Андрей Дашков

Войны некромантов

Живя,

Будь мертв,

Будь совершенно мертв –

И делай все, что хочешь,

Все будет хорошо.

Бунан

Часть первая. Лазарь

Так чистый ручей становится мутным

При слиянии с мутным ручьем!

Эдгар Ли Мастерс

Глава первая. После смерти

Здесь лежу я, не угадавший, что происходит

На земляном ложе!

Эдгар Ли Мастерс

1

В течение целого лунного месяца насыщает Луна взрыхленную черную землю неведомым ядом. В течение целого лунного месяца перемещается вслед за ночным светилом саркофаг с прозрачной крышкой, а в нем – лишь труп, кровь, сырая земля и преломленные крышкой жидкие лучи. Саркофаг движется по Монорельсу, проложенному в Долине Мертвых, – так медленно, что его движение становится заметным лишь по изменению тени, которую он отбрасывает. Но некому замечать это. Долина безлюдна и утопает в тишине...

Монорельс очень стар. Согласно преданию, его создали древние с какой-то нелепой целью; опоры – из камня, а змеиное тело – из нержавеющего железа. Долина в те времена представляла собой чуть ли не балаганное место, в котором смерть гостила крайне редко. Теперь Монорельс изъеден дождями и похож на серую губку, но двигающиеся по его изгибам зловещие предметы все еще не издают ни единого ржавого звука. Движение остается совершенным потому, что подчиняется неспешному ритму вращения небесных сфер, а может быть, причина этого – магия некросферы, во всяком случае, саркофаги плывут в лунном сиянии, словно лодки потустороннего мира, вне времени и звуков, перевозя свое содержимое между незыблемыми горами вечности...

Только с рассветом распадается волшебство. Утренние лучи проникают в долину – и все замирает до следующей ночи. Это дни беспамятства, разделяющие зыбкие сны, и это время света, который разрушает многое из того, что создано тьмой. Многое, но не все. Саркофаги останавливаются на промежуточных станциях – в гротах, облитых изнутри горным хрусталем, где подолгу блуждают лунные лучи, пойманные в ловушку идеальных отражений...

Птицы избегают этого места, но если им все же случается пролетать высоко над ним, то сверху Монорельс представляется издохшим чудовищем, избравшим для своей могилы глубокую щель посреди горной страны и свившимся в агонии в бессмысленные кольца. Люди не появляются здесь ни днем, ни ночью. Они загружают саркофаги у начала Монорельса и встречают их у самого конца, даже не зная точно, каков окажется результат их усилий. Все известное принадлежит им; за неопределенность отвечают демоны Ра-сетау[1]. Это – плата за колдовство, и она устраивает даже самых осторожных.

Но осторожные и недоверчивые находятся далеко – главным образом, в столице, Моско. К помощи же Монорельса прибегают те, кто не мыслит себя вне культа, безоговорочно следует по темным дорогам своей судьбы, защищая интересы секты в миру и имея лишь одно по-настоящему опасное оружие – ядовитое насекомое в опустошенной глазнице...

Не одну сотню лет передвигаются в Долине Мертвых зловещие предметы. Только Луна может засвидетельствовать происходящие в них изменения. От новолуния – к новолунию. От печального начала – к неизвестному и, может быть, ужасному продолжению.

2

Император стоял на восточной террасе дворца и смотрел на развалины древней крепости Кремлин. Угасающий свет заката окрасил остатки увенчанных зубцами стен и полуразрушенные башни в кроваво-красный цвет. На одной из башен чудом уцелел скелет пентаграммы – символа с утраченным смыслом. А с востока уже надвигались низкие тучи, пожирая последние лучи невидимого солнца. Ночь наступала в небесах и на земле...

Император уже не в первый раз поймал себя на том, что зрелище руин завораживает. Напоминает о вечности и примиряет со временем, текущим, как песок между пальцев. Кремлин, к тому же, тревожил воображение, поскольку хранил мрачные загадки, которые никогда не будут разгаданы.

Крепость слишком огромна; ее было бы трудно защищать, тем более что здания внутри крепостной стены мало пригодны для обороны. Чего не скажешь о подвалах, полных человеческого праха. Подземелье не изучено и на одну треть, в нем множество ловушек, картографы порой не возвращаются, известные ходы тянутся на многие лиги за пределы Моско...

Красный луч угас, и Кремлин затопила тьма. Так же, как и другие развалины старого города. Столица давно переместилась к западу, берега пересыхающей реки опустели, широкая полоса зыбучих песков подковой охватывает крепость, а среди отравленных прудов и озер бродят призраки. Только тусклые огни иногда загораются в той стороне – это бродяги жгут костры, согреваясь долгими холодными ночами.

Император мог бы сейчас, не сходя с места, отыскать каждого из отщепенцев, нашедших убежище в мертвом городе, – зафиксировать их тени внутри черепа, а потом напугать до смерти, заставить бежать во дворец или размозжить головы о камни... Мог, но был равнодушен к сброду. Сброд бессилен и безвреден. Еще со времен своей бурной юности Император усвоил, что драгоценную силу «психо» не расходуют по пустякам. Вполне возможно, ее следует поберечь для предстоящей беседы с мастером секты лунитов, обосновавшихся в Казских горах. Император не помнил имени человека, попросившего об аудиенции, – для него все сектанты были на одно лицо: призрачные фигуры, крадущиеся в сумерках сознания...

Сзади глухо кашлянул Гемиз – его личный секретарь. Смышленый малый, не владеющий «психо». Император находил это удобным. Гемиз был взят из самых низов, «из грязи», и предан властелину, как собака, – до двенадцати лет он в буквальном смысле слова ел с хозяйской руки. Император поручал ему некоторые щекотливые дела, но и близко не подпускал к оружию...

Гемиз подкрался неслышно, как кошка.

– Он пришел? – спросил Император.

– Да, Ваше Императорское Величество.

– Я приму его здесь.

Гемиз замялся. Император знал, в чем дело. Верный человечек беспокоился о его безопасности.

– Ладно, – сказал он, еле заметно улыбаясь. – Пришли сюда охранника.

Секретарь мягко заскользил прочь, а Император устроился между статуй, слившись с темнотой, и превратился в одну из них. Сосредоточившись, он поискал приближающегося гостя. Он нашел тень мастера и обнаружил, что тот закрыт, причем закрыт очень хорошо. Этого следовало ожидать, и это осложняло дело.

Рядом с лунитом двигалась тень охранника. Над этим человеком, как и над девятнадцатью другими своими телохранителями, Император поработал лично. В результате их агрессия стала узконаправленной и не могла быть обращена против хозяина и членов его семьи. Подавленную энергию он перевел в иное русло. Это привело к тому, что его телохранители пользовали женщин в невероятных количествах. Хозяин не возражал – пусть рожают будущих солдат Империи Россис...

Лунит вошел на террасу, и Император почему-то сразу же подумал о жабе. Низкий мужчина с темным лицом и широкой щелью рта. Влажные губы, пухлые руки. Просторный зеленый плащ с капюшоном. Один глаз мастера был закрыт повязкой. Нет, не повязкой, – империалом. А под монетой... О, Господи! Неужели бедняга носит ЭТО все время?..

От сектанта дурно пахло. Император хорошо знал этот запах – запах опасности. Не примитивной, не грубой, как удавка на шее, а подкрадывающейся исподволь, но зато имеющей катастрофические последствия. Это означало только то, что рано или поздно от лунита придется избавиться. А может быть, и от всей его шайки.

Вошедшего звали Грегор. Он сразу же отыскал Императора своим единственным глазом. Детские игры в невидимость вызывали у него лишь снисходительную улыбку, однако он не позволил себе улыбнуться. Слишком многое зависело от настроения монарха... и, как ни странно, от его аппетита. Аппетита к разрушению.

За спиной Грегора размеренно дышал телохранитель – на первый взгляд, почти неуязвимая тварь, хотя мастер взялся бы за неделю свести ее в могилу. Не помогли бы мечи, арбалеты, фетиши и очистительные ритуалы. Слабые места людей Грегор умел находить сразу же. Другое дело – Император. Незыблемое существо. Тот, который правит сбродом и удерживает пошатнувшийся мир на краю хаоса.

Мастер секты остановился в пяти шагах от Императора, правильно определив приемлемое расстояние. Это избавило охранника от необходимости останавливать его, а хозяина – от неприятных ощущений.

Император пребывал в совершенном покое; даже дыхание его было незаметно. Грегор еще раз убедился в том, что тот слишком силен, и следовательно, секта избрала верный путь. Мастер отдал должное банальному ритуалу, изобретенному, конечно же, для людей, придающих большее значение форме, чем содержанию.

Он низко поклонился, а когда выпрямился, в его руках был подарок – светящийся шар, поместившийся на ладони. Грегор убрал руку, и шар поплыл к Императору. Он плыл медленно, не вращаясь и излучая холодный молочно-белый свет...

Император пропустил шар сквозь уплотненный слой воздуха, окружавший его фигуру невидимой защитной оболочкой, и поймал кончиками пальцев. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это миниатюрная Луна – с темными пятнами морей, хребтами, ущельями, кратерами, – потрясающе точная копия ночного светила, только от нее исходил собственный, а не отраженный свет. Император повернул шар и впервые в своей жизни бросил взгляд на невидимую сторону Луны – на незнакомые очертания гор, никем не названные моря, цирки, подобных которым он не встречал на Земле... Шар был теплым, но это было не заимствованное тепло человеческих рук. Внутри пористого материала тлел разрушительный огонь.

– Откуда ты знаешь, как выглядит темная сторона?

– Мой дух странствовал там, Ваше Императорское Величество, – с деланным смирением произнес Грегор.

Что ж, это было исчерпывающее объяснение. Император понял, с кем имеет дело. На всякий случай он отбросил шар подальше от себя. Тот упал на каменные плиты, но не разбился, а медленно откатился к краю террасы. Он катился слишком медленно и завершил свой путь плавной спиралью. Цвет свечения изменился на болотно-зеленый.

Грегор не обиделся. Он и сам давно уже не принимал никаких подарков. Любой подарок – это начало мистической зависимости и вполне реального конца.

Стоя в зеленоватом сумраке, мастер Грегор изложил свою просьбу.

Вначале Император подумал, что совершил ошибку, согласившись принять свихнувшегося фанатика, и пожалел было о потерянном времени. Однако он знал, что пользу можно извлечь из чего угодно; все дело лишь в удачном маневрировании.

– С чего ты взял, что меня заинтересует твое предложение?

Грегор терпеливо пояснил.

– Война с Четвертым рейхом неизбежна, не так ли? Это не тайна для любого, у кого есть глаза и уши, а также хоть капля мозгов. В таком случае, желательно, чтобы пограничные королевства стали нашими надежными союзниками. Особенно, Булхар, – как самое сильное из них...

– Ближе! – перебил его Император. – Подойди ближе!

Грегор сделал три шага. Теперь он видел даже морщины на лице Императора и ощущал сопротивление уплотненной среды.

– Продолжай!

– Старый Люциус дышит на ладан. Не сегодня-завтра Гальварус станет королем. После свадьбы с ним может произойти какая-нибудь неприятность. Скажем, гангрена. Или злокачественная опухоль. Одним словом, он умрет. После этого Булхар станет Вашей провинцией.

– Допустим. Надеюсь, ты небескорыстен?

– Конечно, нет, Ваше Императорское Величество. В случае успеха я попрошу у Вас часть Казского хребта, которую укажу сам. В вечное и необлагаемое налогом владение.

Император улыбнулся своим мыслям. Гнездо некромантов находилось слишком далеко от столицы, чтобы он мог контролировать их. Зато мастер всегда будет под рукой... Но было еще кое-что, о чем Грегор не упомянул – с востока накатывались племена желтолицых варваров, и Император знал, что не сможет защитить свои земли, сражаясь против двух сильных врагов. Ему нужна была быстрая победа над рейхом, и тогда можно будет сколь угодно долго сдерживать нашествие варваров в узком горлышке континента. Поборов отвращение, он выдавил:

– Излишне говорить, что настоящая принцесса не должна пострадать. Я имею в виду...

Теперь Император увидел улыбающуюся жабу.

– Поцелуй смерти, – быстро подсказал Грегор.

– Да, ЭТО можно назвать и так. В противном случае...

– Я понял. Если бы я хотел совершить ритуальное самоубийство, то выбрал бы более простой способ. Но Ее Высочество должна исчезнуть примерно на год. Ее никто не должен видеть. Иначе игра окажется бессмысленной.

Грегор следил за ложью, стекавшей с губ, и ложь становилась правдой. Все зависело от точки зрения. Он умел менять точку зрения так, что этого не замечал никто.

– Год... Что ж, я дам тебе год...

Император отвернулся в знак того, что аудиенция закончена. Сектант поклонился и заторопился по своим темным делам. Полы его плаща шелестели, словно крылья летучей мыши.

– Лазарь, говоришь? – вдруг произнес Император вслед уходящему человеку. Очень тихий голос догнал Грегора и пригвоздил к месту. Мастер спиной ощутил чье-то дыхание, хотя охранник находился в нескольких шагах от него.

– Ты богохульник, Грегор, – прошептал тот же голос в самое ухо.

Несмотря на панцирь, сковавший тело, Грегор медленно повернулся и склонил голову в знак уважения.

– Кажется, мы прочли одну и ту же древнюю книгу, – предположил сектант, на минуту позабыв об этикете. Все повисло на очень тонкой ниточке.

– У меня широкие взгляды, – с иронией бросил Император. – Та книга мертва и забыта, хотя некоторые строчки доставили мне удовольствие.

Он погрузился в себя, забыв о существовании лунита...

* * *

Он долго сидел в одиночестве, размышляя о незначительной мелочи, которая не давала ему покоя. Существовал единственный способ вернуться в состояние равновесия. Император снова вызвал Гемиза и отдал тому короткий приказ. Он подождал еще минут десять, а потом пошел взглянуть на то, что сделали чужие покорные руки.

В одном из темных закоулков дворца ему показали тело охранника, который был единственным свидетелем его разговора с Грегором. Вокруг шеи мертвеца пролегла тонкая багровая полоса. Император коснулся еще теплой кожи трупа и закрыл его выпученные глаза.

Он с облегчением почувствовал, как улетучивается тревога. К нему опять возвращалось то, что не купишь ни за какие сокровища мира, – безупречный и безмятежный покой.

То, что пытался разрушить Грегор.

Покой.

3

Принцесса Тайла была юной, хрупкой, неискушенной в дворцовых интригах и не понимала, чего от нее хотят. Вначале отец объявил о своем решении отправить ее в женский монастырь, и одно это расстроило девушку до слез. Она знала, что такое жизнь среди монахинь. Ее ожидали скучные уроки по богословию и демонологии, еще более скучные молитвы, однообразные дни, похожие на годы, и спертый воздух келий, в которых можно считать себя похороненной заживо...

А чуть позже появился страшный низенький человек. От его рук пахло сырой землей и мертвыми насекомыми. Он принялся раскладывать перед нею какие-то инструменты, не менее отвратительные, чем он сам. Ей сказали, что это врач, но гораздо больше неизвестный был похож на могильщика. Тайла увидела край бумажного листа, торчавшего из его потертого черного саквояжа. Лист был исписан рваными лесенками гексаграмм. Принцесса изумилась; потом оказалось, что и это одобрено Императором. Человек в зеленом плаще взял своими влажными пальцами ее бледную анемичную руку и долго прощупывал, всматриваясь в сложный и едва заметный рисунок вен...

Тайла не успела испугаться. Она слишком привыкла к безопасности, к тому, что во дворце ей ничего не угрожает. Она испытывала только брезгливость, пока ее не схватили цепкие руки служанок. Эти женщины, которые всегда были вкрадчиво-угодливы и ласковы с нею, вдруг оказались сильными и жестокими.

Тайла пыталась вырваться, но тщетно билась в удерживавших ее тисках. Одноглазый мужчина прятал за спиной какой-то предмет с пожелтевшей костяной рукояткой. Ее последней мыслью было, что она видит дурной сон, а потом перед нею заблестела кривая игла. Игла приближалась к белой подрагивающей руке...

Боль была ничто по сравнению с пронзившим ее сердце страхом. Она увидела темную вязкую жидкость, ползущую внутри прозрачной трубки, и обморок наконец позволил Тайле исчезнуть.

4

Человек по имени Вальц был убийцей и никогда не жалел об этом. Он достиг совершенства в своем ремесле. Единственное, о чем приходилось сожалеть, это о том, что мало кто мог оценить его искусство. Разве что... жертвы, но вспышка их чувств длилась недолго – минуты, иногда часы. Самому Вальцу хватало впечатлений, полученных при созерцании смерти, в лучшем случае до утра.

Еще его искусство покорило тех, кто охотился за ним, – сторожевых псов закона – но совсем по-иному. Оно ужаснуло их, как ужасало мирных пугливых обывателей, и сделало вечными спутниками Вальца, его последователями и преследователями.

В конце концов, они загнали убийцу в угол, и этим лишили себя красоты и тайны. Он не обижался на них – он был горд тем, что познал вещи, к которым другим людям не дано прикоснуться. Вещи, о которых некоторые боятся даже думать...

Вальц до сих пор не мог понять, как он попал в лапы императорских ищеек. Должно быть, его конец был предопределен свыше, и было бы глупо сопротивляться Истинной Силе. Нет, Вальц оказался не настолько самонадеян. Он был совершенным орудием смерти, он избегал немыслимых ловушек, но теперь его время кончилось. Его приговорили к казни через повешение, и он пришел к выводу, что ничего не имеет против. Если в загробном мире ему суждено встретиться со своими жертвами и у них будут глаза (в чем Вальц сильно сомневался), он преспокойно посмотрит в эти глаза своим ясным чистым взором, и может быть, даже ТАМ ему снова захочется убить...

Вальц улыбнулся своим мыслям. Холод и сырость царили в камере, в которую заточили узника тупые животные, лишенные чувства прекрасного, но это нисколько не беспокоило его. Как и цепи, сковывавшие руки, ноги и скрепленные на поясе. Они стесняли движения, но были не в состоянии помешать полету его фантазии.

Вместо покрытых плесенью стен он видел сны: юное девичье тело под голубой луной – целый мир, облитый волшебным светом; рельеф с холмами, впадинами, равнинами – и Вальц перекраивал этот мир своим острым, как бритва, ножом... Или другое: старуха, задолжавшая костлявой несколько лет, и Вальц помогал смерти получить то, что ей причиталось. Или мужчина в расцвете сил; удача, слава, богатство, любовь – часто этого достаточно, чтобы забыть о собственном ничтожестве. Вальц просто напоминал самодовольным о тщете существования и возвращал забывшихся в прах...

Собственную казнь он тоже собирался превратить в мимолетное, но запоминающееся произведение искусства. У него это почти получилось. Утром Вальца вывели наружу и яркое солнце ослепило его. Потом приговоренного везли по улицам в какой-то клетке, и люди бросали в него оскорбления, птичьи экскременты и гнилые фрукты, а он безмятежно улыбался им, снова обнаружившим свою тупость и трусость. Его улыбка постепенно возымела парализующее действие. Многим она внушала необъяснимый страх.

Вальца втащили на эшафот – цепи мешали ему взойти по ступенькам. Отсюда он окинул взглядом притихшее людское море. По обе стороны от эшафота выстроились имперские солдаты. Вдали, на краю одной из самых больших площадей Моско, были видны темные коробочки карет; из окошек за ним наблюдали бледные настороженные лица.

Вальц улыбнулся распорядителю казни, как родному брату, пришедшему на помощь в трудную минуту. С него сняли цепи. Законник выкрикивал что-то в пронизанный светом воздух, а потом осведомился о его, Вальца, последнем желании.

У Вальца было последнее желание. Он попросил приблизиться к краю эшафота. Здесь он опустил штаны и начал мочиться. Тугая струя выгнулась дугой, орошая первые ряды. Толпа отхлынула, но стоявшие сзади сдержали натиск передних, и тем не удалось отодвинуться так далеко, как хотелось бы.

Палач ударил Вальца между лопаток, схватил за шею и грубо толкнул к виселице. Убийца отказался от мешка, стал на люк, который должен был провалиться под его ногами, и ощутил щекочущее прикосновение веревки. Он по-детски засмеялся и подставил лицо теплым лучам солнца. Все эти люди желали ему зла, но он не верил, что ТАМ будет хуже...

Секунды звенящей тишины.

Металлический лязг, судорожный вдох, уже неразличимый хруст шейных позвонков.

Конечности повешенного дернулись несколько раз, как у балаганного клоуна. Одна чувствительная дама упала в обморок.

Сопровождаемый проклятиями, Вальц отправился навстречу своей мечте. Смерть встретила его мгновением боли и ласковой бархатной тьмой...

* * *

Поднявшийся к ночи ветер раскачивал труп на опустевшей площади. Вороны терпеливо ждали на крышах ближайших домов; самые смелые из них уже сидели на перекладине виселицы. Им внушала некоторые опасения странная подвижность мертвеца. Казалось, что он шевелит руками; во всяком случае, руками явно шевелила его длинная вытянутая тень.

Вороны ждали долго... Когда начал гаснуть свет в окнах, обращенных к площади, исчезла и страшная тень. Одна из птиц прыгнула на голову трупа. И... ничего не случилось. Теперь они раскачивались вместе, и ворона даже находила в этом какое-то удовольствие. Она нацелилась клювом в приоткрытый и остекленевший левый глаз, который заманчиво поблескивал, будто осколок зеркала. Ее спугнул раздавшийся поблизости стук копыт.

Черный тяжелый экипаж, запряженный четверкой, ворвался на площадь. Он был похож на катафалк, но люди, прибывшие в нем, были из другого департамента. Они имели всего лишь четыре глаза на троих, и это не могло быть случайным совпадением.

Неизвестные действовали быстро и слаженно. Кинжал перепилил толстую мохнатую веревку, и шесть рук подхватили мертвеца. Когда его сносили с эшафота, свернутая набок голова сильно ударилась о ступеньку.

– Осторожнее, болваны! – прошипел глухой голос из кареты.

Края рваной раны на голове Вальца разошлись, но крови не было. Трое бережно погрузили труп в экипаж. Разгоряченные кони повлекли его за собой в глубокое ущелье улицы. Вся операция заняла не больше минуты. Так, в нарушение обычая, согласно которому преступник должен был болтаться на виселице три дня, труп повешенного был снят в первую же ночь после казни.

Разочарованные вороны снялись с насиженных мест и растворились в темноте.

5

Приор Нового Доминиканского Ордена Преподобный Ансельм считал свою смерть отвратительной и бессмысленной. Его попросту зарезали, как ягненка. Сзади. Жертвенным ножом.

В краткие мгновения, пока его сознание рассыпалось широким веером, превратилось в истекающую мукой черную звезду и наконец погасло, свернувшись в точку, он успел испытать многое: и сожаление по поводу утраченной жизни, и тоску по всем радостям – плотским и духовным – которых он не успел познать, и горечь обманутого человека, и ненависть к обманувшему, и все-таки радость оттого, что умирал он, не страдая от усиливающихся болей, как полагалось бы умереть при его болезни, а быстро и почти безболезненно.

Не миновало его и разъедающее душу сомнение, только вот времени у этого червя было немного. Ансельм кое-чего так и не понял. Зачем Грегор позволил ему пересечь море, хребет Кромы и большую часть территории Россиса? Затем, чтобы прикончить здесь? Сектант мог сделать это еще на корабле, и рыбы в Темном Море сожрали бы хрупкую плоть доминиканца... И все же – глупец он, глупец, потому что поверил чужеземцу. Чернокнижнику. Твари неверной. Врагу по воспитанию и по крови...

И бессмысленно лгать себе, что желал Преподобный только пользы Ордену и вреда исконному противнику. Ведь имел же он и надежду – пусть исчезающе малую – что Грегор излечит его от смертельной болезни... А с этим был связан и неизбежный мотив предательства – Ансельм позволил сектанту ознакомиться с тайными письменами, найденными в развалинах монастыря под Менгеном, но разве мог он быть уверен в том, что сие знание не заключает в себе непостижимый вред? Нет, не мог. Но согласился на предложение Грегора.

Быстро.

Поспешно.

Непристойно.

И не было ему с тех пор покоя. До той секунды, пока не сверкнул за спиной кривой жертвенный нож и не избавил от пытки, которую уготовила людям нечистая совесть.

Ансельм умер раньше, чем плечи его коснулись сырой земли на дне длинного металлического ящика. Острые лезвия мгновенно освободили его от одежды. Земля была черная, влажная, рыхлая – настоящий могильный покров, место обитания червей, идеальная среда для гниения и распада...

Дело происходило ночью, в каких-то глубоких пещерах, выбитых в безлесных горах намного севернее Йеру-Салема, где должно было завершиться его паломничество. Города Империи Ансельм видел лишь мельком, из окна кареты, которую на протяжении всего пути покидал лишь по нужде. От него скрывали все – и цель, и обстоятельства путешествия. Грегор обращался с ним, как с пленником, и пропускал мимо ушей его вопросы. Ансельм и был добровольным пленником, и ему приходилось не раз напоминать себе об этом.

Будто жертвенное животное, провезли его через всю страну и ввергли в сумрачное подземелье с завязанными глазами. Выходит, для того, чтобы здесь убить. Что ж, он должен был учитывать и такую возможность. Он знал, на что шел. Он принял смерть молча, а если и роптал, то винил во всем себя, а не своих богов.

Он умер и не ощутил неудобства сырой могилы. Потом она стала еще грязнее, когда оборотни вскрыли запечатанные сосуды с кровью, привезенные из столицы, и увлажнили его последнее ложе еще и неведомо как сохраненной жидкостью. Земля слой за слоем – и кровь. Совсем немного – по несколько капель в каждом слое. Преподобный покоился внутри этого отвратительного пирога. Земля покрыла его и черной ватой застлала уши. Ее рыхлые частицы проникли в нос, засыпали полуоткрытый рот, придавили опущенные веки...

Саркофаг накрыли прозрачной крышкой из материала, похожего на слюду, с необычными преломляющими свойствами. Крышка была обрамлена по краю металлом и закрывала саркофаг так плотно, что внутрь не проникал даже воздух.

Грегор лично руководил погребением. Он пробовал пальцами землю и отмерял по каплям кровь. Монета в его левой глазнице сияла тускло, как кусок свинца в изменчивом факельном свете. В третий раз он прибегал к услугам Монорельса и надеялся, что теперь достиг гораздо большего, чем раньше. Сила и мудрость приносят удовлетворение тогда, когда они действуют слитно с желаниями. На этот раз на чаше демонических весов лежали не только желания сектанта, но и потребности самой жертвы. И даже – Императорского дома. Но об этом лучше не думать. Чрезмерные аппетиты правителей иногда перерастают в безумие. Однако благодаря этим аппетитам Грегор выторговал кровь принцессы Тайлы и труп человека, который был известен в Моско, как Расчленитель Вальц...

Шестеро младших членов секты по знаку некроманта подняли саркофаг и понесли его к темному зеву, из которого торчал стальной язык. Или – согласно традиции – Голова Змеи. Голова и Хвост были определены раз и навсегда, хотя мало чем отличались друг от друга. Никто никогда не пытался провести саркофаг в обратном направлении. Даже Грегор допускал, что существуют вещи, которым лучше вечно оставаться погребенными под покровом темных пророчеств и бессознательного ужаса...

Сектанты установили саркофаг на Монорельс и удалились из пещеры. Ночь новолуния перевалила через свой апогей. Среди застывших в немоте гор, под тусклыми чужими звездами пустился Преподобный Ансельм в свое последнее путешествие.

* * *

Первый сон настиг его на южной излучине Монорельса, когда Луна приоткрыла свой диск больше, чем на две четверти. Да и был ли это сон? Лазарь не задавал себе подобных вопросов. Просто в неописуемости небытия вдруг забрезжило что-то: обрывки видений, которые он воспринял вполне безразлично. В них он оставался бесплотным соглядатаем, подсматривавшим за чужой жизнью; у него еще не были собственных чувств. Ни зависти, ни надежды.

Он созерцал то, что никогда не снилось при жизни ни одному из его ингредиентов. Сновидения принадлежали другим людям, но лазарь еще не испытывал ни удивления, ни ужаса при мысли о собственном распаде. Он был тенями, наложенными друг на друга и слившимися воедино. С помощью стеклянной призмы можно разделить свет на разноцветные лучи, но что могло разделить тени?..

Ему снился дворец, в котором он никогда не был. Опочивальня, погруженная в сумрак, колышущийся балдахин, мягкое мерцание золота, туманные пятна гобеленов... Судя по роскоши убранства, королевские или герцогские покои. Из-под балдахина выглядывало выбеленное лицо мужчины, очевидно, приготовившегося к ночи любви, но при этом лицо выражало настороженность, если не испуг.

Кто-то (наверное, спящий) опустил взгляд, и лазарь увидел свои руки. Нет, не руки, а лапы. Широкие, покрытые короткой серой шерстью, с блестящими треугольниками когтей. Волчьи лапы. Волк в опочивальне – что бы это значило? Возможно, демоны Селены, раздающие людям сны, перепутали местами кошмары...

Со всех сторон повалил дым, затягивая предметы темной пеленой. Вскоре лазарь потерял зрение внутри дымного столба, а слуха и обоняния у него не было до сих пор. Его окружала чернота, в которой теплилось недоразвитое сознание. Тонкая грань между явью и сном...

Когда дым рассеялся, он увидел ту же картину, только с другой точки зрения, находившейся значительно выше. Кровать подплыла ближе – кто-то сделал несколько шагов. Теперь лазарь мог рассмотреть мужчину под балдахином. Тот был холеным, но не изнеженным. Всего за несколько секунд черты его лица глубоко запали в память, если только суждено сохраниться такой хрупкой и непредсказуемой вещи, как память... Мужчина улыбнулся подрагивающими губами, как показалось лазарю – облегченно.

Он протянул к лежавшему руку (теперь уже действительно руку, а не лапу). Слишком тонкие и хрупкие пальцы. Красивая, утонченная рука. Перстни на трех пальцах и длинные розовые ногти... Это была, вне всяких сомнений, женская рука. Она вытягивалась, пока не коснулась щеки мужчины. После этого лазарь завертелся на черно-белой карусели и пережил новую смерть. Тихую и неощутимую. Он просто равнодушно расстался со своим сном.

Второе видение было ему в полнолуние, но лазарь, конечно, ничего не знал об этом. За слюдяным окном была только невысыхающая земля и тончайшие узоры из капель крови. Погребенный не дышал и не шевелился. Однако к исходу той ночи земля в саркофаге начала медленно, едва заметно пересыпаться...

А снился ему монастырь посреди леса. Заброшенные руины, вызывающие неизъяснимо сладкую печаль. Впервые лазаря посетил призрак чужого чувства. Деревья старого сада беззвучно пошатывались под натиском неощутимого ветра. Быстрые изломанные тени на сером фоне неба были встревоженными птицами. Потом он увидел и причину их тревоги.

Высокий человек в плаще с грязно-белым мехом, обернутым вокруг голой шеи, пробирался между развалин. Выше рта его лицо было скрыто под жутковатой маской, сделанной из передней части неправдоподобно огромного черепа. Нижняя челюсть черепа и верхние зубы отсутствовали, на их месте были видны бескровные губы и обтянутые лиловой кожей скулы незнакомца. Человек был ранен или измучен долгим переходом; он пошатывался, но не потому, что был пьян. Он держал в руках какой-то темный предмет. Не оружие, однако что-то очень опасное.

Какую-то книгу.

Книгу ЕГО судьбы.

Лазарь ощутил страх. Неясный, неотвязный, липкий...

И опять – дымное облако и незаметное перемешивание участников сна. Он сидит в кресле и видит свои ноги, обутые в сапоги. На его плечах и груди лежат пряди длинных седых волос. Он поглаживает их еще не морщинистыми руками. Лазарю становится не по себе. Он заполняет собой пустоту, оставшуюся после того, как над этим несчастным поработали лишения и безграничное одиночество.

Он – одна из иллюзий душевнобольного, призрачная личность, поселившаяся внутри седоволосого человека. Если бы тот до сих пор осознавал себя, как человека по имени Ансельм, то все его представления о мире и Боге оказались бы перевернутыми с ног на голову. К счастью для него, Преподобный умер. Вскоре исчезли и иллюзии, вызванные к существованию кратковременным сочетанием света и тьмы. Саркофаг замирает в одном из хрустальных гротов. Впереди – долгий спуск и загадочная излучина Монорельса, знаменующая собой Луну, идущую на убыль.

Потом случилось то, чего не мог предусмотреть даже Грегор, слишком занятый погребенными в земле, чтобы обращать внимание на небесные письмена. Лунное затмение началось в самую глухую пору ночи. Тень наползла на сияющий серп и превратила его в пепельный след. В саркофаге зашевелилась земля. Никто не знал последствий случившегося. Земля вздрагивала; под нею болезненно корчилось то, что уже не было трупом. Его безмятежные сны сменились кошмаром...

Мастер Грегор проснулся за много лиг от того места. Ему вдруг стало неуютно и тревожно. Дыхание сектанта было прерывистым. Какие-то удушающие миазмы расползались в воздухе. Это не было болезнью тела или души. Это означало какое-то искажение судьбы, предначертанной Грегором для своего создания. Он понял, что никогда не узнает, в чем заключается искажение, а если и узнает, то уже ничего нельзя будет изменить.

В ту ночь мучительной бессонницы Грегор впервые усомнился в возможностях некромантии.

...И наконец – время узкого серпа. Упадок. Приближение новолуния. Рельеф земли в скользящем гробе непрерывно меняется, как будто в заточении томится маленький крот. Между поверхностью земли и прозрачной крышкой образовался значительный зазор, и это означает, что труп уменьшился в объеме. Но куда девается вещество из наглухо запечатанного саркофага? Убывает и прибывает, превращаясь в свет?

Ответы на эти вопросы не знает даже Грегор. Он просто ждет. К концу лунного месяца он возвращается из своей горной обители в Долину Мертвых, чтобы увидеть лазаря своим единственным глазом. Но прежде – еще один бесцветный сон в бесстрастном потоке, пронизывающем содержимое саркофага.

На этот раз лазарю снились люди, жившие в щелях под тусклой свечкой маленького солнца. Он смотрел на них тысячью глаз из темноты, словно сам был субстанцией враждебного космоса, обволакивавшего и изолировавшего их. Он даже как будто слышал заклинающие его голоса и обращенные к нему невнятные молитвы. Никто не понимал его сущности, и ему самому не была доступна эта тайна. Кем он был – демоном, призраком, сторожевым псом, кошмаром, сотканным из проклятий и проникающим во все головы одновременно?.. Нет ответов. Существа приходят к нему, проводят с ним время, отведенное для жизни, и умирают, так и не получив от него ничего, кроме временного пристанища...

Иногда в нем открывались коридоры, по которым перетекала колдовская сила. Он не отождествлял себя с нею. Он был тем, что позволяло этой силе течь. Он существовал вечно вне этого краткого сна. Великий. Необходимый. Прикованный к вечности тяжелыми цепями чужих молитв...

Когда закончилось и это видение, он уже мог слышать далекие гулкие звуки, доносившиеся сквозь толщу земли – содрогания планетной коры. Это, как и приливы, судорогой пробегавшие по телу Луны, доставляло ему некоторое неудобство. Вроде прикосновений, которые заставляют спящего вздрагивать.

Итак, женщина, мужчина, бесполый дух... Еще не появилось мотивов, чтобы думать об этом. Еще не появилось и самих мыслей. Но скольжение по Монорельсу подходило к концу, и существо в саркофаге было готово пробудиться от сна.

* * *

Грегор и сопровождающие его сектанты вошли в пещеру, почти неотличимую от той, которая находилась в двух днях пути отсюда. От входа задувал поющий осенний ветер. Была ночь новолуния, и темная повязка с монетой прикрывала левую глазницу мастера. Потускневший металлический диск с рельефным портретом Императора скрывал насекомое лучше, чем искалеченное операцией веко. В безлунные ночи Грегор нуждался в защите, как простой смертный, и даже более. Занятия магией требовали жертв. Для плотной материи вроде оружия не оставалось ни времени, ни сил.

Он увидел саркофаг, застывший в Хвосте Змеи. По его знаку сектанты осторожно открыли крышку. Грегор опустил руку и дотронулся до земли, которая теперь была теплой. Примерно такой же теплой, как человеческое тело... Он осторожно снимал землю слой за слоем, пока не обнажились нос и подбородок лазаря. Прикосновения пальцев Грегора стали еще более осторожными и нежными. Он убрал с лица остатки багрово-черной грязи, и оно заблестело неестественной белизной.

При виде этого лица сектанты, стоявшие поблизости, отшатнулись. Они были еще слишком молоды, чтобы помнить и понять все. Грегор улыбнулся и обвел их безразличным взглядом. Он тоже боялся, но умел отторгать собственный страх. Боялась его животная половина; другая половина принимала, как должное, самые пугающие вещи...

Грегор наклонился и коснулся губами носа лежащего человека. От плоти лазаря пока исходил тяжелый смрад сырого подземелья. Мастер с силой втянул в себя воздух, очищая чужие ноздри от забившейся в них земли. Рыхлые комья и затхлый воздух оказались у него во рту, и он выплюнул их вместе со слюной. После этого Грегор вытащил запавший язык лазаря и выдохнул все, что осталось в легких. Ему мучительно хотелось вдохнуть, но он не позволял себе этого...

Наконец тонкая струя темного дыма потекла из его внутренностей; дым не поднимался кверху, а стелился по земле. Грегор соединил свои уста с устами лазаря. Горло мертвеца дрогнуло под его чуткими пальцами. В глазах потемнело. Мастер понял, что задыхается. Что-то пыталось удержать его от возвращения, и он с силой оторвался от холодных губ. И почти сразу же увидел, как земля начала осыпаться с поднимающейся груди.

Существо в саркофаге сделало глубокий вдох. Вначале его дыхание было прерывистым, затем стало более ровным и почти незаметным. Оно вдыхало не чаще одного раза в минуту.

Когда Грегор разбудил его резким ударом по щеке, оно медленно поднялось – голое, казавшееся жалким и замерзающим. Длинные ногти, отросшие после смерти, еле слышно царапали металл. Глаза лазаря широко распахнулись; их взгляд оставался пустым до тех пор, пока мастер не прошептал в самое ухо существа:

– Я обещал исцелить тебя и сдержал свое слово.

После этого могло произойти все, что угодно. Грегор был готов к самому худшему. Сектанты стояли полукругом за спиной лазаря и держали под плащами обнаженные мечи.

Но во взгляде лазаря появилось только мучительное узнавание. Тогда мастер удовлетворенно улыбнулся и про себя ниспослал благодарственную молитву Сатанубису. Одежда уже была приготовлена. Грегор вышел из пещеры, а лазарь держал его под руку. Они сели в ожидавшую их карету.

В западной стороне над горами висела голубая звезда, дольше других сопротивлявшаяся наступлению утра. Карета помчалась к ней по узким горным дорогам, как будто где-то за горизонтом была назначена их встреча.

6

Старый король Люциус умирал, позабытый всеми. И хотя говорят, что «бывших» королей не бывает, это не совсем так – те, кому Господь не дает быструю и славную смерть, становятся «бывшими» за несколько дней, часов или минут до смерти. Обычно последние дни, часы, минуты – самые страшные в их жизни, и Люциус не был исключением.

Чувствуя, что недуг и старость сводят его в могилу, он объявил королем своего сына Гальваруса. С этого момента Люциус превратился в дряхлое ничтожество, докучавшее всем своим никчемным существованием. И если в непосредственной близости от его покоев придворные еще соблюдали фальшиво-благочестивую тишину, то в остальных помещениях дворца веселились откровенно и с полным самозабвением.

Шум свадьбы доносился в спальню Люциуса сквозь единственное высокое окно. Что делать – жизнь коротка, благосклонность судьбы непредсказуема; надо успеть получить свою долю праздников и наслаждений, пока их не отняли те, кто карабкается по лестнице успеха с еще большим азартом...

Все оставили короля-вдовца, будто прах его уже был развеян по ветру. Рыцари, с которыми он делил тяготы и утехи молодости, отсиживались в своих замках, парализованные слабостью и страхом, а новое поколение хорошо усвоило, что служить надо одному хозяину и притом, самому сильному. Эти душой и телом принадлежали Гальварусу.

Женщины тоже были в прошлом. Женщины монархов почему-то особенно уязвимы... Остальным придворным было не до ностальгических визитов. Каждый был занят устройством личной судьбы – спешил понравиться, войти в доверие, заручиться поддержкой, обеспечить прочный тыл. Непостижимо сложная машина интриг не останавливалась даже на самое короткое время. Тысячи нитей сплетались и расплетались в ней, никогда не затягиваясь в безнадежные узлы. Чья-либо смерть означала всего лишь устранение старых и появление новых марионеток.

Гордость за сына была чувством сомнительным и быстро растворилась в в зависти и горечи. Люциус завидовал Гальварусу – его молодости, наглой силе и даже его забывчивости. Впрочем, старый король сохранил достаточную ясность ума, чтобы признать: благодарность нельзя отнести к числу полезных качеств венценосных особ. Люциус считал, что Гальварус поторопился со свадьбой, но гораздо сильнее его уязвило то, что сын даже не счел нужным представить ему свою избранницу. Если верить постельничему, та была росской принцессой...

Что ж, сын умудрился и в этом по неведению досадить отцу. Когда-то, много лет назад, Люциус сам женился на девушке королевской крови, однако на протяжении всей недолгой супружеской жизни они испытывали друг к другу только одно чувство. Это была тихо тлевшая ненависть.

Их брак оказался следствием дипломатической игры, свидетельством торжества политики россов на западе, и таким образом, являл собой скрытую форму рабства. При всем том королева Майрина отнюдь не была уродлива. Напротив, ее красотой восхищались. На расстоянии. Она была опасна, как отравленный клинок, а о ее жестокости и маниакальной подозрительности ходили легенды.

Еще одна маленькая деталь. Люциусу никогда не нравился ее запах. Неприятный, неописуемый запах, во многом бывший причиной того, что супруг не проявлял в постели чудес мужественности.

В памяти Люциуса остался один, особо красноречивый эпизод. Он возлег с Майриной вдрызг пьяным и очень скоро забылся крепким сном. Но, как оказалось, не настолько крепким, чтобы не проснуться от резкой кратковременной боли в предплечье. Открыв глаза, он увидел, что королева сцеживает в металлическую посудину кровь из его вены. Она держала в руке ланцет, и ее лицо было таким странным и страшным, что Люциус вдруг утратил волю к сопротивлению. Он лежал, как покорный баран, покрывшись липким потом, пока операция не завершилась и Майрина не опечатала бутылочку сургучом.

Зачем ей понадобилась его кровь? Этого он не узнал никогда. Но с тех пор тревога и неуверенность уже не оставляли его.

А потом Булхар поразила холера, и королева умерла, не оставив детей. Люциус возблагодарил неведомого избавителя и пустился во все тяжкие, дабы удостовериться в своей мужской силе и утвердить пошатнувшееся достоинство. К тому времени влияние россов ослабло и никто не навязывал королю новый брак. То были годы относительного покоя и процветания.

Мать Гальваруса осталась безвестной. Она сыграла свою роль – подарила королю наследника – и навсегда ушла со сцены. Возможно, на тот свет. Об этом побеспокоились люди Люциуса, чью верность он купил. Теперь судьба наградила его холодеющей постелью, пустотой в сердце и звуками ликования за окном...

В отличие от него, Гальварус сам сделал свой выбор и, похоже, не жалел об этом. Или почти сам. Во всяком случае, новому королю было не занимать уверенности в себе. Росская принцесса нравилась ему. Он взял ее – о чем еще тут было рассуждать? Гальварус жил одним днем и одной ночью, выжимая дни и ночи до предела. В этом была его сила и его слабость.

Как видно, со временем исчезали предубеждения против уроженцев Россиса. Извечные враги постепенно сближались, но Люциус был уверен, что друзьями им не стать никогда. Тайная война, соперничество и шпионаж будут продолжаться вечно или до полной победы одной из сторон. Судя по безрассудному поведению правителей Рейха, этой стороной будут терпеливые и настойчивые завоеватели с востока.

Люциус лежал и, за неимением лучшего занятия, предавался воспоминаниям. Наверное, у него были и другие внебрачные дети, готовые заявить о своих правах и начать борьбу за власть. Поэтому, во имя спокойствия в королевстве, он поторопился объявить королем Гавльваруса и если сожалел о чем-то, то лишь о том, что жизнь вообще устроена так нелепо...

* * *

Слабым голосом он окликнул постельничего – почти такого же старика, как он сам. Тот угнетал Люциуса одним своим видом и шаркающей походкой. Старики живут среди призраков и худшие из призраков те, что похожи на них. Это было невыносимо.

Люциус осведомился о лекаре. Оказалось, что тот отправился за снадобьями к какому-то аптекарю-иудею. Старику показалось, будто и этот пес, десятилетиями кормившийся крохами с его стола, наконец, сбежал. В бессильной ярости он вцепился в край одеяла бледными немощными руками. Суставы на них вспухли и превратились в розовые шарики, соединенные тонкими фалангами... Ему показалось, что свечи чадят в душной полутьме. Он попытался встать, и злоба на весь мир придала ему сил. Люциус догадывался, что это его последнее усилие, но не мог больше ждать.

Слуга бросился к нему с протестующими возгласами. Люуиус ударил его, разодрав ногтями кожу на щеке. Потом все же подозвал к себе и приласкал в страхе потерять опору. Тот помог ему добрести до окна и раздвинул тяжелые мертвенно-пыльные портьеры.

Ночь была за окном. Ночь, оттенявшая роскошь и шептавшая о соблазнах. Жизнь продолжала издеваться над Люциусом. Свийя была залита огнями. В бедных кварталах вульгарно резвилась чернь, а над дворцовой площадью вспыхивали фейерверки, соперничая с полной Луной. По знаку Люциуса постельничий распахнул окно.

Воздух был по-вечернему свеж и доносил благоухание цветов. Звуки музыки, голоса людей и хлопки ракет сливались в непрерывный праздничный гул. Веселье выплеснулось на площадь. Король явил народу себя и новую королеву. Впрочем, блистающая атласом и бриллиантами толпа придворных оттеснила простолюдинов в ближайшие улицы.

Люциус увидел Гальваруса, появившегося на широких мраморных ступенях у парадного входа. Рыцари и военные салютовали ему, дамы приседали, покачивая колоколами пышных юбок, царедворцы склоняли убеленные сединами париков головы перед новой силой, почему-то не внушавшей спокойствия и уверенности. Фанфары надрывно ревели, добавляя свои голоса к общему гулу.

И тут Люциус отшатнулся от окна. Слуга вовремя подставил плечо и услышал сдавленный стон, вырвавшийся из уст хозяина. Взгляд умирающего был прикован к фигуре в белом подвенечном платье, возникшей рядом с молодым королем.

Люциусу показалось, что он теряет рассудок. Кровь отлила от лица. Воспоминание обрело плоть и стало пугающе реальным. Всего лишь знакомый образ, но на пороге смерти он приобрел зловещее значение.

В молодой королеве Люциус узнал Майрину. Немыслимое сходство, вернее, полная идентичность. Походка, жесты, аура – ошибиться было невозможно. В его восприятии ее лицо увеличилось во много раз, стало центром маленького удушливого мирка, и все закружилось вокруг него в тошнотворном хороводе...

Потом Майрину обступили имперские офицеры, охранявшие свою принцессу, и Люциус ненадолго потерял ее из вида. У него было время, чтобы попытаться удержаться в утлой лодке здравомыслия, но со всех сторон уже накатывали волны страха. Майрина вернулась к нему спустя десятилетия символом его окончательного и жалкого поражения...

Он снова увидел королеву. Она смотрела прямо на его окно и, без сомнения, тоже узнала старика, потому что на ее лице вдруг мелькнула улыбка злобного торжества.

Если до этой секунды Люциус еще в чем-то сомневался, то теперь любые сомнения исчезли. Под левой грудью появилось шило; оно медленно подступало к сердцу, а старик не мог издать ни звука. Его дыхание прервалось, как будто кто-то вставил пробку в трахею. Воздух оказался запертым в легких, и Люциус застыл с выпученными глазами.

Белая фигура, закутанная в саван вместо платья, отразилась в них. От нее протянулись нити колдовства, отбирающего жизнь. Тварь из Россиса явилась за ним и убила Люциуса быстро и чисто, даже не прикоснувшись к его дряхлому телу.

Шум и бурлящая толпа отвлекли внимание постельничего. Старый слуга был нерасторопен и не успел поддержать хозяина во второй раз. Люциус выпал в окно легко, как пустотелая кукла, не издав ни звука. К этому моменту он был уже мертв и избавлен от позора.

Он упал прямо на пики гвардейцев, выстроившихся вдоль фасада. Наконечник пробил горло мертвеца, а сам он едва не сломал шею одному из солдат. Сцена получилась некрасивая, унизительная, кровавая. Полуголый обезображенный старик закончил свой земной путь, распластавшись в узкой полосе тени под стенами собственного дворца.

7

Когда Гальварус наконец утомился и заснул, Тайла продолжала лежать на спине с открытыми глазами, глядя на расшитый тонкими узорами полог. Первая брачная ночь оказалась еще менее привлекательной, чем она ожидала.

Вплоть до того момента, когда супруги уединились в спальне короля, ее преследовало ощущение нереальности происходящего. Даже в самый разгар праздника существо, у которого было тело женщины, но не женская душа, предчувствовало насилие и сопротивлялось неизбежному. Оно всерьез помышляло о побеге, но имперские офицеры сопровождали Тайлу повсюду. Исключение составляли лишь самые интимные уголки дворца, но в таким местах принцессу сторожил страх перед духовником Грегором.

Сектант считал, что выбрал идеальное прикрытие, тем не менее, с первого взгляда этот низкий лысый человек с повязкой, прикрывавшей один глаз, больше напоминал торговца запретным товаром, нежели представителя монашеского племени.

...После смерти Люциуса ночь приобрела и вовсе печальный оттенок. В ней смешались гибель, противоестественная любовь и бесплодные попытки зачать новую жизнь. Для Тайлы это была еще ночь чудовищного унижения. Зато Ансельму и Вальцу было присуще коварство, ставшее почти инстинктивным. Страх превратился в стойкую и неистребимую ненависть.

Супруг овладел ею грубо, прямолинейно, не теряя времени на пустопорожние ласки. Она до сих пор вздрагивала от отвращения, вспоминая его бледное голое тело с наметившимся животом, его мокрые жадные губы и запах плохо выделанной кожи, исходивший от рук, виной чему были перчатки. Гальварус делал свое дело настойчиво, но без особого воодушевления, словно хотел получить некие гарантии зачатия. Он был одержим единственной страстью – к обладанию. Это касалось не только женщин и потому будущее Булхара представлялось туманным.

Тайла не задумывалась о том, чего добивалась от нее секта. Она не думала об этом даже тогда, когда королю были предъявлены неоспоримые свидетельства ее девичества, о чем тоже заблаговременно позаботился мастер Грегор. Она очутилась между молотом и наковальней, но не подозревала об этом. По неведению жуткую роль уготовил ей и Гальварус, заронив в ее лоно свое семя...

Король захрапел, задрав подбородок кверху. Его сильно выступающий кадык наводил Тайлу на нехорошие мысли. Если бы Гальварусу не было отведено соответствующее место в ее неосознанных планах, она покончила бы с ним здесь и сейчас. Самодовольное и сильное животное спало рядом, еще не догадываясь о том, что угодило в ловушку. Судьба наказывает расслабленных и самодовольных. Тайла вдруг осознала, что это не ее мысль. Это также не была мысль Преподобного Ансельма, склонного к более изящным умопостроениям. Циничная фраза, засвидетельствовавшая печальный личный опыт, могла прозвучать из уст висельника Вальца, если бы у него были уста.

Тайла раздвинула полог и тихо соскользнула со смятых простыней, испачканных куриной кровью. Каминный огонь не прогревал огромную спальню, но исходящий от каменного пола холод не вызвал у королевы даже легкого озноба. Любая одежда сейчас стеснила бы ее движения, и она осталась обнаженной. Ее пустой взгляд замер на оружии Гальваруса, разложенном будто напоказ. Оружие для парада, а не для боя. После недолгих колебаний Тайла остановила свой выбор на небольшом, но хорошо сбалансированном кинжале и собрала в охапку одежду короля.

Спальни супругов находились рядом; их разделяла узкая, низкая и не слишком приметная дверь, которую можно было принять за резную деревянную панель. Дверь оказалась не заперта. Отворив ее, Тайла попала в свои владения. Здесь было еще холоднее и совершенно темно. Слабый свет из соседней спальни проникал не дальше порога. Очевидно, никто не предполагал, что этой ночью королева вернется к себе. Она и сама не предполагала ничего подобного, но после любовной пытки что-то сломалось у нее внутри.

Она закрыла дверь и сделала несколько шагов в кромешной тьме. Положила на пол одежду и кинжал, приготовилась зажечь свечу. В этот момент свет вспыхнул сзади – не теплый и подрагивающий свет горящего фитиля, а ровное бело-голубое сияние, превращающее кожу в гладкий мертвый мрамор. Кроме того, источник света находился выше ее головы.

Тайла медленно обернулась. Вряд ли ей следовало опасаться здесь кого-то, кроме одного человека. Она не ошиблась. Низкая темная фигура, угадывавшаяся под режущим глаза пятном Луны, принадлежала Грегору. Светящийся шар поплыл к ней, и она смотрела на него равнодушно, потому что у нее было весьма ограниченное представление о том, что такое небесные светила и что такое волшебство.

Повязка на лице Грегора была поднята и облегала голову черным обручем. Пустая левая глазница была открыта, и в ней шевелилось что-то, похожее на детский пальчик, ощупывавший края незакрывающихся рваных век. Тайла ощутила странное влияние, затруднявшее движения и дыхание, будто воздух в комнате стал жидким. Несмотря на лед, сковавший ее конечности, она понимала, что сектант пока использует свою силу всего лишь для запугивания.

Грегор подошел ближе. Щурясь, она могла разглядеть черты его лица. Он улыбнулся, но эта улыбка не обещала ей ничего хорошего. Она попыталась опередить его.

– Как ты смеешь? – прошипела она еле слышно, чтобы не разбудить Гальваруса. – Кто пустил тебя сюда?

Вместо ответа он дал ей пощечину. Когда ее голова вернулась в прежнее положение, Тайла услышала тихий проникновенный голос.

– Это первый урок. Не забывайся. Возвращайся к своему мужу и постарайся быть хорошей женой. Ты меня понимаешь?

Она с трудом кивнула. Поднимать шум было не в ее интересах. Очередное унижение почти уничтожило ее, но именно сейчас она почувствовала, что для нее все только начинается. Ее тройственная природа была не разрушительной болезнью, а спасением на краю пропасти.

– Ступай к королю! Впредь не заставляй меня быть непочтительным...

...Грегор был обманут ее покорностью. Она присела, чтобы поднять одежду мужа и на какое-то мгновение выскользнула из лучей магического света. В следующую секунду кинжал мелькнул в стоячем воздухе и вонзился под правую ключицу мастера.

Бросок получился не очень сильным, а кинжал не был метательным ножом, однако Грегор не потрудился надеть доспех. Клинок пробил одежду и достаточно глубоко вошел в тело. Это заставило сектанта замолчать. Миниатюрная Луна, освещавшая спальню, метнулась вверх, и холодный свет выхватил из тьмы альковные сцены, коими был расписан потолок.

Грегор стал медленно оседать на пол, сопротивляясь охватившей его слабости. Детский пальчик с кривым жалом вместо ногтя судорожно забился в глазнице. Луна выписывала сложную фигуру под потолком и вдруг упала на пол. В ее гаснущем сиянии клубилась потревоженная пыль. Что-то метнулось к Тайле – неразличимое и стремительное, но едва ли похожее на птицу – и оцарапало ее щеку.

После этого членистое тельце оказалось на лбу у Грегора и, содрогаясь, спряталось в своей пещере. Тайла смотрела на лежащего мастера. Рана, нанесенная кинжалом, оказалась не смертельной, но крови пролилось много. Тайла не знала этого и посчитала Грегора мертвым.

Ее растерянность продолжалась всего минуту; голому существу нелегко соображать в холоде и темноте. Она попыталась прибегнуть к превращению впервые с того момента, как ощутила себя женщиной в наполненном землей саркофаге.

Ей предстояло вспомнить нечто забытое. Использовать память тела, которой не могло быть, тем не менее, в самом ее отсутствии содержалось некое магическое равновесие. А еще Тайлу подстегивал страх. Теперь, когда отступать было некуда, она заподозрила, на что обрекла себя.

* * *

Желание. Необходимость. Нестерпимость. Распад.

Нездешний покой. Неживые тени, танцующие вне времени.

Наконец, слияние с самой собой внутри яйца, оплодотворенного колдовством. Липкие струи отвердевали и становились плотью; фрагменты ощущений складывались в непрерывно существующее сознание. Радость и кошмар просыпались одновременно. Пробуждение вызвало ужас – новое существо явилось в мир беззащитным и нагим, как младенец. Только ему не было даровано счастливое неведение...

Прежний холод окружал его. Прежняя тьма, пронзенная единственным светящимся столбом. В этих украденных лунных миазмах появился высокий мужчина с черными всклокоченными волосами. Он осмотрел свое тридцативосьмилетнее тело и, по-видимому, остался доволен им. Это было худое, но сильное тело человека, который часто голодал и много сражался. Старые шрамы составили рельефный рисунок на его коже; самый большой и черный рассекал пополам лоб. Странный наклон головы придавал мужчине несколько иронический вид.

Расчленитель Вальц засмеялся. В тусклом свете, падавшем снизу, его лицо исказил жутковатый оскал, но единственный свидетель этого лежал без чувств у его ног. Вальц смеялся вначале тихо, потом громче, пока не вспомнил, что еще не свободен.

Выбор лазаря был не случаен. Инстинктивно он предпочел одряхлевшему Ансельму того, кто был способен лично сражаться и, если потребуется – убивать. Исполнителя, а не организатора. Того, кто не остановился бы ни перед чем.

Так Вальц снова появился на земле спустя пару месяцев после казни.

8

Вальц склонился над телом мастера и протянул руку к его лицу, казавшемуся восковым. Тень этой руки запрыгала на потолке, как огромная летучая мышь. Пальцы у Вальца были длинные, а отросшие ногти загнуты книзу. Он раздвинул ими веки Грегора и попытался извлечь насекомое. Ядовитая тварь была гладкой, скользкой и цеплялась за края своей слизистой норы.

С застывшей улыбкой Вальц вытащил из груди Грегора нож и поддел насекомое лезвием. Вероятно, он повредил панцирь, но извлек тварь из глазницы, слегка испачкав в крови. За нею тянулись белесые нити, обрывавшиеся с писком тончайших струн. Насекомое оказалось легким, как бы пористым, но эти поры были неосязаемы. Теперь, вне тела Грегора, оно испускало гнилостный свет, будто было окутано зеленоватой пеленой. Вальц положил его в рот и хладнокровно разжевал.

За его спиной распахнулась маленькая дверь, соединявшая спальни. Лазарь стремительно обернулся. Собственная нагота никак не стесняла его, тем более, что вероятный противник тоже был почти голым.

Гальварус, возникший на пороге спальни, обвел его мутным, непонимающим взглядом, который так и не прояснился, когда король взревел:

– Какого дьявола?!..

В тишине его хриплый спросонья голос прозвучал оглушительно. Вальц подумал, что крик должен был разбудить по крайней мере слуг, находившихся поблизости от спальни королевы. Темнота и некоторая растерянность Гальваруса были его союзниками. Король не успел больше ничего сказать. Разделявшие их несколько шагов Вальц преодолел раньше, чем стихло гулкое эхо.

Его кулак врезался в переносицу Гальваруса и тот зарычал от боли. Вальц продолжал наносить жестокие удары до тех пор, пока король не вывалился в свою спальню и распростерся на полу. К этому моменту его лицо напоминало мокрую подушку из багровой ткани.

Раздался робкий стук в дверь. Кто-то осведомился о желаниях Его Величества.

– Убирайся! – заорал Вальц, не слишком беспокоясь о том, похож ли его голос на голос Гальваруса. Он снимал белье с бесчувственного тела и натягивал его на себя. Оно было теплым, чуть влажным и с пятнами крови, но среди многочисленных недостатков Вальца никто никогда не отмечал излишней брезгливости.

Велико было искушение лишить Гальваруса предмета его мужской гордости, незадолго до этого терзавшего лоно Тайлы, однако король мог истечь кровью раньше, чем кто-либо пришел бы ему на помощь. Кроме того, Вальц понял, что заполучил ценного заложника и уже сообразил, как выбраться за пределы дворца и беспрепятственно покинуть Свийю.

Кто-то несколько раз с беспокойством воззвал из-за двери, потом в коридоре раздался шум. На этот раз Вальц не потрудился ответить. Он сидел, прислонившись спиной к глухой стене, и обнимал голого короля. Не слишком приятное объятие, но что поделаешь... Со стороны они выглядели, как отдыхающие любовники. Одна рука Вальца охватывала грудь Гальваруса, другая держала кинжал, приставленный к королевскому горлу и почти незаметный под каштановой бородой.

В коридоре собрались стражники и принялись выламывать дверь. Еще несколько человек проделывали то же самое с дверью, ведущей в спальню королевы. Вальц позволил себе немного расслабиться; он равнодушно прислушивался к ударам топоров и жалобному скрипу дерева. Гальварус зашевелился в его объятиях. Это был сильный мужчина, который еще мог приподнести не один неприятный сюрприз. Вальц слегка придушил его и напомнил о кинжале, проколов острием кожу. Король подергивался, приходя в себя и осмысливая положение, в котором оказался.

– Что тебе нужно? – просипел он наконец, скашивая глаза и безуспешно пытаясь увидеть лазаря.

– Совсем немного, – Вальц говорил в самое ухо, наблюдая за тем, как ращепляются доски вокруг засова. – Верхнюю одежду, оружие и закрытые носилки. Для двоих.

– Ты не уйдешь далеко.

– А мне казалось, что ты хочешь пожить еще немного. Королевство, молодая жена – разве мало причин быть послушным?

– Что с ней? – спросил Гальварус, видимо, обеспокоившись о своей собственности.

– С ней все будет в порядке. А теперь останови своих псов!

Дверь вылетела, рассыпавшись на остроконечные обломки, и в спальню ворвались около десятка человек – полуодетые рыцари и хорошо вооруженные стражники. Почти одновременно люди короля появились и со стороны соседней спальни. Пылающие факелы ярко осветили фигуру голого короля и руки спрятавшегося за ним неизвестного.

Вальц подкрепил свою просьбу еще одним болезненным уколом, и Гальварус поспешно рявкнул: «Стоять!». Это несколько отрезвило его подданных, еще не успевших понять, что происходит. На лицах рыцарей, знавших о первой брачной ночи короля, было написано недоумение.

Лазарь не осознавал, каково сейчас Гальварусу. Он нанес королю тягчайшее оскорбление, но что это значило в сравнении с тем, что Вальц перенес когда-то? Так, легкий флирт со смертью... Сейчас в его сторону были нацелены несколько клинков и три арбалета. Голова и туловище Гальваруса служили неплохим прикрытием, а место возле стены он выбрал так, чтобы его не могли обстрелять из окон.

Раздавшиеся возгласы свидетельствовали о том, что в спальне королевы нашли изуродованного Грегора. Но те, кто понимал хоть что-нибудь, уже искали взглядом Тайлу...

– Молчите все! – выдохнул Гальварус, перекрывая шум и давясь от ненависти. Он все еще не терял надежду вырваться, но нажим клинка на горло не ослабевал. Достаточно было одного движения, чтобы отправить короля на тот свет. Он почувствовал, как его захлестывает волна бешенства. Придворные, бессильно и тупо взиравшие на его позор, раздражали Гальваруса не меньше, чем приклеившийся сзади мерзавец. Где-то на периферии сознания появилась мыслишка о том, что кто-то из них – наверняка предатель.

* * *

Спустя три часа шестеро безоружных носильщиков опустили свою ношу в чаще старого леса, растущего севернее Свийи. После того, как они оказались за пределами города, им пришлось двигаться, подчиняясь глухим командам, доносившимся из закрытых носилок. Еще через некоторое время, углубившись в лес, они потеряли из вида большой конный отряд, который следовал за ними в отдалении. Голос заставлял их неоднократно менять направление, пробираться через густые заросли, переходить вброд холодные лесные ручьи, преодолевать завалы из мертвых деревьев, пока, наконец, не объявил об окончании этой пытки. По приказу короля все шестеро разошлись в разные стороны. Им предстояло до наступления темноты найти дорогу к городу или погибнуть.

Человеку, который заставил выбраться из носилок изрядно продрогшего Гальваруса, было наплевать на это. Сам он был полуодет, но не обнаруживал никаких признаков замерзания. Его кожа осталась гладкой, хотя и приобрела лиловый оттенок, обезобразивший местами подозрительную белизну.

За время вынужденного путешествия Гальварус неоднократно предпринимал попытки бежать, отчего теперь на его горле имелось множество неглубоких, но кровоточащих ран. Последняя, едва не лишившая короля речи, вразумила его и больше он уже не дергался, признав свое временное поражение.

Черноволосый человек провел острием кинжала по телу короля. Тот решил, что настала его последняя минута. Но лазарь не стал убивать, а только спокойно и расчетливо, как мясник, четырежды проткнул мякоть высокородной королевской плоти. Два удара в каждое из бедер и два – в мышцы рук, чуть повыше локтей.

Гальварус рухнул на землю, кусая траву от боли и бессильной ярости. Мерзавец поступил с ним так же, как поступают с добычей охотники, когда преследуют более крупного зверя.

Он лежал, прислушиваясь к удаляющимся шагам черноволосого. Они стихли очень быстро. Раненому королю оставалось только молиться и гадать, кто найдет его раньше – люди или волки. Впрочем, сейчас он был легкой добычей даже для лисенка. Лес уже узнал о его присутствии и готовился переварить чуждую плоть. Мельчайшие твари изучающе ползали по бледнеющему лицу Гальваруса; в землю по каплям уходила его кровь, и с нею уходили силы.

Он попытался встать на колени, но боль пронзила конечности, голова закружилась, и король повалился набок. Он услышал низкий ритмичный звук, как будто где-то за горизонтом сотрясалась кожа гигантского барабана. Звук был зловещим, и его приближение означало смерть. Гальварус знал это, хотя и не понимал, откуда взялось такое знание. Неоспоримое, как наступление ночи.

То, что он принял за грохот далекого барабана, было нарастающим шумом в его голове.

9

Отряды королевской пехоты прочесывали лес. Все дороги к северу от столицы были перекрыты конными частями. Люди короля обыскивали замки, деревни, трактиры, караваны, даже дипломатические экипажи. Особенно усердствовали сектанты, сопровождавшие Грегора. Это был один из тех редких случаев, когда россы и рыцари Гальваруса действовали заодно.

К вечеру солдаты обнаружили трех из шести носильщиков и спустя час – самого короля. Потерявшего сознание, но еще живого. После этого все силы были брошены на поиски скрывшегося преступника.

Кольцо окружения было плотным и основательным. Просочиться сквозь него не мог бы даже зверь. Несмотря на установившуюся к ночи ненастную погоду, кольцо продолжало сжиматься. Вскоре внутри него остался только небольшой участок леса, примыкавший к северо-восточному тракту.

Таверна «Паучий холм» была не единственным заведением подобного рода на оживленном тракте и далеко не самым лучшим. Своим названием она была обязана во-первых, тому, что действительно стояла на невысоком холме, похожем на живот неумеренного любителя пива, а во-вторых, слабости, которую хозяин таверны питал к паукам. В результате эти твари водились здесь в неимоверном количестве, заплетали сетями паутины углы и окна, ползали по столам и в самый неожиданные моменты сваливались с потолка, рискуя угодить в чью-нибудь кружку.

Как следствие, народ приличный и денежный редко останавливался в «Паучьем холме», отдавая предпочтение местам более чистым и предсказуемым.

В тот вечер посетителей тоже было немного. Хозяин играл в кости с подозрительным типом, обезображенным оспой. Два небогатых купца хмуро пили вино, усевшись поближе к очагу, а на первой от входа лавке устроился монах-доминиканец. Он пришел на закате и попросил пива; хозяин сразу же понял, что на большее у святоши нет денег, и тотчас же забыл о нем. Одной кружки монаху хватило надолго. Он сидел, скромно потупившись и спрятав лицо в тени поднятого капюшона.

Так они собирались скоротать вечер, застигнутые темнотой в «Паучьем холме». Снаружи доносился скрип вывески, которую раскачивал на цепях ветер; внутри потрескивали дрова, и тихо ругался рябой. Потом к этим звукам добавился стук копыт и собачий лай, сменившийся визгом... Хозяин насторожился. Всадники в количестве более двух исключительно редко появлялись у его дверей, а этих, судя по всему, было не менее десятка.

Однако, в таверну вошли всего трое. Остальные, как догадался хозяин, удивившись еще сильнее, окружили дом. Он отложил кости, подмигнул уроду и поднял свое грузное тело навстречу гостям. Рябой, за которым водилось немало грешков, вроде мелких краж на базарах, даже как-то уменьшился в размерах.

Когда-то в «Паучьем холме» уже останавливались чужеземцы из Моско. Хозяин запомнил их, как не очень приятных, но вежливых и не слишком придирчивых постояльцев. На этот раз с ними был рыцарь, и все трое были настроены далеко не благодушно.

Начался дождь; капли влаги блестели на серых волчьих мехах, которыми были оторочены плащи россов. Вывеска заскрипела еще жалобнее. Плохая ночь, особенно, для тех, кому приходится делать грязную работу...

Хозяин выдавил из себя улыбку и начал витиевато приветствовать гостей, но рыцарь обошел его, не дослушав, и тяжелым шагом направился в сторону кухни. Здесь он презрительно покосился на кухарку, осмотрел все темные углы и даже проткнул ножнами огромную охапку сена, возле которой дремали козы.

Хозяин замолк. В наступившей тишине был слышен только свист ветра, шум дождя и скрип сапог. Россы изучали обращенные к ним застывшие лица купцов. Потом один из имперских офицеров сделал шаг влево и оказался рядом с таинственным монахом, склонившимся над пустой кружкой. Быстрым и бесцеремонным жестом он сдернул капюшон с головы сидящего.

Хозяин впервые увидел лицо человека, которому подавал пиво. Оно оказалось морщинистым, изможденным, отмеченным печатью смертельной болезни. Пожелтевшие волосы топорщились, словно птичьи перья; обесцвеченные и воспаленные глаза блестели под вспухшими красными веками.

Старик раздвинул губы и прошептал что-то на давно забытой латыни. То ли молитву, то ли проклятие. У него не осталось зубов, а десны напоминали затвердевшие рваные губы. Пальцы со вздутыми суставами неловко цеплялись за кружку.

Россы сразу же потеряли к нему всякий интерес. Один из них подошел к окну и попытался выглянуть наружу. Ему мешала седая пыльная завеса паутины, почти полностью скрывшая стекло. И тут хозяин увидел, что завеса шевелится, хотя росс и не думал дотрагиваться до нее. Паутина вздрогнула, стряхнув с себя многолетнюю пыль, и стала подниматься вверх...

Рыцарь остановился за спиной хозяина и развернул того лицом к себе. Потом скучным голосом произнес то, что уже неоднократно произносил за этот вечер.

– Высокий мужчина в сером плаще, короткие черные волосы, голову держит набок, лоб рассечен, длинные изогнутые ногти... Видел такого?

Хозяин испуганно покачал головой. Все, кого он видел за последние сутки, находились тут же.

Рыцарь хмыкнул, словно не ожидал ничего другого, и ткнул его кулаком в живот. При всем своем громадном чувстве юмора хозяин понял, что это совсем не шутка. В уставившихся на него зрачках была опасная пустота.

– Если увидишь, то вспомнишь, что надо делать, правда?

– Да, господин.

Рыцарь в последний раз обвел брезгливым взглядом сумрачные внутренности «Паучьего холма». Люди, искавшие мужчину с рассеченным лбом, плотнее закутались в плащи и вышли в холод и дождь. Рябой нетерпеливо застучал костями по столу, все еще лелея надежду отыграться. Купцы вернулись к вялой беседе. Всадники убрались в сторону города. Старик-монах смотрел в свою кружку остекленевшими глазами.

Внезапно хозяин понял, что это вовсе не старик. Развалина – да, но вряд ли достигшая пятидесятилетия... Когда монах улыбнулся, хозяина пробрала дрожь. Не часто ему приходилось видеть на лицах умирающих выражение такой сокрушительной мстительной радости.

Глава вторая. Охотящаяся в ночи

Ее дом – среди холмов.

Ее ложе – могила.

«Роллинг Стоунз». Леди Саманта

1

Лазарь уходил на северо-запад, оставив позади отвратительное место под названием «Паучий холм». Место, в котором ему повезло, но он еще ничего не знал о везении и судьбе. Все, что с ним происходило, он воспринимал, как само собой разумеющееся; все, что надо было делать самому, он совершал не задумываясь. Сила, гораздо более мощная, чем инстинкт, управляла им. Инстинкт можно обуздать, зову плоти противопоставить волю, но то, что руководило лазарем, не поддавалось осознанию и изменению.

Беззвучный призыв плыл из-за горизонта. Оттуда, где заходит солнце. Сейчас солнце взошло в противоположной стороне и посеребрило верхушки деревьев. Влажный лес наполнился голосами птиц. В утренней мгле вызревали опасности – вполне реальные, в отличие от ночных страхов. Лазарь все еще избегал дорог и двигался прямо через чащу.

Очень скоро он понял, что изношенное тело Ансельма мало подходит для дальней пешей прогулки. У монаха были слабые ноги, больное сердце, сведенные вечной судорогой пальцы и подслеповатые глаза. Ансельм – воплощенная жертва. Немного жалкая, безвинная и безопасная, идеальное прикрытие для тех случаев, когда надо предстать перед превосходящим противником, как это произошло вчера. Что-то подсказывало лазарю, что расчленителя Вальца тоже надо поберечь для неизвестной, но тяжелой работы. Кровавой работы... Кровавый, кровь – эти слова еще ничего не значили для него.

Он остановил свой выбор на легконогой и хрупкой Тайле. Остановившись и сбросив рясу, он остался нагим. Через мгновение на него обрушилась беззвездная ночь. Ни боли, ни сомнений. Он исчез на долю секунды, и воздух хлынул в образовавшуюся каверну; но человеческая фигура тут же вернулась из небытия, только теперь это был другой человек. Воздушная волна ударила во все стороны и стряхнула с веток дождевые капли.

Принцесса Тайла зябко повела прекрасными, будто отлитыми из молочного стекла плечами и поспешно набросила на себя монашескую рясу, показавшуюся ей необыкновенно грязной и тяжелой. Вдобавок ряса была слишком длинной; Тайле пришлось подкатить полы и придерживать их руками.

Лазарь пошел дальше, ощущая себя прежним существом, сменившим внешнюю оболочку, но не женщиной, и тем более – не принцессой. Через некоторое время нежные ноги были исцарапаны, холод подкрадывался к паху и скапливался в коченеющих конечностях. Это было неудобно, но не смертельно.

Тайле пришла в голову простая мысль неизвестного происхождения: чтобы достичь цели, она должна была раздобыть коня, оружие, теплую одежду. То, что годилось для монаха-паломника, не устраивало юную девушку, не говоря уже о мужчине, умеющем и любящем убивать...

Спустя два часа, притаившись в кустарнике, она наблюдала за королевскими солдатами, стоявшими в оцеплении, а теперь возвращавшимися в столицу. Человек, покушавшийся на короля, так и не был пойман. Солдаты уходили, втайне радуясь тому, что следующую ночь проведут в теплых казармах. Колонну сопровождали имперские офицеры из охраны Ее Высочества. Эти были гораздо опаснее и целеустремленнее; для них еще ничего не закончилось – до тех пор, пока принцесса не найдена, каждый из них оставался потенциальным смертником.

А награда была совсем близко. Заляпанная грязью ряса сливалась с побуревшей листвой, полностью маскируя лазаря. Тайла смотрела на удалявшихся солдат, не отрываясь и не мигая. Это были враги; ее наивная вера не нуждалась в подтверждении. Собственно, врагами были все, кто мог помешать ее движению на северо-запад. Дикие звери, вооруженные люди и даже безоружные люди, вставшие на пути по собственной глупости. Неуклонному и бездумному устремлению лазаря мог бы позавидовать бешеный пес.

* * *

...Тайла выбралась на опустевшую дорогу, изрытую каблуками и копытами. Дорога немного отклонялась от луча, вдоль которого было предопределено двигаться сбежавшей принцессе, но зато идти по ней оказалось гораздо легче.

Она села и равнодушно осмотрела свои ноги. Ступни были покрыты коркой коричневой грязи и черного липкого вещества, похожего на смолу. Из ран торчали стебли травы. Длинный порез под правым коленом образовался, когда она переходила лесной ручей. Раздвинув края пореза, она увидела то, что находилось под поврежденной кожей. Темное мясо и то же черное вещество, которое высыхая, осыпалось, как пепельный порошок...

Еще одно напоминание пассивному мозгу: лошадь, оружие, обувь, одежда.

Лазарь шел до полудня, оставляя на дороге частицы своего тела в виде гранул черного порошка. Дважды Тайле пришлось прятаться – издали она увидела множество всадников и экипаж под солидной охраной... Дорога неизвестного королевства оказалась не слишком оживленной, но принцессе не с чем было сравнивать. Она терпеливо ждала удобного случая и продолжала идти, пережевывая древесную кору. Горечь растекалась во рту, но кора восстанавливала силы. Несколько раз Тайла останавливалась возле лошадиных экскрементов. Лепешки были еще свежими и сохраняли тепло. Она прятала их под рясу и согревала ими свое тело. Не самый приятный способ согреться, но в ее положении – едва ли не единственный.

День, начинавшийся с ясного утра, закончился набегом темных дождевых туч. Стало темнее и еще прохладнее. Изредка начинал моросить дождь. Дорогу развезло; вода заполняла колеи, проложенные колесами карет, и отпечатки лошадиных копыт... Тайла услышала отдаленный шум, рванулась в сторону, но внезапно передумала. Всадников было всего трое. У них не могло не быть оружия – трудно поверить в то, что они так же глупы, как лазарь, и путешествуют налегке.

Мозаика из трех непреодолимых желаний сложилась в ее искаженном сознании. Рядом были лошади, оружие и одежда. Все это принадлежало трем весьма уязвимым существам.

* * *

Девушка сбросила с себя рясу. От холода ее соски затвердели и превратились в два маленьких округлых камешка. Она присела и приняла позу зародыша...

Издали завидев ее фигурку на обочине дороги, всадники переглянулись и засмеялись. Это были грубые, сильные мужчины, не умевшие отказать себе в бесплатном удовольствии.

* * *

...Вальц медленно выпрямил одеревеневшую спину, показав небесам свою знаменитую улыбку, и убрал со лба прядь спутанных волос. Он испытывал только одно маленькое неудобство – мир представал перед ним перекошенным. Почему-то его голове больше нравилось правое плечо. Настолько, что она никак не хотела склоняться к левому.

Передний всадник начал тереть себе глаза. Еще несколько секунд назад ему казалось... Пальцы сами собой сложились в знак, отгоняющий нечистую силу. Он был булхарским гвардейцем и сопровождал двух россов, отправившихся на поиски похищенной королевы. Впервые в жизни он видел такого странного сумасшедшего и мог поставить свое полугодовое жалованье на то, что у того сломана шея. Но счастливая улыбка на лице блаженного заставляла усомниться в чем угодно. Он не знал, что эта улыбка вызывала озноб не только у него.

Вальца не смущало собственное невыгодное положение. Он забыл о рясе, валявшейся на дороге и пахнувшей лошадиным дерьмом. Еще бы – он видел целых три приличных костюма! Однако намного более важным ему казалось другое: здесь была жизнь, солнце, скрытое облаками, существа, звуки, красота. И значит, здесь была смерть. Вальца пронзила радостная дрожь, внешне неотличимая от судорог. Он сделал шаг по направлению к приближающимся всадникам и вышел на середину дороги.

...Трое и не думали останавливаться. Их могла заинтересовать девчонка, но никак не голый сумасшедший мужик. Один из россов, правда, заметил, что мускулы бродяги не уступают его собственным. Еще через пару секунд он понял, что его рефлексы слишком замедлены, чтобы противостоять безоружному дьяволу.

Булхарский гвардеец хлестнул безумца плетью, отгоняя из-под лошадиных копыт. Тот принял удар, не пытаясь закрыться и даже не изменившись в лице. Его лоб был рассечен, а теперь лиловая полоса пролегла от волос к скуле, образуя обезобразивший лицо двухцветный крест.

Все произошло мгновенно. Гораздо быстрее, чем белая лошадь булхарина пронеслась мимо Вальца. Движение лазаря было неуловимым. Он перехватил руку, державшую плеть, и выдернул гвардейца из седла.

Росс, скакавший в пяти шагах позади, успел ощутить если не страх, то хотя бы его первый симптом – холодок в желудке. С ним произошла странная метаморфоза. Он почувствовал себя так, будто сам был голым и безоружным, а человек, стоявший на дороге, уже не казался ему свихнувшимся нищим.

Булхарин рухнул на дорогу прямо перед его лошадью, и всадник уже ничего не мог поделать. Затрещал пробитый копытом череп, лошадь споткнулась и едва устояла на ногах, сбившись с шага. Человек в седле опасно покачнулся, и все же его кисть привычно легла на рукоять меча и потянула клинок из ножен.

Вальц распростерся в грязи, но только для того, чтобы позаимствовать меч у мертвеца. Над ним нависла туша третьей лошади, поднятой россом на дыбы. Ударом снизу лазарь вспорол ей живот и даже не потрудился убраться из-под кроваво-коричневого дождя, хлынувшего из раны.

Обезумевшее от боли животное шарахнулось в сторону; его ржание перешло в захлебывающийся клекот. Лошадь сбросила всадника в двух десятках шагов от Вальца, но тот приземлился относительно благополучно. За его спиной висел малый арбалет – необычное оружие для офицера, однако, на то, похоже, были особые причины... Лошадь понеслась по дороге, волоча за собой клубок вывалившихся кишок.

Тем временем лазарь уже вскочил на ноги и отразил удар росса, удержавшегося в седле. Вальц и сейчас действовал предельно рационально и безжалостно. Второй атаки не последовало. Он ударил мечом по лошадиной морде. При этом он не только перерубил уздечку, но и проломил челюсть четвероногой твари. Когда лошадь проскакала мимо, разбрасывая кровавую слюну, ему оставалось только нанести удар в спину всаднику, который не имел физической возможности закрыться. Росс с поврежденным позвоночником вывалился из седла, и Вальц прикончил его, вогнав меч в горло над верхним краем кожаного жилета.

В этот момент что-то сильно ударило в спину его самого. Лазарь был вынужден сделать два шага вперед, чтобы остаться на ногах. Он снова поднял окровавленный меч и, развернувшись, принял боевую стойку.

Человек, только что выпустивший стрелу из арбалета, смотрел на него со смутно знакомым Вальцу выражением. Это был не простой и понятный страх. Во взгляде неизвестного сквозил ужас, который порождают сверхъестественные вещи. Иногда так смотрели на Вальца его жертвы, но это было в той, прошлой жизни. От нее остались лишь рефлексы и обрывки воспоминаний.

Он не мог видеть причину неприятного удара и не знал, что под его правой лопаткой торчит стрела, едва не пробившая тело насквозь. Зато он знал, сколько примерно времени требуется на то, чтобы взвести арбалет. По его расчетам выходило, что времени у росса не осталось. Совсем.

Через три секунды лазарь оказался рядом. Человек успел отбросить бесполезную игрушку и извлечь из ножен меч. Один к одному – соотношение сил было для Вальца непривычным и даже каким-то оскорбительным. В лучшие времена за его головой охотились десятки, если не сотни по-настоящему опасных людей; ему приходилось сражаться в таких крысоловках, по сравнению с которыми покрытая грязью дорога была чем-то вроде лужайки для учебных боев чистоплюев-аристократов.

Сейчас он берег себя. «Береги себя!» – нашептывал ему неведомый хозяин. Вальца и так посетило странное чувство вины. Стрела в спине – это была небольшая, но все же неприятность, результат допущенной им оплошности. Поэтому он закончил быстро. Росс провел только одну отчаянную атаку, тщетно пытаясь достичь хладнокровия. Отразив ее, Вальц сделал быстрый, как проблеск молнии, выпад и пробил грудь противника в области солнечного сплетения.

Человек упал на колени, запрокинув кверху голову. На его губах лопались розовые пузыри. Вдохнуть он уже не мог. Лазарь смотрел на его предсмертные судороги, а потом резким движением выдернул меч из трупа.

Он обвел место схватки ничего не выражающим взглядом, и на его забрызганном кровью лице снова появилась улыбка ребенка. Или идиота.

Мертвецы лежали под низким небом, готовым пролить слезы дождя. В сумерках все казалось серым, даже кровь. Где-то в лесу билась в агонии лошадь; та единственная, что уцелела, стояла у обочины...

Вальц выбрал неповрежденную, хотя и грязную одежду. Он раздел человека с пробитым черепом, и тут обнаружилась досадная помеха. Что-то мешало ему натянуть на себя длинную исподнюю рубашку. Вальц нащупал торчавшую в спине стрелу и попытался ее выдернуть. Пальцы соскальзывали, вдобавок стрела вонзилась в одно из самых труднодоступных мест. Лазарь не нашел ничего лучше, кроме как обломать ее. При этом он чувствовал себя так, словно чей-то маленький клейкий ротик медленно пережевывал его внутренности, превращая их в однородную массу. Слабая боль была похожа на угасающее воспоминание, на ускользающий от сознания сон...

У него в руках оказался обломок стрелы не длиннее мизинца. Вальц поднес его к глазам, чтобы увидеть следы липкого, красного вещества с одуряющим запахом, который он любил когда-то... Этого вещества было так много в тех, кого он только что прикончил. Оно пробуждало в нем какие-то странные желания, предчувствие красоты, жестокую неудовлетворенность... Но обломок был испачкан в черной блестящей смоле. Высыхая, она осыпалась хлопьями, похожими на пепел.

Улыбка Вальца стала совершенно безжизненной. Он отшвырнул обломок, быстро оделся, взял меч, пару чужих ножей и отправился ловить четвероногую тварь. Это оказалось нелегким делом. Лошадь шарахалась от него, раздувая ноздри и потряхивая головой. Очень быстро Вальц понял, что причина ее поведения кроется в его собственном запахе.

Подкравшись с подветренной стороны, он все же схватил уздечку и плетью вразумил перепуганную кобылу. Она сделалась покорной, но не потому, что перестала бояться, а скорее наоборот. Дрожь пробегала по ее телу всякий раз, когда он прикасался к ней. Вальца это мало заботило. Он приобрел все необходимое для дальнего опасного пути.

Невидимое солнце садилось на западе, и лазарь заторопился вслед за ним.

2

Опустившаяся темнота не стала помехой одинокому всаднику. Он безостановочно двигался сквозь безлунную и беззвездную ночь. Только звуки, издаваемые лошадью, могли убедить случайного прохожего в том, что ему повстречался не призрак. Но то были плохие времена для прохожих, тем более, для случайных. Страх и почти неотличимая от него разумная осторожность заставляли прятаться тех, кто затерялся на огромных пространствах, разделявших города и замки... Вокруг не было ни единого проблеска света, и все же лазарь безошибочно находил дорогу и заставлял уставшую кобылу месить копытами жидкую грязь.

Он продолжал движение в черноте, похожей на черноту закрытых век, вдоль некоей линии, которую он чуял одним из своих нечеловеческих органов... Много времени прошло, прежде чем впереди показались дрожащие огни. Две встречные кареты вихрем пронеслись мимо; Вальц едва успел свернуть к обочине. Дикий крик возницы вспорол воздух – должно быть, лазаря и в самом деле приняли за привидение.

Белая кобыла начала хрипеть. Он дотронулся до ее взмыленной шеи, и в ту же секунду лошадь дернулась, как ужаленная. Вальц мрачно улыбнулся; до него дошло, что четвероногая тварь нуждается в отдыхе.

Не так давно он проехал мимо постоялого двора. Это было ошибкой. Ему пришлось вернуться и напоить кобылу водой из выдолбленной колоды. Дом был совсем близко, но Вальц избегал человеческого общества и неизбежных расспросов.

Его вполне устроил ближайший лесок. Здесь он стреножил кобылу и для верности привязал ее к дереву. Задержка была неизбежной; поэтому лазарь спокойно расположился прямо на сырой земле и погрузился в состояние безучастной дремоты. Его глаза оставались открытыми; у него не было ни мыслей, ни желаний, и ничто не навевало сны. Влага и холод, подкравшиеся к телу, не доставляли ему ни малейших неудобств.

* * *

В эту ночь Вальц был готов к нападению зверей или людей – ему было все равно. Но ни те, ни другие не потревожили его, и с рассветом он отправился в путь. Вскоре выяснилось, что дорога уводит слишком далеко к югу, и лазарь оставил ее, свернув в редколесье.

Здесь было много естественных препятствий, зато теперь он двигался прямо к цели, как будто стрелка нематериального компаса указывала точно по направлению его взгляда. К тому же, дорога была небезопасна; как ни странно, Вальц почерпнул это из собственного опыта. Не так давно три человека, владевшие нужным ему имуществом, расстались не только с имуществом, но и с жизнью. Почему бы не предположить, что и с ним может случиться подобная неприятность?.. Первые примитивные мыслишки Вальца не отличались оригинальностью и начинали понемногу путаться, вступая в противоречие с направлявшей его темной силой.

Начался день, такой же пасмурный, как и вчерашний. Лазарь проехал через одичавшие виноградники на южном склоне высокой горы, затем, не покидая седла преодолел неглубокую речку и снова углубился в лес... Отдаленный шум привлек его внимание часом позже. Истошные детские крики, женский вой, хриплое мужское карканье. Судя по всему, кто-то умирал поблизости, а с некоторых пор смерть вызывала у Вальца нездоровое любопытство.

Минуту спустя он услышал характерный и неоднократно повторявшийся звук спускаемой тетивы. В просветах между стволами деревьев показалась дорога. Вальц придержал кобылу и осторожно раздвинул ветки.

То, что он увидел, заставило его задуматься. Он заново учился извлекать пользу из того, что другие считали отвратительным или опасным. В этом Вальц был способным учеником... На лесной дороге отряд булхарских лучников расстреливал толпу беженцев. Присмотревшись, лазарь обнаружил причину этой массовой казни – люди, бежавшие с запада, были неизлечимо больны. Он ничего не знал о бубонной чуме, но чувствовал, что большинство из них не протянет и трех дней.

Лучники освобождали бедняг от бессмысленных страданий. Акция имела очевидную цель не допустить распространения болезни, только никто не потрудился объяснить это самим больным.

Те беженцы, которые еще могли ходить, пытались скрыться в лесу, но стрелы настигали их раньше, чем им удавалось добраться до деревьев. Подобная участь ожидала лошадей, запряженных в телеги, и даже собак. Непрерывный предсмертный стон стоял над лесной дорогой. Стрелы неумолимо рассекали воздух, как божья кара, не щадя ни стариков, ни детей. Большинство даже не пыталось прятаться или бежать. Кто-то бился в судорогах. Кое-кто видел не стрелков, а демонов. Обездвиженные люди лежали в повозках, равнодушные ко всему, кроме собственного бреда. Их багровые или покрытые черными пятнами лица были обращены к небесам, но уже не для молитв, а для проклятий...

Чума шла с запада. Лазарь понял, что ему повезло. Он увидел достаточно, чтобы сообразить: на пораженных болезнью территориях будет меньше препятствий. Он развернул кобылу и направил ее через лес параллельно дороге. Спустя некоторое время место избиения беженцев осталось позади. Он скакал там, где они прошли совсем недавно, и видел брошенный в грязь нехитрый скарб; иногда ему попадались и трупы. Бубоны делали их всех одинаково уродливыми.

За небольшим холмом открылся вид на брошенное селение. Вальц не стал гадать, болеют ли чумой лошади, напоив свою кобылу водой из колодца и накормив овсом, найденным в сарае. Здесь он впервые увидел крысиные трупы, и ему захотелось иметь такую же маленькую четвероногую тварь. Только живую. Это было немного странное, но оправданное желание. Он подбирал оружие на своем скорбном пути, еще не зная, где и при каких обстоятельствах доведется его использовать.

...И снова была дорога, стелющаяся под унылым небом, обрывистый берег, уцелевший мост. Широкая река медленно несла свои мутные воды на юго-восток. Копыта прогрохотали по деревянному настилу и глухо застучали по грязи. Слева осталась поросшая еловым лесом темная гора, справа появилась пристань, почти пустая, если не считать нескольких полузатопленных лодок.

О близости города лазарь тоже узнал по трупам, еще не видя его. Некоторые уже начали разлагаться, другие были совсем свежими. По обе стороны от дороги появились крестьянские хижины. А потом был огромный камень у развилки дорог, на котором было высечено название городка. Возле этого камня Вальц обнаружил, что умеет читать, хотя не помнил, чтобы кто-нибудь когда-нибудь учил его этому. Ему были известны уродливые символы, состоявшие из кружочков, дуг и отрезков прямых, примерно так же, как было известно направление, в котором он должен был двигаться.

Он оказался на улице, пронзавшей городок насквозь. Кареты тех, кто очень спешил, могли проезжать по ней, не останавливаясь и не задерживаясь ни на минуту. Но, похоже, здесь уже давно никто никуда не торопился.

Двухэтажные и одноэтажные дома обступили Вальца. Из распахнутых окон несло дохлятиной, во дворах лежали вздувшиеся мертвецы. Лазарь улыбался. Он доверял судьбе, или как там называется то, что привело его в это место. Неслучайно, все неслучайно – он был уверен в этом сильнее, чем фаталисты-богословы.

* * *

Дверь одного из домов приоткрылась. Из нее вывалился мальчик с искаженным судорогой лицом. Его одолевали позывы к рвоте, но желудок давно был пуст. Мальчик что-то бессвязно выкрикивал. Приблизившись к нему, лазарь понял, что больного осаждают тени, среди которых всадник на лошади был далеко не самой пугающей.

Вальц остановился, почуяв, что рядом есть еще кто-то. Он спешился и привязал белую, как скелет, кобылу к металлическим перилам крыльца. Потом вошел в пропахший кислым запахом смерти дом.

Какое-то существо ворочалось в полутьме. Это была старуха, уже потервяшая разум, как и мальчишка.

– Ты кто?! – оглушительно завизжала она.

Несмотря на это, он услышал шорох позади себя и быстро обернулся.

Больная крыса переползала комнату. Умирающая, но еще живая. Тварь двигалась, как пьяная, ее тело периодически содрогалось. Вальц схватил ее за загривок и поднес к своему лицу.

– Ты кто?! Ты кто?! – пронзительно кричала старуха за его спиной.

Вальц разглядывал крысу. Ее слезящиеся глазки были окружены воспаленными веками. Она оказалась неожиданно горячей и пыталась скалить зубы... Резким ударом костяшками пальцев по черепу он оглушил ее, огляделся по сторонам и обнаружил кое-что подходящее – пустой мех для воды. Положил в него крысу и начал подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж. Старуха визжала ему вслед:

– Ты кто?! Ты кто?! Ты кто?!..

У него самого не было ответа на этот вопрос.

Оказавшись на узкой площадке, лазарь открыл дверь и отшатнулся. Прямо на него двигалось красноглазое привидение с протянутыми вперед когтистыми руками. Впрочем, для привидения тут было слишком много пораженной болезью плоти. Мутный взгляд женщины (это была еще не старая женщина) сфокусировался на нем. Он услышал то же самое и понял, что в городке давно не было гостей.

– Ты кто? – прошептала женщина потрескавшимися губами. Бубоны, вздувшиеся под скулами, охватывали ее шею, отчего голова приобрела странную неподвижность. Вальца это нисколько не смущало. Он изучал ее пышную грудь и широкие крепкие бедра...

Женщина остановилась в двух шагах от него и попятилась, как будто сумела прочесть что-то в его пустом взгляде. Она пятилась, пока не уперлась в стол, и тогда Вальц вдруг оказался совсем рядом.

Она не ощущала его дыхания, но не понимала, что это значит. Он положил на пол мех с крысой и развязал кожаные шнурки, стягивавшие брюки... Через разбитое окно доносились бессмысленные крики мальчика и испуганное ржание кобылы. Должно быть, больному показалось, что он наткнулся на нечто ужасное.

Вальц толкнул женщину на грубые доски стола и сорвал с нее одежду. Огромные обвисшие груди, покрытые черными пятнами, расползлись в стороны, словно наполненные водой бурдюки. Кривая улыбка рассекла его лицо; он ощутил забытое напряжение. Он был жаден до всех даров этого страшного, умирающего мира...

Женщина тоже была горячей, как крыса. Ее багровое лицо пылало, из покрытого язвами рта доносился бессвязный шепот... Он вошел в нее, стараясь не смотреть на зловещее ожерелье вокруг шеи. Подобные уплотнения были у нее в паху и под мышками, как будто змея или птица отложила под кожей свои яйца... И все же женщина вызывала у него дикое, нестерпимое желание, от которого темнело в глазах. Вальц терзал умирающую, и кляксы черных звезд вспыхивали и гасли на внутренней стороне его опущенных век...

Женщине, похоже, было все равно. Происходящее оказалось не худшей частью многочасового бреда. Она стонала от сотрясений и боли, но лазарь был тому лишь косвенной причиной... Вскоре он понял, что не сможет удовлетворить свою похоть. В его теле не осталось ни капли жидкости; он был мертв внутри и снаружи.

В ярости он начал рвать ее кожу отросшими ногтями и вдруг ощутил чье-то присутствие позади себя. Дуновение прохладного воздуха обдало его затылок. Вальц обернулся, схватившись за меч, с которым не расставался. Его интерес к женщине угас так же быстро, как вспыхнул.

...Человек, вышедший из темного угла, был безопасен. И мучительно напоминал кого-то. Через секунду лазарь понял, кого именно. Он увидел капюшон, рясу, грубую веревку вокруг пояса, нелепый амулет, подвешенный на засаленном шнурке... Человек плакал от отчаяния, но не посмел сделать ни одного угрожающего движения. Чума уже пометила его и отсчитала оставшееся время.

Вальц издал серию хриплых звуков, заменявших смех. Неизвестный монах и был находкой на его пути, единственной достопримечательностью этого вымирающего города. Соитие было всего лишь приятным, но бесполезным. Встреча с монахом обещала нечто совсем иное.

Он освободился от оружия и одежды. А дальше было уже нечто известное и перенесенное несколько раз. Хлопок воздуха в пустоте – и нечеловеческий зародыш за одно исчезающе малое мгновение превратился в новое существо.

Скрюченное тело Преподобного Ансельма поражало своей белизной. Особенно, на фоне багрово-коричневой рясы монаха.

– Брат Ансельм... – робко проговорил тот, судорожно заглатывая бесплотный ужас собственных домыслов и фантазий. Потом он переступил грань страха и разразился безумным смехом.

– Значит, это правда, – сказал он, отсмеявшись и сел на грязный заплеванный пол. – Я знал, что ты придешь за мной.

– Кто я, по-твоему? – для лазаря это был далеко не праздный вопрос.

– Тебя зовут Зверь.

– Ты уже не плачешь?

– Изыди, Зверь!.. Я радуюсь тому, что скоро умру. Поэтому ты явился слишком поздно. Теперь моя душа ничего не стоит.

– Плевать мне на твою душу, – презрительно сказал лазарь и расположился в кресле, прикрыв чресла сброшенной одеждой.

– Ты меня знаешь, – это был не вопрос, а утверждение. – Откуда?

– Не тебя, – пробормотал монах. – Не тебя. Когда-то я знал человека по имени Ансельм...

Женщина, все еще лежавшая на столе, зашевелилась и захрипела. Монах бросил на нее пугливый взгляд, как будто лазарь пометил ее жутким заклятием.

– Расскажи мне о нем, – приказал Преподобный, несмотря на то, что разговор означал более или менее длительную задержку на пути. Похоже, монах действительно считал его порождением своего предсмертного бреда.

– Это то, что я думаю? – прошептал жалкий безумец. – Я читал о тебе в Книге. Но это неправильно, неправильно! Ты не должен наказывать за грехи...

Ансельм покосился на женщину, бесстыдно раскрывшую бедра.

– Твой грех? – спросил он у монаха.

Тот захихикал, глядя в пустоту.

– Что ты знаешь об Ансельме? – лазарь повысил голос.

– Он искал всю жизнь... Говорил... это спрятано... под Менгеном. Больше я ничего не скажу. Страшное колдовство...

– Зачем он шел в Йеру-Салем?

– Свет... Он искал свет... Слишком много света... – монах вскочил, задрал голову к небу и закрыл ладонями глаза. – Слепящий свет!! – он перешел на крик.

Лазарь хотел вразумить его пощечиной, но старик зашатался и сделал несколько шагов по комнате, пока не ткнулся лицом в стену. Кровь потекла из разбитого носа.

Монах кричал, не переставая.

Лазарь понял, что его собеседник только что ослеп.

* * *

Вальц вышел на улицу, но прежде чем отвязать кобылу, отправился в садик позади дома и наполнил мех, в котором лежала крыса, черной сырой землей. При этом он шептал какие-то труднопроизносимые вещи и добавил к земле немного крови, соскоблив ее со своих ладоней.

Закончив, он приторочил мех к седлу и заметил, что мальчишка неподвижно лежит у задних ног кобылы. Возможно, его навеки успокоила четвероногая тварь. Вальц похлопал лошадь по морде, а та вздрагивала от отвращения и испуганно таращила глаза.

3

Через три дня лазарь пересек незримую границу Четвертого рейха. Леса сменились заброшенными полями и лугами, на которых всадник был заметен издали. Вальц был недоволен этим обстоятельством, тем более что скоро ему стали попадаться деревни, до которых еще не добралась чума. Он объезжал их, стараясь не попадаться людям на глаза. Одежда булхарского солдата могла привлечь к нему внимание, и он сменил ее, убив и раздев какого-то пастуха.

Еще через три дня пала белая кобыла. Не от болезни. Возможно, от усталости, или от чего-то еще. Кое-кто сказал бы, что ее доконал страх... Вальц слез с лошади, когда у нее начали дрожать ноги, и даже плеть оказалась бесполезной. Он перебросил мех через плечо, и в ту же секунду кобыла ткнулась мордой в землю и неловко повалилась набок. Только теперь Вальц заметил, как сильно выпирают из-под кожи кости лошадиного скелета. Он оставил ее подыхать, рассчитывая вскоре найти замену четвероногой твари.

Так, одному, было даже проще. Он не нуждался в еде, воде и потому мог красться по безлюдным местам, словно хищник. Как там сказал монах? ЗВЕРЬ... По крайней мере, теперь лазарь знал, где находится то, за чем он охотился. Если и существовало колдовство, ослепившее монаха, а затем убившее лошадь, то Вальц до сих пор не ощущал никакого вредного влияния на свое тело. Да, теперь он двигался медленнее, но зато неуклонно приближался к Менгену. Кроме холодного оружия, он нес мех с крысой, который имел чуть более высокую температуру, чем окружающий воздух и земля. По неизвестной причине это вселяло в лазаря надежду.

По ночам, когда он шел через заброшенные поля, у него было время и возможность посмотреть вверх. Луна неизменно притягивала его взгляд, особенно в ночи полнолуния. Сияющий диск вызывал у Вальца слабое головокружение, экстаз, состояние легкости и полета. Он забывал самого себя. Бесплотной птицей парил он над равниной, а под ним безостановочно двигалось черное двуногое существо, слепленное из костей и грязи – тень, отброшенная в непонятную до конца реальность...

* * *

Но однажды одиночество его путешествия было нарушено. Как ни пытался он избежать любых встреч, встреча все же произошла. Это случилось в окрестностях некоего замка, возвышавшегося над далеким холмом. Взошедшая луна посеребрила траву, края облаков, притаившихся у горизонта, и тяжелый силуэт руин, припавших к лысому каменному склону. Густой лес отделял Вальца от линии холмов. Его путь пролегал справа от замка, в неглубокой долине...

Меньше всего он опасался старых развалин. Бродяги и призраки были не в состоянии помешать ему; и те, и другие были нелюбопытны. Он углубился в лес, и замок исчез из виду. Вальца окружили огромные деревья, под кронами которых было темно и голо. Ни травы, ни кустарника. Только узловатые корни окружали стволы, словно скорчившиеся в судорогах змеи.

Лунный свет ложился на землю рваными пятнами; их разделяли чернильные тени. Вальц шел, спотыкаясь, рискуя вывихнуть ноги, и уже не обращал внимания на мелкие помехи вроде веток, цеплявшихся за одежду и хлеставших по лицу. Дважды он падал, поднимался, и после второго раза извлек из ладони покрытую черной слизью деревянную щепку.

Вдруг кто-то выскочил на него из темноты... Женщина в белом платье. Ее зрачки были заморожены ужасом. Еще до столкновения с Вальцем она была напугана до смерти и потому не издавала ни звука. Теперь, наткнувшись на лазаря, она отшатнулась и по-звериному заскулила. Он видел ее удаляющийся силуэт, пересекавший колонны призрачного света...

Вальца не интересовала чужая жертва. Он сразу же понял, что женщину кто-то преследует, причем делает это совершенно бесшумно. Возможно, она была сумасшедшей, и погоня существовала только в ее воображении, но почему-то лазарь не верил в это.

Мимо него пронеслась свора – ему даже показалось, что СКВОЗЬ него. Было что-то странное в тварях цвета ночи, взгляд которых было невозможно поймать по причине отсутствия зрачков. Псы, преследующие добычу без единого звука, псы с тусклыми бельмами и остановившимся дыханием... Тем не менее, Вальц почувствовал, что эти существа одной с ним природы. Само по себе это обстоятельство не было ни успокаивающим, ни пугающим. Теперь лазарь ждал появления хозяев...

Сгустки теней пронизывали вуали лунного сияния. Приближались всадники на лошадях, такие же беззвучные, как свора псов-загонщиков. Чья-то дикая охота продолжалась в ночи, и Вальц впервые ощутил свою заброшенность в мире, перенасыщенном смертью.

И все же его стремление осталось неизменным. Он мог выдерживать леденящий кошмар сколь угодно долго. Отчуждение лишь озлобляло его, но не могло заставить отступить. Жертва в белом была бесполезна, а вот у преследователей было кое-что, необходимое ему...

Он нашел горизонтальный сук и, подпрыгнув, повис на нем. Когда один из охотников оказался рядом, Вальц подтянул тело вверх и ударил всадника ногами. Раздался хруст, как будто раскололась яичная скорлупа, ступни Вальца погрузились во что-то вязкое; от неожиданности он едва не сорвался с дерева. Темный сгусток, уже ничем не напоминавший человека, прилепился к нему, и, разжав руки, лазарь рухнул на груду гнилого мяса, похожего на мягкое стекло. Под его тяжестью затрещали ребра чужого скелета, а его кулаки продавили кисель из плоти и врезались в землю.

В ноздри Вальца ударил невообразимый смрад, но это не вызвало никаких неприятностей с его желудком, превратившимся в сморщенный мешочек... Вальц отстранился и в почти полной темноте обыскал тающий труп. Ветхая одежда расползалась под его руками; он не обнаружил ни оружия, ни доспехов. Рядом продолжалась призрачная скачка. Безразличие этих существ подавляло сильнее, чем их количество...

Он вытер скользкие руки об кору ближайшего дерева и огляделся по сторонам в поисках коня. Его окружили темные силуэты. Странное дело – он не мог различить ни одно из лиц; безликие текучие маски непрерывно менялись под мягкими пальцами ветра...

Вальц посмотрел вверх и увидел, что сквозь тело одного из всадников пробивается тусклый лунный свет. Правда, у луны появились четыре направленных в разные стороны луча, превративших круг в размытый пепельный крест.

Всадники расступились, давая дорогу очень красивой женщине, которая приближалась, ступая еле слышно, но все же с отчетливым шорохом. Она была раздета, и Вальц пожирал глазами ее тело. Лазарь сразу почувствовал, что эта женщина была ДРУГАЯ – из ЖИВОЙ плоти и крови. Такая же, как ее жертва... Хозяйка мертвого замка на холме...

Она равнодушно скользнула взглядом по бесформенным останкам того, кто еще недавно был одним из ее слуг. Она улыбалась, как показалось Вальцу вначале, вполне дружелюбно.

Только одна деталь портила ее улыбку и прекрасное лицо – передние верхние резцы были намного длиннее остальных зубов и имели зазубренные края. Эти миниатюрные пилы не то чтобы выглядели угрожающе, они просто нарушали некую гармонию, вносили несоразмерность, что было сразу же замечено Вальцем, который оставался эстетом и после смерти.

Вокруг теснились ее слуги. Вальц перестал и думать о возможности повторения того, что случилось в чумном городе. Он потянулся за своим ножом, которым владел лучше, чем мечом, но черная рука, только отдаленно похожая на человеческую, возникла из темноты и перехватила его руку. Он дернулся и понял, что сопротивление бесполезно. Эти твари, стоящие вокруг, были столь же сильными, сколь и хрупкими. Противоположные качества переходили друг в друга по мере того, как некросущества просачивались сквозь неощутимую преграду, разделявшую оба мира. Если бы лазарь осознавал себя в момент превращения, он знал бы и об этом.

Но та, которая охотилась в ночи, превзошла его ожидания. Ее рука с ногтями, такими же длинными, как пальцы, схватила его за горло и оторвала от земли. Ему не грозило удушье. Сгустки тьмы, тени людей держали его за руки, и он повис перед женщиной, будто распятый на черном холсте. Ее рот оказался очень близко от его лица.

Она понюхала Вальца и брезгливо скривилась.

– Дохлятина! – ее шепот завораживал его. Он смотрел, как шевелятся губы. На нижней были ранки от резцов, сочившиеся свежей кровью...

Она прокусила ему кожу на скуле, но вместо боли он ощутил прохладу воздуха, ворвавшегося в дыру. Щека обвисла лохмотьями, а женщина пожевала и выплюнула кусочек его плоти, покрытый темной слизью.

– Могу поклясться, что ты пробираешься в Менген, – сказала она, как будто расшифровала тайну, закодированную во вкусовых ощущениях. Вальц ждал, что будет дальше. Он не боялся пыток, а порванная щека всего лишь сделала его физиономию более запоминающейся.

– Везите его в замок! – приказала женщина, и всадники бесшумно повлекли лазаря за собой.

Его ноги свисали в темноту. Он плавно раскачивался, как будто находился в когтях гигантской птицы. Ветер облизывал его лицо холодным языком, а сверху падал лунный свет, наполняя Вальца уверенностью в том, что все закончится хорошо. Только однажды он заметил белое пятно впереди себя – слуги Охотящейся В Ночи несли в ее логово еще одну жертву.

4

Лазарь отклонился от предначертанного пути и впервые ощутил нарастающую головную боль. Вскоре боль стала настолько страшной, что изгнала даже самые простые и обрывочные мысли. Что-то беспощадное металось в наглухо запертой камере его черепа, билось о каменные стены и царапало мозг.

Вальц перестал улыбаться. Он морщился, потому что боль стремилась стянуть кожу на лице. У боли не было материальной причины; она была так же реальна, как кошмар для спящего, и так же нереальна, как минувшее сновидение для пробудившегося...

Поэтому он не очень хорошо запомнил, как оказался возле замка. Его швырнули на растрескавшиеся каменные плиты, которые почти поглотила трава. Вальц поднял раскалывающуюся голову и увидел перед собой каменную стену. Вход под низкой аркой зарос диким виноградом. Тут же лежала полусгнившая деревянная дверь.

Боль начала стихать, как будто стены замка прикрыли лазаря от безжалостного луча, бьющего с северо-запада.

На замковом камне арки были высечены два одинаковых, известных Вальцу символа. Каждый из них обозначал число, соответствующее числу его душ... По своей ограниченности и наивности он решил, что «33» – это год строительства замка. В таком случае эта штука была очень и очень древней. Дни, минувшие после второго рождения, и так казались Вальцу слишком долгим сроком.

Женщина неслышно приблизилась сзади и снисходительно потрепала его по голове, как собаку. Он не обиделся. Его единственной целью было продолжить свой путь. Она пошла к арке, и он смотрел, как переливается кожа на ее спине и ягодицах. В волосах, не знавших гребня, шевелились черви...

Вслед за ней Вальц нырнул под арку и оказался на темной лестнице. Каменные ступени привели его в зал с очагом, тремя узкими окнами и старой мебелью. В одной из оконных рам торчали осколки витражных стекол. Вдоль стен лежали картинные рамы и обломки подрамников. Сами холсты давно обветшали и начали рассыпаться в пыль. Толстый слой пыли покрывал все вокруг. Кое-где были рассыпаны кучки пепла или чего-то, напоминающего пепел. Под южной стеной, куда никогда не заглядывали лучи солнца, возвышалась гора рыхлой земли, разрытая посередине. Сквозняки не нарушали покой застоявшегося воздуха, и только еле слышные стоны доносились из каминной трубы. Все выглядело так, словно сюда никогда не попадали дождевые капли и влага...

Женщина медленно пересекала зал, оставляя за собой облачка оседающей пыли, похожей на снег. Прямоугольники света, падавшего из окон, были исчерчены узкими следами ее ног и еще множеством пересекающихся линий. Она пренебрегла креслами и стульями (спустя минуту лазарь понял, почему). Вместо этого она взобралась на земляное ложе и по грудь зарылась в перегной.

Ее белеющий бюст был так прекрасен по контрасту с чернотой земли, что Вальца передернуло. Она была ЖИВАЯ, и все же грязь и прах странным образом не приставали к ней. Это смутно напоминало ему о чем-то приятном, о каком-то путешествии под ночным небом...

Вальц сделал несколько шагов по залу и поднял кверху голову. Он увидел черный крест из балок перекрытия, загаженных птицами. В просветах подмигивали тусклые звезды. В темном углу, там, где сохранилась часть потолка, шевелилось что-то – вероятно, маленькая стайка летучих мышей, висевших на обнажившейся арматуре железобетона.

Лазарь сел на стул, и тот рассыпался под его тяжестью, как будто был сделан из глины. Вальц рухнул в скопление мельчайшей древесной трухи и растянулся на полу.

Женщина безрадостно засмеялась. Черви сползали с ее волос и поспешно зарывались в землю... Вальц остался сидеть на полу, скрестив ноги и положив меч в ножнах на бедра. Он терпеливо ждал, когда можно будет безнаказанно зарезать эту тварь и уйти отсюда. Что-то подсказывало ему, что время еще не настало.

Боль не возвращалась, и это было уже неплохо. Слабый звук, который могла издавать перекатывающаяся бутылка, раздался у входа в зал. Мех с крысой, висевший у Вальца за спиной, зашевелился. Что-то прошмыгнуло позади него и скрылось в темной норе – округлый предмет, похожий на тыкву...

– Ты никогда не найдешь того, за чем тебя послали, урод, – сказала Охотящаяся В Ночи. – Оно погребено так глубоко, что копать придется целую вечность. Ты знаешь, что такое вечность?

Вместо ответа Вальц продемонстрировал ей свою знаменитую улыбку. Его не интересовали отвлеченные понятия вроде «вечности». Правда, Преподобный Ансельм попытался прорваться сквозь завесу собственного потерянного образа, но Вальц сразу же загнал его обратно в щель... Улыбка лазаря стала еще более жуткой из-за незатягивающейся дыры в щеке, через которую были видны боковые зубы.

Рука его новой знакомой по локоть погрузилась в землю, как будто белая змея спряталась в нору. Через секунду она извлекла на свет и показала лазарю нечто такое, от чего он почувствовал себя распадающимся на части.

Увидев ЭТО, Вальц хотел вскочить, но не успел. Ноги задрожали и подкосились, сердце переполнилось нахлынувшей черной слизью... Его пронзило ощущение, похожее на недоступный ему оргазм, только в сто раз более сильное. Он забился в судорогах, а в череп снова ворвалась боль.

Он понял, как выглядит то, что он искал.

Однако это была всего лишь подделка, копия, иллюстрация – заведомо бессмысленная, потому что она обладала только внешними свойствами подлинного фетиша. Она была нужна для того, чтобы дразнить одержимых животных вроде Вальца.

– Значит, я не ошиблась, – сказала женщина, не понимая, что стремительно приближает свой конец. Мысль о том, что она делает это сознательно, не приходила лазарю в голову.

– Зачем тебе Маска Сета? Она не возвращает жизнь. – Проговорила Охотящаяся В Ночи.

– Я не знаю, что такое жизнь, – ответил он.

– Конечно. Именно поэтому ты здесь, дохлятина, – презрительно бросила она.

Он чувствовал себя так, словно побывал между мельничными жерновами. Кратковременная иллюзия отобрала у него силу; теперь, как ни странно, сила возвращалась с болью. Она просачивалась сверху, сквозь дырявый потолок. Липкий морок снова подчинял его себе. Он пытался запомнить самые важные из ее слов: «Маска Сета», «то, за чем тебя послали»... Здешнее пространство выдавливало его из себя, гнало прочь, подчиняя страшной неотвратимости. Невидимые пальцы нажимали на его глазные яблоки, заставляя лазаря отползать...

Тем не менее, он поднялся на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов. Паутина магии рвалась, отпуская его. Тварь ошиблась – он появился тут не затем, чтобы вернуть себе жизнь, а затем, чтобы все разрушить.

В это время в зал неслышно вошла жертва в белом платье. Кто-то дал ей странного проводника – детскую куклу из тех, что издают крик «а-а-а», когда падают на спину. Кукла была очень старой, с висящим на ниточке стеклянным глазом и вылезшими волосами. Несмотря на это, она сносно ходила на своих негнущихся ногах. Лазарь провожал ее пристальным взглядом. Он впервые видел, как двигалось то, что НИКОГДА И НЕ БЫЛО ЖИВЫМ...

Кукла переваливалась с ноги на ногу, с трудом удерживая равновесие и разворачивая при каждом шаге свое туловище. От ее шеи к руке жертвы тянулся кожаный собачий поводок. Жертва в белом робко ступала по крошечным следам куклы. Ужас на ее лице сменился застывшим слепком безумия. Сквозь разорваное платье проглядывала дряблая болезненная кожа.

Когда кукла поравнялась с Вальцем, она вдруг остановилась и ткнулась головой в пыльный пол. Жертва тоже замерла на месте; вокруг нее расплывалось невидимое, но хорошо ощутимое облако страха.

Вальц изучал ее тело. Оно было весьма несовершенным. Охотящаяся В Ночи еле заметно кивнула ему, и он сделал то, что должен был сделать, недоумевая, где же делись ее слуги. Он делал это впервые после своего возрождения. Его работа сопровождалась жуткой песней, которую пела хозяйка замка. И даже не хозяйка – просто существо, занявшее место исчезнувшего и о многом ведавшего хозяина...

Песня была похожа на завывания волчицы, потерявшей щенков, и ветра в безмерно огромном подзвездном пространстве. В этой песне были очень странные слова. И язык был очень странным – знакомым лазарю, но искаженным, как будто тоже рассыпался от древности. Каждая фраза выглядела, как вереница калек, а каждое слово-калека запускало свою культю в мерцающее сознание Вальца...

Охотящаяся В Ночи пела:

"...Время ветров, время волков, покуда весь мир не исчезнет,

Ни один человек не пощадит другого..."[2]

* * *

Жертва, которую они принесли своим демонам, была распята внутри маленькой полуразрушенной церкви, находившейся позади замка. Тело, перекроенное Вальцем, висело вверх ногами на косом кресте из отогнутых металлических прутьев. Из перерезанного горла еще капала кровь. Огромная лужа собралась на земляном полу, и над нею роились мухи, переливавшиеся волшебными оттенками изумрудного и глянцево-фиолетового цветов. Мухи слетелись, несмотря на то, что в церкви было холодно, как в погребе. От лужи растекались тонкие ручейки и складывались в сложные идеограммы. Вблизи креста еле заметно шевелилась земля, и это вызывало дрожь багрового зеркала.

Ритуал сопровождался ритмичными звуками, доносившимися из какой-то шкатулки, крышка которой сияла болотным светом. Эти звуки приводили Вальца в исступление...

Совместно принесенная жертва сблизила лазаря и Охотящуюся В Ночи, но ненадолго. Она дала ему проглотить кусок чего-то белого и рассыпающегося в пыль. Вальц не возражал – его было невозможно отравить.

Реакция была непродолжительной, но открыла ему новые внутренние горизонты, подернутые пепельным светом беспамятства. Земля, стены, деревья вдруг стали прозрачными, и он увидел миллионы существ некросферы, блуждающих во мраке. Их было слишком много для одной планеты, и только что он добавил к их числу еще одну неприкаянную душу. Концентрация мертвого не давала прорасти живому, окутывая твердь отравленным воздухом, ядовитой водой, суицидальными миазмами...

Вальц опустился на колени и своим шершавым, как пемза, языком облизал отвердевшие губы жертвы. Потом обмакнул пальцы в лужу и погрузил их в землю внутри меха с крысой. К его коже прикоснулось нечто холодное и тут же отпрянуло, спрятавшись в своем беспросветном жилище...

Вальц хотел было встать, но обнаружил, что не может оторвать от земли руку, на которую опирался. Пожелтевшие скелетные кости охватывали его запястье; костяная рука торчала из стынущей крови, ее поверхность прокалывали отростки с черными ногтями.

Свободной рукой он потянулся за ножом и достал его из-за голенища сапога. Для этого Вальцу пришлось растянуться на полу, а пальцы скелетов хватали его за одежду. Он ударил по ним раз, другой, третий, с хрустом обламывая кости, растущие из-под земли, как стебли пшеницы. Освободившись, Вальц отодвинулся подальше и увидел, что пол вокруг креста усеян шевелящимися отрубленными пальцами...

В глубине церкви находился алтарь, сделанный из нержавеющей стали и потому сохранившийся лучше всего остального. Над алтарем висел какой-то уродливый ржавый узел. Приблизившись, Вальц различил пилу с выкрошенными зубьями, молоток, клещи, капкан. Набор предметов казался нелепым, тем более что их объединяла астролябия, из которой они торчали, пронизывая насквозь ее ажурную решетку.

Когда-то церковь принадлежала масонской ложе. Для Вальца масоны были вымершими соучастниками ритуала, интуитивно и вслепую искавшими то же самое, что искал он. Они даже изготовили соответствующие инструменты, но у них не было и не могло быть подходящего материала... Мертвец застыл перед мрачным алтарем, а сзади беззвучно шевелились пальцы. Он был весьма далек от священного трепета...

* * *

С помощью масонской пилы, молотка и головы жертвы лазарь начал делать собственную Маску. Работа затянулась надолго, почти до утра, и была бессмысленной. Охотящаяся в ночи посмеивалась над ним. Он молча ждал исхода этой странной, слишком затянувшейся ночи. И работал.

Потом женщина заснула на алтаре, напитавшись кровью жертвы. Когда он закончил, она все еще спала. Он пытался войти в ее сон, чтобы узнать, что это такое – неподвижность, слабая улыбка, отсутствие времени и душа, покинувшая тело...

В благоговейной тишине лазарь поднес Маску к изуродованному лицу Расчленителя Вальца. Он делал это без всяких мыслей и не соизмеряя очевидное. И, конечно, маска оказалась ему мала. Он отбросил ее и увидел, как маску схватили растущие из-под земли пальцы. Они почернели, съежились и стали похожи на обгоревшие стебли сорняка. Но кое-что они унесли с собой в свою могилу...

Вальц склонился над живым телом, лежавшим на алтаре. Здесь было искушение, однако он не понимал этого. Он бесшумно вынул из ножен меч и занес его над Охотящейся В Ночи.

5

Древнее колдовство распадалось, как ветхий холст. Время сдвинулось с мертвой точки, и ночь стремительно понеслась к концу.

Вальц уходил на запад – туда же, куда удалялась тьма и сгустки замогильного ужаса. Они не причинили ему вреда. Он не понимал значения происходящего, не оценил прорицания и не думал о том, почему иногда так легко расстаются с жизнью... О цели его путешествия знали другие – этого было достаточно, чтобы лазарь отправился в путь, не теряя ни минуты.

Он уносил с собой содержимое сломанной им музыкальной шкатулки – тончайшие золотые диски, которые дробили свет на разноцветные лучи и поражали своим совершенством. Вальц не знал, для чего ему нужны эти предметы, но не успокоился до тех пор, пока не заставил шкатулку заткнуться навеки, а диски не оказались поблизости от его небьющегося сердца. Они заключали в себе некое посмертное послание Охотящейся в ночи, ее запоздалую месть, но лазарь был устроен слишком просто, чтобы заподозрить неладное.

...Едва высокая угловатая фигура Вальца растворилась в серой предутренней мгле, как в долине появился странный всадник. На нем была монашеская ряса с подкатанными полами, а под рясой – отвратительные следы бубонной чумы в последней стадии. Голые ноги были покрыты ранами. В седельной сумке он зачем-то вез сморщенную женскую кисть, давно переставшую кровоточить. На концы ее скрюченных пальцев были насажены огарки черных свечей.

Монах ехал со стороны Белфура и явно пренебрегал поводьями, свободно висевшими на шее его лошади. И кобыла у него была странная – белая, как скелет, изможденная, но со вздувшимся животом и без глаз, которые уже выклевали птицы. Кобыла не дышала, ее гриву и хвост покрывали кристаллы инея. Она покорно трусила через лес чуть быстрее пешехода, в точности повторяя маршрут лазаря, словно двигалась по его запаху. Но ее вел не запах, а нечто другое – невидимый и неощутимый живыми след, который оставляло за собой некросущество.

Возле церкви след был особенно интенсивным, и это заставило четвероногую тварь остановиться. Всадник покорно слез с нее, с трудом утвердился на негнущихся окоченевших ногах и вошел в церковь. Он не видел учиненного Вальцем погрома, потому что был слеп. Задрав голову к грязной луже неба, он будто вынюхивал воздух...

На его застывшем лице не отразилось ни разочарования, ни удовлетворения. Несмотря на слепоту, он безошибочно собрал осколки раздробленного черепа. Оставаясь таким же безучастным и равнодушным, он вернулся к неподвижно стоявшей кобыле и стал выкладывать на земле какие-то фигуры из костяных обломков. Это было сообщение для тех, кто шел за ним следом.

Он не испытывал боли и не питал надежды, шевеля руками в абсолютной тьме своего нового состояния. Он еще помнил свет истины, воссиявший и ослепивший его.

Свет, который давно погас.

Глава третья. Страж Менгена

Когда вскрывают старые Усыпальницы, обнаруживают, что своды и стены покрыты слоями некой липкой слизи.

Сие есть сгустившийся тлен.

Олдос Хаксли. И после многих весен

1

Райнер Рильке проснулся от леденящего прикосновения Гоцита. Некросущество добралось до его дремлющего сознания сквозь толщу камня с самого нижнего яруса пещерного дворца Заксенхаузен. Добралось, протянув бесплотный и невидимый отросток, ощутимый лишь теми, кому предназначалось сообщение.

Райнер был разбужен Гоцитом, и это означало, что для него появились плохие новости. Или очень плохие. Хороших новостей таким способом Рильке не получал никогда.

...Переход от сна к бодрствованию был мгновенным. Райнер бесшумно приподнял поросшую шерстью голову и потянул носом воздух. Во тьме пещеры, в ее бесчисленных нишах находились ликантропы. Рильке слышал их дыхание и чуял их запахи, несмотря на то, что совсем рядом с ним спала Нена – его самка на сегодняшнюю ночь. И, судя по всему, на много предстоящих ночей...

Райнер соскучился по яростной звериной случке и устал от человеческой озабоченности. Жизнь четвероногого проста, непосредственна и бездумна. Иногда слишком коротка и страшна, но по счастливой случайности это не становится причиной непрерывного самопожирания... Многие из тевтонских рыцарей предпочитали оставаться четвероногими подавляющую часть времени – даже несмотря на чудовищную боль, которой сопровождались превращения. Райнер хорошо понимал их. Но, кроме всего прочего, существовали долг и необходимость. Двуногому убедить себя в этом было гораздо легче...

Райнер осознавал, что в животной «нирване» таится искушение. Ты открыт для всего и растворен во всем. Твои глаза – окна во Вселенную. Твоя кожа прозрачна для мистических сил. Сквозь тебя мчится попеременно солнечный и звездный свет. Эфирные существа приходят и играют с тобой, минуя мысли и не застывая в безнадежно несовершенных формах придуманных символов... Тогда приоткрывается магическая сторона мира, волшебство становится естественным продолжением природы, изнанка бытия оборачивается сутью, и тебе остается только плыть в потоке жизни – иногда бурном, иногда расслабленно-ленивом, но всегда прекрасном, как неотъемлемый дар, с которым можно расстаться лишь добровольно... Сейчас Рильке собирался сделать именно это.

* * *

Он оторвал живот от пола, и Нена тотчас же проснулась. Кончики ее ушей трепетали. Райнер не видел этого, но ощущал легчайшие дуновения воздуха. Он лизнул самку, успокаивая ее, а та принялась покусывать его шею – ласка, к которой он остался равнодушен.

Рильке потянулся, ощутив силу звериных мышц. Щелкнул зубами, раздавив найденного в шерсти паразита. Самка вылизывала свой пах... Возможно, произойдет чудо: она забеременеет от Райнера и родит ликантропа. Именно – чудо. Он знал, что в эту ночь ничто не предвещало такой удачи.

Рождение оборотня – событие чрезвычайно редкое. Тевтонских рыцарей мало, а их услуги стоят дорого. Даже несмотря на то, что они были отлучены от церкви предшественником нынешнего Папы. Монархи ценят ликантропов, как непревзойденных охотников, в том числе за людьми и святыми дарами. Надо сказать, правильно ценят... Но гроссмейстер ордена Райнер Рильке был к тому же безраздельно предан тысячелетнему рейху. При этом он помнил, что лучшая и непревзойденная ищейка избрала местом своего обитания его дворец.

Ищейку звали Гоцит...

...Рильке переступил через протянутые лапы Нены и направился к выходу из пещеры. Он не издавал ни звука; только когти еле слышно скребли по каменному полу. В глубине ниш вспыхивали тусклые искры – зрачки ликантропов, провожавших его взглядами...

Райнер уходил, удовлетворенный этой мрачноватой иллюминацией. Его рыцари были прирожденными воинами и останутся такими до гроба или сырой земляной могилы под открытым небом. Несмотря на то, что в окрестностях Менгена уже долгое время было спокойно, никто из них не утрачивал настороженности. Наступил момент, когда Гоцит позвал гроссмейстера, и Рильке принял это без малейшего протеста.

Он оставил ярус ликантропов, взобрался на другой уровень дворца и направился в свой кабинет. Поклацал зубами у двери, разрывая запирающие заклинания, сотканные из волос «женской бороды».

Вошел.

В этот момент его настиг второй зов Гоцита. Гораздо более требовательный и жестокий – хлыст, коснувшийся нервов, проходящих внутри позвоночного столба... Райнер не взвыл только потому, что жуткая боль длилась сотую долю секунды.

Он упал на пол, и началось то, чем расплачиваются за привилегии, недоступные подавляющему большинству... Он кричал страшнее, чем роженица, которая не может разродиться, или зверь, заживо сжигаемый на костре. Звенящее эхо его крика разносилось по дворцу, но во всем Заксенхаузене не нашлось никого, кто посочувствовал бы Рильке, или тех, кого насторожил бы его вопль. Все давно привыкли к терзаниям плоти... Карлик-цверг – личный слуга гроссмейстера – молча стоял и ждал за дверью кабинета, держа в руках приготовленную для хозяина одежду.

...Тихо постанывая после перенесенного кошмара, Рильке скорчился на полу. Для начала он попытался выпрямить пальцы. Суставы издавали сухой треск... На сером исказившемся лице Райнера высыхали слезы, которые он считал позорными, но они были исторгнуты из его желез в период бессознательности.

Застывшая маска постепенно обретала подвижность. Ускорялась циркуляция крови. Мозг освобождался от черного тумана. Двуногий оживал, снова превращаясь в мужчину из опустошенного болью сорокалетнего младенца...

Цверг помог ему облачиться в кожаный костюм и меховой плащ-мантию. Время, время! – Рильке всегда ощущал его нехватку, как только становился двуногим. Призрак смерти бродил за ним по пятам, не давая расслабиться ни на минуту... Не дожидаясь следующего зова Гоцита, гроссмейстер Тевтонского ордена отправился на аудиенцию к некросуществу.

* * *

Возрожденный орден обосновался в центре Четвертого рейха около трех столетий назад. Заксенхаузен стал резиденцией гроссмейстера и генерального капитула гораздо позже, уже при жизни Райнера Рильке. Ликантроп считал это место как нельзя более подходящим для своей стаи.

Строитель дворца был неизвестен. Кто-то из дальних родственников Рильке открыл его по ошибке, полагая, что обнаружил монастырь древних доминиканцев. Подземелье было переполнено непонятными игрушками, испорченными механизмами и рассыпающимися в пыль человеческими скелетами. В то же время здесь полностью отсутствовали призраки. Всех их давно поглотил Гоцит; вернее, они стали его частью, его потусторонней плотью...

Никто не знал, что представляет собой Гоцит. В юности Рильке предпринял множество тщетных попыток найти объяснение тому, что находилось в самой нижней и самой большой пещере дворца Заксензаузен. В этом ликантропу не помогли ни сила «психо», ни прекрасно развитая интуиция.

С тех пор прошло много лет, и Райнер стал достаточно взрослым, чтобы понять: кое-что навсегда останется необъясненным.

* * *

...Он спускался с этажа на этаж, невольно отмечая про себя направления и интенсивность сквозняков. Дворец имел более дюжины выходов на поверхность, около половины из них были тайными; кроме того, сложная вентиляционная система обеспечивала приток воздуха на нижние ярусы. Воздушные потоки доносили ценную информацию о том, что происходит наверху, и были лучше живой стражи – вечными, неутомимыми, бессонными...

Все меньше двуногих и четвероногих попадалось Райнеру на пути – никто не хотел селиться поблизости от Гоцита. Рильке был чуть ли не единственным, кто решался спускаться сюда, да и то – по необходимости, которую не мог и не хотел оспаривать.

На нижнем ярусе воздух был неподвижен. Лишь один узкий ход, которым пробирался гость, вел отсюда наверх. Здесь было трудно дышать, а миазмы Гоцита порождали видения, которые, возможно, не имели ничего общего с действительностью. Поскольку альтернативы не было, Рильке пришлось привыкнуть к тому кошмару, в котором ему являло себя некросущество.

...Свет факелов, оставшихся позади, становился все более тусклым, пока не исчез совсем. Некоторое время надо было брести в полной темноте, ощупывая стены руками. Нести с собой факел или лампу было совершенно бесполезно – здесь не горела даже сухая бумага...

Спустя двести шагов стены обрывались. Может быть, продолжались влево или вправо. Рильке никогда не решался свернуть. Ему было не до этого. В момент дезориентации его заставали видения...

Слабое свечение, похожее на предвестие зари, разгоралось в глубине пещеры. Огни, похожие на болотные, начинали неистово, хаотически двигаться, обметая тьму призрачными хвостами... В мертвом воздухе возникало огромное лицо – мертвенно-бледное, морщинистое, с тлеющими голубыми точками зрачков...

В первый раз Рильке бежал и был возвращен при помощи болевого шока. Потом он привык к тому, что видел всегда одно и то же – свое лицо после смерти. Оно парило над трясиной первобытного ужаса и долиной безысходности. Со временем Райнер научился видеть нечто еще более определенное – пирамиду, обращенную вершиной вниз и пронзавшую ею глянец зеркала, лежавшего в стынущем мраке. Только благодаря летящим отражениям огней можно было догадываться о том, что находилось внизу – сгусток чего-то черного, неподвижного, ледяного, зловонного...

Вначале у сгустка даже не было названия. Символа. Имени... Впервые слово «Гоцит» произнес монах-доминиканец, случайно оказавшийся во дворце Заксенхаузен и пожелавший спуститься вниз. Он вернулся потрясенным, и, по мнению Рильке, так и не пришел в себя окончательно. Доминиканец бормотал что-то об адском озере, цитируя наизусть какую-то древнюю книгу. Зловещее имя тут же подхватили слуги-цверги, и вскоре оно стало среди ликантропов общеупотребительным.

...Но даже теперь Райнер испытывал страх. К Гоциту невозможно было привыкнуть. Он находился в одном из узлов некросферы, в месте, где конечные проявления жизни были вытеснены бесконечным континуумом смерти... На некоторое время Рильке становился трупом и, что самое неприятное, осознавал это.

Омертвение началось с конечностей, затем медленно подобралось к паху, желудку, груди... Притупились чувства, замедлилось биение сердца, угасли воспоминания... Видения остекленели и рассыпались, словно витражи из пепла... Остался только беспредельный ужас перед небытием. Последнее чувство, когда уже исчезли сожаления и память...

Где-то на этой зыбкой границе Гоцит приостанавливался – по крайней мере, имея дело с Рильке. Даже его жертве, находившейся в полумертвом состоянии, было ясно, что ЭТО может в любую секунду зайти дальше. Гораздо дальше... Судя по бесследно исчезавшим время от времени ликантропам, такое иногда случалось.

Что же тогда удерживало их в Заксенхаузене? В минуты слабости и сомнений гроссмейстер задавал себе этот вопрос. То, что Гоцит был союзником рейха? Смешным казалось даже думать так... Совсем недавно Райнер догадался: некросущество тоже было стражем. В этом (и только в этом!) они были похожи. Возможно, они охраняли одно и то же, только по разные стороны существования.

Этот не до конца понятный долг (перед кем? перед чем?) превращал жизнь Рильке в грязную игру, которая могла закончиться для него в любой момент, а победой не могла завершиться никогда. И все же он оставался здесь и удерживал в пещерном дворце свою стаю. Близость завораживающей тайны окупала все. Нигде, ни в каком другом месте Райнер Рильке не мог бы узнать больше о том, зачем вообще жить ликантропу.

Или о том, почему ему лучше не жить.

* * *

Он увидел огромную лилово-белую голову.

Свое лицо.

Отражение предсмертной жути и посмертной пустоты.

Сколько ему еще осталось, прежде чем ЭТО станет реальностью? Год? Десять? Тридцать? Вопрос чисел. Каббала времени и демонических влияний. Фантазии Гоцита, прообразы мертвецов, бесконечно совершенные фуги смерти...

Сквозь тающее лицо проступало ледяное зеркало Гоцита. Отростки некросущества касались Рильке – это были инъекции нечеловеческих ощущений. Он не терял рассудка только потому, что активность его сознания была минимальной. Случайный бродяга в аду. Попутчик кошмара... Оставалось только плыть по воле здешнего течения и ждать, пока вынесет на поверхность.

Наконец он увидел пирамиду – какой-то артефакт или проекцию подлинного артефакта. Тень приближалась к пирамиде – рваная, дисгармоничная, волочившая за собой лохмотья своей призрачной плоти – и все же выглядевшая устрашающе. Она излучала неотвратимость.

Райнер не помнил ничего подобного. Тень оставляла за собой шлейф осыпающейся черной пыли. Там, где пыль оседала, зеркало Гоцита тускнело...

Рильке понимал, что означала внушенная ему тревога. Враг появился в окрестностях Менгена. Очередной самоубийца, посланный кем-то из Чевии, Булхара или даже из Сканды. Впрочем, этот приближался с юга... Не так уж трудно было пробраться мимо рассредоточенных имперских патрулей. Такое случалось нередко, но в землях ордена шпионы приносили минимальный вред. Рильке почти гордился этим. Ликантропы почти всегда справлялись сами. А на тот случай, когда внутри границ рейха оказывались исключительные «гости», существовал Гоцит...

Видение начало меркнуть. Некросущество отторгало Райнера, и он почувствовал себя возвращающимся с того света. Смертельная болезнь, продолжавшаяся несколько минут, закончилась чудесным исцелением. Он заново родился – в полном сознании и отягощенный изрядным набором грехов.

Ноги еще плохо слушались Рильке, когда он заковылял прочь. С громадным облегчением он коснулся разведенными руками стен коридора, выводящего из пещеры Гоцита.

...При свете факелов это был уже совсем другой человек. Не жалкая тварь, раздавленная потусторонним кошмаром, а хищник, вышедший на охоту. Как только позволили силы, он разбудил четвероногих мощным лучом «психо», опередившим его по меньшей мере на несколько минут.

Когда ликантропы покинули Заксенхаузен, он узнал об этом по изменившемуся характеру сквозняков и появившемуся в них запаху выделений. Выслав стаю на охоту за шпионом, Рильке отправился готовить отряд конных рыцарей. Теперь гроссмейстер не торопился. У него появилось время. Главное – загнать жертву в угол. После этого можно было оттягивать казнь сколь угодно долго.

2

Лежа на дне лесного ручья и полностью погрузившись под воду, расчленитель Вальц провожал взглядом всадников имперского патруля. Его глаза были широко открыты, и лиловое улыбающееся лицо выглядело жутковато в бурлящем потоке. Он не дышал, и только мех с крысой еще пускал предательские пузыри...

Рейхсофицер осадил коня и зачерпнул ладонью ледяной воды. Выпив, зябко поежился и посмотрел в ту сторону, куда удалились тевтонцы. Он недолюбливал богатых и надменных рыцарей, но служба есть служба. Хотя искать того, о ком ничего не известно, – занятие не из приятных. Тем более, в такое паршивое время года...

Лошадиное копыто оказалось на расстоянии локтя от правого уха Вальца. Спустя несколько секунд, почуяв его, животное забеспокоилось и шарахнулось в сторону. До слуха лазаря донеслось искаженное шумом воды испуганное ржание. Всадник решил, что какой-нибудь зверь появился поблизости. Он не так уж сильно ошибался...

Солдаты двигались по правому берегу, растянувшись в длинную цепь. Офицер еще раз бросил взгляд вниз по течению ручья и последовал за ними.

Когда патруль скрылся в зарослях, голова лазаря показалась над поверхностью потока. Из носа и рваной раны на щеке хлынула вода, унося с собой мельчайшие частицы черного порошка... Вальц достал со дна ручья меч, извлек его из ножен и осмотрел клинок, на котором пару дней назад появились первые следы ржавчины. Даже теперь он не почистил и не вытер лезвие, поскольку находился очень близко от цели. Для всего, что ему предстояло сделать, вполне годилось и ржавое орудие. Так же, как пригодилась старая пила масонов в замке Охотящейся В Ночи...

Мех с землей и крысой заметно потяжелел. Вальц выжал из него воду, повесил за спину и двинулся туда, откуда незадолго до этого появились охотники.

Настоящую опасность лазарь почуял недавно и стал еще более осторожен. Сомнения вообще были ему не свойственны; тем более он не сомневался в том, за кем охотятся хорошо вооруженные люди в доспехах и небольшие, но хорошо организованные волчьи стаи.

* * *

...Лазарь крался между деревьями. Вскоре его одежда покрылась коркой льда и начала издавать тихий хруст. В черных липких волосах на непокрытой голове заблестел иней... Обезображенное лицо Вальца оставалось бесстрастным, несмотря на то, что он превратился в дичь, и шансов, судя по всему, у него было мало. Совсем недавно ему повезло – поблизости оказался ручей. В противном случае пришлось бы драться, а рыцари выглядели намного опаснее всех тех, кого он встречал до сих пор...

Волк напал на него неожиданно – Вальц не успел даже вытащить меч из ножен. Серая тварь метнулась сзади и прыгнула лазарю на спину. Его искалеченную шею спас переброшенный через плечо мех. Волк был матерый и сбил лазаря с ног. Рухнув лицом в грязь, тот все же успел сообразить, что подвергся нападению одиночки, и дальше действовал соответственно.

Пока зверь терзал мех, глотая землю вместо крови, Вальц перевернулся набок и вцепился левой рукой в волчью глотку. Он сжимал пальцы до тех пор, пока отросшие ногти не прокололи грубую шкуру. Волк рванулся, выпустил из зубов мех и вонзил их в руку, причинившую ему боль.

Не обращая на это особого внимания и силой удерживая беснующегося зверя, Вальц высвободил другую руку. Потом стремительно ударил, выпрямив пальцы, и пробил ими волчий живот. Кожа сползла с его фаланг, но он погружал ладонь все глубже и глубже, пока пальцы не достигли кишок. Тогда он схватил их и рванул на себя.

Волк взвыл, опрокинувшись в воздухе. Всей своей тяжестью он придавил Вальца к земле, но тот остался безучастным к этому новому испытанию и продолжал терзать внутренности ликантропа... Вся схватка не заняла и десяти секунд... Рукой, с которой была содрана кожа и мясо, Вальц достал из-за голенища нож и вонзил его под левую лопатку твари.

На этот раз он достал до сердца. Волк задергался в судорогах и затих. Выбравшись из-под его туши, лазарь сразу же потянулся к разорванному меху. Тот был безнадежно испорчен. Вальц собрал рассыпавшуюся землю и, не долго думая, принялся сдирать шкуру с убитого зверя... Спустя полчаса в его распоряжении была целая лужа крови и новый, гораздо более вместительный мех.

Он переложил в него землю и чумную крысу, с которой обращался бережно, как со священной реликвией. В отличие от лазаря эта маленькая тварь могла истребить целый город. Он относился к ней с уважением, не отделяя смертельную болезнь от разносчика заразы... Добавив к земле немного волчьей крови, он пропел над мехом несколько заклинаний-мантр на незнакомом ему самому языке.

...Спустя час он вышел к тому самому месту, где когда-то Преподобный Ансельм нашел древнюю рукопись.

Это место мертвых называлось Менген.

3

Райнер Рильке давно понял, что беготня по окрестным лесам – занятие утомительное и малопочтенное. Поэтому он предоставил заниматься поисками шпиона молодым ликантропам – преимущественно, четвероногим – почти не рассчитывая на то, что им удастся остановить Тень. Сам он предпочел встретить дурного гостя в непосредственной близости от развалин монастыря. Здесь его рыцари организовали засаду, и потянулись скучные часы ожидания.

К вечеру гроссмейстер получил сообщение о том, что найдены останки ликантропа, с которого была содрана шкура. Рильке был неприятно удивлен силой и наглостью пришельца. Спустя еще два часа один из патрулей наткнулся на монаха-доминиканца, двигавшегося в сторону Менгена. Его везла слепая лошадь с раздутым животом.

Всадник и не думал скрываться. Его спокойствие осталось непоколебимым даже тогда, когда на него напали волки. Напали как-то вяло и не стали рвать жертву на части – просто стащили монаха со спины кобылы, но на этом все и кончилось – никто из четвероногих не питался падалью. Лошадь, глаза которой выклевали вороны, не испугалась ликантропов и тупо побрела дальше, пока не ткнулась мордой в дерево.

Вскоре подоспели двуногие. Монах лежал на спине и безучастно глядел в серое, затянутое паутиной веток небо. Его земной путь заканчивался. Теперь, когда преследовать лазаря стало невозможно, он не знал, что ему делать. В нем теплилось безвольное и пассивное сознание дремлющего человека.

Один из рыцарей склонился над монахом и тотчас же отшатнулся, почуяв запах разложения. Он много раз слышал легенды о восставших из мертвых, но впервые видел своими глазами подобное существо. Он ненавидел доминиканцев, некоторые из которых были инквизиторами, преследовавшими оборотней. Тело лежавшего перед ним мужчины было, вдобавок, обезображено следами бубонной чумы.

Рыцарь обернулся и посмотрел на волков, совершивших роковую ошибку. Все знали, что в интересах ордена им придется умереть.

* * *

За пару лиг от того места Рильке смотрел на жидкокристаллический экран Демона Вероятностей, украденного его предками из гробницы в Кемете – Черной Земле[3].

Сбывались худшие из его предчувствий. Слишком долгим был период покоя, и слишком благосклонной казалась судьба. Давнее проклятие, лежавшее на ликантропах, снова обрело силу. Их логову угрожала эпидемия, и нелюдь явилась из другого мира, чтобы покарать полулюдей-полуживотных. Райнер боялся... Он ощущал присутствие вечной враждебной сущности, руководившей тленными телами.

...Он увидел пустыню в темном зеркале Демона – оранжевую пустыню под темными небесами – безжизненные владения Сета[4], умертвившего своего брата. Ярко сверкали созвездия, которых Рильке не узнавал. Ему показалось, что над линией горизонта восходит солнце, но то было не солнце... Звезды гасли, заслоненные огромной ослиной головой, сверкавшей, как черный бриллиант. Чуть позже стали видны человеческие плечи и грудь. Спустя минуту существо попирало песок и камень пустыни своими гигантскими ступнями.

Внизу, у самых ног гигантской фигуры двигалась рваная угловатая тень – неуловимый посланник смерти.

Несмотря на свой страх, Рильке понимал, что воображение сыграло с ним плохую шутку – он видел символы древней религии там, где на самом деле существовали лишь эманации. Человекоподобная фигура принадлежала Сету – Богу чужих пространств. Тень выглядела, как хорошо натасканная ищейка, бегущая впереди безжалостного охотника...

4

Ликантропы несли доминиканца на носилках, сделанных из стволов молодых деревьев, и вели на аркане его лошадь, стараясь держаться подальше от чумных. Они направлялись в святилище Сета. Волки, напавшие на монаха, готовились умереть там вместе со своей жертвой.

Доминиканец не подозревал, какая участь его ожидает, но даже если бы подозревал, то вряд ли оказал бы сопротивление. Окружавших его существ он едва замечал, принимая их враждебность за проявление слепых природных сил. Смерть представлялась ему оазисом покоя в конце бессмысленного пути.

Возглавлявший процессию Рильке был подавлен. Допрос доминиканца ничего не дал – тот просто тупо молчал, не реагируя даже на прикосновения раскаленного железного прута. Палач с наслаждением выжигал клейма на его гниющей коже, но Рильке понимал, что это проявление бессильной ярости. Надежда на то, что они столкнулись с новыми происками церкви, растаяла, как дым. Гроссмейстер ощущал иррациональную и безмерную вину перед Богом чужих пространств.

Тайное святилище Сета находилось в узком ущелье среди скал, запертом с севера отвесной базальтовой стеной. Здесь гнездились птицы, обитали грызуны, дикие козы, изредка появлялись настоящие волки. Тевтонцы старались не подпускать людей к этому месту, особенно – шпионов Ватикана.

Инквизиторам не терпелось заполучить Рильке в свои обагренные кровью руки. Орден обвиняли в измене монотеизму, поклонении языческим богам, не говоря уже о чудовищной ереси ликантропии. И все же благосклонность влиятельных фигур рейха и деньги (огромные деньги!) позволяли гроссмейстеру противостоять нападкам ослабленной церкви. Зловещая слава и людское суеверие порой существенно облегчают жизнь...

Они оказались в полутьме ущелья и достигли тупика, в котором почти отсутствовала растительность. В голых бесформенных скалах зияли трещины. Где-то вверху тихо подвывал ветер. Испуганные птицы вспорхнули и пропали из виду, покинув свои гнезда. Чернели выдолбленные в камне уступы для жертвенных костров. И больше никаких следов культа. Ни изображений, ни идолов, ни даже пепла.

Слишком много времени прошло с тех пор, как обратилась в дым последняя жертва. И пепел смешался с землей, и дожди умыли камни, и ликантропы снова стали молиться Спасающему, а не Проклинающему... Но Бог-убийца нашел способ напомнить о себе.

* * *

...Пока рыцари складывали костер из принесенных с собой поленьев, Райнер Рильке готовился к серой мессе. Монах с похищенной тенью-Ка[5] не давал ему покоя. Он не ведал о магии, с помощью которой было сделано это, но знал, что для Ка не останется иной пищи, кроме пепла, если тело будет сожжено. О другой возможности ослабить некросущество гроссмейстер не подозревал.

Рильке почерпнул свои скудные знания из древних рукописных книг, за одно только хранение которых инквизиция подвергала пыткам и мучительной смерти... Но гораздо больше, чем святых отцов, Райнер боялся того, что было описано в манускриптах на искаженной латыни.

...Первые языки пламени лизнули сложенный из поленьев пьедестал и потянулись вверх. Дерево было влажным, и от него повалил дым, выедающий глаза. Рильке отступил подальше – туда, где тесным полукругом стояли рыцари генерального капитула, слепо доверявшие ему. Возможно, на свою беду... Он бросил взгляд на обреченных четвероногих, для которых все должно было закончиться в эту ночь. В его ожесточившемся сердце не осталось места для жалости – одна только ненависть к миру, в котором он жил. Хорошо еще, что среди приговоренных не было Нены... Он шептал проклятия, и ранние зимние сумерки сгущались над святилищем.

Вскоре ярко запылал костер. Тьма вокруг наступила почти сразу же, словно кто-то накрыл ущелье огромной ладонью. Ликантропы выглядели жалкими и потерянными в чреве природного храма с каменными стенами и призрачной крышей из воздуха и спиралей дыма... Замкнулся круг рыцарей, все так же молча и неподвижно стоявших возле огня, – настороженных, мрачных, подавленных мракобесной суетой, не понимавших и половины происходящего.

Рильке и сам не понимал до конца, чем может закончиться ритуал. Он начал читать «Книгу Адуат»[6] задом наперед – способом, почерпнутым из того же манускрипта. Его голос звучал, как мольба, обращенная к кровожадным демонам стихий. «Тьмы первичной конец, света начало...» – бормотал Райнер, но в сердце его не было подлинной веры.

Он читал, издавая извращенные вибрации, и тени мертвых тоже двигались в обратном направлении: ужасным путем из чистилища в трясину нового зла, от покоя – к неприкаянности, из вечных убежищ – к полуголодному бродячему существованию. На той дороге их пожирали демоны, и они становились демонами; их пронизывали кошмары, и они воплощались в кошмары; а откуда-то из невероятно далекой и непостижимо близкой пустыни приближался ОН – хозяин запредельных пространств...

Тело Рильке сотрясала судорога. Он почти кричал, рискуя в любую секунду откусить себе кончик языка: «...Просветлен кто, того душу пожрет не крокодил...» Он дошел до Второго Часа «Книги Адуат». Несмотря на то, что холод замораживал его спину, с его головы катились капли пота, а лицо было обожжено пламенем... Внезапно он замолк, увидев волков, поджавших хвосты по ту сторону огня. Их глаза злобно, затравленно сверкали. Райнер понял: еще немного – и будет драка, после которой не выживет никто. Он заорал, разбудив в своих рыцарях фанатичных убийц...

По его приказу волков прикончили топорами. Затем подняли на копья тела четвероногих, зараженных монахом, и бросили их в костер. Сразу же остро запахло паленой шерстью и горелым мясом. Живые волки выли за пределами освещенного круга страшнее, чем ветер. Жирный дым повалил в небеса. Черные сгустки теней пожирали пламя...

Настал черед белой кобылы. Ее подтянули на аркане к костру и подрубили ноги. Кобыла упала мордой в огонь, и Райнер с содроганием увидел, как от нее отделяется полупрозрачная тень. Самым странным было то, что тень принадлежала не животному, а человеку... Рильке оглянулся на рыцарей генерального капитула, кутавшихся в отороченные мехом мантии, словно хотел утвердиться в том, что и они видели нечто необычное. Однако их глаза были пусты и отражали только слепящее пламя...

Тогда вдруг заговорил доминиканец. Его Ка ненадолго вернулась в тело, порабощенная вибрациями Рильке. Речь монаха напоминала ржавое воронье карканье. Гниющие голосовые связки рвались, издавая хриплые звуки. Из-за этого, да еще из-за волчьего воя и треска горящей древесины Райнер разобрал только несколько слов: «...брат Эрвин... инквизитор Его Святейшества... полномочия... искоренять ересь... князь тьмы... четвероногие слуги...» Проклятия... Анафема... Проклятия... Гроссмейстер жестом приказал рыцарям пошевеливаться.

Доминиканца тоже подняли на копья и водрузили на пылающий пьедестал. Дым, валивший от почерневшей лошадиной туши, окутал его липким облаком. Вскоре занялась и его ряса. У Рильке уже не осталось сил продолжать мессу. Он молча смотрел, как от ладоней монаха отваливаются скрюченные пальцы, как оплывает восковое лицо, как, искрясь, сгорают волосы. На жуткой, бесформенной голове еще шевелились губы, а из розового колодца рта исторгались потоки слов, похожие на задушенное рычание.

Райнер знал некоторые из них. Давным-давно церковники заставили его выучить их наизусть. Доминиканец, сжигаемый на костре, с необъяснимым усердием читал «Divini redemptoris»[7] – читал монотонно, без всякого выражения, словно испорченная кукла...

Костер вдруг изверг из себя вулкан багровых искр. Воющие волки в ужасе шарахнулись в стороны. Рильке и другие тевтонцы невольно закрыли руками лица. Когда Райнер убрал руки, собственный стон показался ему оглушительным.

Огромная ослиная голова свесилась в ущелье из темноты – вынырнула из опрокинутого болота неба, затянутого пеленой дыма. Голова была зловонной, и держалась на длинной драконьей шее; изо рта капала кипящая слюна, шерсть топорщилась иглами дикобраза, в глазном яблоке, достигавшем в диаметре размера винной бочки, неподвижно застыла маленькая пронзительная точка зрачка...

Доминиканец пронзительно закричал, словно боль только что добралась до его мозга: «Освободи меня, Господи, от вечной погибели!..»

Зубы, похожие на могильные плиты, сомкнулись на шее монаха, перекусив ее легко, будто травинку. Голова брата Эрвина исчезла в бездонной ослиной пасти, и после этого Рильке впервые увидел, как сущность Ка, связывающая душу и тело человека, покидает его...

Тень постепенно принимала очертания человеческой фигуры, мало похожей на тощего доминиканца. Она была почти квадратной, с приплюснутой головой и короткими пухлыми ручками. Темный сгусток некоторое время был виден удивительно отчетливо, почти так же отчетливо, как само охваченное пламенем тело...

Ослиная голова снова появилась из-за пелены, и на сей раз зубы схватили труп кобылы, превратившийся в кусок обгоревшего мяса. Костер запылал с предсмертной силой. В ярком свете Райнер увидел, что четвероногие в панике бросились прочь из ущелья. Среди них была его самка Нена, бежавшая без оглядки и, похоже, забывшая о нем.

В отличие от волков, Рильке был парализован ужасом. Кроме того, его приковала к месту абсолютная убежденность в том, что спрятаться от ЭТОГО невозможно...

Какая-то сила еще удерживала обезглавленный труп монаха в вертикальном положении. Тень окончательно отделилась от него и стала приближаться к гроссмейстеру ордена. Края ее были полупрозрачны, но в середине тень казалась непроницаемой и заслонила собою огонь. Рильке увидел узкие красноватые глаза и лицо, будто вылепленное из серой глины. Он понял, что тень – чужая, принадлежит не монаху, а кому-то другому, освободившему для своей Ка сосуд из умирающей плоти...

Костер превратился в осыпающуюся груду углей. При ее меркнущем свете ослиная голова подбирала жареные останки...

* * *

Голодная тень мастера Грегора упала на Райнера Рильке.

Тот отшатнулся, но бежать было поздно – тень накрыла его целиком и простиралась, казалось, на много шагов во все стороны, искажая пространство и время. Она не сожрала ни его тело, ни его волосы, ни его внутренности.

Тень некроманта питалась более тонкой субстанцией.

5

Воспользовавшись отсутствием большинства охранявших Менген ликантропов, лазарь без особых помех добрался до развалин. Вальц не задумывался о причинах той обманчивой легкости, которой был отмечен самый конец его миссии. Оказалось достаточно убить одного из оставленных Рильке часовых – Вальц сделал это в своем стиле, неслышно подкравшись сзади и позволив действовать руке, державшей нож. Удар был настолько быстрым и точным, что ликантроп не успел даже вскрикнуть. Спрятав труп часового, Вальц вошел в лабиринт развалин.

Вскоре он обнаружил, что попал в ловушку. Половину ночи он тупо бродил среди осыпавшихся стен и пробившейся сквозь каменные плиты растительности, многократно повторяя пройденный путь. Сила неодолимого притяжения заставляла его кружить вокруг одного и того же места, словно пса, привлеченного запахом недоступной еды. Охотящаяся В Ночи не обманула его – то, что он искал, находилось на глубине в четверть лиги под поверхностью земли, похороненное среди гораздо более древних руин.

На этот случай Вальц не имел никаких инструкций. Когда рыцари, занятые своими нелепыми, с его точки зрения, ритуалами, стали возвращаться, чтобы найти и уничтожить врага, он все еще находился на территории разрушенного монастыря – в скриптории, где Преподобный Ансельм когда-то обнаружил древние письмена.

Часть вторая. Психоимперия

Ужасы, порождаемые нашей рафинированной цивилизацией, могут оказаться еще более угрожающими, чем те, которые дикари приписывают демонам.

Карл Густав Юнг. Подход к бессознательному

Глава первая. Прибытие

Die Todten reiten schnell.[8]

1

Они оба неистовствовали в постели: он – потому что надеялся на снисхождение, если сумеет угодить; она – потому что беспредельная власть над любовником дополнительно возбуждала ее. Она знала обо всех его желаниях. Самых тайных. Самых грязных. О том, о чем он сам не догадывался... Она проникала глубже, чем скальпель нейрохирурга и интуиция матери... Она была агентом кошмара, происходившего наяву.

Он мощно атаковал ее сзади, пока она не начала кричать от боли и наслаждения. Она воспользовалась тонким синтетическим шнурком, и он не мог кончить уже в течение часа. Эта сука по-настоящему терзала его, но он не смел задушить ее, хотя нежная шея была так близко... Во-первых, за ними наверняка следило недремлющее око телекамеры, во-вторых, ему самому слишком хотелось жить.

...Она выскользнула из-под него, толкнула двумя руками в грудь и опрокинула на спину. Ее жадный рот обнял пылающую плоть и почти сразу же довел мужчину до исступления. Она и сама стонала, как дьявольское эхо его нестерпимого желания. Ее ногти прочертили кровавые полосы на его груди и животе. Она выдохнула крик, такой дикий, что погасли пылавшие в комнате свечи... Потом она, наконец, рванула за конец шнурка, и любовник излился прямо на ее лицо и грудь, покрывая ее и без того гладкую кожу органическим лаком...

Он был в изнеможении, но она не давала ему опомниться. Новые игры, новые эксперименты. Жестокий урок со шнурком повторился еще дважды... Он чувствовал, что она пьет из него не только жизненную силу, но и остатки рассудка. Он уже не был уверен в том, что все это – не предсмертная галлюцинация, пока ее таз танцевал над гибким жалом его языка.

Потом он придавил ее в последний раз, почти расплющив на лиловых подушках, и вонзался в нее в бешеном ритме, а руки сминали грудь проклятой твари... Он начал с криком освобождаться от семени, когда ее рука, исполосовавшая ягодицы, скользнула в сторону и извлекла на свет кривую сверкающую иглу с мутным острием. Мужчина даже не почувствовал некоего подобия комариного укуса в спину, прежде чем умер. Мгновенно и безболезненно. Но его тело жило...

Она отбросила иглу и закричала вместо того, который умолк навеки. Неописуемый момент! Мертвец оставался твердым и все еще содрогался, лежа на ней. Эти мгновения показались ей секундами... Она испугалась, вспомнив легенды о зомби, которых якобы создают в тайных монастырях технов... О, дьявол! О, наслаждение! Она отбросила дурацкую мысль и не менее дурацкий страх. Этот удовлетворитель был далеко не первым, скончавшимся в ее постели, но как долго она ощущала его в себе! В этом было что-то мистическое... Неужели в будущем она сможет...

* * *

Женщина с трудом перевернула мертвеца на спину и отодвинулась в сторону. Почти сразу же она заснула, блаженно закатив глаза. Во сне ее прекрасное лицо казалось по-детски беззащитным. Она и была ребенком, сломавшим надоевшую игрушку...

Свечи погасли, но наступившая темнота не была абсолютной. Вокруг головы спящей разливалось слабое сияние ауры неопределенного цвета...

2

Он гнал машину всю ночь и не свалился от усталости только потому, что музыкальная шкатулка непрерывно воспроизводила грохот барабанов вуду[9], записанный в монастырском хумфо[10]. Мистические вибрации наполняли мертвеца энергией, высасывая ее прямо из черного воздуха ночи. Звезды прокалывали небеса, но он тупо глядел вперед, на метавшуюся в лучах фар ленту дороги. Изредка сквозь грохот прорывался голос третьего настоятеля, читавшего, а вернее, выкрикивавшего заклинания, и тоскливые стоны монахов-зомби.

Незаметно подкрался рассвет, и тот, кого при жизни называли Рудольфом, стал искать место для молитвы и восстанавливающей мантры. Лучшее из таких мест общеизвестно – свежая могила, но где найти свежую могилу внутри имперских границ?.. Справа от дороги возникла заброшенная деревня. Он остановил на обочине свой старый «гранд чероки», заглушил двигатель и прислушался.

Ветер гудел в проводах; даже птицы еще не проснулись. Ни одного человека на многие километры вокруг. Дома зияли окнами, пустыми, как открытые гробы, и пыльный смерч пьяно переползал дорогу.

Рудольф завел двигатель и загнал «чероки» на местное кладбище. Склон холма был обращен к западу. Идеально.

Он вышел из машины, разрыл руками землю на ближайшей могиле и сложил в образовавшуюся яму свои фетиши. Маленький детский череп. Засушенную кисть девственницы. Связанные в пучок перья черной курицы. Он отряхнул руки и огляделся по сторонам. Нечто внутри него запечатлевало мельчайшие подробности ландшафта на тот случай, если придется сюда вернуться... Потом он повернулся своим красивым гладким лицом к западу и начал молиться барону Самеди – Духу Смерти и Тьмы, хозяину зомби и значит, своему хозяину.

Он просил барона Самеди защищать его и впредь, охранять от влияния психотов и осчастливить покоем после того, как придется отдать свою вторую жизнь. Честное слово, он просил не так уж много, если учесть то, что ему предстояло сделать.

Помолившись, он забрался в джип с легким сердцем и прозрачным мозгом. Не было причин для страха – все еще впереди... Он врубил на полную громкость «Voodoo Chile» Хендрикса[11] и начал раскачиваться в унисон с гитарными рифами. Мертвый-мертвый Джими отдавал ему силу своего экстаза сквозь десятилетия собственного небытия.

* * *

Через пару часов день вступил в свои права – обычный осенний день 2029 года. Мелкие брызги сыпались с серого неба, смазывая безрадостный пейзаж. Обнаженные деревья царапали сучьями низкие облака.

Рудольф снова остановился и достал из кармана старую бумажную карту 1984 года, не рассыпавшуюся только потому, что она была запаяна в прозрачный пластиковый конверт. Его многосуточные скитания подходили к концу. До резиденции графа фон Хаммерштайна, губернатора центрально-европейской провинции, расположенной в городе, который когда-то назывался Клагенфурт, оставалось около тридцати километров. С возвышенности, на которой находился «чероки», было видно небольшое поселение технов, обозначенное на карте непонятным Руди сочетанием слов Санкт-Фейт.

Несмотря на то, что клан Хаммерштайна формально владел огромной территорией от Средиземного моря до границы с северо-европейской провинцией, проходившей на пятидесятой широте, множество очагов сопротивления все еще существовало под самым носом у графской охранки. Малая численность семьи и распыленность сил не позволяли психотам раз и навсегда избавиться от техно-банд, которые, впрочем, были не в состоянии нанести им сколько-нибудь серьезный ущерб.

По данным настоятеля Эберта из уже бездействующего монастыря в Хайнбурге, служившего перевалочной базой зомби, в Санкт-Фейте находился один из тайных центров сопротивления. Очень маленький и пассивный. Всего около двух десятков человек, занятых на местной фабрике по переработке сельскохозяйственного сырья...

Психоты тоже хотели жрать и все еще нуждались в дешевой рабочей силе. Рудольф подумал о них с ненавистью. Надменные существа, забывшие, кому они обязаны своим величием. Кучка человекообразных, предавших свой род... Зомби сжал кулаки. Ногти глубоко врезались в кожу, но он не почувствовал боли. Это было одно из его преимуществ, которое могло легко превратиться в недостаток, как только полицейские эксперты доберутся до него...

Он уставился на белые пальцы, ставшие еще белее за последние несколько дней и приобретавшие теперь неприятную синеву под ногтями. Это напомнило ему о том, как мало у него времени, а еще – о мести. Он знал, что Хаммерштайны убили его мать, а может быть, и его самого. В этой части его знания были расплывчаты до неопределенности, а настоятель старательно умалчивал о событиях, непосредственно предшествовавших гибели Руди, опасаясь за его рассудок. Психическая травма смерти – одна из самых сильных и может соперничать по степени разрушительного влияния на сознание только с травмой рождения...

Рудольф бросил взгляд на циферблат механических часов «сейко». Если данные Эберта верны, появления пленных «железноголовых» нужно было ожидать с минуты на минуту.

Пару недель назад здешние техны проявили неожиданную активность и с помощью автоматической мины с усыпляющим газом захватили несколько психотов. Только осведомленный человек мог оценить коварство настоятеля – ведь почти самоубийственный для технов приказ поступил из монастыря в Хайнбурге – и Рудольф знал об этом. Нападение на психотов, среди которых были высокопоставленные члены местной администрации, каралось смертью. Расследование уже закончилось, и с юга к Санкт-Фейту приближалась танковая колонна.

Рудольф подоспел чуть раньше, то есть, для него все складывалось как нельзя более удачно. Внедрение в клан обойдется очень дорого. Он знал, что сегодня его собственный успех будет стоить жизни нескольким технам.

Провокация была грязной, но не ему осуждать интриги тех, кто напрямую общается с духами. Святая цель оправдывала все, даже смерти верных людей. В конце концов, он и сам был мертвецом, однако все еще сражался... Он извлек из походного рюкзака полевой бинокль и стал рассматривать поселение Санкт-Фейт.

Так и есть. Несколько легковых машин и микроавтобус «тойота», явно предназначенный для перевозки пленных. Пятеро технов, вооруженных автоматами Калашникова и, возможно, пистолетами. Никто не суетился. Двое внимательно изучали окрестности. Вероятно, появление «чероки» не осталось незамеченным. Плевать, уже ничего не изменишь. Для эвакуации у них осталось не более получаса.

Наконец, Рудольф увидел «железноголовых», которых выводили из подвала. На каждом была сеть, а на голове – экранирующий колпак, за что, собственно, пленные и получали презрительную кличку... Шесть человек, движения которых были затруднены двадцатью килограммами лишнего веса. Ему предстояло спасти хотя бы одного из них, а лучше – всех шестерых. Очень трудно, но возможно.

Он начал готовиться к миссии. К сожалению, никакой магии. Предстояла грубая и опасная резня. Он расстегнул куртку, джинсовую рубашку «левис» и нащупал пальцами еле заметную трещину на груди над правым соском. Она выглядела, как шрам, оставшийся после тонкого разреза. Ее прекрасно маскировали волосы.

На самом деле это была одна из типичных штучек, которые можно приобрести в «Жидкой Стене». На теле зомби был устроен потайной карман между двумя слоями отмирающей кожи, достаточно вместительный для того, чтобы Рудольф мог спрятать в нем несколько дюймовых золотых дисков с записями барабанов вуду. Мистические вибрации на все случаи жизни: с их помощью он мог сделать «бери-бери», сохранять неутомимость и заниматься любовью всю ночь, похищать тени и наводить порчу, мог заставить говорить отрезанную голову; у него были барабаны для бамбуше[12] и соответствующих похорон жертвы боко[13]...

С этим грузом он чувствовал себя сильнее – эдаким посланником с того света...

Края кармана сомкнулись, снова превратившись в едва заметный шрам. Теперь обнаружить посторонние предметы под кожей зомби можно было только на ощупь, но он не собирался никого подпускать к себе так близко.

Он извлек из рюкзака несколько гранат и дымовых шашек, еще не зная, что именно ему пригодится. Готовый к бою «кольт коммандер» сорок пятого калибра покоился в плечевой кобуре. Автомат Калашникова лежал на сидении пассажира. Жаль было расставаться с машиной и огнестрельным сокровищем, но придется пожертвовать всем этим, если он хочет, чтобы его легенда выглядела правдоподобно.

«Железноголовые» уже погрузились в микроавтобус, и небольшая колонна двинулась навстречу Рудольфу вверх по дороге. Впереди – «опель-сенатор», за ним «тойота», позади потрепанный «форд-скорпио». Не густо. Техны беднели; промышленность, пришедшая в упадок, уже давно выпускала одни только мелочи вроде спичек. Почти все, чем владели люди, было наследием прошлого.

Чувства зомби, за исключением ненависти, атрофировались. Сейчас он не испытывал ни грусти, ни угрызений совести. Он выждал, пока колонна достигла середины подъема, и резко нажал на педаль газа.

«Чероки» рванулся с места.

3

Марта Хаммерштайн, дочь графа Теодора фон Хаммерштайна и один из лучших агентов имперской контрразведки, проснулась в отвратительном расположении духа. Всю ночь ей снились кошмары. Пришлось потрудиться, чтобы отделить вещие сны от наведенных, а сообщения, поступившие по альфа-сети, – от флюктуаций некросферы. Она не чувствовала себя отдохнувшей, хотя предстоял тяжелый день.

Рядом с нею лежал уже остывший любовник-техн. Она позвонила слугам и велела вынести труп из спальни. Бедняга не мучился. Она развлекалась с ним до полуночи; потом – едва ощутимый укол и все. Что ж, ночь, проведенная с дочерью графа, стоит дорого. Техн знал, на что шел. Она считала, что он сделал правильный выбор. Вряд ли государственный преступник получил бы большее удовольствие, медленно подыхая на урановых рудниках... Но как любовник он был хорош. Просто великолепен. Гораздо лучше высокородного, но худосочного Макса Вернера из ближневосточного отделения имперской канцелярии, которого прочили ей в мужья. Да, правы были древние – аристократия вырождается... Марта понежилась в кровати еще немного и выбросила техна из головы.

Потом встала и, не одеваясь, отправилась в душ, чтобы смыть с себя высохшее семя мужчины, который был мертв уже несколько часов. Далее – комната для медитаций и психотренинга. Ей требовались минимальные усилия, чтобы держать себя в форме. Она была очень способным психотом. Опорой нового порядка. Надеждой Империи.

Она попрактиковалась в создании зрительных иллюзий и телекинезе. Небольшие легкие шары слушались ее неплохо, чего, к сожалению, пока нельзя было сказать о людях. Но и так прогресс был колоссальным. Всего два поколения, совершившие невообразимый рывок и изменившие лицо мира! Чего же тогда ожидать от ее потомства? При этой мысли ей самой становилось не по себе. Атавистический пережиток. Ее охватывал вульгарный трепет, присущий технам...

Она прогнала недостойное чувство и занялась у-шу, наслаждаясь совершенством своего гибкого стройного тела. Хаммерштайн знала, что красива, сильна и сексуально притягательна. Она умела использовать мужские инстинкты, была сладострастна, как кошка, но ее сердце всегда оставалось неуязвимым и холодным.

Накинув прозрачный халат, Марта подошла к огромному панорамному окну, чтобы выпить чашку обжигающего кофе. Она рассматривала огромный пустой город с верхнего этажа своего семиэтажного дома. В пределах прямой видимости находился отцовский дворец – здание, производившее тяжеловатое и мрачноватое впечатление. Сквозь пелену унылого дождя деревья казались глянцево-черными, а тротуары и мостовые – неразличимой иллюзорной мозаикой, вроде той, которая возникала перед ней в первый момент телепатической связи...

Возможно, эротоманы из полицейского управления сейчас рассматривали ее из своих окон в бинокли и подзорные трубы. Хаммерштайн это нисколько не заботило. Она давно свыклась с ролью любвеобильной и беспечной самки, позволявшей легко входить в доверие к кому угодно – от глав семейств до прыщавых подростков. Ей выбалтывали то, что тщательно скрывали от верных жен. В ее красивой породистой головке скопилось столько грязи, что хватило бы на десяток умудренных жизнью стариков. Таким образом, Марта была ценным приобретением для контрразведки, но работала в собственное удовольствие и только на себя. Об этом знал и ее отец, считавший дочь идеальным психотом, в отличие от сына и прямого наследника, который, к безграничному сожалению графа, прослыл мягкотелым импотентом.

...Марта включила музыку, чтобы расслабиться, – не идиотскую какофонию технов, пригодную разве что для животного возбуждения, а плавные акустические пьесы, исполняемые исключительно на деревянных духовых. Музыка успокаивала ее и восстанавливала некий баланс на неуловимой границе мозг – психо. Сейчас она чувствовала себя полностью удовлетворенной. Еще достаточно времени оставалось до того момента, когда прозвучит некий сигнал, и голос, обладателя которого она даже не знала, попросит ее приехать в определенное место.

* * *

Она услышала голос, но сообщение было не таким, какого она ожидала. Теперь Марта поняла, откуда взялась тревога, витавшая в снах. Ее лицо затвердело, превратившись в непроницаемую маску. Никто из слуг, хорошо ее знавших, не мог бы даже предположить, как идут дела – великолепно или катастрофически плохо.

Она одела брючный костюм, вооружилась баллончиком со слезоточивым газом и револьвером Кольта «детектив спешиэл». Спускаясь в кабине лифта, она закурила сигарету. Привычка была вредной, но Хаммерштайн утешала себя тем, что невозобновляемые запасы табака в Империи подходят к концу.

Прямо из кабины лифта она попала в подземный гараж, где находились принадлежавшие ей автомобили. Жестом отказалась от услуг личного шофера. Поколебавшись, она выбрала подарок отца к совершеннолетию: антикварную «альфа-ромео» 1968 года. Машина поразительно хорошо сохранилась, простояв полсотни лет в гараже какого-то коллекционера-техна, после чего была экспроприирована.

Марта прогрела двигатель, глядя в расширяющийся светлый прямоугольник, пока створка ворот медленно ползла вверх. Потом она резко послала «альфу» вперед. Машина выскочила наружу и с визгом развернулась на влажном асфальте. Несколько километров до графского дворца она проделала за какую-нибудь минуту. На пустых улицах не было помех. Возле резиденции губернатора ее уже ждали. Безликий человек принял у нее ключи и отогнал машину на стоянку.

Взбегая по ступенькам, Марта докурила и выбросила сигарету. В холле она увидела помятое после бессонной ночи лицо Карла Габера – шефа личной охраны губернатора. Видимо, дела действительно складывались не лучшим образом – Марте стало ясно, что Габер боится. Не только за чужую, а прежде всего за свою собственную жизнь...

Габер ей нравился. Это был жесткий, немногословный сорокалетний человек с мужественным лицом и мощной фигурой. Один из немногих, кому удавалось противостоять инстинктам и сдерживать себя в ее присутствии. Возможно, потому, что сильнее всего у него был развит именно инстинкт самосохранения. Карл продержался на своем посту уже около десяти лет, и это само по себе являлось уникальным достижением.

Они обменялись кивками, а потом Марта увидела свою мать – преждевременно постаревшую, но все еще красивую женщину из технов, хранившую собачью верность мужу и за это обласканную им. Глаза графини были воспалены и выдавали то, что она плакала. Марта испытывала к ней сентиментальное чувство, которое можно было назвать скорее жалостью, чем любовью. Мать была представительницей отмирающего сообщества слабых и никчемных существ...

Они обнялись. Графиня пошатнулась, и Марте пришлось поддержать ее. Она буквально излучала боль и растерянность.

– Гуго заболел, – прошептала мать.

– Я уже знаю. Что в этом необычного?

– Граф встревожен. Никто не может понять, в чем дело. Это похоже на... – она была готова разрыдаться.

Марта встряхнула ее и рукой поманила к себе служанку.

– Отведите графиню в спальню и дайте ей что-нибудь успокаивающее.

Освободившись, она направилась в покои своего незадачливого братца, умудрившегося подхватить какую-то заразу. Габер проводил ее ничего не выражающим взглядом. Это не означало, что его мозг отдыхает. Карл уже сделал все, что мог. Его хорошо натасканные «псы» находились на своих местах, готовые вцепиться в любую подозрительную глотку. Вот только таковых до сих пор не было обнаружено.

Правда, Габер уже около часа обсасывал одну мыслишку, весьма похожую на старый афоризм: «Если врага нет, то его следовало бы придумать». Габер не терял времени зря, размышляя об этом с чисто немецкой педантичностью. При случае он уже мог предложить в качестве искупительных жертв как минимум две кандидатуры. Наступало удобное время, чтобы избавиться от возможных конкурентов...

В коридорах было полно людей из службы безопасности. Все старательно изображали настороженность и бдительность... В спальне Гуго Марта застала лежащего на кровати бесчувственного брата, отца, сидящего в кресле, и двух ближайших советников графа, застывших возле зашторенного окна.

Морщинистое лицо Теодора фон Хаммерштайна выражало крайнюю степень озабоченности. Марта подошла к нему. Отец был ее идеалом мужчины: сильный, беспощадный, коварный... и, как поговаривали, весьма неугомонный в постели. Им она восхищалась, а иногда даже побаивалась своего родителя.

Когда он увидел ее, то не стал скрывать своей радости. Они тепло обнялись, и он прошептал ей на ухо несколько ласковых слов. Марта бросила взгляд на мертвецки бледное лицо брата, освещенное лампой с абажуром из мутно-белого стекла. Дыхание больного было неровным и слабым; под приоткрытыми веками двумя грязными лужицами поблескивали белки. Странная метаморфоза произошла и с кожей – она стала похожа на ветхую расползающуюся ткань...

– Что с ним? – спросила Марта у отца. Сейчас ее голос и тон сильно отличались от тех, которыми она пользовалась раньше.

– Неизвестно. Мы впервые столкнулись с этой... проблемой. Исследование ауры ничего не дало. Все внутренние органы в порядке. Биополе не нуждается в коррекции. Внутри организма нет ни яда, ни раковых клеток, ни остаточных следов воздействия некросферы... То, что с ним происходит, похоже на процесс естественного старения и распада, ускоренный в десятки тысяч раз.

– Техны? – она с ненавистью выдохнула это слово.

Отец впервые отвел глаза.

– Возможно. Но каким образом? Прямой контакт исключен. Габер рискует головой. Излучение отсутствует...

– Ты имеешь в виду – известное излучение? – быстро перебила она.

– Да. Ты, детка, меня хорошо понимаешь, – он снова посмотрел на нее с выражением отцовского удовлетворения. – Но это еще не все. Этой ночью охотились и на меня.

– Что?!

– Очень похожее влияние. Я своевременно проснулся и поставил блок, – граф перешел на шепот, который слышала только дочь. – По правде говоря, я паршиво себя чувствую. Возможно, они достали меня...

Впервые за сегодняшний день Марта почувствовала холодок страха, пробежавший по спине. Отец говорил жуткие, почти невообразимые вещи. До сих пор никто из них не допускал вероятности краха даже в мыслях. Если только в этом действительно замешаны техны, а не въевшийся во все поры и мозги стереотип врага...

– Какое влияние? – спросила она после паузы.

Он покачал головой.

– Не знаю. Но это точно не «психо», можешь мне поверить. Если бы я верил в дурацкие сказки кочевников, то сказал бы, что это...

Он замолк и коснулся ладонью лба своего сына. Марта склонилась над ним. Ее губы раскрылись. Она ловила каждое его слово и даже тени непроизнесенных слов.

– Говори, отец! – потребовала она, все еще не понимая, на что он намекает. Хаммерштайн заметно колебался. Не был уверен в себе? Или боялся показаться смешным? Но момент был слишком неподходящим для смеха...

– По нашим сведениям, монастырские ублюдки вплотную занялись черной магией.

Марта презрительно улыбнулась. Отец разочаровал ее. Она ожидала большего.

– Ты это серьезно?

Он посмотрел на нее как-то странно и продолжал:

– Сатанинские мессы. Мистерии Анубиса. Культ вуду. Что ты знаешь об этом? О зомби, уанга[14], «поцелуе смерти»?..

Когда он произнес это, ей опять стало не по себе. Совпадение было зловещим. Этой ночью она и сама вспоминала о зомби... Марта через силу выдавила из себя улыбку. Все-таки на отца можно было рассчитывать.

– Я вижу, ты уже кое-что изучил. К каким выводам ты пришел?

– К сожалению, у меня было мало времени. Я ознакомился с информацией, выловленной в компьютерных сетях до того, как они были ликвидированы технами, и протоколами допросов пленных. Сведений ничтожно мало, и они весьма расплывчаты. Монастыри предельно законспирированы. Их расположение чаще всего неизвестно самим монахам. Людей перебрасывают на вертолетах или перевозят с закрытыми глазами. Тщательный отбор и фильтрация. Малейшее подозрение – и человек исчезает навсегда...

– Ну, в этом нет ничего нового, – они обменялись мимолетными улыбками, в которых не было особой радости. Просто характерное сокращение лицевых мускулов.

– Я уверен в одном: если в монастырях действительно готовят кого-то для борьбы против Империи, то они не побрезгуют ничем. Положение очень серьезное. Если это (он показал на умирающего сына) – испытание нового оружия, то нам пока нечего ему противопоставить... А теперь скажи мне: с тобой все в порядке?

– Да, отец, – она почти не солгала. Эпизод с мертвым любовником-техном был слишком невнятен, чтобы обсуждать его.

– Так вот: я не хочу, чтобы ты даже думала об этих вещах. Будь осторожна – и все!

– Ты говоришь это мне, своей дочери, и теперь уже... своей наследнице? – она выговорила это без дрожи, стоя возле кровати, на которой лежал ее старший брат. – Ты действительно этого хочешь?

Он долго смотрел в ее сверкающие глаза. «Боже, как она красива!» – думал он и вдруг понял, что желает ее. Сейчас, когда его самоконтроль ослаб, желание стало очень сильным...

– Нет, – сказал он охрипшим голосом. – Я буду с тобой предельно откровенен. Мой законный наследник, скорее всего, умрет. Мои незаконнорожденные дети, вероятно, мертвы. Ты осталась одна. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты выжила.

– Но для этого надо бороться, не так ли? Разве не ты учил меня этому?

– Да, да, да! – бросил он раздраженно, как будто прогонял ее. – Только знай: если с тобой что-нибудь случится, все потеряет смысл...

4

«Чероки» разгонялся, выбрасывая из-под колес комья вязкой грязи. Рудольф ударил прикладом автомата в лобовое стекло и избавился от покрывшегося сетью трещин «триплекса». Холодный ветер хлестнул по лицу, мелкие брызги впились в кожу, как иголки, но зомби даже не прищурился. Капли попадали на слизистую оболочку глазных яблок, немного искажая предметы в поле зрения. Однако не настолько, чтобы это помешало ему выполнить задуманное.

Он увидел стволы, высунувшиеся из окон «опеля». Люди в конвое были настороже. Руди улыбнулся и врубил на полную громкость «Моби Дик». Под неистовый рокот барабанов Джона Бонэма он набрал скорость сто двадцать километров в час и стремительно приближался к головной машине колонны. Метров за тридцать от нее он бросил на асфальт две гранаты. Дальнейшее он мог наблюдать только в зеркале заднего вида.

Первая граната взорвалась прямо под «опелем», превратив его в огненный болид. Осколки второй изрешетили лобовое стекло и радиатор «тойоты». Возможно, водитель тоже пострадал, потому что микроавтобус начало бросать из стороны в сторону.

Но «чероки» проскочил мимо него чуть раньше. На мгновение у зомби возникло искушение повернуть руль и протаранить «тойоту», но потом он вспомнил, что психоты, сидящие внутри, не должны пострадать.

С «фордом», следовавшим метрах в ста позади, возникли некоторые проблемы. Еще никто не успел понять, что происходит, когда «чероки» выскочил из дымного облака. На всякий случай его все-таки обстреляли. Пули застучали о металлическую обшивку, и финальные рифы «Моби Дика» сменились громким немодулированным шипением.

Очереди ложились так плотно, что у Рудольфа не было даже возможности высунуться из окна. Он начал резко тормозить и склонился к рулю, чтобы уберечь голову. «Форд» был уже совсем рядом. Пользуясь тем, что джип почти остановился, зомби упал вправо, на сидение пассажира, сорвал чеку и швырнул в окно гранату.

Наступившую после взрыва тишину прорезало только дохлое потрескивание револьвера. Руди резко разогнулся, выставил перед собой ствол «калашникова» и всадил длинную очередь в застывший на обочине «форд» с пылающим передком. Уцелевший техн, прятавшийся за машиной, свалился в кювет, правильно оценив свои шансы. Зомби выплюнул скопившуюся во рту зловонную слюну и одним резким броском развернул «чероки». На скользкой от дождя дороге это было несложно.

Впереди, в сизой дымке, белел неподвижный микроавтобус. Два уцелевших охранника залегли за спущенными колесами, стреляя по надвигающемуся джипу. На этот раз Рудольф не стал проезжать мимо. Капот «чероки» ткнулся в заднюю дверь «тойоты» на скорости около тридцати километров в час. Этого толчка оказалось достаточно, чтобы раздавить человека, лежавшего за правым передним колесом. Другой начал перекатываться по асфальту, но не добрался до спасительного кювета. Руди потратил на него оставшиеся патроны, не выходя из машины.

Когда техн угомонился, зомби прислушался. Двигатель «чероки» заглох. Тишину нарушало только потрескивание огня и пение ветра. Люди, находившиеся внутри микроавтобуса, либо затаились, либо были мертвы...

Рудольф завел свою тачку и сдал назад. Теперь он не торопился. В салоне вместе с пленными психотами могли остаться живые охранники. Поэтому он подождал еще около десяти минут, пока кто-то не начал колотить изнутри в запертые двери «тойоты».

Тогда он вышел из машины, сбил прикладом архаичный навесной замок и на всякий случай отошел в сторону. Первый «железноголовый» буквально выполз из машины и тут же свалился на дорогу. Экранирующий шлем на голове был непрозрачным, и человек слепо ощупывал руками асфальт.

Пора было переходить к заключительному акту спектакля. Руди заглянул в салон. Там копошилось несколько «железноголовых». По крайней мере, четверо остались в живых. Он оглушил ударом приклада того, который выбрался наружу первым, и оттащил его в кювет. Здесь он положил психота лицом вниз и расцепил звенья фиксатора, охватывавшего шею. Экранирующий шлем раскрылся, как расколотое пополам яйцо. Под ним обнаружилась густая черная шевелюра.

Пленник был еще совсем молод – не старше шестнадцати лет. Его лицо и волосы были испачканы слизью, похожей на жидкую ржавчину. Такая же слизь покрывала шлем изнутри. Это были следы того, что психот успел сделать с металлом за не столь уж долгое время своего заточения. Руди прикинул, что до полного разрушения оболочки оставалось не более суток.

С дороги доносилось позвякивание и приглушенные голоса. Освобожденные, но ни черта не видевшие люди расползались в стороны, как слепые котята. Кое-кто уже добрался до «чероки» и вполне мог найти оружие. Зомби не должен был этого допустить. Специальной антимагнитной отмычкой он разделил края экранирующей сети, соединявшиеся вдоль позвоночника. После этого приставил ствол к голове психота и спустил курок.

При звуке выстрела «железноголовые» застыли на дороге, как манекены. Рудольф представлял себе их состояние. Он знал, что нет ничего хуже неизвестности, а тут еще – абсолютная темнота перед глазами...

Он кое-как напялил на себя экранирующую сеть и запахнул ее сзади, пока поляризованные магниты не пришли во взаимодействие. Потом, для большего правдоподобия, разрезал себе лицо от виска до скулы острым осколком камня. Как он и ожидал, крови не было. Камень оставил сухой разрез, из которого разве что не посыпался пепел... Руди отбросил автомат подальше в заросли сорняка и отправился на дорогу, чтобы стать одним из тесной компании «железноголовых».

5

К вечеру, неподалеку от городской окраины их подобрал военный патруль. После этого им пришлось около часа трястись в кузове армейского грузовика под рваным тентом. Психоты, уцелевшие в переделке, выглядели так себе. Руди догадывался, в чем дело. Всем освобожденным предстояла многодневная экспертиза, фильтрация, чистка в неуютных подвалах тайной полиции. Для зомби это почти наверняка означало провал и повторную ликвидацию. На этот раз – окончательную.

Единственной надеждой Рудольфа был человек, сидевший сейчас напротив и не сводивший с него тяжелого подозрительного взгляда. По его сведениям, это был Фридрих Кирхер, заместитель Карла Габера – шефа графской службы безопасности. А дальше открывался простор для домыслов и фантазий. Как мог психот, занимавший столь высокое место в имперской иерархии, оказаться в плену у технов? Это отдавало подставкой и означало, что Рудольф непредвиденно вмешался в чью-то игру. Возможно, на свою голову. Обстоятельства захвата Кирхера также заставляли кое-о чем задуматься.

При знакомстве Руди сразу же выдал агенту самый дурацкий вариант своей легенды. Впрочем, ему показалось, что психот узнал его гораздо раньше, чем они заговорили друг с другом. После этого Кирхер отмалчивался, и его молчание было красноречивее всяких слов.

Грузовик остановился на огромной площади, окруженной тяжелыми серыми параллелепипедами административных зданий. Здесь Кирхера уже ожидал черный «линкольн-континенталь», вероятнее всего, из графской «конюшни». Кто-то набросил на плечи агента длинный серый плащ поверх грязной изорванной рубашки. Кирхер с видимым наслаждением закурил сигарету. После коротких переговоров армейский офицер велел Рудольфу вылезти из грузовика.

Зомби понял, что пока не ошибся в расчетах. Однако эти расчеты были проделаны не им. Он покорно дал утопить себя в просторном черном аквариуме с тонированными стеклами. «Линкольн» мягко тронулся с места. Два безликих охранника зажали Руди между своими могучими плечами.

Кирхер опять оказался напротив. Теперь их взгляды не пересекались. Психот выглядел подавленным и до крайности озабоченным. Он непрерывно курил, и прежде чем они добрались до дворца, успел прикончить три сигареты. Многое зависело от того, как и кем информация о странных событиях последних недель будет передана графу. Несомненно, Кирхер хотел сделать это лично...

На несколько минут он отделился мутным звуконепроницаемым стеклом и снял трубку радиотелефона. Рудольф не различал его лица, в противном случае, кое-что мог бы прочесть по губам. После переговоров с неизвестным абонентом Кирхер снова открыл для обозрения свою физиономию; теперь она выглядела повеселее.

Рудольф безмятежно озирался по сторонам. Он не испытывал потребности ни в никотине, ни в алкоголе, хотя, наверное, следовало бы изобразить нечто подобное. Неосознаваемая им программа была запущена, и скрытая энергия изменяла зомби в соответствии с заданным алгоритмом. Теперь его мозг был поражен амнезией, и это подтвердил бы любой эксперт в любой лаборатории империи. Но ни он сам, ни агент службы безопасности, ни тем более граф еще не догадывались об этом.

* * *

...Огромные залы губернаторского дворца. Неизвестная Рудольфу последовательность галерей и комнат. Подлинники интуитивистов двадцатого века и неоромантиков двадцать первого в изящных, но не вычурных рамах. Только деревянная мебель (почему психоты недолюбливают пластмассу и металлы?). Странно меняющиеся при его приближении лица. В глазах некоторых – недобрый огонек узнавания...

Перед запертой дверью их тщательно обыскали. Человек, стоявший сзади, сканировал их «психо» на предмет вероятной агрессии. Должно быть, агрессии сейчас в Рудольфе было не больше, чем в кролике.

Наконец, он и Кирхер предстали перед графом. Рядом с губернатором провинции находилась очень красивая молодая женщина, лицо которой было похоже на восковую маску. Зомби понял, что она прекрасно владеет собой.

Зато граф, похоже, не считал нужным скрывать свои чувства. Психот-сканнер кивнул ему, стоя у двери. Высокий мужчина с пронизывающим взглядом ледяных бледно-голубых глаз внезапно улыбнулся Рудольфу, который ощутил при этом легкое замешательство. Господин Хаммерштайн шел ему навстречу, протянув руки!

Руди бросил косой взгляд на Кирхера. Тот холодно, но вежливо наклонил голову. Что за черт?! Неужели он попал на репетицию абсурдной пьесы? Кстати, откуда он знает об адсурдных пьесах?..

– Добро пожаловать, мой блудный сын! – с теплой иронией произнес граф.

Пора было включаться в игру или выключаться насовсем. Рудольф мгновенно сделал выбор.

Он тоже простер руки для объятий и двинулся навстречу «папе», изобразив на лице немного жалкую, но самую сердечную из своих улыбок.

Глава вторая. Сколько стоит зомби

Безгубая из-под земли

Его звала к себе на ложе.

Томас Стернз Элиот. Шепотки бессмертия

1

Поцелуй Марты все еще пылал на его губах, а голос звенел в ушах («Ну здравствуй, братец!»). Похоже, эта девка могла возбудить даже мертвого... Руди постепенно пришел в себя, облизал с губ чужую ароматную слюну и продолжал трусцой двигаться по огромному графскому саду, припорошенному первым ноябрьским снегом. При этом он ощущал некое приятное томление в чреслах.

Все вокруг выглядело стеклянным и неживым. Лед ненадолго растопила сестричка, тоже бегавшая по утрам в одном купальнике и кроссовках. Правда, с некоторых пор к этому наряду добавился шарф, завязанный вокруг шеи. Рудольф напомнил себе, что она приходится ему всего лишь сводной сестрой, а значит нельзя терять надежду. Без сомнения, сейчас она дразнит его, но наступит день, когда он возьмет реванш. Если к тому времени не сгниет окончательно.

Пока зомби еще был в состоянии заниматься любовью. Он специально проверил это, мастурбируя в одном из дворцовых туалетов и прекрасно зная, что за ним наблюдает миниатюрная телекамера. Пора было продемонстрировать папе и его псам не только свои достоинства, но и маленькие простительные недостатки. Мастурбирующий мужчина, не прикасавшийся к женщинам несколько месяцев – это выглядело так естественно!.. Он надеялся, что граф распорядится подобрать ему если не невесту, то хотя бы любовницу из психотов. С таким прикрытием он наконец-то станет полноценным членом семьи и сможет приступить к реализации своего плана. А так люди Габера ни на минуту не спускали с него глаз, заглядывая чуть ли не в сливное отверстие унитаза...

...Он скучно преодолевал километр за километром. Это тоже было показухой; на самом деле, в любое время суток и при любом раскладе он оставался бесстрастной машиной, готовой скрываться, воевать и убивать.

Когда кожа заблестела от инея, осыпающегося с веток, Руди решил, что хватит. Он вернулся в отапливаемые помещения и, пренебрегая лифтом, поднялся по лестнице в свою гостиную. После контрастного душа он принял у слуги чашку свежезаваренного цейлонского чая и с удобством расположился в кресле. Включил музыкальную шкатулку и положил в нее один из дисков, позаимствованных в дворцовой фонотеке.

Шум ручья и пение птиц, наложенные на дуэт флейты и виолончели... Он мучался, слушая эту музыку, пока не научился «отодвигать» ее на уровень фона. Золотые диски из нагрудного «кармана» он приберегал на крайний случай. Как ему не хватало жесткости и драйва! Как ему не хватало барабанов вуду или, на худой конец, рок-н-ролла!..

Он отхлебнул ароматный напиток и попытался систематизировать свои неглубокие воспоминания и еще более отрывочные мысли. Он был существом, которым руководили не поддающиеся описанию мотивы, превращенные в подобия инстинктов...

* * *

Подходила к концу первая неделя его пребывания во дворце. Амнезия носила хронический характер, несмотря на то, что под видом лечения с ним работали не только лучшие эксперты по «психо», но и вульгарные гипнотизеры и экстрасенсы. В большинстве областей его память была чиста, как белый лист. Или недоступна, как внутренности пресловутого «черного ящика». Похоже, никто, за исключением настоятеля, не улавливал эту тончайшую разницу...

Когда его сочли безопасным, Рудольф узнал о своем прошлом много нового и потрясающе интересного.

Кирхеру повезло меньше.

Сын Теодора Хаммерштайна, Гуго, скончался на третий день после той злопамятной ночи, когда впервые появились признаки неизвестного воздействия.

Впрочем, о том, что Гуго умер, знали очень немногие, если точнее, всего четыре человека: граф, Марта, Габер и Руди, тоже находившийся в этот момент в спальне на правах члена семьи. В число осведомленных не попала даже графиня, не покидавшая своих покоев последние семьдесят два часа.

Хаммерштайн пришел в ярость.

Габер, всерьез опасавшийся уже не столько за свою карьеру, сколько за жизнь, проявил чудеса изобретательности, пытаясь найти врага там, где его не было. В конце концов, он припомнил своему заместителю кое-какие старые грешки...

Устранению Кирхера предшествовал недельный кошмар, инициатором которого оказался сам губернатор. Через пару часов после кончины сына у графа возникла мысль, показавшаяся ему вначале бредовой. Он поделился ею с Мартой. Она и отправилась воплощать эту мысль в действительность, что едва не стоило ей жизни.

Впрочем, об этом Руди только догадывался, разглядывая легкомысленный шарф, скрывавший шею девушки – красивую, гладкую шею, как будто созданную для поцелуев...

2

Лишь на пятую ночь после прибытия Марты Хаммерштайн в Пешт агенты империи сумели организовать посещение бамбуше. Появившись в городе, она сняла номер в гостинице и четверо суток предавалась раздражающему безделью. Расслабиться она могла только наедине с собой. В остальное время приходилось заботиться о поддержании у окружающих иллюзии «измененного лица».

Любой, даже хорошо знавший Марту человек, нашел бы ее привлекательной, но не узнал бы в красотке дочь фон Хаммерштайна. Она колебалась, не завести ли любовника из местных (кое-кто из боссов, прикрывавших операцию, был непротив), но потом решила, что отец не одобрил бы такой неосторожности.

Поэтому вечера она коротала с бутылками венгерского вина, просматривая старые фильмы доимперского периода, сохранившиеся на зарезанных видеокассетах. Кое-что ей даже понравилось, несмотря на общий истерический фон и потрясающую слепоту героев.

А потом был звонок около десяти вечера, машина у входа, быстрая езда в лабиринте узких темных улиц, другая машина, старый серый дом в готическом стиле, комнаты, по которым расползалась тень недавней смерти... Двое агентов ввели Марту в спальню, и она увидела обнаженную женщину, казавшуюся спящей и во сне застигнутой кошмаром.

В тусклом свете горевшей поблизости керосиновой лампы треугольная бескровная рана под левой грудью была почти незаметна. Стилет исчез. Рост, фигура и волосы мертвой были примерно такими же, как у Хаммерштайн, однако лицо, по которому разливалась смертельная бледность, лишь отдаленно напоминало ее собственное. Это было бы не слишком сложным препятствием для психота такого уровня, как Марта, если бы не сокращение лицевых мышц в результате болезненного удара.

– Идиоты, – бросила она, повернувшись к агентам. – Я же сказала – яд.

Один из них имел наглость оправдываться.

– Она была защищена. Возможно, принимала яды в малых дозах. Ей предстояло стать мамбо[15]...

– Ладно. Готовьте вертолет. Оставьте меня одну.

Когда они исчезли, бесшумно ступая по толстым коврам своими каучуковыми подошвами, Хаммерштайн начала, что называется, «входить в образ».

Фас, профиль... Без зеркала не обойтись... Аккуратные раковины ушей, рисунок губ, цвет глаз. Форма ногтей и пальцев. Зубы, пломбы, коронки... Немного другая наполненность груди... Жаль, что она не видела, как покойница двигалась, как держала голову, жестикулировала... Все это придется извлекать из памяти ее коллег... В захолустье работали по старинке, видимо, считая адептов «психо» всесильными. В этом были как положительные, так и отрицательные стороны...

И наконец, самое главное – запах. Запах кожи, слюны, волос, половых органов... Марте пришлось почти лечь на умершую женщину, и она немного возбудилась. Коченеющие соски вызывающе торчали. И этот холод... В мертвом теле было что-то недоступное и гордое. Вроде идеального любовника, который никогда не будет никому принадлежать...

Спустя десять минут Марта встала и самодовольно улыбнулась своему неузнаваемому отражению в зеркале. Любому постороннему, оказавшемуся в этот момент в спальне, метаморфоза показалась бы жуткой. Здесь находились две женщины, похожие друг на друга, как однояйцевые близнецы. Только у мертвой лицо было застывшим, а у живой – немного смазанным. Человек, не знакомый с эффектами «измененного лица», посчитал бы, что у него слезятся глаза.

Хаммерштайн вышла из спальни, и агент, отвечавший за устранение «двойника», удовлетворенно кивнул ей. Пока все шло гладко. Еще полчаса они тряслись в машине, покидая пределы города. На какой-то полузаброшенной ферме Марту ждал вертолет. Она подумала, что здесь влияние империи практически заканчивается, и в течение ближайших часов ей предстоит рисковать жизнью. Тем не менее ею руководил не столько страх, сколько любопытство.

Пока вертолет скользил над темным волнующимся лесом, агент вводил Хаммерштайн в курс дела. Район Карпатского предгорья оставался чрезвычайно диким и почти неконтролируемым. До сих пор тут сохранились деревни и замки, в которых еще ни разу не бывали представители новой власти. По данным разведки, где-то здесь находился тайный монастырь технов. Возможно, с этим было связано необыкновенно широкое распространение культа вуду и появление большого количества неовудуистов, вербуемых среди местного населения.

Сам культ претерпел значительные изменения по сравнению с гаитянским прототипом, однако сохранил некоторые характерные черты и терминологию. Оставался открытым вопрос о том, кем являются пресловутые зомби: реанимированными мертвецами или живыми существами с необратимо измененной психикой и полностью подавленной способностью к самоанализу...

Марта Хаммерштайн заняла место женщины по имени Анна Бауэр, которая была «гунси-босал»[16]. Это означало, что на предстоящем бамбуше ей предстояло сыграть пассивную роль, тем не менее она не могла ошибиться даже в незначительных мелочах... Агент что-то бубнил насчет прикрытия, но Марта знала, что иногда смерть приходит быстрее, чем достигает цели пуля, выпущенная из снайперской винтовки...

Вертолет резко пошел на снижение и приземлился на круглой поляне возле поросшего лесом склона. Вокруг застыла темная молчаливая громада гор... Когда Марта выбралась из тесного чрева машины, ей показалось, что температура окружающего воздуха понизилась еще на несколько градусов.

Вот и все ее впечатления от красивейших в мире гор: холод, тишина и враждебность. Ожидание чего-то страшного... Под огромным развесистым деревом, утратившим листья, стоял темный «фольксваген-гольф». Автомобиль Анны Бауэр. Марта выслушала последние инструкции.

– Дальше вы поедете сами. Вверх по склону ведет единственная дорога и ошибиться невозможно. Бамбуше состоится в развалинах замка. Где-то поблизости вас будет ожидать любовник Анны Бауэр. Вот его фотографии...

Марта увидела лицо мужчины лет тридцати с черными глазами навыкате и скошенным подбородком. Неприятное лицо. Тип, находящий самоутверждение в подавлении чужой личности.

– ...Мы не можем снабдить вас оружием. Возможно, во время ритуала вам придется раздеться, – по тому, каким тоном это было сказано, она поняла, что раздеться придется обязательно. – В самом крайнем случае будет пущен газ. Если начнется стрельба, постарайтесь спрятаться в подвалах замка...

Она усмехнулась. Совет был дурацким, но этот человек просто выполнял свою работу и даже не знал, что в случае провала лишится своей головы. Они разошлись без лишних слов. Уже через несколько секунд Хаммерштайн ощутила одиночество и беззащитность.

В салоне «фолька» было немногим лучше. Ключ торчал в замке зажигания. Она завела двигатель и включила фары. То, что здесь называли дорогой, оказалось двумя колеями, проложенными в сырой земле и полузасыпанными гниющими листьями. Машина медленно поползла вверх, ощупывая мглистое пространство подрагивающими лучами фар...

3

Чья-то тень метнулась справа из-за дерева, и Марта ударила по тормозам. «Фольк» остановился, к его лобовому стеклу прилипли две серые ладони, между которыми возникла улыбающаяся физиономия. «Господи, да он же настоящий придурок,» – с отвращением подумала Хаммерштайн и с трудом заставила себя улыбнуться.

Любовничек рухнул на сидение, по-хозяйски обнял ее за плечи и влепил смачный поцелуй в губы. Его шкодливая правая рука уже шарила по ее груди и бедрам. Марте потребовалось всего несколько секунд, чтобы справиться с ним. Она легко проникла в незащищенные области его сознания. Желания и ожидания мужчины были незатейливы. Она погладила его там, где надо, и взяла под жесткий контроль. Всю оставшуюся дорогу до замка он сидел смирно, развлекая ее малопонятными местными анекдотами.

Изломанные края развалин показались в просветах между деревьями. Луна пряталась по другую сторону плотных облаков, обычных в эту пору года, и замок озарялся призрачным светом, падавшим откуда-то снизу. «Факелы,» – решила Марта, но ошиблась. Это были толстенные свечи в глиняных мисках, расставленные так, что стены защищали их от порывов ветра.

Она увидела темное дремлющее стадо автомобилей и мотоциклов – не менее двадцати штук – занимавшее небольшую площадку перед разрушенным фасадом замка. Сквозь натужный шум двигателя «фолька» до нее донесся тяжелый, мерный рокот барабанов. Звуки, вызывавшие непонятную дрожь...

Анна и ее приятель Дюла приехали одними из последних. Выйдя из машины, женщина оглядела руины и лес. Где прятались ее люди, и находились ли они поблизости? Она внезапно усомнилась в этом.

Парочка погрузилась в лабиринт, стены которого были сложены из огромных, плохо обработанных камней. Анна-Марта ощутила ауру этого места – древнюю, гнетущую, неописуемую... Давно она не встречалась ни с чем подобным. Безликое зло вибрировало здесь – зло, парадоксальным образом бывшее причиной преступлений и противоестественно долгой жизни...

Грохот барабанов нарастал, он двоился и накладывался на собственное эхо, отраженное от стен; невозможно было определить место, из которого исходит звук.

Неожиданно для Анны-Марты они вдруг оказались в этом самом месте, в кольце жирных оплывающих свечей, посреди наэлектризованной толпы людей, находившихся в плену у звука. Никто никого не приветствовал. Все давно и хорошо знали друг друга. Даже слишком хорошо... Если бы не начавшийся ритуал, Марта могла бы и не довести свою игру до конца.

Около десятка мужчин, одетых в белое, били в барабаны, выстроившись полукругом под стеной, густо исписанной веве[17]. Тут же был вкопан огромный деревянный крест, выкрашенный черной краской, на котором болтался фрак, превратившийся в лохмотья. Крест был увенчан дырявым котелком... Марта почувствовала некое зловещее влияние, хотя увидела всего лишь тотем. Барон Самеди в своей неодухотворенной ипостаси тоже присутствовал здесь...

На мрачный и завораживающий ритм накладывались визгливые и пугающие, как крики выпи, звуки каких-то свирелей. Отрывисто и жалобно стонала губная гармошка. Несмотря на холод, танцующие люди были полураздеты и продолжали разоблачаться. Назойливая и властная вибрация очень быстро подчинила себе Дюлу и начала охоту за душой Анны-Марты...

Люди, дергавшиеся поблизости от нее, вначале показались ей дикими и примитивными существами. Ей пришлось совершать нелепые движения, демонстрируя столь же нелепую вовлеченность в тесный круг этих полуживотных. Но совместная качка и пронизывающая каждый нерв вибрация вскоре ввели ее в транс. Недолго ей удавалось смотреть на все происходящее и на саму себя со стороны. Барабанный бой уплотнял воздух, превращая его в тяжелый, вязкий кисель, в котором угасали волны «психо».

Ритм соития овладел ее телом и заставил совершать непристойные движения, но на той арене никто не был в состоянии думать о пристойности. Вокруг почти голые мужчины и женщины ревели, выпевали, изрыгали, выкрикивали слова молитв, превратившихся в рэповые речитативы. Их глаза были выпучены, а на губах выступала пена. Тела, покрывшиеся потом, блестели, словно осыпанные бриллиантовой пылью...

Волны ритма становились выше и выше, захлестывали, накатывали, выжимали из трясущихся оболочек души и сталкивали их в невидимом смерче. Анна-Марта ощутила, как размываются границы ее личности, дух вселяется в барабаны, в веве, в жидкую грязь под ногами, носится среди развалин вместе с потревоженными призраками, сраженными нашествием варваров...

Когда толпа была доведена до неистовства, появился хунган[18]. Он и раньше был здесь, растворенный в общей лихорадочной пляске, но сейчас стал центром круга, плотью и воплощением духа, в которых сосредоточилась суть ритуала, – гибкий, как змея, смуглокожий мужчина с белой повязкой вокруг бедер, которая отнюдь не скрывала его агрессивно вздыбившегося орудия. У него в руках была большая чаша, наполненная порошком из толченных костей. Порошок просыпался при каждом содрогании его тела; белый шлейф тянулся за хунганом, оседая на земле в виде фигур, похожих на узоры инея.

Всхлипывания губной гармошки слились в один замирающий визг. Ни один из музыкантов уже не мог извлечь ни звука из духовых инструментов; остался только жуткий рокот барабанов, неизбывный и приводящий в ужас, как глубинные толчки матери-земли. Этот рокот гнал кровь по жилам из горячего ада сердца в ледяные лабиринты конечностей, заставлял сокращаться мышцы и накачивал своих марионеток жидким воздухом...

Анна-Марта не заметила, когда и кто сорвал с нее одежду. Возможно, это сделали ее собственные руки, превратившиеся в змей сладострастия. Пылающее облако пульсировало между ног. Демоны с сияющими глазами плясали вокруг – двуполые, ужасные и бесконечно похотливые. Кто-то быстро и легко вошел в нее сзади, она не переставая извивалась, словно раненная рептилия. Но теперь осью ее бешеных движений был горячий ствол, который она погружала в свою распаленную бездонную пещеру.

Потом исчезло и пространство, вытесненное плотью, и эта плоть кричала и вздрагивала, танцуя и совокупляясь одновременно. Барабаны с туго натянутой гудящей кожей стали частью тел. Мужчины насиловали их руками, которые атаковали и отступали, атаковали и отступали... Бесконечная и бесплодная работа, как круговорот рождений и смертей...

Анна-Марта уже давно не вспоминала о том, каким должно казаться ее измененное лицо, но лиц не осталось ни у кого: только глаза, как предупреждающие знаки на путях безумия, и языки, мокрые от слизи. Двое мужчин побывали в ней, а потом затвердевшая змея со слепой головой приблизилась спереди... Чуть выше дрожала оскаленная рожа хунгана. Женщине показалось, что у него нет зрачков; на нее уставились бельма, грязно-блестящие, словно перламутр морских раковин.

Время сжалось в точку, поэтому никто не уставал. Огромная тень Барона Самеди накрыла поляну среди развалин замка. Неутомимые танцоры и любовники приближали ритуал к апогею. Хунган, уже совершенно голый и сохранивший эрекцию после нескольких совокуплений, вытащил из темного угла мешок, в котором шевелилось что-то. Запустив в мешок руку, он извлек из него чернокожего младенца...

Женщины, стоя на коленях, рыли яму в центре арены. Анна-Марта была среди них и не замечала, как обламываются ногти. Когда она подняла голову, то сквозь завесу слипшихся волос увидела блеск бритвы, показавшийся ей ослепительным. Этот ледяной свет отрезвил ее, сфокусировав сознание в единый неискаженный луч...

Лезвие выписывало петли и восьмерки над головой младенца, которого хунган держал за ногу. К лицу ребенка приливала кровь. Несмотря на то, что свечи все еще пылали, Марта разглядела голубоватый туман ауры вокруг его головы.

Она вдруг осознала, что это ребенок психотов и через несколько секунд он будет принесен в жертву. Кто-то обхватил ее сзади; оглянувшись, она увидела Дюлу, у которого закатились зрачки. Достаточно было легкого толчка в грудь, чтобы он упал и больше не двигался. Ее охватила паника, еще более сильная от того, что Марта осталась голой.

Барабаны заглушили истошный детский крик. Лезвие косым росчерком вспарывало воздух, приближаясь к горлу младенца, а потом, в один кошмарный миг, вдруг окрасилось кровью.

Толпа извергла из себя грязный, звериный рев экстаза. Темная жидкость закапала в вырытую яму, и туда же полетели подношения от участников бамбуше. Жертва еще вздрагивала в агонии, когда хунган бросил ее на землю и провыл завершающую молитву Лоа[19]. Его зрачки вернулись из невероятного путешествия вокруг глазных яблок, и Марта встретила взгляд, пронзивший ее, словно стилет.

Две точки, не имевшие размера, вдруг раскрылись бутонами черных роз, и в их глубине отразилась женщина, совсем не похожая на глупенькую молоденькую гунси-босал по имени Анна Бауэр...

Хунган страшно закричал, выбросив в ее направлении окровавленную бритву, и двинулся навстречу. Она стояла, парализованная растерянностью. Позади нее сомкнулось враждебное кольцо.

4

Седьмой настоятель «Жидкой Стены» Рейнхард Дресслер провожал взглядом трех зомби шестнадцатой экспедиции, отправившихся в путь. Ни один из тех, кто принимал участие в пятнадцати предыдущих, так и не вернулся. Дресслер был почти уверен в том, что никто не вернется и на этот раз. И все же он не оставлял попыток найти выход из Сумеречной Зоны. О зомби жалеть не приходилось – у настоятеля не было недостатка в материале. Техны прибывали сюда регулярно...

Тусклые лучи красного карлика освещали мертвую каменную равнину, по которой двигалась короткая цепочка темных фигур. Только благодаря тому, что планета была повернута одной стороной к своему умирающему солнцу, это полушарие еще не было захвачено льдами. Рейнхард обладал не слишком обширными, но все же достаточными знаниями, чтобы представить себе другую, темную сторону мира...

Однако существовали вопросы, на которые он не мог найти ответы. И никто не был в состоянии помочь ему в этом. Например, самый главный, хотя и умозрительный вопрос: куда попал Дресслер со своими монахами после «изгнания» из реальности образца 2023 года? Было ли это будущее, параллельный мир или того хуже: преображенный ландшафт сознания, что явилось бы косвенным подтверждением солипсического мифа?..

В последнее время Рейнхард склонялся к последнему. Два других варианта не оставляли вообще никаких шансов вернуться. От эры «желтого солнца» изгнанников отделяли миллиарды лет; от параллельной вселенной – непреодолимая «складка» пространства-времени... И не было ничего удивительного в том, что в своих проповедях и беседах седьмой настоятель оперировал терминами научной фантастики. Если другие термины и существовали, то они все еще пребывали в неоформившемся виде в изощренных мозгах психотов...

Зомби, который шел последним, растворился в вечных сумерках. Кровавая капля света некоторое время еще дрожала на костяном наконечнике его дротика, потом и она исчезла. Рейнхард повернулся и побрел к нагромождению камней, которое громко именовалось «селением». На самом деле здесь не было ничего похожего на человеческие жилища.

Монастыря в привычном смысле слова не существовало. Единственным строительным материалом в этой местности были валуны, слишком крупные для того, чтобы горстка людей могла соорудить из них хотя бы стену. Оставалось утешаться тем, что здесь не было ветров, дождей и смены времен года. Только непреходящие сумерки, красный глаз, смотрящий с небес, и мглистое небо, будто припорошенное пеплом...

* * *

С тех пор, как тайная община монахов была обнаружена и адепт «психо» барон фон Вицлебен проделал с нею свой зловещий фокус, прошло приблизительно пять лет. Рейнхард не мог сказать точнее. Его «омега» остановилась в момент перехода, как и все другие часы. Оценивая сроки, он полагался на некий биологический ритм, который мог значительно измениться.

Поскольку в Сумеречной Зоне полностью отсутствовала флора и фауна, очень скоро и очень естественно община перешла к каннибализму в форме сыроедения. Потом кто-то все же сумел добыть огонь с помощью кусочка кремня и обрывков одежды. Самые «способные» из монахов быстро научились извлекать из человеческих тел не только мясо, но и жидкость, жир для свечей, а также чистый протеин из мужских гениталий. Все находило себе применение – даже зубы, кожа, волосы и ногти.

Несмотря на ежедневный кошмар поедания себе подобных, настоятель «Жидкой Стены» продолжал существовать, поддерживая традиции и занимаясь темным искусством зомбирования... Численность общины оставалась стабильной. Поскольку новые жертвы психотов обычно прибывали одетыми, то недостатка в одежде и обуви также практически не ощущалось. Гораздо хуже дело обстояло с различными механическими и электрическими игрушками. О большинстве из них, за исключением самых простых, пришлось забыть.

Изначально среди изгнанных были одни мужчины, в том числе, подростки, что привело к большому количеству актов насилия и широкому распространению содомитского греха. Позже в селении стали появляться женщины. Из-за них чуть было не разгорелась война, жестоко подавленная Дресслером в самом зародыше.

С тех пор женщины стали общими, а съедали их в первую очередь. Те, которые прибывали беременными, пользовались некоторыми привилегиями, но только до родов. Рейнхард лично выяснял предрасположенность младенца к «психо». Даже если дело не кончалось ритуальным жертвоприношением, тот все равно был обречен. Человеческая мораль претерпела сильнейшие метаморфозы, однако кое-что осталось неизменным.

После многих месяцев тишины, нарушаемой лишь голосами ослабевших и теряющих надежду людей, Дресслер изготовил самый первый барабан вуду в Сумеречной Зоне. На остов из костей он натянул плохо выделанную человеческую кожу, еще пахнувшую кровью, и спустя несколько недель барабан впервые зазвучал, собирая посвященных на бамбуше. Его звук был глухим, сырым, дребезжащим, но это был звук самого мрачного барабана в истории, и те души, для которых он предназначался, улавливали вибрацию другой природы...

* * *

...Среди камней тускло чадили свечи, пожирая бедный кислородом воздух и освещая лица жрущих, спящих, впавших в прострацию людей. Вскоре Дресслеру предстояло собрать свое стадо на проповедь. Рейнхард не давал этому человеческому желе расползтись окончательно. Его жуткая слава сильнейшего боко удерживала в повиновении даже самых отчаявшихся, не говоря уже о зомби... Он знал, о чем будет говорить сегодня. Мысли и чувства были приятно однообразными. Если бы его проклятия достигали цели, все психоты должны были бы поджариваться живьем в самой глубокой из пропастей ада.

5

Ее внимание было приковано к лезвию, розовому от крови, поэтому она не видела, откуда раздались первые выстрелы, похожие на сухие щелчки. Несколько человек упали, как кегли. Плотная стена барабанного боя распалась на отдельные партии; кое-кто из барабанщиков был мертв. Еще немного – и барабаны захлебнулись, но тишину вытеснили истерические вопли и тяжелое дыхание испуганной толпы.

Голые люди заметались в тесной каменной ловушке. Свечи были опрокинуты и погашены, воцарилась предрассветная полумгла. Марта бросилась к ближайшей стене высотой с человеческий рост и прижалась к ней спиной, чтобы не оказаться растоптанной.

Стреляли с деревьев и из окон башни, возвышавшейся над развалинами. Хаммерштайн не видела лазерных «зайчиков», иначе вела бы себя менее опрометчиво. Ей показалось, что пули, выпущенные из снайперских винтовок, методично выкашивают всех. Несмотря на это, хунган не отказался от намерения разобраться с нею. Она вдруг снова увидела его очень близко от себя – он выбирался из толпы, и с бритвы в его руке капала свежая кровь...

Марте вдруг стало очень холодно. Внутренности сковал лед, а воздух осеннего утра застыл в легких. В этот момент она услышала нарастающий шум вертолетных турбин, но для нее оставался открытым только один путь. Она повернулась и на негнущихся ногах побежала в темное чрево замка.

* * *

Кое-кто из вудуистов успел добраться до стоянки, и кое у кого в автомобиле было припрятано оружие. Завязалась перестрелка, почти безнадежная для обороняющихся. Вертолет висел над ними, как механический ангел смерти. Слепящий луч прожектора падал вниз, и двенадцатимиллиметровый «мэшин ган» превращал стрелков и машины в решето.

Два человека предприняли попытку спастись, но их «опель» проехал не более пятидесяти метров. Дальше лесная дорога уже была заминирована. Прогремел взрыв, и охваченный пламенем кузов надежно загородил выезд.

Взорвался и черный «рено» на стоянке, разбросав клочья рваного металла и кровавые мешки с костями. На несколько мгновений арена была освещена огненным шаром. Здесь лежало два десятка трупов, среди них один маленький и бледный, до половины утопленный в яме, полной крови, конфет и амулетов. На поляне бродили фигуры в масках и с фонарями – люди из особой бригады пештского отделения имперской тайной полиции искали исчезнувшего агента. Его не было ни среди мертвых, ни среди живых.

* * *

В это время Марта Хаммерштайн пряталась под каменной лестницей, уводившей куда-то вниз, и пыталась различить шаги крадущегося в темноте хунгана. Она переживала унизительное и одновременно завораживающе страшное приключение. Мужество понемногу возвращалось к ней, хотя нелегко быть мужественной, когда ты голая, а где-то рядом находится маньяк с опасной бритвой... Подавленая энергия «психо» пробуждалась, поднимаясь из витального центра. Марта ждала момента, когда сможет использовать ее для обнаружения живого объекта.

Сверху доносился приглушенный шум перестрелки, гул вертолетного двигателя и еле слышные хлопки газовых гранат. На этом фоне босые ступни хунгана не производили даже намека на звук. Вероятно, он знал развалины замка и все укромные места как свои пять пальцев, в то время как жертва бродила здесь наугад. Вот и по этой лестнице она почти скатилась минуту назад, порезав ногу. Теперь нога кровоточила, и маленький очаг боли отвлекал девушку от более важных вещей.

Наконец, в темноте появился размытый силуэт, похожий на скопление призрачно слабых звезд, – первый симптом того, что ее биолокатор заработал. Пока это лишь помогало ей констатировать факты. Хунган приближался, двигаясь мягко и тихо, словно кот. Она видела искрящееся щупальце его отставленной в сторону руки, в которой наверняка была зажата бритва. У нее возникло нехорошее подозрение, что он видит в темноте, настолько точными были его движения.

Она попыталась воздействовать на него, но это был крепкий орешек. По правде говоря, Марта впервые встретилась с такой совершенной защитой. Во всяком случае ей не удавалось растворить его агрессию и изменить мотивацию поступков. Она поняла, что он даже чует запах ее крови...

Спустившись по лестнице, он стал приближаться к девушке. Она старалась дышать как можно тише, хотя из горла рвался наружу истерический крик. Она отступала, обдирая кожу на голой спине и протянув руку на съедение притаившемуся поблизости неведомому злу...

Пальцы коснулись чего-то шероховатого. Дерево. Влажное и гнилое... Марта нащупала деревянную дверь, укрепленную металлическими полосами. За дверью была неизвестность, но это лучше, чем смерть... Где же эти кретины из группы прикрытия?! А как тебе спится сейчас, папа? Какие ты видишь сны? Слишком много дурацких вопросов... Дверь пронзительно заскрипела, и хунган, конечно, понял, в каком направлении жертва пытается ускользнуть.

Марта окунулась в сырую затхлую атмосферу с неожиданно сильным запахом земли. Пахло как на свежевспаханном поле после дождя, хотя под ногами были каменные плиты. Она свернула направо и пошла вдоль стены. Лицо накрыла липкая и пыльная вуаль паутины. Несколько драгоценных секунд Марта потеряла, отклеивая ее от себя, но так и не выпуталась до конца.

Она дышала слишком громко и, оглянувшись, увидела, что расплывчатый призрак уже находится на расстоянии пяти шагов. Ее колено ударилось о каменный монолит высотой около метра. Руки лихорадочно ощупали черный бархат пустоты. Ладони легли на полированное дерево, и одна из них, соскользнув, наткнулась на металлическую ручку.

Открытие поразило Хаммерштайн меньше, чем можно было бы предположить.

Она попала в подвальное помещение замка, служившее чем-то вроде склепа. Если это так, то, скорее всего, отсюда не существовало другого выхода. Что ж, игра в прятки была любимой игрой ее детства. Мертвецов она боялась меньше, чем некоторых живых.

Марта сделала шаг вправо, но изголовье гроба касалось стены. Тогда она попыталась обойти гроб с другой стороны, но новый звук, раздавшийся совсем близко, пригвоздил ее к месту. Хунган находился сзади, она знала это точно – его силуэт проецировался на заднюю полусферу ее психоэкрана...

Очень тихий, но непрерывный звук, от которого мышцы превращались в студень, исходил от гроба. Марта протянула к нему руку, и это было еще одной ошибкой. Осязание подтвердило то, о чем она могла бы догадаться: открывалась крышка гроба, поворачиваясь вокруг хорошо смазанных петель.

Запах перегноя ударил в ноздри. Даже хунган остановился, но почему-то это не принесло ей облегчения. Больше, чем угроза быть зарезанной, ее испугало другое: она не «видела» перед собой НИЧЕГО ЖИВОГО.

Марта не успела отдернуть остекленевшую руку. Холодный браслет из твердых, как фарфор, пальцев сомкнулся на ее запястье. Нечто дохлое зашевелилось во тьме... Тонкая струйка жидкости потекла по внутренней стороне ее бедра. Она сдавленно завыла от ужаса и не слышала, как хунган забормотал за ее спиной «Agnus Dei»[20].

Чужая рука сильно и властно притянула ее к гробу, после чего к ее губам прикоснулись резиновые губы, пахнувшие землей. Она дернулась, готовая извергнуть из себя желчь, потому что ничего другого не осталось в ее желудке, но другая рука легла на ее затылок и зафиксировала голову, будто аппарат для операции на мозге. Язык, большой и вялый, словно мертвая рыба, провалился в ее разинутый рот, и с этой секунды Марта осознала бесполезность сопротивления...

Вспоминая потом об этих секундах, она пришла к выводу, что самыми кошмарными были не прикосновения мертвой плоти, не запах пергамента, исходивший из уст, не наличие опасной бритвы за спиной, а невидимость целовавшего ее существа...

Она запрокинула голову и застонала... Рыхлый язык скользил по горлу, не оставляя слюны. Там, где кожи коснулись холодные губы, возникло пятно бесчувственности. Хаммерштайн ничуть не стало легче при этой своеобразной анестезии, особенно после того, как она ощутила безболезненный укус.

Что-то заструилось в ложбинке между грудей, и это «что-то» становилось теплым только в области живота. По горлу медленно полз черный ледник. Сонный морок охватил ее – мутный и неуютный, тяжелый и полный липкого сожаления... Марте захотелось спать, но она чувствовала, что сон будет зловещим и смертоносным, как отдых во дворце Снежной Королевы...

Когда вампир отпустил ее, она ослабела настолько, что упала на колени. Перед нею вращалась расслоившаяся темнота. Кто-то перешагнул через ее руки, обдав дуновением ледяного ветра, и тогда хунган бросился бежать. Шаги разбуженного существа были медленными и неуверенными, как будто оно заново училось ходить. В воздухе витала пыль, сыпавшаяся из складок ветхой ткани.

Марте пришлось проявить лучшие (или худшие?) черты своего жесткого характера. Сцепив зубы, она поползла к выходу из склепа. Светящийся призрак хунгана давно исчез; она двигалась наугад и почти не промахнулась. Ей удалось даже обогнать невидимого вампира. Под конец она перемещалась на четвереньках; ее ладони и колени были испачканы сырой землей.

Ткнувшись головой в угол стены возле приоткрытой двери, она чуть не потеряла сознание. Кровь из раны на лбу залила левый глаз. Шаги вампира остались единственными звуками в мире, прорывавшимися сквозь трескучий шорох ее лихорадочного дыхания. Только она одна и дышала еще здесь, в этом забытом богом могильнике...

Выбравшись за дверь, она захлопнула ее, упираясь в гнилые доски ногами и не обращая внимания на боль. Звуки кошмара тотчас стали тише, как будто доносились из другой реальности. Тогда же Хаммерштайн увидела первые проблески света. Она не сразу поняла, что это мелькают лучи фонарей.

Обламывая ногти, она буквально вползла на стену. Ей показалось, что тело набито ватой, пропитанной дерьмом. Лабиринт развалин был несложным, но она проходила его, мало что соображая. Свет становился ярче, и этого было достаточно.

Потом она увидела лицо и блестевшее от пота тело хунгана, но не успела испугаться, потому что ствол полицейского «кольта» уперся в его череп. Колдун мелко трясся, то ли от холода, то ли от страха... Сильные мужские руки подхватили Марту, и лишь тогда она обмякла, позволив себе расслабиться. Кто-то набросил на нее плед, и люди в бронежилетах понесли ее к вертолету.

* * *

Уже позже, из гостиничного номера, она отдала приказ обыскать развалины. Поисками подземного склепа занималась группа из восьми человек, не обнаруживших никаких признаков деревянной двери.

Чтобы убедиться в реальности собственных воспоминаний, Хаммерштайн пришлось еще раз внимательно и по возможности беспристрастно изучить в зеркале свою шею. Повреждение могло быть нанесено как зубами, так и когтями. Наибольшее беспокойство внушали ей два глубоких прокола, расположенных почти рядом, на расстоянии, примерно соответствующем расстоянию между верхними резцами. Обе раны были затянуты коркой засохшей крови. Вокруг разлился выдающийся по размеру и оттенку фиолетово-черный кровоподтек, охвативший шею, словно след «rigor mortis»[21].

...Единственное, что смогло ее утешить, это лошадиная доза старого армянского коньяка «эребуни» и мысль о том, что папа будет ею доволен... Марта еще не вполне протрезвела, когда на следующее утро ввалилась в личный самолет фон Хаммерштайна, возвращавшийся в Клагенфурт. Вместе с нею летел хунган, захваченный агентами тайной полиции.

Она догадывалась, зачем губернатору понадобился жрец вуду, и эта догадка приводила ее в содрогание.

6

Неприятную и грязную работу по соображениям секретности пришлось делать самим членам высокого семейства и шефу охраны.

Четыре человека спустились на шестой подземный уровень дворца в кабине скоростного лифта. Габер присматривал за хунганом, его лицо выражало легкую брезгливость. Граф был бесстрастен, как будто им предстояла обычная рутинная процедура. Марта старалась не обращать внимания на холодные пальчики, прогуливавшиеся по спине. Как подавляющее большинство психотов, она испытывала особое почтение к смерти. Не к мертвецам, а к самой смерти – как состоянию неизученной инверсии «психо».

Хунган, которого звали Гомес, похоже, понял, что дела его плохи, и держался со стоицизмом дикаря. Его одели в белые джинсы «Lee», выгодно оттенявшие голый смуглый торс. Возле холодильной камеры он поежился от холода. Когда оттуда извлекли обнаженное тело Гуго Хаммерштайна, окутанное облаком белого пара, хунган уставился на своего нового и, по-видимому, последнего клиента. Безнадежно мертвого, как ледяная статуя.

Блок в сознании, установленный психотами, мешал Гомесу покончить с собой немедленно. Но это не означало, что он не мог по-своему отомстить тем, кого ненавидел сильнее любых других существ... Он ухмыльнулся, в упор глядя на Марту. Ему доставляло удовольствие напомнить о себе этой сучке, которую он все же поимел пару дней тому назад. Теперь они поменялись ролями, но он был первым.

Она не отвела глаз, и он низко склонился над трупом, не замечая запаха, который тот начал распространять по мере повышения температуры. Гомес разглядывал следы распада, зашедшего не слишком далеко. Ему приходилось видеть и кое-что похуже. В конце концов все заканчивают одинаково, независимо от того, откуда возвращаются: из-под земли, из холодильника морга или из плавания по водам... Но этот мертвец был особенным. Гомесу предстояло привлечь им Огуна Феррая[22].

Хунган даже начал пританцовывать от возбуждения, предвкушая месть, и приступил к исполнению того, что называлось «медленным плевком». Огромная порция слюны проступила между его губами, вытянулась в сверкающую сосульку и упала на лицо трупа...

Габер поморщился, а фон Хаммерштайн, очевидно, принял происходящее за неизбежную часть ритуала. Отчасти так оно и было. Гомес обвел взглядом своды пещеры, в которой предстояло работать, – серые, влажные, пахнущие дохлятиной. Ничего похожего на те кладбища, к которым он привык, но распространять свое искусство нигде не стыдно и никогда не поздно...

Хунган протянул руку, и граф положил на его узкую ладонь то, что Гомес назвал в числе непременных атрибутов ремесла – диск с записью барабанов. Шкатулка находилась тут же, на ее прозрачной поверхности сияло золотом слово «Krell».

Когда раздались первые вкрадчивые удары, Гомес жестом попросил заказчиков удалиться. Невидимые барабанщики гладили тугую кожу ладонями, отчего она зловеще гудела, но в этом звуке еще не было агрессии. Почти нежная, бессловесная молитва Деве Урзули[23]. Прелюдия, вступление, зыбь в пространстве, еще не способная разбудить спящего, но уже навевающая кошмары... Ее интенсивность нарастала так медленно, что само время увязало в ожидании...

7

Руди проснулся в холодном поту. Недоступная никому на этом этаже дворца вибрация ощущалась им, как приближающееся слабое землетрясение. Это было невероятно, и вначале он подумал, что «слышит» нелепый сон – первый сон зомби и, наверное, последний. Барабаны вуду в губернаторском дворце! Это могло быть утонченной ловушкой или... неожиданной помощью. Он лежал и смаковал эту мысль, перекатывая ее в опустошенных коридорах мозга.

В его спальне было совершенно темно. Осязание отмирало раньше других пяти чувств, поэтому Рудольф не сразу почувствовал прикосновения бархатных лапок к своему животу. Его рука дрогнула и потянулась к выключателю лампы. Он почти не шевельнулся. Почти. Но этого оказалось достаточно.

Укус был безболезненным, но ощутимым. Легкий укол, как при введении противостолбнячной сыворотки, оставшийся нелокализованным, потому что бархатные лапки тут же заскользили прочь. Руди втянул живот и включил свет. Перед глазами еще расходились слепящие круги, а руки уже охотились, управляемые инстинктом.

Он схватил что-то мягкое, мохнатое и липкое одновременно. Оно трепетало, словно маленькая птица. Когда зрачки адаптировались к свету, Руди слегка разжал кулак и увидел между пальцами паука. Прекрасный и очень крупный экземпляр «черной вдовы», ближайшим местом обитания которой был Апеннинский полуостров, если не считать стеклянной банки какого-нибудь здешнего любителя арахнидов. Паук был еще жив и, когда хватка Рудольфа ослабела, вяло зашевелил лапами.

Душа зомби похищена, поэтому он не испытывал ни страха, ни сожаления. Он лежал, регистрируя изменения, происходившие в теле, и с безразличием вычислял, останется ли оно ему послушным. Если он действительно мертв, то яд не сделает его еще мертвее... Смерть – это неудобно и не более того. Она означала окончание его миссии, но он знал, что все неизбежно повторится снова. Настоятели терпеливы, а монастыри разбросаны по всему свету...

Он не сомневался в том, что скрытая камера и сейчас наблюдает за ним. Поэтому Рудольф погасил свет и при этом ощутил первые признаки адинамии. Дальнейшие симптомы отравления были ему примерно известны: обильное слюноотделение, задержка мочеиспускания, глубокая депрессия, затемнение сознания, бред, усиливающиеся судороги...

Он откинулся на подушку и поднес к губам «черную вдову». Лапки паука взлетали между пальцами, как будто исполняли гаммы на невидимом рояле. Зомби раздавил его зубами, но мохнатые останки продолжали шевелиться во рту. Клейкой жидкости было немного, но она издавала нестерпимый смрад. Тем не менее, Рудольф жевал с тихим хрустом и спокойствием человека, принявшего не слишком аппетитное лекарство.

Его зубы истирали паука в густую кашицу, которую он проглатывал по частям, щадя свой желудок. Онемение распространялось по конечностям, охватило язык и нижнюю челюсть. Вскоре усиливающиеся спазмы мышц мешали зомби имитировать дыхание, что тоже было частью заложенной в него программы поведения.

Липкий комок опустился в желудок, таким образом, Рудольф уничтожил одно из свидетельств покушения. Сознание начинало мерцать. Это не мешало ему выстраивать примитивные умозаключения в периоды просветления. Его мозг еще был способен давать правильные ответы. Иногда. Случайно. Как счетная машинка со стершимися зубьями шестеренок...

Желание его убить могло появиться, например, у Марты. Для нее он стал конкурентом в борьбе за власть и наследство, а также потенциальным претендентом на должность губернатора провинции. То, что Руди был бастардом, ничего существенно не меняло. Император мог счесть его более подходящим для столь ответственного поста. В эту ночь Марты во дворце не было, однако покушение могло быть совершено и без ее личного участия.

Затемнение...

Он бредил в пустоте и слышал свой собственный неузнаваемый голос. Он до того медленно ворочал языком, что слова были абсолютно неразличимы. Первая зрительная галлюцинация была ограничена краями бесформенного отверстия в окружавшем его черном пологе ночи. Галлюцинация, похожая на воспоминание о том времени, когда он был еще трупом, обремененным душонкой... Он видел какую-то женщину, плакавшую в ногах у человека, одетого в белый европейский костюм. Ее слезы и гримаса на лице были ему неприятны, как вскрытый нарыв. Женщина умоляла о чем-то, но человек в белом был неумолим.

Рудольф – маленький, размером с карлика, свидетель происходящего – смотрел на них без любопытства. Он испытывал только тупую боль, передававшуюся ему от женщины, которая, по-видимому, страдала всерьез...

Боль... Он давно забыл о том, что это такое. Боль была неотличима от глубочайшей тоски. Серый кокон депрессии опутывал все, что двигалось, имело цвет, запах, вкус... Все, кроме мыслей, устало бродивших среди саванов, сотканных из паутины...

Возможно, кое-что заподозрил Габер и решил избавить губернатора от будущих неприятностей. Но в таком случае шеф охраны должен был обладать неопровержимыми доказательствами того, что Руди опасен. Зомби надеялся, что таких доказательств у Габера нет.

Его надежда растворилась в судорогах. В бездонных подвалах сознания порхали белые призраки. Пока они еще не выпархивали наружу и не заслоняли интерьер затемненной спальни. Поэтому Рудольф сполз с кровати и, покачиваясь, утвердился на неощутимых ногах. Он сделал несколько шагов по направлению к бару, в котором, кроме небольшого количества бутылок со спиртным, имелся широкий выбор психостимуляторов и релаксантов, включая запасы синтезированного в прошлом веке демерола.

В рассыпающемся мирке, ограниченном влажными горячими стенами, он еще надеялся отыскать ампулу с морфином.

Новые судороги, гораздо более сильные, настигли его на полпути к ковчегу с волшебными зельями. Он упал на колени и ткнулся лбом в мертвую траву без запаха. Трава оказалась длинным ворсом роскошного ковра, и отдельные волоски зашевелились в его ноздрях и глотке, когда он втянул в себя воздух. Лучше бы он бредил, потому что мозг продолжал работать отстраненно, как будто никак не был связан с телом, извивавшемся в вывернутой наизнанку мясорубке.

Он думал о мачехе. Вот кто мог желать его смерти сильнее всех остальных «родственников». При их первой встрече она даже не пыталась скрыть отвращение. Ее лицо исказилось так, будто она увидела жабу... Он был живым напоминанием о шалостях губернатора на стороне, сыном ненавидимой графиней соперницы, которая навсегда осталась непобедимой, потому что была мертва. Но откуда Руди знал об этом?

Мать... Кем была мать? Какая-то самка, без сомнения, выносила его, выкормила и по неизвестной причине бросила на произвол судьбы. Он точно был один, пока монастырский боко не вынул из сосуда печали саму печаль... Так стоило ли вспоминать о том, что было до того?

А потом и мозг изменил ему, поддавшись легионам призраков, топтавшихся за закрытыми дверьми. Липкие щупальца бреда присосались к его лицу изнутри и заставили зомби повторять бессмысленные вереницы слов, обрывки молитв, младенческие крики, старческие стоны... Эти звуки отражались от стен и заглушали грохотавшие восемью этажами ниже барабаны вуду.

8

Гомес смотрел, как набухают веки покойника, а изо рта начинает сочиться желтая жидкость. Матово-синий оттенок кожи сменился глянцево-лиловым. Лежавший перед хунганом недельной давности труп выглядел сейчас, как огромный кусок сырого, но свежего мяса.

Гомес находился внутри конуса тусклого света, падавшего из полукруглого светильника на потолке. Психоты, находившиеся вне этого конуса, оставались невидимыми, но хунган ощущал их присутствие и пристальные взгляды. Еще он ощущал, как «съеживается» их аура под воздействием мантр, распространяемых неистово гудящими барабанами.

Подвальное помещение – железобетонная клетка, погребенная в двадцати метрах под поверхностью, – было труднодоступно для духов, но зато здесь скапливалось зло, подобное жидкой грязи, проникавшей сквозь стены, – самая низшая форма энергии разрушения, вобравшая в себя нематериальные продукты распада миллиардов различных существ, истлевших под землей за время существования планеты.

Хунган знал об этом, как и о том, что прикасается к вещам, которые лучше было бы оставить в покое. Никогда еще он не заходил так далеко. Его прошлые опыты происходили по эту сторону жизни... Он шептал заклинания и видел, как отделяются друг от друга наэлектризованные волосы на голове и в паху мертвеца; от этого зрелища собственные волосы Гомеса шевелились на взмокшем темени. Тем не менее он продолжал дергаться в почти непристойном ритуальном танце, оплетая сетями своего колдовства лежавшую перед ним человекоподобную куклу.

Гомес испытал чудовищную боль, когда рука мертвеца дернулась, и пальцы сжались в кулак. Со стороны это немного напоминало медицинский опыт с обезглавленной лягушкой, двигавшейся под воздействием электрического тока; самое жуткое заключалось в том, что движения Гуго имели тот же источник... Но хунгана не итересовали причины изменений; последствия пугали гораздо сильнее. Дрожь пронзила Гомеса, когда он понял, что внезапно утратил мужскую силу, зато у трупа эрекция была ярко выраженной и невероятно продолжительной.

Фон Хаммерштайн наблюдал за тем, как смуглая тень надругается над телом его сына, сквозь толстое пуленепробиваемое стекло. Он стоял, сцепив зубы, и покачивался от охватившей его впервые в жизни дурноты и проникавшей повсюду вони. Белое и холодное, как зимняя луна, лицо Марты не выдавало истинной степени ее смятения.

Зловещая сцена в мертвецкой была всем им хорошим уроком. Превосходство психотов оказалось вовсе не абсолютным; они чуть было не прозевали появления нового оружия технов. Марта еще раз отдала должное исключительному чутью своего отца...

...Нижняя челюсть Гуго Хаммерштайна отвалилась, и стал виден почерневший распухший язык, покрытый сетью мелких трещин. В сухом горле не было и капли слюны. Веки Гуго дрогнули и поползли вверх, обнажая пожелтевшие глазные яблоки с закатившимися зрачками. Хунган дугой изогнулся над ним, закрывая от света, и в таинственной полутьме чуткие пальцы Гомеса стали снимать с глазных яблок слизистые пленки. Пальцы вращали их, как шарики для пинг-понга, отыскивая радужные клейма, проставленные природой.

Карие, широко открытые и оттого казавшиеся наивными глаза Гуго оставались стеклянными и неживыми даже тогда, когда все его тело уже извивалось на обитом металлом столе в противоестественном танце, повторявшем движения хунгана с задержкой на одну секунду и потому не совпадавшем с жестким ритмом барабанов.

Неожиданно для самого себя граф подумал о «змее кундалини»[24], пробудившемся в тюрьме из гниющей плоти. Сейчас символ показался ему особенно точным: мертвец вздрагивал так, будто внутри него гигантская змея судорожно свивалась в кольца. Терпение губернатора подходило к концу...

Силы Гомеса тоже были на исходе. Он нависал над зомби трепещущей аркой, и его белые джинсы становились желто-коричневыми. Расслаблялись даже те мышцы, которые он бессознательно контролировал с двухлетнего возраста. Он продержался еще немного, а потом рухнул вниз и накрыл своим телом голову реанимированного им существа. Оно не дышало, но его зубы внезапно сомкнулись от сотрясения и легко прокусили кожу на животе хунгана.

Гомес уже ничего не чувствовал. Низшие слуги Огун Феррая – терпеливые, как муравьи, и столь же неумолимые – рвали его сознание на мельчайшие части и растаскивали их по черным погребам смерти. Он отдал слишком много, и уже никто не сумел бы ему помочь.

– Убери этот проклятый звук! – крикнул Теодор Хаммерштайн Габеру и бросился на помощь сыну. Когда он распахнул стеклянную дверь, его обдало волной горячего воздуха. В подвале было душно, и температура достигала сорока градусов... Тело хунгана оказалось неестественно легким и было буквально облито потом. Его отбросили в сторону, словно выпотрошенную баранью тушу.

Марта отшатнулась, увидев лицо своего брата. Но по-настоящему неприятный момент настал, когда вспухшие, холодные, слишком мягкие пальцы Гуго сомкнулись на ее ладони. Внезапно наступила тишина, и Марте показалось, что все они падают в разверзшуюся под ногами пропасть.

Очень медленно зомби опустил ноги на пол и попытался встать. При каждом движении его тело колыхалось, будто кожаный мешок, доверху набитый медузами. Марта вырвала руку и невольно отступила на шаг. Гуго покачнулся, и графу пришлось поддержать его... Тогда им казалось, что все закончилось не так уж плохо, если бы не запах. Запах и волоски, прилипшие к ладоням.

Наследнику Хаммерштайна лучше было бы забыть о расческе. Его волосы, оставшиеся не только на голове, но и на теле, выпадали при самом легком прикосновении.

Глава третья. Семейка

Возможно, ты думаешь, что когда умрешь, то сможешь отсидеться в своей могиле?..

«Блэк Сэббэт». Спустя вечность

Нет ничего на свете, мама,

Что давало бы мне силы жить.

Боб Дилан. Все в порядке, мама, я всего лишь истекаю кровью

1

Минула ночь таинственных барабанов, «черной вдовы», и после того, как Рудольф очнулся утром на ковре в луже собственной блевотины, никто из родственничков или слуг не подал виду, что удивлен этим обстоятельством. Руди быстро восстановился и во время завтрака выглядел разве что чуть бледнее обычного, хотя не помнил, чтобы когда-нибудь приучал себя к яду.

А на следующий день наступил его черед скрывать свое удивление. В коридоре он встретил законного графского сына, и тот показался бы ему привидением, если бы Рудольфу хоть что-то могло «показаться» и если бы Гуго Хаммерштайн не был так бесстыдно материален, вяло и тупо-прямолинейно перемещая свою плоть, распространявшую тошнотворный смрад.

Надо признать, выглядел восставший из мертвых и в самом деле не очень. Уже тогда электроэнергию в Клагенфурте экономили, и Гуго сопровождала бегущая волна сияния, испускаемого бледно-розовыми светильниками, стилизованными под свечи. Косметика лишь подчеркивала безжизненность его лица. Кто-то приодел беднягу в строгий костюм; идея была неплохой, но явно упадочной. Одежда туго обтягивала вспухшее туловище и конечности Гуго. Пальцы висели, словно гроздья лиловых сосисок, а по обе стороны рта пролегли засыхающие желтые следы каких-то выделений.

Позади Хаммерштайна мягко и неназойливо двигался один из «мальчиков» Габера, явно приставленный к зомби во избежание неприятностей. Он разрывался между служебным долгом и понятным желанием держаться подальше от ходячей помойки.

Руди остолбенел, прижавшись к стене коридора, и для этого ему даже не понадобилось играть. Он видел себе подобного впервые с тех пор, как оставил монастырь, но этот зомби не мог быть послан технами. Никто в обители не стал бы возиться с таким запущенным экземпляром – он был предельно демаскирован, совершенно бесполезен и явно обошелся своему инициатору слишком дорого...

Итак, кто-то пустил гулять по коридорам дворца эту разваливающуюся куклу, даже не позаботившись о прикрытии. Впрочем, здесь ничего не делалось без ведома графа, и следовательно, старик о чем-то догадывался. Руди отдал должное его проницательности и, отклеившись от стены, двинулся навстречу своему сводному брату.

Они встретились под шедевром Танги «Воображаемые числа» – и без того мрачным, а сейчас, при скудном ночном освещении производившем довольно зловещее впечатление. Несмотря на запах, Руди обменялся с Гуго двойным братским поцелуем в губы. Ему показалось, что он поцеловал протектор автомобильной шины.

Человек Габера внимательно наблюдал за ними, стараясь не упустить ни малейшей подробности. Гуго что-то просипел, и Рудольф с трудом разобрал слова. Жуткий и жалкий голос попросил у него сигарету. Для подобных случаев он держал в кармане пиджака наполовину опустошенную пачку «Kent».

В пространстве между ними возникла золотая зажигалка. Протягивая руку, охранник все же старался держаться подальше. Руди видел, что Гуго не фокусирует взгляд ни на нем, ни на ком-либо другом. Глаза бывшего психота напоминали две разбитые фары. Форма без функции. Запертые двери во внутреннюю пустоту.

Кроме того, Рудольф заметил, что Гуго не затягивается. Тот набирал дым в рот и выпускал его через нос. Спустя десять затяжек молчание стало смешным и тягостным одновременно. Хаммерштайн-младший или не хотел, или не мог разговаривать. Скорее всего, его мозг стал мозгом олигофрена. В любом случае ему оставалось недолго. Руди поставил бы десять ампул ЛСД (величайшая ценность для психотов) на то, что Гуго не протянет и трех дней. Но за эти три дня один зомби мог разоблачить другого. Они оба были тварями, порожденными одной и той же магией...

Когда Рудольф удалялся, сочинив для этого какую-то отговорку, ему показалось, что графский наследник бормочет, уставившись в стену сквозь восходящие струи сигаретного дыма:

– Где моя мама? Кто моя мама? Где моя мама?..

* * *

Чай давно остыл, и Руди поставил чашку на ковер. Флейта повздыхала еще немного и растаяла в тишине... В уравнении, прежде таком ясном, появились неизвестные величины. Кто-то пытался сделать его работу – извести графскую семейку. Это было подозрительно. Так же, как и появление очередной ловушки в виде зомби, легально поселившемся в губернаторском гнездышке.

Некоторое время Руди рассматривал старофламандские «ню», развешанные в комнате. На его вкус, дамы, изображенные на картинах, были несколько толстоваты и рыхловаты...

Зазвонил телефон. Психоты, знавшие о том, что его восприимчивость к телепатическим сигналам утрачена, установили в его комнате архаичные средства связи. Сняв трубку, он услышал голос Габера и не сразу понял, о чем идет речь. А когда понял, то стал готовиться к охоте на человека, как будто это было вполне привычным делом.

Что-то подсказывало ему, что такие мероприятия он любил с детства.

2

Фридрих Кирхер знал, что обречен, но именно отсутствие надежды заставляло его действовать хладнокровно и четко.

Он почуял неладное еще тогда, когда узнал о болезни Гуго и внезапном отъезде Марты. Ему стало ясно, что его подставили. Нелепая операция в Санкт-Фейте была всего лишь отвлекающим маневром и не могла закончиться иначе, кроме как провалом и пленом. Таким образом, его чудесное спасение также было запрограммировано...

Кирхер понял, что оказался лишним. Его использовали, как дешевую шлюху, обеспечив алиби этому придурку Рудольфу, вернувшемуся с того света с завидно стерильными мозгами. Поскольку Фридрих знал человека, от которого получил задание, у него в запасе оставался последний козырь. В его положении это было слабым утешением.

Кирхер позаботился о спасении собственной шкуры сразу же после аудиенции у губернатора. Он прослужил империи достаточно, чтобы понимать: бегство практически невозможно. Тем не менее, он рискнул и этим обеспечил себе пару часов форы.

Ему удавалось скрываться в течение полутора суток в сравнительно густонаселенном центре Клагенфурта. Но так продолжалось до тех пор, пока им не занялись всерьез. Теперь он имел неприятности по полной программе: с миражами, слуховыми галлюцинациями, иллюзиями болей и искажениями воспоминаний.

* * *

...Жители квартала имени Вольфа Мессинга выползали из своих домов, разбуженные воплями полицейских сирен. Прятаться было бессмысленно и даже опасно для здоровья – во время охоты полицейские нередко применяли газ, и тогда лучше было находиться на свежем воздухе.

Методы поддержания порядка претерпели значительный прогресс. На технов, подозреваемых в анти-имперской деятельности или политической неблагонадежности, охотились полицейские-телепаты – без оружия, потягивая кофе в тишине кабинетов с кондиционируемым воздухом, – и обычно находили жертву прямо в постели – тепленькую и парализованную наведенным кошмаром, после чего оставалось только казнить ее или отправить в Сумеречную Зону. Сегодняшняя шумиха означала, что психоты преследовали кого-то из своих...

По бледному лунному диску пробегали рваные облака. Эхо многократно билось в лабиринте незыблемых стен. Город, погруженный во тьму, скрывал больше опасностей для неискушенного странника, чем дикий лес. Над глубокими ущельями улиц перемалывали воздух винты полицейских «линксов» и «кобр», отмеченных старыми следами армейских опознавательных знаков. Лучи прожекторов метались по ослепшим окнам и фигуркам технов, разжигавших костры прямо на тротуарах. Охота могла затянуться до утра, а лужи уже подернулись льдом. Впрочем, в квартирах было ненамного теплее... Люди собирались у костров, согревались, как могли, покорно ожидая рассвета. Затерянные в собственном городе, они предпочитали не вмешиваться в чужие игры. Все, чего они хотели, – это протянуть как можно дольше...

* * *

Облава двигалась от центра к рабочей окраине. Естественно, члены графской семьи имели привилегии. Им были обеспечены безопасность, острые ощущения и прекрасный обзор. Каждый из них выбрал себе средство передвижения по собственному вкусу, а лучшим оружием все же оставались мозги. Только самые примитивные из них, вроде бастарда Рудольфа, нуждались кое в чем еще.

Кирхер прятался в заброшенном доме. После дозы стрихнина его восприятие обострилось до звериного уровня. Он различал цвета в полутьме и чуял запах бензина, доносившийся из запертого подземного гаража. Впрочем, его защита была несовершенна: в голове постоянно звучали каприсы Николо Паганини. Кто-то из бывших коллег транслировал музыку прямо в его мозг.

Кирхеру были хорошо знакомы эти подлые штучки, и он, конечно, поставил экран, но посторонний фон все равно оказался интенсивнее, чем хотелось бы. Это немного мешало ему ориентироваться, не говоря уже о том, что скрипка медленно распиливала его нервы на сантиметровые куски. Кто-то намеренно выбрал ненавидимые им тембр и гармонии, повторяя одни и те же фрагменты каприсов с завидным терпением.

Дистанция между Кирхером и преследователями сократилась до минимума. Пора было выбираться из подполья. Фридрих побежал по облюбованному им подвалу, распугивая крыс. Более крупные, двуногие животные пока играли роли статистов и не представляли серьезной опасности.

Потом перед ним возникла глухая стена, которой не было еще вчера. Это была грубая, топорная работа, поэтому он даже не замедлил бега, и стена растаяла, как только его руки пронзили серую нематериальную пелену.

Развилка. Тут пришлось задержаться. Куда бежать – налево, направо? Центр памяти начал давать сбои. Справа его ждала синяя «ауди», слева – белый «мерседес». Одно из воспоминаний было ложным. Для борьбы с этой двойственностью существовали косвенные методы. У охотников наверняка не было времени, чтобы отследить полные ассоциативные ряды... Фридрих вдруг вспомнил белые больничные потолки своего детства и повернул направо.

И все-таки он засиделся в укрытии и подпустил загонщиков слишком близко. Кирхер не сомневался в том, что губернаторская семейка не откажет себе в удовольствии поохотиться на предателя. И еще Габер... Вспомнив своего бывшего шефа, Фридрих сжал кулаки. Его ярость была бессильной, вредной для него самого, и от этого становилось еще больнее. Назойливые звуки скрипки стали громче и заглушили доносившийся снаружи вой сирен...

Он проник в гараж через узкую заднюю дверь и понял, что опоздал. Два человека, засевшие здесь, открыли по нему огонь из автоматов. Резкая боль опалила плечо. Ему пришлось шарахнуться обратно в проход, и он потерял еще немного времени, анализируя обстановку. Иллюзия обстрела была полной: он ощущал запах пороха, слышал звон выбрасываемых гильз и даже видел сколы на кирпичах там, где в них якобы попадали пули. Отсутствовала только кровь на его предплечье.

Проверив это, он направился к машине, даже не вынимая пушку из кобуры. Двое в длинных плащах опустошили магазины своих «галилов», но момента их исчезновения Фридрих не видел. Он отдавал часть своей энергии электродвигателю привода, открывавшего ворота. Когда выезд освободился, Кирхер был единственным живым существом в гараже.

Пока прогревался мотор, Фридрих пытался прощупать близлежащие улицы узконаправленным лучом «психо», но безрезультатно: жители города создавали слишком много помех. Призраки людей тускло светились в туманном пространстве и сливались в неразличимый хоровод...

Кирхер открыл глаза и увидел, что выдыхает белые облачка пара. Стекла машины начали запотевать. Он опустил их еще и на тот случай, если придется стрелять. Затем извлек из кобуры свой «вальтер» П-88 и положил его под правое бедро. Отпустив сцепление, он резко бросил «ауди» вперед. Преодолев крутой подъем, его тачка выскочила из гаража.

Снаружи была сырая и холодная ночь. Население квартала, в котором он прятался, едва ли достигало одной двадцатой прежнего. Но и эта часть составляла внушительную толпу, напоминавшую стадо овец, испуганно жавшихся друг к другу. Слева приближалась кавалькада машин, вспарывавших тьму слепящими лучами двух десятков фар. Все, что делал господин Габер, он делал основательно.

Кирхер на большой скорости объехал толпу по тротуару, пройдя вплотную к стене. При этом он все же задел крылом какого-то старикашку, который в лежачем положении занимал до смешного мало места. Впереди было темно, и Фридрих радовался этому обстоятельству. Сейчас темнота означала для него жизнь, а свет – пытку и смерть. Он преодолел три пустынных перекрестка, преследуемый катившейся за ним волной кошмара. Волна настигала его, и кошмар просачивался сквозь щели...

* * *

Защита Кирхера начинала разваливаться под давлением десятков объединившихся охотников. Сквозь нее проникали отработанные на живом материале и обладающие высокой способностью к адаптации программы саморазрушения. Их действие приводило к тому, что через некоторое время жертва утрачивала самоконтроль и волю к сопротивлению. Для технов это время было смехотворно малым; психот высокого уровня, каким был Кирхер, мог продержаться несколько часов.

Мозг сидевшего за рулем человека начал воспроизводить обстоятельства самых жутких из его снов. Он был готов к этому, но не настолько, чтобы управлять машиной в подземелье древнеегипетского могильника... Вместо руля он сжимал в руках серебрянные части магического артефакта, который мог бы спасти его, если бы беглец знал, как им воспользоваться. Это оказалось самым мучительным – держать в руках ключ к своему спасению и не знать, как ключ отпирает двери...

...Песок сочился тусклым голубым светом; ядовитое и неправдоподобное свечение сновидения выхватывало из темноты целые ряды мумий, протягивавших к Кирхеру обмотанные бинтами конечности. Он обламывал их с тихим хрустом, и они рассыпались в пыль, а пыль забивала и осушала глотку и ноздри. Сквозь нагромождение мумий слабо проступал ночной городской пейзаж – влажно блестевшие тротуары, столбы, принявшие очертания статуй Анубиса, дома мертвых и разбегающиеся в стороны тени живых...

Кирхера бросало из стороны в сторону, и он заметно снизил скорость. Несколько джипов давно обогнали его, двигаясь по параллельным улицам, и заблокировали выезды из города. Число случайных жертв облавы уже достигло десятка человек.

Фридрих приближался к западне, но не догадывался об этом. Его сил едва хватало на то, чтобы удерживать в сознании мерцающее изображение реального города, спроецированное на лабиринт неизвестной гробницы. Сквозь дождь слепящего песка он увидел бегущих впереди людей – пять или шесть идентичных фигур. Спустя несколько секунд он узнал в каждой из них себя.

Один из Кирхеров попал в ловушку и угодил под каменную плиту, которая выдавила из него кишки. В то же самое мгновение Фридрих ощутил режущую боль в области живота. Он бросил взгляд вниз – на нем не было одежды, а между ног извивался клубок лаково-черных червей. Это заставило его убрать ногу с педали газа, впрочем, ненадолго, потому что потом он услышал жутковатый шелест над собой и втянул голову в плечи.

Гигантский птеранодон парил под сводами пещер, отодвинувшимися на невероятную высоту. Ломкие пальцы мумий, окутанных туманом ядовитых спор и бактерий, разбивались о лицо Кирхера, наполняли рот истлевшей крошкой и царапали глазные яблоки...

Фридрих предпринял последнюю попытку привязать себя к ускользающей реальности. Он нащупал пистолет, все еще прижатый к креслу бедром, и прострелил себе мякоть предплечья.

Звука выстрела он почти не услышал, но зато боль на секунду отрезвила его и вытеснила наведенный кошмар. Вместо шелеста кожистых крыльев птеранодона в салон автомобиля ворвался гул вертолетных турбин. Один из «линксов» накрыл его косым конусом света, бившего из прожектора. Далеко впереди проезжую часть улицы перегораживал тягач «рено» с полуприцепом, груженным бетонными блоками.

Кирхер понял, что с его особой просто забавляются. Существовало множество способов покончить с ним быстро и без особого шума. Ублюдки растягивали удовольствие. Еще бы – охота за себе подобным осталась одним из немногих доступных развлечений после того, как плести обычные интриги оказалось проблематичным и даже карточные игры для мощных психотов превратились в абсурд...

Чего же они хотели? Видеть его уничтоженным, раздавленным, кусающим собственные руки, обделавшимся от страха? Он сам не раз принимал участие в облавах и помнил даже кое-что похуже. Только его жертвы были технами...

Времени на то, чтобы поразмыслить об этом, не хватало. Кирхер свернул в ближайший переулок, застонав от боли в раненной руке, но увидел, что в ста метрах впереди хищно расплывается сизое облако. Оно влажно поблескивало и достигло окон первого этажа. Он знал, что это такое. Противогаз не спасал, достаточно было контакта взвеси с кожей... Возможно, облако тоже было иллюзией, но проверять это ему не хотелось. Смерть была избавлением для людей, блюющих кровью и раздирающих себе ногтями горло.

Фридрих резко ударил по тормозам и дал задний ход. Снова заскользил по прямой, пытаясь уйти от настигавшей его стаи машин, среди которых был и губернаторский «роллс», раскрашенный в серебристо-голубые тона. Из люка «роллса» высунулась Марта Хаммерштайн. Ее волосы развевались в набегающем потоке воздуха, а лицо горело от возбуждения. Замечательный бюст покоился на холодном металле.

Кирхер не сразу обратил внимание на то, что звуки скрипки давно исчезли. Им на смену пришли тихие детские голоса, внушавшие ему больший страх, чем что-либо другое... Он узнал в них голоса своих детей, умерших от порчи около восьми лет назад (убийц тогда так и не нашли).

Он громко закричал, чтобы отделаться от наваждения, но это не помогло; мертвецы звали, просили, умоляли. Кирхер ехал очень медленно, со скоростью гуляющего пешехода, но по своим внутренним часам он целые сутки продирался сквозь пластилиновый ад воспоминаний...

Через некоторое время ему все же пришлось остановиться. На асфальте перед капотом стояли его дети – два маленьких полураздетых существа, державшие друг друга за руки. Они дрожали от холода и были насмерть перепуганы...

Рассудок впервые изменил Кирхеру. Во всяком случае, он впервые совершил самоубийственный поступок. Вместо того, чтобы раздавить мираж колесами, он остановился и ткнулся лицом во взмокшие ладони.

Голоса звучали ясно и вполне отчетливо, несмотря на пронизывающий гул вертолетов. Лопасти рассекали песочный дождь, а мумии, выползающие из гробов, издавали нестерпимый для человеческого уха шепот вечности...

– Я люблю тебя, папочка, – произнес совсем рядом с Кирхером детский голосок, и что-то прижалось к его правому боку. Он и не помнил, когда отшвырнул «вальтер» на сидение пассажира. Теперь, когда кошмар продолжался на уровне ощущений, Фридрих начал смеяться.

Повернув голову, он увидел самого себя, уменьшившегося до размеров трехлетнего ребенка и сморщенного, как засохший гриб. Гном из волшебного леса (лиллипут из труппы уродцев, воплощение недостижимой старости) потрогал его морщинистыми лапками, пахнувшими плесенью, и запел жалобную уличную песенку:

"Мне нужен шприц, чтобы стать молодым, мне нужны деньги, чтоб достать морфий.

Купи себе розовые очки, и я буду красивым в морге..."

Кирхера пробрал озноб. Все признаки постороннего влияния исчезли, если не считать сидевшего рядом существа. Зато асфальт перед бампером был пуст, и Кирхер нажал на педаль газа.

«Ауди» набирала скорость. Ее несло прямо на стоявший поперек дороги полуприцеп. Смерть вдруг показалась Фридриху вполне обыденной вещью, чем-то вроде заслуженной остановки после долгого трудного пути. Тем более, что по ту сторону жизни его ожидали любимые призраки. Умирать легче среди тех, кого ты знаешь. И тут же Кирхер понял, что не может сказать этого ни об одном человеке, даже о самом себе...

Сзади его почти настиг «харли-дэвидсон», покрытый психоделическими разводами грязи. На бедрах мотоциклиста, одетого в лоснящийся кожаный прикид, лежало охотничье ружье известной фирмы «Зауэр и сын». Лицо было неразличимо за темным стеклом шлема. Фридрих не знал, каковы заслуги этого человека, но не сомневался, что тому отведена особая роль.

В эти последние для него секунды мир уплотнялся в пространстве и во времени; город казался тяжелым и мокрым, словно опустился на океанское дно; низкое плотное небо накрыло Кирхера, как будто он был пауком в стеклянной банке.

Сидевший рядом гном внезапно вцепился в руль и вывернул его вправо. Фридрих пытался выровнять машину, но было поздно. «Ауди», развернувшуюся почти на девяносто градусов, неудержимо несло в кирпичную стену какого-то склада.

Заскрежетал сминающийся металл. Двигатель взвыл перед тем, как захлебнуться. При ударе Кирхер откусил себе кончик языка и скорчился от боли. Кровь заполнила рот, слишком много крови... Заплесневелые ручки назойливо пытались утешить его и от них некуда было деться.

В этот момент дорогу к его мозгу отыскал новый голос, заглушивший даже боль и страх. Голос был таким ясным и отчетливым, как будто звуковая труба вонзилась прямо в слуховой центр. Та, которая послала его в Санкт-Фейт, не удержалась от последнего разговора.

– Не сопротивляйся, – равнодушно произнесла она. – Перед смертью можно научиться жить...

– Ты подставила меня, сука, – сказал он, чувствуя, как бесконечно тяжела ненависть. Она давила на него, будто многотонная могильная плита.

– Утешайся тем, что ты умираешь во имя святой цели.

– Жаль, не увижу, как ты сдохнешь!

– Приготовься, мой мальчик! Спокойной ночи...

Голос исчез. Вместо него Кирхер услышал шаги, раздававшиеся совсем близко. Правая рука нашла «вальтер», но выстрелить он не успел. Сбоку в череп уперлись ледяные стволы. Фридрих ощутил неприятный привкус во рту, как на похоронах.

– С кем ты беседуешь, Кирхер? – беззлобно спросил еще один знакомый голос.

* * *

Рудольф был разочарован. Загнать психота в угол оказалось до смешного легко. Теперь жертва сидела перед ним и оставалось только нажать на курок. Что же его беспокоило? Услышанные только что обрывки фраз? Он ощущал присутствие чьей-то могущественной тени. Очень не хотелось бы ошибиться и закончить так, как бывший помощник Габера.

Сзади взвизгнули тормоза. Несколько пар глаз наблюдали за ним из губернаторского «роллса». Среди них были холодные и настороженные глаза фон Хаммерштайна. На заднем сидении развалилась туша безучастного к погоне Гуго.

– Ну, и чего ты ждешь? – спросил граф небрежно, как будто просил прислугу поторопиться с завтраком.

Фридрих понял, что не будет камеры в полицейском управлении и даже не будет ссылки в Сумеречную Зону. Он начал разворачиваться в сторону Рудольфа, держа «вальтер» в согнутой руке. Он не успел закончить движение.

В этот момент зомби выстрелил, и заряд дроби, выпущенный в упор из двух стволов, разнес Кирхеру голову.

...Кто-то тихо пел в тишине:

«...Купи себе розовые очки, и я буду красивым в морге...»

3

– Ты был великолепен, братец, – сказала Марта, облизнув языком губы. На Руди это подействовало, как слабый удар током.

– Ничего особенного. Не он первый, не он...

– Последний? – закончила за него Марта.

– Надеюсь.

– Ты стал осторожен.

– Что ж, такие времена...

– И схватываешь на лету...

Они болтали, потягивая вино из высоких бокалов. Поднос стоял на каминной полке. Рядом, в ведерке со льдом, торчала бутылка с полустершейся наклейкой «Советское шампанское». Зал губернаторского дворца был залит светом. Сверкали драгоценности, мягко мерцали серебристые меха. Как белые лодки, проплывали мимо женщины с обнаженными плечами.

В этот вечер здесь было больше сотни гостей. Близкие, дальние и очень дальние родственники Хаммерштайнов. Люди, чье родство было тайной, но всех объединяло одно и то же – сила «психо». Граф давал прием в честь высокого гостя – посланника сибирского клана Илии Каплина.

Сам Илия, тощий молодой человек, похожий на туберкулезника, оглядывал зал тусклыми рыбьими глазами. Его подташнивало от напряжения. Поддерживать защиту среди такого количества сильных психотов стоило немалого труда. Спасала дипломатическая неприкосновенность. Прощупывание было дружеским или, по крайней мере, нейтральным, и все же оно оказалось неизбежным.

Каплин не скрывал только самых банальных намерений. Например, он собирался обзавестись женой соответствующего происхождения. Наиболее подходящей кандидатурой в поле зрения Илии была Марта Хаммерштайн. Она знатна, красива, но прежде всего, она – психот. Остальное клан Каплина мало волновало...

Граф считал Илию удачной партией. Конечно, этот хлюпик вряд ли подойдет Марте как мужчина, зато он вполне сгодится на роль хорошо управляемого мужа. Хаммерштайн не сомневался в способности дочери проявить для этого достаточную силу воли. Ее сексуальные забавы вряд ли прекратятся в обозримом будущем. Если Каплину и суждено обзавестись ветвистыми рогами, то это были бы его собственные проблемы.

Однако не все обстояло так просто. Заключение браков между членами разных кланов всегда порождало множество мелких конфликтов. Тем не менее, союз с Сибирью – это звучало неплохо, особенно на фоне слухов об объединении западноевропейских Домов...

По большому счету радоваться было нечему. Вся возня происходила вне имперской столицы Менгена. В воздухе носились зловещие флюиды. Все стремились к власти, но никто не желал хаоса. Империя была совсем юной, однако, благодаря исключительности правящей верхушки, эволюционировала в тысячу раз быстрее обычного. Это было забавно и немного тревожно. Возникало ощущение, что не за горами и закат...

Хаммерштайн безжизненно улыбался, танцуя с графиней, которая была не более, чем послушной куклой в его руках. Или зеркалом, покорно отражавшим его достоинства и пороки. За долгие годы, проведенные во дворце, Эльза Хаммерштайн научилась владеть лицом, но не настолько, чтобы на нем нельзя было заметить следы пережитого потрясения.

Мысленно граф продолжал беседовать с Каплиным. Это был разговор умных и восприимчивых людей. Отчасти к нему были подключены Марта и Габер. При этом дочь графа умудрялась флиртовать с Руди. По причине амнезии тот оставался кем-то вроде князя Мышкина, другими словами, идиота из романа господина Достоевского. Граф иногда почитывал беллетристику, считая, что некоторые психологические наблюдения технов могут оказаться верными.

Танцы были не более чем данью традиции. Марта не видела никакого смысла тереться в паре, повторяя неестественные движения. Она была одета в обтягивающее платье и, как всегда в подобных случаях, «забыла» о нижнем белье. Вялотекущая беседа о судьбах империи сейчас интересовала ее гораздо меньше, чем сводный брат, относившийся к ней далеко не по-братски...

Марта была не прочь заполучить его в свою коллекцию. Она чувствовала, что он может оказаться полезным, хотя еще не представляла себе, в каком именно качестве. Может быть, как исполнитель, не задающий лишних вопросов и доказавший это на недавней охоте?..

– Чему ты улыбаешься? – спросил Руди, любуясь ее ровными белыми зубами и прекрасно очерченным ртом.

Они перешли к столику у стены, возле которой стоял Габер, одетый в смокинг, и курил хорошую американскую сигарету. Он наверняка слышал их разговор.

– Ты спас Кирхера от технов и прикончил его здесь. Разве это не смешно?

– Не более, чем многое другое. Например, я то и дело встречаю во дворце Гуго. Кстати, когда состоится погребение?

Внешне Хаммерштайн не изменилась, но Рудольфу ощутил, что все вокруг затянул невидимый лед. Даже огонь в камине стал каким-то тусклым.

– Если это шутка, то очень неудачная, – сказала Марта с нескрываемой угрозой. – Не вздумай болтать о Гуго при посланнике!

– А в чем дело? – Руди продолжал разыгрывать неведение.

Он не излучал вовне ничего, кроме огромного желания обладать этой самкой. Она перестала дразнить его. Марта боялась зомби и не понимала, чего добивался отец. Возможно, граф тоже не понимал этого и действовал наугад. Пугающая сцена в подвале до сих пор снилась ей по ночам и извращала самые светлые из видений.

Чтобы скрыть замешательство, она сделала несколько глотков из бокала. К ним направлялся Каплин. Марта рассматривала потенциального супруга без всякого любопытства, как будущего делового партнера. Тот не выглядел ни гением, ни сверхмужчиной, но внешность часто бывает обманчивой.

Илии все больше становилось не по себе. Ему внушал подозрение один из членов графской семьи – высокий широкоплечий брюнет с зелеными глазами. Блудный сын... Интересно, где он блуждал столько лет? Илия пытался прозондировать его мозг, но обнаружил первозданную пустоту там, где ее не должно было быть. Опасный и непредсказуемый тип... И еще зомби в спальне наверху, которого пытались скрыть от гостя... Что здесь творилось? Не пора ли сообщить в столицу о странностях центрально-европейского Дома? Некоторое время Каплин взвешивал эту возможность и решил немного подождать.

На всякий случай посланник отдал приказ своим телохранителям в зале держаться поближе. Еще два верных человека все время находились в его покоях. Приказ был отдан узконаправленным пучком «психо», но сам факт передачи не укрылся от внимания Габера. У того был нюх на такого рода штуки. Карл даже подумал, не поторопился ли он с Кирхером? Назревало что-то очень нехорошее. Период относительного затишья продолжался недолго.

4

Гуго оторвал голову от подушки. Тяжелую, как будто эта часть тела была отлита из чугуна. Впрочем, остальные части тела тоже плохо подчинялись ему. Как в кошмарном сне, когда надо защищаться и не можешь поднять руку. Если бы он мог более-менее связно думать, то, возможно, обратил бы внимание на причину своего внезапного выхода из спячки.

Он очень плохо слышал и не различал удаляющийся шелест женского платья и тихий скрип, с которым закрылась дверь. Зато он воспринимал вибрации, исходившие из портативной музыкальной шкатулки, оставленной кем-то в изголовье его кровати.

Руки и ноги начали коченеть, веки склеились так, что он с трудом разлепил их, помогая себе пальцами, похожими на деревянные сучья... Он лежал одетым и даже обутым. В некоторых местах рубашка и костюм уже трещали по швам – разрезать их было бы проще, чем снять. Серые кожаные туфли казались двумя вздувшимися мышами.

Двигаться было мучительно тяжело, примерно так же, как плавать в цементном растворе. Но барабаны, звучавшие на пределе слышимости, заставили зомби встать. Жесткий ритм содержал приказ, которого Гуго не мог ослушаться. На сей раз это был ритм войны и смерти.

Зомби покачнулся и направился к узкой полоске света, пробивавшегося сквозь щель под неплотно прикрытой дверью. Впервые с того момента, как он умер, кто-то прокручивал в его опустошенном сознании черно-белый фильм. Он передвигался среди несуществующего антуража.

Серый песок, похожий на измельченный пепел, усеивал берег свинцового океана. В черном небе кружили ослепительно-белые птицы. Чайки или стервятники. Черные девушки в платьях цвета непорочности выворачивали суставы в рваном танце разрушения. Кожа, излучавшая люминисцентное свечение, сползала с них, обнажая черепа и кости. Среди девушек была Дева Урзули, бесконечно печальная от того, что все ее плотские воплощения поджидала Смерть...

Зомби, пошатываясь, прошел мимо. Невыносимая пульсация заставляла его переставлять ноги. Если бы он остановился, то расползся бы, словно переполненный грязью целлофановый мешок... На этом же берегу обитали пока еще живые враги. Гуго уже видел их фигуры, размытые, как будто спрятанные за мутными стеклами...

Хаммерштайн-младший вышел из своей спальни в тускло освещенный коридор. Человек, сидевший в кресле возле торшера, отложил в сторону журнал, который лениво перелистывал в течение последнего часа. Когда он вставал, с левой стороны груди под тканью дорогого пиджака обозначилась выпуклость плечевой кобуры.

Зомби развернулся и сделал несколько шагов по направлению к лестнице. Снизу доносились звуки музыки и ровный гул голосов. Гуго явно собирался обрадовать общество своим присутствием. Охранник имел на этот счет недвусмысленный приказ и не мог позволить графскому сыну появиться в зале.

...Массивная фигура возникла на пути. Ее ноги глубоко увязали в пепле. У фигуры не было лица. Серый дымный шар вращался на месте головы. Это был демон дыма, северного ветра, темная половина проклятой души альбатроса...

– Иди к себе, – хрипло сказал охранник, стоя в метре от зомби и поневоле глядя на перегоревшие лампочки его глаз. А еще был запах, от которого сводило желудок и ужин просился наружу...

Рука, тугая и бесчувственная, как резиновая дубинка, внезапно взметнулась и схватила человека за горло. Он успел издать сдавленный звук, прежде чем его ноги оторвались от пола. В подвешенном состоянии он сумел извлечь из кобуры пистолет и упереть ствол в неподвижную грудь зомби. Перед глазами охранника распускались и тут же таяли черные цветы. Он не сразу решил, стрелять ли в сына хозяина, и секундное промедление погубило его.

На Гуго пушка не произвела никакого впечатления. Он «видел», как внутри головы-шара заметались тени, когда он преградил путь питавшей их энергии. Демон умирал, значит, зомби не был обманут. Смерть действительно имела место, и ее можно было достичь. Если очень сильно постраться.

А он старался.

...Охранник понял, наконец, что расстается с жизнью, и нажал на курок. Зомби не слышал выстрела, хотя какая-то сила швырнула его на стену. Наконечники пуль в обойме охранника были распилены таким образом, что при столкновении с телом они превращались в некие подобия маленьких ножей для мясорубки. При выстреле с приличного расстояния это усиливало поражающий эффект.

При выстреле в упор результат был еще более потрясающим.

Выходное отверстие в спине зомби оказалось размером с тарелку. Огромный кусок его плоти превратился в мелкий фарш и сейчас украшал большой участок стены, как будто над нею поработал не вполне здоровый художник-пуантилист.

Несмотря на это, дважды мертвый Гуго не разжал пальцы и не выпустил жертву. Более того, он очень быстро довел дело до конца. Второго выстрела не последовало. Черная энергия, перетекавшая в его гниющих внутренностях, мгновенно нашла новые каналы, по которым устремилась к мышцам. Пальцы зомби соединились внутри теплого студня и вырвали чужую гортань.

Электрический ток снова появился внутри необратимо поврежденной машины. Только теперь напряжение было настолько высоким, что ток протекал не по выгоревшим проводам, а по скоплениям нагара и копоти... Гуго схватил пистолет за горячий ствол и вырвал его из судорожно сжатой руки охранника, ломая тому пальцы. Положил пушку в карман пиджака и поцеловал вывалившийся язык мертвеца. Он сделал это неосознанно, воспроизводя ненужные элементы какого-то ритуала.

...Когда тени успокоились во мгле шара, словно издохшие рыбки в аквариуме, Гуго отпустил оболочку демона, и та утонула в пепле. Берег был чист, если можно назвать чистотой безликий ад пустоты. Враги были где-то там, впереди, они стали прозрачными, притворялись невидимыми, но зомби ни на секунду не усомнился в том, что увидит их, если только подойдет ближе. Им руководил Огун Феррай, и Огун Феррай сказал ему, как справиться с ними.

Из какой-то двери справа по коридору высунулась служанка-техн, услыхавшая звук выстрела. Ее бледное личико выглядело скорее растерянным, чем испуганным. До тех пор, пока она не увидела дыру, зиявшую в груди Гуго в обрамлении дымящихся клочьев рубашки.

Зомби приближался к ней, и это медленное движение будто загипнотизировало ее. Когда она решилась позвать на помощь, Гуго был уже рядом. Она закричала, но не слишком громко и уверенно, опасаясь того, что станет причиной скандала. Ее крик заглушала музыка. Ее ничего не могло спасти.

– Молчи!.. – глухо просипел зомби. Его рука легко пробила плоский женский живот и встретила непреодолимое препятствие в виде стены.

Служанка представлялась ему чем-то вроде заколдованной статуи, глупым существом, заточенным внутри куска застывшей эпоксидной смолы. Он пытался разрушить статую и освободить трепещущее существо...

– Молчи!.. – просил он, с мучительным усилием прокачивая воздух через свою глотку, пока ее крик, превратившийся в зловещее шипение, не стих. Женщина повисла на его предплечье, из ее рта толчками извергалась кровь. Вскоре Гуго был испачкан так, словно только что разделал коровью тушу.

Он отпустил освобожденное существо. У него не было времени спасать еще кого-либо. Программа, закодированная в сложных барабанных ритмах, заставила его двигаться вперед и ускорить действие.

Тяжело ступая, зомби добрел до лестницы. От него все еще отваливались кусочки мяса и кожи. Кровь служанки застывала на нем очень быстро. Его собственная кровь давно свернулась и теперь осыпалась коричневой пылью. Он был вроде Песочного Человека из старой сказки. Он пришел, чтобы нарушить заведенный порядок. Такова была его миссия.

Гуго Хаммерштайн начал спускаться по ступеням навстречу музыке и свету. Он делал это осторожно, чтобы не упасть.

5

Рудольф начал подумывать о том, чтобы завести себе подружку. Это было несложно – принадлежность к династии давала ему повод рассчитывать на легкие победы. Он исходил из того, что подавляющее большинство женщин продажны, и не ошибся в этом. Свободные и несвободные дамы подходящего возраста посматривали в его сторону весьма благосклонно.

Отделавшись от Каплина, не проявлявшего никаких признаков дружелюбия, Руди закадрил какую-то блондинку с пышным бюстом, приоткрытым до линии сосков, и теперь развлекал ее лекцией о сравнительных достоинствах псилоцибина и ЛСД. Блондинку звали Лина. По случаю знакомства они курили одну толстую папиросу с травкой на двоих. Руди делал это чисто механически. Присутствие посторонних веществ в организме никак не влияло на его функционирование.

Зато влияло кое-что другое. Лина вдруг перестала его интересовать. На несколько секунд он отключился и даже забыл о том, что надо улыбаться. Он ощутил ТУ САМУЮ вибрацию...

Война и смерть.

То, что должно было предшествовать ритуалу. Все началось без его участия, и это казалось самым неприятным. От резких телодвижений Рудольфа удерживало только одно: он все еще слепо верил в неисповедимость намерений настоятеля.

* * *

Появление в зале Гуго Хаммерштайна вызвало шок среди тех, кто увидел его в первые мгновения. Психоты начали забывать слово «неожиданно», однако зомби появился именно так.

...Берег свинцового океана вдруг оказался усеян демонами и слугами демонов. Каждый из них искажал вокруг себя пространство, и воевать против всех было абсолютно безнадежным делом. Однако муляж с пистолетом не выбирал; выбор был сделан давно и не в этом месте. Он шел через толпу танцующих, и парочки отпадали в стороны. Вначале от запаха, затем – при виде залитого кровью человека с простреленной насквозь грудной клеткой.

– Что за черт? – сказал Рудольф, чуть было не уронив окурок за глубокий вырез платья своей новой знакомой.

Гуго шел прямо на графа, любезно беседовавшего с Каплиным в присутствии графини. Их разделяло около сорока метров. Зомби опустил руку в карман пиджака. Его кисть была испачкана в крови и содержимом кишечника служанки. По этой причине рукоятка пистолета была скользкой, и Гуго сильно сжимал ее, пока она не стала единым целым с ладонью.

Волна тревоги, распространившаяся почти мгновенно, достигла губернатора, Габера и его «мальчиков». Но непроизвольная хитрость зомби помешала им стрелять сразу же. Тот прикрыл себя со всех сторон десятками высокопоставленых особ, которыми было трудно пожертвовать без колебаний. Вдобавок, музыка продолжала звучать, и это дезориентировало значительную часть публики.

Каплин увидел Гуго и раздвинул губы в улыбке, показав графу желтые зубы. Он не ошибся. Теперь у него был козырь, который можно будет пустить в ход, когда настанет время торговаться насчет жены. Но Хаммерштайну было уже не до мелочных интересов. Ситуация вышла из-под контроля. Через плечо графини он увидел, что Гуго поднимает руку, державшую серый, грязный пистолет. Расстояние между ними сократилось до тридцати метров.

И все же Габер знал свое дело. Один из его людей находился на балконе рядом с оркестром и теперь выстрелил первым. Пуля попала зомби в затылок, но это лишь ненадолго вывело его из равновесия. Сделав три шага, он выпрямился, и стал виден кратер на месте выбитого левого глаза. На паркете появились сухие комки вещества мозга...

Никто из присутствующих не успел ничего понять. Только для одного человека все происходило в замедленном времени, а преобразование материи потребовало от графа таких затрат энергии, что он стремительно терял массу...

Графиня повернулась к сыну с искаженным от ужаса лицом. Она знала, что это мертвец, тем не менее рудиментарное чувство лишило ее рассудка. Она бросилась навстречу Гуго, не в силах оторвать взгляд от внутренностей, подрагивавших в дыре под его рубашкой. На уцелевший глаз зомби она уже не могла смотреть... Графиня находилась на линии, соединявшей Гуго и губернатора, поэтому первая пуля попала в нее.

Она ощутила удар в плечо маленького обжигающего кулачка. Этот удар развернул ее и бросил на людей, стоявших поблизости. Оторванный рукав вечернего платья сполз вниз, пропитываясь густой пурпурной смазкой... Не каждый день получаешь пулю от сына. Кажется, Эльза Хаммерштайн успела выкрикнуть что-то, прежде чем позволила себе провалиться в беспамятство.

А фон Хаммерштайн тем временем убедился в том, что не может оказывать никакого влияния на действия зомби. После того, как графиня упала, между ними не осталось ничего, кроме воздуха... Прогремели второй и третий выстрелы. Граф начал уплотнять среду на расстоянии десяти-двенадцати метров от себя, и ему удалось сжечь обе пули в полете. Но после этого усилия он зашатался. Четвертая пуля достигла его бедра на излете и лишь слегка оцарапала кожу...

Зомби нажимал на курок через равные и очень короткие промежутки времени, расстреливая обойму. Карл Габер уже выбрался на свободное место и расчистил пространство между собой и нападавшим. Он не терял времени на эксперименты с «психо», понимая, что этого клиента может остановить только полное разрушение. Обоймы его девятимиллиметрового «штайра» было явно недостаточно для достижения такой цели, тем не менее Габер стрелял очередями, пытаясь попасть в голову Гуго.

Живого человека его пули отбросили бы назад или, по крайней мере, помешали бы вести прицельную стрельбу. Зомби тоже пришлось исполнить сложный танец в полном соответствии с законом сохранения импульса. Его голова, потерявшая изрядную часть волос и кожи, была сильно запрокинута назад, а сам он содрогался, будто висельник, из-под ног которого вышибли табурет. Но рука с пистолетом оставалась направленной точно на цель, как ствол танковой пушки, снабженной стабилизатором. И эта пушка продолжала стрелять...

Фон Хаммерштайн сконцентрировал свое внимание на пулях. Несколько микросекунд ушло на то, чтобы превратить в газовые сгустки и рассеять летящие кусочки свинца, которые были пятым и шестым по счету. В обойме Гуго оставалось еще шесть.

Седьмая пуля врезалась в лобную кость Хаммерштайна, но не достигла мозга. Граф ударился затылком о каминную полку и начал оседать, представляя собой прекрасную неподвижную мишень.

Илия Каплин все еще улыбался. То, что он увидел во дворце губернатора, потрясало воображение, но посланнику сибирского клана не суждено было этим воспользоваться. Пистолет в руке зомби на долю секунды сместился влево. Каплин очень некстати находился рядом с Хаммерштайном. Две пули из оставшихся пяти попали ему в живот.

Во время страшного, захватывающего дух падения на спину он вдруг с безжалостной ясностью понял, что у него не будет жены. Вообще ничего не будет. Огненный шар взорвался в кишечнике, и черное пламя боли поглотило Каплина целиком.

Хаммерштайн, потерявший за несколько последних мгновений пару десятков килограммов, получил еще одну пулю в голову, и эта пуля уже обладала полноценной убойной силой. Оставляя щедрые следы своего серого вещества на великолепных изразцах антикварного камина, он опустился на колени, а два следующих заряда отбросили его на медную решетку.

Раздалось громкое шипение, с которым испарялась кровь. Граф уже ничего не чувствовал. Пламя оказалось очень близко от его невидящих глаз...

В это самое мгновение на Марту Хаммерштайн обрушилась депрессия неизмеримо более глубокая, чем самый холодный из кошмаров. Ей стало тоскливо, страшно, одиноко. Внутри было пусто, и в этой мертвой пустоте душа выла, как зимний ветер. Она потеряла что-то навсегда, и теперь уже бесполезно было думать о том, как называлось утраченное...

Гомесу все-таки удалось совершить самое изощренное из своих убийств.

* * *

...Зомби все еще двигался, несмотря на то, что очередь из «штайра» почти снесла ему голову. К Габеру с некоторым опозданием присоединились его «мальчики», и совместными усилиями они превратили Гуго в ходячее чучело, волочившее за собой лохмотья костюма и собственной кожи. Карл расстрелял три обоймы, прежде чем мясо стало наконец отваливаться от костей зомби, а сами кости и суставы были повреждены настолько, что скелет начал распадаться на фрагменты. Потом эту вздрагивающую кучу гниющего мяса лизнул язык огнемета...

Рудольф стоял в стороне и не участвовал в паническом перемешивании толпы. Только что другой зомби выполнил часть его работы, и Руди до сих пор не понимал, считать ли это подарком судьбы или началом новой аферы психотов. Если верно последнее, то принесенная жертва была поистине королевской, вернее, имперской... Где-то очень далеко отсюда, на другой стороне мира, от Рудольфа ждали ответного хода. Но еще никто не мог предположить, какие последствия будет иметь совершенное только что двойное убийство.

Глава четвертая. Без пяти минут губернатор

Говорят, что законы я не нарушаю,

Так что оставьте меня в покое!

Чак Берри

1

"...А ведьма вдруг стала очень-очень маленькой, не больше мизинца, прыгнула в свой калебас[25] и укатила в нем. Вслед за нею взмыла в воздух страшная свита льюпс-гарупс[26] в плащах из черной кожи... И никто не узнал, почему маленький Крой лишился своей тени, а его Неерда превратилась в жабу..."

Когда Руди закончил рассказывать свою сказку, мальчик уже спал. Он с удовольствием рассказал бы другую историю, менее пугающую, но других он не помнил. Да и эта вывалилась из него без всякого участия сознания. Он воспроизводил ее, как магнитофон.

Не удивительно, что и этой ночью мальчик спал неспокойно. Рудольф смотрел на его лицо, освещенное луной. Оно искажалось и разглаживалось в соответствии с сюжетом неведомого кошмара...

Личный транслятор губернатора, десяти лет отроду, обладал слишком подвижной и неустойчивой психикой, и это было плохо. В первую очередь – для него самого. Рудольф с сожалением осознавал, что ребенок вряд ли протянет долго. Его отравят тайные враги, или же он просто медленно сойдет с ума в изоляции. До сих пор Руди делал все, чтобы этого не случилось... Он задернул штору, скрывшую окно и бледную зимнюю луну, плывшую за бронированным стеклом.

Зомби тщательно запер дверь, ведущую в маленькую камеру, находившуюся по соседству с его спальней. После этого он окунулся в зеленоватый сумрак. Мягкий свет просачивался сквозь абажур из ткани. На кровати лежала Марта Хаммерштайн, демонстрируя свою неприкрытую наготу. Ее ноги были раздвинуты, и Руди видел ненасытное увлажнившееся лоно.

Он сбросил халат и лег на холодные шелковые простыни. Его любовница и сводная сестра была раздражена, и он знал причину.

– Зачем тебе этот мальчишка? – спросила она с неприязнью.

– Я уже объяснял. Он принимает сообщения из столицы.

– Здесь ВСЕ принимают сообщения из столицы, – Марта не скрывала своего презрения к человеку, которому был необходим живой протез.

– Верно, но до меня они доходят в искаженном виде.

– А мне ты доверяешь?

– Частично.

– Что значит – частично?

– Это значит, что мне нужен мальчишка.

– Черт тебя возьми! – она потянулась за сигаретами. Рудольф смотрел на ее портсигар. Грубая, хотя и золотая штучка. Ремесла приходили в упадок, и даже ювелиры уже были не те, что в прошлом столетии. Для психотов мало что значили драгоценные камни и металлы; их женщины тешили свое тщеславие, используя для этого десятки новых способов... Некоторое время Руди вяло думал о том, откуда взялись в его сознании эстетские рудименты.

Марта продолжала ругаться:

– Выродок! Ничтожество! Кретин! Может быть, ты просто гомик?

– Ну, если бы это было так, ты бы уже знала. И пожалуйста – заткнись. У меня завтра тяжелый день.

– Не только у тебя, – неожиданно присмирев, сказала Марта. Она положила сигарету в пепельницу и начала подкрадываться к нему. Руди не понравилось, как она произнесла это.

– Говорят, ты убивала своих любовников?

– Да, милый, – она блеснула улыбкой в полутьме. Белки ее глаз были розоватыми, как облака на закате. Нежные губы прикоснулись к его груди...

– Ты можешь попытаться убить и меня.

– Я не настолько глупа. Подожди немного. Когда представится удобный случай... – ее язык проник в его рот.

В том-то и дело. Утром Рудольфу предстояло лететь в Мюнген на церемонию официального вступления на пост, и он не сомневался в том, что ее люди попытаются убрать его по пути... И все же она была прекрасной любовницей. Он понял, что ночь будет бурной. Его это мало беспокоило – он уставал гораздо меньше обыкновенных мужчин.

* * *

После того, как Марта заснула, он вернул дыханию прежний ритм и притворился спящим.

В последнее время у него возникали мысли и сомнения, которые он привык считать привилегией и проклятием живых. Возможно, часть из них была галлюцинацией. Возможно, таким кажется «изнутри» приближающееся безумие. Но он существовал уже слишком долго для зомби. Клетки его тела обновлялись примерно с такой же скоростью, как у окружавших его людей. У любовницы, знавшей каждый квадратный сантиметр его тела, до сих пор не возникло ни малейших подозрений... Единственный человек, который мог бы объяснить ему эти парадоксы, находился вне пределов досягаемости, и даже попытки связаться с ним при помощи малолетнего транслятора ничего не дали.

Конечно, Марта знала о шраме на груди и уплотнении под шрамом – там, где были спрятаны золотые диски. Она считала это опухолью, и Руди не разубеждал ее – это был тот случай, когда лучше сказаться больным, чем оказаться мертвым.

До позднего декабрьского рассвета оставалось два часа. Слишком много, чтобы время прошло незаметно, и слишком мало, чтобы подготовить серьезную защиту против дочери Хаммерштайна...

2

Марта тоже не спала, несмотря на то, что была вполне удовлетворена своим неутомимым любовником. Она вспоминала свой последний разговор с матерью, состоявшийся неделю назад и за три часа до того, как вдовствующая графиня покинула Клагенфурт. Новый губернатор попросту удалил мачеху из дворца, и это ни для кого не было секретом.

Руди не возражал бы против того, чтобы заменить всю команду Хаммерштайна своими людьми, но, по правде говоря, во всем городе у него не было ни одного СВОЕГО человека...

Марта подумала о том, каково сейчас матери в замке. Холодно, одиноко, страшно... Марта была уверена, что техны пребывают в состоянии одиночества и страха подавляющую часть времени. Как ни странно, сейчас она хорошо понимала их. Почему-то в эту ночь воспоминания приобретали зловещий привкус...

В основном, они говорили о НЕМ – об этом таинственном мужчине, лежавшем сейчас рядом с Мартой. Он никогда не принадлежал ей полностью и безраздельно. Если она занималась с ним любовью, то чувствовала, что где-то в глубине он остается холодным и недоступным для ее понимания. Он совершенно механически проделывал то, что другим было доступно лишь в порыве страсти. Ей не удавалось проникнуть в его подсознание, повлиять на мотивы его поступков и, что хуже всего, – она была не в состоянии изменить его желания. Под тонким слоем обычных реакций она находила наглухо замурованную камеру. Что там было – пустота или нечто нечеловеческое? Неразрешимая загадка одновременно бесила, интриговала, пугала ее и не оставляла места для презрения, которое Марта обычно испытывала к технам...

– У меня отняли почти все, – сказала мать перед прощанием. Действительно, в течение двух недель графиня лишилась мужа, сына и даже одной руки. Ее фигура стала ассиметричной и казалась перекошенной. К тому же, уродливая культя служила постоянным болезненным напоминанием о потере и собственной ущербности.

Но Марте было доступно нечто большее. Например, в темноте или сумерках она видела мерцающий силуэт ампутированной руки. Призрачная конечность безвольно висела вдоль туловища Эльзы Хаммерштайн, обозначая собой струю истекающей из нее энергии. Обычно это приводило к болезни и скорой смерти, однако тут ничем нельзя было помочь.

По слухам, существовали люди, которые умели пользоваться своими энергетическими придатками не хуже, чем конечностями из плоти и крови. Если это не было только легендой, Марта могла представить себе, какое применение находили подобные таланты...

Она заметила странную перемену в настроении матери. То, что должно было убить женщину-техна или по крайней мере подавить ее личность, сделало вдову злее и наблюдательнее. Лучшим подтверждением этому являлось то, о чем она говорила. Они встретились в кабинете губернатора, защищенном от зондирования, и потому могли позволить себе быть откровенными.

– Если ты будешь такой пассивной, тебя тоже оставят ни с чем, – Эльза как будто запустила неумелые пальцы в свежую рану. Марта не поверила своим ушам.

– Кого ты имеешь в виду?

– Рудольфа. Кого же еще? Разве не он занял твое место?

– Ничего удивительного – он единственный прямой потомок мужского пола. Ему просто повезло. Оказался в нужное время в нужном месте. Но он продержится недолго.

– Ты говоришь опрометчиво. Этот сын шлюхи с явными признаками деградации появился всего три месяца назад. Если верить результатам экспертизы, он не владеет «психо». В течение многих лет он не имел связи с семьей... И такой человек станет губернатором провинции! Кстати, откуда поступил приказ?

– Из центральной имперской канцелярии.

– Это проверено?

– Неоднократно.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– ...Покровитель?

– Конечно. Если не здесь, то в столице. Скорее всего, кто-то из ближайшего окружения императора. Доверенное лицо. Возможно, один из членов семьи...

Марта была поражена. Эта жалкая женщина говорила вещи, о которых даже думать было как-то неуютно. Впрочем, дочь Хаммерштайна быстро преодолела свое замешательство. Она хотела выжить, а еще сильнее – занять достойное место под солнцем.

– Мне понадобится алиби.

– Не торопись. Ищи покровителя. Наноси удар тогда, когда никто не сможет помешать или отомстить... Было бы неплохо, если бы ты сошлась с ним поближе...

– О, ты думаешь, что в постели он позволит себе?..

Вдова отрицательно покачала головой.

– Нет, не думаю. Но желание мужчины – это крючок, на который он цепляется добровольно. Тебе остается только потянуть в нужный момент...

Марта подумала, что узнала свою мать с неожиданной стороны.

– Ты пользовалась этим?

– Только в пределах допустимого... и всегда в интересах семьи.

Впервые за много лет между ними протянулась тонкая нить взаимопонимания. Марта была законченной интриганкой, не брезговавшей любыми способами для достижения своих целей. Она в совершенстве владела тактикой тайной борьбы и была готова на сколь угодно крупные жертвы. Спустя три дня она стала любовницей Рудольфа. И до сих пор не жалела об этом.

– ...Теперь о самом неприятном, – графиня помрачнела еще больше, хотя казалось, что это уже невозможно. Ее взгляд был тяжелым. Он доставлял мучительное неудобство, как взгляд смертельно раненного животного. – Каплин убит. Что вы сделали с его людьми?

– Ими занимался Габер.

Они обе знали, что для людей посланника это, скорее всего, означало цементные костюмы и мокрую могилу на дне ближайшей реки.

– Инсценировки бесполезны, – продолжала Марта. – Один из них успел передать сообщение...

– Значит, война?

– Почти неизбежно. Война и расследование. Имперский следователь уже здесь.

* * *

...Сумерки вползали в окна кабинета, как предчувствия вползают в душу – так же незаметно и так же настойчиво. А главное, у них нет источника – просто свет гаснет за горизонтом... Марта снова увидела мерцание призрачной руки на фоне черного траурного одеяния вдовы.

– Я пережила две междоусобицы, – сказала графиня. – Для меня это означало физические страдания, а для тебя война станет настоящим кошмаром. Я знаю это, потому что была рядом с твоим отцом.

– Что ж, ты честно выполнила свой долг, – произнесла Марта холоднее, чем хотелось бы. Ей была абсолютно чужда сентиментальность.

– Это верно. И вот какова награда... – Эльза горько улыбнулась, снова превращаясь в слабую, разбитую горем женщину. – Ты навестишь меня в замке?

– Если будет такая возможность.

– Ты не любишь никого, кроме себя. Поздравляю. Ты почти неуязвима.

Это было сказано без сарказма. Они расстались, сухо попрощавшись, и вдова отправилась к месту изгнания на своем семьсот сороковом «вольво». Разговор получился недолгим, но мысли Марты до сих пор блуждали в треугольнике «Рудольф – покровитель – война с сибирским кланом». Она не видела ни единой возможности изменить обстоятельства. На первый взгляд, ничего не изменилось и этой ночью.

Однако в предрассветной тишине Марта вдруг услышала за окном скребущие звуки.

3

Она чуть приоткрыла глаза, но не повернула голову. Ждала, не выдаст ли себя Руди каким-либо движением или участившимся дыханием. Но тот дышал ровно, как человек, погруженный в глубокий сон.

За окном раздались хлопки крыльев и ржавый скрежет, словно кто-то царапал гвоздем стекло. На самом деле звуки были очень тихими – стекло выдерживало попадание крупнокалиберной пули.

Профиль Рудольфа закрывал Марте обзор, вырисовываясь на фоне окна, как горная цепь. Она подняла голову и увидела нечто в узкой полосе между полузадернутыми шторами. У нее перехватило дыхание. Лучше бы она увидела ЭТО целиком. А так воображение сыграло с ней дурную шутку.

На узком каменном уступе сидела гигантская летучая мышь с почти человеческим туловищем и собачьей головой. Оба верхних резца были намного длиннее остальных зубов и торчали поверх нижней губы. Тело твари было молочно-белым и начисто лишенным шерсти.

Марта попыталась вернуться на твердую землю реальности. Она видела невозможное. Зимой. В самом сердце большого, хотя и вымирающего города. Существо (хотя, скорее всего, это был наведенный и спроецированный вовне кошмар, от которого Марта раньше считала себя защищенной) скребло по стеклу когтистой лапой. С его резцов стекала густая слюна и примерзала к подбородку. Груз огромных крыльев был так велик, что вампир сгибался, словно сморщенный горбун. Из маленьких глазок сочилось желтое сияние – отраженный и искаженный свет луны, мелькавшей между облаками. Возможно, если бы тварь не была голой, она внушала бы меньшее отвращение. Хуже, чем отвращение... Марте явилось порождение грязи и блевотины. Ангел экскрементов. Комок отравленной жути, впитавший в себя липкие выделения страха...

Ночной гость, как и сон, обозначал послание или предупреждение. Марта знала, что уже не спит. Существовало несколько способов проверить это, и она испробовала их все, несмотря на охватившее ее оцепенение. Она всмаривалась в бледный кошмар, висевший между шторами, и начинала различать детали.

Например, она разглядела, что кожа у твари полупрозрачная и под нею вырисовывается темная паутина кровеносных сосудов. Сине-багровый мешочек под левой грудью ритмично вздрагивал, выталкивая из себя порции жидкости. Марте показалось, что она ощутила запах крови, хотя это тоже было невозможно. Запах манил ее, возбуждал, наполнял нестерпимым желанием...

Она выскользнула из-под одеяла и сделала несколько шагов к окну. Когда она обернулась, лицо Руди уже было неразличимым. Тварь за окном терлась мордой о стекло и почти скрылась за желтой текучей пеленой, но зато теперь Марта СЛЫШАЛА шелестящий звук, с которым кровь струилась по жилам вампира.

Она ослепла от вожделения. Ее собственное сердце с каждым своим ударом выталкивало в мозг пурпурные облака... Марта нащупала запоры и медленно отворила окно. Она ожидала погружения в омерзительную холодную волну. Но ничего не изменилось. А потом ее руки нашли в темноте теплое тело...

* * *

Жуткая сказка продолжалась во сне, хотя самого рассказчика уже не было. Большой и могущественный человек, забравший его от родителей, исчез. Мальчику стало легче, но ненадолго.

Ведьма возвращалась.

Об этом шептали лиловые цветы, выраставшие из стен, простыней и устилавшие кровать. Их лепестки превращались в мясистые губы, издававшие злобный шепот... Об этом кричали ночные птицы с глазами, похожими на блюдца. Тени птиц скользили по лунному диску... Об этом же напоминал низкий гул, доносившийся из-под пола. За стенами камеры тяжело перекатывались полые шары, в которых путешествовали ужасные существа новой реальности...

А потом он увидел саму ведьму.

Она была голая, очень красивая и пахла почти так же, как его мать. То, что ее сопровождало, оказалось гораздо более страшным.

– Мама? – пролепетал он испуганно.

Вместо ответа ведьма положила одну ласковую руку ему на лоб, а другую на живот. Больше он ни о чем не спрашивал. Вокруг резвились странные маленькие ангелы, мышиные короли и уродливые заколдованные принцессы размерами с крысу. Но они до сих пор не приняли его в свою печальную и непонятную игру. Он лежал в черной колыбели, похожей на маленький гроб, и ее раскачивал ветер, срывавший с деревьев последние мертвые листья...

* * *

Зрение возвращалось к ней, но она могла видеть лишь малую часть того, что находилось перед ней. Например, прозрачное, будто стеклянное, и покорное тело ребенка, в которого превратился крылатый монстр. Ей было все равно. Безостановочное течение подкожных ручьев завораживало ее, словно в нем заключалась тайна жизни, все время ускользавшая от нее...

Она опустилась на колени перед детской кроватью и коснулась набухшими губами теплой поверхности живого сосуда. Взгляд ее выкатившихся глаз блуждал вдоль мягко изгибавшегося рельефа в поисках места, где ручьи были обильны и легкодоступны. Она нашла такое место на внутренней поверхности бедра и раздвинула ноги жертвы.

Рядом с ее головой оказалось что-то, отдаленно напоминающее мужские гениталии, но запах крови сейчас волновал ее намного сильнее, чем секс. Спящее существо обозначало собой подсознательное влечение к смерти, превосходящее любую другую привязанность.

Марта медленно сжимала зубы, пока не прокусила кожу. В тишине возник нарастающий стон. Когда ткань начала рваться, мальчик закричал во сне, но она накрыла его рот похолодевшей ладонью. После этого стон становился все глуше и глуше... Она почувствовала во рту первые капли живительной влаги, и в голове у нее взорвался фейерверк творения. Сияющие молодые звезды помчались по своим орбитам, и устланный сверкающими вуалями космос расширился до размеров ее черепа...

Она втянула в себя юную кровь и сделала первый глоток. Ей показалось, что она проглотила вечное рубиновое сердце, которое рассыпалось где-то внутри, и горячие капли долетели до самых дальних, холодеющих и дряхлых окраин ее двадцатитрехлетнего тела.

...Мальчик не проснулся. После кратковременной боли пришло умиротворение. Бархатный сон, доступный лишь в уютной лодке, плывущей под гаснущими звездами... Теперь он навсегда переселился в страшную сказку. Тени окружили его и повлекли за собой в пространство, наполненное перестуком калебасов, пением жаб, тоскливым сиянием луны и неизбывным материнским запахом...

4

Рудольф осознал, что спал, и осознание подобного факта впервые наполнило его тревогой по поводу проявления слабостей и чувств, присущих живым, но никак не зомби. Что же он все-таки представляет собой, если может спать и испытывать тревогу?..

Он почувствовал, что рядом никого нет, раньше, чем увидел голую постель. Тогда он бесшумно встал и осмотрел спальню. Одежда Марты была на месте. Вряд ли она принимала душ в пять часов утра... Он распахнул дверь в камеру, где спал мальчик, и увидел две обнаженные фигуры, посеребренные лунным светом и неподвижные, словно скульптурная композиция.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: его личный транслятор мертв. Руди сделал два быстрых шага и нанес женщине безжалостный удар в область правого легкого.

Ее дыхание прервалось. Она разомкнула зубы и окинула пустеющим взглядом высосанного ею ребенка. Он был белым, как мрамор, и уже не дышал. Рудольф намотал на руку длинные волосы своей любовницы и оттащил ее от трупа. Сейчас она внушала ему непреодолимое отвращение. В уголках ее рта запеклась кровь, отчего Марта стала похожа на разрисованную куклу. Она не могла выпить все, и излишки крови оказались на простыне.

Убить ее сейчас было бы ошибкой, хотя Рудольфу очень хотелось сделать это. Нет, он придумал кое-что получше. Он уложил в постель женщину, которая нанесла ему удар в одно из немногих уязвимых мест, снял телефонную трубку и стал набирать номер Габера.

Он лишился связи со столицей империи. Придется прибегнуть к устаревшему радио, которым пользовались только техны. Это было неудобно и не исключало возможности перехвата. Но у Руди не оставалось другого выхода.

5

Закончилась еще одна ночь под неизменным тусклым солнцем – ночь, отмеренная только биологическими часами. Во внешнем мире все осталось прежним. Седьмой настоятель открыл глаза и увидел темную фигуру монаха, стоявшего у входа в его пещеру. Тот не смел приблизиться без разрешения.

– В чем дело? – спросил Дресслер и поморщился. Все здешние дела давно наскучили ему.

– Появился новый человек, – ровным голосом, почти лишенным интонаций, ответил монах.

– Мужчина?

– Женщина.

– Возраст?

– Около тридцати.

– Может рожать?

– Говорит, что да.

Настоятель несколько секунд раздумывал, не возлечь ли с вновь прибывшей. Но все опротивело, все.

– Тогда ты знаешь, что с нею делать.

– У нее есть кое-какая информация.

– А зачем мне информация, болван? – спросил Дресслер. Его тон означал, что Рейнхард проснулся в отвратительном расположении духа. Вопрос поставил монаха в тупик. – Ладно. Что она может сообщить полезного?

– Что-то о Рудольфе...

– Да-а? – Дресслер не скрывал своего удивления. Монах был одним из старейших членов общины и, как выяснилось, еще помнил Рудольфа. Рейнхард думал, что таких уже и не осталось... Он смягчился и поманил человечка к себе. Но даже беседуя с ним, настоятель издевался над собой и своим заблудшим стадом.

– Присядь. Давай подумаем вместе. Хотим ли мы знать что-нибудь о Рудольфе?.. Поможет ли это нам вернуться?..

Монах давно перестал надеяться на возвращение. Жалкое подобие рая осталось в прошлом. Впереди – только адская жизнь среди каннибалов и грохота барабанов с мембранами из человеческой кожи...

Увидев пустоту в глазах собеседника, который был пассивным «голубым» и не проявлял никакого интереса к противоположному полу, Дресслер вздохнул и велел привести женщину.

Пока монах отсутствовал, настоятель размышлял о странных обстоятельствах появления людей в Сумеречной Зоне. Никто никогда не видел самого момента появления. И не потому, что все одновременно спали, или потому, что жертвы психотов прибывали в изолированное место. Скорее, причина была в некоей неизученной особенности человеческого восприятия. Очень похоже на эксперимент, который проделывал на заре Империи один из адептов «психо» в присутствии Дресслера. Рейнхард испытал на себе эффект «подмены» предметов. Яблоко вместо камня. Ложка вместо вилки. Ключ вместо ножа... Может быть, Зона вместо прежней реальности?! Примитивно – и абсолютно непостижимо для техна...

В который раз, думая об этом, настоятель испытал бешенство от собственного бессилия. Он чувствовал себя смертельно больным человеком, который знал, что лекарство от болезни существует, но не умел им воспользоваться.

...Монах привел женщину – худую, невысокую, светловолосую, ничем не примечательную. Во взгляде – испуг и тоска. Представительница рабского племени, служившего психотам в обмен на кров, пищу и безопасность. Дресслер знал, что таких большинство. Людям всегда есть, что терять. Подавляющее большинство интересуют не отвлеченные идеи, а благополучие и сытость. И слава Богу! Еще недавно на этом держался мир...

Рейнхард выяснил у женщины ее имя и то, чем она занималась «там». У нее оказался слабый голос, и смотрела она косо. Ничтожество. Служанка из губернаторского дворца, сотни раз пропущенная через фильтры охранки и пострадавшая во время последней чистки. Повод – убийство фон Хаммерштайна... Настоятель не ожидал от нее ничего, кроме какого-нибудь малозначительного известия.

Услышав о смерти графа, он мысленно поздравил себя, однако не испытал особой радости. Может быть, потому, что пережил своего врага, но не мог прийти и плюнуть на его могилу. «Изгнание тяжелее смерти» – вспомнил он и сейчас был совершенно согласен с этим.

А вот то, что Руди имел шансы стать новым губернатором, вовсе не обрадовало Дресслера. Он сразу интуитивно почуял ловушку – через бездну пространства и времени. Во что же влезла эта глупая тварь?! Впрочем, никто не мог требовать от зомби умения анализировать ситуацию, и кому, как не Рейнхарду, было знать об этом... Он даже почувствовал какой-то глухой, абстрактный интерес: как поведет себя Рудольф в отсутствие всякого руководства?..

Настоятель развязал шнурки, стягивавшие переднюю и заднюю части его кожаных брюк и поманил к себе безмозглую самочку. Одним лишь взглядом заставил ее стать на колени. Должно быть, она восприняла это, как некий ритуал принятия в стаю изгнанников. Монах все так же равнодушно наблюдал за процедурой...

Пока женщина тщетно пыталась возбудить Рейнхарда, он думал: «И это все, на что я могу рассчитывать. Власть, не приносящая удовлетворения. Заглохший сексуальный инстинкт. Кажется, у меня нет шансов стать маньяком...» Как ни странно, ему было бы легче, если бы на ее лице отразилось хотя бы отвращение. Ему хотелось надавать женщине пощечин. Она сама низвела себя на уровень животного. С небольшой, но своевременной помощью психотов...

Он грубо оттолкнул ее от себя, опасаясь распространения слуха о том, что настоятель – импотент. Он был уверен в обратном, но ему требовалась еще такая эфемерная вещь, как надежда. Мог ли он рассчитывать на Рудольфа? На то, что откуда-то «с того света» зомби сделает шаг навстречу?.. Рейнхард был готов вскрыть сотни черепов, да что там – пожертвовать собственным рассудком, лишь бы сделать шаг со своей стороны!

Тайна мозга... Если тайна перемещения – это тайна мозга, и Сумеречная Зона является аналогом некоей недоступной (для подавляющего большинства) области сознания, то Дресслер мог передвигаться по неизученным территориям, открытым лишь психотам и случайным бродягам-шизофреникам, используя имеющийся в его распоряжении материал. По одному человеку на каждое смещение. Величайшее приключение и величайшая авантюра... Но не следует забывать, что кое-кто уже прошел этим путем. Например, барон Вицлебен...

Дресслер ощутил внутри себя знакомую вибрацию – для него это была вибрация самой жизни. Как дуновение свежего ветра. Как полузабытый запах моря... Рейнхард не был полутрупом, как его зомби или монахи с иссушенными бедствием мозгами. У него появилась надежда. Это отразилось и на его потенции.

Внезапно он набросился на женщину, удовлетворяя многомесячный голод. Он взял ее, не раздевая, грязно и грубо, и все закончилось слишком быстро, но ему было плевать на это – она оставалась всего лишь безликим инструментом любви, живым фетишем в храме наслаждения, где зов пола становился воем двуногого зверя, прятавшегося под кожей Дресслера и в его эротических снах. «Хоть бы раз увидеть этого зверя! – думал Рейнхард. – Осознать его, слиться с ним полностью, научиться смотреть его глазами и скользить в джунглях подсознания так же легко, как это делает он...» Зверь и сам был этими джунглями... Вот с кем седьмой настоятель, не раздумывая, отправился бы в любое путешествие – со своим собственным темным двойником.

6

Имперский следователь Филипп Павлиди был огорчен. Он сидел в пустой приемной губернаторского дворца и от нечего делать тренировался, воссоздавая в памяти картинки прошлого. В пространстве еще оставались слабые, едва уловимые следы искажений, внесенных людьми и предметами. Надо было только уметь прочесть эти следы.

Господин следователь умел.

Например, он узнал, что на стене, над отсутствующим столом отсутствующего за ненадобностью секретаря когда-то висел портрет первого императора, и даже различал туманные контуры человеческой фигуры. А вот с секретарем уже было посложнее. Любое движение вносило неопределенность в воссоздаваемый облик. Вместо человека господин Павлиди мог узреть лишь размытое облако, в котором изредка возникало что-то похожее на руки...

Причин его неудовлетворенности было несколько. Во-первых, ему не нравился новый кандидат в губернаторы. Во-вторых, ему не нравилось это дело, в котором фигурировал зомби, а значит, риск и ответственность были слишком велики. После бесед со свидетелями следователь почувствовал, что ступил на скользкую почву, и это ощущение не проходило до сих пор. Напротив – с каждым часом оно усиливалось. И наконец, в-третьих, его, Павлиди, заставляли слишком долго ждать под дверью.

Поэтому, когда Рудольф появился на пороге своего кабинета, имперский следователь посмотрел на него хмуро и с явным осуждением. И наткнулся на вполне невинный ответный взгляд. Либо преемник фон Хаммерштайна был круглым идиотом, либо непоколебимо уверенным в себе человеком. Впрочем, Павлиди никогда не торопился с выводами, и это была одна из его сильных сторон.

Руди же увидел перед собой маленького лысого человечка, который вынюхивал что-то еще со дня погребения прежнего губернатора, прибыв на скорбное мероприятие со столичной делегацией. Заподозрить его можно было в чем угодно, только не в глупости. Глупцы не задерживались в Менгене...

Беседовать друг с другом им еще не приходилось. Руди понял, что его приберегли на десерт. Он сделал широкий приглашающий жест и запер дверь кабинета. Они расположились в удобных креслах у пылающего камина. На столике красного дерева поблескивала бутылка коньяку, и тут же горкой лежали свежие яблоки из дворцовой оранжереи. Все располагало к беседе, кроме щекотливой темы, которую им предстояло обсудить.

– Кабинет изолирован? – спросил Павлиди с озабоченным видом.

– Ага. – Рудольф опрокинул внутрь рюмку коньяку и налил себе следующую.

– Давайте сразу договоримся, господин Хаммерштайн, – сказал Павлиди, разглядывая коллекцию бронзовых подсвечников, собранную прежним губернатором. – Вы – один из подозреваемых.

– Ну что ж, это неизбежно. Только не будьте слишком навязчивы, а то мне придется вышвырнуть вас отсюда.

– Забываетесь, Хаммерштайн, забываетесь! Церемония вступления в должность еще не состоялась, и многое будет зависеть от доклада, который я представлю в столицу.

– Откровенно говоря, мне плевать. Не очень-то я мечтаю занять кресло губернатора... Так что перейдем к вопросам.

– Если не ошибаюсь, вы появились здесь недавно?

– Не ошибаетесь. – Теперь Рудольф потягивал коньяк маленькими глоточками.

– И что же вы делали до этого?

– Не знаю.

– Никаких просветов?

– Ни малейших. Говорят, был в плену у технов.

– Я тоже так думаю. Вот только было бы интересно выяснить, что же они с вами сделали...

– Среди них тоже попадаются любознательные и способные люди.

– Не сомневаюсь. Владеете «психо»?

– Нет. Теперь уже нет.

– Меня это настораживает. А вас?

– Меня интересует только настоящее.

– Таким образом, вы не можете полноценно управлять провинцией.

– Может быть, другими методами...

– Хорошо. – Павлиди позволил себе коснуться губами краешка своей рюмки. – Перейдем к вопросу о вашем отце. Кстати, примите мои соболезнования...

Рудольф горестно покивал головой. Коньяк был божественный. Павлиди продолжал:

– Ни у кого из опрошенных мною людей не возникло сомнений в том, что вы действительно являетесь внебрачным сыном графа Хаммерштайна.

– Знаете, как ни странно, я тоже в этом не сомневаюсь. Граф сам признал...

– Об этом разговор особый. Ваш отец, его сиятельство фон Хаммерштайн совершил несколько, мягко говоря, необъяснимых поступков. Простите, но я вынужден задать этот вопрос. Был ли он... э-э-э... психически здоров?

Руди выдержал паузу и вдруг расплылся в широкой улыбке.

– А вот об этом я предоставляю судить вам, господин следователь!

– Должен заметить, вы не самый полезный свидетель, господин Хаммерштайн.

– Пока вы сидите в моем кабинете и пьете мой коньяк, вам придется удовлетвориться этим.

Павлиди пожевал губами.

– Вы правы. Когда Гуго умер... в первый раз, вы присутствовали при этом?

– Да. И в первый, и во второй.

При слове «второй» следователь досадливо поморщился.

– И вы могли бы подтвердить, что он действительно скончался?

– Во всяком случае все признаки смерти были налицо.

– Когда был отдан приказ о зомбировании?

– Я не верю в эту чушь.

– Госпожа Марта Хаммерштайн показывает, что граф сам проявил инициативу...

– Мне об этом ничего не известно.

– Таким образом, таинственное возвращение вашего брата к жизни было для вас полной неожиданностью?

– Полнейшей.

– И у вас не возникло вопросов?

Руди тяжело вздохнул.

– Видите ли, любезный господин Павлиди, до недавнего времени я оставался не более, чем незаконнорожденным сыном. Возможно, меня просто терпели во дворце. Понимаете, что я хочу сказать?

– Черт возьми, но если человек в здравом рассудке видит зомби...

Рудольф поднял указательный палец.

– Еще раз повторяю: я не верю в эту чушь.

– Очень недальновидно с вашей стороны, господин будущий губернатор. Если вы собираетесь управлять этой провинцией, вам не мешало бы ознакомиться с последними достижениями технов.

– Вы хотите сказать – с последними сказками технов?

– Один из таких «сказочных» героев уже прикончил вашего отца...

– У вас есть доказательства того, что Гуго был зомби?

– Не будьте ребенком. Вы же все видели своими глазами.

– Я видел всего лишь необычайно живучего парня...

– Который продолжал двигаться с отстреленной головой? Хватит тешить себя иллюзиями, Хаммерштайн! Вы же не можете отрицать некоторые факты...

– И каковы же факты?

– Поставьте себя на место технов. В любой момент действия и сознание каждого отдельного человека могут быть взяты под контроль с помощью «психо». Он будет иметь полный букет: галлюцинации, альтернативную реальность, переподчинение, влечение к смерти. Известны случаи полного разрушения сознания... Что бы вы делали на ИХ месте, если бы, конечно, не отказались от сопротивления новому порядку?

– Даже не представляю. А разве кто-то еще сопротивляется? – ирония в словах Руди была чуть заметна, тем не менее Павлиди это заметно покоробило. – Если не ошибаюсь, последний монастырь был ликвидирован десять лет тому назад.

– Это еще одно заблуждение. Монастырей гораздо больше, чем вы думаете, – мрачно заметил имперский следователь. Он вдруг показался Рудольфу злобным карликом, страдающим от неизлечимой мизантропии. – Тем более, что проблема состоит не в формальной организации сопротивления, а в методах подготовки повстанцев. Разве не вы освободили Кирхера несколько месяцев назад?

– Это совсем другое дело. За пределами города наш контроль неизбежно ослаблен...

– Глупости. Я вам скажу, в чем дело. Техны научились создавать существ, действующих вне контроля и сферы влияния «психо». Это люди с полностью перекодированным сознанием, а принцип нового кодирования нам до сих пор не известен.

– Вы имеете в виду пресловутых зомби?

– Да. Тело с мертвым мозгом – это идеальный объект для перепрограммирования. Существо неуязвимо, и программа может быть уничтожена только физически. И то – с трудом, как показал грустный пример вашего... э-э-э... брата.

– Смело! – одобрил Руди, подлил коньяку в обе рюмки и отправил в рот тонкий благоухающий ломтик яблока. – С вашими идеями знакомы в Менгене?

– Безусловно. И знаете что еще, господин Хаммерштайн, – вы со своей странной амнезией представляетесь мне вполне подходящим кандидатом в зомби.

– Это очень плохая шутка, Павлиди. Я ведь злопамятен и не люблю ищеек вроде вас. А в будущем могу испортить вам карьеру...

– Тем не менее я направлю в столицу соответствующий рапорт.

– Зачем вы мне это говорите?

– Затем, чтобы вы знали: я буду следить за каждым вашим шагом.

– Благодарю за откровенность. У меня больше нет для вас времени. Мой самолет вылетает через час.

– Я присоединяюсь к вам, господин Хаммерштайн.

– Разве это необходимо?

– Таков приказ императора. Хотя лично я предпочел бы что-нибудь более старомодное – карету или в крайнем случае автомобиль...

– И добирались бы до столицы две недели?

– Пора привыкать к размеренной жизни, мой мальчик. С возрастом начинаешь понимать, что мы слишком торопимся... Кроме того, в полете многое зависит от технов, а я им не доверяю. Совершенно.

– Надеюсь, вы найдете себе экипаж по вкусу, и я увижу вас не раньше, чем через пару месяцев!

– Увы – не могу ослушаться высочайшего повеления... Ах, да, совсем забыл – вы же не получаете сообщений по альфа-сети. Кажется ваш личный транслятор недавно умер? И каков же диагноз?

– Малокровие. – Мрачно ответил Рудольф и залпом осушил рюмку.

7

Замок «Две Тройки» был последним шедевром смертельно больного архитектора. Воздвигнутый в начале двадцать первого столетия, он производил издалека впечатление угловатой тяжеловесности, а вблизи ансамбль утрачивал целостность и распадался на части, как мозаика, рассматриваемая со слишком малого расстояния. Бетонные кубы, разбросанные на цементных холмах, полушария экранирующих куполов, изломанные туннели переходов были слиты воедино без видимого плана. На много километров вокруг лес был вырублен, зато на внутреннем дворе замка устроен японский садик.

Сейчас, в преддверии зимы, садик казался поддельным и как будто вылепленным из пластмассы. Вдова Эльза фон Хаммерштайн скучала здесь уже вторую неделю, хотя в другое время и в другом настроении нашла бы чем себя занять. Ближайший городок находился в часе езды на автомобиле и контролировался дальним родственником графа. В городке всего-то и было, что казино для психотов с экранированным барабаном, пара стрип-баров для мужчин и один для женщин, около десятка кабаков, среди которых не было ни одного по-настоящему изысканного, и музей, превратившийся в затхлый крысиный зоопарк.

Родственника графа звали Вальтер Шутцбар. Это был шестидесятилетний вдовец, выглядевший значительно моложе, эстет, игрок и бабник, не утративший с возрастом вкуса к разгульной жизни. Полученный по наследству скромный титул и более чем средние способности не позволили ему в свое время пробиться в столицу, однако он и в захолустье не жаловался на судьбу, потому что это было ЕГО захолустье.

Злые языки утверждали, что на своей небольшой территории Шутцбар умудряется даже контролировать рождаемость – благодаря его стараниям в городе рождались преимущественно девочки и преимущественно красивые. Графиня сомневалась в том, что это соответствует действительности, хотя допускала, что энергия, направленная, как у Вальтера, в строго определенное русло, может творить чудеса...

Шутцбар знал о печальных обстоятельствах, вынудивших Эльзу поселиться в замке, и о том, сколь переменчивы ветры судьбы, поэтому был неизменно любезен с опальной графиней. Он даже посвятил ей все время, свободное от игры, охоты и постельных утех... Ни для кого не было секретом, что Вальтер предпочитает иметь любовниц и любовников из числа технов. По крайней мере, с ними не надо было беспокоиться о психической защите. Не очень-то приятно, когда кто-нибудь знает о твоих желаниях больше, чем ты сам, – Шутцбар считал это недопустимым сексуальным извращением.

При всем том хозяин замка имел исчерпывающие инструкции от Габера относительно условий изоляции и охраны графини. По правде говоря, Вальтеру эти меры казались излишними – куда ей было бежать и, главное, зачем?! Не без задней мысли он принялся ухаживать за вдовой и вскоре уловил первые признаки ее благосклонности. То, что графиня была однорукой, лишь приятно дразнило пресыщенного повесу.

Вальтер не спешил. Осада могла продолжаться сколь угодно долго. За свою многоопытную жизнь он твердо усвоил, что результат сам по себе банален, а вот пути к его достижению могут быть разнообразными и интригующими.

В замке «Две Тройки» была собрана огромная коллекция эротического искусства. Шутцбар особенно гордился подлинниками Фрагонара, копиями барельефов разрушенных тантрических храмов, голограммами работ скончавшегося от СПИДа художника Белецкого и видеофильмами категории "X", снятыми в конце прошлого века. Все это он неназойливо предоставил в распоряжение скучающей вдовы; иногда они обсуждали некоторые экземпляры коллекции за вечерним чаем...

* * *

Дней через десять Шутцбар повез Эльзу развлечься. Они выехали под вечер; Вальтер сам вел машину и делал это довольно рискованно. Начиналась вьюга, «Вольво» девяносто девятого года заносило на заснеженной дороге. Вскоре огни замка исчезли в седой пелене, а машина с охраной безнадежно отстала.

Эльзу охватило жуткое чувство изоляции, отчасти внушенной Вальтером. Ей не хотелось двигаться вперед, к возможной катастрофе и смерти, но и оставаться на месте, под опускающимся колпаком ночи, казалось невыносимым... Снежинки возникали из тьмы и разбивались о стекло. По обе стороны дороги проплывали черные стены леса.

Эльза покосилась на Вальтера и увидела вместо водителя огромного червя. Слепая тварь пошатывалась, склоняясь к рулю. Ее глянцевое тело было похоже на мужской детородный орган... Вдова догадалась, что психот начал «играть» с нею. Это была заведомо неравная партия.

...На самом деле Вальтер улыбался, раздумывая, не пришло ли время испортиться мотору. Потом он понял, что она боится и страх не возбуждает ее – в отличие от любопытства. Женщина, сидевшая рядом, в течение двадцати пяти лет не имела возможности спать ни с кем, кроме мужа. Это обещало знатоку целый вулкан страсти. Шутцбар решил, что заднее сидение машины – слишком убогое место для такого случая, и поехал еще быстрее. Приливы ее страха доставляли ему почти физическое наслаждение...

Скупо освещенный городок носил на себе печать упадка, но этого уже никто не замечал. Окраины опустели; каждый год молодые техны убегали к кочевникам в поисках свободы, но большая часть из них рано или поздно возвращалась обратно. Остальные жили по правилам, заведенным психотами, продавая себя и свои скудные таланты.

Шутцбар считался здесь далеко не самым плохим боссом. Некоторые даже находили его очаровательным. Во всяком случае, к нему относились с неподдельным почтением и ценили за то, что он никогда не прибегал к особо изощренной психической вивисекции.

...После ужина в ресторане Вальтер и Эльза оказались в стрип-баре «Креветка». Выбрали себе столик в глубине зала и заказали по коктейлю. Из посетителей бара большинство составляли женщины, а среди мужчин преобладали гомосексуалисты. Судя по всему, культовыми животными являлись пудели, особенно серебристого окраса.

Обстановка была спокойной, доверительной, чтобы не сказать – семейной. Вальтер знал почти всех здешних девочек и мальчиков в лицо... На подиуме извивалась «кошечка Бетти». Шутцбар едва скользнул взглядом по ее формам, знакомым ему не только визуально, и обрушил все свое внимание на Эльзу.

Они поговорили о том, что считалось «большой политикой», об обстановке в Клагенфурте, о шансах бастарда Рудольфа стать новым губернатором. Вальтер заметил, что Хаммерштайн была не совсем обычным техном. Все слабости, присущие этой человеческой породе, уживались в ней с неосознанным презрением к себе подобным. Он решил использовать это. Тем более, что случай представился очень скоро.

Гвоздем программы в «Креветке» был недавно нанятый хозяином негр Маркус. Вальтер уже был наслышан об этом сексуальном монстре, но ни разу не лицезрел того «во плоти».

При появлении Маркуса вялая толпа заметно оживилась. Свет погас. В помещении бара какое-то время были видны только красные точки сигарет и вспышки зажигалок. Потом на подиуме появилась фигура, покрытая фосфоресцирующим составом. Под мрачноватую электронную музыку Клауса Шульца негр исполнял долгий танец тени...

Эльза даже не заметила, когда именно ее рука оказалась в руке Вальтера. Тот ласкал пальцами ее ладонь и запястье... В «Креветке» забрезжил искусственный рассвет. Красноватые лучи вырезали из сумерек силуэт Маркуса, на котором из одежды был только какой-то фиговый листок, но зато огромных размеров.

Вскоре негр начал освобождаться и от этой детали, и Вальтер невольно прервал свои ласки. На теле Маркуса не было ни единого волоса. Чей-то пудель потерянно залаял в наступившей благоговейной тишине и тут же задушенно взвизгнул.

– Он вас интересует? – спросила вдова, у которой пересохло во рту.

Шутцбар подал условный знак своему охраннику, стоявшему поодаль, и с улыбкой повернулся к ней.

– Как большинство психотов, я бисексуален, – сообщил он. – Только что я велел пригласить его в замок.

– Зачем?

– Графиня, вы очаровательны, когда хотите выглядеть наивной. Он будет развлекать нас... долгими зимними вечерами. Мне показалось, что вы скучаете.

– Как трогательно. Значит, вы позаботились только обо мне?

– Нет. Посмотрите на этот сброд. Я забочусь о каждом из находящихся здесь придурков, хотя никто не сможет сказать, в чем конкретно состоит моя забота... Я поддерживаю равновесие. Впрочем, как вам известно, покойный граф занимался тем же. И в гораздо более значительных масштабах.

Вальтер расслабился и продолжал разглагольствовать:

– Умнейшие из людей считали тиранию лучшей формой правления. Все остальные рано или поздно приводят к разброду, войнам, анархии. Мы создали самую совершенную из тираний. Например, вы видели когда-нибудь непокорное овечье стадо?

– Ну почему же... Я могу вообразить себе некую болезнь. Вроде бешенства...

Вальтер понял, что Эльза неслучайно провела столько времени поблизости от губернатора. На мгновение он даже заподозрил некую ловушку, но потом вспомнил, что фон Хаммерштайн уже мертв.

– Это крайне маловероятно. Особенно, если учесть, что теперь уничтожены последние рассадники заразы.

– Но, кажется, никто не спросил у самих овец, довольны ли они таким положением вещей?

– Они довольны. Во всяком случае, ничто не мешает сделать их такими. В этом и состоит поддержание равновесия... Знаете, быть овцой в хлеву – это ведь очень удобно и даже приятно. К тому же, если нет опасности превратиться в баранью отбивную. А такой опасности действительно не существует, – самодовольно добавил Вальтер. – Говорят, я хороший любовник, но не каннибал.

– Однако я слышала кое-что о сопротивлении, кочевниках, монастырях... зомби...

Шутцбар благодушно улыбнулся, не спуская глаз с лоснящегося тела Маркуса, танцевавшего с сонным боа, который в заснеженном городке выглядел более дико, чем, например, инопланетянин...

– Вы дразните меня, графиня? Очаровательно... Отклонения от нормы неизбежны. Закон больших чисел действует и в человеческом стаде. Всегда найдутся безумцы, для которых идеи важнее благополучия и сытого желудка. При этом они почему-то исходят из совершенно ложной посылки, что таковы и все остальные люди. В этом и состоит патология... Но спросите у любого в моем городе – интересует ли его борьба? Болтовня о такой неудобной и обременительной вещи, как свобода? Нужна ли ему какая-либо идеология, кроме культа безопасности и удовольствий? Нет. Он скажет вам, что гораздо важнее, каким сегодня окажется пиво в ближайшем баре. Он пошлет ко всем чертям того, кто захочет изменить его жизнь... Монастыри – это убежища фанатиков и деклассированных элементов. Ну, а зомби – легенда, придуманная одним очень умным человеком. Почти наверняка одним из настоятелей. Может быть, даже психотом, – Вальтер тихо засмеялся. – Представляете, как запутались эти бедняги?!..

Эльза смотрела на него без улыбки. Казалось, его намек потряс ее.

– Вероятно, теперь я тоже всего лишь одна из овец в вашем стаде?

– А вам бы хотелось этого? – его голос стал вкрадчивым. Липким. И снова она увидела червя – слепого, огромного, страшного. Он торчал над столом, как фаллический памятник из черного монолита...

– Я еще не решила, – ответила она тому, кто спрятался под маской ее искаженного восприятия.

– Давайте выпьем за ваше решение, графиня, – предложил Шутцбар, снова пытаясь завладеть ее рукой.

– Прошу прощения. Одну минуту.

Она встала и направилась в дальний угол зала. Официант показал ей, где находится дамская комната. Завсегдатаи провожали однорукую графиню любопытными взглядами, не позволяя себе большего, поскольку все видели, что ее привел босс.

Когда Эльза вернулась, другой официант уже наливал шампанское в высокие бокалы... Маркус исчез. Его сменили три голые местные девочки, танцевавшие под нежную музыку Чайковского. Вальтер глядел на них чуть ли не с умилением.

– Посмотрите, им всего лишь двенадцать, но они уже понимают, что красивы и вызывают желание...

Эльза поднесла бокал к губам.

– Не пейте! – вдруг отчетливо сказал Шутцбар. Он жестом подозвал официанта, доставившего вино. Тот мгновенно оказался рядом и резко изменился в лице. Он что-то долго шептал Вальтеру на ухо, потом выпрямился. Его взгляд стал каким-то стеклянным. Он медленно протянул руку, взял бокал, стоявший перед боссом, и отпил из него.

Через секунду бокал разбился, а человек стал оседать. Вальтер брезгливо оттолкнул его, и тот повалился на пол. Кто-то завизжал, но Шутцбар тут же погасил вспышку паники. Все замерли, парализованные его влиянием. Музыка продолжала играть; чей-то пудель с любопытством обнюхивал мертвеца.

Вальтер с улыбкой повернулся к Хаммерштайн.

– Цианид, как я и предполагал. Оказывается, вы были правы – больные овцы еще встречаются. Странное совпадение... Ступайте в машину, графиня, а я займусь небольшим расследованием.

Эльза встала и пошла к выходу между людьми, застывшими, как манекены. У дверей кто-то из охранников Шутцбара набросил ей на плечи меховую шубу. Она обернулась.

Перед Вальтером выстраивались люди, отобранные по неизвестному ей признаку. На их лицах не было испуга. Напротив, все они выражали искреннее желание помочь.

Глава пятая. Столица

Если мы сможем увидеть свою собственную тень (темную сторону своей натуры), то сможем защититься от любой моральной и ментальной инфекции.

Карл Густав Юнг

1

Рудольф Хаммерштайн ужинал в обществе Габера и очаровательного секретаря-транслятора центрально-европейского отдела имперской канцелярии. Они сидели в русском ресторане на окраине Менгена, любовались умиротворяющим пейзажем через огромное панорамное окно и ели пельмени, приготовленные по старому сибирскому рецепту. За окном вздымались к небу горы. Это была трехмерная проекция Гималайского массива – подарок родному городу от одного из адептов «психо».

Был вечер, и заснеженные вершины на закате выглядели просто волшебно. Небо над голубыми хребтами становилось изумрудно-зеленым, затем зелень сменилась бирюзой, переходящей во все более глубокий фиолетовый цвет. Зажглись первые звезды, казавшиеся здесь огромными и сияющими с незамутненным блеском.

Секретаря-транслятора звали Тина. Она была филиппинкой по происхождению, очень недурна собой, и Рудольф грешным делом решил совместить приятное с полезным. Оказалось, что она любит русскую водку. После пятой рюмки ему пришлось следить за собой, чтобы выглядеть захмелевшим.

Руди не мог не заметить присутствие Павлиди, отравлявшее ему вечер. Тот сидел за два столика от него и вяло пережевывал белужье мясо в компании своей худосочной желтолицей жены. Ищейка сдержал свое слово. Имперский следователь и его люди начали неприкрыто следить за Рудольфом с того самого момента, как кандидат в губернаторы сошел с трапа самолета в столичном аэропорту. Смехотворная мера! Однако на человека, не контролирующего «психо», это действовало безотказно. Руди чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Кроме того, давление на него постепенно нарастало.

– ...Неделя? Это слишком мало, – сказал Рудольф, пожирая глазами невероятно гладкую кожу Тины.

Девушка, приставленная к нему специально для того, чтобы помочь ему разобраться в некоторых сторонах столичной жизни, поощрительно улыбнулась.

– Но ваш случай – особенный. Признаться, мы никогда не сталкивались со столь странными обстоятельствами наследования...

– Он имеет все права, но не владеет основным инструментом, не так ли? – вмешался Габер. Шеф охраны мрачно уставился на темнеющий ландшафт за окном. Будущее Карла было неопределенным.

– Ты много себе позволяешь, – заметил Рудольф и опять повернулся к Тине. – Значит, вы думаете, что мне придется задержаться?

– Решение примет специальная комиссия. Вам придется пройти собеседование, экспертизу, может быть, кое-какие тесты...

– Собеседование! Подумать только!.. А император? Когда меня примет император?

Тина широко открыла глаза, пораженная его невежеством.

– Но император никого не принимает, – она понизила голос. – Более того, его давно уже никто не видел.

– Никто не видел?!

– Тише, тише, господин Хаммерштайн! Об этом не принято говорить вслух. Его Императорское Величество вот уже около пятнадцати лет, как уединился в Храме Восьмого Неба. Это бывший монастырь, там, на окраине города, – она взмахнула узкой изящной кистью в неопределенном направлении.

«Похоже, этому парню не очень-то повезло,» – подумал Руди и изобразил живейшую заинтересованность.

– Но тогда каким образом император...

– Управляет, вы хотите сказать? Мне нелегко это объяснить... Вам говорит что-нибудь термин «сверхсознательное»? Император непосредственно связан с информационным поясом планеты. Связь постоянная и поддерживается даже во сне. Сообщения поступают по альфа-сети или... транслируются ближайшим окружением...

Ее очаровательный ротик произносил все это так, словно она растолковывала дикарю азбучные истины.

– Хм, ближайшее окружение... Кого вы имеете в виду?

Тут Руди заметил, что Габер бросил на него взгляд, полный отвращения, чуть ли не гадливости. Как будто он заговорил за столом о чем-то непотребном.

Тина опустила глаза.

– Этот вопрос – вне моей компетенции.

– Другими словами, вы боитесь? – на правах юродивого он позволял себе задавать любые вопросы.

– Ради бога, тише!.. Это может быть кто угодно. Например, любой человек из сидящих здесь...

– Даже он? – Руди показал на Габера и захохотал. У него получилось неплохо, только он не был уверен в том, что кожа на лице приобрела нужный оттенок. Краем глаза он видел, что Павлиди уже разделался с рыбой и теперь скучает, поглядывая в сторону хора, тянувшего что-то заунывное.

– Почему бы вам не поговорить о чем-нибудь другом? – процедил Габер, которому стало ясно, что служить этому безумцу может только еще больший безумец. Парень рыл себе могилу быстрее, чем экскаватор. Все психоты, находившиеся в зале, «прислушивались» к их беседе с неослабевающим интересом. Больше всего Карлу хотелось оказаться сейчас где-нибудь подальше отсюда – в охотничьем домике, в глуши, – и чтобы вокруг не было ни единого человека.

Ему удалось вытащить Рудольфа из-за стола лишь после того, как тот прикончил пузатый графинчик водки с посильной помощью Тины. В результате девушка тоже нетвердо держалась на ногах. «Снимает стресс», – понял Габер. Ему тоже хотелось напиться, но он не мог позволить себе такой роскоши.

Его и так уже выворачивали наизнанку на изощренных и продолжительных допросах в столичной полиции, пытаясь установить все обстоятельства гибели графа и появления зомби. Габеру пришлось согласиться на сканирование памяти, хотя в данном случае испросить его согласия было со стороны следователей лишь данью вежливости.

Чтобы освободиться от всего этого, он должен был подать прошение об отставке, но хорошо понимал, что уволиться может только на тот свет. Осознание этого не добавляло светлых красок в палитру его ощущений. Габер почти не верил в то, что Рудольфа утвердят в должности губернатора, и потому считал свою карьеру оконченной.

...Втроем они выбрались на панель перед рестораном. Резко похолодало. Солнце село, и горы стали неразличимыми. На западном краю небосвода таяли последние изумрудные мазки. Там, где находились жилые кварталы столицы, разлилось море огней.

Руди и Тина были слишком пьяны, и за руль ее «форда» пришлось сесть Габеру. Он медленно покатил вниз, к гостинице. Не доехав до цели двух кварталов, по настоянию Руди они завалились в бар, в котором исполнялись тантрические танцы, и здесь Хаммерштайн попытался довести Тину до нужной кондиции. В конце концов, танцуя, обнимаясь и перешептываясь, они пришли к соглашению и договорились, что едут к ней.

Насколько Руди понял, жизнь в столице была не из легких. Ментальное напряжение было причиной хронической депрессии. Самочка откровенно скучала, и он собирался как следует развлечь ее. В тот момент, когда она согласилась, он понял, что имеет дело с еще одним человеком Павлиди. Впрочем, это совершенно не мешало ему действовать в соответствии с программой, которой он даже не осознавал.

У дверей бара он объявил Габеру, что тот может возвращаться в гостиницу один. К его удивлению, шеф охраны не возражал. Должно быть, просчитал, что от такого хозяина лучше держаться подальше. Особенно тогда, когда Хаммерштайн ходил по лезвию бритвы.

Рудольф поймал такси, чуть было не оказавшись под колесами, и смеющаяся парочка погрузилась в просторный салон, оставив Габера с ключами от «форда» в кармане. Тина назвала адрес вслух, из чего следовало, что, по крайней мере, водитель является техном.

В такси оказалось довольно уютно, темно, и пахло пивом. Через минуту Руди осознал, что различает запахи духов, помады и особый запах женщины... Жар вожделения, мягкие губы, податливое тело... К своему удивлению, он обнаружил, что ему не нужно имитировать страсть. Все чаще он замечал за собой неконтролируемые проявления инстинктов, но не понимал – хорошо ли это или плохо. То, что он считал возвращением в животное состояние, напоминало ему нечто забытое, мучительной занозой засевшее в подсознании...

К тому моменту, когда он стащил с девушки трусики, оказалось, что такси уже подъехало к ее дому. Пришлось помятыми и возбужденными выбираться наружу, где их немного отрезвила нахлынувшая ночная прохлада. Трусики он все же успел сунуть в карман в качестве трофея.

Тина жила в доме, выстроенном в начале века в рациональном северо-европейском стиле. В его облике не было ничего лишнего, если не считать каких-то фигурок по углам крыши. Приглядевшись, Руди узнал в них демонов позднего буддизма. Многорукие, многоногие, оскалившиеся божки зловеще пялились сверху на гостя, но он лишь равнодушно скользнул по ним взглядом. Его Лоа обитали в другом слое – в зловонной луже кошмара, где не осталось места для веры.

Внутри дом был обставлен более чем скромно. Стандартная мебель из металлических каркасов и пластиковых панелей. Пара картин примитивистов на стенах. Уменьшенная скульптурная копия работы Эрнста Неизвестного. Никаких цветов – вообще, ничего живого. Стерильное жилище стерильно чистого человека, не желающего укореняться в преходящем...

Они торопливо сбросили одежду. Заперлись в душевой, и постель пришлось отложить на потом. Игра им понравилась и несколько затянулась. Они ласкали друг друга под тугими струями воды. Скользкие тела, облитые пеной, утратили индивидуальность. У Тины впервые был любовник, с которым она могла забыть обо всем, кроме секса. Естественно, он воспользовался этим.

Руди ненадолго отлучился – якобы, в туалет. На самом деле он пробрался в спальню и нашел там то, что хотел найти: музыкальную шкатулку. Он вскрыл ногтем «шрам» на груди и залез пальцами в образовавшийся карман. Его кожа снова приобретала чувствительность. Прикосновения были еще не болезненными, но достаточно неприятными...

Он вынул золотые диски, тускло мерцавшие в свете уличных фонарей, падавшем сквозь жалюзи, и очистил их от какой-то подозрительной слизи. Выбрал нужный диск, включил воспроизведение и убрал звук. Постоял немного, пока не почувствовал вибрацию, и вернулся в душевую.

Первый тайм был окончен; второй они решили провести в спальне. Девушка была распалена, и Рудольф знал причину. После небольшого технического перерыва он возобновил атаку, ожидая, когда мантра начнет действовать.

Спустя некоторое время ее взгляд стал не просто томным – глаза опустели, а в движениях появилось механическое однообразие. Она повторяла свои ласки настойчиво, как хорошо заученный урок, но между ощущением и удовольствием уже упал темный занавес...

«Вот такими их и нужно брать, – думал Рудольф. – Тепленькими, когда они меньше всего ожидают атаки и обнажают не только тела, но и свое жалкое „эго“...» Он думал об этом, но мысли принадлежали не ему. Он повторял про себя чужие слова, правильно расставляя акценты, и даже помнил интонации, с которыми когда-то они были произнесены, хотя с таким же успехом мог бы выговаривать фразы на незнакомом языке...

– Хватит! – приказал он, и Тина тотчас обмякла, увяла на нем, упала вперед и накрыла его лицо удушливой маской, сплетенной из гладких черных волос. Он оттолкнул ее в сторону и неторопливо оделся.

Было что-то около полуночи. Он находился в самом сердце враждебной империи, но не испытывал по этому поводу ни малейшего трепета. Интенсивность психо-поля, создаваемого скоплением сильнейших психотов планеты, была здесь выше, чем в любом другом месте, но он – счастливая кукла – не ощущал этого. Для него разница между населенными пунктами была чисто географической.

Быстро обыскав квартиру, он обнаружил револьвер в нижнем ящике стола. Это был «кольт-питон» с укороченным стволом. Тут же нашлись несколько ускорителей заряжания, наполненных патронами. Присмотревшись, он понял, что патроны снабжены серебряными пулями. Не задумываясь о том, что бы это значило, он присвоил себе револьвер, а кроме того, миниатюрную музыкальную шкатулку с аккумуляторным питанием, и счел себя готовым к предстоящей миссии.

...Тина лежала в той же позе, в какой он ее оставил. Она напоминала голое коченеющее животное с остекленевшими глазами. Несколько минут он изучал ее зрачки и реакции, воздействуя на тело в определенных точках. Транс был очень глубоким и продолжительным. Руди отключил рокотавшие на пределе слышимости барабаны. Кто взял ее душу: Китта, Зох, Мондонга?.. Выяснять это не было времени, хотя многое зависело от того, как поведет себя живой инструмент, оказавшийся в его руках.

Золотой диск вернулся в карман на груди, и на этот раз Хаммерштайн почувствовал какое-то незначительное сопротивление – вероятно, полость начала зарастать.

– Иди за мной! – прошептал он так тихо, что сам едва себя услышал. Но ОНО услышало. Тина послушно поднялась на ноги и направилась к выходу. Он не стал тратить время на то, чтобы одеть ее... Странная парочка снова оказалась на улице – мужчина без малейших признаков опьянения и голая девушка, не испытывавшая по этому поводу никаких неудобств.

Первый же таксист уставился на нее и пялился до тех пор, пока Рудольф не отключил его ударом в височную область. Потом он оттащил беднягу в ближайший садик и оставил отдыхать среди голых фруктовых деревьев и нарисованных прямо на сером фундаменте дома цветов. И вдруг он почуял их запах...

2

Наваждение оказалось недолгим. Нарисованные цветы ожили. Зашевелились. Начали превращаться в зыбких многоруких тварей. Они были странными – молочно-белыми, как луна, и загадочными, словно существа из туманных сновидений... Руди постоял среди них, не понимая, откуда исходит неопределенная угроза. Тревога сама по себе была дурным признаком – она означала, что он теряет неуязвимость.

...Цветы образовывали завораживающий текучий узор, постепенно приобретавший еще одно измерение, в котором проступили части человеческих тел, как на «трехмерных» картинках со скрытыми образами. В раскрывающейся чашечке одного из цветов Руди увидел рельефное лицо Илии Каплина. Оно было изъедено круглыми порами, а из пор, словно из мясорубки, просачивался окровавленный фарш...

Зомби смотрел на магическую стену, пытаясь разделить иллюзию и реальность. На его счастье, психотические игры были ему абсолютно чужды, поэтому он довольно быстро освободился от влияния наведенных образов. Сложная топография стены использовалась в качестве прикрытия – это был старый фокус с невидимостью, изобретенный первыми психотами еще на заре новой эры.

Прежде чем человеческие фигуры окончательно сформировались из фрагментов, «потерянных» его восприятием, Рудольф уже определил положение источников настоящей угрозы. Охотники оказались вполне реальными, а место покушения было выбрано правильно и со вкусом.

Вначале он плашмя рухнул на землю, не обращая внимания на сохранность шкатулки и собственных зубов. Очередь, выпущенная из пистолета-пулемета, снабженного глушителем, прошла выше. Пули взвизгнули при рикошете, и все встало на свои места. Двое убийц, сливавшихся со стеной, были совсем близко, поэтому зомби мог стрелять только лежа. Он перекатился на бок и выхватил «питон».

Но у тех двоих было преимущество. Они ждали с пушками наготове. Две пули почти одновременно вошли в его тело: одна – в области живота, другая пробила левое предплечье. Он ощутил только тупые удары, как будто кто-то дважды стукнул его молотком через подушку. С полным спокойствием Руди подумал о том, что надо бы поберечь голову и в особенности глаза...

Его рука направила револьвер на ближайшую цель с точностью баллистического вычислителя. К тому же он стрелял наверняка, не опасаясь промахнуться. «Питон» коротко рявкнул, и один из убийц, еще не успевший даже удивиться странной живучести жертвы, откинулся назад с круглой дырочкой во лбу. Выходное отверстие было менее аккуратным, поэтому на стене остался заметный смазанный след.

Однако у другого охотника все еще оставалось преимущество во времени. На этот раз он тоже стрелял в голову. Руди поздновато убрал ее с линии огня. Его лизнул раскаленный язык. Порыв обжигающего ветра был мгновенным. Пуля содрала изрядный клок волос и кожи с его темени. Голова дернулась, но рука зомби осталась неподвижна. Указательный палец работал, как стальной механизм. Три выстрела, почти слившиеся в один, обезобразили лицо убийцы, сделав его неузнаваемым. Пока он падал, его пушка выплевывала оставшиеся заряды в темное небо.

Руди был уже на ногах и прижался к забрызганной кровью стене. Оставался еще один человек с пистолетом-пулеметом, стрелявший с приличного расстояния и страховавший убийц. Он прятался где-то в саду...

Пользуясь передышкой, Руди запустил свободную руку под рубашку и нащупал рану в животе – сухое отверстие, в которое при желании можно было вставить мизинец. Ни крови, ни боли... Он потрогал спину и убедился в том, что по крайней мере одна пуля осталась в теле. Череп был цел, и значит, ему повезло. Впрочем, Рудольф понимал, что теперь он точно не станет губернатором. Какие еще требовались доказательства провидческого дара Дресслера? Но зомби не мог даже радоваться тому, что уцелел.

...Из сада донесся еле слышный шорох. Охотник уходил, осторожно ступая по гнилым листьям. Руди не стал его преследовать. Он наклонился, чтобы получше рассмотреть убитых. У обоих были настоящие бороды, а у того, который получил пулю в лоб – слегка раскосые глаза. Никаких документов и оружие без номеров. Руди почти не сомневался в том, что покушавшиеся на него принадлежат к сибирскому клану. Впрочем, с таким же успехом они могли оказаться наемниками Марты. Убрать Рудольфа в столице – это был бы хороший ход, достойный дочери Хаммерштайна...

Если семья Каплина начала мстить, то первые трупы наверняка появились и в Клагенфурте. О вероятной гибели Эльзы и Марты Руди думал совершенно безучастно. Без личного транслятора ему приходилось действовать наугад. Времени на то, чтобы провести сеанс с Тиной, уже не оставалось. Он наполнил патронами барабан револьвера. Ему предстояло выполнить последнюю из возложенных на него задач.

Он вернулся к машине и приказал Тине садиться за руль. Старый седан «шевроле» 2002 года медленно покатил по ночной улице. Спустя десять минут машина с выключенными фарами выехала на окраину города и направилась в сторону иллюзорных темных гор по абсолютно голой неосвещенной дороге.

Руди изредка поглядывал назад. Имперский следователь, конечно, давно и мирно спал в семейном гнездышке. Неужели Павлиди был так наивен, что полагался только на Тину? Хаммерштайн не мог поверить в это ни на секунду.

Яркая вспышка на мгновение озарила заднее стекло. Что-то взорвалось на одной из городских улиц, но зомби не придал этому никакого значения.

3

Нападение на Габера произошло практически одновременно с покушением на бастарда Рудольфа. Оставшись в одиночестве, Карл намеревался вернуться в гостиницу, но так и не добрался до своего номера.

Он уверенно вел машину по узким старинным улицам Менгена, руководствуясь исключительно своей тренированной памятью, и ни разу не ошибся. Он следовал кратчайшим путем, хотя почти не знал города. Заблудиться в столице было несложно, а для Габера к тому же и опасно. После прискорбного и до сих пор не расследованного убийства сибирского посланника любые меры предосторожности не казались лишними.

Габер тщательно проверил машину перед тем, как сесть в нее, сделал вид, что не заметил спрятанного в чехлах «жучка», и теперь ехал с поднятыми стеклами и избегал сближения с другими автомобилями. Это требовало искусного маневрирования и поглощало внимание, покуда он не свернул на пустынную боковую улицу. Но даже здесь он не сразу увидел легкий дымок, который начал просачиваться через решетку кондиционера.

Карл насторожился, заподозрив неладное. Машина была в порядке – Карл мог поручиться, что не подхватил на дороге какую-нибудь магнитную гадость. Все его органы чувств и в особенности психолокатор были подчинены обнаружению любых объектов, имеющих враждебный «след»... Спустя несколько мгновений Габер понял, что поразительно устойчивая струя дыма на самом деле представляет собой рой мельчайших насекомых – весьма эффективное оружие, против которого бессилен револьвер.

Он отреагировал раньше, чем насекомые оказались в его легких вместе с очередной порцией вдыхаемого воздуха. Это потребовало небольшого усилия – примерно такого же, какое затрачивается на уничтожение агрессии техна... Ему удалось обезвредить часть роя, при этом изрядное количество мертвых насекомых в виде серого порошка осело на его брюках. К несчастью, до гостиницы было еще далеко. В радиусе нескольких десятков метров от машины Габера не было видно ни одного человека, тем не менее атака на него продолжалась.

Плотность роя, управляемого извне, заметно увеличилась; темная пелена понемногу затягивала лобовое стекло... Габер понимал, что останавливаться не имеет смысла, – шансов уцелеть внутри машины было гораздо больше, чем вне ее. Тень, мелькнувшая впереди, оказалась крупной вороной. Тысячи птиц, подобных этой, кормились отбросами на столичных помойках. Ворона летела метрах в двадцати перед капотом «форда» и, по-видимому, не собиралась сворачивать.

Тем временем Карлу все-таки удалось полностью изолировать салон от окружающей среды. Это означало, что в его распоряжении остался весьма ограниченный запас кислорода, однако в любом случае все должно было решиться в ближайшие несколько минут...

За первым же перекрестком, когда машина снова набрала скорость, ворона резко развернулась... и остановилась в воздухе. Габер мог бы поклясться, что крылья птицы оставались неподвижными, пока он катастрофически быстро сближался с нею. Вдобавок какая-то сила буквально швырнула ее навстречу автомобилю...

* * *

В свое время, с одобрения Фон Хаммерштайна, под Клагенфуртом проводились опыты над животными с целью изучения возможности манипулирования ими и подавления инстинкта самосохранения. Насколько было известно Габеру, эти опыты не имели ничего общего с дрессировкой и оказались бесперспективными. Постоянный контроль за поведением «подопытных» требовал безупречной концентрации, а с увеличением расстояния между «ведущим» и «ведомым» затраты психической энергии становились колоссальными. С рыбами и насекомыми не удалось достичь даже такого разочаровывающего результата.

Путь «непрерывного управления» был признан тупиковым, а путь «программирования» не был пройден до сих пор ввиду чрезвычайной сложности задачи. Таким образом, Габер впервые столкнулся с проявлением «животного террора», но у него не осталось времени на анализ ситуации.

* * *

...Он практически не сумел помешать живому снаряду, устремившемуся навстречу своей смерти. Ему удалось только увеличить плотность воздуха на траектории движения птицы и поджечь ее оперение. Несмотря на это, в момент столкновения встречная скорость составила около трехсот километров в час.

Мощный клюв легко пробил стекло, а птичье тело, обладавшее достаточной инерцией, проделало в нем дыру размером с человеческую голову. Комок окровавленной и дымящейся плоти едва не задел пригнувшегося Габера и врезался в спинку заднего сидения. Оторванные крылья и слипшиеся перья остались снаружи, закрывая обзор.

Несколько секунд машина была неуправляемой. Когда Габер, наконец, поднял лицо, он увидел в образовавшемся отверстии оскаленную кошачью морду. Должно быть, кошка прыгнула на капот с тротуара или из окна какого-нибудь дома. Она была черной, с аккуратной полоской белой шерсти на груди.

Карл резко бросил автомобиль в сторону, но ведьмина тварь удержалась на нем, распластавшись на покрытом сетью трещин стекле и не обращая внимания на острые края. Через секунду она уже оказалась в салоне, впившись когтями в руки Габера и сдирая с его запястий полоски кожи. Он вытерпел боль, сцепив зубы. После этого он почти полностью отключил болевой центр. Оставшейся чувствительности должно было хватить ровно на то, чтобы не потерять ориентации. «Форд», виляя, мчался по подозрительно пустой улице...

Балансируя на рулевом колесе, кошка подобралась для прыжка. Но Габер не дал ей прыгнуть. Он схватил ее левой рукой, прежде чем она успела вцепиться ему в лицо. Габеру казалось, что он полностью контролирует ситуацию. Правой рукой он все еще крепко держал руль. Одновременно Карл начал тормозить, чтобы разобраться с возникшей проблемой. Но остановиться он так и не успел.

Его сильные пальцы сжимали тощее кошачье туловище. Он сжал их еще сильнее и услышал, как затрещали ребра. Кошка оглушительно взвыла. И в этот момент Габер понял, что имеет дело с необычным четвероногим. Он ощутил ладонью складку свежего шрама, сочившуюся кровью, и увидел грубую нить, которой был зашит кошачий живот. По обе стороны от белого пунктира стежков были кровью выведены какие-то варварские знаки...

На мгновение в голове Габера промелькнула мысль о том, откуда появились одержимые животные. Вряд ли это была официальная охота – в распоряжении императора имелись сотни более простых способов прикончить его. Скорее всего, он стал мишенью для клана Каплина, хотя теперь Габер готов был поверить и в реальность зомбирования животных. Спустя всего несколько секунд он убедился в этом, однако новое знание уже не принесло ему никакой пользы.

То, что кошка представляет собой живую бомбу, он понял слишком поздно. Бомба взорвалась прямо у него в руках.

Заряд взрывчатки, которой была начинена выпотрошенная тварь, оказался слишком мощным для одного автомобиля, не говоря уже о сидевшем в нем человеке.

«Форд» на ходу развалился на части, приземлившиеся в радиусе сотни метров. Начисто вылетели стекла в окнах ближайших домов. На месте взрыва осталась продолговатая воронка в асфальте. Опознать Габера не представлялось возможным. Во всяком случае у имперской полиции было немало проблем с установлением личности погибшего. Прошло немало времени, прежде чем связь между взрывом в Менгене и убийством Каплина в Клагенфурте стала очевидной.

4

Ночь была веселая, а старик действительно неплохо сохранился. Недостаток твердости он компенсировал опытом и изысканным обращением. Заполучив в свою постель графиню Хаммерштайн и ее дочь, Вальтер Шутцбар все еще не мог решить, считать ли это везением или же безрассудством со своей стороны. Они обе возбуждали его пресыщенные чувства, но совершенно по-разному: мать была зрелой, томно-ленивой любовницей и, казалось, снисходительно относилась к его ласкам (на самом деле Эльза стеснялась своего увечья), а дочь терзала Вальтера с молодой жадностью и звериным бесстыдством. Он ассоциировал их с животными: с ангорской кошкой и сиамским котенком. Это действовало на него примерно так же, как контрастный душ.

Спальня Шутцбара в замке «Две тройки» была похожа на дворцовый гарем из старой арабской сказки. Благоухали доставленные с юга цветы и пряности. Тончайшая роспись на стенах ласкала взор. Полупрозрачные ткани рассеивали и без того мягкий свет свечей. Из музыкальной шкатулки доносилась музыка группы «Орегон». В сумраке бесшумно скользили силуэты слуг. Вальтер и тут остался верен в себе: в числе его слуг были евнухи.

* * *

Около пяти лет назад Шутцбар «накрыл» обосновавшуюся в одной из деревень секту скопцов. Сектанты были, казалось бы, вполне безопасными, поголовно впали в дремучий и безжизненный мистицизм, но Вальтер решил не рисковать. Его забавляли эти людишки, добровольно лишившие себя едва ли не самой большой земной радости. Он тщетно копался в их выжженных фанатизмом мозгах, пытаясь обнаружить причину такой странной переориентации.

В конце концов секту разогнали, но двух самых молодых ее членов Вальтер принял к себе в услужение. Их преимущественной обязанностью было ублажать хозяина во время оргий. Он находил это пикантным и внимательно следил за изменениями, происходившими в их сознании. Один из его евнухов был уже достаточно близок к паранойе. Другой все еще считал замок Шутцбара чем-то вроде притона, где его искушал зрелищами своих распутств сам лукавый, принявший мужское обличье...

* * *

Вальтер долго оттягивал момент, когда придется расстаться с частью жизненной силы. Молодая Хаммерштайн была неугомонна; он понял, что его провинциалкам все-таки чего-то не хватает, – может быть, опыта и той особо изощренной среды, в которой прошла юность Марты?.. Об этом стоило подумать. Возможно, ему удастся договориться с кем-нибудь из столичных ценителей об обмене «воспитанницами», скажем, десятилетнего возраста. Пожалуй, так. Он решил завтра же востребовать и перечесть «Лолиту», чтобы поточнее установить этот самый «нежный возраст». А пока надо было восстановить потерянные силы...

Он мысленно отдал приказ, и вскоре под тускло освещенной аркой входа появился темный силуэт слуги. Того самого, чей болезненный взгляд все чаще останавливался на любовницах Вальтера. Вот и сейчас его зрачки перебегали с одной женщины на другую, но остановились на Марте. Та самодовольно потянулась. Ее кожа блестела от пота.

На плечи евнуха была наброшена нелепая, расшитая золотом хламида, опускавшаяся до пола, которую его заставлял надевать хозяин. Бритая голова и фигура выглядели бесполыми, словно принадлежали кукле. Шутцбар считал своего слугу именно испорченной куклой. Мысли и чувства евнуха были притуплены и блуждали в мертвой петле нереализованного желания.

Слуга поставил в изножье кровати огромный поднос, отполированный до зеркального блеска. Вдова Хаммерштайн смотрела на него пустыми глазами. Марта стала на колени и подобралась поближе к евнуху, разглядывая его и не обращая внимания на содержимое серебряных тарелочек. Скопец представлялся ей существом другой породы, ее любопытство было любопытством потенциального охотника.

– Это и есть твой евнух? – спросила она, не оборачиваясь.

Вальтер лениво промычал что-то, затягиваясь сигаретой.

– Пусть разденется, – потребовала Марта. – Я хочу посмотреть.

– Не дразни его. Он может стать опасным.

– Именно это я и хочу увидеть. Как они становятся опасными...

Психоты разговаривали так, будто скопец был еще и глухим.

– Марта, прекрати. – Попросила графиня, осмелившаяся напомнить о себе. Она лежала неподвижно, как статуя. Ее глаза были закрыты, а лицо заливал румянец стыда.

Дочь посмотрела на нее с презрением. Техны казались Марте сентиментальными до глупости. Именно страх перед любыми отклонениями и культ несуществующей в действительности статистической «нормы» привели их к краху...

Шутцбар затянулся еще раз. Приказ был отдан.

Евнух расстегнул золотую пряжку на шее и сбросил с плеч хламиду. Взглядам лежавших на кровати открылось его тело – бледное, худое, перепоясанное шнурком, на котором висел серебряный гвоздь. Пустота между ног казалась противоестественной.

– Для чего это? – с отвращением спросила Эльза.

Вальтер знал, что она имеет в виду, но предпочел ответить так, будто не понял.

– Чтобы канал не зарастал. – Сказал он, и Марта разразилась хохотом. Она упала на спину; ее груди тряслись, как два упругих резиновых шара, язык глубоко провалился в глотку.

О том, что хотел сделать евнух, мог бы рассказать только Шутцбар и, возможно, Марта. Во всяком случае, им были известны мотивы скопца, но тот не успел даже протянуть к ним руку. Сильнейшая режущая боль в животе скрутила его. Он рухнул на пол возле кровати. Его стоны заглушали изысканный гобой Пола МакКендлесса, и Вальтер велел скопцу убраться. Тот уползал, как побитая лысая собака, пораженная неведомой болезнью, и вслед ему несся издевательский женский смех.

– Ты жестокая девочка, – улыбаясь, сказал Вальтер Марте, передавая ей папиросу с травкой. Она развеяла его последние сомнения. Только что он лишился слуги, зато неплохо развлекся.

– Ага, – подтвердила Марта, плотоядно облизываясь, и чтобы доказать ему это, она принялась привязывать к спинке кровати его руки, используя детали своего туалета. Он догадывался, какая игра предстоит, и не сопротивлялся. Любой узел мог быть развязан при достаточной концентрации. Вальтер почти не рисковал. Без этого «почти» было бы скучно жить.

...Очень скоро ему пришлось пожалеть о своей беспечности. Марта оседлала его, но не успела сделать и нескольких движений. Короткий, но очень сильный удар, нанесенный из полумрака кем-то невидимым, лишил ее сознания. Она качнулась вперед, и ее отяжелевшее тело повалилось на Вальтера. Вдобавок кто-то вцепился в его ноги. Он приподнял голову, насколько позволяли привязанные к спинке кровати руки, и увидел лысый череп своего евнуха.

Шутцбар нанес запоздалый удар, но скопец продолжал держать его, корчась от боли. Чтобы не закричать, евнух впился зубами в хозяйское бедро. Отделаться от него было так же трудно, как остановить бешеного пса. Вальтер почти не мог повлиять на поврежденный мозг. Он попытался для начала сбросить с себя Марту, но ему удалось только вызвать судорожные и беспорядочные сокращения мышц ее тела.

Голова девушки оказалась возле его плеча, и стало видно ее искаженное лицо. На левом виске расплывался громадный фиолетовый кровоподтек – след энергетического удара, равномерно распределенного по большой площади... В этот момент Вальтер почувствовал, как что-то обвило его шею. Это были не пальцы и не веревка, а что-то упругое и сдавливающее одновременно со всех сторон, как резиновое кольцо.

Шутцбар понял, что потерял контроль над своим телом и – хуже того – над своим мозгом. Он попробовал освободить руки, но его захлестнули неизвестно откуда взявшиеся страх, чувство вины, похоть и уже не давали состредоточиться... Обруч на шее неумолимо сжимался.

Вальтер перестал видеть свечи. Перед ним проносились только мертвенно-серые призрачные тени. Он воспринимал вибрации умерших... Он слышал участившееся дыхание Эльзы, и до него наконец дошло, от кого исходит угроза...

Он дернулся, но это была уже агония. Евнух распластался у него в ногах, потеряв сознание от боли. Его тело весило тонны. Скопцу еще было неведомо, что он избавился от козней нечистого... Полупрозрачная субстанция – мерцающее подобие человеческой руки без костей – скользила вокруг шеи Вальтера, пронизывая подушку, простыни и даже плечо Марты Хаммерштайн. В выпученных глазах Шутцбара отражались язычки свечей, потом что-то странное произошло с его зрачками. Из них хлынула чернота, растекшаяся по глазным яблокам, и те стали похожи на два темных биллиардных шара...

Спустя несколько минут Эльза фон Хаммерштайн, урожденная Элайза Мария Гомес, покинула спальню Шутцбара. Впервые за много лет она испытывала чувство глубокого удовлетворения.

5

Дорога была выложена из плит, отполированных временем и плотно пригнанных друг к другу. Стыки не ощущались. Если бы не яркие звезды и засветка, которую создавали городские огни, здесь было бы совершенно темно. Техника последнего века сюда не добралась. Кто-то или что-то властно остановило ее. Дорога осталась такой же, как в древности, и только эрозия была врагом камня.

Рудольфу и Тине пришлось бросить «шевви», когда подъем стал слишком крутым и узким. Дальше они пошли пешком. Девушка двигалась, уставившись прямо перед собой. С таким же безучастным видом она шагнула бы в пропасть. Руди провел ладонью вдоль ее спины, чтобы не пропустить первые симптомы освобождения. Но Лоа до сих пор крепко удерживал ее душу. Несмотря на то, что было очень холодно, Тина даже не дрожала, а ее кожа оставалась гладкой...

Они брели под звездами – две не принадлежавшие себе человеческие тени, затерянные среди фальшивого гималайского величия. Спустя тысячу шагов они приблизились к каменной арке, очертания которой смутно вырисовывались на фоне неба. Арка была покрыта резьбой, почти неразличимой, но осязаемой. Пальцы Рудольфа пробежали по чьей-то каменной руке, выпуклому животу, утрированному фаллосу, окруженному продолговатыми лепестками... За аркой начиналась лестница, ведущая к храму.

Подъем оказался нелегким и долгим. Им пришлось преодолеть не менее пятисот ступенек, прежде чем они оказались у тройных ворот. Влево и вправо тянулись стены; понять, где кончается скальная порода и начинается кладка, было невозможно. Над центральной аркой имелась какая-то надпись. Если Лоа, руководивший Тиной, не подвел, надпись должна была гласить: «Храм Восьмого Неба». Руди равнодушно рассматривал вход в резиденцию последнего и самого могущественного императора планеты.

Пройдя под аркой, они оказались на переднем дворе храма. В темноте здание представлялось частью горной страны, чуть более правильной, чем природные исполины. По углам, словно стражи вечности, высились четыре восьмиярусные башни. Под крышей храма угадывались окна, затянутые паутиной линий, напоминавших витражи. Но бумаги или стекол давно уже не было. Зато был свет – слабый, розоватый свет, пробивавшийся изнутри здания, словно предвестник зари.

Рудольф понял, что все складывается не совсем так, как ему хотелось бы. Но отступать было поздно. Тина уже стояла у многостворчатых дверей. Когда он начал открывать их, дерево жалобно застонало... Они переступили порог и оказались между двумя рядами каменных колонн. Колонны были отделены от стен проходом шириной около полутора метров.

Свет падал из правого прохода. Колонны и алтарь из черного дерева отбрасывали расширяющиеся тени. Стены были увешаны ветхими полотнами, на которых плясали, совокуплялись, занимались садомазохизмом, демонстрировали непонятные символы боги и богини с ужасающими лицами. Композиции страдали избытком обнаженной плоти.

С лица Руди не сходила застывшая улыбка. На полу храма, покрытом толстым слоем пыли, не было никаких следов. Девушка следовала за ним неотвязно, словно тень. Спустя минуту он оказался прямо против ниши, в которой размещалось ритуальное оружие. Несмотря на очевидную древность, каждый из четырех топоров вполне годился для того, чтобы проломить кому-нибудь голову. Однако бритая голова, которую Рудольф увидел справа от ниши, явно принадлежала не тому, за кем он охотился.

6

Человек сидел в позе кэква-фудза[27] лицом к стене на подстилке и толстой подушке, подложенной под ягодицы. За его спиной ровно горели поставленные в ряд розовые свечи. Язычки пламени были абсолютно неподвижны. Незнакомец был одет в странный костюм – слишком просторный, но все же европейский.

Вокруг бритоголового висело невидимое облако покоя; этого облака избегали даже ночные насекомые. Казалось, ничто и никто не может потревожить медитирующего. За исключением Хаммерштайна, который сразу же направился к нише.

Подойдя поближе, он покосился на профиль сидящего человека. Он обратил внимание на холодное застывшее лицо с покатым лбом и необычайно длинную мочку уха. Неправдоподобно огромный череп мог вместить в себя уникальный мозг... но с такой же вероятностью череп мог принадлежать олигофрену.

Полуопущенное веко не дрогнуло, когда Рудольф и Тина появились в поле зрения сидящего. Если бритоголовый и дышал, то делал это совершенно незаметно. В его облике были кое-какие несуразности, которые Руди даже не пытался анализировать. Например, на бедрах медитирующего лежала кривая индийская сабля. Кроме того, он не отбрасывал тени на ближайшую стену. Розовые свечи освещали ровную оштукатуренную поверхность, на которой были различимы мельчайшие трещины.

Руди протянул руку к топору. Что-то прошелестело справа от него, и зомби обдало волной прохладного воздуха. Прежде пустое пространство заполнилось восьмидесятикилограммовым телом. Огромная черная тень взметнулась под потолок храма и слилась со свисающим пологом мрака.

Человек поднялся очень легко и быстро. В воздухе раздался короткий свист. Клинок плашмя ударил Рудольфа по пальцам. Он ощутил не боль, а некую останавливающую силу. Кощунственная аналогия пришла ему на ум. Сила воздействовала так, словно сам Барон Самеди ПРИКАЗАЛ ему быть смирным...

Руди повернул голову, чтобы рассмотреть досадную помеху, и в этот момент узнал бритоголового.

Это не было воспоминанием. Он составил чужое лицо из фрагментов, сложил мозаику в соответствии с внушенным ему алгоритмом. Рудольф видел его на фотографии, с которой Рейнхард Дресслер никогда не расставался и которую носил на груди рядом с сердцем...

В списке психотов, подлежащих уничтожению, этот человек занимал одно из первых мест. Первое всегда оставалось за императором. Но в некотором смысле бритоголовый был опаснее. Встреча с ним означала почти неизбежную изоляцию в Сумеречной Зоне. Это был тот, кто выдавал технам бесплатный билет в один конец. Ликвидатор монастырей. Изобретатель Зоны. Судья, выносивший приговоры, и палач, приводивший их в исполнение. Для этого он не нуждался в помощниках. Его мозг был адски совершенным инструментом пытки и смерти.

Широкое лицо с глазами навыкате приближалось к Рудольфу. Наверняка уже началась атака, однако он ровным счетом ничего не чувствовал. Зомби просто ждал, когда враг потеряет преимущество, которое имел благодаря сабле... Но оказалось, что бритоголовый атаковал не его.

Из-за спины Рудольфа выступила Тина. Ее тело сотрясалось так сильно, что капли пота летели в стороны. Кожу на лице сминали невидимые пальцы. Теперь девушка не казалась красивой и даже симпатичной, – ее лицо исказилось до неузнаваемости и стало почти нечеловеческим...

Барон Шверин фон Вицлебен улыбнулся. Его глаза не выражали ничего, что можно было бы хоть как-то интерпретировать. Он легко и даже ласково похлопал девушку ладонью по щеке. Когда она начала приходить в себя, на ее лице отразилась вначале благодарность, а затем страх.

– Зачем ты привела его сюда? – прошептал барон без всякой злобы.

Она затравленно оглянулась, и тут Вицлебен проткнул саблей ее живот. Руди увидел острие, пробившее кожу на спине. Впервые за много дней он испытал что-то вроде легкого сожаления. Но случай был удобным, и он не мог его упустить.

Зомби толкнул Тину на барона, пока клинок еще оставался в ее теле. Он шагнул вперед и нанес стремительный удар из-за головы умирающей девушки. Его кулак погрузился в пустоту. Там, где только что находился барон, осталось всего лишь его размытое изображение, не отбрасывавшее тени. Лицо и фигура выглядели замутненными; там, где прошла воздушная волна, клубилась потревоженная пыль.

Руди услышал смешок позади себя, прозвучавший в тишине храма гулко и преувеличенно громко. Он обернулся. Вицлебен стоял возле черного алтаря, скрестив на груди руки. Он был в смокинге, как будто только что вышел из клубной курительной, а сабля вообще исчезла.

Тина потеряла равновесие и упала на пол. Ее голова оказалась возле правого ботинка Руди. Призрачный бритоголовый страж храма с окровавленной саблей в руке висел над нею тусклеющей голограммой... Пламя свечей снова выровнялсь. Они излучали розовое сияние, безрадостное, как огонь далекой преисподней.

* * *

Барон расслабился и позволил себе немного поболтать.

– Итак, господин Хаммерштайн, какова причина вашего дурацкого любопытства?

Тон Вицлебена был вполне светским, будто они обсуждали результаты последних скачек.

– Причина у моих ног, – ответил Руди, не выказывая особого огорчения. – Люблю развлекаться в романтической обстановке.

– Прошу прощения за то, что нарушил ваши планы.

– Ничего, сущие пустяки. Я счастлив, если подобные упражнения помогают вам сохранять форму.

– Теперь я понимаю озабоченность Павлиди. – Барон обошел вокруг Рудольфа, разглядывая его, словно музейный экспонат. – Вы действительно странный персонаж. Мне придется лично заняться вами. В противном случае я проявил бы непростительную беспечность.

– Не понимаю, о чем это вы толкуете.

– Допускаю, что не понимаете. Вы просто машинка для исполнения желаний. К сожалению, не моих.

– Черт возьми, это звучит оскорбительно!

– Хватит паясничать! – лицо фон Вицлебена стало зловещим. В свете, падавшем снизу, оно напоминало глиняный череп. – Меня не интересует мнение дрессированных убийц. Так же, как господина Павлова не интересовали ощущения его бедных собачек... Но своего он добился...

Рудольф почти не слышал последних слов барона. Его сознание исчезло в черной дыре и проникло в две изнаночные вселенные. В одной из них ему предстоял короткий путь суицида, в другой – чуть более продолжительный путь на новом уровне сопротивления.

Вицлебен не заметил этого – предполагаемая жертва не излучала ничего, кроме необычного диапазона вибраций из витального центра. Вибраций, характерных для коматозного состояния, однако и здесь имело место всего лишь подобие, а не идентичность.

Силуэт барона, утрачивающий плотность, все еще перемещался вокруг этого полутрупа, пока его удаляющийся голос мягко шептал:

– Кого же мне благодарить за такой «подарок»? Крозиг мертв... Элию? Сократеса? Дресслера?..

Руди все еще находился в двух шагах от ниши с топорами. Ему оставалось только протянуть руку, чтобы коснуться одного из них.

– Я хочу увидеть императора.

– Но император не хочет тебя видеть, идиот!

* * *

...Оружие оказалось слишком тяжелым для одной руки. Руди провел им вдоль нематериального следа по-настоящему опасного удара. Лезвие топора разрезало ткань смокинга на груди Вицлебена, как нож плуга взрыхляет землю, но, к сожалению, всего лишь оцарапало кожу...

Под ногами зомби разверзлась пропасть. Он балансировал на самом краю расширяющейся трещины и вскоре потерял равновесие. Иллюзия падения была полной. Чтобы избежать этого, ему пришлось отпрыгнуть в сторону, и это оказалось ошибкой. То, что Вицлебен влиял даже на восприятие зомби, говорило о невероятной, почти демонической силе его «психо».

Барон скользнул мимо Рудольфа, будто порыв враждебного ветра, и слился с силуэтом, уставившимся в стену над трупом Тины. Иллюзорная пропасть тотчас же исчезла. Но Руди потерял время. Пора было ставить точку... Держа топор в левой руке, правой он выхватил револьвер.

Человек в просторном костюме, который мог двигаться стремительно, ускользая от опасности, на этот раз почему-то не торопился. Тем не менее он развернулся лицом к Рудольфу, не поколебав пламени свечей.

– Эта игрушка не сработает, мой мальчик, – проговорил фон Вицлебен. – Порох не воспламенится. Здесь (он обвел взглядом храм) изменяются свойства материи. Никакой детонации; лазер твоей шкатулки бесполезен, и тебе пришлось бы немало потрудиться, чтобы получить электрический ток. Во всяком случае, это никому еще не удавалось... Почему-то мне кажется, что тебе это тоже не удастся. Ты-то далеко не гений...

Зомби нажал на курок. Ударник звякнул о капсюль. Выстрела не последовало. Тогда он швырнул в барона топор.

Тяжелое оружие отклонилось от цели, распласталось в воздухе и совершило плавный вираж. Его двойное лезвие со свистом рассекало воздух, будто крыло истребителя. Он и был истребителем. Истребителем зомби...

Топор описывал сужающиеся круги под сводами храма. В центре этих кругов находился Руди.

Последним оставшимся у него оружием было собственное тело. Он пробормотал заклятие и почувствовал проникновение духов. Это явилось неожиданностью – храм был прекрасно защищен, – но помощь пришла из-под земли, из ближайшего узла некросферы...

Ноги зомби оторвались от земли. Он вытянулся в воздухе горизонтально, превратившись в подобие снаряда. Струя какой-то энергии, в которой мгновенно умирали микроорганизмы, поддерживала его в подвешенном состоянии, затем согнула сильным выплеском в области живота и послала вперед, словно огромный бумеранг.

Интерьер храма выглядел размытым при огромной скорости вращения; кровь отлила от глаз, и в течение нескольких секунд Руди видел только тьму, разрываемую багровыми вспышками... Клинок Вицлебена вспорол пространство там, где мгновение назад находилась шея зомби. Он ударил барона обеими ногами в грудь и вбил бы того в стену, если бы стена вдруг не утратила твердость.

Фон Вицлебен проделал в ней метровое углубление, а потом упругая субстанция выбросила его обратно, словно резиновая подушка. Красивое, растянувшееся на секунды сальто, выполненное с нечеловеческим совершенством, было к тому же смертоносным. В верхней точке траектории, оказавшись вниз головой, барон зацепил саблей вращающееся тело Руди. Зомби начал падать, задувая свечи...

Барон прирос к полу и на мгновение поднес к глазам саблю. Лезвие утратило блеск на двадцатисантиметровой длине. Оно было испачкано обо что-то, напоминающее влажный пепел... Тем временем летающий мертвец догнал топор и схватил его за шершавое древко. Тяжелое оружие снова рассекло воздух, и Вицлебену пришлось перемещаться, выбрасывая фейерверки темных фантомов. Его собственная фигура напоминала мираж, дрожащий над горизонтом пустыни. Силуэт барона снова обрел четкие очертания на безопасном расстоянии от Рудольфа.

– Неплохо! – насмешливо произнес фон Вицлебен. – Значит, это все-таки правда...

Руди медленно приближался к зыбкой человекообразной статуе, как будто отлитой из застывшего вулканического стекла. Он начал заносить над нею топор для нового удара. Рана не болела. Он ощущал только некоторое неудобство, словно его ребра были опутаны проволокой.

– Что – правда? – спросил он ласково. Слова казались липкой сетью, способной удержать барона на месте.

– Дресслер, Дресслер, старая лиса, – пробормотал про себя Вицлебен и при этом даже выглядел довольным. Он не любил неопределенности, но теперь все стало на свои места. Он переместился еще раз и оказался за спиной Рудольфа. Его передвижения были незаметны, как дуновения ветра. Он сказал:

– Хватит, конец! Ты мне понравился, но ты мне надоел. Я тебя убираю... Не расстраивайся – ты мне еще понадобишься. Я сохраню тебя, как идеального носителя...

Руди мало что понимал. Весь его путь, усеянный трупами, оказался бессмысленным. Но потом он вспомнил проповеди настоятеля Дресслера.

– Сумеречная Зона, – тихо произнес он, безуспешно пытаясь приблизиться к барону, ускользавшему, словно в дурном сне.

– Нет, это неинтересно. – Сказал тот. – Я спрячу тебя поближе. Как насчет двадцать пятого века? Двадцать шестого? Самое глухое подземелье Европы? Замурованное надежнее, чем гробница фараона?.. Скажем, монастырь... Вымерший монастырь под Менгеном...

* * *

С лицом барона произошла разительная метаморфоза. Или зомби только ПОКАЗАЛОСЬ, что произошла. Теперь он ни в чем не был уверен...

Сквозь кожу проступил огромный светящийся череп. Его глазницы были затянуты черной пленкой, мерцавшей, словно звездное небо. Внутри этой неопределенной субстанции парили острова спиральных галактик. Самая большая из них, похожая на свастику, рассекала глазницы пополам. Отдельные звезды были неразличимы. Белый череп стал средоточием Вселенной, Храм Восьмого Неба казался гораздо менее значительным миражом...

Руди был дезориентирован. Единственное, в чем он был уверен, это в том, что Вицлебен находится где-то поблизости, возможно, на расстоянии вытянутой руки, и его положение неизменно. Топор начал оплывать и вскоре превратился в лужу у его ног. Рукоятка вытекла из руки, словно была вылеплена из пластилина. Зомби не видел ничего, кроме белеющего черепа, и поэтому ударил двумя пальцами по глазницам барона.

Он пробил магическую пелену и тотчас же перестал ощущать свои пальцы. Их больше не существовало, или же они превратились во что-то другое – вакуум, скопление газа, свет... Череп засиял нестерпимо ярко. Его влияние поглощало мысли, высасывало разум, освобождало дух... Зомби выдернул пальцы и буквально «увидел», как их плоть заново формируется из мельчайших частиц. Потом они исчезли из поля зрения.

Руди снова смотрел в глазницы демона и постепенно переставал осознавать себя. Теперь он состоял из вибраций другой частоты, что позволяло ему беспрепятственно проникать сквозь материальные преграды, и даже поток времени не увлекал его за собой, просачиваясь «сквозь» тело, как вода протекает через решетку... Он «увидел» завораживающую пустоту мира, почувствовал, насколько велики расстояния между атомами, ощутил «медленно» вибрирующее вещество земли и каменных стен, которое теперь казалось ему не более плотным, чем туман...

Планета распадалась, превращаясь во вселенную мерцающей пыли – пыли, танцующей в лучах потустороннего сияния, и эти лучи, рождающие материю из вакуума, были единственной неоспоримой реальностью. Они не имели ничего общего со светом и скорее были некими векторами вероятности. Для демона они означали неизбежность. Один из таких лучей нес Рудольфа, как ветер несет парусный корабль, к новому воплощению, еще невидимому острову бытия, и где-то в окрестностях другого мира и другого века он вдруг ощутил, что его существо возвращается из астрала. Он снова начал обрастать плотью...

На него обрушилась почти невыносимая тяжесть бытия.

Ему предстояло заново познакомиться с последствиями первородного греха.

7

Рейнхарду Дресслеру нравилось экспериментировать с человеческим мозгом. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди сходят с ума. Он пришел к выводу, что это не имеет ничего общего с деградацией и означает лишь то, что подопытный частично пребывает в другой реальности.

Дресслер страстно хотел понять и начал понимать многое из того, что происходит внутри черепа. Мозг представлялся ему бомбой замедленного действия, начиненной биологической тканью, мистическим туманом и подозрительно устойчивым набором электрических импульсов.

Этот интерес возник в нем очень рано. На его глазах съехала крыша у матери. Тогда они жили в трущобах, и деваться было некуда. Постоянное соседство с душевнобольной оказалось страшным и... завораживающим. В тринадцать лет Рейнхард уже смотрел на нее глазами исследователя и учился управлять даже ее безумием.

Она покончила с собой, птичкой выпорхнув из окна, когда ему исполнилось семнадцать, но для Дресслера это был уже отработанный материал. В самый разгар «тихой» психотической революции он превратился в бродягу, несколько лет скитался с кочевниками, угодил в «плавучую общину» – корабль традиционалистов, пытавшихся избежать неизбежного. Потом были Карибы, Ямайка, Гаити, где он стал посвященным, а в последствии – и жрецом вуду. Некоторое время спустя Дресслер впервые услышал проповеди Сократеса, тогда еще просто одного из идеологов сопротивления, и понял, что судьба сама вложила оружие в его руки.

На совершенствование этого оружия ушло около десяти лет, но то были лучшие годы в жизни Рейнхарда. Его деятельность была наполнена смыслом, а монастыри стали силой, с которой считались имперские губернаторы... Потом что-то сломалось; хрупкое равновесие нарушилось; психоты научились влиять на сознание своих «оппонентов», и количество монастырей начало стремительно сокращаться...

Невеселые воспоминания посетили Дресслера, когда он лежал в глубокой расщелине с женщиной, еще вздрагивавшей от его ласк. Ее звали Барбара. Еще недавно она считала его если не маньяком, то по крайней мере, человеком с серьезными психическими отклонениями. Ему было плевать; он использовал ее в своих целях.

Необходимый минимальный сдвиг был достигнут. С некоторых пор настоятель перестал использовать трансовые ритмы барабанов. Вместо этого он скармливал своей подопечной лошадиные дозы ЛСД. «Кислоту» доставляли в Сумеречную Зону самые преданные из его последователей. Так у Дресслера постепенно скопился приличный запас – от уличных суррогатов до первоклассного «Сандоза»[28].

То, чем он думал скрасить свою безрадостную старость, пригодилось ему гораздо раньше. Бывшая служанка оказалась первым человеком в Зоне, отправившемся в принципиально новое путешествие... Только что Рейнхард окончательно пришел к выводу, что поиски выхода в пространстве бессмысленны; теперь перед ним лежали неисследованные и гораздо более обширные территории измененного сознания.

Самым трудным оказалось поддерживать связь с «проводниками», как Дресслер окрестил про себя своих подопытных. Он начинал экспериментировать с зомби, но те уже не годились для такого сложного перехода. Проводник должен был обладать полноценным мозгом, способным самостоятельно воссоздавать предшествующую реальность. Тем не менее Дресслер понял, что не сможет переместить туда свое тело. Для этого ему не хватало некоего органа, образовавшегося у психотов в результате неизвестных мутаций. Вицлебен оказался действительно непревзойденным в своем искусстве, а настоятелю пришлось искать обходной путь.

И он его нашел.

Ключом к заветной двери оказалась «кислота».

* * *

...Он ввел Барбаре еще сто микрограмм препарата и осторожно осмотрел ее тело, не реагировавшее на его прикосновения. Дресслеру предстояло поддерживать жиснеспособность оболочки проводника в течении ближайших нескольких часов. Тело обладало достаточным запасом витальной энергии. Ему не грозило удушье, остановка сердца или мозговой коллапс. Органы чувств были полностью заблокированы. Некоторую опасность представляло возможное омертвение тканей, но Дресслер научился предотвращать это с помощью специального массажа. Выделение происходило самопроизвольно и регулярно; в связи с этим Рейнхарду приходилось выполнять не очень приятные, но необходимые процедуры.

...Вокруг места, выбранного Дресслером для очередного опыта, неподвижно стояли зомби – что-то вроде личной гвардии настоятеля. Он видел их темные головы, озаренные лучами красного карлика. Никто не смел потревожить Дресслера или помешать ему во время его непонятных бдений, и все же зомби были рядом на случай непредвиденных искажений. Подобное произошло уже дважды: один из «пациентов» Рейнхарда пытался убить его, а другой – покончить с собой. В последнем случае не помогли даже зомби – проводник почти мгновенно перегрыз себе вены.

Барбара оказалась самым «способным» из проводников. Ее восприимчивость была так велика, что Рейнхард поражался разнообразию пространств, которые она пересекала во время «странствия». Но он не мог позволить себе бесцельные перемещения, пусть даже вызывающие экстаз и предпринятые для достижения чистого кайфа. Он искал реальность, из которой был изгнан Вицлебеном...

Спустя примерно полтора часа тело Барбары впервые зашевелилось. Женщина лежала голая, чтобы одежда не стесняла движений и не мешала Дресслеру массажировать кожу. Теперь настоятель увидел необычную игру мышц, совершенно не затрагивавшую застывшего лица. То, что он вначале принял за судороги, было попыткой свернуться в кольцо, но этому препятствовали кости скелета.

В результате тело перекатилось на живот и продолжало волнообразно извиваться. Мелкие порезы, по-видимому, не причиняли ему боли. Пот обильно сочился из пор, отчего тело стало скользким. Оно проползло несколько метров приблизительно так, как это делает змея, – без помощи рук и не отталкиваясь от земли ногами. Да, больше всего его движения напоминали конвульсии обезглавленной змеи или сжигаемого червя. Казалось, что кости размягчились и изгибались под резиновой кожей, но так только казалось. Выпученные глаза Барбары не мигали и смотрели только прямо перед собой. Из красноватой щели рта высовывался сильно удлинившийся и очень тонкий язык...

Дресслер наблюдал за этими метаморфозами с интересом исследователя. Он почти догадывался о том, что происходило с сознанием Барбары в эту минуту. Тело-змея добралось до вертикального участка стены в тупике расщелины, потыкалось в нее головой, оставило обильные следы слюны на камне и поползло обратно, чтобы снова надолго замереть у ног настоятеля... Кожа Барбары была покрыта множеством мелких порезов и ссадин, особенно сильно пострадала грудь. Это не добавляло привлекательности последней любовнице Дресслера, но она уже и не интересовала его в этом качестве.

Он попытался установить связь с проводником. Для этого ему пришлось настроиться на его специфические вибрации. Вначале он вошел в контакт с телом, ощутил даже легкий болезненный зуд на своей груди и животе, но на соответствующем уровне сознания была каверна, пропасть, черный коридор, из которого еще никто не возвращался таким, каким был прежде. Дреслеру уже приходилось «встречать» преображенных странствием – безумие делало их абсолютно непригодными для жизни.

Он «погрузился» в каверну, постепенно утрачивая ориентиры прежней реальности. Там, где предстояло странствовать Дресслеру, существовали лишь эманации запредельных существ, и оттуда же иногда излучались чувства, для которых в человеческом языке пока не было придумано названий... С некоторого момента Рейнхард осознавал себя как бы в двух слоях жизни: в грубом, отягощенном материей и набором более-менее стабильных форм, и безликом, многомерном слое Лоа, где не было никаких физических преград.

В первом слое осталось его тело. Оно находилось в безвыходной пространственно-временной ловушке, для которой и были предназначены его органы чувств. Здесь было намертво зафиксировано его восприятие, но теперь информация не достигала мозга.

После долгого периода неподвижности Барбара (вернее то, что выглядело как Барбара,) встала на четвереньки и начала облизывать лицо Дресслера пересохшим шершавым языком. Он никак не реагировал на эту сомнительную ласку – его лицо было просто частью оболочки, утратившей прежнее значение. Потом Барбара присела и по-собачьи помочилась. В другое время это показалось бы Дресслеру отвратительным; теперь же для его расслоившегося сознания не существовало уродства или красоты...

Он окончательно оставил свое тело. Оно было весьма уязвимым, однако вряд ли что-нибудь угрожало ему в ближайшие пять-шесть часов. Все равно мясу предстояло разложиться. Прах настоятеля принадлежал Сумеречной Зоне.

Самого Рейнхарда уже было некому вернуть из «странствия», но он нисколько не переживал о брошенной старческой плоти – на этот раз он и не собирался возвращаться.

* * *

Многолетние сумерки подходили к концу. Теперь Дресслер знал, какой ценой достигается подлинное освобождение. Ему было открыто почти любое сознание, почти каждый мозг, не исключая животных. Он мог воздействовать на мертвую материю, и в его распоряжении была безвременная вечность. Он искал бастарда Рудольфа в Менгене 2030 года, но тот бесследно исчез.

Настоятель Дресслер обнаружил его почти на том же месте несколько веков спустя.

Часть третья. К мечте о жизни

Семя – к зародышу.

Зародыш – к ростку.

Росток – к листьям.

Листья – к цветку.

Цветок – к летящей пыльце.

Пыльца – к мечте о жизни.

Жизнь – к будущему.

Будущее – к страданию.

Эдгар Ли Мастерс

Глава первая. Сладкая парочка

...Ради чего нас послали в путь,

Ради Рождения или Смерти?

Томас Стернз Элиот. Паломничество волхвов

1

Его окружали абсолютная темнота с температурой погреба и воздух, остававшийся неподвижным несколько сотен лет. Все запахи давно исчезли; вся органика распалась; атмосфера стала стерильной и мертвой. Рудольф выдохнул в нее миллионы микроорганизмов, находившихся в его легких вместе с воздухом, который он вдохнул еще в Храме Восьмого Неба.

Если бы Руди владел «психо» и мог прозондировать окружавшее его пространство, он понял бы, что находится в глухом каменном мешке, а над ним нагромождены тысячи тонн базальта, причем весь могильник представляет собой гигантскую перевернутую пирамиду с вершиной, погруженной в земную кору. Пустоты вблизи основания представляли собой подвалы бывшего доминиканского монастыря. Трудно было вообразить себе природный катаклизм, в результате которого появилось это странное образование. Преображение рельефа планеты было следствием последней тотальной психотической войны...

Но наследственная сила Хаммерштайнов ушла безвозвратно, и Руди принялся исследовать свое чистилище, выставив перед собой руки. Он сделал несколько шагов и наткнулся на абсолютно глухую стену, загибавшуюся над ним низкой аркой. Зомби ощупал себя и обнаружил, что одет в тот же костюм. При нем остались даже музыкальная шкатулка и револьвер, спрятанные во внутренних карманах.

Он не был подвержен клаустрофобии, равно как и последствиям абсолютной изоляции. Положение погребенного заживо не пугало его; при отсутствии выхода он просто ожидал бы полной остановки дыхания, а затем и мышления.

Теперь у него оказалась бездна времени, и спешить было явно некуда. Медленно пробираясь вдоль стены, он размышлял о том, можно ли считать мертвым существо, которое дышит? Не дышит, но двигается? Не двигается и не дышит, но осознает себя как нечто неподвижное?.. Граница между жизнью и смертью представлялась ему размытой.

Руди снова вспомнил о Гуго. Что отличало его самого от законного сына Хаммерштайна, кроме степени распада клеток тела? Он знал – что, но этого было мало, чтобы преодолеть собственную запрограммированность. Иерархия и многослойность управляющих программ казались чудовищными и поражали воображение – начиная с генетического кода ДНК и заканчивая не отличающимися особым разнообразием реакциями на внешние раздражители... Все это приводило к выводу о человеческой неполноценности, но иногда неполноценность оборачивалась превосходством.

...Он ползал вдоль стен бывшего монастыря, как муха в поролоновых порах, и в его голове постепенно складывался план подземелья. Вначале ему было трудно удерживать план в памяти, тем более, что подвалы оказались многоэтажными, но потом, после тренировки, карта возникала перед ним в виде светящейся сетки или рисунка на черном песке.

Могила, в которой его похоронил Вицлебен, оказалась достаточно просторной, и все же здешнего кислорода среднему человеку едва ли хватило бы на неделю. Руди дышал с гораздо меньшей частотой, чем средний человек, и потому мог бы протянуть здесь больше месяца. Но на кой ему нужен был этот месяц?..

Потом он вспомнил слова барона об «идеальном носителе» и продолжал поиски. Вицлебен не был похож на болтуна, но до сих пор Рудольф не нашел ничего, кроме обломков камней. Даже скелеты, если таковые и были тут когда-то, давно рассыпались в пыль. Он исследовал ряд маленьких пещер, похожих на монашеские кельи. В них сохранились только металлические подсвечники и оклады икон. Поскольку Руди не знал, что именно может ему пригодиться, он таскал с собою эти куски меди и железа, пока их не стало так много, что пришлось избавиться от накопившегося барахла.

Чуть позже он осознал, что был по-детски наивен. Вполне возможно, Вицлебен обманул его, обрекая на безысходность. А слова... слова были всего лишь инструментом пытки... Но Руди, начисто лишенный некоторых человеческих слабостей, не спешил предаваться отчаянию.

Так, в безостановочном движении, он провел трое или четверо суток. У него не было галлюцинаций и приступов депрессии – он посчитал это еще одним из доказательств того, что не является человеком... Вернувшись к тому месту, из которого начинал поиски, он хотел повторить весь путь и на этот раз собирался искать потайные люки, скрытые механизмы, пустоты в стенах.

Бездеятельное ожидание тяготило ничуть не более, чем бессмысленная работа, и некоторое время Руди созерцал вращающуюся трехмерную карту подземелья. Это была своеобразная медитация, которая неожиданно привела его к пониманию роли одного из центральных помещений пирамиды – маленькой кубической камеры, совершенно никчемной с практической точки зрения...

Зомби до сих пор не ощущал нехватки кислорода и потому не торопился. Вместо этого он перебирал в своей предельно оскудевшей памяти все, когда-либо слышанное им о талисманах. Связанная с ними магия была примитивной, но порой весьма действенной...

Внезапно он осознал, что не чувствует своей правой руки. Он поднял левую и нащупал холодные пальцы, шарившие на груди под рубашкой. Впечатление было странным и непередаваемым. Собственная конечность стала чужой и двигалась независимо от его желаний. На мгновение она показалась ему рукой бездыханного незнакомца, бесшумно подкравшегося сзади. Но тогда тот должен был появиться из стены, к которой Руди прижимался спиной...

Правая рука нашла и разделила края нагрудного кармана отросшим ногтем большого пальца. Разум зомби «столкнулся» с другим, неощутимым – разумом клеток, и Рудольф вдруг осознал намерение и цель, которые, возможно, не имели ничего общего с его собственными. Рука извлекла из кармана диски, содержавшие мантры-коды и звуковые ключи...

Экран музыкальной шкатулки был источником тусклого света, который Руди увидел впервые за несколько суток. Аккумулятора должно было хватить на пять-шесть часов непрерывной работы. Вполне достаточно для того, чтобы отыскать выход или окончательно расстаться с надеждой. В последнем случае ему оставалось только найти соответствующий диск и настроиться на вибрацию уничтожения. Это было едва ли не самым простым – собственная частота внутреннего камертона почти совпадала с доминирующей частотой, излучаемой некросферой...

На ощупь все диски были практически одинаковы. Рудольфу пришлось искать нужный фрагмент, рискуя озвучить парализующий код или запустить программу саморазрушения. Пару раз он был весьма близок к «отключению», пока наконец не наткнулся на мантру, подействовавшую на него подобно электрошоку.

Вскочив на ноги, он направился в сторону кубической камеры кратчайшим путем. Карта лабиринта, существовавшая только в его воображении и тем не менее поразительно устойчивая, позволяла ему двигаться практически безошибочно. Какой-то нематериальный сгусток перемещался перед ним во тьме. В воздухе впервые за много лет появился запах, который Руди еще не мог ни с чем отождествить.

Вибрации барабанных мембран распространялись по закоулкам подземелья. Проходя мимо монашеских келий, зомби услышал шорох, с которым в одной из них пересыпался песок. Он не испытывал ни малейшего желания интересоваться причиной этого. Все его внимание было сосредоточено на невидимой и неизвестной цели. Он снова был всего лишь инструментом своего создателя...

Впереди забрезжил свет – красноватый, как луч закатного солнца. Руди увидел стены подвала; они были гладкими и исчерченными правильными квадратами плиток. Повсюду прямые углы, если не считать полукружий арок. Торжество геометрии, выхолощенная тайна лабиринта, подземелье двадцать первого века. При естественном освещении стены, должно быть, приобретали стерильно-белый цвет...

Рудольф завернул за угол и оказался в коридоре, ведущем к камере. Вход находился в точности напротив выхода, и коридор тянулся дальше. Таким образом, камера представляла собой всего лишь маленькое помещение, в котором с трудом поместилась бы детская кровать.

Свет падал из левой ниши. Заглянув туда, Руди увидел знак Дамбаллы[29], проступивший на стене и испускавший рубиновое сияние. Жирное кольцо обрамляло пустоту в центре...

К тому времени зомби испытывал нечто вроде эйфории – чувство, ему незнакомое и потому переживаемое с особой силой. Все его существо пронизывали волны энергии, устранявшей сомнения и внутренние запреты. Он внимательно осмотрел камеру, облицовка которой ничем не отличалась от той, что была здесь повсюду. Абсолютно голые потолок, пол, стены... Если не считать пылающего веве. Знак наверняка тоже был ключом, на этот раз – оптическим.

Руди подошел к нему вплотную. Из круга, очерченного телом змея, веяло холодом, как из дыры, пробитой в чужой беззвездный космос... Руди протянул руку к этому месту, и его пальцы не встретили сопротивления. Кисть исчезла в иллюзорной стене; он видел только растворяющееся в воздухе запястье.

Зомби прикоснулся к чему-то, спрятанному в магическом тайнике. Это «что-то» было неровным, теплым, немного липким. Руди показалось, что он узнает очертания предмета. Он обнаружил два отверстия там, где им и полагалось быть. Но этот предмет был в тайнике не единственным.

Под ним Рудольф нащупал металлический ящик размерами с большую книгу. А вот под ящиком опоры не оказалось – возможно, он был подвешен в магнитном поле. Руди потянул его на себя, и тот легко поддался, словно плавающая в воде доска.

Внутри Дамбаллы появился край ящика – почерневший, со следами ржавчины и давними вмятинами, оставленными чем-то очень тяжелым. Но его содержимое интересовало Руди лишь во вторую очередь. Он уставился на предмет, лежавший сверху – человеческий череп с отпиленным затылком. Костяную маску. Фетиш, превосходящий по силе любой известный ему талисман...

Нижняя челюсть отсутствовала, а в верхней почти не осталось зубов. Если череп был настоящим, то его размеры были поистине выдающимися. Руди только однажды видел обладателя такой огромной головы, и по его личному времени это произошло совсем недавно...

Он прикоснулся к Маске Сета другой рукой. Настоящая белая кость, не подвергавшаяся разрушительному воздействию времени... Только глазницы выглядели более чем странно. Они оказались затянутыми черными пленками.

Руди взял Маску, погрузив пальцы в глазницы. Ощущение было таким, точно он опустил их в теплое молоко. Повернув к себе маску внутренней стороной, он увидел, что пальцы исчезли. Изнутри Маска была покрыта какой-то серой пористой субстанцией, напоминавшей высохшее вещество мозга. От нее тянулись и растворялись в воздухе тончайшие липкие нити...

В груди появился холодок – неприятный и в то же время обнадеживаюшщий. Рудольф медленно поднес Маску к лицу... Звуки барабанов исчезли. Вместо них зомби «услышал», как духи разговаривают в толще здешних стен... Когда расстояние между Маской и его лицом составляло всего несколько сантиметров, кто-то ударил Руди по рукам...

* * *

Ему открылся мир – таким, каким он был до дня творения. Пространство без материи. Дух, витающий над бездною, обрамленной рубиновым горизонтом... Не горизонтом – пылающим змеиным телом... Два кровавых знака Дамбаллы сжались и сияли вдалеке, словно умирающие звезды. Потом они превратились в тусклые точки и наконец исчезли. Руди снова остался в полной темноте.

Какая-то сила, вроде встречного ветра, прижимала Маску к его лицу. Сопротивляться ей было так же бесполезно, как противостоять сновидению...

Руди почувствовал головокружение и вместе с тем – абсолютность своего покоя, словно миры завертелись вокруг его головы. По телу пробегали электрические разряды; тихо потрескивали вставшие дыбом волосы, но кожей он ощущал только прохладу и свежесть... Вместе с тем ему казалось, что он сходит с ума и распадается на молекулы.

Он скорчился, пытаясь оторвать от лица Маску, и рыдал, как ребенок. Потом сквозь рыдания неожиданно для него самого прорвался смех. С большим трудом он отыскал и нажал непослушным пальцем клавишу на корпусе музыкальной шкатулки. Сразу же стало легче...

Ему открылось нечто, способное разрушить более впечатлительную личность, но его жалкие мозги выдержали. Наступило спасительное безмолвие. Безжалостная истина проникла в сознание, превратив его в пустыню без единого атрибута реальности и воспоминаний о том, какой должна быть эта реальность.

2

Рудольф делал шаг за шагом, и его не покидало жуткое чувство, что он видит последний сон замурованного в стене. Мимо него и сквозь него перемещались мерцающие камни, утрачивая плотность по мере приближения и словно растворяясь в свете, исходившем от Маски. И почему-то каждый камень казался ему мертвой вселенной – кошмарным местом, в котором спрессованная глина заполняла пустоты между звездами...

Он отталкивался от праха, уплотнявшегося под его ногами и снова становившегося непроницаемо твердым. Он шел, преодолевая сопротивление среды, лишь чуть более плотной, чем воздух. Он вдыхал затхлый кисель или жидкую пыль; две черных глазницы маски-черепа были туннелями в ад. Ящик оттягивал его руку и издавал скрипящий звук, когда металл просачивался сквозь камни.

В тишине вибрировало что-то, порождая голоса и волны страха, заставлявшие сознание мерцать. Маска Сета могла свести с ума своего обладателя... Руди пришла в голову странная мысль: он подумал, что вряд ли завершил бы переход, если бы оставался живым. Стоило на мгновение поверить в незыблемость материи – и он превратился бы в бесконечно тонкий слой мертвой ткани, сдавленной многометровой толщей стен.

...Потом сквозь контуры каменной кладки проступили зазубренные очертания холмов, озаренных сумеречным светом, и развалин, почти поглощенных лесом. Руди не сразу заметил человеческую фигуру – она была неподвижна и занимала так мало места в новом для него ландшафте, спрятавшись в глубине прохода между двумя полуразрушенными стенами, заросшего кустарником и травой.

Руди чувствовал себя высохшим, почти мумифицированным, словно неделю скитался по пустыне без капли воды. Ему казалось, что с него свисают лохмотья кожи и ветер свистит в обнажившихся костях. Иллюзия была настолько полной, что он бросил взгляд вниз, на свою руку, торчавшую из рукава. На тыльной стороне ладони сидела мертвая бабочка. При первом же прикосновении она рассыпалась в пыль...

Здесь был другой воздух, другой оттенок неба, другой запах земли. Руди не мог сказать, в чем заключаются почти неуловимые отличия, которые стали причиной его отчуждения. В одном он был уверен: кислорода в атмосфере стало гораздо меньше...

Каменный коридор закончился. Рудольф увидел голую девушку, по-прежнему стоявшую у входа и смотревшую на него, не мигая. Возле ее ног лежала сброшенная одежда, грубые сапоги, меч, и полный мех для воды. Набор показался ему немного странным, но что бы это ни значило, он снял Маску, которую теперь ничего не удерживало.

Его зрение прояснилось. Перспектива слегка изменилась, пейзаж посветлел, а девушка оказалась совсем юной. Его опасения были напрасны. Она не испугалась. На ее лице вообще не отражалось никаких эмоций. В своем вечернем костюме и туфлях на тонкой подошве он, должно быть, выглядел довольно странно, но она рассматривала его без тени любопытства или стеснения.

Девушка была так прекрасна, что он не мог оторвать от нее взгляда. Пропорции ее головы и тела казались не совсем обычными, но гораздо более совершенными, чем у всех известных ему людей. Незнакомка была продуктом какой-то незнакомой ему эволюции, порождением некросферы – он ощутил это сразу же и понял, что проглотил привлекательную на вид, но ядовитую приманку.

Она уставилась на Маску, которую он держал в руке. А он опять не видел своих пальцев, погруженных в глазницы. Теперь крайние фаланги будто утопали в горячей жидкости – там, где они находились сейчас, наверное, было очень жарко...

Развалины окружал совершенно дикий, дремучий лес. Где-то за темной стеной деревьев садилось или вставало багровое солнце. В небе мелькали силуэты птиц. В лесу раздался вой, отдаленно похожий на волчий.

Девушка обернулась и некоторое время смотрела в ту сторону, откуда донесся вой. Светлело, и Руди понял, что солнце все-таки встает. Там, куда он попал, было утро, нехоженная местность и странная девушка – красивая, как нимфа, и непосредственная, как зверь. Он не замечал ее дыхания, хотя подошел очень близко.

Вой оборвался, и наступила тишина, не сулившая ничего хорошего. Девушка внезапно обернулась. В ее руке блеснул нож, который она держала до этого лезвием кверху. Его спасло то, что он еще не успел расслабиться. Удар был направлен ему в живот. Руди отбил ее кулак, будто выброшенный стальной пружиной. Клинок вонзился ему в левое предплечье и пробил руку насквозь, не причинив особого вреда.

Рудольф шагнул в сторону, пожертвовав приличным лоскутом кожи, и отбросил в сторону металлический ящик, который затруднял движения. Девушка пристально смотрела ему в глаза, даже не глядя, куда попал нож. Когда она увидела, что его зрачки и веки не отреагировали на боль, на ее лице появилась кривая ухмылка.

Отбросив бесполезный нож, она наклонилась за мечом, и в этот момент Руди нанес ей удар в голову. Сильный, точный удар, который должен был бы лишить ее сознания. Она оказалась на земле, но тотчас же вскочила, двигаясь стремительно и легко, как пантера.

Воспользовавшись тем, что клинок оказался лежащим на двух камнях, Руди сломал его пополам ударом ноги. В этот момент девушка, которую он посчитал одержимой каким-нибудь Лоа из числа самых зловредных, вцепилась в Маску обеими руками. Ее сила превзошла его ожидания. Она рванула фетиш на себя, и Рудольф едва устоял на ногах. Однако чем бы Маска ни была, он не собирался с нею расставаться...

Незнакомка упала на колени, но только для того, чтобы укусить его руку. Он не дал ее зубам сомкнуться. Сработала мышечная память. Неуловимым движением он выхватил револьвер и успел вставить ствол ей в рот. Она прокусила кожу на его запястье, но потом зубы заскрежетали о сталь.

– Убью тебя, – тихо произнес Руди, зная, что действительно придется сделать это, если она будет вести себя столь же агрессивно. Ему будет жаль испортить эту голову, но у него не останется другого выхода...

Как ни странно, Тайла поняла то, что он сказал. Произнесенные им слова немного отличались от тех, к которым она привыкла, у незнакомца был заметный акцент, но в общем смысле фразы не приходилось сомневаться...

* * *

Лазарь, запрограммированный на достижение одной-единственной цели, пребывал в состоянии неопределенности с того момента, как оказался в нужной точке пространства и столкнулся с непредвиденным обстоятельством в виде человека, уже завладевшего Маской Сета. Примитивный ум некросущества оказался бессилен.

Когда агрессия стала угрожать самоуничтожением, Тайла превратилась в статиста, пассивно наблюдавшего за развитием событий. У нее не было ни целей, ни желаний, ни каких-либо соображений. Притяжение фетиша удерживало ее поблизости, как притяжение звезды удерживает на орбите мертвую планету...

Вальц и Ансельм притаились за ангельской личиной Тайлы, выжидая, что же будет дальше. Человек (или нелюдь), владевший Маской, был полезен – намного полезнее, чем целый отряд обычных солдат. Особенно теперь, когда рядом были ликантропы и, вероятно, сам мастер Грегор...

Лазарь не был уверен в том, что сможет в одиночку противостоять своему создателю. Некросущество также не думало о соблазнении – оно просто искало наиболее действенный способ подчинить себе мужчину. Таким образом, Рудольф должен был стать жертвой того, что принято называть женским коварством. На самом же деле Тайла не была женщиной, жертвы оказались принесены в другом месте, а коварство обернулось предопределением.

* * *

...Руди понял, что убивать девушку не потребуется. Тем лучше – он хотел сохранить ее для себя. Что-то подсказывало ему: в этом новом, уродливом мире осталось очень мало людей, закон и порядок выглядели совсем иначе, жизнь ничего не стоила, а тех, кто «поддерживал равновесие», уже давно не существовало. Более того, необратимо изменился лик планеты. Воцарился хаос. Города были поглощены джунглями... И Руди не понимал, почему с таким остервенением цепляется за жизнь (если, конечно, он действительно жил)...

Проще всего было снова воспользоваться Маской, но оказалось, что ему присуща вполне человеческая осторожность. Он справедливо опасался того, что «следующий» мир окажется еще более странным и еще менее пригодным для существования.

Когда он хотел поднять мешок, чтобы спрятать в него Маску, девушка по-звериному оскалила зубы и чуть было не укусила его снова. «Черт с тобой!» – подумал он и предоставил ей самой тащить свое сомнительное сокровище. Она вцепилась в мех и успокоилась только после того, как Руди отошел на несколько шагов.

Он сел на камень, лежавший в тени под стеной, – и тем самым сделался гораздо менее заметным и обезопасил себя от нападения сзади. Но не сверху. Побеги дикого леса нависали над развалинами. В светлеющем небе стал виден столб черного дыма от костра или пожарища. Возможно, люди находились ближе, чем Руди предполагал. Он пытался определить, что же ему делать дальше. Еще никогда (на своей недолгой памяти) он не попадал в столь абсурдное положение.

Девушка начала одеваться под его равнодушным, но неотступным взглядом. Она делала это без стеснения и женского лицедейства. Он все еще не мог понять, неужели эта тварь так хитра, что способна изображать недоразвитого ребенка. Не было почти никаких причин так думать. Почти...

То, что он принял за инфантилизм, на самом деле объяснялось растерянностью. У Тайлы не было ни одной связной мысли и ни одного непротиворечивого желания. Ансельм и Вальц раздирали ее сознание на части...

– Как тебя зовут? – спросил он, удивляясь тому, как быстро меняется выражение ее лица: от задумчиво-мечтательного до злобного и даже какого-то подловатого. Что-то мелькало в ее глазах – будто тени скользили внутри глазных яблок... Иногда белки затуманивались и становились почти пепельными; зрачок терялся на темном фоне, и тогда направление взгляда невозможно было определить. Окаменевшие глаза, лицо без взгляда, существо обращающееся в статую в течение неуловимо малого промежутка времени...

– Тай-ла. – Произнесла она после долгой паузы.

– Откуда ты пришла?

Вместо ответа она повернулась в сторону восходящего солнца. Первые розоватые лучи пробивались сквозь сплетенные кроны. Видимо, Руди напрасно ожидал от нее, что она станет его гидом в здешнем «парке чудес».

– Зачем тебе это? – он протянул ей древний череп, обладавший сверхъестественным свойством искажать реальность.

Тайла дернулась, как обожженная. В ее движениях не было координации. Она отшатнулась, но в то же самое время ее рука протянулась к маске. Половина рта улыбалась, другая половина болезненно кривилась. Правая щека девушки задергалась, словно у нее был тик. Одержимый Вальц рвался вперед, чтобы завладеть фетишем. Однако осторожный и рассчетливый Ансельм на этот раз победил, и рука безвольно повисла вдоль тела.

...В том мире, из которого прибыл Рудольф, было очень мало шизофреников, а запущенные случаи встречались крайне редко, да и то, в основном, среди кочевников. Психоты владели радикальным средством против болезни. Поэтому Руди не мог поставить соответствующий диагноз. Он спросил, какой, по ее мнению, сейчас день, месяц и год. Название месяца было ему абсолютно незнакомо, а словосочетание «124 год династии Вазра» еще больше запутывало дело.

Убедившись в том, что не добъется от девушки более внятного ответа, он положил Маску на колени, расстегнул рубашку и осмотрел затянувшуюся рану на животе. Во время перехода кожа стремительно регенерировала, шрам был почти незаметен. Не осталось следов огнестрельного ранения в руку, хотя срез, сделанный ножом Тайлы, обнажал серое обескровленное мясо. У себя на голове Руди нащупал узкую полоску нежной кожи, на которой не росли волосы...

Ногой он пододвинул к себе брошенный металлический ящик. Тайла следила за ним косым взглядом. Было заметно, что она озабочена еще чем-то. Проковырявшись несколько минут, Руди вскрыл проржавевший замок с помощью ножа. К его разочарованию, в ящике обнаружилась только старая толстая книга, пострадавшая от влаги, а когда-то давно – и от крысиных зубов. Но книга была спрятана вместе с маской и, возможно, была не менее ценной реликвией...

В этот момент раздались заунывные звуки. До Рудольфа не сразу дошло, что звуки издает Тайла, тихонько напевая себе под нос. Она пела пророческую песню, которую услышала от Охотящейся В Ночи. «Время ветров, время волков...» – подвывала сумасшедшая, почти не раскрывая рта, и зомби внезапно понял, что надо уходить.

Он захлопнул ящик и на всякий случай снова вытащил револьвер.

– Пойдем отсюда, – предложил он Тайле, вцепившейся в свой драгоценный мех.

– Иди, – сказала она с хитрой улыбкой. Но улыбка была на губах, а в зрачках – змеиная пустота.

Он резко обернулся, схватил ее за челюсть и крепко прижал к стене.

– Слушай, сука, постарайся быть полезной! У меня есть огромное желание тебя прикончить.

Она осталась равнодушной. Ее глаза ежесекундно менялись, становясь то по-девичьи наивными, то искушенно-мудрыми, то злобными глазками существа, которого опасался даже Руди. Наконец во взгляде Тайлы обозначилось фальшивое послушание. Она кивнула.

– Нужно идти туда, где восходит солнце. Хочешь жить или хочешь умереть – все дороги ведут к Железной Змее...

Он понимал ее без труда. Несмотря на то, что слова «жить» и «умереть» она заменила какими-то другими, близкими по смыслу. «Железная Змея» напомнила ему о чем-то – может быть, о знаке Дамбаллы, указавшем на выход из подземного лабиринта...

Он раскрутил ладонью барабан «питона». Механический треск совершенного механизма подействовал отрезвляюще. С полминуты он размышлял, куда бы пристроить Маску. Наконец просто засунул ее под рубашку, взял в свободную руку ящик с книгой и зашагал в сторону багрового пятна, едва просвечивавшего сквозь частокол древесных стволов.

Тайла поплелась следом, держась от него на приличном расстоянии. Из-за полного меха, который она забросила на плечи, ее фигура казалась безголовой и уродливой.

3

А тем временем настоящая принцесса Тайла томилась за стенами женского монастыря под строгим надзором монахинь. Обитель находилась в пятидесяти лигах к северу от Моско. Положение принцессы можно было сравнить разве что с положением заключенной. Свобода передвижения ограничивалась монастырским двором, пристройками и садом, однако Тайле нельзя было появляться на стенах, отправлять письма и, конечно, даже речи не было о прогулках за внешними воротами. Она ела только растительную пищу, круг ее общения был весьма ограничен, большую часть времени она проводила с закрытым лицом.

В первый же день Тайла предстала перед Матерью, Божественным Светильником, Победительницей Скорби. У настоятельницы больше не было светского мирского имени – она принадлежала космосу. Это была высокая женщина, еще в молодости иссохшая без мужской ласки. Когда она стала слишком стара для эротических снов, ее посетили видения другого рода. Теперь ей частенько грезились ландшафты потерянного рая, монстры некросферы, проникающие в надточенные червем греха человеческие оболочки, а также ангелы жизни, чересчур слабые и малочисленные, чтобы помочь людям, томящимся на одной из умирающих планет. И все же Мать порой не видела того, что происходило у нее под самым носом...

Настоятельница была единственным человеком в монастыре, знавшим, кто скрывается под видом юной послушницы. Поручение Императора было необременительным, но весьма ответственным. Страшно было даже подумать о том, какое наказание обрушится на дочерей Божьих, если с принцессой что-нибудь случится. Поэтому инстинкт самосохранения превратил старуху в настоящего сторожевого пса.

Она имела с Тайлой ежедневные многочасовые беседы, доводившие бедняжку до изнеможения и, по-видимому, служившие единственной цели, – не спускать с принцессы глаз. В остальное время функции соглядатаев выполняли старшие монахини... Тайла не могла даже пожаловаться: пытаться связаться с Императором было бессмысленно, а встретиться с его посланником Гемизом, регулярно наведывавшимся в монастырь, ей не давали.

Всякий раз Гемиз оставался в обители всего несколько минут, издали убеждался в том, что с принцессой все в порядке, но ночи предпочитал проводить в более веселых местах... Однако с некоторых пор прекратились и визиты Гемиза. Император стал использовать для контроля силу «психо». Это отнимало у него громадное количество витальной энергии, и должно было иметься веское оправдание таким затратам.

Тайла по-прежнему не подозревала о причинах происходящего, как, впрочем, и о многом другом. Заточение угнетало ее. Она быстро превращалась в анемичное, слабое существо, цветок, увядающий без солнечного света, тень человека, бесполую, безликую, стерильную обитательницу некрополя, полного похороненных заживо...

Победительница Скорби продвигалась к своей цели с удивительной скоростью. Ей оставалось совсем немного, и она достигла бы ее, если бы не вмешательство сил, для которых толстые монастырские стены были прозрачны, как воздух.

* * *

...Тайла открыла глаза, и ее взгляд уперся в низкий потолок кельи. Чадила догорающая свеча, зажженная ею только для того, чтобы не просыпаться в темноте. Но спала ли она? Неприятный привкус во рту свидетельствовал об обратном...

Ледяные иглы страха вонзились в кожу на голове – казалось, что волосы начали расти внутрь черепа. Тайла вдруг почувствовала какое-то движение у себя в желудке, который не был пустым, – в нем будто ползало что-то отвратительно холодное...

Темный дымок от сгорающего фитиля змейкой вился кверху и, похоже, не ускользал полностью в вентиляционное отверстие величиной с кулак, а оседал на известке, которой были покрыты потолок и стены, в виде хорошо заметного налета копоти. Змейкой вился дымок... Змейкой... Змеей... Принцесса вспомнила вкус змеиного мяса. И содрогнулась, испугавшись самой себя и того, что с нею происходило.

В сознании не было ясности. В последнее время память изменяла ей, тело все чаще становилось чужим. И тогда происходили странные вещи...

Тайла лежала на жестком матрасе, покрытом грубой простыней из конопляного волокна, и пыталась разделить явь и сон. Это давалось ей с огромным трудом. Она отчетливо помнила мучительно длинный вчерашний день, пронзительные звуки вечерней молитвы, красные лучи солнца, окрасившие монастырские стены на закате в розовый цвет, и то, как спускалась в подвал...

Ее келья находилась ниже уровня земли и была последней в ряду почти одинаковых тесных помещений. Таким образом, она не могла подняться наверх незамеченной. Опека монахинь была негласной, но не прекращалась ни на минуту. И, что самое обидное, на такое существование обрек принцессу родной отец!..

...Перед тем, как лечь, она зажгла свечу длиной в локоть и толщиной в три ее пальца. Такой свечи обычно хватало надолго. Почти до утра.

С некоторых пор Тайла очень боялась темного промежутка перед самым рассветом. Тем более, что о наступлении рассвета она узнавала только по звуку колокола, звонившего к заутрене. Во мраке растворялись стены кельи, и тогда принцесса видела то, чего не должна была бы видеть молодая девушка, прячущаяся в обители, якобы надежно защищенной от всех невзгод, опасностей и грехов...

И с каждой ночью становилось все хуже. К видениям добавились ощущения. А потом Тайла начала СЛЫШАТЬ. Она слышала голоса умерших, доносившиеся из-под земли...

Дальше – больше. В полусне келья наполнялась призрачными существами и ускользающей нечеловеческой музыкой. Говорящими насекомыми. Теплыми и холодными тенями, позволявшими Тайле осязать пустоту. Тоскливыми птичьими криками. Мужским похотливым шепотом. Жалобным детским плачем... Иногда голосов было так много, что принцесса зажимала ладонями уши и беззвучно кричала, разинув рот. Но голоса звучали в голове. А тени перемещались за плотно сжатыми веками...

Когда постороннее присутствие стало постоянным, Тайла настолько свыклась с ним, что уже не замечала ничего необычного. Тем более, что посторонний оказался не где-то снаружи, а внутри ее тела...

Если бы Мать заподозрила нечто подобное, она назвала бы случившееся с послушницей вселением беса. Но это был очень, очень хитрый бес, избегавший внешних проявлений и любых словесных ловушек...

* * *

...В ту ночь Тайле не помогла и свеча. Наоборот, тени отступили из светового круга в самые черные углы и оттуда грозили ей безумием. Понемногу она привыкла и к этому. Разделение ее сознания завершилось. Больше она не испытывала одиночества в изоляции. Она приобрела пугающую способность находиться в разных местах кельи одновременно. Кружилась вокруг огонька свечи, взмахивая мохнатыми крылышками. Пряталась в щелях между камнями, прикрываясь хитиновым панцирем. Ткала паутину, выпуская из себя тончайшую сверкающую нить. Была чем-то неописуемым, зарытым в землю и проникающим сквозь поры, пытающимся найти выход на поверхность. И она все еще оставалась человеком, почти ребенком, запутавшимся в собственных ощущениях.

Она почувствовала, что у всех тварей – даже самых ничтожных – есть души, и ее душа стала их частью... В этом распаде целого на части было что-то нечистое, что-то от неизведанной смерти, что-то отвратительное, как бы отраженное во множестве грязных капель гнили, и в то же время это было иным существованием, избавлением от тюрьмы, напоминанием о бесконечной, пугающей сложности мира...

Маленькая змейка с кожей, покрытой желто-коричневым узором, подползала к матрасу, на котором лежала принцесса. Сейчас Тайла не испугалась, хотя раньше начинала визжать при одном лишь виде мыши, жабы или змеи. Мыши в монастыре, конечно, были, но никто никогда не упоминал о змеях – в подвалах слишком холодно и сыро, а стены сложены на совесть...

Змея двигалась слишком целенаправленно для обыкновенного пресмыкающегося. Ее блестящее извивающееся тело было покрыто прилипшими частицами влажной земли. Тайла наблюдала за нею, очарованная совершенством ее движений. Узор на змеиной коже переливался вязью каких-то символов, которые не могли быть просто чередованием темных и светлых участков...

В этот момент то жуткое и неописуемое, что затаилось под монастырем, нашло выход в ее келью. Принцесса не осознавала, что сама вызвала ЭТО из-под земли силой своего желания – некротический сгусток, обитателя отмирающей памяти, затухающие в вечности вибрации ушедших поколений... Сейчас Тайла была с ними; они оживали, становились мимолетными призраками в ее воспаленном воображении. В келье никого не было, но ей казалось, что где-то здесь, рядом, находятся сотни принцесс, и лишь одна из них обладает телом девушки...

Змея по имени Барбара (откуда Тайла знала об этом?) обвила ее ноги, скользя по ним мягкой сосулькой. Ночные бабочки обжигали свои нежные, присыпанные пылью времени крылья, приблизившись к огоньку свечи, и трепещущим пеплом падали вниз... «Ты голодна. Ты слишком слаба для странствия,» – нашептывал бесполый голос, но принцесса не осознавала того, что слышит его. «Ты слишком слаба для бегства,» – убеждали невидимые союзники, пока она растекалась под землей, отдавшись во власть некросущества... «Съешь меня,» – предложила змея с женской Ка, и всего на мгновение в стеклянных змеиных глазах появился страх.

...Принцессу окружали живые камни. В каждом вибрировали миллионы сознательных частиц, просеивавших ее сквозь себя, словно сито. Она поняла, что выход существует, и нашла его. Она обнаружила узкую щель, в которой, наверное, могло бы поместиться человеческое тело, тем более – тело худой молодой девушки. Старый заброшенный ход вел от монастыря в сторону Моско, но этот ход был всего лишь одной из нитей огромной подземной паутины, раскинувшейся на десятки лиг...

Тайла еще немного двигалась вместе с некросуществом в кратковременном кошмаре его возрождения. Их общий сон, лишенный видений и звуков, был медленным танцем тьмы. Они осязали пустоты, пронизывая толщу земли... Потом принцесса испугалась. Ее дрожащее тело осталось так далеко; и не было сил двигаться дальше, и не было сил вернуться... Голоса оказались правы, утверждая, что она слишком слаба. Скудная пища лишила ее энергии, а брать энергию извне она еще не умела.

Тайла в панике заметалась, пытаясь вернуться в тюрьму из плоти, и тогда ей помог посторонний, поселившийся в ее сознаниии. Благодаря ему она знала, что теперь делать. Она отступала, снова возвращая мертвой части природы свои тела. Сначала – камни, и зыбкая материя обратилась в твердь. Затем – насекомых, и роение черных точек вокруг свечи снова стало бессмысленным и самоубийственным... Излучая запредельный ужас, возвращалось в свою невещественную могилу некросущество... В последнюю очередь принцесса оставила змеиное тело, зная, что в нем пребывает чья-то душа, блуждавшая так же, как незадолго до этого блуждала она сама...

Створки раковины захлопнулись. Девушка медленно приходила в себя. Она снова была уязвима, одинока и почти беспомощна. Но кое-что изменилось. В ее глазах появился хищный блеск. Кто-то управлял ее телом, ее вялыми мышцами и угасающим рассудком.

Она схватила змею, свернувшуюся в спираль у нее в паху. Взяла камень и точным, хорошо рассчитанным ударом размозжила змее череп. Потом хладнокровно и умело содрала с нее кожу, хотя даже не видела ни разу, как это делается. Будто сняла перчатку с чужой руки...

Единственное, чего она опасалась, – чтобы ее не выдал запах, витавший в подвале. Принцесса отрывала кусочки мяса от освежеванной змеи, недолго держала их над свечой и поедала полусырыми. Она не чувствовала вкуса пищи и почти не чувствовала боли, когда огонь облизывал пальцы...

Насытившись змеиным мясом, принцесса занялась странным для послушницы делом. Отыскав в келье металлическое стило, она стала с бесконечным терпением расчищать стыки между каменными плитами пола, заполненные измельченной крошкой и вековой пылью.

Она бездумно трудилась, пока усталость не свалила ее с ног. Она легла и впервые за много ночей спала без сновидений – исчезла, отсутствовала, заставила того, кто находился в ней, забыть о себе.

Потом принцесса проснулась.

Ощутила неприятный привкус во рту.

И начала вспоминать.

* * *

Тайла пробыла в монастыре уже около трех месяцев. Грегор определил минимальный срок ее изоляции в один год. Она собиралась работать много и упорно, чтобы уменьшить этот срок по крайней мере втрое.

Жизнь в обители текла неторопливо и размеренно. Это вполне устраивало Рейнхарда Дресслера, который привыкал к новому шизофреническому существованию, прерываемому только бесплотными периодами переселений.

4

Под густыми сплетением голых веток было сумрачно даже днем. Из-за неподвижного воздуха и необычной тишины лес казался гигантской декорацией с запыленным картонным задником. Вой больше не повторялся. Не было слышно пения птиц и треска сучьев. Зато Руди кожей ощущал, что за ним наблюдают. Странная это вещь – не чувствовать боли, но осязать липкий взгляд...

Копье, брошенное из-за дерева, он увидел лишь в самый последний момент.

На сей раз его защитил металлический ящик. Наконечник пробил насквозь обе стенки и вошел в тело не глубже, чем на одну фалангу. Но толчок был очень сильным, и зомби не устоял на ногах. На свою беду, ликантропы рассчитывали, что первый же точный удар прикончит его, и не атаковали сразу.

Оказавшись на земле, он уже через мгновение пришел в себя. Рука действовала автоматически. Значительную часть поля зрения заслонил «питон», вид сзади, а за ним Рудольф увидел каких-то средневековых уродов в доспехах, вооруженных до зубов. Сейчас он не мог позволить себе роскошь поразмыслить о том, что бы это значило.

Против закованных в металл воинов с мечами и копьями у него не было бы вообще никаких шансов, если бы не револьвер. Рудольф недостаточно хорошо владел холодным оружием, зато очень быстро управлялся в огнестрельным. Его реакции и мышечная память были специально запрограммированы именно для такой работы.

Он насчитал больше десятка фигур, выступивших из-за деревьев. Они явно поторопились, не подозревая о том, с кем имеют дело. А он, как всегда, не промахнулся, стреляя, преимущественно, в голову. Четверо тевтонцев были мертвы еще прежде, чем остальные сообразили, что чужак, осквернивший святыню Менгена, владеет легендарным оружием древних.

Тайла исчезла – должно быть, спряталась где-то. Она поступила совершенно правильно, потому что сейчас он застрелил бы ее просто на всякий случай, независимо от того, заманивала ли она его в ловушку или нет... Левой рукой он потрогал Маску. Она осталась цела – удар копейного наконечника пришелся выше...

Нападавшие растворились в лесу и теперь наверняка брали будущую жертву в кольцо. Воспользовавшись паузой, зомби перекатился под защиту ближайшего толстого дерева. Здесь он экстрактировал гильзы и с впечатляющей скоростью перезарядил револьвер. Его пальцы все еще были подвижны, как у пианиста или карманного вора (и это при почти полном отсутствии чувствительности), но мертвенная синева под ногтями не исчезала, приобретая все более насыщенный цвет... Руди отстраненно наблюдал за движениями собственных пальцев, словно они были деталями некоего механизма.

Где-то в отдалении слышались шорохи и металлическое позвякивание. Руди пересчитывал оставшиеся в карманах патроны, ощупывая донышки гильз. Вдруг он услышал глухой перестук лошадиных копыт и осторожно выглянул из-за дерева. К нему приближались двое конных рыцарей, решивших испытать судьбу. Забрала их шлемов были опущены – очевидно, тевтонцы полагали, что жестянки могут остановить револьверную пулю.

Руди сразу же избавил их от этих иллюзий, убив одного из рыцарей выстрелом в голову и прострелив другому грудь.

Шорох раздался совсем близко. Кто-то подползал к нему, но он выдержал паузу. К его удивлению, это оказалась Тайла. На ее лице было написано удовлетворение – как у того, кто не обманулся в своих ожиданиях...

Она волочила за собой мех. Когда она оказалась совсем близко, он приставил ствол «питона» к ее гладкому чистому лбу и держал так до тех пор, пока не убедился в том, что другая ее рука пуста. Взгляд девушки скользнул по трупам.

– Скольких ты убил?

– Шестерых. Пока.

– Прекрасно. Их осталось немного. Там ручей. – Она показала на юг.

В этот совсем неподходящий момент он почувствовал вожделение. Его влечение было чисто физическим. В паху стало тесно, и дрожь прошла по ногам. Всего на мгновение он забыл о ликантропах...

К нему метнулась стремительная серая тень. Острый звериный запах ударил в ноздри. Руди отклонился, и вместо того, чтобы разорвать ему глотку, волчьи зубы щелкнули в воздухе. Он сильно ударил волка по черепу рукояткой револьвера и почти сразу же, развернув кисть, выстрелил в упор. Зверь издох прямо на нем. Не успел зомби сбросить с себя труп, как увидел еще несколько четвероногих.

Стая охотилась за ним вместе с людьми. «Так не бывает!» – думал Рудольф, расстреливая волков, прежде чем тем удавалось приблизиться к нему на расстояние прыжка. Реакция зомби была неправдоподобно быстрой. Тайла лежала у его ног, убрав голову с линии огня, и вольно или невольно поглаживала его чресла...

Волки ненадолго отступили, оставив на поляне шесть трупов. Пока Руди в очередной раз наполнял барабан, Тайла пыталась свистом подозвать лошадей убитых рыцарей. Вместо свиста у нее получался сиплый и очень долгий звук, больше похожий на завывание зимнего ветра в каминной трубе. Да и лошади были слишком напуганы почти непрекращающимся грохотом револьвера...

Когда снова наступила небольшая передышка, Руди решил проверить эффективность своей акции устрашения. Его враги затаились, однако это вовсе не означало, что путь свободен. Он показал Тайле на пробитый копьем металлический ящик, хотя не представлял, какую ценность может иметь безнадежно испорченная книга. Подразумевалось, что Руди прикроет девушку, когда та окажется на открытом месте. Как ни странно, она поняла его правильно, и вскоре они уже крались между деревьями, унося с собой то, что орден и Гоцит охраняли в течение нескольких веков...

* * *

Теперь Рудольф шел сзади, озабоченный только тем, как бы не лишиться головы в этом мире разящего железа. На его удачу, луки не были рыцарским оружием. Действительно, натягивать тетиву в доспехе довольно затруднительно, чего, впрочем, нельзя сказать об арбалетах...

Не то, чтобы он боялся смерти, однако впервые ощутил некоторые приятные стороны личной свободы. Он уже не был пешкой на игровом поле, но еще не стал и игроком. Он плыл туда, куда несло его течение, и действовал в соответствии с сиюминутной обстановкой. Пустота в голове и в сердце оказалась необходимой; теперь она по каплям заполнялась подозрениями, влечением, поиском новой цели. Тайла была ущербным объектом его извращенной любви, но он и сам был ущербен и с определенного момента осознавал это...

Рыцари больше не нападали. Зомби и лазарь вышли к дохлой мутной речке, на дне которой Вальц не так давно прятался от имперского патруля. Некоторое время они брели на юго-восток по колено в воде, чтобы сбить волков со следа. Вероятно, это было наивно, но Руди до сих пор не знал, каковы возможности преследователей. В том, что охота продолжается, он не сомневался.

5

После того, как вор, неведомым образом оказавшийся среди развалин монастыря, быстро и безжалостно истребил лучших людей ордена, единственной целью гроссмейстера Рильке стало найти и уничтожить его. В схватке с вором и пришельцем, представшем в облике юной девы, погибла и Нена, но для Рильке такая мелочь уже не имела никакого значения.

С некоторых пор, а именно с момента окончания ритуала, он испытывал чудовищную головную боль, не оставлявшую места для всего остального – для сожалений, сомнений, надежд. Излучение Гоцита подгоняло его. Некросущество, обитавшее в подземелье Заксенхаузена, сделало Райнера орудием своей мести. Помутившийся человеческий рассудок был не в состоянии отличить собственную волю от посторонней; тевтонца полностью подчинила себе чужая Ка, покинувшая тело доминиканца.

Гроссмейстер собрал уцелевших ликантропов, рассеявшихся по лесу, и отрядил нескольких четвероногих следить за дьяволами с условием, чтобы те держались от них подальше. После этого он вернулся в замок, чтобы подготовиться к дальнему походу и многодневной охоте.

В пещерах он обнаружил, что эти места утратили для него сакральное значение. Они были не лучше и не хуже, чем любые другие. Присутствие Гоцита наполняло пещерный дом миазмами страха, который раньше Рильке принимал за священный трепет. Но все было гораздо проще – он просто хотел выжить и потому слишком долго цеплялся за мертвых богов, оставался в невыносимой близости смерти, пытался откупиться от нее, оскверняя чистую веру обрядами языческого культа...

Поражение в схватке под Менгеном подействовало на его людей деморализующе. Лучшие воины были убиты, святыни похищены, осквернители не наказаны. Все началось с порочного ритуала в святилище Сета, который показал, что многолетнее равновесие нарушилось, и враждебные силы вышли из-под контроля. Кроме того, ритуал показал и бессилие гроссмейстера перед злом, пришедшим извне, а вернее – из неведомого источника. Потому что Рильке, думая об осквернителях, до сих пор не понимал, откуда взялся тот, другой, убивавший с демонической легкостью и совершенством?..

Райнер не понимал этого, но теперь непонимание и поражения не могли заставить его раскаиваться. Сборы не были долгими. Отряд тевтонцев выступил после полудня. Конных рыцарей сопровождал обоз, в котором ехали слуги-цверги. Путь рыцарей лежал на восток. Рильке не подозревал, что ведет их Гоцит. Влияние некросферы пробуждало в сознании гроссмейстера лишь некое подобие человеческих желаний.

Обремененный обозом отряд двигался не слишком быстро, но все равно имел преимущество перед беглецами, вынужденными идти по бездорожью, скрываясь. Во время ночных стоянок кто-нибудь из четвероногих обязательно наведывался в палатку Рильке, доставляя ему новости о передвижениях парочки, и тогда Райнер с удовлетворением слуги, хорошо делавшего свою работу, отмечал, что не ошибся в выборе направления...

Очень скоро тевтонцы обогнали воров, пробиравшихся к восточной границе. Здесь гроссмейстер начал готовиться к встрече. На экране Демона Вероятности сменяли друг друга картины, смысл которых, возможно, был понятен до конца только Гоциту. Демон утверждал, что встреча неизбежна.

6

В сгущающихся сумерках две человеческие фигуры дошли до того места, где речка пересекала тропу, которой часто пользовались имперские патрули. Тропа вела на северо-восток и где-то там соединялась с дорогой, проложенной к границам рейха и Чевии. Тайла выбрала ее еще и потому, что надеялась с помощью своего спутника добыть на этой тропе лошадей, а себе – одежду поприличнее.

Лазарю была ясна цель предстоящей партии, а также ее правила, но смысл этой игры и ее внутренний механизм оставались для него тайной за семью печатями. Убить Рудольфа исподтишка он даже не пытался – слишком опасной была блестящая штука в руках незнакомца, извергавшая смертоносный огонь. Грубые методы Вальца были хороши при других обстоятельствах, интриган Ансельм тоже старался до поры до времени не обнаруживать свое присутствие, поэтому тело прекрасной принцессы служило обоим отличным прикрытием.

В ожидании того часа, когда спутник пожелает наконец получить плату за свое благоволение, тройственная душа лазаря пребывала в некотором смятении. Преподобный Ансельм видел в предстоящем соитии какой-то совсем уже невероятный грех и потому решил не считать его таковым. Расчленителю Вальцу была совсем не по вкусу мысль о том, что грязный мужик будет насиловать его, будто последнюю шлюху, ну а Тайла еще хранила воспоминания о своей первой брачной ночи и грубых назойливых ласках короля Гальваруса...

Большую часть времени они шли молча, по-прежнему опасаясь засады. Тропа была изрыта отпечатками лошадиных копыт, и идти было трудно, особенно, когда лес сгустился и землю прорезали корявые корни. Хорошо еще, что лазарь и зомби пока не нуждались в пище, хотя запасы энергии в их телах были не бесконечны.

Вскоре Рудольф попытался выяснить, как далеко находится загадочная Железная Змея. Расспрашивать о том, что представляет собой Змея, оказалось бесполезным. Место рождения, место смерти... Место, где возникает сознание... Место, где вспоминают... Вероятно, там может быть разгадана тайна судьбы, причина иллюзий... Большего он не добился. Девушка долго и путанно объясняла ему, что такое лига, пока, наконец, он не начал отсчет от определенного места на тропе. Когда спустя полторы тысячи шагов Тайла заявила, что они прошли примерно одну лигу, Руди был неприятно поражен – по его шкале расстояний выходило, что до Змеи оставалось никак не меньше двух тысяч километров.

Он понял, что Тайла не совсем представляет себе, как далек этот путь и как много времени он займет. Похоже, она чрезмерно уверовала в совершенство оружия, которым он владел, и его личную неуязвимость. На самом деле у него оставалось всего около двух десятков патронов, и он не спешил сообщать ей эту подробность. Рыцари могли подавить его количеством при первой же встрече, если бы не отступили...

Судя по всему, здесь еще не было не только автомобилей, но даже паровых машин. Двигаться пешком или верхом на лошадях по территории двух империй и одного королевства было делом опасным и почти безнадежным.

* * *

К вечеру распогодилось. В разрывах туч показалось негреющее зимнее солнце. Сумерки наступали с востока и загоняли солнце под землю. Вместо него в небе всплывала оранжевая луна.

Руди снова послал Тайлу вперед. Его отношение к ней было парадоксально двойственным: с одной стороны он восхищался ею, как красивой игрушкой; с другой – был готов в любой момент принести ее в жертву. Без малейших колебаний он использовал девушку в качестве приманки.

Но глядя на то, как плавно покачиваются перед ним ее бедра и ткань натягивается на ягодицах, Руди понял, что потерять такую «игрушку» было бы чертовски обидно. Его охватила дикая похоть, не испытанная никогда прежде, – может быть, впервые созревшая в этом первобытном лесу под влиянием самки, уже потерявшей разум...

Он догнал ее, грубо схватил сзади за шею и уволок подальше от тропы.

В темном просторном углублении, почти звериной норе между корнями дерева, он сорвал с нее примитивную мужскую одежду и прикоснулся к ее гладкому телу. Она осталась холодной и безучастной, когда он лег с нею, не раздеваясь. Руди тщетно пытался возбудить ее. В ней не было влаги, и даже рот был сухим, как пустой глиняный сосуд...

И все же он опасался подвоха, поэтому не выпускал из руки револьвер. Маска и ящик с книгой также находились в пределах досягаемости... Тайла даже не вздрогнула, когда он дотронулся до ее кожи ледяной поверхностью «питона». Руди ощутил внезапный толчок, и волна холодного воздуха приподняла слипшиеся волосы на его голове...

Тело, лежавшее под ним, увеличилось в размерах, стало высоким, широкоплечим, а между ног появилось нечто, сильно напоминающее...

Психотическая атака? Здесь?! Руди ухмыльнулся. Он пытался отогнать иллюзию, как когда-то пытался избавиться от влияния цветов, нарисованных на стене поблизости от дома Тины и маскировавших убийц... Луч лунного света скользнул в нору и осветил лицо лазаря. Разглядев его, Руди отшатнулся.

Вместо фарфоровой девичьей головы он увидел кое-что другое: костистое лицо с плотно сжатыми губами и водянистыми змеиными глазами, смотревшими на него так, словно он уже был трупом. На человека это, наверное, подействовало бы сокрушительно, но реакция зомби была иной и мгновенной.

Он приставил ствол к виску того, кто лежал под ним. Луч постепенно угасал, перерезаемый наплывающим облаком, но Рудольф все же успел заметить рваную рану на щеке человека, в которой виднелись пеньки потемневших зубов... Спустя мгновение отвратительное лицо исчезло. Порыв ветра, подувшего со всех сторон, обдал Руди ледяной волной. В течение какой-то неуловимой доли секунды он проваливался в пустоту, но тут же под ним снова оказалась девичья плоть – бледная, изящная, доступная...

Он не мог больше сдерживаться. Его не отпугнула даже странная метаморфоза, которую он приписал своему больному воображению. Он терзал Тайлу до тех пор, пока не заглохла ненависть. Да – и ненависть в нем была тоже. Он ненавидел это непонятное существо за ту власть, которую оно приобрело над ним...

Вальц затаился, превратившись в сгусток отвращения. Органы чувств сейчас ему не принадлежали. Изредка он возвращал себе зрение и тогда видел, как во мраке над ним вздрагивает огромная человеческая фигура... Тайла же была слишком слаба физически, чтобы противостоять натиску зомби. Большой отвердевший предмет двигался в ней, но это уже было ей знакомо. И казалось таким же бессмысленным, как трение деревянных сучьев друг о друга.

Ансельм, жалкий святоша, даже пытался получить удовольствие. При жизни он оставался девственником, а теперь с липким интересом прислушивался к своим ощущениям. Видит Бог, это были самые странные ощущения на свете! Он чувствовал себя бесполым, и вместе с тем в нем пробуждалась сдерживаемая похоть – мужская, женская, он не мог разделить их... Он начал ласкать тело, принадлежавшее Тайле. Руди наткнулся на тонкие твердые пальцы, шарившие в паху, – их паучьи движения явились единственным подтверждением того, что девушка знает, чем он занимается с нею. Но выражение ее застывшего лица не изменилось. Ни одна морщина не пролегла в туго натянутой коже, и ни один звук не родился в ее глотке. Три тени молча ждали освобождения в ловушке из плоти...

* * *

Руди освободился от мертвого семени. После этого он откинулся на спину, осознавая, что стремительно теряет силы. Его неудержимо клонило в сон. Он спрятал под одеждой Маску и позволил себе заснуть. В это время девушка могла попытаться перерезать ему горло, но он проснулся бы и разрядил в нее револьвер раньше, чем нож проник бы достаточно глубоко...

Как ни странно, она не пыталась. Вальц научился ждать. Ансельм вяло размышлял о том, как добраться до границы Россиса, а там завладеть Маской. Тайла скорчилась на земле, положив голову на металлический ящик. Струйка ночного воздуха задувала ей в ухо сквозь отверстие, пробитое рыцарским копьем. В шелесте бумаги внутри ящика ей чудился чей-то шепот.

Глава вторая. Откровения

Столкнувшись с опасностью, я вижу в этом угрозу свободе, и моя свобода внезапно становится важной и ощутимой, такой же очевидной, как закат солнца.

Колин Уилсон. Оккультизм

Я Лазарь и восстал из гроба,

Вернулся, чтоб открылось все, в конце концов.

Томас Стернз Элиот. Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока

1

Когда Рудольф проснулся спустя два часа, Тайлы не было рядом. Ночь еще не кончилась, и звезды дрожали на сыром ветру. Руди ощутил влагу росы на губах и приятную усталость в паху. Еще минуту он смотрел в черную бездну над собой, в которой распускались цветы галактик, а потом окликнул свою принцессу...

Теперь он знал, что значит СКИТАТЬСЯ ДУХОМ. Вожделение открыло ему эту тайну, и во сне он плавал среди огней вечности. Слово «любовь» он не употреблял – оно звучало абстрактно и ни о чем не напоминало. Он вожделел самую прекрасную девушку на свете, и ему было плевать на то, что она – порождение некросферы, существо, взятое взаймы у смерти. Он даже не знал, сколько времени ей осталось...

Заниматься с нею любовью было мучительно. По его мнению, она не испытывала ничего. ВООБЩЕ ничего. Она была неизлечимо больной, одержимой, бездушной. Она использовала его; ее влекло к страшной тайне; возможно, она тянула его за собой к месту окончательного распада. И все же он любил ее и знал, что будет помогать ей и впредь. Это было предопределено, как их встреча на перекрестке двух миров.

* * *

...Рудольф встал, сделал несколько шагов в зыбкой тьме и увидел чей-то силуэт на фоне звезд. Он нащупал зажигалку, завалявшуюся в кармане. Вспыхнуло тусклое пламя и осветило фигуру сидящего человека. Вначале Руди показалось, что это старик, который сгорбился над каким-то предметом, лежавшим у него на коленях, – мгновенная иллюзия, тут же развеянная движением воздуха. Только язычок пламени как-то странно вытянулся, и один-единственный порыв ветра шевельнул волосы на его голове...

Она сидела на краю поляны, склонив голову, и вначале он не понял, чем она занимается. Когда до него дошло, ему стало немного не по себе, как будто он застал грудного ребенка за раскладыванием пасьянса. И это было не самое странное.

Она читала при свете звезд.

Она читала старую книгу в кожаном переплете.

Приблизившись, он сел рядом и содрогнулся. Ее немигающие глаза были похожи на две лужицы радиоактивного молока, сиявшие в темноте. Жуткое, нехорошее предчувствие охватило его. Черный ветер из бездны пронзал до кишок. Он понял, что может потерять ее раньше, чем придет конец его неудержимому влечению...

Хрупкие пальцы Тайлы переворачивали ветхие страницы раскрытой книги. Он чувствовал: ее видимое спокойствие и рассудок тоже были хрупкими, как стекло.

– Теперь я узнала, кто я, – вдруг сказала она.

Руди деланно рассмеялся.

– Это всего лишь старая книга. Она написана давно и не для тебя.

– Он вечный, – произнесла она, потупившись.

– Кто? – не понял Рудольф.

Тогда она прочла:

– "...Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком."[30]

Его поразило не только то, что она понимала чужой архаичный язык, но и то, что она наткнулась именно на это место. Очевидно, у нее были хорошие учителя. Тайла продолжала:

– ОН послал меня. Я должна принести ему Маску. Я помню его – у него один глаз. Значит, его зовут Иисус...

– Нет! – Руди почти кричал. Он еще не знал, чем плоха вся эта шутка, но чувствовал, что шутка смертельно плоха.

– Это очень большая ошибка, – пытался объяснить он ей, но осекся. Она смотрела на него глазами существа, решившего для себя все. Ему пришлось признать, что он не посмеет разочаровать ее. Заблуждение сведет их обоих в могилу, но этого он боялся меньше, чем возможности потерять Тайлу сейчас.

В нем не осталось ни малейшего почтения к богам, принадлежавшим утраченному прошлому. Он поклонялся только барону Самеди. Мысль о том, что Христос тоже был хозяином зомби, казалась ему просто глупой – эта мысль могла появиться у того, кто ни разу не ощущал влияние Самеди, не слышал зова могилы, не был существом с украденной тенью...

Он решил: пора воспользоваться тем, что он умел, и тем, что было спрятано под его кожей. Пора было преподать фригидной сучке урок, раз уж их соединила судьба. И заодно разогреть ее скованное льдом лоно. Руди знал, что Лоа смогут изменить ее до неузнаваемости, превратить в жаркую любовницу – самку из самого пекла...

И все же во всем этом было какое-то извращение, кощунственный фокус, издевка судьбы. У Рудольфа пересохло в глотке. Он потянулся к меху для воды, но в его запястье впилась ногтями хрупкая на вид, но очень сильная рука.

– В чем дело? – спросил он раздраженно. – Мы идем вместе уже несколько суток. Я согласился помогать тебе и ни о чем не спрашивал. Но сейчас я хочу пить. Я ОЧЕНЬ хочу пить.

– У меня нет воды, – проговорила Тайла, почти не шевеля губами.

– Нет воды? А что же тогда здесь?

– Узнаешь... – она скривилась, и ее лицо сразу же сделалось если не страшным, то неприятным. Ему показалось, что он на мгновение снова увидел большую рану у нее на щеке... – Узнаешь когда-нибудь. Тебе лучше не трогать этот... мешок.

Было что-то в ее голосе, убедившее его в том, что мешок действительно лучше не трогать. До сих пор он не считал нужным обыскивать свою спутницу. Оказывается, ей удалось кое-что припрятать от него. Она достала из складок одежды и протянула ему какой-то предмет, целиком поместившийся в кулаке. Выглядело это так, будто она хотела его утешить, но у нее была совсем другая цель.

Ее пальцы разжались, и на ладони заблестел дюймовый лазерный диск. Руди не мог представить себе ничего более нелепого, чем подобный предмет в руках этой дикарки.

Он взял диск из ее рук – поцарапанный, почти безнадежно испорченный реликт другой эпохи. Один край диска был обломан, как будто кто-то испытывал на прочность свои зубы. Тайла явно не понимала, ЧТО она несла. Возможно, этот самый диск был последним хранилищем информации подобного рода.

Руди извлек из нагрудного кармана музыкальную шкатулку, украденную из квартиры Тины. Внезапно он почувствовал неприятную слабость. Неизвестно, сохранился ли во время перехода заряд в аккумуляторах, и не превратилась ли шкатулка в бесполезную игрушку из металла и пластмассы... Он испытал немалое облегчение, когда увидел тускло засветившийся экран. Руди вставил диск в приемную щель и включил воспроизведение. Из миниатюрного динамика донеслось слабое шипение.

По экрану шкатулки поползли обрывки фраз – все, что уцелело от классификационной записи. Буквы были похожи на отряды насекомых, беспорядочно бегущих из отравленного гнезда. Скорость считывания колебалась. С большим трудом Рудольфу удалось прочесть следующее:

«...Фрагменты Золотого Диска Пророчеств и Поучений Элии, первого настоятеля технотронного монастыря „Жидкая Стена“... код доступа – неизвестен; род деятельности – неизвестен (предположительно – зомбирование и подготовка наемных убийц); численность – около двухсот технов; приблизительный район дислокации... удален в Сумеречную Зону бароном Вицлебеном в 2023 году от Рождества Психоотца нашего Христа... призраки монахов деактивированы... Продолжительность записи – 2 часа 38 минут...»

Связные фразы чередовались с бессмысленным набором букв. Спустя некоторое время последовательность символов стала повторяться. Потом раздался голос – хриплый шепот, доносившийся сквозь столетия. Он был искалечен временем, изнасилован назойливым фоном и растерзан безжалостными периодами пустоты. Руди поднес шкатулку к самому уху, пытаясь расслышать то, о чем вещал старческий тенор.

Речь была расколота на фрагменты, продолжительность которых составила в совокупности не более пяти минут. Все остальное бесследно исчезло. Рудольф слушал и смотрел на Тайлу остановившимися глазами. Яд, отравивший его последующее существование, вливался из шкатулки в его ухо:

"...И это станет концом технотронной эры – закатом, растянувшимся на десятилетия...

...Универсальная психическая энергия контролируется незначительной, но могущественной частью человечества, что очень скоро приведет к переориентации цивилизации, расколу и почти неизбежной войне между представителями двух эволюционных ветвей...

...Уже сейчас взрослые «психоты» практически неуязвимы. Каким-то образом адепты «нового порядка» научились трансформировать психоэнергию в любые формы, что вызывает парадоксальные физические эффекты вплоть до изменения гравитационного взаимодействия. В близком будущем это позволит им создать неизвестные ранее виды оружия, комплексную защиту и получать все необходимое для жизни, минуя стадию производства.

Материальные объекты, коммерция, деньги, средства коммуникаций утратят свою ценность и значимость. Вероятно, будут реализованы способность к мгновенному перемещению в пространстве, принципиально новые способы ведения войны, неограниченная экспансия во Вселенную...

...Уязвимым звеном пока остаются дети (особенно в бессознательный период), и наша активность должна быть направлена, в основном, против них. Я не вижу другого выхода, кроме физического уничтожения генофонда противника. В случае нашего поражения и эта крайность окажется бессмысленной...

...Следующим этапом станет контроль над материей любой степени плотности и, соответственно, почти бесконечная продолжительность жизни «психотов». Их численность неизбежно стабилизируется на биологически и социально обусловленном уровне. Я предвижу время, когда всю реальность будут контролировать не более сотни семей.

В лучшем случае мы окажемся вытесненными и вынужденными существовать в условиях так называемой «Сумеречной Зоны» (неизвестный ранее психотический термин). В худшем случае нам угрожает безумие и быстрое самоуничтожение ввиду необратимого искажения внутренней и внешней среды, что можно квалифицировать, как «психоделическое убийство» в соответствии со статьей 68 Уголовного Кодекса Технов в редакции 2015 года...

...Трудно даже вообразить себе этот проклятый мир через пару десятков лет при таких темпах селекции. Здесь уместно говорить только о самых общих признаках вроде зыбкости и недетерминированности. А что сказать о кошмарах, высвобождаемых из подсознания «психота» и проецируемых вовне? О непредсказуемых изменениях либидо? О демонах, порождаемых самым страшным инструментом творения – мозгом извращенного и неизлечимо больного существа?..

...Они утверждают, что технологическая цивилизация обречена на самоуничтожение. Возможно, они сами повинны в искажениях массового сознания, а их влияние является потенциальной причиной глобальной катастрофы. Поскольку количество самих «психотов» невелико, они заинтересованы в снижении численности рабов и поддержании ее на минимально необходимом уровне...

...Почти одновременная гибель нескольких миллиардов людей и неисчислимого количества других обитателей планеты приведет к окончательному формированию и небывалому расцвету некросферы, внутри которой станет возможным некое альтернативное биосфере существование, не поддающееся изучению и описанию в терминах нашей реальности. Это не исключает неизбежных и участившихся в последнее время контактов с существами из некромира и даже использование их сверхъестественных качеств в наших интересах. Но здесь нужна сугубая и крайняя осторожность!..

...Я не могу предостеречь вас, братья, потому что не знаю точно, от чего предостерегать. Пусть ваш страх покажет вам ЭТО и управляет вами. Откройте двери восприятия и впустите его в себя, как поступил я. И помните: для «психотов» вы – не более, чем тупые твари, тормозящие колесо прогресса. Только одно можно утверждать с уверенностью: подавляющему большинству людей на этой планете не останется места...

...На ваших костях создается империя зла. Если разум изменяет вам, используйте тех, у кого нет разума. Возьмите на вооружение черную магию, террор и самые зловещие культы. Не брезгуйте ничем, если это поможет делу. Используйте любые, я повторяю: любые средства для священной войны...

Будьте хищными, и у вас появится шанс уцелеть!.."

* * *

Он сидел абсолютно неподвижно, зато звезды заметно изменили свое положение, пока он слушал. Тайла – хрупкое, прекрасное изваяние из плоти – слушала тоже: тончайший слух позволял ей улавливать то, чего не различало его более грубое ухо... Он был уверен в том, что она не поняла и половины произнесенного Элией. Сам Рудольф впервые заподозрил, что был всего лишь жалкой марионеткой в чужих руках и – что самое страшное – даже не знал, куда тянутся управлявшие им нити... Хозяева исчезли, сгнили, обратились в прах, но он продолжал следовать предопределенному пути.

Одного из своих боссов он даже помнил по имени. Его звали Рейнхард Дресслер. Руди вдруг почувствовал ненависть к этому человеку, почти столь же сильную, как благоговение. Ненависть была бесплодной, потому что он еще не смел назвать Дресслера своим врагом...

Он проглотил жалкий комочек слюны, показавшийся ему скатанным пыльным шариком, и вернулся под дерево, в уютную постель между корнями, – размышлять о собственном безумии. Он считал себя биологической машиной, но даже это не было верным на сто процентов. Здесь имело место колдовство, и потому грань между «живым» и «мертвым» была неизмеримо, исчезающе тонкой.

Однако безумие лазаря было в сотню раз хуже. Три Ка, существовавшие до сих пор независимо друг от друга, соединились в его теле. Они пребывали в изоляции, но с некоторого момента началось их взаимопроникновение. Мозг Тайлы омывала не кровь, а жидкость некромантов. Это необратимо изменило его, но не привело к полному разрушению. Зомби, осознавший свою нечеловеческую природу, даже представить себе не мог, что чувствует та, телом которой пытались завладеть висельник и неизлечимо больной религиозный фанатик.

2

Неизвестно, знала ли настоятельница о подземном ходе, соединявшем женский монастырь с Моско, а если знала, то хранился ли у нее план подземелья. Вряд ли, потому что в этом случае Мать не рискнула бы поместить принцессу в келью, в которой имелся потайной люк.

...Тайла стала чувствовать себя гораздо спокойнее, как только добралась до первой развилки примерно в десяти лигах от монастыря. Теперь задача преследователей, если таковые обнаружатся, многократно усложнялась – подземный ход превратился в лабиринт.

Тот, кто вел принцессу, делал это безошибочно. Ей оставалось только переставлять ноги. Кроме того, он (а у него была мужская сущность, и Тайла слишком хорошо ощущала это) кормил ее, позволял спать, когда она чересчур уставала, и будил, когда догорала свеча и пора было зажигать новую.

Она все еще боялась оставаться в темноте и несла с собой целую сумку свечей, которые собирала в течение двух последних месяцев. Впрочем, и без них мало что изменилось бы, но она предпочитала ВИДЕТЬ. Это давало ей некоторую иллюзию самостоятельности. Но тот, кого она называла про себя «Посторонний», находился ближе, чем ей хотелось бы.

Именно он заставлял ее хитрить, умело скрывать следы ночной работы, вовремя избавляться от таких предательских мелочей, как каменная крошка на подоле или медный налет от инструмента, оставшийся на ладонях... Посторонний помог ей поднять и отодвинуть плиту весом с саму принцессу, когда наступил решающий момент. Она даже не смогла бы объяснить, что произошло с нею в ту минуту. Некая энергия сконцентрировалась в определенных частях ее тела. Посторонний управлял ее организмом гораздо лучше, чем она сама умела это делать. По правде говоря, умела она очень мало.

После того Тайла почувствовала звериный голод. И еще у нее раньше срока открылось кровотечение в срамном месте... Несмотря на это, сила, подчинившая себе принцессу, оставалась непреклонной.

* * *

Прошло четыре дня с тех пор, как она сбежала. Все это время ее подгоняло не только влияние Постороннего, но и собственный страх. Она хорошо представляла себе беспощадный гнев Матери, который будет замаскирован под священное негодование. Трудно было предугадать, как поведет себя Император, но, в конце концов, она шла в сторону Моско, хотя и не знала – зачем.

Принцесса приняла все необходимые меры к тому, чтобы ее побег был обнаружен как можно позже. Она покинула келью вечером, и таким образом в запасе у нее была целая ночь. Плиту, закрывавшую вход в подземелье, Тайла задвинула на место, балансируя на ступеньках узкой лестницы, ведущей вниз. Вероятно, это стоило ей еще нескольких лет жизни. Впрочем, она не обольщалась – свежие царапины на камне и глубокая щель вокруг плиты были достаточно заметны...

Она начала спускаться по лестнице, с трудом протискиваясь между грубо обтесанными стенами. Свеча, которую Тайла держала в руке, светила очень тускло, а воздух был чрезвычайно сухим.

В самом конце лестницы она наткнулась на завал. Ее отчаяние было мимолетным. Присмотревшись, она поняла, что завал образован не обрушившимся сводом, а представляет собой груду обломков красных кирпичей, которыми были выложены ступени лестницы.

Вынув несколько верхних камней, она почувствовала слабый ток воздуха. Свеча запылала ярче... Тайле понадобилось около часа, чтобы проделать отверстие, в которое она смогла пролезть.

По ту сторону преграды ход немного расширялся. Тишина была абсолютной и, казалось, сдавливала голову со всех сторон. Принцесса испытывала множество неприятных ощущений одновременно. Она чувствовала голод, боль внизу живота, омерзительную влагу на внутренней стороне бедер и ужас перед замкнутым пространством... Но Посторонний вытеснил ее боль и ужас на окраины сознания, а главным неизменно оставалось одно: побег, движение в сторону имперской столицы, предчувствие некоей встречи, ненужной принцессе, но совершенно необходимой ЕМУ...

* * *

К исходу той, первой ночи бегства Посторонний впервые позволил Тайле поесть.

Она так и не поняла, откуда взялся в подземелье мелкий зверь, похожий на тощую лысую кошку. Ей только показалось, что зверек не менее растерян, чем она сама, и ослеплен огоньком свечи... За несколько минут до его появления Тайла внезапно испытала жуткое, нестерпимое одиночество, но не успела осознать, что это чувство объяснялось кратковременным отсутствием Постороннего...

Дальше все было, как в тумане. Растерянность принцессы продолжалась недолго. Зверька она убила голыми руками, свернув ему шею, на что раньше была неспособна даже в мыслях. Тот почти не сопротивлялся. У него была аура жертвы.

Вкус сырого волокнистого мяса не показался Тайле ни приятным, ни отвратительным. Она просто набивала желудок, восполняя утраченные силы...

Спустя сутки принцесса уже жестоко страдала от жажды. Кровь зверьков, которых ПРИВОДИЛ Посторонний, была не в состоянии утолить ее. Зато она перестала испытывать боль. Ее душа высыхала вместе с кожей, внутренностями и мускулами. Чувствительность притупилась настолько, что вскоре Тайла уже не реагировала на острые осколки слоистой породы, ранившие ее ступни.

...Лига за лигой тянулся неизменный коридор. Грубо обработанные стены отсвечивали фиолетовыми вкраплениями какого-то минерала. Развилки тоже не отличались разнообразием. Коридоры расходились всегда под одинаковыми углами, их ширина и высота оставались прежними. Отдушины вентиляционной системы были настолько хорошо замаскированы, что принцесса их не замечала. Она не могла даже предположить, на какой глубине находится.

К исходу четвертых суток пути Рейнхард Дресслер понял, что потеряет тело-носитель, если не позволит Тайле напиться. Он отклонился от выбранного направления и повел ее к подземному источнику.

3

Жизнь некоторых существ – как река, текущая от истока рождения и впадающая в море смерти. Здесь она сливается с миллионами других рек, принесших сюда же свои воды. Но море безгранично; что в нем: слияние или бесконечность пустоты?..

Другие, рождаясь, попадают в реку с мертвой водой, и спустя некоторое время река выбрасывает на берег их трупы. Они не знают ни своего начала, ни своего конца. Все, что с ними случилось, – это слишком короткое плавание; все, что они помнят, – это скольжение в мутной воде, в которой не видно прошлого и тем более нельзя разглядеть будущего... А река равнодушно подхватывает мусор и несет его дальше.

Эта река никуда не впадает.

* * *

Выйдя из леса, Рудольф начал взбираться по пологому склону огромного холма, увенчанного пограничным каменным столбом – настоящим колоссом вроде тех башен, что так любили строить на рубеже двадцатого и двадцать первого веков. Закатное солнце сравнялось с верхушками деревьев, и в наступивших сумерках столб торчал, словно черный палец, указующий перст, отставленный от гигантского кулака. Руди двигался внутри глубокой тени, которую отбрасывал лес; с его точки зрения столб казался очерченным багровой каймой.

Открытое место, опасное место... И все же оно ему чем-то нравилось. Он долго рассматривал холм из-за деревьев и заметил торчавшие на склонах могильные камни, а кое-где – остатки крестов. На востоке, за холмом, лежала другая страна. Впереди был путь, возможно, такой же бессмысленный, как тот, что они проделали до сих пор... Зомби принял решение.

В двадцати шагах позади него плелась Тайла. Они шли уже три недели, и последние десять дней он даже не пытался разговаривать с нею. Им удалось избежать преследования патрулей, нежелательных встреч, засад и стрельбы. Это было подозрительно и имело свою отрицательную сторону – Рудольфу так и не представился случай завладеть лошадьми. Слишком легко ему дали уйти, и слишком тяжело давался каждый новый километр.

Силы обоих истощились. Следуя примеру девушки, Руди начал жевать древесную кору и пить талую воду. Иногда по ночам он включал музыкальную шкатулку и подпитывал себя вибрациями барабанов. Недолго. Он отказался от этого удовольствия две недели назад. Приходилось беречь аккумулятор. Впереди могло оказаться кое-что поважнее его дрожащих ног. Впервые он начал задумываться о будущем...

Девушка не реагировала на звуки барабанов. По правде говоря, с некоторых пор она мало на что реагировала. Но ее стремление оставалось неуклонным. Непонятная сила, влекущая лазаря к Змее, завораживала и зомби. Несколько раз он пытался спать с Тайлой – с таким же успехом он мог бы делать это с расколотым березовым стволом...

Его туфли расползлись по швам, а штанины брюк превратились в лохмотья. Когда туфли начали спадать, он выбросил их и теперь шел босиком. Его ступни казались выструганными из темного дерева.

Временами, в тихие бесснежные ночи полнолуния, он почитывал Книгу, вернее, то, что от нее осталось, и думал о могущественном хунгане по имени Иисус, а также о двенадцати зомби, один из которых, по мнению Рудольфа, вышел из повиновения и потому вызывал у него особенную симпатию...

* * *

...Тень от леса не отпускала его, поднимаясь по склону темным приливом. Чем ближе Руди подходил, тем все более внушительным казался пограничный столб. На его вершине обнаружилось какое-то полуразрушенное изваяние. Страж границы. Демон Розы Ветров. Но Руди ничего не знал об этом. Жалкие обломки восьми крыльев демона делали изваяние похожим на колесо с торчащими во все стороны толстыми спицами...

Стоя на вершине холма, под угрожающе нависшим Стражем, Руди впервые за много месяцев почувствовал внутреннюю дрожь. Он оказался в особенное время в особенном месте. Словно двигался до сих пор по стрелке часов, и дорога неизбежно привела его к центру таинственного механизма. К оси, вокруг которой вращалось все. Возможно, поэтому здесь так долго длились минуты...

Он хорошо видел в темноте и как никогда раньше ощущал власть этой темноты. Когда он обернулся, солнца уже не было. Черное кольцо силы замкнулось вокруг холма. У зомби появилось предчувствие, что это место останется замкнутым до самого рассвета. Если, конечно, наступит рассвет...

Возле южного подножия журчал ручей. Несколько раз слабо блеснула вода. Руди улыбнулся своим мыслям. Еще одно совпадение, благодаря которому у него будет все необходимое для того, чтобы инициировать девушку.

Он вспомнил о ней. Она двигалась за ним с упорством автомата и безразличием олигофрена. Вскоре Тайла тоже взобралась на вершину холма и замерла рядом с Рудольфом, повернувшись лицом на восток. Ее пустые глаза были затянуты мутью, как запыленные стеклянные шарики. Зато ничто не могло заставить ее бросить мех.

Руди посмотрел на могилы, усеивавшие северный склон. Это было очень старое кладбище. Земляных насыпей не сохранилось, кое-где вода подмыла и камни. Луна и звезды прятались в дымке, но какой-то рассеянный пепельный свет разливался вокруг. Казалось, что свет сочится из пор земли, с трудом пробивается сквозь частое сито облаков...

Зомби не хотелось расставаться с Маской и Книгой ни на минуту, особенно, в ЭТОМ месте, но пришлось рискнуть. Он положил их под столбом и стал ждать.

И вскоре было ему еще одно знамение. Волк бежал по склону, опустив голову, но не прячась за могильными камнями, – вероятно, один из ликантропов, следовавших за ворами от самого Менгена. Что заставило его покинуть лес – безумие или страх? Может быть, он пересек незримую границу, и теперь ему была закрыта дорога обратно? Руди думал о другом. Прямой, как стрела, путь зверя пролегал через вершину холма.

Когда волк оказался поблизости, Рудольф увидел клочья пены, свисавшей из его пасти и обильной желтой бахромой болтавшейся на груди и передних лапах. Гноящиеся глазки почти ослепшего зверя не различали ничего. Даже двух фигур впереди, до которых оставалось совсем немного...

Руди поднял револьвер. Выстрел прозвучал глухо, поглощенный ватной тишиной. Пуля поразила волка точно между глаз, расколола череп и вошла в позвоночник. Он умер почти мгновенно, не пролив и капли крови. Кровь нужна была зомби.

Руди достал нож и сделал надрезы в шкуре. Древесная кора смертельно надоела ему... В течение десяти минут он сосал теплую кровь, а потом, когда почувствовал головокружение, оторвался от этого занятия, чтобы приготовить питье вуду.

* * *

Из кожи, содранной с волчьей лапы, получился мешочек, в который могло бы поместиться полстакана жидкости. Зомби нацедил в него крови и пожертвовал одним патроном, чтобы извлечь из него порох. Отрубил ножом донышко гильзы и высыпал порох в мешочек. Могильной земли вокруг было вдоволь – из нее состоял весь холм...

Тайла даже не следила за его приготовлениями. Тем лучше – он знал, что с нею хлопот не будет.

Из всех необходимых ингредиентов ему не хватало только рома. Кровь быстро загустевала, он решил разбавить ее водой и послал Тайлу к ручью. Простейшие приказы она выполняла безропотно. Девушка вернулась, неся воду в сложенных ладонях и не пролив ни капли.

Он взболтал смесь. Можно было только догадываться, каким окажется вкус у этого омерзительного пойла. Впрочем, сейчас оно не казалось ему таковым. Когда-то и он пробовал ритуальный напиток, приготовленный Дресслером. Вряд ли Тайла вообще обратит внимание на то, что проглотит...

Когда Руди попытался вскрыть ногтем шрам у себя на груди, он обнаружил, что карман зарос основательно, и на сей раз диски пришлось выковыривать из тела кончиком ножа.

Он включил музыкальную шкатулку, нарушив многолетнее молчание холма спящих. С первыми же ударами барабанов он ощутил прилив энергии, стекавшейся со всех сторон к вершине. Стоны зомби пронзили однообразную ткань ритма, и Руди застонал вместе с ними. Его затрясло, будто в лихорадке. Лязгнули зубы, когда он сцепил их, чтобы не откусить себе язык. Лоа приближались, но не в пространстве – духи всплывали, как утопленники, в черном омуте его сознания... Это были другие Лоа, хотя он не мог бы сказать, в чем заключалось их отличие от прежних.

Над могилами зашевелилась земля. Колебания почвы вызывали низкочастотные вибрации. Руди увидел, как исказилось лицо Тайлы – будто лицо человека, принявшего горькое лекарство. Но лекарство ей еще предстояло принять... Темный прилив был таким сильным, что захлестнул зомби и превратил его в игрушку, танцующую на волнах. Небо засияло мертвенным светом, как на негативе, и многорукая тень демона упала на Рудольфа...

Ниже, на склоне, вспучивался взрыхленный перегной. Голоса из могил вторили истошным крикам боко, доносившимся из шкатулки. Руди не осознал момента, когда мешочек с питьем вуду оказался в руке девушки. Она припала к нему потемневшими губами и, судя по тому, как завибрировало ее горло, быстро выпила все.

После этого ему стало чуть полегче. Его одержимость передалась девушке. Инициация началась. Тайла затряслась так сильно, что он всерьез опасался за ее шейные позвонки... Его руки уже почти не дрожали, когда он склонился над трупом волка, двумя быстрыми движениями кастрировал его и начал колдовать над головой зверя...

Впервые после выхода из саркофага лазарь погрузился в некое подобие сна. Но этот сон был настоящим кошмаром. Холм оказался островом духов посреди океана волшебной, безумной природы. Некротический фонтан бил из-под земли, пронизывая плоть ложным ощущением силы и неузнаваемо искажая реальность. Вальц, Ансельм, Тайла – все они затерялись в закоулках одурманенного рассудка и перемешивались в буйной пляске, словно игральные кости в трясущейся кружке. Сейчас лазарю были недоступны превращения – миллионы липких щупалец, протянувшихся из пустоты, сокращались и вытягивались, управляя новой марионеткой в страшном театрике вуду...

* * *

Когда Руди разогнулся и повернулся к девушке, она увидела, что его глаза окровавлены и целиком вылезли из орбит. Все объяснилось позже, когда он начал приближаться к ней, – каким-то образом он прилепил к своим закрытым векам глазные яблоки волка. Самое жуткое заключалось в том, что зрачки в них двигались, следя за перемещениями Тайлы.

Руди протянул к ней руки. Она отшатнулась, но обнаружила, что не может бежать – ноги увязли в киселе кошмара. Он поднял голову к небу духов, болоту ужаса, зеркалу отчаяния, и завыл. Яростный рокот барабанов нарастал, как гул приближающегося землетрясения...

Зомби завертелся волчком. Он поймал выпавшие из глазниц волчьи глаза и бросил их в темноту. Они покатились вниз по склону и вскоре затерялись между камнями. Он проводил их рваной скороговоркой уанга, произнесенной сиплым шепотом, – судя по всему, послал какого-то духа скитаться и искать глаза зверя.

После этого, пробормотав заклинание, он начал перекатывать в ладонях окровавленный волчий член. И еще быстрее завертелся на месте, двигаясь совсем уже не по-человечески. Он вращался на одной ноге, а вторая была отставлена в сторону и со свистом описывала круги в сгустившемся воздухе. Вскоре вращение ускорилось настолько, что Тайла перестала различать его руки.

Когда зомби внезапно остановился, между ладонями уже ничего не было. Две фигуры слились на холме. Лазарь оказался на земле, его женская голова упиралась в черный столб. Ниже живота пылал неестественный огонь, сжигавший внутренности. Тайла закричала. Ничто не могло утолить ее нестерпимую жажду...

Справа от нее промелькнула чья-то четвероногая тень. Зверь (если это был зверь) скользил по склону, приближаясь к ней... Центробежные силы разрывали ее тело на части. Веки были прошиты нитью непрерывных судорог, но чьи-то безжалостные руки или лапы прижимали девушку к земле.

Когда ей уже казалось, что она рассыпается обугленными хлопьями, в ее пылающую пещеру проник посторонний предмет. На сей раз это был ледяной и острый, как крысиная мордочка, волчий фаллос.

* * *

...Они совокуплялись до тех пор, пока Руди не заметил, что тень демона, укрывавшая их до этого, начала двигаться. Ее края трепетали, словно крылья гигантской птицы. Зомби поднял голову, и Лоа, овладевший им, тотчас же улетучился, а Руди исступленно завыл.

На вершине столба стоял Барон Самеди – существо с черным неразличимым овалом лица, перерезанным белым серпом зловещей улыбки. На нем был рваный сюртук, полы которого взлетали вверх, будто крылья нетопыря, и шляпа с пробитой тульей.

Руди, стоявший на коленях, зашатался, потом рухнул на землю и забился в судорогах, похожих на приступ падучей. Из уголков его рта посыпался черный порошок. «Питон», который лежал в боковом кармане пиджака от вечерней пары, выпал оттуда, но зрачки зомби закатились, и ему явно было не до револьвера.

Лазарь ощутил что-то вроде толчка в спину, хотя сзади никого не было. Девушка огляделась по сторонам и начала ползком подбираться к оружию.

4

Ликантропы во главе с Райнером Рильке окружили пограничный холм. Недавно рыцари ордена стали свидетелями еще одного зловещего фокуса гроссмейстера, а тот был обязан этим мастеру Грегору, но по-прежнему не подозревал о своем зависимом положении.

Ему пришлось пожертвовать еще одним четвероногим, зато теперь он видел все, что происходило у подножья Стража границы глазами мертвого волка, вынутыми и выброшенными Рудольфом. Они могли закатиться очень далеко, но препятствием послужили могильные камни. Оба глаза лежали в десятке шагов друг от друга, причем одно глазное яблоко оказалось обращенным зрачком к земле.

Райнеру понадобилось значительное усилие, чтобы на расстоянии в четверть лиги заставить зрачок переместиться в нужное место. Вскоре он имел прекрасный обзор со значительным объемным эффектом. Для этого ему всего лишь нужно было закрыть собственные глаза и сконцентрироваться на нематериальных нервных окончаниях, протянувшихся к органам зрения убитого зверя.

Теперь стая ждала его приказа. А он ждал приказа Грегора, даже не осознавая этого. В свою очередь, Грегор, как всегда, не упустил случая сделать грязную работу чужими руками. На сей раз это были руки девушки, протянувшиеся к валявшемуся на земле револьверу. То, что она рассталась со своим мехом, было хорошим признаком. Грегор перехватил управление над нею в момент переподчинения. Это означало, что Рудольфу не удалось довести до конца обряд инициации.

* * *

Теперь «питон» стал новым фетишем лазаря. Он еще не знал, как пользоваться этой убойной штуковиной, но завладеть ею хотел обязательно.

Первое движение вне контроля Лоа далось ему с особенным трудом. Окружавший его вязкий «кисель» кошмара почти мгновенно уплотнился, стремясь не пропустить сквозь себя руку девушки. Но рука медленно приближалась к револьверу, словно пятилапый краб, ползущий к спасительному морскому берегу...

Средний палец дотянулся до ствола. Тайла не ощутила ни тепла, ни холода, только твердость металлического предмета. «Краб» прополз по барабану, коснулся скобы и добрался до накладок рукояти, резко вцепившись в нее своими лапками с длинными ногтями...

Больше не было смысла обольщать мужчину и притворяться слабой. Воспользовавшись недолгой относительной свободой и внезапным отступлением Лоа, лазарь снова превратился в Расчленителя Вальца. На этот раз у него не было возможности раздеться. Превращение последовало мгновенно, револьвер не успел даже дрогнуть, прежде чем его подхватила цепкая мужская кисть.

Вальц оказался скованным тесным костюмом, из дыр которого с коротким «фух-х-х» вырвался воздух. С треском распоролся рукав. Лазарь попытался выпрямить руку, державшую оружие...

Револьвер показался Вальцу очень тяжелым, как будто его удерживал гигантский магнит, зарытый под холмом. Тем не менее он оторвал пушку от земли, и, по мере того, как поднимал ее на уровень бедер, живота, груди, противодействующее усилие ослабевало...

Он старался держать «питон» так, как держал его Рудольф, – лазарь неоднократно видел это раньше, а от внимания Вальца не ускользали малейшие подробности такого рода. Ствол качнулся и начал поворачиваться в сторону зомби...

* * *

Руди, с ног до головы покрытый липкой грязью, попытался встать на ноги. Держаться в вертикальном положении ему удавалось с трудом. Он будто вращался на конической платформе, и хорошо еще, что находился поблизости от ее центра.

Какая-то сила стремилась сбросить его с холма. Он поднял голову, рискуя снова потерять равновесие. Мертвенное сияние неба угасало, и возвращалась ночь... Какая-то тень отделилась от вершины столба и быстро спускалась вниз.

Руди понял, что почти утратил рассудок. Окончательно он лишится его тогда, когда перестанет понимать и это...

Он начал искать взглядом Маску, но вместо нее наткнулся на черный зрачок дула, показавшийся ему очень большим. Револьвер находился в руке какого-то урода с искривленной шеей и стеклянными глазами. Впрочем, Руди было знакомо его лицо и, в особенности, его улыбка.

Несмотря на слегка ироничный вид, который придавала незнакомцу склоненная набок голова, сразу же становилось ясно, что человек с ТАКОЙ улыбкой не будет выжидать, шутить, тратить время на разговоры и в чем-либо сомневаться... И кроме того, не промахнется.

Он и не промахнулся.

Тупое рыло «питона» выплюнуло огонь.

«Куда подевалась эта сука?!..»

Это была последняя мысль Рудольфа, назойливо возвращавшаяся к нему всякий раз между ослепительными вспышками, сменявшимися мгновениями темноты и ударами парового молота. Каждый такой удар в корпус отбрасывал зомби на шаг назад. Он загребал руками воздух и беззвучно распахивал рот...

Наконец его позвоночник столкнулся с каменным монолитом Стража, и Рудольф Хаммерштайн сполз на землю с шестью свежими дырками в теле.

5

Рильке видел все это и не верил чужим глазам. Впрочем, Грегор не позволил ему растеряться. Из двух осквернителей остался один; барабан револьвера, судя по беспомощным жестам Вальца, был пуст; Маска Сета лежала у подножия столба, как никогда более доступная...

Постороннее вмешательство было бесспорным. Мастер ощущал какое-то омертвение на периферии своей блуждающей Ка, словно гангрена поразила его нематериальную конечность. Поэтому он торопился, не понимая до конца, что происходит, но напасть именно сейчас казалось ему заманчивым – в случае удачи он мог завладеть Маской, а заодно и сбежавшим лазарем.

Рильке разлепил веки, и панорама холма, которую он обозревал глазами волка, исчезла. Справа от него терялся в темноте ряд неподвижных фигур конных рыцарей. У лошадиных ног копошились оруженосцы-цверги, готовившие к бою оружие хозяев – лансы и полуторные мечи. Слева, ближе к северному склону, залегла стая четвероногих. Сил ордена было вполне достаточно, чтобы раздавить, разорвать на куски, сожрать живьем жалкую одинокую фигуру на холме. Но гроссмейстер не забывал, что под Менгеном ликантропов было еще больше...

Рильке поднял руку, и темная масса с нарастающим шумом двинулась вверх по склону.

* * *

Музыкальную шкатулку, издававшую дьявольские звуки, Вальц просто раздавил каблуком. Потом перевернул труп Рудольфа на спину и стащил с него пиджак. Спереди ткань превратилась в отсыревшую рваную тряпку. Пошарив в карманах, Вальц обнаружил то, что искал, – россыпь маленьких металлических цилиндров с заостренными наконечниками. Лазарь мыслил не слишком изощренно, но был в состоянии понять, что с этими предметами связано действие магического оружия...

Ему понадобилась всего минута, чтобы научиться заряжать револьвер. Не жалея обнажившихся фаланг и уцелевших ногтей, он по одной вытащил пустые гильзы и наполнил барабан патронами. К этому моменту волки, двигавшиеся значительно быстрее тяжелой конницы, преодолели две трети пути к вершине. Вальц знал об их приближении, но не суетился. Уже ничего нельзя было изменить.

И только как следует подготовившись к бою, лазарь позволил себе прикоснуться к вожделенной Маске. Она лежала там, где ее оставил Руди, – в небольшом углублении возле столба – и была прикрыта металлическим ящиком с Книгой. Вальц поднял Маску, просунув два пальца в затянутые черной пленкой глазницы.

Лазарь не почувствовал ничего особенного. Он оставался слугой, потерявшим хозяина. И все же кое-что изменилось, но он не осознал изменения. Маска Сета могла освободить даже такого, как он.

* * *

...Земля все сильнее дрожала под его ногами. Из темноты доносился топот копыт и хрип. Вальц стремительно обернулся. Как раз вовремя, чтобы в упор застрелить волка. В эту же секунду другой зверь впился в его руку, державшую Маску. Вальц пробил ему брюхо стволом револьвера... После этого он стряхнул кровь и стрелял по серым теням, вынырнувшим из темноты, а раненый волк волочился за ним, капканом впившись в руку. Когда Вальц наконец освободился от этой обузы, расколов зверю череп, его уже взяли в плотное кольцо.

У него оставалось всего два патрона в барабане. Один он приберег для всадника, протаранившего его своим лансом. Рыцарь показался отброшенному на землю Вальцу огромным, непоколебимым, тяжеловесным, но на самом деле достаточно было одной маленькой дырочки посередине забрала, чтобы железный колосс вывалился из седла. Его мощный конь едва не втоптал лазаря в землю. Вальц откатился из-под копыт, даже не замечая, что стремится оказаться поближе к меху, в котором хранил чумную крысу.

К упавшему Расчленителю рванулись волки. Со всех сторон надвинулись оскаленные пасти. Последнюю пулю он выпустил, почти воткнув револьвер в глотку ближайшему зверю, и бросил бесполезное оружие. Под руку попался металлический ящик. Его острым углом Вальц сломал ребра одному из ликантропов. Но конец был близок, и лазарь судорожно вцепился в наполненный землей мех...

Неожиданно волки отступили, повинуясь беззвучной команде. Вокруг Вальца сомкнулась звенящая стена доспехов. Лансы с тупыми турнирными наконечниками прижали его к земле и почти лишили возможности двигаться.

* * *

...Вкрадчивый голос хозяина призывал его к покорности. Очень далекий голос, но вполне отчетливый, как те, ДРУГИЕ голоса, поселившиеся в его голове... Однако влияние Маски стало в эти мгновения беспредельным, вытеснив все остальное. Противоречивые приказы недолго раздирали Вальца на части.

Предприняв последнее отчаянное усилие, он рванулся и прижал к лицу Маску Сета.

Фетиш мгновенно соединился с его кожей, запустив в глубину липкие нити. Тесная вселенная Вальца, ставшая в эти минуты безвыходной ловушкой, внезапно опустела. Вспыхнул слепящий свет, пробившийся даже сквозь закрытые веки.

Сознание лазаря рассыпалось на осколки, а тело Расчленителя провалилось куда-то вниз, оставив после себя лишь взрыхленный участок земли в форме человеческого тела. Почва на этом участке состояла из мельчайших частиц. Даже камни превратились в пыль...

Все произошло так быстро, что тевтонцы, находившиеся в четырех шагах от Вальца, видели только, как он внезапно исчез.

6

За много лиг от того места мастер Грегор, ни разу не пересекавший границу Четвертого рейха во избежание преждевременного конфликта, медленно пробуждался от многосуточного сна. Пробуждение длилось несколько часов. Состояние Грегора не было обычным сном – никто не может спать так долго. Грегор «отсутствовал», и даже охранявшие его тело сектанты не понимали до конца, что это означает. От них требовалось лишь подпитывать неподвижную человеческую оболочку и оберегать ее от любых внешних воздействий.

Для этой цели луниты выбрали заброшенную деревню недалеко от северной границы Булхара, последний житель которой умер с десяток лет назад. Поэтому некому было занести сюда чуму... Люди из свиты Грегора расположились здесь основательно. Карету мастера загнали в покосившийся сарай.

Потянулись долгие дни и ночи, на протяжении которых почти ничего не происходило. Только сменялась стража, выставленная вокруг деревни. И еще человек, единственный из всех одетый в светский костюм, регулярно наведывался в сарай. Он был заинтересован в успешном окончании миссии секты как никто другой. От этого зависела не только его карьера, но и жизнь...

* * *

Гемиз, который стал спутником и соглядатаем Грегора по приказу Императора, открыл дверцу кареты и содрогнулся. К тому, что находилось внутри экипажа, трудно было привыкнуть. Гемиз, не поднимавший глаз, видел только рясу сидящего человека и кисти его рук, лежавшие на коленях...

Секретарь поставил фонарь на пол и закатал рукав рясы на прозрачной, будто стеклянной руке. Рука была холодной, а мясо на ней подрагивало, как желе...

Бездыханное тело мастера Грегора находилось здесь уже около недели. Гемиз не мог назвать его трупом хотя бы потому, что не заметил ни малейших признаков распада. Он медленно поднял глаза и заглянул под капюшон.

Лицо лунита жутким образом преобразилось. Сквозь кожу ясно проступили очертания черепа с неизменной утрированной улыбкой, которую подчеркивали два ряда кривых зубов. Темные волоски отраставших бороды и усов, казалось, росли прямо из воздуха. Сквозь закрытое веко единственного глаза был виден застывший потухший зрачок. По другую сторону от переносицы тускло поблескивала монета с двуглавым орлом...

Гемиз сделал сидящему инъекцию какой-то дряни, приготовленной знахарем секты. Ему было хорошо видно, как погружается в тело конец полой костяной иглы. Гемиз выдавил содержимое шприца, и темное пятно стало расплываться там, где только что виднелась тонкая сеть кровеносных сосудов...

Секретарь делал это не в первый раз и уже знал, что должно было произойти дальше. Спустя десять минут кожа мастера утратит прозрачность и приобретет молочно-белый цвет. Фигура Грегора превратится в статую, облитую эмалью. Спустя еще полчаса он снова станет похожим на живого мужчину. Но ненадолго. Затем последует обратное превращение в жуткий студнеобразный гибрид медузы и человека.

Однако на сей раз Гемиз был свидетелем настоящего пробуждения. И предпочел скрыться до того, как мастер узнал о его присутствии. Он загасил фонарь и прикрыл за собой дверцу кареты, оставив Грегора в темноте. После этого секретарь Императора занялся кормлением почтового голубя. Тому предстояло преодолеть путь длиной в полторы тысячи лиг, чтобы достичь Моско. Гемиз еще не знал, каким будет сообщение, но то, что Грегор пробуждался, означало, что новости появятся обязательно...

* * *

Грегор открыл глаза и поднес к лицу пухлые ладони. Некоторое время он словно изучал восстанавливающиеся на них линии в луче тусклого света, падавшем сквозь дыру в крыше кареты. Потом мастер пересчитал следы инъекций на локтевом сгибе. И слабо улыбнулся. Его губы растягивались с еле слышным хрустом.

Недаром он отпускал свою Ка в странствие, чреватое вечным изгнанием в случае малейшей ошибки. Его план близился к завершению. Правда, фетиш до сих пор не принадлежал лазарю и оставался в чужих руках, но это была незначительная частность. Кроме того, Грегор выяснил, что у него появился сильный противник. Наверняка это был не ренегат из числа бывших лунитов – таких попросту не существовало. Возможно, неприятности ему доставлял один из адептов западных сект. Появление соперника оказалось для Грегора неожиданным, но не более того.

Окончание партии должно было быть разыграно на территории Россиса, что давало лунитам значительное преимущество. Даже гнев Императора, обрушившийся на секту после бегства лазаря из Свийи, не помешает мастеру осуществить задуманное. А после... после и сам Император станет лишним...

Грегор потянул носом воздух. Внутри кареты все еще витал приторный запах Гемиза. Похоже, остроносый секретарь считал, что стал своим человеком в секте. Мастер пока не разочаровывал беднягу. Грегора забавляли его глуповатые интрижки. Гемиз даже не догадывался, как мало значит он на этом свете, и с какой легкостью покинет его, когда наступит подходящий момент...

7

Дождь лил с унылого зимнего неба, и во рту лежащего на холме собралась вода. Немного воды было и в его глазницах; тонкие струйки стекали по обе стороны лица, отчего казалось, что мертвец плачет. Минувшей ночью шакалы уже расправились с трупами волков, брошенными тевтонцами ниже на склоне, но почему-то не тронули человека. Его босые ноги были по колено погружены в жидкую грязь, а ткань дорогих брюк расползлась и смешалась с землей.

Невидимый стервятник кружил над трупом – маленькая черная птица, парившая в других ландшафтах, где не было ни дождя, ни холма, ни окружающего леса. Были только живые и мертвые – сгустки энергии разной интенсивности и плотности... Птица кружила уже очень долго, не отлетая совсем и не приближаясь. Ее соединяла с трупом тонкая трепещущая нить. Наступило время, когда нить начала сокращаться, втягиваясь в тело мертвеца в области солнечного сплетения...

* * *

Рудольф Хаммерштайн возвращался оттуда, откуда обычно не возвращаются. Смерть в очередной раз отрыгнула, и некоторое время, пока продолжалась реанимация, он с отвращением взирал со стороны на своего опостылевшего зомби. Оказывается, бесплотное существование тоже могло быть приятным – оно напоминало непрерывно прокручиваемое кино...

Воспоминания. Эпизоды из прошлого. То, что было, и то, что могло бы случиться. Но ничего невероятного. Поэтому Руди не знал, чему верить. Его память представляла собой электрическую сеть, оседавшую на нейронах мозга, – сеть со множественными следами имплантаций. В ней не осталось ни одного «живого» места.

И тем не менее эта изувеченная система еще работала. Другое дело – на что была похожа ее работа... В общем, Руди вспоминал.

Он вспоминал свое детство, Клагенфурт тех лет, губернаторский дворец. Дикие головные боли, терзавшие его в нежном возрасте, – ими он расплачивался за пробуждение «психо». Девушку, с которой потерял невинность. Первых чудовищ чужого сознания. Первые извращения. Свою первую охоту на техна. Отца в расцвете сил и Марту – тогда еще тощего подростка...

Потом на этот идиллический фон наложились темные силуэты людей, лица которых ничто не могло раскрасить или сделать различимыми. Среди них – фигура его матери. Ее появление было похоже на выпадение роковой карты. Он не мог сложить простейшую мозаику, будто в кошмарном сне. По женскому лицу струилась чернота, смердящая, как чья-то совесть...

А еще он увидел Железную Змею или, если верить Тайле, цель их паломничества. Но разве можно было верить Тайле? При мысли об этом ему хотелось смеяться, однако смеяться было нечем. Он издал виртуальный смешок. Его сознание на несколько мгновений просто стало сознанием смеющегося существа. Ангелом возле престола Господня...

Змея представлялась ему чем-то вроде двери между мирами, соединяющей некро – и биосферу. До сих пор Руди казалось, что через любые двери можно пройти в обоих направлениях. Сейчас он не был уверен в этом.

Змея проявилась в виде гигантского одиночного рельса, свернувшегося среди темных гор в невообразимые кольца. Это видение трансформировалось в еще одну картинку из детства. Он вспомнил некое место, залитое огнями, и Монорельс, по которому стремительно проносились суставчатые поезда, полные восторженных людей. Если точнее – детей...

Наплыв. Картинка приблизилась. Он увидел веселые лица, блестящие глаза и рты, распахивающиеся в притворном испуге. Ему было непонятно это. Он привык к тому, что страх – всегда настоящий, а опасность – неподдельна. Но, похоже, худшей из опасностей, грозившей ТЕМ детям, было несварение желудка...

На его глазах поезд, скользивший по Монорельсу, рухнул вниз.

Руди не успел испытать никаких чувств. Через мгновение поезд засверкал на ближайшей излучине, взбираясь вверх, как серебряная ракета, устремленная к электрическим звездам... Из него выглядывали лица, сиявшие восторгом.

...Если верить видению, эта дверь была дверью, открывающей дорогу к самой жизни. Руди не мог доверять своим видениям – или снам, невнятным и расплывчатым. Его скептицизм был почти абсолютным, естественным и бессознательным. И все же, чтобы вырваться отсюда, ему нужна была Маска Сета. А Маска могла находиться там, где находилась Тайла. Ему ничего не оставалось, как только найти и убить девушку. И вернуть себе то, что принадлежало ему по праву первенства.

Но что же все-таки случилось с его настоящей матерью?.. Мучительно напрягаясь, он вспоминал...

Ночь ее загадочного исчезновения. Упорные слухи о том, что ее видели среди кочевников. Необъяснимую пассивность фон Хаммерштайна... А потом была стычка с сицилианским кланом Веронезе и локальная война с технами в центральной Европе. Тогда для Рудольфа и кончилось время власти. Он никогда не умел держаться на достаточном расстоянии от опасных мест...

В своих воспоминаниях он приближался к зловещему эпизоду. Кино прекратилось. Обрыв ленты. Лакуна, которую ничем нельзя было заполнить... Он пробовал приблизиться к ней, снова и снова запуская испорченный проектор...

Война... Контузия... Плен... Лакуна.

Он попробовал еще раз. Домой, в Клагенфурт, он вернулся спустя несколько лет. Не только без прежних способностей и амбиций, но и с враждебной миссией. Как назвал его Шверин фон Вицлебен – «дрессированным убийцей»? Что ж, барон не ошибся. Похоже, он вообще редко ошибался...

Итак, плен. Временная потеря контроля над «психо». Монастырь технов. Это уже было ближе к другому краю лакуны, где воспоминания Руди возобновлялись... Дресслер! Фигура настоятеля была такой же, как фигура матери, – черной, с неразличимым лицом. Злой гений Рудольфа Хаммерштайна. Колдун, похитивший его тень. Зверь, вылакавший душу...

Он больше не вспоминал. Все усилия оказались бесполезными. Существовало два Руди – ДО и ПОСЛЕ пребывания в монастыре. Между ними находилась непроницаемая завеса некоего искажения.

Чудовищное положение. И, скорее всего, непоправимое...

Его личная катастрофа заключалась в том, что он не мог обнаружить мотивы своих поступков и устремлений. Причины того, что поступал так или иначе. Это не имело ничего общего со сверхсознательным или с безмолвием разума, присущим просветленным. Хаотические течения носили его, как щепку. Все совершалось помимо его воли, и вместе с тем во всем была неотвратимость...

Не существовало более абстрактного слова, чем слово «свобода». И даже выбор – «жить» или «умереть» – был в подавляющем большинстве случаев не его выбором. Но и существа вокруг него были подвержены тысячам разнообразных влияний. Не всегда представлялось возможным отличить внутренние влияния от внешних, личное и подсознательное – от воздействия среды. Каждый, кого он знал, был марионеткой, и тысячи пальцев дергали за веревочки. Это были отнюдь не божественные пальцы...

На последнем Руди сосредоточился, прежде чем сделал окончательный вывод: ЕГО ОКРУЖАЛИ ЗОМБИ.

От этой мысли ему не стало ни лучше, ни хуже. Разница между ним и всеми остальными заключалась в глубине зомбирования. У него не было иллюзий, а самое главное – он утратил способность страдать. Даже собственную ущербность он вычислил равнодушно.

...Сгустком чего-то неописуемого он вливался в бренное тело. Зачем? Он по-прежнему не знал ответа.

Причиной было притяжение. Колдовство. Сила. Уанга. Вероятно, влияние боко... Так был устроен его мирок. Бастарда Рудольфа превратили в слишком простое существо, чтобы оно имело наглость роптать.

* * *

Наконец произошло слияние. Руди втиснулся в тесную клетку ребер, три из которых оказались сломанными, погрузился в рыхлую плоть, и его восприятию снова пришлось довольствоваться жалким набором из пяти органов чувств.

Потом он занялся поисками Реаниматора. Сначала внутри себя. Безрезультатно. Собственный организм оставался для него загадкой. Тогда он попытался найти Реаниматора снаружи. Он ожидал увидеть настоятеля Дресслера... Хунгана... Может быть, даже Иисуса. Дальше этого его фантазии не простирались.

Веки лежащего человека дрогнули, потревожив лужицы воды, в которых отражалось небо, перечеркнутое широкой черной тенью пограничного столба. Руди открыл глаза, и на протяжении некоторого времени дождевые капли ударяли прямо в зрачки. Несмотря на это, он смотрел. Пустота в его взгляде сменялась ужасом.

Вершина столба была пуста. Каменный Страж Границы, Демон Розы Ветров, Барон Самеди исчез. Потоки воды стекали по гладкому монолиту, как сотни лет назад. Раньше Руди и не представлял, что мир может оказаться до такой степени пустым.

...Он попытался встать и вспомнил другое: грохот выстрелов, запах гари, мощные удары в грудь и самое неприятное зрелище в его жизни – «питон» ан фас, плюющийся искрами и кое-чем похуже...

Вокруг было безлюдно и тихо, поэтому в первую очередь он занялся собой. Разорвал рубашку, вернее, то, что от нее осталось, и тупо уставился на шесть оплавленных металлических шариков, вдавленных в его кожу на груди и животе. Было похоже, что кто-то специально оставил на его теле этот сувенир.

Шарики тускло поблескивали. Руди вытащил один из углубления, как раз подходящего по размеру. Сомнений не осталось – серебро. Когда-то это были револьверные пули...

Ошарашенный новой загадкой, он перекатывал шарик в ладони. Пальцы другой руки продолжали ощупывать тело. Поднеся их к глазам, он увидел многочисленные бескровные порезы. Зато на месте попаданий были только вмятины и звездообразные шрамы. Целое созвездие шрамов там, где должно было бы остаться перепаханное пулями и никуда не годное мясо...

Одна из пуль угодила точно в его подкожный карман и превратила золотые диски в осколки, веером топорщившиеся над правым соском. Он извлек самые крупные из них, а те, что помельче, пришлось оставить до лучших времен, когда в его распоряжении окажется пинцет. Он не очень надеялся, что такие времена действительно наступят.

Он встал в полный рост и оперся на столб. Впечатлений у вернувшегося с того света было слишком много. Дождь поливал его ледяными струями, но зато смывал грязь. Руди остался почти голым, если не считать брюк, превратившихся в некое подобие набедренной повязки. Лучше всего сохранился кожаный пояс.

Он заглянул в пустую яму у подножья столба... Видения не обманули Рудольфа. Маска Сета исчезла. Металлический ящик со следами крови лежал поблизости.

Его взгляд переместился на объеденные шакалами волчьи трупы и размытые следы лошадиных копыт. Следов осталось множество. Похоже, здесь побывал целый отряд.

Руди огляделся в поисках фригидной стервы и кривошеего урода, пытавшегося его прикончить, но в пределах видимости не было вообще ни одного человека. Впрочем, он смутно помнил то, что происходило после начала ритуала...

Он наткнулся на револьвер, утонувший в грязи. Его лицо исказилось, словно он увидел кастрированного жеребца или падшего ангела. Какая-то особенная безжизненность была в испорченном инструменте смерти... И очень странно, что он чувствовал это.

Тут же, неподалеку, валялись обломки музыкальной шкатулки.

Руди поднял «питон», вытер его обрывками ткани и вылизал языком, глотая комочки грязи. Потом засунул револьвер за пояс, не рассчитывая всерьез в обозримом будущем почистить и смазать его как следует. В крайнем случае пушка могла пригодиться в качестве кастета.

Дело было за малым. Среди пустых гильз он отыскал четыре патрона, которые не успел использовать расстрелявший его ублюдок. Еще три завалялись во внутреннем кармане растерзанного пиджака. Патроны отсырели, но как раз это было поправимо.

Итак, Руди мог подвести промежуточный итог. Он остался голым, почти безоружным, лишился Маски, звуковых кодов и сомнительного проводника. Единственным местом в этом мире, о котором он хоть что-нибудь слышал, была некая Железная Змея. Он знал приблизительное расстояние до нее и более чем приблизительное направление, в котором следовало идти. И он пошел, руководствуясь правилом, которым руководствовались и более изощренные умы на протяжении сотен лет до него.

Это правило гласило: «кривая вывезет».

Глава третья. Возвращение

Между молчанием гор

И грохотом моря

Лежит земля. Когда-то я жил там.

И она ожидает меня...

Но в утренней серости

Я разрываюсь на части

Между смертью и сном

И дорогой, которую я должен выбрать.

Джастин Хэйуорд. Вопрос

1

Расчленитель Вальц сидел на дереве и рассматривал погруженный во мрак монастырь. Вымерший монастырь – благодаря его стараниям.

Вальц не шевелился, крепко обнимая ствол. Он мог бы и не прятаться – весть о чуме разнеслась быстро, и во всей округе не осталось ни одного живого человека. Но он скрывался и действовал тайно даже тогда, когда это не имело особого смысла.

Ветер, разгулявшийся к утру, разносил остывший пепел костров, на которых сжигали трупы. Пляска смерти продолжалась почти неделю. Все происходило на глазах лазаря, избравшего местом своего обитания ближайший лес. Он был свидетелем событий, которые когда-то уже происходили на западе. Он смутно помнил нечто подобное. Чуму. Вымершие селения. Людей с раздутыми шеями и чреслами. И голоса, испуганно твердившие: «Ты кто?! Ты кто?! Ты кто?!..»

Он видел начавшийся исход, панику, монахинь-беженок, которых расстрелял отряд имперских арбалетчиков, костры, разложенные прямо на монастырском дворе, и агонию последних из оставшихся в обители. Зато теперь он мог убедиться в том, что расчистил себе дорогу к цели. Он не считал, что принял чрезмерные меры предосторожности, уничтожив целый монастырь из-за одной молоденькой послушницы. Его цель вполне оправдывала средства.

* * *

Лазарь появился в окрестностях женского монастыря около десяти дней назад. Этому предшествовало почти мгновенное и неописуемое перемещение. Вальца оно не удивило, не испугало и тем более не привело в восторг. В Маске Сета он преодолел расстояние в две тысячи лиг, не заметив особых изменений. Это было как погружение в темную реку, и спустя мгновение течения некросферы выбросили его на другой берег. Он был разобран на составляющие; в некоем отдаленном месте магическая ловушка слепила из праха абсолютно похожего монстра. Но не только тело, а также вибрации, Маску, одежду и мех, наполненный землей... Лазарь даже не задумывался над тем, почему оказался там, где должен был оказаться. Он просто увидел продолжение сна, которые снился ему на протяжении всей его посмертной жизни.

...Дождавшись вечера, Вальц спрятал Маску в дупле старого дуба и побрел к монастырским воротам. Он выглядел настоящим уродом и без труда сошел за бездомного калеку. Монахини, которым религия и устав обители предписывали проявлять милосердие, пустили беднягу на двор, накормили, напоили и устроили на ночлег в темном углу конюшни. Его разорванную щеку и изуродованные пальцы женщины предпочли не заметить...

Вальц пролежал до полуночи на огромной груде сена, не шевелясь и не смыкая глаз. Когда в монастыре воцарился полный покой, он развязал мех и высыпал перед собой его содержимое. В конюшне было темно, и он действовал наощупь.

Его рука нашла крысу, а пальцы ощупали слегка раздувшегося зверька. Жесткая щетина царапала кожу, но Вальц нащупал то, что хотел. Уцелевшим ногтем он выковырял землю из крысиной пасти, потом поднес ее к своему рту. Его губы плотно обхватили острую мордочку, застывшую в оскале. Вальц резко вдохнул, проглотив попавшие в глотку кусочки земли.

Крыса дернулась в его руках; ее бока вздулись еще больше и тут же опали. Он ощутил, как стремительно нагревается почти ледяное тельце. Лапки крысы были еще холодными, а потеплевший живот уже судорожно вибрировал. Внутри зверька снова забилось сердце – Вальц знал это, даже не поднося его к своему уху... Челюсти крысы сомкнулись, зубы впились в его язык.

Он с силой выдохнул, и в темноте не видел, как полностью открылись полуприкрытые крысиные веки. Впрочем, тварь была слепа – между веками оказался желтоватый налет гноя. Крыса снова распахнула пасть, но вместо писка издала какой-то шипящий звук; ее лапки скребли по воздуху...

Отдав ей оживляющий поцелуй, Вальц почувствовал, что расстался с частью подпитывавшей его силы. Непостижимым образом лазарь и крыса стали одним существом, находившимся одновременно в двух телах – большом, двуногом и маленьком, четвероногом, пораженном смертельной болезнью. Большому телу предстояло довести маленькое до конца. С этой минуты лазарь не только бродил по лесу, но и пробирался по тесным закоулкам монастырских построек, окруженный сотнями манящих запахов и особо устойчивым человеческим смрадом.

Крысе оставалось немного; Вальц надеялся, что за это время она, вернее, ОНИ успеют отыскать своих собратьев... Как показали дальнейшие события, он не ошибся.

* * *

Первые признаки заражения появились спустя четыре дня. Крысы, обитавшие в монастыре, стали дохнуть, а блохи, паразитировавшие на них, быстро отыскали новых хозяев...

К тому часу, когда Победительница Скорби поняла, что болезнь не остановить, было уже поздно. К ее безмерным неприятностям добавилась еще одна – на этот раз непоправимая. Она ничего не могла сделать для монахинь, отправившихся на поиски сбежавшей послушницы. Тем предстояло либо погибнуть, либо вернуться в опустевшую обитель. Оказалось, что на свою беду те все же вернулись спустя несколько дней, едва не заблудившись в подземелье и найдя только обглоданные кошачьи косточки...

Пока продолжался мор, Вальц скитался по окрестным лесам. Занимался мародерством и стал обладателем хорошей теплой одежды, дорогого оружия и даже бессмысленных безделушек, которые так ценились людьми. Теперь людям было все равно, и руки Вальца были отягощены перстнями, а карманы набиты золотом.

Он превратился в полулегендарную личность. Поскольку он был очень осторожен, его видели только издали, и потом те, кого миновала болезнь, рассказывали о нем всякую чушь. Должно быть, темный здешний люд воспринял его, как некоего сборщика налогов, присланного самой смертью.

Вальцу это было безразлично. Он ждал, пока монастырь опустеет.

И дождался.

* * *

Спустившись с дерева, лазарь отправился в обитель мертвых. Он получил возможность вблизи ознакомиться с плодами своих стараний. Его не впечатлил ни тяжелый смрад, ни бесформенные горы разлагающейся плоти, ни обгоревшие скелеты, брошенные вперемежку с обугленными крестами, ни неторопливое пиршество падальщиков, занятых привычным делом. Вальц не сомневался, что отныне здесь возникнет еще один узел некросферы. Гиблое место... Плохие воспоминания породят призраков. Их будет подпитывать энергия искаженного сознания. Иллюзии неизбежно повлияют на человеческие мозги. Начнется цепная реакция уничтожения. Некросущества проникнут сквозь утончившуюся до полной прозрачности завесу, разделяющую так называемую реальность и так называемые кошмары...

Но Вальца не интересовало будущее. Он искал существо, абсолютно похожее на одно из его воплощений. Женщину. Принцессу. Помеху на его пути. Почему-то он непременно хотел убедиться в том, что она умерла.

Однако принцесса Тайла исчезла, и это приводило лазаря в недоумение. То, что дочь Императора могли сжечь, как простую послушницу, не укладывалось в его голове... Ее не было среди тех людей, чьи трупы усеивали монастырский двор. Ее не было и внутри многочисленных построек. Вальц осмотрел все закоулки с тщательностью, недоступной живому человеку.

Он искал три дня и три ночи, он исследовал даже выгребные ямы. Тщетно. Зато в покоях Матери Вальц обнаружил изрядный запас листьев коки и теперь жевал их почти непрерывно. При этом он ощущал удивительную легкость без малейших признаков дезориентации.

К исходу третьих суток лазарь добрался до подвальных монашеских келий и в самой дальней из них наткнулся на люк, закрывавший вход в подземелье.

2

Рудольф подъехал к «Золотой короне»[31] через два часа после того, как в гостинице объявились луниты во главе с мастером Грегором. Зомби следил за ними с того момента, когда подобрал на пограничном холме глазные яблоки волка и понял, что кто-то воспользовался ими.

Выйти на Рильке, а через него на Грегора не составило большого труда. Оба – кукловод и марионетка – оставляли за собой насыщенный след остаточной связи. Таким образом Руди обнаружил возвращение силы. Но его «психо» хватало пока только на слежку...

В длинном черном сюртуке до колен, кожаных брюках и с примитивными круглыми очками, водруженными на кончик носа, бастард Рудольф напоминал аптекаря, что было неудивительно, так как свой наряд он позаимствовал именно у аптекаря. Правда, лицо выдавало в нем человека менее почтенных занятий, а поверх сюртука был надет меховой полушубок с темными пятнами на груди, сильно смахивающими на кровь.

Стекла очков должны были замаскировать признаки странной болезни глаз, развившейся в течение последних недель. У Руди появилось третье веко, и поле зрения существенно сузилось. Глазные яблоки постепенно затягивала пленка, которую он не мог убрать даже ланцетом, найденным среди аптекарского багажа...

Под его наглухо застегнутым сюртуком был спрятан смазанный жиром «питон» с шестью патронами в барабане, каждый из которых стоил, по мнению Руди, баснословно дорого, поскольку это были последние патроны на планете, а человеческая жизнь не стоила почти ничего.

Еще один патрон лежал в кармане на случай осечки. Вероятность того, что осечка произойдет, составляла один к двум. При самом неблагоприятном стечении обстоятельств могли оказаться негодными все семь патронов. А до Железной Змеи оставалось примерно тысяча двести лиг по прямой...

Он правильно оценил шансы. Существовал единственный реальный способ быстро достичь Монорельса. Он хотел воспользоваться подставами, приготовленными для мастера секты на всем пути следования по территории Россиса. Поэтому Рудольфу позарез нужен был Грегор – живой или мертвый. Но лучше живой и послушный. Руди еще не знал, возможно ли такое сочетание, но что-то подсказывало ему: возможно, несмотря на пятерых спутников лунита.

* * *

Когда Грегор почувствовал слежку, он попытался избавиться от наследия собственного колдовства, то есть, от Рильке, – и гроссмейстера поразила сильнейшая горячка, сопровождавшаяся отвлекающими галлюцинациями и бредом. Но зомби уже подобрался слишком близко, а группа одноглазых сектантов была слишком многочисленна, чтобы передвигаться скрытно. Несколько раз они организовывали засады на дорогах, но преследователь избегал их с легкостью ясновидящего.

В конце концов Грегор принял решение разделить свой отряд. Большая часть его людей отправилась в долгое путешествие к Казским горам – в колыбель секты. Сам мастер возвращался в Моско в сопровождении четырех телохранителей и императорского секретаря Гемиза. Он двигался почти непрерывно, часто меняя упряжки и экипажи, лишь иногда позволял себе непродолжительный отдых и не стеснялся «промывать мозги» хозяевам гостиниц и станционным смотрителям.

И все же одинокий всадник, скакавший за ним, двигался чуть быстрее. Руди вел себя, как хорошо натасканная ищейка. Он отдыхал еще реже, чем Грегор, и не брезговал любыми способами, чтобы получить свежую лошадь...

Мастер знал о его приближении. И догадывался о том, что всадник – всего лишь инструмент некроманта. Но кем был этот некромант? Во всяком случае, он мог контролировать несколько тел одновременно, и Грегор уже убедился, что хотя бы одно из этих тел обладало невероятной для живых физической выносливостью.

Грегор никогда не был самоуверенным глупцом. Он ощутил вмешательство превосходящей силы, и понял, что убегать бессмысленно. Он со страхом ждал встречи. Его одолевали дурные предчувствия. До сих пор он всегда правильно улавливал, куда дует кармический ветер. Но сейчас непредсказуемый шквал налетел из темноты и погнал на скалы его утлую лодку...

Человек, вошедший в «Золотую корону», был один; Грегора охраняли пятеро, но еще никогда он не чувствовал себя таким голым, словно с него содрали верхний слой кожи.

* * *

Руди крался через погруженный во мрак гостиничный холл. И тишина, и темнота были неестественными, а потому настораживающими. За окнами мирно дремал провинциальный городок, а еще дальше чернела громада гор. Перед крыльцом застыл нерасседланный жеребец Рудольфа.

До этого Руди уже побывал в конюшне и убедился в том, что там находятся лошади и экипаж Грегора. Но гостиница выглядела безлюдной. На одном из трех ее этажей таилось зло. Древнее, неистощимое, пробужденное новым, особенным стечением обстоятельств. Зло, которое не удовлетворялось ничем, кроме смерти. И кому же сегодня была уготована смерть?..

Руди снял с носа очки, спрятал их в карман сюртука и бесшумно достал револьвер. Это место было не менее мистическим, чем холм со Стражем Границы на вершине. Место встреч, изменяющих судьбу. Он ощущал его ауру – непостижимую, как отголосок игры высших сил...

Снаружи донеслось ржание жеребца. Это был хороший, сдержанный конь, не позволявший себе подобного без веских причин. Руди прислушался, но никто не скакал прочь от ветхого дома. Он оказался возле деревянной лестницы. Огонь в камине погас совсем недавно, угли еще отдавали жар.

Проще всего было поджечь гостиницу, засесть где-нибудь поблизости и расстрелять слуг Грегора по одному. Несколько секунд Руди всерьез обдумывал эту возможность. Однако его не очень устраивала перспектива найти в конце концов труп мастера, задохнувшегося в дыму.

На первом этаже не было ни хозяина, ни слуг, ни постояльцев. Зато еще поднимался пар от супа в тарелках, расставленных на большом столе. Здесь ужинали или собирались поужинать человек десять, не меньше. Все свечи как будто задул один мощный порыв ветра. Но ветру неоткуда было взяться за наглухо закрытыми окнами...

В этот момент раздался глухой нарастающий стук. Кто-то спускался по лестнице. Нет, ЧТО-ТО спускалось вниз, прыгая со ступеньки на ступеньку. Руди понял, что это, раньше, чем увидел. Предмет остановился у его ног. Под ним растекалась черная лужа.

Рудольф поднял голову за волосы. На узком лице секретаря Гемиза застыл болезненный оскал. В зрачках выпученных глаз сохранились миниатюрные изображения перекошенной фигуры. Но Руди не имел понятия о том, кто такой Гемиз. Более того, ему трудновато было опознать голову человека, сопровождавшего Грегора. В ней не было ничего необычного, если не считать способа, которым она была отделена от тела.

Глядя на то, что осталось от шеи, лохмотья сухожилий и измочаленную трахею, Руди заподозрил, что голову попросту оторвали, но не мог вообразить себе необходимую для этого силу. Кровь еще не свернулась, и теплые капли расплывались на его сапогах.

Если это было предупреждение, то Рудольф не внял ему. И начал подниматься на второй этаж по мокрым ступеням.

* * *

Грегор с ног до головы покрылся липким потом. Впервые в жизни у него подрагивали руки. Только что принесенная жертва не отвратила то ужасное, что поджидало его на путях волшебства. Демон не удалился, он остался где-то поблизости. Грегор даже знал его имя. Специфические вибрации вызывали колебания воздуха, а колебания воздуха порождали звуки. Человеческий мозг продолжал бессмысленную и самоубийственную игру в слова. Знать заклятие – означало то же самое, что произнести его. Кто-то, когда-то назвал демона Однорукой Эльзой...

Обезглавленное обнаженное тело Гемиза лежало перед лунитом, прибитое к полу двадцатисантиметровыми гвоздями. Его расставленные конечности образовывали четыре луча звезды, а пятым, прерванным лучом еще недавно была голова. Бездомные души выли в пустоте. Тускло горели пять черных свечей, насаженных на скрюченные пальцы «руки славы»[32]. Знаки, выписанные углем на досках, окружали тело вязью мрачного орнамента. Постепенно их поглощала лужа крови, вытекавшей из шеи трупа.

Грегор решился на крайние меры, но что-то было не так. Он вызвал демона, чтобы тот остановил преследователя, однако Эльза взяла не только предназначавшуюся ей жертву, но и одного из телохранителей мастера. А еще Грегор не мог понять, куда вдруг подевались из гостиницы все остальные люди...

Теперь его охватила отвратительная физическая слабость. Разжижающиеся мозги подсказывали, что ловушка стала безвыходной. По комнате метались трое еще живых, но уже ослепших сектантов. Тело четвертого лежало в дальнем углу. Над ним роились невесть откуда взявшиеся осы.

Кто-то отчаянно закричал. Грегор опустил глаз и увидел, что пол комнаты покрылся неисчислимыми полчищами муравьев. Слепые люди давили их ногами и ладонями, с каждым шагом уничтожая сотни насекомых, но коричневые потоки, извергавшиеся из щелей в стенах, не иссякали. Живой ползучей плесенью муравьи взбирались по ногам, спинам, шеям, темной шевелящейся массой свисали с лиц и с ужасающей быстротой выедали глаза. Блестящее подрагивающее кольцо, состоявшее из миллионов насекомых, сжималось вокруг мастера...

Он начал левитировать, оторвав себя от пола силой своего невероятного желания уцелеть. Каждая секунда растянулась на часы. Масштаб времени изменился так сильно, что для Грегора стала очевидной его прерывистость. Он достиг предела делимости; в междувременных лакунах отсутствовало пространство, и искажались законы природы... Теперь он «видел», как судорожно пульсируют стены гостиницы – гигантские плоскости из незастывающего атомного студня. Было проявлено с окончательной ясностью, что все состоит из пустоты, возбуждаемой сознанием; истончив свое восприятие, Грегор «спрятался» в исчезающе малых периодах небытия между следовавшими друг за другом вспышками реальности. Это позволило ему оттянуть пытку, но демон проник и в пустоты странного Мира Изнанки...

Тело Грегора, висящее в середине комнаты, окружал живой шевелящийся ковер, покрывавший пол, стены, окна, зеркала, мебель и трупы. Мастера неумолимо влекло вниз. Муравьи начали сыпаться на него с потолка. Их не было лишь в непосредственной близости от пламени свечей. Первые укусы причиняли пока только боль, но не давали Грегору сосредоточиться на чем-либо другом, вовлекая его в игру, затеянную Эльзой.

Обстановка комнаты снова оказалась перед его единственным глазом, сгустившись из тумана. Лица людей уже были объедены до неузнаваемости. Насекомые хлынули в пустые глазницы и пожирали внутренности...

И вдруг в этой жуткой комнате-муравейнике стало чуть светлее. В луче мертвенно-лилового света появилось нечто зыбкое, как блуждающий болотный огонь. Возникший человеческий силуэт казался перекошенным из-за одной отсутствующей руки и еще не был различимым, когда Грегор начал тонко, по-детски плакать. Он плакал, закрыв уцелевший глаз. Его ступни коснулись кишащего муравьями пола и с хрустом раздавили несколько сот насекомых. Что-то, похожее на беззубую крокодилью пасть, схватило мастера за шею и стало подтягивать его к себе...

3

Руди открыл дверь, из-за которой раздавался плач. До сих пор ему казалось, что плачет ребенок, но ребенка в комнате не было и в помине. Он видел только то, что находилось прямо перед ним; боковое зрение практически отсутствовало. А прямо перед ним оказалась стена, разрисованная кровью. Это были странные, ни на что не похожие рисунки со скрытыми образами. Он знал, как «проявить» их: достаточно расфокусировать глаза и медленно приближаться. Возможно, образы и содержали некую важную информацию, но сейчас у него не было времени на эксперименты со своим слабеющим зрением.

Два окна в стене были сплошь закрашены кровью; на это ушло никак не меньше нескольких литров, и обезглавленный мертвец, прибитый гвоздями к полу, явно оказался не единственным донором... Свет от черных свечей падал снизу, однако были видны еще три трупа. Покойники выглядели так, словно совсем недавно с них содрали кожу...

Все это Руди успел рассмотреть за какую-то долю секунды, а потом повернулся в ту сторону, откуда доносился жалобный плач. Его охватило крайне неприятное, тошнотворное чувство. Почва ускользала из-под ног. Рассудок оказался никуда не годным инструментом, а заменить его было нечем...

Палец Рудольфа непроизвольно нажал на курок, пока не раздался характерный щелчок. Осечка... Во время вынужденной паузы Руди немного пришел в себя.

Похоже, он застал финал черной мессы; воплощением Дьявола была женщина, и кто-то отдавал ей гнусный поцелуй.

В огромном кресле, обтянутом красной лоснящейся кожей, развалилась его мачеха, Эльза фон Хаммерштайн. Ее обнаженное, мертвенно-бледное тело испускало какое-то гнилостное свечение, как труп, фосфоресцирующий в болотной трясине. Это не помешало мастеру Грегору расположиться на коленях между ее безобразно расставленными ногами. Грегор старательно работал языком, издавая при этом звук, характерный для недоразвитого ребенка.

Из культи, оставшейся от правой руки Эльзы, струился неиисякающий мерцающий поток, заметный только в темноте и похожий на извивающуюся струю эктоплазмы – но также и на огромного червя, щупальце, стебель какого-то растения, оканчивающийся пятипалым цветком – туманной, расплывчатой кистью. Эта кошмарная рука темной птицей летала по комнате, свиваясь в кольца, пронизывая трупы, вымазывая кровью зеркала, потолок, зеленый плащ Грегора...

И все же рука показалась Руди чем-то запредельным, одной из иллюзий этого мракобесного места. Его взгляд оставался прикован к Эльзе. Ее лицо почти не состарилось, однако отвисшие груди превратились в уродливые кожаные мешки, вокруг сосков выросли волосы, а на шее имелась незаживающая рана в виде четырех параллельных полос – застарелый след глубокого укуса. Вампирическая печать бессмертия... Руди похолодел, вспомнив Марту, высасывающую ребенка. Кошмар становился вневременным. В нем перемешивались призраки прошлого и теряли значение расстояния, воплощались худшие из тревог и отсутствовала причинно-следственная связь.

Вместо глаз мачехи Руди увидел две черные чечевицы. Поэтому невозможно было определить, куда направлен ее взгляд, да и «смотрит» ли она вообще. Во всяком случае он ощутил кое-что похуже взгляда. Он ощутил ВЛАСТЬ.

...Против своей воли он сделал шаг вперед, потом еще один. Оказался в зоне, пронизываемой призрачной рукой. Кисть пронеслась сквозь его голову; на мгновение он совершенно ослеп, зато его мышцы «вспомнили», что удерживают в руке револьвер. Он нажал на спуск, и на этот раз осечки не было.

Зрение прояснилось, но со всех сторон надвигался мрак. Глядя в черную сужающуюся трубу, Руди увидел, как пуля попала в энергетический сгусток. Ослепительный проблеск на траектории – и для Эльзы больше не существовало угрозы. Металл полностью испарился. Мачеха захохотала, а Руди почувствовал себя червем, корчащимся под гигантским сапогом.

Его тело придавливал к полу набегающий сверху поток воздуха, но на самом деле это был не воздух, а какая-то разреженная субстанция, обладавшая высокой проникающей способностью. Эльза просачивалась в его мозг – и через секунду он уже не мог ни пошевелиться, ни выстрелить.

* * *

Он тонул в трясине галлюцинаций. Однако в галлюцинациях обнаружилась некая логика. В соответствии с этой логикой ему стали доступны чужие образы, чужие желания, чужие мотивы. Смонтированный из них фильм прокручивался в его сознании. Чужие воспоминания помогали ему понять хоть что-нибудь, но этого было явно недостаточно...

Спальня Гуго на втором этаже губернаторского дворца в Клагенфурте. Единственное четкое воспоминание Гуго: шорох женского платья. Именно это предшествовало активизации зомби, застрелившего отца и посланника сибирского клана... Меньше всего Руди ожидал, что его союзником окажется Эльза, но, похоже, другого объяснения ему уже не найти.

...Образ, извлеченный из мозга Кирхера, – его предсмертный разговор с тенью. То, что показалось Рудольфу бредом затравленного психота... Если заместителя Габера подставила графиня Хаммерштайн, то уничтожение шефа охраны – тоже дело ее рук...

Руди «поплыл»; его расшатанный слабеющий рассудок не выдерживал напряжения. А ведь была еще «черная вдова», подброшенная в его спальню; и было покушение на бастарда в Менгене; и был барон Вицлебен, собиравшийся каким-то образом использовать его труп несколько столетий спустя...

Увязать все это в разумное целое казалось немыслимым. Возможно, с некоторых пор он стал помехой в игре гораздо более ценного агента. Человека, не принадлежавшего к системе монастырей. Но тогда ЧЕЙ это был агент?!.. Когда Руди вышел из-под контроля, игра сделалась непредсказуемой. В ней запутались все: Дресслер, Вицлебен, мифический император, Теодор Хаммерштайн, Марта, Гуго, Габер, Илия Каплин... Произошло что-то непостижимо жуткое. Взаимодействие и противодействие психотов породило новую реальность, не отвечавшую интересам ни одного из них. Каждый мутил воду, пока не стал мутным весь водоем. Бастарду Рудольфу пришлось еще хуже – он был слепцом, пробирающимся в темноте...

Теперь он увидел свет, но не свет истины, а тусклое свечение единственной доступной тропы, по которой ему разрешили сделать еще несколько шагов...

* * *

Он поднял веки, налившиеся свинцом.

В комнате уже не было Эльзы. Грегор стоял на коленях, положив свою жабью голову на кресло. Пахло кровью и воском. Воск застывал на коричневых пальцах «руки славы».

* * *

Кожаный пояс, сделанный в двадцать первом столетии после Рождества Христова, пригодился в качестве ошейника. Пояс туго охватывал короткую шею мастера и почти терялся в жирных складках. Руди мог регулировать его натяжение. Когда он выворачивал кисть, Грегор начинал хрипеть, задыхаясь. Но это и не требовалось – лунит был послушен, как побитая собака.

Они вместе вышли из «Золотой короны». Над неизвестным городом висела бледная чаша рассветного неба. Жители в страхе затаились. Если кто и видел двоих возле дверей гостиницы, то издали и не обнаруживая своего присутствия.

Пока Грегор готовил упряжку, Руди наблюдал за каждым его движением. Метаморфоза казалась невероятной, но трудно было спорить с очевидным – кто-то «промыл мозги» Грегору, да так основательно, что превратил его почти в идиота, способного лишь на самые простые действия и не помышлявшего о сопротивлении или мести...

Эльза отпустила их, но Руди не был уверен в том, что встреча останется без последствий. Скорее он был уверен в обратном. Ее влияние едва не уничтожило его, напомнило о том, насколько он ничтожен и податлив, насколько им легко манипулировать и каким неглубоким может быть осознание...

Бесполезно было думать об этом – мозг исчерпал свои возможности. Бастард Рудольф понимал, что сам он – всего лишь охотничий пес и останется им до момента окончательного распада. Его единственным предназначением была охота за дичью; он продолжал охотиться, несмотря на то, что до сих пор не обнаружил своего таинственного хозяина. Таким он увидел одно из лиц своей судьбы, и незачем было отворачиваться.

...Карета пронеслась по пустынной улице. Рядом на вороном жеребце скакал человек, одетый в черную кожу и окровавленное сукно. Именно он направлял ровный бег упряжки. Никто не посмел встать у него на пути или хотя бы выстрелить в спину. Черный всадник был отмечен прикосновением Однорукой Эльзы.

Карета исчезла в пыльном облаке, повисшем над восточной дорогой, раньше, чем над «Золотой короной» расцвел огненный цветок. Гостиница горела, и черный жирный дым валил из окон. Трупы Гемиза и сектантов превращались в пепел, а столбы дыма приобретали очертания человеческих фигур.

4

...Первая встреча принцессы и лазаря состоялась в лабиринте спустя пятнадцать суток после побега. Она как раз брела по коридору с полным брюхом воды, которую жадно вылакала из подземного ручья. Пить ей приходилось редко, а когда такая возможность появлялась, Дресслеру стоило немалого труда отрегулировать обезвоженный организм и поддерживать его в «рабочем» состоянии... Шум ручья постепенно стих, и принцесса вдруг услышала позади себя новые звуки. То, что она вначале приняла за слабое эхо, на самом деле оказалось чужими шагами...

Посторонний снова покинул ее, бесплотным призраком метнувшись в темноту. Тайла осталась наедине со свечой. В круге света ей почудилось, что к ней со всех сторон подкрадываются тени. И пока она, пронзенная ужасом, потерянно выла, закрывая лицо своей окровавленной огрубевшей ладонью, Дресслер безуспешно пытался справиться с проблемой, возникшей, казалось бы, из ниоткуда.

Человек, догонявший принцессу, отличался от всех тех, с кем Рейнхарду приходилось иметь дело до сих пор. Его сущность оказалась совершенно прозрачной, доступной для посторонней Ка, и в то же время абсолютно неудержимой, невосприимчивой и скользкой. Пытаясь овладеть этим монстром, Дресслер уподобился тому, кто пробует зачерпнуть воду сетью...

Рейнхард был потрясен. Он понял, что впервые за долгое время столкнулся с чужим зомби. В этом мире. Спустя столетия после того, как с лица земли исчез последний боко. Это было еще фантастичнее, чем обнаружить в каком-нибудь здешнем замке реактивный штурмовик, используемый по назначению... Однако данный экземпляр был к тому же уникален. Дресслер даже не предполагал, кто мог инициировать его, но, безусловно, это была работа сильнейшего хунгана.

Рейнхард понял, что не сумеет остановить или хотя бы замедлить продвижение этого зомби. Монстр двигался, даже не замечая присутствия его Ка, как бегущий пес не заметил бы сопротивление натянутой на дороге паутины. И все же Дресслер не отступал, пока не обнаружил нечто более страшное.

Даже в самом жутком сне он не мог вообразить себе зомби, обладавшего способностью к мгновенной перестройке физического тела. Кроме того, за ним тянулся невидимый слабый шлейф, состоявший сразу из трех человеческих теней...

* * *

Тайла стояла, не находя в себе сил двигаться, и обреченно глядела на зажатую в кулаке догорающую свечу. Принцесса уже не могла плакать, зато теплая струйка стекала по внутренней стороне ее бедра. Она почуяла собственный отвратительный запах, и это было самое ужасное. От ее рук пахло сырым мясом и содержимым внутренностей... Кроме того, Тайла не могла вспомнить, откуда взялась кровь на пальцах и целое ожерелье из заточенных берцовых костей, висевшее у нее на шее.

Кошмар продолжался уже минуту, две, три, а пробуждение не наступало... Она взяла одну из костей и попыталась проткнуть себе кожу на руке. По мере того, как боль нарастала, принцесса надеялась, что темный коридор и оплывающая свеча вот-вот исчезнут. Но все осталось по-прежнему. Только на ее предплечье выступила дрожащая капля густой пурпурной крови. А потом она снова услышала шаги...

Ее взгляд заметался по стене, своду коридора, переместился на пол... Почти опустевшая сумка для свечей съежилась у ее ног. Принцессе показалось, что сумка превратилась в живое существо и шевелится, будто рыба. Тайла взвизгнула, и собственный визг оглушил ее.

Постороннего не было рядом, вернее, не было В НЕЙ, и теперь она чувствовала себя беспомощной, как младенец. Тайла даже не помнила точно, откуда пришла, и тем более не знала, куда следует идти. Насколько же проще и легче ей было с НИМ – грубым насильником, подчинившим себе ее робкую, слабую душу и вторгшимся несравнимо глубже, чем может проникнуть плоть любого мужчины, но зато избавившим ее от страха перед жизнью, а заодно и перед смертью. Сейчас она боялась решить, что хуже. С НИМ не надо было думать, выбирать, рисковать...

Что-то приближалось из темноты. Сначала заблестели серебристые меха и металлические предметы. Затем стала видна колышущаяся ткань. Это был всего лишь человек, но принцессе он показался воплощенной жутью... Пламя свечи мигнуло несколько раз; почти весь воск оплыл, и обнажился остаток фитиля.

Лицо приближалось с каждой вспышкой слабеющего пламени, пока не заслонило собой все остальное. Но это было не чужое лицо... Оно расплылось перед глазами принцессы, Тайла почувствовала тошноту, которая обычно означает, что от страха человек уже не может ни соображать, ни сопротивляться.

У догнавшей ее женщины было лицо, похожее на ее собственное. Но ужас заключался не в большем или меньшем внешнем подобии. Принцесса ощутила нечто гораздо более глубокое – как будто истинный облик отразился в мистическом зеркале. Тайла осознала свою полную идентичность с незнакомкой. И неизвестно еще, кто из них был тенью другого...

Лазарь улыбнулся и вытащил ножи. Он знал, что с этой тварью особых хлопот не будет.

* * *

Посторонний вернулся.

Дресслер овладел сознанием Тайлы, выдернул его из обморока, подхватил слабеющее тело. Окутавшее ее мглистое облако рассеивалось, а сквозь него проступали очертания женской фигуры, державшей в руках хорошо заточенные ножи.

Рейнхард обнаружил, что Тайла стоит на коленях, и ножи находятся в опасной близости от ее горла. Дресслеру пришлось вспомнить дни своей бурной молодости, когда приходилось драться, пользуясь не только мозгами, но и кулаками. Рука Тайлы-принцессы метнулась к сумке и ударила ею Тайлу-лазаря в лицо.

Сумка оказалась слишком легкой, а реакция лазаря – почти мгновенной. Один из ножей легко проткнул ткань и распорол сумку пополам. Остаток свечей высыпался на пол. Принцесса все же успела вскочить на ноги; другое лезвие рассекло воздух там, где только что находилась ее грудь.

В ту же секунду Тайла-принцесса доказала, что ногти тоже могут быть оружием. Лазарь отшатнулся, оберегая глаза. На его левом виске появились четыре глубокие царапины. Последовал удар ножом снизу, но недостаточно быстрый... Тайла-лазарь пропустила толчок ногой в живот, и ей даже пришлось отступить на пару шагов. Фитиль единственной горящей свечи вот-вот должен был погаснуть...

* * *

Расчленителя Вальца раздражала затянувшаяся потеха. Его чертовски раздражало то, что эта глупая сука Тайла не умела обращаться с холодным оружием. Инстинкты убийцы и даже неотвратимое намерение ничем не могли помочь этим слабым ручкам, этим дряблым мышцам, этому анемичному телу... Она с опозданием воспринимала его команды, а когда все-таки воспринимала, движения лазаря оказывались настолько неуклюжими и малоэффективными, что Вальц расхохотался бы, если бы видел их со стороны. Но он смотрел не со стороны, и ему было не до смеха...

Зато перепуганная овца, которую лазарю оставалось только прикончить, внезапно начала драться, как дикая кошка. Это было странно, но не более странно, чем то, что она вообще решилась на побег из монастыря...

Тайла-принцесса все время видела лицо своего «отражения», перечеркиваемое порхающими лезвиями. Глаза Тайлы-лазаря изменились. Они стали ледяными и беспредельно, маниакально жестокими. Лезвия замелькали быстрее, и все труднее было находить бреши в этой сверкающей, как зарница, иллюзорной сети.

И вдруг принцесса увидела руки, державшие ножи. Рейнхард тоже увидел их ее глазами. Даже он на некоторое время оказался парализован страхом.

...Руки лазаря вытянулись, покрылись редкими черными волосками, порезами и шрамами. Теперь они доставали почти до колен, и на них вздувались белесые жилы. Из одной руки были вырваны куски мяса и кое-где обнажалась кость предплечья. На пальцах почти не осталось ногтей, а с некоторых была содрана и кожа... Эти ужасные руки играли с ножами так же умело, как играет с резцом искусный скульптор.

Дресслер сообразил, что конечности принадлежат мужчине. Профессионалу. В своем роде художнику «пера»... И еще Рейнхард понял, что теперь остается только бежать.

Но первый же удар настиг тело-носитель. Спину Тайлы-принцессы обожгла боль, как будто кто-то хлестнул ее плетью. Порез был неглубоким, но протянулся от плеча до поясницы... Она резко развернулась, стремясь нанести противнице рубящий удар ребром ладони по шее, но вездесущий нож встретил ее руку и за долю секунды покрыл зигзагами ран... Она закончила движение, веером разбрызгивая кровавые капли. Несколько капель попали на лицо Тайлы-лазаря, и та с наслаждением облизнулась.

...Вальц ощутил знакомый вкус и знакомую эйфорию. Теперь он не удовольствуется быстрой смертью жертвы. Он собирался развлечься по полной программе...

Слабый огонек свечи мигнул в последний раз и с шипением погас. Подземный коридор погрузился в первозданный мрак. Это спасло принцессу и позволило ей убежать достаточно далеко. Но страшное существо (мужчина? женщина? андрогин?) преследовало ее неотступно. Бездыханная тварь медленно, но безостановочно двигалась во тьме, а Тайла теряла силы с каждой каплей крови...

Она бежала, стирая ладонь о невидимую стену, пока Дресслер не заставил ее замереть на развилке. Каменный клин оказался в нескольких дюймах от ее лба – с разбегу она вполне могла размозжить себе череп... Тихонько поскуливая от боли в спине, она отступила вправо и стала ждать.

Размеренные шаги, сопровождавшиеся еле слышным позвякиванием и хрустом перемалываемой жвачки, приближались. Дресслер приказал Тайле замолчать и задержать дыхание.

* * *

Лазарь остановился на перекрестке.

До сих пор он двигался по следу принцессы, не осознавая, что именно заставляет его выбирать тот или иной путь. Ее след был невидим и не обладал запахом; в нем содержалось другое: некая информация о недавнем присутствии человека. Теперь же лазарю стало ясно, что принцесса еще не побывала ни в одном из коридоров, начинавшихся от этого места. Она как будто была повсюду – значит, где-то совсем рядом...

Он начал разворачиваться, держа ножи перед собой, – монстр с женским туловищем и ногами, ангельской головкой и отвратительными руками висельника. В этот момент принцесса врезалась в него сзади, не пощадив своего слишком хрупкого тела. Она ударила из последних сил и ощутила, что столкнулась с чем-то твердым и выпуклым, растущим из спины урода, словно горб. В мозгу черной звездой вспыхнула боль, на мгновение лишив ее сознания...

Это был бы не слишком опасный удар для лазаря, если бы острый угол выступающего угла не находился совсем близко от его головы. Раздался глухой стук и вслед за ним – треск, похожий на тот, с которым разбивается яичная скорлупа. Только яйцо было огромным.

* * *

Все трое – Ансельм, Вальц, Тайла – впервые с момента противоестественного слияния оказались в абсолютном мраке беспамятства. Возможно, это и была смерть, о которой любил при жизни порассуждать Преподобный. Перед пробуждением в саркофаге он видел сны. Однако на этот раз не было и снов.

Вальц же ничего не помнил о том безвременьи, когда болтался в веревочной петле. Поэтому лазарь просто выпал из реальности на неопределенный срок. Но и потом не появилось ничего нового – надо было вставать и идти, чтобы довести дело до конца. Он мог осязать в темноте свое тело, голову с рваной раной и стены, определявшие дальнейший путь. Маска Сета уцелела и на этот раз.

Лазарь встал и пошел по следу принцессы, сохранив облик Тайлы. Ему еще предстояло узнать, что у него трещина в черепе, и что он ослеп на один глаз.

* * *

Так закончилась та встреча. Теперь Дресслер понимал, что ему следовало убедиться в окончательной гибели монстра, если понадобилось бы – прикончить его, и уж во всяком случае забрать оружие, но тогда, сразу после столкновения, принцесса была так подавлена, напугана и аморфна, что первобытный импульс возобладал над влиянием Постороннего. Ею руководил всепоглощающий страх. Вместо того, чтобы сопротивляться неудержимому порыву животного, пытающегося спастись, Рейнхард предпочел стать чем-то вроде ветра, подталкивавшего его в спину. Ему оставалось лишь побыстрее уводить Тайлу от того перекрестка...

Весь оставшийся путь она проделала в полной темноте, с кровоточащей спиной и руками, на которых не затягивались многочисленные порезы. Более того, ее раны начинали гноиться.

Она представляла собой практически отработанный человеческий материал. Без Дресслера Тайла не продержалась бы и недели. Он поддерживал ее жизнеспособность исключительно в собственных интересах. Это был его единственный шанс преодолеть весьма совершенную защиту Императора...

Уже перед самым выходом из подземелья на поверхность принцесса снова услышала отдаленные шаги. Шаги были едва слышны и иногда казались только шумом в голове, но она узнала бы их из тысячи.

5

Император смотрел в сторону крепости с верхней террасы дворца и не верил своим глазам. Впрочем, глаза его никогда не обманывали. Чего нельзя было сказать о мозге – этом дьявольском инструменте, творящем иллюзии... Он проверил защиту – как всегда, она оказалась безукоризненной. И значит, то, что он видел, скорее всего, являлось частью реальности.

Хрупкая фигурка двигалась среди зыбучих песков. Двигалась плавно, не спеша и не отклоняясь от прямой линии. Ее путь пролегал и через те места, которые, как знал Император, были абсолютно непроходимыми...

Солнце садилось, и тень Кремлина уже подбиралась к тонкому человеческому силуэту, затерявшемуся среди гибельных дюн. Полосу зыбучих песков можно было обогнуть и подойти ко дворцу с севера или юга, но кто-то выбрал кратчайшую дорогу.

Если бы не закат и длиннющие тени, Император прозевал бы этого гостя. Сейчас ему привиделось, что не умирающее солнце, а сами развалины крепости испускают неприятно возбуждающий багровый свет. Тень человека достигла русла пересохшей реки. Теперь Император был почти уверен в том, что это женщина. Более того, ему казалось, что он узнает ее походку, хотя фигуру скрадывала слишком просторная одежда, а движения были несколько странными.

Догадка вовсе не поразила его. Та, которая появилась из подземелья Кремлина, могла быть его дочерью и могла не быть его дочерью. Но в обоих случаях он имел дело с чем-то весьма необычным. Император справедливо считал, что лучше впустую потратить время на борьбу с мнимой опасностью, чем не заметить настоящую угрозу. Смешно было бы предполагать, что он один способен плести интриги и вести тайную войну на территории противника...

Он утвердился в своих подозрениях, когда стало очевидно, что идущий человек не оставляет следов на песке.

* * *

Для Дресслера это был изматывающий километр, который отобрал у него больше сил, чем весь предшествующий путь. Помимо контроля над чужим сознанием он варварски расходовал витальную энергию на создание своеобразной воздушной подушки под ступнями тела-носителя. Он никогда не решился бы на подобное, если бы не лазарь, двигавшийся за Тайлой по пятам. Теперь Рейнхард пытался выиграть время, чтобы «настоящая» принцесса первой предстала перед Императором. При этом Дресслер лучше кого бы то ни было понимал, что настоящей Тайлы уже практически не существует.

* * *

Император ждал, когда к нему приведут его заблудшее дитя. Но вначале тщательно обыщут, уберут все лишнее, промоют раны, облегчат страдания и утолят жажду тела. Главное все же предстояло сделать ему – извлечь из ее поврежденного мозга сохранившиеся образы. Тут уж было не до церемоний или жалости – безопасность прежде всего.

В том, что мозг дочери поврежден, Император не сомневался. Чем еще можно было объяснить ее нелепое, дерзкое поведение? Однако поведение – это так, пустяки. Он видел кое-что похуже и загадочнее – то, как она преодолела зыбучие пески...

Император не верил в случайные совпадения – любая случайность имела мистическую природу. В последнее время плохие новости преобладали над хорошими. Похоже, Грегор переоценил себя и растревожил змеиное гнездо. Уже пострадали многие: Император получил сообщение об опустошенном чумой монастыре и странных событиях на западной границе; кроме того, он узнал, что Гемиз мертв. Это знание было столь же иррациональным, сколь и неоспоримым. Просто в момент смерти секретаря перестал существовать один из бесчисленных потоков информации, связывавших Императора с миром, – способ взаимодействия, о котором Гемиз мог только догадываться. Почтовые голуби были необходимы ему как человеку, не имеющему понятия о «психо»...

В сопровождении двух телохранителей Тайла поднялась на террасу. Ее переодели в просторные белые одежды, но ткань была не в состоянии скрыть то, о чем Император уже подозревал. Принцесса не унаследовала его силу и была обречена с момента своего появления на свет. Мир был слишком жестоким, а Тайла – неизбежной жертвой непрерывной войны, вечной войны... Она выглядела жалкой, потерянной, раздавленной тяжестью собственного безумия. Хуже того – она выглядела смертельно больной. Император почувствовал ненависть к тому, кто медленно убивал его дочь, – ненависть бесплодную, безадресную и иссушающую...

Ему понадобилось сделать над собой усилие, чтобы вернуть себе бесстрастность. Жестом он отправил своих людей с глаз долой. До сих пор здесь не было ничего такого, с чем он не мог бы справиться лично. Однако мастер Грегор не выходил у него из головы. Тому тоже все казалось предельно ясным, а интрига – неотразимой и безопасной для секты...

* * *

Он понял, что она смертельно боится кого-то или чего-то. Ее страх пульсировал в пространстве, уплотнялся, превращался в почти материальный сгусток, темной короной окружавший голову. И еще отец понял, что вызывало этот страх. Его причина гнездилась в подземелье Кремлина, но не была похоронена там, а постепенно приближалась. Этой причине еще предстояло обнаружить себя, как комете, подлетающей к солнцу из ледяного мрака...

Взгляд Тайлы был обращен к озаренным луной дюнам.

Император посмотрел туда же, и его глаза потемнели. Зябкая дрожь пробрала его даже внутри непроницаемого для посторонних вибраций защитного кокона. Он увидел тень, скользившую по волнообразным образованиям из песка. Тень принадлежала человеку, вышедшему из развалин крепости и точно повторявшему путь Тайлы, будто он шел вдоль невидимой нити.

Но тень повторяла не только путь принцессы. В лунном сиянии возник бледный ангельский лик... Император отшатнулся. У него возникло предчувствие – пока еще только предчувствие! – что он совершил непоправимую ошибку. Впервые в жизни он не мог определить, откуда следует ожидать удара и чем грозит появление существа, которому скорее всего предстояло погибнуть в дюнах.

6

Лазарь шел, видя перед собой лишь темную громаду дворца и изменчивые узоры песка. Он видел это только одним глазом. Второй не различал даже больших ярких пятен. Например, луну, всплывавшую в фиолетовом небе...

Ветер переносил под луной бледно-желтую пыль. Каждая пылинка сверкала, словно маленькая далекая звезда, но всего лишь одно мгновение, после чего снова становилась ничтожной частицей праха, погребенной под миллионами себе подобных. Этот танец мог показаться ужасным тем, кому надлежало умереть, а тем, кто был мертв, вечное движение было безразлично.

У Преподобного Ансельма имелось время поразмыслить над этим, пока лазарь тащился, увязая в песках. Вальц просто ждал. В периоды вынужденного бездействия он превращался в почти идеального созерцателя. Ему не мешали даже чужие, назойливые и никчемные, мысли... Зато Тайла испытывала нарастающее беспокойство. Но не по поводу собственной судьбы, а оттого, что ускользала жертва.

...Идти становилось все труднее. Ноги увязали в рыхлом песке, осыпавшемся со зловещим шорохом. Лазарь дошел до середины сухой трясины, в которой не осталось и капли связующей влаги. Поскольку он не испытывал страха перед смертью, то не было и причин возвращаться.

Казалось, что только ветер перемещает дюны, но песок ждал, пока появится некто, тяжелее ветра. Небольшое сотрясение – и в безжизненной естественной ловушке возникало движение. Внутреннее, глубинное, подверженное неумолимому закону умерщвления...

Ноги лазаря погрузились в песок по щиколотку. Он терял драгоценное время, извлекая одну ступню, но другая увязала еще глубже. Когда песок достиг колен, каждый шаг растягивался на секунды. Лазарь не видел разницы между сопротивлением, которое оказывала трясина, и сопротивлением живых существ. Для него все имело одинаково магическую и безликую природу.

...Тайла погрузилась в песок до бедер. Вокруг нее образовалась воронка с идеально гладким краем. Вниз скользил кольцевой оползень, обтекал ее ноги и увлекал за собой. Каждая песчинка ничего не значила в отдельности; все вместе они наполняли жадно засасывающую глотку. Этому предшествовала целая вечность трения, и теперь почти ничего не мешало песчинкам осыпаться, подчиняясь только тяготению, – и погружаться все глубже, глубже и глубже...

Еще через минуту лазарь совершенно перестал продвигаться вперед. Ноги оказались в мягких колодках, и каждая попытка высвободить их лишь усугубляла положение. Руки Тайлы загребали песок, однако были не в состоянии справиться с его неумолимым течением. Когда песок стал подбираться к ее груди, она потянулась за Маской.

Трясина медленно засасывала, но глотала очень быстро. Маска оказалась у Тайлы в руках, тем не менее требовалось неимоверное усилие, чтобы поднести ее к лицу, а песок уже обтекал плечи и подбирался к шее... Раздался чавкающий звук; течения глубинных слоев выворачивали ноги, сминали тело в огромных ладонях, втягивали в кошмарную темноту...

Лазарь рванулся, запрокинув голову к небу, и Маска оказалась над ним. Оставалось только опустить ее, но уже не слушались руки. Тайла увидела подрагивающие серебристые нити на внутренней поверхности черепа и гипнотизирующее свечение глазниц. Песок хлынул в ее открытый рот и наглухо забил глотку. Маска упала, накрыв ужасное лицо с выпученными глазами. Две тонкие песчаные струйки вытекли из ноздрей, после чего голова Тайлы исчезла в воронке.

Она оказалась в вязком, ледяном мраке, лишенном пустого пространства. Все заполняла сыпучая субстанция песка, приобретавшая на глубине свойства чрезвычайно густой жидкости. Ее обитателями были мумифицированные трупы.

* * *

Судорога прошла по поверхности песчаного савана, как будто внутри пошевелился гигантский зверь. Образовались новые, неглубокие складки. Ни одна из них даже не отбрасывала тени. Предательская зыбь не оставила и следа от места погребения лазаря.

Все так же светила луна, и все так же заунывно пел ветер, складывая бесконечно сложные узоры из песчинок. Ветер никогда не повторялся. Ему предстояло творить, разрушая, еще много миллионов лет.

7

Принцесса следила за силуэтом своего двойника, пересекавшего зыбучие пески, но на самом деле за ним следил Посторонний – из тайников сознания, где его присутствие не сумел обнаружить даже Император.

По мере того, как лазарь приближался к опасному месту, тревога Дресслера сменялась страхом. Он сохранил тело-носитель, почти избавился от чужого зомби, но какое это имело значение, если Маска Сета будет потеряна для него навсегда?..

Когда голова преследователя канула в песчаную воронку, а вместе с нею исчезла и Маска, принцесса подняла лицо к луне и сдавленно завыла. В этом зверином вое слышалось отчаяние беспредельно уставшего от жизни человеческого существа.

* * *

Ее вой оборвался так же внезапно, как начался. Император резко обернулся. Уплотненный воздух закручивался вокруг него едва заметной прозрачной спиралью. Только пыль, летящая в лучах лунного света, делала видимой защитное поле.

Грегор появился на террасе в сопровождении нелепой фигуры – высокого хмурого брюнета, зрачки которого представляли собой узкие вертикальные щели. Впрочем, незнакомец показался Императору нелепым только потому, что хозяин дворца и империи не ожидал ничего подобного. На самом деле этот человек был опасен – куда опаснее сектанта. Император почувствовал это сразу же. Про себя он окрестил чужака «живым трупом». Тот был равнодушен, как стихийное бедствие. Грязно-серый стальной предмет в его руке тоже выглядел отнюдь не подарком.

Император имел дело с новой, еще незнакомой ему силой, которую олицетворял человек в черном окровавленном сюртуке. Тот вел лоботомированного Грегора на коротком поводке – а это было достаточно веской рекомендацией... Император почти мгновенно сконцентрировал защиту в направлении непрошенного гостя.

Впервые на его памяти кто-то приближался к нему без его согласия. Оба – незнакомец и сектант – не излучали вообще ничего (примерно такая же пассивность была присуща трупам) и поэтому не обнаруживали себя до последней минуты. Оставалось совершенно непонятным, как они беспрепятственно проделали не только сотни лиг по территории Россиса, минуя заслоны имперских войск и столичной гвардии, но, самое главное, как им удалось пройти последнее, почти непреодолимое препятствие – личную охрану Императора.

Однако у него уже не было ни желания, ни времени разгадывать эту загадку. Он остался наедине с врагом. Вторжение началось. Император опасался его всю жизнь и хорошо знал, что не доживет до почтенного возраста, но все началось задолго до того, как старческая немощь лишила бы его способности контролировать свое окружение.

...Убедившись в безрезультатности попыток удержать незнакомца на расстоянии, Император первым нанес удар. «Огненный туман» не остановил человека в черном сюртуке, и даже Грегор, связанный с ним кожаным ремнем, продолжал двигаться, хотя и корчился от боли. Адской парочке не помешали ни «Ветер из бездны», ни «Карусель времени», ни «Дыхание серого карлика»... Это было хуже, чем сражаться с каменным идолом – идола Император ценой нескольких месяцев жизни мог бы развеять в дым, а незнакомец казался неуязвимым.

Хозяин дворца отступил на шаг, чего никогда раньше не делал. Его отношение к последней схватке осталось безукоризненным, а зеркало души – незамутненным. Он не жаловался, как не жалуется дерево, сломанное бурей. Ему открылась предопределенность, которой подчинялась любая сила. Мир упростился до одного-единственного эпизода.

Император понял, что нить его личного времени разорвана, и в этой реальности ему принадлежит лишь жалкий обрывок длиною в несколько минут...

* * *

Руди увидел ту, к которой его влекло необъяснимо и почти так же сильно, как лазаря к Маске Сета. Правда, с Тайлой произошли заметные перемены: он помнил ее дикой и опасной, а сейчас она выглядела, как брошенное в лесу домашнее животное. Но и это было не так уж важно.

В пределах видимости Маски не наблюдалось. Рядом с Тайлой стоял высокий величественный старик, чем-то похожий на графа Хаммерштайна, и атаковал его, генерируя мощную волну «психо». В полном соответствии с законами человеческой комедии вся сцена чертовски напоминала события пятисотлетней давности в губернаторском дворце Клагенфурта, однако, в отличие от Гуго, Руди уже обезвредил «мальчиков» из охраны...

Он преодолел защиту Императора, пройдя сквозь нее, как нож проходит сквозь масло. Он был невосприимчив к галлюцинациям, немедленно растворял любые материальные объекты, порожденные высокочастотными вибрациями, и параноидальные кошмары, «всплывавшие» из подсознания. Его «психо» подпитывалось отрицательной энергией страха, излучаемой противником.

Рудольфа не остановила даже безкислородная зона шириной в несколько метров. Он двигался в потоке воздуха, обтекавшем его со всех сторон, и на всякий случай гнал перед собой плотный компактный сгусток инертного газа. Все это обходилось ему недешево – с каждым шагом он терял полкилограмма своей массы...

Странно, но именно в эти минуты смертельно опасного противодействия Руди окончательно убедился в том, что на самом деле не был зомби. Он даже ни разу не находился в стадии клинической смерти. Некоторые эффекты можно было объяснить искаженной психикой. Все остальное – нечувствительность к боли, почти полное отсутствие эмоций, одержимость одной целью и невероятная живучесть – было следствием перекодирования сознания и неизбежного радикального изменения физического состояния.

Он считал самого себя мертвым – это было частью изощренного плана Дресслера. Программа, реализованная на уровне инстинктов, заставляла его действовать со скоростью и точностью, практически недоступными людям, прошедшим курс обыкновенной тренировки... Он действительно являлся почти идеальным исполнителем – до тех пор, пока в программе не произошел сбой, и Руди начал медленно и мучительно осознавать себя...

* * *

...Ствол «питона» уперся Императору в грудь. После этого Рудольф не медлил. Он и сам не мог бы обезвредить пулю на таком малом расстоянии. Он выстрелил в упор и увидел, как кровь выплеснулась на камни из спины стоявшего перед ним человека.

Тотчас же давление на него ослабло, подошвы перестали липнуть к полу, а человек начал падать вперед, и Руди пришлось отступить в сторону. Он закачался – настолько мало сил у него осталось – но все же наклонился, чтобы произвести контрольный выстрел. Это оказалось излишним. Он констатировал смерть от остановки сердца.

* * *

– Прекрасно, мой мальчик! – произнес рядом с ним очень знакомый голос. – А теперь иди ко мне!

Голос был женским, но с какими-то странными хриплыми нотками. Чтобы увидеть говорящего, Рудольфу нужно было повернуть голову. Он поворачивал ее одновременно с револьвером, в котором еще осталось три заряда. Он не мог позволить этой девке продолжать дурацкую затянувшуюся игру.

В поле зрения Руди появилась голова Тайлы.

Он увидел глаза настоятеля Дресслера.

Рудольф давно забыл, что такое страх, но это было по-настоящему страшно. Глаза хунгана как будто глядели сквозь прорези в маске, сделанной из живого женского лица. Оказывается, Руди помнил их спустя десять лет... Он почувствовал слабость, вялость, полное бессилие... Перед ним был тот, кого он искал и когда-то смертельно боялся. Человек, разбудивший его от вечного сна, руководивший им, пославший его с самоубийственной миссией в Клагенфурт. Хозяин его тени. Посредник между ним и Бароном Самеди...

Руди не мог причинить боль настоятелю. Сейчас он был как игрушка с выключенным питанием. И все же, все же... Какая-то остаточная энергия бродила в нем. Что-то, принадлежавшее только ему и никому другому в целом мире, заставило его медленно поднять револьвер. Одно из звеньев сковавшей его цепи было надпилено, и оставалось сделать последний рывок, после которого мог наступить неизвестный рай освобождения. Или смерть.

«Прощай, Дресслер!» – с трудом прошептал он. Его палец разорвал невидимую паутину и сдвинул с места спусковой крючок...

* * *

...Ствол «питона» коснулся чистого бледного лба принцессы. На ее лице не было ни единой морщинки и ни малейших признаков испуга. Но Руди воспринимал его теперь, как всего лишь одно из обличий хунгана.

Дресслер сверлил его взглядом. Губы девушки безобразно шевелились, выплевывая заклинания. Каждый звук отдавался в мозгу Рудольфа болезненным изменением. Часть его клеток отмирала. Заклятия боко опустошали его с ужасающей скоростью...

Через несколько секунд Руди забыл не только об освобождении, но и о том, почему хотел убить эту стерву...

Чья-то тень надвинулась сбоку. Взгляд Руди был прикован к лицу Тайлы, поэтому он увидел вначале следствие, а потом уже причину. Узкие ножи воткнулись в оба уха девушки и скрестились где-то внутри ее мозга. Руди успел заметить, что рукоятки ножей охвачены окровавленными, но очень тонкими пальцами. Пальцами, которые тоже принадлежали женщине...

Ему показалось, что из зрачков Тайлы-Дресслера выпрыгнули черные спиралевидные пружины. Энергия удара была так велика, что смерть наступила мгновенно. Дресслер не успел «переместиться» и оказался намертво связан с необратимо поврежденным носителем. Необходимо было вмешательство извне, чтобы освободить его из плотской тюрьмы. А она начала гнить с той самой минуты, когда клетки перестали обновляться и прекратилось течение крови.

Если бы Дресслер мог хоть что-нибудь осознавать, то понял бы, что на сей раз исчез из этого мира надолго.

* * *

...Голова Тайлы с мертвыми глазами и застывшим ртом опустилась куда-то вниз, а на ее месте возник череп, в глазницах которого чернели две вселенные. Под верхней челюстью Маски кривились губы – это была хорошо знакомая Рудольфу наглая ухмылка. Но сейчас он с трудом вспомнил, КТО улыбался так в последний раз... Из приоткрытого рта сыпался песок...

Руди все еще держал «кольт» на уровне глаз и теперь мог разнести вдребезги не только голову второй Тайлы (как он думал, настоящей), но и злополучную Маску Сета. Почему-то ему казалось, что это сразу же упростит все – даже оставшийся путь, который не будет слишком длинным.

Искушение было огромным, почти неодолимым. Он не хотел новой зависимости – хотя бы и от надежды обрести новое, полноценное бытие. Нельзя по-настоящему сильно желать того, о чем не имеешь понятия. Но он кое-что знал о жизни. Знал... и забыл.

Лазарь снял Маску. Руди увидел глаза Тайлы, устремленные на Грегора. В одном из них светилось безграничное обожание. Зрачок другого был неподвижен, а между веками скопилась желтая слизь. Рваная бескровная рана протянулась от правой брови до темени. Это обезобразило девушку, и все же она была больше похожа на Тайлу, которую он помнил.

Рудольф ожидал чего угодно, только не того, что произошло чуть позже. Тайла не воспользовалась плодами своей победы. Вместо этого она подошла к Грегору и опустилась перед ним на колени.

Пауза оказалась долгой. В течение нескольких минут сектант оставался безразличен и неподвижен. Зрачок его единственного глаза смотрел в одну точку... Руди ждал, чем все закончится. У него появилось ощущение, что он присутствует при символической встрече, которая для него уже невозможна и которую он мог прервать в любую минуту. Потом на губах Грегора вдруг зазмеилась тонкая улыбка.

Взгляд мастера стал осмысленным впервые с тех пор, как тот вышел из «Золотой короны». Он медленно поднял руку и возложил ладонь на покорно опущенную голову лазаря. Руди видел, как в тени под ладонью мелькают лица: среди них лицо Тайлы, зеленоватая физиономия мужчины с разорванной щекой, морщинистая мордочка какого-то старика... Превращения происходили мгновенно, а тень разрасталась, целиком обволакивая коленопреклоненную фигуру. Вокруг нее дрожал воздух, как будто она была всего лишь миражом в пустыне. Тень насыщалась тьмой; на сапоги Грегора все еще сыпался песок...

Лазарь держал Маску перед собой. Другая рука мастера потянулась к ней. Как только сектант прикоснулся к черепу, по его лицу пробежала судорога – болезненная, но отрезвляющая. Маска возвращала Грегору разум. Кое-кто не мог этого допустить.

Рудольф произнес фразу, неожиданно всплывшую из глубины подсознания. Он не помнил, где и при каких обстоятельствах слышал эти слова. Возможно, они были образцом его убогого черного юмора.

Он сказал:

– Свидание закончено!

Руди не пожалел драгоценного патрона и выстрелил дважды. На всякий случай.

В тот день удача была на стороне бастарда. Как ни странно, оба патрона оказались годными.

Первая пуля попала Грегору в висок; его голова нелепо дернулась, а руки взлетели вверх. Он отшатнулся; вторая пуля вошла в череп над ухом, перебила повязку, и монета зазвенела о камни. Было видно, как в пустой глазнице корчится членистое тельце ядовитого насекомого... Мертвый Грегор мягко распластался на террасе, словно большая жирная лягушка.

* * *

...На лицо Тайлы упал лунный свет. Оно ничего не выражало – может быть, только ужасающую внутреннюю пустоту. Руди приблизился и взял Маску из ее рук. При необходимости он готов был истратить оставшийся в барабане патрон и даже тот, последний, который лежал в кармане его сюртука, но лазарь не оказал сопротивления. Тайла просто не знала, что делать с фетишем, потерявшим всякое значение...

Руди наклонился и прошептал ей в ухо два слова: «Железная змея». Девушка дернулась и поднялась с колен. Некоторое время она смотрела на него с опаской, как на единственное живое существо в мире, кроме нее самой. Потом ее лицо разгладилось.

С непонятной улыбкой она обвела взглядом трупы: принцессу с торчащими из ушей костяными рукоятками ножей, Императора, похожего на скончавшегося от голода отшельника, мастера Грегора с обезображенной головой... Руди начал кое-что понимать. У нее больше не было хозяина. Похоже, эта несчастная, кем бы она ни казалась, только что освободилась. И так же, как и он, пока не знала, что делать со своей свободой...

Они оба – человек и некросущество – приобрели лишь ощущение абсолютной потерянности. Оба были овцами, отбившимися от стада, а мертвые пастухи лежали возле их ног.

У входа на террасу появилась уже ничем не сдерживаемая вооруженная толпа. Руди слишком ослаб, чтобы сопротивляться. Оставалась открытой единственная дверь к спасению.

Он притянул к себе Тайлу. Они обнялись, как любовники, которые не любят друг друга, но крепко наказаны одиночеством, а потом Руди опустил на лицо Маску Сета.

8

Темный мир лежал под звездами – мир, в котором неуютно чувствовали себя живые и совсем не было места мертвым. Люди, не узревшие божественный свет, несли в себе груз рокового прошлого, а будущее не внушало ничего, кроме страха. Поэтому счастливыми оказались те, у кого не было будущего. Они видели свет всего мгновение – достаточно долго, чтобы ослепнуть.

* * *

Руди и лазарь находились в Хвосте Змеи. Мерцающее тело Монорельса извивалось, превращаясь в немыслимо сложный росчерк дьявольского пера, вечную загадку Дамбаллы, дорогу, ведущую к посмертному существованию, или – в зависимости от того, насколько фанатичной была вера приходящих, – к новой жизни. Вера порождала тонкие вибрации, которые пронизывали материю, предотвращая окончательный распад, возвращение в прах, конец волшебства...

Впервые за несколько столетий остановилось движение по Монорельсу. Магия лунитов перестала питать основной инструмент секты, поток энергии иссяк, все инициаторы таинства были мертвы...

Тайла с трудом отодвинула прозрачную крышку с металлической окантовкой. Тусклый лунный свет, проникавший в грот, дробился внутри слюдяных пластин. Земля, которой саркофаг был заполнен до половины, оставалась сырой и рыхлой.

Руди лег в саркофаг, едва ощутив спиной могильный холод остывшего перегноя. Тайла принялась закапывать его, накрыв лицо Маской Сета. Она делала это с таким же безразличием, с каким когда-то отдавалась ему. Начисто лишенная сентиментальности, она не обменялась с ним ни единым словом, ни единым взглядом. Наконец выступающие части черепа исчезли под слоем земли. Тогда Тайла медленно задвинула крышку на место.

Скребущий звук был последним, что слышал человек в саркофаге. После этого воцарилась абсолютная тишина. Какие-то тени пробегали за мутнеющим прямоугольным окном, но Руди не мог их рассмотреть. Спустя несколько часов полной изоляции он вообще перестал себя осознавать.

* * *

...Над ним была бездонная воронка неба. Она медленно вращалась, унося его от одного берега существования к другому на непостижимой карусели мироздания. Он уже не был мертвым, но еще не был и живым. Ему не мог присниться тот общий сон, который люди называют жизнью, и далеко было до леденящих объятий смерти.

Он находился в третьем, промежуточном состоянии.

Стадия личинки, летаргия еще не сформировавшегося разума, нирвана клеток, затянувшееся рождение существа, которое не было ни человеком, ни пресмыкающимся, ни даже насекомым...

Саркофаг заменил существу кокон и материнскую утробу, а само рождение длилось не минуты или часы – оно растянулось на недели...

* * *

Прошел лунный месяц, и саркофаг оказался в Голове Змеи. Лазарь шел к этому месту другим путем, снова превратившись в Вальца. Он карабкался по горным тропам, спускался в ущелья, пробирался над безднами пропастей. По пути он ел ягоды, грибы без разбору и жевал листья коки. Они не приносили ему вреда, но возвращали иллюзию силы.

На самом деле к концу перехода сил хватало только на то, чтобы дышать и ждать. Ожидая на конечной станции, лазарь снова обернулся Тайлой... Утром она увидела саркофаг, в котором лежало ОНО. Кончилось безразличие. Последний день принес нестерпимое предчувствие конца.

* * *

...Ей было страшно, но она преодолела свой страх, отодвинула крышку и принялась руками раскапывать землю. Медленно, слой за слоем, снимала она темные сырые покровы... и не находила ни Маски, ни человеческого тела. Холод разливался по ее членам. Страх потерять разум был сильнее, чем страх найти НЕЧТО...

Наконец пальцы коснулись чего-то плотного, не рассыпавшегося от их прикосновения. Несколько секунд Тайла стояла, собираясь с духом, потом продолжала копать. Возможно, она вовсе не освобождала заключенное в саркофаге существо, а просто разрывала могилу.

...ОНО оказалось совсем маленьким, мягким и чуть более теплым, чем сама земля. Отдельные части тела не давали представления о целом, пока Тайла не взяла ЕГО на руки.

Руди больше не было. Он исчез. Вместо мужского тела в саркофаге оказался сморщенный младенец, казавшийся в сумерках пепельно-серым. Между его приоткрытыми губами чернела земля. Глаза были затянуты пленкой, к которой Тайла боялась прикоснуться.

Она держала его – такого маленького и жуткого. Это был страшный младенец. Магический плод Монорельса. Опасная игрушка извращенной природы. Новая личинка Дьявола... Или нераскрывшийся цветок ее надежды.

У нее даже не было молока, чтобы кормить его.

А он не дышал, выдерживая нестерпимо долгую паузу между жизнью и смертью. Тайла должна была извлечь землю из его носа и рта. Вдохнуть и исторгнуть из себя прах. Подарить оживляющий поцелуй. Или оставить все как есть...

Равнодушные звезды висели над нею. Она была одна, и некому было разделить с нею тяжесть выбора. Где-то на дальней излучине Монорельса стоял саркофаг, в который хотелось лечь ей самой.

И видеть сны о жизни.

Октябрь 1996 – февраль 1997

Примечания

1

Ра-сетау – царство мертвых в египетской мифологии

2

Песня прорицательницы из «Старшей Эдды»

3

Кемет – древнее название Египта по цвету плодородной почвы

4

Сет – в египетской мофологии бог «чужих стран» (пустыни), носитель злого начала, убийца Осириса

5

Ка – в египетской мифологии один из элементов, составляющих человеческую сущность, одна из душ, жизненная сила, бессмертный двойник человека

6

«Книга Адуат» – одна из древнеегипетских «Книг Загробного Мира»

7

«Divini redemptoris» (лат.) – «Божественного искупителя». Энциклика папы Пия XI, изданная в 1937 году и осуждающая коммунизм

8

Die Todten reiten schnell (нем.) – Смерть путешествует быстро

9

Вуду – мистический культ, распространенный на Гаити, юге США и в некоторых других странах Америки

10

Хумфо – вудуистский храм

11

James Marshall «Jimi» Hendrix (1942-1970) – величайший гитарист рока

12

Бамбуше – ритуальное собрание вудуистов

13

Боко – черный колдун

14

Уанга – сглаз, дурное влияние, заклятие, накладываемое жрецом вуду

15

Мамбо – колдунья, жрица вуду

16

Гунси-босал – посвященная (в отличие от «гунси-канзо» – крещеной)

17

Веве – магические знаки

18

Хунган – жрец, колдун

19

Лоа – духи вудуистского пантеона

20

«Agnus Dei» (лат.) – «Агнец Божий» – католическая молитва

21

«Rigor mortis» (лат.) – трупное окоченение

22

Огун Феррай – повелитель воинов

23

Дева Урзули – воплощение любви

24

«Змей кундалини» – символ силы, восходящей из низшего витального центра, который управляет физическим существом человека и сексуальными инстинктами

25

Калебас – сосуд из выдолбленной тыквы, который служит средством передвижения для нечисти

26

Льюпс-гарупс – сказочные существа – гигантские летучие мыши-вампиры, сосущие кровь у детей

27

Кэква-фудза – поза «полного лотоса»

28

«Сандоз» – швейцарская фирма, производившая ЛСД

29

Дамбалла – один из магических символов вуду – змей, глотающий собственный хвост

30

Иоанн. 11:43,44

31

«Золотая корона» – гостиница, упомянутая в романе «Дракула» Брэма Стокера

32

«Рука славы» – атрибут черной магии, мумифицированная кисть висельника, осужденного за убийство, отрезанная, когда повешенный еще находился в петле

Content

Андрей Дашков
Войны некромантов

Часть первая. Лазарь

Глава первая. После смерти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава вторая. Охотящаяся в ночи

1

2

3

4

5

Глава третья. Страж Менгена

1

2

3

4

5

Часть вторая. Психоимперия

Глава первая. Прибытие

1

2

3

4

5

Глава вторая. Сколько стоит зомби

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья. Семейка

1

2

3

4

5

Глава четвертая. Без пяти минут губернатор

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая. Столица

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья. К мечте о жизни

Глава первая. Сладкая парочка

1

2

3

4

5

6

Глава вторая. Откровения

1

2

3

4

5

6

7

Глава третья. Возвращение

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания