книзу, и он не сумел устоять, хотя понимал, что означает для него падение…

Бультерьер, который был вожаком стаи, оставил жертву на растерзание своим псам и приблизился к лежащему тамплиеру. Максим почувствовал его зловонное дыхание на своем лице. Маленькие подслеповатые глазки тупо разглядывали человека.

Это была встреча союзников, но они принадлежали к разным видам живых существ и отвыкли выражать свои чувства за ненадобностью последних. Исключение составляли только ненависть и злоба.

Макс медленно протянул руку и коснулся головы пса. Тот угрожающе зарычал. Прикосновение человека казалось ему невыносимым. Он давно забыл об ощущениях, которые возникали у него, когда хозяйская рука почесывала его за ушами. Сейчас он твердо знал одно: затылок и шея были самыми уязвимыми местами…

Человек поспешно отдернул руку. И правильно сделал. Зомби преодолел искушение впиться зубами в конечность двуногого, отошел и обнюхал женщину, лежавшую на полу. Она была в сознании, но перепугана до смерти. От нее исходил кислый запах страха. Она понимала, что может оказаться следующей жертвой.

Три собаки, среди которых была беременная сука немецкого дога, возились над окровавленными останками, переругиваясь из-за самых вкусных кусков. Еще несколько десятков псов ожидали вожака снаружи. Это означало, что ему будет нелегко обеспечить безопасность союзников…

Зомби помешал продолжению трапезы и выгнал собак из комнаты. После этого он лег у входа и стал ждать решения человека.

* * *

Макс отплывал на волнах забытья, но вовремя осознал, что это непростительная роскошь. Его бок кровоточил, не переставая, хотя пуля, к счастью, прошла навылет. Он кое-как дотянулся до выходного отверстия и коротко взвыл.

Это вывело Ирину из шокового состояния. Она подползла к нему и помогла снять куртку. Он медленно перевернулся на живот и согнул колени, мало что соображая из-за частых вспышек боли, но не выпустил из руки «беретту». Затем еще немного поизвивался, словно червь в огне, и встал на ноги. Теперь он думал о холодном подземном озере, в которое можно было бы окунуться на обратном пути…

Он сделал несколько шагов по направлению к трупу гроссмейстера и начал ощупывать карманы маскировочного халата, стараясь не смотреть на кровавое месиво внутри вскрытой грудной клетки. Он вытащил металлическую коробочку и открыл ее. В ней оставалось всего два кусочка смолистого вещества, хотя ему казалось, что их должно быть гораздо больше. В другом кармане он отыскал зажигалку и вступил в права наследования.

– Возьми автомат! – сказал он Ирине, и та принесла ему «галил». Он отрицательно мотнул головой; даже пистолет сейчас казался неподъемно тяжелым.

И все же, когда Макс начал двигаться, стало чуть полегче. Девушка помогла ему сделать первые несколько шагов. Они пробрались мимо трупа старухи, прикованной к стене возле своего пулемета. Собаки не, побрезговали и ею. Брат Максим шел согнувшись, как горбатый калека, и хорошо разглядел это…

На обратном пути Зомби бежал в нескольких шагах впереди. Ира неслышно кралась вслед за Максом, прикрывая его сзади. Для монахини она неплохо дралась и к тему же знала, где у «галила» ствол.

Голиков первым сполз по перилам винтовой лестницы, больше беспокоясь о бультерьере, который мог распороть себе живот или повредить лапы.

Зомби неуклюже, но безостановочно преодолел это препятствие, и они оказались в темном подвале, где тихо журчала вода.

Три тени склонились над озером. Макс пил из ладоней и поливал горящий лоб. У него поднялась температура, а в голове шумел несуществующий прилив. Пес с удовольствием остудил пасть после сытной еды. Ира смыла с лица кровь и попыталась на ощупь установить, насколько сильно оно повреждено. Это вдруг стало ей небезразлично…

С третьей попытки Голиков зажег фитиль. При тусклом свете зажигалки они прошли по подземному коридору и уперлись в дверь с изображением сиамских близнецов.

Тут Максу пришлось разбросать камни, которыми он сам же ее завалил, и двое чудом избежавших смерти людей, сопровождаемые псом, выбрались из монастырского подвала. Перед ними снова был городской пейзаж, похожий на древнюю свалку.

Максим испытал первобытный страх, когда увидел, что прилегающие улицы заполнены дикими собаками – грязными, облезшими, уродливыми… и голодными.

Здесь собралось около согни четвероногих убийц, на первый взгляд, неуправляемых, но если бы это действительно было так, стая не могла бы существовать длительное время.

Он вдруг вспомнил о коричневом чудовище, едва не прикончившем его в парке. Многое повторялось с незначительными вариациями; порой жертвы и охотники менялись местами. А ведь сейчас он был ранен, и от него исходил запах свежей крови… Зомби пока контролировал стаю, но это не могло продолжаться долго. Его разведчики уже вступили в бой с людьми на окраинах Лиарета. Псы несли большие потери, если не нападали скрытно или сразу целой сворой. Вожаку стоило немалого труда удерживать возле монастыря большую часть собак. За ним следили десятки пар глаз. Но он видел, что некоторые неотрывно смотрят на тех двуногих, которых он привел с собой…

Голод сильнее страха – Зомби знал это по себе. Возможно, сегодня ему придется убить кого-нибудь из своих. Он не сомневался, что сделает это или еще что-нибудь похуже, лишь бы сохранить союзникам жизнь. Например, принесет в жертву самок и детенышей, окруженных плотным кольцом воинов… Он организовал эту стаю, и он же уничтожит ее, если будет нужно. Кому? Вот это он не собирался выяснять.

Глава семьдесят шестая

Раз человек хотел бежать из города, более того, знал, куда бежать, – то Зомби готов был обеспечить ему это удовольствие. Коротким рычанием он поднял своих зверей и разрешил им напасть на двуногих – но не на всех…

Спустя минуту улицы Лиарета были заполнены живыми ручьями из собачьих тел, растекавшимися во все стороны. Главный удар стаи был направлен в сторону городских ворот. Схватка неверных с дикими псами вспыхнула с новой силой. Сначала бандиты были поражены нашествием собак, прорвавшихся в город, а спустя пару часов – столь же неожиданно начавшимся исходом. Все это казалось необъяснимым и лишь укрепляло во мнении (тех, у кого было это мнение), что мир поистине безумен, но с каждым днем становится еще хуже.

Максим и Ирина шли по трупам – собачьим, изрешеченным пулями, и человеческим, растерзанным зубами. Вторых становилось все больше. Уцелевшим людям пришлось прятаться в машинах или запираться в хижинах; и то, и другое выводило их из игры. Некоторые искали спасения на крышах, откуда можно было безнаказанно расстреливать четвероногих, но потом самые ловкие из собак добрались и до них.

Визг, рычание, крики и выстрелы слились в терзающую уши какофонию. Если на той Земле существовал ад, то в эти минуты он находился в Лиарете. Лаже голод отступил перед смесью боли и слепой ярости. Невидимое облако психической энергии зла опустилось на город. В этом облаке замыкались незадействованные электрические цепи мозга, прерывался альфа-ритм, бесконтрольно сокращались мышцы. Новый неотвратимый ритм подчинил себе обезумевшие существа, устремившиеся в нирвану разрушения.

Макс получил свой заряд этой энергии. Она действовала на него обезболивающе. Он хлебнул из потока, в который окунались берсеркеры. Сломанное ребро и кровоточащая рана причиняли лишь незначительное неудобство… Он расстрелял всю обойму «беретты» и засунул бесполезную пушку за пояс. Из чьих-то обглоданных рук он вырвал «АК-74» с почти полным магазином и сразу же пустил его в ход, замочив бритоголового на крыше.

По другой стороне улицы, вдоль извилистой тени навесов пробиралась Ирина. Изредка огрызался ее «галил», высовывая длинный – горящий язык пороховых газов. Глаза девушки сияли патологическим восторгом. Она была опьянена свободой. Макс с вожделением поглядывал на ее голые загорелые ноги и грудь, очертания которой не слишком скрадывал просторный уродливый мешок.

Он собирался добраться до нее, как только они выберутся из этой переделки. Момент вовсе не казался ему неподходящим. Слишком давно у него не было женщины – больше тридцати лет по времени этой бесконечной пустыни. Он надеялся, что в какой-нибудь небесной канцелярии получил право на компенсацию. Сексуальный инстинкт вымирающего вида был почти таким же сильным, как инстинкт самосохранения…

* * *

Они достигли места, где догорали обломки ворот. Здесь трупов и раненых было больше всего. Яростная схватка подходила к концу. Путь за пределы города был открыт.

В стоявших поблизости машинах сидели одни мертвецы. Зато снаружи совсем некстати активизировались тамплиеры, расстреливавшие остатки бегущей из Лиарета стаи.

Было бы обидно получить пулю от собрата по вере. Макс взобрался на настил, все еще лежавший поверх танковой башни, и поискал взглядом Зомби. В дыму, плывшем над автомобильным кладбищем, метались неясные тени. Он не нашел бультерьера, зато в глаза ему бросился знакомый силуэт – «призрак» стоял рядом с «джипом», над кабиной которого торчал ствол осиротевшего пулемета.

«Черт подери! – сказал Макс самому себе. – Похоже, этот кусок металла будет верен мне до самого конца».

Мимо него пробежали три собаки; одна из них волокла за собой клубок кишок, вывалившихся из разорванного брюха. Ее прикончила первая же пуля длинной очереди, выпущенной из автомата, хотя Макс знал точно, что никто не стал бы тратить на обреченную тварь драгоценные патроны. Значит, мишенью была не собака… Он сильно толкнул Ирину и повалил девушку на настил.

Бок взорвался болью. Максим оказался сверху, и пули злобными осами просвистели над ним. Только одна обожгла его спину. Кто-то стрелял по ним из-за разбитых автомобилей. Он издал отрывистый крик, подавая рыцарям условный сигнал, но вряд ли его услышали по ту сторону железных баррикад.

Надо было рисковать. Выпустив очередь гораздо выше цели. Макс попытался прорваться к своей тачке. Рана не позволяла ему разогнуться, и последний участок пути он проделал, опираясь на автомат. Приклад оставлял за ним глубокую борозду в песке.

Подобравшись к «призраку», он упал на землю и быстро осмотрел шины. Девушка все еще лежала там, где он ее бросил. Макс подумал, что ее все же подстрелили, но в этот момент она подняла голову, и они сразу же поняли Друг друга. Он расстрелял остаток обоймы, прикрывая ее, пока она, наконец, не оказалась под защитой кузова.

Они покинули Лиарет последними из людей. Вслед за ними выскочили несколько огромных псов, среди предков которых, несомненно, были мастино. Макс предпочел укрыться от них в машине, опустив жалюзи.

Двигатель взревел, врубившись на задний ход, и в ту же секунду по обшивке заскребли когти. Резкий удар и визг свидетельствовали о том, что один из псов серьезно пострадал. Стрельба прекратилась. Тамплиеры выжидали – им была хорошо известна машина брата Максима, но они не знали, кто находится внутри.

«Призрак» развернулся и начал набирать скорость, маневрируя между дымящимися автомобилями. Макс выбросил через люк автомат, ставший бесполезным, – патроны калибра 5, 45 были чрезвычайной редкостью. Обессиленный, он откинулся на спинку сидения; его накрыла волна дурноты. Голиков понял, что в ближайшие десять минут он не человек.

Подчиняясь его неосознанному желанию, «призрак» преодолел двойное кольцо заградительного огня и устремлялся все дальше в пустыню. Рыцари заподозрили, что машина захвачена неверными и отправилась в рейд на поиски лагеря. На перехват, двинулись два уцелевших «ниссана» с пулеметами на турелях, но «призрак» легко оторвался от них, обладая преимуществом в скорости, которое на равнине было весьма существенным.

Тачка быстро набрала двести километров в час, что, однако, стоило Максу целого фейерверка болезненных ощущений. Болезненных до потери сознания. Несколько раз он проваливался в яму бесчувственности, откуда его снова возносило на острые пики боли.

Потом, когда место автомобильного сражения осталось позади и «призрак» без толчков полетел по гладкой равнине. Голиков различил в своих ощущениях новую составляющую: что-то было не в порядке в его ближайшем окружении – до такой степени, что это искажало зрительные образы и делало лица похожими на уродливые маски. Воздух, который он вдыхал, растекался по внутренностям черной отравой; абсолютная враждебность вибрировала в пространстве. Нервы превратились в тончайшие сосульки, которые обламывал ветер чужого ужаса…

Он повернул голову и посмотрел на Ирину. Она сидела, выставив в щель между пластинами жалюзи ствол «галила», и поминутно оглядывалась назад. Для нее ситуация была новой, и сейчас она явно преувеличивала опасность.

Встретив взгляд Макса, Ира нервно улыбнулась. При этом ее лицо будто осветилось изнутри, но ему показалось, что он увидел оскаленную морду мутанта-олигофрена. Его передернуло от этой метаморфозы, произошедшей где-то в пучках нервов на пути от глазных яблок к мозгу. Он понял, что снова попал в конус влияния слепоглухонемого. Тот отыскал его, как только тамплиер выбрался из городского ада…

На этот раз Голиков сопротивлялся. Он хорошо помнил, что произошло с гроссмейстером. Все выглядело так, будто Клейна принесли в жертву. Мальчишка был опасным союзником, возможно, даже более опасным, чем масон, и наверняка самым безжалостным, что проистекало из его беззащитности и предельной некоммуникабельности. Открыватель Храма был требователен, как младенец, и столь же непонятен. Макс больше не хотел следовать по его пути, но теперь происходило нечто действительно фатальное.

У него не было выбора. Все пути приводили к самоуничтожению через слияние и последующее разрушение, как будто люди, вовлеченные в эту историю, были единым существом, воплотившимся в четырех телах, из которых теперь осталось только три. Впрочем, был еще пес – самая темная из фигур распадающегося пентакля…

Максу стало жутко. Гораздо более жутко, чем если бы он лишился своих конечностей, языка или глаз. Душа заблудилась на одной из чужих планет, в ландшафте зыбкого кошмара, там, откуда не было возврата.

Глава семьдесят седьмая

Сквозь брешь, пробитую в стене из кузовов грузовиком неверных, «Призрак» въехал в лагерь. Двигатель заглох, и сразу же наступила особенная, безжизненная тишина, которую лишь подчеркивают отдельные звуки.

Ветер переносил какие-то тряпки, перебирал волосы на отрезанной голове. Ирина уставилась на нее широко открытыми глазами. Кровь ушла в песок, и мертвецы выглядели спящими. Высоко в небе над ними кружили стервятники, отбрасывая скользящие тени…

Макс вылез из машины и взял из руки ближайшего трупа револьвер тридцать восьмого калибра. В барабане осталось всего два патрона, но это было лучше, чем пустая обойма «беретты». Пожалуй, ничего более солидного он сейчас бы и не поднял.

В боку ворочался раскаленный стержень; и Максима все время заносило влево. Ирине пришлось его поддерживать, что она и делала, стараясь не опускать длинный ствол «галила». Макс сомневался, что она сумеет выстрелить из автомата одной рукой, но у него появилось необъяснимое и нехорошее предчувствие, что стрелять придется ему самому.

Он был уже очень близко от передвижной резиденции слепого и без всякой концентрации улавливал вибрации находившихся там существ. Все шины «КрАЗа» были пробиты, и грузовик осел непривычно низко. Судя по количеству свежих вмятин от пуль, бандиты уделили ему немалое внимание. Макс тронул Ирину за плечо и сделал круговое движение рукой. Они начали обходить автомобиль с разных сторон.

Дверь будки была открыта; ступеньки залиты чем-то коричневым. Максим сместился еще на несколько шагов, оказавшись в плоскости задней стенки, и увидел голого мальчика, над плечом которого торчала рука с пистолетом. Другая рука, обтянутая черной кожей, удерживала его подбородок на локтевом сгибе. В тени блестело потное лицо брата Анатоля. Глаза тамплиера горели безумным огнем. Когда Макс направил в его сторону револьвер, раздался лающий смех.

* * *

Ирина застыла на месте точно так же, как это сделал Голиков. Их разделяло около тридцати метров. Без слов было ясно, что лучше не совершать лишних движений. Ситуация критическая и безвыходная. Перед ними был маньяк на пике самореализации. Он порезал не только ребенка, но и собственное тело. Анатоль был в куртке, но без брюк, и недавно кастрировал себя. До этого он успел испачкать спермой всю мебель внутри будки. Теперь он стоял на коленях, и было непонятно, как это ему удается после потери такого количества крови.

У Макса тоже оставалось совсем немного сил. Безжалостное солнце буквально придавливало к земле своими лучами. Он с трудом поднял пушку на уровень плеча. Его поведение было чистейшим блефом, потому что сейчас он вряд ли сумел бы попасть в двухметровый круг с двадцати шагов.

– Отпусти его, – попросил он брата Анатоля на языке Ордена. – А то эта девочка убьет тебя. Она не любит голубых. Ее так воспитали.

– Заткнись, – сказал Анатоль на удивление спокойно и даже пытался шутить. – Ты сам во всем виноват, кретин. Как видишь, я нашел тебе замену…

– Ну, теперь замена ни к чему. – Макс чувствовал, что больше не может удерживать револьвер в вытянутой руке. Из-за боли в области ребер приходилось мучительно напрягаться. – Поэтому отпусти мальчишку и проваливай!

– Ты и впрямь идиот, если думаешь, что мне хочется пожить еще. – Анатоль снова засмеялся.

– Сегодня – последний день! Последний день, придурки!..

– Пристрели его! – крикнул Макс Ирине, опускаясь на песок. Его кружило на черной тошнотворной карусели.

Ствол «галила» дрогнул и стал медленно подниматься вверх.

– Эй, ты, сучка, не торопись и не делай глупостей! – закричал Анатоль с границы света и тени. – Все равно я прикончу нас всех. Вы ведь тоже хотите умереть?.. Кстати, есть хорошая новость! Храма не существует! Вас обманывали, придурки! Вы отказывали себе во всем, но теперь-то можете повеселиться!..

Он выстрелил неожиданно.

Макс знал, что Анатоль исключительно хороший стрелок. Тот попал туда, куда хотел – в предплечье правой руки, и «галил» ткнулся стволом в песок.

Девушка застонала, зажимая ладонью рану. Между пальцами проступила кровь, похожая издали на гранатовый сок.

– Расслабься, детка! – закричал Анатоль. – Сегодня праздник! – Ствол «Макарова» снова переместился на Макса. – Я хочу увидеть, как ты трахнешь ее в последний раз. Шевелись, Урод!..

– Вначале я трахну тебя, – сказал Макс и нашел в себе силы подняться на ноги. Ему вдруг стала безразлична собственная судьба. Слепой излучал такую апатию, такую покорность смерти, что в этом болоте пропадали любые инстинкты. Максим сделал первый шаг к будке. Всего их нужно было сделать не более восьми.

– Наконец-то ты созрел, мой сладкий! – тихо сказал Анатоль и внезапно выбросил пистолет. – Вот видишь, я верю тебе, любовничек…

Шесть шагов до ступенек. Что-то блеснуло у Анатоля в руке. Ну, конечно! Не рассчитывал же Макс, в самом деле, что все закончится так легко и просто?..

Осталось пять шагов. Он прошел мимо зарывшегося в песок пистолета с отведенным затвором. Оказывается, в нем уже не было патронов.

Четыре шага. Он увидел лезвие ножа в нескольких сантиметрах от горла мальчика и понял, что надо стрелять…

Рука поднималась чудовищно медленно, как будто всплывала в густом киселе. Голиков тянул ее вверх, но его усилию препятствовала огромная тяжесть неба.

Паскудная рожа Анатоля была так близко… однако все безудержно плясало перед глазами. Макс выстрелил. Пуля зазвенела о металл, и этот звук показался ему ударом похоронного колокола.

Анатоль не обратил на выстрел никакого внимания. Быстрым движением он перерезал слепому горло и оттолкнул мальчишку от себя. Тот повалился на Макса с коротким предсмертным хрипом.

В эту секунду Голиков выстрелил еще раз.

Он попал Анатолю в живот, и маньяк опрокинулся на спину, а мальчик сполз по ступенькам и ткнулся головой в рыхлую землю. Макс отчетливо слышал, как хрустнули шейные позвонки…

Но в это мгновение слепой проводник исчез. О том, что он действительно был здесь, напоминали лишь высыхающие капли его крови и отпечаток лица в толстом слое пыли, похожий на изнанку гипсовой маски. Странный отпечаток… Он был двойным: два носа, два лба, четыре надбровных дуги…

Означало ли это, что союзник все-таки сумел избежать ужасного конца? А если так, то в каком аду он оказался теперь? Или наконец нашел свой рай? Голиков не думал об этом. И о двуликом Янусе тоже. Он вообще ни о чем не думал.

Его ноги подкосились. Он бросил пушку с опустевшим барабаном и вцепился пальцами в дверь будки. Его мутило так сильно, как не мутило никогда в жизни, – даже во время памятного обеда в «Калимантане».

Влияние слепого исчезло, будто с головы сдернули темный колпак или прочистили коридоры, по которым жирными неповоротливыми крысами ползали мысли. Осталась только страшная обнаженная реальность, запечатленная в окровавленных декорациях и мертвых статистах.

Ирина стояла на коленях, уткнувшись лицом в грязные ладони. Ее плечи вздрагивали. Макс и сам готов был завыть, если бы это помогло.

А так его вой не вышел наружу и заблудился где-то внутри.

Обламывая ногти, он сполз на песок и, кажется, все-таки потерял сознание. Или обрел свободу?

Глава семьдесят восьмая

Нелепо было даже пытаться похоронить убитых. Рыть братскую могилу в твердом, как камень, грунте – безнадежно трудная, невыполнимая работа для двух раненых людей. Рано или поздно все достанется стервятникам, которых перед закатом стало гораздо больше. Ночью могли появиться шакалы или вернуться дикие собаки… Действительно, не было ничего сложнее, чем уцелеть.

Макс не питал иллюзий насчет своих товарищей-тамплиеров. Самые фанатичные из них наверняка воспротивятся появлению в отряде женщины, а остальные просто могут оказаться опасными, как это случилось с братом Анатолем. Таким образом, в лучшем случае ему предстояло до конца своих дней бродить по пустыне с кучкой рыцарей в поисках несуществующего Храма, а в худшем он останется с Савеловой, и вдвоем они протянут лишь до первой встречи с какой-нибудь бандой. Если, конечно, он не умрет раньше от заражения крови, что казалось весьма вероятным…

В общем, надежды выжить у него не было. Ни малейшей. Несмотря на это, отлежавшись, он начал собирать оружие, складывая его за сидениями «призрака». Получился внушительный, но не слишком боеспособный арсенал. На двоих у них осталось примерно пятьдесят патронов разного калибра. В будке «КрАЗа» он нашел около двадцати литров воды в канистрах, мешок с сухарями и несколько килограммов соленого собачьего мяса. Еще пять литров воды во флягах собрала Ирина.

Они почти не разговаривали. Девушка двигалась, как автомат, и он догадывался, в чем дело. Ему уже приходилось видеть, как режут глотку ребенку, а для нее это явилось настоящим потрясением… Его чувства отмирали раньше, чем все остальное. Он вдруг осознал, что игривые желания куда-то испарились. На очереди были мозги, занятые самыми простыми подсчетами: дни и ночи, патроны, вода, сухари, бензин… В последнюю очередь атрофируются нервы и мышцы. К тому времени близость женщины перестанет иметь какое-либо значение. (Похоже на старость, овладевающую тобой на исходе мгновенно промелькнувшей зрелости. Вряд ли можно понять, почему в конце пути тебя сопровождают только тупая апатия и безразличие ко всему. Невероятно трудно избавиться от этих спутников. Иногда спасение состоит в бессмысленной деятельности. И тогда снова проживаешь остаток юности, растрачивая свое время так, словно у тебя есть будущее…)

Единственное, в чем не было недостатка, это в бензине. Им достался значительный запас. Наверняка хватит, чтобы добраться до океана. А там – как распорядится судьба. Может быть, Антарктида – это не только самый красивый и самый печальный миф?.. Пора было подумать о второй машине. Макс выбрал «лансер», но тут выяснилось, что Савелова не умеет водить. Он слишком устал, чтобы учить ее сейчас. Пришлось набить багажник и салон «лансера» канистрами с бензином и прицепить к нему длинный буксировочный трос.

Солнце покраснело, разбухло и коснулось своим краем горизонта. Людей накрыли длинные тени грузовиков. Повеяло долгожданной ночной прохладой… То, что ни одна машина тамплиеров так и не появилась, было плохой приметой. Настолько плохой, что брат Максим решил вообще не возвращаться к Лиарету.

А потом у него уже не осталось выбора.

Глава семьдесят девятая

Низкий гул моторов доносился с севера и постепенно нарастал, словно затянувшаяся увертюра к зловещей опере. Темные столбы дыма плыли в розовой закатной пелене. Возле их оснований подрагивали черные пятна, медленно увеличивавшиеся в размерах.

Ирина и Макс сидели в «призраке», выставив наружу автоматные стволы, и наблюдали за приближением колонны. Вернее, Ирина наблюдала, а Макс дремал, покачиваясь на волнах боли. Когда боль отступала, он чувствовал себя почти человеком.

Над планкой прицела появились автомобили. Голиков открыл глаза и начал их считать. Он досчитал до восьми и бросил. Караван выглядел внушительно. Было крайне сомнительно, что это тамплиеры возвращаются с богатой добычей. Бежать – поздно, да и бесполезно. С прицепом ему не уйти, без прицепа он попросту выбрал бы более мучительный способ умереть.

Макс положил руку на бедро девушки. Он ощущал глубокую тоску по всему, что уже никогда не произойдет. Винить в этом можно было только самого себя. В нем до сих пор тлели желания. Он был одним из ущербных спящих, чьи вибрации уплотняли пустоту, порождая кошмары.

Он ласкал Ирину, и ему возвращал веру холодный воздух ночи. Жизнь вытекала в сумерки. Непоправимая тоска… Кто же будет долго выбирать между бессонницей, выкалывающей глаза, и сладкой, сладкой тишиной?..

Потом он достал из кармана коробочку с остатками препарата Клейна.

Машины приблизились настолько, что стали различимы кости, привязанные к радиаторным решеткам. Из люка в крыше кабины головного грузовика высунулся человек. Он был одет в архаичный двубортный костюм; белый треугольник рубашки перечеркивали лучи ярко сверкавшего символа «анх». Лагерь рыцарей имел больше сотни метров в диаметре, и в нем находилось несколько десятков автомобилей, но взгляд человека с египетским крестом был прикован к «призраку».

Несмотря на то, что мужчина был обрит наголо, Максим сразу же узнал его. Хозяин «Черной жемчужины». Он же барон Виктор Найссаар. Он же главарь банды неверных в безымянной пустыне посреди того пустынного острова, в который превратился после нового всемирного потопа континент Евразия. Рядом с Виктором гориллоподобный головорез вертел огромное рулевое колесо, согнутое из полуторадюймовой трубы…

Макс переглянулся с Ириной. Она засмеялась тонким истерическим смехом. Оба оценили прелесть сыгранной с ними последней шутки. Он открыл коробочку и протянул ее девушке.

Грузовик остановился. Разом заглохли двигатели. В наступившей вечерней тишине стали отчетливо слышны звуки, доносившиеся из радиоприемника, который почти наверняка был трофеем, взятым бандитами в Лиарете вместе с гроссмейстерским «лендровером». Жизнерадостный вальс Штрауса. Тонкие голоса скрипок уносились в библейскую пустыню…

Ира положила на язык кусочек смолистого вещества и взобралась к Максу на колени. Он вошел в нее быстро и легко, даже не ощутив сопротивления девственницы. На какое-то мгновение он испытал всю полноту жизни. Потом из открывшейся раны под грудью снова пошла кровь… Виктор улыбнулся и аккуратно пристроил к плечу приклад «Ml 6» с подствольным гранатометом. Возможно, он блефовал, а возможно, действительно приберег гранату для старых дорогих друзей.

Но время уже начало замедлять свой ход. Ломались шестеренки, сцепленные во тьме угасающего разума. Горечь таяла на отмирающем языке. Уходила боль. Если бы Макс поднял руку, то не нащупал бы собственных глаз. Мозаика памяти распадалась, и вместе с нею исчезала пустыня. Виктор просуществовал еще немного независимо от всего остального. Его лицо распухло и превратилось в изрытый кратерами шар. От него отделился какой-то предмет и стал приближаться к беглецам, пересекая безвоздушное растягивающееся пространство. Его полет сопровождался искаженными и ржавыми звуками скрипок…

* * *

Тела двух людей исчезли за секунду до того, как граната попала в «призрак». В это мгновение Максим уже парил в безупречно голубом океане, дном которого была трясина неощутимости. В струях его энергии медленно вращался золотой невесомый слиток, лишь отдаленно напоминавший женскую фигуру. Потом все окончательно утратило форму. Уже не было Макса, не было Ирины. Вместе они обрели легкость, и вместе канули в темноту.

* * *

Вспышки света, скорость которого не превышала скорости полета птиц… Тела, только что отформованные из протоплазмы… Пограничные состояния между бодрствованием и сном… В жидких зеркалах, которыми были залиты глазницы, проступали зыбкие пейзажи и лица…

Ни одно из сновидений нельзя было назвать искушением. Две загнанные в угол твари были смертельно больны и реанимированы без всякого желания жить. Первое, что Макс ощутил после пробуждения, это собственное ничтожество.

Он был не из тех, кто мог бы выбрать что-нибудь иное.

* * *

Он остался во льдах Януса, словно существо, умершее в янтаре. Беглец все еще чувствовал себя живым, снился себе таким, плыл в иллюзорном потоке секунд там, где ничего не напоминало о времени. Этот сон принадлежал только ему, и, значит, для всего остального мира беглец перестал существовать. Единственный двуногий, знавший к нему дорогу, был убит, а другие союзники были безнадежны.

В исчезнувшем секторе Календаря продолжали обитать призраки. Игра теней была столь же безобидной, сколь и бессмысленной. Она обозначала возможности, еще не воспринятые материей. Изредка тени осаждали странника, занесенного течениями сновидений в их бесплотные ареалы. Избавиться от них было так же легко, как поддаться им. И то, и другое приводило лишь к новым иллюзиям – приятным или не очень. Мало кто догадывался о том, что сам сделал выбор. Как всегда, все зависело от тайных желаний спящего…

Календарь герцога оставался искаженным и незавершенным. Лабиринт был подвержен случайным влияниям. Искажения вносили неопределенность и хаос в существование его обитателей. Иногда это приводило к непредсказуемым последствиям. Те, кого герцог хотел видеть мертвыми, оставались живыми, и наоборот. Огромная вселенская рулетка вращалась, подчиняясь неизвестному закону, и никто еще не добрался до ее механизма, хотя герцог с маниакальной настойчивостью стремился к этой цели.

Продолжалась игра без правил, в которой не могло быть победителей. Убийства не прекращались в любом из сновидений. Везде было достигнуто совершенное господство несовершенного зверя. Люди тщетно разевали рты в вакууме своих междоусобиц. Кричали в клетках своего ожесточения. Царапали друг друга краями своей злобы. Страдали в саванах, сотканных из пустоты. Спаривались под мучительными прессами отчуждения. Отражались в кривых зеркалах своих уродств. Бились в припадках своей невыразимости. Давили друг друга вагонами своего безумия. В ужасе шарахались от мертвых. И спешили к смерти в кошмаре ничего не выражающих улыбок.

Эпилог

Пробуждение

Максим Голиков открывает глаза и видит над собой побеленный потолок, в углах которого подрагивает паутина. Его взгляд перемещается ниже, на стены, выкрашенные в веселенький голубой цвет.

Вдоль стен стоят семь казенных пружинных кроватей, на которых спят люди, закутанные в белые саваны: четыре музыканта группы, игравшей «гранж», свихнувшийся писатель и заводской сторож, вырезавший всю свою семью. Между кроватями торчат ободранные тумбочки и стулья. Вся мебель старая и лишена каких-либо индивидуальных черт.

Макс понимает, что это больница, несмотря на отсутствие специфического больничного запаха. Даже несмотря на решетки… Стены такие толстые, что решетки не позволяют дотянуться до грязных немытых окон. Сквозь стекла падает замутненный солнечный свет… Макс с ужасом вспоминает, что ему давно ничего не снится. После обязательного вечернего укола он проваливается в яму, из которой нет выхода.

Снаружи раннее утро, и лучи солнца пронизывают дрожащие листья деревьев. Этот свет – как беззвучная песня его тоски…

Макс опускает ноги и обнаруживает, что возле кровати стоят его кроссовки «найк» без шнурков. Он чувствует себя пока еще слишком нормальным, чтобы удавиться, но неизвестно, что будет после завершения курса лечения. Он открывает тумбочку и улыбается. В ней нет ни вилок, ни ножей, ни стаканов.

Он встает и на всякий случай дергает дверь палаты, хотя прекрасно знает, что дверь заперта, «Ах вы, суки…» – весело шепчет он и приближается к окну. До обхода еще далеко. Еще так много секунд пройдет, прежде чем появятся самодовольные жестокие животные со скользкими взглядами и волосатыми руками. Целое море секунд, в котором можно захлебнуться…

Он видит деревья старинного парка и часть какого-то строения, огороженного забором из проволочной сетки. И парк, и здания когда-то были собственностью одного человека. После национализации роскошному имению на краю города нашли другое применение.

Макс чувствует себя отвратительно. Он догадывается, что не вполне нормален, но и те, снаружи, ничуть не менее больны. Все поражены слепотой и загипнотизированы близостью смерти. Мир покрыт толстым слоем коросты и искажен точно так же, как прекрасный летний пейзаж за грязным окном.

Фокусируя взгляд на стекле, можно увидеть следы, оставленные мухами и дождями. Если смотреть вдаль, эти следы становятся преградой для света, а человек попадает в ловушку восприятия. Особенно, если начинает присматриваться к фигуре, появившейся за сеткой.

Женщина вышла из соседнего здания и стоит, вцепившись в проволоку побелевшими пальцами. Она – символ невыразимого отчаяния и безысходности.

Мимо скользят редкие прохожие. Она не пропускает ни одного и у каждого просит сигарету. Они делают отрицательные жесты и невольно ускоряют шаг. Боятся ее взгляда. В нем – осуждение и безумная насмешка.

В поведении женщины чувствуется непоколебимое, звериное терпение. Она будет стоять у забора до тех пор, пока животные с волосатыми руками не уведут ее в палату.

На лице у женщины виден длинный шрам, протянувшийся от виска до скулы. В ее красоте есть что-то отвратительное.. Это Ирина Савелова. Макс узнает ее, и ему становится очень, очень плохо.

– Дайте ей сигарету, скоты! – шепчет он в абсолютной тишине.

– Кто-нибудь, дайте ей сигарету…

Апрель – август 1996 г.

Примечания

1

Перевод В. Топорова.

2

Из стихотворения Т.С. Элиота «Ист Коукер» (пер. А. Сергеева).

3

Лемми Килмистер – лидер группы «Motorhead». «Die You, Bastard!» – «Умри, ублюдок!» (англ.).

4

«Run, Rabbit, Run» – «Беги, кролик, беги» (англ.).

5

Курт Кобейн – лидер группы «Нирвана».

6

«Diamonds & Gold» – «Бриллианты и золото» (англ.).

7

No disk – «нет диска» (англ.).

8

«Guide» – путеводитель (англ.).

9

«The Doors» – американская рок-группа конца шестидесятых – начала семидесятых годов.

10

«Riders On The Storm» – «Всадники, застигнутые бурей» (англ.).

11

Из стихотворения Рене Шара «Ты так спешишь писать…». Перевод с французского Мориса Ваксмахера.

12

РУД – ручка управления двигателем.

13

Эрик Бердон (род. 1941) – английский ритм-энд-блюзовый музыкант.

14

Матф. 18:3.

15

Пэт Мэтэни – американский джазовый гитарист.

16

«Stabat Mater» – кантата итальянского композитора Джованни Перголези (наст. имя Джованни Батиста Драги) (1710–1736).

17

«Fiat voluntas tua!» – «Да будет воля твоя» (лат.).

18

«Paradise Lost» – потерянный рай (англ.).

19

«In-A-Gadda-Da-Vida» («In the Garden of Life») – песня американской группы «Iron Butterfly».

20

Джим Моррисон (1943–1971) – певец американской группы «The Doors».

21

Грегор Замза – персонаж новеллы Франца Кафки «Превращение».

Content

Андрей Дашков
Умри или исчезни!

Пролог Погружение

Часть первая Мгла

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Часть вторая Сумерки

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Часть третья Рассвет

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Глава шестьдесят девятая

Глава семидесятая

Глава семьдесят первая

Глава семьдесят вторая

Глава семьдесят третья

Глава семьдесят четвертая

Глава семьдесят пятая

Глава семьдесят шестая

Глава семьдесят седьмая

Глава семьдесят восьмая

Глава семьдесят девятая

Эпилог Пробуждение

Примечания