Илдья Деревянко

Инфернальная реальность

Пролог

Безногий тридцатидвухлетний инвалид бессильно плакал, уткнувшись лицом в ладони. Он неловко примостился на высоком деревянном стуле за уставленным пустыми бутылками и тарелками со скромной закуской столом.

– Оленьку убили, убили! – сквозь слезы выдавливал он. – Сестра не могла покончить с собой! Ее довели! Вынудили!

– Ты уверен, Саша? – с сомнением в голосе спросил сидевший напротив крепкий голубоглазый двадцатичетырехлетний парень с коротко подстриженными темными волосами и абсолютно седыми висками.

– Да, Володя, да! На теле было множество ссадин, синяков, кровоподтеков!

– Как же объяснили их происхождение врачи?

– Да никак! – Инвалид длинно выругался. – Набрехали, будто она сама себя изувечила! В припадке! Сучары поганые! И ни хрена не докажешь. Кругом сплошная мразь! Давить их надо, как чеченов!

– Чеченов нам тоже добить не дали! – грустно усмехнулся голубоглазый. – А ведь немного оставалось!

Безногого звали Александр Свиридов, а голубоглазого – Владимир Ермолов. Оба они в недалеком прошлом служили в спецназе ГРУ и полтора года провоевали в Чечне. Ермолов будучи сержантом срочной службы, а капитан Свиридов в качестве командира разведроты. В феврале 1996 года Свиридов спас Ермолову жизнь, вытащив его, оглушенного взрывной волной, из-под огня, а спустя несколько месяцев, как раз в день подписания Лебедем предательского Хасавюртовского соглашения, сам едва не погиб, подорвавшись на чеченской мине. Врачи сумели спасти капитану жизнь, однако ноги пришлось ампутировать выше колен. Речь шла о младшей сестре Свиридова, положенной на обследование в психоневрологический диспансер № 3. Попав в дорожно-транспортное происшествие, Ольга получила серьезную травму головы. Через месяц после выписки из больницы у девушки начались страшные головные боли, провалы в памяти... Иногда возникали галлюцинации. Родственники сочли за лучшее прибегнуть к услугам психиатров, истратив последние сбережения на оплату лечения и отдельную палату. А неделю назад им сообщили – Ольга покончила с собой, повесившись на батарее парового отопления.

С тех пор Александр запил по-черному и в настоящий момент выглядел ужасно! Опухшее, сизое лицо, безумный взгляд, трясущиеся руки...

Владимир с жалостью смотрел на бывшего командира. Он помнил капитана совсем иным: мужественным, волевым, энергичным человеком...

– Тебе нужны деньги? – попытался сменить тему разговора Ермолов. – Если что – не стесняйся! У меня имеется пара штук баксов в заначке...

– Перестань! – отмахнулся Свиридов. – Ребята, дай Бог им здоровья, устроили на канцелярскую работу в Министерство обороны... С голоду не помру.

Искалеченный капитан наполнил стакан до краев водкой и не поморщившись выпил словно воду.

– Эх, найти бы сволочь, сгубившую сестренку! – тяжело вздохнул он.

– Знаешь, Саша, – вдруг встрепенулся Ермолов, – у меня появилась идея! Я, как ты знаешь, учусь на втором курсе медицинского института и могу попытаться устроиться санитаром в тот дурдом. На подработку якобы. Там на месте и разберусь в ситуации. Если Ольгу действительно довели до самоубийства, я вычислю виновников.

Взгляд Свиридова прояснился.

– Ради Христа, Володя! – взмолился он. – Найди мне эту падаль! Поклянись, что найдешь!

– Клянусь! – твердо сказал Ермолов.

Глава 1

– Послушай, Максим! – Отец снял пенсне и со смущенным видом принялся протирать его носовым платком. – Вот ты сам говоришь, что кое-кто свихнулся над этими проблемами. А ты знаешь, что есть еще такое религиозное помешательство. Может быть, на тебя слишком подействовали эти твои книги про нечистую силу... Если хочешь – у меня есть один знакомый психиатр.

Доктор социальных наук презрительно фыркнул:

– Если к кому применительна поговорка «Врачу, исцелися сам», то в первую очередь это относится к психиатрам. Ведь многие психиатры становятся психиатрами, чтобы быть поближе к собственной среде... Ты лучше пошли этого психиатра ко мне. Я скорее найду у него что-нибудь такое, ненормальное.

Григорий Климов. Князь мира сего

– К вам посетитель, Зиновий Михайлович, – почтительно доложила дежурная медсестра. – Говорит, срочное личное дело!

– Пусть катится к чертовой матери! Не видишь, дура?! Занят я! – не удосужившись обернуться, утробно гавкнул заместитель главного врача по лечебной части психиатрической больницы № 3 г. Н-ск[1] кандидат медицинских наук Кудряшкин – темноволосый бородатый обрюзгший мужчина лет сорока пяти с наглыми маслянистыми глазами навыкате. Поведение Зиновия Михайловича объяснялось не только природным хамством. Два часа назад с треском провалилась блестяще задуманная комбинация, проводимая совместно с начальником местного ОВД полковником Бодряковым Василием Сидоровичем и сулившая Кудряшкину солидные финансовые дивиденды. «Стражи порядка» под чутким руководством вышеозначенного Василия Сидоровича усердно стряпали уголовное дело с целым «букетом» статей (вымогательство, разбой, незаконное хранение огнестрельного оружия и т.д. и т.п.) на некоего гражданина Рудакова Вадима Игоревича, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения. Серьезных доказательств у них не было (отсутствовали даже отпечатки пальцев на изъятом без участия понятых пистолете), колоться Рудаков не собирался, а адвокат его (в прошлом сотрудник Генеральной прокуратуры СССР), в совершенстве знавший законы, отличался бульдожьей хваткой и свирепым характером. Задействовав старые связи плюс собственный богатый опыт «прессования ментов», он уже «скушал», не поперхнувшись, одного за другим двух следователей; запугал до полусмерти районного прокурора и в настоящий момент примеривался сожрать начальника оперативно-следственной части, а затем, возможно, самого полковника. Благо зацепок хватало с избытком. Милиция Петровского района погрязла в коррупции. А зловредный адвокатишка умел собирать компромат. В результате изменить меру пресечения Рудакову с подписки о невыезде на арест ну никак не получалось, хотя очень хотелось! Более того, у Бодрякова имелись веские основания полагать, что запихнуть Вадима за решетку по-любому не удастся. Либо адвокат развалит дело до суда, либо суд оправдает обвиняемого ввиду отсутствия состава преступления или за недостаточностью улик. Между тем дело Рудакова было не простое, а «заказное». Кое-кому он давно стоял поперек горла. Пытались убить – не получилось, а повторно рисковать не стали. Слишком сильно засветились по первому. Решили поступить иначе, использовав в качестве орудия расправы хитровывернутые внутренние органы Российской Федерации, в насмешку названные «правоохранительными». Короче, вручили полковнику Бодрякову «задаток» да строго-настрого наказали: «В лепешку расшибись, но упрячь гада подальше. В противном случае возникнет множество осложнений, в том числе у тебя». Ссориться с этими «кое-кем» Василию Сидоровичу ни в коем разе не хотелось, и он, убедившись в бесплодности собственной воузилищной[2] деятельности, посулил своему давнему знакомцу Кудряшкину «долю малую», если тот сумеет запереть Вадима в дурдом.

Подследственного направили на амбулаторную судебно-психиатрическую экспертизу в ПНД № 3[3] Комиссию возглавил лично Зиновий Михайлович. Сделать ему предстояло следующее: руганью и оскорблениями довести парня до белого каления, спровоцировать на ответную грубость и, дождавшись оной, отметить в диагнозе: «В поведении присутствуют элементы невменяемости. Гражданин такой-то представляет непосредственную опасность для окружающих», после чего на основании статьи 29 «Закона Российской Федерации о психиатрической помощи и гарантии прав граждан при ее оказании. Приказ № 245 Минздрава РФ от 2.09.1992» с «чистой» совестью положить Рудакова в свою больницу[4] в так называемое «Острое отделение» для буйных, а там... там держать сколько скажут. Периодически записывая в истории болезни: «Улучшений нет... улучшений нет... улучшений нет...» Простенько и со вкусом, однако ничего не получилось. Подследственный, вероятно проинструктированный адвокатом, сохранял олимпийское спокойствие, на выпады Кудряшкина не реагировал и в конечном итоге довел заместителя главного врача до такого состояния, что Зиновию Михайловичу самому было впору клеить ярлык «Опасен для окружающих».

– Убирайся отсюда! – промучившись с Рудаковым без малого час, возопил психиатр. – Вон! Вон! Вон!

– Всего хорошего, – мило улыбнулся парень, направляясь к двери, и, уже стоя на пороге, с тщательно замаскированным сарказмом добавил: – Приятно было пообщаться со столь вежливыми, интеллигентными людьми. Надеюсь, мы еще встретимся с вами... в опере, например, или в Третьяковской галерее...

Последние слова Рудакова Кудряшкин сперва воспринял просто как издевательство, изрыгнув в пустоту поток грязных ругательств, но потом, успокоившись, вспомнил волчьи огоньки, на долю секунды сверкнувшие в серых глазах подследственного, и не на шутку переполошился: «Черт его знает! Вдруг подстережет где-нибудь в темной подворотне?! Надыбал на свою жопу приключений! Мать-перемать!»

...Бодряков, узнав о неудаче, обложил Зиновия Михайловича многоэтажным матом, пообещав напоследок: «Я те, мудак бородатый, этого ни в жисть не забуду! У-у-у, козел! Попадись мне только!»

«Доля малая» заместителю главврача, естественно, больше не светила. Данное обстоятельство усугубило без того отвратительное настроение психиатра, страстно любившего деньги, особенно зеленого цвета. Нет, зарабатывал он, в отличие от подавляющего большинства российских медиков, отнюдь не плохо – хапал взятки налево-направо; вместе с верхушкой больницы (главврачом, заместителем главврача по хозяйственной работе и главным бухгалтером) снимал сливки с выплат медстраха, оставляя остальному медперсоналу жалкие крохи, приторговывал крадеными лекарствами (в основном антидепрессантами, пользующимися определенным спросом у наркоманов); имел кое-какой навар с платных больных, размещенных в отдельных комфортабельных палатах, но... Чем больше получал Кудряшкин, тем больше и нестерпимее ему хотелось получить еще, еще, еще! Патология-с! Своеобразный «финансовый алкоголизм» в запущенной форме...

– Зиновий Михайлович! – В кабинет снова заглянула медсестра. – Посетитель настаивает на встрече. Говорит, что пришел по рекомендации Андрея Владиславовича Зайцева.

Разъяренный психиатр схватил со стола жестяную пепельницу, намереваясь запулить сим предметом в башку надоедливой, безмозглой бабы. Однако, услышав про Зайцева, мгновенно остыл и даже повеселел.

– Впускай! – разрешил он.

Полгода назад Андрей Владиславович – начальник районного жэка, приятель и собутыльник Зиновия Михайловича, порекомендовал ему клиента, на котором Кудряшкин сделал немалые бабки, и ежели дельце намечается аналогичное, а скорее всего так оно и есть, то... Гм! Можно малость «подхарчиться», возместить утраченные по вине проклятого Рудакова барыши!

Психиатр расплылся в хищной предвкушающей улыбке. В кабинет бочком проник пузатый кривоногий субъект на вид лет сорока, физиономией смахивающий на известного телеведущего Евгения Киселева, но с козлиной бороденкой в придачу.

– Кадыков Николай Андреевич, – кашлянув, представился он. – Журналист. Сотрудник газеты «Ныне».

– Рад познакомиться, – любезно кивнул заместитель главного врача. – Присаживайтесь, Николай э-э-э... Андреевич. Итак, чем могу служить?

Воровато озираясь по сторонам, Кадыков начал пространный рассказ, суть которого сводилась к следующему. Он вместе с женой Людмилой занимал две комнаты коммунальной квартиры в добротном кирпичном доме с высокими потолками. Дом считался престижным, и вся квартира стоила порядка девяноста-ста тысяч долларов США. Но вот беда! В третьей комнате коммуналки проживал одинокий семидесятисемилетний пенсионер по фамилии Куницын. Невзирая на запущенную гипертоническую болезнь и полученную на фронтах Великой Отечественной контузию, старикашка упорно не желал помереть и освободить жилплощадь в пользу супругов Кадыковых, давно мечтающих об отдельной квартире и евроремонте.

Николай Андреевич выжидательно замолчал.

– Тэк-тэк-тэк! – хитро прищурился психиатр, постукивая кончиками ногтей по столу. – Тэк-тэк-тэк. И чего вы, уважаемый господин журналист, от меня хотите?

– Зайцев... уверял... можно... решить проблему... если договориться, – стушевавшись, промямлил сотрудник газеты «Ныне».

– Правильно, если договориться! – с нажимом повторил Кудряшкин, заговорщицки подмигивая левым глазом.

– Сколько?! – воспрянул духом Кадыков.

Зиновий Михайлович грузно поднялся, на цыпочках подкрался к двери, выглянул в коридор, вернувшись к столу, быстро написал на клочке бумаги: «Три тысячи долларов. Деньги вперед!», продемонстрировал написанное журналисту и поднес бумажку к огоньку зажигалки.

В знак согласия Николай Андреевич часто закивал головой, как китайский болванчик.

– Насколько я понял, ваш сосед буйный псих, представляющий опасность для окружающих и нуждающийся в принудительном лечении, – вслух произнес заместитель главного врача. – Он угрожал вам убийством?!

– Да, да! С ножом бросался! – на лету подхватил мысль Кадыков. – И на меня, и на жену. Чудом смерти избежали!

– Пишите заявление, – важно распорядился Зиновий Михайлович. – Подвергнем буяна обследованию!

– Успех гарантируете? – шепотом спросил журналист.

Психиатр утвердительно опустил веки.

Внезапно лицо Николая Андреевича выразило некоторое сомнение, плавно переходящее в серьезную озабоченность. «Комната перейдет к нам лишь в случае смерти старика!» – накорябал он на вырванном из миниатюрного блокнота листочке.

– Не беспокойтесь! – снисходительно усмехнулся Кудряшкин, старательно сжигая записку над пепельницей. – Срок неделя, максимум полторы.

– Я схожу за... – начал сотрудник газеты «Ныне».

– Понятно. Понятно! – перебил психиатр. – Встретимся здесь же через два часа...

* * *

Спрятав в карман пиджака кадыковские три тысячи долларов и отправив пенсионеру срочный вызов «на обследование», Зиновий Михайлович удовлетворенно потер ладони. Задача избавить клиента «законным» образом от не в меру зажившегося на свете соседа не представлялась ему особенно сложной. Старый, контуженный человек – не чета молодому хладнокровному амбалу Рудакову. Он не вынесет хамства психиатра, неминуемо сорвется, и заключение «Опасен для окружающих», считай, в кармане. Плюс показания соседей. Ажур! Не подкопаешься! А в «остром отделении» старый гипертоник долго не протянет! Господин Кудряшкин, получивший при выпуске из медицинского института диплом терапевта[5] отлично разбирался в подобных вещах.

Он знал – основным симптомом гипертонической болезни является постоянное или почти постоянное повышение артериального давления. В ответ на психоэмоциональные перегрузки артериальное давление у гипертоников поднимается все выше, выше, выше и в конечном счете приводит к смерти. А уж психоэмоциональные перегрузки, причем мощные, регулярные, психиатр пенсионеру гарантировал. «Острое отделение» ПНД № 3 то еще местечко! На худой конец есть и другие способы. Беспроигрышные! Зиновий Михайлович взглянул на часы: половина седьмого. Рабочий день закончен. Пойти домой? Выпить водки? Внезапно, как бывало уже несчетное множество раз, настроение психиатра резко изменилось, приобрело злобный оттенок. Появились внутреннее недовольство, неустроенность. Руки затряслись. Тело покрылось зловонным, липким потом. Одновременно он ощутил вполне определенные позывы.

«Тягун[6] – подумал Кудряшкин. – Мне необходимо разрядиться! Ну это запросто! Далеко ходить не надо!»

Губы кандидата медицинских наук растянулись в сальной, скабрезной ухмылке...

Глава 2

Светлану Журавлеву, двадцатилетнюю, начинающую поэтессу, привезли в ПНД № 3 29 октября 1998 года в четверг рано утром после неудачной попытки самоубийства. Девушку лично осмотрел заместитель главного врача по лечебной части, поставил предварительный диагноз «Маниакально-депрессивный психоз» и, загадочно подмигнув, отправил в отдельную палату. Светланиной матери он выписал рецепты на транквилизаторы, антидепрессанты, эуноктик[7] и соли лития[8] повелев раздобыть их самостоятельно. У больницы, дескать, нет ни средств, ни возможностей... Мать ушла глубоко озабоченной – в период экономического кризиса аптеки катастрофически опустели, не говоря уже о скакнувших вверх ценах. Санитары сноровисто привязали пациентку к койке. Этим лечение и ограничилось. Правда, Светлана была очень благодарна бородатому заму за отдельную палату. Перспектива очутиться в общем отсеке «Острого отделения», до отказа забитого буйными, неряшливыми, агрессивными личностями, приводила ее в содрогание. Весь день Журавлева провела в мучительной тоске и сочинила в уме стихи, вполне соответствующие угнетенному душевному состоянию юной поэтессы.

Я видела город. Он гол и сыр.

Я видела – в городе все не так!

А я, я хотела спасти весь мир,

Но, видит Боже, не знала как[9]

В обед принесли скверно пахнувший суп, судя по внешнему виду, сваренный из объедков недельной давности. Девушка от еды наотрез отказалась, но не по причине брезгливости. Ей просто не хотелось ни есть, ни пить, ни дышать, ни чувствовать... Время от времени Журавлева принималась тихонько плакать, вздрагивая привязанным телом. Наконец наступил вечер. Зарешеченное окно потемнело. Под потолком вспыхнула яркая лампочка без абажура, слепившая глаза.

– Убавьте свет, пожалуйста! – неизвестно к кому обращаясь, слабым голосом попросила девушка. Никто не отозвался. Время шло, лампочка светила. Глаза болели все сильнее. Неожиданно дверь отворилась. В палате появился бородатый заместитель главного врача. Зрачки его лихорадочно блуждали. Низкий лоб блестел от пота.

– Убавьте, пожалуйста, свет, – взмолилась Журавлева.

Кудряшкин оскалил в похотливой гримасе прокуренные желтые зубы, запер дверь на ключ и начал торопливо раздеваться...

* * *

Зиновий Михайлович защитил кандидатскую диссертацию по теме «Вопросы диагностики при психических болезнях» и потому знал, что склонен к парафилии[10] Однако психиатр не считал себя ненормальным. В голове у него прочно засела цитата из одного солидного медицинского труда: «Зачастую действия лиц с парафилиями становятся для них не только способом удовлетворения сексуальной потребности, но и своеобразным способом собственной эмоциональной регуляции[11] Необходимо отметить, что цитату Кудряшкин слегка видоизменил, опустив концовку, где шла речь о «неудовлетворительном психическом состоянии». В общем, привел в удобную для себя форму.

«Я не такой, как другие! Не стереотип! Мне нужна эмоциональная регуляция. Вот и все!» – высокопарно размышлял на досуге психиатр. В ПНД № 3 заместитель главного врача по лечебной части имел неограниченные возможности для безопасного, в смысле уголовной ответственности, удовлетворения своих извращенных наклонностей. Он заранее подбирал приглянувшуюся ему больную, помещал в отдельную палату. Ощутив очередной прилив желания, Кудряшкин являлся туда вечером или ночью, запирал дверь, подобно взбесившейся обезьяне набрасывался на беспомощную женщину, насиловал (преимущественно в извращенной форме), душил, бил, харкал в лицо, получая от процесса издевательства особое удовольствие. Ни малейшего раскаяния он впоследствии не испытывал, а разоблачения не боялся. Кто поверит бредням сумасшедшей?! Симпатичную светловолосую девицу, вскрывшую на руках вены, но вовремя остановленную родителями, психиатр заприметил сегодня утром и сразу уготовил ей роль «самки» (так Зиновий Михайлович именовал своих жертв)... «Самка» (Журавлева, кажется) была привязана к кровати и первым делом попросила (вот дура безмозглая) убавить свет. Глаза, наверное, разболелись.

– Свет, говоришь? – прошипел кандидат медицинских наук, спуская штаны. – Ага! Щас! Спешу и падаю!

Он враскорячку протопал к кровати, быстро распутал веревки и, блаженно прижмурившись, с размаху ударил девушку кулаком в живот...

* * *

Удовлетворенный психиатр медленно одевался. Голая, скорчившаяся на койке Светлана захлебывалась в рыданиях.

– Не хнычь, сучка! – лениво бросил Кудряшкин, мельком взглянув на больную. – И ябедничать не пытайся! Тебе все равно никто не поверит!

– Мразь! – выкрикнула измученная девушка. – Выродок! Садист!

– Ах так?! – окрысился Зиновий Михайлович. – Ну я тебя, блядюгу, проучу! Сульфазинчик не пробовала, голуба? Ща-ас, по-о-опробуешь! Небо, мать твою, с овчинку покажется!

Ловкими, профессионально-отработанными движениями он снова прикрутил Журавлеву к койке, отпер дверь и, выглянув в коридор, громогласно позвал медсестру.

– Сульфазинотерапия! – коротко приказал Кудряшкин явившейся на зов начальства пожилой крашенной под блондинку тетке с раздутой от беспробудного пьянства физиономией. – Чего вытаращилась, кобыла! Мне виднее.[12]

* * *

Тело звенело от боли. Мысли путались. Руки-ноги сводило судорогами[13] Жалобно охая, Светлана с трудом сползла на пол. Когда препарат начал действовать, медсестра сняла с нее веревки. Человека, уколотого сульфазином, связывать не надо. Он и без того абсолютная развалина.

– Господи, за что?! – всхлипнула девушка, трясясь в ознобе. Случайно взгляд ее упал на забытую нетрезвой «блондинкой» веревку. Вот выход! Вот!

– Прости, мама! – шепнула она, непослушными руками сворачивая петлю... Скрипнула дверь. Журавлева застонала в отчаянии. Опять небось гнусный извращенец явился! Вонючий, бородатый козел!

– Э-э, девочка! Не занимайся глупостями! – послышался приятный мужской голос.

Подняв воспаленные слезящиеся глаза, Света увидела незнакомого, высокого, статного парня в белом халате санитара. «Молодой, немногим старше меня, а виски седые», – с вялым удивлением отметила она. Между тем санитар поднял начинающую поэтессу на руки, бережно положил на кровать и укрыл одеялом.

– Сульфой укололи? – спросил он.

– Да-а-а.

– За что?[14]

– Ты мне не поверишь!

– Почему же. Поверю! – спокойно возразил незнакомец. – Но сперва прими анальгин, – он протянул Журавлевой две таблетки. – Глотай, глотай. Полегчает.[15]

– Итак, что произошло? – повторил вопрос санитар, когда девушка послушно проглотила лекарство.

Внезапно Светлану обуяли нехорошие подозрения: «Интересно, откуда этот доброхот нарисовался?! Может, бородатым садюгой подослан?! Точно! Наверняка подослан! Они тут все заодно! Расскажу, а мне двойную дозу всадят в отместку. Провокаторы!»

– Ничего не произошло, – грубо ответила Журавлева, прожигая санитара ненавидящим взглядом. – Жить не хочу! В любом случае удавлюсь!

– Врешь ты все! – укоризненно покачал головой парень. – Ей-Богу, врешь! Но раз удавиться собираешься, придется тебя от греха подальше к койке привязать. До утра. Не обижайся. Ты потом мне сама спасибо скажешь...

* * *

Покинув палату незадачливой самоубийцы, Владимир Ермолов зашел в туалет для медперсонала, закурил сигарету, присел на подоконник и задумался. Выполняя данную бывшему командиру клятву, он третью неделю работал санитаром в ПНД № 3, но подробности гибели Ольги Свиридовой выяснить до сих пор не сумел. Зато твердо убедился – дело здесь нечисто! Царящая в лечебнице духовная атмосфера была, мягко говоря, гнусной. Врачи и медсестры относились к пациентам хуже, чем к животным. Здоровенные, тупомордые санитары безжалостно избивали несчастных психов за ничтожную провинность. Все воровали в меру возможностей. Повара – продукты, врачи – лекарства подороже, медсестры – подешевле, а санитары не гнушались отбирать у больных приносимые родственниками передачи. На Ермолова, не желавшего принимать участия в этих грязных делишках, остальные санитары смотрели как на белую ворону и однажды попытались устроить ему «темную». Бывший спецназовец, владевший приемами «Универсальной боевой системы» (а до службы в армии имевший черный пояс по карате и первый разряд по боксу), отметелил их за милую душу. В процессе драки, занявшей от силы секунд десять, ему приходилось постоянно контролировать себя, дабы не убить кого ненароком. Владимир дрался вполсилы, избегая наиболее эффективных, но смертельно опасных приемов. Однако санитарам мало не показалось. Скуля и сплевывая выбитые зубы, они расползлись по углам зализывать раны и больше попыток нападения не возобновляли. Между ними и Ермоловым установился исполненный затаенной ненависти нейтралитет.

Врачи смотрели косо. Владимир не без оснований подозревал, что избитые «коллеги» стучат на него «как дятлы» по поводу и без оного. Поэтому обращаться за разъяснениями к медперсоналу он не решался. Все равно ничего не скажут. Кроме того, любой из них мог оказаться причастен к смерти сестры капитана. Единственной, кто относился к Ермолову более-менее лояльно, была сорокапятилетняя медсестра Любовь Филипповна Козицкая, или попросту Любаня. Баба, в сущности, не злая, но большая любительница бутылки и невероятно похотливая, как дворняжка в период течки. Если переспать разок-другой с Филипповной, то, пожалуй, можно выудить из нее какую-нибудь информацию, однако Владимир пока не чувствовал себя готовым к такому подвигу и решил оставить этот вариант на самый крайний случай. Он пытался осторожно расспрашивать больных, но те либо практически ничего не соображали, либо упорно не желали идти на контакт, замыкались в себе. Правда, сейчас благодаря светловолосой девчонке из отдельной палаты, пытавшейся удавиться, ему, кажется, удалось нащупать какую-то зацепку. Ермолов узнал про нее от пьяной Филипповны. Он видел, как Козицкая, едва не подавившись «огненной водой», пулей умчалась из дежурного помещения на зов бородатого зама главврача. Медсестра отсутствовала долго, вернувшись, залпом хлобыстнула стакан водяры и занюхала коркой хлеба.

– Где ты бегала? – полюбопытствовал Владимир.

– Девке из шестнадцатой палаты сульфу всобачила, – равнодушно ответила Любаня.

– Зачем?

– Начальство велело. Впредь не будет выламываться, мандавошка!

– Выламываться? – насторожился Ермолов. – Объясни!

В мутных глазах Козицкой мелькнула тень подозрения:

– А тебе зачем?

– Да так просто, – невинно улыбнулся Владимир. – Приятно поболтать с красивой женщиной!

– Дерябнем по сто грамм в интимной обстановке?! – оживилась Филипповна, жадно раздевая взглядом мускулистую фигуру бывшего спецназовца.

– Потом, Любаня, потом, – поспешил отказаться Ермолов, догадываясь, куда клонит любвеобильная медсестра. – Мне еще надо учебник полистать. К завтрашнему семинару подготовиться!

Оставив разочарованную Козицкую беседовать с бутылкой, он наведался в шестнадцатую палату, успел предотвратить попытку самоубийства, но, как помнит читатель, ничего конкретного добиться от девушки не смог. Между тем Владимир заметил свежий кровоподтек на щеке Светланы и багровые следы на шее, будто ее душили. Вот тут-то у него в душе и зашевелились смутные подозрения. Сульфу приказал вколоть «борода» (так Владимир мысленно окрестил Кудряшкина). Вколоть за то, что, по выражению Козицкой, «мандавошка выламывалась». Опять же кровоподтеки, намерение свести счеты с жизнью. Весьма похоже на случай с Ольгой. Надобно навести подробные справки об этом лекаре... Выбросив окурок, Ермолов направился в общий отсек «Острого отделения», представлявший собой нечто вроде загона для скота, заставленного множеством кроватей с несвежим бельем. Когда-то давно, в советские времена, мужчин и женщин содержали порознь. Теперь же, в эпоху разнузданной российской псевдодемократии, это правило в некоторых больницах похерили, ссылаясь на отсутствие свободных койко-мест. Зрелище, представлявшееся взору человека, попавшего в общий отсек «Острого отделения», поразительно напоминало сюрреалистические картины безумных живописцев Франциско Гойи и Винсента Ван Гога[16] Всклокоченные пациенты с землистыми лицами, облаченные в ветхие, замызганные пижамы неопределенного цвета, бродили (если не были прикручены к кроватям) по узким проходам между койками, бормоча неразборчивую чушь. Иные вопили и визжали на разные голоса, другие бессмысленно таращились в пустоту оловянными глазами. В воздухе висел густой смешанный запах хлорки, нездорового пота и человеческих испражнений. В дальнем углу отсека группировались несколько молодых ребят, «косящих» от армии. Они держались настороженно и спали по очереди, не без оснований опасаясь внезапного нападения «буйных». С ними-то и собирался потолковать Ермолов. Лавируя между кроватями и разгуливающими по отсеку сумасшедшими, он уже почти добрался до «косил», как вдруг кто-то цепко ухватил его за полу халата.

– Привет, сержант, – услышал он дребезжащий тенорок. – Не слишком приятное местечко, а?! В «Шанхае» под Грозным было все же поуютнее! Разве нет?!

Владимир резко обернулся. На него, кривляясь, смотрел невзрачный, лысенький, абсолютно незнакомый мужичонка лет пятидесяти с лишним...

Глава 3

Психиатрия не способна убедительно объяснить происходящее. Претендующая на роль науки, она является лишь феноменологией, собирательницей из ряда вон выходящих фактов... Священник Родион пишет:

– Мне приходилось не раз посещать психиатрические больницы, где наряду с душевнобольными содержатся и бесноватые. Современная безбожная психиатрия не умеет отличать больного от одержимого.

Юрий Воробьевский. Путь к Апокалипсису. Стук в Золотые врата

Психиатры к бесноватым относятся как к людям с обычными повреждениями психики. «Лечат» их таблетками и уколами.

Священник Григорий Вахромеев. Оружие на дьявола. Как защититься от чародеев

Ермолов опешил. Он был уверен на двести процентов, что никогда прежде не встречал этого человека, тем более в Чечне. Откуда лысый знает о базе под Грозным? Да еще сравнивает с «общим отсеком»?.. Владимир перенесся мыслями в прошлое: комфортом база не отличалась. Строили ее на скорую руку из подручных средств: брезента, кусков шифера с разбитых домов, досок от снарядных и патронных ящиков, списанных кузовов, тентов и прочих отходов войны. Солдаты прозвали базу «Шанхаем». В дождливую пору расположенный на жирном черноземе «Шанхай» превращался в непролазную топь. Пройдет мимо машина, и ты в грязи по уши. Мыться негде, а оттираться бессмысленно. Глубже вотрешь. Жди, пока засохнет да само отвалится... После взятия Грозного и Гудермеса разведрота под командованием капитана Свиридова воевала в горах, а сюда возвращалась на отдых на «улицу» Спецназовская. Да, в «Шанхае» имелись и названия «улиц»: Дзержинская (где расквартировывались бойцы дивизии имени Дзержинского), Штабная, Госпитальная[17] и т.д. Неуютен был «Шанхай», но псих прав – острое отделение ПНД № 3 хуже!

– Мы знакомы? – осевшим голосом спросил Ермолов.

– Конечно! – хихикнул мужичок. – Я со многими знаком: и с безногим калекой Сашей Свиридовым, и с сестрой его покойной, Ольгой!

– Кто же ты? – удивился Владимир, незаметно включая диктофон, припасенный в кармане как раз на такой случай.

Вместо ответа лысый странным образом сложил ладони перед собой и торжественно поднял руки к лицу, затем рванул отвороты пижамы:

– Гляди!

Пораженный Ермолов увидел на чахлой обнаженной груди три тщательно вытатуированных тушью иероглифа:

Гортанным чужим голосом мужичонка раздельно продекламировал:

– «Ре сильно обрадовался. Он сказал Эннеаде: «Ликуйте! Падите ниц перед Гором, сыном Исиды!» И Исида сказала – Гор стал Правителем. Боги Эннеады торжествуют, небо радуется. Они берут свои венки, когда они видят Гора, сына Исиды, который стал Великим Правителем Египта».

– Бред сивой кобылы! – презрительно фыркнул Владимир.

– Бред, говоришь? – сощурился лысый, напрочь отбросив торжественность. – Гм, ты лучше дай послушать запись на диктофончике своему дружку Половинкину. Он как раз специализируется на подобном бреде. Кхе-кхе, «Египетском бреде», как изволят выражаться наши уважаемые доктора.

Ермолова прошиб ледяной пот. Его старый приятель Сергей Половинкин, студент четвертого курса исторического факультета МГУ, действительно всерьез увлекался историей Древнего Египта, собирая где только возможно соответствующую литературу.

– Ты прям кладезь премудрости, – справившись с волнением, задумчиво молвил Владимир.

– Ага, кладезь! – охотно поддакнул псих.

– Тогда ты знаешь о причине смерти Ольги?

– Ф-ф-ф! Естественно!

– Кто?! Как?! Говори! – подался вперед Ермолов.

– В другой раз, – широко зевнул лысый и замолчал, впав в прострацию. Глаза его сделались пустыми, бессмысленными. Зрачки сузились до размеров макового зернышка. Лицо побелело. Владимир с силой встряхнул лысого за руку, но тот никак не отреагировал. Еромолова поразила необычная холодность кожи странного пациента. Температура, как пить дать, ниже нуля. Однако он не умер, о чем свидетельствовало ровное, неглубокое дыхание. «Такого не может быть! – испуганно подумал бывший спецназовец. – Или я сам рехнулся?!»

– Вона ты где, красавчик! – неожиданно услышал он за спиной заплетающийся голос Козицкой. – Пошли выпьем!

Ермолов повернул голову. К нему пошатываясь приближалась пьяная вдребадан Любаня.

– Кто этот человек? – спросил Владимир.

– Как кто? Шизик! – убежденно сказала медсестра.

– Я имею в виду, кто по профессии? Ученый? Историк?!

– Ой, уморил, лапуля! – зычно расхохоталась Филипповна. – Историк, ядрена вошь! Да он всю жизнь в говне проковырялся! Сантехник. Гы! Унитазный мастер! Образование семь классов. А зовут Семен Уткин. В соседнем доме со мной живет. Уж я-то его знаю как облупленного! Ладно, хорош херней страдать! Пшли пить! Ты, между прочим, обещал!

– Ну пошли, раз обещал! – обреченно согласился Ермолов...

* * *

Любовь Филипповна провела Владимира в заваленную изношенными матрасами кладовку, жестом предложила садиться, вытащила откуда-то из угла початую бутылку, пару стаканов, наполнила каждый до краев, состроила глазки и с хриплым кокетством провозгласила тост:

– Ну, вздрогнули! Чтоб х... стоял да деньги были!

«Все предусмотрела грымза старая. Даже матрасы», – с неудовольствием отметил бывший спецназовец. Тоскливо вздохнув, он осушил свою порцию. Утешало лишь одно обстоятельство. Любаню развозило буквально на глазах. Вечная сексуальная озабоченность медсестры сменялась сопливой апатией. Еще стакан-другой, и дурдомовская Мессалина[18] отключится. Тогда можно спокойно сматывать удочки. Но сперва хотелось бы прояснить некоторые детали.

– Уткин бывал когда-нибудь в Чечне? – как бы невзначай поинтересовался Владимир?

– И-де? – недоуменно вытаращилась багровая от спиртного Филипповна.

– В Чечне, на войне! – терпеливо повторил Ермолов.

Козицкая разразилась истерическим смехом, перемежаемым зверской икотой.

– На в-войне, и-ик! – всплескивая руками, взрыгивала она. – Ну ты, Вовик, юм-морист, и-ик! Жванецкий, и-ик! Да Уткин лет шесть из психушки п-практически н-не вылез-зает! И-ик! В-вернется д-домой, п-передохнет н-недельку. П-ппотом чего-нибудь от-тмочит и с-снова к нам, и-ик! В п-прошлый раз по-покрушил в к-квартире всю м-мебель, а на д-ддесерт вышвырнул с д-десятого этажа л-любимую б-болонку своей сестры! П-попал точно на крышу машины нашего участкового, и-ик! Вот к-крику-то было! Умора! И-ик!

– Давай выпьем, полегчает! – лукаво предложил Владимир, разливая водку по стаканам.

– Ок-кей, м-милашка, и-ик!

Последняя доза подействовала на Козицкую оглушающе: глаза сошлись у переносицы, губы обвисли, координация движений полностью разрушилась. Вознамерившись почесать щеку, она едва не выколола себе пальцем глаз.

– Что скажешь о Кудряшкине? – отбросив предосторожность, напористо спросил Ермолов.

– К-кобель в-в-взбес-сившийся! Д-думает ис-с-ключительно ч-через яйца! – клюя носом, пробубнила Любаня.

– Так трахнись с ним. Карьеру сделаешь! – подначил Владимир.

– Н-нет уж! Н-ни з-за к-какие к-коврижки!

– Почему же?!

– Из-звращенец е...тый! К т-тому же ему м-молоденьких п-подавай!

– Вроде той, которой ты сегодня сульфу всадила? – Ермолов интуитивно чувствовал, что почти приблизился к цели, еще чуть-чуть и... Но тут медсестра, очевидно дойдя до кондиции, повалилась на матрасы и оглушительно захрапела. Раздраженно матюгнувшись, Ермолов вышел в коридор, где лицом к лицу столкнулся с одним из «косящих» от армии призывников, который направлялся в сторону туалета.

– Постой-ка, мальчик! – вспомнив свое недавнее намерение побеседовать с «косилами», окликнул его Владимир. «Косила» испуганно вздрогнул, втянув голову в плечи. Большинство санитаров ПНД № 3 отличалось маниакальной тягой к рукоприкладству, а об этом фронтовике-спецназовце, недавно в одиночку уделавшем пятерых коллег-бугаев, вообще ходили страшные легенды, хотя он ни разу пальцем не тронул больных.

– Не бойся. Я не кусаюсь! – заметив исполненный ужаса взгляд парнишки, усмехнулся Ермолов. – Мне нужно тебя кое о чем расспросить. Ты в сортир намылился?

– Да, покурить хотел.

– Идем вместе.

* * *

В туалете для ходячих пациентов диспансера резко воняло хлоркой, однако ни Ермолов, ни «косила», представившийся Колей, на запах внимания не обращали. Привыкли. Облокотившись о стену, Владимир сунул в рот сигарету, а другую протянул Коле.

– Вы правда в Чечне воевали? – робко спросил призывник, пока Ермолов прикуривал.

– Да.

– А дедовщина там была?

Бывший спецназовец изумленно поднял глаза, но тут же сообразил: мальчишка не желает идти в армию главным образом из-за дедовства. Что ж, его можно понять. Действительно мерзкое явление.

– У нас в разведроте нет, – выпустив струйку дыма, ответил он. – А в остальных частях... Гм, где как! В основном у тыловиков, пороха не нюхавших. С жиру бесились, сволочи!

– Понятно, – смущенно потупился Коля.

– Я, собственно, о другом хотел потолковать, – помедлив, сказал Ермолов. – Затем и шел в ваш угол, да Любка-шалава помешала. Впрочем, с глазу на глаз даже удобнее. Ты знаешь «бороду»?

– Кого?

– Заместителя главного врача Кудряшкина.

– Конечно.

– Мне тут говорили, будто он извращенец?

Призывник, спрятав глаза, неопределенно пожал плечами.

– Послушай, хлопец, не надо в кошки-мышки играть! – рассердился Владимир. – Выкладывай всю правду! Ну?!

Коля упорно молчал, мелко подрагивая коленями.

– Предлагаю взаимовыгодную сделку, – сменив тактику, вкрадчиво произнес бывший спецназовец. – Вас, я слышал, частенько санитары зашибают? Так вот, будешь со мной откровенен – дам поддержку. Тебя и твоих друзей ни одна падла тронуть не посмеет. Согласен?!

– Я толком не знаю! – тихо молвил «косила». – Только слышал краем уха.

– О чем?

– О молодых девчонках в отдельных палатах...

– Можешь с ними побеседовать? А то со мной они не желают откровенничать!

– Зачем вам?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – улыбнулся Ермолов. – Ну так как?

– Хорошо, – согласно кивнул Коля. – Поговорю. Когда вы снова заступаете на дежурство?

– Послезавтра вечером. Смотри, парень, не подведи. А ежели санитары полезут – популярно объясни. Вова Ермолов запретил вас обижать. Тому, кто не послушается, он живо кишки на уши намотает. Усек?

– Да.

– Отлично. Теперь возвращайся в отсек. Нас не должны видеть вместе.

Коля двинулся было к двери, но вдруг замер на полпути:

– Будьте осторожны с Уткиным, – еле слышно шепнул он. – Это очень опасный тип. В нем постоянно чувствуется нечто жуткое, нечеловеческое, и, похоже, он что-то против вас замышляет. Когда вы ушли пить водку с медсестрой, Уткин сразу вышел из ступора, перекосил рожу и прорычал страшным, не своим голосом: «Сержантик ищет неприятностей. Придется наказать! И не только его! Всех вас!»

– Наказать! Ишь, Геракл выискался! – пренебрежительно фыркнул Владимир. – Кишка тонка! Тем не менее спасибо за заботу. Ну иди, иди!

«Вербовка агента прошла удачно, – оставшись в одиночестве, мысленно констатировал бывший спецназовец. – Поддержка для «косил» – мощный стимул. Санитары им впрямь прохода не дают. Куражатся как заблагорассудится!.. Уткин... Гм, действительно загадочная личность. Сантехник с образованием семь классов рассуждает о Древнем Египте, рисует на груди непонятные иероглифы. И... слишком много знает! Допустим, о Свиридовых он слышал здесь, в психушке. Из которой, по словам Филипповны, годами не вылезает. Бормотня о Горе, Исиде – заурядный бред. Запомнил случайно имена египетских божеств, облек в форму якобы древнего эпоса... Иероглифы на груди – просто бессмысленные закорючки, поза. Да Бог ты мой! Психи не на такие выкрутасы способны! Ледяная кожа... Организм душевнобольного – вещь непредсказуемая. Но с какого хрена он знает Половинкина, живущего на другом конце города, мое воинское звание, базу под Грозным и даже ее неофициальное название?! Я ведь тут ни с кем не делился армейскими воспоминаниями, а «Шанхай» по телевизору точно не показывали».

Так и не найдя вразумительных ответов на данные вопросы, Ермолов досадливо сплюнул на пол. «Нужно завтра обязательно встретиться с Серегой», – решил он, выходя в коридор... Остаток ночи прошел без приключений...

Глава 4

И думал я, слепец, что знаю все и вся. Но потом... когда я прозрел, то очень и очень жалел – ох, как жалел! – что я не знал этого раньше.

Григорий Климов. Князь мира сего

Утром, вернувшись со смены домой, Ермолов вздремнул пару часов, принял контрастный душ, побрился, выпил три чашки крепкого кофе, съездил в институт, поспев как раз к началу важного семинара, и после занятий, ближе к вечеру, навестил Половинкина. Сергей встретил приятеля радушно, с ходу предложив «раздавить баночку домашнего вина», присланного родственниками с Кубани. С момента последнего визита Ермолова обстановка в квартире студента МГУ существенно изменилась: бесследно испарились многочисленные статуэтки древнеегипетских божков и безобразные ритуальные маски. Исчезли широкоформатные цветные фотографии сфинксов и фресок в усыпальницах фараонов. На стенах висели православные иконы. Однако Владимир поначалу не обратил на это особого внимания. Глотнув из вежливости терпкого красного вина, он незамедлительно перешел к делу:

– Вот, Серега, бред шизофреника, касающийся древнеегипетской тематики. Может, тебя заинтересует?

Ермолов включил диктофон на проигрывание:

– «Ре сильно обрадовался. Он сказал Эннеаде: «Ликуйте! Падите ниц перед Гором, сыном Исиды!» И Исида сказала: «Гор стал правителем Египта. Боги Эннеады торжествуют», – закаркал в наступившей тишине неприятный голос Уткина.

– Бред шизофреника, говоришь? – переспросил Половинкин, дважды прослушав запись от начала до конца. – Кто он? Профессор-египтолог?

– Нет, – отрицательно покачал головой Ермолов. – Слесарь-сантехник по фамилии Уткин. Образование – семь классов. Мне кажется, он это сам сочинил...

– Напрасно кажется, – возразил студент МГУ, снял с полки небольшого формата книжицу в зеленовато-коричневом бумажном переплет[19] заглянул в оглавление, перелистал и ткнул пальцем в середину страницы под номером сто двадцать восемь: – Читай вслух!

– «Ре сильно обрадовался. Он сказал Эннеаде: «Ликуйте! Падите ниц перед Гором, сыном Исиды...» – недоуменно начал Владимир и, быстро пробежав глазами остальное, воскликнул: – Господи Боже! Один к одному! Но как! Откуда! Что за чертовщина?!

– Древнеегипетская повесть «Тяжба Гора и Сета», – задумчиво потер переносицу Сергей. – Подлинник (папирус второй половины Нового царств[20] хранится в Британском музее... Ты правду говорил насчет сантехника с образованием в семь классов?

– Ей-Богу!

– Гм, занятно, а больше ничего странного не заметил?

– Необычная татуировка на груди...

– Можешь воспроизвести?

– Попытаюсь, – наморщив в напряжении лоб, Ермолов старательно вычертил на листе бумаги:

– Абракадабра, да? – с надеждой спросил он.

– Отнюдь, – нахмурился Половинкин. – Стереотипная группа иероглифов, стоящая после царских имен. В переводе означает: «Жизнь, здоровье, процветание».

– А еще он делал вот так, – растерянно пробормотал Владимир, сложил руки ладонями вместе, как Уткин, и поднял к лицу.

– Господи Иисусе! – Смертельно побледнев, Сергей торопливо перекрестился. – Не повторяй ни в коем случае! Это ритуальная поза Гора, покровителя черной магии. Активно используется современными сатанистами. Один из их главных идеологов Алистер Кроулл[21] в своей писанине неоднократно возвещает о «начале эпохи Гора», то есть времени властвования черномагических сил, или, проще говоря, – царстве сатаны.

– Почему сатанинская символика так тесно связана с египетской? – полюбопытствовал Ермолов.

– Пресловутое «культурное наследие» Древнего Египта насквозь пронизано бесовщиной, – криво усмехнулся Половинкин. – Открытия египтологов, расшифровка магических письмен, найденных в долине Нила, вдохновляли многих мистиков-оккультистов. Некоторые даже пытались (иногда не без успеха) восстановить практику колдовства и фетишизма, характерную для угасшей цивилизации.[22]

– Чего ж ты, друг ситный, такой пакостью увлекаешься? – возмутился Владимир.

– Увлекался, – печально поправил Сергей. – По молодости да по глупости. Теперь, наконец, поумнел... Да, насчет Уткина. Держись от него подальше! Голову даю на отсечение – твой сантехник одержимый!

– А?! – не понял бывший спецназовец.

– Одержимый нечистым духом, попросту бесом, – разъяснил Половинкин. – Вот откуда и цитаты из забытого, известного лишь кучке узких специалистов древнего манускрипта, и ритуальный жест Гора, и правильно вытатуированные иероглифы. По свидетельству святого Иоанна Кассиана: «Бесноватые, когда охвачены нечистыми духами, говорят и делают, чего не хотят. Или бывают вынуждены произносить то, чего не знают». Кстати, засевший в Уткине демон не случайно славословил Гора. Вспомни Николая Аверина, убившего в 1993 году трех монахов в Оптиной пустыни. Он тоже одержимый и тоже постоянно демонстрирует позу Гора. Я видел собственными глазами в телепередаче «Русский дом[23]

– Ты уверен насчет одержимости? – недоверчиво проворчал Ермолов.

– Абсолютно! Да посуди сам: и Уткин, и Аверин люди малограмотные. Они просто не могли самостоятельно разузнать подобные оккультные тонкости, тем паче древнеегипетские...

Некоторое время оба молчали.

– Безбожное, инфернально[24] время, – слегка пригубив вино, угрюмо продолжил Сергей. – Запихнули одержимого в дурдом, приклеив наукообразный ярлык. Какой, кстати, не знаешь?

– Кажется, «египетский бред».

– Так я и думал! А между прочим, в дореволюционной России существовали надежные способы, позволяющие отличить больного от бесноватого. Например: перед подозреваемым в одержимости ставили десять одинаковых стаканов. Девять со святой водой, один – с простой. Бесноватый, сколько бы попыток ни предпринимал, всегда выбирал стакан с простой водой. Одержимость, подобно физическим заболеваниям, имеет разные стадии. Большинство одержимых в начальной или средней стадии осознают свое несчастье, ездят на отчитку[25] но некоторые угнездившегося в них беса не беспокоят, покорно выполняют его волю, вполне совпадающую с желаниями погибающего. Тогда одержимость становится полной и на свет являются монстры, совершающие чудовищные преступления: типа Аверина, вампира Джумгалиева или Чикатило. При государе императоре их держали в монастырях, на цепях (по всей вероятности, такой одержимой была широко известная Салтычиха[26] а в наше время отправляют в дурдома, откуда не слишком сложно удрать при желаниии.[27] Чикатило, правда, расстреляли, однако нынешние правители, выслуживаясь перед Советом Европы, заморозили исполнение смертных приговоров...

– Уткин пока убил лишь болонку, —возразил Владимир. – Вроде не за что стрелять по закону, хотя собачку жалко!

– Вот именно, пока, – подчеркнул Сергей. – Ох, чует сердце, наворотит он делов!

* * *

Владимир расстался с Половинкиным в начале одиннадцатого вечера. Доехав на метро до своей станции, он не стал дожидаться троллейбуса, давным-давно не придерживающегося расписания, и решил прогуляться пешком. Благо идти было недалеко – три остановки. На плохо освещенной, полутемной улице моросил нудный дождик. Под ногами хлюпали грязноватые лужицы. Сырой ветерок облеплял лицо влажной паутиной. Ермолов вынул из пачки сигарету, намереваясь закурить, но она мгновенно намокла.

– Тьфу, черт! – выругался Владимир, раздраженно отшвыривая в сторону одрябшую, расползшуюся сигарету.

– Паршивая погодка!

Рядом плавно притормозила черная «девятка».

– Привет, Вовка, не узнаешь? – услышал бывший спецназовец знакомый голос. Обернувшись, он увидел Вадима Рудакова, дружелюбно улыбающегося ему сквозь приоткрытое окно машины. С Вадимом они когда-то вместе занимались в секции карате. Рудаков был старше Ермолова на два года, но тренировался менее успешно, дослужившись только до коричневого пояса.

– Давай подвезу, – радушно предложил он, распахивая дверцу. – Ты все там же живешь?

– Ага! – подтвердил Владимир, усаживаясь на переднее сиденье.

– Чем занимаешься? – поинтересовался Вадим, трогая с места.

– Учусь в медицинском институте, подрабатываю санитаром в ПНД № 3. А ты?

– Долгая история, – уклонился от ответа Рудаков и вдруг нехорошо оживился: – Постой, постой! В ПНД № 3, говоришь?

– Ну да.

– Ты часом не знаешь там толстую бородатую обезьяну по фамилии Кудряшкин?

– Знаю.

– Что можешь о нем сказать? – не отставал Вадим. В голосе парня звучали злые нотки.

– Поганый тип, – не раздумывая ответил Владимир. – На хрена он тебе сдался?

– Кудряшкин пытался вчера из меня буйного дурака изобразить, на принудительное лечение отправить! – сквозь зубы процедил Рудаков. – Хамил, сучара! Обзывал!.. Надеялся спровоцировать на ответную грубость да штампануть клеймо: «Опасен для окружающих». Я еле удержался от соблазна сломать ему хребет!

– Ты не путаешь? – усомнился Ермолов. – Слишком уж... Как бы получше выразиться? Слишком заумный способ. И принудительное лечение сейчас вроде отменили.

– Ничего подобного, – возразил Вадим. – Способ старый, многократно опробованный. Срабатывает до сих пор. А принудительное лечение никто отменять не собирался. Не веришь? Загляни в статью двадцать девятую «Закона Российской Федерации о психиатрической помощи и гарантии прав граждан при ее оказании». Ты, судя по всему, недолго в психушке работаешь?!

– Около двух недель.

– То-то и оно! Иначе б знал! Видишь ли, Володя, бородатый козел действовал с подачи ментов, стряпающих на меня уголовное дело. Ни фига у них путного не получается, адвокат мой устроил мусорам «райскую жизнь», дело трещит по швам, вот-вот совсем развалится, однако на свободе меня оставлять не велено. Потому легавые решили запереть хотя бы в дурдом.

– Не велено кем? – уточнил Ермолов.

– Есть тут желающие, – туманно ответил Вадим, воздержавшись от дальнейших комментариев.

– Пошли чаю выпьем, – предложил Владимир, когда «девятка» остановилась возле его подъезда и, заметив колебания Рудакова, добавил: – Заодно о бородатом козле потолкуем. У меня имеются насчет него определенные подозрения...

* * *

Товарищи по секции засиделись допоздна, обсуждая детали поведения интересующего их обоих заместителя главного врача. Правда, вместо чая они распили ящик пива, захваченный Рудаковым из багажника машины, что сделало беседу чрезвычайно оживленной и непринужденной. Подозрения Ермолова насчет извращенных наклонностей Зиновия Михайловича показались Вадиму вполне обоснованными. Более того, он припомнил свою соседку по подъезду, симпатичную восемнадцатилетнюю блондиночку, страдавшую псевдодеменцией[28] и покончившую самоубийством в ПНД № 3 полгода назад при невыясненных обстоятельствах. Присутствуя на похоронах, Рудаков заметил крупный синяк на лице девушки. Уголовного разбирательства милиция не проводила... Милицейское начальство заявило малоимущим родителям покойной приблизительно следующее: «У нас работы невпроворот. Сотрудники загружены до предела. Не хватало еще со всякими долбанутыми возиться! Они вечно то вешаются, то вены режут! Обращайтесь за разъяснениями к психиатрам!» Короче, замкнутый круг...

– Удобно устроился говнюк! – подытожил захмелевший Вадим. – Твори что заблагорассудится. Ни малейшей ответственности! Кадык бы вырвать пидору!

Владимир оценивающе оглядел товарища. Он знал его много лет, успел хорошо изучить характер Вадима и не опасался предательства. А не воспользоваться ли помощью Рудакова, если «борода» действительно причастен к гибели Оли Свиридовой? Во-первых, Вадим затаил на Кудряшкина лютую злобу и жаждет мщения. Во-вторых, он как пить дать тесно связан с криминальным миром и навряд ли страдает избытком гуманизма. Вот только нужно убедиться в виновности Кудряшкина на сто процентов. Нельзя действовать лишь на основании подозрений и собственных антипатий...

– У тебя есть мобильный телефон? – вслух спросил Владимир.

– Да.

– Оставь номер. На днях позвоню. Возможно, удастся устроить тебе с козлом бородатым «встречу без галстуков»...

– Зачем на днях? Давай прям сейчас! – воскликнул Рудаков. – Вывезем паскуду в лес, подвесим за...

– Нет! – жестко оборвал его Ермолов. – Действовать будем, когда я посчитаю нужным... И когда мои догадки окончательно подтвердятся... Сколько бутылок осталось? Две? Открывай. Пора закругляться. Утро скоро...

Глава 5

Странная мы страна. Одной ногой в космосе, в двадцать первом веке, а другой в дремучем средневековье.

Письма мертвого капитана. Журнал «Русский дом»

Семидесятисемилетний пенсионер, ветеран Великой Отечественной войны, кавалер пяти боевых орденов Антон Петрович Куницын до сих пор не мог поверить, что произошедшее с ним реальность, а не страшный сон.

– Улю-лю, трули-трули! Улю-лю, трули-трули! – гундосил всклокоченный олигофрен на соседней, вплотную приставленной койке. Олигофрен сидел, скрестив по-турецки ноги, и монотонно раскачивался из стороны в сторону.

– И-и-и! А-а-а! Верните приватизированную Чубайсом душу!

– Вылазь, блин, из моих кишок, змея гремучая!!!

– Паутина! Паутина душит! Дайте нож! – неслись со всех концов общего отсека «Острого отделения» дикие вопли сумасшедших. Начиналось полнолуние, во время которого, как известно, пациенты психиатрических заведений отличаются повышенной возбудимостью. – Убь-ю-ю-ю!

– Крови хочу, крови!

Подергав крепко прикрученными к кровати руками, Антон Петрович с трудом сдерживал слезы отчаяния. Кошмар начался вчера, 30 октября 1998 года, когда он, не подозревая ничего дурного, пришел на прием к заместителю главного врача по лечебной части ПНД № 3 Кудряшкину Зиновию Михайловичу (так значилось на медной дверной табличке). Письменный вызов на официальном бланке с печатью принес накануне сосед по коммунальной квартире Николай Кадыков – обычно наглый, грубый, но на сей раз почему-то на редкость вежливый, приторно-заботливый.

– Антон Петрович, вам повесточка! – ласково пропел он, подходя к пенсионеру на кухне, где тот готовил на единственной, выделенной ему соседями газовой конфорке нехитрый ужин.

– В психдиспансер? Но зачем?! – удивился Куницын, рассмотрев сквозь очки бумагу.

– Ах, Антон Петрович! – залебезил Кадыков, блудливо бегая глазами. – Видите ли в чем дело: наша демократическая газета «Ныне» организует на собранные журналистским коллективом средства бесплатные путевки в санаторий для ветеранов войны. Правда, необходима справка от врача, чистая формальность! У вас ведь была контузия?

– Да, под Сталинградом! В 1943 году, – с достоинством подтвердил Куницын.

– Ну вот, – обрадовался Кадыков. – Врач подпишет направление. Вы будете отдыхать в одном из лучших подмосковных пансионатов. Страна не забыла своих героев!

– Спасибо, сынок, – растроганно поблагодарил ветеран...

На следующее утро он прилежно явился по указанному в повестке адресу, поднялся на второй этаж административного корпуса и деликатно постучал в обитую черной клеенкой дверь, за которой, судя по табличке, находился подписавший вызов заместитель главного врача по лечебной части.

– Да! – гаркнул внутри простуженный бас.

Старик вошел в кабинет. За заваленным бумагами столом, выпятив пузо и бороду, восседал Кудряшкин.

– Добрый день, – вежливо поздоровался пенсионер. – Вы Зиновий Михайлович?

– Точно, – гадко осклабился психиатр. – А ты тот старый маразматик, терроризирующий соседей? Куницын?

– Как вы смеете так разговаривать, молодой человек? – оскорбился старик. – Вы мне в сыновья годитесь!

– Да пошел ты, мудак! – Заместитель главного врача с хрустом поскреб пятерней волосатую голову. – В гробу я видал таких «папочек»!

Антона Петровича захлестнула волна негодования.

– Не смей хамить, щенок сопливый! – срывающимся фальцетом крикнул он. – Я за тебя кровь на фронте проливал!

– Лучше б не проливал! – погано хихикнул кандидат медицинских наук. – Лучше б к немцам перешел, вместе со всей частью. Глядишь, теперь пенсию бы без задержек получал! В дойч-марках! Гы!

Этого кавалер пяти боевых орденов вынести не смог! Лицо фронтовика налилось кровью, губы побелели, и он обложил бородатого хама отборной руганью. Довольно хмыкнув, бородатый нажал замаскированную под столом кнопку. В кабинет вломились два дюжих гориллообразных санитара с веревками наготове.

– Заявление граждан Кадыковых подтвердилось, – судейским тоном провозгласил Кудряшкин. – Этот тип представляет непосредственную угрозу для окружающих. В «Острое отделение» его, да привяжите понадежнее. Бумаги я оформлю...

– Улю-лю! Трули-трули! Улю-лю, трули-трули! – продолжал гундосить олигофрен. Неожиданно он приспустил штаны и, не поднимаясь с койки, помочился на пол. Нервы Куницына лопнули.

– Сволочи! Фашисты! Ненавижу! – изо всех сил крикнул он. – Я буду жаловаться в Союз ветеранов. Да отвяжите же наконец! Позовите санитара!

К кровати вразвалочку приблизился здоровенный темно-рыжий санитар с маленькими поросячьими глазками и толстыми, вывернутыми наружу губами.

– Заткнись, хрыч! – рявкнул он. – Доктор велел вколоть тебе сульфазин, если начнешь орать!

– Отвяжите! Отвяжите! Отвяжите! – не унимался Антон Петрович, действительно находившийся на грани безумия.

– Я тебя предупреждал! – Толстые губы приподнялись по-заячьи, обнажив мелкие гниловатые зубы. Широко размахнувшись, санитар хлестнул пенсионера ладонью по щеке. В голове Куницына будто взорвалась хлопушка, сознание померкло. Много ли старику надо?! Рыжий не спеша, с удовольствием размахнулся по новой, но внезапно скрючился, взвизгнув по-свинячьи. Его руку перехватил на лету и умело завернул за спину болевым приемом незаметно подошедший сзади Ермолов, явившийся на работу на час раньше обычного.

– Над беспомощным дедом куражился, Сенечка?! – тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил он, выкручивая руку до хруста в суставах.

– В-в-вова! От-т-тпусти! – косноязычно взмолился санитар. – Я н-не в-вин-новат! К-куд-д-ряшкин п-прик-казал!

– Кудряшкин?! – В глазах Владимира полыхнула молния. – Ну пошли, чмошник, расскажешь подробности!

Не выпуская заломленной руки, он выволок Рыжего в коридор, затолкнул в пустое дежурное помещение, пинком ноги захлопнул дверь, оттолкнул в сторону скулящего «Сенечку» и для начала наградил санитара оглушительной затрещиной.

– Приступим к процедурам или сам расколешься?! – хладнокровно осведомился Ермолов: – Учти, Семен! Я умею развязывать языки! У меня в руках самые упрямые чич[29] запирались не более получаса! Потом аж захлебывались откровенностью!

Семена охватил животный ужас. Он прекрасно помнил жестокую расправу Ермолова с пятью санитарами сразу, слышал, что тот воевал в Чечне, в спецназе, в группировке войск генерала Шаманова (которым чеченцы детей своих пугали), и догадывался – чичи неспроста захлебывались откровенностью!

– Не надо, Володя, пожалуйста, не надо! – трусливо заканючил Рыжий. – Кудряшкин распорядился устроить Куницыну «небо в алмазах». А я... я человек подневольный! Не бей... кхе-е-екк!

Кулак Ермолова врезался ему в ребра.

– Небольшой аванец! – насмешливо пояснил Владимир. – Живо, сучонок, собери всю вашу смену для воспитательной беседы, а со своими я после поговорю...

* * *

Над беззвучно плачущим Антоном Петровичем склонилось участливое лицо молодого парня с мужественными волевыми чертами, аккуратно подстриженными волосами и ярко-седыми висками.

– Успокойтесь, дедушка, – мягко сказал он, распутывая веревки. – Все будет хорошо... Сенька, воды да приличной пищи! – не поворачивая головы, бросил парень. – Две минуты! Время пошло!

Рыжий, потирая расползающийся под глазом внушительных размеров фингал, опрометью бросился выполнять приказ.

– Генка, Федька, перенесите кровать дедушки в угол к «косилам»! – освободив Куницына от вязок, отрывисто скомандовал Ермолов. – Да осторожнее, мать вашу!

Санитары беспрекословно повиновались. «Воспитательная беседа», заключавшаяся в интенсивном «массаже» внутренних органов посредством кулаков, локтей, коленей и обутых в жесткие ботинки ног, а также в убедительном обещании бывшего спецназовца отрезать непослушным некоторые выпирающие части тела, подействовала безотказно...

– Брысь, шушеры! – рявкнул Владимир, убедившись, что отданные им распоряжения выполнены добросовестно и в установленные сроки. Санитаров как ветром сдуло.

– Извините, не знаю вашего имени-отчества, – вежливо обратился к пенсионеру Ермолов.

– Антон Петрович, – тихо ответил старик.

– А меня зовут Володя. Расскажите, пожалуйста, что произошло и почему так взъелся на вас сволота Кудряшкин?..

* * *

Внимательно выслушав пенсионера и уточнив его домашний адрес, Ермолов сделался мрачнее грозовой тучи.

– Слушайте внимательно, пацаны! – обратился он к сгрудившимся вокруг «косилам». – За дедушку отвечаете головами! Буйных психов на пушечный выстрел не подпускать, дежурить по очереди. Захочет в туалет – проводите. Санитаров же не опасайтесь. Предыдущей смене я мозги вправил, сейчас займусь своей. А вы, дедушка, не расстраивайтесь. Послезавтра, обещаю, вернетесь домой!

– Сынок! – всхлипнул ветеран. – Сыночек! Век буду за тебя Бога молить!

– Ну ладно, ладно! – смутился Владимир. – Мне пора идти...

* * *

«Беседа» Ермолова со своей сменой как две капли воды напоминала предыдущую. Владимир давно усвоил – эти тупорылые скоты признают только силу! Завершив «воспитательный процесс», он возложил на санитаров персональную ответственность за здоровье Куницына, пинками выгнал их из дежурки, подошел к телефону и набрал номер Рудакова...

* * *

Они встретились неподалеку от клиники в машине Рудакова.

– Та же история, что с тобой! – подробно обрисовав ситуацию, с нескрываемым отвращением подытожил Ермолов. – С одним лишь отличием. Старого контуженого человека Кудряшкину удалось спровоцировать. Похоже, Кадыковы собираются оттяпать комнату деда. Есть же мразь на свете! Не понимаю, как таких земля носит?!

– Надо разобраться с «бородой», – уверенно заявил Вадим.

– Обязательно! – согласился Ермолов. – Но сперва пусть выпустит старика из психушки. Давай-ка навестим господ Кадыковых!

– Адрес знаешь? – спросил Рудаков.

– Да.

– Ну тогда поехали.

Взрычав мотором, черная «девятка» рванулась в темноту...

* * *

Супруги Кадыковы, каждый по-своему, коротали вечер.

Людмила, дебелая тридцатилетняя женщина, томно возлежа на диване, таращилась в телевизор, а Николай, устроившись в кресле под торшером, читал книгу известного в кругах гнилой псевдоинтеллигенции писателя Виталия Ерофейкина. Близкие знакомые знали Ерофейкина как спившегося полуимпотента карликового роста, обремененного многочисленными комплексами. Читатели – как косноязычного графомана, с манией величия и претензиями на изысканность. И те и другие были абсолютно правы. Однако с подачи определенных сил[30] Ерофейкина провозгласили «выдающимся», «утонченным», «элитарным» и прочая, прочая, прочая... В результате среди знакомых Кадыкова (тех самых «гнилых псевдо») считалось хорошим тоном порассуждать о его «творчестве» в хвалебных тонах, и Николаю волей-неволей приходилось «кушать» бездарное, бессмысленное чтиво, дабы не прослыть темным неучем. Ничего не поделаешь – имидж интеллектуала требует жертв! Книга называлась «Россиянка-Красотуля». Уныло вздохнув, Кадыков перелистнул страницу, с тоской отметив, что осталось еще ох как много, и в этот момент в дверь позвонили.

– Кто там? – настороженно спросил Николай Андреевич, обозревая лестничную площадку в японский телескопический глазок. На площадке стояли двое крепко сложенных незнакомых парней.

– Санитары из ПНД № 3, – ответил один из них – молодой, но с седыми висками. – Нас прислал Зиновий Михайлович Кудряшкин сообщить новости насчет Куницына.

– Тише, тише! – закудахтал сотрудник газеты «Ныне», торопливо отпирая замок. – Поговорим в квартире (Николаю вовсе не хотелось, чтобы соседи прознали о его грязных делишках). Ну?! – с надеждой выдохнул он, тщательно заперев дверь и проводив гостей в комнату. – Рассказывайте! Умер?! Да?!

Однако «посланцы психиатра» (Ермолов с Рудаковым, как вы, вероятно, догадались) повели себя самым неожиданным образом. Ермолов, выхватив нож, перерезал телефонный провод, притиснул ошеломленного Кадыкова к стене и бросил товарищу:

– Контролируй бабу. Разинет хайло – стреляй!

Рудаков направил на желто-зеленую от ужаса Людмилу дуло пистолета. Слабонервная мадам Кадыкова тут же написала на диван. «Рэкетиры», – трусливо подумал Николай Андреевич.

– Ма-а-амочки! Лишь бы в живых оставили!

– Р-р-рубины в с-секретере! З-з-золото под м-ма-т-трасом. Д-до-ллары в т-тайнике в с-со-седней к-комнате. Не у-б-бивайте! Р-родненькие! – заикаясь, простонал он.

Не вступая в дискуссию, Владимир треснул журналиста «лодочкой[31] справа. Удар пришелся в левое ухо. Лопнула барабанная перепонка, и Николай Андреевич наполовину оглох.

Острое лезвие ножа вплотную прижалось к сонной артерии.

– Пощадите! – прохрипел Кадыков. – Н-не г-губите!

– Пощадить? – задумчиво повторил Владимир. – А с какой, спрашивается, стати?! Дедушку ведь ты не пощадил, на смерть отправил!

– Я каюсь! Каюсь! – захныкал корреспондент газеты «Ныне». – Я искуплю вину! Богом клянусь!

– Не поминай Господа всуе, тем паче своим грязным ртом, – сурово отрезал Владимир. – А хочешь жить, подробно расскажи, как ты упрятал Антона Петровича в дурдом, сколько заплатил Кудряшкину и что именно «борода» тебе обещал. Кстати, говнюк, излагай ровно, спокойно, обстоятельно, не упусти ни малейшей подробности. Предварительно представишься – назовешь имя, отчество, фамилию. Ну, урод моральный, валяй!

С грехом пополам подавив заикание, Николай Андреевич начал пространный рассказ.

– Очень хорошо, – выслушав «исповедь» журналиста, заключил Ермолов. – Разуй уши и запоминай каждое слово. Твои слова записаны на диктофон. Не веришь? Продемонстрируй, Вадик.

Рудаков вынул из кармана диктофон, перемотал пленку и щелкнул кнопкой. Кадыков услышал свой собственный качественно записанный голос.

– Соображаешь, чем пахнет? – спросил Вадим, прокрутив запись до конца. Корреспондент газеты «Ныне» хмуро молчал.

– Он рассчитывает на то, что аудиозаписи в судах не особо котируются. Надеется выкрутиться, – понимающе усмехнулся Ермолов. – Ведь так, да?! – Взгляд бывшего спецназовца сочился презрением. – Но мы не собираемся обращаться в суд. Мы поступим гораздо проще – отнесем пленку в редакцию оппозиционной газеты «После». Там страсть не любят вашего брата – демократа, и будь уверен – опубликуют запись без купюр, на первой полосе. А ежели вздумаешь накатать заяву в милицию – завалим. Убить гниду вроде тебя мне как два пальца обоссать!

– Что вам нужно?! – выдавил Кадыков, трясясь в ознобе. Угрозы Ермолова возымели действие. – Я все сделаю!

– Вот это совсем другой разговор! – улыбнулся Владимир. – Во-первых, завтра же хоть из-под земли достанешь Кудряшкина и заставишь выписать дедушку из больницы. Крайний срок – понедельник!

– А во-вторых, мои знакомые маклеры разменяют вашу квартиру, – добавил Вадим. – Ты с женой получишь двухкомнатную, дед – однокомнатную. Расходы по оформлению документов и переезду за ваш кадыковский счет. Так будет справедливо.

– Да, да, я согласен! Согласен! – зачастил Николай Андреевич.

Ермолов пристально оглядел усатую откормленную физиономию корреспондента. Видимо, результаты осмотра его не удовлетворили.

– Не нравишься ты мне, гусь лапчатый, – задумчиво молвил Ермолов. – Не внушаешь доверия. Уж больно рожа хитрая! Поэтому я дам тебе возможность убедиться в серьезности наших намерений.

Неуловимым движением острого как бритва ножа он отхватил Кадыкову мочку правого уха.

Николай Андреевич взвыл дурным голосом.

– В следующий раз отрежу голову! – покидая вместе с Рудаковым квартиру, весомо пообещал бывший спецназовец...

* * *

– Не слишком ли круто для первого раза? – с некоторой опаской поглядывая на товарища, спросил Рудаков. – По-моему, пленки вполне достаточно.

Машина неторопливо двигалась по направлению к ПНД № 3.

– Не слишком, – спокойно возразил Владимир. – С ним иначе нельзя. Слишком хитрожоп. Нужно было сломать его напрочь! С гарантией!

– А я грешным делом подумал, ты в Чечне уши резать привык. Видал однажды по телевизору, как спецназовцы...

– Перестань, – поморщился Ермолов. – Лучше скажи – не много ли будет Кадыковым двухкомнатной квартиры?!

– Видел бы ты ту халупу! – развеселился Вадим. – Район хуже не придумаешь. Глухая окраина. Неподалеку обширная свалка, где обосновалась «чудная» община отвязанных[32] бомжей с уголовным прошлым. За пузырь сивухи – глотку перережут! Дом по швам разваливается. Кишит тараканами, клопами да жильцами-синюшниками. Горячей воды – круглый год нет. Холодная – по праздникам. Отопление практически не работает.

– Тогда другое дело. Усатому пидору в самый раз, – успокоился Владимир. – А квартира деда?!

– Высший класс! Расположена в центре города в двух шагах от станции метро: лифт, телефон, евроремонт. В общем – пальчики оближешь!

– Отлично! – улыбнулся бывший спецназовец. – Ветеран Великой Отечественной заслужил нормальные условия жизни... Да, чуть не забыл. Как только выпустят дедушку – возьмем «бороду» за жабры. Оснований уже достаточно...

Глава 6

На показательном процессе в присутствии международной прессы кремлевские врачи во главе с доктором Левиным публично и во всех подробностях признавались, как они потихоньку отравляли своих кремлевских пациентов... Вечером отец недоверчиво читал вслух газету:

– Отравление производилось при помощи распыления через пульверизатор медленно действующих ядов, преимущественно солей ртути. Ими опрыскивали ковры, занавески, мягкую мебель. Через легкие эти яды попадали в кровь и постепенно разрушали организм жертвы в самом слабом месте, вызывая смерть как будто от естественных причин.

Комиссар госбезопасности хлебал суп и бормотал в тарелку:

– Я Сталину открыл книжечку и показываю: видите, те же методы, что и в шестнадцатом веке. Ренесса-а-анс-с!

Григорий Климов. Князь мира сего

Приблизительно в то же время, когда Ермолов с Рудаковым вразумляли господина Кадыкова, Зиновий Михайлович Кудряшкин, пользуясь отсутствием дражайшей супруги, нежившей дряблые телеса в дорогом комфортабельном санатории, самозабвенно предавался пороку пьянства. Облаченный в испещренный сальными пятнами махровый халат, он сидел в просторной гостиной возле декоративного электрического камина и хлебал стакан за стаканом. На журнальном столике у кресла, где устроился психиатр, валялись остатки закуски и стояли полные бутылки (пустые окосевший кандидат медицинских наук бросал куда попало). Глаза его налились кровью, лицо приобрело багрово-синеватый оттенок, в неряшливой взлохмаченной бороде застряли крошки и потухший окурок. Заместителя главного врача душила беспричинная, но неистовая ярость. Начинающееся полнолуние сказывалось на психиатре так же, как на подведомственных ему сумасшедших, быть может, лишь не в столь внешне заметной форме. Впрочем, замаскированное зло куда опаснее открытого! Итак, Зиновий Михайлович кипел от бешенства. Мысли в мозгу Кудряшкина роились грязные, черные, зловонные. Он с ненавистью перебирал в уме всех, кто хоть как-нибудь ему досадил, особенно дерзкого пенсионеришку, осмелившегося обозвать заместителя главного врача «щенком сопливым».

– Я те, старый хрыч, покажу «щенка»! – злобно бубнил психиатр, обильно перемежая бубнеж похабными ругательствами. – Ишь, ты! «Герой войны»! Я тя, пердуна, заживо на корню сгною! До кондрашки доведу, если мои психи тебя раньше во сне не придушат! Гы-гы-гы! А может, уже придушили? А?! Проверим-с!

Нетвердой рукой Кудряшкин набрал номер телефона «Острого отделения».

– ПНД № 3, – донесся из трубки низкий мужской голос.

– Кто у аппарата? – рыгнув, спросил Зиновий Михайлович.

– Санитар Ермолов, – ответил бывший спецназовец, вернувшийся в клинику буквально минуту назад.

– А-а-а, новенький! Скажи-ка, санитар, как там состояние пациента Куницына? Инфаркт? Инсульт? Говори, не стесняйся!

– Нет, все в порядке.

– Что-о? Что ты сказал, мальчишка!

– В полном порядке, – спокойно подтвердил Владимир. – Больной спит.

Психиатра захлестнула волна безумной ненависти. Прохрипев нечто нечленораздельное, он с треском швырнул трубку на рычаг и, дабы успокоиться, залпом высосал прямо из горла полбутылки водки.

– Жи-и-иивучий, с-с-с-котина! – отдышавшись, зашипел по-змеиному Зиновий Михайлович. – К-к-ре-п-кий, с-с-сука! П-п-придется по-м-мо-очь! Э-т-то з-з-запросто! Я к-кандидат нау-к-к! Чай не лыком ш-ш-шит!

В голове заместителя главного врача в мгновение ока сложился хитроумный, коварный, поистине дьявольский план. Подсобить старому контуженому гипертонику отправиться в мир иной, якобы по естественным причинам, в сущности не так сложно. Он отметит в истории болезни наличие гипертонии, но не пошлет Куницына в обычную больницу, а определит в отдельную палату и проведет «курс лечения» самостоятельно: диплом-то у него широкого профиля! Сперва необходимо под благовидным предлогом подготовить почву для инфаркта или инсульта, на протяжении некоторого времени регулярно вводя пациенту препараты, сгущающие кровь и способствующие образованию тромбозов... Аскорбиновая кислота? Нет, не совсем то! Во! Придумал! Хлористый кальций!

Здесь одна лишь загвоздка – хлористый кальций вводят внутривенно. Уколы! Могут возникнуть подозрения! Эврика! Капельница! Правда, гипертоникам капельницы ставят редко, в исключительных случаях[33] но случай этот можно – хе-хе – по-научному обосновать. Он напишет в истории болезни: «Ради улучшения кровообращения вводить в течение пяти дней раствор реополиглютина» – по сто кубиков зараз, а медсестре всучит обычный физиологический раствор с примесью хлористого кальция (кубов двадцать в каждой дозе), элементарно заменив этикетки на пузырьках[34] Ни одна собака не подкопается. Не будет же медсестра проводить химический анализ содержимого капельницы! Гы-гы-гы! Спустя пять дней, доведя старикашку до кондиции, он поздно вечером незаметно проникнет в палату да ширнет ему пару кубиков мезатона.[35] И усе!!! Клиент культурно отбросит копыта!

Восхищенный собственной изобретательностью, кандидат медицинских наук воспрял духом, вылакал на радостях целую бутылку водки, доплелся до дивана, рухнул ничком и захрапел...

* * *

– Пей, Зяма, пей! – приговаривал облепленный желтой слизью урод, пытаясь всунуть в рот Кудряшкину узкое горлышко большой пузатой посудины с горящей огненной надписью на боку: «Средство от паразитов». – Пей, иначе хуже будет! Чуешь, внутри копошатся?!

Зиновий Михайлович, прикованный цепями к металлическому столу, извивался, сопротивлялся, отплевывался. Однако ощущал – в животе действительно что-то шевелится, да мало того – пищит, царапает крохотными ноготками и пребольно кусает внутренние органы.

– Пей, Зяма, пей!

Психиатр в порыве отчаяния глотнул и в ту же секунду вспыхнул с ног до головы синим пламенем. Склизкий урод зашелся в приступе демонического хохота:

– Обманули дурака на четыре кулака!!! – заливался он. – На четыре дышла.

Между тем огонь палил нещадно. Кожа на теле чернела, сморщивалась, отваливалась лохмотьями. Кудряшкин заорал благим матом. К уроду с посудиной, столь подло обманувшему заместителя главного врача, присоединилось еще пятеро, один другого безобразнее.

– Гори, гори ясно! Чтобы не погасло! – хором горланили они. – Жарься, жарься вечно! Страдай бесконечно!

Психиатр понял, что находится в аду, в существование коего прежде никогда не верил.

– Господа черти, отпустите! – гнусаво взмолился он. – Я... Я... Я вам душу продам!

– Ха! На хрена нам покупать то, что давно принадлежит по праву, – презрительно фырчали бесы.

– Отпустите!

– Не-е-е-ет!

– Я отработаю, отслужу, – ныл Кудряшкин. – Все! Все! Все! Исполню!

– Договорились! – из туманной пелены возник мелкий лысый мужичонка. Зиновий Михайлович с удивлением узнал одного из своих многолетних пациентов по фамилии Уткин. Хотя, если честно, тело Уткина служило лишь своеобразной ширмой, прикрывающей черное, словно сажа, бесформенное существо с красными, невероятно злыми глазами.

– Так и быть, отпустим до поры до времени, – милостиво сообщило существо голосом Уткина. – Но учти, Зяма, не пройдет и суток, я приду получить должок.

– Да, да, – всхлипывал психиатр. – Всегда готов услужить!

– Смотри не забудь! – ухмыльнулось существо уткинскими губами и вдруг рявкнуло: – Во-о-он!!!

Невидимые руки схватили Зиновия Михайловича за волосы, поволокли в неизвестном направлении и с размаху ткнули носом в диван... Проснувшийся от удара кандидат медицинских наук с трудом поднял чугунную голову и обвел комнату заплывшими глазами. Кругом послепьяночный бардак. В воздухе застоявшийся запах водочного и табачного перегара. На ковре пустые бутылки. За окном – серенький рассвет.

– Ох-хо-хо, – прокряхтел он. – Приснится же всякая дрянь!

Кудряшкин вспомнил посудину со «Средством от паразитов», содрогнулся и, не удержавшись, блеванул на пол. Потом, немного отдышавшись, не раздумывая поднялся, на ватных ногах подошел к столику, трясущейся рукой откупорил бутылку, налил полстакана и с грехом пополам пропихнул в пищевод смердящее сивухой «лекарство».

– Ох-хо-хо, – повторил психиатр, с отвращением оглядел разгромленную гостиную и, прихватив бутылку, перебрался в соседнюю, не загаженную пока комнату...

* * *

Корреспондент газеты «Ныне» всю ночь маялся как неприкаянный. Внезапный наезд «крутых ребятишек» напугал его до желудочных колик, вышиб почву из-под ног и вселил в гнилую душонку Кадыкова дремучий ужас. Папарацци вообразил, будто зловещие визитеры родня, пусть отдаленная, Куницыну. Выходит, он ошибался, считая деда одиноким как перст?! Во вляпался!!! «Внучки-то», судя по всему, закоренелые убийцы! Таким прикончить человека – раз плюнуть! Мысль обратиться за помощью в милицию журналист отмел сразу. Волчара с седыми висками непременно выполнит обещание. Отрежет голову, глазом не моргнув. Лишившись в качестве предупреждения мочки правого уха, Кадыков в этом ни капельки не сомневался. «Чертов зверюга! – мысленно костерил Ермолова Николай Андреевич. – Бессердечный палач! Изувер! Изверг!!!» О том, что он-то сам и есть настоящий изверг, обрекший беспомощного старика на мучительную смерть ради дополнительной жилплощади, корреспондент газеты «Ныне» не думал. Точь-в-точь как в Священном писании: «Ты смотришь на сучок в глазе брата своего и бревна в своем глазе не чувствуешь.[36] Однако Николай Андреевич Евангелия не читал, да и вообще в Бога не верил, зато о шкуре своей драгоценной пекся неустанно. Периодически он осторожно ощупывал шею, убеждался, что голова пока крепко держится на плечах, и облегченно вздыхал. Так прошла ночь. Едва рассвело, журналист принялся вызванивать господина Зайцева, надеясь выяснить домашний адрес Кудряшкина. Бандюга с седыми висками дал срок до понедельника, но лучше, знаете ли, перестраховаться! На счастье Кадыкова, жэковский начальник проснулся сегодня рано, разбуженный, подобно психиатру, свирепым похмельем. Владимир Андреевич, нутро которого раскалилось, как пески пустыни Сахары в полдень, а в голове грохотали тамтамы,[37] не удивился ни столь раннему звонку, ни просьбе корреспондента. Мысли Зайцева занимало нечто другое, архиважное. Живонасущное!!! Он торопливо просипел адрес, положил трубку и с хлюпом присосался к откупоренному баллону «Очаковского» пива...

* * *

Вдумчиво похмеляясь, заместитель главного врача нет-нет да вспоминал жуткий сюрреалистический сон и каждый раз покрывался холодной испариной. Поэтому Кадыкова он поначалу встретил без обычной в таких случаях агрессивности (с бодуна врожденная грубость кандидата медицинских наук возрастала в геометрической прогрессии) и не обратил внимания ни на «бледный вид», ни на заклеенное пластырем укороченное ухо.

– Зиновий Михайлович! Дорогой! – с порога начал запыхавшийся журналист. – Ситуация изменилась. Необходимо не мешкая выписать Куницына из клиники! Сегодня же!

– Зачем?! – поперхнувшись водкой, вытаращился Кудряшкин. – Все идет по плану. За неделю управлюсь! Фирма, хе-хе, гарантирует!

– Нужно выписать! – настаивал Николай Андреевич. – Очень нужно! Немедленно! А денежки будьте любезны вернуть!

– Че-е-го?! – взвился на дыбы психиатр. – Де-е-еньги?!

– Да-да-с! – подтвердил Кадыков. – Мы нашли приемлемый вариант обмена!

Зиновия Михайловича переполнила лютая злоба. Дерзкий старикашка, осмелившийся обозвать его «щенком сопливым», останется безнаказанным, дак мало того – «деньги вернуть». Это уж вовсе ни в какие ворота не лезет!

– Накося-выкуси! – заорал он, тыча Кадыкову в лицо смачную фигу. – Хрен тебе с прованским маслом! Убирайся к едрене фене, бумагомаратель сраный!

– Ладненько, бородатый козел! – не остался в долгу журналист. – Я тебя так распишу в нашей газете – век не отмоешься! По гроб жизни из говна не выкарабкаешься. Ха-ха! Ой!

Волосатый кулак психиатра с размаху врезался Николаю Андреевичу в нос. Корреспондент газеты «Ныне» мокрой жабой шлепнулся на пол, но духом не сломался.

– Организую журналистское расследование, – пуская кровавые сопли, забулькал он. – В твоей лавочке найдется чего накопать! Дерьмом, сука, умоешься! На всю страну опозорю! Сгною! Погублю!

Упоминание о «журналистском расследовании» мигом отрезвило Кудряшкина, имевшего веские основания опасаться обнародования неких неблаговидных подробностей своей трудовой деятельности, а главное – пикантных деталей отношений с девчонками, помещаемыми в отдельные палаты. С полминуты он напряженно размышлял, что проще: попытаться замести следы или полюбовно договориться с Кадыковым? Кругом выходило – проще помириться, но батюшки-светы! До чего не хотелось расставаться с миленькими, зелененькими баксиками!!!

– Извините, Николай Андреевич! Погорячился я, – снова переходя на «вы», любезно сказал он, помогая журналисту подняться на ноги. – Давайте рассуждать как взрослые люди! Вы хотите забрать соседа обратно? Воля ваша, отдам! Но поймите, уважаемый! Бо льшая часть работы выполнена! Я понес ощутимые финансовые потери – пришлось кое-кого подмазать (здесь психиатр беспардонно врал) – давайте поищем консенсус. Деда – выпишу! Но деньги... Не обессудьте!

– Работа только-только начата! – агрессивно возразил Кадыков.

...В течение часа они ожесточенно торговались и в конце концов все же пришли к общему знаменателю. Кудряшкин оставляет себе полторы тысячи долларов (на покрытие «производственных затрат»), а остальные отдает обратно, но завтра, в крайнем случае послезавтра. В настоящий момент их, к сожалению, в наличии нет. Положены в банк. Удручаемый перспективой в ближайшие дни лишиться головы, Кадыков вынужден был согласиться, хотя ясно понимал – по поводу банка докторишка брешет как сивый мерин! Ну разве мало-мальски нормальный человек положит доллары в банк в условиях экономического кризиса и патологической ненадежности любых вкладов, особенно валютных?!

«Ничего, ничего! – мысленно утешал себя Николай Андреевич. – Когда все утрясется – достану бородатого козла! Сейчас же задача номер один – голову сохранить. Остальное подождет!»

Кудряшкин сполоснул вспухшую физиономию холодной водой, отбивая водочный запах, пожевал чеснока, вытряс из бороды мусор и вместе с Кадыковым отправился в больницу...

Глава 7

Он (одержимый нечистым духом. – И.Д.) имел жилище в гробах и никто не мог связать его даже цепями. Потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы и никто не в силах был укротить его.

Евангелие от Марка, 5.3,4

Первого ноября в воскресенье Куницына рано утром выписали из больницы в соответствии с личным распоряжением заместителя главного врача по лечебной части, явившегося вопреки обыкновению на работу в выходной. Соседа встречал у проходной угодливый до омерзения Кадыков.

– Рад видеть вас в добром здравии, дорогой Антон Петрович, – холуйски суетился корреспондент. – Ошибочка вышла, простите! А внучикам передайте: пусть не беспокоятся. Я сделаю все как обещал! Завтра же начну оформлять необходимые документы. За мой счет, разумеется! В неделю управимся! Внучики обещали предоставить нотариуса и маклеров. Проходите, проходите! Я тут машину подогнал. Не пешком же вам, заслуженному человеку, ходить!

Антон Петрович, которому Ермолов накануне сообщил (не вдаваясь в подробности) о грядущем обмене жилплощади и о стопроцентной гарантии лояльности соседей, хранил брезгливое молчание. «Славный мальчик! – думал он о Владимире. – Дай Бог ему счастья!» Отсутствие части уха, в значительной степени объяснявшее трусливое заискивание Кадыкова, старого фронтовика не смущало. Поделом собаке!

Сам Ермолов наблюдал сцену «радушной встречи» издали, благоразумно решив не раскрывать своего инкогнито. Убедившись, что все идет как подобает, он наскоро переговорил по телефону с Рудаковым: «Заряжай маклеров, Вадик!» Устало зевнул, прошел в дежурку и прилег на раскладушку немного вздремнуть. Ночью Коля-«косила» доложил: раскрутить Журавлеву на откровенность не удалось. Правда, действие сульфазина прошло, девчонка более-менее успокоилась и вешаться больше не собирается. «Ничего страшного, – засыпая, подумал Ермолов. – Вытрясем подробности из «бороды». Все расскажет котик-песик. Даже пытаться не придется. Сашка через друзей-фээсбэшников пентональчик[38] раздобыл. Полезная штука...» – тут мысли бывшего спецназовца оборвались, и он погрузился в глубокий сон...

* * *

Оформив надлежащую документацию по Куницыну, Зиновий Михайлович собрался было вернуться домой, но по непонятной причине остался в кабинете. Какая-то неведомая сила удерживала психиатра на месте, не давала уйти. «Продолжу похмеляться здесь», – так и не поняв мотивов своего поведения, решил он. Сгонял Любаню в ближайший магазин за «парой-тройкой пузырей», употребил вовнутрь очередную порцию и, возложив ноги на стол, закурил сигарету. Выпитая спозаранку натощак водка тяжело ударила в голову. Заместитель главного врача пребывал в состоянии вялой полудремоты, не забывая, однако, периодически прикладываться к бутылке. Прошел час, другой, третий... Внезапно дверь кабинета настежь распахнулась.

– Приветик, Зяма, – произнес знакомый писклявый голосок. – Я пришел получить обещанный давеча должок. Чуть раньше запланированного срока, но уж не обессудь! Обстоятельства!

Кудряшкин, вздрогнув, открыл глаза и замер в ужасе: на пороге стоял Уткин в изодранной, заляпанной кровью одежде, с перекошенным в нечеловеческой гримасе лицом и горящими рубиновым огнем глазами. Точь-в-точь как у бесформенного черного чудовища из сна. В одной руке он держал широкий окровавленный кухонный тесак, а в другой – оскаленную в предсмертной муке голову старшей медсестры Виктории Кукиной, дальней родственницы Кудряшкина, иногда делавшей ему минет и потому занимавшей в клинике привилегированное положение.

– Попалась по дороге, сучонка! Извини, не удержался, – кривляясь, пропищал Уткин. – Решил прихватить в качестве сувенира. Да не печалься. Губки-то целы. – Уткин недвусмысленно пошевелил чуть высунутым языком: – Держи, может, еще используешь по назначению! – Он с силой швырнул мертвую голову, угодив точно в живот Зиновию Михайловичу. Кудряшкин застонал. Викина голова, больно ударив в солнечное сплетение, скатилась на штаны.

– Изготовилась к выполнению своих основных обязанностей! – заржал Уткин. – Прилежная сучка! Гы-гы-гы! Ладно, шутки в сторону! – посерьезнев, сказал он. – За мной по пятам гонится несколько рассерженных типов во главе с санитаром Ермоловым. Недооценил я мальчишку! Ох недооценил! Знаешь ли ты, что твой сотрудник в прошлом сержант спецназовец, воевавший в Чечне в составе группы войск генерала Шаманова?! Знаешь, скольких «воинов ислама» он собственноручно спровадил в преисподнюю?

Заместитель главного врача отрицательно помотал головой.

– Но это не суть важно! – Одержимый перекосился еще больше, окончательно утратив человеческий облик. – Земному человеку, пусть даже суперкрутому, не тягаться с высшими силами. Беда в другом – мальчишку активно защищают наши недруги, а на груди у Ермолова освященный оптинским старцем крест! Вблизи него я утрачиваю большую часть силы. Ух, ненавижу! – Красные глаза изрыгнули сноп пламени, задевший по касательной бороду психиатра. В кабинете запахло паленым волосом. – Я хотел убить его первым, – писклявый голос Уткина внезапно стал низким, гортанным, с металлическими нотками, – однако не сумел. Короче, лекарь, преследователи обшаривают все закутки больницы и скоро доберутся сюда. Ты должен незаметно вывести меня! Понял, червь?!

– Так точно, хозяин! – против воли отчеканил Зиновий Михайлович.

– Молодец! Соображаешь!

– Вам, господин, не мешало бы переодеться, – робко посоветовал кандидат медицинских наук.

– Правильно! – согласился бесноватый. – А ну скидывай костюмчик! Да пошевеливайся, раб. Время не терпит!

* * *

Появлению Уткина в кабинете заместителя главного врача предшествовали следующие события. В половине двенадцатого утра Владимир проснулся, разбуженный диким гвалтом. Вопили психи, истошно, как милицейская сирена, верещала Любовь Филипповна. Соскочив с раскладушки, Ермолов побежал в общий отсек. Там творилось нечто неописуемое. Душевнобольные вместе с медперсоналом затравленно жались по углам, а посредине, на освобожденном от раскиданных во все стороны коек пространстве, оседлав подергивающееся в конвульсиях тело санитара Василия, сидел вампир и, причмокивая, сосал кровь из прокушенного горла. Нельзя сказать, чтобы это зрелище чересчур шокировало бывшего спецназовца. В Чечне ему довелось повидать много запредельного. Например, одного чичу бойцы разведроты капитана Свиридова застукали в тот момент, когда «воин Аллаха», пыхтя от возбуждения, насиловал в задний проход труп солдата Федеральных войск, и недолго думая, посадили выродка на кол. «Борцы за независимость Ичкерии» вообще здорово напоминали исчадий ада: распинали пленных на крестах, заживо сдирали кожу, распарывали животы и набивали соломой, кидали федералам отрезанные головы их товарищей с засунутыми в рот половыми органами и т.д. и т.п. Многие русские командиры, если понимали, что вынуждены срочно отступить с занимаемых позиций, перепахивали танками тела погибших ребят, дабы не оставлять зверью на поругание. Ермолов машинально потянулся за автоматом, но тут же с горечью вспомнил – оружия нет, а он находится не в взбесившейся Ичкерии, а в мирном российском городе... Вампир медленно поднял окровавленную пасть. Владимир узнал «египтолога».

– Господи! – прошептал Ермолов, невольно коснувшись рукой нательного креста, надетого позавчера по настоянию матери.

– Приветик, сержант! – прокаркал Уткин. – Я ждал тебя! Праздник Полнолуния начинается!

Одержимый схватил одной рукой за ножку ближайшую кровать и с чудовищной силой метнул в перепуганную толпу. Кровать спикировала на Козицкую, повалив на удивление трезвую (очевидно, со страха) медсестру на пол.

– Иди! Иди ко мне, спецназовец! – прорычал лысый сантехник. – Помнишь Валеру Свешникова? Так вот. Я сделаю с тобой то же самое! (Раненого Свешникова, сослуживца и одногодка Владимира, чеченцы разорвали пополам двумя танками.) Ермолов не заставил себя долго упрашивать. Стремительно сблизившись с вампиром, он нанес ему серию хорошо поставленных, неоднократно проверенных на практике профессиональных ударов, нацеленных в жизненно важные центры. К его величайшему изумлению, одержимый не отключился, а лишь отлетел назад и злобно ощерился.

– Прыткий паренек! – с ненавистью проскрежетал он.

(Владимир не знал, что нечистый дух, управлявший телом Уткина как опытный кукловод марионеткой, удивился еще больше. Бес почувствовал – сила его во много раз уменьшилась и, когда понял причину – освященный оптинским старцем крест Ермолова – преисполнился бессильной ярости, предвкушая горечь поражения.) Однако сила хоть и ослабла, но все равно значительно превышала возможности обычного человека. «Попробую справиться! Попытка не пытка!» – решил демон, набрасываясь на санитара. Не утративший вошедшего в привычку хладнокровия, бывший спецназовец встретил несущегося на него бесноватого мощным ударом ноги в грудную клетку. «Египтолог» захрипел, но движения не прекратил и скрюченными костлявыми пятернями вцепился Владимиру в горло. Задыхающийся Ермолов захватил большие пальцы одержимого, выламывая их, отвел руки Уткина от своей гортани, нанес нападавшему жестокий удар коленом в низ живота и скрутил шею согнувшегося противника борцовским приемом.

– Разыщи наручники, старая кляча! – крикнул он выбравшейся наконец из-под кровати Филипповне. – Шевелись, блин!

Но та, оглушенная падением и ошалевшая от страха, никак не отреагировала. Наручники принес Коля-«косила», вытащив их из кармана застывшего как соляной столб санитара Гриши.

– Надевай! – прохрипел Владимир, усиливая до предела захват. Наручники с грехом пополам защелкнули. – Теперь ноги!

Подоспевшие призывники спутали лодыжки Уткина изъятой у того же осовевшего Гриши веревкой.

– У-у-уф! – выдохнул Ермолов, растирая ноющую от боли помятую шею. – Правду говорил Половинкин! Наворотил хмырь делов!

– Это только начало, малыш! Маленькая разминка! Прелюдия! – как ни в чем не бывало захихикал лежащий на полу Уткин. – Думаешь, обезвредил меня? Не-еет, любезный! Рано радуешься! Скоро я покажу вам кузькину мать.

«Совершено убийство, – не обращая внимания на бесноватого, размышлял Ермолов. – Уткина необходимо отправить в специальную лечебницу тюремного типа. Лучше б, конечно, в монастырское подземелье, как Салтычиху, да время нынче не то! О Господи! Почему люди упорно не желают замечать столь очевидные вещи?! Зациклились на «науке», кретины долбаные, с умным видом рассуждают о неврозах, психозах, синдромах, маниях, а в действительности они, так называемые «ученые-психиатры», обыкновенные страусы, прячущие головы под крыло! Ладно, в закрытой спецпсихушке по крайней мере охрана надежнее. Там наш «египтолог» особо не разгуляется!» Придя к подобному умозаключению, он не мешкая направился звонить, но ни один телефон почему-то не работал. Пришлось идти в соседний корпус, в «инсулиновое отделение».

* * *

Едва Ермолов покинул здание «Острого отделения», связанный Уткин оскалился в широчайшей глумливой ухмылке.

– Повеселимся, детки? – обратился он к безмолвным окружающим, по-прежнему не оправившимся от пережитого кошмара. – Предлагаю замечательную игру! Называется «Салочки со смертью!», или «Драпай, драпай, пока цел!» Только, чур, я вожу!

С этими словами одержимый, словно тонюсенькую ниточку, разорвал стальные наручники, змеиным движением выскользнул из веревки, вскочил на ноги, легко отломал железную ножку от перевернутой кровати и обрушил ее на голову первого подвернувшегося под руку человека. Им оказался один из не желающих служить в армии призывников. Голова бедняги раскололась на две части, а ножка согнулась. Уткин демонически захохотал, извлек из разбитого черепа шматок серого мозгового вещества и метко запустил им в лицо Козицкой:

– Закуси, пьянота! Нельзя же одну голую водяру хлестать! Желудок испортишь!

Любовь Филипповна грохнулась в обморок, а остальные, даже ничего не соображающие дебилы, дружно ломанулись к выходу.

– До-о-о-о-гоню-ю-ю! – взревел бесноватый, в гигантском прыжке настиг замешкавшегося санитара Гришу, повалил на пол и зубами разодрал сонную артерию. «Общий отсек» опустел. И больные, и остатки медперсонала, за исключением бесчувственной Любани, попрятались кто куда... Вволю напившись крови, одержимый, почему-то проигнорировав беспомощную Филипповну, без задержки проследовал к выходу и небрежным пинком вышиб массивную, окованную железом дверь. Очутившись на улице, он заскочил на минутку в расположенную поблизости кухню, мимоходом прикончил двух поваров (третий успел спрятаться в пустом котле) и похитил тесак. Дальнейший путь «египтолога» лежал в административный корпус. На втором этаже он случайно столкнулся с Викой Кукиной, сбил старшую медсестру с ног, прижал коленом к полу извивающееся тело, неторопливо отпилил тесаком голову и в таком виде ввалился в кабинет Кудряшкина...

* * *

Невзирая на бесчисленные попытки, Ермолову не удалось дозвониться никуда, кроме ближайшего отделения милиции. Дежурный обещал выслать наряд, но Владимир, хорошо зная нынешних стражей закона, не особенно им доверял. Если и притащатся, то эдак часа через два, не раньше! С тяжелым сердцем вернулся он в «Острое отделение», увидел кровь, свежие трупы, всеобщую панику и заскрипел зубами. Пинками и угрозами бывший спецназовец кое-как привел в чувство оставшихся в живых «косил» и предупредил: «Если кто замандражирует в неподходящий момент, подведет – то не обессудьте! Учиню такое, что Уткин вам кроткой овечкой покажется!» – и, возглавив наспех сколоченный, сомнительной боеспособности отряд, принялся планомерно обшаривать территорию больничного комплекса. По пути к ним присоединились некоторые санитары из других отделений. Ермолов искал беглеца в наиболее потаенных уголках, а также на подступах к проходной. Правда, ради подстраховки он все-таки отправил двух дюжих санитаров проверить административный корпус...

* * *

– Ты поможешь мне скрыться или сдохнешь! – предупредил успевший переодеться Уткин голого, трясущегося психиатра.

– Д-да, д-да, – проблеял тот. – К-конечно!

– Но сперва я трахну тебя в задницу. В позу, пидор!

Зиновий Михайлович послушно нагнулся, уперевшись руками в пол. И без того трусоватый по натуре, сейчас заместитель главного врача ПНД № 3 был полностью парализован страхом и безропотно соглашался на все, лишь бы остаться в живых.

– Приступаем к процедуре дефлорации, – с издевательской торжественностью объявил Уткин, пристраиваясь сзади. – Ух ты мой пухлячок бородатый! – сладострастно урчал он в процессе «процедуры». – То-олстенький, откормленный...

Психиатр лишь вздрагивал да икал.

Закончив, «египтолог» пинком колена отшвырнул психиатра к стене. Кудряшкин больно ударился лбом и всхлипнул.

– Стоп! – вдруг насторожился Уткин. – Идут! Замри, «борода», слюни вытри!

В дверь затарабанили крепкие кулаки.

– Зиновий Михайлович! Зиновий Михайлович! Тревога! Буйный сбежал! – загалдели взволнованные мужские голоса. – С вами все в порядке?!

– Говори, недоносок! – прошипел одержимый.

– Все нормально! – громко ответил Кудряшкин. – Прекратите паниковать!

– Вы разве ничего не слышали? – удивились санитары. – В десяти шагах от нас обезглавленный труп старшей медсестры! Он был здесь!

– Был, да, значит, сплыл! – в обычной своей хамской манере гаркнул кандидат медицинских наук. – Нечего попусту время терять! Обыщите больничный сад!

Послышался удаляющийся топот ног.

– А ты ничего, козлик, сообразительный! – похвалил бесноватый. – Пожалуй, я не стану тебя покамест убивать!

Психиатр заискивающе улыбнулся. В сердце у него затеплилась надежда.

– Откроешь запасный пожарный выход, – приказал Уткин. – Не суетись, мудак! Ключи в письменном столе. А ну пошел!..

* * *

– Я ничего не мог поделать! Он угрожал мне смертью! Нож к горлу приставил! – прикрывая одной рукой срам, а другой развороченную задницу, визгливо доказывал психиатр наряду милиции, вопреки ожиданиям Ермолова прибывшему довольно оперативно. – Вика, Викушенька погибла! – рыдал крокодиловыми слезами он, тыча указательным пальцем в сторону отпиленной тесаком головы Кукиной.

– Пациент сбежал через пожарный выход в вашей одежде? – деловито уточнил старший наряда, плотный, краснолицый лейтенант.

– Д-да-да!

– И вы лично проводили его туда, отперли дверь?!

– Я н-ничего н-не м-мог п-поделать, – захлебывался соплями заместитель главного врача.

– Показывай дорогу, слизняк! – бесцеремонно перешел на «ты» лейтенант и, повернувшись к подчиненным, распорядился: – В случае чего открывайте огонь на поражение!..

Объявленная по городу операция «Перехват» не принесла никаких результатов. Уткин будто в воду канул...

Глава 8

Не будь грабителем бедного, потому что он беден, и не притесняй несчастных у ворот, потому что Господь вступится в дело их и исхитит душу у грабителя их.

Притч, 22,22—23

А сыны царства извержены будут во тьму внешнюю. Там будет плач и скрежет зубов.

Евангелие от Матфея, 8,12

Прошло двое суток. К вечеру третьего ноября все приготовления к началу операции «Борода многогрешная» (так в шутку называл Ермолов захват психиатра) были завершены. Рудаков по своим каналам выяснил домашний адрес Кудряшкина, местонахождение его загородной дачи и провел тщательную рекогносцировку[39] Владимир взял у Свиридова пентонал. Совместно разработали план действий. Зиновий Михайлович всегда, даже вусмерть пьяный, передвигался исключительно на машине – красной «Ниве». Брезговал ходить пешком заместитель главного врача! Поэтому ловить его решили возле гаража рядом с кудряшкинским домом, в укромном темном закутке, гарантирующем отсутствие нежелательных свидетелей. На случай, если Кудряшкин вздумает после работы отправиться не домой, а куда-нибудь еще – предусмотрели несколько запасных вариантов. Огнестрельного оружия брать не стали. Владимир лишь прихватил десантный нож, сохранившийся у него со времен кавказской войны, да длинную веревку. Клиента решили «вести[40] прямо от ворот клиники...

* * *

Весь день Зиновий Михайлович пребывал в мерзопакостнейшем расположении духа. Дерзкий побег Уткина создал уйму проблем. Начальство метало громы и молнии, мстительный полковник Бодряков, не забывший фиаско[41] психиатра в истории с Рудаковым, грозился завести уголовное дело по факту «содействия побегу общественно опасного элемента», мучительно болела изнасилованная одержимым задница, а зловредные подчиненные, каким-то образом пронюхавшие о сем позорном инциденте, за глаза называли заместителя главврача «петухом,[42] опущенным и Зинкой-мочалкой.[43] Во вторник утром они тайком подбросили в кабинет Зиновия Михайловича дешевую губную помаду, тушь для ресниц и женские гигиенические прокладки. Дисциплина сотрудников ПНД № 3 упала ниже нулевой отметки. Теперь даже Любаня отказывалась безвозмездно бегать в магазин за «бухлом», нахально требуя половину купленного! По ночам к психиатру являлся во сне Уткин, кривлялся, дразнился и предлагал в виде компенсации за моральный ущерб «использовать по назначению» отрезанную Викину голову. Словом, мрак кромешный!

Третьего ноября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в начале седьмого вечера, психиатр, угрюмый и злой как медведь-шатун, запер свой рабочий кабинет, стиснув зубы прошел мимо кучки прячущих похабные улыбочки молодых врачей, охнув от жжения в заду, уселся в машину и поехал домой. «Нужно уматывать из города! – думал он. – Хоть в самую наиглухую провинцию. Здесь нормальной жизни не будет! Заклюют! Но куда податься?! На периферии не разгуляешься! Нищета полнейшая, особенно в медицинских учреждениях! И украсть-то нечего!» – Кудряшкин вспомнил показанных однажды по телевизору истощенных сумасшедших, гремящих пустыми мисками напротив владивостокской мэрии. Углубленный в тягостные размышления, он не обратил внимания на черную «девятку», неотступно следующую по пятам за «Нивой». Добравшись до гаража, Зиновий Михайлович вышел из машины, намереваясь отпереть замок, внезапно получил сильнейший удар сзади по шее и лишился чувств...

* * *

Очнувшись, психиатр обнаружил, что запихнут в тесный холодный ящик, тело скрючено, колени прижаты к подбородку, руки-ноги крепко связаны, рот заткнут кляпом, а на голове пахнущий пылью мешок. Полностью придя в сознание, он по некоторым признакам определил, что находится в багажнике машины, несущейся в неизвестном направлении. «Кто?! Почему?! Куда меня везут?!» – блохами запрыгали в мозгу истерические мысли. Но ни позвать на помощь, ни тем более освободиться Кудряшкин не мог. Неизвестные похитители потрудились на славу. Своей беспомощностью, сочетающейся с безысходным отчаянием, заместитель главного врача напоминал зародыша в утробе безответственной мамаши, собравшейся делать аборт. Неожиданно машина резко затормозила. Психиатр услышал начальственный тенорок, придирающийся к внешнему облику автомобиля. «Гаишники! – осенило Зиновия Михайловича. – Хоть бы потребовали открыть багажник! Милые, любимые, открыть багажник! Милые, любимые! Загляните в багажник! Спасите!» Однако ментов интересовало совсем другое. Что именно?! Ха! Спросите любого водителя – вам доходчиво объяснят! Получив надлежащую мзду, стражи порядка с чувством выполненного долга удалились, а машина возобновила движение.

«Конец!» – обреченно подумал психиатр и, окончательно утратив надежду на избавление, впал в полуобморочное состояние... Вторую остановку на посту ГАИ он вовсе не заметил...

* * *

Заместителя главного врача ПНД № 3 везли на расправу в багажнике его собственной «Нивы». За рулем сидел Ермолов. Рудаков ехал впереди, показывая дорогу к даче Кудряшкина, являвшейся конечной точкой намеченного маршрута. «Ниву» дважды останавливали гаишники. В первый раз они, лишь мельком взглянув в документы и не обратив внимания на вопиющее несоответствие между пожилой бородатой физиономией в правах и молодой, чисто выбритой личностью водителя, с ходу придрались к заляпанному грязью кузову, начали интересоваться давностью техосмотра и т.д. и т.п. Видимо, гаишники попались молодые, неопытные, дюже «голодные», а посему торопливые. Да и освещение на посту было паршивое. Буквально вырвав из рук Владимира триста деноминированных рублей, они радостно убрались восвояси.

– Зачем показал права? – набросился на товарища Рудаков. – Могли влететь по полной программе!

– Затмение какое-то нашло! – смущенно поник плечами Ермолов.

– Больше так не делай! – нравоучительно произнес Вадим. – Вместо прав давай баксы. Действует безотказно.

– Может, нас больше не остановят? – предположил Владимир.

– Остановят! – уверенно сказал Рудаков. – Вот увидишь! Лучше сразу приготовь деньгу!

Слова Вадима оказались пророческими. При выезде из города «Ниву» снова тормознули. К машине, предшествуемый вместительным пузом, подошел матерый мордастый тип с офицерскими погонами и плутоватой рожей закоренелого взяточника.

– Предъявите права, техпаспорт и талон на техосмотр! – потребовал он.

– Извини, начальник, – сделал глупо-виноватое лицо бывший спецназовец. – Барсетку с правами дома забыл. Торопился очень!

– А обязанности, надеюсь, помнишь? – сощурился гаишник, недвусмысленно потирая большой палец об указательный. Владимир со вздохом протянул стражу порядка стодолларовую купюру.

– Помнишь! – сыто проурчал «мордастый». – Езжай!

Благодарно улыбнувшись, Ермолов выжал газ... Дальнейшее путешествие обошлось без приключений. Больше их никто не потревожил...

Загородная резиденция господина Кудряшкина располагалась в двадцати километрах от кольцевой дороги, на окраине маленького, почти безлюдного по случаю холодной погоды дачного поселка и представляла собой каменный двухэтажный дом, обнесенный высоким глухим забором. Отперев отмычкой массивный замок на воротах, Ермолов с Рудаковым загнали обе машины во двор, выкинули из багажника скрюченного пленника, затащили в дом (снова задействовав отмычку), грубо швырнули на пол и сорвали с головы мешок.

– У-бу-бду! – подал голос психиатр, недоуменно озираясь по сторонам.

– Заглохни, козел! Не буди во мне зверя! – посоветовал Рудаков, пнув психиатра ногой в бок, и обратился к Владимиру: – Готовь «сыворотку», братан!..

* * *

Дождавшись, пока пентонал начнет действовать, Ермолов задал первый вопрос:

– Помнишь Ольгу Свиридову, погибшую в твоем дурдоме приблизительно месяц назад?

– Да, – бесстрастно ответил заместитель главного врача. – Очень хорошо помню.

– Как это случилось?!

Кудряшкин равнодушно безмолвствовал, уставившись в стену тусклыми глазами. Обозленный Ермолов хотел было прибегнуть к «традиционным методам» допроса, безотказно действовавшим на упрямых чичей, но вовремя вспомнил, что человеку, уколотому пентоналом, нужно задавать четко сформулированные вопросы, требующие конкретных ответов.

– От чего именно погибла Ольга? – взяв себя в руки, переспросил он.

– Задохнулась в веревочной петле, – Зиновий Михайлович как две капли воды походил на человекообразного, но начисто лишенного эмоций андроида из фантастического фильма.

– Она повесилась сама?

– Нет, ее сперва удавили и затем инсценировали самоубийство.

– Кто?!

– Я. При помощи Васьки-санитара.

– Того, которого загрыз Уткин? – уточнил Владимир.

– Да.

– Почему ты убил девушку?

– Она оскорбила меня, угрожала местью.

– Как?

– Обозвала сексуально неполноценным извращенцем, психическим уродом, жертвой пьяной акушерки. Обещала пожаловаться брату-спецназовцу. Я решил избежать возможных неприятностей. Самоубийства душевнобольных – заурядное явление. Никто не станет докапываться.

– Почему девушка угрожала тебе? – Ермолов едва сдерживал клокочущую в груди ненависть.

– Я ее избил и изнасиловал в задний проход.

– А при чем тут Васька?

– В тот раз он тоже попользовался.

– Па-а-а-нятно, – протянул Владимир. От голоса бывшего спецназовца веяло смертельным холодом. Даже видавший виды Рудаков зябко поежился. Поборов страстное желание немедленно прикончить гадину, Ермолов задал следующий вопрос: – А с Журавлевой, новенькой блондинкой из отдельной палаты, ты то же самое делал?

– Да.

– Много девушек ты «использовал»?

– Точно не помню. Тридцать девять или сорок.

– Сколько из них погибли?

– Восемь. Свиридову мы убили. Остальные сами.

– Тебе было их жаль? Совесть мучила?

– Нет.

– Пожалуй, достаточно, – сквозь зубы процедил Владимир. – Пора мочить падлу, или ты, Вадик, хочешь что-нибудь спросить?

– Да, – немного подумав, сказал Рудаков. – Кто заказал упрятать меня в психушку?

– Полковник Бодряков.

– За деньги?

– Само собой.

– А деда Куницына?

– Журналист Кадыков.

– Сколько заплатил?

– Три тысячи долларов. Старик должен был загнуться в течение недели, максимум полторы, и освободить в пользу Кадыковых занимаемую жилплощадь.

– Ты, гад, собирался уморить дедушку? – Лицо Вадима отражало крайнюю степень негодования.

– Да.

– Ответственности не боялся?!

– Нет. Смерть выглядела бы вполне естественной. Я врач, кандидат медицинских наук, хорошо разбираюсь в физиологии и однажды успешно провернул подобное дело.

– Ты не врач, а... – длинной матерной тирадой Рудаков с предельной точностью охарактеризовал внутреннюю сущность Кудряшкина.

– Пора кончать подлюгу! – напомнил Владимир.

– Раз государственное правосудие бездействует – мы его заменим.

Психиатру набросили на шею заранее свернутую петлю, подтащили в угол, к поддерживающей потолок прочной балке, подвесили там, дождались, пока тело, перестав дергаться, застыло с вываленным наружу языком, развязали руки-ноги и положили рядом опрокинутую табуретку.

– Самоубийство! – вымученно усмехнулся Рудаков. – Знать ничего не знаем, ведать не ведаем.

– И свидетелей нет, – поддакнул Ермолов.

– Классно сработано, мальчики! – похвалил писклявый голосок.

У входной двери стоял Уткин с увесистой железной палкой в руках.

– Я давненько тут прогуливался. Вас, детки, поджидал! – гримасничал одержимый. – Рассчитывал полюбоваться на забавное представление и, честно сказать, не разочаровался. Пьеса срежиссированна превосходно! В шекспировском духе. Я восхищен! Буквально в восторге, но... тем не менее вас обоих убью. Просто так. Забавы ради!

– Что это за придурок? – удивился Вадим.

– Будь осторожен. Он крайне опасен! – одними губами ответил Ермолов.

– Почему?

– Потом объясню!

– Шепчетесь, шалунишки?! – гаденько захихикал «египтолог». – Ну-ну! Не стесняйтесь! Говорите вслух. Недолго вам осталось.

Сделав стремительный выпад, он ткнул концом палки в солнечное сплетение Рудакова. Согнувшись пополам, Вадим рухнул на пол.

– Один ноль в мою пользу, – заметил бесноватый, обрушивая железяку на голову Ермолова. Несмотря на великолепную реакцию, бывший спецназовец еле-еле успел увернуться.

Следующий молниеносный удар пришелся по ногам. Владимир высоко подпрыгнул, одновременно резко выбросив вперед обе ступни, угодил «египтологу» в грудь и приземлился на спину. Уткин отлетел к стене, но устоял на ногах.

– Слабовато, головорез Шаманова! Ох, слабовато! Я ожидал большего! Щенок ты, просто ще... к-р-р-кхе-е-е-е.

Из положения лежа Ермолов метнул нож, по самую рукоятку вонзившийся в горло одержимого. По телу Уткина прошла длинная судорога. Из разинутого рта хлынула кровь. Покачнувшись, он повалился на стену и медленно сполз вниз. Ермолов поднялся, вытащил из раны нож и вытер об одежду мертвеца. Затем ликвидировал на рукоятке свои отпечатки пальцев, держась за лезвие носовым платком, всунул рукоятку в ладонь повешенного, несколько секунд подержал и отпустил. Вывалившийся нож гулко стукнулся об пол.

– Сваливаем, братан, – протянул он руку Вадиму, с натугой переводящему дыхание. – Спектакль закончен!!!

Эпилог

Трупы Кудряшкина и Уткина обнаружил на следующее утро поселковый пьяница дядя Леша, заметивший распахнутые ворота, «Ниву» во дворе и решивший стрельнуть у зажиточного соседа на опохмелку. Приехавшая по вызову оперативно-следственная группа зафиксировала факты убийства и самоубийства. После опознания тел дело объединили с другим, изучающим обстоятельства бойни в ПНД № 3, и передали в соответствующие инстанции. Хотя расследование, как положено в подобных случаях, вела прокуратура, полковник Бодряков во всеуслышание огласил собственную версию: смачную, скандальную, настоящую находку для бульварной прессы, а главное – не требующую дополнительных телодвижений от правоохранительных органов и исключающую возможность висяка.[44] С версией Бодрякова за неимением более подходящей в конце концов согласились и следователи прокуратуры. Вкратце выглядела она так: «З.М.Кудряшкин, работавший заместителем главного врача по лечебной части в ПНД № 3, длительное время состоял в интимной связи гомосексуального характера со своим постоянным пациентом Уткиным С.Г. После того как Уткин, впав в буйство, совершил ряд зверских убийств среди больных и сотрудников клиники, Кудряшкин, используя служебное положение, помог ему скрыться с места преступления и предоставил убежище у себя на загородной даче. 3 ноября 1998 года примерно в районе девяти-десяти часов вечера между любовниками вспыхнула ссора, очевидно на почве ревности. В процессе ссоры Кудряшкин убил Уткина ударом ножа в горло (на рукоятке обнаружили его отпечатки пальцев), а потом повесился с горя».

Ну чем не сюжет для модернистского эротического детектива? Быть может, на книжных прилавках вскоре появится толстый роман на заданную тему, пользующийся бешеным успехом у представителей «сексуальных меньшинств»?! Впрочем, черт с ними и с извращенцами! И с писаками-модернистами! Вернемся лучше к нашим героям.

Вадим Рудаков успешно отбился от ментовских посягательств и ведет прежнюю жизнь, описание которой потребует отдельной повести. Обещание разменять злополучную коммуналку, чуть не погубившую несчастного старика, он добросовестно выполнил в максимально короткие сроки. Ветеран войны Антон Петрович Куницын проживает теперь в превосходной однокомнатной квартире в центре города с телефоном, евроремонтом, в двух шагах от станции метро, а супруги Кадыковы ютятся в вонючей полуразвалившейся трущобе на окраине. Недавно Николай Андреевич чудом избежал смерти от пьяных приблатненных бомжей, прочно обосновавшихся на ближайшей свалке. Журналист исхитрился вывернуться из лап злодеев и удрать. Правда, корреспонденту газеты «Ныне» придется делать пластическую операцию и вставлять передние зубы.

Исполнив данную бывшему командиру клятву, Владимир Ермолов незамедлительно уволился из ПНД № 3, так и не оправдав сексуальных надежд спившейся потаскушки Филипповны. Он по-прежнему учится в мединституте и, судя по слухам, участвует в некоторых делах Рудакова.

Александр Свиридов смог с чистым сердцем заказать заупокойную службу по убиенной рабе Божьей Ольге.[45] Царствие ей небесное, бедняжке! Жизнь между тем идет своим чередом. Вот только куда идет?! Вы не знаете?! Нет?! Я тоже не знаю. И-эх! Ладно! Время покажет!

И увидел я в деснице у сидящего на престоле книгу... запечатанную семью печатями...

И никто не мог ни на небе, ни на земле, ни под землей раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее.

Откровение Святого Иоанна Богослова

Примечания

1

Все названия городов, районов, лечебных заведений, печатных органов и т.д., а также имена главных действующих лиц в повести изменены. Любые совпадения – случайны.

2

Воузилищной деятельности – деятельности, имеющей цель заключить человека в узилище, т.е. в тюрьму.

3

Психоневрологический диспансер.

4

Принудительное лечение в специальных психиатрических лечебницах тюремного типа возможно только по приговору суда.

5

Большинство советских медицинских вузов выпускали врачей трех широких профилей: терапевт, хирург и акушер-гинеколог. Специализация (для Кудряшкина в области психиатрии) происходила уже после окончания института, например, в ординатуре или на специальных курсах.

6

Выраженное половое возбуждение.

7

Разновидность снотворного.

8

Применяются как для лечения в период приступов, так и для профилактики. Наиболее эффективны в качестве предупреждающего средства против маниакальных состояний.

9

Эти стихи действительно написаны пациенткой психиатрической клиники. Цит. по: Рослова Л.Г. Учебно-методическое пособие по психиатрии. М., 1994, с.180.

10

Парафилия – термин, означающий различные формы отклоняющегося сексуального влечения, которое приводит к поведению, противоречащему нормам половой морали. Сутью парафилии является использование в качестве стимулов сексуального возбуждения прежде всего моральных и социальных запретов, что, в свою очередь, тесно связано с нарушением уголовно-правовых норм.

11

Ю.М. Антонян, А.А. Ткаченко. Сексуальные преступления. М., 1993, с.41.

12

Сульфазинотерапия – при маниакально-депрессивном психозе используется только в исключительных случаях для борьбы с резистентностью (безрезультативностью применения антидепрессантов), и то лишь при условии хорошего физического состояния больного. Колоть сульфазин девушке, ослабленной кровопотерей, просто преступно.

13

Сульфазин, предназначенный, по идее, для очистки крови от шлаков, вызывает чрезвычайно болезненные побочные эффекты.

14

Сульфазин зачастую колят в психиатрических лечебницах в виде наказания.

15

Анальгин отчасти нейтрализует болезненные побочные эффекты сульфазина.

16

Гойя и Ван Гог страдали серьезными психическими расстройствами. В частности, Винсента Ван Гога постоянно преследовали кошмарные галлюцинации (см. Л. Фейхтвангер. Гойя, с. 484—485), а Ван Гог в припадке безумия отрезал себе бритвой правое ухо и аккуратно упаковал в бумагу (см. И. Стоун. Жажда жизни, с. 404). О душевном состоянии этих художников красноречиво свидетельствуют их собственные картины. Например: В. Ван Гог. – «Мужское отделение психиатрической больницы в Але», Ф. Гойя – «Дом умалишенных», «Сон разума порождает чудовищ», «Сурки» и т.д.

17

Описание базы под Грозным, сделанное воевавшим в Чечне офицером-спецназовцем. См.: журнал «Русский дом», 1998 г., № 6, с.5.

18

Жена римского императора Клавдия, прославившаяся как редкостная развратница. В конце концов императору так надоело слушать доклады придворных, что у его жены любовников больше, чем волос на голове, что он приказал отсечь ей голову (см.: Григорий Климов. Князь мира сего, с.142).

19

Сказки и повести Древнего Египта. Издательство «Наука». Ленинград, 1979.

20

Новое царство – период истории Древнего Египта с XVI по IX век до н.э.

21

Алистер Кроули (1875—1947) – знаменитый маг, извращенец и наркоман. Один из идеологов современного сатанизма. Великий магистр оккультного ордена «Голден стоун». Написал так называемую «Книгу законов», где речь идет о начале «новой эры», связанной с приходом сатаны. Кроули именовал себя «мэтр Теон», «Господин Зверь», и подписывался тремя шестерками. Любил рядиться в одежды древнеегипетского мага.

22

См.: Юрий Воробьевский. Путь к Апокалипсису. Стук в Золотые врата. М., 1998, с. 94—95.

23

Передача «Русский дом», где показывали убийцу-сатаниста Аверина, вышла в телеэфир в 1996 г. Ее запись можно найти на видеокассете «Разгул Беззакония, ч. 2».

24

Дьявольское, адское.

25

Отчитка (или Экзорсизм) – обряд изгнания дьявола. На это способны лишь немногие отмеченные Богом священнослужители, как, например, архимандрит Кирилл (Павлов) или игумен Герман в Троице-Сергиевой лавре.

26

Салтычиха – Дарья Ивановна Салтыкова (1730–1801), помещица, зверски замучившая 139 крепостных. В 1862 г. отдана под суд. В 1768 г. приговорена к пожизненному заключению в тюрьме Ивановского монастыря, где и умерла. О ее пребывании там сохранился письменный рассказ очевидца: «Она содержалась тогда в подземной тюрьме, выглядывала через решетку в окошечко, визжала, ругалась и плевала на нас. Ее никогда не отпирали и еду подавали в это самое единственное окошечко. Мне было тогда лет восемь. Я ходил в монастырь с матерью и хорошо все помню» (цит. по: Гиляровский В.А. Москва и москвичи. Минск, 1981, с.119). В конечном счете, монахам вроде бы удалось изгнать или по крайней мере усмирить бесов, и Салтыкову незадолго до смерти перевели из подземелья в келью.

27

В 1989 г. Николаю Джумгалиеву, например, удалось сбежать даже из Ташкентской психиатрической больницы строгого режима. (См.: Юрий Воробьевский. Путь к Апокалипсису. Стук в Золотые врата, М., 1998, с. 162–163.)

28

Псевдодеменция – психическое расстройство, выражающееся в неправильных, нелепых действиях и ответах, грубых ошибках при решении простейших задач, кажущейся потери элементарных знаний и ориентировки. При этом помрачение сознания отсутствует. Псевдодеменция бывает при истерии и психозах.

29

Так военнослужащие Федеральных войск называли чеченских боевиков.

30

С подачи каких именно сил провозгласили и с какой целью, вы поймете из книг Григория Климова «Князь мира сего», «Имя мое легион».

31

«Лодочка» – особый способ нанесения удара раскрытой рукой. Ладонь сложена «ковшиком». Большой палец плотно прижат к указательному. Сила удара намного увеличивается за счет «воздушной подушки». «Лодочка» производит мощный оглушающий и болевой эффект. Используется в УНИБОС, казачьем рукопашном бое, боевом самбо, боевом карате и некоторых стилях у-шу.

32

В данном контексте – разнузданных, беспредельных.

33

Гипертоникам редко ставят капельницы, поскольку избыток жидкости в организме способствует повышению давления.

34

На наших лекарствах (для капельниц) обычные, легко отклеивающиеся этикетки, название краской на пузырьки не наносят.

35

Средство для поднятия давления. Используется, например, при выведении человека из коллапса.

36

Евангелие от Матфея, 7.3.

37

Негритянские ритуальные барабаны.

38

Пентонал натрия. Один из видов психотропных препаратов (известных как «сыворотка правды», которые подавляют волю и заставляют человека с предельной откровенностью отвечать на любые вопросы). Широко используются спецслужбами разных стран для «раскалывания» вражеских агентов.

39

Военный термин, означающий исследование территории предстоящих боевых действий.

40

В данном контексте – следовать за ним по пятам.

41

Поражение.

42

Пассивный гомосексуалист, добровольно или принудительно используемый заключенными в качестве женщины. Самая низшая и презираемая каста в лагерной иерархии.

43

Шлюхой, проституткой.

44

Висяк – на милицейском жаргоне преступление, не поддающееся раскрытию в обозримом будущем.

45

Согласно канонам Православной церкви нельзя молиться за самоубийц.

Content

Илдья Деревянко
Инфернальная реальность

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания